Маргарет Форд

Уик-энд

Некролог

Макс Конелли

Известный пианист гибнет от случайной пули во время уик-энда.

Чикаго — Макс Конелли, 41, бывший мальчик с иллинойской фермы, завоевавший международную славу в качестве исполнителя произведений Шопена и Дебюсси и выступавший с большинством крупнейших симфонических оркестров мира, погиб вчера в результате несчастного случая от пулевого ранения. Он проводил уик-энд с друзьями на озере Паудеш, близ Инглтона, штат Иллинойс.

Конелли начал свою музыкальную карьеру в 23 года, став обладателем Золотой медали Эджворта и совершив блистательное турне по крупнейшим городам США.

Он должен был выступить на следующей неделе в Сан-Франциско в рамках своей осенней концертной программы.

Глава первая

Харри Сигрэм никогда не страдал весьма распространенной болезнью скукой. Он всегда был полон заразительного энтузиазма. Сочетание этого качества с мальчишеской энергией и общительностью заставляло людей немедленно проникаться к нему симпатией. Не любить Харри было бы легко из-за его успешной карьеры рекламного фотографа, дружеских отношений с международными знаменитостями или просто из-за его напористости. Но Харри блестяще преодолевал все эти возможные препятствия для обретения популярности.

Когда он не уезжал на съемки в какую-нибудь экзотическую страну, он проводил уик-энды в своем летнем загородном доме. Харри плавал, катался на водных лыжах и каноэ, рыбачил или экспериментировал с камерой под водой это занятие было его последним профессиональным увлечением.

Летняя резиденция Харри находилась на острове; в августовскую пятницу после полудня он поиграл бутылкой Blanc de Blancs, с театральной напыщенностью поцеловал ярлык, поставил её в высокий коричневый холодильник (идеально гармонировавший по цвету с деревянной обшивкой кухни) и повернулся к жене.

— Пожалуйста, не трогай шампанское.

Поппи Сигрэм не отреагировала. Она всегда была сдержанной, невозмутимой. Друзья говорили, что у неё нет нервов. Харри отчасти в шутку называл её полусумасшедшей. Ничего не ответив мужу, она положила восьмифунтовый кусок свинины в одно из отделений двойной настенной духовки. Ей не хотелось готовить к обеду свинину, но Макс Конелли не ел другого мяса. Это было одной из его многочисленных странностей; Поппи считалась с ними, чтобы не огорчать Макса.

— Я собираюсь устроить завтра пикник на маленьком острове с Лайлой, сказал Харри. — Поэтому хочу охладить шампанское.

— Странно. Зачем?

— Хочу подбить её на одно маленькое дельце. Она должна сделать кое-что для меня. Жареный цыпленок, шампанское, клубника и несколько её фотографий — вот мой собственный рецепт.

— А останусь с Максом.

— Ты прекрасно с ним ладишь, дорогая. Макс очень, очень тебя любит.

Харри приблизился к Поппи, согнул свое шестифутовое тело и поцеловал её в заднюю часть шеи. Он умел отлично делать такие вещи. Но она покачала головой.

— О, Харри, — раздраженно произнесла Поппи. — Мне надо думать об этом проклятом обеде.

— Ты научилась хорошо готовить.

— Каким проектом ты надеешься заинтересовать Лайлу? Я не знала, что ты что-то делаешь в области культуры.

— Моя дорогая, великолепная невежда, мои фотографии — это искусство.

— Ты имеешь в виду рекламу шмоток?

— Нет, нет, другие снимки.

— О…

Она не принимала всерьез работу Харри. Не считала её искусством, а рекламных фотографов — художниками.

— Я хочу издать альбом моих лучших фотографий.

Поскольку Поппи не потрудилась ответить, Харри продолжил:

— На самом деле это предложила принцесса Фрегона, когда я был в прошлом апреле во Флоренции. Тогда я не отнесся к этой идее достаточно серьезно, но она периодически приходит мне на ум. Я должен это сделать! Сейчас мне пригодится дополнительный престиж. Книга всегда производит на людей впечатление. Особенно толстая.

— Почему Лайла? Ты знаком со многими издателями. Разве она не является всего лишь членом совета директоров той компании? Она ведь не владеет ей, да?

— Ей принадлежит большой пакет акций. Она обладает весом.

— Но почему она должна проявить интерес к твоей книге? Я никогда не замечала, чтобы она интересовалась твоей работой.

— На самом деле я хочу попросить её профинансировать книгу, но я не могу ни с того ни с сего предложить ей выложить сто тысяч долларов. Тут необходима деликатность. Хотя дело не только в этом. Лайла — президент женского комитета сеймуровской художественной галереи; я знаю, что при выходе книги она может организовать для меня весьма заметную выставку. Она вкладывает деньги в строительство нового крыла галереи.

Поппи разглядывала артишоки, которые она собиралась приготовить на обед. Подняв голову, она увидела знакомую, счастливую, пустую улыбку Харри, симпатичные морщинки возле глаз, модную седину на висках, благодаря которой волосы на голове казались темнее. Большинство женщин находили Харри исключительно привлекательным. Почему я никого не люблю? — спросила себя Поппи. И никогда не любила.

Харри радостно объяснил:

— Прошлым воскресеньем я побывал на маленьком острове и оценил освещенность. Если погода не изменится, я сфотографирую Лайлу под вечер. Я знаю, что я хочу сделать.

— Что это будет за книга? — спросила Поппи, отрывая наружные листья и проверяя, нет ли на артишоках жучков или червяков, которых она панически боялась. Ее страх усиливался из-за того, что она плохо видела и могла что-то проглядеть. Конечно, она отказывалась носить очки. Ее глаза были слишком красивы, чтобы закрывать их очками. Она предпочитала не видеть всякую живность и даже в крайнем случае поглощать вареных червяков вместе с цветной капустой.

— Толстая и роскошная.

— Такие книги никто не открывает.

— Возможно, ты их не открываешь, но некоторые люди внимательно рассматривают такие книги. У тебя нет любопытства к человечеству, вот в чем твоя проблема. Иногда я гадаю, что происходит в твоей голове. О чем ты думаешь весь день? Не говори мне. Эта книга будет отличным подарком для хозяйки дома, у которой есть все в двух экземплярах. Цена — около ста долларов.

— Не слишком много? Она не станет бестселлером.

— Мне не нужен бестселлер. Несколько стоящих людей могут значить для меня больше, чем тысяча бесполезных. Последние просто не идут в счет.

— Я уверена, ты знаешь, что делаешь. Ты заказал «Джей & Би» для Макса? Он пьет только «Джей & Би».

— Да, я послал Бакстера за спиртным три часа назад. Он поехал на «Адмирале Бирде». Там надо проверить бензопровод. Кто-то из гостей, возможно, захочет покататься.

Поппи подумала, что артишоки — хорошая идея, потому что их легко готовить и подавать. Харри не замечал, как трудно без столовой прислуги жить на острове стильно. Она располагала только Бакстером, который делал все. (Бакстер был местным жителем и ежедневно приплывал с дальнего берега на дырявой лодке).

Новая мысль пришла в голову Поппи. Миссис Сигрэм большую часть времени казалась рассеянной, однако иногда она весьма кстати проявляла рассудительность.

— Харри, по-твоему, Макс не будет иметь ничего против того, что ты один повезешь Лайлу на пикник?

— Он только обрадуется. Я знаю Макса. Она слишком опекает его. Эта материнская забота утомляет Макса. Лайла вечно требует, чтобы он перестал пить, меньше ел, надел свитер, поберег нервы, вовремя принял таблетку. Макс обрадуется возможности избавиться от неё на несколько часов.

— Но он нуждается в такой заботе.

— Вы, женщины, все так думаете. Его, вероятно, тошнит от этого. Как он живет, черт возьми, во время турне? Она же не сопровождает его в каждой поездке.

— Думаю, нет.

Она снова стала как бы отсутствующей. Харри Сигрэм принял её капитуляцию как должное. Он верил в свою способность понимать людей. Он имел колоссальный успех в области фотосъемки экстравагантной одежды, превосходно владел техникой сюрреалистической рекламы. Ему хорошо платили за это. Но роскошная жизнь Харри оплачивалась не только профессиональными гонорарами.

Харри был ловким дельцом. Он уже десять лет находился на вершине своего бизнеса и использовал каждую возможность для расширения связей, укрепления отношений, извлечения дополнительных доходов из каждой командировки. Его винный погреб был заполнен бутылками, присланными непосредственно с португальских и французских винных заводов (он снимал в обеих странах процесс приготовления вина); в нескольких домашних барах Харри в городе и на острове хранились импортные и отечественные алкогольные напитки, купленные со скидкой. На каждое рождество он получал копченую индейку с одной вермонтской фермы, где Харри когда-то скрывался от разгневанного издателя. Все его автомобили и лодки покупались им на особых условиях после рекламных съемок для головного офиса. Харри всегда знал кого-то в любом агентстве, отрасли промышленности или полицейском управлении.

В любой точке земного шара он всегда тянулся к богатым, преуспевающим, могущественным. Он игнорировал остальные девяносто девять процентов мирового населения. Для него эта часть являлась несущественной. Так уж он был устроен.

Он охотился с магараджей в Индии, рыбачил с греческим кораблестроительным магнатом и подыскал превосходную любовницу для азиатского диктатора.

В каждом заметном городе он знал, к кому обратиться по любому вопросу. Ему всегда удавалось получить номер с красивым видом в заполненном отеле, столик в многолюдном ресторане (где он, как правило, имел знакомых в администрации) или достать билет на любой авиарейс. Он имел портного в Лондоне для пошива твидовых костюмов и другого портного в Гонконге для пошива летних костюмов. Харри говорил, что это скорее забавляло его, нежели было вызвано необходимостью.

Частично его успех объяснялся феноменальной памятью на имена, лица и человеческие взаимоотношения. Если люди имели основание верить в существование абсолютной памяти, то причиной этого был Харри. Он, несомненно, обладал ею. Все знали о его знакомствах с английской и итальянской аристократией. (Среди французов и испанцев он признавал только очень богатых. Сложнее было с немцами из-за их родства с английской короной.) Он коллекционировал любопытные пустячки обо всех своих знакомых и изумлял друзей описанием того, что они ели, пили или носили на себе на вечеринках десять лет тому назад. Конечно, люди радовались тому, что он помнит это. Они часто консультировались с ним, чтобы разрешить какой-нибудь спор или пари. Харри наверняка это знает, говорили они, посылая ему телеграмму или звоня по телефону из другого города.

Входя в лондонскую гостиную, он мог тотчас сказать, сменила ли хозяйка ситец на стенах со времени его последнего визита; он был всегда в курсе художественных событий Шотландии. Он мог с первого взгляда узнать парижский оригинал, но испытывал особое уважение к некоторым американским художникам. Каждую деталь, каждый мелкий факт, хранившиеся в его памяти, он рано или поздно использовал в своих интересах.

Он женился на фотомодели Поппи Бейнбридж семь лет тому назад.

В интервале от двадцати до двадцати шести лет Поппи имела большой профессиональный успех. Она была вечной путешественницей, цыганкой, неожиданно возвращавшейся из своих поездок, чтобы украсить собой стол в дорогом ресторане. Она редко раскрывала рот, напоминая эффектную куклу из папье-маше. Ее фотографировали в экзотических местах в невообразимых туалетах и позах. Она всегда была немного рассеянной и отстраненной, безразличной к работе и людям — мужчинам и женщинам. Она ела нерегулярно и что попало, но главным образом сыр со слабым чаем. Она была бледной девушкой-тростинкой с большими глазами на широком, красиво очерченном лице. В те дни она говорила, что пьет только шампанское, но это было ложью.

Она часто врала. На самом деле она пила что угодно, но алкоголь и курение значили для неё так же мало, как и люди. Она часто меняла цвет волос и однажды сделала их розовыми. Позже она отрицала это. Живя в своей темной квартире (она находила удобным никогда не раздвигать шторы — это позволяло скрывать пыль и беспорядок), она была бледной, как сырой шампиньон, выросший в густой тени. Она имела вид туберкулезной больной. Когда на Поппи существовал большой спрос, коричневый загар был немодным для фотомоделей. Лишь позже богачи открыли преимущества такого цвета кожи.

Выйдя замуж за Харри, она проводила все летние уик-энды на острове, много плавала и была светло-коричневой. Конечно, её лицо с раскосыми зелеными глазами, всегда казавшимися расфокусированными, по-прежнему оставалось эффектным. Ее каштановые волосы были длинными. Она имела три парика и два шиньона. Она научилась немного готовить, но по-прежнему относилась к еде равнодушно. Она умела вести светскую беседу со знаменитостями. Она перестала засыпать в присутствии скучных гостей.

Летний дом Сигрэмов находился на острове Паудэш; они владели там ещё двумя островами. Один площадью в пять акров назывался Блюбери-айленд. Второй маленький скалистый пятачок, утыканный вечнозелеными деревьями, располагался в сотне ярдов от первого и назывался Блюбери-айленд II.

Острова служили убежищем от городской жизни, но отнюдь не от цивилизации. На большом острове имелись электрогенератор и система водоснабжения. Огромный дом из кирпича и бруса был оснащен шестью каминами, самыми современными проигрывателем и магнитофоном, большим пианино и видеомагнитофоном. Чета Сигрэмов держала в эллинге маленькую флотилию, состоявшую из катера с каютой, двух пятнадцатифутовых моторок, весельной лодки и каноэ.

На маленьком острове находилась стилизованная пагода с шестью стеклянными стенами и куполом. Она была оборудована баром и печью, размеры которой позволяли зажарить медведя; на стенах висели медвежья шкура и другие охотничьи трофеи Харри. Пагода в большей степени, нежели дом, отражала утонченный вкус хозяина. Все гости говорили в один голос: «Как это похоже на Харри!» Никто не просил их объяснить, что они имеют в виду.

— Ты планируешь подать обед около девяти часов? Ты все подготовила? Бакстер успеет все сделать до того, как я отправлю его в город?

— О, да. Все будет готово. Харри, ты собираешься поместить в свою книгу фотографии людей, похожих на нас?

Он тотчас воодушевился. Его глаза загорелись, как у ребенка; он начал торопливо объяснять, описывать.

— Это будет книга о богатых и красивых. Мне есть что сказать о нашем роскошном обществе. Мои герои — это пузырьки пены в ванной, взбитые сливки на шоколадном суфле…

— Неужели это будут исключительно фотографии моделей и знаменитостей? — удивленно спросила она.

— Наверно, да. Часть из них была сделана в неожиданные моменты понимаешь, благодаря удаче. Другие были подготовлены. Меня привлекают случайности и необычные происшествия. Не принижай мои модели. Если снять с них платья и «девичьи» бюстгальтеры, окажется, что это обычные люди, только более красивые.

Она вспомнила, как её бесила необходимость удерживать руки и ноги в неудобных положениях, как ей хотелось порой чихнуть, почесаться или засмеяться. Неподвижность и скука позирования. Она испытала облегчение, поняв, что может выйти замуж за богатого человека и перестать работать.

— Тебе это казалось скучным, но на самом деле твой взгляд был необъективным, — сказал Харри, любивший объяснять другим людям их самих. Например, я снимал тебя в маленькой квартирке, где ты жила в то время, когда впервые пришла ко мне работать. Помнишь твои фотографии в прозрачном черном пеньюаре? Ты готовишь чай возле ужасной вонючей раковины. Там всегда гнили отходы в дуршлаге с потрескавшейся эмалью. Потрясающий снимок. Возможно, я использую его.

— Я бы не хотела, чтобы ты это сделал, — сказала Поппи. Она предпочитала думать о своей жизни до замужества абстрактно. Вспоминать свободу, отсутствие необходимости быть любезной со скучными людьми, заниматься любовью без желания (с помощью секса Поппи снимала нервное напряжение). Она старалась забыть дурной запах коридоров в здании, вечно неисправную сантехнику, копоть, оседавшую на окнах.

— Моя дорогая Поппи, — с подчеркнутым терпением произнес Харри (он часто спрашивал себя, кто она — реальная женщина или призрак), — я буду решать, какие фотографии войдут в издание. Для меня модели — это современные Афродиты. Порождение совершенно материалистической философии, вращающееся вокруг предметов бытовой техники, опасных автомобилей, некачественных дезодорантов, средств для худения и вечного поиска магического вещества, способного превратить пятидесятилетнюю женщину в двадцатилетнюю девушку. Модели, как и гейши, весьма изощренны и изобретательны. Они стоят на одну ступень ниже великих французских куртизанок и на одну ступень выше обыкновенных проституток. Они — сотканные из человеческой плоти орхидеи нашего механического века. Они не совершают реальных действий, они только манят.

— О, дорогой, разве мы делали это? Неужели мы такие? Разве я была такой? Это звучит нелестно. Однако я считаю, что у моделей действительно пустые лица. Я смотрю на свое, Харри, и нахожу его абсолютно пустым.

— Модели специально опустошают свои лица, — пояснил он, словно она могла не знать или забыть это. Так он мог бы просвещать прилетевшего на землю марсианина.

— Мне известно, что они поступают так, позируя для меня. В других ситуациях они могут быть совсем иными. Я видел их идущими в одиночестве по темной улице, ждущими мужчину в баре, усталыми после изнурительных съемок в свете прожекторов. Я видел на прекрасных лицах желание, усталость, разочарование. Я нахожу все это восхитительным.

— Ты всегда был романтиком, Харри.

Да, он считал себя романтиком в некоторых вопросах. Он женился на Поппи, представляя себя в роли Пигмалиона. Видит Бог, в его распоряжении была масса доступных красавиц. Но он видел вызов в том, чтобы превратить рассеянного, безучастного подростка в элегантную, думающую, чувствующую, истинно живую женщину. Взять эту бродягу, думал он, эту особу без всяких ценностей, и сделать из неё существо из плоти и крови. Какой вызов! Если бы это был вопрос только одного секса, то Харри мог бы не жениться на ней. Она спала бы с ним охотно и немного рассеянно — так, как она поливала свою единственную герань. Он знал, что нравится ей. Поппи всегда ясно давала понять, нравится ей мужчина или она презирает его. (Для неё не существовало середины, однако и любви тоже). Он думал, что сумеет показать ей мир с такими ценностями, как профессиональный успех и знакомства со стоящими людьми. Он обнаружил, что она не удивлена и не тронута. Она хранила молчание. Чтобы до конца осознать это, ему понадобились годы.

Что касается его красоток, его психологических исследований, как он называл это, то тут Харри твердо верил, что на свете не существует ничего более трогательного, нежели прекрасное и печальное лицо. Ее лицо было маской. Оно менялось крайне редко и ненадолго.

К счастью для искусства Харри, некоторые его модели, временные любовницы и подруги из мира моды действительно испытывали эмоции, отражавшиеся на их лицах. Фиксируя эти эмоции, он чувствовал, что они говорят многое о жизни этих женщин. Его тошнило от устоявшегося профессионального штампа, согласно которому безобразное, морщинистое лицо говорит нечто безумно важное, а изображение полного распада — последнее слово в фотоискусстве. Харри Сигрэм был уверен в том, что эффектное лицо способно сказать гораздо больше. Он мог доказать это. В его коллекции красавиц были ангелы, набитые по уши продуктами разложения, женщины, обладавшие одновременно всем и ничем, а также женщины, чьи лица без единой морщинки или слезы выражали вселенскую скорбь.

— Лайла поймет, что я пытаюсь сделать, — сказал Харри; это прозвучало не как критика в адрес Поппи, а как констатация факта.

— Тебе уже почти пора отправиться к причалу и забрать оттуда Макса и Лайлу, — заметила Поппи.

Эта пара всегда приезжала из города, потому что Макс отказывался летать. Другие гости, Рик и Морин Сильвестер, должны были прибыть на собственном самолете. Но Макс ни за что не соглашался сесть в самолет.

— Да, вижу. Я сейчас переоденусь.

Когда Харри ушел, она положила артишоки в кастрюлю и накрыла их; затем Поппи решила проверить комнаты для гостей. На Бакстера нельзя было положиться в таком деле, как выбор цветных полотенец для различных ванных комнат. Однажды она обнаружила лавандовое мыло в оранжевой мыльнице. Такие промахи Харри не выносил.

* * *

На острове Харри одевался так же тщательно, как и в городе. Подобно англичанам, колонизировавшим тропики, он придерживался одного стиля в одежде и совершал те же знакомые ритуалы, что и дома в своей квартире. Все можно делать правильно и неправильно, причем правильный образ действий отнимает не больше времени, чем неправильный — так всегда говорил Харри. Сейчас он выбрал для лодки пару элегантных, но удобных шорт.

Его немного раздражало отсутствие у Поппи энтузиазма в отношении книги, пикника и возможной помощи Лайлы. Она просто не понимала, как делаются такие вещи. Иногда он спрашивал себя, способна ли она безумно любить что-то. И все же она была частью его жизни, и он не хотел, чтобы его жизнь как-то нарушалась. Он не верил в череду браков и разводов. Считал это непозволительной растратой времени. Он и Поппи ещё до свадьбы договорились уважать свободу друг друга в отношении мимолетных увлечений при условии соблюдения приличий. У них не должны возникать глупые проблемы, связанные с супружеской верностью и чреватые исками, угрозами, дуэлями под жарким солнцем. Они считали, что это значительно облегчит их совместную жизнь.

Поппи была великолепным украшением. Он не мог не признавать это. Все его друзья восхищались ею. Такой женщине приятно дарить дорогое белье, драгоценности, меха. Она чертовски здорово смотрелась в спортивном автомобиле; она научилась готовить вполне съедобную пищу. Что касается постели, то тут она была всего лишь умеренно хороша, несмотря на большую практику в прошлом. Это сердило его, поскольку он знал, что причина заключается не в пуританстве и неведении, а в отсутствии желания. Она не считает себя обязанной, думал он. Она бы могла быть лучшей трахальщицей в городе, но не была ею. За годы совместной жизни он научил её нескольким вещам, но ему не удалось научить её трахаться.

Он посмотрел на себя в зеркало, похлопал рукой по животу, сделал вдох, залюбовался собой. Он хорошо сохранился. Ему было сорок, но он мог сойти за тридцатипятилетнего мужчину.

Удовлетворенный своим видом Харри посмотрел на часы; он следил за тем, чтобы ему не пришлось спешить, встречая гостей; он снова подумал о Поппи. Ему было трудно смириться даже с самой малой неудачей в любом жизненном аспекте. Несомненно, он улучшил Поппи. Сейчас она неплохо содержала городскую квартиру и могла принимать гостей на острове с определенным изыском.

Однако у неё остались некоторые странности. Она могла налить «Явекс» одновременно во все восемь туалетов. Однажды она призналась ему: мысль о том, что миллионы микробов гибнут одновременно, позволяет ей ощущать себя очень умелой хозяйкой. Однажды он увидел, как она сушит салат-латук в тостере.

Если его сознание было упорядочено и оперировало категориями, то в голове Поппи находилась мешанина из реальных и литературных фактов (вероятно, это было следствием дней, проведенных в пансионе со старой глупой теткой), скопище дезинформации, нагромождение ложных суждений.

Ладно, черт с ней, подумал он наконец. Пока она выполняет свою долю взаимных обязательств, не убегает от него, не заставляет чувствовать себя идиотом, она может думать что угодно и даже сушить салат-латук в тостере. Что касается его самого, то он хотел сосредоточиться на таких важных вещах, как издание книги и съемки, которые состоятся на следующей неделе в Лондоне.

Он почти наверняка получит то, что ему нужно от Лайлы. Она была капризной, надменной, нервной богачкой, но все такие стервы имеют брешь в броне. Надо только отыскать её. Сделать это сложнее, чем в случае с Поппи. Он знал Лайлу шесть лет и не сумел приблизиться к ней. Он должен найти её слабинку.

Да, Лайла сильно отличалась от Поппи. Если Поппи была глуповата, то Лайла казалась далекой, как Маттерхорн, и холодной, как воздух в его винном погребе. Но она, несомненно, имела ахиллесову пяту, позволяющую манипулировать этой женщиной.

Он сделал предварительный отбор фотографий для книги, чтобы показать их Лайле. Аперитив. Лайла имела врожденный хороший вкус. Возможно, ему придется немного походить на задних лапках, чтобы получить желаемое, но он готов к этому. Он был даже готов просить с протянутой рукой милостыню, если это окажется необходимым.

Этот уик-энд может принести многое.

Глава вторая

На лице Лайлы Конелли не появилось и тени испуга, когда серый «ягуар» вошел в крутой вираж. На скорости семьдесят пять миль в час машина едва проскользнула в щель между бензовозом и встречным «шевроле».

Макс Конелли свернул на свою полосу и снова ссутулился за рулем. Он никогда не считался с чувствами своих пассажиров, его лишь раздражала глупость других водителей; он по-детски верил в свои шоферские способности.

Перед выездом Лайла приняла транквилизатор (валиум). Он помогал ей молча переносить долгую поездку. Каждое путешествие с Максом было дорогой смерти; за годы Лайла приучила свои нервы не влиять на её лицо и конечности. Ее веки не вздрагивали, руки не сжимались, ноги не упирались в переднюю панель. Она говорила с Максом, как с ребенком — спокойно, рассудительно.

— Ты взял снотворное и витамины?

— Я взял все мои проклятые таблетки. Только они не приносят никакой пользы. Все эти чертовы доктора — полные остолопы. Они сами верят только в плацебо.

— Ты положил пару запасных маек?

— Ты напомнила мне о них четыре раза.

— На озере бывает прохладно. Даже в жаркие дни вечером становится свежо.

— Знаю. Черт возьми, я был там дюжину раз. Ты считаешь меня умственно отсталым?

Она испытала соблазн сказать «да», но удержалась от этого.

— Надеюсь, ты не будешь злоупотреблять спиртным в этот уик-энд. Со вторника у тебя начинаются напряженные репетиции.

— Я знаю мое расписание. Знаю все о холодных вечерах, злоупотреблении спиртным и репетициях.

Он говорил тоном невоспитанного ребенка. Собственно, он и был им.

— Разве этот уик-энд не предназначен для отдыха? Я уезжаю от города, от моего безжалостного агента, от невыносимых дам из комитетов по пропаганде искусства, не подлежащего пропаганде. Ради чего, черт возьми, я еду за две сотни миль, если не ради удовольствия? Уик-энд удовольствий у Харри Сигрэма. Я имею право иногда отдыхать, как все прочие люди. Из чего, по-твоему, я сделан? Из железа? К тому же я не очень-то люблю Харри. Он коллекционирует людей. Я ненавижу это хобби. От него веет скукой. Она сидит у него внутри.

— Просто я не хочу, чтобы ты вернулся в город с тяжелым похмельем. Ты должен весь уик-энд отдыхать, дышать свежим воздухом и успокаивать свои нервы. Я не хочу портить тебе удовольствие, Макс; забудь о своих проблемах и расслабься.

— На самом деле ты хочешь сказать следующее — держись подальше от спиртного и никого не оскорбляй. Кто ещё приезжает?

Она боялась этого вопроса. Для Макса все люди были неподходящими. Ему никто не нравился по-настоящему. В качестве гостя он отличался непредсказуемостью, грубостью и эксцентричностью.

— Чета Сильвестер, — сказала Лайла.

Он испустил сдавленный возглас протеста; машина вильнула в сторону. Его темные густые брови сдвинулись, образовав хмурую линию. За автомобилем тянулся шлейф пыли; кроны деревьев смыкались над узким серпантином, который вел к озеру. Казалось, что цивилизация бесконечно далека.

— Тебе известно, что меня тошнит от Рика Сильвестера! — воскликнул Макс. — Еще сильнее, чем от Харри Сигрэма. Меня тошнит от всех докторов, но в первую очередь — от психиатров. Когда разговариваешь с ними, они тебя изучают. Они — свора безнравственных шарлатанов. Я всегда это утверждал. Лучше иметь дело с настоящим шаманом. Он хотя бы колоритен.

(Макс быстрее других обращался к врачу при малейших признаках простуды или другого недомогания, мнимого или реального. Он шел к доктору особому для каждой части тела — и жаловался ему, а потом оскорблял его. Однако известному пианисту такое сходило с рук.)

Правда заключалась в том, что Макса беспокоила жена Рика, Морин. Лайла знала, что упоминать об этом бессмысленно. Максу нравилось считать, что никто не знает о его старом романе с Морин и о её сохранившейся страсти к нему. При желании он мог быть замкнутым, как устрица. В нем все ещё жил ребенок.

— Рик — ловкий негодяй. Ему живется так легко, потому что он превратился в работающего dilettante. Психиатрам платят за то, что они выслушивают жалобы людей. Он — сборщик человеческих отходов.

— Я считаю Рика приятным, очаровательным и преуспевающим. Что в этом плохого?

— Все. Я предпочел бы иметь дело с грубияном. Тогда мне было бы понятно мое положение.

— Рик уважает твой талант.

Вот. Это слово талант. Оно действовало ему на нервы. Талант. Максу хотелось закричать: «Говори — гений! Разве ты не видишь, что я гениален?» Но он боялся услышать её возражение.

— А что мой талант, как ты это называешь, дает мне, кроме боли, слез и повышенного давления?

— Внимание. Удовлетворение.

Он застонал.

— Я когда-то думал, что буду получать удовлетворение. Но его больше нет.

— О, послушай, Макс, — произнесла она, пытаясь успокоить его, прежде чем они подъедут к причалу, где их встретит Харри Сигрэм. — Иногда, играя, ты пребываешь в экстазе. Миллионы людей живут и умирают, так и не испытав таких мгновений.

Он раздраженно отогнал рукой дым от её сигареты, внезапно устремившийся в его сторону. Он не выносил сигареты и курильщиков. Но Лайла отказывалась бросить курить даже ради спокойствия Макса. Она нуждалась в этом средстве успокоения наряду с транквилизаторами.

Он наказывал её за то, что она могла случайно опрокинуть пепельницу на дорогой ковер (они жили среди роскоши благодаря деньгам Лайлы, так что страдал отнюдь не его кошелек), приклеивая к зеркалу в её ванной плакаты, предупреждающие об опасности рака, делая вид, будто от неё всегда пахнет табаком, несмотря на заграничные духи.

— Я плачу за каждый миг экстаза, — сказал Макс. — Сколько ещё ехать до причала? Раньше он не казался расположенным так далеко. Может быть, мы не там свернули? Я считал, что он находится гораздо ближе. Ну и дорога!

— Осталось всего несколько миль, — умиротворяюще произнесла она. — В любом случае, Макс, ты не смог бы жить только мгновениями экстаза. Ты отлично знаешь, что тогда пики превратились бы в равнину. Ты просто жил бы на большой высоте.

Он посмотрел на неё с ненавистью.

— Из тебя и Рика Сильвестера получилась бы отличная пара. Ты это знаешь? Вы оба постоянно болтаете и ничего при этом по существу не говорите. Вам обоим неведомо значение страданий. Ему — благодаря его красивому лицу, а тебе — благодаря твоим деньгам. Что ты знаешь о страданиях? Но вы оба говорите о них. Делать это гораздо легче, чем действительно страдать.

— Я всегда ощущала, что ты наслаждаешься своими страданиями, сказала Лайла.

Ей иногда надоедало нянчить Макса.

— Я прихожу в восторг, когда вы, крестьяне, начинаете препарировать меня! Меня! Вы не можете даже приблизиться к пониманию моей натуры, но осмеливаетесь анализировать мою душу. Макс любит страдать, говоришь ты. Это облегчает твои угрызения совести, вызванные тем, что ты родилась с деньгами, верно? Вы, богачи, все одинаковы! И Рик не виноват в том, что он красив и преуспевает. Все женщины хотят его. Это плохо. Это — целая проблема. Рик любит трахаться, а Макс — страдать. Иногда я спрашиваю себя, как долго я смогу жить с людьми!

— Наверно, я оправдываюсь за мое богатство. Но ты оправдываешься за то, что беден. Мы стоим друг друга.

Это действительно был гармоничный брак. Она давала ему материальную свободу, избавляла от экономических проблем; Макс мог планировать свою работу и передвижения по собственному желанию. Ее деньги были буфером, имя — диванной подушечкой.

Он давал ей ощущение исключительности. В городе было множество женщин с такими деньгами и семейными связями. Брак с Максом Конелли выделял её из их числа. Автоматически делал её величиной в области культуры.

— И все же, Макс, постарайся быть вежливым с Харри, — сказала Лайла. О чем хочет поговорить с ней Харри? — спрашивала она себя. Он сказал ей по телефону, что у него есть какой-то весьма важный замысел. Он должен увидеть её в этот уик-энд. Это пробудило в ней любопытство. Харри никогда не проявлял серьезного интереса к художественным выставкам и концертам. Что ему от неё надо?

— Я всегда вежлив с Харри настолько, насколько он этого заслуживает, — сказал Макс.

На самом деле он думал о Морин Сильвестер. Она вызывало у него душевное смятение. Она была призраком из прошлого, которое он хотел забыть. Все закончилось. Полностью закончилось. Он не очень-то хотел её даже тогда, когда они жили вместе. Он так далеко ушел от той жизни. Почему она не позволяет ему все забыть? Женщины так глупы, они обвивают свои жертвы, точно виноградная лоза.

Как обычно, Макс мог сконцентрировать внимание на ком-то, кроме себя, лишь на короткий период времени. Он начал думать о долгих репетициях, которые должны были начаться на следующей неделе. Он никогда не переставал упражняться, но летом устраивал себе двухмесячный отдых.

Он мысленно с беспокойством пробежал по своему репертуару. Он подзабыл вариации Голдберга. Плавность и изящество исчезли. Он заметил это вчера. А ещё есть соната Скарлатти. Он собирался включить её в свой первый концерт; вчера он сыграл её неважно. Она должна состоять из совершенных маленьких кристаллов звука. Звучать мягко, но прозрачно. Напоминать перезвон крошечных колокольчиков. Музыка в стиле барокко не терпит погрешностей. Случайная ошибка при исполнении Шонберга может остаться незамеченной, но исполняя Вивальди, Баха или Скарлатти, нельзя позволить себе даже одну неправильную ноту.

Также его ждала запись на студии, организованная агентом. Он согласился сыграть шопеновские Этюды для пластинки и сейчас жалел о таком выборе. Шопен всегда беспокоил его. Большинство шопеновских вещей содержали в себе ростки вечной печали, которые проникали в душу Макса, опутывая паутиной боли. Он не мог играть Шопена, не испытывая при этом душевных страданий. Из всех композиторов он сильнее всего боялся Шопена из-за очевидности ловушек: излишней сентиментальности, слащавости, легко оборачивавшейся чистой патокой. Да, его поджидали ловушки, в которые попадали многие пианисты. Они тонули в патоке. Он стремился к совершенству в игре, постоянно испытывал неудовлетворенность и страдания.

Рана становилась все глубже. При исполнении Шопена его мучила не только жалость; он завидовал настоящему созидательному гению. Он сам мечтал обладать им. Его считали исполнителем, но он всегда хотел также сочинять музыку. Даже сейчас он надеялся, что плотина в его душе сломается и творческий поток вырвется из её глубин наружу. В конце концов Чайковский начал сочинять значительную музыку лишь после сорока лет.

Макс Конелли стоял по ночам на балконе своей роскошной квартиры, глядя на здания, всматриваясь в город сквозь пелену смога, в ярости ударяя кулаком в ладонь второй руки. Почему? Почему? Почему он не может сочинять? Почему не может выпустить наружу напряжение, накапливающееся внутри него? Он словно носил в груди кусок свинца.

Лайла разрушила течение его мыслей.

— Когда мы прибудем на пристань, пожалуйста, позволь Харри управлять лодкой. Ты знаешь, что он любит делать это сам.

— Ты боишься, что я погублю её. Что мы врежемся в остров.

Однажды Макс посадил на песчаную косу «Эвинруд спорт 14», и им пришлось потратить немало времени, чтобы снять лодку с отмели. За год до этого происшествия он врезался на маленькой моторке в полузатопленное бревно, и в днище судна образовалась пробоина.

— О, Макс, — произнесла она, возвращаясь к своей роли матери.

— Я надеюсь, что у Харри найдется «Джей & Би». Ты знаешь, что я не могу пить другое виски.

— Он знает, что тебе нравится. Я уверена, что он купил его.

Харри, несомненно, сделает все, чтобы уик-энд прошел успешно. Он умеет принимать гостей, к тому же ему что-то нужно. Это стало ясно из телефонного разговора.

— И все же Харри — зануда.

— Харри — незлобный человек. С ним приятно посплетничать. Тебе этого не понять. И ещё он хороший фотограф.

— Как фотограф он создал вокруг себя миф, который сделал бы честь грекам. Знаешь, как он добивается эффекта? Он делает большую фотографию, делит её на кусочки и увеличивает их. Это впечатляет вас, глупцов. Детали и зернистость, которые вы считаете признаками искусства, всего лишь следствие сильного увеличения.

— О, послушай, Макс, такого успеха нельзя добиться без таланта, запротестовала Лайла.

— Он удивительно бездарен.

Макс слегка нахмурился, загрустил. Автомобиль затормозил юзом возле пристани, разбрасывая колесами гравий. Почти в тот же момент Харри Сигрэм заглушил мотор лодки и пришвартовал её к причалу.

Глава третья

Оглушенные безжалостным ревом мотора, они сидели рядом в «сессне-172» и смотрели на ярко-синее небо, которое простиралось перед ними. Внизу сельская местность с разноцветными прямоугольниками полей и домами напоминала своей безмятежностью карту от «монополии». Но в самолете назревала маленькая буря.

Пепельные волосы Морин Сильвестер были туго стянуты желтым платком. Выщипанные брови изгибались тонкой дугой, а губы излучали бледное сияние. Сейчас было трудно представить, что когда-то она имела черные волосы, густые брови, сходившиеся над переносицей, и намек на усики. Наука исправила все это.

К тридцати двум годам вокруг её янтарных глаз образовалась тонкая сеточка морщинок, а ниже подбородка кожа потеряла упругость. У Морин были большой бюст и тонкая талия; она носила брюки «стретч» на полразмера меньше нужного. Сейчас солнечные очки скрывали её мрачное лицо.

Доктор Рик Сильвестер, преуспевающий психиатр, коллекционер картин и женщин, любитель ходить по острию ножа, производящий впечатление раскованного бонвивана, посмотрел на жену в тот момент, когда он приготовился к взлету в городском аэропорту. Все знакомые признаки были удручающе явными: опущенные уголки оранжевых губ, торопливые затяжки, беспокойное мелькание серебристых ногтей, опущенные плечи. Морин намерена устроить сцену.

Господи, почему? Рик не видел, какой повод для сцены он мог дать в последнее время, но Морин не нуждалась в поводе. Она могла выкопать его в прошлом или будущем. Морин была существом из научно-фантастического романа, она умела двигаться сквозь время по собственной капризной воле.

Нет, он не удивлялся её недовольству, он лишь спрашивал себя, не убьют ли они когда-нибудь друг друга. На прошлой неделе она бросила в него массивную агатовую пепельницу, которая вполне могла раскроить череп. Однако вышло так, что разбились лишь старинные часы.

Она сделала первый ход.

— Ну, кто это будет в этот уик-энд?

Он хотел удержаться от ответа на её глупый вопрос, но что-то (Что именно? Светское воспитание? Человеческая слабость?) заставили его поддаться на провокацию.

— Что ты имеешь в виду?

— Кто станет твоей жертвой? — продолжила Морин. — Кто ляжет на твой алтарь?

— Только ты, дорогая.

— Лжец.

Это было только началом. Она ещё не развернулась во всю мощь.

— На острове будут только две женщины, и это, конечно, ограничивает твой выбор. Я уверена, что ты уже имел Лайлу. Остается наша дорогая Поппи.

— Ты все за меня продумала, — дружелюбно произнес Рик.

Она хочет, чтобы он заявил об отсутствии у него подобных намерений. Хочет, чтобы он соврал. Но ему не хотелось лгать.

— У тебя совершенно отсутствует совесть, да? — не унималась она.

— Я — настоящий монстр.

— Ты знаешь, что я права. Я думала, что психиатры в первую очередь поддаются психоанализу и быстро становятся нормальными людьми. Что случилось с тобой?

— Я — исключение.

— Ты всегда ищешь, ищешь, ищешь.

Она повысила голос на полтона. Зажгла новую сигарету от недокуренной.

— Дюжины женщин не способны удовлетворить тебя. А что должна делать я? Сидеть дома? Если бы у меня была какая-то работа, я бы смогла себя занять.

— Ты не сидишь дома. Ты развлекаешь поэтов. Или на этой неделе художников?

— Тебе все представляется чертовски простым, Рик, да? Ты такой загадочный, отстраненный, сексапильный, женщины падают на спину, стоит тебе улыбнуться. Это не отнимает у тебя удовольствие? Разве не было бы более волнительным и интересным, если бы тебе приходилось немного потрудиться?

