Елена Гонцова

Подари мне краски неба

Художница

Глава 1

«Вот доеду до станции Дно, выйду и вернусь», — думала про себя Наташа, повторяя ритмически эту мысль под перестук колес.

Огоньки разбегались по холмистой дымчатой мгле, собирались в ложбинках, вытягивались драгоценной змейкой и опять рассыпались, будто чья-то невидимая рука играла с бриллиантами на бархатной подушке. На столике стакан в дорожном подстаканнике качнулся и двинулся к краю.

«Началась болтанка», — подумала Наташа, закутываясь в одеяло и забираясь поглубже в уголок совершенно пустого купе.

Поезд набирал ход.

Белокаменный Псков все более отдалялся в вечерний туман — порожденье болот, чащоб, буреломов — вместе с неясными, но какими-то нежными надеждами на что-то еще не определившееся, но непременно несущее радость и счастье; вместе с людьми, с которыми только успела состояться встреча, обещавшая многое.

«Удивительна эта дорога к Пскову, — продолжала говорить сама с собой Наталья, — глухая, болотистая, с единственным здоровым местом посередине — Старой Руссой, но тоже болотистой и речной, какой, верно, и должна быть древняя варяжская столица. Как отличается эта дорога от самого Пскова — легкого, на слиянии двух стремительных рек в каменистых руслах с соответствующими названиями (Великая и Пскова — плещущая), высокого, на нескольких холмах, города, сияющего золотыми куполами будто уже на небесах стоящего кремлевского собора».

Наташа Денисова любила этот город. Она любила ездить на этюды именно туда. Когда старый мастер настоял на том, чтобы Наташа прошла практику, она выбрала работу в одном из псковских монастырей, среди мрачноватых, бородатых реставраторов. Как великолепно расстилалась Великая, открывая свой синий, обворожительный изгиб тому, кто дерзал посмотреть на мир из узкого стрельчатого окна монастырского храма!

Наташа терпеливо работала подмастерьем у одного из реставраторов, самого мрачного, худого, молчаливого человека лет тридцати. Он более всего и смешил и раздражал Наташу тем, что избегал смотреть ей в глаза и никогда не отвечал ни на какие вопросы, если они не касались работы. Худенькая, одетая в большой рабочий комбинезон из серого монастырского полотна, перепачканный сыпучими природными красками, которые она старательно смешивала с белилами (молча перенося односложные и довольно резкие замечания своего руководителя), в рубашке с закатанными по локоть рукавами, в темно-серой косынке, стянутой узлом под длинной светло-русой косой, Наташа была диковато-изысканной и знала, что нравится этому мрачному изографу, уже два года без перерыва работающему на лесах в древнем монастырском храме, восстанавливая очищенные (проявленные) фрески, фрагмент за фрагментом.

Это упорство и колоссальная работоспособность импонировали Наташе, но вызывали недоумение. Ввиду особенной ценности и древности фресок и угрозы их скорого и окончательного исчезновения, бригада реставраторов работала бесплатно.

Не то чтобы Наташа отличалась какой-то необычной для молодой женщины корыстью, — нет! Импульсивная, как все Близнецы, она все же обладала изрядной толикой здравого смысла и практичности. Работа, которая оплачивалась плохо или совсем не оплачивалась, не была для нее работой в том полноценном смысле, который вмещал в себя и мастерство, и результат, и получение плодов труда, достойных затраченных усилий.

Когда она объявила родителям о своем желании стать художницей, ей пришлось выдержать сильнейший шторм. Особенно бушевала мать, в воображении которой художник как таковой ассоциировался с нищетой, бездомностью, пьянством, распущенностью и кто знает, чем еще. Мрачные перспективы отсутствия работы, средств к существованию и, наконец, окончательной гибели дочери рисовались Антонине Васильевне, или Тонечке, как называла свою мать Наташа, с той нежно-снисходительной любовью, какую может испытывать взрослая дочь к уже постаревшей и утомившейся под тяжестью невзгод матери.

Наташа, выдержав первый шквал, в ближайшее воскресенье отнесла на Арбат небольшой пейзаж (деревянная церковка, окруженная густыми зарослями цветущей сирени), который сразу же удачно продала, и, возвратясь, выложила деньги перед матерью.

— Вот, — заявила она с гордостью, — и так будет всегда. Свою учебу я оплачу сама.

Отец пытался защитить выбор своей любимицы, говорил, что уверен в своей дочери и что знает художников, очень положительных людей, вот хоть Бронислав Бенедиктович, например. Тонечка взяла с Николая Ильича обещание определить дочь в семинар к старинному приятелю, и на этом буря успокоилась.

Бронислав Бенедиктович Чирков, руководитель семинара живописцев, член Союза художников, считающийся теперь высококлассным мастером, когда-то оформлял книги Наташиного отца, который до рождения младшего брата Наташи был известным биологом, профессором. Он участвовал не в одной международной экспедиции и написал несколько превосходных монографий о редких видах парнокопытных.

Долгожданный младенец Васенька родился, когда его старшей сестре было уже четырнадцать. И хотя Наташа с изрядной долей сарказма наблюдала страдальческие попытки родителей воспроизвести сына (опору и оберег родительской старости), крошечное это существо, появившееся в доме морозным январским утром, мгновенно и бесповоротно овладело Наташиным сердцем.

А через год выяснилось то, от чего счастливые, сильные родители внезапно постарели: ангельский их малыш не сможет ходить. Длительные и дорогостоящие консультации принесли только надежду, что спустя какое-то время, когда ребенок подрастет и окрепнет, можно будет устранить дефект оперативным путем.

Однако ни один доктор не мог дать гарантию абсолютной эффективности подобных операций.

Отец не смог пережить этого потрясения и безвременно скончался, оставив вдову-домохозяйку, двадцатилетнюю дочь и шестилетнего сына-инвалида.

Черное горе, которое они, обнявшись, пытались выплакать вместе, не смогло заслонить от Наташи сознание того, что она вдруг стала старшей в семье. И, половину ночи проплакав вместе с матерью, она все же засыпала, чтобы утром идти, хлопотать, устраивать похороны, добывать деньги для семьи, в которой осталось двое маленьких и беспомощных — брат и мать. Тогда-то она впервые столкнулась с необъяснимой странностью, в тот раз лишь косвенно обеспокоившей Наташу, но впоследствии ставшей источником многих удивительных, а иногда и пугающих явлений в ее жизни.

Получая деньги в Сбербанке, она заявила всю оставшуюся на книжке сумму полностью, чтобы ликвидировать документ. Поступлений ждать было неоткуда, а то, что Наташа зарабатывала рисунками, сразу же растворялось в семейном бюджете. Однако миловидная девушка, произведя какие-то манипуляции с компьютером и Наташиной книжкой, вернула ее. В книжке, в графе «приход», стояла очень значительная сумма. Но более всего удивило Наталью то обстоятельство, что дата поступления денег совпадала с одним из последних дней жизни отца. Измученный болезнью, оглушенный наркотиками, он в те дни не мог уже вникать ни во что.

Немало удивленная, Наташа все же решила не говорить ничего матери. Вряд ли Тонечка знала, что от их с Николаем Ильичом солидных сбережений не осталось ничего, и Наташа не хотела лишний раз травмировать мать.

А появление неожиданной и столь щедрой помощи она объяснила себе какими-нибудь отцовыми гонорарами, которые где-то задержались и пришли только сейчас. То, что деньги оказались на ее счету, который открыл для любимой дочери Николай Ильич, когда ей исполнилось шестнадцать, и с тех пор аккуратно, с каждого гонорара, откладывал для нее деньги на свадьбу или на черный день (вот он и наступил!), она объяснила себе возможностью каких-то новых операций с наследством, благо законов этих, как и порядка получения наследства, Наташа не знала совершенно.

Бронислав Бенедиктович, или Бронбеус, как прозвали его семинаристы за то, что к слову, например, коммунизм он неизменно прибавлял насмешливое окончание «ус», молча, скорбно подписал Наташино заявление об академическом отпуске на полгода и предложил Наташе поработать лаборанткой. Наташа, учтиво поблагодарив, отказалась: на зарплату лаборантки семью не вытянешь. Да и на отпуск Наташа решилась по той причине, что пришел к ней Стасик, в недавнем прошлом Наташин однокурсник, отчисленный из института за то, что, кроме умения быстро продавать шедевры студентов и других бедствующих художников за приличные комиссионные, других талантов у него не обнаружилось, и предложил новый вид сотрудничества.

Стасик с самого первого курса, разглядев в Наташе рабочую лошадку и мастера, картинки которого будут продаваться всегда, не выпускал ее из цепких лап. Она приносила ему большую часть доходов, потому что умела писать именно так, как это нравится иностранцам.

Стасик продавал Наташины этюды, натюрморты, пейзажи, жанровые портреты не за те деньги, которыми он расплачивался с Наташей, а за крепкую валюту в зелененьких. Наташа об этом не знала, а если иногда и приходила ей в голову мысль разобраться со Стасиком, то никогда эта мысль не доходила до логического воплощения.

— Ну что, старуха, теперь у тебя трудная жизнь началась, — вместо приветствия с порога заявил Стасик и ехидно подмигнул, — что-то я рядом с тобой не вижу крепкого плеча.

Стасик был нескладным долговязым пареньком, с лицом, изрытым оспой, а недостаток мужской красоты компенсировал нагловатостью. Этот дружески развязный тон он усвоил вскоре после знакомства с Наташей, когда на первой совместной вечеринке первого курса попытался приобнять ее, потискать, что называется — «склеить». Наташа и отличалась-то как раз своей независимостью, стремлением держаться особняком. Этому способствовали и внешность ее какая-то экзотическая, и ореол профессорской дочери, и то, что в свои семнадцать она уже имела официального жениха, воспринимая это как нечто само собой разумеющееся, как будто абсолютно у всех девочек в мире обязательно есть жених, которому их предназначали с колыбели.

Стасик, по причине авантюрности своего характера, не принял этого во внимание, за что и получил оплеуху на глазах у всех однокурсников. Оплеуха была сильной, но бесстрастной, не злой, для порядка, а Стасик был не обидчив.

— Ну, ты молодец! Держись меня, старуха, не пропадешь! — сказал он, потирая покрасневшее ухо, и с тех пор, видимо, решил, что с Наташей выгодно дружить.

Однако в отношении Наташиного жениха Андрея он держался ироничного и какого-то интимно-развязного тона, мол, все знаю, не выдам, не дрейфь, но сама же понимаешь: что он против меня, я и помочь могу, и заработать устрою, а он — так, жених…

— Вот что я тебе скажу, старуха, птицы твои и церкви задерживаться стали, зависли, а ты, я думаю, теперь в свободно конвертируемой ой как нуждаешься. — Стасик сидел на кухне, поджав длинные ноги под стул, говорил быстро, словно боялся, что его не дослушают, выгонят. — Так что предложеньице у меня есть. Ты ведь на втором курсе гравюрой занималась. Так вот, посиди, сделай гравюру. У меня есть приятель один. Я ему в свое время услугу оказал, а у него станок в мастерской имеется. Вот и будем мы с тобой офортики гнать. Они и продаются лучше, и времени отнимают меньше. А еще один заказец есть специальный. Паренек с Арбата сосватал ресторан новый. Им для интерьера нужен Левитан. Любую картинку, только малоизвестную. Сделаешь?

— Сколько? — равнодушно спросила Наташа.

— Что — сколько?

— Денег сколько дашь за копию?

— Вот это мне нравится. Слушай, старуха, да ты на глазах взрослеешь.

— Ну так сколько?

— Для начала много, конечно, не дам, но баксов триста получишь. Только ты не думай, что я тебя, надувать собираюсь. Я из чисто гуманных соображений, что отец, там, умер и прочее… Я на этом деле ничего не имею, так, пустячок какой-то, баксов двадцать. Но имей в виду, работать надо быстро. За неделю справишься?

— Ноу проблем. А офорты за сколько гнать собираешься?

— Ты даешь, старуха! Как же я могу сразу тебе сказать? Я только знаю, что это будет выгоднее картинок. Сделаешь под старину. Сейчас эти новоявленные аристократы за офортами гоняться стали, может, что-нибудь и получится.

Копию Наташа сделала быстро и так, что, пожалуй, сама свою работу не отличила бы от Левитана. Она любила работать, забывая при этом обо всем. Тонечка болела, плакала, играла с Васенькой, часто вспоминала что-нибудь из прошедшей жизни, как, например, Николай Ильич однажды взял ее в экспедицию, в Центральную Африку, как там все было страшно и опасно, но они были счастливы. Она работала поварихой, и проводники (советские называли местных Шуриками и Шурочками) научили ее готовить шашлык из змеи, и это было очень вкусно. Васенька с восторгом слушал ее, иногда предлагал маме испечь для Татуси печенье, увлекал ее в кухню, и Наталья оставалась в благословенной тишине, за что была крайне признательна своему маленькому, но такому понятливому брату.

Впрочем, ничто не могло помешать ей, она слушала домочадцев, ничего не слыша на самом деле и лишь односложно «угукая», если они требовали реакции на свой рассказ. Где-то далеко, или глубоко, на дне души, таилась обида на Андрея. Он пребывал в какой-то творческой командировке, в алтайских дебрях, приехал лишь на похороны отца, оставил немного денег и тут же исчез, чем-то озабоченный, отстраненный. Он не приглашал к себе, прекрасно понимая, что нет у невесты, и пока не будет, никакой возможности находиться рядом с ним, хотя бы короткое время.

Наташа же не очень стремилась к жениху. Что-то застыло, затормозилось в ней, новое ощущение жизни, еще не проявленное, но сильное, сковало непосредственность и импульсивность желаний. Сейчас только работа занимала ее, да прибавилась какая-то раньше никогда не появлявшаяся жажда.

Она не долго размышляла о жизни и смерти, не задумывалась особенно и о судьбе своих родителей, но однажды неожиданное решение пришло само собой. В этой стране так в одночасье все перевернулось. Люди заслуженно состоятельные, жизни свои посвятившие науке, искусству либо другому достойному труду, оказались на грани нищеты, а другие, которым удалось вовремя сориентироваться, теперь откровенно навязывают обществу свою дешевую правду (кто платит, тот и заказывает музыку). И ради своей семьи она готова принять эти условия.

— Буду делать что угодно, землю буду есть, — сказала себе Наташа, стиснув зубы и сделав зверское лицо, каким она обычно пугала Васеньку, когда тот капризничал.

У нее появилась новая мечта. Раньше Наташа, как всякая творчески организованная барышня, мечтала страстно, ежевечерне выделяя специальное время, обычно перед сном. Так она и говорила: «А теперь пойду помечтаю, спокойной всем ночи». Уходила в свою комнату, включала музыку любимой своей группы «Прокл харум» и фантазировала до самозабвения.

Мечтала она о новом платье, тщательно и подробно представляя себе все детали наряда, ткань, цвет, покрой, и то, как она должна двигаться в этой обнове.

Мечтала о поездке вдвоем с Андрюшкой куда-нибудь, например в любимый Псков или в колоссальный Египет, где они уже однажды побывали благодаря настойчивому стремлению отца образовать как можно лучше свою чудесную дочь. Или на Урал, к тому дивному озеру, до дна прозрачному, окруженному поросшими лесом горами, называвшемуся протяжным башкирским именем — Увильды, где когда-то и осуществилась их любовь. Мечтала о новом этюднике, который сразу же и появился. Мечтала о новых красках, о природном материале, о необыкновенных кисточках, какие делают в Италии. Мечтала, наконец, стать известной художницей, как Серебрякова, но чтобы судьба у нее, у Наташи, была бы более счастлива. То есть мечтала Наташа о том, что было в ее власти или находилось в распоряжении ее родных. Никогда не грезила она о чем-нибудь расплывчатом, поэтично-романтическом, неточном или о чем-то таком, что никогда бы не смогло воплотиться.

А вот теперь мечта ее была хоть и не грандиозной, но несвойственной ее уму. Теперь Наташа мечтала, чтобы у матери и брата были высококлассные врачи, мечтала увезти Тонечку и Васю куда-нибудь к морю, в Грецию, на родину бабушки. Чтобы Тонечка сидела на берегу в удобном шезлонге, под шелковым китайским зонтиком, смотрела в синюю сверкающую даль, перебирала гладкие разноцветные камешки, а рядом, в стайке загорелой детворы, играл бы Васятка, неотличимый от здоровых, веселых ребятишек.

И до того жгучим было это желание, что на Наташиных глазах выступали слезы и хотелось отнять, ногтями выцарапать, зубами вырвать у этих толстомордых дяденек немного счастья своим близким.

«Землю буду есть». Потому что Наташа была уверена, что отца погубила безысходность, невозможность предоставить сыну необходимое, ставшее недоступным, лечение, а дочери достойную ее таланта стартовую площадку.

Деньги за копию с Левитана Стасик не приносил неделю. Наташа хотела было уже искать его, но он объявился сам, сияющий, выложил перед ней доллары:

— Классно, старуха, обалдеть, как ты их, этих художников, чувствуешь. Вот, — он достал из заднего кармана джинсов сложенную пополам еще одну стодолларовую бумажку, — сделай его автограф, и эта зелененькая тоже будет твоей.

— Ты же знаешь, это не делается.

— Брось, Татка, кто что знает, видишь, как они платят. Хочется людям, чтоб под настоящее, уважь, и они тебя не обидят.

Наташа посмотрела на деньги и махнула рукой:

— Ладно. Давай. Им там, в девятнадцатом, легче было. А этих новоявленных ценителей поддельного искусства мне что-то не жаль.

Стасик радостно засуетился, устраиваясь поудобнее для ожидания:

— Скажи-ка, старуха, а ты вообще-то что еще можешь подделать?

— Да хоть что, — усмехнулась Наташа, — когда-то Бронбеус сказал, что у меня золотая линия.

— Помню, — с готовностью согласился Стасик, — ты вообще самая крепкая была в группе.

Наташа поморщилась от этой лести, высказанной в целях явно корыстных, хотя без ложной скромности знала, что это было правдой.

— А, скажем, деньги нарисовать можешь, — продолжал Стасик, — или, например, документ?

— Запросто. Когда Олечка Остроухова на втором курсе студенческий потеряла, мы нашли чей-то старый, а серединку я ей нарисовала. До сих пор никто не догадался. Секретарша в деканате туда ей настоящие печати и ставит. А что у тебя за интерес такой, нездоровый?

— Да так я, к слову. Я ведь тебе еще заказик принес, да еще с авансом, если, конечно, согласишься. Короче, тем, кому я эту вещь сдал, — Стасик показал на копию, где Наташа накладывала последние мазки подписи, — зачем-то понадобилась Серебрякова.

— Серебрякова, — переспросила Наташа, — а что именно Серебряковой?

— Ну вот, я сразу тебя вспомнил, что ты западала когда-то на нее. Но тут фокус в том, что требуется только стиль Серебряковой и подпись. А остальное — твори, что захочешь. Понимаешь, — Стасик занервничал, стал проглатывать слова, увидев, что Наташа смотрит на него пристально и недоверчиво, — ты только не думай чего, все чисто, это лично для хозяев, ну хотят они повесить у себя неизвестную Серебрякову, перед друзьями хвост распустить хочется. А так, чтобы в продажу, ни-ни. Да и сама подумай: за каждую картинку они тебе по пятьсот баксов предлагают. Кому, ты думаешь, можно фальшивку хоть на доллар дороже впарить?

— Серебрякова больше стоит.

— Но ты же не Серебрякова, старуха, — протянул Стасик издевательски, но тут же спохватился, не обиделась бы, — лучше, лучше, лучше. Так что, берешься? Аванс у меня с собой.

Стасик жестом фокусника вынул шесть стодолларовых купюр, развернул их веером и положил перед Наташей.

Она зачарованно смотрела на деньги, лежащие в беспорядке на рабочем столе, и, медленно соображая, считала: «Сколько это? Прорва какая. Девятьсот? Нет. Тысяча. Что-то Тонечка говорила о новой детской клинике. Сколько там стоит обследование? Кажется, семьсот. И еще куча денег останется».

Если и были у Наташи сомнения относительно законности предлагаемой работы, то мысль о том, что завтра же можно будет определить Васю на обследование, развеяла нравственные колебания полностью.

— Сроки какие?

— Не торопят, старуха, не торопят, — радостно оскалился Стасик.

«Интересно, — подумала Наташа, — сколько же он себе берет на самом деле? Впрочем, все равно».

— Сколько полотен потребуется? — спросили Наташа, прикидывая в уме объемы полотен и время, за которое она сможет это сделать.

— Пока три картинки, размеры выбирай сама. Но если господам понравится, закажут еще три и цену добавят. Так что считай. Верная работа на ближайшее будущее. — Стасик, пританцовывая, шел к входной двери, — меня не ищи, я сам зайду, да про гравюру не забывай.

— Мастерская нужна, я не могу дома с химикатами работать. У нас ребенок маленький.

Стасик удивленно округлил глаза:

— Так сними мастерскую, старуха, это же для работы, и сейчас не проблема. Ты вон сколько деньжищ срубила благодаря верному Стасу.

— Ладно, подумаю, — буркнула Наташа и торопливо захлопнула дверь.

С тех самых пор, как в квартире профессора Денисова поселились медицинские термины и тишина, еще не оглашалась эта квартира столь радостным воплем.

— Ийо-хо, все на палубу, трубите в фанфары, — выкрикивала Наташа победный клич, который когда-то они изобрели с отцом.

Тонечка, изумленная, с вопросительным недоумением выбежавшая в прихожую, сразу же попала в объятия дочери.

— Родная моя, — прижавшись к матери, зашептала дочь, — теперь все будет хорошо. Звони этому профессору. Мы завтра же укладываем Васеньку в клинику.

День прошел в радостном возбуждении. Звонили, договаривались, упаковывали Васино и Тонечкино обмундирование для больничного житья, бегали по магазинам, купили Наташе модный костюм из пушистой, нежной фланели бежевого цвета, туфли и сумку в тон костюму, и Наташа впервые заметила, что пришла весна, сошел снег, а на припеке появились золотые головки мать-и-мачехи. Да и Тонечка оживилась, помолодела, с упоением выбирая весенние обновы для дочери.

Наутро Наташа отвезла мать и брата в клинику и принялась за работу. Соседка, Зоя Егоровна, пожилая, одинокая дама, когда-то сама себя назначившая Васенькиной няней, ходила в магазин, покупала фрукты для Тони и Васи, французский батон, кефир и немного сухой колбасы для Наташи, ездила в клинику, а по вечерам приходила выпить чаю и рассказать новости о здоровье брата.

Наташа обложилась фотографиями с видами Франции, репродукциями с картин Серебряковой, и загрунтовала сразу три полотна.

Освещение было прекрасное — стояли яркие весенние, солнечные дни. Работа спорилась.

Раз в неделю звонил Андрей, говорил, что скучает, но рассказывал только о себе, о раскопках древнего города, который и был героем его исторического опуса.

«Что мне в этом мертвом, — лениво думала Наташа, — здесь живое пропадает, и никакой помощи, не на кого надеяться, кроме себя. Удивительно, как мертвое влияет на человека. Как изменился Андрей. Все о себе и о своей книге. Про меня даже не спросит. Как я, что я, будто у меня все и всегда хорошо».

Наташа никогда особенно о любви не задумывалась. Высокие трагедии, описанные в мировой литературе, не занимали ее, роденовская «Вечная весна» не волновала ее воображение. У женщины должен быть муж, полагала она, или любовник — надежный, положительный человек, который обязательно в трудную минуту будет рядом. Этой бесхитростной философией и ограничивались Наташины представления о любви.

Андрей был именно тем мужчиной, большим, умным, серьезным, который до недавнего времени находился рядом с Наташей всегда. Отец Андрея и профессор Денисов были дружны с университетской скамьи, и когда родилась Наташа, то ли в шутку, то ли всерьез, родители нарекли их женихом и невестой. Андрей опекал Наташу, как старший, она отвечала ему детской привязанностью, и, может быть, повзрослев, они бы разошлись каждый своей дорогой. Однако случилось так, что родители Наташи, много внимания уделяя младшему ребенку, слишком рано переложили на старшую дочь взрослую ответственность за саму себя.

И детская привязанность переросла в нечто большее. Андрей стал необходим, как защита и опора.

Когда Наташа поступила в институт искусств, Андрей уже закончил свой вуз, но его самостоятельная жизнь была неизвестна Наташе, с ней он был таким, каким она хотела его видеть. Андрей работал, Наташа училась. Субботу и воскресенье они были вдвоем. Утром Андрей приходил, чинно выполнял традиционную обязанность — чаепитие в кругу семьи, «протокол», — смеясь, говорил он, забирал Наташу, и они гуляли, ходили в музеи, в кино, ездили на дачу, все реже с компанией, все чаще вдвоем. Если Наташа уезжала куда-нибудь, на Урал к тетке или в Псков на этюды, Андрей под благовидным предлогом спешил к ней присоединиться. И однажды, утомленные близостью, они сплелись на большом, замшелом камне в том чудесном озере.

— У-виль-ды, — пропел потом Андрей, — я обожаю те-бя.

— Кого? — смеялась Наташа.

— Тебя, те-бя…

Это острое, яркое ощущение счастья и общей, на двоих, тайны еще больше сблизило их.

Тонечка, пристально вглядываясь в вернувшуюся из поездки загоревшую, окрепшую дочь, вздохнула:

— Как-то ты… повзрослела.

«Ничего-то ты не понимаешь», — думала Наташа, целуя мать, и мечтала о свадебном платье, стилизованном под итальянский средневековый наряд, и длинной двухвостой вуали на убранной цветами голове. Свадьба их была делом решенным и, наверное, потому постоянно откладывалась.

Потом заболел отец, а Андрей получил заказ на книгу о древнем городе, недавно открытом археологами.

Он по-прежнему приходил по субботам, пил чай, рассказывал Наташе о людях, живших вечность назад, о погибшей цивилизации и удивленно поднимал брови, когда Наташа отказывалась пойти погулять.

«Ты что, с отцом похоронить себя хочешь?» — сердитым шепотом вопрошал Андрей. А у нее сжималось болезненно сердце от этой невольной жестокости. Как же он может! Ведь они воюют с этой болезнью и день и ночь. Ведь только надежда позволяет им выдержать это напряжение.

«У меня беда, у меня, — хотелось кричать ей, — я здесь, твоя, живая, не город какой-то несуществующий, а женщина. Ты нужен мне! Помоги!» Но она лишь плотнее сжимала губы, замыкалась в себе.

«Я не могу на это смотреть, ты превратилась в старушку», — сказал однажды Андрей и уехал на раскопки.

Обида недолго мучила Наташу. Стремительность трагических событий, последовавших за отъездом жениха, не позволила взрастить в себе эту сорную траву. Но она стала забывать Андрея. Даже голос его, раньше казавшийся самым родным на свете, теперь звучал отчужденно.

«Сейчас для меня важно только то, что важно для меня», — думала Наташа в ответ на очередной телефонный доклад Андрея о своей работе.

Последняя картина была окончена, когда Наташа обнаружила, что ящик письменного стола, где лежали деньги, пуст. «Недотянула», — поворчала на себя Наташа и вытащила сберкнижку. На ее счету оставалось чуть больше тысячи рублей. Вечером должна прийти Зоя Егоровна за деньгами для очередной порции вкусненького больничным сидельцам, и Наташа решила снять эти крохи, чтобы дотянуть до расчета.

Приняв через окошечко кассы деньги и сберкнижку, Наташа машинально открыла ее и обмерла. На ее счету, за вычетом заказанной суммы, значилось десять тысяч рублей.

— Что-то не так? — Удивленный вопрос кассирши вернул Наташу к действительности.

— Да, то есть нет, то есть… Могу я узнать, откуда пришло последнее перечисление?

— Вы не знаете, откуда вам приходят деньги? Обратитесь к контролеру.

Но ни к кому обращаться Наташа не стала. Ни о каких отцовых гонорарах уже не могло быть и речи. У Наташи возникло ощущение, что она участвует в чем-то незаконном. «Может, это какая-то ошибка компьютера, и я получаю чужие деньги, тогда, если это выяснится, мне придется возвращать и то, что я потратила. А деньги сейчас так нужны», — подумала она и решила, что как-нибудь исподволь выяснит это, а пока никому об этом не скажет и деньги трогать не будет.

По дороге домой Наташа заехала на Арбат. Недавно прошел дождь, небо было синее в белых кружевах легких облачков и отражалось в лужах. Возле станции «Арбатская», в большой луже, сидел селезень. «Откуда ты здесь, дурачок?» Наташе стало грустно, селезень был один и казался таким потерянным в этом огромном каменном мире, грохочущем и чуждом ему.

В зоомагазин на Арбате они приходили с Андреем смотреть на рыбку телескопа. Наташа находила в нем юмористическое сходство с одним из преподавателей. Рыбка подплывала к стеклу аквариума, смотрела на посетителей будто сквозь толстые круглые окуляры и препотешно разевала рот, совсем как профессор истории, читающий лекцию.

Парочка телескопов плавала в пустом аквариуме, и Наташа купила их, попросив пересадить в маленький круглый аквариум с большой ракушкой на дне и пушистыми водяными растениями.

Стас стоял на своем углу, с книгами и картинами (среди них Наташа увидела два своих пейзажа), курил, со скучающим видом поглядывая на редких в это время дня прохожих. Увидев Наташу издалека, радостно замахал рукой:

— Привет. Что это ты, с подарочком?

— С подарочком себе.

— Деньги завелись, — ухмыльнулся Стас.

— Деньги кончились, приятель, когда расчет?

— Что ты, Татка, такая суровая с верным Стасом? Никогда слова доброго не скажешь, не приласкаешь несчастного, который только о тебе и думает, и заботится день и ночь о твоем благополучии.

— Некогда, Стас, дома пироги готовить некому, приходится хлеб насущный самой добывать. Последнее полотно высохло, приходи смотреть.

— Что из неосуществленных замыслов Зинаиды Серебряковой ты воплотила?

— Не издевайся, Стас, я и так места себе не нахожу из-за этой аферы.

— И не надо тебе место искать, оно уже давно найдено, возле хорошего и верного Стаса твое место.

— Хороший и верный Стас, наверное, знает, во что может обойтись парижский период Серебряковой, в смысле работы? Репродукции, виды Франции, с цветом разные фантазии?

— Я в тебе не сомневался, старушка, — восхищенно выдохнул Стас, — но о другой цене еще пока рано говорить, не обессудь. Кстати, ты очень хорошо сделала, что зашла, а то мне пришлось бы тебя ловить.

Тот мужик, что тебе заказ сделал, познакомиться с тобой хочет.

— Я никого домой не приглашаю.

— И не надо. Это он нас с тобой в ресторан приглашает.

— За какие такие заслуги?

— Поговорить с тобой фирма хочет за свой счет. У них так принято. Да что ты ломаешься! Ты что, каждый день в ресторан ходишь?

— Более того, ни разу не была. Даже не знаю, что туда надевать принято.

— Одежду! Ты и в джинсах хороша, только вот беда: в джинсах туда не пускают.

Стас взял надменно-иронический тон заправского светского льва и, похоже, не хотел его оставлять.

— Я серьезно, Стас, что надевать?

— Платья «коктейль» у тебя, конечно, нет, но надень что-нибудь просто нарядное. В семь я за тобой заеду.

Наташа вдруг почувствовала, что очень устала, что за полтора месяца работы никуда не выходила. Она увидела, что весна в этом году дружная, ранняя, с солнцем, с пышным яблоневым цветением. Ей захотелось музыки, вина, дружеского застолья, вот хоть бы со Стасом, все равно с кем.

Дома ее поджидала Зоя Егоровна с чаем, пирожными и хорошими новостями, — Васеньку выписывают с обнадеживающим диагнозом. Они договорились наутро вместе ехать в клинику, и Наташа принялась готовиться к вечеринке. Собиралась она тщательно, в каком-то радостно любопытствующем недоумении, как будто от этой встречи зависела вся ее дальнейшая жизнь. Зачем заказчику понадобилось знакомиться с ней? Может, хочет установить непосредственный контакт, без посредников?

Но, насколько она знала Стаса, он не упустит своей добычи. Да если и так, то, наверно, заказчик нашел бы способ с ней познакомиться, не привлекая к этому Стаса.

А вдруг — Наташино сердце подпрыгнуло от волнения — ей решили заказать оригинальные полотна? Вдруг те бизнесмены оказались настоящими ценителями и разглядели в Наташе незаурядного мастера?

— Что ж, — Наташа скептически усмехнулась своим мыслям, — вполне детский и, я бы даже сказала, щенячий восторг. Кому ты нужна, неизвестная, нищая студентка, еще даже не закончившая институт, да и вряд ли закончишь с такими темпами. Впрочем, к чему придумывать, скоро само все прояснится.

Она немного обиделась на саму себя за этот самоуверенный порыв, настроение сразу испортилось, от предстоящей встречи она решила не ждать ничего.

И, конечно, платья, хоть сколько-нибудь напоминающего вечернее, не нашлось. Наташа развесила по всей комнате свой гардероб.

— Не густо, — размышляла Наташа вслух, — кофточки, юбочки, жакеты. Полный парад для лекций и библиотек.

Она вдруг со всей отчетливостью поняла, что та жизнь, к которой она привыкла, с которой слилась настолько, что и одежду, и прическу (длинную толстую косу они с матерью растили чуть ли не с трехлетнего возраста Наташи, была даже выработана специальная система ухода за волосами), и стиль поведения она подсознательно выбирала, согласуясь именно с ней, — эта жизнь не вернется никогда.

— К чему же я себя готовила, — размышляла Наташа, разглядывая себя в зеркало.

Зеркало отразило похудевшую, осунувшуюся девицу, с темными кругами под глазами, с выпирающими ключицами и испорченными красками и растворителями руками. — Не менее чем к роли профессорской жены, должно быть. Что ж, это вполне понятно. Невольно пыталась скопировать мать. Кстати, надо посмотреть Тонечкин гардероб.

У Тонечки в шкафу Наташа нашла золотистое бархатное платье с открытой спиной, на тоненьких бретельках и с драпировкой на лифе, в которое мать наряжалась единственный раз в жизни, когда отмечали профессорское звание Николая Ильича в ресторане. Немного удлинить разрезы — и вполне сойдет за современное вечернее платье. А цвет этот, Наташа хорошо знала, очень идет к ее оливковой коже, унаследованной от бабушки-гречанки, и к светло-русым волосам с золотой рыжинкой. А к серо-синим миндалевидным глазам — миндалевидный же аквамарин на застежке золотого браслета — единственное украшение в семье, тоже наследство, оставшееся от бабушки. Туфли на высоких каблуках, когда-то купленные матерью к этому платью, оказались немного великоваты, что Наташа, недолго думая, исправила, подложив вату. Бесцветная помада, чтобы губы влажно блестели, легкие бежевые тени — закрыть синеву под глазами, две капельки духов на мочки ушей — больше никакой косметики.

Наташа пошлепала себя по щекам, насильственно вызывая исчезнувший румянец.

— Хороша, — пропела она зеркалу, небрежно перебросив тугую косу на спину, — надо бы косу остричь. Саму себя не нарисуешь — никто не догадается. Только бы Стас догадался на машине приехать. В этой обуви, если не ошибаюсь, не ходят. По крайней мере, я не смогу в ней пройти и десяти метров.

Наташа открыла бабушкин сундук в прихожей, вытащила накидку из темно-коричневой норки. Мех пах нафталином, переливался, блестел.

— Сойдет за манто. — Наташа повертелась перед зеркалом, закутав плечи в накидку. — Мех, драгоценности, ресторан, привыкаю к новой рассеянной жизни. Впрочем, накидка — это уже слишком. Декаданс какой-то.

Она сняла с вешалки длинный, широкий шифоновый шарф:

— Закрыть свои костлявые плечи и этого достаточно. А теперь очень глупо получится, если я буду сидеть, вырядившись, и ждать этого дурацкого Стаса.

Словно в ответ на последнее Наташино заявление, зазвонил домофон, и голос Стаса удивительно правильным литературным языком доложил, что он должен подняться к ней, упаковать полотно. Просили приехать с ним. Поворчав, что абсолютно нелепая фантазия — ехать в ресторан с картиной, хоть и небольшого формата, Наташа уселась, закурила тонкую ментоловую сигаретку и стала наблюдать, как Стас возится с картиной, обертывает ее, упаковывает, обвязывает бечевкой…

— Ты на машине?

— Да, и в машине нас с тобой ждут. Ты же сказала, что не приглашаешь домой. Так что помоги мне лучше, чтобы не задерживать доброго дяденьку.

— А когда добрый дяденька рассчитываться собирается?

— В машине и рассчитается. Тебе бы, милая, повежливей надо быть с партнерами. Тогда и с заказчиками проблем не будет.

В машине было прохладно, сумеречно, стоял густой запах дорогого одеколона.

— Здравствуйте, Наталья Николаевна.

Наташа прищурилась, стараясь, после уличного света, разглядеть в полутьме машины обладателя этого бархатного, хорошо поставленного баритона. Она ожидала увидеть одного из бритоголовых, быкообразных типов, которые, как братцы из ларца, так походили друг на друга. Но рядом с ней на заднем сиденье, куда церемонно посадил ее Стас, сидел элегантный человек лет около сорока, аккуратно постриженный, в дорогом, безукоризненно сшитом костюме и ослепительно белой сорочке.

— Здравствуйте, — Наташа первая протянула руку, — с кем имею честь?

— Антон Михайлович, — был ответ, и мягкая рука слегка коснулась Наташиной. — Простите мне невольную назойливость: Я уполномочен рассчитаться с вами за картины и переговорить о дальнейшем сотрудничестве. Можете получить деньги сейчас и оставить их дома. Здесь, — он протянул Наташе конверт, — девятьсот долларов. Если не хотите возвращаться, не беспокойтесь, шофер будет ждать вас после ужина и отвезет домой. Кроме того, я могу предложить вам аванс, если вы согласитесь продолжить работу.

— Что на этот раз? Левитан, Серебрякова?

— Серебрякова. Сейчас нужно только ваше согласие работать, а все детали мы обговорим за ужином.

Наташа почувствовала, что невольно поддается обаянию этого странного незнакомца, и в почти гипнотическом состоянии кивнула головой.

— Вот и хорошо. — Антон Михайлович достал другой конверт. — Здесь пятьсот.

…В ресторане их встречали. Услужливый официант проводил их к столику в уютном уголке, накрытому на троих. На белоснежной скатерти высились конусы салфеток, яркими пятнами смотрели семга, икра в хрустальных вазочках на нежно-зеленых листьях салата, круассаны, заправленные розовым мясом омаров, все было любовно украшено зеленью, дольками лимона, кусочками сочных овощей.

Наташа любовалась ловкими движениями официанта, разливающего вино в высокие тонкостенные бокалы.

— Французское, — с удовлетворением отметила она.

— Разумеется. Итак, Наталья Николаевна, приступим к переговорам. Для начала расскажите мне, невеже, о вашей любимой художнице. Ваш друг, — Антон Михайлович кивнул в сторону Стаса, зачарованно разглядывающего гастрономическое великолепие на столе, — говорил что-то о двух периодах творчества.

— Зинаида Серебрякова уехала из России в двадцать четвертом году и обратно не вернулась. Произведения так называемого парижского периода почти недоступны, многие из них утеряны. Именно поэтому я сделала третье полотно под парижскую Серебрякову.

— Именно поэтому, дорогая Наталья Николаевна, мы с вами сейчас и сидим за этим восхитительным столом. Сделайте милость, угощайтесь.

Антон Михайлович наполнил Наташину тарелку деликатесами и продолжил:

— Не утаю, что я вами восхищен, и не только я. Ваша последняя работа очень заинтересовала мое начальство, и вам предлагают написать несколько полотен, скажем пять, в стиле этого самого парижского периода.

— Антон Михайлович, дело в том, что писать под парижскую Серебрякову очень дорогостоящий процесс.

— Что вы, что вы, Наташенька, — Антон Михайлович засмеялся, замахал руками, — это совершенно не должно вас заботить. Все необходимые вам материалы, орудия труда, так сказать, мы предоставим. Кроме того, за каждое полотно вы получите шестьсот долларов, независимо от размеров. И еще один вопрос. Стас говорил, что вы прекрасно владеете искусством гравировки. Не могли бы вы, в качестве, так сказать, экзамена, сделать матрицу одного из ценных документов нашей фирмы?

— Для такой работы нужна мастерская. — Наташа сердитым взглядом скользнула по Стасу, сосредоточенно поедающему икру.

— Эта работа на будущее, и она будет щедро оплачена. Впрочем, никакого экзамена и не потребуется. Я верю, что вы способны справиться с самой сложной гравировкой.

Наташа была счастлива. Не важно, что она будет писать под кого-то, не важно, что гравировать ей предложили не произведение искусства, а клише ценных бумаг, важно, что ее заметили и так высоко оценили. Ей нравилось сидеть в этом роскошном ресторане, за столом, уставленным изысканными яствами, с этим обаятельным и еще не старым мужчиной, голос которого завораживал, убаюкивал.

Наташа почувствовала на своем колене под скатертью руку Стаса и хотела было сбросить ее, но голова так кружилась от вина и успеха, а Стас был все-таки старинным приятелем и хоть и не надежной, но все же защитой от обволакивающего, прилипчивого обаяния нового знакомца.

Однако Антон Михайлович, только что говоривший с Наташей, вдруг умолк и прямо посмотрел на Стаса. И Наташа увидела, что взгляд у него холодный и жесткий, и Стас побледнел под этим взглядом. «Да ты штучка», — подумала Наташа и протрезвела.

Провожал Стас Наталью до самой квартиры. Ночь была теплая, луна висела низко над городом, как чудовищных размеров фонарь. «Хорошая ночь для влюбленных», — подумала Наташа и покосилась на Стаса. Но он был задумчив, молчал озабоченно и, видимо, был не склонен к какому-либо флирту.

— Это так на тебя Антон Михайлович подействовал?

— Это так на меня ты подействовала. Честное слово, Татка, тебя ждет великое будущее, только ты обещай никогда не бросать верного Стаса.

Они поднялись на пятый этаж в скрипучем, грохочущем старом лифте. Пока Наташа копалась в сумочке, отыскивая ключ, Стас стоял прислонившись к косяку дверей и рассуждал:

— Мастерские, Татуся, есть свободные на Ленинском проспекте, и не дорого. Если бы ты согласилась ездить по красной ветке, я бы тебе устроил очень хорошенькую мастерскую.

— Не пойму, Стас, что ты так стараешься? Насколько я поняла, тебе-то от моей работы с гравюрой ничего не обломится.

— Ну это как сказать. — Стас даже оживился, как только разговор коснулся гравировки. — Это мы еще посмотрим. Ты не хочешь меня пригласить на чашечку кофе?

«Так, так. Началось», — ехидно подумала Наташа, а вслух сказала:

— Завтра утром вставать рано, извини.

Но настроение Стаса как-то резко изменилось, появилась вдруг игривость и задор. Он взял Наташину руку, стал мять ее, бормотать что-то об их стопроцентной дружбе на века, и неизвестно, чем бы все это кончилось — чашечкой кофе или очередной оплеухой, если бы по лестнице с верхнего этажа не спустился человек и не остановился перед лифтом.

То, что произошло потом, никак не могло соответствовать общему сценарию вечера. Стас оглянулся на человека, топтавшегося возле лифта, побледнел, схватил Наташу за плечи, втолкнул ее и себя в едва приоткрытую дверь, захлопнул ее за собой и прислонился, тяжело дыша. Наташа заподозрила в этом репетицию сцены бурной страсти и хотела отреагировать адекватно случившемуся, но, увидев, что Стас, как говорится, лица на себе не имеет, спросила шепотом:

— Что случилось?

Стас медленно вытер пот со лба, потихонечку приходя в себя.

— Стас, наконец, что ты вытворяешь?

— Держись, старуха, если я прав, то присутствие того мужичка на твоей площадке, — Стас показал большим пальцем на дверь за своей спиной, — ничего доброго не предвещает.

— Да можешь ты мне сказать, что все это значит?! Наташа повысила голос и тут же поняла, что сделала это напрасно. Стас еще больше побледнел и зажал Наташе рот ладонью:

— Ради бога, тише! Нам еще не хватало, чтобы он услышал, о чем мы тут толкуем. Я видел его, Татка, совсем в другом месте и при таких обстоятельствах, о которых тебе до поры до времени лучше не знать.

Наташе пришлось-таки поить Стаса чаем, уходить из защищенного места он категорически отказался. Но и отвечать на вопросы, касающиеся случившегося, тоже отказался.

Они долго сидели на кухне, Наташа пила горячий чай маленькими глотками, ощущая неимоверную усталость во всем теле, будто только что, как в кошмарном сне, трудно убегала от преследования. Стас, болтая ложечкой в чашке и уставясь в одну точку на столе, монотонно говорил что-то о том, как ему тяжело стало на Арбате, как плохо продаются картинки, что этакий мерзавец Сашка Антиквар перебивает у него бизнес своими многочисленными, непрекращающимися старинными часами, офортами якобы восемнадцатого века и неизвестного происхождения.

— Я с ним пытался работать на пару, — говорил Стас, — но он же, пройдоха, по неизвестным мне каналам картины под старину добывает. И не говорит где. Сведи я его с Михайлычем, например, туг мне и придет полная хана. Стаса на обочину отправят. У Сашки и размах и рука крепкая в ментуре есть. А я человек маленький. Да, скучно стало жить, Татка. За бугор, что ли, податься? А как в институте хорошо было! И денег почему-то хватало.

Стас оживился, вспоминая кратковременное пребывание в институте, товарищей по общежитию и учебе. Но вдруг осекся, помрачнел:

— От нашего курса половина осталась, Вы вот с Ольгой самые яркие на курсе были, она, конечно, красавица, да дура, бездарь. Институт она заканчивает. А ты? В нашем вузе всего-то таких двое, гениев. Ты да Леха Филимонов. Ты в свободный полет ушла, а Леха… — Стас махнул рукой.

Наташа зябко поежилась, вспомнив темноглазого паренька, приехавшего откуда-то из глубины Алтая и незаносчиво носящего в институте титул гения.

Он был замкнут, скромен, не имел ни друзей, ни близких знакомых и постоянно пропадал в мастерской. Вокруг него витал ореол зависти, злословия, благоговения, уважения, вражды, никто ничего толком о нем не знал, но судачили напропалую. Он был необычайно удачлив, с первого курса участвовал в престижных выставках и получал именную стипендию Союза художников, за что прослыл богачом. Но однажды все внезапно кончилось, Леха перестал писать, а на четвертом курсе разразился глухой скандал и его отчислили за творческую несостоятельность. Причем, как потом выяснилось, автором такой формулировки оказался не кто иной, как Бронбеус, что немало удивило студентов: мастер слыл защитником и покровителем талантливых учеников. Говорили разное: что Леха связался с наркотиками, что будто бы проявились его зарубежные родственники и он уехал за границу. А Леха пропал, со времени выхода приказа его никто не видел, и понемногу студенты стали забывать странного паренька. От воспоминания Наташа поежилась, что-то во всей этой истории было загадочное и неприятное.

— Он уехал? — тихо спросила она.

— Кто? — вздрогнул Стас, будто только что проснулся.

— Леха.

Стас пристально посмотрел на нее и ничего не ответил.

Наташа вдруг поняла, что если немедленно не ляжет, то рухнет прямо на кухонный стол и заснет сидя. Она поднялась, вынула пакет из мусорного ведра.

— Ты куда? — испуганно спросил Стас.

— Вынесу мусор, заодно посмотрю на твое пугало.

— Лучше бы меня ночевать оставила.

— Ну нет, это исключено: во-первых, я не знаю границ твоей порядочности, во-вторых, завтра соседка придет спозаранку. Объясняй ей потом твои страшилки.

Наташа, выбросив мусор, убедилась, что ни на их’ площадке, ни этажом выше, ни этажом ниже никого, нет. Она спустилась в фойе. В кабинке консьержки горел свет, старушка сидела за столом, читала книжку. Все было тихо и спокойно, как и подобает в респектабельном доме, жильцы которого чтут свой и своих соседей отдых.

Когда Наташа вернулась, Стас стоял в прихожей покорно понурившись, на уверения Наташи, что никого в подъезде нет, буркнул: «Пока» — и бесшумно вышел.

Глава 2

Утром Наташа просыпалась тяжело. Ночное бдение со Стасом сделало свое черное дело. Зоя Егоровна, придя пораньше, чтобы вместе с Наташей ехать за Васенькой и Тонечкой в больницу, обнаружила ее в постели, измученную, с темными кругами под глазами, и незамедлительно предложила ей остаться дома, приготовить встречу, а она поедет в больницу одна.

Наташа принялась делать уборку, переносить холсты и краски в отцовский кабинет, где Наташа работала тогда, когда дома был Васенька. Обнаружив в одном из красочных завалов скульптурную мастику, Наташа размяла ее и, неожиданно для себя, вылепила рыбку телескопа. В аквариуме на окне плавали ее драгоценные рыбки, иногда подплывали к стеклу, разглядывая Наташу в свои забавные бинокли.

Вода мерцала и переливалась в солнечных лучах, блики танцевали на стенах, создавая призрачно праздничное освещение.

На подзеркальнике лежал шелковый шарф, бледно-бирюзовый, с тонкими голубоватыми разводами, он был похож на освещенную солнцем воду аквариума. Наташа поставила на него вылепленного из мастики телескопчика.

Под шарфом оказался рулон рисовой бумаги. Наташа натянула лист в раму, взяла гуашь и принялась писать аквариум. На голубоватом полупрозрачном фоне рисовой бумаги краски жили какой-то своей жизнью, вода, и пушистые водоросли, и рыбки, казалось, двигались под музыку солнечного света.

— Кажется, я написала хит, — сказала Наташа, выписывая последний солнечный зайчик на спинке одного из телескопчиков.

— Кажется, ты права.

За спиной Наташи стояла Тонечка, улыбалась, вытирала руки о край передника.

— Милая, — Наташа обняла мать, — я не заметила, как вы вошли.

— Ты не заметила даже, что мы с Зоей Егоровной уже и обед приготовили. Пойдем скорей есть и разговаривать.

Обед был незатейливым: зеленые щи да яичница глазунья, но Наташа, питавшаяся все это время всухомятку, объявила, что это один из лучших обедов, которые когда-либо готовила мать.

Антонина Васильевна, взволнованная, раскрасневшаяся, счастливая встречей с дочерью, рассказывала, что обследование принесло надежду на полное исцеление сына, что теперь каждый месяц они будут сдавать анализы, причем бесплатно, — врачи должны следить за гормональным развитием мальчика чтобы не упустить момента для операции.

— А нам, — Тонечка округлила глаза, — нужно экономить и копить, копить.

«Милая, сколько бы ты ни копила, все равно такие деньги не соберешь», — подумала Наташа, а вслух сказала, что работает сейчас на одну очень богатую фирму и что если дела пойдут в гору, то деньги на операцию они соберут.

Запиликал домофон, и тоненький голосок Наташиной подруги Оленьки возвестил, что она пришла в гости, соскучилась и хочет всех видеть. Оленька влетела в вихре белокурых завитушек, рунических побрякушек и французских духов и тут же принялась щебетать о последних новостях.

— Знаешь, Бронислав Бенедиктович не набирает семинар в этом году, а это значит, что мы у него последние.

— А что случилось?

— Какие-то проблемы со здоровьем. Ревматизм, что ли. А что у вас в подъезде происходит? Кто-то играет в сыщиков? Внизу у лифта подозрительный тип стоял шпионского вида. На вашей площадке тоже какой-то хлыст, шпана шпаной. Да, кстати, — воскликнула Оленька совсем некстати, — кафедра творчества сделала сайт в Интернете и поместила туда выставку нашего курса. Так все забавно с этими новыми технологиями. Да ты меня не слушаешь!

Что-то засосало под сердцем Наташи, какая-то тревога, она вспомнила вчерашнее происшествие на площадке, но тут же постаралась отогнать от себя навязчивое подозрение: многоэтажный дом, на каждой площадке по четыре квартиры, странно было бы, если бы людей среди белого дня вовсе не оказалось.

Каждые пятнадцать минут хлопает дверь парадного, грохочет лифт, — люди живут, ходят. Однако она открыла дверь и выглянула на площадку, — никого.

— Ага, Татусенька, я тебя заинтриговала!

— Немного. Иногда хочется в сыщиков поиграть, — сказала Наташа вслух и подумала: «Ничего себе занятие нашла», — а про сайт я давно знаю, еще до смерти папы сдавала свои данные в деканат. Несколько картин отобрали на выставку, в институте взяли разрешение на продажу и банковские реквизиты.

— А это еще зачем? — заинтересовалась Оленька.

— А затем, если мои картины захочет иметь Дрезденский музей, чтобы они знали, куда деньги перечислять.

— Шутишь! Тебя — Дрезденский музей?? — Глаза Оленьки сардонически заблестели, в уголках губ появилась нехорошая усмешка.

— А почему бы и нет?!

— Ну и как?

— Никак. Ни привета, ни ответа.

— Жаль, — печально вздохнула Оленька, — а я бы хотела в Дрезденский музей, и даже бесплатно. Так, для престижа. Везет же дуракам, — воскликнула она через паузу, совершенно уже непонятно по чьему адресу и какому случаю. — Но ты не знаешь, что меня на сайте нет. Это все происки Бронбеуса, он всегда меня недолюбливал.

— Жаль старика, если он действительно заболел. Одинокий, да больной, да старый — чего хуже? Но он ни при чем. У тебя же работ мало. Когда я оформляла академ, на кафедре говорили, что тебя к защите не допустят, — не с чем.

— У меня еще время есть. — Оленька обиженно надула губки и подняла глаза к потолку, будто осушая непрошеные слезы, — не всем же быть такими гениальными, как ты. Я ведь тебе еще главную новость не сказала. — Оленька обернулась проверить, закрыта ли дверь, словно собиралась поведать страшную государственную тайну, и выпалила громким шепотом: — Я замуж выхожу и уезжаю с мужем за границу. Он бизнесмен, у него фирма в Париже, и он заоблачно богат. — Оленька закатила глазки, изображая заоблачность, и вся засветилась, заулыбалась, закачала ножкой, мурлыкая французскую песенку:

Что за мост, этот мост,

Авиньонский, Авиньонский,

Там всю ночь напролет

Песни, танцы, хоровод.

А ты, с твоей гениальностью и невозможными принципами, так и останешься в этой дыре, и никакой Дрезденский музей тебе не поможет. — Она очертила руками круг возле себя, как бы чураясь этой «дыры» — четырехкомнатной, огромной, в сталинском доме, — квартиры профессора Денисова.

Наташа никогда не обижалась на подругу. Она знала ее ядовитый характер. Ее манерность и претензии на изысканность не оскорбляли эстетического чувства Наташи. Оленька, имея все эти недостатки, обладала рядом достоинств, которые восполняли отсутствие такта и воспитания. Она восхищалась подругой, преклонялась перед ее талантом и в общем-то была существом добрым и щедрым. А поскольку Оленькины родители, люди более чем обеспеченные, ни в чем дочери не отказывали, тугой кошелек подруги был всегда открыт для Наташи.

Конечно, она этим пользовалась крайне редко, но само сознание того, что у тебя есть человек, в трудную минуту готовый поддержать материально, служило свою добрую службу.

Дружба их продолжалась, несмотря на иногда слишком острый язычок Оленьки.

— Фу, Татка, как ты похудела и подурнела, а руки у тебя как у маляра. — Оля смотрела на подругу как будто уже из заоблачной парижской выси, словно впервые ее видела. — Нельзя же так распускаться. В следующую субботу мой Толик приглашает моих друзей к себе на вечеринку. Сделай что-нибудь с собой. Тебе денег дать? Вечернее платье обязательно.

— Спасибо, Олик, я теперь неплохо зарабатываю вот этими самыми руками. Только работы у меня много, вряд ли…

— Отказов не принимаю. Ты что, мне счастья не желаешь?!

— Хорошо, хорошо, приду. Только позвони мне накануне. Мало ли что может случиться.

— Ничего с тобой не случится, — подытожила Оля, вставая и оправляя прехорошенькое платье, будто хотела подчеркнуть, как выгодно она отличается от подруги, которой приходится работать, портить руки, да и вообще, надо уметь следить за собой. — Если будет нужно на платье или еще на что — звони. Андрей твой что, все еще в мертвом городе?

— Ты знаешь, зачем спрашивать. — Упоминание об Андрее сказалось на Наташе как забытая на мгновение и с новой силой разбуженная зубная боль.

— Боюсь, это не мертвый город, а живая тетка. Не понимаю, что ты думаешь. Из-под твоего носа жениха уводят, а ты сидишь, работаешь неизвестно для чего.

Оленька презрительно сощурилась на подругу и вышла, вздернув носик.

— Олик и Толик, — усмехнулась Наташа ей вдогонку.

Утро следующего дня было тусклым и пасмурным. Накануне вечером позвонил Андрей, впервые за все это время поинтересовался делами невесты и спросил, не нужно ли ему приехать. Наташа хотела сказать: «Приезжай, родной мой, мне плохо без тебя, страшно», но почему-то ответила ровным голосом: «Как хочешь».

Андрей занервничал, начал объяснять что-то о невыплаченном вовремя авансе, о том, что он на мели и что если бы она выслала ему денег на дорогу, то он бы приехал и решил в Москве свои финансовые проблемы.

Наташа вдруг обозлилась:

— Андрей, у меня мать и брат на руках. О каких деньгах ты говоришь?

А потом проплакала половину ночи, коря себя за жадность и опрометчивость. Ну что ей стоило! Ведь только что такие деньжищи получила, еще обменять не успела ни доллара. Тысяча деревянных, в конце концов, погоды не сделает. Но тайное, щемящее чувство попранной справедливости подсказывало ей, что она права. Где этот защитник, этот сильный человек, эта скала — опора семьи и дома. Сидит где-то в Тмутаракани, когда она бьется из последних сил, да еще и жалким голосом у нее же денег просит.

С кухни доносился запах свежесваренного кофе и гренок. Слышно было, как мать хозяйничает на кухне, стараясь не слишком шуметь, чтобы не разбудить дочь. Наташа поднялась и, как была в ночной рубашке, тихонечко пробралась в кухню.

Тонечка стояла у плиты наклонив голову, переворачивала деревянной лопаткой гренки на сковородке. Ее черные, как вороново крыло, волосы были собраны на затылке в пучок, открывая шею, всю в трогательных маленьких завитках. Наташа подкралась и, как в детстве, уткнулась носом в пушистую шею матери. Тонечка вздрогнула и рассмеялась, привлекая дочь к себе свободной рукой.

«Вот моя семья, — думала Наташа, — а я для нее стану и скалой, и защитником, и опорой».

— Какие планы, Татуся? — Они сидели втроем на кухне, Васятка наслаждался манной кашей с абрикосовым вареньем, Наташа с Тонечкой потягивали крепкий, ароматный кофе.

— По магазинам побегать, подготовиться к работе.

— Я попросила Зою Егоровну с Васенькой посидеть. Давай сходим вместе. Купим тебе платье. Оленька тебя на смотрины пригласила?

— Во-первых, это теперь называется тусовка. Во-вторых, невелика птица Оленькин жених, чтобы вечернее платье ради него покупать.

— Тата, Оля твоя подруга с детства, и ты обязана отнестись хотя бы с уважением к ее выбору.

— Мам, он же из новых русских, ты знаешь, как я к ним отношусь.

— Вот и зря. Они, может быть, такие именно потому, что мы к ним так относимся. По крайней мере, подругу поддержать ты обязана. У меня есть где-то бархатное платье. Но тебе, наверное, надо что-нибудь современное.

Наташа почему-то не захотела говорить матери, что уже надевала его, что была в ресторане, что приглашал ее туда такой элегантный и, судя по всему, богатый, взрослый мужчина.

Почему-то Наташе показалось постыдным сказать об этом матери.

Когда они выходили из дома, празднично-возбужденные, как всякие женщины перед походом в магазины, Наташа все же потихоньку оглядывалась, коря себя за мнительность и подозревая у себя нервное расстройство. Но ни на лестничной клетке, ни в лифте, ни в просторном вестибюле никаких подозрительных субъектов не обнаружила.

Консьержка, пожилая, одинокая женщина, которую содержали всем подъездом, хотя при домофонах консьержка вовсе была не нужна, строго оглядела их, предупредив, по своему обыкновению, чтобы вовремя вынимали корреспонденцию из почтовых ящиков.

— Почтальонка жалуется, что ящики вечно полнехоньки, невозможно почту впихнуть.

Старушка понимала, что держат ее на этом месте из сострадания к одинокой старости, и старалась отрабатывать свой хлеб как могла: открывала двери почтальонам, разносчикам телеграмм, врачам и прочим добрым гениям нашего бытия; следила за чистотой в вестибюле, для чего в дождливую слякотную погоду устанавливала у входа старинную оцинкованную детскую ванночку с водой для мытья обуви, а зимой, в снегопады и метели, — большие пушистые веники и одежные щетки с мягкой щетиной и длинными ручками. В жаркое время тополиного пуха тетя Шура гонялась с пылесосом за белыми сугробиками, непонятно как, при закрытых дверях, проникавшими в подъезд. А еще постоянно и добродушно ворчала на жильцов второго подъезда, поучала их, опекала как собственных детей, которых Бог ей не дал.

— А тебе, Наташечка, уж телеграмму принесли, ни свет ни заря. Я не позволила будить, сама приняла.

Телеграмма была следующего содержания: «Буду в воскресенье, люблю, целую, Андрей».

Вихрь вопросов и недоумений пронесся в голове в мгновение и исчез, осталась ослепительная радость: любит, приедет! И еще появилось желание срочно, немедленно покупать платье, туфли, духи, ведь теперь она точно пойдет к Оленьке на вечеринку и утрет нос подруге, когда явится элегантная, под руку с представительным, высоким, умным, красивым женихом.

— От жениха, видно, телеграмма-то, ишь запрыгала козочкой, — услышала Наташа вслед себе благодушный старческий голос.

Решено было ехать в недавно открывшийся огромный трехэтажный универмаг, где можно было купить сразу все, что планировали. Наташа исподволь наблюдала за матерью, видела, как та волнуется, как будто чувствует себя не в своей тарелке в этом стильном, большом, роскошном магазине. Они долго блуждали в отделе женской одежды в сопровождении услужливой молоденькой продавщицы, заходили в кабинки, примеряли Наташе вечерние туалеты, пока не остановились на серебристом, из плотного шелка, платье «коктейль» с глубоко вырезанной спиной, без бретелек, с лифом в виде сердечка (а-ля Мерилин Монро). Платье плотно облегало фигуру до середины бедер, откуда рассыпалось свободными складками до пят.

— Боже мой! Татуся! За счет чего оно держится?

— За счет земного притяжения. — Наташа, довольная, вертелась перед зеркалом и подтрунивала над растерявшейся матерью.

— Ты из него не выпрыгнешь?

— Постараюсь. Впрочем, оно достаточно прочно на мне сидит.

Сюда же, в примерочную кабинку, были принесены несколько пар туфель, и Наташа выбрала темно-сиреневые в тон загадочному блику в складках платья. Она уже представила себе, как, ослепительная торжествующая, в сногсшибательном наряде, под руку с Андреем войдет в холл дома Оленькиного жениха. Только вот перчатки, пожалуй, надо купить.

Напомнив себе о своих руках, Наташа вернулась на землю. В сказке о Золушке два плана. Бал еще не скоро, а сейчас ее ожидает работа. Настроение по. явилось деловое, она купила краски, кисточки, дискеты с необходимыми для работы картинками и прочие нужные вещи. Перед уходом из магазина Наташа настояла на том, чтобы Тонечка непременно выбрала себе костюм. И, невзирая на бурные ее протесты, был куплен элегантный итальянский костюм из темно-серого габардина с нежной бархатной отделкой, светло-серая шляпка из итальянской соломки с изящно загнутыми полями и, как пример вопиющего расточительства, заставившего Тонечку в ужасе округлить глаза, превосходный джинсовый костюмчик и аудиоплеер для Васеньки.

Расплачивалась за покупки Наташа подчеркнуто небрежно. Ей льстила растерянность матери, она была горда тем, что имеет возможность покупать дорогие вещи не только себе, но и своим близким. Васенька ждал их в прихожей, и его восхищенное «спасибо» было лучшим вознаграждением Наташе.

До приезда Андрея оставалась неделя, и Наташа решила сделать как можно больше, чтобы хоть пару деньков освободить для жениха. Домашние ходили на цыпочках, говорили шепотом, телевизор не включали.

В комнату Наташи очень тихо три раза в день заходила Тонечка, толкая перед собой сервировочный столик, уставленный бутербродами с любимым Наташей старицким сыром, с сухой колбасой, с красной рыбой, фруктами (кисточка винограда, персик, груша), венчал все это кефир в высоком бокале. Наташа не видела этого великолепия, с художественной смекалкой устроенного матерью, ела она автоматически, когда рука натыкалась на бутерброд, спала тогда, когда, как была в рабочей блузе, падала на диван. И снились ей картины Серебряковой. А то и сама Зинаида, молодая, сияющая, смелая, приходила к Наташе в комнату и разговаривала с ней о сиренево-серебристых тонах, о лиловых сумерках, о темно-зеленом в тени, о картинах, которые не успела написать, о своей судьбе, о трудной жизни в Париже, об оставленных в России детях.

— Никогда не оставляй своих близких, — говорила она Наташе, — сейчас время такое, что можешь их больше не увидеть. Никогда.

«Какое время, — думала Наташа, слушая странный, молодой голос этой знакомой незнакомки, — ты жила тогда, я сейчас, времена у нас с тобой разные».

— Ничуть не бывало, — будто подслушала Серебрякова, — времена все одни и те же. Опасные, жестокие.

Наташа просыпалась и писала лиловые сумерки перед грозой в парижском предместье, тревожные линии, хаотичное движение света. И ей казалось, что она — это не она, не Наташа Денисова, а Серебрякова Зина, одна-одинешенька живет в чужой стране, без поддержки, без друзей, отчаянно тоскуя и волнуясь за судьбу детей и мужа, оставленных как заложники в этой изменившейся до неузнаваемости России.

Один из таких снов-видений был наиболее отчетлив и очень сильно напоминал реальность наполненностью красками, светом, воздухом. Они с Зинаидой сидят в летнем кафе, в Париже, на узкой мощеной улочке, пьют крепкий кофе, приправленный запахом буйно цветущей сирени, мимо проезжают такие смешные, старинные нарядные трамвайчики, грохоча и заливаясь колокольчиками. У Зинаиды усталое, осунувшееся лицо, темные круги под глазами, руки, испорченные краской, в темных пятнах от растворителя. Под свободной кремовой блузой и черной длинной узкой юбкой худое, легкое тело, и вообще, как не похожа она на свой знаменитый автопортрет. Там — счастливая, юная женщина, улыбаясь, причесывает роскошные волосы, и в каждом движении ее красивого тела ощущается достаток. Здесь — постаревшее, исхудавшее существо, измученное беготней за заказами, ограничивающее себя во всем, даже в булочке к утреннему кофе.

Наташа откуда-то знала, что вчера весь вечер Зинаида посвятила поискам того, кто согласится отвезти в Россию деньги для ее семьи. И сейчас Зинаида рассказывала о людях, с которыми ей пришлось общаться, в мельчайших деталях описывая их пластику, манеру вести разговор, особенности внешности. Картина получалась смешная, но сильно напоминающая сюжеты и персонажей Босха.

— В Советской России есть такая категория граждан, для которых железного занавеса не существует. Они живут совершенно свободно и там, и здесь. Причем они удивительно похожи друг на друга.

Как будто их сделали, вывели искусственно в какой-то зловещей лаборатории.

Прямо за низкими дубовыми перильцами, отделявшими кафе от прочей части тротуара, была разбита небольшая клумба с пышно цветущими белыми, розовыми, лиловыми лаватерами. Несмотря на то, что тишину воздуха не нарушало ни малейшее движение ветерка, цветы колебались, качались, будто танцевали.

«В постсоветской России тоже появилась такая категория людей», — хотела ответить Наташа, но почему-то подумала, что может спугнуть Зинаиду. Она замолчит, и исчезнет это солнечное утро, запах сирени, парижская улочка и нарядные трамвайчики, везущие счастливых парижанок в шляпках из соломки и с кружевными зонтиками в руках, а вместе со всем этим исчезнет чудесная, немного печальная и загадочная женщина, сумевшая с такой отвагой разыграть единственное, что у нее было, — свой талант, благодаря чему ее семья в России не нуждалась хотя бы в деньгах.

— Нельзя так много работать, Наташенька, надо уметь отдыхать, — внезапно переключалась на собеседницу Зинаида, — ты плохо выглядишь, у тебя круги под глазами.

«Кто бы говорил», — усмехнулась про себя Наташа.

Один из кустов лаватеры, наиболее высокий и пышный, закачался сильнее, и Наташа увидела, что по нему карабкается крысенок с темно-серой спинкой, белыми лапками и розовой мордочкой. Он цеплялся задними лапами за куст, на котором сидел, а передними пытался ухватиться за другой, но роста в его маленьком теле явно недоставало, и он, повторяя это упражнение снова и снова, никак не мог ухватиться передними лапами за другой куст.

Наташа пригляделась, и оказалось, что все качающиеся кусты лаватеры заняты играющими, прыгающими, лазающими крысятами. Она хотела обратить на внимание Зинаиды, но вовремя вспомнила, что, если бы крысят увидела, например, Тонечка, она бы с визгом убежала, долго после этого содрогаясь брезгливо. Но Зинаида сама увидела играющих малышей и показала их Наташе:

— Дети есть дети, даже крысята. Говорят, когда случится апокалипсис, на Земле останутся только одуванчики, крысы и голуби. Впрочем, наверное, ничего не останется, даже Земли. Ты бы написала этих крысят, играющих на лаватерах. Я этого не смогу. Впрочем, ты, кажется, устала. Зачем ты пишешь под меня? Это утомительно да и не нужно. Ты обладаешь превосходным собственным видением, Вон ты какую фантазию сочинила на тему Парижа Серебряковой. Ночью надо спать, а работать в первую половину дня, до обеда. Ты за неделю три картины написала моих, да еще около десяти, кажется, набросков на рисовой бумаге. Так и до чахотки недолго.

Наташа удивилась, что Серебрякова вдруг заговорила голосом матери. А в следующую минуту голос Андрея произнес: «Да это же Серебрякова собственной персоной!»

Зинаида оглянулась, встала и исчезла. И тут же стали распадаться на куски улочка, трамвайчики, круглые деревянные столики, пестрые зонтики парижского кафе.

— Удивительная работоспособность. — Андрей, улыбаясь, смотрел на проснувшуюся Наташу.

— О чем вы тут, — сонно потянулась она, еще не осознав, что видит перед собой Андрея.

— Я понимаю, Татуся, что ты стараешься ради нас, но именно ради нас нельзя себя так истощать работой, — Тонечка вытянула лицо, что бывало, когда она действительно была очень напугана. — Ты за неделю написала три полотна, не считая набросков, а теперь вот спишь уже почти сутки. Я хотела «скорую» вызывать.

Наташа поняла, что отдохнула, что все совершилось вовремя, что приехал Андрей. Она выпроводила из комнаты Тонечку, ласково похлопав ее по плечу, и бросилась на шею Андрею.

«Потом, потом, потом, Таточка, у меня», — шептал Андрей, прижимая ее к себе и уговаривая не поддаваться волне нежности, захлестнувшей обоих. Наскоро позавтракав, они помчались на «Войковскую», в холостяцкое жилище Андрея, а после, сияющие и торжествующие, почти оглушенные состоявшейся близостью, ходили по городу, держась за руки, разглядывали витрины магазинов, встречных прохожих. Видимо, все происходящее в мире было освещено их счастьем, выглядело светло и забавно.

Вечеринка началась ослепительно. В просторном холле нового загородного особняка, освещенном китайскими фонариками, с камином, низкими мягкими диванами и круглыми столиками стояли Олик и Толик, принимая гостей. Народу уже собралось предостаточно, и Наташа с удивлением обнаружила, что не многих из собравшихся она знает.

Кроме нескольких однокурсников, среди которых конечно же возвышался неизменный Стас, и двух пар молодоженов — Оленькиных знакомцев по бассейну и тренажерному залу — здесь были и преуспевающего вида господа, которым несколько за тридцать, и седеющие импозантные представители более старшего поколения, впрочем, родителей Оленьки среди гостей не оказалось.

Между креслами, диванчиками и стоящими гостями сновали ловкие официанты с подносами, Заполненными фруктами, орешками, бокалами с напитками. Гул голосов мешался с ароматом дамских духов и дымом крепких сигарет. Все было какое-то торжественное, пафосное, смешное. Дипломатический прием, да и только.

— Полна горница, — засмеялась Наташа, обнимая подругу. — Ты словно светская львица, держательница модного салона.

Оленька приняла это за чистую монету и вздернула носик.

— Тренируюсь, дорогая, скоро ведь мне предстоит…

— Знаю, знаю, что тебе, как ты думаешь, предстоит…

Подруга не обратила внимания на скрытую насмешку, а Наташа немного смутилась. Так называемый «высший свет» формировался не иначе как самым простым образом: кто успел — тот и съел. Это сразу же оказалось главной для нее новостью и определенной загадкой. Раньше все ей представлялось по-другому, жесткий отбор этой публики производился на достаточных основаниях, то есть нужно было родиться с ножкой цыпленка табака во рту, чтобы и впредь довольствоваться бесчисленными благами.

Толик, жених Ольги, оказался немногословным, неповоротливым, но довольно молодым человеком, и хотя не соответствовал типажу нового русского, но и впечатления интеллектуала отнюдь не производил.

Разве что рядом с Ольгой он выглядел некоторым увальнем.

Но кто будет слишком пристрастно приглядываться к такому человеку, если перед ним пара вполне очаровательная.

А Оленька была прекрасна и одета весьма изысканно. Очень простое и, по-видимому, очень дорогое платье — что-то вроде туники из тончайшей шерсти нежно-кремового тона; беленькие завитушки забраны на затылке в узел и скреплены гребнем, украшенным жемчугом. Оленька любила говорить, что девушки никаких украшений, кроме жемчуга, носить не должны.

Наташа хоть и знала, что жемчуг — к слезам, что Оленька, называя их обеих девушками, заговорщицки подмигивает Наташе и делает пальцы крестом, но не спорила с подругой, понимая бесполезность этого занятия.

— Не пойму, Олик, кто кого сегодня представляет: ты своих друзей или Толик своих партнеров.

— Все-то ты, Таточка, язвишь. Здесь нет друзей Толика, кроме разве что нескольких человек, которые помогли ему этот дом за три всего месяца построить. — Оленька довольным, хозяйским взглядом обвела холл, гостей и все, что ей в этот час принадлежало. — Остальные все мои.

— Когда же ты успела обзавестись таким количеством друзей, да и что, например, связывает твою юную и прекрасную жизнь вон с тем, в синем костюме, бедным лысеньким пузаном?

— Это не пузан, и далеко не бедный. Это Лев Степанович, очень известный искусствовед. Он помог мне поступить в институт. Неужели ты не знаешь? Да Шишкин же! А кроме того, он меня с Толиком познакомил, они старинные приятели, Толик у него вроде как ученик, так что не пригласить его было бы верхом неприличия. Он раньше в институте преподавал и завкафедрой был.

Если бы не твой злобный Бронбеус, он, может быть, и до ректора бы дослужился.

— Какое отношение имеет Бронбеус к твоему искусствоведу?

— Да Лев Степанович для него вроде кости в горле. Впрочем, Шишкин не из тех, кого просто так проглотить можно. Он триста очков вперед даст еще твоему злыдню.

— Да что ты прицепилась к Бронбеусу, тебе-то он что сделал!

— Не любит он меня.

— За что же ему тебя любить? А Шишкин здесь к чему?

— Не знаю. История какая-то вышла. С кем-то из старшекурсников. Лев Степанович ему работу хорошую устроил, а Бронбеус узнал, разъярился, ученика своего выгнал, ученый совет собрал, всех подговорил, чтобы Льва Степановича убрать. А он, можно сказать, выдающийся искусствовед.

— Как же ты, хорошая знакомая выдающегося искусствоведа, не смогла собрать работы на выставку к окончанию института?

— Ах, с тобой разговаривать бесполезно. При всех моих недостатках, которых у меня нет, я все же человек последовательный. Посмотри вокруг, разве это все не лучше любой выставки? А если говорить о картинах, что скрывать, я-то знаю, что мои картины напишешь за меня ты. И очень скоро.

— Ты мне льстишь.

— Ничуть, — Оленька поежилась, — с трудом привыкаю к обществу. Для меня до сих пор, Татка, лучшее общество — это ты. Забраться на диван с коробкой конфет и наговориться обо всем. И уж явно не о живописи. Ты сегодня, как я вижу, смелая, и счастливая, и дерзкая, и красивая, и я рада за тебя.

Больше мы никого не ждем! — крикнула Оленька, обращаясь к жениху.

Наташа была польщена и тем, что ждали их с Андреем, как тоже своего рода важных персон, и тем, что подруга сделала ей комплимент, хотя Наташа прекрасно понимала, что ее стодолларовое, еще недавно казавшееся ослепительным платье сильно уступает изысканному, простому наряду подруги.

«В ремесле художника она дилетантка и мещанка, а в жизни — художница, — беззлобно подумала Наташа, действительно чувствуя себя фрагментом какой-то непонятной выставки. — Похоже, что она уже богатый человек, и как скоро это все устроилось. Может быть, секрет всего этого в психологии Ольги, никогда не представлявшей другого будущего? В хватке? Вряд ли, не стоит этого качества преувеличивать. Были девочки похлеще в этом смысле, с претензиями просто неслыханными. Повыходили замуж, но ведь не так же, и в роскоши отнюдь не купаются. Стало быть, и хватка эта пресловутая в какой-то момент изменяется».

Все же оставалась некоторая неловкость, точно Наташа хотела бы видеть себя здесь другой либо не желала в этом доме находиться вовсе. К тому же она немедленно и окончательно потеряла Андрея.

Едва Наташа успела выпить безо всякого желания бокал мартини с тоником и переброситься несколькими весьма сомнительными любезностями со Стасом, точно из-под земли выросшим возле нее, как вдруг заиграла оглушительная и бравурная музыка, гостей пригласили ужинать на террасу, окруженную молоденькими дубками и освещенную множеством разноцветных электрических гирлянд.

Столы были расставлены в строго геометрическом порядке, так, чтобы центр террасы оставался доступным для всеобщего обозрения. По правую руку Наташи оказался не кто иной, как Лев Степанович, известный искусствовед, а по левую — некто, как поняла Наташа, из тех, кто помог Толику в строительстве дома. Эта группа держалась особняком и была уже крепко навеселе. Толик выказывал им особенное почтение. Они ему тоже.

«Как собаки, обнюхивающие друг друга», — неприязненно подумала она.

Наташа не очень вглядывалась в своего соседа слева, плотного, коротко подстриженного брюнета, предпочитая свое внимание уделить хоть, и неизвестному ей, но все же искусствоведу, однако заметила что-то знакомое, то ли в фигуре его, то ли в манере поворачивать голову. Она поискала глазами Андрея, но, решив, что до окончания ужина все равно его вряд ли увидит, принялась за лысенького пузана:

— Простите мое невежество, но, к сожалению, незнакома с вашими работами.

— Наталья Николаевна Денисова, если не ошибаюсь. Как же, счастлив. Много наслышан и от Оленьки, и от вашего мастера. Кстати, благодаря его, так сказать, повсеместной опеке, ваше поколение юных дарований незнакомо с моей книгой о мирискусниках.

В голосе искусствоведа зазвенели обиженные нотки.

— Хотя книга назрела, и в институте, где вы изволите учиться, была бы незаменимой. Сейчас ведь в большую моду входят и Бенуа, и Бакст, и Добужинский, и Левитан от этой группы не отстает, и, так сказать, Серебрякова.

Наташа почему-то вздрогнула при упоминании этих имен, но ответить ничего не успела: центр террасы заполнил цыганский ансамбль.

«Караул, — подумала Наташа, — и цыган выставили. Как в плохом фильме о русской жизни».

Невдалеке маячила Оленька, обходя гостей, и Наташа подозвала подругу:

— Олик, нельзя ли избавить утомленную Татку от ентова представления?

— Да я как раз пробиралась к тебе, — рассмеялась Оленька, — хочу позвать тебя в нашу спальню. Там Толик такое устроил! И подарки заодно покажу.

Они не без труда покинули террасу, пробираясь между столиками и отбиваясь от гостей, которые все что-то спрашивали и, вообще, бурно проявляли интерес к их персонам. Наташа наконец обнаружила Андрея, он сидел за крайним столиком под самыми дубками и о чем-то оживленно беседовал с черноголовой стриженой девицей, которую Наташа видела у подруги впервые.

Спальня оказалась действительно роскошной. Хотя опять же в каком-то усадебно-цыганском стиле. Пол был застлан пушистым пестрым ковром, по которому, должно быть, было очень приятно ходить босиком. Кокетливый комод с зеркалом в деревянной оправе являл собой незыблемость мещанских традиций, а огромная дубовая кровать, напоминающая эшафот, застеленная шелковым стеганым одеялом и царившая здесь, была завалена пакетами, коробками, обернутыми в подарочную фольгу, ящичками и плетеными контейнерами.

Подруги принялись распаковывать ящички, шкатулки, беспорядочно разбрасывая по комнате прятавшиеся в них воздушные пеньюары, изящные коробочки с духами, платья, костюмы, пижамы и халатики, кружевное белье всех возможных цветов, туфли и сумочки, — получился целый магазин. Потом они растянулись на освободившейся кровати.

— Я никогда не видела столько всякого барахла разом, — вздохнула Наташа, перевернулась на спину и ахнула: потолок был зеркальным. — А это что еще за разврат?

— Это небо, — засмеялась Оленька и щелкнула где-то выключателем.

Свет в комнате мгновенно погас, а потолок превратился в звездное небо.

— Я счастливая, Татка. Мне очень хочется, чтобы у тебя было бы все это тоже.

Оленька задумалась, замолчала.

— Знаешь, я говорила Толику: если мы будем жить во Франции, зачем здесь все так тщательно устраивать? А он ответил, что во Франции надо жить, как живут французы, а дома — как князья…

Оленька вздохнула глубоко, словно вспомнила что-то печальное, не соответствующее ее нынешнему полному счастью.

— И что ты держишься за своего Андрея? Толик бы тебе такого жениха подыскал. Он мне уже говорил о каком-то его партнере по бизнесу. Богатый, холостой, интеллигентный. Правда, уж слишком взрослый. Да-а-а, — протянула Оленька озабоченно, — конечно, о-о-чень трудно такого, как мой Толик, найти.

— Знаешь, я пока представления не имею, в чем для меня счастье, — Наташа с удивлением подумала, что еще ни разу не разговаривала с подругой об этом, — но точно не в том, о чем говоришь ты.

— А в чем же, в чем? Ненормальная ты, Наташка, не пойму я тебя никак. Вот и Стас тоже на тебя жаловался, что ты нос от него воротишь. А он, между прочим, в лепешку ради тебя расшибается.

Наташа медленно перевернулась и схватила подругу за горло:

— А ну, говори немедленно, что ты об этом знаешь?

— Отпусти, — хохотала Оленька, — знаю, что знаю, что Стас да Толик говорили.

— А Толик твой что знает?

— То же, что и я. Да перестань! Посмотри лучше на это.

Оля вскочила и, подбежав к комоду, вынула из верхнего ящика шкатулку, обтянутую темно-зеленым бархатом. В таинственной глубине футляра на черном шелковом ложе лежал великолепный бриллиантовый гарнитур — серьги, кольцо, брошь.

— Что ты на это скажешь?! — Оленька торжествующе ловила восхищенный взгляд подруги.

Единственное, что из всякого рода женских ухищрений по части собственной красоты ценила Наташа по-настоящему, — это бриллианты. Она не знала, откуда у нее эта страсть, но изумленно замирала всякий раз, когда видела этот чарующий блеск.

Однако что-то, незыблемо присутствующее в ней, всякий раз ставило преграду этой неестественной взволнованности и болезненному трепету. Она начинала представлять процесс работы по огранке алмазов, который увлекал ее больше, чем плоды этого процесса.

Но перед подругой она разыграла сцену восхищения и неподдельной зависти, к тому же столь естественно и бурно, что Оленька отреагировала просто:

— Попалась, Татка! Я тебя перевоспитаю. Я сделаю из тебя то, чем ты должна быть. Ты будешь моим шедевром, так сказать.

Это «так сказать» Наташа уже слышала сегодня, или ей показалось, что голосом подруги говорил кто-то другой, рядом стоящий.

— А вот это видела?! — И Оля достала из этого ящика комода что-то замкнутое в раму и обернутое плотной темной бумагой. — Тебе даже не снилось, смотри, ты, отличница, это настоящий Левитан!

Оленька развернула бумагу, и Наташа увидела Левитана собственной работы. Происходящее было похоже на отлично сбалансированный кошмар при высокой температуре. Когда из предмета высовывается другой предмет и корчит рожи.

— Откуда это у тебя?

— Толик подарил, правда, блеск?! Сумасшедших денег стоит. Сам Шишкин растрогался. Он так уморительно радовался: «Ранний Левитан, так сказать». — Оленька очень верно скопировала блеющий голосок искусствоведа. — Что с тобой Наташка, ты какая-то прямо белая стала?!

— Ничего. Кажется, я перепила мартини. Пойду поищу Андрея. Когда я его видела в последний раз, он ухлестывал за субтильной черноголовой дебилкой.

— Ты невозможна, Наталья, это Лиза, моя подруга и очень хорошая девушка, не пьет, не курит и с мужиками не спит.

— Подозрительно много достоинств, — пробормотала Наташа, спускаясь по лестнице в холл.

На террасе уже играла тихая музыка — представление с медведями закончилось, — гости собрались в кружки по интересам. В холле было пусто, мягко светилась панельная подсветка. Отыскав хозяйский бар, Наташа достала оттуда текилу, налила половину бокала крепкого напитка и залпом выпила.

«Думай, дура ты этакая, думай», — говорила себе Наташа.

Голова болела, раскалывалась на части, все кружилось и летело в тартарары, не имея под собой опоры.

«Что могло случиться? Как попал мой Левитан к Оле? Что все это значит?» Но ответ не приходил, стало жутко и страшно.

«Сколько он заплатил за этот подарок невесте? Кто ему продал этого пресловутого Левитана? Господи! Он же его во Францию повезет вместе со всем Оленькиным барахлом. А таможня! Что делать-то? Господи боже мой, что делать?»

Наташа поставила пустой бокал на стойку и вышла на террасу. Искусствоведа она нашла сразу, он царствовал под сенью девушек в цвету, однокурсниц Наташи, и что-то оживленно рассказывал.

— Лев Степанович, у меня к вам срочный разговор.

— Всегда к услугам самой талантливой ученицы моего ближайшего друга.

Наташа поморщилась и от фразы, и от вранья, которую она содержала. Вряд ли строгий Бронбеус когда-нибудь подтвердит дружеское расположение к этому стареющему ловеласу.

«Детектора лжи на тебя нет, — подумала она, — то-то вспотел бы сразу, несмотря на всю свою опытность».

— Что будет пить юная муза? — игриво спросил искусствовед, под ручку подводя Наташу к столику.

— Текилу.

— А я думал, музы пьют нектар.

— Я не Муза. Я Наталья Николаевна.

— Как строги стали современные барышни. Даже Зинаида Серебрякова была существом нежным и женственным. А ведь ей пришлось нелегко в жизни.

Наташа опять почувствовала укол в сердце и резко обернулась к собеседнику:

— Простите, но вы так со мной разговариваете, словно видите связь между мной и Серебряковой.

— Гм, ничуть, ничуть. И не думайте. — Шишкин скосил глаза на Наташу, продолжая при этом переставлять бутылки, рюмки и закуски на столе, точно его что-то не устраивало в их порядке.

«А ведь он похож на метрдотеля или очень пожилого официанта из прошлой жизни, — подумала Наташа, — при чем тут искусствоведение?»

— Серебрякова была, извините, талант, гений своего рода, хоть и женщина, — продолжал он, переставляя бутылки, пока наконец не выбрал армянский коньяк, одобрительно хмыкнув.

— Так вы считаете меня бездарностью? — aгpeссивно спросила Наташа.

— Боже упаси, боже, боже упаси. Никогда в жизни не делал и не сделаю такой ошибки. Как можно! Сказать женщине, что она бездарность!

— Любой женщине?

— Любой! Любой! Я ведь уже долго на свете живу, Наталья Николаевна, и знаю, что лучший способ добиться ненависти женщины…

— Странно вы говорите, как можно ненависти добиться, если только как-то по-дурацки не желать, чтобы тебя ненавидели.

— А думаете, этого желать нельзя?

— Ничего я об этом не думаю, — окончательно рассердилась Наташа и хотела было уйти, но удержала ее все та же нелепая идея выведать у Шишкина, как к нему и к Толику попала ее картина. — Так что вы говорите про нас, бедных?

— Не то говорю и не так, не слушайте старика. Я одинокий старый болван, и одинок-то оттого, что слишком поздно понял: если женщине сказать про нее правду, она возненавидит тебя навсегда. И это уже непоправимо.

— Вы и Оленьке не говорите правды?

— Знаете ли, Оленьке в первую очередь я никогда не скажу правды.

— Какой-то сентиментальный роман получается.

— Вы почти угадали. Только не сентиментальный, а банальный. Старый бонвиван, дерзающий предложить свои ненужные услуги роскошной юной женщине, вроде той известной персоны, из-за которой Левитан вызывал Антона Чехова на дуэль.

— Вы имеете в виду Кувшинникову и рассказ «Попрыгунья»?

— Я восхищен! Я восхищен! Как говорил кот Бегемот. Не все еще сгнило в датском королевстве, если столь юная леди знает столь сложные вещи.

Наташа слышала только одно: Левитан.

— Лев Степанович, а видели ли вы Левитана, которого подарил Оленьке ее великолепный жених?

— Поворот реки где-нибудь, скажем, в Малинниках — ведь это ранний, так сказать, Левитан. И эти сумерки в полдень, будто перед грозой…

— И тропинка, ведущая в заросли, — добавила Наташа почти язвительно.

— В никуда, — подхватил Шишкин и в упор посмотрел на Наташу рыбьими глазами, — а вы хорошо знаете Левитана.

— У него в каждой картине ощущается присутствие человека, — ответила Наташа, — нетрудно догадаться, что возле реки будет тропинка. Так вы считаете, что это подлинный Исаак Левитан?

— Я двадцать пять лет занимаюсь изучением изобразительного искусства, — помпезно отвечал старый бонвиван. — Завидую тем, кто может делать подобные копии.

— Шишкин по-кошачьи сощурился и промурлыкал далее: — Но не сомневайтесь, не сомневайтесь, ваша подруга получила в качестве свадебного подарка настоящего Левитана.

У Наташи все перепуталось в голове. Или он дурак, неспособный не только копию от подделки, а утро от вечера отличить, или он негодяй, который каким-то образом заполучил изготовленную Наташей копию для того, чтобы, выдав картину за оригинал, продать ее подороже ничего не подозревающему Толику.

От выпитой кактусовой водки стало тепло, сонно и все безразлично. Какая, в конце концов, разница, кто кого надул, сейчас она ничего не выяснит. Наташа решила найти Андрея и ехать домой.

Гости уже расходились, разъезжались, безлошадных рассаживали по чужим машинам, перекрикивались, смеялись.

— А вот кому на Твер-р-рскую-Ямскую, пр-р-ро-качу с ветер-р-рком! — грассируя распевал совершенно пьяный Стас, стоя у одной из «тойот». — Гудбай, Америка, о-у! Над нами бьют хвостами киты. Татка, иди сюда, к верному Стасу, нам ведь всем по пути, кроме исследователей мертвых городов.

Андрей что-то объяснял черноволосой стриженой девице, а она, очень быстро кивая головой, записывала.

Наташа никогда не ревновала Андрея, она даже не знала, что это такое, но тут вдруг почувствовала укол досады, негодования даже. Возле нее тучи какие-то ходят, грозят неприятностями, а он преспокойненько флиртует с мерзкой девицей, да еще и координаты свои, похоже, ей надиктовывает.

— Когда свидание? — Наташа резко подошла к жениху.

— О чем ты? Простите Лиза, мне пора. — Андрей увлек Наташу в сторону и обнял за плечи. — Татка, когда ты успела так нализаться?

Наташе захотелось плакать, она прижалась к Андрею и зашептала, глотая слезы: «Поехали, Андрюша, миленький, мне так плохо!»

В машину они сели вместе со Стасом, было решено, что Андрей провожает невесту и остается ночевать у нее. Стас сидел впереди, рядом с водителем, которым оказался тот самый, смутно знакомый сосед Наташи по столу, и нес какую-то околесицу. Водитель вяло реагировал на болтовню Стаса, изредка поворачивал голову, уточняя маршрут.

Наташу укачало, замутило, она выпрямилась и попросила сигарету. Водитель слегка повернул голову, чтобы передать ей зажигалку, и тут Наташа его узнала. Это был личный шофер Антона Михайловича, работодателя Наташи. «Окружили!» — злобно выговорила Наташа и отключилась.

Дома с ней нянчились до середины ночи. Она стонала, пыталась плакать, бормотала, что уже поздно, все бесполезно и ей, видимо, придется умереть. Тонечка бегала с тазами, полотенцами, питьем, время от времени округляла глаза и говорила, что, если это все немедленно не кончится, она вызовет «скорую».

Андрей сидел с брезгливой гримасой в кресле напротив невесты, повторяя, что нельзя так распускаться, что Наташа плохо себя вела, что он не видел ее на протяжении всего вечера, а когда увидел, она была уже вот в этом состоянии.

Тонечка просила его перестать немедленно, разводила руки, утверждая, что никогда этого не поймет. Наливала грелку, бегала проверить, не проснулся ли от всего этого шума Васенька, упрекала Андрея в невнимательности:

— Ведь она же просто переутомилась. Неужели ты этого еще не понял? А если понял, то я тем более не понимаю, как ты мог это все допустить? Я отпустила с тобой свою дочь нарядной, красивой, а вернулись вы… я даже говорить не буду в каком виде. Да и не ты, а именно она. Лучше бы уж ты, Андрюша, после этой вечеринки выглядел так. А то ведь народная мудрость свидетельствует, что ты злодей.

Тонечка говорила беззлобно, но достаточно резко.

У Наташи не было никакого желания выгораживать жениха. Да и вообще слово «жених» казалось ей теперь смешным и нелепым.

Однако утреннее пробуждение было спокойным. Наташа чувствовала себя отдохнувшей, пришла ясность и стройность мыслей, как будто с лишним алкоголем из организма вымылись страхи и волнения. В кресле, напротив Наташиного дивана, вытянув ноги и свесив голову, спал Андрей, как бы с большого бодуна, что было неправдой. Но он-то явно вообразил, что надрался от души. Ей стало весело от того, что вот он, рядом, долгожданный Андрюша, и не бросил ее, когда ей было плохо.

Зазвонил телефон, Наташа выпростала руку из-под одеяла и дотянулась до телефонной трубки.

— Доброе утро. Наталья Николаевна? — Мягкий баритон не оставлял сомнений относительно того, кому он принадлежит. — Антон Михайлович беспокоит. Я вас не разбудил?

— Почти нет. Но не ожидала вашего звонка сегодня. Впрочем, я сама хотела вам звонить.

— Я собственно, справиться, как продвигается ваша работа, нельзя ли уже что-нибудь забрать?

— Три полотна готовы. Но у меня есть проблемы этического характера.

— И?

— Вчера я была на помолвке моей подруги с неким Анатолием Парфеновым. Она мне показала свадебный подарок жениха.

— Так что же вас взволновало?

— Взволновало меня то, что Анатолий подарил моей подруге копию Левитана, которую я делала для вас. А, насколько я помню, уговор был не продавать полотна.

— Однако как вы мнительны. — Голос в трубке замурлыкал, приобретая всю гамму нежности и предрасположенности. — Это полотно и не было продано. Вы делали его для Анатолия. Он работает в нашей фирме, так что ничего зазорного в этом нет. А что он сказал своей невесте, это уж, поверьте, не наше с вами дело.

— Допустим, я вам поверю, но в этом обмане принимал участие еще один человек, некто Лев Степанович, искусствовед. Он-то и посоветовал Толику приобрести картину, уверяя, что это подлинный Левитан.

— Мало ли на свете чудаковатых и неудачливых искусствоведов, Наташенька! — рассмеялся ее собеседник. — От их мнения ничто не зависит и ничто не изменится. А у меня для вас хорошие новости. Работа, которую вы начали, будет оплачиваться дороже. Что вы скажете насчет тысячи долларов за полотно?

— Скажу, что это мне очень нравится. Но откуда такая щедрость?

— Это вас не должно беспокоить. Хорошая работа и оплачивается хорошо.

— Но то, о чем мы с вами договаривались, остается в силе.

Я настаиваю, что картины будут использованы только для украшения интерьера вашей фирмы.

— Вы продаете свои вещи, Наталья Николаевна я их покупаю. Это все, о чем мы с вами договаривались.

Голос резко изменился. Мурлыкающие нотки уступили место тяжелому металлу.

— Впрочем, вы властны отказаться от сотрудничества с нами и вернуть аванс.

Наташа думала недолго.

— Я продолжаю работу, — ответила она, — если хотите забрать готовые картины, можете приехать сегодня после обеда.

Наташа положила трубку и вскочила с торжествующим воплем:

— Все по местам. Завтракать. Начинается рабочая неделя.

Глава 3

Опять потянулись дни, полные тщательного, кропотливого труда, но работа не спорилась. Какая-то пустота внутри мешала Наташиному восприятию, словно точное копирование чужого стиля упростило собственно Наташино художественное видение.

Не приходила Серебрякова, как будто пропала связь между ее парижским миром и Наташей.

В тот день Антон Михайлович приехал к вечеру, Тонечка оробела, не знала, как встретить гостя, да он и не собирался задерживаться. Очень строго, почти грубо, поздоровался, осмотрел полотна, забрал одно, рассчитался и направился к выходу. Наташа спросила, чем ему не угодили оставшиеся два.

Он ответил, что в них слишком много цвета и это не очень гармонирует со строгим стилем оформления фирмы.

И теперь Наташа растерялась. От того вальяжного почитания, почти ухаживания, которое она видела в первую встречу от работодателя, не осталось и следа. Перед ней был деловой человек, несколько даже хамоватый, который требовал от нее точного выполнения заказа.

«Сейчас я тебя перекрещу, и ты исчезнешь», — внезапно подумала Наташа, используя неизвестную ей фразу, возникшую ниоткуда.

Ровно через неделю напряженной, но какой-то неладной и нескладной работы Наташа пришла в состояние крайнего оцепенения.

«Неделя прошла, а до нас не дошла», — снова пришла в голову готовая фраза, то ли из чужой жизни, то ли из ее собственной, но покуда не схваченной, не прибранной к рукам.

Тонечка, с постоянством маятника являвшаяся в комнату изо дня в день, чтоб трезво и настойчиво блюсти, хотя бы отчасти, распорядок дня Наташи, в этот раз оказалась как нельзя кстати. Как вчера или позавчера, она притащила из супермаркета воз снеди, чтоб угодить в поте лица трудящейся для общего блата дочери, но сегодня в этой маленькой лошадке сияла какая-то особенная и сокровенная мысль.

Обозревая пространство Наташиных трудов, с улыбкой из дальней университетской московской юности она обронила, что Наташа буквально обречена на успех и что поклонники толкутся прямо у дверей ее квартиры.

— Это еще как? — изумилась Наташа. — Поклонники? Толкутся? У двери нашей? Да кто же?

Тонечка было призадумалась, но превосходное расположение духа, видать, сказалось, и ее понесло.

— Божественный молодой человек, небольшого роста, в кепочке такой стильной, какие только-только снова входят в моду, ну куда же все денутся от высокого стиля нашей молодости. — Она задумалась, правда ненадолго. — И такой деликатный, вежливый, он буквально глаза прятал и никак не хотел показать своего лица.

В Наташе что-то оборвалось, она вспомнила тот вечер, когда ее провожал Стас, и как он испугался, увидев возле лифта эту вот самую кепочку и какой-то странный взгляд, рассеянно скользнувший по ним без всякого человеческого выражения.

Она припомнила странные перемены, происшедшие с Антоном Михайловичем, его резкое и даже дерзкое отношение к ней, и связала эти события в одно целое. Внутри точно тетива натянулась.

— Мама, опиши-ка мне его подробнее.

— Ну, Татуся, я же не писательница.

— Мам, это важно. Вспомни, как он выглядит, только без твоих этих самых заморочек.

— Если бы я только знала, что это для тебя так важно, я пригласила бы его к нам выпить кофе. Кстати, я купила именно твой любимый сорт, «Арабика», чудесные зерна, которые мы, помнишь, перемалывали в лучшие наши деньки до мельчайшего состояния и готовили на медленном-медленном огне, по-турецки.

— Мне кажется, ты сейчас в таком состоянии, мамочка, что готова всякого бомжа пригласить к нам на кофе.

— Да упаси меня бог, — искренне возмутилась Тонечка, — я же говорю, я просто не успела тебе всего рассказать, этот молодой человек разодет, как говорится, в пух и прах, я затрудняюсь даже сообразить, в каком таком магазине он завсегдатай.

В ее голосе и строе мыслей, однако, возобладала другая тенденция. Она почувствовала тревогу Наташи и пыталась встать на непонятную ей точку зрения дочери, прекрасно понимая, что это неосуществимо.

— К тому же я уверена, что этот достойный молодой человек уже скрылся, как подобает пылкому, но не уверенному в себе кавалеру. Ведь ты у меня такая своенравная, неприступная.

— Ма, ну что ты городишь, — рассеянно отвечала Наташа неизвестно каким словам Тонечки. — А больше там никого не было? Может, еще более свежие кавалеры наготове, чтоб сменить этого, что так поразил твое воображение?

Тонечка наконец разгневалась, расплакалась, ничего не понимая.

Но рассердилась нс на шутку и сама Наташа.

— Пойми, что все слишком серьезно, мама. В каком мире ты живешь: кавалеры, кепочки, Африка, экспедиции, доктора какие-то бесчисленные, папины деньги. Да пойми ты, что от папиных денег не осталось ничего, вообще, ну абсолютно — ни-че-го.

Наташа посмотрела в округлившиеся от ужаса Тонечкины глаза и пошла звонить Андрею.

Это был жест автоматический, вроде мытья посуды. Она подумала, что не следует делать этого, но телефонный номер набрался как бы сам собой.

Лучше б она не звонила ему, потому что с первых двух-трех слов и даже звуков его голоса она поняла, что он не может говорить свободно.

Андрей был не один.

Где-то рядом с ним витал и веял призрачный женский голос, от которого Наташа просто остолбенела.

Она могла бы стоять так долго, едва прислушиваясь к недоуменным восклицаниям Андрея, — настолько была изумлена.

Однако, в силу спасительной инерции, она стремительно начала разговор с женихом. Так, словно рядом с ним никого не было и быть не могло.

— У меня проблемы, Андрей, и это очень серьезно, поверь. Мне необходима твоя помощь, немедленно.

— К чему такая спешка, Татуся, — как-то слишком уверенно отвечал он, — ты просто устала. Увидимся в более спокойной обстановке, все обсудим, со всем справимся… Я тоже устал без тебя. Знаешь, я просто не могу есть эти надоевшие мне бараньи котлеты.

— Что ты имеешь в виду, — еще сильнее удивилась она, пытаясь найти несуществующий подтекст в слове «бараньи».

— Я люблю, когда для меня, для нас, готовишь ты. — Голос жениха показался ей наглым и алчным,

«Может, он пытается меня отвлечь от дурных мыслей и потому говорит о еде?» — Наташа была в полном недоумении. «Нет, таким актером Андрей не был». Он говорил искренне, но полную чепуху.

— В Какой еще спокойной обстановке? — то ли испугалась, то ли разъярилась Наташа. — Скоро не будет никакой обстановки. Вообще. Ты что, перестал меня понимать?

— Может быть, может быть, — отвечал Андрей, — но я мгновенно научусь понимать тебя новую. Это ведь большой труд, поверь и ты мне, Татуся. Мы немного переменились, придется потрудиться и тебе. Но ты справишься.

— Да я же люблю тебя! — чуть ли закричала она в телефонную трубку.

— А значит, только ты можешь мне помочь. Даже если я что-то напутала, даже если я в чем-то ошибаюсь. Ты один.

— Так все и будет. — Он был точно непробиваем. Но женский голос, порхавший где-то около Андрея, как бабочка, прорезался вдруг с невыносимой полнотой: «Андрей, достаньте мне вот эту книгу, я не могу дотянуться».

Наташа узнала голос той самой Лизы, которая фигурировала рядом с Андреем на вечеринке, и отрешенно бросила трубку.

«Вот он, так называемый момент истины, — решила она. — И в такие-то дни. Ужасно».

Медленная злоба закипала в ней. Срочно ехать к Андрею, кричать, топтать, рвать на части и эту самую стриженую мерзкую чернавку, и книжку ее, наверное, дебильную, про какие-нибудь мертвые города.

— Порву, как Тузик грелку, — прошипела Наташа сквозь стиснутые от ненависти зубы и уже было представила себе, как впрыгивает в джинсы, застегивает ветровку на ходу, открывает дверь… стоп. А там кто-нибудь из тех, кто до полусмерти напугал Стаса. И ее, Наташу, чем-то тоже очень пугает.

«Да ведь это самая натуральная слежка, — осенило ее. — Но кто и зачем может за мной следить? Это же недоразумение какое-то. Но что сейчас, госпожа художница, нельзя назвать недоразумением? Все в этом только ряду».

Она вспомнила про деньги, поступавшие на ее счет, всю нелепость своих предположений относительно этих денег, и с ужасом решила, что все кончено, что за ней следит доблестная милиция, чтущая интересы граждан ее страны.

— Да, да, да! — убеждала она себя весьма успешно, за ней может следить одна только милиция или того серьезнее.

Минуту она ходила по комнате, шатаясь. Этого было довольно, чтоб напугать себя совершенно, но одновременно и собраться с мыслями.

Она точно по какому-то наитию позвонила Бронбеусу.

— Алло? Бронислав Бенедиктович? Да. Это я.

Наташу смутило и обрадовало, что старый мастер сразу узнал ее голос в телефонной трубке. После обязательных вопросов о здоровье Тонечки и Васеньки, на которые Наташа ответила вполне рассеянно Бронбеус спросил о причине ее звонка. Наташа даже не заметила этого, хотя не так уж давно она звонила старому мастеру довольно часто и без особой нужды, просто поговорить об искусстве, и сразу приступила к своему неотложному делу.

— Мне нужен ваш совет, и немедленно.

— Вот немедленно и приезжай, — был ответ.

Наташа не без ужаса вышла из квартиры и тут же ощутила на себе чей-то холодный пристальный взгляд.

«Вот оно, началось», — мгновенно вспотев, подумала она и подняла глаза. Прямо напротив нее стоял средних лет мужичонка в кремовых брюках и серой спортивной майке. Кругленький животик и темные пятна пота, расплывшиеся по майке, как-то не вязались с образом сыщика или гангстера.

— Скажите, Алябьевы в какой квартире живут, не знаете?

— Нет, — облегченно выдохнула Наташа и побежала по лестнице вниз.

Через сорок минут Наташа уже была в Сокольниках, где от начала мира в старой холостяцкой квартире проживал учитель живописи.

Ничто здесь не изменилось, только прибавился какой-то специфический запах — смесь меновазина и корвалола, — свидетельствовавший о том, что хозяин жилища борется не на жизнь, а на смерть с болезнью сердца и суставов, да толстый слой пыли появился на книжных, от пола до потолка, некогда гордых стеллажах.

— А я вот потихоньку мхом покрываюсь, — улыбнулся мастер, усаживая Наташу в кресло напротив себя и пододвигая к ней пепельницу и непочатую пачку сигарет «Голуаз», которые сам некогда курил. — Так что стряслось в великом мире?

Рассказ Наташи в прямом и переносном смысле крутился вокруг денег. Однако упомянула она и подробно изложила свой взгляд только на странное появление крупных денежных сумм на ее счету, которых она ниоткуда не ждала и ждать не могла.

— Наташенька, может быть, это запоздавшие гонорары Николая Ильича?

— Отец в последнее время ничего не писал. Я справлялась на папиной кафедре, там мне ответили, что не переиздавали и не планируют переиздание его книг. А кроме того, самый крупный его гонорар за последнее время был всего восемьсот рублей. А десять тысяч… я даже представить не могу, за какие папины работы могут сейчас эти деньги платить.

— Я, собственно, не вполне понимаю, чем ты обеспокоена, деньги на твоем счету, снимай и пользуйся.

— А не может ли случиться так, что каким-то образом на мой счет попадают чужие деньги? Банковская ошибка или казус, какие иногда случаются все же.

— А вот это совершенно исключено, — убежденно ответил мастер. — Однажды я ждал гонорар за книгу статей, изданную в Испании.

Испанские коллеги заранее предупредили меня о том, как и когда они перечислили определенную издателем сумму, и все же я полтора месяца, Наташенька, искал эти деньги. То есть даже не деньги, а очень долго шло подтверждение их перечисления. Вот это может случиться, а чтоб они оказались на чужом счету… Нет… Нет. Вряд ли. А ты не справлялась на выставке, может, какую-нибудь из твоих работ продали?

— Кому я нужна! — Наташа отрешенно махнула рукой. — Да и, верно, меня бы известили как-нибудь.

— Ну да, ну да… Думаю, прежде всего тебе надо успокоиться. Да и вообще, пора закончить институт. Я договорился с учебной частью о твоей защите, только нужно пройти преддипломную практику.

Наташа закурила «Голуаз» и задумалась. С одной стороны, отъезд на практику был неуместен. Ей нужно было выполнять заказ.

С другой стороны, из последнего разговора с Антоном Михайловичем она поняла, что торопиться ей ни к чему, ей предложили работать более тщательно, две невостребованные картины уже пришлось задвинуть подальше в чулан.

Некомпетентность заказчиков наводила на нее тоску и даже нечто большее, тайный страх поселился в Наташе. Оказывалось, что ей придется отчитываться перед ними не только в сроках, но и в том, в чем они вообще ничего не смыслят.

Можно сослаться на то, что, отдохнув, она более профессионально и вдохновенно справится с работой. А отдых сейчас так необходим. Бессонные ночи, напряженная работа, странная слежка и это происшествие с поддельным Левитаном, необъяснимое поведение ее жениха, сильно смахивающее на предательство, — все это окончательно разбалансировало ее нервную систему.

Если продолжать в том же духе, то она просто-напросто дождется нервного срыва, а тогда уж точно не будет ничего, ни работы, ни денег, и выполнение намеченной ею программы отдалится на неопределенный срок. У Тонечки с Васенькой деньги сейчас есть, а Зоя Егоровна, по-соседски, никогда не отказывалась сходить в магазин или посидеть с братом.

— По выражению твоего лица я вижу, что ты близка к мысли принять мое настоятельное предложение. Сейчас время реставрации в самом широком смысле, и подобная практика может сослужить тебе хорошую службу в будущем. Можешь поехать в Смоленск либо на Волгу, в Старицкий уезд, изумительные места, совершенная древность… Но советую прислушаться ко мне. Во Пскове, в Мирожском монастыре, сейчас работает превосходный реставратор. Я его вызвал из Франции. Правда, по другому делу, но он, едва ознакомившись с сутью вопроса, тут же помчался во Псков. Гениальный реставратор. У него, несмотря на молодость, уникальный опыт. Он восстанавливал древние монастыри в Сербии, в Италии не без его участия были расчищены фрески в храмах первых христиан. Да ты ведь, помнится, очень любишь Псков. Сужу по твоим этюдам.

— Готовьте подорожную, Бронислав Бенедиктович, — коротко ответила Наташа.

По дороге домой она не без содрогания думала о предстоящем разговоре с Тонечкой, не сулившем ей ничего хорошего. Так оно и случилось. Для матери на сегодняшний день учеба Наташи и тем более какая-то нелепая практика были смутным и неприятным воспоминанием.

Дочь представлялась ей состоявшейся художницей, в чем не последнюю роль старшая Денисова отводила себе, своему характеру и воле.

Ей льстило, что Наташа зарабатывает хорошие деньги, что ее заказчиком является такой представительный человек, напомнивший ей первые полосы советских газет.

Ей казалось, что все теперь будет неизменно, это устроилось однажды при покойном муже.

— Месяц — это так долго, — сказала Тонечка, собираясь заплакать, словно у нее уже ничего не осталось в жизни.

Наташа даже не попыталась успокоить ее.

— Мамочка, мне нужно отдохнуть. Обязательно.

— Но ты же едешь работать.

— Для себя. И это отдых. — Наташа отвечала осторожно, намеренно короткими фразами, боясь продолжения.

— А как же здесь? Как же твоя работа? Ведь Антон Михайлович…

— Антон Михайлович подождет, я уже много для него сделала. К тому же у меня может быть творческий кризис. Вот скажи, имею я на это право?

— Ну конечно. Даже у великих были творческие застои. Но ты ведь пишешь не оригинальные картины, ты ведь копируешь.

— То, что копирую я, никогда не писала Серебрякова. Пойми, это мои собственные работы, которые я, с огромным напряжением сил, кстати, постаралась сделать в стиле этой художницы, что не во всех полотнах у меня получилось. Две все-таки забраковали.

— Не понимаю, что им нужно, эти картины просто выдающиеся.

— Куда они выдаются? — засмеялась Наташа.

— Но, Татуся, ведь у тебя даже билета нет. А что, если билетов в кассе не окажется? — Тонечка спросила это с какой-то робкой надеждой, как будто отсутствие билетов могло помешать Наташе уехать.

— Ты как маленькая, честное слово, ма. Бронбеус делает все заранее, от него я поехала в деканат, взяла эту вот бумажку, — Наташа показала направление на практику, — там же мне заказали билет. Мне останется только его выкупить. Поезд в девятнадцать десять, у меня еще уйма времени, чтобы собраться. И прекрати ненужный разговор. Мне нужна эта поездка, и все, конец цитаты.

Против этой строгой уверенности дочери у Тонечки не было аргументов. Она тут же начала хлопотать, помогать Наташе в сборах.

— Реставрационные работы? — в пятый раз переспросила она. — Это же работа под куполом, в балахоне таком древнем. Не упади с лесов, слышишь. В церкви полы каменные. Или как-нибудь привяжи себя там, наверху. Или пусть тебя кто-нибудь сторожит. Скажи сразу, что боишься высоты.

— Дался тебе этот купол, мама, — говорила Наташа, прикидывая, что нужно взять из дома, а что следует купить во Пскове, тащиться с тяжелыми сумками было теперь несолидно. Она как-никак чувствовала себя мастером, молодым, но… — Кажется, о храме ты знаешь лишь то, что он состоит из купола и мелких, несущественных деталей.

— В церкви нет несущественных деталей, — отвечала мать, — но купол, на мой ум, — это средоточие. Прости меня за темноту. Нас ничему этому не учили. Вот, может статься, тебе придется трудиться и дальше на этом поприще. Сколько церквей надо восстановить, а где художников наберешься?

Потому думаю, тебя на это дело и двинули. А то раньше — она говорила так, точно это было десять лет назад — пиши какие-то кладбищенские пейзажи в Подмосковье или на Валдае. Нет-нет, у тебя выходило отменно. Только не ребенку писать эти мраморные плиты в лунном свете да какие-то согбенные фигуры, которые ты сама домысливала.

— Ты права, мама, это по части Андрея.

— Да что ты, доченька! Ну модно сейчас писать книги о придуманных империях, всем нам необходимо колоссальное прошлое. Чтоб на десятки столетий в глубину, и чтоб все это было вроде как наше. Он в детстве еще прочел целую библиотеку фантастики, английский в полном объеме усвоил только ради этой цели, ну еще ради этого индейца… Моррисона. Джинна, кажется. Нет, это же рисованное кино про Аладдина. Да все равно.

— Настоящему индейцу надо только одно, — пропела Наташа, смеясь. — Что-то он в самом деле ко мне не торопится. А я как затороплюсь, да и брошу его.

— А вот он сейчас как позвонит, как заторопишься к нему!

Когда уже была готова сумка с вещами, в другой комнате зазвонил телефон.

— Я подойду, — сказала Тонечка, — вижу, что ты нервничаешь. Если что — тебя нет.

Через несколько секунд она вернулась.

— Я же говорила тебе, — довольно улыбалась мать. — Андрей на проводе. Как будто все знал. Да подойди ты к аппарату. Что встала как вкопанная?

Наташа действительно как-то странно замерла. Андрей казался сейчас бодрячком из фантастического блокбастера.

В правой руке абсолютное оружие, левой же герой приобнимает послушную, стриженную под мальчика подругу.

— Что там у тебя стряслось? Что за последний катаклизм? — наигранно бодрым голосом спросил Андрей.

— Ничего, — холодно отвечала Наташа, — я уезжаю во Псков. Через полтора часа.

— Ты обиделась на меня, — тем же голосом продолжал Андрей. — Но пойми, у меня была деловая встреча. Эта девушка, она едет на раскопки. Я должен был сориентировать ее на ту группу, с которой работаю я. Она мне во многом поможет.

Наташа понимала, что они стремительно отдаляются друг от друга. Андрею нужно было, чтобы Наташа жила его жизнью, смотрела туда, куда смотрит он, поддерживала его, интересовалась его трудами и вообще дышала бы воздухом его мертвого города. Но это было невозможно по факту ее существования. Учитывая же общность его интересов с этой девушкой, предвосхитить события было совсем нетрудно. Наташа будет вытеснена из жизни Андрея. Но ни думать об этом, ни тем более говорить у Наташи не было сил. Она решила сменить гнев на милость.

— Я сама виновата, что напугала тебя, — в этот момент она слышала себя как бы со стороны. — Просто необходимо пройти практику, это всего на месяц. Надо же когда-то диплом получить, хотя я уже не знаю, для чего. У меня есть в запасе еще тридцать минут, ты успеешь проводить меня.

— Сейчас приеду, — все тем же голосом ответил Андрей и положил трубку.

— Вот сейчас я, — сказала себе Наташа со смешанным чувством горечи и злости, — буду ждать, как никогда.

И тут же успокоилась, словно перетерпев уже половину дороги, после чего, как известно, совершенно забываешь тягость и суету отъезда.

Тонечка сборы провела великолепно, дочь была снабжена всеми возможными «фусечками» для комфортабельного пребывания «в чужом и диком Пскове», где сама ни разу не была. Был собран и тщательно упакован дорожный пластиковый сервиз, когда, то привезенный из Персии и состоявший из массы невесомых и очень симпатичных предметов — от квадратных салатниц с крышечками до разнообразных вилок и крошечных кофейных чашечек и ложечек. Большая отцовская кружка с золотыми лилиями на кремовом фоне, обернутая в пушистое банное полотенце, поместилась в центре сумки, чтобы невзначай не раздавить этот реликтовый предмет, а изящный дорожный несессер укомплектован со всей предусмотрительностью человека, достоверно знающего все надобности длительного путешествия.

— Но все-таки это же какой-никакой Запад, — зачем-то по ходу дела утешала она то ли Наташу, то ли себя. — Это же культурный центр с огромным, вероятно, будущим. В чем я, конечно, сильно сомневаюсь. Но потенциал велик, если моя дочь вынуждена тащиться туда за приключениями.

Пожалуй, они обе успокоились. И даже Васенька поглядывал на них умиротворенно, доедая бутерброд с семгой.

— Да не бери ты в дорогу этот тяжелый том Бенуа, — напоследок хлопотала Тонечка, — дался он тебе сейчас. Вместо того чтоб читать его измышления, разглядывай пейзажи за окном вагона.

На Петровке Наташа поймала такси и мгновенно оказалась на Ленинградском вокзале, о котором имела разные воспоминания. То скорое перемещение в северную столицу, то поездки в Новгород и Псков.

— Сейчас будет устраиваться новое воспоминание, — подумала она, увидев Андрея с непомерно большим букетом роз. — Вероятно, он принимает меня за Грету Гарбо или что-нибудь столь же мумифицированное. Что ж, это его проблемы.

Таксист, бывший летчик-испытатель, как выяснилось из веселого дорожного разговора, с мрачным одобрением оглядев Андрея, аккуратно поставил на каменные плиты багаж и пожелал счастливого пути. Они остались вдвоем посреди пестрой толпы, исторгавшей звуковую волну, отдельно живущую на площади вокзала.

— Только не говори, что ты виноват и все такое прочее. Замнем, — приветливым тоном встретила Андрея Наташа. — Какие цветы! У меня чувство, что ты в первый раз даришь мне букет. А я смущена и очарована будущими возможностями.

Она поцеловала жениха, на мгновение опередив его готовое движение и отметив в себе характерную для жестокого ребенка снисходительность.

— Все же он ужасно ей нравился, — засмеялась она, переводя все в шутку. — Жаль, что ты не сможешь поехать со мной. Я еще учусь малевать и скоро стану дипломированным специалистом. И для тебя резонно было бы, как раньше, приехать во Псков либо уцепиться за поручни последнего вагона сегодня.

Все это она произнесла стремительно и весело, не отяготив Андрея ни лишней взволнованностью, ни насмешливостью. Они просто-напросто болтали, как подобает молодым красивым людям, которым хорошо вместе, и этого довольно.

— Псков, — говорил Андрей, — был для меня прообразом мертвого города, который я увидел после. Но сначала был Псков, белые ночи, напоминающие закольцованность бытия, где закат перетекает в рассвет…

— А Псков в Аркаим, — поддержала его Наташа, не испытывая к этому странному сближению востока и запада, живого и мертвого, никаких чувств. — Я думаю, что и нынче сможешь вырваться ко мне. И твой Аркаим перетечет в мой Псков.

— Не знаю, не знаю, — мягко ответил Андрей, что по знакомым уже приметам означало крайнюю степень сомнения.

— Ну, как получится, — столь же мягко отвечала Наташа.

Разговор был на ходу. Когда они пришли на перрон, поезда еще не было.

Наташа закурила «Голуаз», смутно подумав, что и тут она переменилась.

— Ты куришь новые сигареты, — подметил Андрей, придав этому факту какое-то другое значение. — Я надеюсь, в них меньше смолы.

— И стронция, — усмехнулась она.

На вокзалах и в аэропортах она неизменно чувствовала себя чужестранкой как таковой, без роду и племени, невесть как расположившейся в механическом мире.

На Андрея поглядывали проходящие девицы и дамы. Что и говорить, выглядел он эффектно, эдакий Дэвид Бекхем, чудо-футболист, о котором мечтают лучшие клубы Европы. Но сегодня не его день. Правда, это просто не могло прийти Андрею в голову, они шутили и смеялись, как будто ничего не произошло и не произойдет никогда.

Состав наконец подали с опозданием на целый час, точно оберегая Наташу и Андрея от слишком быстрого прощания. Предполагая, что проводы будут краткими, и ужасаясь этому факту заранее, они как-никак спасительно проговорили полтора часа, превратив, таким образом, прощание в некий только что отснятый фильм, который нужно еще смонтировать и озвучить.

— Провожающих просят освободить вагон, — прозвучал бодрый голос проводницы.

— Ну, пока, — заторопился Андрей. — Последний поцелуй, невинный, братский.

— Куда же ты ее отправляешь, ангеленок? — укоризненно сказала царственного вида старуха, соседка по купе. — Ишь засобирался: «Ну, пока»…

Тем самым обстановка разрядилась.

Поезд тронулся. Андрей заглянул как-то очень смешно в окно вагона, широко шагая рядом, за плотным стеклом, и уплыл в сторону.

— Жених, — сказала соседка, — легкомысленный народ эти женихи, да ничего, ничего…

Что значило это «ничего-ничего», было неясно. Но Наташа с раздражением подумала о мертвом городе, о необходимости разлук, чреватых духовной изменой. Еще о том, что такому амбалу не руины ворошить, а носить ее на руках, строить жизнь, а не сочинять книжки о вымышленном царстве. Да еще в обществе археологической Лизы. Думала она обо всем этом ровно и тихо.

А как было прекрасно, когда Наталья в первый раз поехала во Псков. Андрей буквально обрушился на нее через три дня, не выдержав московского одиночества. Все это было похоже на бурю, которую им посчастливилось пережить там же, в псковском бору.

Казалось, все это было подстроено кем-то всемогущим, на всякий случай, впрок. Мол, если будет худо потом или ничего не будет вовсе, вот это останется: лесной хутор на темно-серебряной речушке, вековые сосны, дубы и самый роскошный из них, издревле величаемый Дубом Любви. Нет, все как будто специально устроилось.

Так думала Наташа сейчас. А тогда она не размышляла ни о чем, и Андрей виделся ей выходцем из этих лесов, дремучих, но давным-давно обихоженных и едва ли не представляющих собой запущенный, но великолепный парк размером с королевство. Там-то и был момент истины, с которым они, должно быть, не справились. Чего-то не хватило. Все было испорчено вскоре незрелостью и нескончаемой болтовней о жизни. Все-то мы жить планируем, завтра, послезавтра. Как бы собираемся с силами, которых, однако, сейчас столько, что больше не бывает и не будет никогда.

— Не убивайся, голубка, — наставительно и сурово вклинилась в дурные мысли Наташи соседка. — Ты его давно завоевала, да он-то тебя нет.

— Он очень хороший, — чужим голосом произнесла Наталья. — Правда, я знаю его слишком давно и, стало быть, уже не знаю вовсе. Я и себя теперь не знаю.

Исподтишка, медленно и неуверенно разглядывая собеседницу, Наташа подумала было, что таких женщин сейчас быть не может. У нее иной костяк, несколько иной формы нос и уши (в Наташе проснулась художница), кисть руки сильна, но изящна — из несуществующего учебника по рисованию. Она мгновенно решила, что в предыдущие дни была на грани странного помешательства, имевшего симптомы детской болезни, смешивающей сон и явь.

Темное облако, как бы пронизанное нескончаемым гулом вокзальных голосов, развалилось на куски, и вскоре Наташа уснула, пробудившись только под утро на станции Дно.

До самого Пскова она ни о чем не думала, оторвавшись от Москвы и не прилепившись к прежним воспоминаниям о реке Великой, о Покровской башне, о церкви Косьмы и Дамиана и прочих сокровищах любимого города. На станции Дно она купила ворох раков и бутылку пива, что было единственной данью прошлому. Поезд, точно выскочив из сказочных болот, вкатился в высоко стоящий Псков.

Начиналась другая жизнь, полная необходимой рутины. Впрочем, Наташа смешно примирилась с этим, вычитав в гороскопе на неделю нечто о спасительной рутине, которая всю неделю будет хранить людей ее знака от предначертанных, в противном случае, передряг.

«Ни во что не ввязываться, ни о чем не думать. Все будет решаться без меня. Я должна устранить себя, как ненужного собеседника».

Поселилась она, согласно подорожной, в древних и ветхих палатах, временно оборудованных как общежитие для «приезжих людей высокой культуры», так насмешливо объяснил Константин Яковлевич, псковский полпред института. Он был нарочито стрижен «под скобку» и являл собой поговорку «Что ни город, то норов». Однако к Наташе он отнесся с особенным подобострастием и любопытством.

— Ну и видок у меня, — впервые за много часов глянув на себя в зеркало, удивилась Наташа. — Как будто меня долго секли на Сенной площади. Либо этот город и эти палаты имеют другую геометрию, и я не выдерживаю сейчас фейс контроля.

Первый день она пребывала в бессловесности как таковой. Себе она была совершенно не интересна Наташа не желала думать ни о московских смутных обстоятельствах, ни о том, что у них тут было с Андреем. Из воспоминаний же осталось только краткое и одинокое пребывание во Пскове, в чем-то подобное этому.

— Да ведь я уже занимаюсь реставрацией, — наигранно возликовала Наташа. — Сейчас-сейчас я очищу себя от ветхого хлама. Например, поброжу по торговым рядам, на людей погляжу, себя покажу. — Она расплакалась от полного бессилия.

Ничего нет ужаснее одиночества, превосходящего даже заброшенность детей, — эта невесть откуда возникшая сентенция привела ее в ярость.

В торговых рядах Наташа купила роскошную кастрюлю, темно-фиолетовую с изысканными аленькими цветочками, превосходную сковородку фирмы «Тефаль», граненый стакан классических времен, бутылку «Алазанской долины», на удивление острый нож, предполагая обойтись без общего стола и лишнего общения с неизвестными ей реставраторами, крохотный кипятильник, турку, маленький чайник, кухонное полотенце с какой-то средневековой символикой неизвестной державы, английский чай, молотый кофе, механический будильник с отвратительным, что ее восхитило, звоном. «Эта игрушка будет меня дисциплинировать», — решила она.

«Питаться буду дурно, но вкусно, — советовалась она сама с собой. — Никаких деликатесов, вроде этих консервированных мидий». Но мидии все же купила, укорив себя за испорченность и снобизм.

Она долго и нудно готовила обед, ворчала на себя, поправляя только что приобретенный фартук с зелеными цветами, пока, наконец, не уселась за маленький дубовый столик в квадратной своей комнате, из которой она в эту минуту решила никогда не уезжать.

«А кто меня выгонит? Навяжусь, клещом вцеплюсь, буду тут жить как бирючиха. К тому же я молода, красива. Чем это не эмиграция? Чем это не Париж какой? Пятьсот лет назад этот город был покрасивее Парижа, да и сейчас не так уж плох… Конечно, голубушка, у тебя сейчас реактивное состояние, ты выкурила с утра целую пачку этих самых „Голуаз“, но кто сказал, что реактивное состояние иногда не спасение от худшего? Тонечке буду посылать денежки в ее нескончаемый СССР. Буду подделывать раннего Рериха, чем не достойное занятие. Со временем, с помощью или без оной, стану министром культуры этой губернии, и кто со мной управится. Я не капитанская дочка какая-нибудь, а профессорская. И нет у меня, видать, Петра моего Гринева. Не уродился».

Так думала она, уплетая яичницу с ветчиной, прихлебывая грузинское вино из граненого стакана, и знала точно, что ее здесь никто не найдет, не обнаружит и не засвидетельствует ненужное почтение.

Наташа вспомнила, что утаила от старого мастера своего главное: неправедный заработок, подделку картин с неизвестной ей целью, вот только фактура заказчика была в густой тени.

«Вероятно, потому я и промолчала. Сначала, следует самой разобраться, что туг и как. Сил у меня хватит, сообразительности тоже. Как здорово я поступила, вернувшись хоть временно на круги своя. Защита диплома, жених с цветами, друзья с шампанским, аплодисменты и, как перспектива, гигантские гонорары, шикарная жизнь».

Она чувствовала, как закипает внутри необъяснимая злость. Все было правильно, даже слишком, и в этом-то коренилась какая-то страшная ошибка.

«Может быть, я в чьих-то руках, — с надеждой подумала она, — и все управится само собой, только бы я сама не помешала».

Но руки, как образ, представлялись крючковатыми, вроде корней старого дуба.

В конечном счете, списав все на свою ослепительную молодость и отдав себя на рассмотрение будущих поколений, как говаривал Бронбеус, Наташа стала доброй и равнодушной.

Она собралась еще раз наведаться в город, но, посмотрев на часы, рассмеялась. Этот смех что-то перевернул в ней, совершенно для нее неожиданно. Как будто она забыла какую-то мелочь, а когда вспомнила или случайно наткнулась на нее, та предстала в полном фантастическом великолепии.

Было половина двенадцатого ночи. За окном неподвижно стояло солнце, не обещая опуститься за синие леса. Это было не солнце, но свет вообще, время белых ночей.

Она вышла во двор, побродила вокруг палат, равнодушно поздоровавшись с несколькими персонажами женского и мужского пола, которые также временно жили в этих хоромах, никого для себя не отметив.

«Белые ночи — это совершенное отображение одиночества, — думала она. — Правда, не страшного, домашнего; все целостно, нет деления на свет и тьму. Это надо осмыслить. Правда, вряд ли удастся мне блеснуть на этом поприще. Андрей, когда говорил, что Псков был для него дорогой в его мертвый город, был прав, как урод».

Она тихо засмеялась.

«Мы думаем об одном и живем одинаково, две ноги, две руки, но всяк для другого стоит на голове. Какое тонкое извращение, что мы с ним все еще пересекаемся. Пожалуй, я давным-давно стала для него какой-нибудь кузиной, женитьба на которых допускалась. Н-да, в какой-то момент истории все без исключения французы состояли в родстве. В России, конечно, быть такого не могло. Но в определенных кругах — отчего же нет. По крайней мере, наши с ним предки из одного края и внешне я запросто сойду за его сестру. Что-то здесь не то. Какая-то смурь. Тонкое издевательство судьбы. Да ведь я его не сама выбрала, от него просто было некуда деться. Сколько помню себя, столько и его».