Как и многие другие обвинения Морин, это было одновременно справедливым и ложным. Похоже, в этом мире все является одновременно правдой и ложью, подумал Рик. Он действительно всегда в поиске. Она права. Иногда в нем внезапно пробуждалось желание (порой это происходило в отношении пациента, что было крайне опасным) приблизиться к объекту, исследовать, проверить, не ждет ли его на сей раз что-то волнительное и способное принести удовлетворение. Еще одна победа. Очередная хорошенькая женщина — невидимый трофей, который можно повесить на невидимую стену.

В то же время секс всегда приносил ему разочарование. Уложив женщину в постель, ощутив наготу и движения её тела, соприкоснувшись с незнакомой чужой плотью, вдохнув аромат неведомого ранее запаха, он терял интерес.

После секса он хотел избавиться от партнерши. Не желал находиться более возле нее, думать о причинах, ещё недавно делавших этот контакт необходимым ему.

Почему это казалось таким важным, нужным? — спрашивал он себя после каждой интимной близости.

Морин, разумеется, не догадывалась о его чувствах. Он имел много женщин в прошлом и по-прежнему искал новых связей; знакомый зуд будет и дальше охватывать его (сколько раз ему казалось, что сейчас все будет иначе?), но он определенно не испытывал сильного наслаждения. Он искал чего-то большего, но, похоже, безуспешно. Он так определял в своей научной манере различие между страстью и сексуальным желанием:

«Разница становится заметна не во время полового акта, а после него. При чисто сексуальном контакте мужчина и женщина отвергают партнера по его завершении, более того, они могут сожалеть о случившемся. Когда имеет место страсть, любовники тянутся друг к другу, огорчаются из-за необходимости расстаться. Поэтому близость продолжается, обретая определенный стереотип и ритм».

Он часто формулировал подобные теории. Иногда он обсуждал их с другими психиатрами, иногда предлагал для обдумывания пациентам, иногда убирал в дальний ящик своего сознания.

В течение десяти лет он постоянно выслушивал излияния пациентов, понимая, что многое из их рассказов является ложью, и все же тайно признавался себе в том, что многие из них испытывают в отношениях с другими людьми большие вовлеченность и сексуальное волнение, нежели он сам. Многим пациентам секс приносил облегчение и душевный подъем, акт оставался в памяти. Для Рика все оставалось заурядным, обыденным. Тут теории Морин насчет мужа разваливались. Она была уверена, что он наслаждается, купаясь в безумном водовороте наслаждений и душевных контактов со всеми его партнершами. Именно по этой причине она приходила в ярость: она думала, что упускает нечто важное. На самом деле его половая жизнь была безрадостной.

Морин продолжила тактику булавочных уколов, нанося их в разные места, довольствуясь капельками крови и не вонзая кинжал в сердце, поскольку это поставило бы точку в ссоре.

— Как насчет Лайлы Конелли? — сказала она. — Ты, конечно, уже занимался с ней любовью. Уверена, это было интригующим опытом. Как она тебе понравилась? Не хотел бы повторить? На острове будет масса возможностей. В конце концов, Харри приобрел его именно для этого. Возможность соблазнения на каждом акре земли. Да, я вижу тебя с Лайлой. Прелестная пара. Две плотно сбитые фигуры — правда, немного вышедшие из моды.

— Я не думал о том, чтобы позаниматься любовью с Лайлой.

Он произнес это осторожно, поскольку это было ложью, и он не хотел выдать себя фальшивой нотой. Он часто думал о новой близости с Лайлой, но первая оказалась такой неудачной, что он боялся рисковать. Он помнил её насмешливые глаза, которые, глядя на него, почти говорили: «Покажи мне. Покажи мне, что вселяет в тебя уверенность в том, что ты способен поразить меня». Вежливая, холодная, механическая Лайла. Все произошло на острове у Харри, на розовом диване. Было полнолуние. Он помнил бархатную ночь с безупречно круглой желтоватой луной. Он включил музыку, служившую фоном. Они пили «Дюбонне» со льдом. Он тщательно подготовил эту сцену. И она оказалась фальшивой, как любая продуманная любовная сцена. Он испытал потрясение.

Он с трудом вернулся в настоящее и уточнил свое местонахождение. «Сессна» висела над озером, имевшим форму полумесяца, у одного края которого высилась скала. До озера Сигрэмов оставалось два десятка миль. Он увидел его, когда леса сменились аккуратными фермами.

— Ты меня смешишь, — сказала Морин, не смеясь. — Ты не можешь находиться возле хорошенькой женщины и не испытывать при этом желания трахнуть её.

Он посмотрел на нее, на знакомую бледную кожу, на пряди обесцвеченных волос на висках, на короткий нос, на массивные солнечные очки, скрывающие близорукие глаза. Какими скучными оказывались эти перелеты! Какими чертовски утомительными!

— Я рад, что ты находишь меня забавным, — сказал Рик. — Конечно, я хочу переспать с каждой женщиной, которую вижу. О чем ещё мне думать?

В последовавшей паузе, которая не принесла разрядки, он посмотрел вниз и вперед, думая о посадке на озеро Харри Сигрэма; его сознание парило между городом, который он покинул, и лежавшей внизу землей. Почему он согласился отправиться на этот порочный уик-энд? Наверно, приглашение звучало так безмятежно и чисто посреди городской грязи, шума и смога. Остров показался ему земным раем. Но он не подумал о ждущем его напряжении, о безнравственности этой компании (и многих других, состоявших из его друзей), о возможных осложнениях, которыми чревато присутствие на острове шестерых человек. Нет, он увидел в этом уик-энде лишь шанс сбежать из города, и ничего более.

Он не подумал о том, что окажется в ловушке со своей женой, среди старых развращенных друзей. Он забыл о том, что ему придется терпеть общество Макса Конелли и знать, что его дорогая супруга Морин готова исполнить любое желание пианиста и будет хотеть его, как голодная сучка. Он забыл о коварном обаянии Макса, его музыке, тягостных депрессиях, враждебности. Он совершенно забыл о том, что ему придется слушать бесчисленные рассказы Харри о его знаменитых друзьях, разглагольствования о планах на будущее. Он забыл, что Поппи Сигрэм постоянно находилась на грани нервного срыва и была непроницаемой, как Далай-лама. Он не принял во внимание холодные оценивающие глаза Лайлы, напоминавшие ему на каждом их совместном обеде и коктейле о его сексуальной неудаче.

О, нет. Он думал лишь об острове, бегстве из города, о прелести купания в прохладной воде и свежем ветерке, охлаждающем кожу. Узник пентхауса, под которым ревел и мелькал автомобильный поток, Рик, оглушенный пронзительными голосами соседей, представил себе уик-энд как путешествие в рай. Его окружали картины французских импрессионистов, кондиционеры и антиквариат. Плавая в океане чувственности и постоянно ощущая угрозу, исходившую от порочных кожаных кушеток с пациентками, он легко поддался соблазну, который представляли деревья, вода и тишина. Он упустил из виду человеческий фактор. Он понял значение этой ошибки, сидя рядом с Морин и слыша тот же утомляющий голос, что доносился из его бирюзовой ванной или примыкающей к ней оранжереи. На высоте сорокового этажа или горы все звучало точно так же. Он пролетел две сотни миль, чтобы услышать словесный мусор Морин, ощутить напряжение, исходившее от его друзей, поесть пищу, которая ничем не превосходила ту, что он получал дома, выпить те же дорогие напитки, что стояли в его личном баре. Только воздух будет чище.

Морин прервала его раздумья неожиданным вопросом:

— Я недостаточно темпераментна, Рик? Поэтому ты гоняешься за другими женщинами?

Вот, подумал он, смешивая в одной метафоре разные эпохи. Начинается вторая бомбардировка. Выдвигай тяжелую артиллерию, заряжай пушку и лей кипящее масло на мою многострадальную голову.

Да, боль Морин была вполне реальной. Она чувствовала себя одиноко, потому что он много времени отсутствовал. Морин казалось, что ею пренебрегают. Она сожалела об оставленной карьере. И её вопрос имел под собой почву. Она действительно была недостаточно страстной, но что они оба могли поделать с этим? Он знал, что ему не удалось затронуть её самые чувствительные струны. Не мог возбудить её. Беспокойство Морин по поводу его измен имело защитный характер, было порождено не любовью. Так она перекладывала вину на него. Что касается его собственных мотивов, то как бы привлекательна ни была его жена, он все равно продолжал бы искать новых женщин.

— Ты считаешь, что спас меня от ощущения собственной несостоятельности, — продолжила она, имея в виду свое старое желание стать певицей.

Она пришла к нему, не зная, должна ли она продолжать свою карьеру, когда Макс бросил её. Как личный психиатр Морин, он показал ей, что музыкальная карьера — не для нее. Для такой жизни ей недоставало таланта и самодисциплины. Теперь она обвиняла его в том, что он помешал ей стать звездой «Метрополитен-опера».

— Ты решила оставить музыку. Не я принял это решение за тебя, сказал он. — Не понимаю, почему ты жалуешься на меня с такой обидой в голосе. Мы часто занимаемся любовью.

— Недостаточно часто для того, чтобы ты оставался верен мне.

(Ничто не могло сделать его верным мужем. Ничто.)

— Немногие мужчины моногамны, — отозвался он.

— Они не изменяют женам так явно.

Она снова начала сердиться.

— Это меня унижает.

Момент посадки приблизился; им предстояло встретиться с людьми, быть любезными с ними. Он хотел остановить её нападки, прежде чем они перейдут в следующую стадию с криками и слезами. На прошлой неделе, когда она бросила в него пепельницу, его испугала не только возможность получить травму черепа. С ним едва не случился сердечный приступ, когда она заявила ему о том, что нашла в его кармане телефонный номер любовницы и позвонила этой женщине.

В этот миг его сердце сжалось до размера таблетки аспирина. Он тотчас подумал о Марианне Грэхэм. Она не являлась его любовницей в точном значении этого слова, потому что эту связь нельзя было назвать важной для Рика. Но Марианна была его пациенткой.

— Сегодня я позвонила твоей любовнице и сказала ей, чтобы она перестала встречаться с тобой, — выпалила Морин, когда пепельница пролетала мимо его уха.

Зазвенело разбитое стекло, и старинные часы издали зловещий звук.

— Какой любовнице? — удалось произнести ему.

Услышала ли она ноты испуга в его голосе? Неужели он мог проявить такую беспечность и оставить телефон Марианны Грэхэм в кармане? Он не помнил момента, когда он клал его туда. Но если Морин узнала телефон пациентки… он знал, что она способна на шантаж в самой бесстыдной форме.

Он всерьез старался не связываться с Марианной слишком крепко. Например, пытался отправить её к другому психиатру. Держался с ней сухо. Долгое время игнорировал её прозрачные намеки на личный интерес к нему. Он стойко держался четыре месяца. Однако Марианна Грэхэм отлично подходила для него. Она была разведенной, слегка запутавшейся в жизни балериной с одинаково сильными характером и ногами. Она была обволакивающе ласковой женщиной со стальным стержнем внутри. В конце концов он сдался и пришел к ней в гости, мысленно называя себя дураком. Они оказались в постели Марианны, и тотчас после этого Рик был готов вскрыть себе вены.

— Какой любовницы? — повторил он, едва не поперхнувшись, словно вдохнул едкий дым.

— Ты даже не знаешь, кто твоя любовница? — закричала Морин. — У тебя их так много?

Морин бросила на пол клочок бумаги, заставив Рика наклониться и поднять его (даже в такой напряженной ситуации он вспомнил пациента, художника, рассказавшего ему о том, как богатый меценат купил одну из его картин, а затем бросил на пол семь стодолларовых бумажек; художнику пришлось подобрать их, хотя ему хотелось послать мецената к черту, однако потребность в деньгах пересилила чувство достоинства). Прочитав цифры, написанные на клочке бумаги, он испытал огромное облегчение. Это был телефон проститутки, с которой он познакомился во время симпозиума. Он был готов закричать от радости.

Рик вернулся в настоящее, когда Морин злобно спросила его:

— Как долго, по-твоему, тебе удастся сохранять свою привлекательность?

— Надеюсь, недолго.

— И что ты будешь делать, когда станешь стариком, и женщины перестанут падать на спину от одной твоей обворожительной улыбки?

— Я испытаю облегчение.

Это было правдой. Какое ощущение свободы его ждет! Один китайский философ сказал, что отсутствие желаний дает человеку внутренний покой. Рик был готов подписаться под этими словами. Иногда он мечтал о старости.

— Лжец! Когда твое лицо одряхлеет, с тобой случится нервный срыв.

Да, он знал, что скоро превратится в пожилого человека. У него уже не было прежней энергии. Он не мог долго играть в гольф. Кожа на подбородке постепенно провисала. Он радовался этому. Морин не поверила бы ему. Он хотел бы сникнуть, потускнеть. В то же время его раздражали её нападки и то, как она выискивала в его лице признаки старения; она напоминала ему стервятника, ждущего его смерти.

— Если бы ты хоть немного меня любила, эти ссоры могли бы иметь смысл, — заметил он. — Но ты затеваешь их лишь потому, что хочешь наказать меня за свои личные неудачи. Твои обвинения на самом деле никак не связаны с ревностью.

— Я действительно тебя любила, Рик, — произнесла она с наигранной искренностью в голосе.

— О, Господи, — сказал он, — я был заменой всех концертных сцен Америки. Именно так. Не понимаю, почему я не проанализировал тогда ситуацию более тщательно.

(Он был тронут её зависимостью от него, к тому же она была весьма сексапильна. Тогда она была совсем другой. Он узнал крик тысячи пациентов, описывавших свои любовные романы и ранние браки. Тогда все были другими. На самом деле никто не был другим. Просто желание или страх затуманивали сознание. Препятствия всегда присутствовали, но туман рассеялся.)

— Любовь, — с горечью произнесла Морин.

Она громко всхлипнула в маленький дорогой платок с монограммой. Морин легко плакала и легко смеялась. В этом отношении она идеально подходила для сцены. Ее настроения менялись с пугающей быстротой. Рика раздражало подобное отсутствие самоконтроля. Помимо шокирующего проявления эмоций, которые она постоянно демонстрировала ему, его бесило то, что он никогда не мог провести линию между искренними чувствами и игрой.

Она плакала недолго. Когда они приблизились к озеру Паудеш, Морин внезапно перестала плакать и достала маленькое зеркальце. Поискала в огромной сумке косметический набор. Стерла расплывшуюся под нижними веками тушь. Ее дыхание оставалось неровным, она несколько раз шмыгнула носом, но сейчас внимание Морин было сосредоточено на приведении в порядок её лица.

Он поблагодарил Господа за то, что она перестала плакать.

Морин щелкнула замком сумки, резко и шумно вздохнула, потом надела солнцезащитные очки. Она перестала думать о Рике и начала морально готовиться к встрече с Максом Конелли. Вместо земли и воды, простирающихся внизу, она видела Макса — мрачного, задумчивого, отстраненного, капризного, бесконечно привлекательного. Свидание с Максом было ящиком Пандоры, наполненным воспоминаниями и ниточками, соединявшими её с прошлым.

Глава четвертая

Сцена в патио, выходящем на озеро, была не менее стильной, чем лучшие рекламные снимки Харри Сигрэма. На самом деле он, вероятно, подготовил её. Расположение фигур было совершенным, туалеты — самыми изысканными, фон величественным. Изящные, худые женщины и элегантные мужчины казались персонажами из театра Кабуки.

На заднем плане Морин прислонилась к каменной стене в костюме с расклешенными брюками, ткань которых своей расцветкой напоминала африканские джунгли. Ее серебристо-розовые волосы, стянутые лентой, были зачесаны назад; серьги из папье-маше в форме бриллиантов почти касались плеч, слегка покачиваясь от легкого ветерка; серебристые кончики пальцев на руках и ногах поблескивали, а губы фосфоресцировали, как циферблат часов. Она сосредоточенно курила, поднося ко рту тринадцатидюймовый мундштук.

Лайла находилась справа. В простом, строгом черном платье она напоминала монахиню. Ее черные волосы, резко контрастировавшие с волосами Морин, были стянуты в три тугих пучка, открывая длинную шоколадную шею и маленькие, узкие уши. На Лайле не было драгоценностей. Ее темные, по-кошачьи загадочные глаза ничего не выражали. Сидя за столом, она потягивала лимонад из высокого тонкого бокала. Она не пила спиртное. Транквилизаторы действовали эффективнее.

Поппи стояла возле большого переносного бара, забирая напитки у готовившего их Харри. На ней было длинное, до пола, белое платье с разрезом, через который виднелась стройная загорелая нога. Ее каштановые волосы были стянуты в старомодный «хвост». Казалось, ей удастся снова ввести его в моду. В её волосы была воткнуты роза. Эта немного вульгарная деталь действовала так же эффективно, как туфли на высоком каблуке в сочетании с брюками в обтяжку. Если бы три женщины предварительно обсудили свои наряды, желая подчеркнуть красоту всех троих, они бы не добились лучшего результата. Однако подобная комбинация родилась случайно.

Солнце было милосердным. Огромный красный шар опускался за верхушки далеких деревьев; казалось, он был нарисован рукой неумелого художника, стремившегося сгустить краски. Он отбрасывал театральный розовый свет на фигуры людей; мужчины и женщины двигались по патио, точно по театральной сцене. Доносившийся из дома танец Боккерини в исполнении Липатти (к счастью, Харри успел переписать его на магнитную пленку, прежде чем пластинка пришла в негодность) действовал успокаивающе, как розовая вода озера. Звон льда в больших бокалах сливался с голосами, шелестом веток вечнозеленых деревьев и плеском волн.

Харри Сигрэм любил стоять перед одним из его баров с рядами ярких, украшенных ярлыками бутылок, общая стоимость которых составляла пятьсот долларов. Его радовало сознание того, что он может щедро угощать гостей этими напитками. Он протянул Поппи бокал «Джей & Би», которая отнесла его Максу. Пианист стоял на пороге гостиной, внимательно слушая игру Липатти. Он отвечал за музыкальный фон.

Макс вряд ли услышал шутку Харри: «Пусть возле бара не раздается стон по поводу того, что я расходую „Джей & Би“», а также ответную реплику Поппи: «Это очень остроумно, Харри». Макс рассеянно принял бокал. Харри смешал джин «Болс» с лаймовым соком для Поппи и Морин.

Харри любил дорогие бокалы из хрусталя с тяжелыми донышками. Ему всегда казалось безвкусным, когда обеспеченные люди пользовались дешевыми бокалами. Именно это раздражало его в актрисе Марте Гуд, которая во всех остальных отношениях была умной и щедрой женщиной с большим чувством стиля. В её баре всегда стояли дешевые бокалы. Удивительно, как много на свете людей, подобных Марте, подумал Харри, беря свой бокал. Можно пить и самогон из граненого стакана.

Харри умел готовить напитки. Он часто говорил, что сможет получить работу в качестве бармена, если его фотографии перестанут приносить доход. И его друзья соглашались с ним.

Ветер усиливался; он колыхал волосы Морин и её широкие брюки. С озера донесся крик птицы, нарушивший гармонию утонченной, изысканной музыки. Харри предпочитал более живую, волнующую музыку, но Макс заявил, что в этот вечер он будет диск-жокеем. Легче было согласиться, нежели спорить.

— Ты слышал о том, что на прошлой неделе полиция вторглась на вечеринку Ивора Силка? — спросил Харри, обращаясь конкретно к Рику Сильвестеру.

— Ты имеешь в виду, после открытия его выставки? До меня дошли слухи об этом событии, — отозвался Рик. — Мы, конечно, были приглашены на открытие, но я занимался пациентом, который угрожал броситься с крыши Нейшнл Кредит Билдинг.

Забавно, с какой легкостью я умею лгать, подумал Рик. На самом деле он был с Марианной Грэхэм. Почему-то он ясно помнил нелепые золотые украшения, прикрепленные к ручкам кранов в ванной. Она сказала, что купила их в Париже.

— А ты был на этой вечеринке, Харри?

— Был ли я там!

Харри засмеялся, демонстрируя сверкающие зубы. Воспоминания о том вечере заставили его глаза вспыхнуть.

— Это было нечто особенное.

Макс слушал музыку, его губы слегка шевелились, голова была наклонена в сторону, руки дрожали от желания играть или дирижировать оркестром. Харри заметил, что трое женщин слушали его, а Рик, красивый и улыбающийся, смотрел на него. Перед глазами Харри возникла вечеринка Ивора Силка: грязный чердак, где жил и рисовал Блейк Блейкли, известные люди с громкими именами, задержанные несколькими полицейскими в низких чинах, по ошибке решившими, что Блейк Блейкли устроил одну из своих частых оргий! Харри это казалось не менее смешным, чем арест невинных ангелов.

— Конечно, это была вечеринка Ивора Силка, но он арендовал студию Блейка Блейкли. Наверно, ему не хотелось чистить потом собственную мастерскую. Это похоже на Блейка. Он отчасти сноб. Он нанял профессионального бармена, Джо — как его фамилия? — ну, того, что считается колоритным типом.

— Студия Блейка имеет дурную репутацию, — сказала Лайла, — но я бы пошла туда, если бы находилась в городе.

— Мы все любим изредка наведываться в трущобы, — радостно заявил Харри. — Полиция несколько раз врывалась к Блейку. Он устраивает безумные вечеринки с обнаженными моделями, которые раскачиваются на подвешенных к потолку канатах. Никому нет дела до этого; я всегда считал такие развлечения банальными, но гости Блейка порой заходят слишком далеко, они бросают мебель и телефонные аппараты на идущих внизу людей. Это опасно. Нельзя упрекнуть полицию в излишнем рвении. Дело в том, что студия стала объектом особого внимания полиции; копы считают своим долгом и делом чести время от времени принимать в отношении неё какие-то меры. Но Ивор, похоже, не понимает, насколько эксцентричен Блейк. В каком-то смысле Ивор наивен. Он похож на ребенка, пытающегося стать пиратом. В любом случае полиция выбрала для своего рейда неподходящий вечер. Вы представляете? Они ожидали увидеть компанию шлюх и сатиров, а столкнулись со светским обществом.

Поппи присутствовала на этой вечеринке. Однако она внимательно слушала рассказ Харри, потому что он звучал весьма забавно. Харри всегда умел представить что-то в более интересном виде, чем это было в реальности. Это являлось одним из его талантов. Поппи признавала это.

Лайла слушала с интересом, потому что она обязательно посетила бы эту вечеринку, если бы ей не пришлось внезапно вылететь в Рио, чтобы помочь Бенджамену Гардинеру организовывать выставку картин Льюиса Филда. Бенджамен был в галерее одним из её протеже и даже мог занять должность хранителя. При возможности она всегда помогала Бенджамену деньгами, тратила на него свое время, потому что хотела, чтобы он получил эту работу, когда откроется вакансия. Она надеялась усилить свое влияние благодаря этому человеку. Она провела в Рио три дня; выставка прошла великолепно и получила очень хорошую прессу. Поговаривали о возможности превратить её в разъездную.

Морин осталась дома, потому что Рик работал. Она догадывалась, что на самом деле Рик, вероятно, развлекается. Поэтому она принимала у себя своего любимца, поэта; она слушала его стихи и выпила слишком много джина. Этот поэт, которого звали Аза, написал весьма сексуальное стихотворение; он сказал, что оно посвящено ей, но она сомневалась в этом. Однако он обещал посвятить ей свой следующий сборник. Периодически она существенно помогала ему деньгами, потому что он постоянно задерживал оплату жилья, не имел средств на покупку еды или рубашек. Она не собиралась спать с ним; у него были довольно плохие зубы, и он казался недостаточно чистым. Но ей нравилось думать, что она дает покой и помощь человеку, который мог оказаться вторым Карлом Сэндбергом. Аза. Даже если то стихотворение в действительности обращено к какой-нибудь дешевой шлюхе, все равно на поэтическом сборнике будет стоять имя Морин.

Харри продолжил свой рассказ.

— Полиция заперла двери и вызвала подкрепление; внезапно копы поняли, что они задержали половину культурной элиты города. Семнадцать известных художников, несколько красивых дам из рекламных агентств, четырех моделей, кинокритика, литературного критика, пятерых искусствоведов, репортера, балерину и композитора.

Слово «балерина» пронзило сознание Рика. Нечистая совесть превращает любого из нас в труса, подумал он. Забавно, как одно слово, прозвучавшее в беседе (словно знакомая мелодия), способно воскресить благодаря ассоциациям целый вечер. Поскольку его сознание сейчас переполняли сожаления, и он боялся утонуть под их тяжестью, внутреннее видение показало ему потрясающие ноги Марианны. Он беззвучно застонал и в сотый раз пожалел о том, что позволил соблазнить себя. Теперь их интимная близость была свершившимся фактом. Он переспал с пациенткой. И она звонила ему на работу. Господи, если она не перестанет делать это, он покинет город.

— Туалет находится этажом ниже, — говорил Харри. — Такая уж студия у Блейка. Общий туалет. Он расположен на другом этаже. Чтобы помочиться, надо спускаться по лестнице. Розмари Уотертон — ты должен её помнить, Рик, это модель с лицом, нарисованным Эль-Греко, — так вот, Розмари решила позабавиться. Она подошла к громадному молодому полицейскому, похожего на Рока Хадсона, и заявила, что хочет пройти в ванную. Он так смутился, что мне почти стало его жалко. «Вы не можете покинуть это помещение, леди, сказал коп, — вы находитесь под домашним арестом». Розмари принялась спорить. Вы знаете Розмари. «Но мне необходимо выйти, офицер». Она посмотрела на него своими огромными глазами мартышки. Тут я уже пожалел полицейского. «Я должна выйти», — твердила она. У него перекатился кадык, словно у змеи, глотающей лягушку. «Тогда вам потребуется сопровождающий, леди», — произнес он. «Я выбираю вас, мой дорогой офицер», — сказала она, прильнув к копу. Мне показалось, что он сейчас впадет в ступор. Но Розмари довела шутку до завершения; я увидел, что он отпер дверь и вывел девушку в коридор.

(Сейчас Рик подумал, что он предпочел бы оказаться на вечеринке и пережить полицейский рейд, нежели находиться в ванне Марианны.)

— Как долго вас продержали под замком? — спросил он.

— Три часа, — ответил Харри, — и они переписали наши фамилии. Джинни Сэмпсон назвала себя Марго Фонтейн, Келвин Фентон сказал, что он — Игорь Стравинский. Сержант тщательно все записал. Ивор Силк был, конечно, великолепен. Стоя в центре комнаты, он произнес речь в шекспировском стиле. Она начиналась словами: «Пусть закон действует неумолимо…» Разумеется, полиция обвинила его в оказании сопротивления.

— Я бы хотела там присутствовать, — сказала Морин.

Она наблюдала за Максом, который стоял у двери, склонив голову в сторону музыкальной системы. Она видела, что Макс не слушает рассказ.

— Полиция забыла оцепить бар, — сказал Харри. — Джо продолжал готовить нам напитки; мы поглощали их; кто-то предложил бокал сержанту, и он сказал, что не пьет на службе. Репортер позвонил в местный офис своей газеты, попросил их связаться с полицейским управлением и спросить там, какого черта копы приехали на светский прием. Ивор Силк сообщил гостям, что он сам организовал этот рейд, чтобы вечеринка имела успех.

Боккерини закончился. Харри повернулся к бару, чтобы взять новый бокал. Он обратился к Максу:

— Макс, поставь, ради Бога, что-нибудь повеселей.

Макс уже выбрал новую катушку с пленкой.

— В чем дело, Харри? Музыка Боккерини исцеляет душу.

— Твою — возможно. Но не мою. Я хочу сказать, что нам не помешает что-то более бодрое.

— Не беспокойся, Харри, эта музыка даст тебе душевных сил. Ты должен больше думать о своей душе, — сказал Макс.

Он преднамеренно проявлял упрямство.

— Музыка в стиле барокко доказывает, что Человек способен проявлять разум. Это утешает меня в век хаоса.

— Господи! — сказал Харри. — Тебе надо выпить.

Поппи покинула патио, чтобы проверить, как готовится обед. Она знала, что Бакстер способен пунктуально выполнить все её указания, но ему всегда следовало напоминать о следующем этапе. Она обещала ему ящик пива, если он проявит себя на кухне особенно хорошо.

— Ты проверишь столовое вино, Харри?

Харри неохотно отошел от бара. Другие люди при приготовлении напитков всегда проявляют неаккуратность. Однако он отправился к Поппи на кухню, потому что столовое вино — тоже весьма важная вещь. Он достал бутылки «Пуйи-Фюисс» и обнаружил, что вино слегка охлаждено. К моменту подачи на стол они будут иметь идеальную температуру, подумал он. Ему не нравилось слишком холодное белое столовое вино. В конце концов это не содовая. Он бы хотел принести «Шато Марго», купленное несколько месяцев тому назад на распродаже в «Кристи». Но тратить его на этот обед не было смысла. Хотя на Рика, пожалуй, оно произвело бы впечатление.

— Постарайся сделать так, чтобы Макс ставил во время обеда более веселую и легкую музыку.

— Максу нравятся утонченные, сдержанные произведения.

— А как насчет нас всех, черт возьми?

— Это ты пригласил сюда Макса.

— Хорошо, хорошо. Я хочу сказать лишь следующее: надо считаться с другими гостями. Он — не пуп земли.

Харри оставил Поппи на кухне и вернулся к бару. Конечно, там уже царил беспорядок. Харри расставил бутылки по местам и подровнял ряд чистых бокалов.

— Как насчет Сеговии, Макс?

Макс ответил отказом. Он — диск-жокей на весь вечер. Он выбрал для обеда квинтет соль-минор Моцарта. Это будет данью голодающим миллионам.

Харри понял, что настроение Макса портится. Это будет один из его самых тяжелых вечеров. Харри был готов пережить это, но неискоренимый оптимизм позволял ему надеяться, что Макс все же успокоится.

Когда они уселись за обеденный стол, небо уже было серым, над озером сгущались тучи. Легкий бриз сменился более сильными порывами ветра. Чтобы они не задували пламя свечей, пришлось закрыть стеклянные двери, ведущие в патио. Раздирающие душу аккорды Моцарта прорезали воздух.

— Господи, Макс, — запротестовал Харри, — нельзя убрать этот похоронный марш?

— Я отдаю дань богам. Чтобы они защитили нас, — отозвался Макс. — Я хочу заверить их в том, что нам известно о страданиях мира, хоть мы и едим досыта. Боги ждут от нас этого. Опасно игнорировать страдания. Боги этого не любят. Мы спим на пуховых перинах, наши сердца пребывают в благости, но мы знаем о мучениях человечества.

— Поешь, Макс, — сказала Лайла. — Поппи приготовила свинину специально для тебя.

— Страдания — важная часть нашей жизни. Однако мы стараемся их избежать. Греки были умнее нас. Без страданий человек — это пустой сосуд. Верно, доктор?

Он указал вилкой на Рика, проявляя нарочитую невежливость.

— Я не люблю страдать во время обеда, — сказал Рик. — Хорошее вино, Харри.

— Как хорошо понимал Моцарт мировую боль, — сказал Макс так, словно его перебили. — Ты согласишься со мной, что постоянно счастливый человек не способен творить?

Он снова посмотрел на Рика, выбрав себе жертву на этот вечер.

— Возможно. Я бы не стал обобщать. Кстати, о творчестве. Как продвигается создание Хорала? Во время нашего последнего разговора ты сказал, что начал писать его.

— Хорал — это мусор, — отозвался Макс, внезапно рассердившись. Сущий мусор. Я задумывал нечто современное… насыщенное звуками сегодняшнего, даже завтрашнего дня. Я называю это Хиросимой. Но я не хочу создавать бесформенный, металлический, негармоничный мусор, который выдают сейчас композиторы. Это слишком легкое решение. Звуки автомобильных гудков, грохот фейерверка, несколько тактов тишины для обозначения космоса, максимум диссонанса. И это называют симфонией! Господи, мне становится смешно. Это может иметь успех, но это не музыка. Как и абстрактная картина, нарисованная с помощью вымазанной в краске автомобильной шины, — не живопись. Это дешевка. Пустота. Издевательство над творчеством.

— Значит, у тебя творческие затруднения? — сказал Рик.

— Я — человек, стремящийся к совершенству! Это не значит, что хочу быть старомодным. Вовсе нет. Я хочу выразить сегодня и завтра, но сделать это созидательно. Меня не удовлетворит убожество. Музыкальный вздор.

— Наверно, на следующей неделе тебя ждет какая-то захватывающая работа, Харри, — сказала Морин, желая прервать речь Макса.

Она вдоволь наслушалась разглагольствований Макса в прошлом, когда они жили вместе. Он мог говорить бесконечно, выпуская из себя злость и разбрасывая её над столом, словно обломки потерпевшего катастрофу самолета. Когда-то давно, когда они оба были молодыми студентами консерватории, любовниками, жившими в холодной арендованной комнате, она изучила все его причуды и настроения. Его поведение совсем не изменилось. Он говорил примерно то же самое. Только некоторые слова добавились к его лексикону, а к вечному огню, который горел в нем, примешивалось больше злости.

— В среду я улетаю в Лондон. Точнее, я направляюсь в Сассекс. Меня пригласили сфотографировать семейные бриллианты герцогини Ньючестерской. Это прекрасная идея. Старая дева вытащила их из сейфа и почистила. Впервые за двадцать лет. Она хочет запечатлеть их, потому что с ними связана семейная разборка. Я слышал, у неё потрясающая коллекция. Мне удалось заинтересовать Elan в публикации фотоочерка об этих бриллиантах. Это означает, что мне заплатят дважды. У неё есть огромный сапфир, который, по слухам, входит в десятку лучших сапфиров мира. Старая дева слегка чокнулась. Она намерена появиться со всеми её камнями на груди, руках и в волосах на балу в Мантагесе в декабре. Я бы хотел увидеть эту картину. Герцогиня в сверкающей кольчуге из драгоценностей. Думаю, их у неё достаточно, чтобы закрыть её огромный бюст, а руки будут унизаны браслетами от запястья до подмышек. Какое зрелище!

— Это звучит очаровательно. Как здорово было бы получить приглашение на бал в Мантагесе, правда?

Разговоры о бриллиантах всегда волновали Лайлу, хотя она не обладала стоящими камнями.

— Герцогиня не боится воров? Я бы на её месте испугалась.

— Она ни о чем не беспокоится. Похоже, весь Лондон знает о её намерении надеть бриллианты. Вору пришлось бы стукнуть её по голове и утащить. Но она будет совершенно неподъемной! Унести её смогут только несколько человек. А её руки из-за множества браслетов будут жесткими, как металлические палки.

— Я думал, такие люди не любят паблисити, — сказал Рик.

— Она не имеет ничего против паблисити. Она его обожает. Она весьма эксцентрична, но при этом очаровательна. Однажды я пил с ней чай из суповых тарелок. Герцогиня сказала, что чашки слишком малы и глубоки, она не видит их донышка. Конечно, это нелепо, но она может позволить себе такое поведение.

Вдали загрохотал первый гром.

— Надеюсь, Бакстер закрыл двери, — сказала Поппи. — Я на всякий случай проверю.

— Гроза здесь — это забавно, — заявила Морин. — Она всегда меня волнует. Наверно, на самом деле я — кошка.

— Молния над озером весьма эффектна, — заметил Харри. — Потрясающее зрелище.

Когда подали портвейн и сыр, беседующие разбились на группы. Музыка смолкла. Макс тотчас поставил запись «Половецких плясок». Эта вещь подходила к погоде. Сидевшая возле него Поппи стала наливать кофе.

— Я должна напомнить Бакстеру, чтобы он отнес мусор к лодке, пока гроза не разыгралась, — рассеянно сказала она.

Они увозили все отходы через озеро в пластиковых пакетах.

— Мусор. Да, всегда есть мусор, — сердито произнес Макс. — От всего прекрасного остается мусор.

— О, Макс, — успокаивающе сказала Поппи, подумав о том коконе, в котором он жил. — Что ты знаешь о мусоре? Ты только слушаешь чудесную музыку и вдыхаешь аромат свежих цветов.

— Я знаю о мусоре все! — с неожиданной яростью заявил Макс. — Я специалист по мусору!

Поппи не собиралась придавать большое значение собственным словам. Она хотела подразнить Макса. Его бурная реакция изумила Поппи. Какую струну она случайно задела? Говорить с Максом всегда было нелегко. Никто не мог угадать, что приведет к взрыву.

Макс хорошо разбирался в мусоре. Он помнил свою жизнь с родителями на окраине Тейлорсайда. В конце сада находилась открытая помойная яма. Тогда это допускалось в маленьких городках. В детстве он безумно боялся свалиться в эту яму. Это часто происходило в кошмарах. Он боялся приближаться к яме, но делал это, чтобы доказать себе, что он — не трус. Он думал, что эта яма — бездонная.

Ужас, который внушала ему помойная яма, как бы ожидавшая его все эти годы, был связан с любимым щенком Макса. Мальчику велели вывести щенка из дома и оставить на ночь в сарае, но он играл на пианино и забыл сделать это. Разъяренный его проступком отец схватил щенка за ногу, ударил головой о стену дома и убил. Затем бросил труп щенка в открытую мусорную яму. После этого Макс больше никогда не заводил домашних животных.

Макс вышел из-за стола. Он отправился в гостиную и посмотрел на пластинки с музыкальными записями. Он ощущал свою отдельность, нерастворимость в обществе, вынужденность своего пребывания в нем. Всегда что-то вызывало боль, напоминало о прежних ранах и нынешних неудачах. Он был лишен защитной оболочки, необходимой для выживания в этом мире. Все его нервные окончания были обнажены, они болезненно воспринимали пошлость, невинные шутки, скрытую жестокость, людские страдания.

Из-за стола донесся голос Поппи:

— Попробуй «Брие», Рик. Это весьма неплохое вино.

Кто-то подхватил слово «мусор» и начал играть им. Макса раздражала бессмысленность этого занятия. Ему хотелось бежать отсюда. Но к чему? Куда? К кому? Он мечтал убежать к музыке. Он испытывал отчаяние, чувствовал себя в ловушке, среди глупых людей, чьи голоса доводили его до безумия.

— Однако, — произнес кто-то (возможно, Морин), — вы должны признать, что в корзинах для мусора можно обнаружить нечто забавное. Особенно в тех, что стоят в ванных. Там порой оказываются вещи, которых вы прежде никогда не видели. Вещи, которые никогда вам не принадлежали. Вроде старых зубных мостов, брошей с бриллиантами и мертвых золотых рыбок.

— Стеклянных глаз, — добавил Харри, — и фаршированных пираний.

— Библий в обложке с бриллиантами.

— И сломанных часов.

— Вся ваша жизнь — это попытка уравнять Мусор с Разумом.

Глава пятая

Макс выпил с начала обеда пятую порцию виски; он мысленно дирижировал оркестром, состоявшим исключительно из фаготов. Морин наблюдала за ним из-за бокала с джином. Они были одни.

Она устроилась в черном кожаном кресле, положив обнаженные ноги на подставку. Она думала о Максе, о прошлом и будущем, смешавшихся в отравленный салат из боли и радости.

— О, Макс, — произнесла она, держа в руках бокал.

Он, похоже, её не услышал. Он был поглощен своим оркестром. С легкостью скользя в прошлое, в их общую жизнь, протекавшую в комнате без горячей воды, среди стен с бледно-голубыми обоями, она вспоминала, как он играл бесконечные упражнения. Иногда он напевал по памяти партии различных инструментов. Иногда просил её напеть какую-нибудь партию. Особенно хорошо ей удавались виолончельные партии. Тогда Максу нравился её голос, с раздражением выпившего человека подумала Морин. У неё действительно был богатый, сочный голос. Ей не следовало слушать Рика. Макс называл его Доктором Пустословия. Она должна была продолжать свою карьеру.

Она вспомнила молодого Макса. Тогда он был восхитительно неловким и сильным. Даже тогда он казался странным, как бы отсутствующим, но в нем оставалось многое от мальчика с фермы. Он часто спускался с небес на землю, чтобы пристальнее разглядеть её. Сейчас Макс был тенью, привидением. Лощенным, печальным, неудовлетворенным, сердитым существом.

И все же она по-прежнему хотела его.

— О, Макс, — снова произнесла она, думая о том, как сильно любила его в дни их студенчества и как было бы замечательно, если бы он заметил её теперь. Две дюжины любовников и муж не смогли уничтожить её страсть. Слезы жалости к самой себе заполнили уголки глаз.

— О, Макс, — воскликнула она.