Наташа незаметно для себя отставила в сторону факт, что Андрей старше ее. А вспомнив это, отмахнулась как от назойливого гнуса. «Тоже мне старший. Сказала бы я, какой он старший, но даже и говорить не хочу».

Утро первого дня практики оказалось пасмурным и непривлекательным. Солнце, едва проявившись над волшебной неподвижностью белой ночи, куда-то скрылось.

«Давай, мужик, лицо умыть, сапог обуть, кафтан надеть, веди меня, вали под нож в единый мах — нс то держись: зубами всех заем, не оторвут!» — бормотала Наташа с детства знакомые стихи Бунина, накрепко связанные для нее с Псковом. Да еще в голове застряло слово «бирючи». Все же она долго и кропотливо одевалась, причесывалась и гармонически кривлялась, как она это называла, перед зеркалом, пытаясь завершить на своем лице какое-то новое выражение. Что было не обязательно: выглядела она превосходно и даже слишком, на диво, не прилагая никаких особенных усилий, она сумела полностью восстановиться.

С зеркальной поверхности на нее глядела вполне самоуверенная девчонка, собранная, в меру напряженная, в меру доброжелательная. Как будто не было ни бессонных московских ночей, ни призрачных парижских предместий, являвшихся в полусонной зыбкой реальности.

«Какая девка пропадает, — усмехнулась она, поощрительно похлопав себя по плечу, — ну да не я одна».

Зная, что в любую точку Пскова она может добраться своим ходом, Наташа медленно побрела в предполагаемую сторону, в конечном счете несколько сбившись с курса. По дороге она собирала взглядом все, что только ни попадалось навстречу: крикливых чаек, свидетельствовавших о присутствии совсем рядом большой воды, вплоть до не такого уж дальнего моря; красивых собак, напоминавших об охоте и разнообразном лесном зверье; комфортабельных кошек, сидящих у крепких ворот подобно сакральным статуэткам; рыбаков, отправленных этими домашними богами за добычей; опрятных людей, расходившихся по своим делам из какой-то одной точки, расположенной, как все в этом шкатулочном городе, рядом.

Столь же мгновенно она оказалась в новой для себя роли помощницы знаменитого реставратора, о котором с пиететом говорил Бронбеус. Едва скользнув по Наташе взглядом, он туг же определил ей место на рабочей площадке — подмастерье.

Никак не выказав своего недовольства, Наташа была уязвлена.

Она считала, и, как думалось ей, не без основания, что уровень ее реставраторских навыков гораздо выше этой скромной роли. Но когда она попросила разрешения выполнить часть работы самостоятельно, расписать фрагмент одеяния Иоанна Крестителя, получила вежливый, но категоричный отказ.

«Ах вот ты какой, северный олень!» — резюмировала Наташа и решила переносить «издевательства» молча. Она заподозрила, что знаменитость насмехается над ней. Казалось, Наташа для него просто не существовала. Это было несколько странно по трем причинам: во-первых, Наташей было передано этому бирюку пространное письмо от старого мастера, во-вторых, не зря же тот настоял на практике именно во Пскове, и самое-то главное, что этот мрачный детина не имел никаких оснований не замечать ее.

Постепенно она пришла к мысли, что так все и было. На вопросы, касающиеся работы, реставратор отвечал быстро и четко, с каким-то итальянским изыском и вызовом, столь же быстро оглядывая ее без всякого выражения. Вопреки Наташиному антагонизму, получилось обратное. Благодаря этим ответам уже через несколько дней она знала неизмеримо больше того скудного запаса сведений, с каким прибыла в монастырь. Несколько устыдившись собственной самоуверенности, она переменилась в мыслях, но бирюк оставался для нее загадкой. Он точно был обнесен крепостной стеной. Наташа знала, что нравится ему, но никак не могла поймать его на этом, расстояние между ними не сокращалось, а, пожалуй, наоборот, увеличивалось после каждой попытки Наташи снять таинственный покров с их отношений. Это было похоже на детскую игру — молчи, скрывайся и таи.

— Здесь кармина слишком много для темперы, Наталья Николаевна, краски должны быть нежными, воздушными. — Наташа насторожилась, уловив теплые нотки в голосе Владислава Алексеевича.

— Как что? — с надеждой на продолжение спросила она, для того просто, чтобы что-нибудь спросить.

— Как темпера, — холодный, полунасмешливый ответ.

Наташу приводила в ярость манера реставратора прерывать все ее попытки хотя бы в одностороннем порядке сократить обозначенную им дистанцию между ними короткими язвительными ответами, после которых всякое продолжение разговора уже немыслимо. Но еще больше бесила ее эта подчеркнутая церемонность.

«Наталья Николаевна, — ворчала она про себя, — ишь мэтр выискался», — и корчила рожицы за спиной руководителя практики.

— Общий тон фресок должен быть живым, нежным и одновременно прозрачным, бесплотным, — продолжал он. — Икона — это явленный образ другого мира, который мы видим духовным зрением.

— Итальянские мадонны вполне телесны.

— Как и вы, — быстрый, но все-таки одобрительный взгляд, охватывающий целиком всю Наташу, ее изящную фигурку, тонкое лицо, очерченное нежным овалом, прядь густых светло-русых волос, выбившуюся из-под косынки, оливкового, золотистого оттенка кожу и миндалевидные глаза, унаследованные от экзотической бабушки.

«Сейчас, вот сейчас он сдастся и будет вынужден воспевать мою красоту и гений», — думала Наташа.

— Вы считаете, что я могла бы быть моделью для Рафаэля?

— Вы — художница. — Он сморщил губы, будто старался скрыть набежавшую усмешку. — Вы можете быть моделью лишь для самой себя. Пишите автопортреты, только не теряйте при этом чувства юмора по отношению к себе. — И через минуту продолжал, словно не заметил, как вспыхнули сердитым огоньком Наташины глаза и заалели щеки: — Человек вообще не может быть моделью для иконы. Кто бы то ни был, даже праведник. Это уже потом символический смысл иконы был извращен, и стали писать просто картины на библейские темы. Когда в Италии принялись отмывать позднюю роспись в древних храмах, обнаружили вот это самое письмо, — он показал кисточкой на только что обновленный им венчик над главой Богородицы, — которое каким-то чудом сохранилось в России. Хотя и здесь война с иконами велась нешуточная.

— Вы имеете в виду сожжение старообрядческих икон?

— Я имею в виду всю историю сражений разных эстетических направлений.

«Тртатцких девок целоком полонять — вот что ты имеешь в виду», — насмешничала про себя Наташа, делая при этом умное и внимательное лицо усердной ученицы.

— Церковь — консервативная организация, какие внутри нее могли быть сражения, кроме, конечно, раскола?

— Очень много. Но самое главное — это противостояние церкви секуляризации. — Он произнес это слово, опять наморщив губы и рассеянно скользнув по Наташе взглядом, как будто хотел подчеркнуть, что нечего ему с ней, недоучкой, об этом разговаривать, что даже слова такого она знать не может.

— Секуляризация — это обмирщение, сведение высокого на бытовой уровень, — обиженно пробормотала она.

— В узком смысле. В широком — это смешение стилей — Софокла с Аристофаном, трагедии с комедией. Подмена философии софистикой. В историческом целом это ряд мер, направленных на прекращение развития одной из богатейших богословских, эстетических школ, развивавших традиции неоплатоников.

— И как, удалось прекратить? — Наташа была недовольна тем, что большую часть сказанного она поняла наполовину или не поняла вообще.

— То, что не смогли сделать с живописью, вполне успешно совершили с литературой. — Казалось, он уже охладел к разговору и не собирается его продолжать. — Вы Вместо белил в кармин добавили охру, — посмотрите, какая бездарная грязь у вас получилась.

Вот так едва ли не каждый день она спохватывалась, исправляла свои технические огрехи и постепенно копила то ли недовольство собой, то ли желание избавиться от этой довольно-таки тяжелой, не девичьей работы. Где-то в пределах досягаемости беззаботно проводили практику ее сверстники, приехавшие кто откуда, — из Петербурга, Свердловска и даже из Европы.

Они упорно и в то же время как-то легко писали бесчисленные псковские виды, благо застывших сюжетов вокруг было хоть пруд пруди. Наташа наблюдала исподволь, как ее одногодки просто-напросто отдыхают в замечательном Пскове, который был для них музеем-заповедником, полным роскошных декораций.

Все же она не могла не сблизиться с некоторыми из них, световой день был необычайно длинным, и времени хватало на все.

Они вместе купались, разглагольствовали о грядущей славе или, напротив, о тернистом пути живописца, призванного открывать новые формы либо воскрешать забытые и малодоступные современному человеку.

Тут был легкий экивок в сторону Наташи, которой, по мнению многих, в это лето не повезло. Ее пытались убедить в том, что все больше ей самой представлялось аксиомой: она несет необходимую повинность. А отчего так — молодые художники не задумывались.

Их мысли не простирались слишком далеко, ведь вокруг расстилался волшебный ландшафт, который, как думалось, без помех переходит на холст, в сжатом виде (особенно на свежей картине) еще более колоритный, чем в реальности.

Наташа видела подобных юношей и девушек, слышала и раньше все эти разговоры, ни к чему не обязывающие.

Ни с кем не сблизилась Наташа особенно и не собиралась этого делать, хотя и ловила на себе завистливые или ревнивые взгляды сверстниц, ведь она очень нравилась мужской половине маленького художественного сообщества.

Может быть, более охотно она болтала с приехавшей из Германии полуполькой, полунемкой, долговязой ровесницей, отлично говорившей по-русски. Она была неплохим графиком и видела в древних башнях и стенах недоступное колористам. Но работала все медленнее и медленнее, пока не прекратила работу совсем.

— Мне хотелось бы, — говорила она, несколько растягивая слова, — чтобы ты чертила что-нибудь рядом. Но ты занята собой. Тебе нехорошо с нами, как говорят во Пскове — грузно.

Наверное, и это было правдой.

За Наташей пробовали ухаживать питерцы, продвинутые Василеостровские ребята, больше озабоченные исполнением песен Карлоса Сантаны, день рождения которого был, по их словам, на носу. Ухаживали они довольно-таки робко, как будто имея виду, что за ней незримо возвышается фигура ее руководителя, о котором ничего не говорили, кроме того, что узнала о нем Наташа еще в Москве.

Она незаметно охладела к своему, как она все же думала, кругу. Он был ей слишком известен. Меж тем от Владислава Алексеевича за последние дни она тоже отдалилась. Просто потому, что много времени проводила без него.

Как-то она встала раньше обычного, чтобы прогуляться вдоль Великой к Снятной горе. А рано поднялась она потому, что день этот был у нее свободным. Реставратора пригласили на проходившую тут же во Пскове научно-практическую конференцию, куда съехались специалисты всех профилей из множества городов.

Утро было пустынным и странным, как на фотографиях, изображавших Псков столетней давности. Поймав себя на этой мысли, Наташа ничуть не удивилась, встретив в этот час одного только человека. Это был фотограф. Вернее, самый натуральный фотохудожник, совсем молодой, как вскоре выяснилось, на несколько дней только старше ее, но успевший прославиться рядом выставок на родине и за рубежом.

Наташа первым делом увидела, что из камышей что-то блеснуло, потом приметила как бы знакомую ей фигуру. Фотографа она, несомненно, могла видеть раньше.

— А вы попали в один из моих пейзажей, — весело сказал он, когда они без лишних церемоний познакомились.

— Лодки, чайки, одинокая девичья фигурка, вы были тогда в светлом платьице, и башни вдалеке, одна за другой.

— Так подарите же мне этот пейзаж, — обрадовалась Наташа, — такого со мной еще не было, ей-богу. Это возможно только здесь. В этом удивительном городе. Меня там, верно, и узнать нельзя?

— Можно, — ответил он, заслоняясь от солнца. — Запросто можно узнать.

Пашка был настоящим псковичом, из тех, что почти вывелись в древнем городе сейчас, заселяя после войны опустошенный Ленинград. Родители его там и жительствовали. А он сам по себе жил здесь. Небольшой деревянный домик в Запсковье и просторный хутор в Печорском районе.

— Вы не были в Печорах? — удивился он. — Я думал, что там-то вы точно были.

— Почему?

— Этого я не знаю. Вам нужно побывать в Печорах. Туда, конечно, все едут. И это ничего. Но я не потому решил, что вы там были.

Мол, сообразишь сама, если сподобишься.

От него веяло основательностью, не рассудительно-спссивой, а какой-то небесно-земной, как его пейзажи и натюрморты, которые она разглядывала уже через час в его запсковском жилище.

Мастером он оказался редкостным. Наташа никогда не любила фотографию. А тут поразилась. Ее новый знакомый фотографировал запретный для человеческого глаза мир. Все-таки в процессе творчества тут явно ощущалась нечеловеческая сила оптики, но нечеловеческой она уже не была. Пейзажи с тончайшими алмазными туманами были едва ли не тем, что практически недостижимо для живописца.

Наташа ахала, рассматривая поляны с медуницами, дуб-подросток, задравший листву в физически видимом ветре, белого коня, привстающего из клевера посреди белой ночи…

Она не знала, что сказать.

— Все это ты можешь увидеть сама, — невозмутимо отвечал он, — я как раз собираюсь на хутор. Может быть, тебе будет небесполезно. Ну как-то так…

Неожиданно для себя она согласилась. С ним было легко и просто, как ни с кем другим. Она не успела даже предупредить об отъезде ни Владислава Алексеевича, ни своих знакомых-художников.

Дом, куда они приехали, стоял посреди рукотворного, как подумалось Наташе, леса. Лес походил больше на несколько запущенный парк необъятных размеров.

— И часто ты его бросаешь? — спросила Наташа, заметив причудливый и строгий порядок в жилище, столь согласный с лесом и обширным цветущим лугом перед окнами.

— Приходится, — пожал плечами Пашка, — осенью иногда тут живут охотники, мои же товарищи. Нередко живу один. Но и гостей хватает.

— Я бы не смогла отсюда уехать.

— Как тебе сказать, я тоже так думал. Но меня отсюда что-то выталкивает. Время от времени. Мне даже кажется, что у дома своя жизнь и он требует, чтоб меня тут иногда не было. Вот так.

— Не понимаю, — честно призналась Наташа.

— А нечего тут понимать. Мне ведь его пришлось восстанавливать. Ты знаешь, как я купил его?

— Рассказывай, рассказывай! Мне все интересно, — торопила его Наташа.

— Я снимал здесь когда-то. И цикл пейзажей, на редкость удачный, родился здесь, в окрестностях.

К тому же мне удалось этот цикл эффектно выставить и продать задорого. Я решил, что это не просто совпадение. Мне кажется, теперь ты понимаешь.

— Понимаю, — не без гордости ответила Наташа, подумав о том, что ей впору и этот бор, и луг, и странный дом.

— Всякий раз я что-нибудь привожу для него. Ты заметила, какая черепица на крыше?

— Еще бы, — с тем же чувством отвечала Наташа.

— Скажем так, я делаю ему подарки.

— А когда ты его купил, в нем что-нибудь было?

— Ничего не было. Даже крыши.

— Как же так?

— По лесам много таких хуторов. Не нужных вообще никому. Вот этот прекрасный комод я тащил на себе через реку. Эта деревянная кровать была единственным уцелевшим предметом на бывшей водяной мельнице. Как сохранилась, ума не приложу.

Наташа уселась на дубовую кровать с резной спинкой, чувствуя особенную крепость этого монолита.

— Сколько ей лет? Сто? Двести? — спросила она.

— Больше, — ответил Пашка. — А потом, разве это имеет значение?

— Да, конечно, — внезапно смутилась она. — Сколько поколений она пережила. Сколько родилось и умерло на этой самой кровати.

— Ты можешь их увидеть, — просто ответил он, — в погребе я нашел сундуки с фотографиями, письмами, с книгами, которые здесь читались тогда. Сейчас покажу.

И он вытащил несколько ящиков, которые они тотчас же принялись разбирать, почти одинаково восхищаясь старыми, превосходно сохранившимися снимками.

Дама под легким кружевным зонтиком на скамейке обок вековых лип. Дети, легким облаком толпящиеся в этой же аллее, пруд за их спинами.

— Да это же твоя аллея, — изумилась она. — И сад здесь был?

— Он есть и сейчас, только слился с лесом, их невозможно разделить теперь, к сожалению. Замечательные грушевые деревья, но как все это было давно.

Несколько молодых офицеров.

Пашка показал на юного забияку с лихо закрученными усами:

— Он погиб в четырнадцатом году. Это я узнал из писем. Их тут сотни. Целый роман.

Наташа с недоумением разглядывала красивое лицо человека, которого ей стало безумно жаль. «Как странно, — думала она, — отчего я жалею его? Вряд ли он дожил бы до этого времени».

— И ты прочел все письма? — спросила она в задумчивости.

— Почти, — ответил Пашка, — и залпом. Видать, я тогда набрался храбрости. И чуть не пострадал из-за этого.

— Как?

— Да очень просто. Все эти люди меня переполнили.

Наташа остро позавидовала Пашке. Вот он, ее ровесник, а у него такой дом — в лесу, полный удивительными вещами и даже людьми, которые только представляются незримыми. Ведь эта мебель с тончайшей резьбой…

— Ты понимаешь теперь, почему я отношусь к этому дому, как к живому?

— Конечно, — не задумываясь ответила она, — не зря же и я с тобой здесь оказалась. Я тоже связана с этим миром. Знаешь, я видела Серебрякову.

— Как?

— Сама не знаю. Но это был как будто не сон. Я с ней разговаривала. А она была заинтересована во мне.

Немножечко погордившись, она и дальше не преминула прихвастнуть. Ведь новый ее знакомый без всякой скромности сам ставил оценки своим работам, и нередко они были очень высокими.

— Вот так не снимал никто, — спокойно говорил он, — но пришлось потрудиться.

Правда, гордости в его словах не ощущалось. Было что-то другое.

И Наташа не без налета таинственности рассказала, что только-только выполнила на заказ цикл живописных работ в чужой манере, как бы раздвинув границы одного знаменитого парижского цикла.

— Ух ты! — сказал Пашка, но реакция его была совсем не такая, на которую она втайне рассчитывала. Слова-то были те, ожидаемые, но ее новый знакомый все видел в ином свете. — Один мой дружок, он тоже горазд был на такие штуки. Мастер, не скрою. Он, правда, не разговаривал с тем, под кого писал, — ни во сне, ни наяву. Но делал все это великолепно.

Наташа расстроилась. Ей подумалось, что он нарочно не хочет оценить ее, точно не пускает ее в свой мир. Она даже забыла на мгновение, где и по какому поводу находится. А Пашка меж тем продолжал:

— Деньги он получал немыслимые. Для нас с тобой. Да однажды пропал. Долго его найти не могли. Пока не выяснилось, что в Резекне, в Латвии, не знаю что он там делал, его зарезали. Даже не зарезали, а проткнули сердце спицей.

Наташе так захотелось во Псков, в монастырь, работать, слушать язвительные замечания Владислава Алексеевича, повиноваться.

— Я, пожалуй, поеду, — виновато сказала она. — Спасибо тебе.

Павел проводил ее до автобуса, который шел довольно поздно от самой границы, находившейся рядом.

По дороге он успел показать ей те самые туманы, встающие ниоткуда, расходящиеся лесные тропинки, точно населенные светящимися существами, табун коней, который она чуть было не приняла за небольшую березовую рощу или за те же туманы, аркой встающие на пути.

— А грибы здесь есть? — спросила Наташа на прощание.

— Ты любишь собирать грибы?

— Очень.

— Сейчас нет, жара. А в августе грибов будет полно. Здесь в основном белые.

— Я приеду к тебе за грибами, — сказала Наташа, стоя на подножке.

Когда автобус, заурчав и подняв облако пыли, двинулся по проселку, Наташа оглянулась и увидела, что Пашка стоял и смотрел вслед, пока автобус не скрылся за поворотом.

«Интересно, — думала Наташа, — смогла бы я его полюбить?»

И моментально ответила: нет. Его мир очень привлекателен. Но глубина и обособленность этого мира ее напугали. Ей хотелось чего-то более яркого, броского, необыкновенных путешествий и приключений, а не изучения чьей-то частной жизни, оборвавшейся сто лет тому назад, никому не известной и не нужной. И тем более не ее вторжения.

Она задремала и проснулась во Пскове.

Наутро она буквально прибежала в монастырь. И была поражена тем, как сурово встретил ее Владислав Алексеевич. Он холодно и отчужденно молчал полчаса, как будто был ею страшно обижен, а потом принялся распекать ее:

— Где вы пропадали весь день?

— Отдыхала, — удивилась Наташа.

— Как вы можете отдыхать, когда стоит работа?

— Я же не могла работать без вас.

— Во-первых, я после двенадцати уже был в храме. А во-вторых, что за школярство, Наталья Николаевна? Как это вы (он сделал ударение на этом слове) не можете работать без меня? Вы взрослый человек, в полном объеме прослушавший теоретический курс, посвященный реставрации.

— Да-да, — быстро ответила она, — вы правы.

— Да не в этом же дело, — резко ответил он, — вы все всегда понимаете не так.

«Что за чудо, — подумала Наташа, — он был встревожен моим отсутствием, и он как будто… ревнует. Что это? Я все-таки нравлюсь ему?»

— Что это вы сегодня так вырядились? — услышала она тут же его обычный, спокойно-насмешливый тон. — Почему в юбке? Разве я не говорил вам, что работа на лесах?

— Не говорили, — ответила Наташа в сердцах.

«Нет. Какое там. Нравлюсь… Он все специально устраивает, чтобы побольнее задеть меня, обидеть. Средневековая педагогика».

К вечеру она чувствовала себя смертельно усталой и сломленной. Она рано легла спать, но уснуть не могла. Это было против ее воли и привычки в таких случаях мгновенно засыпать, чуть ли не на ходу.

Тонечка говорила в последнее время, что это признак здоровья, с одной стороны, и гениальности — с другой.

А когда Наташа все же уснула, она поразилась еще больше. То, что она увидела, превосходило по масштабам и сон, и явь.

Ей снилась ночь, незнакомый мировой город и колоссальный храм с тысячей куполов, которые го рели нестерпимым пламенем. Языки пламени были бесплотными и необжигающими. Но страшен и велик был храм, вокруг которого она шла совершенно одна, стараясь замкнуть целый круг, о котором не имела никакого понятия.

«Кажется, мне удалось это сделать», — в какой-то момент подумала Наташа, но все так же струилось пламя с головокружительной высоты, а впереди, не внизу и не вверху, лежала долина с раскидистой белой радугой, куда ей непременно нужно было попасть, и вот она уже бредет по руслу ручья, по щиколотку в прозрачной воде, затем легко поднимается по склону и видит, что долина уже совсем близко…

Она проснулась, понимая одно: с ней произошло неизвестное и недоступное ей самой.

Это не было вторжением чужой жизни, о котором говорил вчера Пашка и дуновение которого она, несомненно, испытала в этой странной поездке. Все увиденное непосредственно относилось к ней самой, это было ее достоянием, но таким просторным, что как захватило дух ночью, так и не отпустило.

«Теперь с этим придется жить, — думала она растерянно. — Но этого, как видно, слишком много. Как же мне быть? И ведь никто не сможет ответить. Потому что я там была одна».

А еще она в панике подумала, что может неправильно понять или истолковать то, что видела.

«Нужно замолчать, стоять, не двигаться, делать то, что надо, и не более того. Ничего не истолковывать, не наблюдать за собой, чем бы это ни обернулось. А то постоянно гляжусь на себя, как в зеркало. Пыль себе в глаза пускаю».

За работу на следующий день она принялась с особенным рвением, мрачно предполагая, что реставратор и сейчас неправильно поймет ее. Неизвестно как, но неправильно.

Он же был ровен и даже приветлив, но так, как был бы, вероятно, ровен и приветлив с любым другим человеком.

Странно, но это ее устраивало.

Исчезло напряжение, она не старалась и не хотела видеть себя со стороны, как будто однажды увидела себя со всех сторон разом. Может быть, так и случилось.

Так шли дни за днями, и Наташа уже начинала думать, что даром проходит ее молодость, которую этот бирюк не хочет замечать, что увядает ее красота, каким-то непостижимым образом перемещаясь в расцветающие на глазах краски обновленных фресок.

Впрочем, думала она об этом отрешенно и безотносительно самой себя. Все ее существо было наполнено ожиданием, как-то незаметно, исподволь, этот самый бирюк сделался смыслом Наташиного пребывания на практике.

Однажды она поймала себя на крамольной мысли, что много бы отдала, чтоб понять, как он устроен. Заглядывая из-за его согбенной спины на чудесную фреску, по которой он мастерски проходился своей гениальной (в этом она уже не сомневалась) рукой, она мучительно пыталась понять, что сейчас творится в его голове.

Она не тяготилась уже прекрасным средневековым званием подмастерья и даже была рада своей внезапной участи. Она перестала обижаться на отрывистость и резкость его распоряжений, обида теперь заключалась в другом. У нее не хватало ни сил, ни таланта, чтобы понять этого странного человека.

«Божий перст, — думала она, — всяк сверчок знай свой шесток, что это я губу-то раскатала». Но тайный смысл этих немногих дней, несмотря на доводы рассудка, такие правильные, что от них тошнило, однажды вырвался наружу самой настоящей истерикой, за которую уже не было стыдно, потому что стало все равно.

На какое-то замечание бирюка, вполне безобидное и даже доброжелательное, в ней непроизвольно вспыхнула такая горячая обида, что земля ушла из-под ног, она решила бросить работу, оставить навсегда этот город и никогда, даже на один день, не приезжать сюда.

В своей комнате, лихорадочно хватаясь за все вещи подряд, она ужаснулась, но отступать было поздно. Позорное бегство, которое она сама себе устроила, было состоявшимся фактом. Никаких извинений Владислав Алексеевич — теперь мысленно она называла его именно так — не примет. Нужна ему какая-то взбесившаяся лошадка, когда ему вовсе не нужны никакие ученики или помощники.

«Как я могла накричать на него, верно, прекрасного человека, назвать всеми дурацкими прозвищами, которые роились в моей голове. Может быть, всего этого не было?»

Но, тут же вспомнив изумительно красивый монастырь, себя в его пространстве, зацветающем свежими и богатыми красками, Наташа мысленно поставила на себе жирный крест.

Возврата не было, и винить было тоже некого. Выходило даже так, что нс виновата и она сама.

Наташа оставила все вещи в покое, предоставив им право разбираться в ее истерике завтра, — брошенный нож, неправильно снятое платье, причинившее ей боль, намеренно отставленное кресло, худое и тонкое, как она сама, и того же самого цвета, что приобрела она незаметно под солнцем северо-запада, как дуб-подросток, — она загорела и расправилась. Ощущение ложной свободы было отвратительно, но чревато детским искуплением. Сейчас же она выпорет сама себя, подыскав подходящий сырой веник, и все станет на свое место.

Но оказалось, что гордость ее была повержена и без того. Оставалась рутина, предначертанная ей проклятым гороскопом, которому она по дурости не подчинилась. Она деликатно относилась ко всем этим предначертаниям, лояльным ко всем без разбора, пренебрежительно отмахиваясь от своего знака, Близнецы, которых с некоторых пор презирала особенно за двоение мыслей. Но то была другая рутина, газетно-журнальная, а ей тогда, в поезде, мелькание болот и блеск молодого месяца, любимый с детства, предлагали простую вещь — смирение и подчинение незнакомой, но добронравной силе. Было ли это ошибкой, она не смела даже помыслить.

«Я в очередной раз не справилась сама с собой. Надо было потерпеть и подождать. Ведь все равно все когда-нибудь разрешается так или иначе. А теперь все, все потеряно. Все. Навсегда. Остается только умереть или бесславно оставить поле сражения». И она покинула древние палаты уже без истерики.

«Чем я не угодила этому роскошному верзиле, — думала она уже как женщина, стесняясь сама себя. — Пожалуй, что художник вообще для меня существо ангажированное, агрессивно-инфантильное, а этот — громила и безусловный гений, откуда он-то свалился на мою бедную голову.

Делать нечего, — решила Наташа, — на прощание посмотрю город, билет куплю. Но, может, никто меня отсюда не попросит немедленно испариться. Да и вообще, никто не был свидетелем моего детского безобразия. Владислав Алексеевич, верно, ничего не понял и сделает вид, что ничего не стряслось».

Так размышляла она, двигаясь по берегу Псковы от места впадения ее в Великую, в сторону Гремячей башни, за которой располагалась деревенская часть Пскова. Утешения в самооправдании не было никакого. Впереди виделась одна только бесконечная цепь подобных срывов, бесплодная и тоскливая.

Устроившись на склоне возле Гремячей башни, она послушала, как шумит вода, порадовалась, что денек разгулялся, и вернулась к себе в комнату, к разбросанным в беспорядке вещам. Не успела Наташа приняться за уборку, как в дверь постучали.

— Открыто, — недовольно произнесла она.

В проеме двери собственной персоной возник Константин Яковлевич, на протяжении десятилетий опекавший молодые дарования.

Сардоническая улыбка на его губах сменилась добродушным любопытством, когда он бегло рассмотрел убранство этого временного Наташиного жилища, ведь она всегда умудрялась внести в свой быт элемент артистизма. И мебель располагала как-то наособицу, и какой-нибудь синий цветок ставила туда, где ему и полагалось стоять.

Старик, по долгу гения деятельности умевший появляться в нужном месте в нужное время, высоко оценил то, что увидел.

— Вот что я пришел тебе сообщить, Наталья Николаевна, — важно произнес он, — с ног сбился, искал тебя чуть ли не с самого утра. Владислав Алексеевич приходил, ждал тебя, не дождался, оставил письмо. На, читай. — И столь же важно удалился, как будто чувствовал себя посланником некоего божества.

— Что бы это значило? — недоумевала Наташа.

Наверняка ее выдворяют, то есть, как это бывает крайне редко, прерывают практику, отправляют туда, откуда приехала. Правда, никакого особенного ехидства на лице Яковлевича она не заметила.

Она осторожно раскрыла письмо, удерживая его на вытянутых руках. Извлекла лист великолепной финской бумаги, на котором было начертано следующее: «Наталья Николаевна, прошу принять мои извинения и желая загладить вину…»

Это она перечла несколько раз, прежде чем продолжила. Ее очень удивил почерк реставратора, всякая буква располагалась отдельно, имела довольно-таки странную форму, и все письмо представляло собой графический шедевр, хоть видно было, что это самый обыкновенный его почерк и что написано было стремительно и без отлагательств.

«…приглашаю Вас к семи часам вечера, сегодня, в кафе, что расположено у Покровской башни и Вам известное. А чтобы развеять Ваши сомнения, сообщаю, что объем работ, необходимый для успешного завершения так называемой практики, Вами выполнен».

Наташа бегло поглядела на подпись Владислава Алексеевича и рухнула на дубовый стул.

Происходящее было сверх любых ее ожиданий.

Она покружилась по комнате, зажмурившись, и перечла письмо еще раз. Впечатление осталось прежним.

До встречи, на которую она не просто пойдет, но побежит, как она поняла, сама удивляясь своей прыти, было всего три часа. Ей нужно привести себя в порядок и как-то особенно одеться, почему-то она знала, что это просто необходимо.

Наташа вспомнила свои московские страдания, связанные с роскошными тряпками подруги Оленьки, вызвавшими в ней необъяснимую зависть. Подруга была одета редкостно просто, но превосходное платье Наташи, взятое как одежда из представлений имперской бабушки, как-то потерялось тогда.

«Век учись, дурой помрешь, — резюмировала она, еще раз представив почерк зловредного реставратора, поразивший ее. — Он-то, конечно, вырядится, как захочет, ему-то что, он мужик, ростом велик, брадат, из Италии вернулся в прошлую среду, придет в каком-нибудь рублевском балахоне из Бари, будто я знаю…»

Простой наряд, который она должна купить, немедленно возник у нее перед глазами. Только бы этот магазин еще не закрыли на какой-нибудь переучет! Это — лен, сарафан под цвет волос, платиновый тон, который ее руки, глаза и продолговатая штучная фигурка превратят во вздох средневековья. И этот мнимый бирюк, скрытное и сильное животное, водившее ее за нос много дней и проявляющее теперь абсолютную приязнь, будет поставлен на место. Посажен, вернее, ибо они будут вопреки регламенту водку пьянствовать и дисциплину хулиганить…

«Ходит по двору экзема, называется — коза, дети, если вы богема, буду драть за волоса».

— напевая под нос этот куплет, она выбралась из палат в город.

Лавка, в которой неподвижно висел нужный ей наряд, была совершенно свободна от покупателей. Продавщица чухонского вида, ее, по виду, ровесница, равнодушно освободила сарафан от прозрачного пакета, что было похоже на бытовой обряд Воскресения, и ткань ожила в Наташиных руках.

Она стремительно расплатилась, не ужасаясь дороговизне, переоделась в кое-как устроенной примерочной кабине, презирая себя в зеркале за торопливость.

— Куда идем, — иронически спросила она себя, — да женихов ловить. Один метр пятьдесят восемь сантиметров женихоуловления в натуральном льняном покрове. Рядом с этим корифеем я, конечно, жалкая коротышка.

Когда Наташа подходила к Покровской башне, ее остановили девушка и паренек рекламного вида. Предлагая ей небольшие цветные плакатики, они спрашивали Наташу: «Разве вы не знаете, что сегодня исполняется триста лет Красной Шапочке?»

«Бред какой-то, — подумала Наташа и тут же увидела кепочку. Именно того извода, о котором говорила Тонечка, и сидел этот реликтовый головной убор на вполне московской голове. Наташа замерла, но тут же взъярилась на себя. — До каких пор мне будут мерещиться всяческие волки! Красная Шапочка несчастная. Нервы надо уметь держать в руках». И она рассмеялась, представив, как держит в руках нервы. Парень с девушкой посмотрели на нее подозрительно и отошли в сторону. А навстречу Наташе шел Владислав Алексеевич.

Одет реставратор был с иголочки, что ее удивило.

Он точно помолодел лет на десять, и Наташе пришло в голову, что Владислав Алексеевич, и тот, в монастыре, и этот, в шикарном английском костюме, — порождение ее творческой фантазии.

Они устроились на уютном балкончике, устроенном прямо в крепостной стене. Было заказано очень хорошее французское вино, которое Наташа никогда раньше и не пробовала, обходясь традиционным шампанским да плебейским мартини. Владислав Алексеевич настоял на легком ужине из разнообразных морепродуктов.

— Люблю гадов, — сказала Наташа, — но они ведь очень дорогие.

— Чем отличаются русские барышни от, скажем, итальянок, так это тем, что, садясь за стол с мужчиной, непременно начнут подсчитывать стоимость ужина.

— Это плохо?

— Не плохо, не хорошо, это — отличительное качество. Наверное, долгие годы народной нищеты выработали такой генетический тип.

— Я просто сказала, что гады дорогие.

— А упрямство — ваше отличительное качество.

— Это-то конечно. Но более упрямых людей, чем вы, я не встречала в своей жизни. Вам интересно знать, что я думаю о вас?

— Да в самой высшей степени.

— Поначалу я приняла вас за памятник самому себе. Человека, более равнодушного к окружающим, трудно себе вообразить.

— Вовсе нет, Наталья Николаевна. Начнем с того, что я давно знаю вас. И работы ваши знаю, даже прежде вас.

— Увы, — отвечала Наташа, — оказывается, я не столь безнадежна. — Что же мои работы?

О чем, о чем, а о своих картинах думать сейчас не хотелось вовсе. Она приняла его высказывание как подобает, с достоинством, но без малейшего энтузиазма. А то, что давно знает, — так добрый Бронбеус не одной только ей раздавал авансы. Лучше бы реставратор не заводил этого разговора.

— Ну-ну, — ответил он, как бы подслушав то, что она говорила себе, и поднимая бокал. — Это вино вам должно понравиться.

— Похоже, что вы все знаете обо мне.

— Это я не столь безнадежен. Впрочем, нетрудно было догадаться, что вино вам понравится. Оно с юго-востока Франции, а эти виноградники я хорошо знаю. И даже виноделов, Наталья Николаевна, лично.

— Что за фантастические загадки? Ко всему прочему вы и виноделием занимаетесь на досуге?

— В некоторой степени.

На маленькой сцене появились музыканты, и зазвучала сезонная кабацкая мелодия.

— Ненавижу эту пошлятину. — Наташа передернула плечами.

Владислав Алексеевич молча встал и направился к музыкантам. А когда он вернулся к столику, уже исполнялась «Экскурсантка» Битлз.

— Вы и об этом знаете?

— О чем? — изумился реставратор.

— О том, что мне с трехлетнего возраста нравится этот хит.

— Просто мне показалось, что эта песенка про вас. Вы слишком самостоятельны и самоуверенны. Впрочем, эти качества для творчества необходимы. Как эта замечательная бас-гитара.

Наташа подумала, что сейчас он пригласит ее танцевать, и испугалась. Это было бы нелепо. И тут же укорила себя за совершенно дикую мысль. Как начало, так и продолжение вечера было выдержано в безукоризненном стиле: непринужденная беседа ни о чем и обо всем. Бирюк оказался увлекательным собеседником, и завершился вечер гармонически аккордом в виде клубники со взбитыми сливками.

«Мечта идиотки, — подумала Наташа, — интересно, что будет дальше. Он проводит меня домой, и мы благородно расстанемся. И более никогда не увидимся».

Вопреки этим ее мыслям, они еще долго гуляли по ночному Пскову, как по монументальной белой ночи, любуясь ее деталями. Наташа заметила, что в обращении к ней у него проявился особый тон, смесь нежности и даже своеобразного восхищения. Казалось, вот-вот, еще минута, и она услышит от реставратора слова признания ее красоты как бесценного для него дара.

Он почувствовал это ожидание, и потому никаких слов не было произнесено, они просто-напросто были не нужны. Казалось, что они вместе перешли незримую черту, за которой начиналось понимание, и молчание было значащим и говорящим.

— Я знаю от учителя, что вы работали в Сербии, в Италии. Тут еще Франция возникла, виноградники, друзья-виноделы. Под каким же флагом вы живете?

Он задумался и впервые за целый вечер закурил, достав пачку «Голуаза», как будто вспомнил Бронбеуса, который рекомендовал своим курящим ученикам этот сорт сигарет.

— Вы курите «Голуаз»? — спросила удивленная Наташа, полагавшая, что он вовсе не курит.

— Я ведь тоже в прошлом ученик нашего общего мэтра.

И Владислав Алексеевич стал увлеченно рассказывать о днях ученичества, вспомнив несколько смешных эпизодов и анекдотов, связанных с Бронбесуом. Наташа поняла, что он ушел от ответа о принадлежности к какой-либо державе, и решила не возвращаться к этой теме.

— Вы как-то говорили о секуляризации как о методе уничтожения традиционной эстетической школы. — Наташа захотела взять реванш, блеснуть перед изменившимся до неузнаваемости реставратором своей эрудицией. — Но может быть, этот процесс естественен, ведь светское искусство тоже должно быть и развиваться. Не станете же вы отрицать, что Пушкин — это наше все.

— Стану. Пушкин — гений, но рядом с ним жили и работали не менее выдающиеся люди, которым ни при каких обстоятельствах не пришло бы в голову писать что-нибудь подобное «Гавриилиаде».

— Но он же раскаялся и принес плоды покаяния.

— Да, умер он как христианин, но в этом он весь — противоречивый, сам с собой несогласный. И женитьба его — тому свидетельство. С какой настойчивостью он добивался того, что в итоге стало его гибелью.

— «Но Пушкин в Вас нарочно верил и Вас, как девочку, любил…» — процитировала Наташа некогда с огромным старанием заученные ею стихи Смелякова, обращенные к Наталье Николаевне Пушкиной.

Владислав Алексеевич усмехнулся, видимо подумав, что она гордится тезоименностью своей с женой Пушкина.

— «Каждый выбирает по себе», ответил он тоже цитатой другого, но менее обездоленного поэта. Интересная вещь, я говорю о так называемом выборе. Он есть, но его нет. Или из двух возможностей берется третья.

— А вы не мудрствуйте, принимайте все как есть. — Наташа почувствовала непреодолимое желание прильнуть к нему и очень рассердилась на себя: «Влюбленность юной коровы унизительна. Впрочем, я слишком строга к себе. Иногда хочется праздника, и, чтобы ни о чем не думать».

— Выбрать то, что будешь есть на завтрак, бывает столь же трудно, как и «женщину, религию, дорогу», как и место жительства. — Реставратор сделал вид, что не заметил ни ее порыва, ни быстрого отступления.

— А где вы живете?

— Сейчас? В Мирожском монастыре, и очень этим доволен.

Наташа поняла, что разговаривать на эту тему с ним бесполезно, и сдалась.

Она вернулась домой с ворохом полевых цветов, которые Владислав Алексеевич купил возле кремля у припозднившейся старушки. Наташа чувствовала себя как после ночного купания в Великой, все казалось свежим, и даже комната, которую Наташа с утра возненавидела, теперь благоухала. Держа цветы на вытянутых руках, как давеча письмо, она покружилась по комнате и забралась в кресло.

«Все это похоже на начало романа, — думала Наташа, — а завтра будет продолжение. И все так интересно, и ново.

А ему, кажется, хотелось меня поцеловать, обнять, на руки поднять».

Громкий стук в дверь прервал Наташины мысли. Комендант сообщил, что ее вызывают к телефону. Сердце Наташи ушло в пятки, она вспомнила, что ни разу за все это время не позвонила матери и, что еще более странно, ни разу не вспомнила об Андрее.

«Только б он не вздумал сейчас приехать». Наташа почему-то не сомневалась, что это звонит он, сообщить, что выезжает. Завтра, например. На завтра у нее совершенно другие планы, так уж получается.

Но звонила Тонечка. Путаясь и перебивая сама себя, она рассказала, что по результатам последнего анализа операцию Васеньке нужно делать безотлагательно. В отсутствие дочери она развернула бурную деятельность по обмену их четырехкомнатной квартиры в центре на небольшую двухкомнатную в Бутове с огромной доплатой.

— Там и лес рядом, и ландшафт такой чудный, — пыталась она говорить, подстраиваясь под стиль Наташи.

— Ничего не делай без меня! Я выезжаю немедленно. — У Наташи было ощущение, что она столкнулась с гигантским хаосом. Призрачное счастье мгновенно рассеялось.

«Вот тебе и выбор, голубушка», — думала она, слушая мать как бы из большого далека.

— Приходил Антон Михайлович, Наташенька, забрал два полотна, которые ты спрятала в кладовку.

Это сообщение вернуло Наташу к действительности.

— Он заплатил?

— Да-да, он оставил мне пятьсот долларов и сказал, что эти картины не совсем то, что нужно, поэтому за вычетом аванса он платит тебе половину обещанной суммы.

— Никогда, слышишь, никогда ничего не предпринимай в мое отсутствие.

— Не сердись, Наташенька, я подумала, что у тебя деньги уже кончились, да и мы на мели. Я хотела как лучше.

Посмотрев на часы и обнаружив, что уже половина первого, Наташа пришла в смятение. Поезда на Москву, а их всего-то два, уже ушли. Расписание движения автобусов она не знала.

— Сегодня четверг, — как будто почувствовав ее тревогу, вмешался Константин Яковлевич, — сегодня будет поезд из Таллина. Кажется, он отходит через час с небольшим.

На сборы времени не было. Наташа обернулась к Константину Яковлевичу, но он опередил ее.

— Вещи я соберу и передам Владиславу Алексеевичу. Он скоро едет в Москву и найдет возможность тебе их доставить.

Наташа на бегу поблагодарила его, взлетая по лестнице через три ступеньки. И снова такси и поезд, только сегодня ее никто не провожал. Сидя в купе, она испытывала странные, противоречивые чувства. Псков казался домом, самым защищенным местом под солнцем, и почему-то она должна уезжать. Наташа следила за разбегающимися огоньками, прислушивалась к мелодичному звону стакана в подстаканнике и думала о Владиславе Алексеевиче, об этой чудесной встрече, у которой, судя по всему, не будет продолжения.

«Вот доеду до станции Дно, выйду и вернусь», — с этой мыслью Наташа уснула.

Глава 4

В полдень Наташа была дома с готовым планом действий.

Она сразу же позвонила Антону Михайловичу, который вкрадчивым баритоном сообщил ей, что два полотна под Серебрякову фирма решила взять, уплатив половину обговоренный суммы, и ждет от нее продолжения работы. Она тут же начала реализацию своего плана.

— Антон Михайлович, я хочу поговорить с вами о другой работе.

— Я понял вас, вы обедали?

— Нет, но какое это имеет отношение к работе?

— Самое непосредственное. Приезжайте в тот ресторан, где я уже имел счастье беседовать с вами. Пообедаем и все обсудим.

— О’ кей, — ответила Наташа и через пятнадцать минут уже ехала на Арбат.

Обед, вопреки ее ожиданиям, оказался скромным. Уха, правда, как поняла Наташа, то ли из стерляди, то ли из другой не менее замечательной рыбы, салат из морской капусты с кальмарами. Из излишеств была гурьевская каша, которую Наташа терпеть не могла.

— Я ждал, что вы вспомните о нашем разговоре, — начал Антон Михайлович, запивая съеденный обед минеральной водой. — Условия таковы: вы делаете эскизы и изготавливаете по ним клише. Образец мы вам предоставим. Вашу работу никто не должен видеть, сами понимаете, речь идет о ценных бумагах фирмы. Коммерческая тайна. Желательно, чтобы вы сняли мастерскую подальше от посторонних глаз. Разумеется, никто не должен знать вашего нового адреса. А теперь об оплате. По изготовлении клише мы его забираем, оставляя в качестве залога половину стоимости вашей работы. Это десять тысяч долларов. После того как руководство фирмы утвердит клише, вы получите всю сумму полностью. Если вас наши условия устраивают, мы с вами сейчас же едем за образцом.

— Какие у меня гарантии, что, забрав клише, вы расплатитесь со мной?

— Никаких, кроме моего честного слова. Но я думаю, вы не можете пожаловаться на меня. Ваша работа оплачивалась вовремя и щедро.

— В таком случае по рукам. — Наташа резко поднялась и, не дожидаясь, пока вальяжный барин допьет свою минералку, вышла.

Часа через три Наташа с образцом ценного документа, с ключами от мастерской, адрес которой она получила у вахтерши института тети Вари, иногда оказывающей услуги посредника свободным художникам, для которых получение бесплатной мастерской в Союзе художников так и осталось несбыточной мечтой, уже собирала инструменты, необходимые для работы.

Тонечка ни о чем не спрашивала, заворачивала бутерброды в фольгу, наливала в термос горячий чай.

— Это лишнее, мам, там есть кухня с плитой и раковиной, и даже ванная. Чай я смогу заварить.

— Ничего ты не сможешь. Я ведь знаю, как ты работаешь. Боюсь, что и про мои бутерброды ты забудешь.

Тонечка сейчас казалась рассудительной и деловитой. В движениях ее не чувствовалось и следа вчерашней паники, точно не было титанических усилий по воображаемому обмену квартиры, едва не подорвавших ее психику.

— Васенькин доктор звонил в швейцарскую клинику, — бормотала она, — узнавал стоимость операции.

— ?

— Никогда в жизни не смогу представить себе эти деньги. Пятнадцать тысяч долларов. Это еще без моего проживания там.

— Проживание — пустяки. Вместе с дорогой обойдется в полторы тысячи. Если, конечно, жить будешь экономно. Реабилитационный период входит в эту цифру?

— Да, и обследование, и все полностью.

— Тогда это не так дорого.

— Да, конечно, это не так дорого, — подхватила Тонечка. — Но тебе придется выполнять эту таинственную работу. Кстати, матери ты можешь сказать, что это за работа?

Наташа выпрямилась и посмотрела на нее строго:

— Мама, эта тема закрыта. Помоги мне найти резцы.

— Резцы? — переспросила Тонечка. — Ты будешь резать клише?

— Я сказала, эта тема закрыта. Андрей не звонил?

— Ни разу, — сделала большие глаза Тонечка. — Но ты не переживай, может быть, он сильно занят. Ведь он пишет книгу.

— Андрей тоже закрытая тема. Если будет звонить, скажи, что я уехала на Северный полюс.

Наташа поцеловала мать, надела толстовку и вышла.

Мастерская сразу же понравилась ей: под самой крышей восьмиэтажного дома, с окнами на дубовую рощу. Она принадлежала недавно умершему художнику, некоторые работы которого Наташе когда-то нравились. Она вознамерилась стремительно начать и завершить работу.

Потянулись дни, полные рутинной работы. Пальцы почернели от постоянного соприкосновения с кислотой и металлом, она перестала ощущать целый ряд запахов.

Изготовив клише, она решила сделать пробный оттиск, но обнаружила, что нет необходимых красок. Любуясь превосходно созданной из косного металла штучкой, она не могла не похвалить себя: «Недаром Бронбеус говорил, что у меня золотая линия. А я, как дура, сомневалась».

В таком состоянии, приподнятом и несколько диком, она и позвонила Стасу, сообщив, что в мастерской, где она работает, есть хороший станок, который почему-то не продал оборотистый сынуля, сдавший отцовскую мастерскую за сто долларов, нет только красок, чтобы немедленно отпечатать некую хорошенькую вещицу.

— Как захотим, так и сделаем, — ответил Стас, — буду с красками через полтора часа. — И положил трубку.

Наташа внимательно вслушивалась в короткие гудки, пытаясь понять, что же такого произошло необычного.

«Да ведь я не сказала ему адрес, — ужаснулась она внезапно пришедшей в голову мысли, — кто-то меня уже выдал, или он следил за мной?»

Наташа пыталась вспомнить, сообщала ли она адрес вообще кому бы то ни было, Тонечка предупреждена о неразглашении и будет хранить тайну, к тете Варе вряд ли кто-нибудь догадается обратиться, Антону Михайловичу адрес неизвестен, сынок художника, получив деньги за три месяца вперед, укатил в Ялту. Оставался последний вариант: за ней следили. И глупый Стас нечаянно выдал себя или еще кого-то.

Наташа не на шутку разозлилась. И когда в передней раздался звонок, она была уже в бешенстве.

— Откуда ты узнал мой адрес? — зловещим шепотом спросила она ошарашенного таким приемом Стаса.

— Но, старуха, извини, ты не звонила, не объявлялась. Антон Михайлович забеспокоился, понимаешь. А я, зная о твоей дружбе с теткой Варей, и вычислил квартирку. Че такого? Не первый год друг друга знаем. Отстал — погиб. — Стас гнал свою обычную лабуду.

— Не первый, но последний, — с яростью и тем же шепотом отвечала Наташа. — Последний год мы знаем друг друга, шер ами.

— Да успокойся, старуха, все нормально, я тебе и денежки принес в клюве, и клише заберу самолично. Я ведь чувствую, старушенция, что лишний раз общаться с Антоном этим Михайловичем для тебя внапряг.

— Это точно, — несколько смягчилась Наташа. — Деньги, говоришь? Что-то мне никто не говорил, что клише будешь ты забирать. Откуда ты вообще знаешь, что я его делаю?

— Ну ты даешь, старуха, ты что, меня за дурака держишь? Сама звонишь, говоришь, что будешь испытывать станок этот реликтовый, мастерскую сняла. Да кто же этому хмырю Антону Михайловичу тебя отрекомендовал как гениального гравировщика. Не я ли? Правильно, я. И забирать мне поручили, понимаешь. Вот только я не помню, сколько там тебе поначалу было обещано.

Взгляд его бегал с предмета на предмет, голос тоже был не слишком, нарочито успокаивающий, надтреснутый и фальшивый. Все это мгновенно вызвало в Наташе целый ворох подозрений. Но с другой стороны, у нее не было оснований слишком уж не доверять этому пройдохе Стасу.

Он всегда был таким, ничего нового в его манерах не наблюдалось и сегодня. А когда бывший сокурсник извлек из видавшего виды портфеля десять пачек стодолларовых купюр, сомнений не осталось никаких. Деньги, понятное дело, он получил от Антона Михайловича. И в этой истории Стас все-таки не последний человек, хоть и малахольный, как вся эта публика.

Она предложила Стасу поучаствовать в изготовлении первого оттиска. Они вместе нанесли краску согласно образцу, и скоро уже Стас восхищенно разглядывал цветную картинку на большом листе плотной бумаги.

— На твоем месте, Наташка, — по-приятельски зачастил он, — я бы греб деньги лопатой. Ты гравер от Бога, поверь мне. Я знал двух-трех стариков, фальшивомонетчиков, так сказать. Но ты им не чета.

— Ты мне льстишь, засранец, — парировала Наташа.

— Верный Стас ночей не спит, ищет, где бы заработать Татке. — Он засуетился, принялся упаковывать клише в принесенную ветошь, в бумагу, с трепетом водвинул, наконец, это сокровище в портфель. — Я исчезаю, исчезаю.

Закрыв дверь за негодяем, Наташа отмыла руки, причесалась, собираясь домой. Перед уходом она окинула взглядом мастерскую: станок, два мольберта, на письменном столе — принесенный Стасом полиэтиленовый пакет с красками, на крошечной книжной полке, рядом с единственной в этом доме книгой Хемингуэя, — коробочка из-под скульптурной мастики. Почему-то ей показалось забавным, что мастику она почти всю израсходовала, а коробочка осталась тяжелой.

Наташа машинально положила коробочку в пакет с красками, а пакет поместила в большой ящик вместе со всеми принадлежностями быта художника. Большей чистоты для мастерской не требовалось. Было немного жаль прощаться, точно мастерская ее собственность, точно бросает она ее навсегда. Буржуйские замашки рассмешили Наталью настолько, что все тревожные домыслы и соображения отступили на задний план.

К Тонечке она заявилась победительницей, но вела себя сдержанно, как будто ничего особенного не произошло, удалось заработать быстро и эффектно, только-то и всего. Временно решены тяжелые проблемы. Так, впрочем, все и было.

— Ты говорила, что даже не сможешь представить такой суммы, — как-то неловко пошутила Наташа, — правда, тут немногим меньше, но на первое время хватит.

— Да что ты, Наташенька, — отвечала мать, — об этом можно было только мечтать. Но скажи мне, это теперь наши деньги? Это ведь так много. Хотя смотря для кого. Но эти-то… они не потребуют обратно? Да что я говорю!

— Посмотри на мои руки, все сделано вот этими самими руками. Они еще долго будут болеть. Глаза устали, а запахов для меня временно не существует. Никогда так не было. Думаю, что я продешевила. Но впредь буду умнее, поверь мне. Да и связываться с этой братией, — неожиданно для себя завершила она, — не уважать себя.

— Да бог с тобой, обыкновенные люди, — замахала руками Тонечка, — разве что платить могут больше, так потому, что деньгам счета не знают сейчас. Нахапали по случаю, а распорядиться толком не умеют. Вот ты и помогаешь им распорядиться, умница ты моя. Выполняешь функцию координатора денежных потоков.

Шучу, шучу. Только мне кажется вот что: любая твоя картина, даже самая простенькая, стоит таких денег. Я знаю, что говорю.

— Остапа понесло, — засмеялась Наташа.

— Да-да, — не унималась мать, — и этот заработок только жалкая компенсация за унижение, которое все мы терпим. Дикие времена.

— В таком случае, они что-то затянулись. Других не знаешь и ты.

— Милая моя, да будь ты немного постарше, роди я тебя лет на десять раньше, да не было бы тебе цены на международных аукционах. В Москве, конечно, шипели бы на тебя от черной зависти, но европейский рынок…

— Хватит, мамочка, — ласково урезонила ее Наташа, — займемся делами насущными. Пообедаем как белые люди, выпьем чего-нибудь и говорить будем о другом. Я устала.

— Жаль, что ты не хочешь выслушать меня до конца, ну да ладно, — примирительно осеклась Тонечка. — Но я всегда на твоей стороне и стою за тебя горой.

Наташе, невзирая на усталость, доставила удовольствие прогулка по окрестным магазинам в обществе практичной Тонечки.

— Как два верблюда, — констатировала та, отягощенная провизией и прочими покупками.

Превосходное расположение духа было несколько омрачено одним событием, вернее, только мыслью о событии. Наташе померещилась знакомая кепочка вблизи их дома. Нет, это был какой-то другой молодой человек, проходящий своей дорогой и с другой (миной на лице. Но было неприятно. Слава богу, Тонечка ничего не заметила, овеянная стихиями привычного быта. Наташе стало досадно на себя, столь пугливую и хрупкую.

Она даже разозлилась, относя это дуновение тьмы на свои бесплодные споры с жизнью. Но заноза осталась. Компромисс удался только на почве фантастичности всего происходящего. Чего только не было! Да, верно, будет еще. И тут впервые в жизни Наташа решила, что новое и небывалое вовсе не обязательно чревато напряжением и страхом, как это случалось раньше. Ведь не секрет, что единственной причиной общей с Тонечкой паники было относительное безденежье в их, опять же специфической, ситуации.

Завтра же мать внесет первый взнос за предстоящую Васеньке операцию, потом аккуратная и безукоризненная Швейцария, и скоро все встанет на свои места, как было при отце, как было всегда. И довольно всяческих новостей, пусть все останется как прежде. Размеренный быт, какие-никакие доходы от мелкой работы — вот счастье, вот покой. Правда, в этой схеме ее что-то не устраивало. Сказать по правде, не устраивало решительно все. Дороги назад не было, а где Наташа теперь находилась, она не совсем понимала.

— Эта квартира, — выговаривала она матери, — наш с тобой дом, сад и огород. Я выросла здесь, точно некая центифолия, и питаюсь здешним воздухом, вот теперь я наконец стала различать запахи, винный запах старых книг, и ты хотела с этим расстаться?

— Я не собиралась продавать книги, — рассеянно и без обиды отвечала Тонечка. — Прости своей матери минуту слабости. Не будешь же ты отрицать, что в такой ситуации я действовала все же осторожно и взвешенно.

Они ели лазанью, маринованные папоротники, салат из корейской моркови с креветками прямо из контейнеров, пили какое-то очень хорошее вино, которое выбирала Тонечка, хорошо разбиравшаяся в винах, Васенька уплетал любимые пельмени, — Тонечка поморщилась, покупая их (вредно!), но выбрала лучшие, — у сына тоже должен быть праздник. Долго сидели за столом, обсуждая, какие вещи лучше всего взять в Швейцарию. Тонечка явно волновалась, страна эта представлялась ей очень богатой, где люди даже летом почему-то ходят в норковых манто, которого у нее отродясь не бывало.

— А ты, мама, купи себе джинсы, такие, как у Татуси, тогда никто не поймет, что мы бедные. Ведь в джинсах ходят все, и бедные и богатые, — резонно заявил Васенька, за что Наташа наградила его поцелуем.

— Устами младенца… — важно изрекла она.

Потешная паника матери вселяла в Наташу необъяснимую уверенность и даже помогала, как привычная почва. Брат трогательно хлопотал вместе со старшими, предлагая время от времени взять с собой тот или иной предмет его игрушечного скарба.

— Мне бы хотелось, чтобы мой мишка тоже посмотрел Швейцарию. — Васенька схватил за ухо огромного белого медведя, купленного Наташей по случаю на выставке игрушек.

— Мишке будет скучно там без своего уголка, — ответила брату Наташа. — И железную дорогу брать с собой не советую. — Васенька уже тащил паровозик, снятый им с рельсов игрушечной железной дороги. — Паровозики соперничают с самолетами, а вы ведь полетите на самолете, и паровозик может обидеться и испортиться.

— Что же тогда мне взять, Татуся? — недоумевал брат.

— Возьми вот этого совенка. -

Она сняла с книжной полки своего заветного крошечного совенка, сшитого из пушистой серой ткани, как-то суеверно предполагая, что этот ее талисман поможет и брату в предстоящих испытаниях.

Наташа, глядя на него с нежностью, подумала, что мужская половина человечества для нее начинается с этого болезненного, но чудесного существа. И как это отзовется в ней, как организует будущее, она не знала.

Почти на ходу сделав акварельный портрет Васеньки, изобразив братишку несколько старше и серьезнее, чем он был теперь, она осталась очень довольна собой.

Наташа тут же решила развить эти идеи в цикл новых работ, непременно на рисовой бумаге особой плотности, используя специфический подбор красок. Целое, представшее перед ней в несколько мгновений, было столь ярким и значительным, что не оставалось никаких сомнений: нужно отложить все прочие заботы, тем паче что Тонечка, рассмотрев еще влажный и свежий портрет сына, прослезилась и, комкая батистовый платок, говорила о той же таинственной стороне Наташиного творчества.

— У страха глаза велики, — говорила Тонечка. — И в состоянии полного страха ты находишь абсолютную опору. Извини, что я говорю, как завзятый искусствовед. Но ты ведь собираешься сейчас написать что-нибудь превосходное. Я же тебя знаю.

— Да, какие-нибудь восточные сны, ландшафты, растения, люди, дети, животные необыкновенные, грифоны, единороги и другие существа из моего детства. Помнишь, каких сиринов и алконостов я рисовала в детстве? Я уже знаю, как я это сделаю. Вот только материал подходящий и краски будет найти не просто.

Но Москва большая, надо поездить и поискать.

И она отправилась на поиски, придумав извилистый маршрут, который был уже как бы частью нового художественного проекта. Краски пришлось собирать в самых разных местах, а с рисовой бумагой дело обстояло совсем плохо, попадалась слишком тонкая. Наташе насоветовали даже изготовить самой листы нужной плотности, объяснив нехитрую технологию. Она отказалась от этой заманчивой мысли: нельзя было затягивать подготовительный процесс.

Плотную рисовую бумагу мог достать все тот же пресловутый Стас, Наташа вообразила даже, как он будет посмеиваться: «Старуха, в трудные времена ты съешь свои полотна». Но к нему обратиться запрещал замысел, требовавший мгновенности и чистоты.

Все же ей удалось найти то, что требовалось. Помогла подруга, которую она встретила в архитектурном институте, где та преподавала неизвестно какой предмет.

«Делать тебе нечего, — подозрительно поглядела подруга на взъерошенную бесплодными поисками Наталью. — Да, может быть, это я дура, потому что бумага, нужная тебе, есть именно у меня. Стало быть, мы располагаемся в одной ловушке…»

В этой ученой дамочке всегда доминировала истерика особенного рода, происходящая от фантастического многознания, истерика тихая и комфортабельная, не оставлявшая собеседнику вовсе никаких надежд. Она знала, казалось, все обо всем и умудрялась возражать любому действию или умозрению.

«Не женщина, а василиск, — подумала Наташа, — отображу я тебя, дорогуша, на твоем собственном материале».

— Не надоело тебе возиться с этими красками? — меж тем развивала свою мысль Анита Борисовна. — Ты ведь намного умнее всех этих черных и зеленых пятен и несносных линий…

Она успела посетить лучшие картинные галереи мира и заразилась оригинальной скукой. Владение самым разнообразным материалом сочеталось в ней с его отрицанием. Точно так же абсолютное здоровье уживалось теперь с болезненным интересом к гомеопатии, познания в которой были тоже поистине уникальными.

Наташа, машинально слушая, думала о ловушке, в которой, возможно, они действительно находились. И возможность выхода приобретала первостепенный смысл. Будучи сама знатоком трав, Наташа без иронии отнеслась к новому увлечению Аниты, обнаружив в этом много своего, происходящего от одиночества и заброшенности.

«Мне придется писать эти листья, эти цветы. Она же готовит снадобья из них. Чем отличаемся-то?» Она захватила для Васеньки нахваленные подругой целебные травяные шарики, и они расстались, как будто навсегда.

Настроение улучшалось на глазах. Правда, было ощущение странной потери, точно что-то забыла или упустила среди этого бессолнечного, но светлого и уютного дня. Может быть, Анита по прозвищу Говорящая Голова тому виной или что-то еще… Она не знала. И незнание было по-детски плачевным.

Точно Наташа заблудилась, как в детстве, среди высокой травы, полной всяких запахов и дуновений. И ее беспомощность, и незнание, и отсутствие страха были чем-то новым и по-своему пугающим. «Все та же я, маленькая Наташка, — решила она, — это-то и неплохо».

На Кузнецком Мосту она вдруг заторопилась домой, точно забыла выключить утюг или закрыть воду в ванной. И тревога ее не оказалась напрасной. В передней она сразу увидела свои дорожные сумки, оставленные ею во Пскове. Владислав Алексеевич только что был здесь. Два часа назад. Наташа перво-наперво озаботилась поиском какого-нибудь письма, но письма не было. Она приступила с этим к матери, подозревая ту в умышленном сокрытии письма, что было, конечно, полным вздором.

В таком состоянии Тонечка не видела свою дочь никогда. Наташа не хотела ничего объяснять и вела себя как дикая лошадь. Смесь гнева, растерянности, детской обиды нельзя было списать на отрешенно-творческое состояние последних дней, это была новая Татуся, с которой Тонечка прежде не сталкивалась. И эта Татуся была крайне симпатичной, несмотря на весь шум и фантастические предположения.

Все-таки Тонечка была мудрым человеком, она обняла дочь и успокоила, как могла, зная много об этих предметах. Вспышка эмоций — это мост в малодоступное будущее, которое в результате все-таки приближается.

Буря чувств, никак рационально не объяснимых, превращается в поле деятельности. На разрыхленной почве возникает то, что было прежде немыслимо. Вот хоть как эта поездка за границу, столь важная. Тонечка говорила об этом, обнимая Наташу, заодно и прощаясь, потому что отъезд был буквально на носу.

О Владиславе Алексеевиче Наташа молчала как рыба. Тонечка могла подумать все, что угодно, но связать эту вспышку с ним у нее не было никаких оснований.

«Количество закрытых тем становится просто угрожающим, — решительно переменилась Наташа в мыслях, — скоро все станет одной огромной закрытой темой. Вероятно, я взрослею. Завершается пора детской полосатости, жизнь становится таинственной и привлекательной, и не для посторонних глаз».

Отъезд матери и Васеньки в знаменитую швейцарскую клинику был событием эпохальным, имеющим необратимые последствия. Этого не понимал разве что Васенька, но и он чувствовал необычность происходящего.

В аэропорту Наташа поцеловала Васеньку со слезами на глазах, хлюпала носом и Тонечка, и вот эта внешняя плачевность гарантировала, казалось, благополучный исход пуще всех прочих примет и соображений.

«Экономь средства, — наставляла Наташу Тонечка больше по инерции. — Не ввязывайся в авантюры с лишним заработком. Пиши эти придуманные тобой картины, пусть они не будут слишком уж дорогими, ну и ничего, будем экономить, нечего нам гнаться за нуворишами…»

Скоро Наташа осталась одна. В метро было душно, газета, которую она купила на ходу, сообщала о выставках, вернисажах, мелькали знакомые и полузнакомые имена. Забавная картинка изображала Чеширского кота, настолько симпатичного, что Наташа погладила его. В вагоне подземки было много красивых лиц, юные женщины, забавно стриженные подростки, старушенции, с поджатыми губами взирающие на неуместную везде и всюду рекламу ненужных вещей.

«Как все просто, — думала она, — островок стабильности, но, чтобы оказаться на нем, сколько надо претерпеть. — И тут же вспомнила свои сумки, так, показалось ей, сиротливо стоящие в прихожей.

— Даже телефона не оставил. Как я его теперь увижу?

А может, я все выдумала, и не было ни Пскова, ни вечера возле кремля, ни цветов полевых — ничего…»

Она долго брела домой, точно отодвигая часы одинокого ожидания в только что оставленной близкими квартире.

На лестничной площадке было слышно, как заливался телефон в квартире Денисовых. Стремительно вбежав в квартиру и схватив трубку, Наташа даже обрадовалась сначала звонку Антона Михайловича, чувствуя себя в полной безопасности. Но это ощущение мгновенно испарилось, Наташа физически ощутила, как пол уплывает из-под ног.

Антон Михайлович интересовался, как идет работа по изготовлению клише. Наташа подумала, что это какая-то вычурная шутка. Но Антон Михайлович, вообще не отличавшийся особенным чувством юмора, был убийственно серьезен. Она поняла, что оказалась втянутой в игру, правил которой не знала и знать не могла.

В этой игре Наташа из уважаемого и высокоценного специалиста превратилась в потенциальную жертву. Потеря десяти тысяч долларов, еще не выплаченных, была бы самым безобидным моментом. Они потребуют вернуть и так называемый задаток.

Наташа почти уверила себя в том, что клише доставлено по назначению, но платить заказчики просто не хотят. А что она может сделать в такой ситуации? Ничего. Или найти Стаса и постараться понять хоть что-то. Понимать, однако же, не хотелось. Ее точно в грязи вываляли. Рушилось вообще все. Как-то по-глупому она попалась. Стремительно и бесповоротно.

И чувство колоссальной вины, всего на мгновение посетившее ее, парадоксальным образом вернуло силы и даже приметно прибавило их.

— Я не готова вам ничего сказать относительно работы. Только что я проводила свою семью. Знаете, сборы и все прочее.

— Что ж, жду, жду. Надеюсь скоро услышать доброе известие.

— Я перезвоню через пару дней.

— А быстрей не получится? — Наташа услышала, что знакомый баритон приобретает металлические нотки.

— Простите, нет, — ответила Наташа и положила трубку.

«Что делать? Делать-то что?» Она бегала по квартире, совершенно не понимая происходящего. Телефон затрезвонил снова. Наташа не подошла. Было жаль себя, то ли обманутой, то ли несостоятельной в этой истории с загадочным клише.

Оттенок криминальности присутствовал тут с самого начала. Теперь оттенков не оставалось, все было нарисовано черным. В этой определенности ничего обнадеживающего не было. Можно уехать в Швейцарию сейчас же. И пусть все они тут передушат друг друга — Стасы, Антоны и прочие любители живописи и специфической гравюры. Выход виделся один: найти Стаса и припугнуть его. Это было peaлистично, учитывая его патологическую трусость при раздутой наглости.

— Если он еще жив, — сообразила вдруг Наташа.

О бедном Стасе все доподлинно знала Оленька Остроухова, вот к ней-то и двинулась Наташа безотлагательно. Конечно, Оля дура дурой, но душеприказчицей этого скунса она была многие годы.

Та же самая ветка метро выглядела теперь на редкость ужасно. На лицах пассажиров присутствовала печать однообразного уныния или бесчувствия.

Наташа кое-как вытерпела эти пять остановок, чувствуя необъяснимый страх.

Оленька тоже выглядела не очень роскошно.

— Ах, это ты, — нараспев произнесла она, — и снова что-то важное. Случилось. С тобой. И значит, со мной.

Выслушав Наташу и морщась при этом, она ответила, что абсолютно ничего не поняла, но причин для беспокойства не видит никаких. Что Наташка гений, она и так знала. И это единственная реальность на сей день. Что Стас решил, верно, поиздеваться над ненавистным ему Антоном Михайловичем, только и всего. Кто такой этот Антон Михайлович, да никто. Стасик даст ему сто очков вперед. Или двести. Да, потому так все и произошло. Остальные баксики тоже принесет в клювике Стасик. А то и побольше, чем десять тысяч, премиальные добавит.

Наташа испытала острый приступ одиночества. Томная и непринужденно-агрессивная подруга была точно обломком далекого Наташиного прошлого, которое не имело уже места в душе, а так себе располагалось на поверхности, как полный и окончательный казус.

От Оленьки исходил щекочущий ноздри залах французского мыла, диким образом связывающий понятия о чистоте и представления о разврате.

— Ты, Татка, вроде цветущего чертополоха сейчас. Взъерошенная, красивая, в гневе, я так хочу тебе позавидовать, но завидую только себе самой. — Оленька специфически засмеялась, едва показав красивые зубки, и, по своему обыкновению, закачала ножкой.

— Похоже, что в Москве нет для меня места, — облегченно вздохнула Наташа, — хоть это теперь понятно.

А то Москва, Москва, с детства слышу этот несравненный звук. Какое место для меня в Москве, если даже лучшая подруга, звезда замоскворецкая, рядом с которой я всегда чувствовала себя коровой, мне как-то особенно лжет.

— Да никогда ты не чувствовала себя коровой, — парировала Оленька, — это ты лжешь напропалую четыре последних года. Я только подражала тебе, не очень удачно, впрочем. Но кое-чего добилась, как видишь. Так чего же ты хочешь от меня на этот раз? Чтоб я сдала тебе Стаса? Но где гарантии, что он после этого останется живым?

— По-твоему, я схвачу Стасика за горло и задушу голыми руками прямо у тебя на глазах?

— Почему голыми, можешь и в перчатках, — засмеялась Оленька. — Стасик с Толиком дружат, ты забыла?

— При чем здесь дружба твоего Толика с этим придурком?

— При том. Не пытаешься ли ты меня с Толиком поссорить?

— На черта сдался мне твой Толик вместе со всеми его дружками! Мне вещь свою вернуть надо. — Наташа была готова броситься на подругу.

— Ты же сама сказала, что вещь не твоя и ты ищешь ее, чтобы отдать хозяину, — спокойно и насмешливо ответила Оля, затянувшись сигареткой и выпуская легкое облачко дыма.

— Олик, перестань трепаться, честное слово, они же меня на деньги поставят.

— Не поставят. Зачем им это? Поверь мне, Стас все устроит. Ты напрасно думаешь о нем в таком вот ключе. Он о-о-очень умный. — Оленька закатила глазки. — И я, пожалуй, не позволю тебе его терроризировать.

— Тогда я стану терроризировать тебя.

— Мне кажется, что ты способна на все. Поэтому я ненавижу талантливых людей, они чрезвычайно опасны.

— Какой ужас, — изумилась Наташа, — что это ты такое городишь?

— Конечно, это я загнула, — примирительно произнесла Оленька, делаясь прежней, простой и легкой. — Приходится загибать, и даже сильно. Но все кругом только этим и заняты. Чем я хуже?

Оленька растягивала слова с важностью, едва ли не превращая каждое слово в предложение. «Что за новая манера произношения у нее? В Париж, что ли так готовится?» Наталья внезапно была поражена ощущением полной и окончательной нелепости происходящего. Но вида не подала, мысленно поздравив себя.

— Оля, все очень серьезно, повторяю. Ты одна можешь знать, где Стас, ты одна можешь мне помочь. Тебе только мизинцем пошевелить и ножкой дрыгнуть. Стас сам к тебе прибежит.

— Конечно, я помогу тебе, но только не сразу. И не потому, что ты должна помучиться…

«Да уж должна», — настороженно слушая, думала Наташа.

— Позвони мне денька через два, я разузнаю как-нибудь и что-нибудь. Да не о том мы с тобой говорим. Посмотри лучше, что Толик мне подарил.

— Что, опять нового Левитана?

— Лучше. Но ты угадала, тоже картину. Парижскую Серебрякову.

Наташа подумала, что это уже слишком для нее, и буркнула сердито:

— Не хочу ничего смотреть. Буду звонить тебе в среду. Надеюсь, что ты одумаешься и поможешь мне.

«Что там за Серебрякова такая у нее, — ворчала Наташа, выходя из подъезда. — Что опять за наваждение?» Но думать об этом совершенно не было возможности. «Все равно, и так все ужасно».

В метро Наташа, поглядывая привычно, как художница, на фигуры и лица, не без мрачности думала о своем поколении и не только о нем. По меткому выражению старого учителя живописи, всякий москвич появляется на свет с мечтой о мировой славе. Это не смешно, это чудовищный факт.

И вот теперь ее сверстники с упорством работают по этому профилю, кто носится с мячом и без мяча по зеленым газонам Европы и Азии, кто пишет заранее сенсационную книгу — она даже не вспомнила об Андрее как персонаже конкретном, имея в виду любого другого литератора или историка, — кто удачливо собирает редкие документы, книги с дарственными надписями людей, реально добившихся мировой славы при жизни или после смерти.

Для многих же ее ровесников, и не только для них, мировая слава в первую голову связана с мировой валютой, как с ключиком, открывающим какую-то маленькую дверь, в которой исчезает бесследно наше карликовое племя.

Об этом думала Наташа без грусти, без усталости, точно анонимное зрелое наблюдение пробудилось в ней. «Чем я-то от всех отличаюсь, — укорила она себя, — вляпалась в историю, превращаюсь в героиню какого-то криминального чтива».

Дома было тихо. В самом широком плане. Никто не торчал у подъезда, никто не дежурил на лестнице. Ей удалось на несколько часов забыть о передрягах и опасностях, свалившихся невесть откуда. Масштабы опасности все равно были неясны, и нечего торопить события. Она забралась в ванную, долго плескалась и фыркала, точно снимала слой за слоем напряжение последних дней.

Все это удалось совершить с блеском, как решила она, разглядывая свою сияющую от воды фигурку в большом зеркале.

Шум городской жизни за окнами свидетельствовал разве о том, что Москва огромна, и тот узкий круг людей, в котором она оказалась, не имеет универсального значения. Сила силу ломит. Придется посетить другие дворы, уж коли на то пошло. Она лениво перебрала в уме всех, кто мог быть ей полезен в ближайшее время. Список получился жалкий и нелепый. Какая-то реальная надежда была лишь на Андрея.

Был еще где-то случайный знакомый антиквар, запойный и наглый. Когда-то он предлагал Наташе продать ему картины, чтобы, искусственно состарив их, загнать как антиквариат. Сулил золотые горы, да что-то в это не верилось по причине его бесконечного пьянства. Но сейчас она была готова поверить во что угодно.

Среди ночи ее разбудил телефонный звонок. Спросонок показалось, что звонок междугородний, и Наташа с радостью бросилась к телефону.

— Это тридцать четвертая квартира? — раздался молодой и нагловатый голос.

— Пятьдесят четвертая, — сонно еще ответила Наташа, — а в чем дело?

— Это милиция, — с гордостью прозвучало в трубке, и связь прервалась.

Сон как рукой сняло. Не факт, что ее начали обрабатывать, но вряд ли это случайный звонок. Совпадений не бывает вообще, все происходящее скорее детали обширного плана. А тут она, легкомысленная Наташка, поставлена в чей-то рутинный план в качестве мультяшки, эдакой Красной Шапочки, которой уже исполнилось триста лет.

Опять зазвонил телефон. Наташа взяла трубку, не отвечая, прислушалась.

— Алло, — тот же нагловатый голос, как будто подслушав ее мысли, вопросил: — Это Красная Шапочка?

Наташа вспомнила себя у Покровской башни, рекламные плакаты, паренька с девушкой, говорящих что-то о Красной Шапочке.

«Чертовщина какая-то». Она отключила телефон и долго металась по квартире без определенной цели, пока не упала в кресло. В нем и уснула, совершенно обессиленная, как в детстве, после ужасного посещения зубоврачебного кабинета, представившегося ей камерой пыток.

Ей приснились тысячи белоснежных птиц, медленно размахивающих крыльями где-то на уровне глаз, иногда посматривающих на нее птичьими и одновременно человеческими глазами. Сон был надрывным, но целебным.

Утром Наташа приняла ледяной душ и скрылась в городе, автоматически поглядывая по сторонам на всякий случай, не следит ли кто за ней. Уверенности в том никакой не было, мало ли как умеют вести себя эти опытные нищие. Мысленно она окрестила преследователей именно так.

Наташа постаралась вспомнить, было ли за ней наблюдение все то время, как она приехала из Пскова. В подъезде точно никто не дежурил. Да и Тонечка этих дежурных наверняка бы заметила. По улицам, в походах в магазины ее тоже никто не сопровождал. Впрочем, наверняка она уже не знала ничего.

Звонить из дома куда-либо она не могла, это Наташа определила окончательно. Она вспомнила, что в этих случаях может прослушиваться телефон. Кажется, скоро не будет возможности появляться и в собственной квартире.

Но, по крайней мере, один — два раза наведаться туда ей пока еще необходимо. А жаль. Но под тяжеленной скульптурой, изображающей Герцена с Огаревым на Воробьевых горах, припрятаны деньги. Полторы сотни долларов. Немного, но для внезапного бегства и для странной игры в прятки они могут понадобиться. Наташа панически оглянулась на дом, столь напоминающий классический линейный корабль.

«Боже, — думала она, удаляясь от него, — сколько печалей вплелось в его монументальное существо за последние семь лет».

Антиквар, к которому она шла, жил в доме попроще, против недостроенной много лет назад высотки самого необыкновенного вида. На ее плоской крыше можно было разместить или вообразить мрачноватую посадочную площадку для вертолетов. Эта высотка была как на ладони видна из квартиры антиквара.

Сашка был в порядке, но только на первый взгляд, «Второй день запоя, — определила Наташа, — пока он выберется, пройдет неделя».

— С чем пожаловала, радость моя? — спросил он трезво и веско, наливая себе стакан «Флагмана». — Помирать нам рановато, одно могу сказать точно. Выпей немного ликера, но лучше зайди ко мне ровно через неделю. Сейчас ты ничего дельного от меня не сможешь услышать. Знаю только, чисто эксклюзивно, что ты почти Серебрякова.

— От кого?

— Да все от того же придурка, Стаса твоего.

— Он не мой, хотя что придурок, это точно. А где и когда ты его видел?

— Давно уже. Мы с ним не водимся. Мы конкурирующие фирмы.

— Саш, мне деньги нужны. Срочно.

— Откуда деньги? Радость моя! Пью давно. Пока выберусь, пока начну работать… Ты выпей лучше, и все пройдет. Впрочем… Приходи, пожалуй, через неделю. Может, и помогу. Сколько же тебе нужно, красавица ты моя?

— Десять тысяч.

— Фьюить! — присвистнул антиквар. — Надеюсь, не зелененьких?

— Зелененьких.

— Извини, подруга, больше бы дал, в счет дальнейшего сотрудничества, конечно. Десять ты без меня никогда не заработаешь, чтобы отдать старому пьянице. Ариведерчи. — Он опрокинул стакан, улегся на диван, как будто Наташи уже не было, и мгновенно отрубился.

«Когда протрезвеет, даже не вспомнит, что я приходила».

Наташа не успела огорчиться от такого поворота событий, было досадно только то, что Стас в очередной раз кому-то проговорился. Пусть по пьяной лавочке, но у стен есть уши, когда произносятся скользкие речи.

Она спокойно вернулась домой, столь же спокойно встретила у дверей квартиры милиционера, обратившегося к ней вежливо и степенно:

— Денисова Наталья Николаевна?

— Точно так, — ответила Наташа. — А в чем дело?

— Повестка вам, Наталья Николаевна. Пожалуйста, распишитесь в получении. Могу подсказать, как добраться до указанного отделения. Это в юго-западном муниципальном округе.

— Странно, — ответила Наташа, — все очень странно.

Я не слишком часто в последние годы посещала юго-западный муниципальный округ. Да я там, можно сказать, вообще никогда не была.

— Все там никогда не были, — отвечал милиционер, вежливый, как санитар. — Вот это и разъяснится. — Он взял под козырек и уехал в грохочущем лифте дома Денисовых. Видать, монументальный дом вызвал в принесшем повестку неподдельное уважение. Отсюда и необыкновенный тон, каким изъяснялись служители порядка в фильмах пятидесятых годов.

Явление этого дяди Степы после разговора Натальи с запойным антикваром не показалось ей удивительным. Разнузданная болтовня Стаса, ради красного словца и как бы из лучших побуждений, могла подставить кого угодно. Сразу насторожил чужой муниципальный округ. Как бы почва убиралась из-под ног. На всякий случай. Это жест плебейский, с одной стороны, но и черт его знает какой — с другой. Подозрительный жест, нехороший.

Неужели правоохранительные органы заинтересовались ее картинами? Это не приходило ей в голову раньше только из-за суматохи, в которой она жила последнее время. Она вспомнила крупные суммы денег, поступавшие на ее счет в банке. Вспомнила с неудовольствием искусно подделанную картину Левитана, подаренную Оленьке ее женихом в день помолвки и появившуюся у подруги, судя по всему, недавно таинственную картину Серебряковой. Оставалось сходить в отделение и разрешить загадки.

«Дохрюкалась, замуровали, — с мрачноватым юмором подумала она о своей возможной участи. — Впрочем, какое мне дело, что мои копии или живописные вариации кто-то использовал в своих целях.

Я получила за них копейки по нынешним меркам».

Отвратительно было то, что не только Наташа, но и ее семья оказались между молотом и наковальней. Да еще сбоку протягивались к ней крючья, серпы, щипцы и разные другие орудия смерти, как на символических миниатюрах Средневековья, которые Наташа особенно любила.

Глава 5

Во всей Москве теперь не виделось ни одного надежного человека. По крайней мере для того, чтобы обратиться по щекотливому вопросу.

Антиквар, пожалуй, был последней скалой в этом пейзаже. Да и то скалой пьющей и покрывающейся трещинами, несмотря на всю спекулянтскую мощь. Через несколько лет он рассыплется, не в прямом, так в переносном смысле. Ведь так нельзя жить. Наташа поняла, что жалеет прежде всего себя.

С этими мыслями было тягостно выходить из дома. Но пришлось. Молодой организм требовал вкусной пищи. Почему-то захотелось копченой рыбы, и непременно семги.

«В ней много фосфора, как любит повторять Тонечка, необходимого для нормальной работы нервной системы. Наемся рыбы и буду фосфоресцировать. Напугаю ментовку, и они меня отпустят с миром».

Наташа представила себе, как Тонечка рассмеялась бы ее словам. «Что-то не звонят мне родные. Впрочем, меня и дома не бывает. Надо сегодня вечером посидеть, подождать звонка».

Она почему-то боялась встретить кого-либо знакомого.

Это стало бы знаком беды. Если тот стиляга, которого они несколько раз встречали с Тонечкой, был из органов, то мобилизовать на слежку за ней могут любого из сотен ее знакомых по профессиональным контактам.

Она почти физически ощутила такую возможность, вот сейчас из-за раскидистого этого дуба появится искусствовед Лев Степанович, например, Оленька или Анита Борисовна, все равно кто, но если это ее знакомый, то дело швах.

Наташа укорила себя в излишней подозрительности. Власть всегда стремилась дружить с художниками. Кто б еще наводнил страну этими шедеврами наглядной агитации, скульптурами, барельефами, панно, и любой опальный художник мог легко превратиться в верного слугу партии и правительства.

В те времена, пожалуй, и возможен был сюжет, который она сейчас обдумывала. Сейчас, впрочем, новый виток прежнего хаоса. Ее никто не заставит публично каяться, как это было с Пушкиным. Да и вообще она думает не о том.

«Все только начинается, как говорит Александр Любимов, завершая свою „народную“ передачу, но начинается самое дурное».

Дома звонил телефон.

— Вот чертовщина, — выругалась Наташа, не зная, что ей сейчас делать — бежать к аппарату или сматываться отсюда немедленно. Но могла звонить мать, и Наташа взяла трубку.

— Это граверная мастерская? — послышался рокочущий бас неизвестного. — Я хотел бы заказать изысканную вещицу для надгробного памятника. Знаете, табличку такую, только не совсем обычную, а художественно выверенную…

К счастью для Наташи, готовой упасть в обморок, разговор на этом прекратился.

Голос исчез сам собой, точно не имея прямого отношения к телефону.

«Граверная мастерская закрыта навсегда», — успела торжественно произнести Наташа. «Кто бы ты ни был, пошел ты ко всем чертям, потому что это не смешно».

Вероятно, это шутки Стаса. Говорить мог кто-нибудь из его друзей-актеров. Ну где еще найдешь превосходно поставленный голос, которым обладатель именно профессионально гордится? Только среди этой публики, большей частью демонстрирующей талант вне сцены.

Но для чего Стас скрывается или придуривается, было неясно.

Никогда еще не чувствовала она себя столь свободной и столь связанной в то же самое время.

«Сейчас бы созвать гостей полный дом, — пришла ей вдруг в голову нелепая мысль. — Да нет никакого повода, и друзей у меня нет, как посмотришь внимательно. В этом-то все и дело. Иначе бы не попалась в лапы мерзких и хищных аферистов».

Телефон, как в кошмарном сне, зазвонил еще раз.

Трубку Наташа брать не стала, она задремала, и первое, что явилось в тонкой грезе, был этот внезапный звонок.

«Жаль, что во сне я не подняла трубку, — засмеялась она, проснувшись, — многое стало бы ясно».

Но телефон все-таки звонил, настойчиво и долго.

Наташа сняла трубку, не торопясь отвечать.

— Алло, алло, Наташенька, — раздался встревоженный голос матери.

— Мама, да, я слушаю.

— Звоню тебе пятый раз. Где ты пропадаешь?

— Все нормально. Говори скорее, как у вас.

— Поселили в санаторий в горах. Все прекрасно. Здесь очень красиво. Васенька целует тебя.

— Скорей диктуй ваш номер. Я буду звонить сама. Не трать деньги.

Короткий сон и звонок матери возвратили силы, молодость легко брала свое. За окном нудно скрипели качели, на подоконнике прогуливались голуби. До вечера оставалось совсем ничего. Наташа собралась в знакомый по институтской беззаботной жизни ночной клуб, не имея определенной цели. Дома оставаться не хотелось.

Впервые за последние дни Наташа подумала о том, как ей одеться. Мысль об одежде развеселила ее, вернула к реальности, располагавшейся вне всего происходящего. Где-то звучит музыка, люди танцуют, веселятся, пьют чешское пиво, едят примитивные бутерброды.

Наташа натянула джинсы и долго выбирала соответствующую кофточку. Она остановилась на подаренной Андреем черно-зеленой блузе, цвет которой удивительно гармонировал с ее глазами и волосами. В ансамбле с джинсами эта блуза придавала строгому облику Наташи необходимые черты, явно говорящие о том, что она художница, к тому же превосходная, Наташа наморщила нос перед зеркалом и насупила брови, но в этом наряде она выглядела бы простой и веселой даже в состоянии крайней скорби. И она рассмеялась, довольная собой.

В ночной клуб она пошла, как в озеро — сменить оболочку. И похоже, что к концу дня она вся стала собственной оболочкой. Надо было подумать над чем-нибудь кроме всего предлагаемого в эти дни. Клуб располагался за углом. Это было, так сказать, придворное ее заведение. Там Наташу все знали.

Когда-то она вместе с другими студентами художественного вуза разрисовывала стены и потолки этого артистического пристанища. Нарисованный ею павлин был здесь едва ли не центральным персонажем.

В клубе она провела часа три, болтая с разными людьми о работающих в Москве и Санкт-Петербурге выставках и прочих культурных акциях. Ей не пришлось заплатить ни рубля, как имеющей там неоспоримый и прочный кредит. Среди своих было совсем неплохо. Полузнакомые, в сущности, сверстники представляли светлый круг, вполне защищавший от вторжений разного рода. И музыка в клубе звучала не громкая и раздражающая, а так называемый «холодный британский рок» и отменный блюз, приводящий мозги в порядок.

Наташе удалось договориться даже о работе, которая вместе с оплатой, довольно приличной, сулила превосходные перспективы. Не те, конечно, баснословные деньги, которые мерещились ей совсем недавно, но теперь все мгновенно изменилось до неузнаваемости и приходилось думать не только о хлебе насущном, но и о предстоящем, по всей видимости, возврате аванса.

Собралась небольшая компания, договорились ехать в Серебряный Бор купаться и продолжать пьянствовать в кафе «Поплавок», где отдыхающую публику баловали плебейскими, но отменными шашлыками.

Звали и Наташу, но она отказалась. Повестка лежала в кармане джинсов и время от времени напоминала о себе каким-то необычным хрустом. Надо было собраться с мыслями перед предстоящей очной ставкой с ментовкой. Совершенно не хотелось возвращаться домой.

Она, конечно, думала чисто по-женски, но в военно-полевом стиле — сначала ввязаться в драку, а там видно будет.

Визит в отделение милиции прошел под этим знаком. Она явилась туда в назначенный час собранная и напряженная, как ненавистные ей деловые женщины нового времени, постоянно елозившие по телеэкранам, политологи, экономисты или просто состоятельные дамы неизвестного рода.

Наташе пришлось просидеть у двери нужного кабинета около получаса. Похоже на то, что за это время перед ее взглядом промелькнули завсегдатаи этого заведения: самоуверенные скинхеды были первыми, кого она увидела. Привыкшие к разбирательствам с их персонами, они держались кучно и непроницаемо, в полной уверенности, что мелкие их прегрешения только служат чести державы, а никак не наоборот.

Потаскухи, рыночные деляги, выходцы из Азии, всех размеров и форм, тоже показались ей совершенно неуязвимой публикой, отбывающей свой номер. Она чувствовала себя в том же полуклоунском обличье, что все они, слонявшиеся в ожидании порции унижений.

Отделение располагалось в типовом здании, не отличавшемся от тысяч подобных. Капитан Киргуев, к которому она была вызвана, представлял собой точно такой же тип унифицированного работника. О нем нельзя было сказать ничего определенного, кроме того, что достаточно потерся в Москве на мелких должностях, приехав однажды откуда-нибудь с юго-востока. Впрочем, ярких национальных признаков тоже не имел, раздражая слабым, но каким-то вычурным акцентом.

Он был в штатском, что Наташу не удивило. Да ее не могло удивить ничто. Принимал он в чужом кабинете с табличкой «Майор Колпаков». Глянув на нее невзрачными глазами учителя химии, он надел стальные очки и уставился в какую-то бумагу. Оторвавшись от своего непонятного занятия через минуту, он быстро и агрессивно заговорил. Наташа отчего-то знала заранее, что он станет запугивать ее. Так все и случилось.

— Я надеюсь, вы не хотите немедленно оказаться в камере предварительного заключения. Вас могут увести туда сию минуту. Я не шучу. А там не слишком уютно. К тому же это позор для молодой девушки, художницы, дочери профессора.

— Я не хочу нигде оказаться, — спокойно отвечала Наташа, отдавая себе отчет, что капитан как-то сразу ошибся и не попал в тон. Кажется, это понял он сам, как тертый и хитрый человек.

— Вижу, вы недавно имели работу с кислотой. — Он уставился на ее руки.

«Имели работу», — мысленно передразнила его Наташа, издеваясь над произношением.

— А вызвали вы меня, чтобы об этом спросить?

— И об этом. Органам известно о вас все. Наша беседа — пустая формальность.

— Тогда предъявите мне обвинение, ордер на арест и отведите в камеру.

— Вы бы не стали так со мной разговаривать, если бы знали, что мы о вас знаем.

Это «мы» прозвучало особенно странно. Капитан более говорил как бы от себя и со своим умыслом. Наташа быстро соображала, пытаясь понять причину вызова. Поступление крупных денежных сумм на ее счет в банке как возможная причина сразу же отпала, противном случае он нс стал бы делать акцент на испорченных работой с металлом Наташиных руках, а начал бы с объяснения банковских операций «Слава богу, — подумала Наташа, — хоть сюда никто не сунется». Эта мысль ее настолько поразила и обрадовала, что она прослушала несколько фраз капитана без всякого внимания, уловив только слова «фальсификация», «подделка», «международный скандал».

«Эти высоты, капитан, тебе недоступны, — с раздражением подумала она. — Напрасно ты думаешь, что я никогда не встречала таких мерзавцев».

Капитан перебирал бумаги на чужом столе, что выглядело и комично, и зловеще. Все же он чувствовал себя, хотя бы отчасти, хозяином положения. Жестом фокусника он выхватил из-под стола кейс, а из него торжественно извлек до тошноты знакомую Наташе картину. Это был все тот же Левитан, сделанный ею по заказу фирмы и всплывший из небытия на помолвке Оленьки Остроуховой и пресловутого Толика.

— Мы изучили ваше окружение досконально. За вами велось наружное наблюдение в течение двух месяцев. Вот эту фальшивку мы изъяли на таможне у одного видного иностранца, как там его, коммерсанта Горфункеля. Пытался вывезти, думал, что подлинник. Бедняга, — посочувствовал Киргуев.

— Почему вы решили, что это моя работа? — без выражения спросила Наташа.

— Мы все знаем о вашем интересе к Серебряковой и всем этим мировым искусникам. Для нас нет секретов.

Капитан Киргуев продолжал и дальше в том же духе, но слышать его Наташа перестала.

«Никакой таможни и никакого Горфункеля не было, это вранье. Но раз он упирает в основном на это, ничего другого у него на меня просто нет. Довольно скудные сведения, и эти сведения обо мне какие-то тусовочные, хамовато-панибратские, в манере Стаса. Вряд ли этот капитан превосходный актер, это было бы слишком. Надо быть гением, чтобы сыграть такую роль».

Как будто почувствовав, что она его раскусила, капитан принялся незамысловато шантажировать Наташу:

— Вы только признайтесь, что эту картину написали вы, и я вас немедленно отпущу. Посещение следственного отдела превратится в интересную прогулку.

— А если не признаюсь? — задиристо спросила Наташа. — Что тогда?

— Повторяю, тебе не избежать крупных неприятностей. — Киргуев озлобился и перешел на «ты». — Экспертиза легко покажет, что картинку ты сляпала. Подделка с целью продажи — это большой срок. Особенно для тебя. Вряд ли ты выдержишь семь лет тяжелой работы, и, конечно, не по специальности. Ты не знаешь, что такое женская колония. Тебя там или убьют, или заставят насильно заниматься любовью с отвратительными сокамерницами. А после колонии ты не найдешь работу по специальности. И институт никто тебе закончить не позволит. Да вряд ли вообще захочешь рисовать. Тебя никогда не насиловали чайной ложкой?

Наташа, до сих пор слушавшая весь этот бред спокойно, пришла в ярость:

— Ну это уж слишком! Что вы себе позволяете?! Я, наконец, имею право жаловаться.

— Некому тебе жаловаться. Никто тебе не поможет, кроме меня. Водички хочешь?

— Я отказываюсь с вами разговаривать. Делайте, что хотите. Картина не моей работы, вот и все. И никакая экспертиза ничего не докажет.

«Единственное, что они могут сделать, это сличить краски, — быстро соображала Наташа, — этот хмырь в красках ничего не смыслит. Но если он возьмется за дело серьезно, ему подскажут и про краски. Краски я увезла в мастерскую. О ней никто не знает, кроме Стаса… Да, если меня выдал Стас, то дело пахнет керосином».

В это время в кабинет ворвался, как подумала Наташа поначалу, майор Колпаков. Он по-хозяйски вклинился в разговор как раз на фразе Киргуева: «Ну что, найдем мы с тобой общий язык?»

— Киргуду, — шумно обратился он к капитану Киргуеву, — кончай херней заниматься. Тебя давно внизу ждут, у Попенко и Хмырова. Отрываешься от коллектива ты, гордый кавказец.

Он был заметно навеселе и, вероятно, принял Наташу за валютную проститутку.

Наташа вспомнила «Кавказскую пленницу», Никулина, говорящего на тарабарском языке: «Бамбарбия… Киргуду», и от души расхохоталась.

«Выйди, Степан!» — взревел гордый кавказец Киргуду, окончательно теряя цивилизованный облик.

Степан в недоумении повертел могучим указательным пальцем у виска, выпучил глаза и застыл на месте. С минуту глядя на эту застывшую статую злобным взглядом василиска, Киргуду, видимо, понял, что сделать ничего нельзя. Он как-то сник, протянул Наташе типографский бланк, из которого следовало, что она, Денисова Наталья Николаевна, не должна покидать пределы Москвы, и вяло попросил расписаться.

— Скоро я вас снова вызову, подумайте на досуге, — сухо обронил он и поднял трубку телефона.

Наташа вышла. Она чувствовала себя опустошенной.

«Если бы не вовремя заявившийся Степан, эта сволочь могла довести меня до истерики», — автоматически думала она.

Садясь в маршрутку, Наташа обратила внимание на последнего пассажира автолайна, занявшего место рядом с водителем. Это был худощавый, высокий, белобрысый молодой человек в джинсовом костюме, явно привыкший к быстрому перемещению по городу пешком или на перекладных. Что-то было в нем спортивное и одновременно угловатое.

Наташа вдруг вспомнила, как рассказывал ей об оперативной слежке неоднократно бывавший под следствием Сашка Антиквар. Он говорил, что оперативники, ведущие наружную слежку, — это обыкновенно молодые ребята, едва закончившие школу милиции или недавно из армии, худые, жилистые и длинноногие, в отличие от заплывших жиром кабинетных ментов.

За мной следят!

Она хотела ехать в мастерскую, уничтожать краски, но теперь это было невозможно. Она решила изменить маршрут, чтобы не выдать местонахождение мастерской.

Вспоминая, какими красками она пользовалась при исполнении заказов, она убедилась, что может замести следы. Оригинальные ее картины написаны другими красками. А во время заказной работы она писала для себя только акварелью на рисовой бумаге. Несколько заторможенно она думала о том, следили за ней в течение последних двух месяцев или нет.

Сто процентов, что нет. А щеголь в кепочке и еще один, топтавшийся на ее лестничной площадке, не походили на оперативников. Так что заявление Киргуду об активной слежке — явная провокация и ложь. Единственное слабое звено здесь — это Стас. Она решила ехать к Ольге.

— Где Левитан, подаренный Толиком? — был ее первый вопрос.

— На даче, — ответила, удивленно поднимая брови, Оленька. — Все подарки на даче. Мы ведь оттуда поедем за границу.

Наташа сидела молча, смотрела на подругу и думала, говорить ли ей о вызове к следователю. Вряд ли она что-нибудь знает. Если это устроил Стас, то, скорее всего, он выкрал картину с дачи. Оленька была в этой ситуации бесполезна, как пустая пивная бутылка. Наташа решила ничего подруге не говорить.

— Мне скучно одной дома, — капризно произнесла Наташа. — Можно, я поживу у тебя денька два?

— Да я буду просто счастлива. Как здорово ты придумала. Мне так много хочется рассказать о своей будущей жизни, ты даже не представляешь. — Оленька была взволнована появлением бесплатного и благодарного слушателя. — Вечером сходим в бар, как в старое доброе время. Завтра что-нибудь приготовим выдающееся, вкуснятину какую-нибудь. Кстати, ведь Стас звонил, спрашивал про тебя, где ты и все такое. Я сказала, что ты его ищешь. Или он тебе уже не нужен? Ты какая-то другая сегодня, спокойная, прежняя Наташка.

Щебетанье Оленьки в самом деле действовало на Наташу умиротворяюще.

— Он сказал тебе, где находится?

— Знаешь, похоже, что у него появилась новая пассия.

Он такой загадочный. Напустил тумана. Тысяча почтительных извинений и так далее. У него всегда был шанс из молодого балбеса превратиться в бывалого светского льва.

— Не сомневаюсь, что этот шанс он использует масштабно, — поддержала Наташа подругу. — Не все же в ходить в юниорах. Пора вставать на рельсы.

— Как ты замечательно выглядишь и говоришь сегодня!

— Взаимно.

Они целый день валялись на широченном диване в комнате Оленьки, курили ее тонкие сигаретки. Она шепотом, хотя, кроме них, никого в квартире не было, рассказывала о таких подробностях своих отношений с женихом, что Наташа, пожалуй, заалела бы от стыда, если бы слышала, о чем говорит подруга. Но она была далеко и от Оленьки, и от ее сексуальных переживаний.

«Завтра — непременно заехать домой, забрать деньги. Стас, кто-то говорил, любит бывать в пивном баре на Баррикадной, надо наведаться туда, поискать мерзавца».

Критически осмотрев Наташу, Оленька заметила:

— Твой внешний вид надо усовершенствовать. Сейчас я тебя переодену.

Она вынула ворох тряпок из шкафа и заставила Наташу выбрать наряд, который сама же для нее наметила. Она была поистине счастлива присутствием подруги. Наташа меланхолично перебирала красивые, дорогие вещи. Не хотелось никуда идти.

«Ни о чем бы не думать, проспать всю жизнь».

— Вот в этом платье ты способна покорить весь мир. — Оленька торжествующе встряхивала в руках нечто бледно-сиреневое, переливающееся, струящееся двумя полукруглыми воланами по бокам.

В этом впечатляющем наряде она и отправилась в сопровождении не менее стильно одетой Ольги «в прогулку», как та говорила с самого детства.

Бар назывался «У Мюнхаузена». Он был изукрашен бригадой оформителей, никогда и ничего не слышавшей о знаменитом сказочном бароне. Скорее это были пестрые вариации на тему современных рыцарских романов или так называемых «faniasi». Сам же комический барон выглядел супергероем, натурально повергающим в бегство легионы нелюдей, драконов и птеродактилей. Наташу это зрелище и развеселило, и опечалило.

«Похоже на сон, — подумала она, — но без гарантии пробуждения, от погони даже в этом сказочном антураже так просто не уйдешь».

Тут же она заметила на себе короткий взгляд молодого человека, как две капли воды похожего на первого соглядатая, возникшего еще в маршрутке. Правда, этот был одет с иголочки и больше походил на самбиста или дзюдоиста, чем на простого милицейского клерка, бегающего туда-сюда с простой задачей шпика.

Оленька сразу же обратила внимание на него и расположилась за столиком так, чтобы тот мог видеть ее во всей красе, благо сидел он за стойкой совсем рядом. Пил он, на удивление, вовсе не минеральную воду, а какую-то гремучую смесь, изготовленную по его просьбе. Причем немалыми дозами.

«В каком-то смысле, я неплохо устроена, — подумала Наташа, — дармовая охрана. Может быть, все так и есть».

— Мне кажется, что мы уже не в Москве. А в Париже или Вене, — начала вечерний разговор Оленька. — Что Москва? Мы знаем ее с детства, и нет в ней для нас особенных секретов, какие сохранились разве что для бывших провинциалов, вроде моего Толика.

Они приперлись сюда овладеть московскими тайнами, не понимая, что это невозможно. Здесь надо родиться.

Она говорила громче, чем следовало бы. И как-то в сторону', словно стремилась привлечь внимание не слишком внимательного соглядатая. А тот раза два посмотрел в сторону Наташи и уперся со своим огромным стаканом то ли в стильного бармена, то ли в изображение райского дерева, сильно напоминающего куст конопли. Если это был «наружник», то какой-то необыкновенный и матерый. И вряд ли его могло что-то связывать с Киргуду.

Так думала опальная Наташа, пытаясь найти зыбкую опору. Одновременно она слушала вполне уже агрессивный голос подруги, которая, оказывается, давно и прочно ненавидит своего жениха и только ждет момента, чтобы кинуть его в просторах Франции веселой. Удивительно, как Наташа не догадалась об этом раньше.

«Да бог с ней, — решила она, — пусть думает, что я такая же». И она сочинила на ходу трогательную историю о любви к ней богатого француза. Молодого. Независимого. С колоссальными связями и собственными виноградниками.

— Я никогда не сомневалась, что ты мне врешь. С этой твоей любовью-морковью к Андрюшечке, — язвительно ответила Оленька. — Но ты не торопись. Помучай миллионщика. Крепче привяжется. А потом уже станешь из него веревки вить. Но, честно сказать, я бы не выдержала. Я затащила бы его в постель немедленно. А потом за хобот и вперед, на виноградники…

— И тогда руби мой хрен на пятаки, — раздался пьяный голос из-за соседнего стола, за которым гужевалась разношерстная компания молодняка.

— Приткнись, Акакий, ты здесь никто, и звать тебя никак, — понеслось в ответ ему. Назревала драка.

В это время тот, кого Наташа приняла за наблюдателя, впервые оторвал свой взгляд от райского дерева, повернулся в сторону шума и негромко что-то сказал, чем неожиданно не только пресек затевавшуюся драку, но и вся эта компания затихла и вскоре покинула заведение.

«У меня крыша едет, — подумала Наташа, — никто за мной не следит. По крайней мере, сейчас. Это просто вышибала, то-то он здесь как в родном дому».

Пьяненькая Оленька пришла в восторг.

— Какой мужчина! Я тут часто бываю, но его вижу впервые. Я хочу писать. Проводи меня.

Проходя мимо стойки, возле которой располагался ее вечерний герой, Оленька чуть было не повисла на нем. Наташа уловила насмешливый и надменный взгляд этого молодого господина. К счастью, он предназначался не ей, но было и стыдно, и противно. От пресловутого мартини во рту была горечь.

Возвращаясь на свое место, они снова миновали вышибалу. В это время он говорил с кем-то по мобильнику. Довольно жестко. Вероятно, это был его обыденный стиль.

— Это исключено… Она с подругой… Не знаю… Шалава какая-то…

Умытая Оленька больше не обращала на него внимания. А Наташе пришлось испытать приступ страха. Она скорее почувствовала, чем поняла — разговор шел о них.

«Что исключено? — думала она. — Ее собирались выкрасть?

Если так, то это неизбежно должно произойти в ближайшее время. Да сейчас же. Я ведь не знаю, чем закончился телефонный разговор этого вежливого бандита. Если нас провожали сюда, то за квартирой Ольки тоже следят».

— Немедленно трезвей, — сказала она подруге с максимальной суровостью, — и выведи нас отсюда через какой-нибудь черный ход.

У меня чувство, что ты здесь родилась и знаешь все щели.

— Йес, — завопила Оленька, а шепотом спросила, еле ворочая языком: — Что случилось?

— Случилось, — передразнивая, ответила Наташа.

— Понятно, это военная тайна. Я выведу нас тайной тропой войны.

— Так, чтоб никто не понял, что мы сматываемся. — Наташа поняла, что Оленька представила себя вождем краснокожих.

— Да проще простого, скво! Нужно заказать еще выпивку. А потом пойти в сторону сортира. И мы растворяемся. Там есть ход на кухню, а оттуда мы выберемся в недоступную прерию. Только тс-с-с!

— Можно поехать к тебе на дачу? Там сейчас кто-нибудь есть?

— С-стор-рож. Таджик. А мы ему по морде — вжик!

Наташа твердой походкой подошла к стойке, расплатилась, взяла еще бутылку и вернулась к Оленьке, вызывавшей в ней опасения. И правда, стакан мартини пришлось отнимать у подруги силой. Но если бы нужно было это сыграть, лучшей сцены просто нельзя было вообразить.

Они выбрались по Оленькиному маршруту без помех.

«Зеленые в ночах такси без седока», — распевала все еще пьяная Ольга Остроухова, качаясь и пританцовывая.

«Напилася я пьяна… Привела меня тропка узкая… нет… дальняя, кажется, да к вишневому саду…»

Видать, мысленно она была уже на даче.

Они остановили синий «Святогор» и через час с небольшим были в районе дома отдыха Никольское-Трубецкое, на даче Толика.

— Ты все время одна, — говорила Наташа по дороге. — Я поняла, что тебе ужасно скучно. А где все-то?

— А! Толик в командировке. В каких-то страш-шных местах… Эки-бастуз… Фер-шампе-нуз… А родители в Карелии. Отец строит для себя большой дом. На двух озерах сра-а-азу. Деревянный, в три этажа. Откуда только люди деньги берут… Я там была. Но сбежала… Представляешь, целый день визжат какие-то электрические пилы, а по ночам хохлы-строители поют что-нибудь вроде: «Несе Галя воду, коромысло гнеться, а за ней Иванко як барвинок вьеться», — громко и мимо всяческих нот спела она, упирая на фрикативное «г». — Ошизеть. Сейчас ты увидишь таджикского Иванко, ты знаешь, этот Али по уши влюблен в меня. Он как напьется, собирается Толика зарезать. Но я запретила ему делать это. Он слушается меня во всем. Я обещала взять его с собой во Францию. Пусть он зарежет Тод-лика там. Ой, To-лика, ой! — Она принялась трагически икать.

Как только «Святогор» притормозил перед мощными воротами, Остроухова встрепенулась, как-то вся зазмеилась телом и волосами, едва не оттолкнув водителя, принялась колотить по клаксону, одновременно извиняясь.

Ворота раскрылись как бы сами собой. Никого не было видно. Али появился откуда-то сбоку, точно вырос из-под земли. Кровожадный таджик казался добрым и скромным малым.

Наташа сразу почувствовала, что по-русски он мог говорить без малейшего акцента, но то ли в угоду хозяевам, то ли из какого-то странного снобизма нелепо коверкал слова.

— Хозяйка приехал, двое приехал, хорошо.

В холле горел камин, пахло еловыми шишками.

— Али, выпить неси нам, — потребовала Остроухова.

— Да ты и так пьянее грязи, — пыталась урезонить ее Наташа.

— Денисова, нишкни, — грозила ей пальцем и строила рожи подруга, — здесь ты в моих руках, что скажу, то и будешь делать.

Кое-как угомонила распоясавшуюся Остроухову, выпив с ней несколько рюмок вина, к каждой из которых та обращалась так: «Рюмочка Христова, откуда ты? Из Ростова. Паспорт есть? Нема. Вот тут тебе и тюрьма». Наташа не сразу уснула в одной из обширных комнат особняка. Сутки сейчас равномерно делились надвое, точно разрубленные адской силой. Суматошный и забирающий все силы день, жутковатый вечер и ночь без сновидений. Как будто все кошмарные сны воплощались другим временем суток.

Вероятно, так все и обстояло на самом деле, потому что утром, едва умывшись и причесавшись, она услышала разговор Али по телефону с неизвестным. Тот, без всякого акцента, докладывал:

— Приехали ночью. Вдвоем. Да, хозяин. Сейчас спят. Пьяные были. Обе. Нескоро проснутся. Анатолий Сигизмундович не вернулся. Да куда она денется. Я найду способ ее задержать.

Наташа, прокравшись мимо азиата, закрылась в своей комнате. Она догадалась, что разговор шел о ней. Значит, как ей подсказывала интуиция, на этой даче было не совсем чисто.

Она не стала будить Оленьку, вылезла из окна в сад, опасаясь нарваться на собаку. Но собаки, к счастью, не оказалось. А за дубовой рощицей, как она знала, была не заколоченная калитка. Увидев на ней замок, она переполошилась. Но замок был просто накинут на петли. Несколько шагов — и она на свободе.

Добраться до Москвы не составило никакого труда. Может быть, ей просто повезло, автомобиль до города подвернулся сразу. Колымага тащилась со стороны дома отдыха, в салоне стоял крепкий запах лекарств, за рулем сидел пожилой усач, внушавший доверие. Поэтому Наташа попросила подвезти ее прямо к дому.

— У такси чего хочешь проси, — отвечал усач и замурлыкал под нос: «Море, море, блеск пустынный…»

В квартире она обнаружила полный разгром. Начиная от прихожей, все вещи валялись грудами. Книги были разбросаны, причем большинство их было раскрыто.

— Читатели, блин, — усмехнулась она, сообразив, что искали клише.

Особенно цинично обошлись с ее профессиональными принадлежностями. Все мольберты были разломаны, краски рассыпаны, тюбики смяты и раздавлены, как будто по ним топтались армейскими ботинками. Кое-где был взломан паркет.

Скульптура Герцена и Огарева по какой-то причине внимания злоумышленников не привлекла. Спрятанные под ней доллары оказались целы. Она беспомощно опустилась на пол возле телефона и набрала номер Антона Михайловича.

— Я уже давно жду вашего звонка, — услышала она.

Наташа, собравшись с духом, рассказала все, что произошло. Говорила она лаконично и без выражения.

То, что Наташа сообщила ему о Стасе, поставило Антона Михайловича на грань инсульта. Он взвизгнул как поросенок.

— Да вы что! — кричал он в трубку. — Да какой еще Стас, вы не понимаете, насколько все серьезно. Вы даже представить себе не можете, куда вы вляпались и подо что вы всех нас подвели!

Животный страх Антона Михайловича поразил Наташу. Выходило так, что он, столь почтенный внешне и важный, в этой истории все же статист, кукла, никто, и звать его никак, а кукловоды располагаются на других уровнях. Это первое, что пришло ей в голову. Видать, его торопят какие-то люди или обстоятельства. Вдобавок он оказался старым хрычом и кретином, вольготно чувствующим себя только на одной половице и падающим на всех прочих.

— Не надо подозревать меня, — пришла в ярость Наташа. — Вы же знаете мои обстоятельства не хуже меня. Не моего ума дело, что произошло, я всего лишь исполнила заказ, быстро и качественно.

— Я предупреждал вас о полной секретности вашей работы! Даже я не должен был знать, где вы работаете… Через час в известном вам ресторане, — отчеканил Антон Михайлович и бросил трубку.

Наташа наспех переоделась, с отвращением глядя на платье Остроуховой, в котором ей пришлось дважды спасаться бегством, и вышла из квартиры. То, что ей поведала консьержка, уже не было для нее новостью.

— Душечка, Наташечка, ты что же, одна, без матушки Антонины Васильевны затеяла ремонт и переустройство?

— Что-то вроде этого, — ответила Наташа, — а что?

— То-то целая бригада приходила вчера к тебе, маляры не маляры — не поняла. Рабочие какие-то странные.

Антон Михайлович сидел за ненакрытым столом, серый, как известняк.

— Присаживайтесь, — указал он Наташе на стул напротив себя. — Есть только три варианта развития событий, голубушка. Причем скажу сразу, что наиболее вероятен из них третий. Но сначала предложу первые два. Итак, вариант номер один. Вы отдаете нам десять тысяч в качестве компенсации за нанесенный ущерб. Вариант номер два. Вы находите этого вашего Стаса и передаете нам его с рук на руки. Что с ним будет, вы можете догадаться.

Он сделал паузу. Закурил сигару.

— А третий? — не выдержала Наташа.

— Как вы понимаете, — ответил тот, — ситуация, и без того непростая, осложнилась по вашей вине. Я понимаю, Наташенька, неопытность, редкая талантливость, ну и все такое прочее вскружили вам голову. Но мы живем в материальном мире. И царит здесь закон джунглей, да-да, джунглей. Время от времени здесь нужно показывать клыки. А ваши жемчужные зубки мало подходят для этого. Несмотря, я повторяю, на ваш дар. Я помог вам заработать. И раз, и два, и три. Да и сейчас, в этой ситуации, вам ничего не придется возвращать… Десять тысяч… мелочь. Если вы правильно поймете меня сейчас…

«Криминальных романов начитался, — подумала Наташа, — так называемые грязные домогательства.

Как он себе это представляет, старый козел?»

— А я уверен, что вы превосходно меня понимаете, завершил он, выпуская облако сизого дыма. Запахло горелой травой.

— Антон Михайлович, — с притворной нежностью ответила Наташа, вспомнив недавний поросячий визг в телефонной трубке.

— Понял, понял, друг мой, — сделал он предостерегающий жест рукой, — не надо о деталях.

— Да какие детали, друг мой, — отвечала она в тон, — я возмещу моральный ущерб. Не учитывая тот, что причиню вам сейчас. Я думаю, что вы меня понимаете еще более превосходно.

Антон Михайлович поначалу ничего не понял. Видать, он от рождения соображал весьма туго. А три диплома о высшем образовании: горного инженера, экономиста и юриста, обретенные более по профсоюзной линии, не прибавили ни сообразительности, ни остроты ума. Но то, что его передразнивали и делали это с недоступной язвительностью и самоуверенностью, насторожило любителя сигар и стерляжьей ухи.

— Набиваете себе цену, — произнес он как бы о другом, — недурственно. Кстати о цене. Две картины, взятые мной у вашей матушки, сильно повысились в цене. Собственно, я лишь авансировал вас тогда. Она вам ничего не говорила?

— Мама — человек не слишком опытный в этих делах. И скромный.

— Так вот… — торжествующе начал Антон Михайлович.

Наташа хотела продолжить беседу в циничном и нагнетательном стиле, но физически не могла слышать голос этого мерзавца.

— Так вот, — ответила она, — я поняла, что после этого нашего разговора с вами я ничего не должна вам. А сейчас я нанесу вам, как это вы называете, моральный ущерб. По вашей паралитической манере двигаться и говорить я давно пришла к убеждению, что ваша так называемая фирма последний хрен без соли доедает.

— Предупреждаю, вы очень сильно рискуете.

— Мне рисковать нечем, любезный. На Лубянке я уже побывала. Вы догадываетесь, на каком этаже?

Антон Михайлович замахал руками, как пропеллер:

— Вы неправильно меня поняли! Наша фирма не занимается ничем противозаконным. А то, что не запрещено законом, — разрешено. Это же аксиома.

— Не делайте резких движений, — тихо произнесла Наташа, — а посмотрите как бы невзначай на господина спортивного вида, сидящего через три столика от нас. Он делает вид, что флиртует с дамой. Это оперативник, который ходит за мной по пятам. Какая жалость, что я не предупредила вас об этом по телефону.

— Да вы представления не имеете, с кем вы говорите и кому вы угрожаете! — впервые разъярился Антон Михайлович. — В силе остаются два первых варианта: или деньги, или Стас.

Он что-то говорил и дальше, но для Наташи важней всего был его автоматический взгляд через столы, туда, где ворковала странная парочка: худощавая женщина аристократической внешности и бритоголовый амбал.

— Хорошо поговорили, — Наташа медленно поднялась, — ариведерчи!

Выходя на арбатскую мостовую, Наташа сказала сама себе: «Продолжаем разговор. Где мы будем брать эти деньги, дорогой Карлсон?

А где угодно, дорогой Малыш».

Разглядывая себя на ходу, как обыкновенно делала, в роскошных витринах обновленной столицы, она решила немедленно продать косу. Это значительно утяжелит ее кошелек. Подходящая парикмахерская тут же и подвернулась.

Рыжая парикмахерша, узнав о желании клиентки, пришла в ужас.

— Да вы что, с дуба упали, красавица? — натурально изумилась она. — В наше безволосое и безбровое время решиться на этот дикий шаг? Может, вы еще и с бровями что-нибудь задумали сотворить? Такой формы бровей я не видела пять лет. Это же чудо. Вы что, в шпионки готовитесь?

— Мне срочно нужны деньги, — сказала Наташа, — помните «Дары волхвов» О’Генри? Что делать, любовь. Нечеловеческая страсть. А средства взять негде. На подарочек. Но, честно говоря, это временно. Отрастут волосы быстро. А сейчас голове тяжело ко всему прочему. Жара. Боюсь, что мой возлюбленный одновременно продаст свою знаменитую гитару. Но что делать, судьба такая.

Внешность Наташи вскоре изменилась радикально. А в кошельке появились нелишние триста долларов.

— Приятно работать с таким материалом, — довольная ценным приобретением, приговаривала рыжая мастерица причесок. — Когда вы со своим придурком соберетесь пожениться, навестите меня, к тому времени волосы ваши отрастут, я не сомневаюсь. Я сделаю вам королевскую укладку. Мне вконец надоели эти гетеры с оранжевым или фиолетовым ежиком.

Наташа прикинула, как ей поступить теперь. Мастерская, снятая ею для работы, учитывая весь чудовищный ряд обстоятельств, выглядела наиболее безопасным местом.

Она сможет выспаться там, наконец.

«Какая-то я морально хлипкая, — укоряла она себя, — не могу принять толком ни одного решения. Уклоняюсь от решительного выбора. Надо бы в самом деле, как в старом кино, пойти на Петровку, тридцать восемь, и во всем признаться».

Но возникло ощущение, что до Петровки она просто не доберется. Что ее поймают по дороге другие заинтересованные лица. Даже если она натрет себе лицо гуталином и станет походить на дочь суданского народа, каких в Москве полным-полно.

В итоге она поехала в Сбербанк. Миновав реликтовый вяз на Поварской, охраняемый государством, и на ходу позавидовав тому, что его охраняют, она оказалась в маленьком переулке, куда давно не заглядывала. Предполагая снять те десять тысяч рублей, что оставались на ее счету, она для начала решила проверить, не поступило ли еще каких-либо крамольных сумм. Они поступили. Пощелкав клавишами, оператор Сбербанка, барышня, сообщила, что на ее счету сто восемьдесят две тысячи триста семьдесят восемь рублей и семнадцать копеек. «Какой висельник подвесил эти семнадцать копеек?» — подумала Наташа в ужасе от окончательной выморочности происходящего.

Она сняла всю сумму, кроме ста восьми рублей семнадцати копеек, уличая себя в сребролюбии.

«Как честная девочка, ты могла бы не снимать эти деньги или ликвидировать счет. Но что, если это ничего бы не изменило?»

— Крупная покупка? — улыбаясь, спросила барышня.

— Домик в деревне, — ответила Наташа, по-идиотски улыбаясь в ответ, вспомнив рекламу молочных продуктов.

«Хорошо, — говорила сама с собой Наташа, встряхивая ставшей вдруг такой легкой головой, — с этим мы как-нибудь справимся. А куда мне теперь идти и где спрятать эти безумные деньги? Дома — не факт, что туда опять не нагрянут „странные рабочие“, в мастерской — что в мастерской?»

Она поменяла деньги в обменном пункте на Гоголевском бульваре и не нашла ничего лучшего, чем поехать в окрестности Переделкина, которые превосходно знала и даже изучила во время работы над осенними и весенними пейзажами в духе Каспара Давида Фридриха, как она считала, а по мнению Бронбеуса — в ее собственном духе.

Картины эти давно канули в неизвестности, растворившись где-то в выставках молодой живописи. Они могли оказаться где угодно, то есть нигде. Значения это теперь не имело никакого.

Наташа купила салат столичный в контейнере, вполне подходящем по размеру пачке долларов, с удовольствием съела его, добралась до Киевского вокзала, села в электричку и скоро уже бродила по знакомым местам, узнавая детали и куски пейзажа, более пышного летом, но, в сущности, аскетического. Доллары, надежно упакованные в контейнер, она спрятала после долгих размышлений в каменной арке моста под железнодорожным полотном между платформой Мичуринец и собственно Переделкино.

Искать там что-либо никому и никогда не придет в голову, как и писать этот фрагмент пейзажа, ставший основой одной из ее картин.

«Только тебе это могло прийти в голову, — поощрительно говорил старый мастер. Прекрасно, что ты находишь красоту в отчуждении и запустении.

Но тут есть и опасность самоповторов, болезненной истонченности. Подумай».

И вот она прячет какие-то деньги как бы в своей собственной картине в ситуации печальной и безвыходной. Как все меняется!

После этого Наташа вздохнула облегченно. По крайней мере, можно было вернуться в город, забежать домой и предпринимать новые шаги.

Переделкино, слывшее прежде писательским городком, выглядело теперь на редкость эклектично, это была гремучая смесь нового колониального стиля с прежним, мрачно-имперским. Деревянные, напоминающие корабли Колумба или Магеллана двухэтажные потемневшие дачи соседствовали с дворцами и жилищами всех мировых стилей, от Запада до Ближнего и Дальнего Востока.

Можно было потеряться в навязчивой многоликости крыш, стен и едва ли не крепостных ворот с телекамерами слежения, наблюдающими за любым твоим шагом по узкой дороге.

Наташе было прежде всего любопытно. Потом смешно. Потом страшно. И снова любопытно. Потому что стоило написать объемное полотно, изображающее с высоты птичьего полета, но одновременно как бы и вплотную, некий город, набрав деталей хоть бы отсюда. Это будет эффектное зрелище.

«Думаю, что такое полотно купит любая продвинутая гостиница, „Рэдисон-Славянская“ например. И заплатят не скупясь. Побольше золота и синевы, и мрачность превратится в воздушность, в течение жизни. И такая вьющаяся лента, нет, завиток, намек на присутствие реки, а не ее изображение». Наташа осеклась, вспомнив Псков и Великую.

Куда она угодила после необыкновенной и новой для нее работы в монастыре, уму непостижимо. Впрочем, угодила-то она во все это много раньше.

Глава 6

Наташа ехала в мастерскую к Терлецкому парку. Автоматизм ее поступков, по ее же определению, мог довести до идиотизма. Но выхода пока не было. Более того, его не было вообще.

Между роскошным парком и мастерской ее встретили странные молодые люди с плакатами. Проводилась кампания против так называемого видеопиратства и в защиту интеллектуальной собственности. Хорошо оплаченные тинейджеры ратовали за то, в чем не смыслили ни йоты. Они потешно кривлялись, пританцовывали и чувствовали себя превосходно, не имея никакой интеллектуальной собственности вообще.

Наташа с кромки парка оглядела верхние этажи близстоящих домов. Никаких мастерских заметно не было. Одна из квартир старого художника самочинно была превращена в мастерскую, только и всего. Место в этом смысле безопасное, никаких собратьев тут быть не может. Она ошиблась и на этот раз. Прямо на нее, правда ее не замечая или делая вид, шел Леон Танцырев по кличке Киллер, ибо это был самый нудный и самовлюбленный мазила внутри да и вне Садового кольца. Общаться с ним — убивать время наиболее эффективно и подло. Вы получите от него кучу сведений, которые тем не менее не станут вашими, ибо выветрятся из вас мгновенно благодаря особенной напыщенности и сладострастности Леона, вам будет до тошноты неприятно вспоминать любого гения, которого почтит Леон своим вниманием.

«Он может мне пригодиться, — решила Наташа, — не сегодня, так завтра. Но случайно ли он здесь оказался? Сейчас проверим».

Она спряталась за дуб, лихорадочно закурила. Только что она пришла к мнению, что любой знакомый, встреченный тут, — враг. Но Леон и без того был едва ли не врагом всякого нормального человека.

«Окружили, залихоманить пытаются, — думала она, буквально переполняясь злостью и наблюдая, как Леон все же проходит мимо. Она уже видела его широкую спину с маленьким зеленоватым рюкзачком, в котором всегда находился термос с горячим кофе и бутерброды с бараньими котлетами. — Как же я забыла, что этот красавец всегда жил где-то здесь, на, улице Металлургов».

Она закрыла глаза. А когда открыла — Леон стоял перед ней и смотрел странно.

— Тебе плохо? — спросил он. — Ты такая бледная. Что ты тут делаешь? А где твоя коса? Хотя какая мне разница. Мне кажется, ты умираешь с голоду. Может быть, ты беременна?

И Леон прочел ей целую лекцию о патологических случаях беременности, пока она уводила его подальше от мастерской, как говорится, на всякий случай.

— Я не умираю с голоду, и я не беременна, — прервала она Леона уже в каком-то кафе с другого края парка. — Простая гуманитарная акция. Я встретила подругу, Леон, вчера. А она мне тако-о-е рассказала! Да ты ее знаешь, ну ювелирша, суицидница. Пришлось нянчиться с ней чуть не до утра.

— А! — сообразил Леон. — Ирка. У тебя еще на это времени хватает. Встретились мы как-то с ней, чуть ли не на том же месте, где я на тебя натолкнулся.

Место встречи изменить нельзя.

Леон или сильно переменился за последние полгода, или имел определенную цель сейчас. Вне обыкновения он был не слишком словоохотлив. А в этом случае, ждала Наташа, непременно выскочит из его подсознания, как чертик из табакерки, насильно удержанное. Долго ждать не пришлось. Вроде бы ни с того ни с сего Леон упомянул Стаса. И даже с небывалым почтением. Как настоящего человека жизни, поймавшего удачу за хвост. Настоящий профессионал, в особом роде, конечно. Примерно так Леон высказался, хотя речи о Стасе до этого не было никакой.

— Стас такой стал умопомрачительный, Натаха, у него даже речь изменилась. Говорит, что в Европу собирается, что отъезд — дело решенное. Остались две-три деловые встречи, и он будет пожизненно вдыхать куртуазный воздух Европы. — Леон нарочито изящным жестом педераста показал, как будет вдыхать куртуазный воздух Европы умопомрачительный Стас, и продолжил, бросив на Наташу снисходительный взгляд; — А ты с этой дурой Иркой время теряешь. Стас настоящий хозяин положения. Я бы на твоем месте подумал, не связать ли с ним свою судьбу.

— Я на своем месте делаю лишь то, что хочу и могу, — ответила Наташа, насторожившись от такого поворота в мозгах Леона. Что это еще за сюрпризы? — Только сдается мне, что твой хваленый Стас не воздухом Европы будет дышать, а ждет его, сердечного, в лучшем случае пиковая дорога да в казенный дом, а там — не слишком куртуазный воздух Колымы какой-нибудь.

— Даже не знаю, что ты говоришь и зачем. Это все в прошлом.

Сейчас людей за то, что они деньги зарабатывают, не сажают.

— Смотря как зарабатывать.

— А ты что, заложить его задумала? Не советую. Стас всем пригодится. Смотри, одна останешься…

— А я всегда одна… Ты куда направляешься?

— Просто гуляю. А ты куда?

— Я же тебе сказала, от Ирки иду, домой пробираюсь.

— Так пойдем вместе до метро.

— Нам с тобой в разные стороны. Кроме того, мне в аптеку зайти надо, а я не привыкла гигиенические принадлежности при мужчинах покупать.

Наташа сделала все возможное, чтобы Леон убедился — она едет домой. Отсыпаться после общения с перманентной самоубийцей.

Сделав изрядный крюк, она вернулась к мастерской.

С мастерской у нее, как это ни странно, был связан отдых, сон. Там она немедленно и уснула. Снился звонок из Швейцарии, разговор с матерью и с Васенькой, как бы окончательно выздоравливающим.