— Послушай, — прошептал Макс. — Семьдесят шесть фаготов! Тебе нравится эта музыка?

— Я её обожаю, Макс.

Чувственные губы Морин прикоснулись к краю бокала.

— Мне всегда нравилось, как ты дирижируешь.

— Спасибо, Морин.

Странная ласковая улыбка мелькнула на его лице, словно эхо какого-то неизвестного Макса.

— Ты — моя единственная истинная поклонница на свете.

— Для меня ничего не изменилось, — воскликнула она.

— Кантабиле! Кантабиле! — закричал он, обращаясь к воображаемым фаготистам. — Почему вы, идиоты, не можете делать все правильно?

Внезапно игра наскучила ему. Он отпустил музыкантов домой. Попросил Морин спеть.

— Ты не споешь какой-нибудь блюз? Помнишь, когда мы всерьез напивались, мы пели что-то вульгарное. Сексуальное.

Она встала и поставила бокал на пианино. Он сыграл несколько аккордов — ритмичное, напыщенное вступление к известной вещи. Изощренное. Громкое. Бокал опасно задрожал на краю инструмента, угрожая упасть на струны. Морин взяла его и осушила, затем встала за спиной у Макса, положила руку ему на плечо.

Она запела тихим жалобным голосом. Она смотрела на густые темные волосы; ей хотелось прижать к себе Макса. Когда у неё были темные волосы, она казалась матерью Макса. Она решила изгнать призрак любви, обесцветив свои волосы, брови и пушок на верхней губе. Макс быстро покинул её. Из-за перемены в облике? Возможно, он в любом случае собирался расстаться с нею.

Когда он уехал, оставив её в холодной комнате с голубыми стенами, она принялась искать психиатра. Рик Сильвестер только что открыл практику. Она рассчитывала расплатиться с ним деньгами родителей, но увидев его, решила, что ей, возможно, удастся соблазнить врача и обойтись без счета за лечение. Она беседовала с ним бесконечно долго. Так ей казалось. В результате она пришла к убеждению, что должна забыть о сцене и карьере певицы. Это занятие не подходило ей. Она не подходила для него. Она пела так долго только из-за Макса. Теперь Макс исчез из её жизни. Ей следовало забыть Макса. Она стала девушкой Рика Сильвестера. Макс навсегда ушел из её жизни. Но люди иногда неожиданным образом возвращаются в вашу жизнь. Особенно это касается старых любовников. Спустя восемь лет она оказалась в компании, в которую входили пианист Макс Конелли и его богатая, красивая жена. Морин снова встретила Макса. Снова отчаянно захотела его. Она вздрогнула.

Макс перестал играть и налил себе спиртное, в котором не нуждался.

— Позволь, я налью тебе, — сказал он, забирая её пустой бокал.

Их руки на мгновение соприкоснулись, Морин почувствовала разряд тока.

— Макс, — произнесла она. — О, Макс.

— Морин. Ты почти не изменилась. Не переживай из-за прошлого. Я не мог больше любить тебя. Я не способен любить. Я только беру. Единственное, что я отдаю, это музыка, и то весьма скупо. Спроси Лайлу. Она знает, как я беден в эмоциональном плане.

Он снова сел за пианино. Он мог расстаться с инструментом надолго лишь по достаточно существенной причине — например, ради телефонного разговора, встречи с агентом, сеанса звукозаписи. Слегка захмелев, она прижалась к нему. Он взял её руки и осмотрел серебристые коготки, словно ожидал найти на пальцах Морин какую-то заразную сыпь, потом перевернул её кисти и поцеловал по очереди каждую ладонь. Он потянул её руки так, что она едва не упала на него, уткнулся лицом в её большой, цветастый бюст.

— Я бы хотел любить тебя. Хотел бы любить кого-нибудь, — произнес он в вишнево-зеленый узор её пестрой блузки.

— Почему ты не можешь взять то, что тебе предлагают, Макс? Неужели ты не помнишь, как у нас было? Почему не хочешь меня?

— Я стар и полон горечи.

Она выпрямилась, немного отодвинулась от Макса, и его голова потеряла опору.

— Ты не стар. Сорок лет — это не старость.

— Это глубокая старость.

Она заплакала. Макс встревожился.

— Ради Бога, не плачь! Они где-то рядом. Что они подумают, если увидят тебя плачущей передо мной?

— Мне плевать, что они подумают.

— Нет, не плевать. Перестань.

Она бросилась к его коленям, взяла его за руки и окропила их своими слезами. Волоски на их тыльной стороне заблестели от влаги. Темные волоски. Она беспомощно всхлипывала. Морин несильно укусила его запястье, угрожая сжать зубы крепче. Он толкнул её, и она окончательно оказалась на полу возле пианино. Он сел и заиграл Liebestod.

— Некоторые люди не одобряют фортепьянную версию Liebestod, спокойно сказал Макс. — Но мне она нравится. Послушай…

Волны чувственности начали накатываться на Морин. Она перестала плакать и захотела Макса ещё сильнее, чем прежде. Внутри неё выкристаллизовалось твердое решение получить то, что она желала.

— Как превосходно понимал Вагнер природу оргазма, — заметил Макс.

Он уже не беспокоился из-за душевного состояния Морин. Если придут другие, они подумают, что Морин потрясена музыкой. Возможно, это действительно так.

* * *

Студия Харри находилась в заднем углу подковообразного дома. Три её стеклянные стены смотрели на густой лес. Четвертая стена с дверью, ведущей в дом, была обклеена фотомонтажом с обнаженными красотками. Харри сам изготовил и увеличил эти снимки. В комнате стояли большой рабочий стол и несколько глубоких кресел.

В одном из кресел сидела Лайла; её лицо было сдержанным, невозмутимым. Она не знала, нравится ей Харри или нет, и хочет ли она ввязываться в его проект. Она выжидала.

— Выпьешь? — спросил Харри.

— Нет, спасибо, — ответила она. — Я не мешаю спиртное с транквилизаторами.

Почему женщины всегда говорят о лекарствах, которые они принимают? подумал Харри. Даже такая деловая женщина, как Лайла, считает нужным сообщить о своих пилюлях и болезнях. Он сам ощутил боль в желудке. Свинина. Свинина, которую подали из-за Макса. Харри всегда чувствовал себя плохо, поев свинины; сейчас у него было явное несварение. Харри охватило раздражение, вызванное свининой, Максом и уязвимостью плоти. Но сейчас не время для раздражения. Он должен быть очаровательным и дипломатичным.

— Ты оставила Макса возле пианино? Я слышу, как он играет.

Приглушенные звуки доносились до них через коридоры большого дома и толстую дверь студии, которую Харри плотно закрыл.

— Он всегда играет?

— Он играет по настроению.

— Надеюсь, что у него есть там аудитория. Я оставил Поппи ухаживать за остальными.

— Максу не нужна аудитория, — сказала Лайла. — И потом Морин не оставит его. Она липнет к Максу, когда мы встречаемся, точно он намазан клеем. Она по-прежнему любит бедного Макса.

У Харри была особая коллекция фотографий; снимки разделялись между собой листочками вощеной бумаги. Это было попурри, собрание не связанных между собой, но оригинальных, прекрасных, отталкивающих или шокирующих фотографий. Мета Джонс с ножевой раной на щеке (подарок от любовника); ребенок в помойке; обнаженная Грейси Лундквист на спине сенбернара, которого она держала в своем летнем доме под Кеннебанкпортом; Поппи и Рафтон, занимающиеся любовью. Он натолкнулся на этот сюжет совершенно случайно; они явно полагали, что он будет отсутствовать дольше. Однако он вернулся и застал их вдвоем после купания. Их переплетенные руки, ноги, бедра, головы образовывали весьма забавную абстрактную картинку. Ему нравился этот снимок.

Некоторые фотографии появились на свет по счастливой случайности. Мета Джонс оказалась возле двери его студии, когда любовник порезал её ножом и загубил это прекрасное лицо. Харри позвонил врачу, затем сам перевязал её. Естественно, сначала он сфотографировал её. Больше уже не будет серьезных фотографий Меты. Некоторые снимки являлись результатом долгой подготовки, планирования, многолетней осторожной работы. Например, кого срочно вызвала принцесса Фрегона, обнаружив своего последнего любовника в объятиях повара, которому в это время следовало готовить лазанью? У него всегда были наготове камеры для разных видов съемки, цветной и черно-белой. «Сфотографируй их! — закричала она. — Я хочу запечатлеть этот момент. Если он станет все отрицать или забудет, я ему напомню!»

Теперь он выложил эти фотографии перед Лайлой на широком столе.

— Конечно, я всегда был деловым человеком, Лайла, но при этом я художник. Я делал эти снимки из любви к искусству, потому что они говорят мне кое-что о жизни.

Сдержанная, бесстрастная Лайла, посмотрев в упор на Харри, наклонилась, чтобы изучить фотографии.

— По правде говоря, я считала, что тебя интересуют только деньги. Не искусство.

Холодная, высокомерная, богатая стерва, подумал Харри, я бы с удовольствием задушил тебя. Он заставил себя улыбнуться. (В этот момент несварение стало мучать его сильнее.)

— Поскреби любого рекламного фотографа, и ты обнаружишь замаскировавшегося художника.

— Позволь мне рассмотреть все внимательно. Это любопытно.

Она приблизилась к поверхности стола; её черные волосы были уложены безупречно, серьги падали на скулы. Она казалась неприступной, абсолютно защищенной. Он испытал желание ударить её. Потом оно прошло.

— Я собирал эти снимки на протяжении последних десяти лет, — без раздражения в голосе пояснил Харри. — Порой мне просто везло. Между прочим, эти фотографии никто не видел. Только Поппи, и то далеко не все.

Он видел, что она заинтересована. Она смотрела на фотографию Поппи и Рафтона, лежащих на пляже.

— Кама Сутра, — произнесла Лайла, подняв свои холодные черные глаза.

— Американская версия.

Она посмотрела другие работы и произнесла:

— Поппи — настоящая бродяга. Она непреднамеренно элегантна.

— Именно это качество подняло её на вершину модельного бизнеса, сказал он, желая избежать обсуждения собственной жены.

Лайла выпрямилась, отвернулась от фотографий и села.

— Итак, чего ты хочешь, Харри?

— Я хочу издать книгу. Большую, толстую, роскошную книгу. Которая будет стоить около ста долларов. Возможно, больше. Хочу устроить выставку в художественной галерее. Впечатляющую выставку. Книге необходима грамотная реклама.

— Зажги мне сигарету, Харри, — сказала она.

В её руке внезапно появилась сигарета. Харри не заметил, когда она достала её из сигаретницы. Он извинился за свою невнимательность, за то, что не предложил ей огонь. Он поднес к кончику сигареты стоявшую на столе зажигалку. Этот подарок от президента нефтяной компании был украшен маленькими рубинами.

Он ощутил аромат, исходивший от её волос и шеи.

— Одержимость?

— О, Харри! — Она улыбнулась. — Ты разбираешься во всем. — Она помолчала. — Думаю, я смогу помочь тебе, — произнесла Лайла после нескольких затяжек.

Харри приготовил себе новый напиток. Он хотел занять себя чем-то.

— Я — это ещё не весь издательский совет, конечно. Я должна буду продать им эту идею. Книга нуждается в финансировании.

— В определенных кругах для неё есть готовый рынок. На самом деле это подарочное издание. Книга для людей со вкусом. Способных оценить утонченность и имеющих для этого время. Не только здесь, но и в Англии, Франции и Италии. По существу, для Парижа и Рима, если ты меня понимаешь.

— Наверно, да, — сказала Лайла. — Я сама дарю время от времени впечатляющие книги.

— Мне нужен престиж. Дело не в том, что я ищу работу. Я отклоняю предложения. Но художник хочет получить особую работу. Не ту рутину, которую предлагают агентства. Такая книга может дать мне дополнительный авторитет. Это идея принцессы Фрегоны. Она — талантливая женщина. Весьма осведомленная во всех областях.

— Замысел хорош. Нам в галерее нужны периодические фотовыставки. Они создают современную атмосферу, — задумчиво произнесла Лайла.

— Все может получиться очень удачно. У тебя есть чутье, необходимое для организации подобных вещей. Я получил письмо от друга из Рио. Он сообщает, какой успех имела выставка Льюиса Филда. Насколько мне известно, её организовали ты и Бенджамен. Ты всегда делаешь такие вещи успешно, Лайла.

Он подождал. Она курила. Он пил. Гроза приближалась. Солнечные лучи залили комнату светом и быстро исчезли. Гром заглушил фортепьянную музыку.

— У меня есть ещё сотни фотографий. Ты понимаешь, что это случайная выборка. Есть потрясающие снимки, сделанные мною в Италии, несколько портретов влиятельных людей, которые придадут выставке значительность. Посетители захотят их увидеть.

— Пожалуй, я могу заставить издателей подумать об этом, — сказала она. — Мне самой надо переварить эту идею.

Он знал, что она в состоянии все устроить. Знал, какую власть она имела в этой компании, откуда шли деньги, кто из её предков и в каком году сделал их. Харри всегда располагал подобной информацией о людях. Он помнил истории об её отце — безжалостном старом разбойнике. Ее мать была Великосветской Дамой, женщиной с огромным бюстом, созданным для ношения роскошных драгоценностей. По слухам, она обладала безупречным вкусом и всегда появлялась только в белых или черных туалетах.

Лайла, мрачная инфанта, медленно потягивала сигарету и смотрела на влажные деревья. Что она видела там, о чем думала? (Как страшно и волнительно было бы уметь читать чужие мысли!) Он знал, что нуждается в ней.

— Я должна все обдумать, — сказала наконец Лайла.

Она словно изрекла одиннадцатую заповедь, саркастично подумал Харри. О, эти богатые женщины! Есть ли на свете более претенциозные создания?

— Я могу свозить тебя завтра на пикник?

Он представил себе охлаждающееся в холодильнике шампанское, фотографии Лайлы, которые собирался сделать. Она действительно была интересным объектом для съемки. Ее душа была пуста. Тем не менее он продолжил:

— Я расскажу тебе кое-что ещё о моей подборке фотографий и их расположении. Последний момент исключительно важен. А ещё я хочу поснимать тебя. Ты можешь надеть что-нибудь зеленое? Я вижу тебя в роли существа из джунглей. С распущенными темными волосами и одеждой, растворяющейся в листве. Под лучами солнца, пробивающимися сквозь кроны деревьев.

— Руссо, — произнесла она реплику, которую следовало ожидать.

— Да.

Господи. Господи. Что приходится делать человеку, чтобы выжить в этом мире? Ужасно. Просто ужасно.

— Думаю, это будет забавно, — неуверенно произнесла она.

Она ждет, что он станет уговаривать ее? Наверно, да. В этом отношении все женщины одинаковы — богатые и бедные, деловые и праздные, тщеславные и бесстрастные.

— Я дам тебе ответ насчет пикника завтра утром, — сказала она.

Он чувствовал, что она чего-то ждет. Каких-то слов, которые он не произнес. Комплимента? Упоминаний о власти, которую она имела в издательстве? Картинной галерее? Харри отчаянно старался понять, что она хочет от него. Он всегда считал себя проницательным человеком. Он чувствовал, что не понимает её молчаливого послания. Поэтому он налил себе новую порцию спиртного, потянул время, пытаясь угадать мысли Лайлы. Взяв кубик льда из ведерка, обтянутого кожей того же цвета, что и кресла, он сосредоточился на выражении лица Лайлы, на её голосе. Чего она хочет, черт возьми?

— Ты должен показать нам и другие фотографии. Даже если они не прошли твою цензуру.

— Большая часть стоящих снимков хранится в городе. Я захватил сюда на уик-энд лишь несколько фотографий, — ответил он. — Те из них, которые ты не видела, ещё не разобраны мною. Я собираюсь просмотреть их… не все они пригодны для публикации…

— Если ты ждешь от меня помощи в осуществлении этого замысла, я должна участвовать в процессе отбора. Ты что-то говорил о моем вкусе.

— Конечно. Мне нужен твой совет.

Он мысленно перебирал содержимое двух других папок, привезенных им на остров. Есть ли там что-то, определенно не предназначенное для её глаз? Она смотрела сейчас на него. Ее глаза напоминали кусочки черного блестящего стекла. Рот Лайлы был напряженным, длинная шея немного подалась вперед.

Он собирался отобрать для книги несколько сексуальных фотографий, способных придать ей пикантность, но тут требовалась осторожность. В его сознании мелькали слова «безвкусица», «эксплуатация», «вульгарность». Некоторые персонажи были узнаваемы. Это порождало новую проблему. Когда Лайла увидит некоторые фотографии, они станут заговорщиками; он не представлял, в какой степени может доверять ей. В этом отношении он знал её очень плохо, хотя они были светскими друзьями уже много лет.

— У меня есть здесь и другие фотографии, но они не являются лучшими, — быстро произнес он. — Среди моих работ мало классических портретов и цветных натюрмортов. Я хотел поговорить с тобой об этом.

Может быть, она просто хочет быть боссом, подумал он. Утвердить свою власть. Все они одинаковы. Женщины. Богатые женщины.

Она раздраженно повернулась к нему спиной, чувствуя, что её нервы подают сигналы бедствия. Она нуждалась в транквилизаторе, но время приема очередной пилюли ещё не пришло. Она может немного схитрить. Она часто поступала так. Фотографии разволновали её — некоторые из них были рассчитаны на такой эффект. Простая нагота в обстоятельствах, запрещавших её, волновала Лайлу.

Она обнаружила этот факт в детстве, когда жила в мире, состоявшем наполовину из суровой реальности, наполовину — из приятных фантазий. До отъезда в частную школу она жила в доме из пятидесяти двух комнат (сюда входили башенки и помещения для слуг) с ужасным отцом, надменной, непреклонной матерью и многочисленной прислугой. Домашним хозяйством управляли по-армейски строго. Все делалось по звонку, ритуалы оставались неизменными. Родители завтракали с ней по очереди в комнате, полной тропических растений. К ленчу мать выходила в платье из белой парчи, многочисленные кольца унизывали её пухлые желтоватые пальцы. У неё был огромный бюст, квадратное лицо, редкие, бесцветные, коротко постриженные волосы и золотые коронки на зубах.

Разговаривать с матерью всегда было трудно. Если Лайла спрашивала о чем-то интеллектуальном, например, о книгах, или интересовалась расстоянием до луны, мать оказывалась в растерянности. Если Лайла интересовалась жизнью слуг (вечная тема в больших домах), мать приходила в ужас. Когда Лайла задавала вопросы о родственниках, мать поджимала губы и превращалась в каменную статую. Секс, как и людоедство, был запретной темой. Ей приходилось узнавать о нем от служанок. Однажды она услышала от них, что её мать моется под навесом из полотна. Было невозможно представить эту чопорную, затянутую в корсет женщину занимающейся любовью, но, несомненно, это имело место как минимум однажды. Это укладывалось в сознании Лайлы с таким же трудом, как и то, что Господь создал мир за шесть дней.

Лайла и её мать много говорили о погоде. Она влияла на сад, который был основным жизненным интересом матери. Она постоянно устраивала совещания с главным садовником насчет посадок. Лайла знала многое о растениях, но не о садовниках. Они казались скучными человечками, верившими в Бога и компост, но не интересовавшимися маленькими девочками. Почему главный садовник всегда был шотландцем или японцем? Лайла не знала ответа на этот вопрос. Но это было фактом жизни. Садовники не любят детей и животных. Еще один факт жизни.

Она знала все о цветах, сроках их цветения, могла объяснить, почему они растут в определенной части сада. Она любила пышные розовые пеоны, появлявшиеся в июне одновременно с клубникой, а также розы, которые цвели бесконечно, до холодов. Она восхищалась георгинами с их бархатистыми лепестками, забавным «львиным зевом», экзотическим короставником. На семи акрах, которыми владела семья, находились травяной сад, пруд с розовыми и белыми водяными лилиями, мостик и круглая зеленая беседка. В лощине возле ручья росла огромная плакучая ива.

Лайла обедала с отцом, возвращавшимся к вечеру из таинственного мира финансов. Если мать была чопорной и холодной, то отец казался девочке далекой звездой. Он иногда поправлял за столом её манеры. «Всегда сиди прямо, ноги держи на полу. Тогда ты не прольешь суп,» — говорил он. Отец всегда очень беспокоился насчет того, чтобы она не пролила суп на скатерть — наверно, потому, что сам он часто ел в самых престижных клубах.

Она видела обоих родителей за столом одновременно только на рождество и в День Благодарения. В других случаях они появлялись поочередно.

В беседах с дочерью отец мрачно намекал на то, что она должна упорно учиться и стать кем-то, несмотря на то, что она — девочка. Он давал понять ей, что Уолл-стриту постоянно угрожает полный крах, и они могут в любой момент оказаться на улице с нищенской сумой. Конечно, эта катастрофа не произошла, и отец продолжал делать деньги с большой скоростью. Но он постоянно жил в страхе перед бедностью и занашивал костюмы до дыр, после чего их приходилось забирать у него.

Иногда к ним в гости приезжали родственники. С Лайлой играл только молодой кузен из Висконсина по имени Дэниэл. С пяти до девяти лет она имела личного наставника. Дэниэл жил у них в ту пору каждое лето. Они вместе бегали по саду, играли в прятки, шпионили за садовниками, придумывали новые страны, коренные обитатели которых вечно устраивали восстания.

Когда им надоедали эти игры, они переходили к другим, более опасным. Они снимали с себя всю одежду и приближались к большому дому. Враг находился везде. Сам дом имел сотни глаз, порой ленивые слуги выходили покурить, садовник и его помощники могли быть где угодно. Сначала дети разведывали, где находятся помощники садовника. Правила игры это позволяли. Иногда случалась ошибка; недавно нанятый человек мог неожиданно появиться возле ручья, чтобы выполоть сорняки, срубить высохшие ветки или починить забор. Тогда напряжение возрастало. Они играли в эту игру только в душные, жаркие дни; такая погода пробуждала у Лайлы сексуальное возбуждение. Они крались без одежды через высокую траву, под прохладными влажными ивами; листья и жуки щекотали интимные части их тел. Она и сейчас помнила, как смешно выглядел бежавший по саду обнаженный Дэниэл.

Ей нравилось рассматривать фотографии. Они содержали в себе тайну, были запретными.

— Ты должен показать мне все фотографии, даже те, что нельзя опубликовать, — сказала она Харри Сигрэму. — Только тогда я смогу принять правильное решение.

Харри принес две папки и положил их на стол. Подрегулировал освещение. Он помнил далеко не все снимки, но некоторые хранились в его памяти весьма отчетливо. Возможно, она получит удовольствие от фотографии Бордена Грегори, известного композитора, похотливо глядящего на миссис Джексон Делавер Хаган в убогом мексиканском баре. На заднем плане находились пышногрудые шлюхи и гомики. Любой нормальный человек побоялся бы пить из бокалов в таком месте. Харри мысленно называл этот снимок «тихуанской дырой».

А ещё у него была фотография дорогой Морин Сильвестер с четками на лобке. Разумеется, Морин не была католичкой. Она просто взяла четки из комнаты служанки, которая в это время смотрела одобренный церковью фильм. Морин нельзя было узнать. Он обрезал снимок на уровне талии и увеличил его. Он не собирался публиковать его. Он отпечатал фотографию, чтобы позабавить самого себя. Однако Лайле он мог понравиться. Он сделал несколько пикантных фотографий в стиле Лотрека в парижском борделе, когда эти заведения ещё заслуживали внимания. Теперь они испортились.

— Здесь есть снимки, которые я не намерен использовать, — произнес Харри, — однако я напечатал их для собственного удовольствия. Это комментарии к человеческой природе. Демонстрация готовности к сотрудничеству. Поразительный материал! Я часто думаю о том, что мог бы написать интересную статью на эту тему для какого-нибудь интеллектуального журнала. Эта тема ещё не исследована.

Она просмотрела все с интересом. Теперь они — заговорщики. Но в голове у неё были и другие мысли. Наконец она сказала:

— Ты часто сам предлагаешь идеи журналам?

— Иногда.

— Ты говорил, что продал Elan идею фотоочерка о бриллиантах герцогини.

— Да, они её приняли. Это неудивительно.

— Ты слышал хорошие слова о выставке Филда в Рио. О той, что была организована Бенджаменом Гардинером и мною?

— Совершенно верно. Мне рассказал о ней мой друг, находившийся там.

— Я думаю о финансировании такой выставки в нескольких южноамериканских городах. Я не вижу причин, по которым Рио должен быть единственным городом, увидевшим картины Льюиса Филда.

Харри начал кое-что понимать. Она продвигает Льюиса Филда или Беджамена Гардинера. Наверно, Гардинера. Бенджамен был её личным кандидатом на должность хранителя галереи. Харри случайно узнал, что Гардинеру не хватало поддержки в определенных кругах. Ему требовался дополнительный престиж.

— Ты думаешь, что кто-то мог бы опубликовать очерк об этом туре?

— Я не знаю, как все пройдет, — сказала Лайла. — Я хотела бы привезти выставку в Сан-Пауло, Монтевидео, Буэнос-Айрес, возможно, даже в Вальпараисо. Я надеюсь, что ты найдешь нужный ракурс.

— Для публикации статьи журналам требуется причина. Это — первый вопрос, который тебе зададут. Почему мы должны сделать это? Тут есть какая-то новизна? Филд этого заслуживает? Южноамериканцы без ума от его картин? Я не знаю.

— Я уверена, что ты способен придумать причину, Харри, и продать её редактору. Ты можешь продать холодильник эскимосам, если воспользоваться старым клише.

Он понял её сообщение. Такова её цена. Следует ли ему назвать вещи своими именами?

— Мы обсудим это завтра, — сказала Лайла. — Во время пикника.

— Мое внимание будет безраздельно принадлежать тебе.

— Я знаю, что ты в состоянии придумать что-то. Я обнаружила, что все зависит от того, насколько сильно желание.

— Существует ещё везение и внешние обстоятельства, — сказал Харри. Может оказаться, что редактор только что подготовил материал о выставке, путешествующей по джунглям.

— Тогда тебе придется найти другого редактора.

— Лайла, по-моему, мы с тобой понимаем друг друга.

Глава шестая

Спустившиеся облака почти касались озера. Когда Поппи и Рик подошли к двери эллинга, на них упали первые капли дождя. Поппи зажгла свет в прямоугольной гостиной со стеклянной стеной, смотревшей на озеро. За этой комнатой находились две спальни, ванная и маленькая кухня. В самой гостиной стояли диваны в деревенском стиле, бар, каменный камин; на дощатом полу лежал большой шведский ковер.

— На самом деле нам не нужна лампа. Здесь достаточно светло, заметил Рик, опускаясь в глубокое кресло, стоящее у окна.

Капли дождя приятно барабанили по стеклу.

— У меня здесь припасена свеча, — сказала Поппи. — Мы можем сидеть и смотреть на грозу. Это всегда потрясающее зрелище.

Она слегка скучала. Она никогда не интересовалась Риком — ни как мужчиной, ни как врачом. Он казался исключительно поверхностным и тщеславным. Но в этот вечер у неё не было большого выбора, поэтому она почти радовалась его обществу. Это лучше, чем раскладывать пасьянс. Теперь, когда её ждала бесконечная беседа с ним, она подумала о том, что ей, возможно, следовало предложить посмотреть фильм. Или сыграть в крибидж.

Теперь они оказались здесь, и ей придется играть роль хозяйки. Она направилась к бару, по дороге погасив электрический свет. Свеча заливала пространство возле окна тусклыми красными лучами. Они падали на красивую темную голову Рика.

Каждые несколько секунд вспыхивала яркая молния, на мгновения уничтожая уютный полумрак комнаты. Поппи нашла бутылку «Хейг & Хейг'а» и открутила кран, чтобы налить холодной воды. Достала из холодильника кубики льда. Приготовила два напитка, поднесла их к окну, протянула один из них Рику и села в кресло рядом с ним.

— Нас зальет дождь, — сказала Поппи. — Ты не думаешь, что нам следует добежать до дома?

— Я не боюсь остаться здесь. А ты? — произнес Рик.

Эти слова шли от подсознания, а не от разума. Поппи внушала ему страх. Она была такой недосягаемой, отсутствующей, хорошенькой. Он боялся подобных женщин, потому что знал, что они — это клубок из интриг, железной воли и разбитого эго. Он десять лет беседовал со своими внешне холодными пациентками и знал, что действительно бесстрастных пациенток не бывает. Возможно, бесстрастных женщин вообще. Один Господь ведает, какие чувства бушуют в этой эффектной головке.

— Наверно, мне следовало предложить посмотреть фильм или сыграть в бридж, — сказала Поппи, — но Макс на самом деле хочет только играть на этом чертовом пианино. А Морин любит сидеть и слушать его игру. Поэтому говорить о фильме было бессмысленно.

— Она, вероятно, изливает Максу свою душу, — с сарказмом сказал Рик. — Хотя он знает её душу не хуже, чем я. Даже после стольких лет. Он может отдохнуть в промежутках между обвинениями и признаниями. В то время как мне редко удается отдохнуть.

— Морин не следовало бросать карьеру, — с уверенностью сказала Поппи, что было для неё необычным, поскольку она редко была в чем-то уверена.

— Почему ты так говоришь?

— У неё слишком много энергии, чтобы до конца жизни сидеть без дела и играть роль богатой дамы. Думаю, поэтому она возится со своими немытыми поэтами.

Он засмеялся. Он сам примерно так же относился к протеже Морин.

— Тебе не нравится, когда женщины покровительствуют искусству?

— Большинству этих бездарных художников и поэтов требуется просто хорошая баня. Она изменила бы их взгляды.

— Почему ты оставила свою карьеру, если считаешь, что женщины должны использовать свои способности и энергию?

— О, я ужасно ленива!

Похоже, она удивилась, услышав его вопрос.

— Мне ни до чего нет дела! У Морин совсем другое отношение. Она, похоже, задыхается. В любом случае я не могла бы работать моделью бесконечно долго. Профессиональная жизнь модели коротка.

— Морин не могла соревноваться в той лиге, в которой она хотела быть. Выступления в концертах и операх требуют от человека многого. Они занимают значительную часть жизни. Для такой работы нужна большая самодисциплина.

— Поэтому ты посоветовал ей покинуть эту лигу?

— Психиатр ничего не советует. Я позволил ей увидеть себя с разных сторон. Она сама сделала выбор.

— Ты говоришь так, словно ты — Господь в Сером Фланелевом Костюме.

— Я стараюсь не разыгрывать из себя Господа. Но делать это соблазнительно.

— Наверно, это увлекательно — слушать рассказы людей о себе.

— Иногда. Многое повторяется, конечно. Ты удивилась бы, узнав, как много людей страдают от одинаковых проблем и приходят к ним почти одним путем.

— Я думала, что каждый человек отличается от других.

— В некотором смысле это так, но все же люди поразительно похожи друг на друга.

— Это просто слова.

— Я отдыхаю. Я стараюсь оставить все скучные мелкие проблемы в офисе, в городе. Здесь существуют только простые проблемы: дождь, молнии, лодки, еда, напитки.

— Наверно, да.

Никто из них не верил в это, но эта тема не выдержала бы детального исследования.

— Это тебя утомляет? Я имею в виду необходимость выслушивать печальные истории, постоянно разговаривать с несчастными людьми.

— Иногда мне кажется, что я не в состоянии помочь им. Что ничто им не поможет. Тогда я прихожу в отчаяние. Порой меня раздражает человеческая глупость. Да, наверно, можно сказать, что все это повергает меня в печаль.

Поппи задумалась. Ее удивило то, что Рик Сильвестер способен на искренние чувства. В те редкие случаи, когда она думала о нем, он казался ей цельным и непроницаемым, уверенным в себе, тщеславным, возможно, даже посмеивающимся над своими запутавшимися пациентами. Он ездил на работу в блестящем новом «линкольне», поднимался в офис на лифте с ковром на полу. Он восседал среди мебели из тика, зеленых растений и картин Брака. Она могла представить его сидящим за огромным современным столом, неуязвимым, делающим грустные заявления или кивающим с умным видом. Но испытывал ли он подлинные чувства? Волновали ли его проблемы пациентов?

— Когда я был маленьким мальчиком… — начал Рик.

— Маленьким мальчиком?

Поппи улыбнулась. Неужели Рик был когда-то маленьким мальчиком? Это казалось невероятным. Она всегда видела в нем человека, родившегося взрослым. Ивор Силк однажды точно заметил: «Некоторые люди никогда не были детьми».

— Конечно, когда-то я был маленьким мальчиком.

— Правда? О… Каким маленьким мальчиком?

— Совершенно обыкновенным. (За исключением одного момента. Самого важного. Всепоглощающего. Но он не мог сказать об этом.) Мой отец был священником, мы жили в жалкой хижине. В семье было семеро детей. Отец обладал большой энергией и свято верил в Бога. Он пытался помогать всем сразу, как это бывает с добропорядочными священниками в маленьких городках. У него был замечательный голос проповедника. Я плохо понимал его выступления, но любил слушать их.

— Какой церкви он служил? Где вы жили? Быть сыном священника очень тяжело?

— Англиканской. Мы жили в Огайо. Иногда мне было тошно. Иногда мы оставались почти без денег, но хорошей еды всегда хватало. Люди приносят священникам варенье, цыплят, густую сметану. С этим все было в порядке. Но мы никогда не имели много денег. По субботам мне приходилось дважды в день ходить в церковь на разные службы и петь в хоре.

— Ты носил белый костюм?

— Если ты имеешь в виду стихарь — да. Я носил белый стихарь с черной манишкой и жестким белым воротничком. Как на картинке. Все мои братья и сестры пели в хоре. Мы выглядели, как ангелы. Все так говорили.

— Вы все были красивыми?

— Несомненно. Пять красивых мальчиков и две хорошенькие девочки. Все отмечали это.

— Ты тщеславен.

— Нет, просто я говорю правду. Люди постоянно говорили об этом. Это казалось странным, потому что наши родители не отличались красотой. В жизни случаются такие странные вещи.

— Ты страдал из-за того, что был сыном священника?

— Ужасным было только то, что я перестал верить в Бога. Это стало первым потрясением. Если ты воспитан в вере и теряешь её, тебе требуется какая-то замена. Наверно, поэтому я заинтересовался психиатрией. Но потерять веру в Бога — это не самое худшее, что может случиться с человеком. Я попал в беду, когда перестал верить в Человека.

— И ты по-прежнему не веришь в Человека?

— Я отчасти преодолел это. По правде говоря, я разрабатываю теорию, пишу книгу о том, как помочь самому себе. Она предназначена запутавшимся людям.

— Я не думала, что ты относишься к жизни так серьезно!

— Никто не знает о книге, которую я пишу. Не понимаю, почему я сказал о ней тебе. Я не говорил даже Морин.

— Какова её тема?

— Она будет называться так: «Счастье — это Эго». Первая фраза будет примерно следующей: «Каждый человек должен обращаться со своим эго, как с домашним растением — заботиться о нем, часто поливать». Моя идея заключается в том, что нам следует обратить свой взгляд внутрь себя, а не наружу. Такое отношение сделает всех цельными личности. Не «считайся с другими», а «считайся с самим собой». Это развитие теории, разработанной Фроммом и другими учеными. Согласно ей, человек способен любить других, лишь если он любит самого себя. Но я делаю шаг вперед. Если человек действительно любит себя, он, к примеру, не стремится к власти. Это уничтожит смысл войн. Он не будет совершать преступления, потому что по сути они — это бунт против враждебного общества. Он утратит потребность подвергаться наказаниям; таким образом искоренится мазохизм в браке, а также садизм. Я развиваю эту идею подобным образом.

— Очаровательно. Я понятия не имела о том, что ты занимаешься этим исследованием.

— Вечная история. Меня всегда принимают за diletante.

— Твоя красота — это помеха.

— Верно. Это не шутка. Знаешь, у меня были ужасно уродливые пациенты. И пациенты потрясающе красивые. Любая крайность обычно становится серьезной помехой. В этом мире легче всего людям, идущим по середине дороги. Однако все хотят быть красивыми. Это — требование нашей современной культуры. Я не знаю ответа на этот вопрос.

— Я думала, у тебя есть ответ на любую проблему, которую я поставлю.

— Не смейся надо мной. Я только что поделился с тобой секретом.

— Я не смеюсь. Я сказала серьезно.

Она действительно почувствовала, что они сблизились после того, как он сказал ей о книге. Общая тайна объединяет людей. В полумраке, нарушаемом тусклым красноватым сиянием свечи, она увидела очертания его худого лица. Она не рассмотрела выражение его глаз, но почувствовала, что они были мягкими, добрыми и, похоже, умоляли понять то, что скрывалось под совершенством этого лица.

— Твои пациентки часто влюбляются в тебя?

— Иногда это происходит. Это профессиональная опасность. Все доктора рискуют в некоторой степени, но, по-моему, психиатры наиболее уязвимы, потому что их пациенты приходят к ним в состоянии душевной дисгармонии.

— Что ты тогда делаешь?

— Молю Господа помочь мне.

— Нет, серьезно, что ты делаешь?

— Я делаю вид, будто ничего не замечаю. Отправляю их к другому доктору. Притворяюсь слепым.

— А если это не помогает?

— Благородно сдаюсь.

— О, ты действительно тщеславен.

— Я тщеславен? Нет. Я слишком хорошо вижу бренность человеческой жизни. Господи, подумать только, что совершают люди друг с другом, прикрываясь любовью. Можно подумать, что влюбиться так же легко, как прыгнуть в подогретый бассейн. Люди пребывают в этом состоянии не намного дольше, чем они обычно находятся в бассейне.

— Ты не веришь в длительную любовь? Все преходяще?

— Любая страсть длится недолго. Она сжигает себя.

— Любить кого-то — это должно быть интересно.

— Интересно? Любопытное высказывание о любви. Ты никого не любишь? Никогда не была влюблена?

— Нет.

— Возможно, тебе повезло. Я слышал, любовь приносит страдания. Любить так же больно, как смотреть внутрь себя. Кто хочет увидеть свое истинное «я»? Вероятно, это главная ахиллесова пята моей теории. У кого найдется мужество или желание для такого опыта?

— Думаю, однажды я любила. Это было давно. Я предпочла для моего удобства забыть об этом.

— А что ты скажешь о своем детстве? Ты слышала о моем, а я о твоем нет.

Она приготовила напитки.

— Я была бездомной кошкой, — сказала Поппи. — Моя мать сбежала. Почти до шести лет я жила с отцом, потом переехала к тете, которая держала пансион. Я вышла из легкомысленной семьи. В некоторых семьях по наследству передается дурной характер. Нашей семейной чертой является легкомыслие. Я плыла по течению в полном одиночестве. Никому не было до меня слишком большого дела. В семнадцать я покинула дом тети. Моего отца уже нет в живых. Когда мне было девятнадцать, Харри нанял меня в качестве модели. Так я познакомилась с ним. Он был потрясен, потому что я жила в ужасной нищете, но, понимаешь, вещи, материальные вещи в то время не имели для меня большого значения.

— Вы с Харри Сигрэмом не очень-то подходите друг другу, да?

Он никогда не произнес бы слова «несчастливы», чувствуя, что люди совершенно неправильно понимают слово «счастье».

— Думаю, да. Мы заключили соглашение относительно брака и выполняем наши обязательства. Это простая сделка. Он дает мне определенные вещи, и я даю ему определенные вещи. Я редко об этом задумываюсь.

— Но ты не так рада мехам, бриллиантам, машинам, как думала? Общению со знаменитыми, богатыми людьми. Путешествиям в экзотические места?

— Нет. Думаю, нет.

Они посмотрели друг на друга, и она увидела, что у него необычно усталое лицо. В сорок лет он выглядел изношенным, напоминал сгоревшую ракету. Поппи кольнула жалость к Рику. Обычно такое чувство она берегла для больных животных.

— И я не так рад деньгам и успеху, как ожидал.

Он поднял бокал для ироничного тоста.

— За нас, ухвативших успех за яйца!

— Я никогда раньше не видела тебя так близко, — сказала Поппи. — Я смотрела на твое лицо за сотнями столов в последние пять лет и сейчас впервые поняла, что в твоей голове кто-то живет.

Они наклонились друг к другу; их лица сблизились, и она увидела морщинки возле глаз и в уголках рта — там, где улыбка морщила лицо. Поппи вдохнула мужской аромат летнего вечера, исходивший от Рика, от его чистейшей одежды и тщательно вымытого тела.

Она коснулась пальцами его обнаженного запястья, погладила выступающие жилы в том месте, где кожа наиболее чувствительна.

— У тебя изумительные руки, — произнес он.

Они склонились друг к другу, как две марионетки; вспышка молнии на мгновение запечатлела их. Губы наконец соприкоснулись; поцелуй принес только боль. Они тотчас прервали его. Поппи встала и прижалась к прохладному стеклу, по которому хлестал дождь.