Во сне она улыбалась и шутила.

Сквозь сон Наташа услышала звонок в дверь.

Она ничуть не испугалась, как будто телефонный звонок из ее недавнего сна просто трансформировался в этот полуптичий звонкий шелест.

В глазок она увидела Стаса, точно глазами рыбы, с ножками его, ручками и тыквой — целиком и полностью схваченного стеклянным кругом. Наташа быстро замотала голову огромным платком с кистями — получился уютный, элегантный тюрбан, и открыла дверь.

— Нарисовался собственной персоной, фиг сотрешь.

— Я, старуха, — начал он привычную галиматью.

— Ты — старуха, это правда, — ответила она, пристально разглядывая его с головы до пят, — процентщица. Изволь объясниться, как честный мерзавец. Никаких дел я с тобой и твоей кликой иметь больше не желаю, ясно? Но сначала ты вернешь мне то, что забрал у меня в прошлый раз.

— Ясно-то ясно, Натка, — мямлил он, — да все немного усложнилось. Смысл творенья все сложней, сама понимаешь. Мы живем в изменяющемся мире.

— Клише! — закричала Наташа. — Мне нужно клише. Сейчас.

— Дело в том, что клише у меня нет. Я его потерял. Или его у меня украли. Или еще что-то… Я как раз хотел спросить тебя: не находила ли ты его где-нибудь на лестнице, в передней… Да где угодно, черт возьми. Мне вовсе не до шуток.

Видок у Стаса был точно такой же, как бы деформированный оптикой дверного объектива.

— Ах, ты предлагаешь мне изготовить эту штучку заново? Или решил, что я впрок сделала дюжину этих чудесных пластинок? Мне некогда. И вообще я должна уехать из города. Сегодня. Завтра. Не позже. Меня ждут в ночном клубе. Мне вообще некогда с тобой разговаривать, — с яростью выкрикивала она все, что приходило на язык.

Стас испугался еще больше. Таким она видела его уже, но когда? когда? Вдруг вспомнила, что это было подле ее квартиры, когда они со Стасом почти лицом к лицу столкнулись с тем фраером в кепочке и роскошном клифте. Как она могла это забыть? Да просто-напросто она не выносит выражения страха или растерянности на лицах. Она болеет от этого. А страха и даже ужаса в последние недели было хоть отбавляй.

Это и стерлось, как ненужный кадр старого кинофильма.

— Я всегда помогал тебе, Татка, но боюсь, если клише не найдется, будет совсем хреново. Всем.

— Ты зачем пришел? — истерическим шепотом спросила она его. — Ты что, полный идиот? Еще недавно мне до этого клише дела никакого не было. А сейчас я хочу его иметь обратно, крути историю назад, засранец. Ты понял? Ты уволок эту вещь, завернув ее в ветошь, в бумажки всяческие, куда? Зачем? Антону Михайловичу?

— Конечно, конечно, — мямлил Стас. — Короче говоря…

— Ты свинья, короче говоря. Ты что, пьян, чудовище?

— Ты что, старуха, мне пить нельзя. Стаса ноги кормят, я должен постоянно быть в форме. — Он не мог обойтись без хвастовства даже в этот момент то ли предательства, то ли несчастья.

Отказать Стасу хотя бы в руинах порядочности она не могла. Это было бы жестокостью по отношению к себе самой.

— Ты мне противен, — все же взорвалась она, — мне противна даже эта мастерская, потому что ты шпионил за мной, вынюхивал этот адрес, как последняя сволочь. Ты, верно, шизующая бездарь? Великий организатор Стас. Будь ты проклят, гад. Впрочем, я обижаю гадов этим сравнением.

Большего количества зла в себе Наташа вынести не могла. Стас слишком давно знал об этом. Он терпеливо ждал, когда прекратится брань в его адрес, и дождался.

— Конечно, ты кретин, — завершила она, — но я сама виновата, что позволила тебе стать посредником.

Уж больно мерзок твой работодатель. Только потому. Но и тут я виновата, поторопилась. Деньги были нужны немедленно. Иначе в гробу я видела этого Антуана. Чтоб он подавился своей минеральной водой, старый извращенец. Где ты вообще его нашел?

— Я не могу тебе сказать сейчас всего. Я опередил бы события.

— ?

— Скоро не будет никакого Антона Михайловича. Заигрался Антон Михайлович, а Стас его подловил на этом. И собирается раскрутить маленькую гениальную операцию, где Антон Михайлович будет у Стаса чем-то вроде шестерки. Вот и все. Но я тебе этого не говорил. Понятно?

Уверенности в голосе Стаса было достаточно, но когда бывало по-другому? Наташа махнула рукой на этого несносного, но симпатичного лжеца. Оставив разнообразные замыслы живописца, он в жизни обнаруживал и открывал другим оригинальные сюжеты, достойные Тулуз-Лотрека или «Капричос» Гойи. Кто-то ненавидел его за это, иные презирали за нарочитый физиологизм и натурализм, но если срочно требовалось подзаработать, все же обращались к нему.

Все построения Стаса могли рухнуть в любую минуту, и рушились, и воссоздавались им самим. Вот и сегодня на его физиономии было начертано поначалу «все рушится», плавно переходящее в «скромнее надо быть».

Наташа чувствовала, что уговаривает себя. Стас был из той породы людей, которые из года в год повторяют одни и те же фразы, воссоздают одни и те же ситуации. Он легко мог проколоться на другом поле.

Вопрос в том, рискнул бы он забрести на другое поле, ответа сейчас не имел.

«Какая все ерунда, — думала она, — нет никакого другого поля. Все останется по-старому, по-бывалому. Вот только не хотелось бы иметь дело со старыми идиотами, а Стас другой. И внешне, и психологически».

Именно в это мгновение разговор и принял другой оборот. Стас оставил все эти свои обращения — «старуха», «по жизни» и прочий блатняк, ставший достоянием мелкой интеллигенции.

— Наташа, — сказал он, — сказать по правде, ты многого не знаешь. И лучше тебе этого не знать. Ты говоришь «работодатели», да это бандиты, убийцы, крупные международные воры, фальшивомонетчики. Поначалу мне было просто интересно, мол, рыцари мрака, фавориты Луны. Да ничего подобного. Обыкновенные ублюдки. Нелюди, короче говоря. Помнишь этого, в кепочке, на твоей площадке? Я уже тогда понял, что они тебя не выпустят. Вцепились, как клещами. И клише ты для них резать будешь, точно. Никуда не денешься. Эти не из тех, кто упускает свой шанс. А этот в кепочке — вообще оригинальный персонаж. Он у них вроде шпика и палача одновременно… В советское время их называли «жучками». Обыкновенно жертвам протыкали сердце отточенной стальной спицей, непосредственно в толпе, в метро, да где угодно. Поди определи сразу, что это убийство, может, сердечный приступ и тому подобное. Сейчас арсенал убийц намного богаче, можешь представить, чтобы в прежнее время оружие и машина, на которой убийца приехал, просто-напросто оставлялись на месте преступления, а этот, так сказать, профессионал спокойно бы уезжал на другом авто, предусмотрительно припаркованном за первым углом?

Да что я тебе, девчонке, про это рассказываю…

Наташа содрогнулась, вспомнив эту самую кепочку, на протяжении месяца мелькавшую то в подъезде, то в вагоне метро, то во Пскове, короче говоря, везде, куда бы ни направлялась Наташа. «А Тонечка… Бедная моя, какой опасности я их подвергала… Она ведь даже дверь не научилась закрывать на ключ». Ужас, охвативший Наташу, был подобен пронзительному вою сирены. Она буквально оглохла на мгновение и, чтобы сбросить вязкую оболочку, отчаянно замотала головой.

— Да ты что, не веришь мне? — Стас понял этот жест по-своему. — Я видел однажды, — перешел он на шепот, — как этот самый в кепочке выслеживал паренька одного, помнишь? Леха такой был, Филимонов… В Лондон собирался, голова, короче говоря. Так вот, Леху нашли в собственной квартире зверски убитым, со следами пыток. А я видел, как этот хмырь бегал за ним. И в день убийства тоже видел, как он его провожал. У меня к Лехе, честно скажу, дельце было. Срочное. Но я решил — пусть они сначала разберутся.

— Мерзавец, — отреагировала на это Наташа, — ты и меня точно так же предашь.

— Что ты, старуха. Я потому к тебе и пришел, чтобы предупредить.

— А раньше ты не мог предупредить? — саркастически улыбнулась Наташа, чувствуя, что улыбка, даже такого рода, неуместна. Но улыбка сама сложилась от полного и окончательного ужаса, который продолжал развертываться и уточняться.

— Так ведь тебе же бабки нужны были. Я и подумал, Натка, вот как бы срубить побольше и скрыться в неизвестном направлении с тобой вместе. В Швейцарию, например.

Хорошая страна. А там Стас и сам не пропадет, и тебе не даст окочуриться.

— Глупость и жадность, придурок, могут стоить нам жизни. Ты уверен, что мастерскую не вычислили, если этот подонок постоянно таскался за мной?

— Да не суетись ты, — отмахнулся Стас. — На период твоей работы Антон Михайлович, ну или кто-то там еще, не стану уточнять, всякую слежку отменил, чтоб ни одна душа не догадалась, ясненько? Михайлович — дядька служилый, он знает, кто стоит над ним, и трепещет.

Наташа подумала, что это похоже на правду. И то, что слежки в то время не было, и то, что Антон Михайлович чувствовал себя, несмотря на всю браваду, как вошь на гребешке. Что Антона Михайловича скоро как бы и вовсе не будет, особенного значения уже не имело. Но атмосфера особой секретности вокруг ее работы наводила на очень скорбные мысли. С одной стороны, Наташа чувствовала себя едва ли не членом банды аферистов, с другой — членом той же банды, обреченным на уничтожение, как отработанная ступень. Она слышала что-то о переделе сфер влияния, о перегруппировке преступных синдикатов. Возможно, это происходило на ее глазах.

— Так что мастерская — единственное безопасное место на свете. И ты не извергай отсюда верного Стаса, а то ему, бедному, полный капец придет.

— Почему ты говоришь о себе все время в третьем лице? — Наташа спросила об этом просто так, чтоб под болтовню Стаса обдумать создавшуюся ситуацию. Он, конечно, сволочь редкостная. Но то, что он хочет отсидеться здесь, наводит на другие мысли, он хитер и необычайно изворотлив. И сейчас прежде всего старается утаить от нее правду.

«Надо спокойно во всем разобраться», — думала Наташа под рассуждения Стаса о неизбывной любви к самому себе. С кем говорил о ней тот дзюдоист или каратист в баре по мобильнику? Кто разгромил ее квартиру? Кому докладывал о ней поутру таджик Али на даче Толика? В том, что все это было связано с ней напрямую, она не сомневалась. Что же такое наружка этого Киргуду, не слишком докучная? Они вели ее от станции метро «Юго-Западная» до самого дома. Паренька в джинсовом костюме сменил другой, как две капли воды похожий на первого. Они были вполне узнаваемы, и после она их не видела. Тип из бара не походил ни на них, ни на другие разновидности наблюдателей, обрисованных Сашкой Антикваром. Так называемая «кепочка» исчезла напрочь с того самого времени, как Наташа стала выполнять этот ужасный заказ. Иначе об этой работе она уже и не думала. И все это в совокупности свидетельствовало, что Стас говорил правду, но не всю.

Вопросов было значительно больше, чем ответов. Ужасало еще и то, что ей удалось почему-то подслушать и подсмотреть отдельные фрагменты общего действия, скрытого от нее непроницаемой завесой. Перед кем и почему отчитывались люди, которых она нечаянно засекла, и не один ли это человек? Какую роль играет здесь Оленька Остроухова, ее Толик-бизнесмен, Стас, наконец? Как попал к Киргуду ее Левитан? Почему Остроухова не хватилась этого подарка? Чертовщина какая-то, да и только. Было подозрение, что Левитан вернулся на прежнее место. Наташа даже была абсолютно уверена, что это так и есть.

«Надо сегодня же позвонить Остроуховой, хоть надоела, как горькая редька, эта кривляка. Эта топ-модель опять примется за свое. Верно, она уже превратила мысленно тот вечер и поездку на дачу в захватывающий триллер, в котором она сыграла главную роль.

Ведь всю жизнь будет вспоминать этот случай, как одну из вершин ее молодости и красоты».

— …Международные аферисты, — услышала Наташа голос Стаса, про которого совсем забыла. — Ты что, французский не знаешь, сама ведь резала клише.

— Leave, о leave me to my sorrows!

— Что ты сказала?

— Давно имею страстное желание выучить французский, но, к сожалению, кроме «бонжур, мадам», ничего пока не знаю, да и французская орфография для меня — the forest, dark and deep.

— Так вот, к французской фирме они не имеют никакого отношения. На этой твоей пластинке они собирались сделать колоссальные деньги. Устроилось же так, что об этом пронюхали другие. Но только Стас-то всех умнее и всех обвел вокруг пальца. Мы с тобой, старуха, сделаем на этом же станочке пачку бумаг. А я уже все каналы повыведал, знаю, кому, загнать их. Но тс-с-с, пока я тебе ничего не скажу. Уж как это вышло, одному мне известно. Я воспользовался моментом и забрал клише у тебя. Чтобы вместе с тобой провернуть это дельце и вместе уехать в Швейцарию. Жаль, что французского ты не знаешь. Подвела, старуха, подвела. Я предпочитаю, между нами говоря, французскую Швейцарию.

— Зачем же ты мне все время лгал? — возмутилась Наташа.

— Меньше знаешь — крепче спишь, — ответил Стас без насмешки.

— Утечку информации тоже ты устроил?

— О чем ты? — притворно изумился Стас.

— Меня в милицию вызывали, — как можно более невинно ответила она.

— А при чем тут верный Стас?

— А при том, что спрашивали меня в основном о тех фактах моей биографии, о которых ты знаешь больше меня и вообще кого бы то ни было.

— А вот тут ты неправа, — спокойно парировал он. — Вижу, что тебе несладко было в эти дни. Но тебя охраняли. Не заметила?

— Заметила. — Наташа чувствовала, как все заволакивает туманом. — Ты что, сотрудничаешь с ФСБ?

— Упаси меня бог. По своим психофизическим данным я не подлежу вербовке.

— А милиция? А некий следователь Киргуев?

— Да хрен с ней, с милицией, — спокойно отвечал Стас. — Моя милиция меня бережет. А можешь ты представить подпольную фабрику по производству всяких фальшивок и рабов, которые там вкалывают день и ночь?

Стас, похоже, сочинял на ходу. И все же Наташа на мгновение поверила всему, что он городил. Или готова была поверить. Все это не было полным бредом. Люди, с которыми по необходимости она столкнулась в этом году, вызывали в ней отвращение и страх. Кто сказал, что она, такая красивая, юная, даровитая, обречена на успех? Да скорее уж, напротив, ее караулит несчастье.

Неожиданно в ее голове выстроилась какая-то печально-заунывная цепь личных воспоминаний, и все ее промахи, капризы, высокомерие, зависть, злословие, гордость свились в плеть, которая больно ударила по глазам. Стало обидно за себя, но пожалеть себя и тихонько поплакать над собой Наташа не могла. А потому все, что рассказывал ей Стас, потеряло значение и последний смысл. Приятель, да какой он приятель, сплел паутину, в которой сам, похоже, запутался.

Стоило пожалеть его самого. Она была уверена, что, вопреки всему, с ней ничего дурного не случится. А Стасик запросто может полететь в тартарары.

— Стас, — грустно сказала она, — у тебя есть голова? Может, я чего-то не понимаю, может, я последняя дура, но влип ты основательно. На сегодняшний день. Ты ведь за помощью пришел, не так ли? И к кому? Ко мне. У которой из-за тебя мелкие бытовые неприятности, назовем это так.

— Татка, нам нужно выиграть несколько дней. Ничто не стоит на месте, за эти дни многое, очень многое изменится. А про эту мастерскую никто не знает. Ты меня поняла?

— Да ради бога, сиди здесь сколько тебе влезет. Нет возражений. Хотелось бы вспомнить все это лет через пять как смешной эпизод.

Стас промолчал. Он терялся, когда с ним разговаривали как с пустым местом.

— Ты сначала делаешь, — продолжала она, — а потом думаешь. Как можешь. Ну вот кто ты теперь? Я не знаю. Один мужик, Стас, забрался на чужую дачу, да еще в погреб, видать к выпивке не хватало соленых огурчиков. А замок в погребе был хитрый, знаешь, эти новые технологии, замочек закрылся. И мужик просидел в погребе несколько месяцев. Он, конечно, все съел, что там было заготовлено. Не представляю, что он мог думать, сидя там. Потом его обнаружили хозяева, Стас. Он продал квартиру, возместил ущерб, видать, те запросили много. А потом, Стас, он ушел в монастырь.

— Спасибо, старуха, ты меня в очередной раз выручила, — перешел Стас на обычный шутовской тон. — Посижу тут.

Но было видно, что он обиделся.

— Спать я буду здесь, тебе на кухне постелю матрас. И никаких сексуальных домогательств. Иначе башку проломлю.

— Ты что, Татка, не можешь ночевать в роскошных профессорских апартаментах?

— Ты что, дурак? Я ведь только что сказала, что меня менты пасут и еще шут знает кто.

— Так ведь ничего же у них нет на тебя.

— А ты откуда знаешь? И вообще, что ты знаешь об этом?

— А что, у них есть портфель с компроматом?

— У них есть мой Левитан, оболтус. А как он к ним попал, я пока не знаю, но догадываюсь.

— Тогда, старуха, никуда не деться. Тогда ты у них первая подозреваемая. Уж не подозреваешь ли ты меня? — неподдельно возмутился Стас, скорее оттого, что подобный поворот разговора никак не входил в его планы.

— Да ведь коню понятно, что больше-то и подозревать некого.

— Есть кого, Татка, — с наигранной горечью ответил он. — Ты знаешь, кого я имею в виду. Увы, увы…

— Остроухова Оленька, конечно, пройдоха, но какая-никакая мне подруга. Гадость такую мне она подстроить не в состоянии, да и не знает она, что картинку я сработала…

— Стас твоя подруга, — сокрушенно сказал он, — и друг, и несчастный твой современник. Не будь ты столь талантлива, — он явно хотел перевести разговор в другое русло, — ничего бы не было, ты понимаешь? И мои таланты, твоего Стаса, ни на что бы не пригодились.

Я ведь при тебе, Татка, вроде лешего или домового.

— Ну-ну, — иронически выслушала его излияния Наташа, — только вот имей в виду, что у доблестных ментов руки коротки притянуть меня за Левитана. Краски, которыми написаны все эти картины, уничтожены. Мои оригинальные работы ни один опытный эксперт не соотнесет с подделками. И что касается моей манеры письма, то она переживает процесс бурного становления. Гений мой, Стас, развивается не по дням, а по часам. То-то же, друг ситный.

Стас, казалось, призадумался над ее словами, а Наташа почувствовала, что сказанное ею заставит его пересмотреть тактику поведения. И что это происходит на ее глазах.

— Жаль мне вас, безумных и юных, — бормотал Стас несколько растерянно обычную свою присказку, обращенную сейчас неизвестно к кому.

Наташа не сомневалась, что пресловутое клише находится у него. Но как быть дальше, она не знала. Ни одного из предложений Стаса она не примет, все это отметается с порога. Он прав только в одном: надо выиграть время. Правда, выигрыши у них будут разные. Стас, похоже, выиграет самое дорогое — жизнь. В том, что этого хлопца, в конкурсе мудаков занявшего второе место, потому что он мудак, могут уничтожить как назойливую вошь, она не сомневалась ни секунды. И видно было, что он знает об этом едва ли не лучше ее самой.

— Дак что, принимаешь ты предложения верного Стаса, который тебя никогда не обманывал? В деньгах будем купаться, Татка, в Европу вырвемся…

— Располагайся, живи пока, так и быть… — отрешенно ответила Наташа. — А про использование станочка забудь.

Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что главное сейчас — затаиться.

Наташа физически ощущала, что буквально минуту назад с языка Стаса готов был слететь какой-то важнейший для него вопрос. Сейчас этот вопрос автоматически отменялся.

— Кстати, а где ты деньги-то взял?

— Да у Антона Михайловича любезного. Правда, на другое дело. Я ему коллекцию нэцкэ сторговал у Сашки Антиквара. Он, сердечный, и выложил мне эти десять тысяч. А я с ними не к Сашке, а к тебе пошел.

— Подлюга, — протяжно произнесла Наташа, — так ты их дважды кинул. И меня до кучи.

— А вот тут ты заблуждаешься.

— Да нет, не заблуждаюсь. Я ведь тоже не в Тавриде прохлаждаюсь. Надо мной тот же меч висит. И, честно признаться, я недалека была от желания сдать тебя этому Антону Михайловичу.

— Но ты же не сделала этого, — раболепно пролепетал Стас. — Значит, все-таки Стасик тебе дороже, чем эта банда.

— Просто мне жаль тебя, дурака. Стукнут они тебя по твоей пустой башке, и расколется она как тыква.

— Никогда еще не доводилось мне слышать от тебя такое, — как-то недоверчиво даже произнес Стас.

— Ты от меня еще и не такое услышишь, — пообещала она, — если только жив останешься.

Сейчас Стас боялся ее. Но это никак не могло означать, что страх продержится в нем сколько-нибудь долго.

— А пока мы с тобой живы, — продолжила Наташа, — нам с тобой и поесть не помешает. Так что дуй в магазин, одна нога здесь, другая там. Принеси снеди, да повкуснее. Если не угодишь, я ведь могу передумать.

Наташа закрыла за ним дверь и набрала номер Остроумовой, готовясь не слишком долго выслушивать привычную абракадабру. Но дома той не оказалось. Она пребывала благополучно на даче жениха. И прервать возликовавшую от звонка Оленьку оказалось делом непростым.

— Ах, — завопила та, — куда ты пропала? Ты так загадочно исчезла. Я проснулась, а тебя уже нет. Али рвал и метал. Он так искал тебя, как какой-нибудь пылкий любовник. Я напрягла все свои аналитические способности и теперь знаю о тебе многое. И все это так интересно. Я чувствую себя Шерлоком Холмсом. А ты будешь моим биографом, милый мой Ватсон. Как прекрасно, что ты есть у меня! Жизнь без тебя была бы такой пресной, ужасной. Ты отобразишь в своих гениальных картинах мои гениальные догадки. Ты знаешь, я разгадала этого Али, он едва ли не главный в этой запутанной истории, отчасти связанной с тобой. Тебя, и не только тебя, собирались похитить. И увезти на Восток, в гарем. Представляешь, мы стали бы наложницами у какого-нибудь там шейха. Но был необходим определенный набор фигур. Что-то у них не сложилось. Пасьянс не удался. Все рассыпалось. И вот Али больше нет. Он собрал свой нехитрый скарб и бежал на Восток. Или на Запад. Но и там он будет проводить дни в страхе, гнев господина будет витать над ним.

— А кто же господин? — осторожно спросила Наташа.

— Это все потом. Я все расскажу тебе по порядку. Эти азиаты так похожи друг на друга, что его никто и никогда не найдет. Знаешь, все это дьявольское построение во многом поломала ты.

Твое внезапное исчезновение было последней каплей.

— Да подожди ты, — кричала Наташа в трубку, — объясни все по-человечески.

— Да что там, Ватсон, — хохотала довольная Оленька, — ничего человеческого туг нет. Лев Степанович так разъярился, что я подумала, грешным делом, от бедного Али мокрого места не останется.

— При чем тут Лев Степанович?

— Выяснилось, что Али на время выкрал моего Левитана. Когда Лев Степанович узнал об этом, он рвал и метал. Заставил Али немедленно вернуть картину. А Толику настоятельно рекомендовал рассчитать Али.

— Ничего не понимаю, Холмс, — доверительно произнесла Наташа, пытаясь вытянуть из подруги как можно больше новых сведений.

— Я пью за твое здоровье, Ватсон, — донеслось из трубки, — налей-ка рюмочку одну и дай ее ка-ма-ра-ду, пускай камрад ее выпьет, и выпьет, и выпьет, буль-буль-буль-буль-буль-буль-буль-буль-буль…

— Глория, Холмс, глория! — прервала Наташа эту студенческую славную песенку, не слишком уместную сейчас и тем более по телефону. — Что ты пьешь сегодня?

— Лев Степанович привез бутылку греческого коньяка, знаешь, эту «Метаксу», но бутылка совершенно необыкновенная. И выдержки необыкновенной. Только в мастерской Льва нашего дорогого Степановича она простояла аж двадцать пять лет, с тех самых пор как он оставил занятия живописью ради ис-кусство-ведения, это же сказка, ты не представляешь, он же весь мир объездил. Приезжай, вместе будем пить. Эту «Метаксу», будь она неладна, блин…

— Олик, у тебя, по-моему, запой, хоть я в этом понимаю мало.

— Да, эт-ти все уж-жасные люди спаи-вают меня, к-красавицу и ум-мницу. Приезжай, сам-ма увидишь а-пофе-оз, — отчетливо и раздельно произнесла та последнее слово, из чего следовало, что она все врет, что она трезва как стеклышко и полна зловредных интересов. Но уже через секунду Наташе стало ясно, что подруга нажралась до состояния время от времени мелькающей трезвости, за которую истерически и безнадежно хваталась, как сейчас за собеседницу. Ей стало жаль эту куклу с испорченным заводным механизмом, к тому же стоило выпытать у нее еще хоть что-то. Да и продолжать бессмысленный разговор со Стасом не хотелось.

А Стас между тем вернулся из гастронома с полными сумками и выставил на стол черную икру, положил копченого лосося, нарезанного тонкими прозрачными ломтиками, фаршированные белыми грибами баклажаны в контейнере, извлек дюжину бутылок нефильтрованного пива откуда-то из Германии, причем литровых, темного стекла и старомодного вида, какие-то воздушные и непотребно усыпанные сахарной пудрой, шоколадом, орехами восточные сладости.

— Что отмечаем-то? — изумилась она. — Я-то думала, что есть повод только для траура.

— Я расскажу тебе то, что заставит тебя изменить свое мнение решительно обо всем. Небось с пьяненькой Остроумовой болтала. А не благоухал ли там около нее отлично вымытый Лев Степанович? В пижамочке французской, с готовыми цитатками из Маритена. Знаешь, какая у него кличка в криминальных кругах? Сизый. Тьфу ты, ну ясное дело, не в криминальных, а, так сказать, в артистических, где артистизм имеет тысячу оттенков и все до одного они тяготеют к сизому такому цвету.

Наташа внимательно слушала Стаса, внезапно переменившегося. Он точно с цепи сорвался.

— Этот Лев был уличен в том, что чужие картины выдавал за свои. Тогда он откупился, отшутился, таким, мол, образом хотел сохранить от уничтожения и гибели произведения друга своего, рано умершего. Кстати, того звали тоже Львом. Бывают же совпадения.

— Да, я слышала, что он бросил заниматься живописью, хоть дарование имел незаурядное.

— Да сволочь он, — отмахнулся Стас. — Вот его незаурядность. Крайняя. Ни для кого не секрет, что в Остроухову я был влюблен. Разве только тебе было невдомек, как небожительнице. Но когда я узнал одну вещь, я немного взлетел. Лев Степаныч-то совратил Оленьку Остроухову в тринадцать неполных ее лет.

— Откуда эти жуткие и параноидальные сведения?

— Да он мне сам об этом и поведал. Чтоб я, так сказать, внутренне окреп. Он, ты знаешь, мастер отвратительных и мерзких признаний. Мне же он и рассказал, что Оленька терпеть его не может, третирует, паразитирует на нем и тому подобное. Вот для чего нужны человеку, хотя бы сизой масти, такие откровения? А? Татка?

— Наверно, он шизик. А нормализуется только на этой вот противоестественной стезе. Черпает силы. То-то я думаю, как это он, такой важный исследователь живописи …дцатого века, так лихо умудрился отсидеть? — невозмутимо отвечала Наташа, уписывая лосося, баклажаны, бутерброды с икрой и запивая все это реликтовым, но свежим пивом.

— Татка, ты как-нибудь представляешь страну Парагвай?

— Не-а, разве что через текилу, которой ты нас с Остроумовой потчевал год назад.

— У Левы Степановича там преогромный особняк на побережье. Уже лет десять как. Мои агентурные разыскания этим не исчерпываются. Его мерзопакостная жена имеет особнячок чуть поменьше в Англии.

— Ты завидуешь, Стас. Ревнуешь. Мужичонка он говенный, но сообразительный. Вот и купил сооружения, в которых все равно нечего ему делать. Разве что перелистывать порнографические журналы. Говорят, он объехал весь мир. Для этого была нужна определенная ловкость все же. Смекалка, знание людей. Как ни крути, он какой-то, я бы сказала, лидер в своем поколении. Молодежь к нему, опять же, тянется. Остроухова, например, ты, Леон твой, даже этот чудовищный Сашка Антиквар. С чего бы такая честь сизому Леве престарелому?

— Денег у него до хрена и еще сорок чемоданов, Татка. Ты вот думаешь, что одна ты такая гениальная?

— Да ничего я не думаю, — рассердилась она, — ты мешаешь мне наслаждаться вкусной и не очень здоровой пищей.

— Лев Степанович уже лет двадцать, по меньшей мере, торгует поддельными полотнами. Это такая теневая индустрия звезд. Бабки отстегиваются нехилые, ребята довольны до поры до времени. А потом как-то сами по себе и растворяются. Кто допился до гробовой доски, кто из окна вывалился в состоянии депрессии, кто под автомобиль попал на совершенно пустой дороге. Не думаю, что Сизый причастен к этим трагическим происшествиям. Это происходит как-то само собой.

— Мне, Стас, нетрудно поставить себя на место любого из них. Ты прав, это происходит само собой. Стало быть, Лев Степанович своего рода гений. Он окружает человека непрошибаемым одиночеством и делает потом с ним все, что захочет. То есть в какой-то момент звучит не слышный никому приговор. И ни художника, ни человека. Так за все это время никто не причинил ему серьезных неприятностей? Я что-то не верю. Уж очень он сизый, Стас.

— Бронбеус твой пытался с ним бороться, только это бессмысленно. Единственное, чего он добился, — это то, что Лев Степанович в институте не преподает и книжка его у нас не изучается. Бронбеус себе сердечную болезнь заработал, да и сам из института уходит. А Лев Степанович на плаву и всегда прав окажется, помяни мое слово. И за границу едет он, а не Бронбеус.

— А ты хочешь его место занять?

— Пур ква па, как говорят французы.

— Лучше тебе картинками дилетантскими торговать на Арбате, чем сделаться Львом Степановичем.

— Понимаешь, Татка, а ведь по гамбургскому счету — учиться деловой хватке просто не у кого. А вот у него — можно.

— Может быть, ты из ревности какой или злости наговариваешь на не повинного ни в чем старого мудака?

— Может быть, — засомневался Стас. — Да хрен с ним. Он скоро уедет. Навсегда. Вместе с этой Остроуховой, Толиком, которого он специально изобрел для нее. В общем, вся эта подлая шайка тоже растворится в сумерках Европы. А свалить они могут буквально на днях. У них уже билеты до Дюссельдорфа. Для начала. А там они все разбегутся.

— Откуда ты все это знаешь?

— Из билетной кассы, — мрачно пошутил Стас. — Стас умный, он вычислил все стежки-дорожки, по которым вразвалочку ходит Лев Степаныч. И более того, дополнительные направления, которые его с некоторых пор волнуют. Лев еще пригодится Стасу. Лев послужит Стасу. В последний раз. Жаль, что не сможет подмахнуть на какой-нибудь своей пудовой книженции по искусству: «Победителю ученику от побежденного учителя».

«Вот фрукт, — думала Наташа, — с одной стороны, ждет, что все они свалят в эти дни, с другой — ждет встречи, как я понимаю, с этим Львом, о котором я уже слышать не могу. Что-то тут не то».

— Мы говорим об этих людях с восхищением. Не правда ли, странно. А, Стасик? Представь, восхищение, скажем дикарем-людоедом, вот, мол, какая необыкновенная культура приготовления пищи, какие прочные и специфически форматированные челюсти, какой строгий и даже торжественный ритуал, танцы, пение, ужимки, прыжки… Тебе не кажется, что все это дурно пахнет?

— Да все я знаю, Татка, но ничего не могу с собой поделать. Меня точно несет неведомая сила.

— Так что же все-таки ты собираешься делать? — схитрила она, думая разговорить несомого неведомой стихией Стаса.

Но тот внезапно замкнулся. Видать, почувствовал, что наговорил лишнего. А если не наговорил еще, то запросто сейчас проболтается. Не сможет не проболтаться по причине характера.

— У меня нет от тебя секретов, — попробовал вывернуться он, — но сам я кое-что не до конца понимаю.

— Так советуйся со мной, — серьезно предложила Наташа. — Один ум хорошо, а два…

— Ты можешь наломать дров, — как-то в сторону сказал он. — А это недопустимо сейчас. Я ведь не знаю, что ты успела натворить в эти дни. И не спрашиваю. У тебя, например, радикально изменился тон высказываний о многих известных нам с тобой людях. Это веселит меня как эстета, но удручает как практического человека. Мне было бы намного спокойнее, если’ бы тебя сейчас просто не было в Москве.

— Ага, начиная с этой вот секунды.

— Да хоть со следующей, это не принципиально, Татка.

Наташе показалось, что он вполовину проговорился. Она даже была уверена в этом. Стасу нужна мастерская. И не для того, чтобы прятаться. Он как бы нехотя, но демонстрировал прочность своих позиций. Дурак-то дурак, но дуракам везет. Эта истина слишком стара, чтобы не работать сейчас. Он намекал на то, что достал превосходные краски для печатания этих ценных бумаг. Но печатать он, судя по всему, не собирается. Что-то он мнется. Как бы заикнулся о том, что нехило бы выполнить эту трудоемкую и одновременно тонкую работу вместе. Но эта тема больше им не развивалась. Можно подумать, что он действует по чьей-то указке. Отчасти занимаясь саботажем. Выжидая, уклоняясь, пивко импортное попивая в обществе красивой юной женщины. В ее мастерской. Из которой эту женщину хотел бы турнуть.

Он, может быть, прав, хоть он и дурак. Или только потому и прав. Наташа подметила, что в течение последнего времени люди, мелькавшие перед глазами, исчезали и больше не появлялись на горизонте.

Наташа догадывалась, что Бронбеус вел какую-то таинственную войну, впрочем, против кого были направлены боевые действия старого учителя, она не знала совершенно. Что касается Остроуховой, ее отношений с искусствоведом, Толиком и самим Стасом — все это представилось какой-то омерзительной змеиной свадьбой, когда змеи со всей окрути сползаются в одном овраге и сплетаются в отвратительный клубок.

— Стас — хороший, — бормотал меж тем Стас, — Стас чужого не берет. Он знает, что надо делиться. А кто-то не знает этого.

— Леона ты подослал ко мне? В качестве платного приложения к твоему визиту?

— А кто же, — цинично признался Стас, — я самый и подослал. Должен же был я знать, где ты ходишь-бродишь и вообще. Не отмычкой же мне было твою мастерскую взламывать. А Леон, хоть и зануда, в таких делах незаменим. Быстренько тебя вычислил и мне про тебя сообщил. Правда, наврал при этом с три короба, что ты то ли помираешь, то ли собираешься помереть…

— Ну и как я выгляжу, на твой строгий взгляд?

— Да на все сто, старуха, ты ведь непотопляема, как и я.

— А ты никак собирался меня потопить?

— Что тебе за мысли приходят в голову? Я к тебе не изменился, ни от одного слова своего не отступлюсь, хочешь — дак хоть прямо сейчас замуж…

— За кого?

— За верного Стаса, вестимо. Не за археолога же твоего придурочного тебе выходить.

— Попрошу не говорить плохо про моего мужа, как сказала бы Ирочка-суицидница, — двойственно и мрачно ответила Наташа. — Нефильтрованное пиво, Стасик, действует на тебя расслабляюще.

Это не твой напиток. Твой напиток — шмурдяк молдавский, что продается на станции метро «Университет» под коньячной маркой «Белый орел», кажется. Выпил — убежал. Извини, но ты устарел. Займи очередь. Днесь ко мне ютился сладенький Антон Михайлович, видать опившись минеральной водой. Си-си-си-си… си-си-си. Шварценеггер чертов.

— Стас верен и корректен, он заранее предлагает руку и сердце. На всякий пожарный.

— Разве я предлагала тебе жениться на мне? Мол, женись Стасик на мне, а то порешусь, — строго отвечала Наташа.

— О чем речь, Татка, — важно произнес Стас. — Ты вообще-то для меня вроде родственницы какой. Столько лет знакомы.

— А я вот сейчас вспомнила комедию с Ришаром и Депардье. Про невезучих. И думаю, Стас, как это я в огромной Москве, на этой колоссальной планете умудрилась связаться с самыми что ни есть козлами? Видать, Стас, я невезучая по жизни. Как, Стасик, и ты. Подумай, подумай. А я пошла по делам. К любовнику. Обыкновенно он надевает роликовые коньки, и я катаю его по пятикомнатной квартире. Никакого секса. Одна сублимация. Что-то я устала от всего.

— Выпьем за дружбу, — предложил озадаченный Стас. — Ты это не меня имеешь в виду, используя столь усложненные и картинные сравнения? Надеюсь…

— Не-а, — ответила Наташа. — Надейся не надейся, а я пошла. Меня ждет лодка.

— Ну ладно, — согласился Стас. — Я здесь, если что. Ключ-то не заберешь?

— Ключ, если что, положи в ключарню. Маленькая железная дверца в подъезде на высоте твоего носа, там крайний правый счетчик.

Ключик-то на него и пристроишь. Может, я не вернусь сюда.

— Да нет, — возразил Стас, — ты уж, пожалуй, возвращайся. Пожалуйста. Жизнь без тебя станет невыносимой.

— Ладно, до завтра, дружище, — ответила Наташа и бросила ключи на стол. — Пользуйся.

«Куда теперь?» — подумала она, выходя из подъезда. В сущности, было некуда деться. Любой ее шаг вплетался в некие новые обязанности. Сегодня ее обрадовало только одно — Леон доложил Стасу, что она больна и скоро умрет. Леон недаром носил кличку Киллер, говорил он все с точностью до наоборот.

«Долго буду жить и счастливо», — решила Наташа.

Она с тоской посмотрела на объявление в метро: «Найти человека». Двадцатилетняя девчонка вышла из дома тогда-то и не вернулась. Неизвестно, что за дом и отчего она в него пока не возвращается. Так думала Наташа, завидуя этому темноглазому дичку. Отчего-то было ясно, что с исчезнувшей отроковицей ничего не случилось. Наташа не могла не вернуться домой. Разница между нею и сверстницей была фантастической. Но в состоянии исчезновения она теперь чувствовала себя как рыба в воде.

И даже не заметила, как легко разрешила нерешаемую задачу, она уже ехала в сторону Никольского-Трубецкого в пресловутый особняк.

По дороге она приметила несколько пейзажей, которые стоило свести в один-единственный и получить шедевр в стиле Коро. Даже воз сена и фрагмент дальней грозы — все как бы требовало немедленного художественного осмысления.

«Нет, это все потом, — заключила она. — Не забыть вернуться».

Во двор особняка она проникла через ту же калитку, которая помогла ей бежать. На верхнем этаже громко звучала одна из ее любимых мелодий, все той же группы «Прокл харум». Остроухова, видать, строила икебану из рюмок и закусок, вдохновляясь любимой песней подруги. Наташа вспомнила дурацкий видеоклип, позднейший, снятый каким-то сумасшедшим на эту легендарную композицию. Темная цирковая арена, белая цирковая лошадь, бегущая по кругу, тут же какая-то лишняя женщина на качелях.

«Все это было похоже на меня нынешнюю», — решила она, внезапно сообразив, что стоит под высоким окном первого этажа и прислушивается к голосам, несколько приглушенным изысканным раскатом английской песни.

Толик, жених Остроуховой, разговаривал с кем-то. Судя по всему, собеседник был по крайней мере в ранге вице-премьера российского правительства. Толик, обыкновенно непроницаемый и самодовольный шкаф, тут говорил сдержанно и льстиво, стараясь не упустить ни одной детали вопроса, им освещаемого.

А собеседник, наверное, буравил его глазами в полном сознании своего торжества над малым сим, вставляя порой:

— Ну балбес! Ну прохвост! Ленина нужно было внимательно читать, Маркса нужно было штудировать. Ну злодей! Ну негодяй! Пижо-он!

В голосе была скорее насмешка, чем раздражение. Видать, барин наслаждался односторонним диспутом.

Наташа не могла врубиться в техническую сторону этой беседы, в которой фигурировали малодоступные термины и обороты, ясно было только одно: речь шла о крупных финансовых махинациях, и вполне успешных. Но она мгновенно насторожилась, услышав следующее:

— Ты, Анатолий, объясни мне, старому дураку, на кой твой Али таскал куда-то Левитана? Эта маленькая дикая лошадь неуправляема, мне сообщили, что она посетила… м-м-м… Лубянку. Я в это не верю, но все может быть, все может быть… Отец ее, покойник, сиживал за разными столами, разные дворы посещал. Мало ли кто этой девчонке в детстве дарил кукол и конфеты. Она сейчас способна на все. Я, конечно, не слишком обеспокоен. Нас с тобой это никак не коснется, в любом случае, так сказать… Но что-то вы тут наворотили…

«Шел разговор веселый обо мне», — только успела подумать Наташа, как услышала дальше:

— Без меня вы как слепые котята, а мне вмешиваться не след. У меня слишком тяжелая весовая категория. Мне бы ваши заботы, так сказать. Стоит мне двинуть пальцем, ты меня знаешь, Анатолий, — полетят головы. А не хотелось бы, не хотелось. Я, знаешь, устал от зла. Я — мощный. Я так и говорил недавно этому выскочке, этому новоявленному хозяину жизни. Вот так. А он, конечно, вида не подает. Но все понял, точно знаю. То-очно. Но тоже способен на все. Отморозки не помнят добра. Не подражай им, Анатолий, погибнешь, погибнешь, так сказать.

Голос наконец показался Наташе знакомым. Тот же голос говорил ей о чем-то не слишком давно. Но как будто в другой жизни. Это блеющее «так сказать» стремительно напомнило Наташе Льва Степановича, столь колоритно изображенного два часа назад Стасом, что карикатурный образ почти затушевал живого человека, искусствоведа.

— Я видел в тебе своего ученика, Анатолий. Вижу и до сих пор. Я вложил в тебя свой мозг. Я вложил в тебя деньги. Ты вернул мне деньги. Но не все. Ты не вернул мне тот неразменный пятак, которым я тебя одарил. Мне, конечно, он не нужен. Но по-о-омнить об этом надо…

Лев Степанович был изрядно пьян и нализывался по ходу разговора. Толик, судя по всему, трезвый, как трамвай, готовился транспортировать господина восвояси. Во дворе, мордой к стальным воротам, стоял белый «феррари».

— Где ты собираешься ее искать? — Лев Степанович становился все пьянее, и голос его стал изменяться, теперь это был голос старого ворчуна.

— Да куда же она денется. Всегда под боком была. Не исключено, что она сейчас под окном стоит или у Ольги наверху.

И они оба высунулись в окно, как будто на самом деле собирались обнаружить притаившуюся за кустом шиповника Наташу.

— Славный вечер, — умилился Лев Степанович. — А не поехать ли нам с тобой, Анатолий, так сказать, к «Яру» да с цыганочками, как в добрые старые времена?

Они шумно задвигались по холлу, глухо что-то обсуждая, потом раздался крик Толика:

— Оленька, солнышко, козявочка! Уезжаю по делам, ку-ку! Не жди до завтрашнего вечера, не скучай, не балуйся. Много не пей, а то я тебя, ха-ха, не добужусь.

— А, проваливай, животное? — понеслось ему в ответ. — Попутного ветра тебе и электричку навстречу!

— Милые бранятся — только чешутся, — ласково подытожил голос Льва Степановича.

Во дворе вспыхнул прожектор. Наташа метнулась к дубовой роще, в густую тень, оцарапавшись о ветку шиповника.

Сделала она это вовремя. Через несколько секунд Толик открыл ворота, заработал мотор, и спортивный автомобиль рванул с места в карьер, растворившись во мраке. Ворота со зловещим шелестом закрылись.

«Автоматизировались, гады, — злобно подумала Наташа. — Так вот что за гусь лапчатый заказывал мне картинки, и Серебрякову тоже небось он заказал. А Олька, дурында, и не знает, что они ее свадебный багаж собрались использовать в качестве отвлекающего маневра на таможне. А Толик этот, видимо, у него за секретаря. Интересно, а заветную пластиночку тоже с подачи этого чудовища я делала? Хотя этот верблюд, Стасик, говорил что-то о двух конкурирующих фирмах, ничего не пойму. Нет, вряд ли. Про Льва Степановича давно всякие слухи ходили, что он привлекает молодежь подделки ляпать. Скорее всего, этим он и промышлял все время. А ценные бумаги или, скажем, деньги фальшивые — это уже другая весовая категория. Так зачем же я им понадобилась. Может, испугались, что я действительно в милицию заявлю, после того как мне Остроухова торжественно моего Левитана предъявила?»

Белая кошка забралась на фонарный столб и повисла на нем, разглядывая что-то внизу, потом спрыгнула на крышу террасы и побежала легкой трусцой, прижав пушистый хвост. За ней появился огромный черный котище, явно намереваясь прихватить вертлявую кошечку за ушко.

— Кис-кис-кис, — совсем близко затрещал пьяный голосок Остроуховой.

— Не меня ли ты так подзываешь? — Наташа шагнула из плотного мрака в освещенный фонарем круг.

— Фу, как ты меня напугала, Денисова.

Что-то ты долго ко мне добиралась, все главные действующие лица упорхнули, осталась только я, несчастная статистка.

— Кто же здесь главные действующие лица? — Наташа старалась говорить как можно спокойнее.

— Дядя Левик и Толик-алкоголик.

— Ты позвала — я приехала, — разозлилась Наташа, что мне они? Или ты хотела устроить мне встречу с этими главными действующими лицами? Остроухова, я подозреваю тебя в измене. У тебя вон опять один глаз другого на фиг посылает.

— Я тебя, Наташка, не выдам, — с пьяной серьезностью произнесла Ольга. — Что-то все шушукаются о ком-то, а я почему-то думаю, что про тебя. Дядя Левик подкатывал ко мне, не знаю ли я, все ли с тобой в порядке. Мол, переутомился ребенок. Обстоятельства семейные непростые.

— Какой циничный дяденька, — усмехнулась Наташа.

— Да подожди, сейчас вот жаба-то и будет. Так вот, а Стас, мол, свел ее чуть ли не с бандитами, чтоб только она смогла заработать. А бандиты, Натка, ты сама знаешь, все молодые, с головой плохо, фильмов криминальных насмотрелись, друг друга режут, а с чужих кожу заживо снимают. Примерно так вот мне дядя Левик и докладывал. Я-то ему на копейку не верю. Правда, дядька человечек тертый, он мне даже стоянку, что ли, этой самой банды называл, — да, с головой хреново, живут в Перово. Я так вот срифмовала для себя. А теперь думаю, что все Лев Степанович врет. Ну какие в Перово бандиты? Да я там всех знаю. Там все чинно. Бла-ародно. Хорошо, что приехала, Наташка, в наш гранд-отель. А то я подумала — точно рехнусь.

— Как ты думаешь, почему я тогда исчезла так стремительно?

— Не спрашивай, — отмахнулась Остроухова, — даже я не знаю. Са-ама. А ты-то что можешь знать по этому вопросу. Мне Толик говорил, а откуда он знает, а? Что ты дома не живешь. Вот собака Толик. Пес смердящий.

— Ладно, Остроухова, уж если я к тебе приехала, веди меня в ванную, давай халат, полотенце с драконами давай, я черна как трубочист.

— Не ври, ты беленькая, чистенькая, я вижу-у-у! А что дома не живешь, так я знаю где. Ты живешь у своего миллионщика. Я и Толику об этом сказала. Пусть чешется, злодей. Только он мне не поверил. Он так мне и сказал: «Так я тебе и поверил. Лучше я об этом у самой Денисовой спрошу. Устрой встречу. Нам нужны интернациональные связи». Думал убедить меня, что ты у них на привилегированном положении, глаза эдак возводил, клещ. И тут я поняла, что он к тебе клеится. Издалека так приклеивается, вонючий болван, облитый одеколоном. Что-то он знает о тебе, Натка, чего даже я сама не знаю. Не говоря уж о тебе. Так я ему и сказала, где тебя искать. Никогда не дождется.

— А что, сильно интересовался?

— Да пошел он, — возмутилась Остроухова, думая уже о другом. — Я в Германии сделаю ему ручкой. Франции не дожидаясь. Во мне течет арийская кровь, шорт бобри! И внешне я настоящая фрау для тех, кто понимает.

— Уймись, Ольга! — утомленно попросила Наталья. — Мне кажется, ты начинаешь бесчинствовать только при моем появлении. А так тише воды ниже травы.

— В точку! — согласилась та. — Тут есть какая-то загадка.

Без тебя мне хочется только поскуливать. Без тебя я себя совершенно не вижу. Ну в упор. А ты пробуждаешь во мне фантазию. Слушай, мы ведь тысячу лет знаем друг друга. Ты не замечала, что говоришь, как я? Шучу. Иди в ванну. Только сразу не падай. Вылезешь, немедленно выпьем за меня. О, я многого стою!

Ванна была размером с небольшой бассейн. В ней не хватало разве что цветных рыб и водорослей. Вода как будто кипела, откуда-то снизу били ключики. Ольга насыпала в воду какой-то ароматический порошок, и вода мгновенно вспенилась.

— Это снимает усталость, — сказала Остроухова сурово, — я отсюда почти не вылажу. Смотри не усни. Я проверю. А шмотки свои в пакет сложи, я приготовлю тебе такую одежду, что закачаешься. Постель я тебе уже приготовила, в спальне для гостей, рядом с моей. Мойся. У меня дела есть. Я пить пошла.

Наташа уставилась в потолок, на котором располагался изящный Эрот, видать, в натуральную величину. Ей стало дико.

«Поджечь, что ли, этот дом? — думала она. — Надо, чтобы случилось нечто существенное. Меня достало все. По-моему, все они — психи болотные. Откуда только взялись? А вся эта косная материя… равнодушно им служит… да может, он как-то сам сгорит, без моего участия».

Когда Наташа, завернутая в большое пушистое полотенце, поднялась в спальню подруги, то обнаружила ее спящей, с пустой рюмкой в руке. Ольга сидела на ковре, уронив голову на сервировочный столик, прямо в тарелку с фисташками.

«Вот нажралась, — брезгливо подумала Наташа, затаскивая подругу на кровать, — проснется поутру и не вспомнит, что я к ней приехала, то-то удивится».

Радуясь тому, что здесь ее искать никому не придет в голову и она может наконец-то выспаться, Наташа забралась на огромную кровать под легкое пуховое одеяло, легла рядом с мирно посапывающей подругой и тут же заснула.

Глава 7

Утром ее разбудил шелест открывающихся автоматических ворот и урчание въезжающего автомобиля.

«Неужто Толик вернулся из своих ночных похождений», — подумала Наташа, медленно сползая с подушки и накрываясь одеялом с головой, но звук мотора был другой, отличный от легкого ворчания «феррари», да и разворачивалась машина во дворе тяжело, явно имея габариты большие, чем спортивный двухместный авто Оленькиного жениха.

Вскоре заскрипела лестница, кто-то поднимался к ним в спальню.

«Не дом, а проходной двор какой-то», — удивилась Наташа, маскируя себя одеялом и стараясь удержать дыхание, дабы не выдать своего присутствия.

— Ты зачем приехал, папа? — раздался рядом недовольный голос подруги.

«Видать, это семейное, — подумала Наташа, — потрясающий домашний юмор».

— Ради тебя, я ведь все ради тебя делаю.

Голос был южнорусский, летуче-скрипучий и вполне мифический. Какой мог быть у одного лишь существа — Кощея Бессмертного.

«Петр Семенович Остроухов», — констатировала Наташа, стараясь уж вовсе не дышать и припоминая острые большие уши Оленькиного родителя.

— Ты мне зубы не заговаривай, папочка. Предупреждать надо. А вдруг я не одна?

— Я в твои дела, ты знаешь, не вмешиваюсь. Не одна так не одна. Я, может, и так знал, что ты не одна. Я вот всю жизнь завскладом проработал, а ты у меня образование художественное получаешь, замуж выходишь за солидного человека, картинки свои во Францию везешь. Ничего бы этого не было, если бы я не постарался в нужное время да с нужными людьми.

— Опять ты свою бодягу завел, сколько раз тебе говорить: не приезжай ко мне без звонка. Твое счастье, что я сегодня все-таки одна.

«Вон как мы с папенькой разговариваем, — снова удивилась Наташа, — и что еще за картинки такие свои она везет, неужто что-то написала?»

— Ну-ну, не ругайся, я ведь специально приехал, чтобы все для тебя устроить.

— Устроил?

— А как же, со всеми встретился с утра, всех обзвонил. Ты заявишь в декларации, что везешь свои студенческие работы, надеясь выставиться во Франции. А там уж, за бугром, Лев Степанович знает как распорядиться. Можно, например, заявить, что их украли или что они потерялись или попортились при транспортировке. Только ты скажи, там, ты говоришь, подписи какие-то, под картинками. Так наши таможенники их не распознают?

— Наши таможенники — лохи. Они в своей жизни ни одной книжки не прочли, даже про Тома Сойера, не говоря уж о более сложном эстетическом воспитании.

— Ну и хорошо, ну и ладушки. Я всю ночь ехал, дочь, ты бы мне яичушко какое сварила.

— Так и быть, кофием тебя напою, — проворчала Ольга, вставая. — Что это я тут шмотки разбросала, — пробормотала она посреди комнаты, — а, наплевать, наверно, уезжать собиралась.

Сокрушаясь о том, что ей никак выспаться не дают, Ольга с отцом отправилась вниз, на кухню.

Тихонечко выползая из-под одеяла, Наташа уже знала, какой из ящиков заветного комода она откроет. В этом левом нижнем ящике она и нашла то, что думала там найти. Она бессильно опустилась на пушистый ковер.

Вот они, ее работы: Левитан, все картины под Серебрякову, включая и те, которые были куплены у Тонечки за половину обговоренной суммы. Видать, Остроухова пожадничала, не послушалась совета старого искусствоведа и велела Антону Михайловичу забрать и эти, как теперь видела сама Наташа, не очень-то напоминающие манеру Серебряковой полотна.

Наверное, надеялась найти за бугром какого-нибудь лоха, мало что смыслящего в живописи, но научившегося, в отличие от безграмотных наших таможенников, читать подписи на полотнах. Ситуация вырисовывалась зловещая, но, по крайней мере, ясная. Ольга, скорее всего, подбирала для Льва Степановича «рабов» из числа однокашников, желающих подработать, и делала это через Стаса. А Толик толкал эти картинки. Видимо, ее картинкам была оказана особая честь, их не толкнули здесь, а решили везти за границу.

Открытие не очень расстроило Наташу. Она никогда не была особенно высокого мнения о нравственном уровне своей подруги.

Было досадно, что Ольга, видимо сама случайно оказавшись втянутой в прозрачные махинации этой шайки, ее, Наташу, втянула туда, как щенка за поводок, ничего не объясняя и даже притворяясь, что ничего не знает о ее работе. Впрочем, долго она притворяться не умела, все выболтала, только Наташа оказалась столь глупой или столь доверчивой, что ничего не поняла или не захотела понимать. Вот только заказчик клише, находящийся над Антоном Михайловичем, с этой компанией никак не связывался.

Эти мысли пронеслись вихрем, в то время как Наташа помышляла о втором бегстве из заколдованного дома.

Рядом с кроватью она обнаружила целый ворох стильной одежды, из которой Остроухова собиралась извлечь очередной наряд для нее, да не успела, утомленная выпивкой и экстравагантным хвастовством, на которое была способна только в обществе Наташи.

Среди вечерних нарядов и экзотического белья Наташа наткнулась на светлые велюровые брючки и простенькую майку, которые Ольга носила на первом курсе.

«Хранит как память, — решила Наташа, — но о чем она может помнить сейчас? Странная барышня. Возможно, после разнообразных предательств, подмен и прочих злокозненных импровизаций она все же будет убеждена, что чиста и непорочна. Что помогала людям, в том числе и в первую очередь этой несносной Наташке, невесть что о себе возомнившей. Но где тогда будет Наташка, это серьезный вопрос».

Она облачилась в одежку Оленьки-первокурсницы, похожей в те времена на грациозную лесную косулю, решая для себя непростую задачу: «Остроухова была вчера пьянее грязи.

Даже не дождалась, когда я выйду из ванной, чтобы закрепить эффект моего удивления всеми этими приспособлениями для изнеженных богачей. Вспомнит она или нет, что я вообще была у нее?»

Решив, что приезд отца из Карелии заставит забыть по крайней мере прошлый вечер, Наташа на цыпочках, как балерина, протанцевала в ванную, схватила пакет со своей одеждой, без сожаления отправив его в мусорный ящик, сняла с полочки у зеркала и надела темные очки причудливой формы. В сад она выбралась через знакомое уже окно, проделав эту операцию автоматически.

Она была настолько уверена в простоте и доступности исчезновения, что едва за это не поплатилась. Проходя быстрым шагом мимо кухонного окна, Наташа с ужасом обнаружила, что Ольга смотрит прямо на нее. Видок у нее был не ахти какой, личико неузнаваемо переменилось, искаженное печатью нечеловеческой усталости или простой попыткой сосредоточиться хоть на чем-нибудь.

В эти несколько мгновений Наташа успела подумать о многом. Не она ли сама была виной такого странного взгляда подруги, словно бы расстающейся с ней навсегда.

На ходу решив, что не станет осуждать Остроухову ни за что, мало ли что бывает на свете, Наташа вспомнила не слишком популярную, но все же активно фигурировавшую в институтских кругах кличку, изобретенную кем-то для ее подруги, — Мышеловка.

Помнится, Остроухова гордилась этим прозвищем, но недолго.

Однако Ольга повела себя довольно странно. Она до пояса высунулась в окно и сварливо принялась кричать о том, что это частное владение и находиться здесь посторонним запрещено.

Потом, обернувшись к отцу, она плаксиво стала жаловаться, что невозможно обходиться без сторожа, которого уволили за какую-то ничтожную провинность, что на усадьбу прутся все, кому не лень. Что сторож был знатный, хоть и нацмен.

Наташа недоумевала не слишком долго, она поправила свои стриженые волосы, встряхнула легкой головой, улыбнулась и помахала подруге рукой.

Ольга, похоже, действительно не помнила, что разговаривала вчера с Наташей. И теперь, при свете дня увидев стриженую девицу в простенькой одежде, которую она, видимо, тоже не смогла идентифицировать со своими шикарными тряпками, приняла Наташу за соседскую девочку-подростка, пробирающуюся на электричку кратчайшим путем — через чужую усадьбу. Она выбралась за границы частного владения через маленькую калитку и оказалась на свободе.

«И в жизни иной друг друга они не узнали, — засмеялась про себя Наташа. — Художнице запросто стать артисткой, со своей внешностью я сделаю все, что захочу. И никакая слежка им не поможет».

«Они» для Наташи теперь стали чем-то более определенным. Осталось поехать к Стасу и все выпытать у этого обормота. Ведь ясно же, как она не догадалась раньше, Антон Михайлович — слуга двух господ. С одной стороны — Льва Степановича, который занимается исключительно картинами, он ведь искусствовед, какое дело ему до каких-то ценных бумаг. С другой стороны… там уже вещи от искусства далековатые, клише Наташа, судя по всему, резала для других бандитов.

Всех называла она именем одним, как-то выделяя все же «искусствоведа».

Стас ведь намекал ей, что он поймал Антона Михайловича на каких-то махинациях. Но тут Наташе стало не по себе.

В стройной системе, которую она развернула сейчас зияла дыра. И дырой этой был Леха Филимонов.

«Так! — сказала себе Наташа. — Кличку Остроуховой дал, несомненно, он. Чем же она не понравилась ему? Что же он никогда не ухлестывал за этой увертливой, но доступной барышней? Может, когда-нибудь щелкнул барской рукой по этому привздернутому носику именно в ответ на ее притязания?»

«Пфо-пфо-пфо! — как-то особенно выдыхала Остроухова, когда разговор, бывало, заходил о нем, еще живом тогда. — Да у него денег никогда нет. Он мгновенно тратит все, что получает от дедушки из Шеффилда».

Было модно одно время говорить, что Филимонов проматывает состояние. Потом прошел слух, что он получил какой-то фантастический грант. Все это было детским лепетом. Алексей, как сейчас сообразила Наташа, был одним из первых и последних высокооплачиваемых фальсификаторов. К тому же тем, кого долго терпели.

По чьей указке он убит? Нет, Остроухова тут представляет только пестрый фон. Носик, тряпки, пучок волос. Видать, отвергнутая Лехой, да еще как-нибудь особенно цинично, она просто-напросто сломалась. Он стал угрозой ее существованию. Он знал о ней все. Она о нем — ничего. Как все другие. И убили-то его за несколько дней до отъезда в Англию. Точно из зависти какой — к молодости, к таланту.

«Остались или нет его оригинальные работы? Был у него здоровый круг друзей или только собутыльники, воображавшие себя равными ему? Вроде чумового товарища — Стаса? Пожалуй, что да. Но я ничего не знаю о них», — болезненно перекраивая себя, сердилась и негодовала она.

Окончательно стало ясно, что жизнь не стоит ничего. Особенно если ты заранее не оброс стальными шипами или, на счастье, вовсе не коснулся мертвящего сброда полулюдей.

Если верить Стасу, тот гад в кепочке причастен к убийству Лехи, так кто же подослал эту кепочку к Наташе? И зачем? Впрочем, во всех высказываниях Стаса отделить правду от вранья не так-то просто. Где-то он, конечно, врал, но в чем-то был прав. Она вспомнила безглазый взгляд Остроуховой. Подруга не увидела ее. Как Вий не видел Хому Брута, пока несчастному чудовищу не подняли веки, осыпанные перхотью. Мол, уходит от нас философ-то хренов, к отецкому состоянию-то натурально приклеится, тут нам и конец.

Перхотью Леха обозвать Остроухову мог запросто. Это было его слово в те дни, и как-то особенно акцентируемое. Говорили, что у него опасные связи, что он даром тратит свой недюжинный талант. Что с ним нельзя иметь никакого дела. Но кто же и когда не говорил так о людях, которым пророчили тем самым физическое исчезновение? От кого же Наташа чаще прочих слышала это? Да от Остроуховой. А говорила та не от себя, но вообще, объективно, так сказать. Искусствоведчески. Мол, этот Леха, как волк, мечется во все стороны, но только все больше окружает себя флажками. И скоро ему конец, хоть гады его и обложили.

«Кто бы ни были те и другие, все они, безусловно, гады, ничего толком не видящие, но действующие как-то на ощупь. И сейчас самое главное — не попасться им, не оказаться под рукой в этом их сумраке». Наташа подошла аналитически к этой истории, не слишком отождествляя себя с Лехой, с живописцем о котором говорил Пашка, да и со многими другими, исчезнувшими, спившимися, повесившимися.

Все они были мужчинами.

А она — женщина, то сдержанная, то напряженная, то ускользающая. Она — ящерица, хозяйка Медной горы, вспышка света, колобок, которому не страшна лиса с ее лестью.

Электричка была пустая, а навстречу, в сторону лесов и реки, ехали поезда, наполненные веселым, нарядным народом до отказа.

«Воскресенье», — печально подумала Наташа, испытывая зависть к этим свободным, вольно передвигающимся к отдыху, к купанию, словом, туда, куда они и хотят ехать, людям. Она вспомнила, как беззаботно барахталась в Великой вместе со своими сверстниками-практикантами, как закапывала в песок какого-нибудь Мишаню, Вовчика или Серегу, совершенно растворяясь в этой среде однолеток, занимающихся таким естественным для молодежи делом — учебой.

В ностальгические воспоминания вклинилась неожиданно совершенно забытая деталь из рассказа Пашки-фотографа, о котором только что вспомнила, — стальная спица, которой был убит прямо в сердце его друг-художник где-то в Резекне, у черта на куличках.

«Что он копировал и для кого?» — подумала она как профессионал, стараясь рациональными размышлениями оградиться от подступающего хаоса.

Но хаос уже был рядом.

«Да не для этой ли самой компании? Не примерещился же мне этот тип в кепочке там, во Пскове. Я ведь была тогда в здравом уме и твердой памяти.

На свидание шла. А тут метр с кепкой, божественный молодой человек, ах, мама, мама! Не могу представить, что сделал бы с ним Владислав Алексеевич! Щелкнул по носу и вбил в землю по самую пуговицу на макушке? Они ведь почти пересеклись там. Вот странно. Но реставратора я не увижу никогда. Раньше надо было думать, соображать».

Все же она решила по-своему, тряхнув головой, точно отгоняя все без исключения видения. Наверняка тот художник копировал Павла Филонова, входившего тогда в моду. А убит был мало ли из-за чего. Из-за денег. На чужбине.

«А где я теперь? Да на чужбине почти. Рядом со мной никого. Домой прийти тоже не могу. И деньги все те же, деньги проклятые…»

Она решила впредь быть предельно осмотрительной. Даже в мелочах. Как при работе с карандашом. Есть же такая техника, точечная, уникальная. У нее получалось.

По лестнице в мастерскую Наташа поднималась, как на эшафот. Но придуманный для самой себя новый стиль возобладал. Она как бы перегруппировалась.

Еще сама не зная почему, она остановила лифт, не доезжая до последнего этажа, а оставшиеся два пролета до последней остановки лифта и пролет на дополнительный этаж, где и располагались мастерские, прошла очень тихо и медленно.

Дверь в мастерскую была приоткрыта, сквозь щель можно было видеть крошечную прихожую и сквозной проем в светлое помещение мастерской. Она хотела было толкнуть дверь, на ходу отчитывая Стаса за безалаберность, но ужаснулась чему-то в себе и вдруг услышала его голос:

— Боюсь, ты что-то напортачил, старина.

«Разболтал кому-то о своем же пристанище. Что еще за „старину“ он привел в мою мастерскую?» — но додумывать эту мысль Наташе не пришлось.

Она услышала голос, от которого в другое время ее бы затошнило.

— Я все четко сработал, по науке. И картинку ей показал. Если бы не Степан этот, пес его дери, я бы ее прижал, голубушку. У нас и не такие раскисали. Ноготок увяз — вся птичка пропала.

Сердце Наташи так громко заколотилось от ужаса, что его стук могли услышать в мастерской.

— Стас, может, дверь закрыть?

— Наташка должна приехать. Лифт услышим, ты спрячешься. Там лестница есть на чердак, поднимешься туда, если что. Птичка, говоришь? Птичку нашел. Сказал бы я тебе, что это за птица… Она уже и краски уничтожила, и уверена, что ее не за что схватить.

— А это что за краски? — Наташа услышала шелест полиэтиленового пакета и похолодела. Краски были именно там.

«Дура, вчера надо было прихватить пакет!» — ругала она себя.

— Брось. Раз сказала, что выбросила, значит выбросила.

— Я все же отдам нашим экспертам. Да и ты ведь говорил, что манеру можно сличить.

— Тебе это все равно не поможет. Картину отдать пришлось, чтобы большого дрозда не спугнуть. Как, ты думаешь, я к нему приволокусь с нашим предложением, если он не будет уверен в своей полной безопасности?

А кроме того, экспертиза твоя ничего не докажет. У нее манера каждый день меняется.

— А ты звонил уже старику-то?

— Так с чем я ему звонить буду, с чем?! Я здесь Все обыскал, всю ночь эти ящики разбирал. Краски, кисточки да кислота бесконечная… Нет, говорю тебе, она эту пластинку сама нашла и спрятала, делает вид, что ничего не понимает. Быстро выучила — что почем… Говорила, что с этим Антошей встречалась. Неужели с ним договорилась? Иначе как она собирается ее использовать?

— Может, припугнуть еще? Наружку за ней выставить пострашней?

— Выставь… Только напрасно это все. Надо ее за жабры хватать и любым способом выпытывать, где она спрятала клише… Кстати, косу состригла, паршивка, думает, что замаскировалась… Когда я пришел, голову себе замотала, чтобы я не догадался… Хорошо, Леона подослал, он мне и рассказал, в каком обличье она теперь разгуливает. А то и я бы не знал.

— А может, старичку-то позвонишь? Так, провентилировать вопрос. Мол, у нас есть то, что может вас заинтересовать, как договоримся.

— Да я и сам об этом думал. Сдать ему первым делом Антуана. Пока он с ним разбираться будет, а это долгонько, дружище, будет, мы уже и пластинку найдем, и бумажки заготовим… Боюсь только, эта коза здесь не появится, уж больно загадочно она вчера со мной разговаривала. Любовник какой-то… Я ее жениха знаю, но она у него давно не показывалась… Уже сутки ее нет, шляется где-то.

— А ты ничего не перепутал? Может, ты не там ищешь? Может, ты не здесь пластинку спрятал?

— Уж с чем, с чем, а с головой у меня пока все в порядке.

Я ее в мягонькую ветошь завернул, как положено, чтобы не поцарапалась, нежная вещица. Потом в бумагу и какую-то картонку, а когда Натаха отвернулась, я ее на полочку пристроил.

— На какую из них?

— Не помню. Да какая разница, я все полки перерыл и все ящики — нет…

— Ну так ты все же звони старику-то, а я пока нашей птичкой займусь.

— Да ничего она тебе не скажет. Твой кабинет — материал отработанный. Она уже и в себя пришла, и следы замела. Вот если пугнуть ее по-настоящему… У тебя костоломы найдутся?

— Как не найтись, на том стоим.

— А этого, в кепочке, ты вычислил?

— В розыске он, по мокрому. Я его Колпакову передал. Ребята уже неделю пасут.

— Вот возьмет его твой Колпаков, и накрылось наше дельце. Распугаем нечисть.

— Так ты ж говорил, что жучок этот со стариком не связан.

— Связан — не связан. Здесь дело тонкое. Только что-нибудь шевельнется возле них, они тут же затаятся. Мол, знать ничего не знаем, ведать не ведаем. Им выжидать можно, да нам с тобой нельзя. Пока суть да толк, они раскусят нас, и поминай тогда наши денежки.

— Да не-е-ет, я сказал, что параллельное дело раскручиваю, чтобы только присмотр был.

— Слушай, Киргуду, а зачем тебе столько денег? Ты ведь из своей милиции уходить не собираешься. Прикипел. Сопляков ловишь, воротил крупных стрижешь. На жизнь хватает.

— Кого это я стригу?

— Сашку Антиквара, например, да и меня тоже.

— Что это ты, Стас, когда я тебя стриг?

— А полторы тысячи баксов дочке на шубу, что, с луны, что ли, свалились? Ты меня тогда за грошовую картинку схватил. Откуда узнал, что я тебе денежки выложить смогу?

— Я в тебе сразу толкового паренька разглядел. Понял, что ты мне еще пригодишься. Так и вышло. А про баксы забудь. Это вроде как взнос в новую компанию был. Я ведь их отработал, или, скажешь, нет?

— Поживем — увидим. Смотри, чтобы у меня за спиной все чисто было. А то мне оглядываться некогда. Да держиморд к Наташке приставь посерьезнее. Твои-то сопляки упустили ее.

— Мои сыщики свое дело туго знают. Ты же сам сказал — вести, пока другие не обнаружатся. Вот они и сдали ее, считай, с рук на руки.

— Это Антохина братва за ней ходила. Надеялись, видать, через нее на меня выйти… А все-таки она умница. Хорошо сделала, что косу обкорнала. Наверное, они ее потеряли, до мастерской не довели. А то бы нам с тобой несдобровать….. А то еще и голов недосчитаемся…

— Слушай, может тебе от греха подальше на мою дачу переехать?

— Посижу здесь пока, нарисуется, наверное, скоро. А не нарисуется, сам ловить будешь. Сегодня звонить буду старику. А завтра чтобы ты Натаху нашел и все из нее вытряс, что только можно… А если, скажем, паренек в кепочке на Наташку как-нибудь так случайно наткнется, тогда смотри в оба. Пусть, конечно, убивает, но не до смерти. Она нам живая нужна и чтобы говорить могла.

— Ситуация под контролем, Стас, развивай сценарий.

Последняя фраза прозвучала совсем близко, у дверей, и тут же свет, струящийся из мастерской, заслонила фигура гордого кавказца. Наташа метнулась в сторону и спряталась за шахтой лифта.

«Хорошо, что у меня задница не отяжелела, как у Остроуховой. — Она готова была хохотать и плакать одновременно. — Со всех сторон обложили, мерзавцы, теперь мне и податься некуда».

Доблестный Киргуду, тяжело кряхтя, спустился, и вскоре зашумел лифт. Наташа выглянула из своего укрытия, дверь в мастерскую осталась приоткрытой.

«А что там сейчас делает мой верный Стасик?» — Наташа прокралась к двери и заняла прежнюю позицию. Верный Стасик накручивал телефонный диск.

— Алло? День добрый. Могу ли я поговорить со Львом Степановичем?

Не слишком затянувшаяся пауза была прервана.

— У вас феноменальная память, да, именно Станислав Юрьевич… Я впервые сталкиваюсь с такой реакцией… Да что вы, какая там лесть… А дело есть. Я не рискнул бы беспокоить вас по пустякам. Речь идет об известном вам человеке, неоднократно выполнявшем добровольно взятые на себя обязанности по работе с молодыми гениями, так скажем… Да… Да, Антона Михайловича любезнейшего… Конечно, конечно, он воспитал целую плеяду, не дал умереть… именно… с голоду… Вот, вот, Лев Степанович… Да как вам сказать… Интерес у меня к нему особый, можно сказать, и нет никакого интереса…

Чувствовалось, что Стас мнется, что не может втиснуть в разговор заранее отрепетированную речь, что диалог пошел сразу не так, как планировал Стас.

— Просто я его встретил недавно… Да, но в обществе человека не слишком ценимого вами, да вы говорили об этом и раньше, что ненадежный человек… на все способен, а жаль, ах как жаль, что на все способен… ему бы не на все, не на все, Лев Степанович…

Да я-то с ним не знаком, боже упаси. Но у меня тоже друзья-товарищи имеются, рассказывали, как он в Перове заправляет… Не по-джентльменски, да, да… Подслушал я случайно разговор этого начальничка перовского и нашего наставника юных гениев, небольшой совсем разговор, но преотвратительный. Никогда бы мне не знать его содержания, но без желания, без всякого желания, Лев Степанович, я оповестился… Какая там любовь к искусству, но именно к ремесленной стороне безумная страсть. Гравировка, оттиски. Детские, право же, забавы… В том-то и дело, в том-то и дело… Для того и звоню вам, спросить желаю у вас совета… как никогда прежде… как никогда прежде…

Стас говорил вполне сдержанно и не без тайного сарказма, неизвестно на кого более направленного — на Антона Михайловича, на самого ли Льва Степановича, взволнованного звонком настолько, что сразу и выдал весь интерес к этому вопросу. Вот что слышалось Наташе в голосе Стаса, не подозревавшего, что слышат его отчетливо.

— Речь шла о пластиночке одной… Да, да, некой известной французской фирмы… Поражен вашей осведомленностью. Ваши люди перовским тысячу очков вперед дадут. А делал гравер один, я опять же случайно заглянул к нему и узнал нечто о заказе, для него безделушка, он мастер старый, бывалый, до войны получил соответствующее образование у резонных людей… Да… там опыт чистый. Он-то и проговорился, нелицеприятно, грубо даже, я сказал бы — за бутылкой, об известном вам лице, и не только о нем… А я-то знаю, что этот начальник перовский пытается вас подсидеть.

Недавно его люди на Арбат заходили, интересовались картинками, художниками, вещами разными старинными. Друга моего антиквара о чем-то расспрашивали. Нет, гравировщик уехал… Уехал, уехал, в неизвестном мне направлении, а вещицу мне оставил по старой дружбе… А вот это другой разговор… Можно и в виде бумажечек… Как вы скажете, пластинку так пластинку, но сумма будет другая… Если вы согласны, вещь при мне… Тогда другое дело… Припрятана в надежном месте… Да кто же, кроме меня, может о ней знать… Только о вашем благе, Лев Степанович. Ваши уроки, ваши уроки… Нехорошо с его стороны, гнусно, гнусно… Да внушением ограничиться, внушением, Лев Степанович, но внушить основательно, торжественно. Вот до чего доводит неправильная любовь к искусству, несовершенная тяга…

Дальше Наташа уже не слушала. Было противно и тягостно на душе. До чего же дошел мерзавец. И этот, старый подонок, кажется, заинтересовался. Что он с матрицей делать-то будет? Во Францию повезет, негодяй. Вместе с ее картинами. Да, конечно, там реализовать фальшивые бумаги известной французской фирмы. Где же еще? Здесь они вряд ли котируются. Хотя как знать…

Наташа вышла из подъезда и побрела без цели, без смысла, только чтобы куда-нибудь идти. Что она может предпринять сейчас? Идти ей некуда. В мастерской этот фавн засел, ее дожидается, явно не для того, чтобы об искусстве с ней говорить. В разгромленную квартиру? Нет… Одно воспоминание об этом, в кепочке, которого «они» называли «жучок», приводило ее в содрогание. Да и, верно, там дожидаются уже псы этого Киргуду. А от мастерской ее никто не выслеживал пока… Пока…

Сейчас все стало неверно, зыбко, все готово измениться вот в следующую же секунду, и не в лучшую сторону.

Наташа забрела в скверик, присела на скамейку. На качелях качались дети, звонко перекрикивались:

— А я выше тебя взлечу!

— Нет, я!

— А у меня все равно всех выше получилось.

Младенцы мирно посапывали в колясочках, а их мамы вели оживленные беседы друг с другом, наверное, обсуждали предстоящее приготовление ужина к возвращению мужей с работы. Так было здесь уютно, по-домашнему, что захотелось плакать. Она вспомнила недосягаемых д ля нее Тонечку и Васеньку, и ей стало совсем тошно. Она поймала себя на мысли, что это «нет, я!» и «всех выше получилось!» — восклицания братишки, и вдруг мимо нее проехал велосипед без седока. Маленький трехколесный велосипед, на таком она каталась, когда ей было столько, что даже припомнить мир, соответствующий прожитому времени, было невозможно.

Наташа пригляделась к велосипеду, — ну точно, он такой же, только резиновый огромный клаксон надет на одну из обтянутых резиной ручек, да спицы, во избежание попадания туда детских пальчиков, обтянуты пластиком. Пожалуй, и колеса потолще. Ну конечно, ведь в те годы резина была особенной, промышленной, из нее же изготавливались шины для огромных, нужных государству машин. А эти большие, нарядные колеса, какого-то оранжевого цвета, совсем из другой резины, именно из той, из которой должны делаться колеса маленьких велосипедов и игрушечных машин.

Велосипед, словно услышав ее признательность, остановился, повернулся к ней мордой, подъехал и встал, упершись рулем, как рогами, в колени Наташи.

— Ребенку, которому едва исполнилось три года, — услышала она, — подобные испытания противопоказаны.

— Да вы, никак, из продвинутых? Ценю вашу смелость… ценю вашу смелость… но пожалейте будущее ребенка…

В разрывах плотно-резинового, с привкусом оранжевой именно резины пространства Наташа уловила, что это речи мамочек с колясками, располагавшихся в нескольких шагах. Но все они были неимоверно далеко именно потому, что располагались рядом.

«…Вашу смелость, вашу смелость»… — звучало в ее мозгу одновременно надменно и даже цинично и в то же самое время спасительно.

«Хоть что-то осталось», — подумала она, на несколько мгновений осознавая реальность происходящего с ней сейчас.

Вместо странного велосипедного руля, внезапно отвернувшегося, она уткнулась в собственную и настоящую сумочку, чувствуя себя рыжей белкой, склонившейся к орехам. Она обнаружила, что совершенно нет сигарет, и следом за этим решила проверить кошелек. Денег оставалось только на телефонную карту, пачку «Голуаза» и бокал мартини. В том, что она выпьет этот бокал, она не сомневалась.

Наташа аккуратно отодвинула велосипед, стараясь не причинить ему беспокойства, встала и направилась к ближайшему бару, который находился рядом со станцией метро в недрах большого магазина «Перекресток», работающего круглосуточно.

В сумерках полупустого бара она выбрала самый темный уголок и водрузила на нос солнцезащитные очки.

Сейчас она даже в случайном бармене готова была увидеть преследователя.

Он появился сразу. Наташа даже не поняла сперва, что это бармен, исполняющий роль преследователя. Она сжалась, потом набрала в грудь воздуха, надулась и произнесла фразу, которую после не смогла бы воспроизвести в состоянии самого крайнего испуга, это был языковой шедевр, представляющий самое крайнее изумление иностранки перед сумерками чужой страны:

— Мар-ти-ни… Йес? — Интонация вверх. — Я не-фа-шно говорю русский. — Интонация вниз. — Ан-дестенд? — Интонация резко вверх.

Ошарашенный бармен переступал с ноги на ногу и явно не знал, что ему предпринять в этой ситуации.

— Мартини с тоником, чистый?

— Мартини с тоником, то е-е-есть с тоником. — Наташа ответила быстро и чисто. Бармен еще более удивился и собрался было немедленно бежать — выполнять заказ, но Наташа его остановила: — Цига-ретт, «Голуаз», плыз, энд э-э-карта, оф телефонн.

— Понял, мэм, — почему-то ответил бармен очень испуганно и исчез.

Наташа поняла, что вляпалась, что образ свой надо было продумать заранее. Поэтому, когда бармен вернулся с подносом, на котором стоял высокий бокал, на три четверти наполненный мартини, лежала синяя пачка «Голуаз» и телефонная карта, она заговорила с ним на чистом английском.

— I am sorry, do you speek English?

— Yes, I do! — обрадовался бармен наконец разрешившемуся недоразумению.

И Наташа поведала ему страшную историю о том, как она заблудилась в этом огромном городе, где у нее нет совершенно никого, ни папы, ни мамы, ни любимого американского дядюшки.

Что ей обязательно нужно доехать до гостиницы «Россия», где она остановилась, но она не знает даже, где находится сейчас и как доехать до гостиницы.

Она шведская художница, приехала в Россию изучать искусство, а чтобы молодой мистер не сомневался в ее дарованиях, Наташа быстро набросала его портрет карандашом для бровей на льняной салфетке. И добавила по-русски:

— Денег на такси тоже нет.

Бармен, казалось, не заметил этой русской вставки и по-английски учтиво предложил ей сумму, необходимую, чтобы доехать до гостиницы, в обмен на портрете автографом. Наташа расписалась и вышла. А бармен, в недоумении разглядывавший ее подпись, долго потом смотрел ей вслед.

«Надо придумать какой-нибудь чужеземный псевдоним, — подумала Наташа, — а то я автоматически расписываюсь своей фамилией. А бармен этот для соглядатая очень продвинутый».

Все еще чувствуя себя в роли иностранки, словно в бронежилете, она выбрала таксофон поукромнее и набрала ненавистный номер Антона Михайловича.

Разговор с ним она начала без предисловий и приветствий.

— Алло! Вы хотели знать, где находится Стас, записывайте адрес. Диктую.

— Подождите-подождите, — засуетился Антон Михайлович, — где вы? Откуда вы звоните?

— Из поликлиники, — раздраженно ответила Наташа, — мне некогда с вами разговаривать. Немедленно записывайте адрес, или я…

Она продиктовала адрес и положила трубку.

Немного подумав, она сняла трубку и набрала номер Андрея.

— Привет, — произнесла она.

— Привет, а кто это? — спросил Андрей.

— Ты уже не узнаешь меня? — В голосе Наташи не было удивления.

— Не узнаю…

— А тем не менее это я.

— Татуся, ты ли это? Зачем ты меня разыгрываешь?

— Кто, я? Да ничуть.

— Ты где?

— В Перове.

— Как ты там оказалась?

— Забрела на случайный огонек, как мотылек.

— Нет, я серьезно, что ты можешь делать в Перове?

— Рассуждаю о смысле жизни и вполне серьезно хочу к тебе приехать. Нельзя?

— У меня такое чувство, что ты сейчас бросишь трубку и умчишься во Псков.

— С каким удовольствием я бы так поступила!

— Что тебе мешает?

— Ряд невзрачных обстоятельств.

— Одно из которых не я ли?

— Ты самое обаятельное обстоятельство и не из них. Так что, я еду?

— Приезжай немедленно.

— Ты не звонил мне в последние дни?

— Звонил, но у вас что-то с телефоном, — неуверенным голосом предположил Андрей. И Наташе стало ясно, что Андрей врет, что он не звонил ей ни разу.

— Да, ты прав, у нас что-то с телефоном. Линия, видать, перегружена. Центр. Минут через сорок приеду. Пока.

— Пока.

Она поймала такси и назвала привычный адрес.

— А? — сказал таксист, — я там родился, на «Войковской». Сто пятьдесят будет стоить, не меньше. Другой бы заломил двести. Поехали.

Они тут же попали в пробку. «Волгу» окружали разномастные автомобили, часть которых напоминала броневики. За темными стеклами этих броневиков неразличимы были ни водители, ни пассажиры, словно этот хищный поток существовал сам по себе по чьей-то недоброй воле.

Таксист на всякий случай посигналил-погудел вместе со всеми, потом насупился и внезапно изрек:

— Бардак в стране из-за этих проклятых нацменов.

— Из-за кого? — переспросила Наташа. — Вы имеете в виду…

— Да нет, — отмахнулся таксист, — тысячу лет вместе с евреями живем. Они вроде как русские, а мы вроде как евреи тоже. Друг у друга учимся, друг друга учим, как вместе дружненько жить. Но вся беда из-за нацменов. Заметь, слово-то какое правильное — нац-ме-е-н! В точку. Вот этот нацмен все заполонил. Он едет отовсюду. Даже из Швеции прется. Не говоря уж о Европе и Азии… А что касается Африки, тут уж мое вам почтение, они нас макаками считают, африканцы, потому что у нас волосы на руках есть, а у них нет, во как!

Наташа поняла, что ей надо набраться терпения. Таксист говорил без умолку все сорок минут, решив, что девчонка его полностью поддерживает.

— Прощай, дочка, — сказал он почти растроганно, когда Наташа расплатилась возле знакомого подъезда.

Она потопталась перед подъездом нерешительно и скорбно.

Потом стала набирать код, сообразив, что не помнит порядка цифр. Попробовала нажать на самые стертые кнопки. Стальная дверь открылась. В стальном же лифте она поднялась на восьмой этаж, заметив, что на стальных стенках не было выцарапано ни одного бранного слова.

«Кто же тут живет? — с ужасом подумала она. — Верно, люди будущего, вызревают в тишине, чистоте и спокойствии».

С тем же самым чувством она подумала: здесь живет ее жених.

Вопреки этим ожиданиям, Андрей встретил ее больным и разбитым. Усталым, осунувшимся и мало напоминающим людей будущего, существ без страха и упрека.

— Голова болит, — пожаловался он, — буквально раскалывается.

— Анальгин пил?

— Хоть ты что с ней делай, точно окована стальным обручем.

— Мама говорила, что, когда болит голова, надо выпить крепкий, очень горячий чай и очень сладкий.

— Ты же знаешь, я не пью сладкий чай, а тем более горячий.

— У меня тоже болит голова, — ответила она, — помучаемся вместе.

Она заметила, что Андрей рад ее приезду, но как-то так рад, точно они едва расстались и вот снова встретились.

В прежние дни это могло несказанно обрадовать. Сейчас это настораживало. А отчего — было не вполне ясно.

Это заставило Наташу напрячься и сообразить, несмотря на усталость, сколько времени прошло со дня их последней встречи.

Тогда она уезжала во Псков. Тогда была весна, начало белых ночей. Псков, работа какая-то необыкновенная. Сначала цвела черемуха, потом пышная северная сирень. Потом… потом… И все это время они не виделись. Да, пожалуй, не слишком много думали друг о друге. Прошло больше месяца. А по сути, много больше. Полтора, почти два…

— Заканчиваю книгу, — не без тайной гордости все же улыбнулся Андрей. — С трудом.

— Какую книгу? — спросила Наташа, действительно в этот момент не понимая, о чем речь.

Андрей посмотрел на нее как на ненормальную.

— Ах да! — улыбнулась Наташа. — Книгу, книгу. Что ж ты ее так долго пишешь? Два года только и разговоров что о ней.

— Это трудная работа, — начал оправдываться Андрей, — почти невыполнимая.

«Еще немного — и он будет хвастаться непонятными для меня вещами».

— Если это для тебя так трудно, зачем делать?

— Ты как-то нехорошо говоришь. Я говорю не о том, что для меня эта работа невыполнима, а что вообще сбор материалов, поиск формы — труд колоссальный.

— Идея, Андрей, все же первична. Замысел, зарождаясь и развиваясь почти без участия автора, так же и воплощается. После того как он вырастет, необходимо лишь мышечное и интеллектуальное напряжение, чтобы форма, материал, подобранный для воплощения, соответствовал замыслу. Это просто. Если же это не так, то для чего ты взялся за книгу? Для чего? Чтобы доказать себе, кому-то там и мне заодно, что ты усерден в сборе материалов и упорен в их обработке, ничего не сулящей? Кроме, конечно, головной боли.

— Хотя бы и так, что плохого в том, что я пытаюсь хоть тебе что-то доказать.

— Что касается меня, мне доказывать ничего не нужно. Показывать — другое дело. Я с интересом прочту эту книгу. Правда, на каждом шагу там будешь высовываться ты и мешать мне воспринимать эту косную древнюю материю.

— Не скажи, Татуся. Ничего косного. Там — жизнь, превышающая наши представления.

— А! Так ты раздавлен и окован этой превосходной жизнью, в прицел которой ты нежданно-негаданно попал? — Наташа не сердилась, но говорила отстраненно и несколько иронически.

— Да! — наконец успокоился Андрей. — Это именно так. Ты не знаешь, работа эта не уступает по напряженности даже и нью-йоркской фондовой бирже.

— И штаб-квартире НАТО, — подхватила Наташа, смирившись со всем, что тут было, в этом кабинете молодого, оборотистого писателя; наполненном множеством ненужных, но колоритных предметов. — Ты сделал ремонт и поменял обстановку.

— Нет, только компьютер новый приобрел.

— Чем тебя старый не устраивал?

— Моя работа теперь немного смахивает на твою. В обработке компьютера я вижу предметы древней цивилизации в натуральном, не ископаемом виде.

— А зачем они тебе? Ты ведь их не рисуешь.

— Чудачка, — Андрей пожал плечами, — ты думаешь, что рисовать можно только красками?

— Конечно, и еще карандашом, и еще дождем и радугой — акварелью.

— А еще словами.

— Это мне недоступно. Слова часто бывают лживыми, а краски не лгут.

Граммофон довоенных времен с превосходным набором старых пластинок, музыка, под которую они любили танцевать, воображая себя молодыми людьми той поры, показался ей теперь воплощенным издевательством. Он соседствовал с мощным офисным компьютером, на цветном мониторе которого переливалась всеми цветами восстановленная при помощи хитрых компьютерных операций древняя ваза. Ее темный землистый оригинал находился тут же, на обширном рабочем столе, где в беспорядке валялись какие-то ржавые клинки, крючья, иглы, цепи и другие орудия смерти, как это представилось Наташе.

Замечательные копии старинных карт привлекли ее внимание несказанно больше. Странно выглядела земля в изображении продвинутых иноземцев. Небольшая, но яркая страна городов.

У Наташи возникло стойкое ощущение, что не слишком артистичный и даже занудный Андрей просто извлекает нечто из недоступных для других документов, компонуя все это наугад. Все равно никто ничего проверять не станет. Никто не вызовет в карательные органы, не будет стращать скорой расправой.

— Два дня назад записывался на телевидении. Со мной полтора часа говорил сам Александр Гордон.

— Чудесно, — ответила Наташа, — о чем это так долго можно говорить с Гордоном?

— О раскопках, о книге.

— Ах да. И скоро тебя увидит вся страна. Или некая часть ее.

— Передача по ОРТ, конечно, увидит вся страна.

— А ты не боишься ответственности?

— Ответственность, конечно, растет. Сейчас любой мой шаг приходится сопрягать с возможными последствиями.

— Шаг в сторону — попытка к бегству.

— Да, вроде этого, — не заметив грустной Наташиной усмешки, ответил Андрей.

— Да ты не печалься, все обойдется. Слава ученого надежнее, чем иные ее разновидности. Прочнее. Меня вот за невинную копию Левитана грозились упечь в тюрьму.

— Когда и кто грозился упечь тебя в тюрьму? — Андрей насторожился.

— Да так, гнусные инсинуации. А вам-то что, о древности пишущим? Обкрадывайте мертвых, они не против. Правда, одобрения с их стороны тоже не дождешься.

— Это точно, — засмеялся жених. — Дождешься от них.

— Откуда такое пристрастие к мертвому?

— Ты не понимаешь, это все очень интересно и таинственно, да и мертвые ли они, эти люди, когда-то жившие? С одним моим другом, ты его не знаешь, произошла забавная история. Хоронили его выдающуюся бабушку, на старинном кладбище, где сто двадцать лет, или даже с времен Крымской войны, никого не хоронили, знаешь, такие густые аллеи с плачущими ангелами, они, пожалуй, только в провинции сохранились в нетронутом виде, и когда копали могилу, наткнулись на дубовый гроб, прекрасно сохранившийся, времен Крымской войны. Как-то нечаянно своротили крышку, — Андрей говорил книжно, старательно, но быстро подбирая слова. — И товарищ мой обнаружил и вытащил из гроба офицерскую шпагу в великолепном состоянии. Он, конечно, не стал брать ее…

— А ты бы, конечно, взял…

— Не знаю, не знаю, может быть…

— А что сделал со шпагой твой приятель?

— Положил ее обратно в гроб доблестного слуги царя и отечества. Но когда гроб с телом знаменитой бабушки опустили в могилу, с руки моего друга, точно взятые непостижимой силой, сползли и исчезли новенькие швейцарские часы. Заметь, что он обычно с большим трудом снимал их с руки. А тут браслет расстегнулся сам.

— Страх и ужас, — засмеялась Наташа.

— А еще вот какая была история. Другой мой товарищ был на раскопках в новгородской области. И нашел он каролингский меч, французское изделие высочайшего качества, с великолепным балансом, он знает толк в таких предметах. То-то ему был подарок. Он бережно его извлек из рыхлой земли, почуяв что-то необычное в происходящем. Затем меч стал уходить из его рук и скрылся не то чтобы в этот курган, но ушел куда-то дальше, к хозяину, в другие времена, туда.

— Все-таки он ей уж-ж-жасно нравился, — нараспев произнесла Наташа. — Ты такое никогда не рассказывал мне. Жаль, что это было не с тобой. — И тут же поняла, что немного ошиблась.

Андрей посмотрел на нее то ли насмешливо, то ли с чувством непонятного ей превосходства.

— «Только мертвому мертвые снятся», — процитировала Наташа, чувствуя что постоянно говорит и думает не то, что в этом кабинете нужно говорить и думать. Но впервые за эти несколько дней она была здесь сама собой, Наташей Денисовой, а не существом женского пола, заранее обреченным облечься в чужое имя или время.

— Есть множество историй и подобных свидетельств, — продолжал Андрей. — Но они, как говорится, не для разглашения принародного. Народ не поймет, заволнуется.

— Народ завыл, объятый страхом…

— Народ безмолвствует…

— Нет, народ, Андрей, в этом только и живет. В разговорах с мертвыми. Но разговоры эти неуловимы никаким научным аппаратом, системой или скопищем приборов. Я знаю, что ты считал, по крайней мере, иначе.

— И сейчас считаю, — запальчиво ответил Андрей, внимательно разглядывая по-новому упрямую Наталью. — Народ — плебс, ничего не смыслящий ни в искусстве, ни в истории, ни в духовной сфере.

Наташа подумала, что где-то это уже слышала, в другой, более величественной интерпретации. Да, «человек не может быть моделью для иконы». И что они все к человеку пристали? Но тут же поняла, что Андрей говорит не о том высоком, что не позволяет человеку стать моделью для иконы, но предлагает ему большее — быть ее соавтором. Здесь же — мелкотравчатое, психопатическое отношение сноба-недоучки к тем, кого он ставит ниже себя.

— Культуру и историю создают избранные, а народу вон что нужно: бесчисленные сериалы, в которых ни слова, ни движения, ни лица нет хоть на йоту талантливого.

— Как же ты пишешь книгу о мертвых людях, если ты даже живых ненавидишь?

— Во-первых, я пишу не о людях, а о погибшей культуре, погибшей, кстати, по вине опять же людей. Во-вторых, ты неправа. У меня нет надобности ненавидеть людей: они мне просто ни к чему.

— Но культуру, Андрей, не только разрушают люди, они же ее и создают.

— Создают избранные, а разрушают все. Хватит об этом. Что-то ты стала больно смела после Пскова. — Андрей явно злился. — Где и у кого ты нахваталась этого бреда, о чем ты тут со мной уже час толкуешь.

— Почему «нахваталась»? Ты считаешь меня неспособной думать самостоятельно?

— Конечно, не считаю, и имею на это основания. Не забывай — я знаю тебя с детства.

— Обними меня, — насмешливо сказала она, — я бы обиделась на твой новый тон и манеры, если бы не знала тебя с детства. — Она почувствовала, что снова сказала не то. По крайней мере, эти слова окатили ее прохладой.

Андрей обнял ее, и они с минуту стояли посреди черепков и прочей древней утвари. Наташа, вполне довольная, скосила глаз и неожиданно увидела посмертную маску Достоевского, глядевшую прямо на нее. Она вздрогнула. Андрей это воспринял по-своему. Он подумал, что Наташа отшатнулась, но вида не подал.

— Мы с тобой сегодня пара сапог, — сказал он примирительно. — Я напою тебя горячим шоколадом, немного коньяка, есть так называемые котлеты по-киевски.

— Ты говоришь — котлеты по-киевски, а я вижу пещеры Киево-Печерской лавры.

— Ты просто устала, Татуся. Ни о чем не думай. Но если хочешь — о пещерах думай.

— Я, Андрей, не думаю, я — знаю.

— Что ты знаешь? — спросил он несколько раз, меняя интонацию, пока ломал большую плитку полугорького шоколада.

— Все знаю, все я знаю теперь, Андрей. Жизнь прожить — не поле перейти, например. Часы, говоришь, швейцарские, уползли. Это очень хорошо, что так получилось. Твой друг счастливый человек. С ним заговорили. Понимаешь? А язык тут может быть разным.

Разным-преразным. И порой очень даже болезненным. Болезнь — тоже язык, которым с нами разговаривают стихии. Вот и ты сегодня болен не просто так. Чем-то ты окликнут, вот и мучаешься. Кто-то с тобой поговорил.

— Ты думаешь? Я тебе верю, Татуся.

— А ты думал…

— Кто же это меня окликнул? — Андрей ко всему отнесся с поразительной серьезностью. — Что за стихии? С утра голова что котел. Я жду очень важного звонка. Мне должен позвонить один профессор.

— Может быть, и он, но, скорее всего, тебя ищет посреди Москвы дух твоего мертвого города. А может, это я тебя звала. Что, страшно?

— Я думал об этом, — соврал он, воспользовавшись тем, что в этот момент стоял к Наташе спиной.

Скоро уже они с удовольствием пили горячий шоколад с великолепным вкусом, Андрей откупорил бутылку полусладкого вина, не слишком удачного, но зато напоминающего о студенческих временах. Которые, кажется, для Наташи закончились.

Наташа подумала вдруг, что Андрей просто мучается с похмелья. Пил коньяк с каким-нибудь из своих профессоров, к тому же по необходимости и без удовольствия. Протокол, официальная московская церемония.

Андрей приобретал привычные очертания. Лицо его сделалось более плутоватым и живым. Точно стерлись детали, необходимые для телезвезды, как некий грим. Он поставил чудесную композицию Джимми Хендрикса и стал болтать о вещах настолько далеких от его археологических и писательских изысков, что поставил Наташу в тупик.

Казалось, даже и не казалось, а было правдой: вся эта мертвая древность и разговоры о ее животворной силе только маска, скрывающая прямое желание известности, славы, мгновенных, но хорошо оплачиваемых почестей.

«Эротическая мелодия, — мрачно подумала Наташа. — Сейчас он меня раздевать будет, тоже мне — археолог. Да у него одно на уме».

И точно. Андрей ловко схватил ее поперек туловища и перенес на классический довоенный диван, «ретранслятор» как называл он его в юности, вспоминая, кажется, «Понедельник начинается в субботу» Стругацких, книжку, которую он знал наизусть, подобно тому как Наташа знала наизусть всего «Евгения Онегина».

Ловкость Андрея показалась ей необыкновенной и чудовищной. Раньше все бывало по-другому, а как — она не помнила. Но точно, что по-другому. Она тупо смотрела на то, как жених раздевает ее, благо это сделать было совсем нетрудно, одежда мнимой чужеземки состояла из майки с надписью «HELP!.», дурацких штанов Остроуховой, на которых, как назло, заела «молния», и прочей малости, до которой Андрею не суждено было в этот раз добраться.

— Ты что-то потерял? — иронически спросила она, почти оттолкнув его руки, тщетно пытавшиеся стащить с нее остроуховские штаны.

— Я потерял, Татуся, твою косу, — весело ответил Андрей.

— Ты не там ищешь ее, — в тон отвечала Наташа. — Ее следует искать в парикмахерской на Новом Арбате.

— Я так соскучился, — проговорил он угрюмо.

— И поэтому не звонил мне целый месяц?

— Но ты же была во Пскове. Я думал, и не без основания, что все произойдет само собой.

Как тогда, как раньше… Как всегда… Иногда нужно поскучать друг без друга.

— Согласна. Но кто решает — когда?

— Я подумал, что ты.

— А я — что ты.

— Тебе не кажется, что мы запутались?

— Не кажется, — ответила Наташа, — все ясно-понятно. Ты что это такой ловкий стал? Где напрактиковался, секс-символ?

— Я же говорю, что соскучился, — еще угрюмее повторил Андрей, привлекая ее к себе, прежде чем Наташа успела выскользнуть из его ослабевших было объятий.

Она тут же вспомнила Терлецкий парк и Леона по кличке Киллер, подосланного Стасом, этого зануду, предположившего, что она то ли больна, то ли беременна. Наташа представила, что археолог (именно так она подумала об Андрее) немедленно овладеет ею, она забеременеет и придется ей бегать по Москве, а то и по всей стране, скрываясь от зловещих подонков, с ребенком этого археолога в животе. Да с какой стати!

Не имея в это мгновение никаких аргументов против кошмара, и без того окружившего ее, она разрыдалась в ужасном мраке, внезапно покрывшем все. Всем что-то надо от нее, а этому подавай ее всю, с головы до пят, просто так, на этом кожаном «ретрансляторе», черт бы его побрал.

— Прости, Наташенька, прости. — Она увидела склонившегося над ней Андрея. — Выпей коньяку, спирту, какой же я дурак, не вижу, что с ребенком истерика. Что-то случилось. Ты ведь говорила, а я не понял сразу. Выпей и рассказывай.

Наташа выпила маленькую рюмочку коньяка, вытерла слезы и доверительно, насколько могла, поведала все известные ей подробности истории, в которую волей-неволей оказалась ввергнута.

Она почти не смотрела на Андрея, чтоб не мешать, возможно, единственному заступнику и помощнику оценить ситуацию и принять правильное решение.

Завершив краткую хронологию последних событий, она подняла глаза на жениха и с трудом сообразила, что произошло. Он был мрачнее тучи.

— Это нам испытание, Андрей. И мы должны доблестно справиться с ним.

После того как выговорилась, Наташа чувствовала себя едва ли не превосходно.

— Тебе не составит никакого труда, правда ведь, обратиться, как это говорят, куда следует. Твой отец…

— Мой отец? — в недоумении произнес Андрей. — Да он слышать о нас с тобой не захочет, как только узнает об этом сюжете.

— Но почему? Ведь он дружил с моим отцом!

— Это не имеет никакого значения. Мой отец всегда считал, что дети должны быть самостоятельны, добиваться положения в обществе своим умом и остерегаться компрометирующих связей.

— Но у меня нет никаких связей, кроме тебя.

— Откуда же этот авантюрно-криминальный сюжет?

— Ты считаешь меня авантюристкой?

— Вне всякого сомнения, — резко ответил он. — Ты поставила на себе крест. Что тут еще можно сказать.

— Хорошо, пусть так. Но безвыходных ситуаций не бывает. Я ведь пришла к тебе.

— И что же, ты думаешь, я могу сделать?

— По крайней мере, ты можешь раздобыть денег.

— Где же я их раздобуду, тебе ведь надо очень много, а я воровать или… подделывать картины не умею.

— У тебя же есть связи…

— Что стоят мои связи без моего доброго имени? Да со мной…

— …никто разговаривать не будет? Из-за этой совершенно дурацкой истории?

— Я всегда предполагал, что произойдет что-нибудь подобное. Ты вечно якшаешься с каким-то сбродом, эти Остроуховы, Стасы, де еще бесчисленные занюханные старые хлыщи, неизвестные, как говорится, прогрессивному человечеству.

— Среди этого сброда ты познакомился со своей Лизой. Для нее ты небось расстарался бы…

— Лиза ни-ко-гда не могла бы оказаться в такой ситуации. Ах, да ведь ты даже постриглась, как она!

Андрей с недюжинным любопытством археолога уставился на Наташу. Некоторая внутренняя борьба обозначилась на его красивом лице.

— Не смей сравнивать меня с этим ничтожеством! — буркнула Наташа, не испытывая к этой Лизе никаких чувств. — Да и вообще твоя обезьянка ни при чем. Какой-то жалкий заморыш, прости, если я тебе что-то отдавила.

Все-таки Наташа обрадовалась тому, что Андрей не стал возражать. Но эта радость промелькнула и рассыпалась. Она поняла, что он просто напуган. Какая уж там Лиза, когда речь прежде всего о нем, особенном.

Естественно, она оказалась права. Мысленно он расправился теперь даже с Лизой как виртуальной свидетельницей.

— Зачем ты пришла ко мне со всем этим? — почти взмолился Андрей. — У меня расписан каждый час. А за тобой, как ты говоришь, следят. Через месяц мне сдавать книгу.

А я должен буду отбиваться от твоих бандюганов?

— Успокойся. О том, что я у тебя, не знает ни одна живая душа. Ты понял?

Она говорила ледяным голосом, натягивая майку и застегивая брюки.

— Все ты врешь. Ты вся изолгалась в последнее время.

— Не больше, чем ты, — медленно произнесла Наташа, обернувшись на жениха, и закрыла входную дверь за собой.

Когда она ждала лифт, дверь в квартиру Андрея, всегда что-то поющая входящим и выходящим людям, как-то жалобно застонала, и послышались торопливые шаги Андрея. Наташа радостно обернулась, она подумала, что он одумался, что сейчас вернет ее, они все спокойно обсудят, он поможет ей во всем, и в том, о чем она забыла сказать, ведь неумолимо приближался срок платить оставшуюся сумму за предстоящую брату операцию, а Андрей даже не знает, что Тонечка с Васенькой…

— Вот. Ты забыла надеть. — Андрей смущенно что-то комкал в руке.

Наташа опустила голову и увидела в его ладони свой маленький бюстгальтер.

— Это тебе на память! — зло выкрикнула она и бросилась бежать вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.

Глава 8

Она стремительно спустилась по широкой лестнице с восьмого этажа, опасаясь, что жених встретит ее внизу, настигнет еще раз с какими-нибудь совершенно нелепыми требованиями или увещеваниями.

«Надо было думать, — точно заучивала Наташа на ходу кодекс новых правил, — что этот человек сначала предатель, а потом — все остальное: читатель, писатель, толкатель ядра, метатель диска. В основе его устройства предательство — тайный двигатель, порождающий всякое его движение. С тем же выражением на холеном лице он кинет этот бедный мертвый город, как только лакированная книга отправится в кабинеты таких же деятелей».

Она старалась мыслить последовательно, чтобы одолеть смятение, не просто охватившее ее, но ставшее уже ею самой, Натальей Денисовой.

О себе она старалась думать осторожно и в третьем лице. Все происшедшее никак не могло уложиться в пристойный сюжет.

Наташа заметила, что входит в полупустой трамвай, который плавно трогается с места. Трамвай медленно покатился в сторону центра, минуя мрачноватые парки. «В метро было бы страшно спускаться, — думала она, — такое случалось со мной и раньше в минуты усталости или болезни. Хорошо, что я села в трамвай. Целый час в полной безопасности, заодно и город посмотрю».

— Следующая остановка — Академия МВД, — то ли объявил водитель, то ли проскрипела хитрая запись женского голоса, какими снабжена часть городского транспорта.

«Наверное, здесь учился Киргуду, а теперь учатся эти его помощники, и люди майора Колпакова, и еще пол-Москвы, они такими же вечерами слушают лекции или сдают экзамены. Списывают друг у друга контрольные. Господи, да о чем это я думаю! Какие экзамены, какие Киргуду, что это все такое? Откуда взялась эта орава людей, о существовании которых я несколько месяцев назад просто не подозревала?

Ведь так просто и дальше не подозревать об их наличие в Москве, в мире».

Монументальное здание Академии МВД осталось позади.

В трамвай постепенно набивались горожане. Они везли собак, корзины с зеленью, с ягодами. Наташа заметила, что еще нет грибов. Это ее обрадовало. Вот закончится весь этот бред, и поедет она собирать белые грибы. Да хоть во Псковскую губернию. К Пашке-фотографу. Как там с погодой сейчас? Это ведь северо-запад, — наверно, прошли дожди. Грибов будет много. Это же следовало из трамвайных разговоров. Кто-то уже нашел первый рыжик.

Слово «рыжик» обрадовало Наташу. Так ее иногда называли в детстве. Рыжики она любила не меньше чем белые. Она помнила, как собирала рыжики с Тонечкой, где это было? Вспомнилось только название села — Яковцево, да то, что это родина знаменитого купца Елисеева, Рыжики величиной с пятачок, какие любил владелец прославленных столичных магазинов, росли среди молодых сосенок. Один к одному, крепенькие, в малахитовом мху, идеально кругленькие, а что за цвет у них! Надо бы написать это на рисовой бумаге. Красненькие грибы с прилипшими сосновыми иголками, с листочками. Красный зверь, выглядывающий из-за раскидистой сосны.

Одного этого селения и леса, что вокруг него, хватило бы на десятки картин. Еще там была ветхая каменная церковь. Почему-то ее было особенно жаль. С покосившейся колокольней. Проселочная дорога, плавно, как поворот реки, огибающая огромный бор.

Какой там Левитан, какая там Серебрякова, думала Наташа. Вот что не воплощено, не написано, только что показано чудесным образом.

Все это нуждается в осмыслении, и цвет небес на северо-востоке, и оранжевые перья облаков на северо-западе, странно разбегающиеся, созданные особенным устроением тамошней земли и близостью моря. От этих мыслей на душе становилось мирно. Разговоры пассажиров как нельзя лучше способствовали умиротворению.

— Что-то огурцы нынче у меня плохонькие, скукоженные.

— Семена, поди, плохие. Меня дочка семенами снабжает. Из самой Тимирязевской академии. Только там можно брать семена. Либо сама, голубушка, занимайся селекцией. А поливаешь-то как?

— Да они чуть не плавают, а все одно. Вот помидоры — дело другое. Настоящие тропики.

— Огурцы надо было борной кислотой обрызгать еще раньше, как только зацвели, чтоб завязи образовались. Это все делают.

— Да, огурцы у вас хорошие.

— А эти ваши помидоры?! Что это за сорт такой удивительный?

— А это «Камелек», мой Семен надыбал где-то, новый устойчивый сорт. Кустики маленькие, а плодов очень много. Возьмите, попробуете дома. Звоните, если понравится. Поменяюсь на огурчики.

Наташа вышла из трамвая незнамо где. Ближайшей станцией метро была «Дмитровская». Это она узнала у мороженщицы. Было все равно. Она побрела в сторону Петровского парка, который хорошо знала с детства. С этим замком напротив.

Но раньше Петровского парка она оказалась у небольшого храма из красного кирпича, за оградой которого виднелись совсем новенькие постройки, тоже красного кирпича, в несколько этажей. Маленький пруд во дворе, с золотыми рыбками.

Маленький дендрарий вокруг этого проточного водоема. Маленький ливанский кедр.

«Что за диво, — подумала она, — и отчего я не бывала тут раньше?»

Внезапно зазвонили колокола, во дворе стали появляться люди, в основном молодые. Верно, закончилась вечерняя служба. Наташа все же повязала косынку и вошла в храм.

Она уже знала, что это церковь в честь святителя Митрофания Воронежского, покровительствующего чадам в устройстве на работу и в обретении достойной должности.

Весь церковный ансамбль напоминал одновременно крепость, средневековую школу, да больше того — особенно уплотненный город, не страдающий от этой плотности и тесноты. Десятка два прихожан ждали своей очереди, чтобы побеседовать со священником.

«Небесное копье твое, Иерусалим!» — вспомнились ей стихи священника, когда-то дружившего с отцом, а ко всему прочему собравшего уникальную коллекцию живописи — в основном современной. Он последние деньги мог отдать молодому художнику за понравившуюся картину. Скорее всего, для того, чтобы сохранить то, что считал шедевром, для истинных ценителей.

«Где он теперь? Куда все пропали? Что изменилось? Вместо дружественного и заинтересованного в тебе круга — тарантулы да скорпионы. Вместо любви и заботы — козьи морды со всех сторон».

Она с удивлением заметила, что в храме, а значит, и в общине в целом — множество ее сверстников и сверстниц.

С хоров спустились певчие, разговорчивые девчонки ее возраста, которые весело, но негромко обсуждали какие-то свои дела, да и сам иерей был достаточно молод, небольшого роста, плотный, определенная суровость сочеталась в нем с мгновенными проявлениями юмора, а сдержанность в движениях свидетельствовала только о высокой уверенности и способности к моментальной реакции на что угодно.

Наташа поняла, что священник заметил ее, как только она появилась в храме. Он несколько раз быстро глянул в ее сторону, потом отделился от людей, окруживших его, и направился прямо к ней.

«Неужели кто-нибудь из знакомых?», — подумала Наташа, но недоразумение тут же разъяснилось.

— Вы ко мне, — спросил он, — от Натальи Васильевны? Вчера я служил в Подмосковье, в воинской части, потому вы могли не застать меня. Если приходили, конечно.

— Нет, — ответила Наташа, почему-то улыбнувшись. — То есть в том смысле, что я не от…

— Ну да, — ответил священник, тоже быстро улыбнувшись. — Но вы же на курсы катехизации? Как я понимаю, вы хотите креститься?

— Я крещеная, — виновато ответила Наташа.

— Так, — мгновенно что-то сообразил священник, — не уходите. Стойте здесь и ждите меня. Я сейчас освобожусь. Только не уходите. Хорошо?

Из разговоров певчих она знала, что его звать отец Андрей и что обсуждалась его превосходная проповедь.

Отец Андрей быстро побеседовал с двумя пожилыми женщинами, с молодым дьяконом, юношей богатырского вида, благословил родителей с детьми и теперь уже решительно направился к ней.

— Вижу, у вас что-то случилось?

— Наверное. Я поссорилась с женихом, хотя уже не знаю когда. Может быть, уже давно.

— Да, — сказал он, — а что произошло-то? Поссориться с женихом — невелика штука, наш дьякон, например, с матерью своей все еще отношения выясняет, не сходятся во взглядах на церковь.

— С мамой, слава богу, все в порядке, мы с ней не ссорились ни разу. Но не моя в этом заслуга, просто она очень добрый и терпеливый человек.

— Это хорошо, что вы так думаете. Вас крестила мать или бабушка?

— Бабушка.

— Ага, — отвечал он, подумав, — всех нас бабушка крестила. Вы, судя по рукам, художница, знакомы с работой реставратора? Нам реставраторы нужны, община десять храмов восстанавливает.

Наташа уже ничему не удивлялась.

— Да, — ответила она. — Я не так давно из Пскова.

— Вернулись в Москву, а тут все плохо, совсем плохо. Так? Я не имею в виду быт. Это бывает, именно когда возвращаешься из Пскова либо еще откуда, с намоленной земли.

— Точнее не скажешь, — согласилась Наташа.

— Как вы здесь-то оказались?

— Трамвай привез, — серьезно отвечала она, потому что это было правдой.

— Трамвай везения, — улыбнулся священник, — вы все еще думаете, что вам никто не в силах помочь?

— Уже нет, но боюсь, что помощь понадобится особенная. Честно сказать, даже и не знаю какая.

— А вот вы и подумайте… Вас как звать?

— Натальей.

Она уже была готова рассказать священнику о всех своих несчастьях. Удерживало Наташу только одно: в начале всего, что с ней произошло, коренилась совершенно дикая ошибка.

Ошибка, где-то равносильная преступлению, как она решила по дороге с «Войковской». Вольно или невольно она стала звеном в преступной цепи, и как можно об этом говорить священнику, служителю церкви, она даже представить себе не могла.

Говорить об этом нельзя кому бы то ни было. В том-то все и дело. Ведь знала же, что есть в Москве индустрия фальшивок. Догадывалась, что развернуто это действо прежде всего для чудовищного обмана таких, как она. Наживаются на этом человечки, далекие от искусства и прочих драгоценных ремесел. И неизвестно, что дороже этим брюханам — лишняя пачка банкнот или ужас и падение одураченных по-крупному мазил, считавших себя особо отмеченными. Второе дьявольски дополняет первое.

Паук потирает лапы. Паутина напряжена.

Казалось, что священник догадывался обо всем, что с ней творится. Не одна же она такая, видел он разнообразных барышень ее типа и нрава.

— Я вижу, что внутренне вы многое проговорили сейчас. Так ведь?

— Да, — ответила она облегченно. — Все проговорила.

— Этого недостаточно. Для того и существует исповедь, чтобы тайное, теснящее вас, открыть перед Богом.

— Но ведь этого так много! — вырвалось у нее. — Это просто невозможно вместить в какой-то отрезок времени.

— Для Бога все возможно, — с особенным спокойствием ответил священник. — Тогда сделаем так: вы подумайте, только хорошенько, и постарайтесь обратиться именно к тому человеку, я думаю, что он один, который вам истинный друг.

— Да, — ответила Наташа, — я так и сделаю.

— Есть, значит, такой человек?

— Есть. Боюсь только, что он все еще болен. Он ведь ровесник моего покойного отца.

— Думаю, что он поправился, — ответил священник, глядя ей прямо в глаза. — А если все же потребуется дополнительная помощь… или моя — я вас жду. Только не предпринимайте ничего самостоятельно. Кстати, там гроза начинается. Вы или поторопитесь сейчас, а если не очень спешите, то можете переждать в трапезной. Вас там накормят.

— Спасибо, — ответила Наташа. — Мне все же надо поторопиться.

Священник благословил ее почти неуловимым и стремительным движением, точно нарисовав в воздухе нечто большее пространства вообще.

Гроза начиналась нешуточная. Наташа испугалась, что все может разрастись в чудовищную бурю, потрясшую Москву несколько лет назад. Но ее опасения оказались напрасными. Над Москвой раскрылось гигантское лиловое небо, ветвились молнии, раскатывался гром, но порывы ветра не угрожали ни деревьям, ни крышам, ни людям, стремительно убегающим от грозы.

«Какая-то сухая гроза», — подумала Наташа и обернулась на храм святителя Митрофания. На фоне глубоких и темных небес торжественно сияли купола с чеканными золотыми крестами.

«От одного Андрея ушла — к другому явилась. Какие они разные, эти два Андрея. Священник Андрей, пожалуй, моложе археолога Андрея, но у него есть попадья, поповичи, наверное, имеются. Дело даже не в этом. В другом отношении к жизни и к людям. К миру. Ведь я для него совершенно незнакомый человек. Может быть, и не встретимся с ним никогда больше.

А он тут же взял на себя ответственность за меня. Увидел, что со мной происходит страшное. Ничего не навязывал, но сделал так, что я сама поняла, как мне поступить теперь».

По дороге к метро на нее обрушился совершенно библейский ливень, обычный для июльской Москвы. Она вымокла до нитки, как и тысячи других москвичей в этот час. Не без тайной радости оказалась она на «красной линии» метро, первой московской подземке, и направилась в Сокольники.

Она ехала с ощущением полной безнадежности этого визита. Но все же ни разу не подумала о том, что надо вернуться.

Возвращаться было некуда.

Все знакомые, которые могли бы предоставить на время угол, притом не слишком удивляясь, занимали нишу где-то между Остроуховой и Андреем, со всем разнообразием оттенков. Но это художественное сообщество она теперь определила жестко и точно.

Ждать от них было нечего. Вероятно, они обыкновенно ждали чего-то от Наташи.

Для нее было бы невыносимо увидеть немой вопрос на этих красивых и самоуверенных лицах. Мол, где она, надежда, слава, молодость, любовь?

Перед знакомым подъездом она остановилась. Красивая старая дверь. Красивый старый дом. Сколько прекрасных слов слышала она здесь. Когда это было? Но воспоминания тормозились, как будто стрела времени проявилась вдруг со страшной силой. Наташе показалось даже, что она тащит Бронбеусу ее любимое «Озеро», но выполненное в другой технике и только что. Она даже улыбнулась этой ниоткуда повеявшей свежести.

«В какой бы это новой технике я сделала „Озеро“?»

И тут же совершенно забыла, что старый мастер болен, слаб, одинок.

Она позвонила, услышала мелодичный звук внутри огромной квартиры и замерла. Вдруг он в больнице, в санатории? Что тогда?

Но Бронбеус мгновенно открыл, точно стоял под дверью и ждал ее прихода.

— Я счастлив, я счастлив, — произнес он одно из многочисленных и ненадоедающих сочетаний, какими приветствовал успехи своих учеников.

Что-то достоверно изменилось в квартире старого мастера. Ее точно просквозило свежим ветром.

С грозой, которая продолжала свою мистерию в разных районах города, это связано не было никак. Ни одна буря не смогла бы сорвать паутину с фолиантов, сдунуть пыль со старинных шкафов, до блеска натереть паркет. Вся обширная квартира была освещена, стала по-особенному уютной. На рабочем столе, который в прошлый приезд Наташи был полон неразобранными бумагами, студенческими работами, нераспечатанными письмами, теперь царил полный порядок.

Все было аккуратно разложено, ничего лишнего не наблюдалось вообще, а посреди этого прокрустова ложа, как его звал строгий и насмешливый Бронбеус, неожиданно красовался старинный роскошный письменный прибор из малахита.

На чистом листе бумага с одной-единственной стремительной неразборчивой записью лежала новенькая черная ручка с золотым пером, в которой нетрудно было узнать «Паркер». Окно на балкон было открыто, шторы, каких Наташа не видывала у старого мастера никогда, от своей особенной новизны и легкости вздрагивали при каждом движении воздуха.

На кухне гремели кастрюли, стучал нож о разделочную доску, уже доносился необыкновенный запах вкусной пищи, заставивший Наташу вспомнить, что с самого утра она ничего не ела.

Да и сам Бронбеус был под стать всем переменам в его жилище. Одет он был в льняную блузу, светлую и свежую, в которой походил на древнего грека, отдыхающего от плодотворных распрей с учениками.

Казалось, он только что отполирован или обработан особенно тонким инструментом, снимающим патину и болезненный налет. Он походил на старинный, штучной работы серебряный самовар.

На стеклянном круглом столике возле кресел, где прежде в беспорядке валялись рецепты и всевозможные врачебные направления и рекомендации, Наташа заметила пластиковую коробку, в которой находились какие-то новые, судя по всему, дорогие лекарства. Видимо, Бронислав Бенедиктович всерьез занялся своим здоровьем.

«Наверное, сестра приехала из Кракова», — первое, что пришло Наташе в голову.

— Да ты вымокла совсем, — воскликнул Бронбеус, как будто десять минут назад отправил ее в магазин за финиками.

— Ну и пусть, зато какая чудная гроза.

— Немедленно сушить одежду! Так недолго и простудиться. Будешь чахнуть, как я полгода назад. Страшно вспомнить. Немедленно! Сушить! Как раз для этих целей у меня есть замечательная сушилка.

И старый мастер извлек из-под стола светло-оранжевый прибор неизвестного назначения. Прибор тут же со страшным шумом стал гнать горячий воздух.

Наташа расхохоталась.

— Я могу тебе предложить халат моей польской сестрицы. Не бойся, она купила его двадцать лет назад и оставила здесь. Много раз ко мне приезжала, а про эту вещь ни разу не вспомнила и ни разу не надела.

Она была тогда чуть старше тебя. Такие вещи только начинают входить в моду.

И Бронбеус извлек, как показалось Наташе — тоже из-под стола, нечто в бабочках и драконах, отправив ее с этим восточным шедевром в ванную, дабы она немедленно переоделась. Наташа, едва развернув эту изысканную одежку, поняла, отчего сестра Бронислава Бенедиктовича, Ядвига, ее не надела. Как могла худенькая и элегантная полька польститься на изделие шестидесятого размера, это осталось загадкой.

Наташа быстро умылась, трижды обернула вокруг себя халат, схватив его поясом, и вернулась в кабинет мастера.

— Ты вовремя пришла, — обрушился на нее Бронбеус. — У меня телефон перегрелся. Тебя разыскивают по всей Москве… Где ты ходишь?

— Хожу-брожу, не знаю где, — ответила Наташа, а про себя безразлично подумала: «Знаю, что разыскивают, и знаю, кто разыскивает».

— А ты даже представить не можешь, кто и зачем тебя разыскивает.

— Кто же?

Он внимательно поглядел на нее, заметив необычный тон.

— Парижская академия искусств тебя разыскивает, — ответил Бронбеус ехидно и торжественно.

— Что я такого еще сделала, что меня разыскивает Парижская академия искусств? А Интерпол мной не интересовался?

— Почему тобой должен интересоваться Интер-полус?

— А почему мной интересуется Парижская академия?

Искусств? Чем это я еще обязана искусствоведению?

— Удивляюсь твоей выдержке и твоему юмору. А речь между тем идет о крупной международной выставке молодой живописи. Твои работы каким-то образом прошли отборочный тур и были высоко оценены комиссией Парижской академии. И тебя приглашают на эту самую выставку. А ты где-то пропадаешь.

— Пропадаю, — ответила Наташа, — натурально.

— Говоришь ты все время загадками, нет чтобы выслушать меня. Все вы одинаковые, пока зубы не обломаете, все зубоскалите…

— Уже обломала.

— Но зубоскалить не перестала, — в тон ей ответил Бронбеус и продолжил: — Через месяц ты должна будешь предоставить несколько картин. Здесь, в Москве. Представителю академии. Он часто бывает в Москве. Скажу больше: в последнее время он у меня останавливается. Так что здесь у меня полпредство и штаб-квартира одновременно.

— Я сознаю, сколь высока эта честь. Но сейчас я ничего не могу ответить.

— То есть как это — «ответить»? Да кто у тебя спрашивать будет. Завтра же примешься за составление экспозиции.

— Начну с того, что я даже домой попасть не могу. А некоторые мои работы уничтожены.

— А что, собственно, случилось?

— Дело в том, что я изготовила несколько полотен, копий, что ли, Левитана и Серебряковой, для некоего Льва Степановича, как же его, известная фамилия… Да Шишкина же…

Она заметила, как Бронбеус напрягся и стрелки его усов поползли вверх.

— Шишкин? Что ты, говоришь, делала для него?

— Несколько копий, несколько, даже больше, картинок в манере Серебряковой, как бы из числа утраченных работ. С ее подписью, Бронислав Бенедиктович.

— На каких условиях?

— Сначала мне сказали, что это нужно для какой-то фирмы, для украшения ресторана и офиса.

— А потом? Что было потом?

— Выяснилось, что картины эти то ли проданы, то ли их собираются продать. Для меня в этом никакой разницы нет.

— Прости за вопрос: сколько они тебе заплатили?

— Расценки зависели от того, насколько мои работы похожи на Серебрякову.

— Понятно. Это очень серьезно, Наташенька.

— Догадываюсь. Вернее, знаю точно.

— А почему ты не можешь бывать дома?

— Кто-то побывал там однажды и перевернул все вверх дном.

— Что искали? Не Левитана же.

— Нет, картин уже не было. Искали другое. Но я пока об этом не стану вам говорить.

Она тут испытала острое чувство неприязни к себе. Говорить не хочет, а приперлась. Презренное геройство.

— Напрасно, — ответил Бронбеус как-то виновато. Плохой, мол, ты педагог, старина.

— Я скажу позже, обязательно, обязательно, Бронислав Бенедиктович. Но сейчас я хочу кое-что выяснить для себя.

— Но где же мама и брат?

— В Швейцарии. Но это не упрощает, а усложняет дело. На задаток одного из заказов мне удалось отправить их в клинику, где Васе будет сделана операция.

Срок операции приближается, а я не только не могу выслать вторую часть суммы, но мне еще нужны деньги, чтобы избавиться от людей, которые меня преследуют.

— Все же не понимаю: если они получили картины, что им еще надо от тебя?

— А это вторая часть моей истории, пока я не готова ее рассказать. Но они ищут не только меня, еще и ту вещицу, которую я делала.

— Если я правильно понимаю ситуацию, Наташенька, ты не избавишься от них даже в том случае, если выложишь сумму, в сто раз превышающую ту, что они тебе заплатили.

— Тогда у меня нет выбора.

— Вздор, выбор у человека есть всегда. — Бронбеус замолчал, задумался. — Когда я узнал Льва Степановича Шишкина, он прочно сидел в партийных кругах, преподавал в институте, занимался молодыми живописцами «вплотную», как он любил говорить. Одно время кафедру творчества возглавлял молодой талантливый художник.

Бронбеус назвал известное Наташе имя. Не так давно вышла первая солидная монография о его творчестве, на глазах приобретающем классический закал и чекан.

— Так вот, в компетентные органы стали поступать письма, написанные в одном стиле. В прошлом году мы с моим другом побывали в этих органах и с письмами ознакомились. В них писалось о том, что этот художник порочит советскую власть, является пропагандистом западного искусства и образа жизни, развращает советскую творческую молодежь, ну и прочая ахинея. Потом, когда художник был отрешен от должности, от руководства семинаром, у него остались какие-то считанные часы по истории искусства, Шишкин инициировал ученый совет, превращенный им же в судилище.

Инкриминировали художнику, что он избил старушку, читавшую какие-то лекции по авторскому праву.

— А старушка это подтвердила?

— Ее вызвали к ректору, она просидела в его кабинете несколько часов. Что он ей говорил, не знаю, но вынудил ее написать заявление, порочащее художника. Правда, на ученый совет она не пришла. Но Шишкину было довольно ее заявления. Создать общественное мнение на его основе не составило труда.

— Как это все Шишкину удалось?

— Кого-то он запугал. Кого-то подкупил. Но за исключением шести человек весь преподавательский состав проголосовал за увольнение этого художника. Через два дня он умер от сердечного приступа. А еще через полгода Шишкин выставился с его картинами.

— Как же так, это же что-то запредельное.

— Для Шишкина — нет. У него специфическая идеология, составленная из обломков разнообразных учений, в том числе восточных, о которых он слышал нечто. В основе этой его идеологии особая провокативность. Я, мол, к себе отношусь безжалостно, к вам, извините, тоже. Не могу по-другому, дескать.

— В принципе такая манера характерна для многих людей, только не в таких же масштабах, — поразмышляла и Наташа, примеривая к себе эту рваную форму.

— Ну, этот масштабен. Несмотря на свою карликовость во всех смыслах. Это можно было бы назвать бунтом маленького человека.

— Конечно, — согласилась Наташа. — Можно, да и еще как-нибудь. Но я тем не менее не пойму, как это выставиться с чужими картинами.

— А для Льва Шишкина и это не вершина. Потом он, ничуть не смущаясь, говорил, что был лучшим другом художника, а выставился только доя того, чтобы спасти творения от гибели. Прецеденты, мол, бывали и не такие. Ссылался на Средневековье. И все куда-то бегал, советовался.

— Как же вы, Бронислав Бенедиктович? Какую позицию вы занимали?

— Да прямую. Я всю жизнь с ним борюсь. Но единственное, чего я добился, что он так и не стал заведующим кафедрой творчества, хотя очень к этому стремился, и последние пять лет не является преподавателем института.

— Но это же очень много.