— Я пью за то, чтобы ещё несколько лет не видеть тебя отчетливо, не понимать, что ты — стоящий парень, не вести с тобой тихих бесед в пустых эллингах, — сказала она.

— Правильно. К черту тихие беседы.

— Однако мы не можем уйти. Дождь льет, как из ведра.

— Я обещаю не приставать к тебе. На самом деле я редко пристаю к хозяйке дома.

— Очень хорошо.

Она села. Они оба испытывали ужасную усталость, слабость, которая бывает при инфекционном заболевании.

Нет, подумал Рик, сейчас он не стал бы приставать к кому-то, потому что он ощущал себя медвежьей шкурой, распластанной по полу. Он позволил бы топтать себя ногами. Он ощущал такую безмерную усталость, что ему хотелось заснуть. Но почему? Не потому ли, что впервые за много лет его кольнули искренние чувства? Может быть, он устал за неделю, наполненную беседами с людьми об их проблемах, работой над книгой, борьбой с Морин? Что с ним происходит, черт возьми? Ему только сорок! Возможно, он утратил способность наслаждаться чем-либо на свете. Люди вроде него, Харри, Морин, Лайлы и Поппи, все они — зомби. Не в этом ли дело? Обладающие всеми вещами, иметь которые стремятся люди (за исключением немногих аскетов), поглощающие лучшие продукты и напитки, напичканные витаминами и антибиотиками, переносимые из одного роскошного интерьера в другой самолетами, катерами и автомобилями, разглядывающие, трогающие, вдыхающие красоту, все они скучали. Испытывали пресыщение.

— У жизни нет вкуса, — сказал он после того, как гром прервал тишину.

— Мой бедный, — произнесла Поппи, намереваясь придать своим словам насмешливое, легкое звучание и внезапно услышав в своем голосе ноты сочувствия.

— Мы пели церковный гимн «Вкуси и узрей», — сказал Рик. — «Вкуси и узрей». Какой в этом смысл, если ты не можешь ощутить вкус и не способен видеть?

— Мы — пара друг другу.

— Куклы. Манекены. Марионетки. Некоторые мои пациенты говорят мне… что им хочется убить себя, потому что кто-то их покинул… они часами ждут телефонного звонка. Они хоронят свою гордость, упрашивают, молят. Начинают пить, глотать таблетки, или предаются разврату из-за ухода человека, без которого, как им кажется, они не могут жить. Иногда кто-то действительно совершает самоубийство. Знаешь, я никогда не испытывал к другому человеку чувств, даже отдаленно напоминающих подобные.

— Ты завидуешь твоим пациентам, знакомым с ними?

— Господи, иногда завидую. Да! Я похож на человека с запертым сундуком без ключа. Понимаешь? Да, я завидую им. Как бы несчастны они ни были, я, не ведающий никаких чувств, завидую им.

Он крепко сжал её руку. Они держались за руки с теплотой, как дети. Рука Рика была твердой, надежной. Как странно, что многие мужчины не умеют держать женщину за руку, подумала Поппи. Они нервничают, или их руки оказываются слишком липкими, или они хотят отпустить руку женщины, но не знают, как это сделать. Ей нравилась рука Рика.

— Ты из тех женщин, что внушают страх, Поппи.

— Ты не можешь этого знать. Тебе известно лишь то, что я смешиваю виски с небольшим количеством воды. По-моему, мы оба немного пьяны.

Прежде чем он обнял её и опустил на толстый ковер, она поняла, что влекло её к Рику в этот вечер. Она испытала внезапное озарение. Он был человеком дождя, мужчиной в твидовом пиджаке!

Она вспомнила свою детскую романтическую любовь: отчасти мужчину, отчасти миф. Теперь она поняла, что Рик был похож на постояльца, который жил в пансионе у тети. Высокий, атлетически сложенный человек с красивым насмешливым лицом постоянно носил хорошие твидовые пиджаки. Почему дождь так важен? Она задумалась на мгновение. Ну конечно. Однажды ночью она увидела, как постоялец целовал ужасную девушку; шел дождь; тогда Поппи казалось, что она умрет от ревности. Он должен целовать меня под дождем, подумала она, с горечью наблюдая за ними. Да, он был её возлюбленным: мифический, как единорог, реальный, как биржевой маклер. Он появился снова в обличии Рика.

* * *

Его звали Льюис Дэвис, и он был высоким, широкоплечим, в меру мускулистым валлийцем. Его черные волосы аккуратно завивались по всей голове, глаза были темно-карими. Порой они смеялись; он умел радоваться жизни, шутил, играл в игры. Иногда его глаза были загадочными, полными намеков на то, о чем не говорят вслух. Возможно, он видел больше других людей. Когда он не следил за собой, в его внешности присутствовала какая-то тайна. Его улыбка поглощала, обнимала вас, убеждала в том, что вы интересны ему. Это была улыбка заговорщика.

Казалось, в свои двадцать четыре года Льюис умел делать все. Поэтому было странным, что он — бухгалтер, живущий в скромном пансионе маленького города. Да, у Льюиса были некоторые несоответствия. Казалось, что он способен на большее. Почему он довольствовался заурядной жизнью, когда явно мог хватать звезды с неба?

Он играл на пианино, обладал густым, сочным певческим голосом. Если бы он не родился с хорошим баритоном, то создал бы его. Это ощущалось интуитивно. Так уж устроены валлийцы. Они не принимают ограничений. Они поэты и певцы, в них присутствует древнее волшебство. Он также играл на гитаре, хотя в те дни почти никто не владел этим инструментом. Он участвовал в любительских театральных постановках; прекрасная внешность, уверенность и обаяние обеспечивали ему главные романтические роли. Он вязал (не подумайте, что он был гомиком, на самом деле он излучал сексуальную энергию и предпочитал женщин немного старше себя), хорошо готовил полдюжины блюд — например, утку, светлый бисквит и шоколадный фадж. Он неплохо играл в бридж, выигрывал большие суммы в покер и покупал книги: С. С. Ван Дайна, Филлипса Оппенхейма и Эдгара Уоллеса. У него был дорогой словарь с цветными картинками.

Он был весьма спортивен. Будучи хорошим охотником, держал превосходную собаку. Он помогал друзьям в период молотьбы, когда требовалось большое количество мужчин для обмолота урожая. Он играл в теннис, гольф, был превосходным пловцом и ныряльщиком.

Льюис Дэвис поселился в пансионе тети Нелл (сухой, грубоватой женщине с необычно пронзительным голосом и легкой хромотой), когда Поппи было шесть лет. Он приехал с некоторой торжественностью в новом автомобиле, от которого ещё пахло заводом. В багажнике машины находились большой синий чемодан, коробка с книгами, картина, называвшаяся «Похищение», и молодой спаниэль с простой кличкой «Дружок».

Но самым впечатляющим был тот факт, что он уделял внимание Поппи. В первый год его пребывания в пансионе она понимала, как она относится к Льюису Дэвису. В конце концов, ребенок обычно не анализирует свои чувства. Поппи знала одно: он был утром и вечером, носителем всей земной мудрости, единственным источником радости в её жизни.

Льюис обожал детей. Он держался с ними непринужденно; разговаривая с любым ребенком, даже незнакомым, он имел чудесную привычку смотреть ему прямо в глаза и слушать с предельным вниманием. Он дружил со многими детьми, но Поппи была его любимицей. Он готовил для неё печенье и конфеты (лично покупая для этого продукты), зашивал платье её куклы, играл для девочки на старом пианино, катал в автомобиле вместе со спаниэлем и позволял ей читать свои книги.

На рождество Льюис всегда покупал огромную елку. Тетя никогда не стала бы тратить деньги на такую чепуху, но она позволяла Льюису делать это. Он также приобретал украшения. Однажды он купил серебряный охотничий рожок, который издавал одну ноту, изящную серебряную сосульку с блестящим красным сердечком, маленькую зулусскую куклу с волосами из кроличьего хвоста. Он даже уговорил тетю Нелл испечь настоящий рождественский пудинг, сам приготовил крем и добавил в него бренди. На одно рождество он подарил Поппи валенки, на другое — большой набор красок для рисования.

Она следила за его приходами и уходами; её собственное настроение полностью зависело от деятельности Льюиса. Когда он отправлялся на охоту, теннисный корт или поле для гольфа, она была счастлива. Если он оставался дома, она испытывала блаженство. Если он уходил на свидание с какой-нибудь ужасной девушкой, она грустила.

Периодически, когда он отвозил свою подружку домой, он брал с собой Поппи. Она отчетливо помнила случай, когда они везли крупную девушку по имени Мэй на ферму. Льюис проводил Мэй до двери и поцеловал её. Шел дождь. Поппи ужасно захотелось поскорее вырасти, чтобы Льюис смог жениться на ней.

Они шутили на эту тему. «Не волнуйся, Поппи, — говорил Льюис, — я подожду, когда ты подрастешь». Это продолжалось в течение шести лет.

Поппи не приходило в голову, что Льюис может уехать. Он был центром её мира. Единственным человеком, дарившим ей радость. Песней, постоянно звучавшей в её ушах, смыслом её существования.

Да, невероятное произошло. Однажды, после её двенадцатого дня рождения, Льюис сообщил, что он получил лучшую работу в другой компании, в шахтерском городке. Он возглавит большую бухгалтерию. Казалось, он радовался. Поппи не могла поверить в это. Она надеялась, что он возьмет её с собой. Льюис засмеялся и сказал, что это, конечно, невозможно. Его арестуют за похищение ребенка. Он обещал когда-нибудь вернуться назад и жениться на ней; Поппи оставалось только ждать.

Поппи поняла, что он шутил. Она похолодела, когда он улыбнулся, продемонстрировав безупречные белые зубы. В его карих глазах играло веселье. О да, она наконец узнала, кто такой Льюис. Он был обыкновенным человеком. Просто он любил детей, и все. Он просто был талантливым, очаровательным и невероятно красивым.

Она стояла на тротуаре и смотрела, как он укладывает в багажник машины чемодан, сажает Дружка на переднее сиденье и ставит коробку с книгами на пол. Он помахал рукой тете и Поппи и, улыбаясь, отъехал. Он просто исчез, и с этим ничего нельзя было поделать. Климат изменился. Зимы стали ужасно холодными, летом было нестерпимо жарко. Раньше она этого не замечала.

Она научилась и разучилась любить благодаря Льюису Дэвису. Она узнала, что любовь можно подарить и забрать назад. Какой простой закон! С другой стороны, любовь, которую не дали, нельзя забрать.

* * *

На протяжении нескольких лет случайных романов Поппи всегда казался смешным процесс раздевания в присутствии чужого человека. В её отношениях с мужчинами было много других печальных, глупых или банальных моментов. Достаточно вспомнить о скучных, одинаковых фразах, произносимых мужчинами перед близостью, их тактике в танцзалах и такси, щипках на лестницах или в коридорах поездов, прощальных словах типа «Надеюсь, мы останемся друзьями». Да, она могла думать об этих вещах и многих других, но все раздевание казалось самым комичным действием.

Конечно, она никого не любила, даже Харри, хотя он нравился ей достаточно сильно. И она следила все эти годы за тем, чтобы он получал за свои деньги все предусмотренное их соглашением. Поскольку она никогда не любила мужчин, которые у неё были, она могла всегда видеть забавные стороны каждого романа — его зарождение, короткую жизнь и быстрое угасание. Наблюдая за этим, она всегда мысленно возвращалась к моменту раздевания двух чужих людей.

Сегодня, с Риком, все происходило совсем иначе. Когда он стал раздеваться, это выглядело естественно. Она подумала о том, что никогда ещё не видела такого красивого мужчину. Без одежды он выглядел великолепно. Сама она разделась без труда: ей было достаточно расстегнуть молнию на спине длинного белого платья и снять маленькие трусики. Она легла на ковер; её загорелая кожа поблескивала, шея была изогнута, ключицы живописно выступали. Позировать было для неё привычным занятием.

Внезапно она ощутила приятную тяжесть Рика, шелковистость его кожи; лицо мужчины находилось так близко от её собственного, что она почти не видела его. Она коснулась рукой (этот жест был непривычным, незапланированным) его глаз, бровей, шеи, ушей, губ и нашла все восхитительным. Страсть Рика одерживала верх над техникой, отшлифованной с сотней женщин, которых он не любил; Поппи испытала чувство, все эти годы вызывавшее у неё насмешку — желание, рождавшееся в нижней части живота, стремление сблизиться с другим существом, поток физической щедрости. За каждый поцелуй, который в прошлом она дарила от скуки, тщеславия или равнодушия, Поппи расплачивалась сейчас настоящим, истинным поцелуем. Ее душа очищалась.

Прежде, получая физическое удовлетворение, она оставалась холодной, отстраненной. Взять, к примеру, её последнюю связь с Рафтоном. Последний раз она спала с ним в Новой Англии, в необычной викторианской гостинице, где слегка пахло рыбой и чучелами оленей. Харри, Рафтон и Поппи отправились вместе на озеро поплавать и поснимать. Рафтон сказал, что ему наскучил город. Рафтон всегда скучал. Он принимал свое благополучие как должное, получая доход от техасских нефтяных скважин.

Когда они прибыли втроем в отель, начался дождь.

Харри тем не менее решил поснимать; он сказал, что дождь, вероятно, скоро прекратится; он хотел поэкспериментировать с новой пленкой. Рафтон отказался идти под дождем. Он отправился вместе с Поппи в гостиничную столовую — небольшую, душную комнату, обклеенную зелеными рельефными обоями. Они заказали рыбу и «Джек Дэниэлс».

— Почему бы мне не взять комнату на пару часов? — небрежным тоном произнес Рафтон. — Харри будет шляться Бог знает как долго. Мы должны позабавить себя, пока мы ждем его.

— Пожалуй, это немного рискованно. Харри и так уже застукал нас однажды.

— Моя дорогая, — протянул Рафтон, — надеюсь, тебя это не оскорбит, но Харри, похоже, не имеет ничего против.

— Ему нравится, чтобы я проявляла осторожность.

Рафтон немного рассердил её.

— Нам остается либо сделать это, либо напиться.

Он снова заказал спиртное; они занялись рыбой.

— Но я не настроена на секс, — сказала она, задетая его небрежным отношением.

— Ты настроишься. Тут требуется лишь небольшая концентрация. Это гораздо легче, чем, например, соблюдать диету. Или напиться. К тому же я испытываю желание, а это гораздо важнее.

Она неохотно согласилась. Такой поступок казался ей детским. Не стоящим беспокойства. Заурядным. Она посмотрела на Рафтона, который подошел к стойке, чтобы поговорить с пожилой женщиной-администратором. Поппи нужно было позвонить в город и напомнить экономке о сегодняшнем обеде. Они ждали гостей, и Харри хотел, чтобы угощение было исключительным. Почему они отправились на прогулку в такой день? Она позвонила, постучала своими твердыми ногтями по кабинке, нахмурилась, подкрасила губы. Она вернулась к столу раньше Рафтона. Они выпили ещё по бокалу. Затем отправились по задней лестнице на третий этаж. По дороге Рафтон сказал:

— Надеюсь, что тут не начнется пожар. Если это произойдет, мы будем выглядеть глупо.

На лестнице пахло нежилым помещением и плесенью. Комната была с выцветшими обоями и одним окном. Возле рукомойника стоял фарфоровый кувшин; обтянутый ситцем стул казался не слишком чистым.

Рафтон затянул шторы, и в комнате воцарился полумрак.

— Тебе пришлось здорово позолотить ей ручку?

— Ты не должна спрашивать.

— О, черт.

Оказавшись в номере, Поппи временно ослепла. Она подумала о Харри, шагающем под дождем с болтающейся на шее камерой. Вдруг он откажется от своей затеи и быстро вернется? Возмутится ли он, если снова застанет их в постели?

Она расстегнула цепочку с бриллиантом и положила её на туалетный столик. Попросила Рафтона расстегнуть на спине её блузку. Пуговицы были маленькими и недосягаемыми. Рафтон коснулся её своими тонкими прохладными пальцами. Осторожно поцеловал Поппи в шею. Она абсолютно ничего не чувствовала.

Она стояла, точно изящная статуя, в черных трусиках и кружевном черном бюстгальтере с небольшими подкладками. Ее зрение безжалостно восстановилось, когда она, повернувшись лицом к Рафтону, увидела на нем нижнее белье с ярким восточным рисунком. Красно-желтое. Господи. Боксерские трусы с драконами. Они выглядели пугающе и комично в этой странной спальне.

— Они ужасны.

— Они тебе не нравятся? Я купил их в Гонконге.

— Это просто насмешка.

Как только он снял их, она снова ослепла. Поппи даже обрадовалась этому. Обнаженные мужчины выглядят непристойно.

— Послушай, — сказал Рафтон, — у нас мало времени. Однако, должен сказать, ты хорошенькая штучка.

Его руки ощупывали её. Она бесстрастно позволяла ему делать это.

Сегодня, с Риком, все было иначе. Поппи участвовала в происходящем. Ей совсем не хотелось быть циничной или насмешливой. Секс захватил её целиком после многолетних блужданий по эмоциональной пустыне. Он был чем-то новым, но она пришла к этому моменту с умением, приобретенным в период скуки и отчаяния. Она давно знала, как правильно действовать, а теперь наконец познала чувства.

Она не думала о Харри, о том, какие чувства испытает он, если застанет её с Риком. Она совсем не думала о Харри. Он как бы не существовал. Она думала лишь о том, какая гладкая и теплая кожа у Рика; коснувшись носом его шеи, она ощутила тонкий запах туалетной воды «Оникс». Ей нравилось, как целуется Рик. Она была сейчас по-настоящему счастлива.

Как непривычно наконец испытать страсть! Вкушать её, истекающую с теплой, чистой мужской кожи, когда за окном сверкает молния и бушует ветер. Как странно, что они отлично подошли друг другу: в прошлом это часто оказывалось проблемой. Мужчины имели слишком большие или слишком маленькие члены, двигались чересчур быстро или чересчур медленно, их грубость оскорбляла её слух и плоть, а утонченность казалась проявлением женственности.

Рик все делал правильно. Его руки несли любовь, глаза (когда ей удавалось видеть их) были застенчивыми и восхищенными, голос завораживал её. Поппи опьянела от любви.

Безликие мужские тела, которые Поппи прижимала к себе все эти годы с холодной, бесстрастной душой, и все бывшие любовницы Рика, чьи имена мгновенно испарялись из его памяти, сейчас соединили их. Холод, соприкоснувшись с холодом, породил животворное тепло. Они предавались любви дважды.

Их глаза говорили друг другу, что за этот короткий час для них обоих все изменилось.

«Если бы я имела Рика постоянно, — думала Поппи, возвращаясь в дом, я бы превратилась в мармелад… потеряла бы собственный характер. Все его действия казались бы мне совершенными, и я спрашивала бы себя — разве это не чудо? А если бы он совершил явную ошибку, я бы сказала — надо же, мой дорогой способен ошибаться. Господи, я бы смотрела на мир сквозь розовые очки!»

Глава седьмая

Харри Сигрэм стоял в дверном проеме, соединявшем его спальню со спальней Поппи. Он был в одних трусах, являвшихся шедевром изобретательности. Согласно замыслу их создателя и рекламному слогану, они прикрывали два дюйма мужского тела ниже талии. Большинство предметов его одежды были широко разрекламированной продукцией самых престижных фирм. Харри верил в рекламу — оплаченную и передаваемую устно. В конце концов она была краеугольным камнем его жизни.

Он смотрел на Поппи, ничего не говоря. Она расстегнула на спине белое платье, аккуратно повесила его в шкаф, оставшись в одних трусиках.

Часы показывали половину четвертого. Что ему нужно? — подумала Поппи, выбрав бледно-зеленую батистовую ночную рубашку с вышитыми у шеи розами. Она начала расчесывать волосы.

— Вы с Риком хорошо провели время в эллинге?

— Примерно так же, как ты с Лайлой в студии.

— Мы говорили о делах. Это была деловая беседа.

— Я тоже занималась делом. Исполняла роль хозяйки.

— Ты выглядишь слегка захмелевшей.

— Ты хочешь сказать — пьяной?

— Если ты предпочитаешь это слово — да.

— Я просто устала, вот и все. Возможно, я немного перебрала виски. Беседовать с Риком для меня — новый опыт.

— Я уверен, все было новым опытом.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, но звучит это весьма зловеще.

Она нечетко выговорила последнее слово. Неудачная фраза, решила Поппи.

Почему Харри, казалось, никогда не нуждается в сне? Почему он носится весь день, как маньяк, и потом довольствуется четырьмя часами сна? Почему? Она обессилела. Сейчас ей было трудно даже думать о Рике, о том, что случилось и могло произойти в будущем. А Харри хотелось поиграть в словесные игры.

— Я вовсе не возражаю против твоих периодических развлечений, Поппи, — сказал он. — Это — часть нашего соглашения. Я знаю, что не купил тебя. Не владею тобой.

— Правильно. Ты не владеешь мной. Тогда чем ты недоволен? Что страшного в том, что я провела пару часов в эллинге с Риком Сильвестером? Это заурядное событие. Просто часть типичного летнего уик-энда у Сигрэмов.

Лицо Харри стало лукавым. Ему действительно стоит улыбаться, подумала Поппи, тогда он выглядит гораздо привлекательнее.

— И какое впечатление произвел на тебя твой новый Казанова?

— Он удивительно скромен. И я не стала бы описывать его таким именем. Мы говорили о нашем детстве. О подобных вещах.

Он когда-нибудь уйдет?

— Я устала, Харри. Если не возражаешь, я хотела бы уснуть.

— Ты ужасно глупа.

Поппи не поняла, чем вызвана сейчас эта реплика Харри.

— Ты можешь поговорить об этом утром?

Он помолчал, обдумывая свой следующий ход; Поппи затосковала по прежней свободе, которой она пользовалась, живя в убогой квартирке. В те дни она делала только то, что хотела. Она, как ребенок, часто засыпала, если ей было скучно.

После заключения этого брачного договора Поппи приходилось считаться с его условиями и желаниями Харри. Соболя или сон? «Феррари» или свобода? Она добросовестно выполняла свои обязательства. Для неё было вопросом чести оставаться порядочной в любой по существу безнравственной сделке.

— Как ты пообщался с Лайлой? — спросила она, забираясь в постель между простынями с цветочками и думая о том, что если она сменит тему, он, возможно, уйдет.

— Лайла ест из моих рук.

В другой, менее напряженный момент, эта картинка могла её позабавить. Сейчас Поппи тяжело вздохнула и закрыла глаза. Когда она снова открыла их, Харри по-прежнему находился здесь.

— Завтра я отправлюсь, как планировал, на пикник с Лайлой. Я увлечен моим проектом. Принцесса сказала мне: «Ты должен издать книгу, Харри, чтобы люди могли хранить твои фотографии и смотреть их снова. Такой талант не должен пропадать в журналах! Все первоклассные фотографы, дорогой, имеют большие, роскошные книги». И я был вынужден согласиться с ней.

— Это хорошая идея, — сказала Поппи.

— Она произвела на Лайлу впечатление.

Поппи постаралась выглядеть, как засыпающий человек. Болтать о книге Харри было ещё утомительнее, чем слушать, как он жалуется на её поведение. Все эти страшные, похожие на привидения модели выглядеть так, словно их следует поместить в коробку с надписью «Хрупкое изделие». А ещё были другие снимки. Сомнительные. Словно прочитав её мысли (эта способность Харри всегда казалась пугающей), он произнес:

— У меня есть великолепная фотография. Ты и Рафтон. Помнишь?

— Ты её не опубликуешь.

— Возможно, опубликую. Там великолепные изгибы и формы. Очень современные. Мораль богатых в американской провинции.

Он мог говорить серьезно. Тошнотворный страх подкрался от её живота к горлу. Прежде она не стала бы переживать из-за этой фотографии. Но после близости с Риком она стала смущаться собственной наготы и компрометирующей ситуации. Ее лицо было неузнаваемым, но Рафтон знал об этом снимке и мог сказать людям, кто там изображен. И Харри тоже. Безобидная шалость. С Харри ни в чем нельзя быть уверенным.

— Я назову эту работу «Любовники у залива», — сказал Харри. Помнишь, я обнаружил вас возле залива Элджин. Пошел дождь. Или это было в другой день. Мое появление оказалось счастливой случайностью. Ты с Рафтоном. Еще несколько минут, и я бы упустил потрясающий кадр. Как много в жизни зависит от времени!

Нет ничего более отвратительного, чем пара равнодушных друг к другу любовников во время совокупления. Удовлетворение плоти, абсолютно не затрагивающее душу. Хуже, чем у животных, которые, конечно, не испытывают после совокупления ни укоров совести, ни сожаления, ни чувства гадливости. На их телах не выступает пот, они не пользуются полотенцами, чтобы сберечь простыни от пятен, не теряют привлекательности, когда возбуждение пропадает. Только чувства, любовь и страсть способны сделать красивым весь половой акт до момента достойного разъединения. Люди тут значительно проигрывали.

Она и Рафтон, думавшие о чем угодно, только не друг о друге, служили иллюстрацией её мыслей.

Харри прервал их:

— Тот маленький «минокс» — чудесная камера. Он позволяет делать при любом освещении великолепные снимки — выразительные, реалистичные. И все же я часто удивляюсь тому, что люди могут заниматься этим в спешке.

— Ты способен нажить себе массу врагов своими застольными репликами.

— А, значит, Рик тебе понравился?

— О, Харри. Да, он мне понравился. Что на тебя нашло? Ты никогда не волнуешься по такому поводу… Мы с Риком просто беседовали. Но даже если бы мы… Ты не возмущался по поводу Рафтона.

— Рафтон — это несерьезно.

— Все равно — мы просто разговаривали.

— Рик — коллекционер женщин. Мне бы не хотелось утомлять тебя перечнем его побед, о которых я слышал в барах и во время обедов. Ему следует быть более осторожным. Тем более что он собирается заняться политикой. Как только он совершит нечто примечательное… способное выделить его из толпы, привлечь к нему внимание… например, опубликует книгу. Этого уже достаточно. Солидное исследование по психологии. Мы любим, чтобы люди входили в политику уже популярными. Это экономит время. Синдром кинозвезд.

Поппи показалось, что её ударили по лицу. Почему Рик не поделился с ней своими политическими планами? Ей казалось, что они так близки, что их духовная близость совершенно взаимна, что он абсолютно откровенен с ней. Он говорил о книге как об интеллектуальном замысле. Даже как о потребности сердца. Помощь самому себе — так он охарактеризовал её. Вот уж действительно помощь самому себе.

— Рик, как тебе известно, не имеет личного состояния, — безжалостно продолжил Харри. — Он родился в весьма бедной семье. Его отец был священником. (Как Харри удавалось знать все обо всех? Будь он проклят.) Любой крупный скандал может навредить его профессиональной карьере и отнять все шансы на успех в политике. Возможно, влиятельный, крепко стоящий на ногах политик может позволить себе некоторые шалости, но подобные вещи опасны для новичка. Избиратели не простят ему публичного скандала.

Можно было не сомневаться в том, что Харри отлично осведомлен о финансовом положении Рика. Он всегда располагал подобной информацией о людях. И об их интимных связях. Она имела возможность несколько раз познакомиться с экстравагантными вкусами Рика. Однажды во время коктейля в пентхаусе Сильвестеров Рик показал ей кресло, обитое парчой стоимостью триста пятьдесят долларов за ярд. Конечно, он сам не стал бы сообщать ей цену, но ткань доставили вместе с альбомом, где были фотографии антикварных изделий, поставляемых итальянской фирмой «Лизио». Поппи подумала, что это уже чересчур.

— Он затратил на свою квартиру колоссальную сумму. Ты знаешь, где она расположена. У него есть огромный сад на крыше. Один из самых больших, какие я видел. Также он имеет загородный дом, хотя Морин редко там бывает. По-моему, он устроил там то, что называется «любовным гнездышком».

— Меня не интересуют деньги Рика.

Она ощутила в душе холод и разочарование. Она казалась себе человеком, впервые вышедшим под солнечные лучи без достаточной защиты. Она открылась перед Риком, и солнце сначала согрело её. Но на самом деле его лучи несли стужу.

— Я хочу объяснить тебе, Поппи, что я могу терпеть некоторые вещи, но не все. Не увлекайся Риком. Я считаю, что наш знаменитый договор этого не допускает.

Ей пришло в голову, что Харри, возможно, сумасшедший. Почему он решил, что Рик представляет такую опасность? Это было непостижимо.

— Иногда, — спокойно произнес Харри, закрыв дверь и шагнув к её кровати, — мне кажется, что если бы ты оказалась вынужденной снова работать, это послужило бы тебе хорошим уроком. Я бы хотел посмотреть, как ты будешь жить на деньги, которые способна заработать. Твоего недельного гонорара не хватит на ремонт «феррари».

Поппи захотелось, чтобы он получил контракт на съемку королевы и сжег все предохранители в Букингемском дворце. Эта мысль мигом улетучилась; Поппи поняла, что хочет сказать Харри. В её голове произошло трупное окоченение. Поппи потеряла способность думать.

— Я бы хотел немного развлечься.

— Тебе не удалось соблазнить Лайлу?

— Моя студия — неподходящее место для этого.

— Я устала.

— Просто расслабься, дорогая, и через минуту все закончится.

Ей показалось, что она сейчас рассмеется.

— Не будь гадким.

— Гадким? Вряд ли я бываю гадким. Грубым — возможно. Нервным. Но не гадким.

— О, Харри, это действительно необходимо?

— Ты, конечно, не возражаешь? Я подумал, что, проведя вечер с Риком и не получив удовлетворения, ты могла остаться возбужденной.

Она не ответила на это. Последние слова Харри, которые она услышала, прежде чем мысленно отключилась, были следующими:

— А теперь вспомни о воровской чести.

Гроза переместилась на юг, к концу озера; в патио было влажно и прохладно. Ниже каменной стены по черной воде гуляли упрямые маленькие волны. По ночному небу плыли, заслоняя собой звезды, темные клочья облаков. Раскаты грома стихли; партитура требовала шелеста листвы, шуршания мышей среди ив и плеска воды у берега.

Макс Конелли перегнулся через каменную стену, прислушиваясь к ночным звукам; он был охвачен отчаянием. Он знал, что не сможет заснуть. Алкоголь не принес ему умиротворения. Новая встреча с Морин, её истерические приставания также подействовали на него отнюдь не успокаивающе. Он хотел одного: избавиться от нее, от своего прошлого и, возможно, будущего. Если б только, зло подумал Макс, он мог легко оттолкнуть её, или небрежно трахнуть и таким образом заставить замолчать (несомненно, именно так поступил бы Рик Сильвестер, если бы его стала добиваться бывшая любовница)! Почему бы ему не уйти, проигнорировав ее?

Музыка также не принесла ему утешения. Она разволновала его сильнее обычного. В груди Макса застыл комок разочарования. Бремя осеннего расписания концертов, грядущие изнурительные упражнения, от которых болит спина, вечное стремление к совершенству, голоса и аплодисменты, звучащие в зале, требования агента и звукозаписывающей фирмы, жесткая опека со стороны жены — все это сдавливало его виски. Мог ли какой-то критик смотреть на него объективно? Они, конечно, считают его глупцом. Но какое значение имело все это, если он сам видел страшную правду, заключавшуюся в его творческом бессилии?

Свежий ветер дул ему в лицо, ероша темные волосы, осушая влажный от пота лоб. Господи, я бы хотел умереть, подумал он, чтобы избавиться от боли.

Как только он позволил мысли о смерти кристаллизоваться в его сознании, вся безжалостность мира навалилась на Макса. Комок в груди увеличился. Конечно, его приезд на остров был бегством. В городе он часто замечал на улицах беспризорных детей, голодающих животных, одиноких стариков, безжалостных юнцов, идиотов. Он ощущал вокруг себя мучительные смерти и жизни; сотни тысяч несчастных прижимались к нему, цеплялись за него. Ужасная реальность больницы, в которой он провел однажды две недели! Лица голодающих на улицах. Да, он рвался на небеса, но ноги его вязли в аду. Цель жизни — смерть. Поэтому разве не лучше поскорей умереть? Почему мать не убила его? — подумал он. Или отец. Лучше бы он убил Макса, чем несчастного, беспомощного щенка. Почему он, Макс, появился на свет? Почему он не мог сочинить музыку, которая выразила бы все эти чувства? Хотя бы это. Боль и страдания были заперты в его душе. Зачем я живу, если я не могу создать музыку, говорящую все это? Он обращался к темным облакам, бездумно бегущим по небу. Какой в этом смысл?

— Да, меня заклинило на этой музыке, — сказал он себе; услышав собственный голос, он испытал ненависть к современным словам. — Я не могу написать музыку, которая заключена во мне. Она здесь. Я ощущаю её внутри меня, это целый мир, но я не могу выпустить его на свободу. Не могу выплеснуть наружу. И это гложет меня.

Звуки шагов прервали его монолог. Он понял, что это идет мужчина. Узнал Рика. В душе Макса раздался крик. Он хотел побыть в одиночестве, не желал ни с кем разговаривать, потому что слова — пустая трата времени. Однако воспитание заставило его подавить крик. Все мы ведем себя, как цивилизованные люди, сказал он себе, даже когда наши души разрываются на части.

— Ты не собираешься ложиться? — спросил Рик. — Я думал, что ты приехал сюда, чтобы отдохнуть.

— Сон надо заманить. Он умеет ускользать.

Макс посмотрел на небо и воду.

— Боже, какая красота!

Рик не нашел слов, которые прозвучали бы умно и оригинально. Он подумал о том, что познал красоту с Поппи. Он чувствовал себя превосходно. Случившееся было по-своему прекрасным. Наверно, Макс имеет в виду мироздание, а не личные чувства. Сейчас Рик не мог придумать какую-нибудь незначительную светскую реплику. Он помолчал.

— О, Господи, — произнес Макс, обращаясь к самому себе.

— Если ты предпочитаешь побыть один, то я собираюсь лечь в постель, инстинктивно проявил вежливость Рик.

Многолетнее общение с эмоционально неустойчивыми людьми научили его быть нудно-вежливым.

— Ничего не меняется оттого, доктор, нахожусь я один или в толпе. Крыса, сидящая во мне, всегда пожирает мои внутренности.

— Какая крыса?

— Я проглотил крысу. Это произошло ещё в детстве.

— Надеюсь, это аллегория.

— О, она весьма аллегорична, моя крыса. Но иногда кажется чертовски реальной.

— Что это за крыса? Я никогда не понимал достаточно ясно, почему ты постоянно несчастен. У тебя, кажется, есть все. Успех, карьера, деньги, красивая жена. Что ещё тебе нужно?

— Что мне нужно? Примени ко мне твои обширные психологические познания. По-моему, вы, психиатры, не сознаете, кем вы являетесь. Я бы не пришел к тебе в кабинет, но коли ты спросил меня, я скажу, что я думаю. Вы — шаманы. И весьма плохие. Ты околдовываешь не раскрашенным лицом и цветными перьями, а словами. Вместо того, чтобы танцевать вокруг наших больных тел, ты держишь нас за руку и втыкаешь булавки в наше сознание. Вместо того, чтобы петь и рычать, ты слушаешь. Вместо того, чтобы разрисовывать свое лицо или надевать маску, ты изображаешь интеллектуальное превосходство. Ты бы действовал гораздо эффективнее, если бы тайком стриг нам ногти и потрошил цыплят.

— Мы темны и жестоки?

— И ты даже не стараешься играть убедительно.

— Я не настроен спорить сегодня, уже слишком поздно.

— Поздно для меня, Ричард. Ты это знал? Я сомневаюсь в том, что для тебя тоже поздно. У бездушных людей всегда есть в запасе время. А ты определенно подходишь под это определение. Хотя, возможно, я гляжу не в том направлении. Вместо того, чтобы смотреть внутрь, может быть, мне следует направить свой взгляд на мироздание. Там есть звуки, которые я смог бы уловить. Звуки вечности, шепот веков, смех бесконечности. Да, вероятно, музыка не заперта внутри меня, она находится снаружи.

— Думаю, композиторы должны сами определять это. Я имею в виду, где находится музыка.

— Ты полагаешь, я хочу рисовать непристойные картинки на черепах! Но я лишь хочу создать прекрасные звуки, говорящие нечто о природе человеческой печали. Я всегда чувствовал, что эти звуки заперты где-то внутри меня в виде какофонии из мученических стонов, зубовного скрежета и рычания. Они отказываются выходить наружу. Этот кошачий концерт терзает мое внутреннее ухо, и я чувствую, что моя голова готова расколоться. Эти звуки должны стать мелодичными, приятными для слуха. Думаешь, психоанализ способен мне помочь?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Рик оказался не готов к нему. Он часто слышал, как Макс высмеивал шаманские методы психиатрии; он не мог подумать, что Макс способен относиться к психоанализу серьезно.

— Я не знаю.

— Что? Честный плут?

— Я не знаю, что может дать тебе психоанализ, Макс. Не думаю, что ты окажешься восприимчив к нему. Наверно, ты затеял бы игру с психиатром. Попытался бы перехитрить его. Люди часто так поступают, а ты умнее большинства людей.

— Верно. Ты абсолютно прав. Я бы не устоял перед соблазном перехитрить врача. Я умен, но не мудр. Я считаю психоанализ дерьмом.

— Возможно, ты прав. Иногда я сомневаюсь в том, что способен помогать моим пациентам. Иногда это занятие кажется мне бессмысленным.

— О, у тебя есть сердце! Рик Сильвестер, Железный Человек, имеет сердце. Я не верил, что такое возможно.

— В это может быть трудно поверить, но у всех нас есть свои проблемы.

Рик занял оборонительную позицию.

— Ты не одинок в этом. Взять, к примеру, мои отношения с любимой женой, Морин. О, я знаю, что все мы должны быть здесь цивилизованными людьми, это входит в правила игры, Макс. Так устроено общество. Мы все должны иметь возможность трахать чужих жен и не поднимать шума, когда это случается с нами. Но ты уничтожаешь мое самоуважение. Вот что приносит боль. Моя жена бросается к твоим ногам. Все это знают. И ты отворачиваешься. Мое положение было бы более достойным, если бы ты преследовал её. Нынешняя ситуация ставит меня в жалкое положение. Почему ты не хочешь её, Макс? Почему она не пробуждает в тебе желания, как в других мужчинах? Почему ты не берешь то, что тебе предлагают?

— Клянусь, Рик, я не поощряю её поведение.

— Об этом я и говорю. Переносить это труднее всего.

— Господи, — произнес Макс и направился из патио в дом.

Он часто покидал людей молча, без извинений, как только у него возникало такое желание. И Рик обрадовался его уходу.

Глава восьмая

В восемь часов утра, когда Харри покинул остров, чтобы позаниматься подводным плаванием со скубой, над озером стояла легкая голубая дымка. Солнце в это время лишь обещало появиться. Но в десять часов, когда Поппи вышла на кухню, утренний воздух уже был ясным и свежим, как в первый день сотворения мира.

Поппи налила себе клюквенного сока, бросила в бокал лед и решила искупаться. Она с детской наивностью верила в то, что плавание способно исцелить любого человека. У пристани она обнаружила Бакстера, который драил их каютный катер «Сесил Битон».

— Кто-то может захотеть прокатиться на нем сегодня, — пояснил он. Бак заполнен горючим. Скоро я закончу уборку и положу продукты.

— В эллинге и на маленьком острове достаточно спиртного? Мистер Сигрэм намерен отправиться туда днем.

— Все сделано.

Бакстер всегда приплывал немыслимо рано.

— Поставь в патио столики для ленча, — сказала она ему. — После купания я сварю яйца и приготовлю «кровавую Мэри».

Он кивнул. Бакстер редко раскрывал рот, что бы ни происходило. Он получал хорошее жалованье, работа устраивала его. Даже если он считал их всех наполовину сумасшедшими, он не говорил об этом вслух.

Поппи нырнула с края пристани в холодную воду. Она превосходно плавала, её движения были легкими, раскованными. Она неторопливо обогнула остров и появилась с другой стороны. Оказавшись снова возле причала, она увидела в патио Макса; он смотрел на неё с голодным, яростным выражением лица. Его темная голова, четко вырисовывавшаяся на фоне деревьев, напоминала изображение на монете. В этот момент появилась Морин; она спустилась по каменным ступеням к причалу. Ее пышные рубенсовские формы были обтянуты вишнево-красным бикини. Она несла большое белое пляжное полотенце и пластмассовую сумочку, набитую лосьонами, кремами для кожи, различными инструментами для маникюра и педикюра.

Она помахала рукой вылезшей из воды и отряхивающейся Поппи.