— Нет. Слишком мало. Он успел своими щупальцами опутать институт, он развращает молодежь до сей поры. Это, собственно, не человек уже, Наташенька, но воплощение зла. Лживыми посулами известности и прочного заработка он прельстил слишком многих. И стоило молодому дарованию поработать на этого господина, как происходили странные вещи: люди просто-напросто исчезали.

— Как — исчезали?

— Да в прямом смысле. В лучшем случае они бросали живопись. Навсегда. Ты помнишь Александра Волкова?

— Как же. Что с ним? Я слышала, что он за границей.

— Да, фермерствует в Швеции. С ним все в порядке, по крайней мере с этой стороны. Но писать он бросил. Не объясняя причин даже близким друзьям. А ведь талант имел колоссальный. Другие вовсе канули. И никаких известий, никаких данных, как будто и не было людей.

Наташа вспомнила Леху Филимонова и содрогнулась. С ней могло произойти то же самое.

Бронбеус заметил реакцию ученицы.

— Вот исходя из этого, я хочу знать всю правду о твоих контактах с Шишкиным.

— Бронислав Бенедиктович, я сама, не знаю, какую роль в моем сюжете отвести Льву Степановичу, а какую другим представителям уголовного мира. Сначала я сама должна все выяснить.

— Девочка моя, я приобрел на этой войне не только болезнь сердца, но и колоссальный опыт. Тебе лучше поделиться со мной всеми опасениями и предположениями.

— Я не уверена, что. Шишкин замешан еще в одном деле. Не хочу делать преждевременных выводов.

Он поднял на нее глаза, полные сожаления:

— Где же ты жила все это время, девочка, если тебе нельзя было появляться дома?

— Да где попало. Но у меня теперь мастерская есть. Правда, мне и туда нельзя. Там окопался придурочный Стас, которому неизвестно что от меня надо. Примите меня на постой?

— Конечно, конечно, три комнаты, разместимся. А где у тебя мастерская?

— В Перове.

— Это не мастерская ли покойного Акакия?

— Точно.

— Косу ты напрасно отрезала. Все проходит, а волосы женщину украшают всегда. — Бронислав Бенедиктович поднял глаза и радостно произнес: — А вот и Слава. Как там у нас, наконец, с ужином?

Наташа обернулась и чуть не упала с кресла. В проеме дверей стоял, скрестив руки на груди, псковский верзила-реставратор в ее фартуке с зелеными цветами.

Это было выше Наташиных сил.

«Так вот кто поставил на ноги и холит Бронбеуса. — Она старалась думать просто и последовательно, чтобы не свихнуться. — Уж не он ли представляет Парижскую академию?»

— Добрый вечер, — мрачно произнес Владислав Алексеевич.

«Господи, сделай так, чтоб он не слышал нашего разговора», — пронеслось в голове Наташи.

— Здравствуйте, — ответила она. — Кроме всех ваших оригинальных достоинств вы еще и подслушиваете?

— Слава — самый надежный человек в мире, — вступился за бывшего ученика Бронбеус. — Кроме того, Наташенька, он только что появился с кухни и, думаю, готовится нас пригласить отведать его фирменной и пречудесной ухи из осетрины.

— Я поняла, — сказала Наташа, изо всех сил стараясь скрыть, что страшно рада видеть своего личного верзилу, — во Пскове вы тоже готовили себе сами.

— Иногда, — ответил он, — в монастыре очень хорошо кормили. Но, честно говоря, л люблю потратить немного времени на приготовление хорошего блюда. Например, белые грибы с соусом из белого вина.

— А как это готовится? — изумилась Наташа.

— Весь фокус в том, что грибы не жарятся, не варятся, они просто маринуются в течение двух часов в вине особого сорта с добавлением двенадцати различных приправ.

— Хотела бы я попробовать это блюдо.

— Надеюсь и даже уверен, что смогу блеснуть перед вами этой гранью своего дарования.

— От скромности вы не умрете, Владислав Алексеевич.

— Я вообще не умру, — ответил реставратор.

Все это время они накрывали стол в большой комнате, стены которой тут и там оказывались картинами.

— Обрати внимание — вот работа Славы. Я ее очень люблю и выпросил у него. — Бронбеус показал Наташе пейзаж, какой-то мрачный, но величественный — скалы, сосна на утесе, где-то глубоко внизу яркое, серебряное озеро и рыбачьи лодки на нем. «Скорее всего, Алтай», — подумала Наташа.

Бронбеус извлек колоссальную скатерть, которая только одна и могла покрыть длинный обеденный стол, вдоль которого Наташе приходилось всякий раз совершать двенадцать шагов, расставляя большие и малые тарелки, бокалы, раскладывая вилки разной формы и величины.

Владислав Алексеевич поставил на стол вино в двух бутылках, по необычной форме которых Наташа поняла, что это вино от друга-винодела из Франции, расположил вокруг бутылок закуски в плоских тарелках: сосьвинскую селедку, как поняла Наташа из восклицания Бронбеуса, муксуна, заливное из телятины, украшенное зеленью и крошечными дольками разнообразных овощей, а кроме того, виноград, яблоки, груши в хрустальных вазах.

Он пригласил Наташу и мастера к столу и внес поднос с дымящейся ухой.

— Это уха? — спросила Наташа, разглядывая то, что было в ее тарелке, — большие куски осетра, залитые ароматным густым бульоном, скорее всего заправленным пшеничной мукой, и посыпанные белым перцем.

А где картошка, морковка, лук, обилие прозрачной жидкости и прочие атрибуты ухи?

— Это настоящая уха, — ответил реставратор. — Если вам предложат нечто из рыбы, картошки, морковки и лука, ни в коем случае не называйте это ухой, это всего лишь рыбный суп. В ухе главное — рыба, а в качестве наполнителя для бульона используются разные крупы, я предпочитаю муку. Да вы попробуйте.

Блюдо действительно оказалось волшебным.

— Где вы научились готовить?

— Моя мать отменная повариха.

Я всегда увлекался этим делом, а кроме того, военно-полевой образ жизни, который я вел некоторое время, и общение с лучшими представителями многих наций научили меня относиться к приготовлению пищи как к важнейшему из искусств.

— Где вы вели военно-полевой образ жизни?

— В Сербии.

— Вы там жили?

— Я там воевал. А когда увидел последствия войны, разрушенные древнейшие монастыри, храмы, решил вплотную заняться реставрацией. Спасибо Брониславу Бенедиктовичу, учился у него и в Италии.

— А сейчас откуда?

— Из Франции. Воякой был, видимо, воякой и останусь. Есть некая организация, поручившая мне защиту международных законов, если можно так выразиться. Да и наш учитель просил приехать, он, оказывается, тоже воюет с какой-то нечистью.

— А что же вы во Пскове делали?

— Как что? Реставрировал фрески, вместе с вами. Пока для меня собирали информацию, не сидеть же сложа руки.

Надо и своей исторической родине послужить.

В это время Бронбеус предложил тост за своих лучших учеников, одной из которых предстоит участие в крупной и престижной международной выставке. Наташа помрачнела, вспомнив свое участие в куда менее престижных вернисажах воровской Москвы.

Лежа на широком диване в маленькой уютной комнате, она еще раз обдумала план действий, который составила в храме на Второй Хуторской. Решение пришло неожиданно, и как ей тогда показалось — свыше. Она сама увязла в этой истории, она же должна положить этому конец. Она справится, должна справиться.

Там, под сводами храма, все представлялось ей простым и понятным. Она столкнет лбами этого Стаса с его псом Киргуду и с Антоном Михайловичем и поможет по мере сил развитию сценария, который наметил мерзавец Стас, — столкнуть Антона Михайловича с его двумя хозяевами — с Шишкиным и с перовским «начальником», как называл его Стас, а лотом… Что будет потом и что из всего этого получится, Наташа думать не хотела.

Что говорил ей священник? Что-то о том, что в этой ситуации надо положиться на верного друга, на его помощь, совет, или вернуться к нему, в церковь. Нет. Она должна все сделать сама.

По Наташиным расчетам выходило, что если Антон Михайлович работает на двух господ, а это, скорее всего, так и было, то сразу он не побежит к Стасу, а постарается обезопасить себя, выждет немного, доложится своим хозяевам, а там уж будет действовать по обстановке.

А Стасу нужна она, Наташа, так что выманить его из мастерской, используя в качестве наживки саму себя, не составит труда. Таким образом, у нее есть по меньшей мере день для того, чтобы найти и уничтожить матрицу.

«…Потому что, как свидетельствует Евангелие, Благодать не может снизойти до тех пор, пока не исполнится последняя буква Закона…» — уже засыпая, Наташа услышала как бы издалека последнюю фразу проповеди отца Андрея.

Глава 9

Несмотря на усталость и напряжение последних дней, здоровый, спокойный сон в доме благожелательном и надежном восстановил Наташины силы. Проснулась она очень рано. Часы показывали шесть часов пятнадцать минут.

«Очень хорошо, — подумала Наташа, — для осуществления моего плана необходимо, чтобы мне никто не мешал. Сейчас, наверное, все еще спят».

Она прокралась мимо запертых дверей к ванной комнате, но обнаружила ее запертой, раздавался звук плещущейся воды — кто-то ее опередил.

На кухне стоял телефон. Наташа сняла трубку и набрала номер мастерской. К телефону долго не подходили.

«Неужели я ошиблась и к Стасу уже приходили гости, тогда все усложняется».

Наконец ответил сонный, недовольный голос Стаса:

— Слушаю.

— Ты что, спишь, придурок?

— Конечно. Ты знаешь, сколько времени?

— Ровно столько, чтобы порядочным людям уже проснуться и на работу собираться.

— Пусть лохи в такое время на работу собираются. Ты откуда звонишь?

— Не твое собачье дело.

— Опять завела ругню. Где ты шляешься, я тебя два дня дожидаюсь.

— Ты меня дожидаешься или от справедливого гнева мошенников скрываешься?

— Ну что ты, Татка, опять нападаешь на верного Стаса. Приезжай, я вчера еды накупил, завтракать будем.

— Это хорошо. А замуж уже не зовешь?

— Да хоть сейчас, я же тебе говорил уже, ты только приезжай, все и обсудим.

По его тону, приглушенному и осторожному, Наташа поняла, что как раз этого делать и не следует, ни в коем случае нельзя ехать в мастерскую и вообще попадаться Стасу на глаза.

— Стасик, не звонил ли кто в мастерскую? Мне.

— Нет. А кто должен был позвонить?

— Остроухова.

Тяжелая пауза сказала Наташе о многом. Стас предположил, что Остроуховой известен адрес мастерской.

— Ты что, Остроуховой телефон дала?

— Почему я не могу дать свой временный номер своей постоянной подруге.

— Я же говорил, что Остроухова продаст и перепродаст тебя тысячу раз.

— А чем ты-то от нее отличаешься?

— Стал бы я тут сидеть дожидаться тебя? Клише у меня в кармане. Думаешь, я не найду глухонемого печатника для изготовления бумажек и бесплатный станок в придачу?

— А может, все совсем не так? И нет у тебя клише, Стас?

— Как же нет, — извивался Стас на другом конце города. — Сама мне его отдала и деньги получила. Клише есть, Татка. А я решил, что ты все обдумала и явишься, готовая работать со мной.

— Может быть, и объявлюсь. А гостей у тебя не было?

По молчанию, повисшему на другом конце провода, она поняла, что Стас озадачен еще больше.

— Да заходил тут один старинный приятель, надежный человек. Деньги мне принес. А что, не твои ли соседи за мной подглядывают?

— А не похож ли этот надежный человек, ну как-то случайно, на некоего следователя Киргуева?

Стас задумался надолго. Наташа его не торопила.

— Не понимаю, — наконец-то ответил он скрипучим голосом, — когда ты успела познакомиться с соседями?

— Стасик, ты что? Какие соседи? Лето на дворе. Все разъехались. Да и нам в городе, похоже, делать нечего.

— Ты приедешь или нет?! — отбросив всякую церемонность, — рявкнул Стас.

— Некогда мне мотаться по городу просто так. Дел много, Стас. А вот встретиться мы с тобой должны. Ты прав. Может быть, и найдем общий язык.

— Где и когда?

— На Страстном бульваре памятник есть. Рахманинову. Видел?

— Некогда мне памятники разглядывать. Я вкалываю как папа Карло.

— Ну и темный же ты, Стас. Даже родного города не знаешь. Зачем только в Москве живешь.

— А где я, по-твоему, жить должен?

— В Луганске, Стас, в Луганске.

— Я бы в Лутано жил, Татка, в Швейцарии. Только от тебя зависит, поеду я туда или нет.

— Возле памятника Рахманинову, в десять утра. Приезжай на Страстной пораньше. Может быть, и найдешь.

Наташа спешно положила трубку, ощутив движение в огромной квартире Бронбеуса.

«Доехать ему минут сорок, а если с запасом поедет, то и того меньше. По крайней мере в половине десятого его уже точно не будет в мастерской. Чудненько. Зато я там буду».

— Доброе утро, дети мои, какие планы на сегодняшний день? — Бронбеус уже хлопотал, не только отдохнувший, но даже помолодевший.

— Поеду за красками, — отвечала Наташа.

— Вот и превосходно. Принимайся за работу. Все здешнее пространство в твоем распоряжении.

У реставратора никаких определенных планов на этот день не было, что удивило Наташу. Однако она решила, что раз этот человек способен выкраивать время на приготовление деликатесов, способен же он устраивать себе отдых вообще. Правда, она с трудом представляла, как это он может бездельничать.

Она забралась на диван в кабинете мастера и принялась с удовольствием, а не для отвода глаз, рассматривать репродукции картин Каспара Давида Фридриха.

— Я думал, что ты изжила в себе увлечение этими мрачноватыми и прекрасными пейзажами, — заметил Бронбеус.

— Но и хорошо, что так. Думаю, что взгляд твой на них переменился.

— Нет, — засмеялась Наташа, — взгляд тот же самый. Разве что я переменилась. И эта раздвоенность как нельзя больше способствует усвоению этих шедевров. У него два мира в одном пространстве. И не определишь, где человеческое, где нечеловеческое. Наверно, это вообще характерная черта европейских ландшафтов. Осенний лес, например, высокий, медный, зеленый, красный, сумеречно-лиловый, одновременно точно оттиск тамошних столетий, вполне рукотворных. И прелесть этого художника в том, что хаос, который он изображает, способен на диалог с человеком, да только для этого и существует.

— Девочка, ты повзрослела.

— Если бы это действительно было так, — ответила Наташа.

— Представьте, что мы будем завтракать в одном из этих ландшафтов, — усмехнулся реставратор. — На морском берегу, песчаная коса, бледная лазурь, далекие рыбачьи лодки. Все в наших руках. Вы не зря сейчас говорили о рукотворности.

«Если он каждый день кормит Бронбеуса так, то старик не только поправится в несколько недель, но и проживет сто лет. Слава богу». — Наташа с огромной благодарностью окинула взглядом пространство стола, накрытого к завтраку.

Они завтракали роскошно: белый хлеб с маслом и медом, яичница с бужениной, обильно посыпанная зеленью, апельсиновый сок, кофе с топленым молоком, все это было красиво расставлено на кухонном столе, покрытом клетчатой скатертью.

— Владислав Алексеевич, — обратилась Наташа к реставратору после завтрака, — я вот хотела поговорить о Пскове. Так… вообще…

Он посмотрел на нее внимательно и улыбнулся, предлагая ей говорить дальше что только заблагорассудится.

— Да нет, может быть, вы неправильно меня поняли, — смутилась она. — Я вас неплохо знаю… именно во Пскове, в этом фрагменте. Все прочее мне малодоступно, да и не надо мне знать ничего.

Она точно расстроилась и подумала, что пора собираться. Мгновения отдыха и безопасности миновали. Она, конечно, набралась сил.

— Отчего же не надо знать ничего? — спросил реставратор, сделав вид, что не заметил ни ее смущения, ни досады, ни желания немедленно улизнуть. — Очень даже и надо. Как же я это упустил.

Владислав Алексеевич исчез в соседней комнате и тут же явился с букетом полевых цветов в белой глиняной вазе.

— Ух ты, — вырвалось у Наташи. — Это что?

— Конечно, не те же самые цветы, но очень похожи и пахнут так же, — ответил он.

— Но как же вы знали?

— Да я и не знал. Я под утро сходил за цветами. Караулил старушек, которые на ранних электричках привозят эту роскошь.

«Какая-то сказка про заколдованную принцессу, — подумала Наташа, — только принц все еще в тени и как этот принц к ней относится, до сих пор неясно».

— Вы так стремительно убежали из Пскова, — продолжил он, — я думал увидеть вас в монастыре. Не обнаружив вас там, я пошел в общежитие и узнал, что вы отбыли по семейным обстоятельствам в Москву. Пришлось продолжать работу без вас. А жаль.

— Вы шутите, Владислав Алексеевич? — Она спросила не думая, потому что с трудом могла себе представить, как бы все сложилось, не случись несчастья. От этого стало больно и безысходно одиноко.

— Вовсе нет, — ответил реставратор, — какие тут могут быть шутки.

Ей снова показалось, что они как тогда, во Пскове ночью, говорят не о том, но что другой разговор происходит независимо от них.

— А как попал к вам мой фартук с зелеными цветами?

— Вы его забыли, — ничуть не смутившись, отвечал реставратор. — А я его положил вместе со своими книгами. Перед моим отъездом в Москву. А потом уже я забыл вернуть. В общем, мы оба забыли ваш фартук с зелеными цветами.

— Теперь это почти реликвия, пусть он здесь остается. Здесь много замечательных предметов. Пусть станет одним забавным больше.

— Как хотите, — сказал он. — Ведь ваше кредо, если я не ошибаюсь: «Как захотим — так и сделаем».

— Да едва ли уже, что так, — честно ответила она, неизвестно что имея в виду.

Тут же Владислав Алексеевич вступил в прерванный, видать, вчера и до ее прихода разговор с Бронбеусом. Это касалось медицинских препаратов, в которых реставратор разбирался тоже превосходно.

То, как он сидел, как располагал руки, поворачивал голову, да вся его осанка вдруг показалась Наташе знакомой. «Да он же сидит сейчас, как Рахманинов на Страстном бульваре, вот те на. Ничего не понимаю. Я ведь, кажется, отдохнула. Что за видения?»

Впрочем, сходство было несомненным. Наташа вспомнила, как впервые увидела памятник композитору, совершенно не представляя, кто бы это мог быть и отчего он тут расположился.

Она увидела его со спины. Выбравшись из-за деревьев и обогнув пьедестал, перво-наперво она увидела руки, покоящиеся, кажется, на подлокотниках кресла, руки ее совершенно поразили изяществом и мощью. Золотые буквы «Рахманинову» она восприняла уже вовсе спокойно — кому же еще?

И вот туда-то притащится скоро этот негодяй Стас, на Страстной бульвар, где ее ни в коем случае не будет. И она должна поторопиться.

— Наталья Николаевна, — точно вспомнил о ней реставратор. — Москва действует не лучшим образом и на меня. Для вас еще одна сумка с вашими вещами из Пскова. Вы сделали там много покупок, наверное не заметив.

— Действительно, — согласилась Наташа. — Я не успела разобрать тот ваш багаж. Я это все как бы потеряла. Но какое-то барахло я там покупала.

— Отчего же барахло, — изумился реставратор, отреагировав как чужеземец, превосходно знающий русский язык, но в его классическом составе.

— Нет, — ответила она, — не то, что вы думаете, барахло — это здорово, когда из Пскова — тем более. Я и правда в растерянности до сих пор. Все побросала, ничего толком не помню. Вас превратила в верблюда какого-то. Более того, я и сейчас ничего вспомнить не могу. Доброй Зое Егоровне ни разу не позвонила, как там наши телескопчики?

Она тут же набрала номер соседки, обрадованной и встревоженной.

— Наташенька, радость моя, — говорила Зоя Егоровна, — я зашла покормить рыбок, что там с вашей квартирой? Что произошло?

— Не беспокойтесь, Зоя Егоровна, это я затеваю ремонт. А рыбок заберите до моего приезда

— Что я уже и сделала. Не могут же благородные рыбки жить в таком ужасе.

Наташа представила, как та обиженно поджала губы.

— Все будет хорошо, Зоя Егоровна, — весело ответила Наташа и положила трубку.

В маленькой, туго набитой сумке, которую реставратор недавно привез из Пскова, Наташа как после долгого сна обнаружила несколько купленных там книг, замечательный псковский диалектный словарь, альбомы по реставрации, блок сигарет «Голуаз» и тот самый льняной сарафан, в котором она ходила на свидание.

— Вы гений, Владислав Алексеевич, — сказала она, — будет во что переодеться.

Схватив сарафан, она убежала в ванную и тут же сорвала с себя ненавистные остроуховские тряпки, немедленно облачившись в льняное чудо портновского искусства.

— Нужные краски теперь сами придут мне в руки, — заявила она Бронбеусу и реставратору, собираясь на время оставить их и дивясь двусмысленности только что сказанного ею.

— Может быть, Наталья Николаевна, вы возьмете меня с собой в качестве верблюда? — предложил реставратор.

— Нет, — слишком поспешно ответила она, — это дело очень личное. Краски там всякие, грунт, холсты, бумага, я буду стесняться. Это сугубо индивидуальные вещи, да вы же знаете не хуже меня.

— Вам, верно, нужны деньги, — настойчиво продолжал он, — возьмите, сколько надо, потом сочтемся.

— Не откажусь, спасибо.

Наташа взяла протянутые ей доллары.

В задумчивости постояв минуту, она направилась к входной двери.

— Покупки будет неудобно нести в пакетах, возьмите сумку.

И Владислав Алексеевич протянул ей французскую сумку, в которой были привезены ее вещи и книги.

Наташа поблагодарила и вышла, думая на ходу о том, как естественна и трогательна эта забота и как нелепо выглядит она с этим своим враньем.

«Будь что будет, — думала она, — если все получится, как я загадала, то к вечеру и с красками вернусь, и врать не придется, и на выставку поеду».

Оказавшись среди уличной толпы, она почувствовала себя одинокой и заброшенной. План, который она собиралась привести в действие и казавшийся ей безукоризненным, теперь выглядел едва ли не полной ахинеей.

Ключ от мастерской существовал в единственном экземпляре, и, если Стас возьмет его с собой, она просто не попадет в мастерскую. Или она полная дура, или… все-таки разбирается в людях. Стас — педант, и если было сказано, что ключ следует оставлять в тайнике, он так и сделает, вопреки любым его новым построениям.

Но была еще другая сторона той же самой истории. Стас, отправившись на встречу с ней, мог устроить в мастерской засаду. Теперь ничему не приходилось удивляться.

Наташа проявила крайнюю степень осторожности, поднялась на лифте до предпоследнего этажа, на цыпочках приблизилась к тайнику, прислушиваясь одновременно к звукам, которые готова была услышать из-за двери мастерской.

Все было тихо. Ключ находился на месте.

То, что она не ошиблась, уже не радовало. В мастерской могла быть засада. Быстро открыв дверь, она оглядела пространство мастерской, укрыться даже при желании было просто негде. Мастерская была просторным, но открытым, хорошо освещенным помещением, с окнами во всю стену, даже кухня представляла собой открытую нишу в стене, противоположной входной двери, откуда было превосходно видно всю ее нехитрую обстановку — маленький кухонный стол, плиту, холодильник, два табурета, раковину и полку над плитой.

Одну стену в мастерской занимали шкафы, куда хорошо помещались ящики с красками, рулоны бумаги, сложенные мольберты, но человеку, даже маленькому ребенку, укрыться в этих шкафах не представлялось возможным. Возле другой стены стоял старинный салонный диванчик на высоких гнутых ножках, да посреди комнаты большой дубовый стул, несколько легких полок в простенках между окнами да старенький печатный станок неподалеку от двери — вот и все убранство.

На всякий случай Наташа замкнула на задвижку дверь в туалет и оставила открытой входную дверь, чтобы слышать ход лифта или шаги на лестничной площадке.

На несколько секунд она успокоилась.

«Теперь сообразить, где может находиться матрица. Это поистине загадка. Стас не мог врать своему напарнику — этому Киргуду. Точно — не мог. Кажется, он сказал, что положил матрицу на одну из полочек. Но забыл — на какую из них. Бедный идиот. Не привык еще к тому, что постоянная ложь вынудит однажды как-то механически обмануть самого себя. Обратный мат».

Наташа мерила мастерскую шагами, стараясь воссоздать в памяти тот вечер, когда к ней за матрицей пришел Стас. Что он говорил, куда подходил, не открывал ли какие-нибудь ящики.

«Куда он мог ее спрятать? Думая, что матрица у меня, он не слишком старался отыскать ее здесь. Да, скорее всего, это так. Это мой шанс. Нужно вспомнить в деталях, где он стоял тогда, как двигался, о чем болтал».

Она старалась в точности повторить его движения, но получалось что-то суетливое и несуразное.

«Кажется, он слонялся по мастерской туда-сюда, каждую полку обнюхал. Примеривался, куда незаметно пристроить клише. Он же глаза мне намозолил».

Наташа стала вспоминать свою реакцию на его движения, что тоже не дало никаких результатов.

«В какой-то момент я находилась к нему спиной. Точно. Дура, обрадовалась деньгам. Расселась вот на этом стуле около газовой плиты, собиралась сварить кофе. Размякла. Нет, не то. Стас тогда вился рядом. Хвастливый, довольный задуманной операцией, которая в мыслях его подлых уже завершилась полным успехом».

Наташа осмотрела полки. Одинокий том Хемингуэя говорил ей о чем-то. Она открыла его, точно надеясь там обнаружить какой-то след.

«Интересно, что-то он мне про Хемингуэя говорил или про его героя, который в партизанской войне участвовал, в Испании. Наверное, этот томик заметил. Что-то он ему напомнил, как и мне сейчас. Но что?»

Пожалуй, не стоило тратить усилий на теоретические измышления. Надо искать.

В ходе поверхностных поисков она убедилась, что Стас, вопреки ее предположениям, основательно порылся в мастерской. Опять же из-за своей педантичности и въедливости. Убежденный, что матрицу забрала она, все же методически обследовал разные уголки.

«При желании можно обнаружить отпечатки его пальцев, — думала Наташа. — Во что я ввязалась. В каких терминах сама с собой разговариваю».

«Сейчас он на Страстном. Сюда явно не поедет. Может быть, примет наш разговор как предупреждение об опасности. Пусть так. Я должна найти матрицу. Времени у меня довольно много. Если не ошибаюсь».

Подняв глаза, она заметила антресоли, куда обычно художники сваливают всякий хлам, подальше от глаз. Кажется, она сама засовывала туда какие-то ненужные коробки. И забыла об этом. Стоит посмотреть на всякий случай.

Поставив табурет, она взобралась на него и, встав на цыпочки, открыла дверцы. Антресоли оказались до отказа набиты книгами, которые со страшным грохотом тут же посыпались вниз.

Из-за этого грохота Наташа не услышала ни шума поднимающегося лифта, ни шагов в сторону мастерской.

— Вы что-то потеряли, Наталья Николаевна? — Знакомый баритон проговорил это прямо за ее спиной.

Резко обернувшись и едва не потеряв равновесие, она увидала перед собой Антона Михайловича в компании с человеком, от присутствия которого болезненно сжалось сердце. Это был тот самый тип в кепочке.

И хотя кепочки на нем сейчас не было, Наташа узнала бы его сразу же даже в хаотичной вокзальной толпе. Он равнодушно улыбался, поглядывая на своего спутника.

— Штуцер, — все тем же голосом произнес Антон Михайлович, — помоги барышне спуститься с этого колченогого табурета, так недолго и покалечиться. А ваша жизнь, Наталья Николаевна, для нас бесценное сокровище. Уж так получилось, не взыщите.

Тот, кого называли Штуцером, обнажив желтые зубы и растопырив руки, направился в ее сторону.

Наташа спрыгнула с табурета и удачно, как ей показалось, метнулась в сторону двери. Но Штуцер оказался необычайно проворен, он резко развернулся и схватил ее за обе руки сразу. Если бы не эта нечеловеческая натасканность господина в кепочке, неизвестно, как бы все обернулось. Но теперь она одна в обществе отпетых негодяев.

— Ах, какая прыть, — поощрительно произнес Антон Михайлович, — привяжи-ка ее, Штуцер, покрепче вон к тому стулу, который потяжелее. Чтобы она не делала резких движений. Вы хотели опять скрыться от нас, как в прошлый раз из бара «У Мюнхаузена». Такой солидный человек следил за вами, бывший офицер-десантник, а вы его вокруг пальца обвели. Нехорошо. Он так обиделся, что застрелил кого-то в тот вечер.

«Что несет этот мерзавец, — думала она, — откуда этот глумливый тон?»

Меж тем Штуцер ловко выхватил из-за пазухи бельевой шнур, прихваченный по дороге, и стал крепко-накрепко привязывать ее к стулу.

При этом произносил что-то нечленораздельное.

— Вы сообщили мне, что ваш приятель завзятый, Стас, здесь вот непосредственно и обитает. Где же он?

Что-то я его не вижу. Может, спрятался? Штуцер, поищи.

Штуцер понимающе улыбался.

— Я его в магазин отправила. Я есть хочу.

— Врет, — принял участие в разговоре молчаливый Штуцер. — Она его давно отправила, и вряд ли в магазин. Так долго за провизией не ходят. Да вот мы сейчас и проверим.

Штуцер плотоядно ринулся к холодильнику.

Наташа, и без того напуганная, совершенно обмерла. Ведь Стас хвалился тем, что накупил снеди. Это могло быть правдой.

И тут же расхохоталась, глядя на вытянувшуюся физиономию бандита.

В холодильнике не обнаружилось ничего, кроме горбушки черного хлеба в полиэтилене и пустой пивной бутылки.

— Что ж, подождем, подождем, — ласково продолжил Антон Михайлович. — У нас время есть, правда, Штуцер? А что это она смеется над тобой, а? Может, ее следует проучить? Нехорошо смеяться над старшими и более опытными людьми.

И Наташа получила крепкий удар кулаком в спину, так что едва не потеряла равновесие вместе с дубовым стулом, к которому была привязана.

— Хорошо, Штуцер, довольно. Думаю, что этого вполне хватит. Наталья Николаевна — барышня умненькая. Она будет себя вести скромно. Вот только в прежние дни она порой себе позволяла вольности.

В это время на лестничной клетке раздался шум — шурша полами стильного серого плаща и потирая на ходу пухлые ручки, в мастерской объявился Лев Степанович Шишкин. Штуцер при его появлении встал по стойке «смирно», а Антон Михайлович шаркнул ножкой и подобострастно склонил голову.

Пришедший начал без обиняков:

— Я вижу, что все уже собрались. Не хватает только этого сопляка Стасика, не правда ли, где же он? Штуцер, крепко ли привязана барышня? Все бегала от нас последнее время. Вот добегалась, сидит, размышляет. Где же ваш приятель хитроумный? Будем дожидаться?

— Не дождетесь, он здесь не появится, — угрюмо пробормотала Наташа.

Лев Степанович с удивлением поглядел на нее и обратился к Штуцеру:

— А покажи-ка ей твой коронный приемчик, Штуцер. Только вполсилы, я тебя умоляю.

Штуцер подбоченился, нагло усмехнулся, как-то извернулся и, резко выбросив руку, ударил Наташу в солнечное сплетение. У нее потемнело в глазах и перехватило дыхание.

— Учтите, голубушка, это самая легкая форма воздействия, так сказать. В арсенале нашего Штуцера есть приемы посерьезнее, — точно сквозь вату услышала она голос Льва Степановича. — Штуцер умеет делать очень больно. Поэтому сидите смирно и слушайте, что я вам буду говорить. Да ослабь ты веревки, Штуцер, никуда она сейчас не денется. И не пробуйте кричать, это вам не поможет.

— Гад вы, Лев Степанович, — едва переведя дыхание, просипела Наташа, — с девчонками воюете.

— А у меня есть на то основания. И очень серьезные, потому как ведете вы себя, девушка, не лучшим образом. Итак, Антон Михайлович заказал вам изделие, тонкое, нужное, с условием изготовить его в атмосфере полной секретности. Даже, так сказать, тайны. И в срок конечно же. А что получилось? Ни тайны, ни срока, так сказать.

Лев Степанович прошелся по мастерской, задержался на мгновение перед пустым мольбертом, зачем-то заглянул за него, будто надеялся увидеть там Стаса.

— Вы сговорились с дружком своим, Стасом, решили обмануть Антона Михайловича, только вот Стас, не имея ни возможности, ни средств никаких реализовать вашу поделку, обратился к кому? К подлинному и единственному заказчику этой вещицы. Потому что делали вы ее, Наталья Николаевна, для меня. Да, да…

«Зачем он мне это все говорит, — с ужасом думала Наташа, — что-то в криминальных романах об этом написано… Бандиты любят выворачиваться наизнанку перед своими жертвами, исповедоваться, что ди, но только вот тогда, когда они уверены в том, что их жертвы уже никому, никогда, ничего не смогут сказать».

— Не ожидали? — глумливо продолжал Лев Степанович. — Думали, я только картинками да офортами занимаюсь?’ Нет, я очень серьезный человек, и подход к делу у меня серьезный. Поэтому я сразу понял, что этот щенок врал, бес-пар-дон-но, мерзавец, врал, матрицы-то у него нет.

— Как нет? — изумился Антон Михайлович.

— Да так вот, нет, и все тут. Он блефовал, сочинял что-то насчет старого гравера, который якобы изготовил вещицу и передал ему, набивал себе цену, нет, вы бы его послушали! Если бы она была у него, он бы не изворачивался, как вошь на гребешке, разговаривал бы иначе, как человек, действительно владеющий тем, что мне может понадобиться, а не врал бы, что припрятана она в надежном месте… Впрочем, тут-то он как раз и не врал. Припрятана, и вот у этой голубушки. Что-то они, видать, с ним не поделили или разошлись во мнениях относительно того, кому мою вещицу загнать.

И вот эта наша мастерица, белочка-умелочка, вещицу припрятала и от нас, и от дружка своего, Стасика. Он ей сделался не-ин-те-ре-сен, так сказать. А почему? Она нам сама все расскажет.

— Да я сейчас здесь все переверну вверх дном, — засуетился Антон Михайлович.

— Не нервничай, Антоша, я еще не все сказал, — торжественно произнес Лев Степанович. — В бессвязной речи гаденыша была еще одна правда, горькая правда. Видел он тебя, Антоша, в обществе человечка, которого не только что не уважаю, но с которым как честный человек борюсь и бороться буду до последнего вздоха. Много он мне крови попортил, этот перовский авторитет, так сказать. Догадываешься, Антоша, о ком я говорю?

Лев Степанович опять поднялся с диванчика, на котором только что возлежал в позе хозяина положения, и принялся расхаживать, потирая ручки, только движения его стали резче, суетливей, Лев Степанович явно нервничал.

— Вижу — догадываешься. То идеи мои перехватывал, то людей переманивал. А ты, Антоша, с ним об этой вот, очень нужной мне вещице говорил, собирался перепродать. А может, и сам переметнуться собирался, Антошенька? Ты мне скажи, не таись. Всякое бывает. В жизни нашей, да-а. В делах наших скорбных. Молчишь?

Антон Михайлович постепенно каменел.

— Та-ак, молчишь, поэтому ты, когда художница наша тебе позвонила и сообщила, где Стаса искать, не ко мне поехал на автомобиле, а к нему побежал, пешком, в Перово. Далеко-то как! Только прежде того дурачок наш мне позвонил, а я решил проверить, Антоша, я ин-фор-мацией не разбрасываюсь.

И Штуцер с Колесником за тобой по пятам ходили. Фильм про тебя сняли, как ты с этим бандитом судачишь. Обо мне, наверное. Так что прежде чем за нашу мастерицу приниматься, Штуцер с тобой поговорит.

Штуцер осклабился, повернулся к Антону Михайловичу и цыкнул.

И тут произошло неожиданное: Антон Михайлович побагровел, по-бычьи наклонил голову и бросился на Штуцера, собираясь использовать свою голову в качестве тарана. Но промахнулся, врезался в печатный станок и рухнул.

— Помер, сотрудничек, — елейным голоском пропел Лев Степанович.

Штуцер наклонился над распростертым «сотрудничком»:

— Дышит, но башку свою дурную, похоже, проломил.

— Ну-с, — потер пухлые ручки Лев Степанович, настроение его заметно улучшилось, — теперь займемся вами, Наталья Николаевна. — Расскажите вы нам все: где матрицу спрятали, какие отношения-подношения у дружка вашего с бандитом перовским этим, с волчарой позорным, какие дорожки привели его, да и вас, к нему, как барыш делить собирались. А не расскажете, придется Штуцеру заняться вами. — И он поощрительно глянул в сторону своего помощника.

Меж тем Штуцер достал из нагрудного кармана черный капроновый чулок.

«Сейчас натянет его себе на голову, извращенец», — подумала Наташа.

А Штуцер медленно приближался к ней, растягивая чулок в руках.

— Объясняю, Наталья Николаевна, сейчас этим вот чулочком Штуцер будет вас душить. Но не совсем. Не до смерти. А придушит и приотпустит. А потом опять. Уверяю вас, удовольствия от этого вы никакого не получите.

«Сейчас я потеряю сознание. Я должна потерять сознание. Господи, почему я не теряю сознание», — думала Наташа, уже готовая упасть в обморок.

Но тут дверь с треском распахнулась, и в мастерскую ворвался Владислав Алексеевич. Лев Степанович, оказавшийся на его пути, был с дикой силой отброшен в сторону, того же печатного станка, на котором повис, оглушенный, над изменщиком Антоном Михайловичем, укрывая того полами щегольски распахнутого плаща.

Штуцер не удивился такому повороту событий, как фокусник он выхватил нож и стал рубить им воздух. Наташа закричала. Реставратор, казалось, не обращал никакого внимания на все, что происходило здесь и сейчас, он совершал подобие странного танца, точно разглядывая что-то невидимое за спиной противника.

Несколько резких и точных выпадов того, кого называли Штуцер, ни к чему не привели. Лезвие свистело в пустом воздухе, реставратор же точно оказывался всякий раз в другом пространстве. Штуцер тяжело сопел, реставратор, казалось, вовсе затаил дыхание, прислушиваясь к чему-то постороннему. Наташе показалось, что реставратор с интересом разглядывает что-то, расположенное за спиной бандита. Меж тем он не прекращал своего необыкновенного танца, от которого у Штуцера глаза постепенно вылезли из орбит. Он даже оглянулся один раз, точно чувствуя опасность за спиной.

Штуцер искривил рот и отвратительно выругался, безадресно и как бы обреченно.

Возможно, брань предназначалась Льву Степановичу, которого преданный холуй впервые видел капитально униженным.

Штуцеру явно не хватало места в мастерской, просторной, но загроможденной чем ни попадя, в том числе двумя упитанными негодяями, не подававшими признаков жизни. Реставратору места было более чем достаточно. Чтобы на всякий случай обезопасить Наташу от какой-нибудь выходки вооруженного монстра, он как бы нехотя переместился между ним и ею, на несколько мгновении избавив ее от необходимости видеть негодяя. Впрочем, в действии этого самовлюбленного фофана она больше не увидела.

Как все произошло, Наташа осознала только после, реставратор медленно поднялся в воздух и нанес Штуцеру страшный удар ногой по голове, когда тот ловко перебрасывал нож из правой руки в левую. В то время как противник повалился на бок, реставратор ухватился за кисть, сжимающую нож, и резко дернул ее вверх. Раздался сухой и неприятный треск. И все стихло.

— Я не знаю, кто вы, — раздался в тишине скрипучий голос, — но вы помешали нашему разговору, к тому же нехорошо людей калечить.

Наташа оглянулась и увидела, что Лев Степанович, пришедший в себя и с удивлением взиравший на неведомо откуда взявшегося бородатого верзилу, теперь стоит и держит в пухлой руке маленький дамский браунинг, направив его дуло в грудь Владиславу.

— Слава! — закричала Наташа, но в следующее мгновение Владислав сделал быстрое и неуловимое движение ногой, кисть правой руки Льва Степановича безвольно повисла, а браунинг описал в воздухе дугу и приземлился у ног изумленной Наташи.

— Я тоже с вами не знаком. — Голос реставратора был спокойным и ровным, как будто не он только что голыми руками обезоружил двух негодяев. — Но я знаю, кто вы, а вы должны очень хорошо знать, кто я, поэтому советую вам немедленно убираться отсюда. Через несколько минут здесь будет отряд специального назначения.

Лев Степанович, придерживая поврежденную кисть и морщась от боли, покинул помещение.

Владислав подбежал к Наталье, ножом Штуцера, поднятым с пола, разрезал стягивающие ее веревки, которые сетью свалились на пол. Он поднял Наташу на руки и оглядел ее всю с головы до пят.

— Ты цела, — спросил он взволнованно, — ты не пострадала?

— Как ты здесь оказался?

— Бронбеус догадался о твоих возможных действиях. Негодяя этого, Льва, он уже давно выслеживает. С моей помощью, — ответил он, усаживая ее на диван и располагаясь рядом. — А узнать адрес мастерской его старинного покойного приятеля, сама понимаешь, оказалось совсем нетрудно. Через полчаса после того, как ты ушла, я был уже в дороге.

— Ты в самом деле вызвал милицию?

— Зачем? Нет. Но надо же было что-то сказать этой крысе, чтобы она убралась.

— Знаешь какая у него кличка среди бандитов? Сизый.

— Он действительно сизый. Но он обломал о тебя зубы. Думаю, он никого уже не укусит. Хорошая моя, нам надо уходить отсюда.

— А что с этим хламом будем делать? — Наташа показала на два распростертых тела, одно из которых пошевелилось и застонало.

— Этот с ножом — понятно кто. А другой?

— Антон Михайлович. Слуга двух господ. Служил Сизому и еще какому-то перовскому авторитету.

— Перовскому, говоришь? — Владислав наклонился над телом Антона Михайловича, отогнул лацкан пиджака и вынул из внутреннего кармана бумажник. Бегло осмотрев его содержимое, он извлек маленькую записную книжку. — Записные книжки у этих господ особенные. Фамилий нет — только телефоны. Но если этот бандюган — перовский, значит, и жить должен в Перове. Сейчас посмотрим, что у него из перовских телефонов записано….. Ага, — проговорил Владислав, полистав книжку, — а перовский телефончик всего один. Похоже, именно тот, который нам нужен.

— Не собираешься же ты ему звонить! — испугалась Наташа.

— Именно что собираюсь, — спокойно ответил Владислав, набирая номер: — Алло! С вами говорят от Сизого. Да! Приезжайте по адресу, — он продиктовал адрес, — вы найдете там то, что вас очень заинтересует. — И положил трубку.

— Зачем это, Слава?

— Если он служил авторитету, тот не спустит Сизому столь серьезную обработку своего слуги и потерю барыша, который, как он думал, у него уже в кармане, вот и все. — Он равнодушно пожал плечами, как будто знал о бандитском мире столько же, сколько об искусстве и обо всем том множестве, в котором был профессионалом.

Наташа, медленно холодея, начала понимать, что Владиславу что-то известно об этой истории. Может, ему что-то рассказал Бронбеус?

Может, он что-то подслушал у двери мастерской? А может…

И без того трепещущая душа сжалась где-то в солнечном сплетении, Наташу затошнило. Выходило так, что теперь и Бронбеусу она не может доверять.

«Я превращаюсь в психопатку. Надо вернуться. Не забыть. Вернуться».

— О каком барыше ты говоришь? — как можно спокойнее произнесла она, только что усилием воли отогнав от себя самый гадкий кошмар из тех, что наяву являлись ей последнее время.

— О том, который пытались извлечь из тебя. Я не совсем понял, но, когда я подошел к двери, этот хлюст говорил что-то в этом роде.

Наташа с облегчением выпустила задержанное дыхание. Он ничего не знает, а то, что услышал, вряд ли понял.

Почему для нее было так важно, чтобы реставратор не знал о ее причастности к махинациям бандитов, более серьезным, чем подделка картин, она объяснит себе потом. Сейчас важно было другое, но что — этого сообразить как раз она не могла.

И вдруг для нее все стало яснее солнечного дня:

— Ты не понимаешь, что ты наделал. Теперь за мной будет гоняться еще и эта банда, которую ты только что сориентировал на мастерскую.

— Поэтому я и говорю, что надо уходить. Немедленно. Перово — район небольшой.

— Но я пришла сюда, для того… Ну, нужно мне здесь кое-что найти. Это необходимо.

— Если до сих пор не нашла, то и сейчас не найдешь.

— Тогда найдут другие, ты не представляешь, чем эта находка может обернуться.

— Если ты не нашла что-то в собственной мастерской, причем зная, как это что-то выглядит, то посторонние люди вряд ли это отыщут.

Успокойся, и пойдем. Сейчас необходимо только это. Поскорее уйти.

— По крайней мере могу я забрать свои новые краски, — в отчаянии произнесла Наташа, — я с таким трудом подбирала их, я объехала всю Москву.

Открыв наугад один из стенных шкафов, она увидела первым делом рулон рисовой бумаги, а в уголке два пакета с красками.

— Помоги, пожалуйста, — попросила она, — у меня руки трясутся.

Из мастерской они ушли, отягощенные художественными принадлежностями. Это на мгновение умиротворило ее. Оказавшись во дворе, она встала как вкопанная, жадно вдыхая свежий воздух, струящийся со стороны парка.

Владислав легко взял ее за подбородок, повернул к себе ставшее вдруг таким усталым Наташино лицо и медленно, осторожно поцеловал в губы.

— Пойдем, — повторил он шепотом.

«Он так это сказал, будто приглашал меня в спальню, — усмехнулась про себя Наташа, — а может, я не далека от истины?»

Они вышли на перекресток, где Владислава ожидало такси. В машине Наташу охватил чудовищный озноб — сказалось неимоверное напряжение последних дней и пережитое потрясение.

— Нав-в-верное, я вот так с-с-сейчас и ум-м-мру, — всхлипывала она и клацала зубами.

— От этого не умирают, это — отходняк, — обнимая Наташу за плечи и укутывая ее в свой джемпер, пробурчал реставратор.

Последнее слово Наташа расслышала плохо, но оно напомнило ей полублатной жаргон, каким обычно изъяснялся Стас со своими дружками.

«Кто же ты, — продолжая дрожать и всхлипывать, подумала Наташа, — реставратор, воин, винодел, художник, каратист какой-то немыслимый. Откуда ты взялся-то? А где ты научился блатные словечки использовать, в какой интернациональной бригаде? Да и вообще, кто… ты… такой?!»

Мимо них в сторону улицы, где находилась мастерская, со страшной скоростью промчались несколько машин, возглавляемых черным джипом «чероки» с затемненными стеклами.

— Это н-н-нас ар-р-рестовывать идут? — На посиневших губах Наташи появилась слабая улыбка, когда она вспомнила любимую книгу.

— Еще нет, это бал вампиров продолжается. Сейчас разыграется драма, будут барона-доносчика убивать, Майгеля… то есть будут реанимировать одного негодяя и убивать другого.

— Прямо в моей мастерской?! — Наташа даже перестала дрожать от негодования, захлестнувшего ее.

— Не думаю, скорее всего, увезут куда-нибудь в лес, подальше. Благо тело не подает отчетливых признаков жизни, кроме отдельных и очень слабых стонов… А вот это, кажется, действительно нас арестовывать идут…

В ту же сторону и на такой же скорости проехали милицейские машины с включенными сиренами.

— Э-э-э, а драма-то собирается разыграться нешуточная… — Владислав с любопытством проводил взглядом милицейский караван. — Но птички уже упорхнули.

— Дай-то Бог нам упорхнуть от них, — проворчала Наташа, в этих, с сиренами, я, пожалуй, знаю, кто едет.

И она опять начала дрожать и всхлипывать, только теперь уже с настоящими слезами, вспомнив унижение, которому ее подверг кавказец Киргуду. Верно, Стас уже разгадал ее стратегию и активизировал неправедные милицейские силы.

Владислав Алексеевич, увидев слезы, внимательно, как при расставании у Бронбеуса, поглядел на нее, взял Наташу в охапку, как берут корзину слез на какой-нибудь несуществующей древней фреске, прошептал ей то, что она с трудом разобрала, но этого, на диво для нее, оказалось довольно, чтобы окинуть глазами кабину автомобиля, в котором они куда-то неуклонно двигались. Она не успела понять, когда Владислав затеял короткий и веселый разговор с водителем, явно симпатизировавшим им.

«Уж не знакомы ли они, и что бы это значило, если так?»

— Уходим от погони аккуратно, — отвечал водитель, усмехаясь в пшеничные усы.

Ни Владислав, ни тем более Наташа не могли видеть, что за ними увязался один из автомобилей печального каравана, точно возникшего из кошмарного сна. И замечание водителя оба они восприняли как вполне уместную, но шутку. Так показалось Наташе, не допускавшей сейчас никаких мыслей о возможном преследовании, ей было довольно происшедшего только что.

— Честно говоря, я не знаю, что в этом-то случае делать? — крепко прижимая Наталью, спокойно обратился к водителю, как к знакомому, Владислав. — Все известные мне случаи я мог бы разрешить, что скажешь?

— Остановка по требованию, бар, кафе, сто пятьдесят граммов коньяка.

А там видно будет. Опаньки, да вот вскоре мелькнет подходящее местечко. Сегодня наш день. Тут и притормозим.

Водитель был знатный. Автомобиль мгновенно окаменел, как никулинское авто на Цветном бульваре, в душе Наташи возникла нечаянная тишина, и через несколько секунд она стояла рядом с машиной, снизу вверх глядя на Владислава и его сообщника по феерическому бегству.

— Где так ездить научился? — спрашивал Владислав, протягивая тому деньги.

— В Африке, — серьезно отвечал тот. — Я подожду. Думаю, что это нужно. Когда за тобой бегут носороги, необходимо определенное искусство.

Из всего этого разговора Наташа поняла, что доныне эти двое не были знакомы, да еще то, что для них этот факт не имел ровным счетом никакого значения.

Это ее не успокоило. Она время от времени теряла понятие о месте, где находится, и одно это приводило ее в ужас. Прочие страхи теперь не играли роли, она боялась только себя.

Владислав что-то тихо сказал водителю на ухо, тот кивнул, и через мгновение Наташа и реставратор весело, как отчего-то показалось ей, поднимались по деревянным ступенькам в придорожное кафе.

«Отчего я такая пьяная? — думала она. — Нет, не то. Я не пила сегодня. Вчера? Но это было французское вино. Его принес тот, кого я случайно встретила у Бронбеуса. Кто он? Вот он, я с ним вхожу в помещение, я здесь никогда не бывала. Мне здесь нравится. Я в пристани. Здесь Рим».

Он держал ее, как соломинку, пока не усадил за квадратный темный стол.

«Это как бы на двоих, — подумала она, — хоть тут четыре угла. Бывает же…»

— Наташа, быстро произнес он, — какой коньяк сейчас тебе не покажется ядом?

— Текила, — ответила она.

— Как скажешь.

— Без соли, без лимона.

— Напрасно.

— Что?

— Без соли и без лимона.

— А я думала — текила напрасно.

— Текила — нормально. Но можно лучше.

— Лучше — потом. Я — нет. Сейчас — текила. Да пойми ты: мне сейчас все равно. Лишь бы ты мне, ты принес… этой… текилы.

Разговор этот длился секунд двадцать, а через тот же промежуток времени Наташа, с любопытством уставясь на реставратора, опрокинула изрядную дозу кактусовой водки из бутылки, которую тот аккуратно поставил посреди стола.

Сам он выпил ровно столько же, как она заметила, и с тем же любопытством посмотрел на нее.

— Я не знаю, кто ты, — сказала она. — Откуда ты взялся?

— А ты не знаешь? — весело спросил он. — Выпей еще — поймешь. Только закусывай. Есть предложение — текилу забрать с собой. А я тебе приготовлю нечто превосходное…

— Не забирай текилу, — неожиданно трезвым голосом произнесла она, сообразив, что не пьяна. — Она отвратительна, может быть, зато хорошо называется. Не знаю, что мне напоминает это слово… в том-то и дело, что ничего не напоминает. Ах да, это семейное… мама спрашивала, натечила ли я воды?

Это слово моего детства, стало быть. Странно, что у меня было детство. И потому мне уже хорошо. Зачем ты принес этот лимон? Ты хочешь моей смерти?

— Давай поговорим, — ответил он, — о другом. Поболтай просто так.

— Да не умею я, — искренне пожалела Наташа, — дура дурой, а вот просто так поболтать с человеком не способна. Меня все глобальное волнует. Например, кто ты и откуда взялся. Ты что, призрак? Я сейчас опять зарыдаю.

Но для слез теперь чего-то не хватило.

«Слюнями потру, — подумала она, — ради этого верзилы я на все способна, только бы видел, как мне плохо. Потому что мне только с ним хорошо». Она потерла глаза и рассмеялась:

— А что ты хотел приготови-ить? Прямо в-о-от здесь?

— Одну штуку, вправляющую мозги, — ответил Владислав Алексеевич, — состав обыкновенный: сгущенное молоко, коньяк, сырые яйца…

— …и еще двенадцать приправ…

— Сама догадалась, — засмеялся он, оглядывая Наташу целиком и понимая то, что она хотела бы утаить: ей хотелось ныть и жаловаться. — Сейчас мы это сделаем.

Это «мы» неожиданно вывело Наташу из дурного равновесия. Она шумно всхлипнула и села прямо.

— А где ты так драться научился, — шепотом спросила она, — это что — джиу-джитсу?

— Нет, — в тон ей заговорщически ответил он, — это — другое. Драться я учился в специальной школе, где обучали всем видам единоборств, когда я служил в одном интернациональном соединении.

Реставратор направился к стойке и через минуту принес каки — то чашечки, склянки, пакетики и маленькую бутылку коньяка.

Как бы называется это «флипп», но гораздо лучше одноименного состава. Я пью вместе с тобой, заметь. Бармен по заказу Владислава смешал все это в миксере с удивительной ловкостью, как будто весь свой недолгий век только этим и занимался. — Мы ведь сегодня в одной упряжке.

Наташа, глядя на него, влила в себя диковинную жидкость.

Он с интересом посмотрел на ее гримасы и сделал предупредительный жест:

— В смеси с текилой этот состав действует не сразу.

— Вероятно, подействует завтра.

— Завтра, — ответил весело реставратор, — нас не будет в Москве.

— Наверно, — согласилась она. — Где же мы будем?

— Где захотим — там и будем, это ведь в твоем духе.

— Не-а, — ответила она, мотая головой. — Я, видать, переменилась. И в Москве не будем. Нас будут искать в этом городе?

— Это исключено… Надеюсь, что исключено.

— Почему?

— А некому будет искать.

— Ты — призрак, Владислав, это я точно знаю. Когда ты бил этого… Штиллера… Штолцера… или как его… я поняла, что он сначала копыта откинул от страха, прежде чем ты ему по башке ногой съездил и руку отломил.

— Извини, я переусердствовал.

— Да нормально. Я не о том. Я к тому, что не понимаю и сейчас, где мы с тобой располагаемся.

Это ведь как бы нигде, да?

— В каком-то смысле, да.

— А сегодняшнее утро было? Вот сарафан ты привез, в котором я к тебе на свидание бежала во Пскове, ужас что такое! Вот сейчас какой месяц, небось скажешь — июль, не-е-т, уж август для меня, да и середина, пожалуй.

Реставратор налил себе текилы и медленно выпил, подняв брови.

— Может быть, ты в Мексику хочешь? — спросил он. — Что сделать для тебя, чтобы ты…

— В дорогу собраться не стоит большого труда, — мрачно ответила Наташа. — Вот ты говоришь, что… м-мы с тобой куда-то поедем. А мне кажется, что я немедленно останусь одна, как обычно. Я не могу представить ничего другого, ты понимаешь?

— Понимаю, — улыбнулся реставратор, — у тебя отключено воображение. На всякий случай. Ничего, вскоре заработает со страшной силой.

Воображение заработало немедленно и жестоко. Небольшая группа посетителей, как показалось Наташе, совершенно невозможная в этот час, почти вывела ее из равновесия.

Особенно не понравилась ей женщина, посмотревшая на Владислава и Наташу слишком внимательно.

Наташа слышала о специально тренированных женщинах, которые действуют теперь все чаще и используются, вероятно, повсеместно — от охраны президента до разбора таких вот историй включительно.

«Они, вероятно, внедрены повсеместно, в силу скорбного бабьего характера, направленного прежде всего к обладанию властью. Любой. Какой угодно.

Из женских лагерей выпускают досрочно за подписку о таком вот сотрудничестве. Тренируют, заранее ориентируя всякую такую тварь на определенные акции».

Она не сомневалась, что история вышла шумная и заметная. Все это попадет на страницы газет и на телеэкраны, на день-другой заворожив обывателя ужасом, творящимся у него под самым носом.

Реставратор заметил, как напряглась Наташа. В это же время вразвалочку вошел их водитель, держа руки в карманах. Он непринужденно улыбался. «Сейчас начнется», — подумала Наташа, собираясь бежать во все стороны сразу.

Водитель, что ее удивило еще больше, о чем-то поговорил с той самой женщиной, которая буквально расцвела при его появлении. Он даже похлопал ее по плечу и приобнял за талию. Повернувшись к Владиславу, он произнес довольно громко:

— Алексей, мое почтение! Ты, я вижу, не за рулем. Подвезти? — Водитель говорил странно, но и смотрел он в этот момент не на Владислава, а куда-то в сторону, словно приглашая того проследить за его взглядом.

— Как всегда, Петруха, как всегда, — пьяно произнес Владислав, незаметно подмигнув водителю, мол, вижу, уходим.

— Тогда пошли, — засмеялся водитель, — за мной, ребята.

Наташа увидела, как тут же поднялся из-за соседнего столика некто, кого она раньше не заметила, и двинулся следом за ними.

— По коням, — быстро и весело сказал водитель.

Они мгновенно погрузились в такси, и машина рванула с места.

— Приметил я этого человечка сразу, как только вы вошли в питейное заведение.

Одного не пойму: отчего он за нами поехал? Вас он не знает — это точно. Но похоже, что кто-то вас узнал, девушку например, и направил его в самый последний момент.

Все это говорилось спокойно, в то время как автомобиль летел на бешеной скорости в сторону центра.

— Сейчас вы увидите, как отсекаются хвосты, — заметил мнимый Петруха. — Это сейчас он уютно устроился на моем колесе. Посмотрим, насколько он комфортабельно будет чувствовать себя через минуту. Однако если это мент, то уйти нам будет много трудней.

— Да никого он не будет звать на помощь, — успокоила всех почувствовавшая азарт Наташа. — У него слишком деликатное поручение, если не сказать больше.

— А! — с пониманием ответил водитель. — Тогда он наш.

Наташа не успела спросить о чем-то, как увидела, что их шофер затеял головоломный слалом в московских дворах, тут и там перед мотором вырастали столбы, заборы, клумбы и с тем же неотменяемым постоянством исчезали.

— Приотстал дружок, — заметил шофер, — но этого недостаточно. А мы его к пробочке сейчас увлечем. Посмотрим, насколько он храбр.

Автомобиль снова вынырнул на большое уличное пространство.

— Закройте глаза, — предупредил шофер, — или смотрите в другую сторону.

Наташа поняла, что, отсекая пробку, водитель несется по встречной полосе. Она решила, что сейчас они непременно разобьются и навсегда избавятся от дурацких проблем.

Ей было жаль Владислава, бесшабашного водителя и меньше всего — себя.

На дикой скорости водитель поглядывал в зеркальце заднего вида, не выказывая никаких эмоций.

— Во как, — произнес он только однажды, и машина, подпрыгнув в воздухе, снова двинулась по узеньким дорожкам внутри классических московских двориков. А позади осталась искореженная серая «девятка» преследователя, не вписавшегося в их фарватер и буквально расплющившаяся о тяжелый «Урал».

— Стоп, машина, — сказал шофер. — Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал… Не знаю, что он готовил для вас, сердечный. Но уж больно морда у него неприятная была. Куда теперь?

— В Сокольники, — ответил Владислав. — С меня премиальные, Петруха.

— Благодарствуйте, — церемонно ответил водитель. — А звать меня Алексеем.

Глава 10

Бронбеус встречал их у подъезда. Он сидел на лавочке под большим кленом в обществе неизменных дворовых старушек и собак и напряженно всматривался в машины, заезжающие во двор.

Увидев Наташу и Владислава, выходящих из автомобиля, он бросился к ним:

— Я уже что только не передумал, пока вас не было. Сижу и не знаю, что делать, то ли в милицию обращаться, то ли… Я звонил в мастерскую и услышал что-то ужасное. Мне ответил кто-то таким странным голосом. Что ты там наворотил, Слава?

— Что ответил странный голос?

— Я спросил, мастерская ли это Акакия… что я мог еще спросить? Не Наталью же, в самом деле, и не тебя же, Слава. Мне проскрипели что-то нечленораздельное, вроде «я доберусь до вас до всех, гады…». А может, что другое он ответил, не знаю, он ведь говорил так, точно был сильно пьян или как-то оглушен.

Владислав и Наташа переглянулись.

Одно тело восстало, — одновременно произнесли они.

— А потом раздался шум, точно кто-то ворвался в мастерскую. И того, кто говорил, стали связывать, вероятно. Потому что он истерически вопил: «Трое на одного, вяжите, гады, за все ответите…»

— Н-да, — сказал Владислав, — похоже, этот Штуцер оклемался первым. Я специально пришиб его не очень сильно. Правда, если ему удастся выжить, гипс придется носить долго.

— Дети мои, довольно, — взмолился Бронбеус, — снизойдите к моим сединам. Быстро ужинать и отдыхать. Не станете же вы мучить меня и дальше?

— Бронислав Бенедиктович, — ответила Наташа, — я одна во всем виновата, и я не буду вас больше мучить. Простите меня.

Она с трудом могла поверить, что несколько часов назад покинула стены этой уютной квартиры, куда они поднялись теперь с Бронбеусом, который важно нес рулон рисовой бумаги и один из пакетов с красками. Владислав на минуту задержался с водителем, о чем-то сговариваясь. Он поднялся следом и сразу занялся приготовлением ужина.

«Сколько же в нем, как это называется, жизнестойкости, что ли, или невозмутимости, или еще чего», — думала Наташа.

Дрожь в руках, странная тошнота и озноб постепенно слабели, пока не растворились вовсе.

Она пыталась вспомнить, когда отдыхала последний раз, то есть когда чувствовала себя в полной безопасности, и никак не могла вспомнить точно. Выходило так, что последние несколько месяцев, начиная со смерти отца, ни о каком отдыхе не могло быть и речи. А то, что она хотела бы так назвать, оказывалось то шумными пустяками, то совершенной беспредметностью, более утомительной, чем многочасовая работа.

Слово «работа» развеселило ее, и Наташа, быстро раскатав рисовую бумагу, отрезала подходящий кусок и, ни на секунду не останавливаясь, изобразила неожиданно для себя сказочного алконоста возле маленького озерца с пучками камышей, а поверхность озерца покрывали лилии и кувшинки.

— Такой техники я еще не видел, — услышала она голос Владислава. — Это лишь внешне что-то китайское или восточное вообще, на самом же деле… это твое собственное. Думаю, что экспозиция из подобных работ принесет тебе успех…

— Успех? — спросила она. — Как ты его представляешь? Я не хочу никакого успеха. Тебе нравится? Мне этого довольно.

— Не буду настаивать, — ответил он задумчиво.

— Впрочем, я тоже, — ответила она, — не буду настаивать. Успех — какое-то западное понятие. Говорить себе: «Я уверена, что этот цикл принесет мне большой успех» — это ведь ужасно.

— А ты не говори, — усмехнулся он, — это сделают за тебя другие. Да ты и не говоришь.

— Я отвыкла думать об этом. Раньше мелькали какие-то детские мысли о славе, очень неконкретные. Наверно, это бывает у всех без исключения. Прогреметь как-то, прогромыхать здесь, волнуя дурней, понимаешь, дурней в первую очередь, как… один мой знакомый… — Наташа поняла, что даже вспомнить Андрея, его жажду славы и его книгописание, она уже не может, — и укатить в Мадрид, например. Ты был в Мадриде?

— Был, — ответил он, — в детстве. Мне понравилось. В детстве мне нравилось все экзотическое. Как тебе.

— Откуда ты знаешь? Но точно нравилось. И все эти картинки оттуда. Для меня ведь Урал, куда часто возил нас отец, — законченный Восток, мне дальше ехать не надо. Восточнее не будет.

— А сколько листов ты собираешься изготовить? — спросил он.

— Изведу всю бумагу, сколько получится. Но времени нет.

— Как — нет?

— Правда нет, — наморщилась она, внезапно охваченная тяжелыми мыслями.

— Не преувеличивай, — твердо произнес он. — Ты за несколько минут совершила маленький подвиг.

— Никакой это не подвиг, — ответила Наташа, разглядывая алконоста, глядевшего куда-то за их спины. — Просто я долго к этой картинке готовилась. Наверно.

Наташе хотелось знать больше, много больше, ей хотелось знать все об этом человеке, так неожиданно и так феерически оказавшемся возле нее в особенной и страшной ситуации.

— Так мы будем сегодня ужинать? — прервал их разговор Бронбеус.

— У меня нет аппетита, — мрачно ответила Наташа, — кажется, он пропал навсегда.

Однако фаршированная белыми грибами и запеченная в духовке ярославская курица, купленная опытным Бронбеусом (грибы тоже были ярославские), не оставила равнодушной даже издерганную крайности Наталью.

Курица была посыпана ароматными разноцветными приправами и, несмотря на изрядную величину, оказалась пропеченной, с нежной хрустящей корочкой.

— Тебе не нужна жена, — уплетая куриную ногу, заметила Наташа, — ни мне, ни даже маме ввек бы так не приготовить курицу. Это же не курица, это — гусь.

— Насчет жены я как-то не успел подумать, — ответил Владислав, но подумаю в ближайшее время. Например, завтра.

— То есть?

— Что то есть?

— Ну… в смысле, она у тебя есть?

— Нет, я же сказал, подумаю в ближайшее время. После обеда они перекочевали в кабинет мастера и разговаривали там, потягивая кофе.

— Дети, — сказал Бронбеус, — завтра будет дождь. Не знаю, как вам, а мне утомительна эта бесконечная жара. Да и наше молодое дарование овеяло нас особенным зноем.

— Простите меня, — жалобно ответила Наташа, — я наломала дров. Но я не видела другого! выхода. И чуть было не поплатилась сама.

— Я могу догадываться о многом, — внимательно глядя на нее, произнес старый мастер, — но лучше тебе рассказать все самой. Тут важны тончайшие детали.

— Я поняла.

— Итак. Чего добивались от тебя эти подонки? Конкретно.

— Я же сказала, я писала для них копии…

— Оставь, картины они у тебя забрали, и все. Тут что-то другое. То, о чем ты молчишь.

— Я узнала, где они прячут картины.

— Опять картины…

— Да подождите, я привожу в порядок мысли. Картины на даче жениха Ольги Остроуховой. Его зовут Анатолий Сигизмундович Парфенов. Он что-то вроде секретаря у Шишкина. Верно, устраивает всякие сделки по продаже картин. Ездит все время куда-то. Вот как Владислав.

— Какое тут может быть сравнение? Пожалуйста, не передергивай.

— Ну да, я же сказала, привожу мысли в порядок… Похоже на то, что на этой даче у них было организовано что-то вроде склада, оттуда они собирались удирать за рубеж, прихватив все свое добро.

Владислав строго смотрел на нее, нахмурив брови.

— Картины, Наташенька, тут дело третье, — парировал Бронбеус. — По крайней мере, тут речь не только о твоих изделиях. Откуда ты знаешь о характере отношений Шишкина и Парфенова?

— Я как-то подслушала их разговор.

Реставратор побледнел, точно представив, какой опасности она подвергала себя.

— Я прошу тебя еще раз, Наталья, не скрывай ничего от нас. Ты делаешь нам больно. Но это еще ничего…

— Я говорила Шишкину, что Ольга показывала мне эти картины.

— Это несколько осложняет дело. Но не настолько. Настоящую охоту за тобой они не могли развернуть только на этом основании.

Наташа потупилась, закрыла лицо ладонями и глухо произнесла:

— Мне стыдно. Вы отвернетесь от меня, когда узнаете правду.

Ей тут же не к месту припомнился жирный крест, который поставил на их отношениях, да и на самой Наташиной жизни, Андрей, когда узнал о существовании этого криминального сюжета в биографии невесты.

— Разве я бросил тебя? — вдруг спросил Владислав. — Я пришел тебе на помощь.

— Да-да, — быстро ответила она, стуча зубами, опять начинался озноб. — Я изготовила для них клише. Он, этот Антон Михайлович, который был посредником между мной и своим начальством, сказал тогда, что это матрица ценных бумаг их фирмы. Но когда Стас затеял свою гнусность, он просветил меня — никакой такой фирмы не существует. А я сделала клише для производства фальшивых бумаг крупной французской фирмы. Вот так… Что я связалась с бандой фальшивомонетчиков. Я не могла предполагать, что за всем этим стоит Лев Степанович Шишкин. Искусствовед все-таки. Прохиндей, но не столь же широкого профиля, думала я.

— Профиль его много шире, — задумчиво отвечал Бронбеус, — продолжай.

— А сегодня он в припадке хвастовства и предполагая, что я никогда не выйду из мастерской, признался в этой широте. Да я несколько раньше из его разговора с Парфеновым поняла, что он за птица. Сегодня же он сказал, что сам и является заказчиком матрицы.

— Угораздило тебя, девочка, — покачал головой Бронбеус. — И тебе ни разу не пришло в голову, что они в любом случае не отстанут от тебя?

— Это мне в голову не приходило.

— Да в любом случае, даже если ты найдешь и вернешь им матрицу, они тебя должны будут… устранить… как свидетеля. А ты, Слава, тоже герой. Имею в виду твой звонок перовскому корифею. Остроумно, конечно.

Но ты перетончил. Не думаешь, что они смогут договориться?

— Не думаю. Им сейчас будет не до Наташи, они занимаются друг другом.

— А если? На время ты отвел от Наташи эту свору, но ведь клише они будут искать до победного конца. И опасность не уменьшается, скорее наоборот.

— Что же, нет выхода? — подняв бровь, произнес Владислав насмешливо. — Есть идея, учитель. Как говорится, не двинув пушки и рубля…

Он что-то сказал Бронбеусу на ухо, отчего тот довольно крякнул. Потом они извинились и, заговорщицки переглядываясь, отправились вдвоем в кухню.

— Наташенька, — нежно обратился к ней старик, вернувшийся через некоторое время, — мы не станем больше тебя мучить.

— Клише они не найдут никогда, потому что даже я не могу его найти. Никто не знает, где эта дрянь, — ответила Наташа. — Я не знаю, что нам делать.

— А ничего нам не надо делать, — убежденно сказал тот. — Вот Слава все знает. Он сейчас уйдет, но очень скоро вернется.

Реставратор кивнул и направился к двери.

— Нет! — крикнула Наташа, — да нет же! Не надо меня бросать. Мне страшно. Что я натворила! А что могла бы натворить еще, вот ужас-то!

— Наталья Николаевна, — укоризненно обернулся к ней реставратор, — все обойдется, уверяю.

Он накинул плащ, поднял воротник, а кепку Бронбеуса надел с таким шиком, что они покатились бы со смеху в другое время.

— В переулке каждая собака знает мою легкую походку.

Владислав вернулся через два часа. Короткий московский ливень не причинил ему неудобств, лишь кое-где на темной ткани плаща сверкали алмазные капли. В квартире запахло свежестью. Он выхватил из-за спины букет полевых цветов.

— Цветы… мне, — расстроилась Наталья, — за что?

— Аванс, — ответил Владислав. — И то небольшой. Твой сегодняшний лист стоит много дороже. Однако клише нужно найти и уничтожить. Но с этого мгновения ты не сделаешь ни шагу из этой квартиры. Сейчас необходимо выждать.

— Да, — торжественно вступил в разговор Бронбеус. — Мы со Славой усаживаем тебя под домашний арест. Будешь сидеть и готовиться к выставке.

— У меня нет ни одежды, ни красок, у меня каблук сломался, у меня даже носового платка нет слезы вытереть.

— Глупости, — ответил Бронбеус, — все, что тебе надо, Слава раздобудет. В соседнем магазине.

— Придется подчиниться грубой силе, — недовольно пробурчала Наташа.

Перспектива несколько дней, а то и недель, просидеть в квартире Бронбеуса в обществе Владислава вовсе не казалась ей ужасной, наоборот, она возлагала большие надежды на установление некой определенности в их отношениях. Она была заинтригована и уже желала какого-либо объяснения.

Но Тонечка! Надо срочно отправить ей деньги, а она даже не сможет съездить в Переделкино и вытащить из тайника то, что там спрятала. Впрочем, этой суммы было более чем недостаточно.

С тяжелым сердцем Наташа вынуждена была признаться сама себе, что планы ее потерпели крах, что операцию Васеньке не сделают, что придется звонить Тонечке…

А дальше Наташа думать не хотела. Она даже представить себе не могла, как на это отреагирует Тонечка, какое страшное разочарование ее ждет.

С этими мрачными мыслями Наташа отправилась спать.

Проснулась она, чувствуя прилив сил. Детали вчерашнего дня стерлись, оставив одно только воспоминание о спасении. Но будущее представилось настолько печальным, что Наташа погрузилась в прозрачную полудрему, страшась выбраться из-под одеяла.

Два голоса, которые вплелись нечаянно в ее сонные размышления, показались ей знакомыми. Она не стала уточнять для себя — кто говорит, и говорят, кажется, о ней и ее оригинальных картинах.

— Эта работа мне известна… Да, она приобретена одним пражским коллекционером. У него превосходное собрание. А та, что вы имели в виду раньше, да-да, горный источник, это она, вероятно, подобрала на Урале, он в Брюссельском музее. Никто не верит, что автор — ослепительно молодой человек, — произнес молодой голос ровно и размеренно, как на лекции.

— Всего набирается три десятка, — вступил голос пожилого. — Бедная, она даже не знает… Стокгольм, Тель-Авив, Париж, Вена… Я-то, честно говоря, только подозревал, что ты причастен к покупке ее картин. Я припоминаю чудесную работу, которую она долго поправляла, признаюсь, я был чрезмерно строг с ней в то время, но так было надо. Сова, горная речка, длинные саблевидные стебли…

— В Дании, — ответил насмешливо молодой голос. — Видите, какова экспансия нашего юного дарования.

Сейчас экспансия обратилась в сторону сна, — сказал старший.

— Мы с вами не знаем, что она пережила. При ее воображении это колоссальная тяжесть.

— Воображение тут может сыграть спасительную роль…

— Будем надеяться…

— А самые ранние ее работы — в Петербурге, на Фонтанке…

«Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил…» — почудилась Наташе полудетская-полухулиганская песня.

Утвердившись в мысли, что ей снится детский сон, Наташа ходила по нему, как внутри чистого псковского леса, заглядывая в самые неожиданные уголки.

Ей снились собственные картины. Те, что давно потерялись, запропастились, исчезли, совершенно ею забытые за течением дней, те, что она начинала писать и бросала, выстраивая иные планы, хватаясь за иные темы. Во сне она думала о том, что слишком много написала картинок, что это от беспомощности перед всем, что страстно хотелось запечатлеть. О том, что искала какой-то ход, который мог бы стать ей опорой в фантастическом движении нигде.

Снилось то, что она изобразила вчера, только вместо фантастического алконоста и сирина, которого она приписала где-то сверху, она вдруг увидела какую-то собственную вариацию на тему картины «Девушка и единорог» и снова крепко уснула.

Теперь ей ничего не снилось, она точно оказалась в огромном пустынном и светлом пространстве, отчасти напоминающем белую ночь, но без башен, мостов и крепостных стен.

«Это одиночество мое, — думала она, — ведь все мои мысли, картины, движения — это только я и больше ничего.

Это никак не относится к миру, к людям, к заботам мира. Настоящие художники несли в себе зерна будущей жизни, на них тяжестью ложилась Благодать, то, что недоступно мне».

«Спи, бедная странница», — услышала она добронравный голос ниоткуда и проснулась.

Было за полдень. Поначалу она увидела все черным и зеленым, сообразив, насколько ужасно положение, в котором она оказалась. Но дом, который она обводила теперь глазами, как испуганная птица, говорил ей о чем-то другом. Сознание ее было разделено незримой чертой на две равные половины.

«С этим надо что-то делать, — подумала она, — проклятая двойственность, все из-за нее…»

Она представила предстоящий разговор с Тонечкой и ужаснулась еще сильнее. Не только сама поставила себя под удар, но и ввергла семью в совершенно безысходное состояние. Как видно, бандиты не только не перестанут охотиться за ней, но примутся за это с новой силой, причем какие-то другие, совсем страшные. И все из-за какой-то странной безделушки, которую никто не может найти и о которой она сама уже не имеет никакого понятия.

В голове от прошлого вечера застряли несколько диковатых понятий — «информационная война», например. Она стала ее жертвой, как сама догадывалась.

В Москве только что прошел дождь, за окном сияло солнце, вились птицы.

Она автоматически включила маленький телевизор, чтобы узнать на всякий случай сводку погоды. Представлялось, что придется носиться где-то очертя голову, например ехать в Переделкино за спрятанными деньгами.

Смутно помнилось о том, что находится под домашним арестом. Как же она поедет?

Телевизионная установка, как важно называл телевизор Бронбеус, словно продемонстрировала Наташе часть ее сна, с пожаром, хаосом, тотальным разрушением.

Случайно она попала на телеканал, специализировавшийся на криминальных сюжетах.

«В районе санатория Никольское-Трубецкое на даче некоего Анатолия Сигизмундовича Парфенова этим утром велись настоящие боевые действия. Две конкурирующие бандитские группировки, как видно пытавшиеся договориться миром, не нашли общего языка и к семи часам после ожесточенной перестрелки, закончившейся ужасным пожаром, практически уничтожили друг друга».

Ничто не могло так поразить Наташу, как пепелище, которым стала в несколько часов знакомая ей усадьба Парфенова, жениха Остроуховой. Где были они сами в это время и случайно ли усадьба стала ареной жестокого сражения, телевидение не сообщило, обещая вернуться к этой теме через несколько часов.

На прощание камера показала маленькую калитку в уцелевшем от огня заборе, через которую Наташа дважды спасалась бегством. Казалось, что бегством спасался при ее помощи кто-то и сегодняшним утром.

Наташа переключилась на другой канал. Через несколько минут она знала о происшествии намного больше, но с какой-то другой, юмористической, что ли, стороны.

Совсем молодой следователь по особо важным делам, аккуратно придерживая над головой зонт, ровно и насмешливо говорил о том, как он задержал одного из бандитов, пытавшегося скрыться с ценным багажом, похищенным на даче, охваченной пожаром, который возник в результате перестрелки.

— Деться ему было некуда. Калиточка в мощном заборе — единственный выход. Нами еще несколько дней назад была заснята эта дача как предмет возможного интереса. Я и мои ребята, в частности наш замечательный Алексей, — следователь показал в сторону молодого человека, загородившего ладонью камеру, повернувшуюся было в его сторону, — расположились по эту сторону ручья. И этот голубчик прямо вышел на меня. Вот как вы сейчас. И был столь же удивлен. К сожалению, больше разбегаться было некому.

— Что же было похищено?

— В интересах следствия и наших с вами общих интересах мы не станем сейчас говорить об этом. Скажу только, что в данном случае мы столкнулись с хорошо организованной группой фальшивомонетчиков и похитителей художественных ценностей. Дача находилась под наблюдением, и мы знали, что на втором этаже хранится целый ряд живописных шедевров. К сожалению, пожар уничтожил их.

— Было обнаружено большое количество фальшивых долларов и несколько ценных бумаг известной французской фирмы, которые, скорее всего, предполагалось использовать как образцы для изготовления фальшивок. К сожалению, в перестрелке погиб офицер милиции Киргуев, случайно оказавшийся в центре бандитской стычки.

Наташа максимально уменьшила звук и затаила дыхание. Но больше ничего узнать не удалось.

Криминальные новости сменила полукриминальная реклама.

«За усадьбой велось наблюдение. Это Али? Не со спутника же следили за перемещениями этих уголовников. Нет, что-то не то. Шедевры поглотило пламя. Одно это замечательно. Парфенов и Ольга убиты? Но о хозяевах было бы сказано в первую очередь. Не Парфенов же пытался бежать с какой-то кладью через ручей. Могла ли матрица оказаться там? Если велось наблюдение за усадьбой, не обошли вниманием и мастерскую? Нет-нет, я пересолила».

Наташа тихонечко набрала телефонный номер квартиры Остроуховой и услышала порцию брани в свой адрес, настолько приземленной и утилитарной, что едва не расхохоталась.

— Все из-за тебя, черт бы тебя побрал совсем, — сразу же обрушилась на нее Оленька, как будто разговор идет давно. — Жалко тебе стало картинок своих долбаных. Дарование принадлежит не тебе, могла бы поделиться. Что тебе стоило, мазилка ты картонная? Убыло бы от тебя, да-а-а? А я-то, дура, всячески тебе помогала. Топить надо было тебя, топить безжалостно. Знаю, что ты презирала меня. Профессорская дочь. А мой дурацкий отец всего лишь заведующий базой. А теперь у меня нет ничего: ни жениха, ни дома, ни хрена. Толик чертов сегодня ночью удрал в Испанию, козел. Он бросил меня. Из-за тебя.

— У тебя остался Лев Степанович, — почти цинично произнесла Наташа.

— Брось ты, Лев Степанович неделю назад уехал в Парагвай. Мне туда не надо, но все равно противно, когда тебя все бросили. А я тебе помогала. Ты сперла у меня множество тряпок, не отрицай. Черт с тобой.

Знаю, что ты их выкинула. А я потеряла стольких чудесных людей в один день.

— У тебя остался Стас, — продолжала тянуть из Оленьки Наташа.

— Разве что, — уныло отвечала та, — Стас и евроунитаз Сволочи вы все. Паразиты.

Наташа поняла, что истерика пошла на убыль.

— Я одевала тебя и раскрашивала. Без меня ты попалась бы элементарно. Этим вот, которые… Актриса блин… Что ты без меня? Я бы тебе все, все устроила. Ты бы в деньгах купалась. Мы с Шишкиным и с Толиком все продумали. Такая бы у нас компания по продаже картин образовалась. И тебя бы, дуру, во Францию вывезли. А теперь у меня никого. Ты и перовских на нас натравила, и ментов. Толик, козел, слежку почуял, сразу сбежал, а меня оставил. Что я теперь буду делать, одна? Не хочу с тобой говорить! Не бросай трубку, чудовище!

Наташа положила трубку, морщась от боли и брезгливости.

Картина случившегося выходила обширной и загадочной. Наташа задумалась.

Никакого наблюдения за дачей не велось. По крайней мере в то время, когда Наташе приходилось там бывать. Это показалось Наташе аксиомой. А если велось, то последние два дня. Часть съемок демонстрировала целехонькую дачу. Это факт. Что там было нужно Киргуеву? Уж не меня ли он там искал?

Как его угораздило оказаться там среди этого побоища?

Она вспомнила гримасу раздражения и злобы на лице капитана, и ее передернуло. Теперь он станет героем. Посмертно будет награжден. Это ладно. Но ким образом Лев Степанович заранее уехал в Парагвай, если вчера только он демонстрировал перед Наташей свою хватку и мощь, а потом скорость.

Она забралась под одеяло и мелко затряслась. Может быть, эта часть кошмара отошла в прошлое. Но вместить все это было невозможно. Для симпатичного молодого следователя по особо важным делам существенно было не то, что преступники перестреляли друг друга. На его лице было написано, что он хотел бы предотвратить эту обоюдную кровавую баню и всех мирно пересажать за решетку. Для него ценным было разорение гнезда фальшивомонетчиков. И выход на структуру в целом. А это значит…

Наташа сбросила с себя одеяло, вытянулась, потерла глаза кулачками и отправилась в ванную, отдавая себе отчет в том, что сидит под домашним арестом и вряд ли способна его нарушить. Кажется, Владислава не было в квартире, а Бронбеус писал что-то в своем кабинете.

Она долго терла огромной мочалкой свое тело, маленькое и худое, преисполнясь к нему доверием и жалостью, все-таки оно ее не подводит, и голова, отразившаяся в зеркале, вполне гармонически приделана к нему, чтобы составить подвижное целое, единое с миром. Она, может быть, впервые после красивого и страшного сна, который увидела во Пскове, мгновенно поглядела на себя со стороны и осталась довольна тем, что она — как все и потому способна говорить с ними, как равная с равными, а не быть взбесившейся одиночкой.

Она насухо вытерлась, завернулась в халат и вошла в кабинет учителя, думая о том, куда отправился реставратор и что он вообще делает в Москве, кроме того, что возится с ней.

— Владислав Алексеевич в посольстве Франции, — ответил ей Бронбеус, весело глянув из-под стареньких металлических очков, и, саркастически улыбнувшись, продолжил:

— У него довольно много обязанностей кроме тех, что он берет на себя добровольно.

Наташа, предполагавшая, что омрачила своими лютыми обстоятельствами жизнь обитателей этой квартиры, удивилась тому, что Бронбеус смотрит на нее особенно приветливо и чинно.

— Сегодня ты поможешь приготовить обед, — деловито продолжил он. — Твой мозг нуждается в фосфоре и йоде. Слава еще утром все купил, нам остается только выстроить список блюд.

— Я хотела расспросить вас про Владислава Алексеевича, — начала было Наташа.

— Он тебе сам все расскажет, Наташенька. А что касается всего другого, так знай, что чрезмерно винить себя — значит проявлять зловредный эгоцентризм.

Наташа подумала, что Бронбеус говорит с ней так, словно она за эту ночь решительно повзрослела. Вспомнив пустынный и светлый ландшафт, снившийся ей, Наташа вздрогнула. Ничего подобного она не видела никогда. Как это она прежде не догадалась. Часто ли бывает такое? Один раз в жизни, два или три? Отчего-то ей важно было знать количество периодов, хотя она чувствовала, что ничто не делится, как не делится она сама.

— Я должна позвонить маме, — произнесла она неожиданно для себя.

— Прямо сейчас? — весело спросил Бронбеус. — А может быть, она сейчас прогуливается?

Но Тонечка уже вернулась с прогулки. Она была оживленной и шумной, что поразило Наташу. Рядом с ней, похоже, кто-то находился.

— Это моя гениальная доченька, — произнесла она, прежде чем приступила к разговору.

— Ты долго не звонила, я понимаю, что была очень занята. Мы так тебе благодарны, мы счастливы.

Наташу пронзила совершенно дикая мысль, что рядом с матерью находится Лев Степанович с револьвером, диктующий эти невероятные слова с тайной издевательской целью. Наташа готовилась к другому разговору, тяжелому и безвыходному.

— Мама, что стряслось? — спросила она. — Ты в порядке. Васенька?

— Васенька тебя обнимает, умница ты наша.

— Кто с тобой рядом? — настороженно спросила Наташа. — Я знаю, что с тобой рядом кто-то.

— Конечно, со мной рядом соотечественница. Мы очень сдружились за последние дни.

— Уф! — произнесла Наташа, все еще ничего не понимая.

— У меня радостная новость для тебя, да что я говорю, для всех нас. — Она произнесла торжественно и по слогам, как будто боялась, что дочь может не услышать хоть одно слово, из-за чего сообщение станет менее торжественным и радостным: — Операцию сделали сегодня, и прошла она блестяще. Доктор говорит, что через полтора месяца наш Васенька будет ходить самостоятельно. Очень хорошо, что ты деньги перевела вовремя. Спасибо тебе, доченька. Операцию сделали бы даже без этого взноса, но то, что мы полностью расплатились и вовремя, — это здесь особенно ценится. К нам так хорошо относятся, у Васеньки даже сестрички все особенные, правда, ни одна из них не говорит по-русски. Но я боюсь, что ты опять переутомилась. Да еще и Зоя Егоровна сообщила мне, что ты затеяла какой-то ремонт… Береги себя. Но если ремонт, на твой взгляд, необходим, то конечно, конечно.

Тонечка рассмеялась, она пребывала в приподнятом состоянии.

«Слава богу, — подумала Наташа, — она мне о ремонте говорит, а я-то с ума схожу…»

— Врачи превосходные, — щебетала Тонечка, — молодые, вот только никто не говорит по-русски. Правда, Васенька уже знает много французских и немецких слов, одна сестричка говорит с ним по-французски, другая по-немецки. При определенном стечении обстоятельств Васятка в будущем изучит оба языка… Не слишком обременяй себя работой, имею в виду картины, уж лучше ремонт, я ведь знаю, что ты сама в основном будешь его делать. Денег, которые ты нам перевела, хватит с лихвой на все…

С Наташи этого действительно хватило.

— Конечно, мама, я займусь ремонтом, — ответила она, — никаких картин, тем более что дела прежних заказчиков весьма плохи…

После разговора с матерью Наташа долго приходила в себя. Странные мысли проносились в ее голове. Она пыталась вспомнить, когда и как и какие она перевела деньги на счет клиники, не вылетело же из головы это важное обстоятельство. Обмануть себя она не могла, деньги она не переводила. Такой суммы у нее просто не было. Но факт, что деньги поступили и семья в безопасности.

«Королевский музей, королевский музей, — звенело у нее в голове. — Я точно свихнусь, если этого уже не произошло…»

К Бронбеусу пришли студенты, от которых тот, вопреки своему обыкновенному радушию, в этот раз постарался избавиться как можно скорее.

«Как видите, друзья мои, — говорил он бодро, — ваш болезненный педагог волей случая здоров и весел, вы много претерпите от меня еще, но не в этот раз, не в этот раз…

Сегодня скажу одно: вы талантливы, молоды, вам доступно все. Желаю счастья, желаю счастья…»

— Как мама и брат? — спросил он с таким видом, словно что-то знал заранее.

— Мама говорит, что у Васеньки способности к языкам…

— А ты все упорствуешь в том, что страдаешь языковым кретинизмом?

— Я как Пушкин, — ответила Наташа, — только выучу язык, как тут же и забуду…

— Сейчас у меня был совершенно гениальный мальчик. Вот развяжусь с тобой и займусь его перевоспитанием. Он, как бы это сказать, немного дурачок. Но сочетания цвета, доступные ему по этой ли причине, по другой ли, иные ищут десятилетия…

— Не скучно заниматься одними и теми же делами, Бронислав Бенедиктович? Мне кажется, мы вас изрядно утомили. Ученики, мазилки бесчисленные, у всякого свой норов…

— Что ж, отвечу. В пору болезни меня посещали и более мрачные мысли. Ты не замечала ничего тогда, ибо порхала. Скажи-ка честно, моя назойливость раздражала тебя?

— Нет.

— Неправда, Наташенька. Я мог бы стать более успешным педагогом. Честно. Но полжизни потратил на борьбу с мерзавцами. Растеряв учеников из-за этого, не увидев кого-то, не растолковав важных вещей. И знаешь, в один очень болезненный момент я подумал, что довольно мне для оправдания перед Богом одного Владислава. И тут же он возник, чтобы поставить меня на ноги. Как видишь, тут что-то есть.

— Он умеет появляться в нужном месте в нужное время.

— Что есть, то есть, — засмеялся Бронбеус.

Наташа вспомнила криминальные новости и толкового следователя, как раз появившегося в нужное время в нужном месте. Она мысленно пририсовала ему бороду и получила Владислава, рассказывающего под дождем о том, как брали злоумышленника. А тот мог нести матрицу. Могла она оказаться в его поклаже? Все может быть. Ведь нет ее нигде. И сейчас она среди вещдоков. Естественно, будут искать исполнителя. А там отпечатки пальцев, понятно чьи.

Наташа помрачнела.

— Выпей витаминного чая, — предложил Бронбеус, — на выбор — шиповник, мята. Или тот и другой сразу. Ты успокоишься. Хватит себя терроризировать. Мало ли что по глупости или неведению можно нарисовать. Умения много, а приложить некуда. И наворотить можно такого, что из-за этих картинок люди гибнуть начнут. Я знал одного замечательного графика, типичного визионера, то есть духовидца. Ему принадлежат лучшие иллюстрации к «Слову о полку Игореве», помнишь?

— Нет, — честно призналась Наташа. — Я безграмотная.

— Так вот, на его ранних работах свихнулось такое количество народа, что он в какой-то момент призадумался. Один из его любимых учеников повесился на дубе, который наш гений изобразил в качестве центра одного знаменитого цикла. Покончил жизнь самоубийством, стало быть, в пространстве картины. Да не стоит об этом, я вижу — тебе неприятно. Но в конце концов все как-то там обошлось. Стихии.

— Кстати, вы завели этот разговор, Бронислав Бенедиктович. Я не то чтоб давно… хотела спросить об одной вещи.

— Спрашивай, девочка моя. — Бронбеус насторожился.

— Все эти художественные миры штука опасная, как я понимаю. Художник уходит навсегда, оставляя только фрагменты себя, своего или общего. И вот я, допустим, обживая чужие лица, примеряя к себе нечто, могу угодить в ловушку. Так ведь?

— Слушаю тебя внимательно.

— Мне часто снилась Серебрякова.

— Ожившие картины? Или что?

— Нет, в том-то и дело, что собственной персоной. Я общалась с ней непосредственно в Париже, где никогда не была, как вы знаете.

— Как она выглядела?

— Выглядела она, прямо скажем, неважно. Как что-то незавершенное, недописанное. Или такое… Помните васнецовскую птицу сирина?

— Образ печальной души.

— Не понимаю.

— Сирин — в одной из интерпретаций — образ печальной души.

— Тогда нет. В ней было что-то кроме печали.

— И это травмировало тебя?

— Да.

Бронбеус задумался. Он походил по кабинету, точно собираясь достать какой-нибудь манускрипт с картинками, изображающими средневековую мифологическую нечисть, которую Наташа и ее однокурсники одно время плотно изучали, находя непременное сходство этих уродцев с кем-либо из знакомых и недругов.

— Ясное дело, что это была никакая не Серебрякова. Почему я так думаю, девочка моя? Серебрякова может явиться, как я думаю, птицей какой-нибудь иной, здешней, птицей малой лесной, она все же легкая, изящная…

А ты стала жертвой нападения чего-то иного… О чем она говорила с тобой? Это очень важно.

— Мне показалось странным, что она как бы знала обо мне что-то и управляла мной при помощи этого знания.

— Так-так. Значит, я прав. Натуры артистические в какой-то момент за помощью могут обращаться куда угодно. По неразумию. Бессознательно. Не станешь же ты отрицать, что…

— Да, вы, скорее всего, правы, — грустно ответила Наташа. — Я о чем-то просила, не знаю — кого… Да откуда мне знать-то? Я обыкновенная московская девчонка, подруги у меня обыкновенные, тряпки, духи, женихи… А тут потусторонний натиск, как вы говорите.

— А что твой жених, он в порядке?

— Да, Бронислав Бенедиктович.

— Так вы расстались? Весьма, весьма… Чем он тебе не угодил? Ладно, не буду, не буду. Я-то думал, признаться…

— Он изменил мне. А все остальное не имело значения. Это я теперь поняла. Он, похоже, искал любой способ от меня избавиться, думая, что не отвяжусь от него. Дурак.

— Конечно, дурак, — расхохотался Бронбеус. — Большой такой дурак.

Наташа посмотрела на Бронбеуса с удивлением.

— Я к тому, Наташенька, что во многих людях ты просто не нуждаешься. В силу возраста ты не могла этого понять. Детский страх одиночества и тяга к людям, замешенная на нем, — вот что руководило тобой все это время. Боязнь в толчее пропустить ценное, остаться на вымышленной тобой обочине и тому подобные детские страхи… Но должен сказать тебе, что ты очень нуждаешься во Владиславе.

Особенно если являются такие видения. Рядом с тобой должен постоянно находиться человек, который бы не уставал заниматься тобой, которому это было бы не в тягость. Трезвый, с ясным умом, жизнестойкий, мужественный. Иначе ты не справишься с собой.

— Бронислав Бенедиктович, я ведь взрослая. Что уж вы так.

— Должен я когда-нибудь поставить точку в твоей учебе, — добродушно произнес старый мастер. — Не было для этого ни времени, ни повода. Ты все порхала. Перед твоим отъездом во Псков я собирался прочистить тебе мозги, но это оказалось невозможным.

— Отчего же? Мне кажется, тогда я готова была ко многому. Да правда, правда. — Она обращалась к старому мастеру почти просительно.

— Тогда ты была еще маленькой.

Наташа вспомнила свою, псковскую истерику, завершившуюся чудесным вечером, который сблизил ее с Владиславом.

Не согласиться с учителем она теперь не могла.

— Я ведь не лучшая ваша ученица, — виновато сказала она.

Бронбеус посмотрел на нее бесхитростно и прямо.

— Ты имеешь в виду Владислава? Это особенная статья моей деятельности. Он всегда был слишком серьезен, слишком замкнут. Его буквально выталкивать приходилось к людям.

— Мне он тоже поначалу казался бирюком.

— Это он перед тобой кочевряжился. Или еще что-то. К тому времени как ты его встретила, он вполне полюбил человеческое общество. Странной любовью, конечно.

— Я видела только одну его картину, и фрески он восстанавливал гениально.

— Как бы это тебе объяснить, Наталья, это и есть его… картины. Это его видение. Он замечательный изограф.

— Бирюк все же, — несколько разочарованно сказала Наташа, — другой, но бирюк.

— Отчего же, — возразил Бронбеус, — думаю, что он собирается рассказать о себе сам. Ну или показать. И я не вправе ему в этом препятствовать. Это у него теперь увлечение такое. Он вообще удивительно увлекающийся человек. Первые списки с древних икон он делал поразительным образом, пользуясь огромным увеличительным стеклом, столь мелкой проработки деталей я вообще не могу припомнить. Для Славы прежде всего характерна работа с колоссальным запасом прочности, что ли. Уверен, что в жизни он такой же. Я-то другой, куда мне его понять. Скажу только, что он перепробовал множество профессий. Скульптор, камнерез, ювелир, да бог знает что еще. Из него вышел бы грандиозный режиссер, если бы…

И старый мастер махнул рукой, мол, все вы, дети, незнакомое племя, гадай тут о вас.

Наташа подумала, что Владислав был для него чем-то вроде сына. Супруга давным-давно жительствовала в Польше, единственный ребенок, большеглазый изнеженный мальчик, которого показывала фотография на письменном столе, умер там же лет десять — двенадцать назад. Сейчас ему было бы столько же лет, сколько Владиславу. Стало быть, реставратору всего тридцать лет. Он старше ее на десять. Когда же он все успел? Да еще воевал.

Наташа подумала, что он снова может отправиться на войну. Эта мысль показалась ей невыносимой.

Она должна обратить его к мирной деятельности. Например, к ремонту квартиры. Для реставратора такого уровня — это легкая прогулка. Идея ей пришлась по душе. Уж ей-то он не откажет. И она сможет блеснуть перед ним своей хозяйственностью и домовитостью. Не все же она от бандитов бегает и живет по чужим углам. Но вдруг он поглядит строго и сообщит, что немедленно уезжает во Францию, например.

«Что это он поперся во французское посольство? Почему не в английское? Он больше похож на англичанина. Пробковый шлем, карабин, выгоревшая одежда, юг». Она с досадой подумала: «Обещал мной заниматься, а сам исчез».

Ремонт действительно показался Наташе единственным выходом из того, что сейчас происходило. Во-первых, так она может объяснить разгром в квартире, не травмируя при этом Тонечку и Зою Егоровну, во-вторых, ремонт напоминал ей реставрационные работы, которые она с недавних пор полюбила.

— Слава с пяти утра на ногах, — словно ответил ее мыслям Бронбеус. — Не думай, что для него это утомительно. У него монашеская закалка.

Она была уверена, что Бронбеус знает о происшедшем в Никольском-Трубецком, но просто-напросто не хочет раньше времени заводить разговор об этом. Да что за разговор тут может быть?

Можно было бы произнести культовую фразу: «Я подумаю об этом завтра», но и тут что-то не сходилось. Наташа решила придумать картину. Но фрагменты теснили друг друга, и целого она сложить не могла.

«Не его ли рук дело эта бандитская распря? Не это ли имел в виду Бронбеус, отмечая большие режиссерские задатки своего любимого ученика?»

Она представила, как он в криминальном стиле сообщает по телефону место, где находится предмет вожделений, изготовленная ею матрица, прибавляя что-то, захватывающее бандитский дух, как ориентирует туда же группу захвата.

«Это значит, что он знал много больше, чем я могу себе представить сейчас. Фирма, ценные бумаги которой хотели получить преступники, была французской. Неужели Владислав работает по совместительству на какие-то французские структуры? Опять же французское посольство. Теперь на каждом шагу сталкиваешься с буржуйскими проявлениями. Чем этот реставратор не буржуи? Кажется, он любит Леонардо да Винчи. Уж тот-то был штучка. Одевался не хуже Владислава Алексеевича. Да и фресками баловался».

Наташа подумала, что вплотную подошла к разрешению этой загадки.

«Он, скорее всего, причастен к этой фирме, академию же представляет до кучи, меценатствуя, так сказать. Денег у него куры не клюют. Во Пскове работал бесплатно, сам говорил. У таких фирм служба безопасности работает как часы. Узнали заранее, что готовится попытка дискредитации доброго имени фирмы. Как узнали? Да так вот узнали, и все. Бронбеус тоже что-то скрывает. Ведь он этого Льва Шишкина знает как облупленного. Стало быть, Владислав знал не меньше. Я оказалась приманкой. Этот доблестный представитель французской фирмы рисковал мной, потеряв стыд и совесть. Негодяй. Я-то думала, спаситель явился. А он боролся за свою собственность».

Так думала Наташа довольно вяло, сообразив одно: дело-то было серьезное.

Что-то говорило об этом неопровержимо. Свидетельствовало без лишних вещдоков. Радовало то, что до рядового исполнителя этого гнусного заказа никому на таком уровне нет особого дела. Это точно. Но, выпутавшись из одной истории, она влипла в другую, из которой вовсе не было рационального выхода, только иррациональный.

«Владислав во Пскове говорил, что давно следит за мной. Как бы невзначай проговорился. Как Леон Киллер неизбежно должен был назвать имя Стаса и назвал-таки. Все люди одинаковы. Тоже, нашла себе принца. Принц-буржуй, блюститель интересов собственной фирмы».

Она уже превратила его в магната.

Но все-таки пасьянс почему-то не складывался.

Владислав из французского посольства не возвращался, чтобы быть немедленно допрошенным Наташей, которая уже сгорала от нетерпения разрешить все друг друга опровергающие загадки.

«Наверное, по магазинам шатается, подарки покупает, чтобы вину загладить».

О какой вине она вела речь, было уже непонятно. Виноват, что раньше не вмешался? Но во что он должен был вмешаться? Бронбеус и он знали обо всем, кроме того, что ко всему этому процессу причастна она. Так тут она одна виновата. Перед отъездом во Псков она ведь могла все рассказать учителю. Не только могла, но собиралась сделать это. Что ее удержало? Какой-то ложный стыд или гордость. Мол, сама справлюсь, сама во всем разберусь.

Не могла. Она была тогда горделивой маленькой девчонкой, зарабатывающей для семьи большие деньги своим талантом.

Оказывается, плевать тем было на ее талант.

«Разве Остроуховой что-либо понятно? Считает, поди, в глубине души, что я взяла только усидчивостью, образованностью, ненавистной ей. Да, пожалуй. А эти хмыри слишком много имели дел с такими, как я и что барыгам в нашем ремесле, кроме лишних долларов?»

Оказывается, это был обычный конвейер, связанный с войной поколений. Наташа слышала, как по дешевке, нуждаясь в деньгах, блестящий молодой драматург продал навсегда несколько пьес престарелому и давно исписавшемуся театральному деятелю. Она даже была знакома с этим на редкость остроумным молодым человеком, запомнила его жену, красивую актрису без комплексов, требовавшую новых нарядов.

Она ждала Владислава напряженно и боялась его прихода.

И была разочарована простотой и безыскусностью его появления.

Верней, она поняла, что он пришел к ней. Это странное разочарование сменилось чувством благодарности и припадком беспричинного веселья.

Он принес из французского посольства официальное приглашение на участие в выставке и без обиняков сообщил, что ему известны подробности событий, связанных с французской фирмой. О происшедшем в Никольском-Трубецком он знал тоже.

То, что он знал подозрительно много, не слишком поразило Наталью. Она успела обдумать всевозможные варианты, и рядом с чудовищным построением, только что воздвигнутым ею, сказанное Владиславом выглядело набором простых арифметических операций.

О владельце фирмы он отозвался с уважением как о старинном знакомом.

— Матрица не была обнаружена. А вот фальшивые доллары печатали вовсю. Для самых разных нужд. И качество подделки было отменным. Их-то как раз там оказалось огромное количество.

— Как все произошло? Ты к этому причастен? Мне совершенно непонятна твоя роль.

— Слух о том, что существует такая матрица, возник намного раньше, чем она была изготовлена. Все завертелось прежде, чем реально начал воплощаться преступный план. Охотиться за ней начали сразу. Попытки фальсифицировать документы фирмы предпринимались на протяжении нескольких лет. Для чего — другой вопрос. Я полагаю, что тут живой интерес родины доллара, для которой сотрудничество России с Европой ненужная роскошь. Что касается меня, то я не мог остаться в стороне. Владелец фирмы — близкий друг моего отца. А поскольку я непосредственно занимался международным шпионажем, выполняя поручения различных фирм, то мне и предложили заняться этим делом.

— Твой отец — француз?

— Да, он француз. Моя фамилия — Гарнье. Мама — русская, ее фамилия — Полторацкая. Прадед эмигрировал во время революции. К счастью, на чужбине он оказался не с пустыми руками. Он купил на юге Франции виноградник.

— Так вот откуда друзья-виноделы?

— Да, виноградники принадлежат теперь маме, и я с удовольствием помогаю ей вести дела, ввода нет других, более неотложных.

— Тебе поручили найти этих фальшивомонетчиков? А я у тебя была приманкой?

— Все не так. Здесь замешана война, которую вел наш Бронбеус с Шишкиным, я хотел помочь старику.

Когда Бронбеус узнал, что один из его учеников занимался изготовлением фальшивых картин по заказу Шишкина, а потом был убит, старик тут же вызвал меня. Это совпало с моей командировкой от фирмы. А вскоре выяснилось, что цель моя и Бронбеуса — одна. Дорожка из фальшивых акций фирмы вела прямо к Шишкину. Но я не знал, что ты причастна к этим событиям. А когда узнал, оказалось, что без твоей помощи мне пришлось бы много сложнее. Часть расследования ты провела самостоятельно, сама не подозревая об этом. Одно плохо: матрица не нашлась, и где она может находиться — неизвестно.

Для Натальи все окончательно прояснилось и столь же определенно запуталось.

— Тебе нечего больше бояться, — сказал Владислав. — Но матрицу ты должна найти. Вчера, когда ты сказала, что логово находится на даче Парфенова, я позвонил по тому же телефону перовскому авторитету и тем людям, которые могли передать информацию Шишкину. И сказал, что интересующее их клише находится на этой пресловутой даче. Потом я связался с представителем фирмы в России, который уже действовал по своему усмотрению. Единственное, что я не сообщил ему, — то, что матрица была изготовлена. Он не замедлил связаться с соответствующими органами. Все курки были взведены, и драма на даче завершилась незамедлительно. Сегодня ранним утром. Правда, исчез Шишкин. Судя по всему, его не было на даче. Видать, нюхом почувствовал опасность. Боюсь, он может объявиться где-нибудь неподалеку. Пока матрица не найдена, ты все еще в опасности.

— Вчера ты говорил, что завтра, то есть сегодня, нас не будет в Москве, — произнесла Наташа в задумчивости первое, что пришло ей в голову.

— Нам с тобой пока нельзя уезжать. Я еще и за Бронбеуса беспокоюсь.

— Тогда мне нужна твоя помощь.

— Что именно?

— Нужно съездить со мной в одно место, там спрятана небольшая сумма денег. Достаточная для того, чтобы сделать ремонт в моей квартире. Мама просила.

— Ну, если мама просила… — Он говорил несколько насмешливо. — И если Бронислав Бенедиктович снимет по моей просьбе твой бессрочный домашний арест.

— Нет, — ответил Бронбеус, — никуда вы не пойдете.

— Почему? — одновременно спросили они.

— Знаю, что старики, особенно такие, как я, утомительны. Но потерпите еще немного.

— Мы быстро, — заторопилась Наташа. — Мы ведь по делу, мы не станем прогуливаться там.

— А как же сломанный каблук? — в той же насмешливой манере спросил Владислав и протянул ей огромный пакет с надписью NIVEA.

— Это гуманитарная помощь французского посла? — спросила Наташа, разглядывая маленькие светло-коричневые туфельки и раскладывая на столе другие подарки, на которые втайне рассчитывала.

— Гонорар за помощь, оказанную известной французской фирме, — серьезно ответил реставратор.

Наташа решила пропустить мимо ушей эту фразу. Чего в ней было больше, черного юмора или правды, о которой она гадала как на кофейной гуще, не имело значения.

Бронбеус не без удивления посмотрел на реставратора, но ничего не сказал смирившись с тем, что его на время оставят одного. Может быть, он привык за эти дни обедать и ужинать в приятном кругу, а не на холостяцкой профессорской кухне.

Туфельки оказались впору, чему она нисколько не удивилась. Среди подарков было и летнее платье, бежевое, из рогожки, с кокеткой из лионских кружев того же тона.

До Киевского вокзала они добрались на частном драндулете, у которого, несмотря на жару, работала печь.

— Ты открываешь мне новые горизонты, пошутил реставратор, — я не знал, что можно греться таким образом.

На электричке они проехали до платформы Мичуринец и оттуда по травяной дорожке вдоль полотна двинулись к тайнику в сторону Переделкина.

«Как все нелепо, — думала она, — действительно, я и не знала, что можно быть идиоткой и не догадываться об этом».

На что она надеялась еще несколько дней назад? Что ею руководило? Что это за деньги, которые она сняла в сберкассе и спрятала в пустынном и диком месте?

Никакой нелепости в происходящем, как видно, реставратор не находил. Стадо белоснежных коз, переходящих полотно, деревенский воздух, огромный дуб, залатанный кое-где листами железа, — все ему нравилось.

— Бронбеус, — заметил он, разглядывая дуб.

— Ты обшил его железом?

— Да нет, он сам.

— Ты никогда не бывал здесь?

— Нет, это ведь городок писателей. Они, верно, и сейчас тут живут.

Мне кажется, вот эти собачки с маленькими бородками или вон те, такие продвинутые и внимательные, — души советских писателей, которые тут обитали. Смотри, какие они смешные. Но могут и укусить.

— Не смейся над чужим горем, — рассердилась Наташа. — Красивое место. Тут недалеко жил Пастернак, к нему в гости Заболоцкий приезжал. Все остальное не имеет значения. А потом, тебя не сильно-то укусишь. Прибьешь собачку за ее советскость и глазом не моргнешь.

— Тут ландшафт, как на брейгелевской картине «Возвращение стад».

— Не подлизывайся, — сердилась Наташа, — это мой ландшафт. У Брейгеля своих довольно. А сейчас не подглядывай, — попросила она, — выковыривать деньги, спрятанные в несчастье, — дело интимное, сокровенное.

— Ты уверена, что это здесь? — засомневался он. — Это, конечно, центр города, но тут явно не ступала нога человека. Никогда.

— Уверена, уверена, — отвечала она, — подержи свой гонорар-подарок. Я босиком прогуляюсь.

Денег на месте не было. И места этого не было. Она пришла в недоумение. В арке зашумел ветер, почудился странный голос, окликающий ее, вроде того, из сна. Она потерла глаза и увидела, что зашла в арку с другой стороны.

Деньги были на месте, утрамбованные в тот самый контейнер из-под салата. Она засунула контейнер в пакет и вернулась, вспомнив, как буквально прокрадывалась несколько дней назад с другой стороны железнодорожного полотна, чтобы не быть замеченной, к заранее придуманному тайнику. Она была та же сейчас.

Но она была не одна.

От этого она чувствовала себя, вопреки здравому смыслу, более слабой.

У колодца, где саврасовский старик полоскал бесчисленные бутылки, она вымыла ноги и опять стала чуточку выше на каблуках.

— Я думаю о нашем замечательном старике, — сказал Владислав. — Чем бы я стал без него, подумать страшно.

— Что ты имеешь в виду?

— Вопрос поставлен неверно. Я имею в виду тебя.

— Мне его жаль, — ответила она, прикинувшись, что не поняла. — А что я могу сделать для него. У меня мама, брат. Дай бог, чтобы Васенька выздоровел. Я могу иногда навещать старика. Например, сварить огромную кастрюлю украинского борща.

Она поймала на себе мгновенный взгляд реставратора.

«Так он пишет свои картины, — подумала она, — если он их вообще пишет».

Она представила, что реставратором управляет нечто, настолько превосходящее его самого, не говоря уж о ней, или старике, или ком-то еще, и испугалась, что тот может сейчас же отдалиться, а потом и вовсе канет в своих палестинах.

«Где-то ведь жил да был все это время… без меня. Без кого бы то ни было».

Так деликатно поправила она свои размышления.

— Нужен, конечно, ему борщ мой. Да и вообще-то мое присутствие, сколько я теперь понимаю, в основном надрывало ему сердце. Я тут не красуюсь. Это правда.

— Это не обязательно.

— Что «это не обязательно»? — передразнила она.

— Да все

— Не человек, а загадка природы.

— Какая самокритичность!

— Да я же о тебе.

— Нет, о себе.

— Какая самоуверенность, — ответила Наташа безо всякого упрямства, а только чтобы ответить. — Чем без толку со мной препираться на неизвестную тему, лучше бы ответил, как жить будем дальше?

— А ремонт квартиры?

— Ах да! Как это я забыла. Мешок денег тащу, а для чего?

— А говоришь, что знаешь себя.

— Да нет, не знаю. Себя — не знаю и тебя — не знаю. Как меня земля носит такую — тоже не знаю. Но ведь носит же. Есть же на мой счет какой-то замысел. Я что-то не уверена в моей способности ему соответствовать.

— Да редко кто соответствует, разве что злодей всегда полностью соответствует злодейскому замыслу. Там полное подчинение. А тут — свобода.

— Ты шутишь, а мне не до шуток.

— Надо поспешить к старику.

— Надо, — согласилась Наташа, — чем ты встревожен?

— Да так. Хотел бы я заблуждаться, хоть в этот раз.

— Что-то не припомню, чтобы ты хвастался. Или я близорука и в этом?

— Понимаешь, негодяй, которого ты знаешь, все же узнал меня в последний момент. Когда я учился, этот Шишкин еще преподавал в институте. А у него и без того есть причины мстить Бронбеусу. И теперь он свяжет все свои неудачи со мной… Это может его прямиком привести в Сокольники.

— Что же ты раньше не сказал мне об этом! Скорее же, скорее!

Они добрались до квартиры в Сокольниках довольно быстро. Владислав, которому почудился шум борьбы в квартире, стремительно и бесшумно открыл дверь и влетел внутрь.

Ни Бронбеуса, ни кого-либо другого в квартире не было.

Письма тоже не было никакого.

Наташа пришла в состояние крайней паники.

— Но мы ведь так не договаривались, да? Он не должен был никуда идти. Он собирался ждать нас, чтобы ужинать с нами вместе. Где теперь его искать? Куда он мог его выманить, подонок? Как старик мог пойти на эту встречу? Зачем?

— Это исключено, Наташа.

— Не-е-ет! — разрыдалась она. — Даже если все так, кто позволил тебе так пугать меня? Я не вынесу всего этого, наконец. Я же с ума сойду. Сплошные тайны и загадки. Ты производишь впечатление нормального и даже сверхнормального человека. Нормальный иностранец в постсоветской Москве. Глядишь на нас как на аборигенов, с полупрезрением. Бандюганов мочишь в сортире. Ты погляди на себя в зеркало, только не ужасайся. Твой холодный взгляд кого хочешь доведет до исступления. И ни слова о себе до сегодняшнего дня, и Бронбеусу запретил о себе говорить. Ты закупил во Франции вина и пудришь мне мозги для чего? Сколько ящиков этого пречудного напитка у тебя еще при себе и где ты хранишь это добро? Приманкой меня сделал, чтоб фирмочку свою французскую соблюсти в спокойствии. Разволновался немного, Штуцеру этому дурацкому чуть не полголовы снес. Как бы за меня. За мошну свою ты кулачищами машешь. За сундуки свои парижские.

Давно и подспудно готовившуюся истерику не пресекло, но только расцветило новыми красками внезапное появление Бронбеуса.

— Ах так! — завопила Наташа, собираясь с силами. — Домашний арест мне тут устроили. Вы мне кто? Родители? Я вам кто? Дите несмышленое?

— Конечно, — невозмутимо ответил Бронбеус. — Дите. Слава, возьми ее на руки.

— Наташа, — взмолился реставратор, — успокойся. Сейчас же ты будешь знать все.

Необыкновенный тон Владислава подействовал на Наташу. Не меньше подействовало и то, что от нее больше не будет никаких секретов.

— Простите меня, — сказала она. — Я никак не могу поверить, что все уже позади. К тому же эти деньги, которые я забрала в Переделкине, я не знаю, откуда они. Боюсь, что они тоже криминального происхождения. Что-то, кто-то опутывает меня, чтобы потом предъявить мне счет. Я ведь уже знаю, как это бывает.

— Эти деньги, — невозмутимо ответил Владислав, — заработаны тобой. Только ничему не удивляйся. Твои работы я собирал по мере поступления их на кафедру творчества через Бронислава Бенедиктовича, несколько картин я купил для себя. Банковские реквизиты я нашел в твоем сайте. Продавал я картины по международным расценкам, все правила и законы соблюдены. Твои картины в лучших коллекциях и музеях мира. Недавно, когда я делал доклад в Парижской академии о твоих работах, был заказан буклет с репродукциями картин, приобретенных разными музеями. К твоему приезду в Париж его уже издадут. Не беспокойся. То, что я прежде не посвятил тебя в это, пусть не обижает тебя. Мне показалось, что ты начнешь капризничать, затопаешь ногами, вот как только что, запретишь распоряжаться твоей интеллектуальной собственностью, ну и так далее.

Или совсем скроешься от меня. А это было бы для меня невыносимо.

— Отчего? — мрачно спросила она.

Первое, что пришло ей в голову после всех злокозненных испытаний, что из одной ловушки она угодила в другую. От этих мыслей стало страшновато. Дело не в том, что Владислав Алексеевич расставил какие-то сети, вовсе нет.

Он не собирался этого делать, но сеть тем не менее сплелась. И сквозь нее все будет видеться в ложном свете.

Но реставратор продолжал удивлять ее все больше и больше.

— Помнишь, я уходил, когда мы с учителем задумали устроить ловушку на даче? Так вот, потом я ходил во французское посольство и оттуда, по каналам посла, перевел деньги на счет клиники для твоего брата. Это те деньги, которые ты вскоре получишь за картину «Озеро», приобретенную в частную коллекцию. Правда, это пока единственная столь выгодно проданная картина. Зато музей — престижно. Помнишь, я говорил тебе, что подумаю в течение двух дней о своей жене. Так вот, я подумал, и в принципе уже давно.

— Подожди, — сделала Наташа слабый предупредительный жест. — Я не помню и не понимаю.

— При Брониславе Бенедиктовиче я прошу тебя стать моей женой. Я слишком долго думал об этом и потому боялся отказа.

Реставратор произнес две эти фразы раздельно. Вторая была явно заготовлена давно. Это Наташу и покорило, и развеселило, и растрогало. Он мог произнести эти слова во Пскове, например. Что же не произнес-то?

Все сложилось бы по-другому. И потому она немного капризно и опасливо ответила:

— А сейчас не боишься?

— И даже сейчас боюсь.

— Я должна все обдумать, — ответила Наташа, — все и даже это. На меня точно гора свалилась. Можно я уйду в свою комнату?

И, не дожидаясь ответа, тихонько побрела, поджав плечи и опустив руки.

Признание и предложение Владислава не было для нее таким уж неожиданным.

Что-то подобное должно было произойти. Она вообще ждала, что предложения замужества скоро валом повалят, если только она останется жива и невредима. В этом у нее не было ни малейшего сомнения, даже заранее созрел холодный и насмешливый интерес.

А в этом человеке запросто сошлись все возможные признания и предложения.

Но то, что она узнала о его давнем внимании к ней, было Наташе мучительно, и предложение показалось ей чуть ли не силой вырванным у Владислава.

Он не мог сейчас поступить иначе. И это ей не нравилось. Хотелось, чтобы он еще поухаживал за ней. Полгода, например. Или эти полгода уже миновали в несколько дней? О таких тонкостях рассуждать было невозможно. Какие уж тонкости, когда она столько нагромоздила всего, что запросто погребла бы себя под обломками.

Ведь матрица-то не найдена. Ее могут ждать крупные неприятности. Как отнесется к этому Владислав, его мать, отец, какой-то немыслимый фирмач, об этом страшно было подумать. Решив, что ситуация сейчас усугубилась до самой крайней черты, и опять по ее вине, она попробовала хоть как-то отвлечься.

Она достала из угла рисовую бумагу, взяла пакет с красками Первым делом в ее руки попалась плоская картонная коробочка из-под скульптурной мастики.

«Странно, — подумала Наташа, — как оказалась здесь эта коробка. Зачем я брала с собой мастику? Мне она сейчас совершенно не нужна». Она машинально открыла коробку и еще больше удивилась. Обыкновенно мастика расфасована в плотные полиэтиленовые пакеты, герметично запаянные. Тут же лежало нечто, завернутое в ветошь и промасленную бумагу.

Наташа развернула бумагу и ахнула.

Схватив содержимое коробки, она выбежала в коридор и ворвалась в кабинет Бронбеуса с криком:

— Владислав, я согласна! Вот она! Это она! Это она!

На ее ладони лежала матрица.

— Я не сомневался, что ты ее найдешь. Ты умница, Наташа. — Владислав взял ее на руки и закружил по комнате.

Бронбеус, что-то мгновение назад выговаривавший любимому ученику, пожал плечами и развел руками.

— Немедленно и торжественно утопить ее в Москве-реке, — воскликнула Наташа через минуту, у нее еще кружилась голова и дрожали руки, а в ступнях точна разбегались маленькие алмазные иголки, нужно было сейчас же освободиться от злосчастного изделия.

Они поехали к Москве-реке и с громкими возгласами бросили пластинку в темную воду.

— Отвяжись худая жистъ, привяжись хорошая, — кричала Наташа, — она утонула, она утонула! Надеюсь, тут не водятся реликтовые щуки, которые глотают металлические предметы.

И не родился тот рыбак, который поймает такую рыбину, и нет той кухарки, которая вытащит из рыбины матрицу. Навсегда запомню Большой Устьинский мост.

— Я тоже, — ответил Владислав.

— Что же ты, — укорила она его, — не предложил мне выйти замуж там, на другом мосту? Во Пскове. Я даже не знаю его названия.

— Вот потому, — рассмеялся Владислав, — что ты не знала, как он зовется.

— Ну а если серьезно?

— А разве ты не помнишь, что торопилась вернуться к себе?

— Да совсем наоборот, я изо всех сил хотела, чтобы ты не прогонял меня. Не было бы никакой матрицы и всего этого кошмара.

— Наверное, — задумался он, — но я же сказал, что боялся отказа.

— Мне трудно в это поверить, ты не из пугливых. Может быть, ты чувствовал во мне нечто, как бы это сказать, зажатость, страх?

— Детское одиночество, — ответил он сразу, — а ведь ты была взрослой и в то же время слишком самоуверенной. Мне хотелось, чтобы спеси у тебя поубавилось. Как ты думаешь, почему Стасик не нашел матрицу? — Владислав немного смутился и переменил тему разговора.

— Да он совсем дурачок. Он говорил, что положил ее в какую-то картонку, в которой даже не признал коробку из-под мастики. А когда я случайно увидела ее, то положила вместе с красками. А искать в красках ему и в голову не пришло. Вот так. К тому же он думал, что железку прикарманила я.

— Да, Станислав человек с воображением, у достойнейших, людей учился этому диковинному качеству.

— Честно говоря, я до сих пор не знаю, то ли он считал меня хищницей, то ли догадывался что хочу уничтожить клише. Стас тот еще субъект. Все как-то слишком даже просто. Сообщникам врал что-то. И ему верили. Такой вот парень. Мне предлагал замуж за него выйти, представляешь? И тоже ведь врал. Думаю что у него особенное заболевание костей, самой структуры, такие люди физически не могут не врать. Мне как-то мама говорила об этом. Правда, имели в виду… меня, конечно, все ту же меня…

— Странно, — сказал Владислав, — я даже с ней успел познакомиться.

Они долго гуляли по светлой вечерней Москве.

— Знаешь, — сказала Наташа, — в детстве я придумала для себя подвенечное платье. И почему-то мне очень хочется, чтоб мое подвенечное платье было именно таким.

— Мы поговорим об этом у Бронбеуса, — ответил Владислав. — Я думаю, что он нам не сможет помешать.

Дверь квартиры старого мастера была наполовину открыта, слышались голоса. Уверенный — Бронислава Бенедиктовича и дребезжащий, жалобный и заискивающий — Шишкина Льва Степановича.

— Бронислав, — просительно говорил он, — я смертельно болен, я старый одинокий человек, не затевай против меня дела, тюрьма убьет меня. А я хочу умереть в своей постели.

— Я так долго охотился за тобой, Лев, что сегодня, когда Слава предоставил мне всю информацию о тебе, я не удержался. И встретился с представителем фирмы, которую ты хотел дискредитировать. Но у меня с ним есть уговор. Допустим, мы оставим тебя в покое. Что ты будешь делать?

— Я давно купил ранчо в Парагвае. Там подходящий для меня климат. Доходов с имения вполне хватит на старость. Знаешь, Бронислав, я разлюбил Москву. Какая-то она зверская стала, колючая, непонятная.

— С представителем фирмы я говорил именно об этом. Если ты завтра же уедешь в свой Парагвай и будешь жить честными доходами, не пытаясь вернуться сам знаешь к чему, тебя никто не будет преследовать. Но если…

— Нет-нет! — вскричал Лев Степанович. — Я не вернусь оттуда. Да и жить мне осталось недолго. Я очень и очень болен.

— Есть еще одно «но». По чьему указу был убит Алеша Филимонов?

— Бронислав, нет, — как-то страшно закричал Шишкин, — я не знал! У этого чудовища, у Штуцера, были с ним свои счеты. Кажется, наркотики. Я сам Штуцера чуть не убил, когда узнал.

Наташа смотрела, как менялось лицо Владислава. Сначала он побледнел и хотел было ворваться в квартиру, потом остановился, задумчиво нахмурился и увлек Наташу на верхнюю площадку.

— Бронислав знает, что делает, — сказал он, впервые употребив имя старого мастера без отчества. — Пусть все останется в прошлом. В чем-то он не добил это скользкое существо, слишком был терпелив. Мне вмешиваться запрещал, ты понимаешь?

Глаза реставратора потемнели.

— А я был послушен, Наташа. Как сын. Я понимал, что старик видел во мне сына. Не стану хвалиться, но сына удачливого, сильного. И хотел выглядеть в своих глазах победителем, без моей, то есть без посторонней, помощи. Теперь он действительно победитель.

Через некоторое время из квартиры вышел понурый Шишкин, постаревший лет на тридцать, и шаркающей походкой пошел вниз.

Когда они вошли в квартиру, Бронбеус сразу понял, что они все слышали, поднялся им навстречу и сказал, торжественно и старомодно:

— Слава, я не мог поступить иначе.

— Вы все сделали правильно, Бронислав Бенедиктович. Щадить поверженных врагов — качество, которое ценилось во все времена, — ответил Владислав. Но было видно, что он не совсем доволен и соглашался только из любви к учителю.

— Он пришел буквально через минуту после вашего ухода. То есть дождался, когда вас не будет. Поначалу он повел на меня самую натуральную «психическую атаку», весьма и весьма необыкновенную — заявил, что выбросится с моего балкона и разобьется насмерть, чтобы таким образом все же со мной разделаться. Чтобы морально уничтожить меня этим странным способом.

— Все врет, лысый пузан, — расхохоталась Наташа.

— Странный человек, он ведь убежден, что ему просто не повезло! Меня он считает самым что ни на есть злодеем, к тому же отмеченным особенными дарованиями.

— Прямо совсем как Остроухова! — вмешалась Наташа.

— Что ж, думаю, они учились друг у друга, не только она у него, но более даже он у Ольги. Он как-то неподдельно восхищался ее так называемой «пустотностью», в которой будто бы в сжатом виде располагается вселенная. В правоте же своей такие люди не сомневаются ни секунды. И видят мир так, как его, вероятно, никто не видит. И в этом мире позволено все.

И все оправдывается. Вот только загвоздка с так называемым «невезением». Неодолимое препятствие. И все же они человекоспруты. Да, — вздохнул он, — если бы не ты, Слава, и не твоя забота о моем здоровье, довел бы он меня в этот раз до сердечного приступа. За этим и пришел. Но увидел, что я держусь несгибаемо, и захныкал, заюлил, поехал в Парагвай. Скатертью дорога.

Они тихонечко посидели втроем, как будто прощались с чем-то.

Владислав молча встал и вышел в кабинет Бронбеуса. Вернулся он с большой коробкой, из которой тут же извлек то самое платье, о котором Наташа только собиралась рассказать ему этим вечером. Та самая ткань и цвет.

— Я настолько внимательно изучил твои картины, — ответил он пораженной невесте, — что знаю тебя больше, чем ты сама. Ты не сердишься на меня за это?

— Ты пользовался своим легендарным увеличительным стеклом, — попробовала она пошутить, — но понять все же не могу, откуда ты узнал, что именно вот этот средневековый стиль, вот эти фонарики с кружевами внутри и вот этот жемчужный тон, чуть серебристый, именно тот, о каком я мечтала. А что же я надену на голову?

— Вот это, — Владислав извлек из той же коробки роскошную вуаль. — Венчаться мы будем в Москве, — продолжил он без паузы, — немедленно. Иначе я не буду вполне уверен, что ты не убежишь от меня. А по дороге во Францию навестим твоих родных. Думаю, что они уже смогут присоединиться к нам, и даже выставку, о которой ты забыла, посетят. Станут свидетелями твоего успеха.

— Я не забыла. Более того, у меня не идет из головы этот цикл рисунков на рисовой бумаге, о котором ты первый сказал.

— Почему первый? Сначала ты нарисовала…

— Я могла забыть об этом рисунке… Правда, Слава. А теперь нет. Потому что… Знаешь, мне кажется, что я полюбила тебя сразу, как только увидела, но я тогда этого не знала.

— И я не знал. Только догадываться мог. Но боялся, вдруг я пытаюсь выдать желаемое за действительное.

— Не стану отвечать сентенцией, — улыбнулась Наташа и спрятала лицо на груди Владислава.

— Надеюсь, вы удостоите меня чести быть Наташиным посаженым отцом? — вмешался Бронбеус, который, казалось, ничуть не был удивлен таким поворотом событий.

— Да! — воскликнули они одновременно и, переглянувшись, рассмеялись.

— Я чувствую себя сейчас так, словно побывала между молотом и наковальней.

— Это верно. — Владислав посерьезнел, словно заново переживал все происшедшее в последние дни. — Между молотом и наковальней находится русская творческая интеллигенция уже не один век. Наковальня — это жизнь. Молот — это государство. И что из человека, которого угораздило родиться в России с умом и талантом, может выковаться, зависит только от того, какого сплава его талант. Это уже как раз дело выбора, хотя, в сущности, выбора-то и нет. Если у Пушкина еще был выбор — сохранить себя как творческую единицу Творения и остаться при этом слугой государства или предаться стихийному «чистому», творческому началу, — то теперь этого нет. Свобода выбора ушла в глубины сознания и нравственности личности.

Ничего не поняла Наташа. Лишь одно она знала в этот момент точно: есть гавань на свете, куда сможет пристать ее корабль, эта вот крепкая грудь, в которой благожелательно и уверенно бьется сердце, которое способно вместить ее, Наташу, всю, без рассуждений о ее нравственности, от макушки до самых пят. А что, в самом деле, будет со всеми теми, о которых сейчас говорилось, — с Пашкой-фотографом, Анитой Борисовной Говорящая Голова, даже с самим Бронбеусом — для Наташи было неважно. Мама, брат, муж, картины и рисунки — вот ее мир. И слава Богу за все.

~ ~ ~

* * *

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Елена Гонцова
Подари мне краски неба
Художница

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

~ ~ ~