— Я позагораю на плоту, дорогая, — сказала Морин.

— Ты что-нибудь ела?

Поппи подумала, что ей надо поскорей вернуться в дом и сварить яйца.

— Я нашла сок. Аппетит появится у меня не раньше чем через час. Легкое похмелье. Мой желудок должен отдохнуть. Он сильно перенапрягся.

— Я приготовлю к полудню яйца и «кровавую Мэри».

— Возможно, к этому времени я поправлюсь, — устало сказала Морин и добавила: — Хотя я в этом сомневаюсь.

Они постояли вдвоем на причале, сознавая, что Макс рассматривает их сверху в бинокль.

— Я вижу, что Макс уже встал, — сказала Поппи. — А остальные?

— Если ты имеешь в виду Рика, то он ещё в постели. У него была тяжелая ночь.

Морин собралась спустить на воду надувной матрас, чтобы доплыть на нем до плотика. У неё ещё не было сил для плавания. Женщины обменялись прохладными взглядами, говорившими о том, что они обе знают о случившемся в эллинге и будут делать вид, что им ничего не известно. Такое равнодушное восприятие вещей вызывало у Поппи тошноту. То, чем произошло у неё с Риком, было столь заурядным, что не вызывало волнения в их кругу. Если Морин и была рассержена, то она скрывала это. Поппи хотелось верить, что все было не так, как всегда. Ее переполняли новые чувства. Несомненно, Рик тоже ощущал, что все было иначе.

Для нее, во всяком случае, это совокупление не походило на прежние. Раньше она не произносила таких слов, не вела себя так, не испытывала подобных чувств. Однако любой член их компании, узнав об их близости, счел бы её заурядным эпизодом из длинной, бесконечной череды подобных происшествий. Именно это говорил Поппи умный, смелый взгляд Морин. Ее глаза заявляли, что прекрасная близость с Риком была очередным развлечением, ещё одним забавным мгновением, поворотом карусели, прогулкой на чьей-то яхте.

Перед тем, как заснуть, Поппи рассердилась на Рика, не раскрывшего свою тайну; она считала, что он мог поделиться с ней своими политическими амбициями. Однако сейчас, утром, она была готова простить его.

Она направилась через патио к дому, чтобы снять с себя мокрый купальник; оказавшись перед Максом, она увидела, что он уже пьет пиво.

— Я налил себе. Надеюсь, ты не возражаешь, — чрезмерно вежливо произнес он.

— Ты растолстеешь, Макс.

Она ощутила прикосновение к своей щеке его по-старчески сухих губ.

— Мне плевать на мою талию. Как и всем прочим.

— Мы все беспокоимся о твоей талии. Ты — весьма романтическая фигура.

Он сжал её руку своими сильными пальцами. На мгновение её охватил страх. Почему? Она отогнала свой испуг.

— Разреши мне пройти с тобой, — сказал он. — Я хочу поговорить. Я боюсь, что обидел старину Рика, когда ты отправилась спать. Я снова дал волю моему языку. Опасные искры влажного фейерверка. Я — отвратительный гость, Поппи.

Сейчас Макс был настроен самокритично. Это состояние продлится недолго; скоро его обычное «я» выплывет на поверхность, точно лохнесское чудовище.

— Рик не обиделся. Он привык к тому, что люди говорят ему разные вещи.

— Рик слишком добрый.

— Думаю, это ему не понравится.

— Моя дорогая, прекрасная фея, если бы мы были в городе, я послал бы тебе сотню белых роз. Я бы назвал это Перемирием Белых Роз. Но здесь, на природе, я могу только попросить прощения.

Он проследовал за Поппи через холл в её спальню, сжимая слегка дрожащей рукой пиво.

— Макс, с тобой все в порядке? — спросила она, на секунду зайдя в ванную за полотенцем.

— Старина Макс в полном порядке. Я всегда нахожусь в таком состоянии перед турне. Концерты. Господи, чего они мне стоят! Я поднимаюсь на сцену, отрываю куски от моего сердца и бросаю их публике. И что она делает с частицами моей души? Выплевывает их назад. Обращается с ними, как с мусором. Ты знаешь, что мой первый концерт в этом сезоне состоится в Сан-Франциско?

Она догадалась по его тону, что это должно что-то означать. Но что именно?

— Разве Сан-Франциско — плохое место?

— Ты, конечно, не помнишь.

Его голос прозвучал обвиняюще, словно она обязана помнить все эпизоды его карьеры, содержание каждой газетной заметки.

— Там находится логово этого зверя, Томаса Брюса МакНейла. Дракона из Сан-Франциско. В прошлом сезоне он разорвал меня в клочья! Жалкий маленький шотландец! У него в сердце растет чертополох. Он думает, что разбирается в музыке, потому что когда-то играл на барабане в школьном оркестре…

— Он не разорвал тебя в клочья, Макс… насколько я помню, он сказал, что самые быстрые пассажи вырываются из-под твоего контроля…

— О, ты запомнила это так, да? Позволь мне сказать, как прозвучали его слова в точности! «Хотя Конелли исполняет спокойные прелюдии с определенным пониманием музыки, наиболее оживленные выходят из-под его контроля. Допущенные им ошибки так многочисленны, что их нельзя игнорировать. Шопен взорвался бы от возмущения». Вот что он сказал. Негодяй. Я не испытываю ненависти к МакНейлу, — продолжил Макс; произнося свою речь, он не замечал Поппи, которая сняла с себя купальный костюм и взяла полотенце, чтобы вытереться им. (Ей не пришло в голову зайти в ванную и закрыть за собой дверь, поскольку она считала Макса бесполым существом.) — Я не испытываю к нему ненависти. Просто я не люблю жалких, глупых болтунов.

— Статья была не настолько плохой.

Он проигнорировал её замечание; продолжая ходить по комнате и потягивать пиво, он повысил голос, словно кто-то спорил с ним.

— Понимаешь, я не имею ничего против МакНейла-критика. Но если какой-нибудь маленький человечек с микроскопом захотел бы порезать его на кусочки для исследования, я бы с радостью предоставил семнадцать футов стекла. Я даже арендовал бы для этого лавку мясника. Проблем с кровью не будет. Вся она находится в его глазах. Вырви их, и останется одно мясо.

Поппи усмехнулась. Макс часто бывал весьма забавным, но её испугала настоящая злость, таившаяся в нем… Он долго огорчался из-за таких моментов.

— Забудь о МакНейле. Вытри мне спину, Макс, дорогой. И забудь об этом идиоте. Оставь его в покое.

Он взял полотенце и рассеянно вытер Поппи спину.

— Оставить его в покое? Я уже оставил его в покое. Сделал это весьма впечатляюще и эффектно. После того концерта он прошел за кулисы, уже зная, что разнесет меня. Я был предельно вежлив с ним. Годом раньше, когда я выступал в этом городе, он уже четвертовал меня. Но я был вежлив.

— О, Макс, ты никогда не бываешь вежливым!

Она открыла шкаф, чтобы выбрать одежду для ленча. Перебрав несколько шорт и топиков, остановилась наконец на белом цвете.

— Никогда не бываю вежливым?

Он искренне возмутился. Он считал себя святым, мучеником, страдающим из-за идиотов, глупцов, невежд.

— Я никогда не бываю вежливым? Господи, ты, верно, шутишь. Я терплю оскорбления критиков, выслушиваю бред жирных свиней, заседающих в комитетах в атласных платьях и бриллиантах. Разве это не правда? Неважно. Я невежлив? Это гнусная лицемерная ложь! Я был вежлив с МакНейлом. Осыпал себя песком, чтобы он не поскользнулся. Я обливался потом от ненависти… но сыпал на себя песок, чтобы он не поскользнулся! Как ты могла предположить, что я был невежлив? Вокруг меня вечно кудахчут матроны с пышными бюстами, эта мегера, называющая себя моим агентом, сосет кровь из моих жил… МакНейл, понятия не имеющий о моих страданиях, о том, чего мне стоит жизнь в этой медвежьей яме… этот грязный маленький второсортный Хаггис!

— Его критика была очень мягкой, Макс, он сказал о тебе много хорошего.

— Мягкой? Что он знает о шопеновских прелюдиях и том, как композитор отнесся бы к моей интерпретации? Он, возможно, разбирается в игре на волынке. Ради своих статей режет меня по живому, хоть и кормится за мой счет. Он невозмутимо поглощал еду, которую я заказал для закулисной вечеринки. Давился белужьей икрой, как неотесанный мужлан. Вероятно, он не знал, что это такое. Решил, что это овечьи потроха.

— Возможно, МакНейл уехал из города. Возможно, он работает в другой газете.

— Нет, он там. Я не поленился это узнать. Такие типы сидят на одном месте. Пока их не выгонят. Не уничтожат. Они безумно живучи. Им не хватает такта умереть, исчезнуть, затеряться в австралийском буше.

Поппи расчесала волосы, решив оставить их распущенными. Она подумала, что так она, вероятно, будет выглядеть моложе. Макс тяжело опустился в кресло у окна, плечи его были опущены. Он смотрел на свои руки.

— Почему все, кроме меня, похоже, понимают жизнь?

— Далеко не все понимают жизнь, Макс. Твои проблемы — это ещё не все проблемы, существующие на свете.

— У меня где-то есть блок. Думаешь, поэтому я не могу сочинять стоящую музыку? Ты знаешь, я работаю над хоралом, но он мне не удается. Хорошо выстроенное дерьмо. Настоящий мусор.

— Пойдем выпьем «кровавую Мэри» и съедим яйца.

Она положила руку ему на плечо. Заметила, как он слегка поморщился, словно испытав боль.

— Поппи, думаешь, ты способна объяснить Морин… убедить её оставить меня в покое? Я не в состоянии выдержать лавину чувств, которую она обрушивает на меня при каждой нашей встрече. Когда-то давно… ну, все знают про нас. Но я покончил с этим. Много лет назад. Люди не имеют права так любить без разрешения.

— Нет, это несправедливо. Не знаю, смогу ли я поговорить с ней.

Она представила себе, каким холодным взглядом смерит её Морин, если она попытается вмешаться. Наверно, Морин потребует, чтобы она оставила в покое Рика.

— Я умолял её оставить меня в покое. У меня и без того хватает проблем. А теперь Рик заявляет, что я ставлю его в неловкое положение! Ты представляешь? Он оскорблен тем, что я не хочу ее! Я пытался объяснить, что я не преследую её. Ничего не понимаю.

— Забудь на время обо всем этом, Макс. Мы должны здесь просто отдохнуть, получить удовольствие от уик-энда. Как насчет того, чтобы поплавать после еды?

— Я не люблю плавать.

* * *

В полдень солнечные лучи позолотили патио, придав ему шафранный оттенок; даже тусклые серые камни казались инкрустированными маленькими бриллиантами, омытыми ночным дождем. Три чайки, покружившись над массивной прибрежной скалой, наконец уселись на нее. Вся округа в радиусе трех миль ослепляла глаз яркими красками.

Поппи выкатила сервировочный столик с тарелками и бокалами, большой электрической кастрюлей с крутыми яйцами и графином «кровавой Мэри». Оказавшись в патио, она прежде всего подала еду Максу. Развалившись в кресле (точно так, как несколько минут тому назад в комнате), он смотрел на воду и потирал руки. Он съел пару яиц. Он не замечает, что лежит перед ним, подумала, глядя на него, Поппи. Макс проглотил две «кровавые Мэри» и бросился в дом к пианино. Оттуда стали доноситься холодные, как лед, звуки «Сонаты для фортепиано» Копланда. Они раздражающе действовали на натянутые нервы Поппи.

Лайлы по-прежнему не было видно; Поппи знала, что Харри занимается подводным плаванием в маленьком чистом озере у дальнего берега, испытывая новую фотокамеру. Когда появился Рик, Поппи сидела в одиночестве со своими яйцами и напитком. Он сел возле нее, очень близко; их ноги соприкоснулись под столом.

— Доброе утро. Как ты спал?

— Кажется, неважно.

Он имел усталый вид. Он действительно был уставшим.

— Я тоже. Спокойный уик-энд.

— Прекрасный в некотором отношении. Посмотри на эту природу.

— И не очень прекрасный в других отношениях.

Она думала сейчас о Максе, о Харри. У неё заболели виски.

— Думай о хорошем.

— Это весьма дорогостоящий совет из твоих уст. Рик, я хочу кое-что знать.

— Если я знаю это, то буду рад сказать тебе.

— Ты знаешь. Я сошла с ума, или мы действительно добились полного взаимопонимания вчера ночью? Мне казалось, что мы так близки… возможно, я все придумала. Я не очень-то умею сближаться с людьми.

— Да.

— Тогда почему ты не сказал мне о том, что намерен заняться политикой?

Он, похоже, растерялся. Потом произнес, как бы оправдываясь:

— У нас было мало времени для разговоров. Только пара часов. Мы не могли затронуть все темы.

— Эта тема важна для тебя. Она должна находиться на поверхности твоего сознания.

— Она может стать важной, но сейчас этот замысел находится на самой предварительной стадии.

— Наверно, ты считаешь, что я веду себя, как ребенок, но мне казалось, что мы были так близки, когда ты говорил мне о книге… а потом Харри объяснил, что ты должен написать книгу, или создать какую-то философскую доктрину, чтобы привлечь к себе внимание, потому что так можно в наше время вырваться вперед в политике… Я почувствовала себя за бортом.

— Харри догадлив.

— Почему ты не упомянул это обстоятельство?

— Право, не знаю. Но мы были близки. Уверяю тебя. Я никогда ещё не ощущал такой близости с другим человеком. Мы близки сейчас.

Она почувствовала давление его обнаженной ноги на её собственную от колена до лодыжки; это показалось ей такой юношеской проделкой, что она едва не засмеялась. На короткое мгновение он накрыл её руку своей ладонью.

— Где все? — спросил Рик.

— Харри плавает со скубой на маленьком озере, которое он обнаружил. Он должен скоро вернуться. Позволь мне наполнить твой бокал.

— Да, я ещё выпью. Знаешь, Харри доведет себя своей бесконечной работой до инфаркта. Я не знаю, что он стремится доказать. Возможно, свою вечную молодость.

Не появление ли Харри, поднимавшегося по каменным ступеням с аппаратурой в руках, заставило её преднамеренно прижать свою ногу к ноге Рика? Она почувствовала, что Рик испуганно отстранился, потом ответил на её прикосновение. Это было проявлением извращенной, детской сексуальности. Тайный сговор против Харри, который шагал по ступеням с ликующей улыбкой школьника на лице.

— Для меня остались яйца? — закричал Харри. — Я умираю от голода. Я фотографировал на озере затонувшую лодку.

— Не перенапрягайся, Харри, — сказал Рик, входя в роль доктора. — Не то наживешь себе неприятности с сердцем.

— Спасибо за добрые слова, доктор. Не думаю, что такая нагрузка способна принести мне вред. Я должен избавиться от выпитого вчера алкоголя. К тому же у меня легкое несварение желудка, и плавание, похоже, устраняет его.

— Тебе уже не двадцать лет.

— Я просто не умею отдыхать. Где бы я ни находился, я не могу спать больше пяти часов в сутки. Даже во время отпуска. Когда я жил на итальянском побережье у Себастиана Грея, я вставал и выходил из дому раньше, чем служанка начинала варить кофе. Ты когда-нибудь был на вилле Себастиана?

— Нет. Во время моего последнего визита в Рим Себастиан находился в Гонконге, — ответил Рик. — Я не очень хорошо его знаю. По правде говоря, я плохо переношу гомиков в больших дозах, а Себастиан всегда окружен голубыми. Даже если сам он таковым не является. Он по-прежнему снимает для «Пари-матч»?

— Только в качестве свободного фотохудожника. Себастиан иногда устраивает отличные вечеринки. Он знает всех в Риме и Париже.

Харри съел яйца, выпил половину «кровавой Мэри» и пустился в воспоминания о вилле Себастиана. Он обожал подобные истории.

— Прошлой осенью я отправился на обед к Себастиану. Я, как всегда, опоздал и оказался в углу возле некрасивой, грустной девушки с лицом, как у трупа. Я удивился, что она попала к Себастиану. Ты знаешь, он любит красивых женщин. После непродолжительной беседы я понял, что она — дочь Пэтти Гордон от первого мужа. Вероятно, тебе известно, что фонд Гордон в Питтсбурге основан на деньги Гордонов. Первым мужем Пэтти был нищий граф фон Леггон. Они с самого начала жили на деньги Пэтти. Но у графа были крепкие связи с хорошими немецкими домами, если ты меня понимаешь. Я искренне сказал этой девушке, что граф нравился мне больше, чем все другие мужья Пэтти (что, видит Бог, сущая правда), и она сразу потеплела ко мне. Мы прекрасно понимали друг друга, и я предложил повести её к обеденному столу. Бедняга Себастиан обрадовался, что кто-то взял в опеку эту девушку, которая являлась очевидным балластом. Обед носил неофициальный характер, и он не мог указывать, кому с кем идти к столу. Это был весьма неофициальный обед. Мы сели и принялись оживленно болтать, пока официант не принес восхитительный суп из брокколи в открытых супницах, которые почти вышли из моды. Я почти не замечал официанта, отметив лишь то, что он был типичным молодым итальянцем — смуглым, красивым, с чувственными глазами. Как хорошо, что Себастиан по-прежнему держит приличного повара, подумал я. Когда официант налил суп в тарелку девушки, она встала и бросила свою салфетку на пол. «Меня в жизни так не оскорбляли!» — закричала она и убежала. Я изумился. Себастиан окаменел, потому что она все же дочь Пэтти Гордон. Я посоветовал Себастиану пойти за ней; в первый момент он сидел, как парализованный, в своем синем смокинге с фосфоресцирующими лацканами. Наконец он отправился за ней. Вскоре он вернулся с позеленевшим лицом. Очевидно, он догнал её, прежде чем она умчалась на своем «бугатти». Он произнес, обращаясь ко всем гостям, лишь одну фразу: «Откуда я мог знать, что недавно нанятый мною официант — последний любовник её матери?»

— Ни один человек не может знать все, — сказал Рик, тайком убирая руку Поппи с внутренней стороны своего бедра.

— Приготовишь мне тост, Поппи? Знаешь, я не сижу на диете. Я прошел утром четыре мили, но, по-моему, сделал удачные снимки. Это маленькое озеро — просто жемчужина. Оно прозрачное, как кристалл. Ты должен как-нибудь сходить со мной и увидеть его. Прекрасное место для купания.

Рику удалось улыбнуться. Поппи отправилась на кухню приготовить тост и наполнить графин.

— Где все? — нервно произнес Харри.

Он достал из кармана упаковку гелазила и проглотил таблетку.

— Кое-кто ещё лежит в постели. Ты слышишь игру Макса. А Морин, загорая на плоту, пытается привести себя в порядок после тяжелого вечера.

— Я должен поснимать Морин, — сказал Харри. — У меня есть всего несколько её фотографий, и их нельзя опубликовать. Но она весьма сексуальна. Надо сделать посвященную ей подборку. Кажется, я знаю, как можно сделать из неё фотомодель. Я разрабатываю сейчас новую технику. Благодаря ей снимки будут выглядеть, как картины, написанные маслом. Подобные эксперименты проводят несколько человек, но я вполне удовлетворен моими попытками. Кто-нибудь видел Лайлу?

— Сегодня — нет.

— Наверно, она отдыхает перед нашим пикником. Я приготовлю все для вас на тот случай, если вы захотите посмотреть кино. У меня есть пара первоклассных японских фильмов. Потрясающе стильных. И шокирующих.

— О, Макс не усидит долго, — сказал Рик. — По-моему, его состояние ухудшилось.

— Оно всегда ухудшается.

— Мне кажется, он охвачен глубокой депрессией.

— Максу нравится рвать на себе волосы и обнажать свою душу в присутствии зрителей. Если лишить его такого удовольствия, он погибнет.

— Думаю, все не так просто. У некоторых людей нет дополнительного слоя кожи, который защищает их от уколов и стрел светского общества. Макс кажется мне именно таким человеком. Он ощущает все.

— На мой взгляд, он просто недостаточно сексуален, — сказал Харри. Когда же Поппи принесет этот чертов тост? Я умираю от голода.

Глава девятая

«Сесил Битон» стоял на якоре в четверти мили от дальней бухты озера Паудеш. Возле пристани отчаянно ревела небольшая моторка, с которой возился человек. За ним высился сложенный из кедровых бревен огромный дом. Это была летняя резиденция доктора Сидни Голаба. Он привык к плавающим по озеру суднам Сигрэмов и почти не обращал внимания на «Сесил Битон».

Макс вытянулся на парусиновом кресле, стоящем на палубе. Он был без рубашки, в одних трусах, и пил «Левенбрау» из бутылки. Пиво и усталость отняли у него всякое желание двигаться.

Морин, закутанная с головы до пят в длинный белый махровый халат с капюшоном, стояла возле него, словно сошедший с картины бедуин с затуманенными глазами и серебристыми губами.

— Я чувствую запах бензина.

— Бакстер утром наполнил бак. Ты ощущаешь запах пятидесяти галлонов бензина.

— Никогда прежде на этой лодке не пахло горючим.

— Если тебе здесь не нравится, почему бы тебе не поплыть к дому?

— Позволь мне приготовить тебе что-нибудь из еды, Макс. Ты выпил очень много пива. Здесь масса съестного.

— Я не хочу есть.

— В холодильнике лежит цыпленок.

— Вырви его внутренности и посмотри, как он устроен. Обязательно расскажи мне.

— Грубиян.

— Я не приглашал тебя сюда.

Да, это было правдой. Она сама напросилась. Она увидела, как Макс поднимается один на борт «Сесил», и в тот момент присоединиться к нему показалось ей превосходной идеей. Но выбравшись на середину озера, он начал носиться по нему, как сумасшедший, и едва не врезался в два плавающих бревна. Она не закричала. Наконец он остановился и бросил якорь. Она понятия не имела, почему он выбрал место напротив дома доктора Голаба.

— Макс, почему мы не можем спокойно поговорить? Почему ты не можешь быть вежливым?

Она шагнула к нему, провела пальцами по его густым волосам и щеке. Макс отдернулся.

— Господи, что вам всем от меня надо? Почему вы не можете оставить меня в покое? Не знаю, что заставило меня приехать на этот проклятый остров. Это целое море сексуальности. Вы думаете только об этом. Что делает вас такими? Жара? Или свежий воздух?

Рассерженная Морин молча села.

— Думаешь, я не знаю, что Харри пытается трахнуть мою жену? продолжил Макс. — Тоже мне пикник. И я догадываюсь, что пока ты стараешься соблазнить меня, Рик и Поппи кувыркаются на какой-нибудь поляне. По правилам этого дома, мы все должны ежеминутно трахать друг друга.

— Я лишь хочу поговорить.

— Ты хочешь начать все заново с того момента десятилетней давности, когда мы расстались. Почему бы тебе не сказать правду?

— Тогда ты любил меня, Макс.

— Это уже история.

— Да, любил. Ты разлюбил меня, когда я осветлила мои волосы.

— О, Господи, вы только послушайте ее! Ты составляешь резюме всей моей жизни по св. Фрейду. По-твоему, объяснить её так же просто, как анальную ориентацию?

— О, Макс.

— Вы все думаете, что я любил мою мать, да? Это укладывается в ваши простые теории, верно? Позволь мне сказать кое-что тебе, Морин, и всем прочим дилетантам. Я ненавидел моего отца и презирал мать. А почему? Потому что они не соответствовали моим идеалам. Я всегда мечтал о совершенстве. Вот чего ты не в силах понять. Мы все хотим быть детьми королей. Иначе как мы можем быть принцами?

— Я ничего этого не знаю. Мне известно только то, что я хочу тебя.

— Каждый хочет кого-то. Каждый хочет великой любви, но никто не согласен платить за нее. В любом случае, моя дорогая, со мной у тебя нет шансов. Я бы мог полюбить богиню или недосягаемую святую.

Она едва не произнесла: «Или свою мать». Вместо этого она сказала:

— Меня любили многие другие мужчины.

— «Другими мужчинами» ты называешь жалких маленьких поэтов, которые роятся вокруг тебя, как облако надоедливых москитов?

— Если ты имеешь в виду Азу, он — не москит. Он знает кое-что о страсти. Он собирается посвятить мне свою следующую книгу стихов. У него теплая, живая душа.

— А я говорю, что Аза — москит. Или муха це-це. То там ущипнет кусочек плоти, то здесь. Высосет крови на час и летит дальше.

— О, Макс, это просто несправедливо! Послушай. У меня есть с собой стихотворение, я постоянно ношу его с собой. Я его обожаю. Аза написал его для меня.

Она порылась в сумочке, как ребенок в ящике с игрушками, отбрасывая в сторону мусор и мелочи её жизни.

— Вот. Слушай:

Все боги, кроме Марса, взвешивают

Ядерное топливо, полет на Луну

И страсть.

Ракета исторгает дыхание дракона

Сжигает тонну горючего,

Чтобы подняться на дюйм.

Намажьте мне лоб тиазолом,

И я открою вам секрет:

Любовь мчится к небесам,

Не требуя таких затрат.

Боги, сравните мой гнев с хитроумной бомбой

И бейтесь об заклад — что перевесит?

Пока она декламировала, Макс безмолвно вопил, протестуя против того, что его вынуждали слушать, снова нарушали его уединение. Но она с пафосом дочитала стихотворение до конца. Макс молчаливо кричал, возмущаясь этой женщиной, возможно, всеми женщинами, которые преследовали его, желали съесть. Отстаньте, мысленно требовал он, отстаньте и дайте мне вздохнуть. Вы душите меня своими языками, грудями, желаниями и пошлостью.

Все начиналось так замечательно в его холодной, бедной молодости. Он помнил пьянящий воздух стратосферы, который он вдохнул, став учеником великого Теддея Ренделла. Помнил, как он попал в волшебный круг воспитанников Теда Ренделла. Он видел перед глазами блестящий концертный рояль в центре студии Теда, стоящие на нем вазу с розами и фотографию матери пианиста. Эта комната была уютной, манящей, гостеприимной.

Тед предложил ему вести занятиями с тремя группами учеников в пригороде, чтобы зарабатывать на жизнь. (Сам пианист, конечно, работал с Максом бесплатно.) Тед говорил, что у него большой талант.

С каким энтузиазмом он отправлялся теми холодными зимними утрами на вокзал, чтобы ехать в Плезант-вэли, Наоми, Сполдинг! Он был в тяжелом суконном пальто, с меховыми наушниками на металлическом оголовье; в руке он сжимал кожаный портфель с нотами; изо рта валил белый пар, ресницы примерзали друг к другу. По заснеженным равнинам гулял ветер, заставляя людей искать укрытие. Он, Макс, проделывал этот путь трижды в неделю, защищая свои драгоценные руки меховыми варежками.

В его сознании возродились часы скучных трудов, проводимые в обществе гундосых детишек, которые играли, как марионетки; он вспомнил разочарование от собственной игры, долгие, изнурительные, выматывающие душу занятия. Он слышал бесконечные гаммы и арпеджио — все это называлось упражнениями. В его памяти остались фамилии композиторов: Крамер (фон Бюлов), Пятьдесят избранных упражнений, № 1 (Аллегро), № 8 (Аллегро Брилланте) и № 13 (Виваче); С. Черни Оп.740 № 3 (Престо, Велоче) и № 17 (Мольто Аллегро). Также были упражнения Листа, Шопена — Ля бемоль, Аллегретто и Оп. 25, № 7, Ленто. Время тянулось медленно. Чертовски медленно. За исключением тех случаев, когда Тед сам занимался с ним или когда Макс в обществе одаренной музыкальной элиты слушал пластинки или посещал концерты. Он входил в число талантливых мальчиков Теда.

На мгновение Макс снова испытал возбуждение тех дней, когда он слушал утонченные мадригалы молодого Баха, сонаты, сочиненные восьмилетним Моцартом, бодрого Глюка, тонкие кружева Боккерини, изящного раннего Бетховена, который ещё не начал греметь и грохотать. Господи, если бы ему захотелось послушать напыщенную, полную пафоса музыку, он предпочел бы Дж. П. Саусу последним сочинениям Бетховена. Потом он открыл для себя современных композиторов — Прокофьева и Стравинского.

Неудовлетворенность, которую он испытывал, когда ему не удавалось играть достаточно хорошо, окупалась похвалами Теда, звучавшими, когда Макс оправдывал его надежды. И обещаниями учителя в отношении будущего. Да, обещания помогали переносить уроки, которые Макс давал сопливым малышам с грязными руками, бесенятам, барабанившим по клавишам, а затем со смехом убегавшим на улицу. Какое им было дело до музыки? Макс был готов заплатить любую цену за право жить в мире музыки, ощущать, что жизнь — это не только утоление голода и ковыряние в земле.

Как могло случиться, что при таких чувствах он завел роман с Морин? Женщиной столь вульгарно сексуальной, требовательной, эгоистичной, почти карикатурно пустой? Как он оказался в одной квартире с ней? Как ему удавалось заниматься с ней любовью? Сейчас Макс был не состоянии представить, как он делал это.

Размышляя, он предположил, что к этому его подтолкнул голод. Ему вечно не хватало денег. Уроки, которые он давал, приносили ему скромный доход, и у него не оставалось времени на других учеников, потому что он сам много упражнялся. Морин принадлежала к среднему классу и располагала средствами. Она также имела певческий голос, но он заключался в теле, не знавшим самодисциплины, требовавшим плотской любви и духовного порабощения партнера. Он не огорчился, когда она перестала брать уроки пения. Он знал, что у неё нет задатков, необходимых для того, чтобы подняться на вершину. Он решил, что спал с Морин ради пропитания. Он хотел одного — жить в элитарном мире Теда, слушать ясный голос Моцарта, звучащий среди какофонии. Но желудок предавал Макса.

Зрительный образ студии Теда, аромат опадающих лепестков розы, восхитительная математическая конкретность Баха уплыли из воображения Макса, сменившись реальностью сверкающего озера Паудеш. Он рассеянно посмотрел на маленькую фигурку доктора Сидни Голаба, возившегося с моторкой возле пристани, на изумрудно-зеленые деревья, на неестественно-белое отражающееся в воде солнце. Отхлебнув пива, он застонал в тоске по утраченной чаше Грааля.

* * *

Глядя на знакомое лицо Макса и замечая его злость, Морин инстинктивно затянула свой халат поплотнее. Даже при такой жаре её знобило. Она знала, что так сильно желать этого человека неразумно и, возможно, даже опасно.

Почему она хотела Макса?

Почему так стремилась к обладанию им?

Отчасти, подумала Морин, из-за её тяги к миру, который она оставила. Когда-то центром этого мира был Макс. Ей не следовало прекращать певческую карьеру и мириться с уходом Макса. Тут была вина Рика. Он подтолкнул её к отказу от своей ниши в музыкальной школе. Музыкальная школа — это эквивалент целой планеты. Там есть свой стиль жизни, свое солнце, луна, звезды, особые ритмы и времена года.

Когда Морин впервые появилась в музыкальной школе Рейно (большой, дорогой, престижной), она была семнадцатилетней девушкой с развитой фигурой. Она обладала сочным контральто, бюстом оперной дивы и средствами, достаточными для жизни в скромном комфорте.

Первый год её учебы был отмечен страстным романом с дирижером, красивым сорокачетырехлетним волокитой, носившим фамилию Маззини и имевшим репутацию опытнейшего соблазнителя. Например, до связи с Морин он наслаждался весьма стильным романом с балериной из соседней балетной школы. Все наблюдали за развитием их отношений с огромным интересом и долей иронии. Девушка была надеждой школы, лауреаткой международного конкурса, и обладала врожденным темпераментом балерины. Маззини ласкал взглядом сидящую в ложе девушку, а она смотрела на него маняще и отчасти высокомерно. В те дни учащиеся специально приходили на его концерты, чтобы наблюдать за безмолвным общением Маззини и мисс Лавер (она сменила свою настоящую фамилию — Герштейн).

Ему удавалось быть весьма красноречивым, даже стоя спиной к ложе. Никто не мог объяснить, как это у него получалось. Мисс Лавер, со своей стороны, приезжала на концерты в свободных платьях с разрезом до пупка. Они позволяли видеть поразительно твердую пару заостренных грудей, в то время как рукава скрывали слишком мускулистые руки. У неё была длинная, похожая на стебелек шея и маленькая аккуратная головка с гладкими темными волосами, стянутыми в тугой пучок, заколотый огромными булавками с поддельными бриллиантами. Она двигалась в облаке модных в то время духов «Шанель № 22».

Она нереальна, говорили о ней одни. Слишком реальна, говорили другие. У неё были огромные глаза шоколадного цвета, напоминавшие глаза медведя-коалы. Они безмолвно говорили о том, что её душа страдает от глубокой раны. Поскольку ей было всего восемнадцать, все находили странным, что она так мастерски владела искусством всегда казаться печальной.

Мисс Лавер сидела на концерте Маззини, глядя на него, словно животное, нога которого зажата стальным капканом, и излучая в его сторону беззвучную энергию. Все это выглядело весьма чувственно; люди гадали, что они вытворяют, оставшись наедине, если они так ведут себя в обществе.

Лавер уже отбыла в Англию, когда в школе появилась Морин. Но все рассказывали ей об этом романе; конечно, это придавало Маззини дополнительное очарование. Он был Мерлином.

Маззини заметил Морин чисто случайно. Он заглянул на концерт, в котором выступали новички; она пела «Одинокое сердце». Морин заметила Маззини во время своего выступления; она, конечно, узнала его и допела песню, адресуя её дирижеру. Потом он позвонил ей и пригласил пообедать в дорогом отеле. Во время обеда он поведал ей о том, как печальна его жизнь, и напоил «Асти Спюманте». Вино показалось девушке отвратительным, но её тронул рассказ Маззини. Меньше чем через неделю она оказалась в его квартире с псевдокитайским интерьером сгорающей от желания. Он проделал с ней такие штуки, о которых подруги говорили только шепотом. Она немедленно влюбилась в него; их напряженный, неистовый роман длился шесть месяцев.

Эти отношения почти завершились к тому моменту, когда в школе появился Макс. Обладая звериным чутьем, Морин тотчас углядела в нем потенциальную суперзвезду. Она забыла о Маззини, схватила главный приз Макса Конелли, — и утащила его в свои комнаты. Сделать это не составляло большого труда. Он почти голодал и вечно мерз. Она взяла его к себе. Заботясь о Максе, она безумно влюбилась в него.

Макс прервал её воспоминания; бросившись к борту катера, он швырнул пивную бутылку в озеро.

— Ненавижу вас всех!

— Но почему, Макс? Мир дал тебе так много. Почему ты несчастен, полон ненависти? Я не понимаю. Никто не понимает.

— Мир — это сточная канава.

— Когда-то ты умел любить, — плаксиво произнесла Морин. — Ты понимал, что значит нуждаться в ком-то. Ты, возможно, это забыл, но я — нет. Ты не можешь жить, как аскет, это неправильно. Разве ты этого не видишь? Вот в чем твоя проблема! Твое бессилие в любви убивает в тебе созидательный талант!

— Ты дура!

— Макс, пожалуйста!

— Не понимаю, как я мог заниматься с тобой любовью. Не помню, как мне это удавалось. Я хочу, чтобы ты раз и навсегда кое-что уяснила. Мне никогда не хотелось заниматься с тобой любовью. Это всегда казалось мне чем-то гадким. Я всегда нуждался только в музыке. Она дает мне ощущение чистоты. Я хотел вырваться в космос и освободиться от грязи. Музыка каким-то образом связана с космосом, тайной, чистотой. Я не хотел смотреть внутрь себя, в мою черную душу, думать о моем грязном теле. Я всегда его ненавидел. Ненавидел мои половые органы.

— Ты действительно безумен.

Ее охватил страх, и она отпрянула от Макса.

— Я говорил тебе это. Но ты не желала слушать.

Она отказывалась поверить в происходящее, отказывалась поверить в то, что её страсть разбивается о каменную стену. Она отказывалась поверить в то, что он ненавидел её, лаская. Это неправда. Она помнила, что все было иначе. Помнила нежного, вежливого, зависимого Макса. Таким любовником он был.

— Вернемся на остров, — тихим сухим голосом сказала Морин; тело её горело.

Она взяла бокал, чтобы промочить пересохшее горло; стекло застучало о её зубы.

— Да, мы вернемся назад! — закричал Макс, поднимаясь с кресла, в которое он свалился с очередной бутылкой пива. — И ради Бога запомни, что я сказал тебе! Ты не оставляла меня в покое, поэтому мне пришлось сказать. Я тогда ненавидел секс. Ненавижу его сейчас. Оставь меня в покое.

Он прошел внутрь, чтобы завести мотор. Морин проследовала за ним, опустилась на сиденье, посмотрела на озеро. Слева от неё заурчал мотор, который Макс хотел завести. После первой неудачной попытки Макс выругался и предпринял вторую. После третьей попытки Морин подумала: «Господи, сколько ни платишь за вещи, сколько бы Харри ни заплатил за эту проклятую лодку, все равно ничего не работает».

Затем прогремел гром. Морин ощутила мощнейший толчок; сноп огня вырвался из мотора и промчался через каюту к корме.

Морин, вероятно, на несколько минут потеряла сознание; внезапно лодка раскололась пополам; Морин попыталась упереться руками в потолок, но его не было. Рядом с ней полыхал огонь, и она подумала, успеет ли она сгореть, прежде чем утонет. Но пламя чудесным образом устремилось в сторону, поскольку кормовая часть палубы наконец полностью отделилась от каюты. Оказавшись в воде, Морин поплыла от огня, потом ухватилась за плавающую доску. Корма катера торчала из воды в двадцати ярдах от Морин; обломки палубы погружались в воду среди моря огня. Спустя вечность Морин увидела Макса, который смотрел в сторону берега, также держась за доску. Она повернула голову и увидела доктора, приближавшегося к ним в моторке. Как его зовут? Почему он плывет так медленно? Однако она знала, что он приближается.

* * *

— Каждое лето где-нибудь взрывается стационарный двигатель, сердитым тоном произнес доктор Сидни Голаб, накладывая давящую повязку на глубокий порез, образовавшийся на бедре Морин. Кровотечение было сильным. Ненавижу их. Я бы отказался от такого мотора, даже если бы выиграл его в лотерее.

— Ой, больно, доктор. Это должно полностью остановить кровообращение?

— У вас сильное кровотечение. Поэтому нужна тугая повязка. Вы включили вентилятор перед запуском мотора? (Последняя фраза адресовалась Максу).

— Нет.

Макс пребывал в глубокой депрессии.

— Никто не пользовался вентиляторами на этой лодке. Я плавал на ней раньше. Харри никогда не пользовался ими.

— Какое легкомыслие. Не понимаю, что с вами происходит. У вас есть все, и вы ничего не цените. Даже собственные жизни.

— Господи, избавь нас от сорок пятой лекции доброго самаритянина, невежливо произнес Макс. — Я бы хотел утонуть в этом Саргассовом море.

— Говори за себя, — резко сказала Морин.

Сейчас её переполняли отвращение и ненависть к Максу. Если бы в момент взрыва они предавались любви, тогда в случившемся был бы какой-то смысл. В её душе царили пустота и скука. Во всем был виноват Макс.

— Вам повезло, что вы отделались этими ранами. Необходимо будет понаблюдать за вами обоими. Возможно, у вас сотрясение мозга.

— У вас есть здесь бренди? — нетерпеливо спросил Макс.

— Вон там.

Голаб указал на стенной шкафчик.

— Спасибо. Вы позволите налить?

— Я бы предпочел, чтобы вы не пили, но, по-моему, говорить об этом бесполезно.

— Совершенно бесполезно.

— Я даже не помню, слышала ли я взрыв, — сказала Морин.

— Я доставлю вас к Харри, как только увижу, что кровотечение уменьшится, — сказал Голаб, отодвинув свою сумку в сторону.

— Я не верю, что это действительно произошло, — заявила Морин.

Она повторила эту фразу уже несколько раз с того момента, когда Голаб привез их к себе в дом.

— Наверно, мы должны известить полицию?

— К черту полицию, — прорычал Макс. — Что я скажу Харри? Он придет в бешенство. Не потому, что эта лодка не застрахована. Я уверен, Харри застрахован с головы до пят. Но заменить её — такая морока. Все — большая морока. Мои часы сломались.

Он сердито посмотрел на свои часы. Они были особыми. Ему подарил их в Париже один из его любимейших дирижеров. Проклятая лодка!

Глава десятая

— Я собираюсь уйти от Харри.

— Поппи, ради Бога, будь серьезной. Это не тема для шуток.

— Я не шучу. Я собираюсь уйти от него.

— Но почему? У тебя уже были романы, и ты не думала об уходе от Харри. Он разозлится, если ты покинешь его из-за другого мужчины.

— Я уйду от него не из-за другого мужчины. Я пытаюсь объяснить тебе это, Рик. У меня не было причины уходить от Харри, потому что я не понимала себя, того, что я делаю с моей жизнью, не видела, что могу получать от неё больше, нежели сейчас. Я никого не любила, и поэтому мне было безразлично, что я делаю с собой.

— А теперь ты любишь меня? Это ты хочешь сказать? Поэтому намерена уйти от Харри?

— Отчасти.

— Но твое чувство ко мне продлится недолго. Я пытался сказать тебе это. Весь мой опыт говорит мне, что оно продлится недолго. Как и любой другой роман.

— Мне нет дела до этого. Я хочу быть свободной и наслаждаться им, пока оно существует. К тому же все гораздо сложнее, неужели ты это не видишь? Я продала себя Харри. За гроши. Я была ненастоящей женщиной, поэтому могла легко продавать себя. Теперь я — настоящая. Я испытываю чувства. Поэтому хочу принадлежать себе.

— Ерунда. Это просто смешно.

— Все смешно, кроме экстаза. Кто-то сказал это.

— Я не думал, что ты способна вести себя, как ребенок. Ты всегда казалась такой холодной. Отстраненной.

— Значит, ты решил, что я не представляю опасности? Ты напоминаешь мне другого моего приятеля, которого я знала слишком хорошо.

Воспоминания о Рафтоне причинили ей сладкую боль. Она надеялась, что они заденут Рика.

— Ты ждешь, что я уйду от Морин?

Он решил проигнорировать её намек насчет другого любовника.

— Мне нет дела до того, как ты поступишь с Морин. Это твоя проблема.

— Я тебя не понимаю.

Она засмеялась.

— И не пытайся. Может быть, я сама себя не понимаю. Ночью между мной и Харри произошло нечто такое, что я не могу описать. Это заставило меня увидеть, что мы не можем больше жить так.

Она не могла рассказать Рику об эпизоде с Харри. Эта сцена была вульгарной. Она быстро продолжила, надеясь, что он не попросит её объяснить:

— Я просто не могу жить с Харри. Мужчины относятся к некоторым вещам иначе. Ты можешь делать что хочешь с другими женщинами. Для меня важно лишь то, что происходит с нами, когда мы вместе. Если это чувство исчезнет, я буду знать, что у нас все кончено. Но пока у нас все так, как было вчера, я хочу этого.

— Но у тебя нет нужды уходить от Харри. Ты пользуешься свободой… мы можем встречаться… Харри не сторожит тебя.

— Теперь все изменилось, неужели ты этого не видишь? Этот эллинг стал другим. Прежде он был просто эллингом. Сейчас это место, где мы впервые занимались любовью, поэтому он кажется мне особенным.

— Моя дорогая девочка, это худшая из всех возможных фантазий.

— Не будь таким упрямым, дорогой. Я не прошу тебя что-то сделать, почувствовать, подтвердить или решить. Поступай, как хочешь. Я лишь говорю тебе о моих чувствах и планах. Я найду способ зарабатывать себе на жизнь. Многие люди делают это. Даже списанные скаковые лошади. Я не хочу находиться на содержании у Харри.

— Он придет в ярость.

— Это его проблема.

— Если он узнает обо мне, он, возможно, вчинит мне иск.

— Тогда не встречайся со мной.

— Как я могу не встречаться с тобой? И какой смысл тогда будет в твоем уходе от Харри?

— Неужели ты не понял ни слова из всего сказанного мною? Теперь, когда я люблю кого-то, я бы ощущала себя проституткой, ложась в постель с Харри и радостно принимая то, что он мне дает. Я была гулящей девкой, но не проституткой.

— По-моему, ты драматизируешь ситуацию.

— Думай, как хочешь.

— Но, моя дорогая девочка…

— Рик, перестань это повторять. Это звучит ужасно театрально. Ты произносишь это, как мальчишка из магазина.

— Хорошо. Но ты не можешь разрушать жизни четырех людей только потому…

— Только потому что мы один раз переспали? Это ты хочешь сказать? Конечно, я всегда знала, что ты принадлежишь к школе «схвати пирожное и съешь его». Но я думала, что у нас было по-другому. Хотел ты того или нет, но ты перевернул мою жизнь.

— Поппи, ты должна все тщательно продумать, прежде чем ты совершишь что-то серьезное. Пусть даже это звучит театрально.

— Ты беспокоишься из-за возможного скандала?

Она разозлилась. Это была их первая ссора, и Поппи хотела причинить ему боль.

— Ты думаешь о твоей политической карьере? Кресле сенатора? Конгрессмена? Или губернатора?

— Ты безжалостна. Ты ведешь себя, как стерва. Я думаю о многих вещах. Разрушатся жизни четверых людей. Это неразумно. Видит Бог, я много лет терплю то, что Морин гуляет, как Айседора Дункан. Иногда она ведет себя, как настоящая маньячка. Ее отношение к Максу всегда было для меня занозой в заднице, но я не собирался разводиться с ней из-за этого. Я согласен с Харри в том, что это было бы юношеским подходом. Проявлением недальновидности.

— Возможно, это свидетельство отсутствия чувств.

— Не думаю. Я уже перевалил за тот возрастной рубеж, когда можно играть варвара. Нельзя ломать жизни людей из-за…

— Преходящей страсти?

— Да, если угодно.

— Ненавижу тебя.

— Неправда. Иди сюда.

— Не приближайся ко мне, Рик. Когда ты прикасаешься ко мне, я готова взорваться.

В мире плотской любви кожа — ненасытный тиран. Она требует новых соприкосновений, контактов, ласк. Рот любовника напоминает разрезанный плод авокадо. В этом мире нет невозможного. Можно проникнуть в артерию другого человека, передать без слов сообщение его мозгу. В этом мире тепло и светло; влюбленный охотно позволяет душить себя. Нелепые позы свободны от вульгарности, нескромные ласки становятся священным таинством, а финальный экстаз — долговой распиской.

— Ты не представляешь, как я старался не приближаться сегодня к эллингу. Я знал, что ты здесь. Я пытался удержать себя, — сказал он.

— Ты не можешь спрятаться от меня.

— Не прячь свое лицо, мне нравится смотреть на него.

— Да, смотри на мое лицо, Рик. Может быть, ты никогда больше не увидишь это выражение. Его нельзя купить, выпросить, украсть. Оно может быть только подарено.

— Я должен ненадолго остановиться, дорогая, иначе я все испорчу. Остановиться?

— Нет, продолжай. Я сама тебе скажу.

— Я бы хотел провести с тобой в постели неделю. Мы бы занимались любовью, спали и снова занимались любовью.

— Рик, я бы не огорчилась, узнав, что завтра умру. Я получила от жизни все.

— Ты сумасшедшая, экстравагантная женщина. Мне кажется, что я очень люблю тебя.

Глава одиннадцатая

Морин лежала на диване в гостиной Сигрэмов; она была завернута в barracano — пышную шелковую накидку от Пуччи с зелеными, оранжевыми, белыми и черными пятнами. Где-то под чувственными складками ткани находилось её туго перевязанное бедро.

На лице у Морин не было макияжа, спутавшиеся после купания в озере волосы были стянуты на затылке. Она напоминала уличного мальчишку с маскарада — беспризорника в чужом, весьма дорогом костюме. Опаленные огнем волосы издавали неприятный запах. Ее парикмахеру придется пережить тяжелые минуты, когда она вернется в город.

— Я хочу виски, иначе я сейчас закричу, — сказала она Сидни Голабу.

Ей нравилось командовать незнакомым человеком, испытывать силу своей привлекательности.

— Вам не следует пить спиртное, — сказал Голаб.

Будь она обычным пациентом в его офисе, не попади он в эту досадную ситуацию, голос и манеры доктора Голаба были бы более жесткими. Он бы запретил пациентке употребление алкоголя, и этим вопрос был бы исчерпан. Но здесь обстоятельства казались неясными, мрачными, а люди… он попытался подыскать точное определение. Ему пришло на ум слово «фальшивые», но оно было неточным. Он не был уверен в том, что имеет дело с настоящими жуликами. Он остановился на прилагательном «ненастоящие».

Голаб обратился за помощью к Рику Сильвестеру.

— Пожалуйста, объясните вашей жене, что алкоголь в подобном случае может затруднить в дальнейшем диагностику… если снова начнется кровотечение…

— Морин, веди себя благоразумно, — сказал Рик.

Но он знал, что в его голосе нет достаточной убежденности. Он не мог представить Морин истекающей кровью. Она была неуязвима.

— В любом случае её необходимо отправить в больницу, — сказал Голаб.

— В больницу? — закричала Морин, и в её глазах тотчас появились слезы. — С меня достаточно того, что я лежу здесь, как калека. Больница меня убьет. Сделайте это, сделайте то. Примите пилюлю, умойтесь, сходите в ванную, продемонстрируйте себя каждому интерну. Вам, докторам, все это кажется пустяками… Это не вы были на взорвавшейся лодке. У вас на ноге нет повязки, которая останавливает кровообращение. Она врезается в меня, точно нож. Вы можете её ослабить? Рик, пожалуйста, дай мне виски.

— Ты — пациентка доктора Голаба и должна выполнять его указания.

— Ты хочешь, чтобы я поползла к бару за выпивкой?

Мысленно представив себе Морин, ползущую по бледно-зеленому ковру в этой идиотской накидке, Рик содрогнулся. Он пошел к бару, чтобы налить ей виски.

Поппи смешала джин с тоником для Голаба; врач отпил его, с осуждением глядя на эту сделку. Он не хотел участвовать во всем этом, быть частью этой компании. Не хотел нести ответственность за ногу Морин Сильвестер, за порезы и ссадины Макса Конелли. Ему казалось, что судьба подстроила ему ловушку. Он регулировал мотор лодки, а в итоге оказался семейным доктором группы психов. Почему, например, они не сообщили об инциденте Харри Сигрэму? Внезапно ему пришло в голову, что все они пьяны и пребывают в таком состоянии весь уикэнд. Его собственный мир был гораздо более простым. Он всегда ощущал твердую почву под ногами.

— Я потеряла мою пляжную сумку! — закричала Морин, взяв принесенный Риком бокал. — Там лежали несколько памятных подарков.

Это стало причиной для новых переживаний. Морин поняла, что лишилась стихотворения Азы, и слезы снова заблестели на её глазах. Она всегда носила этот листок с собой. Но особенно сильно её расстроила потеря маленькой дешевой заколки, которую ей подарил в прошлом Макс. Она верила, что эта заколка — её талисман. Теперь она исчезла. Какое несчастье!

Поппи готовила холодную закуску. Она выкладывала столовое серебро и тарелки на обеденный стол, думая при этом, должна ли она немедленно известить Харри о гибели катера. Что делать? Она боялась отвлечь Харри, который ясно дал понять, насколько важна его встреча с Лайлой. Он затратил немало усилий, чтобы пикник прошел успешно, и не захочет прерывать его раньше времени. Все равно ему уже не спасти лодку.

Она отошла от стола и с бокалом в руке приблизилась к бару, где Рик смешивал напиток для себя самого.

— Ты хочешь, чтобы я отправился к Харри? — спросил он, взяв у неё бокал и бросив в него лед.

— Мне бы не хотелось беспокоить его без необходимости, — неуверенно сказала она.

Они посмотрели друг на друга, изучая улыбки, выражения лиц, движения рук. Внезапно Поппи пронзило желание прикоснуться к Рику; она с трудом продолжила беседу.

— Если они не вернутся через несколько минут, тебе придется отправиться за ними.

— Наверно, — произнес вслух Рик, в то время как его глаза говорили Поппи: «Эй, я люблю тебя, хочу тебя, подойди ближе», — Харри предпочел бы, чтобы мы сообщили ему новость немедленно…

— Дадим им ещё полчаса, — сказала Поппи; она замерла, посмотрела на Рика и повторила своим взглядом его безмолвное сообщение.

Внезапно они услышали резкий голос Сидни Голаба:

— Если бы моя лодка оказалась на дне озера, я бы хотел об этом знать.

Поппи заставила себя покинуть магическое поле Рика. Появление Макса, пришедшего из патио, помогло ей сделать это, поскольку отвлекло её внимание. Макс подошел к бару, медленно налил себе виски. Он казался персонажем шарады. Повернувшись лицом к комнате, он заговорил с бокалом в руке.

— Я не могу посмотреть в глаза Харри.

Его язык немного заплетался, он с большим трудом держал голову прямо.

— Как, черт возьми, следует извиниться перед человеком за то, что ты взорвал его лодку? Вы были правы насчет меня. Я сумасшедший. Да, вы были правы. Я не способен управлять лодкой. Теперь все счастливы?

Он посмотрел на них с яростью во взгляде. Он хотел сказать им, что в происшедшем виновата сама лодка и они все. Почему она не могла взорваться, когда на ней находился кто-то другой? Рик ничего не сказал насчет ран Морин, о том, что она могла погибнуть, но он мог сказать это в любое мгновение. Макс чувствовал, что все идет к этому. Они с Морин оба могли погибнуть; для него такой исход был бы счастливым избавлением. Прекрасным решением всех проблем. Он поднес ко рту бокал с «Джей & Би» и почувствовал, как спиртное проскользнуло по горлу.

— Вы могли сильно обгореть, — сказал Сидни Голаб. — Вам повезло, что вы отделались поверхностными порезами.

Макс поморгал, глядя на Голаба, словно он забыл о присутствии в комнате этого человека.

— Я бы хотел, доктор, отделаться только поверхностными порезами, но, боюсь, мои раны весьма глубоки.

— Не налегай на виски, Макс, — сказал Рик, увидев, что Макс наливает себе новую порцию.

Макс проигнорировал совет Рика и снова заговорил, обращаясь к Сидни Голабу.

— Если вы остаетесь на обед, доктор Голаб, вы должны научиться получать удовольствие от нашего либидинозного климата. Если у вас аллергия на секс или спиртное, на вашем теле может в любой момент выступить сильная крапивница. Воздух здесь отравлен.

— Макс, замолчи, — сказала Поппи.

— Вы должны бражничать и прелюбодействовать наравне с нами, продолжил Макс, поднимая наполненный бокал.

— Макс, пожалуйста, замолчи.

— Если бы я умер, как упростилась бы жизнь, — сказал Макс. — Однако в смерти весьма мало достоинства. Наверно, поэтому мы все заворожены насильственной смертью. Как умрет каждый из нас? Утратим ли мы ту незначительную гордость, которую имеем? Я вспомнил историю моего друга, который никогда не ходил к докторам. Он умер внезапно однажды утром, когда надевал туфли. Его жена в это время отсутствовала, а слуг у них не было. Стояла сильнейшая жара. Труп обнаружили, когда жители верхней квартиры пожаловались на ужасную вонь. Полицейским пришлось надеть противогазы, чтобы приблизиться к нему. Аутопсию делать не стали, и истинная причина смерти осталась неизвестной. Матрас, кровать, постельное белье пришлось унести и сжечь.

— Макс, ты не хочешь поговорить о чем-то радостном? Перестань быть таким мрачным.

Поппи подумала, что она оцарапает Макса ногтями, если он не замолкнет.

— Не груби олимпийцу, Поппи. В моих венах течет ихор… кровь богов. Если ты заглянешь в словарь Вебстера, то найдешь там два значения этого слова. Второе… «злокачественный гной, выделяющийся из раны». Примерно так. Это не кажется вам своеобразным парадоксом?

— Почему мы не едим, Поппи? Обед готов? — перебил Макса Рик. — Думаю, нам всем не помешало бы подкрепиться.

— Макс, поешь крабов. Харри специально заказал их доставку самолетом. Они выглядят восхитительно, — сказала Поппи, кивком головы приглашая Макса в столовую.

— Возможно, я буду есть. Один момент.

Он снова обратился к Голабу.

— Доктор, я бы хотел услышать ваше мнение по одному вопросу. Вы считаете, что возбуждение, вызываемое дорогим спиртным, сильнее и приятнее возбуждения, вызываемого дешевым самогоном? Я думаю сейчас о рядовом алкоголике.

— Я сомневаюсь в том, что существует существенное отличие.

— Какая напрасная трата средств.

— Возможно, вы окажетесь в больнице быстрее, если будете употреблять дешевые напитки, — добавил Голаб.

— О, больницы. Медицинские обследования. Это интересная тема.

— Господи, не дайте ему развить её, — сказала Морин, закатив глаза. Ты шокируешь доктора Голаба.

— Шокирую? По-моему, я не могу его шокировать. Человека, познавшего всю людскую гротескность, слышавшего околесицу, произносимую его коллегами, видевшего леность и бездушие медсестер, ухаживающих за беспомощными, знакомого с алчностью родственников, дрожащих над умирающим…

— Меня трудно шокировать.

— Да. А как насчет вивисекции, доктор? Как насчет очаровательных опытов по перерезанию голосовых связок у лабораторных животных, чтобы они не могли издавать звуки, корчась от боли?

— Мне кажется, сейчас неподходящее время для обсуждения таких вещей.

— А какое время подходящее? Я бы хотел знать, когда нам следует обсудить их. Потому что они потрясают разум любого человека, который не является умственно отсталым.

— Макс, мы хотели провести приятный уик-энд. Ты заходишь слишком далеко. Говоришь, как лунатик с недержанием речи.

— Сколько великих музыкантов были лунатиками? Ты задумывалась об этом? Кое-кто из них был настоящим, заурядным сумасшедшим. Другие имели более сложные проблемы. Например, измученный туберкулезом Шопен и мадам Санд. Великолепная парочка… Чайковский с его любовью с мальчикам… Вагнер с его перманентной эрекцией…

— Кто-нибудь может прервать этот доморощенный самоанализ? взмолилась Морин. — Меня уже тошнит.

— Накормите его, — предложил Рик. — Может быть, тогда он замолчит.

Он волновался за Макса, наблюдая все признаки приближающегося нервного срыва, но, похоже, не мог решить, что ему делать, как приблизиться к Максу.

— Послушай, Макс, давай поедим.

Поппи взяла Макса за руку и повела в сторону столовой.

— Рик, возьми тарелку для Морин.

— Думаю, нам следует послать за Лайлой, — заявила Морин, обращаясь к Сидни Голабу. — Возможно, она сумеет сделать с ним что-то.

* * *

Очень редко отношения между двумя людьми бывают равными, идеально сбалансированными. Харри понимал это. Он сознавал, что в общении с Лайлой был просителем.

Он ощущал в Лайле склонность к сопротивлению, естественную черту богатых. Лайла находилась в скорлупе, панцире. Это придавало её облику жесткость. Однако она была очаровательной. Богатство всегда очаровывает.

Они находились на жаркой солнечной поляне возле пагоды, куда не проникал ветер с озера. Над маленьким зеленым островом, словно над куском меренги, поднимался пар. Из зелени вынырнула темноволосая загорелая Лайла. Как и рассчитывал Харри, её зеленый костюм растворялся среди деревьев. Губы Лайлы казались бледными благодаря тонкому слою серебристой помады, глаза женщины были сильно подведены. Она выглядела, как настоящая туземка.

На шее у Харри болтались две камеры — «хассельблад-500» с цветной пленкой и «кони-омега» с черно-белой.

— Я снимаю не только на цветную, но и на черно-белую пленку, объяснил он Лайле. — Ты сможешь поместить что-то в газетные статьи вместо тех ужасных снимков, что хранятся сейчас в редакциях. Дорогая, в этом наряде ты похожа на прабабушку Уистлера. Если бы у тебя был жесткий белый воротничок и нафаршированная индейка под мышкой, люди подумали бы, что ты только что сошла с корабля. Ты знаешь, какой корабль я имею в виду.

— Знаю. Ты прав. Но позировать — это такая скука. Тебе известно, что Джеральд Бакстон — ужасный зануда. Я с трудом позировала ему. Не получала от этого никакого удовольствия. Он не знает ни одной сплетни.

— Он не знает ни одной сплетни, потому что никто ему их не рассказывает. Он бы просто их не понял. Он — светский фотограф, который не понимает света. Почему люди ему позируют?

— Это престижно.

— Но почему? Все его женщины похожи на мужчин, а мужчины — на женщин. Неужели люди хотят именно этого?

— Понимаешь, это считается хорошим тоном. Портрет работы Джеральда Бакстона. Люди ждут этого от тебя.

— Конечно, если женщина хочет выглядеть, как огромная глыба, это её дело, — сказал Харри, меняя камеры. — Просто мне не нравятся мужеподобные женщины. Теперь, дорогая, подумай о чем-то сексуальном.

Она закрыла глаза и подумала о Бенджамене Гардинере. Вряд ли кто-нибудь увидел бы в Бенджамене идеального любовника. Он напоминал неловкого, застенчивого мальчика. Возможно, именно поэтому он нравился ей. Он был очень зависимым от нее, всегда вежливо спрашивал разрешения, желая позаниматься с ней любовью. В отличие от других мужчин, он не принуждал её к сексу или выпивке, когда она принимала транквилизаторы. Она хотела сделать так, чтобы Бенджамен стал хранителем галереи. Он заслуживает этого, подумала она, он такой нежный, славный мальчик.

— Я знаю, что это неудобно, — сказал Харри, — но тебе следовало бы жить с закрытыми глазами. У тебя восхитительные веки.

Если она любит Бенджамена, то почему думает сейчас о Рике Сильвестере? Наверно, потому, что смотрит на эту комичную пагоду. В этой безвкусной пагоде она и Рик… Господи, это было кошмаром. Механические, расчетливые движения, скука. Что находят женщины в Рике? Она не знала ответа.

Она надеялась, что Харри не будет приставать к ней, поскольку теперь они были партнерами по изданию книги. Она не хотела ещё сильнее осложнять ситуацию.

* * *

Харри захватил профессиональный энтузиазм: он старался использовать модель как можно эффективнее. Он подумал, что у Лайлы лицо инки. Его черты были слишком резкими, кости выступали чересчур явственно. Черные глаза казались при внимательном рассмотрении жесткими и значительно менее женственными, чем у большинства его любимых моделей. Харри уже встречал этой безжалостный, недобрый взгляд в том кругу, где он вращался. Это была защита Лайлы от людской жадности.

Да, ему казалось, что он понимает Лайлу. Он сам вырос в большом достатке. Его родители владели ткацкой фабрикой, Харри всегда имел все самое лучшее. Его мать обладала превосходным вкусом и предпочитала небольшое количество уникальных антикварных изделий множеству ординарных. Он помнил булевский шкафчик, один из его любимейших предметов мебели, пару редких бергеровских кресел с зеленой шелковой обивкой, роскошное огромное пианино работы Моргана Дэвиса, расписанное золотыми листьями. Великолепная вещь.

В холле дома его матери стоял письменный стол эпохи Людовика ХVI с бронзовыми украшениями на ножках, который стоил не менее 15 000 долларов, и пара комодов в стиле Людовика ХV, изготовленных в 1755 году в Генуе и купленных тайно в Италии за 5300 долларов. Сегодня их рыночная цена составляла 15 000 долларов. Мать обладала не только вкусом, но и практичностью.

Увлечение экстравагантными вещами вроде пагоды забавляло Харри. Он твердо знал, что плохо, а что хорошо в области вкуса. Он мог не бояться промаха.

Изучая Лайлу, быстро отслеживая изменения её позы и выражения лица, Харри подумал о том, что он, возможно, напрасно растрачивал себя на Поппи. Охваченный стремлением показать Поппи, чего ей недостает, он продешевил. Исправлять это уже слишком поздно. А Лайла, если он имеет в виду именно её, замужем за Максом. И все же он и Лайла могут оказаться полезными друг другу. Это было плодоносным полем для дальнейшего изучения.

* * *

Забавные мысли мелькают в голове человека, когда он позирует. Не связанные между собой или слишком связанные, чепуха и нечто разумное. Они носятся по кругу, догоняя друг друга. Подобное происходит в кресле самолета, на борту яхты, на пляже. Пока ты думаешь, что-то происходит. Это действует успокаивающе. Позволяет мыслям течь свободно. Что-то происходит, а ты можешь не совершать никаких ответных действий. Ты садишься в самолет, укладываешь свое тело под солнечными лучами или, как в этом случае, надеваешь зеленый костюм, распускаешь волосы и позируешь.

Лайла испытывала эйфорию. Не от пилюль, а от сознания, что дела продвигаются без всяких усилий. Похоже, она сможет с помощью Харри обеспечить паблисити для Бенджамена (дорогого Бенджамена, сладкого мальчика) и, хотя она не собиралась говорить об этом Харри, книга фотографий — это именно тот новый проект, в котором она нуждалась. Он выглядел именно так, как надо. И сулил прибыль. Она может позволить себе это вложение средств. Главный вопрос — куда вложить деньги. Культура приносила максимальное удовлетворение в расчете на один инвестированный доллар.

Она начала испытывать к Харри ту же теплоту, какую вызывал у неё Бенджамен. Они оба заслуживали помощи, эти честолюбивые, чистые, мужественные мальчики. Харри не был таким чистым, как Бенджамен, но он принадлежал к другому типу. Однако с ней он держался вполне по-рыцарски. Харри всегда знал, на какой стороне бумаги будут отпечатаны его фотографии. (Она позволяла себе подобные оговорки, будучи страстной любительницей каламбуров. Именно поэтому ей так нравился архитектор Де Сильва. Он постоянно каламбурил. Его жена писала скучные, серьезные, насыщенные сексом книги, и Де Сильва однажды заметил на вечеринке: «Моя жена пишет похоронные книги». С этого момента Лайла полюбила его.)

И все же Харри в некоторых отношениях сильно походил на Бенджамена своей энергией, честолюбием и обаянием. Макс тоже был таким, только его обаяния хватало ненадолго. Она вышла замуж за Макса, чтобы помогать ему. Эти маленькие мальчики карабкались наверх. Лайла всегда считала, что они заслуживают наград. Ее деньги были наградой.

Выйдя за Макса, она откусила слишком большой кусок, который не могла прожевать с легкостью. Казалось, он обладал всеми качествами, которыми она восхищалась в мужчине, нуждался в её деньгах и положении. Она решила, что импотенция — временная проблема; он, вероятно, был застенчив. В конце концов все знали о бурной страсти, связывавшей его с Морин. Он просто не мог быть полным импотентом. Однако она ошиблась.

Ее медовый месяц с Максом оказался крайне неудачным. Они полетели в Кернаваку на арендованном частном самолете (это был один из тех редких случаев, когда ей удалось усадить Макса в самолет; он согласился, вероятно, лишь из-за медового месяца). Пилот Ник напоминал молодого Грегори Пека. Пека в его пике, можно сказать. Он был потрясающе красивым и таким уверенным в себе, какими бывают очень красивые мужчины (Какими они становятся, когда стареют и теряют свою привлекательность? Возможно, превращаются в прах, который уносит ветер.) Она пригласила его пообедать с ними в отеле.

Она ожидала, что Макс слегка возмутится по этому поводу, но он, похоже, обрадовался обществу Ника. Теперь она понимала, что он хотел оттянуть ужасный момент истины. Зная то, что она знала теперь, она могла представить, как обрадовался Макс присутствию Ника. Очаровательного, полного желания, мужественного Ника, который почти трахал её за столом, когда они накачивались лучшим шампанским. Лайла ещё не начала принимать транквилизаторы и была способна выпить огромное количество спиртного до того момента, когда она переставала понимать, чего она хочет.

Она помнила, что они произносили весьма изощренные тосты, казавшиеся им тогда забавными. Рука Ника большую часть времени лежала под столом на её бедре. Ник доверительно сообщил ей, что на самом деле он не летчик, а писатель. Он хотел, чтобы она почитала отрывки из его сочинений. Макс говорил о концертных проблемах, о залах, по которым гуляют сквозняки, о невежественных настройщиках — он лишь однажды в Нью-Йорке встретил идеального настройщика; потом Макс принялся рассуждать об операх, в которых видел замаскированные комедии, поскольку считал невозможным принимать всерьез такие сюжеты. Он считал Верди великим юмористом; по его мнению, Вагнер издевался над всеми, создавая своих гигантских богов и богинь «величайших в мире трахальщиков». Нику это не казалось очень забавным. Ник постоянно трахался, но не употреблял в речи это слово.

Обед прекрасно сохранился в памяти Лайлы; ресторан с кондиционером, накрахмаленная белая скатерть с пятнами от сигаретного пепла, дрожащее пламя свечи, лицо Ника, полное желания. А ее? Вероятно, оно выражало ещё более сильное желание. Ник сказал, что они должны пройти в его номер и выпить там еще. Она ожидала, что Макс запротестует, но он согласился.

Они втроем втиснулись в лифт с какими-то седыми людьми. Кто-то упомянул медовый месяц, и седые люди решили, что молодым мужем является Ник, а Макс, наверно, — нечто вроде телохранителя.

Могли ли они думать иначе, если Ник пожирал глазами бюст Лайлы, который был прикрыт и одновременно открыт, потому что она не носила под топиком бюстгальтера, и её соски заметно торчали после этого безумного обеда? Лайла наслаждалась ситуацией. Она знала, что они с Ником должны переспать, но не представляла, как им удастся это осуществить.

Однако сама жизнь позаботилась о них. Они выпили виски в комнате Ника, и Макс сказал, что хочет отдохнуть. Ник предложил, чтобы они все отдохнули, а затем продолжили праздник. После этого он выключил свет.

Темнота стала возвращением в утробу; они улеглись втроем на кровати и накрылись простыней; Лайла лежала между мужчинами. Макс погрузился в глубокий сон. Ник занимался с ней любовью с помощью рук, а она делала то же самое (они оба боялись дышать и двигаться), пока Нику не пришлось встать и вымыться. Затем они оба проспали до полудня, приняли душ, переоделись и втроем отправились на ленч.

Она очень сблизилась с Ником за время медового месяца. Однако эти отношения не могли длится долго, потому что Ник был не слишком умен. Для продолжительного романа ей требовался человек вроде Бенджамена или Харри, способный стимулировать её интеллектуально.

Все они были маленькими мальчиками; именно это придавало им особую привлекательность. У неё когда-то был сын. Он существовал где-то и сейчас, только она не знала, где именно. Возможно, она всегда имела сына только в физическом смысле. Он затерялся в мире битников. Бог знает где. Уже год она не могла связаться с ним.

В шестнадцать лет он бросил военную академию и, как казалось Лайле, перестал мыться и стричь волосы. Она посылала его в лучшие школы. Роджер был её сыном от первого неудачного брака с богатым банкиром Алленом Фенсвортом. Аллен погиб во время сафари в Африке. Конечно, причиной его смерти стал не лев, а джип. Аллена задавил джип. Это было естественным финалом для Аллена.

Роджер казался умным, вежливым, он старался не обременять её. Он был ласковым маленьким светловолосым мальчиком с глазами, полными вопросов. Он походил на отца, но Лайле также казалось, что в его лице присутствует её резкость черт. Да, она посылала его в лучшие школы, он блестяще учился, имел высокий интеллектуальный коэффициент. Каникулы в основном проводил дома, приглашал к себе друзей.

Он сбежал из военной академии и улетел в Англию с четырнадцатилетней девочкой, которая выглядела на все восемнадцать; она была наследницей состояния, заработанного на производстве спиртного. Они хотели получить разрешение на брак. К счастью, Лайла вовремя обнаружила их в «Савое», где они жили на остаток от его пособия. Она вернула его в академию, но он сбежал снова — на сей раз в Индию, в Харишпур, чтобы учиться у гуру. Она нашла это место в атласе; оно находилось на восточном побережье, возле устья Маханади.

Она перестала перечислять ему пособие. Но, судя по письму, это его вовсе не огорчило. Он утверждал, что ему не нужны деньги. Из всех вещей, писал он, меньше всего он нуждается в деньгах. Она отчасти ожидала, что он разовьет эту мысль и заявит, что деньги — это ещё не все в жизни, но он избавил её от чтения таких фраз.

Примерно через год он вернулся в город, позвонил ей и дал свой адрес в районе, населенном в основном битниками и хипстерами (этот термин смутил Лайлу). Она разыскала его.

Лайла оказалась в галантерейном магазине, состоявшем из нескольких мелких магазинчиков, над которыми находились квартиры, или «берлоги» кажется, так это называется, вспомнила она. Лайла вошла в магазин и спросила, где она может увидеть Роджера. Владелец ответил ей, что ему придется отпереть для неё внутреннюю дверь. Он не поинтересовался, какое право она имеет видеть Роджера.

Вероятно, это объяснялось тем, что она выглядела здесь фантастически неуместно в своей экстравагантной шубе, с ухоженными черными волосами и сверкающими кольцами. Она должна была знать, что делает, если появилась тут. Человек с ключом, показавшийся ей хозяином магазина, был бледен, молод и имел болезненный вид. Казалось, тарелка вкусного горячего супа способна изменить его жизненные взгляды. Но Лайла, читавшая кое-что про таких людей, подозревала, что они едят мало. И уж во всяком случае не хороший горячий суп. Она слышала, что те, кто употребляет «травку», «спид» и «кислоту», не придают большого значения еде.

Она одолела два пролета лестницы и постучала в дверь, за которой, похоже, жил Роджерс. Ответа не последовало. Она написала ему записку на обратной стороне незаполненного чека. Потом решила сходить за продуктами и принести их сюда. Возможно, он все же обрадуется пище. Она попыталась представить себе Роджера, вернувшегося из Индии. Наверно, теперь у него длинные, выгоревшие волосы, а в глазах вместо вопросов — ответы. Возможно, он подхватил какую-нибудь инфекционную болезнь. Конечно, он давно не мылся и дурно пахнет.

Она села в машину — в ту пору она ездила на маленьком «бентли» — и купила несколько банок с едой, хлеб, масло. Потом вернулась в галантерейный магазин. Бледный мужчина разговаривал со смуглым человеком, на глазу у которого было бельмо. Смуглый человек имел угрожающий вид, но он не заговорил с ней, ничего не спросил.

Она поднялась на третий этаж с пакетом, набитым продуктами, постучала в дверь. Роджер открыл её почти тотчас.

Он имел на удивление чистый, опрятный вид, его волосы были не такими длинными, как она предполагала. Глаза у Роджера были печальными.

— Дорогой, ты такой чистый! — сказала она.

Это было первое, что пришло ей в голову.

— Вот.

Она протянула ему пакет.

Он спокойно взял его.

— Да, я ходил узнать насчет исследовательской работы. Но идея оказалась такой глупой, что я отказался.

Она испытала разочарование, хотя её надежды не были ничем подкреплены.

— Заходи. Заходи, — сказал он. — Спасибо за записку. И продукты. Здесь действительно совсем нет еды.

Он говорил очень вежливо. Почти кланяясь. Его голос был нежным, мягким, а лицо — бесстрастным. Они держались так воспитанно, словно находились на приеме у королевы.

— Но почему тебе не подошла эта работа?

— Они хотели, чтобы я стал кем-то вроде шпиона, — ответил он. Изучал жизнь моих друзей. Проблемы, связанные с ЛСД, «травкой». Почему? Они все хотят знать — почему? И чем нам можно помочь. Помочь?

— Кто хотел, чтобы ты шпионил?

— Люди с телевидения.

— О.

— Они хотели, чтобы я объяснил насчет гуру, — сказал он. — И это они называют работой.

— Однако работа — это то, что тебе нужно, — сказала она и тотчас пожалела об этом; Роджер погрустнел ещё сильнее.

— Это была глупая идея.

Он повел её в главную комнату, маленькую гостиную с двумя диванами. Там было удивительно чисто. Лайла увидела мансардные окна, плакаты и ковер с изображением птиц. На веревке висели хорошие галстуки; помимо этой детали, в комнате царил абсолютный порядок.

Там находились ещё два человека. Роджер представил матери девушку с карими глазами размером с блюдце и чистыми длинными волосами. У неё была красивая кожа и яркий макияж на глазах, в котором она, похоже, не нуждалась. Она, как и Роджер, говорила тихим голосом.

— Здравствуйте, — вежливо произнесла девушка; её звали Синтия.

Юноша, сидевший на диване без спинки и боковин, носил имя Карлос. Роджер сообщил, что Карлос — безработный музыкант. Он играл на гитаре, немного пел, сочинял забавные песни. Синтия была подругой Карлоса. После знакомства они несколько мгновений посидели молча.

— Завтра — срок оплаты за жилье, — как всегда, невозмутимо, произнес Роджер. — Нам, возможно, придется съезжать.

— Но что ты будешь делать?

Она догадалась, что они жили здесь втроем. Никто не работал. Лайла почувствовала себя втянутой в проблему оплаты жилья. Ей хотелось сказать: «Работай. Найди себе работу. Не болтайся без дела. Вернись в школу. Делай что-нибудь». Но она сдержалась.

— Мы найдем выход, — сказал Карлос; он казался совершенно спокойным.

— Но ваши вещи…

— О, что-нибудь произойдет. Мы что-то придумаем, — сказал Роджерс и улыбнулся.

— Который час? — тихо спросила Синтия.

— Почти четыре, — ответил Карлос.

У него не было часов. Как он узнал время? — удивилась Лайла. Она посмотрела на свои часы и кивнула.

— Я пойду в больницу по поводу моего горла, — сказала Синтия.

— У неё болит горло, — объяснил Роджер, — наверно, воспаление миндалин.

На вид девушке было лет шестнадцать. Ей следовало находиться дома, или в школе, или в больнице. Лайла испытала одновременно раздражение, злость, изумление.

— Тебе необходимо показаться врачу, — сказала она. — Возможно, ты нуждаешься в операции.

— Да.

Они все кивнули, соглашаясь с Лайлой.

Она посмотрела на Роджера. Это её сын, подумала она. Господи, как я могу сидеть здесь и позволять ему убивать время? Она испытала сильное желание обнять его, сказать ему: «Поедем домой, я люблю тебя. Вернись домой, забудь всю эту нелепую жизнь…» Но она не могла прикоснуться к нему. Она всегда была неспособна обнимать и целовать его. Ее родители никогда не обнимали и не целовали дочь. Она помнила холодность матери и отстраненность отца. О, Роджер… я привела тебя к этому. Бездумно произвела тебя на свет, делала, что могла… но не слишком успешно.

— Роджер… не заводи детей!

Слова сорвались с её уст. Молодые люди посмотрели на Лайлу так, словно она закричала «фак» в церкви. Они были потрясены.

Однако они не сдвинулись с места, не закричали. Они смотрели на неё с испугом в глазах, потом ужас сменился грустью. Они были такими печальными. Неподвижными и печальными, словно лилии, укрывшиеся в тихом пруду от мира, который мчался, ревел, убивал. Они плавали в маленькой комнате.

Она встала и пошла к двери. Лайле хотелось предложить им деньги, но благоразумие предостерегло её от очередного faux pas. Если она поставит их в неловкое положение, Роджер может больше не пустить её сюда.

Однако, когда он придержал для неё дверь, она сказала:

— Ты всегда можешь вернуться домой.

— Спасибо.

Она знала, что он не вернется домой. Она покинула их, ничем не выдавая своего беспокойства и отчаянной надежды. Они походили на религиозных фанатиков. Это была её последняя встреча с Роджером. Он покинул это жилье и не позвонил ей.

Голос Харри вернул её в настоящее.

— Вот сейчас ты выглядишь просто восхитительно, Лайла! На твоем лице было столько разных настроений. И потом мне внезапно показалось, что у тебя несварение желудка.

— У меня действительно несварение желудка.

— Неважно. Я уже закончил, дорогая. Давай искупаемся.

— Я не захватила трусики для купания.

— Я тоже.

Они остановились на маленькой деревянной пристани, к которой была привязана лодка. Пристань находилась на дальней стороне маленького острова; перед ней простиралось озеро.

— В пагоде есть купальные принадлежности, — сказал Харри, но не отправился за ними.

— Вода, похоже, теплая.

Озеро было прозрачным, чистым. Оно питалось подводными источниками и не было загрязнено.

— Давай обойдемся без купальных костюмов, — предложил Харри.

— Хорошо.

Ей нравилось быть без одежды. Эта идея волновала её. Если бы она принадлежала к сообществу нудистов или находилась среди людей, которые бегают по пляжу голышом, новизна ощущений исчезла бы. Но нудизм оставался для Лайлы тайным пороком. Редким удовольствием. Она всегда сильно возбуждалась, впервые видя любовника без одежды.

— Я, пожалуй, принесу полотенца, — предложил Харри.

— Хорошая идея. Мы, возможно, слегка замерзнем.

Когда Харри вернулся назад с полотенцами и бросил их на пристань, Лайла уже была в воде; зеленый костюм и нижнее белье лежали на дощатом настиле. Она улыбнулась Харри, помахав руками над водой.

— Поторопись, — крикнула она; кончики её длинных волос были мокрыми.

Харри разделся, аккуратно положил шорты, выровняв складки. Наблюдая за ним, она снова подумала о том, что секс — это бегство от реальности. Непродолжительное, но более приятное, чем пилюли или алкоголь. К тому же Лайла разделяла теорию, согласно которой это занятие полезно для кожи. В большей степени, чем косметические кремы.

Глядя на загорелую кожу Харри с белой полоской посредине, она решила, что он выглядит великолепно. Да, несомненно. Он прыгнул в воду; они оба были сейчас неведомыми чудовищами. Вода искажала пропорции тел; ноги укоротились, кожа приобрела зеленоватый оттенок.

— Кто первый доплывет до скалы? — сказал Харри.

— О'кей.

Они оба плавали хорошо. Они улыбались уходящему солнцу. Харри первым достиг скалы, и они поплыли назад. Когда они коснулись ногами дна, вода доходила им до подбородков.

— У нас есть удобный шанс проверить, можно ли заниматься этим под водой, — сказал Харри. — На сей счет существует два мнения.

— Я не понимаю, какие могут быть препятствия. Ты не пробовал?

— Я пробовал на кухонных и письменных столах, коврах, но под водой нет. Кто-то пытался убедить меня в том, что этим нельзя заниматься в самолете. Но там я тоже не экспериментировал.

— Нельзя говорить о чем-то, пока ты не проверил это лично.

Он приблизился к ней; они парили в воде, потеряв вес. Несмотря на некоторое неудобство, ощущения были очень приятными. Они, смеясь, обнимали друг друга на плаву.

— Это самый забавный и приятный секс в моей жизни, — сказал Харри.

Шагая к пагоде в обернутом вокруг тела полотенце, Лайла посмотрела на устилавшие землю сосновые иголки.

— Это гораздо приятнее, чем валяться на этих иголках. Представляешь, какой узор остался бы у меня на спине?

* * *

Солнце опустилось, и в пагоду проникали только зеленоватые лучи, рассеянные кронами деревьев. Лайла и Харри сидели, как японцы, на коленях возле низкого круглого столика. Харри достал из корзинки цыпленка, салат и вино.

Потягивая шампанское, Лайла пожалела о том, что они расположились внутри. Шампанское напомнило ей медовый месяц; сейчас она не хотела думать о нем. Прошлое всегда вторгается в настоящее. Портит его ростками разочарования. В таком месте, как эта пагода, нет места для призраков. Однако посмотрев в окно, находившееся прямо напротив нее, она вспомнила Рика. Воспоминания об их близости (столь неудачной, пустой трате времени) заставили её оцепенеть от отвращения.

— Это вульгарная маленькая дыра, — сказала Лайла, имея в виду пагоду, обвиняя декорации, что угодно, только не себя и Рика.

— Просто она задумана, как нечто отличное от остального.

Харри не собирался защищаться. Пагода была шуткой, и только.

— Она действительно отличается от всего.

— Две недели тому назад здесь была Люси Олгуд; ей пагода показалась забавной. Кажется, она назвала её мужественной.

— Люси Олгуд известна своим дурным вкусом. Ты знаком с её новым мужем? Рентнером?

— Да, его зовут Роберт Рентнер. Он производит сталь. Чопорный, но надежный, как скала. Перемена для Люси.

Беседа с Харри доставляла удовольствие; он всегда был в курсе всех событий, знал очаровательные маленькие подробности о каждом важном человеке. С большинством мужчин можно разговаривать только об искусстве, музыке, бизнесе или ловле мерлинов. Она любила говорить об искусстве и музыке, но иногда хотелось отдохнуть и просто посплетничать.

— Люси по-прежнему влюблена в Винса Гарнетта? Пожалуйста, наполни мой бокал, Харри. Я начинаю думать, что мне удастся пережить этот уик-энд. Вывезти куда-то Макса — тяжкий труд. Роман Люси и Винса — самый жаркий на обеих берегах Атлантики после её разрыва с Арнольдом.

— Этот роман никогда не был таким страстным, каким его считали. Я слышал об этом из первых уст… от старой любовницы Винса Гарнетта, вряд ли ты знаешь ее… очень красивая девушка… большая часть этой нашумевшей связи протекала в самолетах. По словам Мэри, они проводили большую часть времени, летая между Парижем, Биарритцем и Римом, а в воздухе не очень-то удобно трахаться. Даже если летишь первым классом. Мэри говорила, что Винс недостаточно силен.

— Хорошее шампанское.

— Да, ведь правда?

— Харри, возвращаясь к книге, я почти готова лично профинансировать её. Этот проект может оказаться для меня хорошим. Скажи честно — насколько, по-твоему, велики шансы опубликовать в журнале материал о выставке Бенджамена?

— Это, вероятно, вполне реально. Я позондирую почву, как только мы вернемся в город. В среду я улетаю в Англию, где нет достаточно крупных журналов, поэтому я не буду там ничего предпринимать. Но после поездки я займусь этим вопросом всерьез.

— Ты знаешь всех, Харри.

Она преклонялась перед успехом. Каким бы привлекательным ни был мужчина, подумала она, глядя на Харри, он не много стоит без профессионального успеха. Кто угодно может трахнуть водопроводчика, пояснила себе она. И даже богатство — ещё не все. Взять, к примеру, Аллена. Господи, каким он был скучным. Попасть под джип в Африке!

— Не всех, дорогая, — улыбнулся Харри. — Но если бы я сам сделал фотографии, это помогло бы делу. Я посмотрю мое расписание.

— Бенджамен ждет моего решения. Это обойдется в огромную сумму.

— Я в любом случае хочу съездить в Бразилию, — задумчиво произнес Харри. — Если бы мне удалось соединить…

— Ты был в Чили?

— Нет. Я бы с удовольствием посмотрел Сантьяго.

— Выпьем за нас, за выставки, статьи и книги.

На мгновение она почувствовала себя хорошо. Планы, цели всегда поднимали ей настроение, но улыбка тотчас исчезла с лица Лайлы, стоило ей подумать о Максе и этом уик-энде. Он вел себя очень плохо. Только однажды в прошлом она испытывала такой же страх — по её спине ползали тогда холодные мурашки. Злость Макса нарастала перед взрывом.

Они находились в Риме; Макс решил совершить экскурсию по Ватикану. Он прошел по сказочным галереям, наполненным сокровищами, стоимость которых потрясала воображение. Побывал в Сикстинской капелле, где сотни людей стоя или сидя смотрели на потолок. Вернувшись в отель, он сказал: «Как смешно выглядят туристы с изогнутыми шеями, глядящие на этот чертов потолок». Потом он добавил, изменив тон: «Но все это принадлежит Церкви!»

После этого заявления он начал вовсю пить; два дня он был абсолютно пьяным и ещё два дня после этого болел. Все это время на его лице присутствовала отвратительная, пугающая маска смерти.

Тень подобной болезни витала над Максом и в этот уик-энд. Казалось, что ему удается видеть будущее. Прошлой ночью, когда он пришел в их комнату, чтобы попытаться заснуть, его глаза горели, а руки тряслись.

Харри словно прочитал её мысли.

— Макс налегает на спиртное в этот уик-энд. Обычно он столько не пьет. С ним что-то не так?

— С ним постоянно что-то не так. Но сейчас он находится в более сильной депрессии, чем обычно. Он всегда нервничает перед началом концертного сезона. В некотором смысле он ненавидит концерты. Он нервничает из-за критиков, его тошнит, он часами сидит в ванной. Однако он нуждается в жизненной энергии, которую ему дает аудитория. Я не считаю, что Максу следует полностью отказаться от выступлений и заниматься только пластинками. Он может зачахнуть.

— По-моему, его состояние ухудшается, — сказал Харри.

— Да. Не знаю, понимают ли это все остальные.

— Почему Макс не исполняет свои сочинения? Почему не позволяет другим играть их? Насколько они хороши?

— Он говорит, что не сочинил ничего стоящего. Не разрешает другим послушать его вещи или посмотреть партитуру. Стремление к совершенству так развито в нем, что оно, по-моему, отравляет Макса. И все же мне нравится то, что я слышала. Знаешь, он закончил хорал, хотя отрицает это. А также, насколько мне известно, симфонию и сочинение для фортепиано. Вероятно, и другие вещи, о которых я не знаю. Но он не показывает их никому.

— Ты не замечаешь в нем склонность к самоубийству?

— Он говорит об этом. Но в следующую минуту цепляется за жизнь… ты знаешь, что он отказывается летать. Панически боится подцепить заразную болезнь. Однако носится на машине так, словно хочет разбиться. Я не могу до конца понять Макса.

— Кстати, о болезнях. По-моему, у меня язва желудка, — полушутливо сказал Харри, ощутив знакомую боль, которая иногда мучила его после еды.

— Ты проходил обследование в последнее время? Почему ты носишься по свету, как одержимый, вместо того, чтобы позаботиться о себе?

— Я здоров, как лошадь. Я занимаюсь спортом. Господи, я прошагал этим утром четыре мили, пока вы все лежали в кроватях. Затем я занялся подводным плаванием. Ты должна как-нибудь сходить со мной на то маленькое озеро. Оно прекрасно. Туда можно добраться только пешком, но это легкая прогулка. Оно находится на государственной территории, но кажется мне моей собственностью.

— Возьми меня с собой когда-нибудь.

— Давай ещё поснимаем, пока не стемнело. Подойди к окну. Может получиться интересная фотография. Весьма необычная.

Глава двенадцатая

Макс начал играть скрябинский Этюд до-диез минор, упражнение простое и печальное, как смерть ребенка. Звуки, издаваемые инструментом, были чрезмерно громкими и проникающими в душу. Макс выводил мелодию с такой точностью, что казалось, будто это бьется живое сердце. Он знал, что никогда ещё не играл так хорошо — ни в часы занятий, ни на концерте, ни во время звукозаписи.

Его исполнение захватило слушателей. Четыре человека собрались в полутемной комнате, наполненной вечерним светом и скрытым напряжением тяжелого дня.

В углу, вдали от пианино, Рик склонился над бокалом виски. Он смотрел на золотистую жидкость, делая вид, будто заворожен таянием круглых кусочков льда; Рик Сильвестер испытывал легкое чувство вины по отношению к Максу. Ему казалось, что он упустил Макса, который ускользал от него. Холодный ветер поражения (Рик неоднократно ощущал его в прошлом) гулял по душе Рика. Это постоянно происходило в его врачебной практике. Это происходило сейчас. Макс был в беде, однако как психиатр Рик, похоже, ничем не мог ему помочь. Что он мог сделать? Он не знал этого. Как добраться до Макса? Похоже, к нему нет подхода. Почему он испытывал такую тревогу за Макса? Он не мог объяснить её.

Он заметил, что его жена пожирает глазами Макса. С душевной болью увидел на её лице огонь желания. Но какое право он имеет судить Морин? На его собственном лице кто-то мог бы при случае обнаружить следы подобных эмоций. Почему это должно быть нормальным для него и запретным — для других?

Он поглядел на Поппи, неподвижно и настороженно сидевшую возле Голаба. Доктор смотрел в окно, не скрывая своего дискомфорта, желания покинуть их всех и вернуться в собственный мир.

Хотя музыку насытил меланхолией другой музыкант, именно Макс породил в комнате легкую пелену страха. Все ощущали, что что-то не в порядке. Когда этюд завершился, они испытали облегчение. Макс, глаза которого блестели, повернулся на сиденье.

— Прежде мне не удавалось сочинить музыку, достойную внимания. Теперь вы можете услышать мой реквием!

Возражений не последовало. Никто не пошевелился, чтобы остановить его. Они молча сидели, слушали, смотрели, погружаясь в собственные, личные проблемы. Реквием начался приглушенной барабанной дробью; далекое грохотанье настойчиво пробивалось к слушателям в обрамлении мелодий, которые росли и распространялись, как тропические растения.

Присутствовавшие попали в плен звуков. Шансов вырваться из него было не больше, чем у мухи из куска янтаря.

Макса раздирала неподдельная боль; пустота внутри заполнялась невидимыми кинжалами, на месте желудка образовывался вакуум. Сквозь это дьявольское черное облако пробивалась главная тема задуманной им оперы. Даже играя, он думал о ней. Внезапно Макс добавил к реквиуму пронзительную мелодию из будущего произведения. Тремя главными действующими лицами были Бог, Сатана и падший ангел Вельзевул. Эта современная тема основывалась на непереносимой жестокости мира.

Он отдал эту мелодию Вельзевулу. Она родилась из короткого стихотворения, написанного малоизвестным поэтом Хайнсом. Строки стихотворения крутились в голове Макса и наконец преобразовались в звучавшую сейчас музыку.

Почему бы не убивать, не насиловать и не расчленять

Маленьких детей?

Почему бы не загрязнять реки до тех пор,

Пока рыбы не станут пурпурными от гнева?

Сожгите пампу,

Осушите моря,

Взорвите города,

Уничтожьте ярость.

Во все ВЕКА

Господь не останавливал кровопролитие,

Так почему нельзя резать живой скот

И поглощать бифштексы? Смейтесь от души,

Боль — это вселенская шутка.

Окропите своих детей ядом гремучей змеи.

Потворствуйте козням дьявола.

ПРОСЛАВЬТЕ ПОХОТЬ.

Сквозь этот поток случайных воспоминаний пробивалась мысль о том, что даже он, Макс, знал короткие мгновения радости. В конце концов эти проблески оптимизма ещё сильнее сгустят темные облака, но сейчас, во время игры на пианино, они порождали нежные мелодии.

В голове Макса возникали смутные, неясные картинки (он чувствовал, что играет благодаря генной памяти или, возможно, прошлой жизни — именно к этому он всегда стремился прежде, сочиняя музыку в уединении собственной студии), из которых возникала новая впечатляющая мелодия — совокупность подобранных с безупречной точностью аккордов.

Его раздумья озарялись сценами из детства. Он вспоминал искрящиеся весенние проталины. Сухие канавы превращались в ручьи. Волшебство дождевой воды, бегущей и пузырящейся, вдохновляло мальчика на создание корабликов из щепок. Он смотрел, как они неслись по ручья, вращались, переворачивались. Он думал о своем сходстве с этими хрупкими беспомощными суденышками. Смилуйся, Господи, кем бы Ты ни был, смилуйся.

Мрачный старый домик был для него воротами в другой мир. Он ходил туда на ленч во время метели, когда добираться из школы домой было трудно. Там жили друзья матери; их дочь была чуть старше Макса; она обладала сильными руками и играла на пианино.

Он ясно видел сейчас этот темный громоздкий инструмент, стоявший в гостиной с зелеными бархатными шторами и коричневой корзиной из лозы с засохшим папоротником. Девочка, конечно, была дурнушкой, но умела наполнять дом обещанием радости. Тогда он понял, что способна делать музыка, познал её магию.

Пока девочка не играла, дом был обыкновенным; в гостиной веяло сыростью, в холодной кухне пахло кислой капустой, которая хранилась на окне в большом глиняном горшке, от плиты вечно валил жар, а в углах можно было замерзнуть. Весь дом был таким: холодные места чередовались с жаркими, часы невежества — с мгновениями волшебства.

Слушая игру девочки, он думал о том, что находится за пределами неказистой деревушки. Не о других подобных деревушках, не о бесплодных полях — о них он знал все. Он начал мечтать о другом мире, где человек мог создавать чудо и краснеть под грохот аплодисментов. Он знал, что должен попасть в этот другой мир.

Он хранил нежные воспоминания о рождественских снегопадах и изможденном фермере, приносившем в их дом новогоднюю ель. Он приезжал к ним на деревянных санях; их тащили две толстые лошади, от которых валил пар. Ель стоила двадцать пять центов.

Воспоминания о первой серьезной награде за игру на фортепиано были такими же волнительными и радостными. Какая энергия переполняла его во время того концерта! Он исполнял сложный, искрометный Valse Brillante Шопена. Ему было тогда восемнадцать лет. Он знал, что играет хорошо (именно этот Valse Brillante приводил публику в восторг), ему казалось, что он парит над аудиторией. О, Господи, да. Ему было восемнадцать; критики назвали его исполнение «опасно блестящим»; некоторое время он ощущал себя по меньшей мере архангелом.

Будучи архангелом, он нуждался в Боге. Макс заменил безымянного, безликого Бога из своего детства на весьма реального Уолтера Гизекинга. Он впервые услышал игру Гизекинга, когда тот исполнял Conserto Грига, позднее превращенный в популярную песню. Повзрослевший Макс Конелли восхищался исполнением Гизекинга произведений Равеля и Дебюсси.

Боги умирают. Гизекинг тоже умер. Значительно позже Макс восторгался сдержанным артистизмом Липатти и Соломона, но никто не мог полностью заменить ему первого Бога. Нет. Гигантские божества Вагнера казались восемнадцатилетнему Максу карликами по сравнению с истинным исполином Гизекингом.

Что помогало тебе не сойти с ума, Уолтер Гизекинг? Что давало энергию Итурби? Как удавалось Рубинштейну так долго сохранять юношеский пыл? Они не мечтали создавать собственные произведения? Не в этом ли заключается их секрет?

Неужели я — единственный, кто не способен смириться с реальностью, как это делали великие? Мы все ходим по натянутому канату. Подобно Блондену, я шагаю над Ниагарским водопадом с чугунной сковородой в руке, останавливаюсь, чтобы приготовить яичницу, забираю неподъемный груз и снова двигаюсь вперед, ощущая, как раскачивается на ветру стальной трос. Отчаянный человек. Отчаянный бог.

Кажется, я скоро упаду.

Даже мой реквием несет роковую печать несовершенства. Разве я не слышал раньше эти мелодии, эти возрожденные мною аккорды? Неужели даже перед лицом смерти я — плагиатор, заурядный вор?

* * *

О гибели катера Харри сообщил Бакстер. На закате он не уплыл в своей плоскодонке, а отправился на «Адмирале Бирде» к месту происшествия, чтобы осмотреть его. Бакстера не сдерживали никакие соображения деликатности, поэтому он сразу отправился на Блюбери-айленд II, чтобы сообщить Харри Сигрэму о том, что, по его мнению, кое-что можно спасти. Глубина озера в этом месте составляла примерно тридцать футов; очевидно, каюта «Сесил Битон» осталась неповрежденной, поэтому стоило попытаться поднять её.

Происшествие не было для Бакстера неожиданностью. Он давно смотрел на эту компанию горожан, как на сборище сумасшедших (они вели себя так, словно деньги сыпались на них с деревьев)… что касается управления лодкой, то в этом деле все они были профанами. Удивительно то, что они не утонули раньше. Он считал их способными спровоцировать также авиакатастрофу.

Харри по-прежнему фотографировал Лайлу внутри пагоды, когда там появился Бакстер (в это время года небо становилось пурпурным в девять часов вечера или позже). Харри удивился, увидев Бакстера. Даже испытал изумление. Однако он понял, что неожиданный визит вызван какой-то веской причиной.

Услышав рассказ Бакстера о происшествии — точнее, то, что Бакстер пожелал рассказать в напыщенном тоне, Харри отправил слугу на большой остров с вещами для пикника, а сам посадил Лайлу в каноэ, захватил с собой фотокамеры и последовал за «Адмиралом Бирдом».

Он понимал, что ничего не может сделать. Он расстроился из-за потери катера; Лайла забеспокоилась по поводу депрессии Макса, поэтому продолжать пикник в пагоде не было смысла.

Харри казалось, что уик-энд, с которым у него были связаны большие надежды, превращался в кошмар. Уничтожение лодки было акцией, направленной против него лично. Только его успех в отношении Лайлы и планов насчет книги спасал положение. Харри с оптимизмом смотрел на перспективу этого замысла, но теперь ему приходилось думать об этом чертовом катере.

Получит ли он страховку? Он никогда не читал то, что было напечатано в полисе мелким шрифтом, и не знал, обязана ли компания выплачивать возмещение в том случае, если катером управлял кто-то другой. Он прекрасно знал, почему произошел взрыв. Существовало только одно объяснение: под капотом моторного отсека образовалась смесь газов, воспламенившаяся при включении зажигания от электрической искры. Никто из них не включал на «Сесил Битон» вентилятор, поэтому Харри был уверен, что и Макс не сделал этого. В некотором смысле он, Харри, всегда подавал дурной пример. Несчастный случай был тривиальным.

Какая досада! И надо же было этому произойти именно перед поездкой в Англию, когда ему следовало думать о будущей книге. Общение со страховой компанией, юристами, возможно, полицией требовало времени. Для решения вопроса придется написать дюжину писем, сделать массу телефонных звонков.

В этом деле, однако, был и другой аспект. Поскольку катер взорвал именно Макс, возможно, Лайла почувствует себя обязанной помочь Харри. Да, это могло оказаться положительным фактором. Но с женщинами нельзя быть уверенным ни в чем. В сознании Лайлы все может повернуться так, что она не захочет продолжать их дружбу.

Все эти мысли мелькали в его голове, пока он преодолевал по воде небольшое расстояние между островами, убирал каноэ. Лайла подождала его; они вместе поднялись по тропинке к дому. Еще не дойдя до патио, они услышали, как Макс играет на пианино.

Дом был залит сумеречным лавандовым светом; он находился в тени от вечнозеленых деревьев. Музыка была наполнена отчаянием и злостью. Лайла почувствовала холодок, забравшийся под тонкий шелк костюма; её кожа порозовела, покрылась мурашками. Макс играл превосходно, как бог — но только безумный бог.

— Что это за произведение? — спросил Харри, когда они остановились у края патио. — Я не узнаю.

— Это новая вещь, — сказала Лайла. Она сама не поняла, почему заговорила шепотом. — Она прекрасна… но в ней есть что-то пугающее, правда? Я думала, что знаю весь репертуар Макса. Возможно, он что-то сочиняет.

Она знала, что в этом предположении было два сомнительных момента. Во-первых, Макс никогда не исполнял свои сочинения при людях. Во-вторых, композитор обычно временами прерывает игру. Новые произведения не текут, как река, это было слишком нереальным.

— Похоже на похоронный марш.

— Да.

Макс ещё никогда не играл так хорошо.

— Я бы хотел, чтобы Макс играл нечто бодрое вместо всех этих печальных, разрывающих душу произведений. Он никогда не радуется жизни.

— Это сочинение прекрасно, — сказала Лайла, мысленно укрепляясь в своей догадке и игнорируя жалобу Харри. Она должна радоваться тому, что Макс преодолел барьер и заиграл свое сочинение прилюдно. Что-то предостерегало её от ликования по этому поводу. Они подошли к двери, ведущей в гостиную, и снова остановились. Лайла ощущала напряжение, царившее в комнате. Все пребывали в состоянии оцепенения. Это выглядело неестественно.

Макс перестал играть; хотя музыка подошла к логическому завершению, никто не ожидал тишины. Люди сидели неподвижно. Затем Макс вскочил с табуретки, опрокинув её. Каждое его движение выражало злость и протест. Он бросился к стене, на которой висела тяжелая антикварная сабля. (Харри купил её однажды на базаре в Дели.) Он занес её над инструментом. Крышка была приподнята. Макс ударил саблей по струнам, которые трагикомически завыли.

Макс успел нанести три удара, прежде чем Рик вырвал у него саблю и бросил её на ковер. Голаб сжал руку Макса и потащил его к патио; Рик слегка подталкивал Макса сзади.

Харри застыл на пороге; он думал о погибшем катере и вдруг увидел, как губят его пианино; это пробудило в нем ярость. Он бросился к Максу через патио с намерением ударить его. В двух шагах от Макса, который пытался освободиться от Рика и Голаба, Харри внезапно остановился.

Сильнейшая боль пронзила его грудь. Он почувствовал, что его заживо сдавливают. Он задыхался. Ему казалось, что на его ребра положили утюг весом в несколько тонн; его хотел расплющить невидимый гигант. Харри попытался закричать. Поднял вверх руки, словно желая столкнуть с себя огромный груз. На его лбу выступил пот.

Голаб выпустил руку Макса и быстро шагнул к Харри. Конечно, доктор был единственным, кто тотчас понял, что у Харри сердечный приступ.

— Сядьте. Сядьте.

Он подвел Харри к креслу и сказал:

— Я захватил с собой мой чемодан. Я возьму его. Посидите.

К счастью, из-за Морин он взял с собой чемодан.

В городе он перестал держать в своем чемодане морфий, потому что это вещество привлекало наркоманов; при сердечном приступе почти с таким же эффектом можно применять демерол. Но здесь, на озере, где всегда возможны несчастные случаи, вдали от больницы, он всегда клал в чемодан морфий. На Харри была летняя рубашка с короткими рукавами; его предплечье оставалось обнаженным. Голаб открыл полиэтиленовый пакетик с одноразовым спиртовым тампоном и быстро протер кожу Харри. Морфий был в виде раствора (Голаб на каждое рождество обновлял запас медикаментов — эту привычку он приобрел в годы учебы и всегда оставался верен ей, поэтому мог не сомневаться в свежести лекарств); у доктора имелся одноразовый шприц. Через несколько мгновений Харри получил стандартную дозу — один «кубик».

— Думаю, будет лучше, если все зайдут в дом, — сказал Голаб, сделав укол. — Конечно, за исключением доктора Сильвестера. Харри нуждается в покое. Он должен посидеть несколько минут, пока боль не утихнет.

Морфий должен был подействовать через десять — пятнадцать минут; сейчас Харри не стоило двигаться. Опасность нового приступа оставалась большой; постепенно она снизится. Когда Харри избавится от боли, они отнесут его в спальню и положат на кровать.

* * *

— Сейчас все хорошо, — сказал доктор Харри, когда фотограф оказался в постели. — Вы поправитесь. Вам не о чем беспокоиться.

— Который час? У меня сердечный приступ? Господи, я умру?

— Приступ был не очень сильным, — спокойно произнес Голаб. — Я даже не уверен в том, что он действительно имел место. Нужно сделать обследование. Отдыхайте. Не волнуйтесь из-за этого. Вы поправитесь.

Он должен был успокоить Харри. Он увидел страх в его глазах (подобный страх он видел в тысячах пар глаз); лицо Харри приобрело зеленоватый оттенок. Но сейчас единственное, что он мог сделать для пациента — это успокоить его. Покой — вот что важнее всего.

— Вы не хотите сказать мне, — произнес Харри. — Все вы, врачи, одинаковы. Никогда не говорите правду.

— Мы заботимся о вас, — сказал Голаб. — Боль уже прошла, да?

— Да.

Но он чувствовал усталость и страх. Смерть находилась рядом с ним. Она витала не только над другими людьми, о которых писали в газетах потенциальными жертвами войн и революций, но и над Харри Сигрэмом. Боль ушла, но она могла вернуться в любой момент.

— В городе вы сможете сделать ЭКГ… электрокардиограмму. Выяснить, что произошло, — сказал Голаб. — Сходить к специалисту. Тогда вы будете знать точно. Но сейчас не надо волноваться. Вам нужно просто отдохнуть, и все.

Он направился к двери спальни, где его ждала Поппи.

— Он нуждается в отдыхе, — сказал доктор Поппи. — Побудьте с ним. Я не хочу, чтобы он сейчас находился один.

Глава тринадцатая

Поппи выключила свет, оставив лишь одну маленькую лампу возле кровати Харри, и села в кресло с пуфиком для ног. Харри обычно читал вечерами в этом кресле. Она посмотрела на Харри и увидела, что даже в полумраке его лицо было серым, напряженным, глаза глядели неестественно пристально. Она сказала себе, что должна что-то чувствовать, попыталась сделать это, но ничего не произошло.

— Я умру, — промолвил Харри, но это было вопросом, а не утверждением. Он хотел, чтобы она возразила.

— Нет. Сидни сказал…

Она принялась успокаивать его, назвав Голаба по имени, потому что теперь он был другом семьи, а не просто жившим на озере врачом, которого они изредка видели. Сидни оказался посвященным в их секреты, странности, пороки и страхи. Она поступила так инстинктивно, желая заверить Харри в том, что он не умрет, что если приступ действительно имел место, то он был слабым.

Пока она говорила, ей показалось странным видеть Харри неподвижным, слышать его тихий, полный страха голос. Он всегда говорил громко, бодро, уверенно. Он казался человеком, потерпевшим поражение. И все равно она ничего не чувствовала.

Я чисто механически успокаиваю его, подумала она. Если он слышит меня хоть краем уха, то ему ясно, что мне все равно.

Наконец после произнесенного Поппи монолога, показавшегося ей длинным, Харри сказал:

— Я не могу позволить себе не полететь в среду в Англию. Герцогиня немного сумасшедшая. Она может передумать. Или умереть.

— Ты можешь подождать. Она не передумает, Харри. Ты всегда умел договариваться с людьми. Она подождет.

— Я умел договариваться с людьми.

Харри обеспокоенно нахмурился.

— Не разговаривай. Сидни сказал, что тебе нужен покой. Ты не должен беспокоиться из-за таких мелочей. Все уладится.

— Если я перестану работать, я могу умереть. У меня столько планов.

Он отвернулся с усталым видом, словно эти мысли утомляли его. Поппи посидела ещё полчаса, затем на пороге спальни появился Бакстер; она обрадовалась тому, что он не уплыл домой. Она совсем забыла о нем.

— Доктор Голаб сказал, что я могу посидеть здесь немного, — сказал Бакстер. — У меня все равно нет сейчас дел.

Она попыталась скрыть свое облегчение. Она встала и обратилась к Харри.

— Бакстер говорит, что он посидит здесь немного. Я выйду и посмотрю, что делают остальные.

Харри молча кивнул. Казалось, ему все безразлично.

Бакстер занял её место; похоже, он собирался смотреть на стену. Казалось маловероятным, что он умеет читать. Поппи никогда не видела его с книгой, журналом или газетой.

На несколько мгновений приступ Харри вернул Макса в реальный мир. Он установил с ним контакт, думал о Харри, Лайле, своей ответственности. Жизнь, которую он вел, и этот уик-энд сфокусировались в его сознании. Это длилось всего несколько минут, словно связь была слабой; она напоминала трансатлантический телефонный разговор. Реальность снова уплыла от Макса, и он начал погружение в бездну, которая хотела поглотить его.

Он отошел от дома и начал спускаться к причалу. Увидел лодки и самолет, который должен был через несколько часов забрать Рика и Морин. Он слышал плеск воды, вдыхал воздух, видел отражавшиеся в озере огоньки. Смерть. Здесь присутствовала смерть. Возможно, Харри умрет. Эта мысль ускользнула от Макса.

Он потерял чувство времени. Через несколько минут или часов он вернулся к дому, прошел в цокольный этаж, куда не заходил никто из гостей. Там находилась семейная комната.

Летом Сигрэмы редко использовали эти нижние комнаты. В большой гостиной стоял огромный каменный камин для зимних приемов, в оружейной хранились охотничьи трофеи, ружья новейших систем и антикварная мебель. Макс знал, что не застанет тут никого, хотя Бакстер включил свет. Здесь хватило бы места для танцев; Харри купил в Нью-Йорке за восемнадцать тысяч долларов подержанный музыкальный автомат. Харри всегда сообщал точную цену.

Прежде Макс не выносил звучание музыкального автомата, его грубые разноцветные огни. Но сегодня он смотрел на проигрыватель зачарованными глазами. Автомат был включен, очевидно, вездесущим Бакстером. Макс радовался тому, что он ускользнул от Лайлы, которая, вероятно, заставила бы его извиниться. Извините, что я взорвал ваш катер. Извините, что я порубил ваш «Стенвей». Почему он должен извиняться за катер, который сам себя взорвал? Или за пианино, которое предало его?

Музыкальный автомат, подмигивая своими огнями, смотрел на ослепленного его разноцветным сиянием Макса. Охваченный злостью и смущением Макс думал сейчас о том, что его обвинят в сердечном приступе Харри. Его поведение привело к тому, что у Харри случился сердечный приступ — так будут говорит люди, словно он несет ответственность за чьи-то слабые артерии. Обвинять следовало образ жизни Харри, но они не могли признать это, потому что сами жили так. Курение, питье, трахание в самых неподходящих местах, неразборчивость в связях, отсутствие самодисциплины. Его, Макса, нельзя было обвинить в таких грехах. Однако они обвинят его так уж устроен мир.

Включенный автомат продолжал ослеплять его. Максу пришло в голову, что перед ним находится БОГ. Это был идол толпы во всем своем языческом блеске. (Теперь в ресторанах стояли маленькие автоматы, но нельзя поклоняться небольшому ящику без огней.) Прекрасное, яркое, выразительное существо. Он должен ублажить Бога, чтобы он не разгневался. Должен заплатить Богу. К счастью, возле автомата находился контейнер с жетонами.

Подношение Богу. Он накормит Бога, который выразит свой гнев или радость с помощью разноцветных огней. Возможно, заговорит с ним страшным голосом. Возможно, даст ответы на все существующие в мире проблемы.

Макс вставил жетон, и Уилсон Пикетт запел своим сексуально-хриплым голосом Мустанга Сэлли. Макс замер в оцепенении перед красными, желтыми, голубыми, зелеными огнями.

«Останови мустанга, ты носишься по всему городу. Останови мустанга…» — звучал противный голос.

Если бы кто-то бросил жетон в него, полилась бы музыка или нет? Вот в чем вопрос. Жетон. Существует ли на самом деле золотая рыбка? Возможно, он бросал в себя все эти годы не те вещи… кормил сидевшего в нем человека музыкой, книгами, бифштексами, «Джей & Би». Какая кантата изменит мир? Какая симфония повернет земную ось, охладит солнце, заставит упасть звезду? Какое подношение потребовал бы он, если бы был Богом музыки?

Он мысленно повторил этот важнейший вопрос. «Какую цену я назначил бы за эти чудеса? О, я бы попросил, чтобы на всей земле воцарились любовь и доброта. Чтобы они покрыли собой мир, точно слоем меда. Накормите меня милосердием и крохами жалости. Укутайте землю нежностью, избавьте от боли бьющихся в капканах диких животных, раненых солдат, неизлечимо больных. Отбелите людские души, очистите их состраданием. Влейте в мое пересохшее горло Амазонку терпимости».

На каком-то этапе, в какой-то миг он потерял путеводную нить! Она исчезла. Он перестал испытывать конкретные чувства, потому что его эмоции стали слишком общими. Он не мог любить. Однако любил все человечество. Хотел сообщить людям о своей любви. Но не любил Лайлу, которая терпела его, и Морин, которая любила.

Голос Уилсона Пикетта стих; Макс стал бросать в машину новые жетоны, услышал другие голоса, другие звуки. Ему показалось, что он слышит печальную тему из Ромео и Джульетты Чайковского. Возможно ли это? Йодная настойка. Только не от этого бога. Чайковский… Макс вспомнил свой собственный реквиум. Такой поворот был странным, потому что он никогда не питал большой любви к Чайковскому. Однако в музыке, сочиненной сегодня Максом, звучало громкое жалобное завывание, доносящееся из русских степей.

Сколько времени пройдет, прежде чем Лайла или кто-то другой обнаружит его? Наверно, немного, подумал он. Она отыщет его и скажет, что он вел себя дурно. С присущей ей корректностью, обусловленной воспитанием, напомнит, что он забыл о своих ежедневных упражнениях и взорвал катер. При этом её губы будут сохранять свою безупречную форму. Он разбил пианино, поэтому не сможет упражняться. Скоро инструмент починят. Это не выход из положения. Она возьмет его за заднюю ногу и вышибет из него мозги. Расскажет ли она все агенту? Вот что важнее всего. Вдвоем, совместными усилиями, они способны разрезать его на кусочки. Превратить в дерьмо, мусор. Это всегда становилось самой приятной частью церемонии. Значит, это он виноват в болезни Харри; он мог даже убить Харри, если бы прежде не погубил пианино.

Она приближается. В нынешнее время человеку негде спрятаться налоговый инспектор обязательно найдет его. Это послание Господа. Убежища нет; корабль не увезет тебя в другие края. Дороги нет, как закричал однажды поэт Кавафи с безлюдного острова.

Не Харри ли оставил ружье заряженным?

Глава четырнадцатая

Поппи стояла на краю причала, сжимая жемчужное ожерелье. Оно состояло из тридцати девяти выращенных жемчужин одного размера с диаметром в одиннадцать миллиметров. Они были тщательно подобраны и идеально подходили друг к другу. Ожерелье обошлось Харри в тридцать тысяч долларов (на самом деле оно стоило дороже, цену сбавили специально для Харри). Поппи ненавидела эту вещицу. Она была совершенно ненужной и служила символом всей её проклятой жизни. На эти деньги можно было купить коттедж в пригороде для целой семьи, дать высшее образование юноше, спасти чью-то жизнь. Ожерелье никогда не приносило Поппи никакой радости.

Оно было прекрасным, но она его не выносила. Она смяла его в бесформенный комок, а затем бросила как можно дальше в воду. Оно упало на зеркальную гладь и погрузилось, оставив на поверхности озера рябь в виде кругов.

— Назад к школьной доске, — твердо сказала она себе. — Назад к прежней жизни.

Прежняя жизнь. Старый граф предлагал ей руку и сердце, стоя на коленях и плача. Он только что подарил ей манто из серой белки — самого модного в тот момент меха. Прокисшее молоко в холодильнике, который почему-то было невозможно полностью отчистить. Протухший соус. Голубь на подоконнике, с надеждой высматривающий крошки хлеба. Беспорядок в ванной. Когда Кора Линстрем жила с ней, все было ещё хуже. Они называли друг друга «мама» в такси, чтобы смутить водителя. Кора развешивала в ванной трусы Джейми Гранта… «У бедного ягненочка нет денег на прачечную…» Красивый продавец страховых полисов, который продавал Поппи самого себя. «Разрешите показать вам, какое наслаждение вы можете испытать,» — сказал он. При этом его невероятно красивое лицо было таким серьезным. Она долго отказывалась (Господи, как это было скучно) и наконец, устав, согласилась переспать с ним. «Но мы никогда больше не увидимся», — предупредила она. И он не мог понять, почему она выполнила это обещание.

Все это было прежней жизнью. Или её частью. Она забирала в ресторанах остатки еды и питалась ими на следующий день. Сколько бы она ни зарабатывала, она никогда не умела спланировать свой бюджет. Другие люди ели мясо, которое она приносила домой, потому что она вечно забывала поесть.

Она так глубоко погрузилась в воспоминания, что не услышала, как подошел Рик. Его голос донесся из-за её спины.

— Что ты бросила в озеро?

— Мое жемчужное ожерелье.

— Поппи, ты сумасшедшая. Очаровательная сумасшедшая.

— Я не могу объяснить. Это заняло бы слишком много времени.

— Ты не испытываешь чувства вины, сбежав ото всех, чтобы выбросить драгоценности? Оставив людей, которые беспокоятся о тебе? Кто с Харри? Он чувствует себя лучше? Ты видела Макса?

Он хотел, чтобы в его голосе прозвучал легкий упрек. Она ответила резко, потому что её застигли в момент совершения труднообъяснимого поступка, который мог показаться детским.

— Нет, я не испытываю чувства вины. Возле Харри сидит Бакстер. Полагаю, Сидни где-то рядом. И я не знаю, где находится Макс. Он, наверно, сейчас посыпает голову пеплом.

Рик не попытался коснуться её. Вместо этого он с некоторой церемонностью зажег сигарету. (Поппи замечала в нем определенную манерность. У него были длинные пальцы с ухоженными ногтями. Он носил кольцо.)

Он дотронулся до её щеки, и злость исчезла.

— Ты никогда ещё не выглядела так хорошо, как сейчас.

— Разве не так должна влиять любовь на женщину?

— Я не верил в подобные сказки. Но теперь я думаю, что в них, должно быть, есть доля правды.

— Ты понимаешь, что сердечный приступ Харри никоим образом не меняет мое намерение уйти от него.

Это прозвучало как холодное, бесстрастное утверждение. Оно застигло Рика врасплох.

— Ты не можешь сейчас уйти от Харри.

— Почему? Суть ситуации не изменилась, верно? Я ухожу от Харри, потому что больше не хочу жить с ним так. Совершать бессмысленные однообразные действия и продавать себя. Я хочу вернуть меня мне. Я ухожу от Харри не из-за тебя, Рик. Не заблуждайся на сей счет. Чувство, которое я испытала к тебе, лишь помогло мне понять, как я была глупа.

— Ты очень холодная.

— Давай не будем тонуть в сахарном сиропе сантиментов. Если я останусь, я превращусь в жертву-стерву. Почему не проявить честность?

— Я объясню тебе, почему ты не можешь проявить честность… потому что сейчас для этого неподходящий момент! Вот почему. Иногда ложь необходима. Сейчас именно такое время. Господи, ты была бесчестной половину твоей жизни. Почему ты считаешь, что сможешь измениться сейчас?

Ему хотелось тряхнуть её, но он сумел сдержать это желание.

— Почему все должны вечно лгать? Мы лжем друг другу и самим себе. Кругом одна ложь. Меня тошнит от лжи.

— Тебя тошнит от лжи. Позволь мне заметить, Поппи, что иногда ложь необходима. Ты хочешь убить Харри? Это неоднозначный вопрос.

— Это проявление слабости.

— О, Господи. Как говорят в полицейских участках, нет ничего хуже исправившегося преступника. Ты лгала, лгала, лгала. Каждый раз, когда ты принимаешь у себя за обеденным столом какого-нибудь идиота, ты в некотором смысле лжешь. Неужели ты не можешь солгать сейчас ради доброго дела?

— Хорошо, я лгу. Но я собираюсь исправиться, и ты меня не остановишь! Первый честный поступок, который я намерена совершить — это уход от Харри.

— Ради Бога, будь милосердна! Ты имеешь хоть какое-нибудь понятие о том, что значит пережить сердечный приступ и сознавать, что в любой момент ты можешь умереть? Я — имею. Будучи врачом, я видел подобных пациентов. Они испытывают страх. Ты можешь это понять? Они просят тебя сказать им, что они не умрут. Умоляют.

Она заколебалась, глядя на Рика и чувствуя, что к ней возвращается боль желания, которую она решила уничтожить. Ей нравилось в Рике инстинктивное умение говорить и делать правильные, уместные вещи. Она с трудом сдержала потребность немедленно сказать ему об этом.

— Я не скажу Харри сейчас, — она отвернулась от Рика, чтобы посмотреть на озеро, небо — куда угодно, только не на его лицо. — Дождусь его выздоровления. Но я буду действовать согласно моим планам. Предупреждаю тебя об этом.

— Ты хочешь вернуться сейчас в дом? — спросил Рик.

— Нет. Я хочу немного посидеть здесь. Рик, мне не хочется разговаривать.

— Я посижу возле тебя. Я буду молчать. Обещаю. Я принесу тебе кресло.

Он отправился по причалу к будке, где хранились дополнительные принадлежности для лодок. Там среди спасательных жилетов, веревок, пластмассовых канистр для топлива стояли сложенные парусиновые кресла.

* * *

С болью думая о том, что ей следует расстаться с Риком, зная это, Поппи оказалась в плену воспоминаний о происходившем несколько часов тому назад. Эта картина воочию предстала перед её глазами. «Вот как я смогу выжить, — подумала она. — Если я запомню все сказанное нами, каждый поцелуй, каждое прикосновение, я смогу возрождать это в сознании, когда мне будет одиноко. Переживать все заново. Смогу видеть это, наслаждаться этим, не испытывая боли. Я буду вынимать семейные драгоценности из банковского сейфа».

Она утешила себя этими мыслями. Днем, когда они занимались любовью, она сказала Рику: «Почему мне кажется, что мы были любовниками уже много месяцев, хотя на самом деле прошло всего два дня?»

«Это потому, что мы ужасно много разговариваем».

«Да? Правда?»

«Сексуальная женщина. Прежде я считал тебя холодной».

«Я была холодной. Такая я только с тобой».

Он недоверчиво посмотрел на нее. Он слышал о некоторых её любовниках. Рафтон. Вероятно, Рик считает, что с Рафтоном она вела себя так же.

«Слава богу, что никто не слышит этот диалог. Он чертовски нудный. Один психиатр — на каникулах, другой психиатр-любитель говорит, как подросток».

«Не смейся. Я совершенно серьезен».

«Подойди сюда. Я должна немедленно избавиться от желания поцеловать тебя. Иначе у меня останется чувство неудовлетворенности. Опасное чувство».

«Что бы ни случилось, это всегда останется с нами. Некоторые люди проживают всю жизнь, так и не испытав ничего подобного».

После длительного периода, посвященного восхитительным поцелуям, она сказала:

«Обещаю никогда не ревновать тебя, Рик. Никогда. Я не буду спрашивать тебя о том, что ты делаешь, куда идешь, где был. Ты будешь иметь полную свободу. Важно лишь то, что происходит с нами».

После оргазма она погрустнела. Ее охватил страх, связанный с будущей ревностью (так скоро после смелых заявлений); она боялась его прежних женщин, Морин, пациенток. Она ненавидела их всех. Сейчас она была безнадежной ревнивицей.

Это потрясло её. Она вспомнила о годах, проведенных Морин с Риком, о других женщинах, которыми он восхищался на дурацких вечеринках, и о женщинах, с которыми он спал. Их было так много. Спазм сдавил её горло. Она испугалась силы своего чувства к Рику. Она никогда ещё не испытывала подобных эмоций, не была такой воинственной и беспомощной одновременно.

О нет, была. Она вспомнила, как Льюис Дэвис целовал на ступенях ту ужасную девушку. Боль была абсолютно такой же. Сейчас все повторялось. Поппи приготовилась к тому, что её душа будет разрываться на части. Мой дорогой Рик, мой дорогой Рик. (В этот момент он говорил «дорогая, дорогая», и у неё заныло сердце.) Она испытала безумный страх — вдруг он разлюбит ее? Что она тогда будет делать? Она словно оказалась в объятиях смерти. Она вспомнила, как легко ей было заниматься любовью с Рафтоном — тогда она не ощущала никакой тревоги и боли. Была непроницаемой, защищенной. Не трепетала, как сейчас, с обнаженной душой. Днем, когда они предавались любви в эллинге, ей пришло в голову, что она должна расстаться с Риком, чтобы уберечь себя от мучительных месяцев или даже лет постоянной боли.

Она постаралась избавиться от этой мысли, снова и снова целуя Рика, начав опять заниматься с ним любовью. Как тяжело будет постоянно жить с такой привязанностью. Она вздохнула, нежно пощекотав своим дыханием его ухо.

Она хотела знать о Рике все. Она хотела знать все о его прошлом. Ей требовались недели, месяцы, годы многочасовых бесед, способных открыть ей все, чем она могла обладать, что могла сделать своим. Она хотела проникнуть в его настоящее и завоевать его будущее. Проанализировать его мысли и чувства и поклоняться ему до изнеможения. Как страшно. И комично. Лемминги, бегущие к морю?

Она будет хранить пагубную верность Рику. Уподобится религиозной фанатичке. Верность — это смерть любви, поэтому она сама подвергнет себя казни. Чем она сможет удержать Рика, если отдаст ему себя целиком?

Эти мысли промелькнули в сознании Поппи, предостерегая её.

«Я люблю тебя, Рик, — сказала она, понимая, как глупо делать такие признания. — Я могу хранить тебе верность».

«Знаю».

Он действительно знал это. Мужчины всегда ощущают свою власть. Влюбленная женщина всегда открыта. Любой зрячий мужчина может все прочитать по её лицу, услышать в её голосе. Поппи увидела смерть собственного эго. И в этот миг поняла, что должна перестать встречаться с Риком.

Чем дольше она думала о неизбежности расставания с Риком, тем яснее понимала, что это для неё наилучший выход. Она освободится от всего этого образа жизни, от чувства долга перед Харри, от потребности в Рике. Она вернется к своей прежней жизни, свободе, возможности ублажать мужчин только при наличии у неё желания, не будет никого любить, причинять боль другим. Обретет безопасность. Выкупит свою свободу ценой отказа от роскоши.

Рик ещё лежал на ней, когда она пришла к этому решению. Похоже, ему передалось её настроение путем осмоса, через кожу, потому что она ничего не говорила. Глядя на неё сверху, сжимая её плечи своими локтями, он произнес: «Я больше никогда не буду так заниматься любовью».

* * *

Рик сидел на причале, храня обещанное молчание; он курил чаще обычного. Зажигал очередную сигарету от предыдущей. Он пришел к выводу, что им с Поппи не следует больше встречаться. Он не смел сказать ей это, но ощущал, что поступить так необходимо. Особенно ввиду того, что она решила уйти от Харри.

Когда они снова так неистово занимались днем любовью, Поппи говорила о верности; казалось, ему не хватит и нескольких лет, чтобы насытиться ею; тогда он понял, что это необходимо закончить.

Как ни странно, в этот акт любви вмешалась Марианна Грэхэм. Во-первых, потому что он понял, что не сможет сейчас полностью избавиться от Поппи. Марианна Грэхэм сказала ему однажды: «Ты всегда будешь связан с женщиной, которая была твоей любовницей». Он знал, что это правда. Он до сих пор помнил Марианну, хотя любил Поппи гораздо сильнее. Даже эти страстные поцелуи заставили его вспомнить о менее волнительных поцелуях Марианны. Она находилась с ними, когда они занимались любовью. Он вспомнил цитату о подобном явлении: можно обрести убежище в чтении, в светском обществе, в компании друзей, помощи чужим людям, но нельзя спастись в одной постели от воспоминаний о другой.

Поэтому, целуя Поппи, он явственно слышал смех Марианны, рассказывавшей о том, как она однажды целовалась с индусом. Она говорила: «Я никогда, никогда больше не пойду на свидание с индусом. Они бросаются на женщину. Моя последняя встреча с индусом была весьма забавной. Я познакомилась с ним на театральной вечеринке; он постоянно звонил мне и просил встретиться с ним; наконец я решила, что, уступив, скорее избавлюсь от него. Вечер прошел крайне неудачно. В течение всего обеда я чувствовала, что у него на уме, и старалась держаться как можно холоднее. Я думала, что он понял мое послание. Но мне не удалось избежать небольшой борьбы у двери. Господи! Они полагают, что при поцелуе необходимо проглотить одним залпом всю нижнюю часть твоего лица. Любое сопротивление чревато потерей щеки. Думаю, обычно его жертвы умирают от удушья. Можно ли дышать, если твоя голова находится в пасти у льва? Наверно, он никогда не слышал протестов. К счастью, у меня хорошие легкие».

Наконец он изгнал из своего сознания высокий голос Марианны и услышал обещание Поппи никогда не ревновать.

«Боюсь, я не могу обещать, что никогда не буду ревновать тебя,» сказал он ей и подумал, правда ли это. Он решил, что это, вероятно, правда. Он бы хотел, чтобы Поппи действительно принадлежала ему. Он хотел владеть эксклюзивными правами. Она была прекрасна и занималась любовью одухотворенно. Что он знал о сексе до близости с Поппи? Ничего. Он признался себе в этом, лежа на ковре в залитом солнечным светом эллинге, целуя тяжелые подкрашенные веки и длинные ресницы Поппи, проводя языком по её бровям. Коричневые пальцы Поппи ласкали его грудь, каждое прикосновение было наполнено любовью. Он замечал разницу между её прикосновениями и прикосновениями других женщин.

Когда она сказала, что могла бы хранить ему верность, он понял, что это действительно так. Он не сказал, что будет верен ей, хотя его посетила такая мысль. Для него это было внове. Он был всерьез тронут силой её чувств. Но постоянно соблюдать диету эмоциональной вовлеченности… это нечто иное. Он возложил бы на себя тяжелые обязательства. Поппи ждала бы от него вечной любви. Вот что она попросила бы. Он видел это.

Великая любовь, подумал он, всегда недолговечна. Ромео и Джульетта, вероятно, к счастью, погибли раньше, чем охладели друг к другу. То же самое произошло с Тристаном и Изольдой. В силу обстоятельств эти любовники не успели пресытиться друг другом за месяцы или годы. Постареть и устать. Они не познали скуку. Требуя от него так много, она из самого либерального тюремщика, описанного ею несколько минут тому назад, превратится в тирана. Он тянулся к ней физически и гнал её из своей души.

Он вспоминал все это, сидя на причале и глядя на воду, звезды, темнеющий на фоне неба контур леса. Как он мог сказать ей обо всем?

Внезапно она нарушила тишину.

— Завтра — конец, Рик. Не имеет значения, как я поступлю с моей жизнью, а ты со своей. В любом случае часть нашей близости завершится.

— Люди привыкают к наркотикам, — сказал он, — и алкоголю. Думаю, у человека может возникнуть пристрастие к сексуальному общению с определенным партнером.

— С нами проблема в том, что мы всегда настроены на эту волну, сказала Поппи, — и это меня ужасно пугает. И не говори мне ерунду типа «мы-навеки-останемся-друзьями», потому что я не желаю быть твоим другом.

— Мы не будем друзьями.

— О, Рик, если ты будешь счастлив без меня, я тебя возненавижу. А если ты будешь без меня несчастен, я возненавижу себя.

— Я бы хотел, чтобы мы провели вместе ещё одну ночь.

— Нет. Я этого не вынесу. Я люблю тебя. Ты понимаешь, что это значит?

Она прошептала эти слова, но они прозвучали, как крик.

— Ты понимаешь, что я родилась и умерла в этот уик-энд?

Он понимал. За этот уик-энд он израсходовал многодневный запас эмоциональной и физической энергии.

Они больше не касались друг друга. У Поппи не было сил даже на то, чтобы заплакать.

Никаких слез, душа моя, только рана. Нож, торчащий в шее, и воспоминания о священном фаллосе, пробужденном страстью; первородное чудо. Есть горький напиток, сок мужского плода; лишь у тебя он сладок. Почему?

* * *

Они стояли, касаясь друг друга только взглядами, но не руками, и глядя в будущее; внезапно звук выстрела заставил их вздрогнуть.

Глава пятнадцатая

Сидни Голаб всегда рационально организовывал свою жизнь. В детстве он был скромным, прилежным, редко шалил. В его голове хранились многочисленные клише, согласно которым он жил. Например: «Честность — лучшая тактика». «Всегда помни басню „Стрекоза и муравей“». «Преступление не приносит счастья».

Будучи студентом медицинского колледжа, он усердно учился, избегал общения с распущенными женщинами и не пил спирт. Он получил диплом с отличием. Обладая превосходным здоровьем, в студенческие годы он ежедневно пробегал милю. Он и сейчас по утрам несколько раз в неделю бегал трусцой летом в белых шортах и тенниске. При этом его согнутые локти были поджаты к бокам, грудная клетка выпячена вперед.

Он женился на добропорядочной девушке. (Он никогда не испытывал соблазн поступить иначе.) Гвен была хорошенькой, но не слишком; она обладала хорошими манерами, одевалась со вкусом, но без блеска. У неё был приятный голос, и она унаследовала от отца 132 204 доллара, которые разумно вложила с помощью консультанта. Гвен родила ему двух обыкновенных сыновей. Они не отличались талантами и не были умственно отсталыми. Во всяком случае, так казалось Сидни, когда он думал о них.

По окончании колледжа он основал практику в пригороде и начал процветать. Он был спокойным, бесстрастным человеком, внушавшим доверие. Его собственность и инвестиции были теперь объединены с собственностью и инвестициями Гвен, так что в случае развода у супругов возникли бы серьезные финансовые проблемы. Но он никогда не испытывал желания расстаться с Гвен. «Мы посланы на эту землю не для счастья». Он рано усвоил эту мудрость. Кажется, так сказал Шопенгауэр. Поэтому Сидни не ждал от жизни великого счастья. Он лишь хотел избегать бед.

Он всегда избегал осложнений, сопровождавших жизнь Сигрэмовской шайки, как он называл это общество. Он видел этих людей лишь потому, что они были его соседями по озеру Паудеш, и никогда не стремился подружиться с ними поближе. В рабочее время он видел стольких людей, обремененных проблемами, постоянно совершавших глупые поступки, разрывающихся на части под давлением обстоятельств, что ему совсем не хотелось сходить со своей безопасной жизненной тропинки.

Обычно он приезжал на озеро один, потому что Гвен не любила это место, а дети оставались дома, где у них были собственные друзья, хобби и развлечения. Сидни это не огорчало. Он любил проводить здесь время в одиночестве, читать, ловить рыбу по утрам, гулять по лесу. Он заряжался энергией для очередной напряженной недели. Для общения с больными и здоровыми людьми. В редкие моменты рефлексий он спрашивал себя, кто раздражает его сильнее: здоровые, считающие себя больными, или больные, отчаянно желающие считать себя здоровыми.

В большинстве случаев ему удавалось держать пациентов на расстоянии, не привязываться к ним, но иногда разделявший их занавес падал. Как, например, в четверг, когда он отправился в больницу навестить Бенни Литтона. Бенни лежал там с распухшими ногами и обезображенным лицом. Только глаза напоминали о том, что это — живой человек. Бенни умирал от цирроза. Когда Сидни подошел к изножью его кровати, в горящих глазах Бенни появился немой вопрос. Губы не шевелились. Он не издал ни единого звука. Только глаза спрашивали: «Доктор, я умираю?» Сидни Голаб не ответил — во всяком случае, вслух. Однако его глаза, очевидно, сообщили Бенни правду: «Да, ты умираешь». Бенни сомкнул веки, по его щекам потекли слезы. Ему хотелось жить, хотя он почти всегда страдал алкоголизмом, часто менял место работы и редко видел в жизни счастье. Тем не менее он хотел жить. Профессия врача открывает человеку, как отчаянно цепляется за жизнь большинство людей. Конечно, кроме самоубийц, но Сидни считал их сумасшедшими.

Он не понимал напряженной бессмыслицы существования Сигрэмовской шайки. Сам он постоянно поддерживал в себе душевное равновесие. Он хорошо понимал некоторые проблемы этих людей, но их образ жизни вызывал у него чувство неприятия, потому он сохранял дистанцию.

Несчастный случай на воде бросил его в эпицентр их существования. Теперь Сидни был участником инцидента, он занимался поврежденной ногой Морин, присматривал за пережившим сердечный приступ Харри. В ближайшее время он мог оказаться втянутым в какую-то эксцентричную выходку Макса Конелли. Он боялся, что после нынешнего уик-энда эти люди останутся в его жизни; эта мысль беспокоила Сидни.

Поэтому он весьма неохотно последовал за Лайлой Конелли в библиотеку для дружеской беседы, как она это назвала. Ему показалось, что она слегка пьяна.

— Я могу поговорить с вами наедине, доктор?

Она закрыла дверь. Он услышал свой голос. Сказал, что будет рад поговорить с ней. Он сознавал, что это ложь.

Она села напротив него так близко, что он ощутил густой аромат её духов, увидел тщательный макияж вокруг глаз. Она скрестила ноги, обтянутые зелеными шелковыми брюками и нервно покачала обнаженной ступней в плетеной сандали. Когда она попыталась прикурить сигарету, он заметил, что у неё нарушена координация.

— Как себя чувствует Харри? — начала она. — Это был сердечный приступ? Серьезный? Он поправится?

— Харри, кажется, чувствует себя неплохо.

Это была обычная врачебная уклончивость — полуложь, полуправда.

— Похоже, он пережил сердечный приступ, но ему следует сделать ЭКГ. Тогда можно будет сказать точнее.

— Надеюсь, приступа не было. Я очень испугалась, увидев Харри в таком состоянии.

— Да, это всегда пугает.

— Ему придется прервать работу?

— Нет, конечно, нет. Однако он должен поберечь себя.

— Вы понимаете, что на самом деле я хочу поговорить с вами о Максе. Вы видели его сегодняшнее поведение. Наверно, вы полагали, что он угомонится после гибели катера. Обычно Макс не пьет так много. Он не может это делать. Иначе он не смог бы играть. Это для него крайне вредно…

— По-моему, просто невозможно.

— Я не представляю, что он способен сделать.

— Он когда-нибудь говорил о самоубийстве?

Она удивленно посмотрела на врача. Никто не хочет рассматривать возможность самоубийства, подумал Голаб. Ему показалось, что он напрасно тратит время на Лайлу.

— Макс часто говорит о смерти.

— Он ведет себя, как человек, у которого есть серьезные проблемы. Почему бы вам не проконсультироваться с Сильвестером? Он — психиатр.

— Макс не верит в психиатрию. Он всегда говорит с Риком в оскорбительном тоне. И все же я думаю, что вдвоем с Риком вы смогли бы уговорить Макса принять сильное успокоительное…

— Я не могу ничего назначить Максу, пока он не обратился ко мне.

— Возможно, Рик способен убедить его.

— Исходя из ваших же слов, я нахожу это маловероятным. Мы не можем принудить его к чему-то. Он способен решать за себя.

— Но я знаю, что если он хорошо отдохнет, то завтра будет спокойным. У Макса бессонница. Он страдает ею постоянно.

— Вы знаете, где сейчас Сильвестер?

— Именно в эту минуту? Господи, нет. Это место — ловушка. Харри так все и задумывал. Райский сад с современными катерами.

Он заметил её сонливость. Он не видел бокала в её руке и решил, что она не пьет.

— Вы принимаете транквилизаторы?

— Валиум. Я проглотила дополнительную пилюлю.

Дополнительную пилюлю, подумал он. Третью дополнительную. Все эти люди прибегают к передозировке. Им нельзя доверять. Он заметил, что она борется со сном, словно его вопрос встревожил её.

Она резко сменила направление беседы. Встала, прошла мимо Голаба, повернулась, словно диктуя письмо.

— Макс сочинил вчера вечером нечто замечательное. Я слышала не всю вещь, но успела понять, что она очень хороша.

— Он назвал это его реквиемом.

— Он так сказал? До моего прихода?

— Да, но мы не придали этому большого значения.

— Тогда мы должны помочь ему. Неужели вам не ясно, что это значит? Он думает, что скоро умрет. Господи, вы должны понять, что он не шутит! Вы не можете бездушно соблюдать вашу врачебную этику в такой ситуации. Мы должны что-то сделать.

Она разволновалась.

— Я не могу заставить его.

— Вы должны. Нам необходимо разыскать Рика, найти Макса, и… разве вы не видите, что он беспокоится из-за своего произведения? Гадает, удалось оно ему или нет. Люди, подобные Максу, постоянно терзают себя…

Пол комнаты вздрогнул — снизу донесся звук выстрела. Лайла покачнулась, словно пуля попала в нее. Затем они оба бросились к двери так стремительно, что едва не столкнулись. Голаб неловко посторонился и открыл дверь. Они побежали в направлении выстрела.

* * *

Обнаружила его Морин.

Из-за своей ноги она осталась в гостиной и наблюдала странное поведение людей так, словно все происходило на телеэкране. Макс, размахивающий саблей, его атака на инструмент, сердечный приступ Харри все это казалось нереальным. Наконец она поднялась, вытащила себя в патио. Остальные люди тоже разошлись. Нога Морин болела. Она выпила слишком много джина. Или она поглощала сначала виски с джином, затем только виски? Она не могла вспомнить. В какой-то момент, приготовив себе очередную порцию, она осталась одна на диване.

Она ждала прихода Рика. Она была очень печальной после музыки Макса и надеялась, что он вернется и увидит её состояние. Если не он, то Рик или кто-то еще. Но все ушли, оставив её. Теперь они волновались за Харри. Словно дом поразила чума.

Она допила напиток, и её охватила сонливость. Засыпая, она по-прежнему думала о Максе, в её душе смешались желание и злость, обида и возмущение. Она проснулась внезапно, словно какой-то звук проник в её сны. Комната была пуста, за окнами стемнело.

В первый момент она вспомнила слова Макса: «Это мой реквием».

Они были настолько ясными, что она удивилась, почему она не придала им значения раньше. В её памяти возникла знакомая музыка. Это был ноктюрн, сочиненный Максом, когда они жили вместе в годы учебы. Однако теперь она звучала немного иначе. Главная тема ожила в её сознании, в ней ощущался легкий привкус от произведений Чайковского. Макс удивится, подумала она, когда поймет сходство. «Чайковский нашел легкий выход, — сказал когда-то давно Макс. — Он поставил эмоции над дисциплиной».

Она помнила многое из сказанного Максом. «Художник живет в долговой тюрьме». «Я задолжал не только торговцам, но и всему миру. Понимаешь?» В другой раз он заговорил о смерти. «Художники изображают смерть в виде пугала или скелета. Они ошибаются. Смерть имеет пышные формы».

Макс всегда говорил нечто абсурдное, возмутительное, трогательное или забавное. В отличие, например, от Рика, который никогда не произносил ничего запоминающегося. Она помнила все высказывания Макса. Например, его ответ критикам по поводу глухоты Бетховена. «Такой шум обуславливался вовсе не его глухотой, — заявил как-то Макс во время коктейля, — просто он считал, что десять труб создают эффект в десять раз больший, нежели одна! Только нехватка духовых инструментов спасала его произведения».

Макс всегда называл великих композиторов Благословенной Компанией. «Чтобы войти в Благословенную Компанию, нужно перестать есть, спать, любить и ненавидеть. Гений должен быть выше всей этой земной грязи».

Он ошибался в одном, подумала Морин. Он старался изолировать себя от всего повседневного, будничного. Но что заставило его вырваться на свободу сегодня вечером? Он захотел записать свою музыку немедленно, превратить все эти загадочные аккорды в партитуру, которая появится на свет законченной.

Она услышала ритм, грохотавший внизу. Упорядоченный грохот. Это работал музыкальный автомат. Кто мог поставить сегодня столь отвратительную музыку? Ответ пришел к ней незамедлительно. Макс. Он ненавидел музыкальные автоматы. Он включил его, выражая свой протест.

Она не могла бежать. Она заковыляла к лестнице, которая вела вниз. Похоже, поблизости никого не было. Звуки издавал только автомат. Она не знала точно, что делает Макс возле музыкального автомата, не понимала природу охватившего её страха, но испытывала потребность поторопиться. Она прошла сквозь черную пелену к двери семейной комнаты. Дверь была закрыта, но когда Морин взялась за ручку, дом вздрогнул от взрыва.

Время застыло. Сколько часов или мгновений прошло, прежде чем она распахнула дверь? Морин не знала этого. Наконец в её мозг поступило сообщение о луже крови, образовавшейся на полу. Там лежала бесформенная масса без головы. Или почти без головы. Кровь хлестала из шеи на ковер; когда Морин посмотрела вверх (почему она подняла глаза?), она увидела на потолке то, что когда-то было плотью.

* * *

Еще недавно Харри Сигрэм находился на вершине мира. Несколько часов тому назад он был Королем в Замке. Затем появилась боль. Она возникла как бы ниоткуда, без предупреждения (так ему казалось сейчас), и он оказался на полу ринга; зазвучал отсчет времени. Харри лежал, и ему хотелось плакать, бессилие чередовалось с отчаянием, отчаяние — со страхом. Из-под сомкнутых век грозили хлынуть слезы; он видел свое вероятное поражение. Его душа холодела от такой перспективы. Он представил, как его бесцеремонно выбрасывают из круга избранных, где он жил, в болото ординарностей. О Господи, разве не видел он прежде, как это происходит? Положение короля всегда шатко.

Все его таланты, жизненный опыт, остроумие, изобретательность, честолюбие, мужество должны были стать жертвами своенравной судьбы. Он вспомнил строки из Дилана Томаса.

И что в итоге? Дыхание смерти?

Горечь её поцелуя?

Теперь он узнал, как горьки губы смерти.

Как он сможет продолжать гонку, изнурительный труд, благодаря которому он оставался на вершине? Отправиться в среду в Англию и работать, как проклятый, с сумасшедшей герцогиней? Убеждать Лайлу в ценности его книги, ехать на следующей неделе с помощником и тремя моделями во Флориду, встречаться с новыми людьми, запоминать имена, даты, лица, пить, быть веселым, занятным, рассказывать истории, которых от него ждали? Заниматься любовью? Покупать катера, которые взрывают другие люди, бороться со страховыми компаниями, чинить пианино, доставка которого на остров обошлась в кругленькую сумму? Как он сможет продолжать такую жизнь?

Харри не удивился, услышав донесшийся снизу звук выстрела. Он словно ожидал его.

— Я нашла цель в жизни, — сказала Морин, полулежа на кровати.

Рику Сильвестеру показалось, что он сейчас засмеется. Смех родился в нем и умер, не дойдя до рта. Черт возьми, Морин превзошла самую себя.

— Вряд ли я тебя понимаю.

Он не стал раздеваться и ложиться в постель, потому что Бакстер отправился за полицией; скоро им всем придется разговаривать с полицией о Максе.

Он пошел на кухню, приготовил кофе, принес на подносе две чашки. предложил кофе Морин. Она взяла чашку. Он заметил её настороженность и странную бодрость. Она энергично помешала кофе, словно готовясь в офисе к обычной дневной работе. Даже её лицо, заметил он, было сосредоточенным, целеустремленным. Оно обрело новую силу, мышцы — дополнительный тонус. Она выглядела значительно моложе, чем вчера.

— Я прослежу за тем, чтобы Реквием Макса был записан, — торжествующе произнесла она. — Только я одна способна сделать это. Лайла слышала лишь часть произведения, и у неё нет музыкального образования. Я слышала всю вещь и понимаю, что он пытался сделать. Он сочинил её основу много лет назад… когда мы были студентами.

— Господи.

— О, мне дадут совет, окажут помощь.

— А как насчет Лайлы?

Этот вопрос казался логичным.

Она легко отмела его.

— О, Лайла согласится. Она захочет сохранить легенду. Вот увидишь, все это пойдет на пользу. Я собираюсь поговорить с Лайлой об этом замысле… о создании партитуры Реквиема, а также о том, чтобы показать работу Макса специалистам. Он бы не позволил сделать это, но он стремился к совершенству, как одержимый. Возможно, его сочинения хороши, даже прекрасны.

Значит, она все продумала. Даже свой союз с Лайлой. Она продолжала говорить, не интересуясь его реакцией.

— Я уже представляю это в виде Requiem Concerto.

С момента смерти Макса прошло два часа, подумал Рик. Этот внутренний огонь разгорелся в рекордный срок.

— Думаю, это следует записать как концерт, а не как музыку для фортепиано, — продолжила Морин. — Я почувствовала это, слушая игру Макса. За мелодией скрывалась так много, что он, очевидно, имел в виду оркестр.

— Как ты собираешься осуществить это?

— Мне придется отправиться в некое изгнание. Пожалуй, я поеду на юг, где я смогу успокоиться. Это будет нечто вроде ухода в монастырь.

Морин сумеет превратить свою идею в религию, подумал Рик. Несомненно, она найдет Первосвященника; из неё и Лайлы получится славная пара проповедников.

Ее следующие слова подтвердили его пророчество.

— Мне потребуется помощь высокообразованного профессионального музыканта. Чтобы записать партитуру и осуществить аранжировку, которую хотел сделать Макс. А также посмотреть партитуры, которые он скрывал ото всех. Мне понадобится для этого покой. Я должна уехать.

— И кто будет этим музыкальным гением?

— Конечно, Маззини. Он сейчас почти не работает, но идеально подойдет для этой работы. В конце концов он знал Макса в студенческие годы. Он идеальная кандидатура.

Рика снова охватило желание засмеяться, несмотря на то, что сегодня смех был неуместен. Морин была слишком последовательна. Трудно поверить, что человек способен вести себя в таком идеальном соответствии собственному характеру. Теперь она собиралась завладеть Максом (она не могла добиться этого при его жизни); она хотела осуществить это с помощью своего старого любовника. Получить права на Макса через Маззини. Прежние любовники не исчезают навсегда, они появляются вновь. В новом костюме. Или меняется марка пианино?

— Думаю, вы с Маззини будете работать на «Болдуине», а не на «Стенвее», — сказал он.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — сухо заявила Морин.

— Я не могу объяснить.

— Ну конечно.

— Ты хочешь расстаться со мной? Вот что все это значит?

— Да. Я не думаю о разводе, во всяком случае сейчас. К тому же так будет лучше для твоего имиджа, если ты решишь заняться политикой. Развод это всегда такая морока. Мы будем просто жить раздельно, сохраняя дружеские отношения. Я хочу получать разумное пособие. О, не беспокойся, я не потребую у тебя огромных денег.

— Ты продумала все весьма тщательно.

— Я посвящаю себя важному делу. Я хочу создать Максу репутацию и одновременно подарить миру его музыку. Это не пустяк, Рик. Это весьма важно.

Глядя на её лицо, в котором появилась новая твердость, на её светящиеся глаза, он подумал о том, что она обладает безудержной, изощренной фантазией. Увидел неясный рисунок весьма непристойного гобелена, возникшего в её сознании. Мечту о гротескном, духовном оргазме. Все во имя искусства.

— Нам нет нужды объявлять о том, что мы расстаемся, — невозмутимо произнесла она. — Для тебя будет гораздо лучше, если мы сохраним какой-то фасад.

Он слушал, с трудом сдерживая смех и испытывая облегчение. В его голове появилась дюжина идей. Он может продать загородный дом, перебраться в меньшую квартиру, отказаться от второй машины, зажить более спокойной, размеренной, дисциплинированной жизнью без сцен с криками и летающих пепельниц.

— Все это после похорон, — добавила она.

Похороны. Конечно, состоятся похороны. Он не подумал об этом. Он думал лишь о предстоящих беседах с полицейскими и собственном поражении. Господи, Морин в роли феникса, возрождающегося из пепла. Снова на гребне волны, в центре внимания. Невероятно!

Он услышал звук мотора приближающейся лодки и понял, что скоро здесь появится полиция. Морин с невозмутимым видом лежала на кровати, точно львица на могиле.

Как абсурдно, подумал он, глядя на жену, что мое сокрушительное поражение оборачивается её победой.

* * *

Прилетев назад в город и расставшись с Морин, готовившейся к новой карьере музыкального медиума, он захотел увидеть Реану.

Эта идея пугала его. Некоторым людям опасно стоять на крыше высокого здания и смотреть вниз; других гипнотизирует рев Ниагарского водопада; для третьих опасность заключается в конкретном человеке. Он избежал Поппи, но собирался подвергнуть себе большей опасности.

Он отправится к Реане. Настоящего не существует, сказал он себе, поскольку к нему всегда примешиваются воспоминания о прошлом и видения из будущего.

Он разыщет её (он знал, где она находится, он всегда телепатически знал, где она, что делает, больна или здорова, счастлива или печальна) и снова окажется втянутым в её магнитное поле — неудержимо, как железный сердечник.

Между ними существовало заряженное пространство. Их разделяла невидимая, но прочная стена. Реана была запретным плодом. Племенные традиции запрещали ему любить Реану (она была дочерью его брата), но он не знал этого, когда влюбился. Из-за неё он не мог полюбить другую женщину до этого уик-энда с Поппи. Реана всегда стояла между ним и любой реальной страстью к женщине. Поппи прорвалась сквозь этот барьер, но их разлучил другой страх. К чему он пришел сейчас? К исцелению?

Он должен увидеть Реану и выяснить это. Он чувствовал себя, как алкоголик, испытывающий соблазн проверить себя одной рюмкой. Он хотел знать, возродятся ли после первого брошенного на неё взгляда все старые реакции: надежда, радость, отчаяние, ощущение табу, наложенного тысячелетней традицией.

Он отчетливо помнил, как выглядело лицо его отца — оно показалось Рику похожим на морду огромной обезьяны, — когда он заговорил о предложении, сделанном им Реане.

— В конце концов, — рассудительно заметил Рик, — вы с мамой удочерили её. Мы не являемся кровными родственниками. Если бы её удочерила другая семейная пара, я бы мог на ней жениться. Неужели ты не понимаешь? Лишь глупый несчастный случай сделал её членом моей семьи.

Осенью он отправлялся в университет. Он провел с Реаной все лето, открывшее им правду. Реана была на три года моложе Рика. Все восхищались тем, что священник, имея семерых собственных детей, удочерил эту девочку. Реана стала последним украшением семьи Сильвестеров. Она даже слегка походила на них — так говорили люди. У неё были такие же золотистые волосы и лучезарная улыбка. Чудесное совпадение для Сильвестеров.

Они приближались к этому моменту все лето. И все предыдущие годы, когда делились друг с другом секретами, были заговорщиками на церковных благотворительных базарах, провокаторами в воскресной школе, ангелами в хоре и бесенятами в классе. Господи Иисусе! Они понимали друг друга без слов. Он помнил её глаза, цвет которых напоминал то небо, то морскую волну, то лепестки горечавки; иногда они были до боли синими, пронзительно-синими.

Он остался на это лето у родителей, чтобы помочь отцу с ремонтом дома — большого кирпичного здания, комнаты которого напоминали залы для общественных собраний; потолки и стены всегда нуждались в штукатурке и покраске. Вокруг него росли дубы и высокая трава, которую следовало косить. Окна были мутными от пыли, цветы — неухоженными. Так выглядели многие усадьбы священников. Великие пожиратели времени и денег, постоянно требовавшие к себе внимания.

Однажды под вечер он и Реана устроили пикник возле ручья на поле. Рик без всяких прелюдий произнес:

— Я собираюсь сказать отцу.

— Да. Мы не можем больше так продолжать.

Им не было нужды вдаваться в детали. Спорить.

— Сегодня, — сказал он.

Привычка помешала ему обнять её. Они словно нуждались в разрешении отца, в его согласии. Мудрый старый человек скажет — да, это просто случайность. Ее могла удочерить любая другая семья.

Рик заговорил с отцом, который готовился в своем кабинете к очередной яростной проповеди. Выражение, появившееся на лице священника, потрясло юношу. Глаза отца возмущенно сверкнули, его кожа приобрела зеленоватый оттенок.

— Ты не соображаешь, что говоришь! — закричал отец.

— Я знаю, что говорю. Знаю, что будут говорить люди. Но ведь я уезжаю учиться. Мы все равно не будем жить здесь. Ведь это на самом деле не кровосмешение.

Он наконец произнес это слово.

— Это кровосмешение, — сказал отец.

— Нет.

— Она — дочь Майкла.

Прошло несколько секунд, прежде чем он понял услышанное. Майкл был его старшим братом, их разделяли семнадцать лет. Майкл работал адвокатом в другом городе.

Дочь Майкла. Он посмотрел на отца, как бы оценивая его психическое здоровье. Священник заговорил хрипло, с трудом произнося слова.

— Майкл — её отец. Ему было двадцать. Понимаешь? Девушка тоже училась в университете. Они оба не могли пожениться. Не хотели. Мы взяли ребенка. Нам пришлось сделать это. Ты видишь, как она похожа на нас. Господи, ты слепой?

Дочь Майкла.

Эти слова поразили его. Она была не чужой девочкой из незнакомой семьи с безликой матерью и неизвестным отцом. Дочь Майкла.

На него навалилось чувство огромной вины, от которого он не мог избавиться. Он старался не видеть Реану. Чаще всего ему это удавалось. Он ухаживал за другими женщинами и наконец женился. Добился успеха. Он все ещё был честолюбив. Возможно, теперь, после любви к Поппи, точнее, после их близости (его отношения с Реаной были платоническими, духовными), он исцелился. Он хотел это знать. Хотел увидеть Реану. Потом ему предстоит забыть Поппи и заняться книгой, врачебной практикой, своим политическим будущим. Но прежде всего он должен увидеть Реану.

На рассвете Бакстер плыл на «Адмирале Бирде» по озеру; за ним следовала лодка полиции. Впереди появился остров, затем возникли очертания дома, причала, другие детали комфортной жизни.

— Вот это местечко! — воскликнул молодой полицейский.

Его звали Эллис; он был красивым парнем с нежным гладким лицом и наивными ясными глазами.

— Да. Эти богачи неплохо устроились. Я бы не отказался порыбачить здесь несколько дней!

Второй полицейский, Синклер, был старше Эллиса; он постоянно носил солнцезащитные очки. Он вечно страдал от похмелья и имел сварливую жену; ему не хватало веры в себя.

— Зачем такому парню, как Конелли, убивать себя?

— Возможно, произошел несчастный случай. Не думай заранее, что это самоубийство. Мы не знаем, — сказал Синклер.

Но он знал. Со слов Бакстера. Судя по описанию Бакстера, ружье было нацелено. Синклеру довелось однажды увидеть человека, который уперся концом ствола себе в небо. Голову разнесло в клочья. Там было море крови.

— Если это несчастный случай, почему ружье оказалось заряженным? захотел узнать Эллис, когда они приблизились к пристани.

Он беспокоился не слишком сильно. Он был уверен в том, что способен справиться с любой ситуацией.

— Слушай, эти богачи напиваются, падают со своих чертовых яхт, забывают наполнить баллоны воздухом, когда отправляются под воду. Или ради забавы целятся друг в друга из антикварных ружей. Так уж они устроены. Они — сумасшедшие.

Синклер сожалел о том, что это был его рабочий день. Он шагнул на причал и привязал лодку. Да, сегодня у него не выходной. Господи, как он не любил иметь дело с такими трупами. Потом не избавишься от запаха.

— Да, наверно, опасно иметь столько денег, — задумчиво произнес молодой полицейский.

— И все же я бы рискнул, — отозвался Синклер, глядя на дом сквозь зеленые очки.

— И я тоже.

Они зашагали вслед за Бакстером по причалу, потом начали подниматься по каменным ступеням к дому.

Content

Маргарет Форд
Уик-энд

Некролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая