Мануйлов Виктор Васильевич

Лестница

Виктор Мануйлов

Лестница

Роман

Глава 1

Юрий Тепляков стоял на остановке автобуса, то и дело поглядывая на часы: ему надо успеть к девяти, оставалось еще двадцать минут, автобуса все не было и не было. Можно бы взять лихача, — и они то и дело притормаживали напротив, призывно маня пальцем, — но в старом потертом кошельке его лежало не больше ста рублей с мелочью, а этих денег явно не хватало, чтобы оплатить проезд. А еще надо хотя бы один раз перекусить в какой-нибудь недорогой кафешке. Зря он отказался взять деньги у Лильки: ведь предлагала, и будто бы от чистого сердца. Но вчерашний скандал, когда та же Лилька орала на него, попрекая куском хлеба, крышей над головой и тем, что связалась с ним, таким непутевым, и много чем еще, встал между ним и Лилькой непреодолимой стеной. А ведь он, Тепляков, вполне отрабатывает и свой кусок хлеба, и все остальное.

Да что теперь об этом — пустое дело. И не разлад со своей случайной сожительницей тому причиной, уже не первый в их отношениях, которые обычно заканчиваются выпивкой и бурными ласками на измятой постели, а то прошлое, которое не вернешь и не исправишь, саднящее душу и не дающее спокойно спать по ночам, заставляя вздрагивать от любого постороннего звука и мысленно переделывать это прошлое в свою пользу. Даже понимание, что ничего изменить уже нельзя, не может удержать его от подобных попыток.

Серое небо сочилось моросью. Лоснился асфальт. На противоположной стороне дороги на засохшей ветке старого дуба сидела ворона, время от времени встряхивая мокрые перья. Мимо в ту и другую сторону проносились легковые и грузовые машины, обдавая Теплякова отработанными газами и облаками водяной пыли.

Вот и еще один шикарный лимузин с затемненными стеклами промелькнул мимо. Но, проехав метров сто, остановился и дал задний ход, притормозив напротив железобетонной коробки, под крышей которой топтался Тепляков. Открылась задняя дверь, высунулась нога в блестящей остроносой туфле, опустилась на обочину. Пальцы ухватились за верх дверцы, и над нею показалась чья-то голова, а затем и плечи. Голова выглядела так, будто только что из парикмахерской, темный костюм из лоснящейся материи облегал широкие плечи, рубаха аж светилась своей белизной, красный галстук переливался всеми цветами радуги.

Почти одновременно с ним выбрался с переднего сиденья другой пассажир, значительно моложе первого, одетый попроще, и галстук на нем был черный. Он торопливо раскрыл зонтик и укрыл им человека с красным галстуком, сам при этом оставаясь под дождем, вызвав у Теплякова невольную улыбку.

Однако красногалстучник, судя по всему, не видел в происходящем ничего смешного, и Тепляков, решив, что перед ним какой-то большой начальник, перед которым все должны тянуться, как тянется лейтенант перед генералом, нахмурился и подобрался, готовый к любой неожиданности.

А большой начальник некоторое время внимательно рассматривал Теплякова, затем расплылся в улыбке, хотя глаза… — глаза оставались холодными.

— Юрка! Тепляков! Ты, что ли? — произнес он.

— Ну, я. А вы кто? — спросил Тепляков в замешательстве.

— Ха! — Человек повернул голову, слегка наклонив ее, и сказал кому-то, кто сидел внутри: — Это ж надо — не узнает.

Тепляков мучительно наморщил лоб, пытаясь вспомнить, где и когда он пересекался с этим лощеным человеком. Действительно, в его лице, пышущем здоровьем и уверенностью, было что-то знакомое. Но память никак не могла вычислить, где, когда и при каких обстоятельствах он видел это лицо, эти серые холодные глаза, этот узкий рот, взятый в округлые скобки морщин от носа до квадратного подбородка, выдвинутого вперед, навстречу вислому носу. А может, все дело в том, что он, Тепляков, так усиленно старался вычеркнуть из своей памяти прошлое, что люди, тогда окружавшие его, поблекли и стали на одно лицо? Ничего другого ему в голову не пришло, и он перестал насиловать свою память.

— Ну, что? Так и не вспомнил?

— Нет, не вспомнил.

— Подсказываю: мы с тобой служили в одной бригаде, но в разных батальонах — ты в четвертом, я во втором. Однако пару раз водку пить вместе доводилось. Ну как?

И Тепляков вспомнил: капитан Рассадов, начальник штаба второго батальона горнострелковой бригады, квартировавшей на Северном Кавказе! Да, было дело — пили как-то вместе на Новый год. Но не пару раз, а всего один-единственный. И не одни, а в большой компании офицеров и их жен. При этом капитан Рассадов ничем среди остальных не выделялся. Разве что тем, что жена у него была раза в два толще своего далеко не худого мужа. И звали ее. Как же ее звали? Анже?.. — нет! Аню?.. — тоже нет! Ангелина? Ну да, именно так ее и звали.

Да, так вот, эта Ангелина. Она сидела как раз напротив Теплякова и весь вечер пялилась на него, будто ей больше не на кого пялиться. И капитан Рассадов тоже пару раз глянул на него и на свою жену, как бы решая, с чего бы вдруг между ними такие переглядки и стоит ли в них вмешиваться. Конечно, Юрка Тепляков в бригаде быстро стал известным: играет на гитаре, и не просто бренчит, а, можно сказать, почти профессионально, и не только на гитаре, но и на фортепьяно. И поет. Голос, правда, не сильный, а, что называется, камерный, но приятный. И поет не какие-то там солдатские примитивные речевки, а старинные романсы и песни. Все это в нем от матери, закончившей в молодости музыкальное училище, преподававшей музыку и сумевшей привить к ней любовь у своего сына.

Ах, как она не хотела, чтобы Юрка пошел по стопам отца, человека довольно примитивного и мало чем интересующегося! Но фортепьяно, гитара, сольфеджио — это одно, а бокс, самбо, желание особо не выделяться среди сверстников, это другое. Военная среда, в которой жил и воспитывался Юрка, что называется, с пеленок, оказалась сильнее. Тем более что сверстники Юрки не понимали, зачем ему фортепьяно, и при случае, не находя других аргументов, кричали: «Эй, Шопен! Сбацай нам Моцарта!» Зато умение музицировать впоследствии выгодно выделяло его среди товарищей по службе. Особенно в глазах слабого пола. Тем более что и мужской статью природа его не обделила тоже. Но штанга, турник, параллельные брусья и боксерские перчатки не способствовали гибкости пальцев Юрки Теплякова, хотя «сбацать» он мог не только Моцарта. Так что не одна Ангелина в тот вечер втайне любовалась молоденьким лейтенантом. А потом, когда отзвенели куранты и выпито было за наступивший Новый год, когда начались танцы, Ангелина, расталкивая соперниц своим мощным телом, ринулась к Теплякову приглашать его на «белый» танец. Не иначе как с перепою. И какое-то время лишь они двое и танцевали под насмешливые взгляды офицеров и их жен.

Рассадов, похоже, внимание на вызывающее поведение своей жены не обратил, или сделал вид, что ему все равно, с кем она танцует, и встреча Нового года закончилась мирно, без всяких эксцессов. То есть этот эпизод был из тех мелких жизненных эпизодов, которые не оставляют по себе никаких следов — ни в памяти, ни в сердце.

— Вот уж кого не ожидал встретить в таком виде, так это вас, товарищ капитан, — расплылся Тепляков в радостной улыбке: приятно, черт возьми, после всего, что случилось, встретить человека, который помнит тебя и наверняка не испытывает к тебе ни малейшей неприязни.

— Это почему же? — спросил Рассадов, отделившись от машины и приблизившись к Теплякову, не выходя из-под зонта.

— Мне казалось, что у вас со службой все в порядке, что вы довольны и карьера вам обеспечена.

— Чудак, — раздвинул в подобии улыбки узкие губы Рассадов, и скобки поползли к ушам. — Насчет нормально — это ты, брат, загнул. При том бардаке, который воцарился в нашей армии, никто не может быть довольным и уверенным в своей карьере, если не имеет наверху больших звезд на погонах без просветов. — И с этими словами протянул Теплякову руку.

Их пальцы переплелись и побелели от усилий, но на лицах не отразилось ничего, будто и не было этой борьбы до последнего, то есть до того мгновения, когда один из них ослабит хватку. И первым сдался Рассадов.

— Черт! — воскликнул он, встряхивая руку. — Ну и хватка у тебя, парень! А я, видать, понемногу теряю форму: то некогда, то недосуг, — оправдывался он. — Дела заели. Да и зачем? В наше время голова важнее крепких мускулов.

— Да нет, это я так только, — смутился Тепляков. — Просто никак не отойду от прошлого. Никак не впишусь в гражданку. Извините.

— Да-да, наслышан я о твоей истории. Поговаривали, что могли бы оставить, но ты там набузил, и на тебе поставили крест. Что ж, с кем не бывает. Как говорится, три к носу.

Вдали показался автобус, и Тепляков, подхватив сумку, с беспокойством посмотрел на бывшего капитана.

— Так ты в город? — спросил Рассадов.

— Да, в город.

— Садись, подбросим! — произнес бывший начштаба командирским голосом и, ухватив Теплякова за локоть, скомандовал решительно: — Давай, а то эта колымага сомнет мне багажник.

Тепляков, сунув голову в дверной проем, быстро оглядел внутренность машины. Лимузин был вместительный — на семерых. Рядом с шофером место принадлежало парню, который все еще держал зонт над головой Рассадова. А прямо перед Тепляковым сидела молодая женщина, довольно привлекательная, с длинными голыми — почти до самых трусиков — ногами.

— Привет! — произнес Тепляков не слишком уверенно.

— Привет! — откликнулась женщина, подбирая ноги.

— Лезь назад, — велел Рассадов, слегка подтолкнув Теплякова.

И Тепляков полез. Он пролез между сиденьями на свободные задние, сел, пристегнул ремень безопасности.

Остальные заняли свои места, машина тронулась и понеслась.

— Мужики, это Юрий Тепляков, — представил Теплякова Рассадов. — Мы когда-то служили с ним в одной бригаде.

Парень на переднем сидении, слегка повернув голову, искоса глянул на Теплякова, всем видом своим показывая, что ему до лампочки, Тепляков это или еще кто, служил он или нет.

А Рассадов, развернувшись к Теплякову, спросил:

— Так ты чем теперь промышляешь?

— Можно сказать, ничем, — ответил Тепляков, не вдаваясь в подробности. Не станешь ведь рассказывать, что за минувший год побывал и дворником, и грузчиком на товарной станции, а теперь числится грузчиком при магазине. — Вот еду по объявлению. Курсы там какие-то. Вроде готовят специалистов по монтажу оборудования. Я толком не понял, что это такое. Впрочем, мне все равно, чем заниматься, лишь бы была работа. — И пояснил: — Хочу получить хорошую специальность: без нее никуда не берут. Попробую, может, после курсов что-нибудь получится.

— Что ж, попробуй, — согласился Рассадов. — Если не получится, позвони мне. — И, обратившись к женщине: — Элен, дай ему визитку.

Женщина покопалась в сумочке и, не оборачиваясь, протянула Теплякову белый кусочек картона, на котором было напечатано русским и латинскими шрифтами: «ЗАО «Кристалл». Рассадов Илья Константинович, директор». И далее адрес, номера телефонов и факса.

«Ого! — подумал Тепляков с изумлением. — И когда он только успел? — Но расспрашивать не стал: «Подумает еще, что завидую». И всю оставшуюся до города дорогу ехал молча. Впрочем, на него уже никто не обращал внимания, а сам Рассадов листал какие-то бумаги, которые ему подавала Элен, ограничиваясь короткими фразами, из которых трудно что-либо понять: так они походили на команды хирурга во время операции своим ассистентам, когда извлекали из бедра Теплякова кусочек железа. И Тепляков сосредоточил свое внимание на мелькавших мимо деревьях и дачных домиках.

Его высадили напротив старинного здания, где помещалась мэрия.

— Зайди с той стороны, — посоветовал Рассадов. — Там есть пристройка, там тебе все объяснят. Если что, звони. Бывай!

И машина сорвалась с места, вклинилась в поток других машин и скрылась из виду.

Глава 2

Сперва у Теплякова потребовали документы из окошка проходной перед вертушкой. При этом, когда сбоку запищал детектор, обнаруживший металлические предметы, пришлось вынимать ключи и снимать пояс с фигуристой бляхой — как перед посадкой в самолет. Потом все повторилось сразу же за дверью в пристройку. Женщина в черной форме с эмблемой на рукаве, выяснив, куда он направляется, записала в объемистую книгу данные его паспорта, сняла отпечатки пальцев и коротко бросила:

— Направо по коридору, семнадцатая комната.

— Спасибо, — пробормотал Тепляков, обескураженный столь строгими порядками, точно он попал на объект настолько секретный и таинственный, что без таких строгостей никак нельзя.

За дверью с номером 17 на стульях вдоль стен с обеих сторон сидело человек десять. Все — молодые парни. Все, едва он переступил порог, повернули головы в его сторону. Одни — с любопытством, другие — с равнодушием на лицах.

— Это все — на курсы? — спросил Тепляков.

— Все, — ответил парень, сидящий ближе всех к Теплякову.

— Ты последний?

— Последние — это в другом месте. Здесь — крайние, — огрызнулся парень.

— Понятно. Так ты крайний? — не стал спорить Тепляков.

— Я. Присаживайся. Устанешь стоять.

— А что — надолго?

— А черт их знает! Зашли двое, уже полчаса, а их все нету.

— Да-а. Уж не в космонавты ли здесь набирают? — усмехнулся Тепляков, опускаясь на соседний стул. На него нашел какой-то стих: хотелось после встречи с Рассадовым разрядиться — так неожиданно начался этот день, словно кто-то специально расставлял на нехоженой дороге вешки, чтобы бывший лейтенант на сей раз не сбился с пути. Да и характер у Юрки Теплякова был легким, уживчивым, на который не оказали решительного влияния трагические события.

— Хуже, — ответил парень, откидываясь к стенке, давая тем самым понять, что ему не до разговоров.

— Хуже, это когда ни хорошо, ни плохо, а в ушах аж звенит от тишины, — не удержался Тепляков.

Парень поглядел на него изучающе, затем вынул из нагрудного кармана два наушника, один сунул себе в ухо, другой предложил Теплякову.

— На, если ты так боишься тишины, — произнес он с усмешкой.

Тепляков, благодарно кивнув головой, сунул наушник в ухо — из него полилась заунывная мелодия, которую рвали на куски грохот барабанов и визги, издаваемые не поймешь чем. Музыка не музыка, зато оглушает здорово.

Ждать пришлось долго. Но все когда-нибудь кончается, и сидение под дверью, куда заходили и откуда выходили парни, тоже подошло к концу. И вот Тепляков открыл заветную дверь и очутился в помещении, заставленном влево и вправо от двери длинным рядом канцелярских столов с компьютерами, но лишь за двумя из них сидели женщины — одна молодая, другая значительно старше. Возле нее никого не было. Он подошел, навис над столом, поздоровался.

— Присаживайтесь, — произнесла женщина, кивнув головой, и когда он сел, попросила паспорт. Пальцы ее с минуту порхали над клавиатурой, затем паспорт вернулся к Теплякову, и женщина, впервые глянув в его лицо, спросила: — Так вы, собственно, на что рассчитываете, Юрий Николаевич?

— То есть как? — опешил Тепляков. — В объявлении же сказано: курсы по монтажу спецоборудования.

— Объявление — это одно, а реальность — совсем другое. У вас вот записано: был осужден военным судом по статье, которая свидетельствует о вашей профнепригодности.

— Но это же полная чепуха! — воскликнул Тепляков возмущенно.

— Потише, пожалуйста! Не надо нервничать! — одернула его женщина. — И вовсе не чепуха. Монтажник спецоборудования должен быть не только знающим свою профессию, но и человеком выдержанным, способным принимать взвешенные решения. Профессия эта нелегкая, связана с известными рисками. А у вас вот черным по белому значится: «Психически неустойчив».

— Но это же когда было! — возмутился Тепляков, но значительно тише, подавшись всем телом к женщине. — И судили меня совсем не за это. Тем более что с той поры миновало почти два года. И со здоровьем у меня теперь все в порядке. Вы поймите.

— Не знаю, не знаю, — остановила его женщина, но при этом, как показалось Теплякову, в голосе ее прозвучали сочувствующие нотки. — Я не психолог, не врач, что-либо изменить в компьютерных данных не могу. Вам придется пройти комиссию и получить соответствующее заключение врачей-психиатров. Только в этом случае. Но, боюсь, к тому времени многое изменится.

— И где эта комиссия? — спросил Тепляков, откинувшись на спинку стула: он тогда, когда зачитывали приговор, как-то даже не обратил внимание на ссылку о его психической неустойчивости. И до сих пор никто ему о ней не напоминал. Да и сам он не считал себя психом.

— Комиссия? — Женщина задумалась на мгновение, затем продолжила: — Комиссия работает при горбольнице. Вам надо встать на учет, пройти курс лечения, только после этого. В любом случае, согласитесь, это пригодится вам в будущем. — И добавила: — Комиссия платная. Вы работаете?

— Грузчиком, — выдавил из себя Тепляков, уяснив бессмысленность своей затеи. И добавил: — В магазине.

— Я вам сочувствую, Юрий Николаевич. Но ничем помочь не могу. У нас на этот счет очень строго.

Тепляков поднялся. Затем, мучительно наморщив лоб, спросил: — А комиссия — это дорого?

— Точно не знаю, но думаю, что тысяч сорок-пятьдесят, — ответила женщина. Затем спросила, но уже совсем другим тоном: — Вы воевали?

— А-ааа! — махнул рукой Тепляков, все еще с надеждой заглядывая в глаза женщины, как будто она может изменить свое решение. — Всего один бой, ранение в спину, контузия. — Женщина смотрела на него то ли сочувственно, то ли печально, и ему вдруг захотелось поделиться с нею, хотя он и не знал, зачем это нужно. Он заторопился, боясь, что его остановят. — Понимаете, нас подставили. И мы попали в засаду. А потом суд и… и все свалили на меня, потому что я командовал взводом. Такая вот история. — Женщина покивала головой, и Тепляков смутился и потух. — Извините. Все это в прошлом. Все в прошлом, — повторил он обреченно и отвернулся: глаза у женщины напомнили ему глаза матери, и в горле Теплякова застрял комок, мешающий говорить.

— А вы… вы где воевали? — спросила женщина так тихо, что он едва расслышал, будто и у нее слова застревали в горле.

— В Дагестане, — почти так же тихо ответил Тепляков, едва повернув голову.

— А у меня там… сын… п-погиб, — прошептала женщина и прикрыла рот пальцами.

— А как… как его фамилия? — хриплым голосом спросил Тепляков, нависая над столом.

— Яловичев… Саша Яловичев, — уточнила она.

Тепляков медленно опустился на стул, не отрывая взгляда от белой карточки с фотографией, висевшей на ее груди: Яловичева Татьяна Андреевна, значилось на этой карточке. И далее что-то еще, но мелким шрифтом.

Он покивал головой, не в силах произнести ни слова.

Какое-то время они молчали.

— Я знал вашего сына: он был в моем взводе, — все тем же хриплым голосом продолжил Тепляков, глядя в сухие глаза женщины. — Был пулеметчиком. Так вот, мы шли и попали в засаду. Понимаете, там не должно быть засады! Не должно! Вертолетчики проверяли маршрут. У них тепловизоры — они и в темноте видят. А еще… еще мы не должны были выходить на связь. Понимаете? Не имели права! Чтобы не выдать себя. А нас вызвали из штаба. По рации. Не должны были, а вызвали. Может, это неважно, вызывали или нет, может, вертолетчики плохо проверили, — все может быть. Может, нас вызвали боевики: они ведь тоже не пальцем… простите, не дураки. Но для этого они должны были знать пароль, наши позывные, нашу частоту. Откуда им знать? Только от кого-то из штабных. Вот и. На судебном заседании я сорвался, наговорил черт знает что, а в результате… в результате меня выгнали из армии. А я ничего не умею, кроме как стрелять, — закончил Тепляков потухшим голосом.

— Милый мой, ведь я тебя не сужу. Какое я имею право тебя судить? Никакого. Да и лет-то тебе — всего на четыре года старше моего сына… И как только они могут посылать вас, таких молодых, на смерть? Не понимаю! Не по-ни-маю! А сын. — он у меня единственным был. Правда, есть еще две дочери, но… я же мать, у меня за каждого душа болит. За каждого.

— Да-да, я все понимаю. И очень вам сочувствую. Но что тут поделаешь? Прошлого не вернешь. И все равно — простите меня, если можете.

— А как он… погиб? — спросила женщина, с надеждой заглядывая в глаза Теплякова.

— Погиб? — Тепляков прерывисто вдохнул в себя воздух, не зная, с чего начать. — Ваш сын… он долго отстреливался, прикрывал всех, кто остался в живых. Мы и раненых успели вынести из-под огня. А потом. Потом его… вашего сына… снайпер. В голову… Так что он не мучился. Совсем не мучился, — повторил Тепляков, уверенный, что это и есть то главное, о чем должна знать мать Сашки Яловичева. Но она продолжала смотреть на него остановившимся взглядом. И Тепляков добавил, — Это все, что я могу вам сказать.

И опустил голову. А когда поднял, увидел, что по лицу женщины текут слезы. Он мучительно втянул в себя воздух сквозь крепко сжатые зубы, замычал, вскочил и кинулся вон, не в силах остановить рыдание. Как слепой шел мимо стульев и сидящих на них парней, не помнит, как миновал проходную, очнулся лишь на берегу реки, пустынном в эту осеннюю пору. Действительно, с нервишками у него не все ладно.

Снова пошел дождь.

Часы показывали половину второго.

Надо возвращаться в поселок. Он обещал Лильке вернуться как можно раньше: должны привезти товар, а он единственный на весь магазин грузчик. Лилька распилит его на несколько частей, если он не успеет вернуться вовремя. И будет целую неделю пилить, пока не представится какой-нибудь другой случай. А он всю неделю будет пить — и от тоски, и от безысходности.

Тепляков сунул руку в боковой карман куртки, где лежал кошелек — кошелек был на месте, но чего-то не хватало. Обшарив другие карманы, он понял, что забыл паспорт на столе матери Сашки Яловичева. Не дай бог, уйдет, потом ищи-свищи, куда его засунули.

И Тепляков кинулся назад. Но еще издали увидел, что знакомая женщина, прикрывшись зонтиком, идет ему навстречу.

— Юра! Вы забыли свой паспорт! — произнесла она, протягивая ему книжицу с двуглавым орлом.

Тепляков остановился перед нею в нерешительности: ему все еще казалось, что он не сказал этой женщине самое главное о ее сыне. Да и о себе самом. Они расстанутся, и она будет думать о нем плохо, то есть что он не только был плохим командиром взвода, но и подлым человеком, спрятавшимся за спину ее сына. Но что он мог добавить в свое оправдание? И надо ли добавлять? Тем более что и сам не знает доподлинно, все ли в те страшные мгновения делал правильно: все произошло так неожиданно, времени на раздумья не оставалось ни секунды, да и все, чему его учили в училище, а затем в горнострелковой бригаде, настолько прочно врезалось в его память, в его мышцы, что действовал он автоматически, как, впрочем, и солдаты его взвода, так что тут и думать было не о чем.

— Что же вы? Берите! — Женщина все еще держала паспорт в вытянутой руке.

Тепляков, тряхнув головой, взял документ, сунул в боковой карман куртки, поблагодарил. Можно было бы и уходить, но женщина продолжала стоять и будто чего-то ждать.

— А вы, Юра, живете в поселке Ракитное? — спросила она.

— Да, в Ракитном, — торопливо ответил он. — Я там временно… прописан… у одних знакомых.

— А ваши родители?

— Их нет. Авиакатастрофа. Я тогда в училище учился… на втором курсе, — уточнил он. — Здесь, за рекой, у нас была квартира, служебная. — И он повел рукой в сторону реки, на противоположном берегу которой когда-то располагался военный городок. — Ну, а когда это случилось, квартиру забрали, так что… вот так, — закончил он, и только сейчас со всей остротой понял свое незавидное положение.

— Я работу уже закончила на сегодня: у нас до двух. После двух — вторая смена, — заговорила женщина. — Пойдемте, Юра, ко мне: пообедаем. А потом поедете в Ракитное. Туда автобус в пять уходит. Вы, наверное, знаете.

— Да, знаю, но мне обязательно надо туда попасть раньше. К четырем.

— На чем же вы поедите?

— На попутке.

— И все-таки, Юра, пойдем ко мне, — повторила женщина, дотрагиваясь до руки Теплякова. — А потом я вам устрою транспорт. Сосед мой как раз собирался на дачу. Если не передумал, он вас отвезет. Это рядом с Ракитным. Соглашайтесь! Право, я. — женщина замялась на мгновение, а потом закончила решительно: — Вы для меня, Юра, не чужой человек. Вы до последнего были рядом с моим сыном. Уж не откажите.

Было ужасно неловко идти по улицам рядом с матерью Сашки Яловичева, будто все встречные знали, кто он такой, и при этом набрался наглости идти в дом человека, погибшего по его вине, потом сидеть за столом, есть, а две сестры Сашки будут смотреть на него как на убийцу их брата. И надо будет снова оправдываться, оправдываться, оправдываться. Но и отказать страдающим глазам матери Сашки Яловичева Тепляков не мог. И он снова вспомнил белую картонку на груди этой женщине с ее фамилией-именем-отчеством и маленькой фотографией. Как же это он, прочитав все, что там было написано, не сообразил, что перед ним не кто иной, как Сашкина мать? Ведь он же знал, что Сашка из этого города, что у него есть две сестры, и обе моложе Сашки. Можно было бы сказать, что они земляки, если бы Тепляков родился здесь, а не совсем в другом месте — в военном гарнизоне рядом с каким-то занюханным поселком на самом краю земли. Это потом отца, дослужившегося до звания подполковника, перевели в этот город на штабную работу, но именно в этом городе прошли детство и юность Юрки Теплякова, отсюда он ушел в училище, сюда и вернулся, на что-то надеясь, забыв, что здесь может встретиться с Сашкиной матерью и его сестрами.

И вот встретился. И идет к ним домой, мучительно стараясь вспомнить, как зовут эту женщину — из головы вон, хоть тресни.

Дому, к которому они подошли, было не менее полувека. Построенный из красного кирпича он выглядел бы вполне прилично, если бы не проржавевшие крохотные балконы, обветшавшие двери подъездов, обшарпанные стены лестничных маршей. Только кое-где деревянные окна заменены на безукоризненно белый пластик, да стальные двери квартир, обтянутые дерматином, смотрелись почти новыми, как заплатки на старом замызганном пальто, прикрывающем тело бомжа.

Они поднялись на четвертый этаж, подошли к двери, на которой висел почтовый ящик. Сперва женщина заглянула в ящик — он был пуст. Вздохнув, она достала из сумочки ключ, открыла дверь и, пропуская Теплякова вперед, пояснила:

— Девочек нет дома. Младшая, Маша, в школе; старшая, Даша, учится в медучилище.

Квартира, как и ожидал Тепляков, была крохотной, и поэтому все необходимые в быту предметы обстановки в ней казались больших размеров, чем были на самом деле, оставляя незанятыми лишь узкие проходы и лоскуты стен, оклеенных поблекшими обоями.

— Вот здесь мы и живем, — произнесла женщина извиняющимся голосом. Повесив на крючок куртку и зонтик, а затем, сняв — нога об ногу — туфли, она всунула ноги в домашние тапочки, продолжила: — А вот эта комната, — показала она на дверь, обитую дерматином, — была Сашиной. — И добавила как о чем-то само собой разумеющемся: — Теперь там девочки.

Тепляков столбом торчал возле двери и ждал, пока хозяйка освободит место, где можно было бы разуться: армейские ботинки, которые он по осени предпочитал всякой другой обуви, нога об ногу не снимешь, а здесь даже согнуться можно было лишь одному человеку.

Хозяйка убрала свои туфли в ящик, достала оттуда же почти новые тапочки, глянула снизу вверх на Теплякова и сообщила с виноватой улыбкой:

— Вот, от Саши остались. Вы уж извините, Юра.

— Да за что же вам извиняться-то. Татьяна Андреевна? — воскликнул Тепляков взволнованно, вдруг вспомнив, как зовут мать Сашки Яловичева. — Это не вам надо извиняться, а. — Он мотнул головой и не стал уточнять, кто должен извиняться в таких случаях.

— Да-да! Конечно! Я понимаю, Юра! Я все понимаю. — И тут же, как бы отсекая прошлое: — Вы пока тут, а я пойду на кухню, приготовлю. — И, показав на дверь: — Здесь ванна и туалет. Можете помыть руки. Синее полотенце — для рук.

Глава 3

Они сидели на кухне за небольшим столом, который качался при каждом движении, а его пластиковая поверхность была истерта во многих местах от долгого пользования, лишившись незамысловатого орнамента. Точно такой же стол, буфет, колонка, настенный шкафчик и две табуретки — чехословацкий кухонный гарнитур, купленный по талону после почти годичного ожидания своей очереди, — стояли когда-то и в квартире, которую занимала семья подполковника Теплякова. Сколько лет миновало с тех пор, воспоминания о погибших родителях давно притупились в сознании Теплякова-младшего, но вот он увидел этот стол — и в груди его что-то сжалось, остановив дыхание.

— Что с вами, Юра? — всполошилась Татьяна Андреевна. — На вас лица нет.

— Нет-нет! Ничего! Все нормально! — поспешил он успокоить хозяйку и, лишь усевшись за стол, пояснил: — Точно такой же гарнитур был и в нашей квартире.

Теплая ладонь легла на его руку.

— Хотите выпить, Юра? У меня есть водка. Я с вами тоже выпью, чтобы… по русскому обычаю. — Голос ее пресекся, губы дрогнули в виноватой улыбке.

— Да-да! — торопливо согласился Тепляков, принял из рук хозяйки початую бутылку, разлил по рюмкам, встал.

Татьяна Андреевна встала тоже.

Выпили молча и сели.

Крупные капли дождя горохом били в жестяной подоконник.

Тепляков смотрел в лицо хозяйки, испещренное ранними морщинами, и не мог найти ни единого слова, чтобы утешить ее горе, а что надо утешать, он был уверен, потому что чувствовал себя все более виноватым в гибели ее сына.

— Что вы на меня так смотрите, Юра? — спросила она, подкладывая ему из сковороды жареной картошки. — Не нравлюсь?

— Что вы? — испугался он, не поняв ее вопроса, и отложил вилку. — Совсем наоборот. Вы такая. Понимаете, вот так же, за таким же столом, когда я еще учился в школе, сидела моя мама. И все жалела, что я у них единственный сын. А они. — голос его снова пресекся, но он, сделав над собой усилие, все-таки договорил: — И они у меня были… единственными. На всем свете.

— Да-да, я вас очень хорошо понимаю, Юра, — поспешила с ответом Татьяна Андреевна. — Очень хорошо понимаю. И если вы… и если ты. Можно я так буду к тебе обращаться?

Тепляков покивал головой, и она тоже покивала, а затем продолжила:

— Так вот, если ты будешь бывать в городе, заходи к нам. Заходи без всяких церемоний. Попросту. Все-таки ты там был с моим сыном. — и улыбнулась ему виноватой улыбкой.

Некоторое время они ели молча. Где-то в глубине квартиры прокуковала кукушка, и Тепляков с тревогой глянул на свои часы: они показывали десять минут четвертого.

Татьяна Андреевна предупредила его вопрос:

— Сосед обещал зайти за тобой минут через пятнадцать — двадцать. А вам ехать-то — всего ничего. Успеете. Ты ешь, Юрочка, ешь! Не волнуйся. Иван Савич человек обязательный.

— Спасибо, Татьяна Андреевна. Я уже наелся. Давно не ел так вкусно, — поблагодарил Тепляков, откладывая вилку.

— Если хочешь, выпей еще, — предложила она. — А то стоит и стоит, а пить некому. Я лишь иногда, как вот сейчас.

— Нет, спасибо. Больше не хочу, — отказался Тепляков, хотя в других условиях он прикончил бы всю бутылку. И глазом бы не моргнул. Но здесь почему-то было стыдно показывать свою распущенность, к которой он уже начинал привыкать, хотя иногда и понимал, что зря губит себя, так ничего и не добившись в этой жизни.

— Ну, коли у нас есть еще немного времени, то, если тебе не трудно, Юрочка, расскажи мне, как у вас там, в Дагестане, все это случилось? — попросила Татьяна Андреевна. — И можно ли было что-то сделать, чтобы избежать… чтобы избежать всего этого? — добавила она. — Я понимаю, что и тебе тяжело вспоминать, да и мне нелегко слушать, но вот в бумаге, которую дали мне в военкомате, написано: «Пал смертью героя». И медаль мне вручили там же, а я по ночам, бывает, все представляю себе и представляю, как он бежит куда-то, а потом вдруг начинает падать. — и Татьяна Андреевна судорожно всхлипнула, но глаза ее остались сухими. — Ты, Юра, не бойся: я уже почти свыклась с гибелью Саши, так что можешь рассказывать, потому что. Вот будут у меня внуки, и будут они спрашивать, как погиб их дядя, а я ничего определенного сказать им не смогу.

И Тепляков, будто увидев воочию все, что тогда произошло, но как бы со стороны, стал рассказывать, приводя даже такие подробности, которые, по здравому рассуждению, рассказывать матери погибшего сына было не обязательно. И даже не нужно.

— Маршрут движения моего взвода был разработан в штабе оперативной группы, — начал Тепляков, постепенно погружаясь в прошлое. — Мы ни на метр не отступили от этого маршрута, ни на минуту не отступили от графика движения. При этом шли при полном радиомолчании. А в результате взвод попал под прицельный огонь и потерял почти половину состава убитыми и ранеными. Нас будто целенаправленно вели в засаду.

Он махнул рукой и полез в карман за сигаретами. Но, достав помятую пачку, тупо посмотрел на нее и снова убрал в карман.

— Да ты кури, Юра! Кури! — воскликнула Татьяна Андреевна. — Мой муж тоже курил, когда очень нервничал.

И Тепляков закурил. Несколько раз жадно втянул в себя дым. Пальцы его дрожали. Затем продолжил, с трудом подбирая слова:

— Мы, когда выходили на задание, ротный мой, капитан Горстков, посоветовал мне разбить взвод на три группы. Первая, как обычно, дозор. В ней всего три человека во главе с младшим сержантом Мережко. Человек он опытный, контрактник. Потом основная группа под моей командой. А за нами, на расстоянии примерно в пятьсот метров, группа из одиннадцати человек под командой помкомвзвода сержанта Кубичкина. Так, на всякий случай. Вышли рано утром, еще было темно. Дорога знакомая. Когда развиднелось, мы уже были на хребте и двигались к ущелью. Вот тогда меня и вызвали по рации. Мол, как вы там, все ли у вас в порядке? Я говорю, что да, пока все тихо. Думал, что нас хотят вернуть. Мало ли что, всякое бывает. А мне говорят: топайте, мол, дальше, не теряйте бдительность. Вот, собственно, и весь разговор. Даже непонятно, зачем понадобился этот вызов. Ну вот, через два часа вышли к ущелью. Сделали остановку. Перекусили, попили воды. Я в бинокль исследовал каждый кустик и каждый камень на той стороне ущелья, но ничего подозрительного не обнаружил. И другие смотрели — то же самое. А у нас задача: перебраться на ту сторону, занять круговую оборону на господствующей высоте и ждать приказа. Предполагалось, что боевики, когда их прижмут, будут отходить в горы по этому ущелью. Да, так вот, хребет этот, по которому мы шли, обрывается круто вниз. Внизу речка. Так себе речушка: с валуна на валун — ног не замочишь. Это если в нормальную погоду. А если дожди или таяние снега, образуется такой мощный поток, что перебраться через него — и думать нечего. Потоки эти и прорыли ущелье. Обвалы там случаются, осыпи образуются. А на этих осыпях ни кустика, ни деревца, — все как на ладони. По осыпи мы и стали спускаться. Впереди головной дозор, мы, немного погодя, вслед за ним. Мне бы подождать замыкающую группу, оставить ее на хребте, проинструктировать. — Тепляков мотнул головой, точно отгоняя надоедливую муху. — Но я оглянулся — они вроде бы близко — метров двести осталось, в случае чего, прикроют — не впервой. В этом и была моя ошибка. Только в этом. Потому что. А-а, что теперь! Назад не вернешь.

Татьяна Андреевна налила в его рюмку водки, в свою плеснула тоже, подвинула поближе к Теплякову салат из свежих огурцов и помидоров. Но Тепляков, сделав пару глубоких затяжек дымом, до рюмки не дотронулся и заговорил, с ожесточением выдавливая из себя безжалостные слова:

— Да, так вот. Стали мы спускаться по осыпи. Дело это не хитрое, но сноровки все-таки требует. Первые идут — вроде ничего. А те, что следом, ступают как бы на потревоженный слой. И слой этот начинает ползти. Приходится расходиться по сторонам, чтобы меньше тревожить осыпь. Тут-то все и началось. С противоположной стороны ударили из РПГ. Из гранатометов, то есть. А когда граната взрывается на осыпи, то каждый камешек становится осколком. А еще пыль. И осыпь начинает ползти еще быстрее. Да так, что не знаешь, в какую сторону кидаться. А с той стороны садят и садят из пулеметов. Ну, мы, кто успел, кого не ранило, рванули к правому краю осыпи. Там выступы скал не так зализаны обвалами, как на левой стороне. Там можно укрыться. Ваш Саша со вторым номером замыкали цепь. Им удалось занять более-менее хорошую позицию и открыть огонь. И все равно — бандиты располагались выше нас метров на сорок-пятьдесят на той стороне. И надежда у нас оставалась только на замыкающую группу. Но им ведь еще надо разобраться, что происходит. Занять позиции. Короче говоря, нам оставалось продержаться хотя бы минут десять.

Тепляков замолчал и впервые за время рассказа посмотрел на Татьяну Андреевну. Она сидела напротив, подперев голову рукой, и с таким напряжением смотрела на него неподвижным взором, что ему стало страшно: показалось, что она или в обмороке или в состоянии ступора.

Но Татьяна Андреевна оторвала голову от ладони, глаза ее ожили, и она произнесла голосом, в котором Тепляков услыхал рвущееся из нее чувство сострадания и жалости:

— Боже мой! Я представляю, как вам было страшно! Милые вы мои.

Но Тепляков движением руки отмел ее сострадание и жалость.

— Понимаете, страха не было. У меня, по крайней мере. Злость — да, злость была. Ну и. — как бы это вам объяснить? — не сдаваться же! Об этом и речи быть не могло. А боевики на той стороне уже и не скрывались. Они перебегали с места на место, выбирали более удобные позиции. Их там и было-то совсем немного. В других условиях. Но горы есть горы. Тут не количество важно, а позиция. А ваш сын хорошо стрелял. Он у нас в роте был лучшим пулеметчиком. И с той стороны весь огонь сосредоточился на нем. За эти две-три минуты мы успели перетащить в укрытие раненых. А потом… потом Саша вдруг перестал стрелять. Я подумал: патроны кончились. А на самом деле. Но об этом я узнал позже. Да и меня как раз в это время зацепило и малость оглушило, так что я даже соображать как следует не мог. И в глазах у меня все плыло, и ноги не держали. Правда, длилось это состояние недолго. К тому же, на наше счастье, — на счастье тех, кто еще был жив, — с хребта открыли огонь ребята из отделения сержанта Кубичкина. Это нас и спасло. А Сашу… Сашу снял снайпер.

И Тепляков, взяв рюмку с водкой, повертел ее в пальцах и опрокинул в рот. Рассказывать больше было не о чем. Все остальное уже не имело никакого значения. Потому что почти половина взвода лежала на осыпи, многих каменный поток унес вниз, и позы их говорили о том, что в помощи они уже не нуждаются. Рассказывать о том, как удалось связаться со штабом, как прилетели «вертушки» и накрыли огнем противоположный хребет, как высадили десант, как подбирали убитых и раненых, — рассказывать об этом не имело смысла матери Сашки Яловичева, для которой все закончилось с последними выстрелами ее сына.

Самое обидное и необъяснимое ожидало Теплякова потом, когда военная прокуратура разбирала случившееся: в штабе наотрез отказались от вызова по рации, но и провокацию со стороны боевиков опровергнуть не смогли. И он, Юрка Тепляков, взорвался. Что он тогда, во время суда над собой, кричал в запальчивости, в чем обвинял командира опергруппы полковника Ворошина, убей — не помнит. Может, ранение и контузия сказались таким образом на его обычной выдержке, но даже при отсутствии таковых, несправедливое обвинение не могло не задеть его самолюбия. Впрочем, все мы задним числом умнее себе кажемся. А тогда, один на один с погонами в два просвета, он не нашел других слов и другого тона в свое оправдание. И военный суд постановил: разжаловать лейтенанта Теплякова в рядовые и уволить из армии.

Слава богу, отец не дожил до позора своего сына. А то хоть в петлю.

В квартиру позвонили.

— Это Иван Савич, — встрепенулась Татьяна Андреевна и пошла открывать.

Послышался хрипловатый мужской голос, и Тепляков вышел в прихожую. Сосед Татьяны Андреевны оказался грузным мужчиной лет пятидесяти, с круглой головой на короткой шее, обметанной жестким коротким волосом, как газон после сенокосилки.

Увидев Теплякова, он спросил сварливым голосом:

— Это ты из Ракитного?

— Ну, я, — ответил Тепляков, насторожившись: ехать с человеком, которому ты в тягость, не хотелось. А, с другой стороны, нарываться на очередной скандал с Лилькой не хотелось еще больше.

За Теплякова вступилась Татьяна Андреевна:

— Ваня, это Юра Тепляков. Он служил с моим Сашей.

— А-а, вон как. Ну, тогда что ж, тогда поехали, раз такое дело. — И спросил уже совсем другим тоном, вполне доброжелательным: — Ехать-то готов? Или как?

— Почти, — ответил Тепляков. — Обуюсь вот и.

— А-а, ну, раз так, то я тебя подожду внизу. Только ты, парень, побыстрее, — сказал Иван Савич и вышел.

— Ты, Юрочка, так почти ничего и не поел, — засуетилась Татьяна Андреевна. — Заговорила я тебя. Я тебе сейчас быстренько с собой соберу. А ты пока обувайся. Он подождет, — успокоила она Теплякова. — Ты не смотри, что он вроде бы не очень приветливый. Это на первый взгляд. А так человек он хороший, добрый. Только вот жизнь его тоже помотала — не дай, не приведи. Время такое — ничего не поделаешь.

— Татьяна Андреевна! Я вас очень прошу — ничего мне с собой не надо! — взмолился Тепляков. — И наелся я! Вот честное слово — наелся! Спасибо вам большое!

— Да почему ж не надо-то, Юрочка? Приедешь домой, а дома, небось, шаром покати. А я тебе котлеток домашних, огурчиков, помидорчиков — все со своего огорода.

— Нет, что вы! И дома у меня все есть. Полный холодильник, — отбивался Тепляков, не представляя себе, как он появится с пакетом, а в нем котлеты и все остальное. Вот уж Лилька-то взовьется, вот уж отведет свою душеньку — похлеще вчерашнего.

А когда Тепляков, уже одетый и обутый, отступил к двери, Татьяна Андреевна, приблизившись к нему вплотную с бумажкой в руке и заглядывая ему в глаза, провела руками по отворотам его куртки, — точь-в-точь, как делала когда-то его мать, провожая сына то ли в школу, то ли в училище, — и произнесла умоляюще:

— Юрочка, вот тебе мои телефоны: рабочий и домашний. Обязательно позвони мне дня через три: я что-нибудь придумаю с этой комиссией. Иначе ведь тебя на хорошую работу никто не возьмет. А будешь в городе — заходи. Непременно заходи. Все-таки ты — не чужой мне человек. Не чужой, — в который уж раз повторила она.

— Обязательно, — пообещал Тепляков и, сунув бумажку в карман, взял руку женщины и на мгновение припал к ней губами, а затем решительно вышел за дверь и, прыгая через две-три ступеньки, кинулся вниз.

Под козырьком подъезда он почти столкнулся с двумя девчушками, отпрянул в сторону, давая им дорогу, и услышал за своей спиной, как обе прыснули сдерживаемым смехом. Уже сидя в машине рядом с Иваном Савичем, подумал, что одна из них чем-то похожа на Татьяну Андреевну. И, едва они отъехали от дома, сосед Яловичевых подтвердил его догадку:

— А с дочками-то ее знаком?

— Нет, — ответил Тепляков.

— Я так и подумал, когда ты чуть с ног их не сбил, — хохотнул Иван Савич. — Хорошие девчонки, откровенно должен тебе сказать. Особенно младшая. Машенька. Ее все только так и зовут: Машенька и Машенька, — пояснил он с явным удовольствием. — Приветливая такая, улыбчивая. Посмотришь на нее — и у самого рот до ушей. Такие, Юрик, встречаются редко. Можно сказать, одна на мильён. А ведь может достаться такому обормоту, что не приведи господи: всю жизнь с ним маяться будет. — И, глянув на Теплякова: — Сам-то женат или как?

— Да так как-то, — не стал вдаваться в подробности Тепляков.

— Оно и видно, — с убежденностью человека, прожившего долгую жизнь, заключил Иван Савич. — Мужика сразу видно, если он без женского догляду. Тут и к гадалке не ходи.

И всю дорогу рассуждал на тему, какая из девушек остается на всю жизнь как бы в своем первозданном возрасте, не теряя привлекательности, а какая, едва выскочив замуж, преображается в черт знает какую мегеру, так что мужику, если он не совсем дурак, остается только удивляться, как он не разглядел за ее ужимками настоящей сути.

— Умеют девки пронять нашего брата своими ужимками, — плел он свою речь, не иначе как основываясь на собственном опыте. — А когда ты в нее втюрился, то всё — капец тебе самый полный. В таком состоянии разглядеть в девке истинную ее суть уже нет у тебя никакой возможности. Если что ты и видишь в таком состоянии, так ее глазки, губки, щечки, ручки, ножки. Ну и титьки — кому какие нравятся. А она, девка-то, их еще и приподымет, и приоткроет, и — по нонешним-то временам — пупок выставит, бусинку в него вставит, а уж про ноги и говорить нечего: до самых трусов оголит, — вот, мол, я какая, ешь — не хочу. Тут уж ты и совсем поплыл. И у тебя в голове одна мысль, — и не мысль даже, а черте что! — как до этого тела дорваться. И превращаешься ты в самое настоящее животное, какие из-за самки готовы драться насмерть. Видал, небось, по телику, как те же лоси или олени из-за самок друг друга рогами порют. Вот то-то и оно, — заключил Иван Савич.

Тепляков слушал его вполуха, иногда поддакивая, а сам все еще переживал и встречу с матерью Сашки Яловичева, и разговор с нею, да и все свое прошлое, столь незадачливое, что хоть вой.

Глава 4

Иван Савич подвез Теплякова к самому магазину. И как раз вовремя: машина с продуктами и всякими промтоварами только что подъехала, и Лилька с шофером еще разбирались в бумагах, выясняя, то ли ей привезли, что заказывала, или, как часто случалось, какую-нибудь дрянь завалящую, пережившую все сроки хранения. Правда, магазин принадлежал не Лильке, и не тому предпринимателю, который начинал это дело, а неведомому ей новому хозяину целой сети таких же мелких торговых точек, и товары сюда везли, ее не спрашивая, нужны они в поселке или нет, но она за несколько лет работы установила с посредниками такие отношения, что они предпочитали с нею не спорить. Тем более что Лилька, если и увеличивала цену сверх установленной на ходовые продукты и товары, то весьма незначительно, и те, кто должен контролировать ее, смотрели на это своеволие сквозь пальцы: берет по чину, границу не переходит, и бог с ней: все берут, и если ко всем придираться, то и работать будет некому.

— Явился — не запылился, — встретила Лилька Теплякова, ошпарив его злым взглядом своих светлых, как вода в ручье, глаз. — Давай переодевайся и за работу!

Менее чем через час машина была разгружена, товары разложены по полкам и холодильникам. Тепляков за те месяцы, что работает в магазине, вполне изучил свою хозяйку, и по ее как бы отсутствующему виду знал, что нового скандала не избежать, что Лилька внутри вся так и кипит и молча честит его всеми ругательствами, какие только накоплены в русском языке. Тем более что он уехал, не сказавшись, куда и надолго ли, ждать его или нет.

А народ все шел и шел, но все больше бабки да местные пьянчужки: одни за хлебом, солью, колбасой и всякими консервами, другие за пивом и водкой, третьи, опустившиеся на самое дно, в робкой надежде угодить хозяйке, и тогда та, по доброте своей душевной, сунет им бутылку-другую, а уж закусон они раздобудут сами: на дворе ранняя осень, в огородах чего только нет, а им и надо-то пучок лука да пару огурцов. А то еще и такое случается время от времени: завалится какой-нибудь шальной «предприниматель-бизнесмен» с туго набитой мошной, не зная, как ею распорядиться, ну, тогда уж и совсем разлюли-малина — можно так потешить душеньку, что хватит на целую неделю. И даже останется.

Но к девяти вечера, когда уж совсем стемнело, поток покупателей иссяк. Вдвоем они закрыли окна изнутри железными ставными, затем разделились: Лилька заперла железную дверь на два внутренних замка, а Тепляков снаружи для вида повесил замок амбарный. После чего сел на лавку под навес с дровами и закурил: на второй этаж, который был их жильем, подниматься не хотелось. И вообще он не знал, чего ему хочется, а чего не очень. Он курил и поглядывал иногда на светящиеся окна второго этажа, которые не столько манили его к себе, сколько вызывали мрачные мысли.

Когда-то весь этот двухэтажный дом, сложенный из кирпича до второго этажа, а до железной крыши рубленый из сосновых бревен, принадлежал Хорьковым, то есть Лилькиным родителям, и в нем, по местным меркам, жила довольно крепкая семья из четырех человек.

Глава 5

Тепляков легко нашел улицу Красноармейскую, а на ней фирму «Кристалл». Фирма помещалась в бывшем детском саду, здесь остался забор, сваренный из толстых металлических прутьев с претензией на некоторую художественность, часть деревьев и кустов; зато там, где когда-то красовались разноцветные домики, грибки и песочницы, стояли на асфальте легковушки самых разных марок, а окна были прикрыты стальными решетками. При входе в калитку Тепляков нажал на кнопку, и тут же, хотя вовсю светило раннее осеннее солнце, вспыхнуло несколько ламп и прямо в лицо уставилась телекамера. После этого что-то щелкнуло, и калитка отползла в сторону. Потом он миновал тяжелую стальную дверь и уперся в вертушку, сбоку от которой за толстым стеклом сидел охранник. Тепляков протянул в окошко свой паспорт, охранник сверил его со списком и только после этого разрешил следовать дальше.

— Двадцать четвертая — по лестнице на второй этаж, третья дверь направо, — привычно сообщил он, возвращая паспорт.

Пока Тепляков шел по указанному маршруту, он глазел на стены, украшенные большими фотографиями, на которых мускулистые парни били руками и ногами по боксерским мешкам, сходились друг с другом в рукопашных схватках, прыгали сквозь бушующее пламя, стреляли из пистолетов и автоматов в тире, в поле, лежа и стоя, на бегу и в прыжке, с машин и мотоциклов, сопровождали солидных красногалстучников, с подозрением кося по сторонам, сдерживали напирающую толпу и прикрывали от дождя своих подопечных. Из этой фотовыставки даже Теплякову, еще не вполне освоившемуся со многими сторонами гражданской жизни, нетрудно было понять, что здесь располагается фирма, готовящая телохранителей и охранников различных амплуа.

Тепляков открыл тяжелую дверь и переступил порог означенной комнаты. И увидел Элен, сидящую за столом перед плоским экраном компьютера. Сбоку от нее стояли тумбочка с телефонами, шкаф со множеством ящиков, за спиной располагались два зарешеченных окна, а слева и справа от входа — двери, обитые дерматином.

Тепляков поздоровался, Элен в ответ кивнула головой и мило улыбнулась.

— Присаживайтесь, — предложила она телефонным голосом. — Илья Константинович скоро освободится. — И добавила с легкой усмешкой на ярко накрашенных губах: — Куртку можете повесить на вешалку.

Тепляков, смутившись от своей недогадливости, разделся и сел, сунув ладони между колен. Не то чтобы он волновался, однако неуютность своего положения просителя чувствовал всем существом, не зная, что ожидает его за дверью. Тем более что Элен настолько была погружена в созерцание экрана компьютера, что-то выведывая у него легкими движениями длинных пальцев, что отвлечь ее посторонними разговорами у Теплякова не хватило духу: а вдруг она выведает что-то такое там о Теплякове, что и здесь он потерпит неудачу.

Минут через десять из двери слева повалил молчаливый народ, настолько однообразный, будто каждый из них был клонирован в каком-нибудь сверхсекретном инкубаторе. Их глаза равнодушно скользили по Теплякову, как ночью скользит свет автомобильных фар по фонарному столбу, стоящему на повороте дороги, после чего клоны исчезали друг за другом за дверью, ведущей в коридор. Более того, Теплякову, наделенному излишним воображением, доставшемся ему от матери, показалось, что у каждого из них на спине имеются стоп-сигналы, просвечивающие сквозь одинаковые пиджаки. Но даже в коридоре не прозвучало ни одного слова, точно мимо Теплякова проследовали глухонемые.

«Да-а, порядочки», — первое, что пришло ему в голову, потому что в армии, после совещания у командира, ничего подобного не наблюдалось. Даже наоборот: каждый старался поделиться с другими своими мыслями, далеко не всегда относящимися к делу, и тем самым выпустить из себя пар, скопившийся от сидения и выслушивания прописных истин.

Когда последний клон покинул кабинет, Элен сообщила Рассадову, что в приемной находится Тепляков Юрий Николаевич.

— Пусть войдет, — прозвучало в ответ.

Рассадов сидел за большим столом, и едва Тепляков переступил порог, поманил его к себе пальцем, а когда тот приблизился, приподнялся и протянул руку. На этот раз крепкого рукопожатия не произошло. Тепляков едва успел ухватить кончики пальцев бывшего майора, как они выскользнули из его ладони.

— Садись! — последовал приказ. — Рассказывай!

— О чем? — не понял Тепляков.

— Как о чем? — удивился Рассадов. — Зачем пришел? Чего от меня ждешь? На что рассчитываешь?

Тепляков нахмурился и мельком глянул на человека лет сорока пяти, сидящего в стороне за отдельным столиком.

— Пришел за помощью или хотя бы за советом. Сами же сказали: если что, звони. Вот я и.

— Куда попал, догадываешься? — перебил его Рассадов.

— Догадываюсь.

— И какие делаешь выводы?

— Пока никаких, — ответил Тепляков. — Не успел еще.

— Пьешь?

— Случается.

— Куришь?

— Курю.

— Могу предложить тебе работу телохранителя. Но не сразу. Форму ты вроде бы еще не до конца растерял, можно наверстать. Но пить и курить придется бросить. Нам нужны здоровые люди со здоровыми инстинктами и быстрой реакцией. Кстати, пройдешь медкомиссию. Направление мы тебе дадим. Думаю, что там никаких отклонений от нормы не обнаружат. У нас с поликлиникой договор, так что три дня тебе хватит. — И, обратившись к человеку за отдельным столиком: — Как, Никитич, возьмешь этого парня к себе?

Никитич пожал плечами.

— Что ж, можно посмотреть, на что он годится. Дней десять на это хватит.

— Согласен. Сегодня у нас какое? — спросил Рассадов, заглядывая в настольный календарь.

— Одиннадцатое октября, — подсказал Никитич.

— Да, одиннадцатое. Плюс три дня на комиссию. Так вот, двадцать пятого жду тебя с окончательным решением. — И, обращаясь к Теплякову: — Жилье имеется?

— Нет, — ответил Тепляков. И тут же поправился: — Еще не искал: я прямо с автобуса.

— Никитич, дай ему койку в общаге, — велел Рассадов и, сделав вялое движенье ладонью: — На этом все. Можете быть свободны.

Общага располагалась на первом этаже. Никитич толкнул дверь с номером 14. Пропустил вперед Теплякова. В комнате стояло шесть коек, заправленных по-армейски. Возле каждой койки тумбочка и табуретка. На спинках полотенца. У входа вешалка, на ней куртки, под куртками полка, на ней штаны, под ней армейские ботинки. Вдоль стены два шкафа, посредине стол. Все это походило и на казарму и на госпитальную палату. А когда-то, подумал Тепляков, здесь копошилась детвора, стены эти слышали детский смех, видели детские слезы.

— Вот твоя койка, — показал Никитич на койку, стоящую почти у самой двери. — Располагайся. Порядки армейские, надеюсь, не забыл, напоминать не считаю нужным. Вон на стене памятка, прочти и запомни. За нарушение каждого пункта следует незамедлительное изгнание не только из общаги, но вообще. Так что все зависит от тебя. Разберешься со своими шмотками, рюкзак и сумку сдашь в камеру хранения. Оставишь только самое необходимое. — И спросил: — Позавтракать успел?

— Успел.

— Спортивный костюм есть?

— Да так, — замялся Тепляков.

— Ясно. — С этими словами Никитич открыл один из шкафов, порылся там, достал сверток, кинул на койку Теплякова. — Пока этот. А там будет видно. Переоденешься, придешь в спортзал. И не тяни резину. Все понял?

— Так точно! — ответил Тепляков. И спросил: — А комиссия?

— Завтра пойдешь на комиссию.

— И последнее: как к вам обращаться?

— Вот так и обращайся: Никитич. А для меня ты пока — Тепляков. Заслужишь — буду звать Юрием.

С этими словами Никитич покинул комнату, и Тепляков стал торопливо выполнять полученные указания. В душе его вместе с некоторым недоумением все более крепло сознание того, что он как бы вернулся в прежнюю жизнь, из которой был изгнан два года назад, в жизнь, где есть всезнающее начальство, дисциплина, писаные и неписаные правила поведения на все случаи жизни, и ему не нужно будет приноравливаться к незнакомым и даже враждебным порядкам, ловчить и прикидывать, выгодно или нет делать то или другое и чем это может для него обернуться. И хотя какой-то слабенький голос пытался напомнить ему, что всякий порядок имеет и свою оборотную сторону, что он уже обжегся в той прошлой жизни на этой темной его стороне, однако Тепляков решительно задавил этот голос и, уже ни в чем не сомневаясь, переступил порог спортивного зала.

Здесь тоже все было знакомым. Даже терпкий запах мужского пота. И парни выглядели совсем не так, как полчаса назад: каждый имел свою стать и физиономию, каждый смотрел на новенького с некоторой долей любопытства и даже сочувствия, и Теплякову нетрудно было догадаться, что все они оказались здесь только потому, что ни на что другое способны не были.

Никитич, одетый, как и все, в спортивный костюм, не новый, но и не такой поношенный, как на Теплякове, сидел у стены на банкетке. Он поманил Теплякова пальцем, и когда тот приблизился, похлопал в ладоши и сообщил:

— Минутку внимания! Представляю вам новенького: Тепляков Юрий Николаевич. Двадцать семь лет, не женат. Бывший лейтенант горнострелковой бригады. Пока с десятидневным испытательным сроком. Все! Можете продолжать разминку! Тепляков, пристраивайся!

И Тепляков пристроился. Легко и непринужденно. Потому что здесь как бы продолжилось его прерванное прошлое. А потом… потом ему приказали надеть перчатки и выйти на ринг. Экзаменующим оказался мускулистый парень с кошачьими движениями. Тепляков продержался чуть более двух минут и оказался на полу, сбитый точным боковым в челюсть. Правда, не в нокауте, а лишь в нокдауне, и почти тут же вскочил, но Никитич бой прекратил, заметив:

— Что ж, кое-что можешь. Но кое-что — это у нас почти ничего. Старайся. А там посмотрим.

Медкомиссия, действительно, отняла всего три дня. Никаких отклонений в здоровье Теплякова она не обнаружила, и он, довольный ее заключением, вручил справку Никитичу.

Следующие десять дней пролетели как один бесконечный день изматывающих тренировок. На одиннадцатый, во время утреннего построения, Никитич, пройдясь вдоль строя замерших курсантов, остановился в самом конце.

— Юра Тепляков, выйди из строя, — приказал он.

Тепляков вздрогнул, как от удара, уверенный, что ему предложат покинуть «Детсад», как с иронией называли фирму «Кристалл» будущие телохранители, расшифровывая шесть букв следующим образом: Действуй Если Ты Солдат Адекватной Должности. Чушь, конечно, поросячья, но были и другие расшифровки, с использованием ненормативной лексики.

Тепляков сделал два шага вперед, повернулся кругом и замер, готовый ко всему, пропустив мимо ушей, что Никитич впервые присовокупил имя к его фамилии.

— Итак, Юрий Николаевич Тепляков прошел смотрины и, на мой взгляд, показал себя с лучшей стороны. Посему, поздравляю тебя, Юра, с зачислением на курсы телохранителей. Тебе предстоит в течение трех месяцев узнать все секреты своей будущей профессии. Уверен, что ты освоишь их без особых затруднений. О чем я и доложил руководству фирмы.

Строй будущих телохранителей из двадцати двух человек сообщение своего наставника встретил вежливыми аплодисментами. Впрочем, как выяснил Тепляков за минувшие дни, все эти парни попали в «Детсад» примерно тем же путем и в то же самое время, и если бы он опоздал всего на неделю, ему пришлось бы искать другую работу.

Теперь к тренировкам тела добавились боевое самбо и дзюдо, стрельба из пистолета, фехтование на ножах и палках, вождение автомобиля, лекции по психологии, юриспруденции, кино и фотосъемкам, звукозаписи, первой медицинской помощи при различных травмах и ранениях. Вплоть до кулинарии, марок вин, минеральных вод и прочего, и прочего, о чем Тепляков не имел ни малейшего представления. Занятия велись с перерывами на еду и сон, один специалист сменял другого, так что на личное время не оставалось ни минуты, а если бы и оставалось, то любой из курсантов употребил его для сна. И далеко не все выдержали такой бешеный темп освоения новой профессии. Уже через пару недель кое-кто, добравшись в конце дня до постели, стал задаваться вопросом, зачем им такая прорва всяких знаний?

— Нас, что, в шпионы готовят? — как-то во всеуслышание спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, Славка Корневищев, сосед Теплякова по койке.

Тепляков лишь пожал плечами, почти уверенный, что его проверяют на вшивость.

— Для поступления в академию Генштаба, — с усмешкой ответил Валерка Куценко, в первый же день пославший Теплякова в нокдаун. — Говорят, что там теперь такая же программа, как и до семнадцатого года. Кроме четырех языков и парфосной охоты.

— Что это за охота такая? — удивился кто-то.

— Верхом на дончаке вслед за гончими по пересеченной местности, деревня, — ответил Куценко. — Читай роман Пикуля «Честь имею». Кстати, одним из лучших наездников в Академии перед Первой мировой считался барон фон Маннергейм.

— Кто? Кто?

— Маннергейм, будущий президент Финляндии. Слышал про «Линию Маннергейма», которую штурмовали наши дуроломы в сороковом году? Вместо того чтобы ударить с флангов. Вот этот самый Маннергейм и есть.

— Сам ты дуролом, — огрызнулся Корневищев.

— Сам не сам, а спросит тебя дочка подопечного тебе тела, почем бананы в банановых республиках, а ты и поплыл.

— Ну и почем же они там?

— По деньгам.

Славка Корневищев не выдержал такого темпа и такой нагрузки. А с ним еще двое. Их отсеяли и определили в обычные охранники, начиная от детского сада, кончая банками: там не обязательно отличать вкус и аромат «Мукузани» от «Хванчкары», или «Ессентуки» от обычной газированной воды, слегка подсоленной.

Глава 6

Через месяц ударили первые морозы и выпал первый снег. В этот день Никитич на вечерней поверке вдруг объявил, что завтрашнее воскресенье курсанты могут провести так, как им заблагорассудится. Но в понедельник утром чтобы все были на месте как штык и чистые как стеклышко.

Странное дело, но Тепляков, как, впрочем, и многие другие, даже жители этого города, встретили объявление Никитича с некоторой растерянностью: так все они втянулись в эту лихорадочную гонку к финишной черте, за которой таилась пугающая неизвестность, знакомая им разве что по детективным фильмам. В этих фильмах телохранители влюблялись в своих подопечных, если это была женщина, или в жену охраняемого тела, или в его дочь, или те в телохранителя. Были и такие сюжеты, в которых телохранитель изменял своему долгу, соблазнившись большими деньгами, или. — похоже, сценаристы-киношники перебрали все мыслимые и немыслимые варианты, случавшиеся в жизни или могущие случиться в тех или иных условиях. Впрочем, и на самих занятиях учителями приводились похожие истории, но не выдуманные, а имевшие место в действительности, разбиралось по косточкам поведение действующих лиц, свои и чужие промахи и делались выводы: не допускать подобных промахов в своей будущей практике.

В этот вечер курсанты уснули далеко не сразу. Местные, преодолев минутную растерянность, тут же собрались и покинули общежитие. А тем, кому некуда было идти, оставалось лишь завидовать и придумывать, как все-таки использовать полученный выходной. И Тепляков оказался среди них. Кто-то предложил во второй половине дня отправиться в ресторан и там расслабиться по полной программе. Но его не поддержали.

— Утром в понедельник ты если и будешь как штык, то уж точно — не как стеклышко. И что тебе скажет Никитич, к гадалке ходить не надо.

И лишь лежа в постели, подоткнув под себя одеяло и проваливаясь в сон, Тепляков вдруг увидел испуганные глаза девочек, которых он чуть не сбил, выскочив из подъезда пятиэтажки, услышал голос Татьяны Андреевны, умоляющий его непременно заходить к ним, если окажется в городе, вспомнился рассказ их соседа, подвозившего Теплякова.

Но если заходить, то когда? С утра, пожалуй, рано. К обеду? Тоже как-то неловко: подумают, что пришел поесть. Лучше всего, пожалуй, часа в три. А вдруг они куда-нибудь уйдут? Скажем, к кому-нибудь на день рождения. Или в кино. Или еще куда-то, а он придет, да еще с цветами, без которых никак нельзя. Вот ведь незадача. А если позвонить: мол, так и так и прочее?.. Тоже как-то не по себе.

Так ничего и не решив, Тепляков уснул, но, в отличие от прошлых ночей, глухих и беззвучных, ему снились широко распахнутые девичьи глаза, и кто-то звал его тихим голосом: «Юра-ааа! Юрочка-ааа!» Голос то возникал, то растворялся в шуме леса. Тепляков брел, проваливаясь в глубокий снег, теряя силы, а голос звал его, все звал, такой сладкий, такой жалостливый, как будто не голосу этому, заблудившемуся в глухом лесу, нужна была помощь, а самому Теплякову.

Наручные часы показывали полдень, когда Тепляков нажал черную кнопку звонка. Он даже перестал дышать, прислушиваясь к тишине за дверью, обитой дерматином, с глазком на уровне его плеча. Потом из глубины зашлепали чьи-то легкие шаги и замерли возле двери, и у Теплякова на мгновение замерло сердце, а потом бешено застучало то ли от радости, что кто-то все-таки дома из Яловичевых, то ли от страха, что примут его равнодушно, без всякой радости, на которую он втайне все-таки рассчитывал.

— Кто там? — спросил девичий голос, но не сразу и явно с испугом.

И другой, почти такой же, то есть тоже девичий, но из глубины квартиры.

— Машка! Ну чего ты ктокаешь? Посмотри в глазок. Может, там какой-нибудь бомж. Или дядька Петька со второго этажа денег пришел клянчить на выпивку.

— Я боюсь, — признался первый голос — голос Машеньки, как младшую вслед за Иваном Савичем называл про себя Тепляков.

— Вот глупая! Дай я гляну!

Тепляков чуть отошел от двери и встал напротив глазка, держа букет алых роз перед собою, а пакет с коробкой дорогих шоколадных конфет, с тортом и фруктами в опущенной руке: Лилька столько дала ему денег, что он не знал, на что их потратить. Стоя перед дверью, он подумал, что выглядит, скорее всего, глупо, тем более что лицо его, помимо воли, просто расплывалось в улыбке, которую ему самому, не видя себя в зеркало, трудно определить, но уж точно, умной не назовешь. Даже Лилька, и та часто пеняла ему: «Ну чего ты лыбишься? Прямо как дурак какой-то!» А еще он подумал, что девочки наверняка дома одни, отсюда и проистекает их робость.

Некоторое время за дверью держалась настороженная и, надо думать, удивленная тишина. Затем второй голос, на пол-октавы гуще первого, голос Дашеньки, спросил, но без страха, а, скорее, с изумлением:

— А вы к кому?

— К вам, — ответил Тепляков, продолжая улыбаться. — Меня зовут Юрием Тепляковым. Я служил с Сашей, с вашим братом. Может, Татьяна Андреевна говорила вам обо мне.

— Говорила, — неуверенно подтвердила Дашенька. — Но мамы нет дома.

— Об этом я уже догадался, — признался Тепляков снисходительно. — А когда она вернется?

— Не знаю, — пожаловался за дверью голос Дашеньки: ей хотелось впустить незваного гостя, но в передачах почти всех телеканалов столько рассказывается ужасов про то, как с виду — и со слов — вполне приличные люди вдруг превращаются в чудовища, стоит им оказаться в квартире, населенной такими беззащитными существами, что нет ничего удивительного, если две девчушки, затвердив эти новые правила нового мира, пребывают в мучительной неопределенности, как им поступить.

И Тепляков решил, что не стоит их мучить понапрасну: даже если они и впустят его, все равно будут вести себя настороженно, следовательно, ничего хорошего из этого визита не получится.

— Хорошо, Дашенька с Машенькой. Я зайду в другой раз, когда Татьяна Андреевна будет дома. Только передайте ей, что я нашел себе работу. Чтобы она не беспокоилась. До свиданья!

И Тепляков затопал своими армейскими ботинками вниз по ступеням. Однако не успел он достичь третьего этажа, как наверху клацнули открываемые замки, и голос Дашеньки, освобожденный от всяких преград, вскрикнул с испугом:

— Постойте!

Тепляков остановился, задрал вверх голову и первое, что он увидел, это отвисший ситцевый халатик, а под ним голые ноги до самых трусиков телесного цвета и с кружевами. И только потом русую головку девушки с широко распахнутыми глазами, перегнувшейся через перила.

— Постойте, — повторила она, и тут же рядом с нею оказалась Машенька, с такими же широко распахнутыми от страха и любопытства глазами, с такими же обнаженными ногами, при виде которых Теплякова во второй раз обдало жаром с ног до головы.

— А вы, правда, Тепляков Юра? — спросила Дашенька.

— Чтоб мне провалиться на этом месте до самого подвала! — ответил Тепляков, широко улыбаясь, потому что нельзя было не улыбаться при виде этих очаровательных лиц, широко распахнутых глаз, и не столько от страха и любопытства, сколько оттого, что они не поверили ему, Теплякову, не пустили его за порог, и он теперь может подумать о них что-то плохое. Довольный своими догадками, отчасти основанными на тех знаниях психологии, которые преподали им на курсах, Тепляков полез в боковой карман куртки, достал паспорт, поднялся на межэтажную площадку и положил паспорт на подоконник. Подумав лишь мгновение, он рядом положил розы и поставил пакет. — Вот мой паспорт. Я спущусь вниз. Вы посмотрите, ну а дальше… дальше я, пожалуй, все равно пойду. А то, не дай бог, мама вас заругает, что вы впустили в квартиру чужого человека. А цветы и все остальное — это так, между прочим. На всякий случай можете вызвать саперов: а вдруг там бомба, — прорычал он, сделав страшное лицо.

— Ну, что вы! — воскликнула Машенька с той радостной и даже счастливой улыбкой, о которой с такой завистью говорил чуть больше месяца тому назад Иван Саввич. — Мама совсем-совсем не будет нас ругать! Она все вас вспоминала и вспоминала, все ждала, когда вы придете к нам в гости. Правда, правда!

— Вот как, — произнес Тепляков, не зная, как вести себя дальше. И пояснил в свое оправдание: — О том, что у нас будет выходной, нам сообщили лишь вчера вечером. Я не решился вам позвонить: вдруг вы спите.

— Ой, что вы! — еще более радостно воскликнула Машенька. — Мы поздно ложимся! Да если бы даже и ночью. Раз так случилось. Бывают же такие обстоятельства. Правда?

— Бывают, — легко согласился Тепляков. — Это когда землетрясение или наводнение. А вчерашним вечером, насколько мне известно, ничего подобного не случилось.

— Да вы поднимайтесь! Мы вам верим, — снизошла до него Дашенька.

— Правда, правда! — подтвердила Машенька. — Вот честное слово!

И Тепляков, забрав свой паспорт с подоконника и все остальное, поднялся к девочкам, сунул паспорт Дашеньке, а затем каждой из них протянул по букету роз.

— Ну а этот, побольше, вашей маме, — пояснил он.

— Ой, что вы! Это ж так дорого! — воскликнула Машенька, прижимая букет к своей груди и глядя на Теплякова счастливыми глазами.

— Большое спасибо, — зардевшись, чуть ли ни шепотом поблагодарила его Дашенька и, так и не раскрыв паспорта, вернула его Теплякову.

И Машенька, спохватившись, тоже поблагодарила его теми же словами. И только после этого они перешагнули друг за другом порог квартиры.

Разувшись и раздевшись, Тепляков сидел на кухне, выложив на стол свои гостинцы, а девчонки, оставив его одного, скрылись в комнатах, затворив за собой двери. Он слышал торопливые шаги в ванную, из нее — шум воды, щелканье выключателей, еще какие-то звуки, и представлял, чем сейчас занимаются девчонки: не ожидал, что его появление здесь может вызвать такой переполох.

С Лилькой иногда случалось почти то же самое: ее вдруг что-то подстегивало, и она начинала прихорашиваться, будто ждала гостей, а на самом деле это вдруг происходило вовсе не вдруг, а от осознания ее вины перед Тепляковым, облаянным ею за какой-нибудь пустяк сегодня утром или вчера вечером, и это при том, что могла не замечать с его стороны и нечто более существенное. В психологии это называется отложенной или запоздалой реакцией, которая возникает по поводу, а не по причине. До Лильки ее вина перед сожителем доходила не сразу, а когда все-таки доходила, ее реакция была именно такой. И все это происходило на его глазах: и прихорашивание, и смена туалетов, при этом менялась не только она сама, но ее голос, лексика, из которой исключалась нецензурщина, менялся взгляд ее светло-серых глаз: в них возникали раскаяние и страх перед возможностью, что Тепляков хлопнет дверью и уйдет. На столе появлялись самая дорогая водка или коньяк и самые деликатесные закуски.

И сейчас, сидя на кухне и вспоминая недавнее прошлое, он удивлялся, как мог он все это вытерпеть, почему не ушел после первого же скандала. Ну да, ему было жалко Лильку, одинокую и несчастную, особенно после ее рассказа о том, как однажды в магазин ворвались какие-то люди в масках, избили ее, связали, изнасиловали, забрали выручку, ящик водки и всякие консервы, пригрозили ей, что если пикнет, то убьют, и с тех пор она жила под страхом, что они вернутся. И Тепляков вместе с нею ждал их возвращения, хотел его, но они так и не вернулись, потому что, скорее всего, были залетками и дважды в одном месте не отмечались. Удерживало его при Лильке и то обстоятельство, что ему некуда было идти, что он устал от бродяжничества, а в город, покинутый им девять лет назад, его привела надежда, что здесь он сможет устроиться и начать новую жизнь, где, если не помнили его отца, то могли помнить его мать, преподававшую в музыкальной школе игру на фортепьяно. Но за последние годы изменился не только город, разросшийся в обе стороны вдоль реки, изменились его обитатели: они поблекли, отступили в тень, с опаской поглядывая на множество чужих лиц, наглых, нахрапистых, не считающихся ни с кем и ни с чем, как будто это были не соотечественники, когда-то мирно обитавшие на окраинах огромной страны, а ее завоеватели. И так повелось везде, где Теплякову пришлось побывать, следовательно, и выбирать было не из чего.

Наконец дверь на кухню отворилась, и девчонки предстали перед Тепляковым, смущенные и зардевшиеся, одетые, надо думать, в самые лучшие свои наряды, предстали будто на смотрины. На Дашеньке было длинное серо-зеленое платье, расшитое по подолу, рукавам и лифу белыми ромашками, с глубоким вырезом на груди, открывающем соблазнительную ложбинку; Машенькино платье из той же ткани было попроще и поскромнее.

Тепляков поднялся.

— Ну, девчонки, вы просто… уж и не знаю, что сказать. У вас что сегодня, праздник какой-нибудь?

— Нет, никакого праздника, — поспешила ответить Дашенька.

— Ну-у, потому что… потому что гости, — пояснила Машенька, выглянув из-за плеча старшей сестры: кухонька настолько была крохотной, что девочки не могли разойтись между холодильником и раковиной. И добавила: — Мы же не знали, что вы придете.

— Вы уж извините меня за мой костюм, — произнес Тепляков, обеими ладонями проведя сверху вниз. — Не успел обмундироваться соответствующим образом. В следующий раз постараюсь выглядеть лучше.

Он не успел закончить фразы, как обе девочки протестующе замахали руками и в один голос воскликнули:

— Да вы что! Вы и так прекрасно выглядите!

И все трое рассмеялись.

Нужный тон был найден, напряжение спало, Машенька попятилась, Дашенька тоже, приглашая Теплякова покинуть кухню. В комнате, которая, судя по всему, служила в торжественных случаях столовой, они усадили Теплякова на диван, включили старенький телевизор.

— Юра, вы пока смотрите, а мы сейчас что-нибудь приготовим, — распорядилась Дашенька, поддержанная улыбкой Машеньки.

Но тут запиликал мобильник, лежащий на полке трельяжа, Дашенька схватила его, приложила к уху.

— Да, мам! Я слушаю. А ты где? Ой, а у нас Юра! Юра Тепляков! Мам, я сейчас выскочу. Я быстро!

Но Тепляков, догадавшись, о чем идет речь, уже стоял в прихожей и шнуровал свои ботинки.

— Да вы что, Юра! — пыталась остановить его Даша. — Там не так много. Я сама справлюсь.

Но Тепляков был непреклонен:

— Не сомневаюсь. Но втроем мы справимся еще лучше. А еще лучше, если ты останешься помогать Машеньке. Тем более что с мамой мы знакомы.

И вот все четверо сидят за круглым столом: Тепляков напротив Татьяны Андреевны, девочки по бокам. Было испробовано вино, принесенное Тепляковым, и стоя выпито за Сашу и всех не вернувшихся домой. Потом были суп с фрикадельками, жареная картошка с разнообразными соленьями, и теперь они пили чай с тортом, и Тепляков, под участливые взгляды трех пар серо-голубых глаз, рассказывал, как он провел минувший месяц, рассказывал с юмором, потому что об этом рассказывать серьезно трем очаровательным женщинам было бы глупо и неинтересно.

— Не знаю, что меня ждет через два месяца, кто купит меня себе в услужение, как там сложатся отношения, зато я уверен, что в будущей моей работе отыщется хоть что-нибудь интересное и поучительное. Конечно, эта работа не на всю жизнь, постараюсь выкраивать время на учебу, но это пока лишь мои прожекты, — закончил Тепляков на оптимистической ноте.

— Ой, как интересно-ооо! — с радостной улыбкой воскликнула Машенька и принялась делиться своими впечатлениями: — Вы знаете, Юра, по телику в прошлом году показывали американский фильм про телохранителя, так я ужасно как переживала. — И, всплеснув руками: — Ой, вы, Юра, главное, не поддавайтесь на провокации! Эти богачи… они бог знает что о себе думают! Будто они самые умные! А всех, у кого нет таких больших денег, презирают. Правда, правда! — воскликнула она на снисходительную улыбку Теплякова, будто у нее целая куча знакомых богачей, из наблюдения за которыми она и сделала свои выводы.

— Ну, положим, не все, — возразила Татьяна Андреевна учительским тоном. — И богачами люди становятся по-разному. Другое дело, что им всем не хватает душевной теплоты, потому что свое богатство они добывают в борьбе с конкурентами. Подчас очень жестокой, когда не думают о последствиях для тех, кто проиграет. А ведь у всех семьи, дети, внуки. Но это со временем должно как-то урегулироваться, — закончила она убежденно, в то же время взглядом приглашая Теплякова поддержать ее точку зрения.

Тепляков не стал возражать. И не потому, что не имел аргументов против точки зрения хозяйки, быть может, к тому же, высказанной исключительно в воспитательных целях для своих девочек, а более всего потому, что не имел еще своей точки зрения, не имел опыта общения с сильными мира сего, хотя среди курсантов его группы ходили всякие истории о том, кто и как добывал и продолжает добывать себе миллионы. А еще, глядя в эти светлые и, как ему казалось, наивные глаза двух девочек, он вдруг почувствовал себя по сравнению с ними таким стариком, прожившим такую долгую и насыщенную далеко не самыми лучшими впечатлениями жизнь, что даже нахождение за этим столом представилось ему ничем не оправданным вторжением, которое, если будет повторяться, ни ему, ни этим девочкам, ни их матери ничего хорошего не сулит.

— Юрочка! Что это вы вдруг так… приуныли? — забеспокоилась Татьяна Андреевна. — Что-нибудь на службе не ладится?

— Нет, нет! Что вы! Все нормально! Не стоит беспокоиться, — торопливо постарался он разрядить вдруг помрачневшую обстановку, словно в люстре перегорели почти все лампочки. — Просто, знаете, у нас ведь такая гонка, столько в нас за три месяца пытаются втиснуть всяких знаний, что это так или иначе сказывается. А у вас такая милая атмосфера, такая спокойная, так напомнила мне прошлое, что. Вы уж меня извините: я все никак не научусь справляться со своими чувствами, — закончил он, виновато улыбнувшись. — А наши преподаватели на занятиях от нас требуют быть рассудительными и не поддаваться эмоциям. Пока у меня это плохо получается.

И опять Машенька, вспыхнув и подавшись к нему всем телом, точно пытаясь защитить его от неизвестных ей напастей, всплеснула руками, прижала их к рельефным бугорочкам своей груди, часто-часто затрясла своей головкой, еще не находя нужных слов и этим беспомощным жестом пытаясь выразить, как она ему сочувствует и очень не хочет, чтобы он научился-таки справляться.

— Ну что вы, Юра! Как можно! — наконец воскликнула она. — Ведь это так естественно! Ой, я вас… мы вас так понимаем и сочувствуем! Только вы не думайте о плохом. Совсем не думайте! И тогда, вот увидите, все будет хорошо.

И глаза ее заблестели непролитой слезой.

Боже, как Теплякову вдруг захотелось расцеловать эти глаза, прижать к себе и успокоить это хрупкое девичье тельце. Он обругал себя последними словами за несдержанность, выдавил на своем лице благодарную улыбку и пообещал, что больше подобное с ним никогда не повторится.

Чаепитие с тортом прошло в сосредоточенной тишине. Хозяйки убирали со стола, и Теплякову оставалось лишь оглядываться да пытаться понять, не наступил ли тот момент, когда остается лишь благодарить хозяев за гостеприимство и раскланиваться. Но раскланиваться именно сейчас было как-то не с руки. И когда стол очистился от посуды и на нем появились три вазы с розами, Тепляков, давно заприметивший на стене гитару, спросил:

— А кто у вас на ней играет?

— Девочки, — ответила Татьяна Андреевна с глубоким вздохом. И пояснила: — Обе учились в музыкальной школе, потом. Правда, уж и не упомню, когда хоть одна из них бралась за гитару.

— А потому, что мы не умеем ее настраивать, — тут же оправдалась Дашенька. — Она уже не звенит, а бренчит. Вот.

— Да, мама, — поддержала сестру Машенька. — Я пробовала, но у меня ничего не получилось.

— А камертон у вас имеется? — спросил Тепляков.

— Где-то валяется, — отмахнулась Дашенька, давая понять, что все равно толку от него никакого.

— А можно мне попробовать? — спросил Тепляков.

— А вы умеете? — вопросом на вопрос ответила Дашенька.

— Да как вам сказать? Когда-то тоже посещал музыкальную школу. Мама хотела сделать из меня музыканта. Она в музыкальной школе преподавала игру на фортепьяно. С тех пор прошло много времени, боюсь, что все позабыл, — поскромничал он, хотя, действительно, за минувшие годы брать в руки гитару приходилось очень редко. Но надо было как-то окончательно разрядить обстановку, чтобы оставить по себе хорошее впечатление, и он решился, не зная, как сделать это без гитары.

Сняв ее со стены, провел пальцем по ее запыленному боку, оставив на нем блестящий след.

— Ой! — вскрикнула Машенька и, вскочив, потянула гитару к себе, пояснив с виноватым видом: — Она висит и висит. Давайте я ее вытру. Я быстро! — И тут же убежала.

— Все чем-то заняты, всем недосуг, — вздохнула Татьяна Андреевна. — Вы уж не судите нас слишком строго, Юра.

— Ну что вы, Татьяна Андреевна! Как я могу вас судить? Даже и не слишком строго? Тем более что большего разгильдяя, чем я, трудно отыскать во всей вселенной.

Обстановка, похоже, стала понемногу разряжаться, разве что Дашенька поглядывала на гостя с некоторым недоверием, ожидая от него чего-то такого, тщательно скрываемого, что сразу же разъяснит все в этом на вид довольно привлекательном, но уже явно многое повидавшем человеке.

В дверях появилась Машенька с гитарою на вытянутых руках.

— Вот, — сказала она, приблизившись к Теплякову. При этом смотрела ему в глаза с такой надеждой, словно от его умения оживить гитару зависела жизнь всех присутствующих в этой комнате.

Действительно, струны не звенели, а жалобно дребезжали, но в умелых руках Теплякова сперва зазвенела одна струна, за ней другая, а там уж и все остальные. Он прошелся по струнам перебором, чувствуя, что огрубевшие пальцы слушаются плохо, и, следовательно, попытаться сыграть надо будет что-нибудь попроще. И он, резко вдохнув и выдохнув воздух, как перед прыжком в воду, начал с «Барыни», начал в медленном темпе, слегка притопывая ногой, и постепенно разгоняясь. Пусть не так, как в былые времена, пусть пальцы иногда цепляли соседние струны, между тем это все-таки была самая настоящая «Барыня», с ее неудержимым раздольем и бесшабашностью. Кидая иногда косые взгляды на слушательниц, он видел в основном одну Машеньку, видел ее широко распахнутые глаза, застывшую на губах счастливую улыбку, обнажившую ровную белизну зубов, но более всего она светилась торжеством, будто она и не сомневалась в его удивительном умении, а все остальные сомневались и даже не верили. И вся ее тоненькая фигурка была устремлена куда-то вверх, она дышала музыкой, ее ритмом, и вот еще немного — и пустится в пляс.

Но в пляс так никто и не пустился.

— Еще что-нибудь, — попросила Машенька, молитвенно сложив ладони.

— Да, пожалуйста, Юра, — поддержала дочку Татьяна Андреевна. — У вас так хорошо получается.

— Что же вам еще сыграть? — спросил Тепляков, перебирая струны. Из этого перебора сама по себе стала вылепляться мелодия его самого любимого романса на стихи Дельвига, романса, которого он в детстве не мог понять, но его очень любила мать, и постепенно он вошел в Юркину душу, а стал ей родным после первого и последнего боя. И Тепляков запел, даже не столько запел, сколько начал декламировать под аккомпанемент, не чувствуя своего голоса, который никак не хотел подчиняться его воле, хрипел, сипел и спотыкался на знакомых нотах.

Когда, душа, просилась ты

Погибнуть иль любить,

Когда желанья и мечты

К тебе теснились жить,

Когда еще я не пил слез

Из чаши бытия, —

Зачем тогда в венке из роз

К теням не отбыл я!

Голос его постепенно крепчал, он снова видел горы, шумящую в глубоком ущелье реку, своих солдат, медленно сползающих вниз вместе с осыпью. Но та боль, которую он испытывал в прошлом, уже не рвала ему душу, лишь наполняя ее тихой печалью. Может, и не стоило петь именно этот романс, но коли начал, надо было допеть до конца.

Зачем вы начертались так

На памяти моей?

Единый молодости знак,

Вы, песни прошлых дней!

Я горько горы и леса

И милый взгляд забыл, —

Зачем же ваши голоса

Мне слух мой сохранил?!

И казалось ему всякий раз, когда в нем возникали эти стихи, написанные почти двести лет назад, что они про него, и другими словами выразить свои чувства невозможно.

Не возвратите счастья мне,

Хоть дышит в вас оно!

С ним в промелькнувшей старине

Простился я давно.

Не нарушайте ж, я молю,

Вы сна души моей

И слова страшного «люблю»

Не повторяйте ей!

Замолчав, Тепляков еще какое-то время перебирал струны, потом посмотрел на притихших слушательниц, пробормотал виновато:

— Извините меня: совсем я вас вогнал в тоску.

— Ну что вы, Юра! — тут же откликнулась Машенька. — Ведь это же романс. А романсы — они почти все грустные. Зато очень красивые.

— Да, чего-чего, а красоты и чувства у них не отнять, — согласился Тепляков, откладывая гитару в сторону. И поднялся. — Пора и честь знать, — произнес он. — Да и время уже позднее. Вам отдохнуть надо. Завтра кому на работу, кому в школу. А то будете сидеть за партой и дремать.

— Но вы же к нам еще придете? Правда? — спросила Машенька умоляющим голосом.

— Маша! — вмешалась Татьяна Андреевна. — Тебе же объяснили, что Юра еще не знает, как у него сложится.

— Но я ж не говорю, что завтра! — возмутилась Машенька под усмешливый взгляд своей сестры. — А когда появится возможность. Правда, Юра?

— Правда, Машенька! Правда! — подтвердил он. — Собственно говоря, мне в городе и идти-то, кроме вас, не к кому.

— Но ведь вы вроде бы заканчивали школу в нашем городе, — произнесла Дашенька с таким видом, точно уличила Теплякова во лжи. — Должны же здесь остаться ваши товарищи.

— Действительно, заканчивал. Но лишь девять классов. И те на том берегу. Остальные — в военном колледже. А сегодня на том берегу от былого не осталось ничего: ни военного городка, ни школы, везде одни дачи и дачи. Да и одноклассников еще надо разыскать. А времени на это нет ни минуты.

— Дашка, ну чего ты привязалась! — возмутилась Машенька. — Какое это имеет значение? — И к Теплякову: — Вы, Юра, не обращайте на нее внимание. Она сегодня не в духе.

— Тем более мне пора откланиваться, чтобы не усугублять Дашенькино настроение, — улыбнулся Тепляков, направляясь в прихожую.

Неожиданно Машенька вызвалась его проводить до трамвайной остановки и тут же стала торопливо одеваться.

— Я сегодня совсем не гуляла, — заявила она. — Надо же мне подышать свежим воздухом. Хотя бы полчасика.

— Маша, — укоризненно покачала головой Татьяна Андреевна. — На улице уже темно, к тому же Юра из-за тебя может опоздать.

— Не волнуйтесь, Татьяна Андреевна, — успокоил ее Тепляков. — Время у меня еще есть. Мы с Машенькой погуляем, и я провожу ее до самых ваших дверей.

— Хорошо, только вы не долго, — уступила Татьяна Андреевна, после того, как Тепляков на прощанье поцеловал ей руку. — Маше сегодня еще надо повторить геометрию.

Глава 7

Они вышли на улицу. В свете немногих уличных фонарей кружились снежинки, то падая вниз, то возносясь вверх, к самым лампам, точно это были и не снежинки, а ночные мотыльки, устроившие в конусе света свои замысловатые танцы.

— Хорошо, правда? — тихо спросила Машенька, заглянув снизу вверх в лицо Теплякова.

— Да, давно не было такой хорошей погоды, — подтвердил он. — Похоже, пришла настоящая зима.

— А то все или мокрый снег, или дождь. На улицу выходить не хочется, — пожаловалась она, хотя ее радостная улыбка говорила совсем о другом.

Снег ложился на ледяной панцирь, покрывший тротуары, они шли к трамвайной остановке семенящими шагами, пока Машенька, поскользнувшись и взвизгнув, не уцепилась за рукав куртки Теплякова. Они остановились, и Тепляков, удерживая Машеньку за плечи, пробормотал:

— Извини меня, Машенька, я совсем разучился ходить рядом с девушкой. Как лучше: взять тебя под руку, или ты возьмешь меня?

— Как хотите, Юра. По-моему, это все равно.

— Да? М-м. Может быть. Я как-то не обратил внимания. Тогда разреши мне проявить инициативу.

— Пожалуйста, — ответила она тихо, продолжая смотреть ему в лицо мерцающими в полутьме широко распахнутыми глазами, и эти глаза находились так близко от лица Теплякова, что он вспомнил, как ему хотелось поцеловать их, наполненные сочувствующими слезами.

Теплякова смущал этот взгляд, настолько он был откровенно переполнен ожиданием чего-то такого, на что, по его представлениям, имеет право рассчитывать исключительно вполне взрослая девушка или женщина. А ведь Машеньке всего шестнадцать. Впрочем, возраст тут совершенно ни при чем, тем более что, как об этом говорят с экранов телевизоров, девочки взрослеют значительно быстрее мальчиков, инстинкт материнства в них пробуждается задолго до того, как они начинают его осознавать, поэтому-то в некоторых странах девушкам (или девочкам?) разрешено выходить замуж в шестнадцать и даже в четырнадцать лет. Но Тепляков жил в стране, где подобные вольности находятся под запретом, а ему, солдату, постоянно вдалбливали в голову, что армия стоит на страже государства, а государство — это не только люди, но и законы, которыми они руководствуются в повседневной жизни. Но не только поэтому он чувствовал себя весьма неловко. Более того, ему казалось, что редкие прохожие смотрят на него с осуждением, и он старался слишком не приближаться к Машеньке, хотя тропинка, протоптанная в снегу, часто сближала их настолько, что они касались друг друга. А еще он вспомнил, что во взгляде Татьяны Андреевны промелькнуло нечто, похожее на тревогу за судьбу своей младшенькой, а уж на лице Даши, лишь полгода как покинувшей запретный возраст, желание сестры прогуляться вызвало явно неодобрительную усмешку.

И вот теперь, осознав всю странность своего положения за те короткие мгновения, что они топтались на одном месте, забыв, что продолжает держать Машеньку за плечи, он должен был проявлять заявленную инициативу. Смущенно кашлянув, он опустил руки, потом в нем что-то взбунтовалось, и он решительно взял Машеньку за руку чуть выше локтя, и она легко согласилась с этим его решением. И они пошагали дальше.

Молча они дошли до остановки трамвая.

— А вы, правда, не спешите? — спросила Машенька, когда они остановились.

— Правда, — подтвердил Тепляков. — Собственно говоря, мне надо лишь не опоздать на утреннее построение. На этот счет у нас строго. А у тебя что, трудности с геометрией?

— Да нет, что вы! Совсем наоборот! — воскликнула Машенька. — Но завтра у нас контрольная по геометрии, и мама волнуется, что я могу наделать ошибок. А у вас как было с математикой?

— Сначала очень плохо. До седьмого класса не вылезал из двоек и троек. А все потому, что слишком много приходилось заниматься музыкой: мама считала, что музыканту математика ни к чему. Но когда в третьем семестре появилась угроза, что останусь на второй год, пришлось нанимать математика. Мама нашла удивительного старичка-пенсионера, Алексея Ивановича Долгополова, который показал мне математику с такой увлекательной стороны, о какой я даже не подозревал. За месяц занятий с ним я буквально влюбился в математику, и, представь себе, у меня открылись кое-какие способности к этому предмету. Короче говоря, четвертый семестр я прошел на четыре и пять, и дальше у меня никаких затруднений не возникало. Зато пострадала музыка. К великому маминому сожалению, я к ней охладел и если продолжал заниматься, то не столько фортепьяно, сколько гитарой: этот инструмент в армейской среде пользуется особой популярностью.

Они не заметили, что давно миновали трамвайную остановку. Теперь Машенька крепко держалась за согнутую в локте руку Теплякова, то и дело на полшага обгоняя его, чтобы заглянуть в лицо сияющими глазами. И Тепляков забыл о своих страхах. Действительно, что тут такого, если двадцатисемилетний мужчина идет рядом с шестнадцатилетней девочкой! Ничего предосудительного здесь нет и не может быть, потому что в самом Теплякове ничего, кроме нежности к Машеньке, не возникло и не может возникнуть. В конце концов, они могут просто дружить. А когда Машеньке исполнится восемнадцать, тогда, может быть. Впрочем, загадывать так далеко — пустое дело, если он еще не может себе представить, что станет с ним после того, как он закончит курсы и получит лицензию телохранителя.

Так они бродили по улице взад-вперед, болтая о всякой всячине, и впервые Теплякову было интересно разговаривать с женщиной. Тем более с такой еще юной, но уже имеющей, если не твердые знания, то кое-какие представления об окружающем мире. И представления довольно оригинальные. А то ведь начнешь разговаривать с иной, даже вполне зрелой особью, и натыкаешься на такое дремучее невежество, будто она явилась в современность прямиком из Средневековья, ничего не почерпнув для себя по пути из достижений человечества.

— Ой! — спохватилась Машенька, когда в ее кармане запиликал мобильник. — Достав его и проложив к уху, она сразу же заговорила: — Мам, извини, но мы с Юрой заболтались. Хорошо, что ты позвонила. Я минут через… через десять буду дома, — заверила она. Затем, заглянув Теплякову в глаза, спросила: — Вы на меня не сердитесь, Юра?

— За что? — искренне удивился он. — Это ты должна на меня сердиться: совсем заговорил тебя.

— Ах, что вы! Мне никогда не было так интересно, — призналась она.

— Мне тоже, — откликнулся Тепляков.

— Правда-правда?

— Честное слово.

Машенька стояла, носком сапожка разгребая снег. Потом глянула на Теплякова и произнесла почти жалобно:

— Я пойду? Ладно? — И уже с радостью: — А вон ваш трамвай!

— Он не последний, — отверг ее жертвенность Тепляков. — Тем более что я обещал Татьяне Андреевне проводить тебя до дверей вашего дома.

Они остановились на лестничной площадке. Машенька сняла рукавичку и протянула ему руку. Тепляков взял ее ладошку, подержал, затем склонился и поднес к своим губам.

— Ну что вы, Юра! — воскликнула Машенька громким шепотом, далеко не сразу выдергивая руку и пряча ее за спину.

— Извини, — пробормотал Тепляков, повернулся и успел шагнуть вниз всего на несколько ступеней, когда его остановил отчаянно-громкий шепот Машеньки.

— Юра! Постойте!

Тепляков остановился.

Машенька спустилась на несколько ступенек.

— Я совсем на вас не сержусь, — произнесла она очень серьезно, хотя лицо ее светилось счастливой улыбкой. — Правда-правда! Спокойной ночи, Юра. Звоните нам, ладно?

— Обязательно, — пообещал Тепляков, тоже расплываясь в улыбке: боже, ну до чего же прелестная девочка!

— Ну и как? — спросила Даша, погасив в комнате свет.

— Что — как? — шевельнулась на своей кровати Машенька.

— Ой, а то ты не знаешь, что. Не придуряйся.

— Я не придуряюсь. Просто гуляли и разговаривали.

— И все?

— Все. А чего еще?

— И не целовались?

— Вот еще! — возмутилась Машенька. — С какой стати?

— А с такой, что он только на тебя и пялился. Прямо до неприличия. Как какой-нибудь… я не знаю кто. Даже мама не знала, как его отвлечь от тебя.

— Ты так потому говоришь, что завидуешь! — воскликнула Машенька, приподнимаясь на локте. — Целуешься со своим Сашкой, ну и целуйся! А я тут при чем?

— А при том, что ты и сама перед ним ходила на задних лапках. «Ой, Юра! Как можно! Все будет хорошо!» — передразнила Машеньку сестра. — Втюрилась, так и скажи.

— Не знаю, — после долгого молчания откликнулась Машенька. И после горестного вздоха добавила: — Он старый — двадцать семь лет! Это же только подумать.

— Не так уж и много, — удовлетворенно заявила Даша и зевнула. — Между прочим, муж и должен быть старше жены лет на восемь-десять. Старше и опытнее. Тогда за ним, как за каменной стеной. Вот. А вообще — давай спать. Ну их всех!

Глава 8

На базу, как вполне официально назывался бывший детский сад, Тепляков возвращался пешком. Он шел и улыбался, вспоминая минувший вечер. Если не считать мелочей, то он вел себя правильно, контролируя если не каждое свое слово, то большинство из них, на чем особенно настаивает преподаватель психологии, добиваясь от курсантов не только постоянного контроля за своим поведением, но и за поведением окружающих его людей. Правда, Тепляков допустил кое-какие промахи, но ведь он был не на работе, а в обществе очень милых женщин, которые не могли желать ему ничего плохого. А под требовательным взглядом Машеньки, озаренным ее жизнерадостной улыбкой, упоминать о контроле неприлично и даже совестно. Но вот вопрос: что же ему делать дальше? Конечно, пока идет обучение, он не волен располагать своим временем. Ну а потом? Как сложится его жизнь потом? Увы, полный мрак и неизвестность. И от этого так хочется закурить, а еще лучше — оглушить себя стаканом водки. Но и на это он не имеет права. Следовательно? Следовательно, стиснуть зубы и продолжать карабкаться по отвесной скале, потому что там, наверху, солнце и небо, там жизнь, там… да, там Машенька. И это самое главное.

После выходного, проведенного у Яловичевых, другого выходного в ближайшие дни не предвиделось. Наоборот: интенсивность занятий возросла еще больше, одни предметы сменялись другими, увеличилось количество часов на освоение разговорной английской речи, не говоря уж о физподготовке. Лишь засыпая, Тепляков вспоминал о Машеньке, да и то как-то смутно, неотчетливо, будто из памяти его вырвали ее лицо, улыбку, голос, оставив нечто расплывчатое, неопределенное. Раза два он звонил ей на мобильник, всякий раз разговор был коротким и бестолковым, но слова и не имели значения, радостного голоса ее вполне хватало, чтобы оживить в своем воображении лицо и улыбку Машеньки, вернуть затухающую надежду. При последнем разговоре Тепляков сообщил, что какое-то время звонить не сможет, но как только выдастся свободное время, постарается снова побывать у них в гостях.

Несколько дней перед завершением программы подготовки проводились практические занятия по сопровождению «вип-персон» в различные точки города: в супермаркеты, в офисы, в театры и кино, на деловые свидания в ресторанах, на природе, в бассейне, бане, на квартире и даче, и в качестве этих самых «тел» и их охранителей выступали сами же курсанты, что давало им возможность посмотреть на себя как со стороны охраняемых, так и охраняющих. При этом возникали самые неожиданные ситуации: нападение хулиганов и террористов, предполагаемые засады киллеров и назойливых теле — и фотожурналистов. Это была игра, но игра захватывающая, требующая от будущих телохранителей предельной мобилизации. Не все получалось как нужно, но разборы тех или иных ситуаций были не менее интересными, чем практика, и много давали для понимания своей профессии.

До экзаменов оставалось меньше недели, как вдруг на утреннем построении из рядов Никитичем были вызваны двое: Виталий Костюк и Дмитрий Синеглазов. Едва они по-армейски четко сделали два шага вперед и повернулись лицом к строю курсантов, в спортзал вошел Рассадов, наверняка стоявший под дверью и ожидавший нужного момента. Никитич отдал команду «смирно», Рассадов махнул рукой.

— Вольно! Садитесь! А вы двое постойте, — велел он и, когда все расселись по банкеткам, заговорил скрипучим голосом: — Эти двое (кивок в сторону стоявших) не оправдали наших надежд. Мы вкладывали немалые средства в их обучение, обмундирование и питание, мы тратились на преподавателей, методические пособия, спортивные снаряды. Да всего и не перечислить, а эти двое, оказывается, поступили в нашу школу не для того, чтобы охранять тех, кто в этом нуждается и кто этого заслуживает, а исключительно для того, чтобы использовать полученные знания в корыстных целях.

— Как? — дернулся Синеглазов, и на его лице, в его серых глазах вспыхнуло недоумение и даже растерянность.

— Молчать! — рявкнул Рассадов. — Молчать, когда я говорю! — И далее все тем же размеренно-пренебрежительным тоном: — А вот так! Или сам не знаешь? Так я могу напомнить твои же слова о том, что этих новоявленных буржуев стрелять надо, а не охранять. Твои слова?

— Не помню. Может, что-то такое и говорил, но лишь относительно тех, кто украл у нас же, то есть у народа, миллиарды и продолжает красть без зазрения совести.

— А ты кто такой? Прокурор? Судья? Кто тебе давал право рассуждать на эту тему? Тебя для чего учили? И кто поручится, что ты завтра не выстрелишь в своего работодателя? Или не сдашь его бандитам? Лично я поручиться не могу. Поэтому не могу и не имею права рисковать репутацией школы. А теперь самое главное: вам обоим придется возместить расходы на ваше обучение. Все до последней копейки. Никакого документа вы не получите. А получите на руки квитанцию, которую вам придется оплатить в Сбербанке. На этом все. Вы двое — в бухгалтерию! Остальные могут продолжить занятия.

Тепляков вглядывался в растерянные глаза стоящих перед ними парней и пытался вспомнить, говорили они что-нибудь подобное при нем, но память ему ничего не подсказывала. А ведь он и сам, когда речь заходила обо всех этих нуворишах, думал примерно то же самое, правда, не высказывая свои мысли вслух. Наверняка мысли и всех остальных, вышедших из низов, ничем от его мыслей не отличались. Но ведь их готовили к работе — всего-навсего. И от работы какого-нибудь токаря-пекаря, вкалывающего на своего хозяина и получающего за свой труд гроши, их будущая работа ничем не отличается. Разве что более высокой зарплатой. А вообще, все так запутано, что сам черт не разберет, кто прав, кто виноват, и что такое справедливость, если судить о ней с общечеловеческих позиций. Ведь сказано же в Библии что-то вроде того, что скорее верблюд пройдет сквозь игольное ушко, чем богатый попадет в рай. Так почему богатого такая перспектива не пугает, а бедняку приходится всякий раз оглядываться и соизмерять свои поступки с десятью библейскими заповедями? Одно из двух: или нет никакого рая и ада, или за деньги можно купить прощение всех грехов.

Впрочем, подобные рассуждения Теплякову в голову приходили лишь в исключительных случаях: в бога он не верил, не был даже крещен, потому что в него не верили родители, в училище поп появился к концу третьего курса, но далеко не все ходили к нему исповедоваться в своих мелких прегрешениях. Однако в горнострелковой бригаде частенько перед заданием многие шли в церковь, кое-кто — в мечеть.

Тепляков не ходил никуда. И не он один. Положение было неустойчивым, командование, сплошь имевшее советские корни, пребывало в растерянности.

И как-то новый заместитель командира бригады по воспитанию, майор Аладьев, собрал неверующих офицеров в спортзале. Подождав, когда все рассядутся, заговорил, расхаживая вдоль параллельных брусьев:

— Вам, что, товарищи офицеры, трудно сходить в церковь вместе со всеми и пару раз там перекреститься? Вас, что, от этого убудет? А гимн России, который вы слушаете и поете, вам, что, не указ? А ордена в виде крестов — это вам ни о чем не говорит? Или вы думаете, если на то пошло, что вся нынешняя верхушка, которая ходит в церковь по праздникам, чтобы засветиться перед телекамерами, верит в бога? Но народ верит, солдаты верят. Вера объединяет. Да и на кого нам с вами надеяться, как не на бога? А бог, есть он или нет, один на всех. Это я вам говорю, вам, еще не нюхавшим пороху. Мой вам совет: сегодня вечером чтобы все были на общей молитве. С теми, кто не придет и не приведет с собою неверующих солдат, разговор будет особый.

— Разрешите вопрос, товарищ майор, — поднял руку лейтенант Кузнецов.

— Пожалуйста. Только по существу, — уточнил Аладьев.

— Исключительно по существу, — заверил Кузнецов. И продолжил: — Вот мы, неверующие, встанем в строй вместе со всеми на молитву и начнем креститься. Как это будет называться, товарищ майор?

— Что вы имеете в виду, лейтенант?

— Я имею в виду лицемерие, товарищ майор. Я имею в виду ханжество. И, наконец, хочу понять, кого вы из нас хотите воспитать?

— Граждан России, лейтенант. Патриотов.

— То есть вы хотите сказать, что мы не то и не другое?

— Именно это я и сказал, лейтенант. И хватит дискуссий! — нахмурился майор Аладьев. — Лучше подумайте над тем, что творится на Западе.

— И что же там творится? — на сдавался Кузнецов.

— Неверие, разврат, гомосексуализм, однополые браки. Вы что, хотите, чтобы и у нас развелась вся эта плесень?

— Никак нет, товарищ майор.

— Тогда делайте то, что вам говорят старшие товарищи, много чего повидавшие на этом свете. И не вносите сумятицу в головы молодых солдат. — И майор, козырнув, пошагал к двери.

Майор Аладьев пороху понюхал везде, где им начинало вонять. И тому подтверждение — с десяток боевых наград. На его груди перемешались советские ордена и медали с нынешними крестами, и это более чем странное соседство, похоже, майора ничуть не смущало.

Лейтенант Кузнецов, проводив глазами майора Аладьева, брезгливо передернул плечами.

— Молиться тому, кого нет, кого выдумали дикие люди, чтобы тем самым объяснить мир, лучше молиться какому-нибудь камню. Или дереву. Предметно, во всяком случае. Лично мне нравится язычество. Вот у древних греков: куча всяких богов и богинь. И у каждого свой сектор ответственности. Как в совете министров. Простой смертный знает, к кому идти на поклон. А над всеми — Зевс. К тому же, Антон Палыч Чехов говорил, что верующий интеллигент вызывает у него недоумение.

— Ну, ты хватанул! — засмеялся лейтенант Рудько. — Где ты тут нашел интеллигентов, Кузнецов? Давно повывелись. Мы в школе Чехова кругом-бегом проходили. Как и остальных писателей. Это моя бабушка еще может наизусть Лермонтова с Пушкиным шпарить и Чеховым закусывать. А мы, грешные, дети рациональности и практицизма.

— Э-э, мужики! Все это политика и ничего больше! — перебил Кузнецова лейтенант Стельнов, прозванный за пристрастие к отвлеченным рассуждениям «Философом». — Была идея коммунизма — приказала долго жить, — продолжил он. — За неимением другой идеи, вспомнили о боге. Тем более что выдумывать не нужно: давно выдуман. Хуже другое: неверие считается неприличным. Даже подозрительным. Попы утверждают, что неверующий лишен христианской морали, что ему убить человека и даже ребенка — раз плюнуть. И ссылаются при этом на Достоевского. Они забыли, что те же десять библейских заповедей взяты из жизненной практики дохристианской веры.

— Лично я не против веры вообще, — вставил свое Тепляков. — Но как верить, например, командиру, если он дерьмо?

— Кого ты имеешь в виду конкретно? — насторожился Рудько.

— Никого. Вопрос чисто теоретический, — пояснил Тепляков. — Мой ротный — мужик что надо.

— Вера в командира, лейтенант Тепляков, одна из производных веры в бога, — произнес Стельнов с ухмылкой. — По Библии все и всё от бога. Следовательно, и командир тоже. И министр обороны. И президент. Кому в награду за послушание, а кому в наказание за грехи.

— Остается молить всевышнего, чтобы поменяли на не-дерьмо, — хохотнул Кузнецов. — Авось молитва дойдет до соответствующей инстанции.

— Подведем итог, господа офицеры, — заговорил старший лейтенант Ревунов, до сих пор лишь с любопытством поглядывающий на сослуживцев. — Майор Аладьев прав. Верь — не верь, а надо быть со всеми заодно. Солдатское братство не делится на верующих и неверующих. В войске князя Святослава были и христиане, и мусульмане, и язычники.

— Но при этом каждый молился своему богу, — не сдавался Кузнецов. — А впрочем, господа псевдопатриоты и псевдограждане России, деваться нам некуда. И запомните: креститься правой рукой сверху вниз и слева направо. Аминь.

Расходились подавленными и растерянными.

Но на вечернюю молитву пришли все.

Такое же подавленное настроение было и после сегодняшнего исключения двоих курсантов. Несмотря на это, занятия продолжились, как ни в чем не бывало.

Глава 9

В тот же день после вечерней пробежки Тепляков вышел из душа в раздевалку, повесил полотенце в сушилку, стал одеваться. Вслед за ним из душа вышел Василий Корольков, помощник Никитича, бывший спецназовец, самый старший и самый рассудительный в их группе, весьма скупой на слова.

Одевались молча. И вдруг Корольков спросил:

— Юра, ты давно знаешь Куценко?

— С тех самых пор, как пришел сюда. А что?

— И как он тебе?

— А тебе?

— Ты меня не понял.

— Тогда излагай яснее.

— Яснее? Вы вроде бы с ним дружите.

— Кто тебе сказал? Я дружу со всеми. А с Валеркой. — Тепляков задумался на минутку, сообразив, что Корольков просто так вопросы не задает. А если не просто так, то что за ними стоит? И он продолжил, тщательно подбирая слова: — Когда я пришел, он меня послал в нокдаун. Сам, небось, видел. Потом… потом я с ним рассчитался. Его ко мне тянуло, как мне кажется, чтобы вернуть свое, а меня к нему, чтобы ему не поддаться. И ничего сверх этого. Если я что-нибудь понимаю в турецких баклажанах.

— Мм-да, не густо, — откликнулся Корольков. И после долгого молчания: — Среди нас есть кто-то, кто сливает нас начальству.

— Зачем такие сложности? — передернул плечами Тепляков. — Достаточно поставить «жучки» везде, где мы бываем. Полная объективность и никакого так называемого «человеческого фактора». Потому что, насколько мне известно, так называемым стукачам полностью доверять нельзя.

— Ты прав, но одно другому не мешает. Если иметь в виду, что «жучки» везде не поставишь.

— Так ты полагаешь, что Куценко?..

— Не я один.

— А Никитич?

— Никитич — свой человек: он прошел хорошую школу.

— А что ты скажешь про Костюка и Синеглазова? Они что, действительно, такие, какими их обрисовал шеф?

— Их уже нет. Не стоит и вспоминать. А вот Куценко. Мой тебе совет: будь с ним поосторожнее. Скользкий человек. Тем более, неизвестно, каким образом он собирается «вернуть свое».

— За совет спасибо, но у каждого своя школа. А моя меня научила, не подумавши, рот не открывать. Обжегся.

Однако после этого разговора Тепляков стал внимательнее присматриваться к Куценко. И ничего особенного не высмотрел: вел тот себя, как и все, на дружбу ни к кому не набивался, и если выделял Теплякова, то, пожалуй, исключительно потому, что их койки стояли рядом. А нокдаун, который Тепляков от него получил, и нокаут, в который Тепляков послал Куценко, дело прошлое, каждому в свое время досталось от каждого, так что считать синяки и шишки, от кого больше, от кого меньше, смысла не имело. Единственное, что выделяло Куценко, так это его непомерное самолюбие, желание выделиться, что удавалось ему крайне редко, а переживал он свои неудачи весьма болезненно.

И вот, наконец-то, экзамены. Да такие, каких Тепляков не проходил ни в школе, ни в колледже, ни в училище. Худо-бедно, но ни одной тройки он не получил. В завершение всего состоялся торжественный вечер, на котором каждому лично Рассадовым был вручен сертификат на право профессионально исполнять обязанность телохранителя. В этот вечер разрешалось выпить шампанского, но не более двух бокалов. О курении никто даже не вспомнил, будто никогда и не курил.

— Итак, господа, — подвел итог директор фирмы «Кристалл» Илья Константинович Рассадов, — разрешите поздравить вас с успешным завершением учебы и пожелать при исполнении своих обязанностей держать безупречную марку нашей фирмы. С завтрашнего дня всем вам предоставляется двухнедельный отпуск. Советую не расслабляться и при любых обстоятельствах помнить девиз нашей фирмы: «Честь и Отвага». Должен сообщить, что заявки на большинство из вас мы уже получили, и как только закончится ваш отпуск, вам предстоит встретиться со своими подопечными. Хотя выбор целиком и полностью принадлежит им, однако и ваше желание будет учтено. Я имею в виду, что далеко не каждый может решиться стать телохранителем бизнес-леди или какой-нибудь эстрадной знаменитости местного разлива, как правило, не слишком умной, зато излишне капризной. Впрочем, не хочу вас особо напрягать. Заключая договор с любой вип-персоной, мы оговариваем условия и обязательства с обеих сторон. Нарушение любого пункта договора с той или другой стороны может повлечь за собой его расторжение и уплату неустойки из собственного кармана. Желаю вам хорошо и с пользой отдохнуть, не теряя при этом физической и интеллектуальной формы. Ни пуха вам, ни пера, друзья мои! Ваше здоровье!

Для Теплякова сразу же встал вопрос: две недели — куда их девать? Конечно, занятие найти для себя можно всегда. Для начала надо будет завтра-послезавтра снять квартиру: список квартир имеется — позаботился Никитич. Ну, сходит он пару раз в гости к Яловичевым в предстоящие выходные. Плюс пару раз с Машенькой в кино или театр: девчонки учатся, Татьяна Андреевна работает — им не до развлечений. А остальное время? Отсыпаться? Что ж, можно пойти и по этому пути. Плюс лыжи, коньки, спортзал, книги, Интернет, английский. Что там еще? Ладно, как-нибудь две недели переживет. А потом? А потом — суп с котом. Или с кошкой.

В комнате общежития осталось только двое: сам Тепляков да Валерий Куценко, тоже не имеющий постоянного пристанища в этом городе. У обоих всего два дня. Затем сюда придут новенькие.

— Какие у тебя планы на завтра? — спросил Куценко, вытягиваясь на кровати во весь свой рост в сто восемьдесят шесть сантиметров.

— Искать квартиру, — ответил Тепляков.

— Тогда давай вместе. Не возражаешь?

— Нет, конечно.

— Может, найдем на двоих: меньше платить придется. Как тебе такой вариант?

— Не успел осмыслить, — осторожничал Тепляков.

— А тут и осмысливать нечего: баб водить на эти квартиры строго запрещено. Это условие в договоре между фирмой и квартиросдатчиками оговорено особым пунктом.

— Я не это имел в виду, — откликнулся Тепляков. — Не надоедим ли мы друг другу — вот в чем вопрос. Если нам предстоит такая работа, как нам ее расписали во всех нюансах, то есть все время люди, люди и люди, то, как мне кажется, любому из нас захочется отключиться от нее полностью. В том числе и от людей. Со мной, например, иногда такое случается.

— Что касается меня, то я не страдаю никакими фобиями, — рассмеялся Куценко.

— Я тоже не страдаю. Однако предположить нечто подобное не мешает. И вообще, давай отложим все вопросы на завтра. Как говорится, утро вечера мудренее.

— Что ж, давай отложим, — легко согласился Куценко.

Впрочем, на другой день проблема разрешилась сама собой: в первой же квартире, где хозяйкой оказалась молодая миловидная вдова с трехлетним сыном, Куценко шепнул Теплякову:

— Послушай, ты не возражаешь, если я останусь здесь? А?

Глаза его были такими просящими, почти умоляющими, что Тепляков, внутренне улыбнувшись, легко согласился, извинился перед хозяйкой и оставил своего товарища договариваться с нею один на один. При этом, как ему показалось, вдова, провожая его до двери, выглядела явно разочарованной.

Глава 10

Квартиру для себя Тепляков нашел не сразу: из тех адресов, что у него были, первые же два оказались занятыми. При этом они находились в том же районе, где жили Яловичевы, а ему хотелось жить к ним поближе. Третьим по списку оказался двухэтажный дом, похожий на барак. Тепляков постоял в раздумье, огляделся и решил, что и задешево сюда не пойдет. Зато следующий дом, кирпичная пятиэтажка, расположенная поблизости от трамвайной остановки, его бы вполне устроила. Прикинув по номерам квартир, где расположена та, что его ожидает, он приметил тюлевые занавески, похожие на те, что висели на окнах квартиры его детства, и решительно поднялся на второй этаж. Остановившись перед дверью, обитой коричневым дерматином, с непременным глазком, номером «27» с облупившейся эмалью — как раз по числу его лет, — с замиранием сердца нажал на кнопку звонка, будто рассчитывал увидеть за дверью свою погибшую мать.

Минута прошла — за дверью ни звука. Тепляков нажал еще раз и долго не отпускал кнопку, слыша, как надрывается приглушенный звонок. И опять никакого движения: ни шарканья шагов, ни ворчливого голоса. Зато клацнул замок в соседней квартире, дверь приоткрылась на длину цепочки, в щели показалось лицо мальчишки лет восьми, и на Теплякова с любопытством уставился увеличенный линзой серый глаз, в то время как другая половина очков была залеплена белой бумагой.

— А бабы Вали нету, — прозвучал из щели несколько шепелявый детский голосок. — Она с Андрюской гуляет на детской плосядке.

— А как я ее узнаю? — спросил Тепляков. — Как она выглядит?

— Обыкновенно, — ответил мальчишка и засопел простуженным носом.

— Ну, разумеется, обыкновенно. Надеюсь, ни хвостика, ни рожек у бабы Вали не наблюдается?

Лицо исчезло, за дверью прыснули от смеха и закашлялись.

— Ты, что, болеешь? — спросил Тепляков, уверенный, что все дети в это время должны быть в школе.

— Болею, — признался мальчишка жалобным голоском, предварительно чихнув. Снова блеснула в щели толстая линза.

— Тогда тебе вредно долго торчать перед щелью: из нее наверняка дует.

— Дует, — согласился мальчишка. — А вы на квартиру?

— Как ты догадался?

— Баба Валя сказала, сто если кто придет, то это квартирант, и стоб я сказал, сто она на детской плосядке.

Фраза была слишком длинной, мальчишка тяжело задышал ртом, в котором не хватало нескольких передних зубов, и снова закашлялся.

— Сказать можно было и через дверь, — попенял ему Тепляков.

— Да вы не бойтесь: я не заразный! — воскликнул мальчишка. — Это когда грипп, тогда заразный. Тогда в больницу кладут. А у меня у-эр-зе. Вот сто у меня.

— Я не про твою болезнь, малыш. Я про другое: что, если я не квартирант, а разбойник? Что тогда? — с охотой втягивался в детскую игру Тепляков.

Лицо несколько отодвинулось от щели, и голос, измененный не столько страхом, сколько недоумением, спросил:

— А вы. А разве такие разбойники бывают?

— Сколько угодно, — ответил Тепляков, сделав страшное лицо.

— И нет! — послышался из-за двери радостный голос. — Такие не бывают! Вы просто сутите.

— Шучу, малыш, шучу. Извини. Тебя как зовут-то?

— Иван. А вас?

— Меня? О, брат! Это военная тайна. Вот если баба Валя возьмет меня к себе, тогда, так уж и быть, открою тебе свой секрет.

— Возьмет! — уверенно и с еще большей радостью воскликнул Иван. — Ей внука кормить надо, а пенсия у нее маленькая. А ее доська — сялава. Зинкой зовут. Нагуляла внука, а сама в кусты. Вот. Поэтому баба Валя и возьмет. Ес-се ка-ак возьмет! Вот увидите! А тогда сказете?

— Скажу. Но пока ответь мне на такой вопрос: во что одета баба Валя?

— В синее пальто, а на голове сяпка… такая… с кистоськой. Вот…

— С кисточкой?

— Ну да! Красная!

— Что ж, с кисточкой так с кисточкой. Спасибо, Ванюша, за информацию. Пойду знакомиться с бабой Валей. Пока! — И Тепляков, пошевелив на прощанье пальцами перед щелью, стал спускаться по лестнице. На площадке оглянулся — Иван, в коротеньких застиранных штанах и рубашке, стоял в открытой двери и смотрел ему вслед. Тепляков погрозил ему пальцем, сделал сердитое лицо, прорычал: — А ну марш домой, больной! А то еще больше простудишься.

— И нет! И нет! — все с той же бьющей через край радостью прошепелявил голосок. — Я скоро и так поправлюсь!

«Господи! — подумал Тепляков, выходя из подъезда и оглядываясь в поисках детской площадки. — Да разве эти люди могут представлять опасность для этих самых вип-персон? Скорее всего — все наоборот: випы и есть их главная опасность». Но подумал он так почти машинально, на самом же деле он не мог сказать ничего определенного о тех, кого ему и его товарищам по школе придется охранять. Если не считать тех редких телепередач, которые ему пришлось видеть, где иногда мелькали фамилии этих «персон», упоминаемых с почтением даже в том случае, если их подозревали в воровстве.

Детская площадка располагалась за домом среди деревьев и кустов, окруженная сугробами. Тепляков предполагал, что ему придется отыскивать бабу Валю среди других баб и мам, но на площадке была лишь одна женщина с ребенком, и точно — в синем пальто и в красной вязаной шапке с кисточкой, наверняка предназначенной для детской головы. Баба Валя стояла возле горки, а карапуз лет трех-четырех взбирался на нее по ступенькам, пользуясь всеми четырьмя конечностями. Взобравшись, он, визжа от восторга, стремительно кидался вниз, где баба Валя делала вид, что ловит внука, вторя ему почти таким же восторженным голосом:

— А вот я тебя сейчас поймаю-поймаю-поймаю!

Тепляков с умилением с минуту наблюдал за этой игрой, затем приблизился. Женщина выпрямилась, обернулась на скрип снега под его ногами, глянула с испугом.

— Здравствуйте! — весело воскликнул он. — Если я не ошибаюсь, вы и есть Валентина Семеновна Холщевская?

— Да, это я, — подтвердила женщина, продолжая все с той же настороженностью вглядываться в Теплякова.

— И это вы сдаете комнату?

— Сдаю, — кивнула она.

— Моя фамилия Тепляков. Зовут Юрием. Я по рекомендации от фирмы «Кристалл».

— Да-да, ко мне уже приходили от вас.

— То есть, вы уже сдали?

— Нет, не сдала. Молодому человеку не понравилось у меня.

— Так, может, мне понравится, Валентина Семеновна? Я человек без особых претензий.

— Да, но… я бы хотела девушку. А то парень, знаете ли, как-то стесняет. Да и дочь у меня. Сын вот ее, — показала она на внука.

— Жаль, — произнес Тепляков. — Что ж, извините. Пойду дальше. Всего доброго.

— А вы, молодой человек… вы не местный?

— Нет, не местный. Правда, жил когда-то за рекой, но это было давно.

— Вот уж не знаю, как быть-то… дочка у меня. Она, правда, живет не здесь, но бывает у меня часто. Иногда ночует.

— Но она замужем?

— Замужем, замужем, — подтвердила Валентина Семеновна, но таким тоном, что лучше бы она оставалась незамужней. — Даже не знаю, как вам и сказать, молодой человек. — замялась она.

Женщина явно боялась упустить квартиранта и, в то же время, чего-то опасалась, причину чего Тепляков мог лишь предполагать, опираясь на информацию, полученную от Ивана. Между тем Валентина Семеновна ему понравилась как-то с первого же взгляда, хотя он и не мог бы сказать, чем именно. Да и ходить по новым адресам, которых оставалось всего два, и оба на другом конце города, то есть вдали от Машеньки, ему ужасно не хотелось.

Тепляков переступил с ноги на ногу, затем что-то будто толкнуло его, и он произнес не слишком уверенно:

— У меня невеста есть, Валентина Семеновна. Вот скопим денег на квартиру и поженимся, — соврал он, сам не зная для чего.

Но неуверенность на лице женщины неожиданно исчезла, будто Тепляков предоставил ей гарантию, что дочка ее останется в неприкосновенности, она улыбнулась и произнесла с явным облегчением:

— Это совсем другое дело, Юра! Мне кажется, человек вы порядочный, а то, знаете ли, современная молодежь. — И, обернувшись к внуку, который теребил ее за полу пальто: — Сейчас, Андрюшка, пойдем домой. А то мы с тобой и так уж загулялись.

Вечером Тепляков вернулся в квартиру № 27 с вещами. Комнатка была крохотная, с окном как раз на детскую площадку. Обстановка — под стать комнате: деревянная полуторная кровать, ковер над кроватью, однотумбовый стол у окна, почти такой же, какой стоял когда-то и в его комнате «на том берегу», над столом две полупустые книжные полки, у двери двустворчатый шкаф — и это все.

Тепляков разложил свои вещи, переоделся, сел на кровать, не зная, что делать дальше. Идти на половину хозяйки, где бубнил старенький телевизор, не было никакой необходимости. Перед тем, как окончательно перебраться сюда, он поужинал в кафе, можно было бы почитать, хотя бы то, что стояло на полках, но читать не хотелось, тем более что его вчерашние мечты не шли дальше того, что, как только он устроится на квартиру, то непременно отоспится за все недоспанные часы и дни. Но и спать ему не хотелось тоже.

И тут в дверь постучали.

— Да-да! — откликнулся он, вскакивая на ноги.

Дверь приоткрылась, заглянула хозяйка.

— Вы еще не спите, Юра? Я вам не помешала? — спросила она.

— Нет-нет! Что вы, Валентина Семеновна! Время-то детское.

— А я чай приготовила, — произнесла она. — Подумала: может, и вы захотите. Андрюшку-то я уже уложила. Вы уж не откажите.

— С удовольствием, — откликнулся Тепляков. Спросил: — Ничего, что я в таком виде?

— Да ради бога, Юрочка! Чувствуйте себя как дома!

Пили чай на кухне.

На столе в цветастой тарелке лежали пирожки домашней выпечки, маленькие — с детский кулачок — булочки, блестевшие поджаристой корочкой, смазанной перед отправкой в духовку сырым яйцом. Валентина Петровна потчевала, ревниво следя за тем, как ест ее стряпню квартирант. Тепляков ел и похваливал, вспоминая такие же ревнивые глаза своей матери и то удовольствие, какое разливалось на ее лице от его похвал.

В квартире было тихо, так тихо, будто во всем мире все спало беспробудным сном. Лишь иногда, точно из другого мира, долетали до слуха приглушенное дребезжание трамвая и визг колес на крутом повороте, но едва слышно, так что не верилось в реальность этих звуков.

Тепляков, не вдаваясь в подробности, коротко рассказал о себе. И про свою будто бы невесту: да, имеется, но ей еще надо учиться, а ему, Теплякову, предстоит какое-то время осваиваться со своей работой. О том, что у него за работа, не было сказано ни слова, и Тепляков догадался, что для Валентины Семеновны она не представляет никакого секрета. От нее он узнал, что до пенсии она работала воспитателем в детском садике, работала бы и еще, потому что любит возиться с детьми, да и в садике ее ценили, но после того, как дочь ее, Зинаида, которая живет гражданским браком, родила Андрюшку, работу пришлось оставить. А муж Зинаиды старше ее на четырнадцать лет, пьет, дерется, часто пропадает по нескольку дней неизвестно где, денег домой не приносит, сидит, можно сказать, на шее у жены, а внук — на шее у бабушки, потому что дочка почти ничего на его содержание не дает, хотя работает продавщицей в цветочном магазине и зарабатывает хорошо. А пенсия у нее, у Валентины Семеновны, сами знаете, какая. — такая, что самой бы как-нибудь прожить оставшиеся годы. Вот и приходится сдавать комнату случайным квартирантам. Хорошо еще, что она заключила договор с этим самым «Кристаллом»: квартиранты оттуда — люди все порядочные, уважительные, не пьют, не курят, была даже одна девица оттуда же, и о ней ничего плохого сказать нельзя, а только одно хорошее.

Из этого разговора Тепляков получил что-то вроде инструкции, как себя вести и какие выгоды от этого может иметь: кофе по утрам с пирожками и булочками, чай по вечерам. И доплачивать придется совсем немного, а ей, Валентине Семеновне, так в удовольствие добром отвечать на добро.

На другой день Тепляков купил себе ноутбук, с помощью Интернета несколько часов изучал город и его структуры, за три дня исколесил его вдоль и поперек, чтобы не спрашивать случайных прохожих, где расположена та или иная улица, те или иные заведения. И все эти дни порывался позвонить Яловичевым, имея в виду одну только Машеньку, но каждый раз его останавливали и ее возраст, и неопределенность своего положения, а более всего — навязчивое ощущение, что услышит в телефонной трубке не радостный ее, а равнодушный голос. Но оттягивать дальше было уже нельзя, хотя бы из уважения к Татьяне Андреевне. И он позвонил, в уверенности, что она будет дома.

— Але-оо! — послышалось в трубке напевное, и Тепляков догадался, что разговаривать ему придется с Дашей.

Он кашлянул, произнес:

— Дашенька, здравствуйте.

— Здравствуйте, — прозвучало в ответ. — А это кто?

— Это Тепляков. Юра Тепляков.

— А-ааа, Ю-ура. — в голосе Даши слышалось явное разочарование. А дальше с нотками злорадства: — А Маши, представьте себе, нет дома. Она уехала в краеведческий музей на экскурсию. Со своим классом. И мамы тоже нет дома. Мама, между прочим, очень о вас беспокоится, товарищ Тепляков. Или вас теперь следует называть господином?

— Извините, Даша. Похоже, я позвонил не вовремя. Вы, судя по всему, ждете звонка совсем от другого человека. Еще раз извините. Я позвоню попозже. Всего доброго.

И Тепляков отключил свой мобильник, досадуя на самого себя: не сдержался, наговорил черт знает что, хотя не имел на это никакого права. Какое тебе дело, что и от кого она ждет? Вот тебе и научился сдерживать свои эмоции. А впрочем, что, собственно, произошло? Как бы к тебе ни относились Даша и даже Машенька, важнее всего отношение к тебе Татьяны Андреевны. И только это нужно иметь в виду независимо ни от чего.

Но все эти его рассуждения мало что стоили. Помимо своей воли он представил себе краевой музей с черепками, костями и различными орудиями человеческой деятельности разных исторических эпох, чучелами животных и птиц, и Машеньку, которая движется в группе одноклассников, слушая объяснения экскурсовода. Он сам лишь вчера, но сам по себе, пробежал по всем залам музея, отмечая, что здесь мало что изменилось с тех самых пор, когда он был в этом музее почти в том же возрасте, что и Машенька. Не исключено, что она тоже в нем впервые, и ей должно быть все интересно. Тем более что рядом с ней может быть ее сверстник, к которому она неравнодушна. Потому что не может быть такого, чтобы шестнадцатилетняя девушка не была влюблена.

И тут же Теплякову так захотелось увидеть Машеньку, посмотреть, какая она вне дома, среди подруг и друзей, а потом… потом, быть может, он улучит минутку и, сделав вид, что встреча их случайна, проводит ее до дома. Тогда он сможет заглянуть ей в глаза и понять, может ли он надеяться хотя бы на чуточку внимания с ее стороны.

И Тепляков, оставив свои рассуждения, быстро оделся и покинул квартиру.

Глава 11

Лишь подходя к трамвайной остановке, он сообразил, что слова Даши о том, что сестра ее «уехала в музей» он воспринял слишком буквально, как будто это произошло несколько минут назад. А время-то. (Тепляков глянул на часы) время-то уже около двух, и где сейчас может быть Машенька, трудно сказать. Не исключено, что она уже подходит к своему дому, и тогда… тогда вполне можно зайти к ним в гости. Только купить цветы и что-нибудь из фруктов. А если еще не приехала, то подождать ее на улице. И не нужно будет притворяться, что встреча их случайна.

Вот и трамвайная остановка, называемая по старой памяти «Заводская проходная», хотя через эту проходную — железные ворота и железобетонную будку с «вертушкой» внутри — давно уже никто не ходит. А когда-то с утра пораньше переполненные трамваи выбрасывали массы спешащих на работу людей и вечером увозили их отсюда, в основном в ближайший рабочий поселок, состоящий из трехэтажных многоквартирных домов. Все это осталось в прошлом. Нынче те, кто когда-то работал на этом заводе, доживают свой век, получая мизерную пенсию, а кто не достиг вожделенного возраста, либо уехал, либо торчит за прилавками палаток и магазинов, служит охранником в школе или больнице, не говоря уже о банках и прочих богоугодных заведениях.

Ждать трамвая пришлось долго, и Тепляков, нервничая, то и дело посматривал на часы. Но едва трамвай показался из-за поворота, визжа колесами на промерзших рельсах, Тепляков неожиданно задал себе вопрос: а зачем ему трамвай? Пожалуй, лучше всего пройти пешком: тут и ходу-то всего — две остановки. И он, сунув руки в карманы своей полувоенной куртки, решительно зашагал по едва протоптанной тропинке в ту же сторону, понимая, что боится встречи с Машенькой и в то же время надеется, что она произойдет будто бы случайно. Он корил себя за трусость, и в то же время искал ей оправдание. Да и то сказать, за два года, пока Машеньке исполнится восемнадцать, многое может измениться, и как раз именно в ней, потому что шестнадцать лет — это такой возраст, что от него нельзя требовать постоянства чувств и желаний.

Однако шагал Тепляков спорым армейским шагом, точно боялся опоздать, сосредоточенно наморщив лоб, даже не взглянув на проезжавшие мимо вагоны, не видя, как в одном из них в замерзшее окно, пытаясь протереть его вязаной варежкой, машет ему рукой Машенька. Впрочем, вряд ли он мог что-нибудь в нем разглядеть. Да и Машенька увидела его в прогретое собственным дыханием круглое, не более пятирублевой монеты, очко, когда трамвай уже тронулся.

Это было, пожалуй, самое большое расстояние между двумя остановками на всех городских трамвайных линиях. С одной стороны тянулся высокий железобетонный забор, за которым темнели серые корпуса давно покинутого завода, некогда выпускавшего строительную технику и еще что-то для армии, с другой стороны высились деревья парка, излюбленного места для бомжей и любителей шашлыков, захламленный ими до такой степени, что походил на свалку. Сейчас парк засыпан снегом и во всех направлениях исчерчен лыжными трассами. Но Тепляков по сторонам не смотрел: в детстве он бывал здесь не раз, потому что в домах рабочего поселка жили его товарищи по школе, к тому же здесь имелся самый, пожалуй, лучший в городе спортзал, где он занимался боксом и самбо. Теперь эти места считались самыми глухими в городе, пользующиеся у горожан дурной славой еще с девяностых годов, так что любителей ходить пешком от одной остановки до другой, даже и в зимнее время, судя по едва протоптанной тропинке, было немного. Впрочем, Теплякова такое положение не смущало. Он верил, что вполне защищен своими навыками, опытом и физической формой от всяких неожиданностей, хотя горький опыт, полученный в Дагестане, должен был предостерегать его от излишней самоуверенности.

Трамвай давно скрылся из глаз. С серого неба, опустившегося до самых верхушек сосен и елей, сыпался мелкий колючий снег. Но в течение нескольких минут снегопад усилился, подул ветер, и вот уже в двадцати шагах почти не видно бетонных столбов, держащих контактную сеть, рельсы исчезли, идти становилось все труднее, и Тепляков пожалел, что не воспользовался трамваем.

Он пожалуй прошел больше половины пути до следующей остановки, как вдруг впереди, из снежной мути, прозвучал отчаянный призыв:

— Ю-у-рааа!

Повисла настороженная тишина, и опять:

— Ю-у. — но на этом крик оборвался, будто кричащей зажали рот.

Тепляков замер лишь на мгновение, затем бросился вперед, уверенный, что это был голос Машеньки, что с ней что-то случилось, и звала она на помощь его, Теплякова.

Он пробежал всего метров тридцать, когда впереди заметил шевелящуюся темную кучку людей: двое то наклонялись над кем-то третьим, то выпрямлялись. Не разбирая, кто и что, он ударом ноги сбил ближайшего, стоящего к нему спиной, затем развернувшись — второго. От него бросился к первому, пытавшемуся встать, — удар снизу в голову, стремительный разворот ко второму — тот же удар, и только после этого склонился над лежащей — и это действительно была Машенька.

Тепляков рывком поднял ее на руки, прижал к себе, оглянулся на поверженных врагов: они лежали, засыпаемые снегом, и ни один из них не шевельнулся. Слегка подбросив девичье тело, обвисшее у него на руках, чтобы удобнее было нести, он пошагал туда, где должны быть люди, способные помочь, время от времени языком слизывая снег с ее ресниц: щека была теплая, но глаза не открывались.

— Машенька! Машенька! Что с тобой? Что с тобой? Ответь! Хотя бы словечко… милая моя, милая. — твердил он одно и то же и уже не шел, а бежал, но впереди куда-то неслась белая стена снега, то сгущаясь, то вдруг открывая частицу пространства, где качались снежные бороды, свиваясь в штопор, рассыпаясь и уносясь в полумрак. Однако все еще можно было разглядеть столбы контактной сети, по ним Тепляков и прокладывал свой маршрут. Наконец в снежной мути проклюнулся тусклый желток фонаря. Тепляков остановился под ним и, тяжело дыша, прислонился спиной к холодному столбу, не зная, куда идти дальше: он был в этом районе, возникшем уже после того, как он покинул город, всего два раза и мог ориентироваться лишь по навесу, устроенному на трамвайной остановке, с выбитыми стеклами и содранным указателем. Но навес либо все еще был где-то впереди, либо он миновал его, не заметив.

И в это мгновение ресницы Машеньки дрогнули, глаза раскрылись, и Тепляков услыхал ее слабый голос:

— Ю-уу-рааа.

— Машенька! Милая! Что с тобой? Где у тебя болит?

— Не знаю, — ответила она, подняла руки и обвила ими шею Теплякова, и тотчас же по спине его потекли холодные ручейки тающего снега. Однако он почти их не почувствовал — так горело все его тело и от быстрой ходьбы, и от близости к Машеньке, о которой он думал и мечтал даже во сне.

— А я стою и не знаю, куда идти, — торопился он объяснить свое стояние под фонарем. — И спросить не у кого.

— А где те, двое, которые?..

— Остались там. Да ты не бойся, им не до нас. Ты лучше скажи, как ты там оказалась?

— Я увидела вас из трамвая. Вы почему-то не сели, а пошли. Я махала вам рукой, но вы не заметили. А потом… потом я вышла на остановке и пошла навстречу. А тут снег… и эти двое. Они шли за мной следом. Я побежала и закричала, а они догнали, зажали рот и чем-то ударили по голове. По-моему, на голове у меня шишка, — добавила она, смущенно улыбнувшись.

— Шишка — это пройдет, — заверил ее Тепляков. — Лишь бы не сотрясение мозга.

В душе его ликовало что-то большое и горячее и оттого, что он держит Машеньку на руках, — а это, в общем-то, не так уж и тяжело, — и что она пришла в себя, говорит и даже улыбается, и хотя в ее глазах блестят слезы, но это такие слезы… такие, что… — и Тепляков губами втянул в себя соленые капли с ее щек вместе со снегом и произнес: — Я тебя очень, очень люблю.

Машенька ничего не сказала, лишь крепче сжала руками его шею, уткнувшись лицом в цигейковый воротник.

Между тем снежный заряд потерял свою силу, ветер улегся, и в воздухе тихо закружились крупные снежинки, казавшиеся в свете фонаря ночными мотыльками. Совсем неожиданно проявилась поблизости трамвайная остановка, будто из небытия выступили осыпанные снегом деревья сквера и темные коробки домов с тусклыми огоньками в окнах.

— Да мы совсем близко от твоего дома! — произнес Тепляков, отделяясь от столба.

— И совсем не близко, — поправила его Машенька. — Еще целая остановка.

— Ну, это ерунда! — успокоил он ее и пошагал дальше.

— Юра, может, вы меня поставите на ноги? Я совсем пришла в себя и вполне могу идти. А то мне как-то неловко. Нет, правда.

— Да? — Тепляков остановился, но тут же возразил: — А если у тебя закружится голова? А вдруг у тебя откроется еще какое-нибудь ранение? Вгорячах ты этого не чувствуешь, а стоит тебе встать на ноги…

— Юра, ну какое ранение? — засмеялась Машенька своим бесподобным счастливым смехом, но тут же смех оборвался, сменившись негромким стоном, и Машенька потрогала рукой свой затылок.

— Что, сильно болит? — забеспокоился Тепляков.

— Нет-нет, совсем немножечко! — откликнулась Машенька. — Да вы не волнуйтесь, Юра! Это же не война. И никаких ранений быть не может: я бы давно почувствовала.

— Еще как может, — продолжал волноваться Тепляков, оглядываясь по сторонам в надежде на помощь. Но в снежной мгле раннего вечера не было видно ни души, будто все вымерло. — А они у тебя ничего не взяли? — спросил он.

— Ой! Сумочки, кажется, нет! — воскликнула Машенька, отпустив шею Теплякова и обшаривая свою курточку.

Тепляков даже остановился.

— Как же это я не догадался? — воскликнул он, поворачивая назад.

— Ну что вы, Юра! Да бог с нею! И денег там совсем нет! Так, мелочь одна! И сумочка старая! И вообще, я боюсь! Вот! — И Машенька, деловито отряхнув снег с вязаной шапочки Теплякова, с его плеч и воротника куртки, снова обвила его шею руками, теперь уж вполне основательно. — И вам совсем-совсем не тяжело? — спросила она шепотом, касаясь губами его уха?

— Совсем-совсем, — ответил Тепляков, продолжая шагать, загребая снег своими армейскими ботинками.

— Честное слово?

— Чтоб мне провалиться на этом месте!

— Тогда, если проваливаться, то вместе. Хорошо?

— Но мы не провалимся. Правда?

— Правда, — прошептала она, и Теплякову показалось, что он не идет, а парит над снегом, над всем, что видят его глаза, и ему очень хотелось, чтобы это ощущение длилось бесконечно долго.

— А вот здесь надо поворачивать, — произнесла Машенька, слегка отстраняясь.

Тепляков повернул направо, прошел между кустами сирени, которые он помнил еще зелеными, и увидел детскую площадку, такую же, что и возле того дома, где он теперь квартирует.

— Юра, остановитесь, — попросила его Машенька. — Подождите немножко. Я… я хочу вам что-то сказать.

Глубокие, темные глаза Машеньки были от его лица так близко, что он не только чувствовал на своем лице ее дыхание, но и слышал его, и эти глаза смотрели на него с ожиданием. Была бы это не Машенька, а какая-нибудь другая женщина или девушка, он бы точно мог сказать самому себе, чего такие глаза могут ожидать. Но Машенька — это совсем другое, еще ему незнакомое и даже непонятное.

Так они стояли минуту, другую. Стояли молча, и Тепляков почувствовал, что руки его затекли. Он слегка подкинул Машеньку и прогнулся назад, переложив часть ее веса на свою грудь. Тогда губы Машеньки шевельнулись, и Тепляков скорее догадался, чем услышал: «Поцелуйте меня».

Он немного помедлил, затем осторожно коснулся губами ее щеки возле самых губ.

— Еще, — прошептала Машенька уже громче, подставляя ему слегка полураскрытый рот.

Тепляков задержал дыхание и коснулся губами ее губ, почувствовав, как Машенька со всей силой сжала его шею, прижимая свои губы к его губам, так что он ощутил ее зубы и провел по ним зыком. Языки их встретились, и тут же Машенька рванулась, и Тепляков осторожно поставил ее на ноги.

— Пойдемте, — произнесла она, не глядя на него. — А то мама будет волноваться.

Тепляков шагал следом, стараясь понять, что сделал не так, если Машенька так резко прервала их близость.

— Боже! — всплеснула руками Татьяна Андреевна, увидев в дверях Машеньку и Теплякова. — А я уж не знаю, что и думать. Всех подруг твоих обзвонила.

— Мамочка! Я тебе сейчас такое расскажу… такое, что ты просто ахнешь! — воскликнула Машенька. — Представляешь, я еду на трамвае, и вдруг вижу Юру, который стоит на остановке «Заводская проходная». То есть я его не сразу увидела, а когда трамвай уже тронулся. И когда трамвай доехал до «Второй лесной», я выскочила и пошла ему навстречу. А тут такой снег пошел, такой, что в двух шагах ничего не видно. И все-таки мы встретились и до самого дома шли пешком. Вот.

— Но ты могла бы позвонить по мобильному.

— Мамочка, извини, но я как-то… по-моему, я мобильник забыла дома, — ластилась к матери Машенька, в то же время умоляюще поглядывая на Теплякова.

— Да-да, Татьяна Андреевна, все так и было, — подтвердил Тепляков.

— Ой, да что же это я? — воскликнула Татьяна Андреевна. — Пойдемте на лестничную площадку, я с вас щеткой снег отряхну! А то вы похожи на деда Мороза и Снегурочку.

— Мам, не беспокойся, мы сами. Да и на площадке такая холодрыга, что просто бррр!

На лестничной площадке Машенька взмолилась, сложив вместе ладошки:

— Только вы, Юра, не говорите маме, что со мной случилось. Ладно? А то у нее сердце. Особенно после Саши. Да и возраст.

— Конечно, мой ангел! Я все понимаю. Но что у тебя с головой?

— Я же говорю — шишка.

Тепляков собрал с Машенькиной куртки снег, сжал его в комочек.

— Приложи — легче станет, — посоветовал он, отдавая ей этот комочек. — А я тебя пока отряхну.

Они сидели за столом втроем. Ели суп с фрикадельками, потом гуляш с картофельным пюре, с квашеной капустой и солеными огурцами домашней выделки. От водки Тепляков отказался, и Татьяна Андреевна приняла его отказ с благодарной улыбкой.

Едва она вышла на кухню, Тепляков, дотронувшись пальцами до Машенькиной руки, произнес:

— Машенька, милая, у тебя синяки под глазами. Тебе надо срочно в травмпункт: мало ли что. Да и Татьяна Андреевна смотрит на тебя с явным недоумением. Надо ей все рассказать.

— Правда, заметно?

— Еще как! — тихо воскликнул Тепляков. И спросил, сморщившись так, точно болело у него самого: — Очень больно?

Машенька молча кивнула головой, и по щекам ее покатились слезы.

— Что-то случилось? — спросила Татьяна Андреевна, остановившись в двери.

— Случилось, — ответил Тепляков. — Машеньку ударили чем-то по голове, когда она шла мне навстречу. Ее надо в травмпункт.

— Господи, а я смотрю — у нее синяки под глазами.

— Она не хотела вам говорить, чтобы не расстраивать, — попытался оправдаться Тепляков.

— Мама, Юра здесь совсем ни при чем! Даже наоборот: если бы не он, я даже не знаю, что бы со мной было.

— Все это потом! Все это потом! — воскликнула Татьяна Андреевна. — Давайте, давайте скорее в травмпункт!

— Мам, — взмолилась Машенька. — Может, к Егору Савельевичу обратиться?

— У Егора Савельевича нет дома рентгена, — решительно отмела предложение дочери Татьяна Андреевна. — Идти сможешь?

— Смогу, — не слишком уверено ответила Машенька.

— Вот и хорошо. — И к Теплякову: — Юрочка, вы нас проводите?

— Конечно! Да я ее на руках отнесу… если что! — воскликнул он. И Машеньке: — Ты стой! Стой! Тебе нельзя наклоняться. Я сам тебя обую.

До самого травмпункта, который оказался всего в квартале от дома, Тепляков нес Машеньку на руках. Татьяна Андреевна едва за ним поспевала. Народу было немного, но Тепляков незаметно сунул медсестре тысячную купюру, попросил:

— Голубушка, девушка упала и сильно ударилась головой. Уж вы, пожалуйста.

Купюра сделала свое дело: хирург был более чем предупредителен, и уже через несколько минут Тепляков нес Машеньку на рентген в сопровождении медсестры. К счастью, рентген не показал никаких изменений в месте ушиба, Машеньке сделали укол, хирург прописал ей покой и выдал справку, освобождающую больную на целую неделю от занятий в школе, а от физкультуры, так на целых три месяца.

Из травмпункта Машенька вышла своими ногами, но дальше Тепляков, несмотря на все возражения, снова подхватил ее на руки и нес до самого дома. Поставив Машеньку на пол уже в квартире, он отказался от чая, сославшись на якобы запланированную деловую встречу, и через минуту был уже на улице.

Только сейчас он обратил внимание, что небо вызвездило, что над деревьями сквера висит луна в тройном морозном воротнике, что снег под ногами хрустит, а у него рубашка промокла от пота. А еще его гнало из квартиры ощущение тревоги: что с теми двумя, с которыми он расправился, вложив в каждый удар всю силу своего тренированного тела? Конечно, он имел на это полное право, и любой суд, если что, должен его оправдать. Тем более, что он не знал, что это за люди, вооружены они или нет. Зато он знал, что они напали на Машеньку, следовательно, он должен был ее защитить и предупредить любую с их стороны возможность активного сопротивления. Суд должен его оправдать, но это еще не значит, что оправдает. С этим он уже сталкивался. Но главное даже не это. Главное, что он не должен втягивать в это дело, если оно возникнет, ни Машеньку, ни Татьяну Андреевну.

И Тепляков ускорил свои шаги. Он почти бежал. Вот он миновал остановку «Вторая лесная», дальше шел, вглядываясь в каждый бугорок. И вот, когда ему показалось, что он давно миновал то место, где неизвестные напали на Машеньку, в лунном свете заметил странную неровность на почти идеально ровной снежной целине: довольно обширное углубление и отходящие от него борозды, едва присыпанные снегом. Тепляков вздохнул с облегчением, не обнаружив тех двоих. Судя по следам, они все-таки пришли в себя и двинулись прямиком через трамвайные рельсы. Но не может быть, чтобы они взяли с собой Машенькину сумочку. И Тепляков, разгребая снег ногами, действительно, вскоре обнаружил ее в стороне от истоптанного места. Самое удивительное — в ней лежал и довольно простенький мобильник, и ученический билет, и кошелек с мелочью. И тут же он решил, что купит Машеньке и новую сумочку, и мобильник, напичканный всякими ноу-хау.

Глава 12

Две недели отпуска пролетели как один день. Тепляков почти ежедневно посещал заветную квартиру, но чаще всего в присутствии Татьяны Андреевны. Да и предлог вскоре нашелся: повторение школьной программы, чтобы в следующем году, если позволят обстоятельства, поступить в какой-нибудь институт. Инициатива в этом вопросе принадлежала Машеньке. Более того, она все чаще звонила ему, требуя немедленно явиться, потому что раздобыла новую программу за среднюю школу, а у нее завтра легкие уроки, тем более что она их уже выучила, а им надо повторить английский и алгебру. Тепляков знал, что, конечно, программу она раздобыла, и английский с алгеброй повторить совсем не плохо, но «явиться немедленно» — это потому, что у них будет час или два, чтобы побыть вдвоем. И каждый раз Тепляков испытывал двойственные чувства: Машенька все сильнее привязывалась к нему, их ласки становились все более откровенными, и Тепляков очень боялся, что под воздействием ее пробудившейся страсти они могут переступить некую запретную черту, которую переступать он не имеет права. Поэтому приходил он не тотчас же после звонка, а с солидной задержкой, и был доволен, что близость их ограничивалась двумя-тремя поцелуями, — правда, долгими и со стонами, — после которых Машенька по-детски дулась на него и требовала обещания, что в следующий раз он не опоздает ни на минуту. Он обещал и опаздывал.

Вчера он пришел к двум, как и обещал, рассчитывая, что застанет дома Татьяну Андреевну. Но Машенька встретила Теплякова в коротеньком халатике и сразу же кинулась ему на шею — и не нужно быть провидцем, чтобы понять: в квартире, кроме них двоих, никого больше нет.

— Простудишься! — воскликнул он громким шепотом, взяв ее за талию и приподнимая. — Я ж с мороза!

— Ну и простужусь! — откликнулась она капризно. — Я думала, что ты, как всегда, опоздаешь. Даже не переоделась…

— Так иди переодевайся, а я пока разденусь.

— А вот и не буду, — прошептала она, надув губки и отстраняясь от Теплякова.

Перед ним стояла его любовь, такая тоненькая и прозрачная в своем ситцевом коротеньком халатике, под которым, похоже, ничего, кроме трусиков, не было, что у него перехватило дыхание.

— Почему не будешь? — спросил он вдруг севшим голосом, отводя взгляд от ее голых ног и сосредоточившись на шнуровке своих ботинок.

— А я тебе такой не нравлюсь? — кокетливо повела Машенька худеньким плечиком, тряхнув густыми волосами.

— Ангел мой, ты мне нравишься всякой, но. — Тепляков кашлянул, прочищая горло, и закончил уже вполне нормальным голосом: — Но лучше все-таки тебе переодеться.

— Но почему? — воскликнула она. — Я ведь дома. И всегда хожу в этом халате. Потому что у нас жарко.

— А еще потому, — подстроился Тепляков под ее капризный тон, — что ты у меня такая прелесть, и я так тебя люблю, что мне в голову не полезут никакие знания.

— Ну и пусть! — И она, вскинув свою прелестную головку, засияла такой очаровательной улыбкой, какой Теплякову видеть еще не доводилось.

— Машенька! Ну что ты со мной делаешь? — взмолился он, становясь на колени. — Ведь мы же не муж и жена. Да и лет тебе. Мне и так стыдно смотреть в глаза твоей маме.

— А я виновата? А если ты мне по ночам снишься — что тогда?

— И что тогда?

— А то, что сегодня мне приснилось, что ты целуешь меня… всю-всю-всю. Я проснулась и плакала, — пожаловалась Машенька, опускаясь перед ним на корточки.

— Бедненькая ты моя, — прошептал Тепляков, беря ее за руку. — Как я тебе сочувствую.

— И вовсе не бедненькая! Мне было так хорошо, так хорошо, что и не знаю как. И так обидно, что это только во сне.

— Но ты же у меня умница и должна понимать. — начал было Тепляков, но Машенька закрыла ему рот ладошкой.

— Юрочка, я не хочу ничего понимать! Я… я так тебя люблю, так люблю. — Глаза ее, широко распахнутые, вдруг будто бы позеленели, наполнившись слезами, она моргнула — и по щекам ее потекли прозрачные ручейки.

Тепляков, задохнувшись от жалости и осознания своей вины, вскочил, подхватил Машеньку на руки и принялся целовать мокрые щеки ее и глаза. Он долго ходил по гостиной от окна к двери и обратно, держа ее на руках, что-то говорил между поцелуями, Машенька восторженным эхом повторяла: «И я тоже! И мне тоже!», то обвивая тонкими руками его шею, то откидываясь и выгибаясь всем телом, подставляя ему свои небольшие мраморные груди с розовыми отвердевшими сосками.

Неизвестно, сколько бы это продолжалось и к чему привело, но за окном вдруг громко заголосила потревоженная кем-то или чем-то машина, Тепляков вздрогнул, остановился, пришел в себя. Машенька лежала у него на руках, сомлевшая, с закрытыми глазами, между припухшими губами белела влажная полоска зубов, и вся она казалась Теплякову такой беззащитной и покорной, готовой на все, что ему стало немного жутковато.

В ее возрасте Теплякову почти не пришлось целоваться с девчонками. Правда, как-то на Новый год целовался он на лестничной клетке с соседкой по дому. Ей тринадцать, ему четырнадцать, она впервые и он впервые же, и ничего хорошего в этих поцелуях он не нашел. Но девчонка все-таки что-то нашла, и время от времени зазывала к себе домой, когда там никого не было, помочь разобраться в алгебре. И он постепенно стал тоже что-то находить в поцелуях, тем более что соседка на третий или четвертый раз разделась до трусиков, а на пятый или шестой они «занимались алгеброй голыми», и в конце концов случилось то, что и должно было случиться, о чем оба знали из сериалов и эротических наставлений по Интернету. А потом соседка пропала. Поговаривали, что родители отправили ее к тетке в другой город. На этом любовная история для Теплякова закончилась. Осталась тоска и сновидения, от которых он просыпался в горячем поту. Потом училище, армия, летние каникулы и первый отпуск, пришел опыт, но ни разу он не испытывал ничего подобного тому, что испытывал и чувствовал от поцелуев с Машенькой. В прошлом поцелуи служили предисловием к соитию двух тел, по их страстности он мог судить, как скоро оно свершится, но лишь одно опустошение доставалось ему от этих случайных плотских утех. Возможно, кто-то из его былых партнерш рассчитывал на большее, но, видимо, до сих пор он не встречал в своей недолгой еще жизни такой, как Машенька, так неожиданно и стремительно завладевшая всеми его мыслями и желаниями.

Тепляков подошел к дивану, бережно неся на согнутых руках будто уснувшую Машеньку, сел, осторожно соединил на ее груди две половинки халата, застегнул пуговицу. Машенька открыла глаза, глянула на него с таким изумлением, точно видела впервые. Затем прижалась к нему и судорожно вздохнула, как вздыхают дети, перестав плакать.

— Я думаю, — начал Тепляков, не зная, как объяснить Машеньке столь резкую перемену в его настроении.

— Давай я напою тебя чаем, — поспешно предложила она, отстраняясь и заглядывая ему в глаза. — Мама испекла пирожки с капустой, твои любимые. Она сегодня придет поздно. И Даша тоже, — прибавила она.

— Нет, подожди, — заговорил Тепляков. — Я должен тебе сказать. Да. Я уже говорил тебе, но только сейчас понял, какая на мне лежит ответственность за наше с тобой будущее.

Машенька улыбнулась, но как-то грустно — и это тоже было впервые.

— У меня завтра в десять встреча с человеком, которого мне придется охранять. Я не знаю, кто он. Более того, я не знаю своего будущего. Нет, ты послушай меня! — воскликнул Тепляков, предупреждая желание Машеньки возразить. — Пожалуйста. Я не хочу, если со мной что-то случится.

— Нет! — вскрикнула Машенька, прижавшись к нему всем телом. — Нет, нет и нет! И слышать не хочу! А если даже и случится что-то такое, я всегда, всю жизнь буду с тобой! Только с тобой! Всю-всю мою жизнь!

— Я верю тебе, мой ангел. И не хочу тебя пугать. Прости меня. Но тебе только шестнадцать. Тебе надо закончить школу, потом. — Он взял в ладони ее лицо, отстранил, мучительно наморщил лоб и спросил, заглядывая Машеньке в глаза: — Может, нам на какое-то время расстаться?

— Нет! — снова вскрикнула она, как вскрикивает раненая птица, и с таким отчаянием, что Тепляков пожалел о сказанном. — Я не хочу быть Наташей Ростовой! Я не хочу, не хочу ждать! Ведь это же целых два года! Не хочу, не хочу, не хочу! Я хочу быть всегда с тобой. Каждый день! Иначе я умру. Ведь вот же, на Украине, там можно выходить замуж в шестнадцать лет. Поедем туда и поженимся. Или ты меня уже не любишь?

— Ну что ты, ангел мой! Да я тебя люблю еще больше! С каждой минутой все больше и больше! Только поэтому я и хочу как-то защитить тебя от всяких случайностей.

— Юра! Ну ты такой взрослый, а до сих пор не понимаешь, что если я тебя люблю, значит… значит, что будет с тобой, то будет и со мной. Ведь ты не разлюбишь меня? Нет?

— Ну конечно! О чем ты спрашиваешь?

— Во-от! — засмеялась Машенька таким знакомым радостным смехом. — И я тебя никогда не разлюблю, глупенький мой. И у нас с тобой будет трое детишек. Два мальчика и одна девочка. А школу я закончу. Ты не думай. — И, соскользнув с его колен, потянула за руку. — А сейчас пойдем пить чай. Я ужасно как проголодалась!

Глава 13

В понедельник с утра Тепляков, в своем единственном и не самом модном костюме, в ослепительно-белой рубашке и при галстуке, сидел в «предбаннике» перед дверью кабинета директора фирмы «Кристалл» Ильи Константиновича Рассадова и ждал вызова под испытующими взглядами Элен.

— Леночка, ангел ты наш хранитель! Скажи мне, грешному, кто меня ожидает в ближайшем будущем? — спросил он, молитвенно сложив руки.

— Дама-пик и казенный дом, — усмехнулась Элен.

— Свят-свят-свят! — воскликнул Тепляков. — Избавь меня Всевышний от казенного дома, а от дамы-пик я и сам избавлюсь!

— Нет уж, голубчик, не избавишься! На то и дамы-пик, чтобы держать вашего брата в пиковых рукавицах, — продолжала нагонять туману Элен.

— А ударение на слове «пиковых» на каком слоге? — пытался рассеять этот туман Тепляков.

— На первом, естественно.

— О, всемилостивейший аллах! — воздел он вверх руки. — До чего же некоторые дамы любят пользоваться своим положением, чтобы унизить беззащитного мужчину. Я бы таких дам не подпускал к ним и на пушечный выстрел.

— И что бы вы, беззащитные мужчины, делали без этих дам?

— Радовались бы жизни и не забивали свои мозги ненужными проблемами.

— А если мозги отсутствуют?

— Тогда совсем другое дело, госпожа привратница. Тогда таких дам пропускают через мясорубку и заполняют этой массой пустую черепную коробку мужчин.

— Болтун ты, Тепляков, — хохотнула Элен. — И за что тебя девки любят?

— Боже, Леночка! Покажи мне хотя бы одну из них, и я тебя расцелую!

— Нужны мне твои поцелуи.

Между тем Тепляков догадывался, кто его ждет: он пришел на полчаса раньше назначенного срока, устроился под грибком, оставшимся от прежних хозяев детсада, и видел, как к воротам за пять минут до десяти подкатил черный лимузин, как из него выбралась женщина в шубке из серебристого песца, с чернобуркой вместо воротника. Самое интересное, что она выбралась с левой — водительской — стороны, огляделась и, не заметив ничего подозрительного, проследовала к калитке, которая отворилась при ее приближении: женщину, судя по всему, ждали. И вот уже двадцать минут она в кабинете Рассадова, а о чем они там говорят, известно разве что одному из множества божеств, которым поклоняется многомиллиардное население планеты.

От скуки и от нечего делать Тепляков собрался было продолжить свою болтовню и что-нибудь выведать у Элен, но тут щелкнуло в динамике, и голос Рассадова, странно благодушный, если не сказать — разнеженный, будто человек только что из бани, произнес, растягивая гласные:

— Тепляко-ов зде-есь?

— Ждет, — коротко ответила Элен, презрительно дернув губами.

— Пригласи-и.

Тепляков поднялся, сочувственно скривив лицо: про отношения женатого шефа со своей секретаршей ходили среди курсантов всякие слухи. Элен глянула на Теплякова, в ответ тоже состроив физиономию, которую надо было понимать так, что, мол, ничего не поделаешь: все мужики сволочи, и пожелала:

— Ни пуха!

— К черту! — откликнулся Тепляков, по привычке одернулся и шагнул к двери.

Первое, что он увидел, перешагнув порог кабинета, это голые по локоть полные руки сидящей к нему вполоборота женщины, сохранившие летний загар, густые темно-каштановые волосы, рассыпанные по плечам и спине, прикрытой вязаной безрукавкой.

Женщина повернулась на звук открываемой двери на вращающемся кресле и с любопытством уставилась на вошедшего.

— Здравствуйте, — произнес Тепляков, остановившись в ожидании следующей команды, испытывая неловкость от пристального, изучающего взгляда незнакомки. Было что-то еще в этом взгляде, что-то странное и едва уловимое, с чем Теплякову сталкиваться еще не приходилось. Он попытался погасить в себе возникшую тревогу, переведя взгляд на Рассадова.

— Вот это и есть Юрий Николаевич Тепляков, — не ответив на приветствие, представил его Рассадов деловым тоном. И уже Теплякову: — Проходи, Юра, садись! — и показал рукой на свободное кресло. — А это (кивок в сторону женщины) Лидия Максимовна Коврова. Она здесь представляет своего шефа, который нуждается в телохранителе, — добавил он со значением. — Из всех претендентов Лидия Максимовна выбрала тебя. Я уверен, что вы сработаетесь.

— С кем? С Лидией Максимовной или с ее шефом? — спросил Тепляков.

— И со мной тоже, — опередила с ответом Коврова.

Пока Тепляков шел от двери и садился под ее внимательным взглядом, чувство тревоги, еще не выраженное словами, поселилось в нем и не отпускало. Теперь и он взглянул на женщину в упор, чуть сощурив глаза, и, по привычке, привитой на курсах, отмечать всякое лицо, попавшее в поле зрения и привлекшее внимание, мысленно составил ее словесный портрет: лет сорок-сорок пять, скорее всего — разведенка, нос прямой, рот большой и узкий, про который говорят — злой, брови подбриты, ресницы удлинены, глаза небольшие, черные, «пронизывающие», подбородок несколько тяжеловат, шея короткая, на правой щеке, возле уха с золотой серьгой, родинка величиной с яблочное семечко, рост сто семьдесят, фигура средняя, несколько полноватая. Вывод: баба жесткая, цену себе знает, не остановится ни перед чем и, не исключено, оказывает сильное влияние на своего шефа. Особенно, если он ее муж или любовник. С ней надо будет держать ухо востро.

— Буду стараться, — произнес Тепляков, снова переведя взгляд на директора фирмы «Кристалл» и вполне успокоившись.

— Надо понимать так, что вы, Юрий Николаевич, не против стать телохранителем моего шефа.

— Нет, не против, — подтвердил он. — Собственно говоря, мне все равно, с чего… вернее, у кого начинать свою службу.

— Вот и прекрасно! — воскликнул Рассадов с облегчением, как будто не ожидал, что Тепляков согласится. — Надеюсь, Юра, что ты оправдаешь оказанное тебе доверие.

— Я постараюсь, Илья Константинович.

— Тогда что ж? Остается лишь подписать договор.

И договор был подписан. Это был типовой договор, с перечислением прав и обязанностей той и другой стороны. Единственное, что отличало один от другого, это незаполненная графа о заработной плате. И Тепляков, прежде чем поставить свою подпись, глянул выжидательно на Коврову.

— Что касается вашего оклада, Юрий Николаевич, то об этом мы, надеюсь, договоримся у меня в офисе, — с милой улыбкой ответила она на его взгляд.

— Подписывай, Юра, подписывай! — поддержал Рассадов Коврову. И добавил многозначительно: — Не пожалеешь.

Тепляков пожал плечами и подписал: выбирать было не из чего.

Выходили из офиса вместе: Коврова впереди, Тепляков чуть сзади. Возле машины остановились.

— И когда вы, Юрий Николаевич, намерены приступить к работе? — спросила она, повернувшись к нему всем телом.

— Да хоть сейчас, — ответил он. — Или у вас другие планы?

— Что ж, сейчас так сейчас. Тогда прошу за руль. — И она, открыв дверцу, царственным жестом пригласила Теплякова занять свое место.

Тепляков сел, включил зажигание. Стартеру понадобилось совсем немного времени, чтобы заставить заработать двигатель. Он послушал его ровное гудение и остался доволен. Правда, успел заметить, что машина старая, что внизу и на кромках крыльев проступила ржавчина, но резина новая, шипованная, и внутри салона все выглядело вполне пристойно. Подумал: «Или не хочет выделяться, или жмотка. Или это не ее тачка». Подождав с минуту, Тепляков плавно тронул машину с места — служба началась. Что-то она ему сулит.

— Вы, Юрий Николаевич, как мне известно, не женаты. Какие у вас на этот счет планы? — спросила Коврова весьма доброжелательным тоном, едва они отъехали от бывшего детсадика.

— Вполне определенные — жениться в ближайшие год-два, — ответил Тепляков.

— И невеста имеется?

— Имеется.

— И что за невеста?

— Женского рода, разумеется, — ответил Тепляков, не отрываясь от дороги. И тут же, чтобы сгладить резкость своего тона, добавил: — Как сказал один мудрец: «От невесты до жены расстояние, как от земли до луны».

— Я имею в виду возраст, род занятий вашей невесты, — пояснила Коврова все тем же доброжелательным тоном. — Вы, Юрий Николаевич, не подумайте, что я спрашиваю вас из праздного любопытства. Я не собираюсь вторгаться в вашу личную жизнь. Мне важно знать, чем дышит человек, которому я должна довериться по всем пунктам. Между тем, ваша личная жизнь может сказываться определенным образом на ваших обязанностях. Или у вас на этот счет другое мнение?

— Разумеется, сказываться может. Но пока ничего определенного ответить на ваш вопрос не могу. И не только вам, но и самому себе. В любом случае, когда дело дойдет до женитьбы, вы об этом узнаете одной из первых.

— Ну что ж, спасибо и на этом, — согласилась Коврова. И тут же, слегка подавшись вперед и показывая рукой: — А-ааа, вот здесь сверните, пожалуйста, налево.

— Здесь нельзя сворачивать налево, — ответил Тепляков. — Видите знак?

— Вижу, но-о. Я всегда здесь сворачиваю.

— Вы хотите, чтобы у меня отняли права? Доедем до перекрестка, там и свернем. — И, повернув голову к своей повелительнице, спросил: — Или у вас имеются какие-то основания для срочного изменения маршрута?

— Нет-нет! Никаких оснований. Здесь в эту пору редко ходит транспорт и нет видеокамер. Пока мои нарушения сходили мне с рук.

— Все это до поры до времени, Лидия Максимовна, — снисходительным тоном пояснил Тепляков, впервые назвав Коврову по имени-отчеству. И далось это ему не просто.

— Совершенно с вами согласна, — легко уступила она.

И Тепляков понял, что женщина его проверяла и, похоже, осталась довольна своей проверкой. И тогда он задал ей вопрос, который давно вертелся у него на языке:

— Тогда, если вас не затруднит, ответьте мне: что заставило вашего шефа нанять телохранителя? Ведь ни с того ни с сего такие вещи не делают.

— Об этом мы с вами, Юрий Николаевич, поговорим в другое время и в другом месте.

Тепляков лишь передернул плечами: в другом так в другом.

Они выехали на улицу Дворянскую, некогда именовавшуюся улицей «50-летия Октября». Возле старинного двухэтажного здания, расположенного посредине сквера, Коврова показала Теплякову, куда поставить машину, велела:

— Пойдемте со мной: я познакомлю вас с нашим заведением и объясню вам кое-какие нюансы вашей службы.

Они миновали пост охраны, поднялись на второй этаж по широкой мраморной лестнице, укрытой малиновой ковровой дорожкой, остановились перед дубовой резной дверью, которая не отличалась от многих других, разве что номером — 24. За двойной дверью, как и ожидал Тепляков, сидела секретарша, пожилая женщина с весьма невыразительным лицом. Перед нею стоял компьютер, чуть в стороне — два телефона. Все остальное походило на обстановку «предбанника», в котором хозяйничала Элен. Разве что мебель была сделана под старину и вызывала ощущение надежности и умиротворения.

— Это Ольга Петровна, — представила женщину Коврова. — А это, — повела она рукой в сторону Теплякова, — Юрий Николаевич. С этого дня личный водитель и телохранитель Михал Михалыча. Прошу любить друг друга и жаловать.

Тепляков и Ольга Петровна обменялись взглядами и вежливыми наклонами головы. После чего хозяйка пригласила Теплякова в кабинет и попросила секретаршу принести им кофе.

Для начала был решен вопрос с окладом: он получает сорок процентов по бухгалтерской ведомости из рук Ольги Петровны, остальные шестьдесят — в конверте лично от Лидии Максимовны. Эти сорок процентов и будут вписаны в договор. Затем была названа общая сумма, которая Теплякова более чем устраивала. После этого был согласован распорядок его рабочего дня: с утра он подъезжает на машине к ее дому, встречает ее возле квартиры, отвозит на работу или туда, куда будет указано. А далее… далее делает то, чему его учили. Что касается возникшей необходимости в телохранителе, то она, во-первых, вызвана усилившейся конкуренцией, а во-вторых, желанием некоторых преступных элементов поживиться за счет их фирмы.

— Так кого же я должен охранять: вас или Михал Михалыча? — спросил Тепляков.

— Все зависит от обстоятельств. Сейчас Михал Михалыч в Москве. Он является собственником и одновременно генеральным директором торговой фирмы «Кедр». Я — его жена. В отсутствии мужа замещаю его по должности. Теперь вам понятно?

— Теперь понятно. А до этого у вас был телохранитель?

— Был. Но проворовался и был выгнан с волчьим билетом. Еще вопросы?

— Спасибо, больше вопросов не имею.

После такой инструкции и чашки кофе Коврова вызвала в кабинет начальника охраны, предварительно уведомив Теплякова, с кем ему придется работать;

— Павел Сергеевич Пучков начинал в КГБ, затем работал в милиции, следовательно, человек опытный, знающий. Свои обязанности выполняет добросовестно. У нас к нему нет никаких претензий. Но ваше появление он, скорее всего, воспримет без энтузиазма. Постарайтесь, Юрий Николаевич, с ним не ссориться. В конце концов, вы вместе с ним будете делать одно дело — обеспечивать безопасность сотрудников, следовательно, нормальную работу фирмы.

В кабинет — после предупреждения Ольги Петровны — вошел человек лет пятидесяти, плотный, несколько полноватый, с седым ежиком волос на круглой голове, с толстым угреватым носом и маленькими серыми глазками, выглядывающими из-под нависших лохматых бровей.

— Добрый день, Лидия Максимовна, — произнес он, даже не взглянув на Теплякова.

После представления мужчин друг другу Коврова попросила Пучкова показать офис. Пучков смерил Теплякова неприязненным взглядом, переспросил:

— Все показывать?

— Все, что заинтересует Юрия Николаевича, — ответила она ледяным тоном. — И надеюсь, между вами не возникнет никакого соперничества. У каждого из вас свои обязанности, но в известных случаях они могут потребовать от вас взаимодействия. Имейте это в виду. А пока можете быть свободны.

Тепляков покинул кабинет вслед за Пучковым. Они спустились на первый этаж, прошли немного по коридору, вошли в комнату с табличкой на двери: «Начальник охраны».

— Присаживайся, — показал Пучков на стул возле стола, сам сел по другую сторону, сложил руки на столе, велел: — Рассказывай.

— О чем? — спросил Тепляков.

— Обо всем. Кто ты? Откуда? Как попал в нашу контору?

— А может, начнем с вас? Вы все-таки хозяин в этой конуре, вам и карты в руки. Опять же — законы вежливости и гостеприимства.

— Я не картежник. И особой вежливостью не отличаюсь. И учти: на побегушках у тебя быть не собираюсь. Так я тебя слушаю.

Тепляков смотрел на старика с сочувствием, не зная, смеяться ему или послать этого служаку к такой бабушке. И он заговорил, тщательно подбирая слова:

— Я не претендую на ваше место, Павел Сергеевич. Если именно это вас беспокоит. Это — во-первых. Я не люблю, когда на меня давят. Тем более таким тоном. Это — во-вторых. Мадам верно сказала: не исключено, что нам в известных случаях придется действовать сообща. И тогда ваши знания и опыт могут сыграть решающую роль. Это — в-третьих. Что касается ваших закоулков, так вы можете перепоручить эту миссию одному из ваших подчиненных. Лично мне все равно, кто будет моим экскурсоводом.

Пучков выдвинул ящик стола, достал из него пачку сигарет, толкнул ее в сторону Теплякова.

— Закуривай!

— Спасибо, бросил.

Пучков закурил, разогнал дым рукой.

— Тут был уже один, — заговорил он сварливо. — Из вашей же конторы. Порядочная, между прочим, сволочь. Выгнали. Теперь взяли тебя. Посмотрим, что ты за птица. А показать… что ж, показать можно, — примирительным тоном закончил он.

К концу «экскурсии» по зданию Пучков окончательно подобрел.

— С шефом ты знаком? Или так — как бомбу в конверте?

— Почему бомбу?

— Любимая его поговорка. Выдумал, вот и мусолит ее к месту и не к месту.

— А что — тяжелый человек?

— Это еще мягко сказано, — произнес со значением Павел Сергеевич, будто обнюхав и облизав взглядом лицо Теплякова. — Впрочем, сам увидишь. В субботу он возвращается.

Глава 14

Над землею, покрытой снегом, плыли низкие серые облака с редкими, едва различимыми просветами между ними. Иногда облака опускались до самой земли, и тогда с дальнего конца взлетно-посадочной полосы надвигалась серая стена, погребая под собой и красные огни вдоль нее, и черную кромку леса, и стоящие в стороне пассажирские самолеты. Стена надвигалась беззвучно и неумолимо. И вот уже первые снежинки-разведчицы плавно закружились за стеклами терминала, точно заглядывая внутрь, а вслед за ними небо обвалилось густыми хлопьями снега. За стеклами терминала резко потемнело, а в зале ожидания, наоборот, стало как будто светлее.

Тепляков вздохнул, глянул на часы: четверть шестого. Четвертый час он ждет самолета, на котором должен прилететь из Москвы Михал Михалыч.

По радио передали: самолет сел на аэродром соседнего города, что в трехстах километрах отсюда, и, как только позволит погода, так не пройдет и часа, как приземлится в нашем аэропорту.

Но пока не видно, чтобы погода менялась к лучшему.

Тепляков набрал номер телефона Машеньки, и тут же услыхал ее взволнованный голос.

— Юра! А я жду-жду а ты все не звонишь и не звонишь!

— Радость моя! Я сижу в аэропорту и жду своего шефа. Но погода, сама видишь какая, и сколько мне еще ждать, не знает и сам господь бог. А о метеорологах и говорить нечего.

— Но ты все-таки после работы зайди к нам обязательно! — велела Машенька. — Мама приготовила пельмени — пальчики оближешь.

— Я постараюсь, мой ангел! Но совершенно не знаю, когда освобожусь.

— Когда освободишься, тогда и приходи. Я буду ждать.

— Но не ночью же. К тому же, я уже тут два раза пил кофе с булочками. Правда, место для пельменей еще имеется. Извини, больше не могу говорить: звонят.

Убрав один мобильник в карман, он достал другой: звонила Лидия Максимовна, интересовалась, когда будет самолет. Выслушав ответ Теплякова, велела ждать. Что ж, ждать так ждать. Как говорится, солдат спит, служба идет. А спать и ждать — одно и то же. И он, откинув кресло, вытянул ноги и закрыл глаза. И, как всегда, увидел улыбающееся лицо Машеньки.

— Молодой человек, — произнес над ним женский голос, и чья-то рука дотронулась до его плеча.

— А? Что? — Тепляков открыл глаза и увидел лицо пожилой женщины. И тоже улыбающееся.

— Ваш рейс должен приземлиться минут через десять, — сообщила она. И уточнила: — Ведь вы ждете двести семнадцатый? Не так ли?

— Да-да! Спасибо, — поблагодарил он, вспомнив, что женщина эта стояла рядом, когда он в справочной узнавал о времени прилета самолета со своим шефом.

Михал Михалыча, как ни странно, Тепляков до сих пор не может себе представить живым человеком, со всеми полагающимися человеку особенностями. И это несмотря на то, что видел его фотографию: человек как человек, ничего особенного. Разве что шея короткая и такая широкая, что голова на ней будто бы взята у другого человека. Но добродушное лицо, несмотря на узкий лоб, не вязалось с представлением Теплякова о торговце, который держит в своих руках тысячи и тысячи человеческих жизней. Он представлялся ему как некий символ алчности, что-то вроде статуи, изуродованной болезненной прихотью скульптора, но статуи живой, напичканной электроникой, зато начисто лишенной человеческих чувств. Впрочем Теплякова это ничуть не пугало. В его прошлой жизни командира взвода такими же виделись ему и боевики, безжалостные, падкие до денег, прикрывающиеся трескучими фразами о боге, чести, свободе и своем предназначении.

— А вы так улыбались во сне, что мне жалко было вас будить, — добавила женщина. Спросила: — Приснилось что-нибудь приятное?

— Да-да, приснилось. А вы — учительница?

— А что, заметно? — удивилась женщина.

— Речь у вас очень правильная, почти литературная.

— Надо же. А я и не замечала. Впрочем, вы угадали. Я преподаю в медучилище анатомию человека. — И пояснила: — Детям нельзя преподавать, пользуясь косноязычной речью.

— Совершенно с вами согласен. Моя мама тоже была преподавателем. Правда, она преподавала музыку.

— Не имеет значения, что именно преподавать. Важно, как это делать. А… А почему вы сказали: была?

— Она вместе с папой погибла в авиакатастрофе.

— Я вам сочувствую, молодой человек. Кстати, вы женаты?

— Нет еще.

— Встречаете свою девушку?

— Почему вы так решили?

— По тому, как вы улыбались во сне. И если я не ошибаюсь насчет девушки, то, извините, как же вы — и без цветов?

— Вы ошиблись. Я встречаю своего шефа. И он — не женщина.

— А-ааа, вот как. Ну, тогда совсем другое дело. Я имела в виду…

Но тут радио сообщило, что борт номер двести семнадцать приземлился, встречающих просят пройти в зал номер четыре.

— Вы тоже встречаете этот борт? — спросил Тепляков, когда они стояли на движущейся лестнице эскалатора.

— Да, тоже. Я встречаю сына. Он спасатель, получил ранение в Сомали. Они доставляли туда медикаменты. Какой-то тип ударил его ножом. Лечился в Москве, долечиваться отпустили домой.

Михал Михалыча Тепляков узнал сразу: он походил и не походил на свою фотографию, вместившую в себя лишь голову и часть шеи. Это был здоровяк под метр девяносто, с мощной короткой шеей и маленькой круглой головой на широченных плечах. Все в нем было несоразмерным. Когда-то он занимался тяжелой атлетикой, был даже призером России, но, как часто это случается с бывшими спортсменами, раздался во все стороны и теперь походил на обрубок мощного ствола с немногими ветками.

Тепляков наблюдал за ним через стекло, отделяющее зал выдачи багажа от встречающих. Он видел, как Михал Михалыч звонит по мобильнику, топчась на одном месте, а потом вглядывается — тоже через стекло — в разношерстную толпу, пытаясь отыскать в ней своего телохранителя. Но Тепляков держался несколько в стороне от всех, щупая глазами мужчин и женщин, которые должны вести себя несколько не так, как обычно ведут себя встречающие близких им людей. Человека три-четыре, тоже держащиеся в стороне и тоже внимательно изучающие толпу, привлекли его внимание. Возможно, кто-то из них был детективом, кто-то оперативником, кто-то из охраны аэропорта, или такие же, как и он сам, ожидающие своего шефа. Теракт, случившийся в Московском аэропорту Домодедово, заставил усилить режим охраны в других аэропортах, но, как часто это бывает, напряжение постепенно спадает, и все продолжает течь как и прежде, до следующего ЧП.

Опыта у Теплякова почти никакого, инструкции и наставления по выявлению опасности для своего подопечного перепутались в его голове, и он мучительно искал в каждом из примеченных им людей возможного покусителя на жизнь Михал Михалыча, ожидающего свой багаж.

Тепляков видел, как женщина, разбудившая его, встретилась со своим сыном, как она плакала, уткнувшись в плечо рослого парня, а он, гладя ее волосы, что-то говорил ей, и она, соглашаясь, лишь встряхивала головой.

Точно так же могла встречать Теплякова и его собственная мать. От этой мысли в душе его зазвенела тонкая струна, но тотчас же оборвалась, едва он увидел Михал Михалыча, который, переваливаясь с боку на бок, как моряк после качки, двинулся на выход, катя за собой огромный чемодан на колесиках. Вот он миновал проверяющего, предъявив ему квитанцию на багаж, вот пересек черту, разделяющую прилетевших и встречающих, прошел метров десять, остановился, продолжая покачиваться, и огляделся. Тепляков в это время находился в трех шагах от него, все еще пытаясь определить возможную опасность. Но никого, похоже, не интересовал Михал Михалыч, и Тепляков, приблизившись вплотную к своему шефу, произнес:

— С приездом вас, Михал Михалыч. Я Тепляков, ваш телохранитель. Похоже, все чисто. Прошу, машина вас ждет.

— И какого черта ты заставлял меня пялиться по сторонам? — прорычал Михал Михалыч, с брезгливой гримасой смерив Теплякова взглядом своих заплывших жиром маленьких глаз. — Ты должен был, бомбу в конверте твою мать, подойти ко мне у выхода и принять багаж.

— Извините, Михал Михалыч, но свои обязанности я знаю, — ответил Тепляков, дернув головой, как от удара. Однако ручку чемодана все-таки перехватил и, нарушая все инструкции, пошагал к выходу, слыша за спиной пыхтение своего шефа.

Тепляков шел, стараясь подавить в себе обиду и злость и ни о чем не думать. При этом — исключительно по инерции — обшаривал глазами ближайшее пространство, вглядываясь во всякого, кто оказывался в этом пространстве. Но ничто не задерживало его внимания, и до самой машины он шел так, будто это он сам прилетел откуда-то и все остальное его не касается.

Умная машина при его приближении сама замигала фарами, словно радуясь возвращению своего хозяина. Тепляков открыл заднюю дверцу, но Михал Михалыч садиться сзади отказался. Тепляков пожал плечами: не начинать же прямо здесь объяснять подшефному, где тот должен сидеть и почему. Подождав, пока Михал Михалыч втиснет свои телеса в утробу машины, он поставил в багажник чемодан, сел за руль и тронул машину с места. Но, не проехав и десяти метров, остановился, заметив, что Михал Михалыч сидит, откинувшись на спинку кресла, и не думает пристегиваться ремнем безопасности.

— Шеф! — произнес бесстрастным голосом Тепляков, продолжая смотреть прямо перед собой. — Я буду весьма признателен вам, если вы пристегнетесь.

— Ты давай рули и не суй свой нос не в свои дела! Весьма признателен. — заперхал Михал Михалыч, точно подавившись. — На хрен мне нужна твоя признательность! Бомбу в конверте твою. Гони вперед!

— Я не сдвинусь с места, пока вы не пристегнетесь, — отрезал Тепляков, положив обе руки на руль.

— Да т-ты чо? Ты чо себе позволяешь, щенок? — взвился Михал Михалыч, тяжело поворачиваясь всем телом к Теплякову. — Крутой, да? Да я тебя по стенке размажу! Понял? Рули давай!

На Теплякова пахнуло перегаром. Не отвечая, он достал мобильник, нажал на вызов Лидии Максимовны.

Та откликнулась тотчас же.

— Да, Юра, я слушаю.

— Мы в машине. Шеф отказывается пристегиваться. Может, вы на него повлияете?

— Он что, пьян?

— Похоже.

— Хорошо, — произнесла Лидия Максимовна и отключилась.

И сразу же запиликал мобильник Михал Михалыча.

О чем говорила Лидия Максимовна, Тепляков не слышал. Зато он слышал, что говорил Михал Михалыч, и видел, как тот изменился, превратившись из самоуверенного и наглого человека в напроказившего мальчишку.

— Дуся моя! Ну что ты, что ты? Да я просто так. Ну да, выпил маленько! Но ты же знаешь, как я тяжело переношу эти чертовы самолеты! Бомбу в конверте. Все, Дуся моя! Все! А этого щенка… Хорошо, Дуся моя! Хорошо! Не буду! Черт с ним! Как ты пожелаешь, Дуся моя…

Убрав мобильник, Михал Михалыч, принялся, сопя и путаясь, возиться с ремнем безопасности.

— А ты все ж таки — дерьмо собачье, как там тебя? Стукач! На кой мне сдался такой пес, который… Я тебе это припомню, бомбу в конверте. Ты у меня.

— Тогда вот что, Михал Михалыч, или как там вас? — повернул голову к шефу Тепляков, заметив, что тот все-таки сумел пристегнуться. — Домой я вас, так и быть, отвезу, а дальше… чхать я на вас хотел! — ищите себе другого пса, который будет лизать вашу задницу.

Теперь запиликал телефон Теплякова.

— Юра, — раздался в нем голос Лидии Максимовны. — Везите его домой. И постарайтесь не обращать внимания на его выходки. Проспится, будет как шелковый. А я вам компенсирую моральные издержки.

— Хорошо, — произнес Тепляков. Убрав мобильник, он резко прибавил газу, так что машина рывком сорвалась с места, отбросив Михал Михалыча на сиденье.

— Ну ты, — начал он, но вовремя остановился, и всю дорогу ни тот, ни другой не проронили ни слова.

Уже в городе, едва Тепляков попытался свернуть на Дворянскую, Михал Михалыч рявкнул:

— Куда тебя черти несут? Давай прямо, бомбу в конверте, твою мать! — И через минуту: — Ты чо, все время на Дворянскую ездил? — спросил он, буравя лицо Теплякова маленькими глазками.

— Да, — ответил Тепляков.

— Ну-ну, — проворчал он со скрытой угрозой, совершенно непонятной Теплякову, и дальше командовал, куда ехать.

Они пересекли бульвар Свободы, проехали по какой-то улице, названия которой Тепляков не успел разглядеть, свернули налево в узкий проулок. Проехав метров двести мимо мусорных баков и разнотипных гаражей, остановились возле железных ворот и будки охранника. В темноте сквозь падающий снег светились окна многоэтажек.

Из будки выбрался охранник, подошел, пригнулся, глянул внутрь через боковое стекло.

— А-а, Михал Михалыч? С приездом вас! — Лицо его расплылось в подобострастной улыбке. — Милости прошу! Милости прошу!

Ворота поехали в сторону, Тепляков повел машину к левому дому-башне, в направление которого Михал Михалыч ткнул пальцем-сосиской.

Возле подъезда их встретила Лидия Максимовна.

Оба, и Тепляков и она, молча наблюдали, как Михал Михалыч, чертыхаясь, выбирается из машины.

— Юра, машину отведите в гараж. В понедельник — к восьми, на этом же самом месте, — распорядилась Лидия Максимовна.

— Но если ваш муж. — начал было Тепляков, но она перебила его:

— В понедельник обо всем и поговорим. А сейчас вы можете быть свободны.

— Но я обязан встречать вас возле дверей вашей квартиры, — упрямо вскинул голову Тепляков.

— Хорошо. Спросите у Пал Сергеича.

Возле подземного гаража топтался начальник охраны Пучков.

— А я уж думал, не дождусь тебя, — заговорил он. — Или случилось что?

— Погода, — не стал вдаваться в подробности Тепляков.

— Да, погодка — будь здоров. То теплынь до конца ноября, то морозы и снег в начале октября. Экология, черт бы ее побрал!

— Экология — всего лишь наука. Другое дело, что она служит тем, кто ее поддерживает и направляет.

— Вот и я говорю про то же самое, — продолжал ворчать Пучков. — А поддерживает и направляет ее тот, кто больше всего гадит во всемирном масштабе. Чтоб, значит, она, эта наука, не замечала одних, а собак спускала на других.

Тепляков отвел машину на подземную стоянку, вернулся к воротам.

— Кстати, звонила Максимовна, велела передать тебе электронный ключ и пропуск в квартал «Сибирские огни». Это туда, куда ты отвозил Михал Михалыча. — И с этими словами Пучков передал Теплякову запечатанный пакет. — И как тебе хозяин? — спросил он.

— По-моему, типичный самодур, — ответил Тепляков, убирая пакет в боковой карман.

— Во! — воздел палец вверх Павел Сергеевич. — Это ты, парень, верно подметил! А все потому, что сам он только числится директором, а правит всеми делами Максимовна. Вроде она ему жена, а вроде и не жена вовсе.

— А кто же? — заинтересовался Тепляков.

— Папаша этого Мих-Миха, как мы промеж себя его кличем, денег в девяностых наворовал, создал фирму «Кедр», а Максимовна при нем была вроде как секретаршей. Ну и, любовницей, само собой. Баба она умная, да еще с образованием, постепенно и прибрала дело в свои руки. Папашу Мих-Миха то ли убили, то ли он сам на себя руки наложил, — сам черт не разберет! Я в ту пору в милиции служил, но к этим делам не касался, — пояснил Павел Сергеевич. — Однако слухи до нас доходили всякие. Мих-Мих тогда спортом занимался, мышцы накачивал, на Шварценеггера хотел походить. А тут, значит, такое дело: спорт по боку и впрягайся в работу. Мышцы у него будь здоров какие, а мозгов явная нехватка. Вот он и попал под каблук Максимовны, бесится, а поделать ничего не может: без нее дело может развалиться.

— И зачем вы мне все это рассказываете? — спросил Тепляков.

— А затем, Юрик, чтобы ты тоже не попал впросак, как твой предшественник. Да и, честно тебе скажу: понравился ты мне. Уж не знаю чем, а понравился. Вот я тебя и предупредил.

— Спасибо за предупреждение, Павел Сергеевич. При случае можете рассчитывать и на меня.

— Что ж, учту на будущее, — протянул руку Пучков и, не отпуская руки Теплякова, добавил: — Ты, парень, с Мих-Михом будь поосторожней: силища у него как у медведя. Если ухватит, то уж не вырвешься — задавит.

— А что мой предшественник? — спросил Тепляков. — Вы говорили, что он проворовался.

— А-а! — махнул рукой Павел Сергеевич. — Ну да, говорил! Потому что был обвинен в краже, торговле наркотой и попытке изнасилования малолетки. А в действительности принял не ту сторону. Не сориентировался в обстоятельствах. Попал под влияние Мих-Миха. Вместе пили, вместе девок портили. Когда их застукали, Мих-Мих все свалил на него. А сам откупился. Такие вот, брат, дела. — И засуетился, заспешил. — Ну, все! Время-то вон уж сколько. До дому-то доберешься, или подбросить?

— Доберусь: трамваи еще ходят. Вы только назовите мне номер дома, этаж и квартиру. В темноте я там ничего не успел разглядеть.

— А хозяйка что?

— Велела у вас спросить.

— А-а. Ну тогда записывай.

— Я так запомню.

— Бульвар Свободы, 8, квартира 84. Дальше ты сам знаешь, что и как.

— Спасибо, Павел Сергеевич, — попрощался Тепляков, но вдруг остановился, спросил: — А как фамилия Михал Михалыча?

— Что, не сказали? Дела-аа! А фамилия у него Укутский. Ну — до понедельника! — И, спохватившись: — Да, у меня два билета в оперетту. Не хочешь сходить?

— На когда?

— На завтра, на девятнадцать тридцать. Принесли тут, понимаешь ли, а у меня жена приболела.

— Давайте. У меня завтра выходной.

— А-ааа. Ну, тогда приятного выходного.

Глава 15

В квартире Яловичевых все давно спали, и лишь Машенька ворочалась с боку на бок. В ее головке возникали всякие ужасные картины, какими набиты под завязку многие телепередачи. То она представляла себе, как ее Юрочка, сидя за рулем машины, врезается лоб в лоб в другую машину, которая на огромной скорости выскочила на встречную полосу. Обе машины крутятся на дороге, сталкиваясь то с грузовиком, то с автобусом, то с легковушками. Вот все встало, слышны вопли аварийных сигналов, и она видит своего Юрочку, уткнувшегося окровавленной головой в рулевое колесо, — и сердце Машеньки бьется так часто, словно она долго-долго бежала вверх по лестнице, а по щекам текут слезы.

То ей вдруг представится, что на таинственного Юрочкиного подопечного напали вооруженные бандиты, и Юрочка — он ведь такой честный и самоотверженный! — закрывает того своим телом, при этом у него нет ни бронежилета, ни пистолета, и все это случилось так неожиданно, что… что… — и сердце Машеньки замирает и проваливается в бездну от ужаса.

Наконец она не выдерживает, накидывает на себя коротенький ситцевый халатик, берет с тумбочки свой «накрученный» мобильник, подаренный ей опять же Юрочкой, сует в темноте ноги в шлепанцы и идет на кухню. Осторожно прикрыв за собой дверь, она нажимает на слово «Юра» и ждет, затаив дыхание.

— Машенька! Что случилось? — звучит его голос, и она видит улыбающееся лицо своего Юрочки, живого и невредимого, но все еще хлюпает носом, не в силах вымолвить ни слова. — Господи! Да что случилось-то? — И дорогое, любимое ею лицо на экране перестает улыбаться и с тревогой смотрит на нее испуганными глазами.

— Н-ничего, — с трудом выговаривает она, вытирая кулаком слезы, и улыбка постепенно расцветает на ее лице. — Время уже вон сколько, а ты не идешь и не звонишь. И я подумала… мне показалось.

— Машенька! Радость моя! Ну разве так можно? Видишь, я еду в трамвае. Жив, здоров, только что отвез шефа домой. Я же не виноват, что самолет опоздал на целых шесть часов. Если ты каждый раз будешь выдумывать разные ужастики, то… то ты быстро состаришься. Да-да-да! За границей ученые провели исследования и доказали, что некоторые мнительные женщины через несколько лет замужества за летчиками, полицейскими, ну и там еще за кем-то, стареют на десять лет. Я совсем не хочу, чтобы ты к восемнадцати годам выглядела на тридцать.

— Я больше не буду, — продолжает Машенька хлюпать носом, но уже больше от радости, что все страхи остались позади. — Я тебя очень хочу видеть. Ну, пожалуйста, Юрочка. Хоть на минуточку. Я сейчас оденусь и выйду. Хорошо?

— И даже не думай, ангел мой! — воскликнул Тепляков в испуге, представив, что пока он доедет и добежит, а Машенька одна на улице, темные окна домов, хруст снега под чужими ногами. Бррр! — Я сейчас приеду, поднимусь на ваш этаж, и ты убедишься, что я жив и здоров. Ради бога! Не выходи из квартиры!

— Хорошо, не выйду, — улыбается Машенька счастливой улыбкой. — Я уже и так вижу, что ты жив и здоров. Но я хотя бы дотронусь до тебя. Хотя бы одним пальчиком.

— Договорились, — легко соглашается Тепляков, и все лицо его расползается в улыбке. — И еще: я не стану к вам звонить, а чуть-чуть поскребу по двери. Ладно? А то, чего доброго, всех на ноги подниму. Все. Минут через двадцать я буду на месте.

И лицо Теплякова пропадает с экрана.

Машенька вздохнула и повернулась. И увидела маму, которая стояла в дверях и явно слышала ее разговор с Юрой.

— Ма! Ты чего не спишь?

— Ты с Юрой разговаривала?

— Да. Ты меня осуждаешь?

— Нет, доченька, не осуждаю. Но… но ты же не жена ему. И тебе всего-навсего шестнадцать лет. Нельзя же так… так вот — назойливо.

— Ма-а-ама! — воскликнула Машенька в отчаянии громким шепотом. — Мамуленька! Родная моя! Но чем же я виновата, если люблю его так, что… больше жизни? И он меня тоже, — закончила Машенька жалобным голосом. Затем подошла к маме, обняла ее и заплакала.

— Ну вот, здравствуйте! — проворчала Татьяна Андреевна, гладя рукой Машенькину головку, и глаза ее, в лучиках преждевременных морщинок, заблестели непролитыми слезами. — Плакать-то зачем? Сейчас Юра придет, а ты вся зареванная. Он небось устал. Тоже ведь ему не сладко.

— Я сейчас, — отстранилась Машенька и юркнула в ванную комнату.

Зашумела вода, стало слышно, как Машенька там плещется и сморкается, приводя себя в порядок.

— Теперь лучше? — спросила она, выходя из ванной. Лицо ее лучится неподдельной радостью и ничем не напоминает о пережитых страхах.

— Сойдет, — улыбнулась Татьяна Андреевна, успев насухо вытереть свои глаза. — Иди, встречай. Господи, хотя бы переоделась! — спохватилась она. — Все-таки чужой человек. Мужчина.

— Ну и что? И так сойду! — беспечно и весело, но тем же полушепотом возразила Машенька. — Иди, иди! Слышишь? Уже скребется. Приглашай в гости, а я пока чай приготовлю.

Машенька открыла дверь и, едва Тепляков переступил порог, повисла у него на шее, целуя его холодное с мороза лицо.

— Машутка, простудишься, — пеняет ей Тепляков, краем глаза замечая, что на кухне горит свет, слыша, как там осторожно стучат друг о друга чашки и ложки, следовательно, там кто-то есть, и этот кто-то наверняка Татьяна Андреевна.

Татьяну Андреевну Тепляков побаивается. Было бы Машеньке восемнадцать, тогда бы совсем другое дело, тогда бы никто не стал бы его укорять, что он соблазнил или пытается соблазнить малолетку. Ему страшно представить, что кто-то возьмет и сообщит в милицию, что так, мол, и так, начнется расследование, начнут таскать к следователю Машеньку и его, еще, чего доброго, станут выяснять, было что-то между ними или нет. Все это так унизительно, так мерзко, что он иногда подумывает, не прекратить ли ему эти встречи вообще, более всего ради спокойствия Машеньки и ее родных, чем ради своего. Но стоит вообразить, что этих встреч не будет, как в голове его все перепутывается, и он уверяет себя, что со стороны их отношения должны выглядеть исключительно дружескими, хотя бы на том основании, что он когда-то служил с братом Машеньки, и что поэтому никто не может заподозрить его в преступных намерениях. Тем более что этих намерений нет и в помине.

Тепляков раздевался и разувался, когда из кухни вышла Татьяна Андреевна. Он выпрямился и, с тревогой заглядывая в ее глаза, произнес:

— Добрый вечер, Татьяна Андреевна. Извините.

Но Татьяна Андреевна не дала ему договорить.

— Не надо извиняться, Юра. Я все понимаю. Маша мне все объяснила. И я вас совсем не осуждаю. Что поделаешь, если так все получилось, — закончила она с грустной улыбкой.

Машенька кинулась ей на шею.

— Мамуленька! Родная! — шептала она, целуя лицо матери. — Ты у меня самая хорошая, самая умная! Самая понятливая!

— Ну, будет, будет, — пыталась остановить Машеньку Татьяна Андреевна. — А то Юра подумает бог знает что.

— И ничего он не подумает! Он и сам все время говорит, что нам лучше встречаться как можно реже. Но как же реже? Да я просто умру! Мы и так редко встречаемся.

Тепляков, так и не сняв один ботинок, стоял, разводя руками и пожимая плечами, давая тем самым понять Татьяне Андреевне, что он в этом не виноват, и на лице его блуждала довольно глупая улыбка. Он никак не ожидал, что его отношения с Машенькой раскроются таким неожиданным образом, и не знал, как себя вести.

— Ну что же ты, Юра? — спросила Татьяна Андреевна. — Снимай свой ботинок, иди мой руки — чай будем пить.

— Да! — подхватила Машенька. — Ты же ведь прямо с работы.

— Вообще говоря, да, — подтвердил он. — Но, честно говоря…

— Говоря-говоря! — воскликнула Машенька с радостной улыбкой. — Уже все сказано! — И тут же, всплеснув тонкими руками: — Ой, нет! А пельмени! Мамуленька! Я ведь обещала ему твои пельмени!

Они втроем сидели за столом, и Тепляков, ужасно стесняясь, ел из тарелки пельмени, обильно сдобренные сметаной.

Машенька сидела рядом и, подперев голову рукой, следила с умилением за каждым его движением.

— Ну, ладно, — поднялась Татьяна Андреевна. — Вы тут теперь сами. А я пойду спать. — И, обращаясь к дочери: — Не задерживай Юру. А то завтра в театре спать будете.

На лестничной площадке, укрыв Машеньку полами своей куртки, он целовал ее глаза, щеки, губы, чувствуя, как все сильнее дрожит ее тело.

— Ты замерзла, иди домой, — шептал он, но Машенька лишь плотнее прижималась к нему, подставляя свои губы.

— Еще! Ну, еще немножечко! Я так давно тебя не видела! — И тут же, оторвавшись, вполне деловито: — Ты, как только выспишься, сразу же приходи к нам. Да, и не спорь! И от нас поедем в театр. А теперь еще раз! И еще! Юрочка, как мне не хочется тебя отпускать!

Утром, умывшись и особенно тщательно побрившись, Тепляков, хмуря лоб, рассматривал свой выходной костюм. Хотя единственную свою белую рубашку он надевал всего лишь два раза, воротник ее имел серовато-желтоватый оттенок. Точно так же выглядели и манжеты, будто он эту рубашку не снимал целую неделю. Да и сам костюм не отличался свежестью. Рубашку, конечно, можно постирать, но для этого придется обращаться к хозяйке, потому что у него нет ни мыла, ни стирального порошка, а он привык рассчитывать исключительно на самого себя, и любая необходимость обращаться к кому бы то ни было за помощью приводила его в замешательство. С костюмом проще: его достаточно отутюжить, и здесь никаких проблем не возникнет: утюг — вон он, стоит на подоконнике. А вот что делать с рубашкой? Пока постираешь, высушишь да погладишь. А Машенька ждет, что он поспеет к завтраку.

В дверь постучали.

— Открыто, заходите, Валентина Семеновна!

Дверь приоткрылась и в нее просунулась голова молодой женщины, с коротко остриженными волосами, выкрашенными под блондинку, но уже изрядно потемневшими от корней, с помятым лицом, с темными кругами под глазами и ярко накрашенными губами.

— Можно к вам?

— Заходите, — разрешил Тепляков, догадываясь, что это и есть та самая Зинка, дочь хозяйки, о которой столь нелестно отзывался Иван, соседский мальчишка.

Она вошла, прикрыла за собой дверь. На ней, как на вешалке, висел ситцевый халат, поверх халата — клеенчатый фартук. На голые ноги ее, обвитые синими венами, смотреть было неприятно и даже стыдно.

— Здрасть, — произнесла женщина, слегка присев, изобразив что-то вроде реверанса. — Меня зовут Зинаидой. Я здесь живу. Иногда, — поправилась она. — Андрюшка — мой сын. Вы, наверное, знаете.

— Знаю, — подтвердил Тепляков, не выказывая ни интереса к молодой женщине, ни радушия.

— Какой вы… неприветливый… однако, — игриво изогнулась Зинка. — К вам все-таки женщина зашла в гости.

— Извините, Зинаида, но я очень спешу, а мне еще надо привести в порядок свой костюм. — И Тепляков кивнул на брюки, лежащие на гладильной доске.

— Да что вы! Давайте я вам их поглажу! — обрадовалась Зинаида, кинувшись к гладильной доске с таким рвением, что, зацепившись за коврик, едва не сбила и саму доску, и стоящий на ней горячий утюг. Благо Тепляков успел перехватить ее уже падающее тело на руку, Зинка вцепилась в его руку и повисла на ней, повизгивая от восторга.

Тепляков с трудом оторвал ее от себя, поставил на ноги.

— Нет-нет! Спасибо. Я уж как-нибудь сам. Так что вы извините, но я, правда, очень спешу.

— Не хотите, как хотите. Я к вам по делу, — решительно усевшись на кровать, заявила Зинка, при этом глаза ее остекленели, губы поджались, и вместо готовности на что-то доброе, появилось что-то злое и упрямое.

— Я вас слушаю. Только покороче, пожалуйста, — говорил Тепляков, расправляя штанины брюк, сбитые Зинкой.

— Можно и короче, — согласилась она. И заявила: — Мне нужны деньги.

— Мне тоже, — равнодушно произнес Тепляков, помня наказ Валентины Семеновны, чтобы Зинаиде, если попросит, денег он не давал. «Как работать, так ее нет, а как побираться по знакомым, так она первая, — жаловалась хозяйка».

— Ты не врубился, парень, — перешла на уличный жаргон Зинка. — Я здесь прописана. Эта квартира и моя тоже. Ты даешь матери, а теперь будешь давать мне. Усек?»

— Договор я подписывал с Валентиной Семеновной, деньги за квартиру даю ей. Она, между прочим, кормит твоего сына, одевает и обувает. Ты обратилась не по адресу.

— Так не дашь?

— Нет.

— Крутой, да? Есть и покруче, — погрозилась Зинка, поднялась, качнулась, пошла к двери. В дверях задержалась. — Смотри, парень, пожалеешь. Кровью плевать будешь! — вскрикнула она, выплеснув вслед за этим целый набор нецензурщины.

Тепляков продолжал отпаривать штанины, повернувшись к Зинке спиной, в то же время следя в зеркале за каждым ее движением: мало ли что придет в голову этой дурище. Но ей в голову, судя по всему, ничего больше не приходило, и она, закрыв за собой дверь, спустя несколько секунд запустила в нее чем то, судя по звуку, его же армейским ботинком.

Глава 16

Как давно Тепляков не был в театре. Он почти забыл, что театры существуют — так далеко они располагались от тех тропинок, по которым он петлял, пытаясь устроить свою жизнь.

Он шел к Яловичевым в тщательно отутюженном костюме, но в той же несвежей рубашке, надеясь, однако, что никто этого не заметит, и в то же время ему казалось, что все будут оглядываться на него и пожимать плечами, недоумевая, как он осмелился явиться в храм искусства в столь непочтительном одеянии.

Он хорошо помнил, как давным-давно мама водила его, еще школьника, в театр на оперы и оперетты, но чаще всего на симфонические концерты, которые давали заезжие музыканты, помнил, как она принаряжала его в костюмчик, тоже не очень-то шикарный, но обязательно с жилеткой, белой рубашкой, черной бабочкой и торчащим из нагрудного кармана кончиком белого платка. И мама надевала свое самое лучшее платье; если зимой или в непогоду, новые туфли на высоком каблуке клались в черную сумочку, в раздевалке снимались сапоги или старые, повседневные туфли, и обувались эти, из сумочки.

Нельзя сказать, что он так уж любил театр и не мог без него прожить. Если он и ходил туда, то исключительно ради мамы, потому что для мамы редкие посещения театра были праздником, а еще потому, что не ходить же ей одной, если папу в театр не затащишь даже силой. Но постепенно Тепляков к театру привык, с помощью мамы стал разбираться в музыке, полюбил то, что любила мама: симфонии и концерты Чайковского, Мусоргского, Римского-Корсакова, Бородина, отдельные вещи западных композиторов, оперы, но не все, а самые-самые, то есть те, которые любила мама. А потом… потом наступило время военного училища, армии — и все стало забываться, глохнуть в оглушительной пустоте назойливой, вихляющейся и дергающейся музыки и сопровождающих ее бессмысленных словосочетаний.

Основываясь на своих воспоминаниях, Тепляков полагал, что театр остался прежним: с пышными декорациями, нарядными костюмами, с оркестром, едва помещающимся в оркестровую яму, поэтому испытывал почти то же самое волнение, что и в далеком детстве, только на этот раз окрашенное счастливой улыбкой Машеньки, для которой сегодняшний вечер — почти то же самое, что выход в «свет» Наташи Ростовой..

Как Тепляков и обещал, к Яловичевым он пришел к завтраку, и, как повелось, с полным пакетом фруктов и всяких лакомств, в которых он не очень-то разбирался. Стоя перед дверью квартиры, все еще находясь под впечатлением таких разных событий вчерашнего дня и утреннего посещения его Зинкой, он не знал, как встретит его Татьяна Андреевна, и, чтобы придать себе решительности, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул и только после этого нажал кнопку звонка. Но встретили его приветливо, Машенька даже чмокнула его в краешек губ, и Дарья, смеясь, поцеловала в щеку, как будто здесь с раннего утра между обитателями этой квартиры все было оговорено и решено относительно его и Машеньки. После чего оставалось лишь поцеловать руку Татьяне Андреевне, уловить ее снисходительную улыбку и вздохнуть с облегчением.

Завтрак пролетел быстро, и все потому, что Машенька обратила внимание на манжеты его рубашки, велела ее снять, дав Теплякову какую-то женскую кофту, забрала у него такой же несвежий платок и скрылась в ванной комнате. Теплякову оставалось ждать, помогая Татьяне Андреевне в передвижении платяного шкафа всего на полметра.

— Уж сколько времени мы собираемся его передвинуть, да все руки не доходят, — жаловалась она. — Сперва ждали возвращения Саши, а потом уж как-то и не до этого было.

Тепляков заметил, что о сыне она вспомнила как бы между прочим, и лишь высказавшись, умолкла и погрустнела.

Зато обед длился долго, изобиловал разнообразием блюд. При этом выпили по бокалу сухого вина, правда, ограничившись тостом «за здоровье присутствующих», но Теплякову показалось, что сегодня состоялась молчаливая помолвка его и Машеньки — так все было наполнено тайным смыслом и значением.

После обеда они с Машенькой пробовали заниматься по программе вступительных экзаменов, но настроение обоих не слишком способствовало этим занятиям. Татьяна Андреевна почти не выходила из кухни, Дарья после обеда уехала по своим делам, и Тепляков с Машенькой остались одни в большой комнате. Машенька начала что-то объяснять, сбилась, взяла его руку, прижала ладонью к своему лицу, и так сидела несколько минут, не шелохнувшись, дыша сквозь его пальцы, в то время как Тепляков целовал пальчики ее другой руки. Но вот Машенька, судорожно вздохнув, вдруг вскочила и, раскрасневшаяся, выбежала из комнаты. Тепляков, оставшись один, тупо скользил глазами по странице учебника, пытаясь понять, что он сделал не так или сказал не то, и не находил объяснения тому, что с ней происходит.

Машенька вскоре вернулась, смущенная и растерянная, и заявила, что она сегодня не в настроении, что, в конце концов, впереди у них еще много времени, что к экзаменам лучше всего готовиться месяца за два, иначе все забудется, а пока… пока она хотела бы, чтобы Юра что-нибудь спел.

И целый час он пел романсы, аккомпанируя себе на гитаре, видел, с каким удовольствием слушают его Машенька и Татьяна Андреевна, и ему уже не хотелось никуда идти из этой комнаты, наполненной сиянием Машенькиных глаз и грустной улыбкой ее мамы. Но не идти тоже было нельзя.

В областном театре давали оперетту Легара «Веселая вдова».

Тепляков и Машенька приехали на полчаса раньше, когда очередей в раздевалку должно не быть. И первое, что поразило Теплякова, это зрители. Пиджаки и галстуки встречались редко. Мужчины щеголяли в джинсах, свитерах, в лучшем случае под пиджаком виднелась рубаха, чаще попадались водолазки или футболки. Женщины тоже не блистали нарядами и украшениями, предпочитая брюки и теплые кофты. Былая торжественность праздника отсутствовала напрочь, и Машенька, в своем воздушном платье, с оголенными плечами и тонкими перчатками до самых локтей выглядела белой вороной. Однако Тепляков, гордо вскинув голову, вел свою спутницу так, точно они оказались на балу в Зимнем дворце лет эдак двести тому назад. На них оглядывались, женщины провожали их глазами и снисходительными улыбками.

Еще большее разочарование испытал Тепляков от самого спектакля. Декорации отсутствовали напрочь. Их заменяли развешанные там и сям воздушные шарики, иногда уже сдувшиеся, и пестрые ленты. С высоты балкона хорошо видна оркестровая яма, заполненная музыкантами едва наполовину. И тоже одетыми во что попало. Увертюра прозвучало жалко, хотя и была усилена огромными колонками динамиков. А когда на сцене появились артисты, тоже одетые бог знает во что, у Теплякова появилось желание встать и уйти. Он чувствовал себя обманутым, а более всего — обманувшим Машеньку. В довершение всего в театре было холодно, поначалу даже поднимался пар от дыхания зрителей и артистов, и Теплякову пришлось снять пиджак и накинуть его на плечи Машеньки, руки которой покрылись мурашками. Да и голоса. Бог знает, где они набрали таких безголосых.

В начале второго действия с галерки уже кричали и свистели. К третьему — зал опустел наполовину. Тепляков с Машенькой тоже не высидели до самого конца. Они, как и многие другие, встали и пошли к выходу. В раздевалке толпился народ. То и дело слышались реплики, иногда далеко не в самых изысканных выражениях.

— А что вы хотите, господа? — ораторствовал мужчина лет сорока, окруженный толпой женщин и мужчин примерно такого же возраста, явно желая привлечь к себе внимание. — Раньше искусство принадлежало народу, а сегодня — денежному мешку. Подождите, еще не то будет! — пророчествовал оратор.

Кто-то положил на плечо Теплякову руку, он дернулся, однако руку сбрасывать не стал и обернулся. Перед ним стоял, широко раздвинув губы в улыбке, Валерка Куценко.

— А я думаю: сбросишь ты мою руку или нет? — И похвалил: — Молодец, удержался.

Тепляков обрадовался искренне.

— Здорово, Валера! Какими судьбами?

— Такими же, какими и ты: пасу своего шефа.

— А-а! Работаешь, значит?

— Работаю. А ты?

— Тоже работаю. Но не сегодня. Сегодня у меня выходной. И кто твой шеф?

— А вон тот, высокий, — кивнул головой Куценко в сторону оратора. — Депутат гордумы. Старается не упустить ни одного шанса для саморекламы. Метит в мэры. В следующем году выборы.

— Ну и как, сработались? — полюбопытствовал Тепляков.

— А чего тут срабатываться? — передернул широкими плечами Куценко. — Он делает свое дело, я свое. Он мне не мешает, я ему. И все довольны. Ну а ты как?

— Примерно то же самое, — не стал вдаваться в подробности Тепляков, искоса наблюдая за Машенькой, которая, стоя в очереди, приближалась к выдаче одежды. — Ну, ты извини, Валера. Я с дамой. Очередь подходит.

— Ну, давай, Юра! Ни пуха, как говорится.

— И тебе того же.

Они тиснули друг другу руки, и Тепляков поспешил к Машеньке.

— Кто это? — спросила Машенька, когда он помог ей туфельки сменить на зимние сапожки, а потом и надеть куртку.

— А-а! Мой коллега. Вместе курсы заканчивали. Опекает своего шефа.

— Он так смотрел на тебя, — таинственным полушепотом произнесла Машенька. — Так смотрел, что мне показалось, что вы с ним когда-то встречались и как-то очень нехорошо.

— Пустое, мой ангел, — снисходительно улыбнулся Тепляков. — Нам с ним делить нечего. У него своя жизнь, у меня своя. А таким взглядом он смотрит на всех. Мне кажется, он слишком буквально понимает свою должность и подозревает всех, кто оказывается поблизости.

— Это так вас на курсах учили? — допытывалась она, морща свой носик.

— Учили. Но… как бы это тебе сказать? Все зависит от человека.

— А ты не подозреваешь?

— Ну, разве что одну тебя.

— В чем? — изумилась Машенька и даже слегка отодвинулась от Теплякова.

— В том, что ты меня любишь, — прошептал он, насупив брови. — И очень хочешь стать моей женой.

— Да ну тебя! — с нарочитой сердитостью шлепнула она ладошкой по его груди, и тут же стала поправлять шарф и воротник его куртки.

Вокруг одевались, шаркали подошвы, смутным гулом полнился вестибюль, со злым ожесточением хлопали тяжелые двери, будто люди спешили покинуть театр и побыстрее очутиться на свежем воздухе.

Вечер был испорчен.

Только подходя к дому, Машенька остановилась и произнесла жалобным голоском:

— Юрочка, я на тебя совсем не сержусь. Честное слово! Я была в нашем театре всего один раз, еще когда училась в восьмом классе: нас всем классом водили на дневной сеанс. Тоже было… — Машенька не договорила, поведя рукой в пуховой варежке, будто отстраняя что-то липкое и отвратительное.

— Извини, малыш, — пробормотал Тепляков. — Я слышал нечто пренебрежительное о нынешнем театре, да и по телику как-то показывали, но мне казалось, что это случайность, причуда бездарного режиссера, потому что театр — это… это должно быть что-то высокое и чистое. Тем более — оперетта. Моя мама называла оперетту буйством красок, музыки и голосов. А тут… Впрочем прав старик, который сидел за нами: почти во всем, что касается искусства и литературы, у нас вместе с водой выплеснули ребенка и заменили его бездушной куклой.

— Но мы же с тобой не будем этого делать? Правда? — воскликнула Машенька, заступая ему дорогу.

— Правда, мой ангел, — согласился Тепляков. — У нас с тобой все будет как надо!

Он подхватил ее на руки, закружил, они свалились в сугроб и долго выбирались из него, хохоча во все горло, наконец-то сбросив с себя нечто, прилипшее к ним в бывшем храме, где обосновался торгаш, считающий каждую копейку.

Глава 17

Тепляков возвращался на квартиру в самом радужном настроении. Бог с ним, с театром! Есть в жизни вещи поважнее. Тем более что настанет время, когда Машенька возьмет за руки их детей и поведет в этот же театр, но совсем не нынешний, и даже не прошлый, мамин, а какой-то другой, но не менее прекрасный, где ряженые люди когда-то так изображали жизнь минувших эпох, что невольно верил им, что так оно и было на самом деле. И действительно: мужчины всегда любили женщин, а женщины мужчин, всегда существовало соперничество между теми и другими, всегда существовало благородство и подлость, честность и жульничество, и всегда в борьбе между ними рождалось нечто более совершенное и прекрасное. При этом Тепляков понимал, что это всего лишь его мечты, привитые ему в детстве и до сих пор оставшиеся с ним. Но по-другому он не мог. И не хотел.

Он шел по тропинке, снег поскрипывал у него под ногами. Кривобокая ущербная луна вставала над темной гривой лесопарка, синие тени вытягивались по серым снегам, редкие фонари пятнали ограниченные пространства желтым светом, и в этом свете мотыльками кружили редкие снежинки. Дышалось легко, будто и не дышал, а пил морозный воздух, напоенный запахами сосновой хвои.

Вдруг на тропинку из тени вышли двое и остановились, явно поджидая его, Теплякова. И ему сразу же вспомнились угрозы Зинки. Он подобрался, сделал два-три глубоких вдоха-выдоха, замедлил шаги, пытаясь оценить своих противников. Вот этот, что справа, повыше и поплотнее того, что слева. Не исключено, что один из них левша. Но дракой по правилам тут явно не пахнет. Следовательно, надо рассчитывать на ножи или обрезки арматуры. Вот только гладкие подошвы его выходных туфель не приспособлены для драки, следовательно, надо будет заманить их на глубокий снег: там у них шансы примерно равны. Ну, как говорится, черт не выдаст, свинья не съест.

Двое все ближе и ближе. Осталось шагов десять, но не видно, чтобы они хоть как-то готовились к нападению: то ли очень опытные и уверенные в себе, то ли самоуверенные вахлаки.

Осталось метра четыре. Уже видно: тот, что повыше, молод, не старше тридцати; тому, что пониже, явно за сорок. Оба одеты в пятнистые куртки — в такие же, как и у самого Теплякова. И ни в лицах их, ни в фигурах ни малейшей угрозы. И тут один из них, — тот, что постарше, — шагнул навстречу и спросил:

— Гражданин Тепляков?

— Да, Тепляков.

— Старший лейтенант полиции Купцов, местный участковый. А это — лейтенант Сонечкин, из нашего райотдела. Мы вас ждем здесь уже часа два. Ваша хозяйка сказала, что вы пошли в театр. Еще она нам сообщила, что вас собираются бить. Она слыхала, как ее дочка договаривалась по телефону со своими приятелями. В подъезде вас поджидают трое. Вооружены бейсбольными битами и арматурой. Не исключена травматика. Двоих мы хорошо знаем. Имеют судимости, подозреваются в противоправных деяниях. Третий — личность темная, нам неизвестная. Вот мы и решили, раз такое дело, взять их с поличным. Тут, неподалеку, в машине, нашей команды ждут шестеро омоновцев. Мы вас решили предупредить и, так сказать, поймать преступников на живца. Как вы, не против?

— Разумеется, нет, — ответил Тепляков, улыбаясь: его рассуждения о жизни и борьбе противоположностей, банальных самих по себе, неожиданно обрели реальность в лице этих милиционеров, то есть полицейских, продрогших на морозе, однако не оставивших начатого дела. — И как вы это себе представляете? — спросил он.

— Тут есть риск, товарищ Тепляков, — уже почти дружески продолжил Купцов. — Вам придется войти в подъезд. Один из этой троицы наблюдает в окно на лестничной площадке. Мы думаем, что как только вы появитесь, так он спустится вниз. Они нападут на вас, едва вы перешагнете порог. Вам надо как-то миновать их, а мы уж следом. Как, справитесь?

— Постараюсь. Но мне кажется, будет лучше, если выманить их из подъезда. Простору больше и очевиднее нападение…

— Хорошо бы. А сумеете?

— Постараюсь.

— Ну, тогда — что ж. Вы здесь немножко обождите. Мы сейчас часть омоновцев пошлем в обход дома, другая часть встанет за углом, мы с лейтенантом пройдем за гаражами и займем позицию напротив. У вас, товарищ Тепляков, мобильник имеется?

— Имеется. Но лучше всего пусть полицейская машина подаст сигнал. Скажем, двумя короткими, одним подлиннее.

— Договорились, — обрадовался старший лейтенант Купцов. — Стало быть, ждите сигнала и идите прямо к подъезду.

Тепляков долго топтался на одном месте, размахивая руками, приседая, вращая корпусом, точно готовился к схватке на ринге. Туфли на тонкой подошве не грели, пальцы сводило от холода. К этому добавилось нервное напряжение. Вдруг захотелось курить, да так сильно — до тошноты.

Наконец вдали прозвучал сигнал: плям-плям — пля-аам!

Тепляков, по привычке, набрал в грудь побольше воздуха, резко выдохнул и зашагал к дому. За углом, прижавшись к стене, чернели две застывших фигуры омоновцев. В тусклом свете луны поблескивали их каски. Еще трое присели у второго подъезда за сугробом. Серые коробки гаражей, увенчанные метровыми снежными шапками, едва проступали среди сугробов. Полицейских, встретивших его на тропе, видно не было.

У подъезда Тепляков задержался, топоча по цементным ступенькам, будто отряхиваясь от снега. Он топтался и напевал без слов популярный мотивчик из оперетты, путаясь в мелодии и спотыкаясь, как может путаться и спотыкаться пьяный человек. Черная железная дверь излучала почти светящуюся в лучах поднявшейся луны опасность. Мысленно он старался определить, как расположатся нападающие. Скорее всего, непосредственно возле двери будет стоять всего один человек: больше не поместится. Двое других будут ждать своей очереди у почтовых ящиков. Тепляков как будто видел этого человека, замершего в напряженной позе с поднятой рукой для удара бейсбольной битой. Рука у него затекла, ноги тоже. Если, разумеется, это не какой-нибудь спортсмен, привлеченный бандой для гарантированного успеха задуманной операции: ведь наверняка Зинка поведала им, с кем придется иметь дело.

Тепляков перестал топтаться, и, продолжая напевать, набрал код электронного замка, затем потянул на себя дверь. Перед ним открылась черная щель, даже лестницы не было видно.

— Вот черт! — пробормотал Тепляков. — Темно, как у негра в заднице. Где тут у меня фонарик, мать его в лампочку! Тьфу ты черт! — продолжал бормотать он, обшаривая себя сверху донизу.

И тут что-то шевельнулось в темноте, удар ногой распахнул дверь настежь, и черная фигура вывалилась из черного проема. Взметнулась вверх рука, но Тепляков успел ее перехватить на замахе, рванул на себя и вниз, выворачивая вовнутрь, заступил левой ногой, подсел и сбросил человека со ступенек. Тотчас же из двери вывалились еще двое и кинулись на него. Тепляков увернулся от первого, нанес удар в голову, пожалев замерзшие пальцы, тыльной стороной ладони второму и отскочил в сторону, слыша, как с двух сторон часто-часто скрипит снег под ногами, и тут же в тишину морозной ночи всверлился на одной ноте хриплый крик замерзшего человека:

— Всем лежать! Руки за голову! Полиция!

Глава 18

В понедельник утром, минут за пятнадцать до восьми, Тепляков остановил машину возле семнадцатиэтажного дома, облепленного со всех сторон, как елка игрушками, застекленными лоджиями и балконами. В этот дом, на одиннадцатом этаже которого проживал Мих-Мих, он и привез его из аэропорта поздним вечером, не успев ничего разглядеть как следует. Еще три таких же составляли квадрат, огороженный высоким ажурным забором из железных четырехгранных прутьев, унизанных копьеобразными наконечниками. Внутри квадрата размещалось двухэтажное здание детского сада. Чтобы проехать в ворота, нужно иметь пропуск и электронный ключ. Ворота открываются автоматически, а пропуск надо предъявить охраннику.

Хотя теоретически на территорию жилого комплекса постороннему попасть невозможно, однако, выбравшись из машины, Тепляков несколько минут будто бы протирал стекла, в то же время пытаясь определить, не таится ли где-то поблизости опасность его подопечным. С двух сторон — с юга и востока — к кварталу примыкал лесопарк; на противоположной стороне переулка — с запада — стояла церковь, окруженная подворьем из одноэтажных строений. Церковь казалась маленькой пестрой игрушкой, забытой в песочнице капризным ребенком, и, разумеется, не представляла никакой опасности. На севере, отступив на почтительное расстояние, теснились пятиэтажные «хрущевки», тоже ничем не грозящие обитателям элитного квартала.

Большинство машин внутри квадрата, оставшихся без места в подземном гараже, уже разъехались, отметив свое пребывание темными пятнами не заснеженного асфальта. Лишь те, которыми хозяева не пользовались в зимнее время, горбатились сугробами, обделенные вниманием дворников.

Закончив с протиркой стекол и осмотром местности, Тепляков направился к единственному подъезду, набрал шестизначный код, открыл дверь. Поздоровавшись с консьержкой, женщиной лет пятидесяти, сидящей в застекленной кабине, вызвал лифт и поднялся на пятнадцатый этаж. Отсюда он не спеша спустился по лестнице до десятого этажа, затем вернулся на одиннадцатый, и возле квартиры своих подопечных оказался ровно в восемь, то есть сделал все, что было положено делать в подобных обстоятельствах.

Вчерашнее происшествие позволило ему лечь спать лишь в третьем часу ночи: арестованных увезли в отделение, пока составляли протокол, то да се. Да и уснул он далеко не сразу. Его встретила Валентина Семеновна: охи-ахи, слезы, причитания. Просто удивительно, что она решилась на такой шаг по отношению к родной дочери.

— Может, там ее научат уму-разуму, — оправдывалась она, вытирая слезы кухонным полотенцем. — А то ведь до чего дошла: матери угрожать расправой. А ребенок? Ему каково придется? И в кого она только уродилась? — всхлипывала Валентина Семеновна в своем неутешном горе.

Пришлось успокаивать. Так что на сон оставалось всего часа два.

Лидия Максимовна из квартиры вышла одна. Увидев Теплякова, мило улыбнулась, протянула руку.

— Доброе утро, Юра. Как провели уик-энд?

— Спасибо, хорошо, — ответил Тепляков, осторожно пожав кончики ее пальцев. И тут же нажал кнопку вызова лифта.

— Говорят, вы вчера были в театре?

— Был, — ответил Тепляков, скрыв свое удивление. Однако не удержался и спросил: — Вы тоже там были?

— Нет, я не поклонница театра. Тем более нашего. Там была Ольга Петровна. Она вас видела с юной дамой.

— Странно, но я Ольгу Петровну не заметил.

— Ничего удивительного: вы были слишком увлечены. Кстати, Ольга Петровна высоко оценила вашу спутницу, — загадочно улыбнулась Лидия Максимовна и даже слегка закатила глаза.

Тепляков смутился, однако не стал уточнять, что скрывалось под «высокой оценкой».

В лифте ехали молча. Тепляков не знал, о чем говорить, а Лидия Максимовна, войдя в лифт, открыла сумочку и принялась там что-то искать, хмуря брови и на мгновения замирая. Закрыв сумочку, так и не найдя искомого, она будто бы успокоилась, но разговор не возобновила. Выйдя из подъезда, они молча проследовали к машине.

Тепляков открыл заднюю дверцу, жестом приглашая свою хозяйку на заднее сидение.

— Нет-нет! Я поеду рядом с вами! — запротестовала Лидия Максимовна, сама открыла переднюю дверцу и заняла место рядом с водительским.

Тепляков, обойдя машину, занял свое. Запустив двигатель и, в ожидании, пока тот прогреется, заговорил, глядя прямо перед собой:

— Честно говоря, Лидия Максимовна, мне неловко напоминать вам, но вы — если следовать инструкции! — должны сидеть сзади.

— Почему? — искренне удивилась она.

— Разве вам мой предшественник ничего не объяснял?

— Н-не помню. Может быть, и объяснял, но не мне, а моему мужу. Он в основном ездил с ним.

Тепляков стронул машину и медленно повел ее к воротам.

— Значит, и ему не объяснял тоже: вчера Михал Михалыч уселся рядом со мной. Дело в том, Лидия Максимовна, — продолжил он, — что в случае непредвиденных обстоятельств вы располагаете двумя выходами для покидания машины. Даже тремя, если иметь в виду багажник.

— А-а, вот как! Извините, Юра, я не знала. Да и, честно говоря, привыкла сидеть за рулем и следить за дорогой. Что касается Михал Михалыча, то он дня два-три будет отдыхать после поездки, писать отчет. Вот он-то как раз и любит ездить сзади. — И добавила после паузы: — Уверяет, что вы с ним повздорили.

— Я? С ним? Или он со мной? Если он будет продолжать по отношению ко мне вести себя по-хамски, я вынужден буду отказаться от места.

— Успокойтесь, Юра, — дотронулась она рукой до его плеча. — Человек он не такой уж плохой, но если выпьет, то с ним лучше не связываться. Что делать? Мне самой не сладко от его выходок.

Тепляков глянул в зеркало над своей головой.

Лидия Максимовна сидела нахохлившись, уткнув подбородок в мех чернобурки. Он представил ее в квартире наедине с Мих-Михом, и ему почему-то стало жаль эту женщину.

«Неужели она с ним исключительно ради денег? — подумал он. И с улыбкой вспомнил Машеньку: ей даже в голову не пришло спросить у него, сколько он будет получать за свою работу. — Наверное, потому, что еще не повзрослела», — додумал он свою мысль, остановившись перед светофором.

Весь день Тепляков возил свою хозяйку по «точкам». Точками были супермаркеты, обычные магазины и склады, принадлежащие фирме «Кедр». Как правило, они подъезжали к служебному входу, Лидия Максимовна, не дожидаясь Теплякова, сама открывала дверцу и выбиралась наружу, Тепляков оставлял машину на попечение охранника, а сам следовал чуть сзади своей подопечной. При этом Лидия Максимовна пренебрегала всеми правилами безопасности, и Тепляков едва поспевал за ее стремительной походкой, не имея возможности осмотреться и толком определить, откуда опасность ей может грозить.

Однако он довольно быстро приноровился к самым неожиданным положениям, в которых они оказывались. Во-первых, служебные входы-выходы не везде охранялись, следовательно, машину оставлять было не на кого, что само по себе таило всякие неожиданности. Отсюда вывод: предупредить хозяйку, чтобы кто-то из охраны «точки» их встречал. Во-вторых, служебные помещения зачастую ютились в таких дырах, загроможденных ящиками, поддонами и контейнерами, что из-за любого угла можно и выстрелить, и ударить, и всадить нож. В таких случаях Тепляков пытался идти впереди, но всякий раз Лидия Максимовна раздраженным голосом отсылала его назад. Приходилось ему понервничать и в тех случаях, когда хозяйка скрывалась за дверью какого-нибудь кабинета, велев ему ждать, и не появлялась иногда по часу и более. А дважды появлялась совсем с другой стороны, и где-то пропадала все это время, пока Тепляков томился неизвестностью. Следовательно, и в этих случаях он должен предупредить хозяйку о возможных последствиях.

К счастью, все обошлось. Однако Тепляков твердо решил выбрать время, чтобы поговорить с Лидией Максимовной и преподать ей уроки безопасности. Иначе получается, что он сидит и охраняет очередную дверь, за которой никого нет. Тогда зачем он нужен? А если что-то случится, — не дай бог, конечно, — как он будет объяснять свое бездействие?

В то же время он на своем электронном «планшетнике» отмечал все: и время прибытия на ту или иную «точку», и время убытия, и адрес, и обстановку, и могущие возникнуть неожиданности, и даже возможные пути отхода. А еще фотографировал. Цифровой фотоаппарат его был не из лучших, зато умещался в ладони и мог работать без подзарядки длительное время.

Теперь Лидия Максимовна сидела сзади. Тепляков видел ее лицо в зеркало: спокойное, бесстрастное, без тени усталости, обрамленное густыми черными волосами. За минувшие полдня на этом лице ни разу не отразились ни ее мысли, ни ее чувства, словно на всех «точках» все шло как нельзя лучше. Может, так оно и было — откуда ему знать? Зато он знал наверняка, что так не бывает. Следовательно? Следовательно, выдержка у этой бабы-позавидуешь. Или все наоборот: дело, которым она занимается, не ее собственное, она лишь фиксирует ту или иную ситуацию, докладывает об этом Мих-Миху, а уж тот… Впрочем, ему-то, Теплякову, что до того, хорошо у них идут дела или плохо! Он знает одно — в магазинах постоянно все дорожает, и не только потому, что где-то там, где оказывается влияние на мировую экономику, что-то начинает идти не так. Алчность — вот что правит этой экономикой. И тем же Мих-Михом. Хотя, разумеется, если заглянуть поглубже с точки зрения его профессии, то получается: чем больше он, Тепляков, знает о делах фирмы «Кедр», тем легче ему ориентироваться и предугадывать возможные повороты в ту или иную сторону. Впрочем, не все сразу, он еще узнает.

Покинув очередную «точку» ровно в половине второго, Тепляков вел машину по проспекту Свободы, когда Лидия Максимовна связалась с кем-то по мобильнику.

— Анютик! Привет!.. Да ты что? Серьезно?.. Поздравляю!.. Ну, тогда я к тебе заеду… минут через пятнадцать. На двоих. Нет-нет, как всегда: у меня еще куча дел. До встречи.

Без четверти два они подъехали к заднему входу кафе «Белая куропатка». Тепляков несколько раз посещал это не очень дорогое кафе, во время практики здесь же отрабатывали кое-какие нестандартные ситуации. Более того, он дважды бывал здесь с Машенькой, поэтому ориентировался в нем, как у себя дома. И хозяйку этого кафе, Анну Иосифовну Теткину, знал. И она его тоже.

— Юра, — заговорила Лидия Максимовна как о чем-то решенном, едва Тепляков поставил машину в загородку, где стояло еще несколько машин, и выключил зажигание. — Вы наверняка проголодались. Я — так просто падаю от голода. Сейчас нас покормят, потом мы с вами поедем в банк, из банка — в наш офис, из офиса — домой.

Теплякову оставалось лишь пожать плечами.

Они прошли через служебный ход, поднялись на второй этаж по знакомой Теплякову узкой железной лестнице. На этой лестнице во время одной из тренировок он «брал киллера» и чуть не свалился вниз от удара ногой в плечо, удержался за перила одной рукой, другой успев захватить ногу. Обоим повезло: отделались ссадинами и ушибами.

На этот раз он шел впереди: лестница все-таки.

На втором этаже отдельные номера. На двоих и более. На двоих — обычно с диваном. Для чего нужен в кафе диван, догадаться нетрудно.

Здесь их встретила хозяйка кафе Анна Теткина, полноватая женщина лет сорока пяти, с короткой стрижкой под мальчишку. О ней поговаривали, что в молодости занималась дзю-до, была членом банды рэкетиров, банду в начале двухтысячных прихлопнули, Теткиной как-то удалось вывернуться и вполне легально и без всяких нравственных издержек уйти в бизнес. Баба властная, не терпящая возражений, она за последние десять лет сменила нескольких мужей: ни один из них не вынес ее диктата, внешне продолжала жить легко, деньгами не сорила и, по слухам, имела счета со многими нулями.

— Анютик! — воскликнула Лидия Максимовна с непритворной радостью. — Ты по-прежнему цветешь и пахнешь!

Дамы сблизились, обнялись и облобызались.

Затем Лидия Максимовна, обернувшись к Теплякову, представила его:

— Знакомься, Анютик: наш новый телохранитель, Юрий Тепляков.

— Ну-у, Лидик, кого-кого, а Юрика я знаю! Они тут у меня несколько раз устраивали такой погром, какой не устраивают в ином боевике. — И, широко улыбнувшись: — Славный мальчик, не правда ли? То-то же, я смотрю, ты тоже цветешь и пахнешь, — хохотнула Теткина.

— Славный-то славный, но при этом службист до мозга костей.

— А тебе, радость моя, только такой и нужен. Иначе твой Мих-Мих оторвет ему голову, — закончила она сквозь смех.

И обе дамы залились хохотом, глядя на смущенного Теплякова.

Хотя не было в их смехе ничего обидного, он не мог понять, что же они нашли в этом смешного. Только потом, значительно позже, догадался, что они на минутку сбросили с себя постоянное напряжение, которое давило их женскую сущность, позволив себе разрядку по такому вроде бы пустяку.

Их смех оборвался так же неожиданно, как и возник. И так же неожиданно они потеряли к нему всякий интерес. Зато Тепляков старался не пропустить ни одного слова, ни одного жеста. Если права пословица: «Назови мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты», то Лидия Максимовна — та еще штучка, и с ней надо держать ухо востро.

Теткина, между тем, провела своих гостей в номер на двоих, в котором на столе уже стояли закуски, минеральная вода, под скатеркой таилось что-то еще.

— Ну, не буду вам мешать, — задержалась она на пороге. — Вы тут сами разберетесь, а у меня дела. Как-нибудь в другой раз и я с вами потрапезничаю. А пока — приятного аппетита.

И, ущипнув Теплякова за бок и подтолкнув к столу, закрыла за собой дверь.

Тепляков помог хозяйке снять шубку. Она поблагодарила его кивком головы и тут же скрылась за занавеской, где можно помыть руки и привести себя в порядок. Не было ее минут пятнадцать. Тепляков терпеливо ждал.

Лидия Максимовна вышла будто помолодевшей лет на десять, в белой полупрозрачной блузке с короткими рукавами, с глубоким вырезом, обрамленным кружевами, в котором, словно на подносе, лежали ее полуобнаженные груди, глубокая ложбинка между ними уходила куда-то вниз, тревожа воображение, и Тепляков почувствовал, как все его тело обдало жаром.

Он сорвался с места и скрылся за занавеской. Мыслей не было. В голове металось что-то неопределенное. В то же время он был уверен, что хозяйка не просто так привезла его сюда, что в ее преображении виден явный призыв к близости. И странно, что не он сам, не его сознание, а нечто животное откликнулось в нем на этот призыв. А как же Машенька? Что скажет он ей? Сможет ли он после всего, даже если оно не случится, произносить самые заветные слова и при этом спокойно смотреть в ее доверчивые, любящие глаза?.. Нет, мадам, не на того напали. Смутить меня, конечно, можно, но дальше… дальше ищите кого-нибудь другого. К тому же существует неписанный закон чести, который требует от телохранителя держаться в рамках своих обязанностей и не переступать «красную черту».

С другой стороны — почти два года до совершеннолетия Машеньки целовать ее и не сметь позволить себе ничего более — это ли не пытка? Он и так еле сдерживает себя под давлением ее безотчетного стремления ко все более откровенным ласкам. А может быть, и не столь уж безотчетным. Где-то он читал, — кажется, в Евангелие, — что Христос в пустыне питался одними акридами и в то же время подвергался осаде целых полчищ соблазнительниц. Так то Христос, если он существовал на самом деле и совершал все то, что ему приписывают. Тем более что у него была цель, пусть наивная, но вполне в соответствии с тогдашними представлениями об окружающем мире. Да и кто знает, сумел ли он действительно удержаться от соблазнов? Верующим нужна его святость, а был ли он святым на самом деле, не знает никто.

Теплякову хватило пяти минут, чтобы холодной водой погасить в себе жар, вызванный откровенным видом своей хозяйки. Но лицо его продолжало гореть, а мысли бились в голове, не находя выхода, разбиваясь о черную скалу вспыхнувшей в нем похоти. И ни при чем тут ни Христос, ни кто-то другой. Как говорила мама, если с человеком что-то случилось нехорошее, искать причину случившегося надо только в себе самом.

Растерев жестким вафельным полотенцем лицо до еще большей красноты, вполне успокоившись, Тепляков вернулся к столу.

Лидия Максимовна разливала по тарелкам суп.

Усевшись напротив, он поблагодарил ее и принялся за салат оливье, стараясь не отрывать взгляда от своей тарелки.

Странно, но Лидия Максимовна даже не пыталась втянуть его в разговор и казалась глубоко погруженной в свои мысли. А он, совсем забыв о желании поговорить с ней о некоторых правилах безопасности, чувствовал разочарование: ему хотелось дать ей отпор и раз и навсегда установить в отношениях между ними непроходимые границы.

Тепляков ел, почти не чувствуя вкуса и насыщения, а когда все-таки глянул на свою хозяйку, то успел перехватить усмешку на ее влажных губах, заметил, что грудь ее прикрыта пуховым платком, и решил, что она просто-напросто играет с ним, как кошка с мышью, может быть, проверяя его на вшивость. Он и сам не против игр, но в них тоже должны существовать правила и границы.

Они поели и молча покинули кафе. Дальше все шло по плану: банк, офис. День промелькнул — и ничего не случилось.

Тепляков отвез хозяйку туда, откуда ее взял. Прощание было сухим, официальным. Он явно ее разочаровал. Можно было бы торжествовать, но ничего, кроме растерянности, он не испытывал.

Почти один к одному повторилось и на другой день, и на третий. Однообразие не столько утомляло, сколько навевало скуку. А главное — он за эти дни ни разу не встретился с Машенькой. Разве что во сне. А завтра… завтра ему возить Мих-Миха. Как Тепляков ни старался отнестись к этой перемене спокойно, удавалось это с большим трудом. Ладно, что будет, то и будет, решил он. Главное — держать дистанцию.

Глава 19

Очередной рабочий день закончился раньше обычного. На этот раз Тепляков остановил машину у знакомого дома на улице Дворянской, молча недоумевая, почему хозяйка велела ехать сюда, а не на бульвар Свободы.

Вдоль тротуара теснились машины вернувшихся с работы хозяев. Тепляков всегда останавливался напротив второго подъезда. На этот раз место было занято внедорожником, засыпанным снегом, с тонированными стеклами и заляпанным задним номером. Почти все машины походили одна на другую, но тот факт, что на заднем стекле внедорожника чернел полукруг, очищенный дворником, и очищенный совсем недавно, вызвал у него смутное подозрение. Ни один уважающий себя хозяин не станет этого делать: он обязательно возьмет щетку и очистит все стекло. К тому же, судя по следу, оставленному колесами, и скопившемуся снегу на крыше, машина стоит на этом месте давно. И даже очень. Может быть со вчерашнего вечера. Более того, несмотря на тонированность, на просвет виднелась часть силуэта сидящего в машине человека. Конечно, это мог быть силуэт чего угодно, напоминающий человека, но все вместе вызвало у Теплякова тревогу. Только поэтому он не стал приближаться к подозрительной машине, остановившись метрах в тридцати на противоположной стороне проезда.

Выключив зажигание, он повернулся лицом к хозяйке.

— Лидия Максимовна, я вас прошу выходить через левую дверь.

— Почему? — удивилась она.

— Что-то мне вон та машина, что напротив вашего подъезда, очень не нравится.

— Да полноте, Юра! — воскликнула она, подвигаясь к правой двери. — Это же смешно — в каждой машине видеть нечто подозрительное.

— Я вас убедительно прошу не выходить с той стороны, — сквозь зубы процедил он. — Даже если я и ошибаюсь. Лучше ошибиться, чем подставлять свои головы под пули.

— Господи, Юра! Это уже похоже на паранойю. Вот уж не ожидала от вас! Какие пули? Я понимаю: бдительность и все такое прочее, но не до такой же степени! И еще должна вам сказать, что у меня нет врагов, которые пожелали бы моей смерти. Я всего лишь исполнительница воли моего мужа. Именно ему и нужен телохранитель. Ему не раз угрожали, однажды под днище машины подложили мину, и лишь чистая случайность спасла его от гибели. Так что, мой юный рыцарь, нет смысла так напрягаться.

— Пусть даже так, — не уступал Тепляков. — Но что вам стоит выйти не в правую, а в левую дверь? И только после меня? Доставьте мне такое удовольствие. Если ничего не случится, мы с вами вместе посмеемся над моей шизофренией.

— Хорошо. Пусть будет по-вашему, — согласилась она с ноткой призрения. Спросила: — С какой ноги мне вылезать из машины? С правой или с левой?

— С какой удобнее, сударыня.

В это время в полукруге заднего стекла внедорожника промелькнуло что-то светлое, как будто кто-то одним движением протер стекло.

Тепляков, открыв дверцу, рывком покинул машину чуть раньше своей подопечной, держа в поле зрения подозрительную машину и в то же время следя за выбирающейся из машины Лидией Максимовной. В это мгновение он уловил, как в странной машине быстро опускается стекло на задней двери. Еще как следует не оценив обстановки, он кинулся к Ковровой, уже шагнувшей наружу, но еще не успевшей выпрямиться во весь рост, рванул ее руку вниз и на себя, как из темной щели вдруг запульсировали огоньки выстрелов. Мелькнул испуганный и одновременно яростный взгляд Лидии Максимовны, и только после этого в уши Теплякова ворвались и выстрелы из «калаша», и ее вскрик, и характерный звон крошащегося лобового стекла, и не менее характерные звуки, производимые пулями, вонзающимися в металл кузова.

Падая сверху на Лидию Максимовну, он заученным движением вырвал из-за пазухи пистолет, оттолкнулся левой рукой от плотного снега, вывернулся и, едва разглядев своего врага сквозь разбитое дверное стекло, вскинул руку и выстрелил трижды в направлении машины.

Тотчас же там взревел мотор. Машина, взвизгнув на наледи задними колесами, рванула вперед. Тепляков, вскочив, успел послать ей вслед еще две пули. И лишь тогда почувствовал все нарастающее жжение в левом боку, легкое головокружение и тошноту. Ноги вдруг ослабли, и он увидел будто со стороны, как медленно опускается на снег его тело, скользя спиной по раскрытой двери, как поднимается с четверенек Лидия Максимовна, но увидел сквозь обволакивающий его туман. Прошло какое-то время, из тумана выплыло испуганное лицо, несколько раз беззвучно открылся ярко-красный рот, затем над ним склонились другие широкие женские лица, их синие халаты охватывали узкое пространство, в котором метались какие-то тени. Его о чем-то спрашивали, но до его сознания не доходил смысл этих вопросов. Потом его подняли, потревожив рану, острая боль охватила все тело, над головой проплыл белый потолок «Скорой», и черный туман поглотил его окончательно.

— Вам очень повезло, молодой человек, — говорил пожилой доктор в голубом халате и голубой же шапочке, возвышаясь над Тепляковым. — Пуля, судя по всему, срикошетила и плашмя ударила в ваше ребро, как раз напротив сердца. При этом почти переломила ребро пополам. Да так там и застряла. Ребро мы скрепили шиной, рану зашили. У вас был сильный болевой шок. Иногда в таких случаях останавливается сердце: ему ведь тоже больно. Вот ваша пуля. На память. Я думаю, следствию она не понадобится: у него и без нее этих пуль хватает. — И доктор протянул Теплякову кусочек сплющенного металла.

— Спасибо, доктор, — поблагодарил Тепляков, разделяя слова на слоги, стараясь дышать ровно и не слишком глубоко, чтобы не тревожить рану.

— Я смотрю, на вашем теле и без того хватает боевых шрамов. Служили? — спросил доктор, проследив, как Тепляков осторожно засовывает пулю под подушку.

— Служил.

— Оно и заметно. Я тоже служил. Таких, как вы, в Афгане и Чечне прошло через мои руки сотни. Поправляйтесь. Если не будет никаких осложнений, мы вас выпишем дня через три-четыре. Долечиваться будете дома. Есть кому за вами присмотреть?

— Найдется. Спасибо, доктор. Давно я здесь?

— Со вчерашнего вечера. Без малого пятнадцать часов.

— Мне никто не звонил?

— Не знаю, не знаю, голубчик. Это не по моей части. Если у вас был мобильник, то его забрала милиция. То есть, простите, полиция. — И проворчал с презрительной усмешкой: — Некоторым господам кажется, что от перемены мест слагаемых сумма непременно должна измениться в сторону увеличения. Кстати под дверью давно сидит следователь, ждет, когда вы очнетесь. Сможете с ним поговорить?

— Пожалуй. Только вряд ли я буду ему полезен.

— Ну это уж вы сами, голубчик. Так я его к вам пущу, если не возражаете?

— Пускайте.

Доктор вышел, а через пару минут в палату вошел человек лет пятидесяти, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Он не спеша приблизился к койке, на которой лежал Тепляков, остановился, внимательно посмотрел в его глаза.

— Здравствуйте, Юрий Николаевич. Я старший следователь по особо важным делам Владимир Харитонович Гуменников. Вот мои документы.

Тепляков протянул руку, и Гуменников вложил в нее красные «корочки», предварительно их раскрыв. На курсах «Кристалла» курсантов знакомили с различными документами, учили отличать поддельные от настоящих, при этом оговариваясь, что иногда поддельные выглядят убедительнее неподдельных, изобличить которые могут лишь эксперты.

Тепляков вернул «корочки».

— Я к вашим услугам.

Следователь сел на табуретку, раскрыл коричневую папку, достал шариковую ручку.

— Итак, начнем с самого начала.

С самого начала шли обычные данные: ФИО, что, где, когда и откуда. Записав, Гуменников закрыл папку.

— А теперь рассказывайте.

— Что именно?

— Кто стрелял? Во сколько это случилось? Короче говоря, все подробности происшествия.

Тепляков, морща лоб, начал рассказывать, как он подъехал, что увидел, почему возникли подозрения, как покидали машину и когда начали стрелять.

Гуменников кивал головой, как будто ему уже все было известно и он лишь хочет поймать Теплякова на лжи.

— Вот, собственно, и все, — заключил Тепляков свой рассказ. — Я думаю, другие, а там были люди, видели больше.

— Где были люди?

— У подъезда.

— И вы при этом стали стрелять в сторону машины. А фактически — в сторону подъезда.

— Да. Стал стрелять в сторону машины. Но не в сторону подъезда. Потому что на линии огня не было никого. Да и те, кто стоял у подъезда, шарахнулись в подъезд при первых же выстрелах.

— И много было выстрелов?

— Не считал. Не до того было. Но думаю, половину рожка он выпустил. Ведь вы же осматривали машину. Небось и посчитали.

— Итак, вы поднялись и, не видя машины, открыли стрельбу. Знаете, как это называется?

— Во-первых, я видел, куда стреляю, — цедил сквозь зубы Тепляков. — Во-вторых… — Он приподнялся на локте, чувствуя, как им начинает овладевать бешенство. — Во-вторых, вы, собственно, зачем сюда пришли? Чтобы найти преступников или обличить меня в преступлении? Если последнее, то. Я вам больше не скажу ни слова без адвоката.

— Ну, зачем же так нервничать, Юрий Николаевич? — сбавил тон Гуменников, кривя узкие губы в густой сети морщин. — Разумеется, первое. Но и второе тоже никуда не денешь.

Тепляков откинулся на подушки, поморщился от боли в ребре.

— Я вам сказал все. Больше мне добавить нечего.

— Почему же? Мне, например, хочется знать о ваших отношениях с госпожой Ковровой.

— Наши отношения находились в строгих рамках служебных инструкций, — отрезал Тепляков.

— Возможно, возможно. Но у меня имеются другие данные.

— Плевать мне на ваши данные, господин Гуменников. И вообще — валите отсюда. Без адвоката я не произнесу больше ни слова.

— Зря грубите, Тепляков. Это может вам дорого обойтись. У меня к вам последний вопрос: каковы отношения между госпожой Ковровой и ее гражданским мужем, Михаилом Михайловичем Укутским?

— Спросите у них, господин… как там вас?

— Сожалею, но придется вызывать вас в следственный комитет, — произнес Гуменников, поднимаясь. — До скорой встречи.

— Пошел ты, — скорее подумал, чем произнес Тепляков, кусая нижнюю губу и от боли, и от досады, что не сдержался.

Едва закрылась дверь за следователем, как в палату стремительно вошла Лидия Максимовна, держа в руке плетеную из ивовых прутьев корзинку с фруктами. Поставив корзинку на пол возле тумбочки, она вдруг опустилась на колени перед кроватью, приблизила лицо к лицу Теплякова. По ее щекам текли слезы, смывая с ресниц черную краску.

Такой он не ожидал увидеть свою хозяйку.

— Юра! Юрочка! — заговорила она придушенным голосом. — Прости меня, глупую бабу! Ради — она всхлипнула и продолжила: — Ради господа бога и всех святых! Поверь мне на слово: я и представить не могла, что именно на меня совершат покушение! Я следователю так и сказала.

— Да что вы, Лидия Максимовна! У меня к вам никаких претензий! Честное слово! — воскликнул потрясенный Тепляков. — Да встаньте же вы! Вот табуретка. Я сам виноват: все собирался вам сказать, как вы должны себя вести в подобных случаях. Вот и дособирался, на свою же голову. А вы как?

— Да что я? — отмахнулась она рукой, тяжело поднялась с колен и села на табуретку, вытирая глаза надушенным платочком. — Я и сейчас думаю, что они охотились на Михал Михалыча, а не на меня. У тебя-то следователь о чем спрашивал?

— Я рассказал ему, как все было, глядя со своей колокольни, разумеется. — Тепляков судорожно вздохнул и поморщился от боли. — А его больше всего интересовало, как смел я стрелять в сторону машины, когда неподалеку были люди? Я сказал ему, что без адвоката рта не раскрою.

— Тебе больно? — забеспокоилась Лидия Максимовна. — Позвать доктора?

— Не надо. Так, ничего особенного.

— Он и меня расспрашивал о стрельбе, — сообщила Лидия Максимовна. — А что я могла видеть? Только снег у себя под носом. — Она посмотрела на испачканный губной помадой и краской для ресниц платок, убрала его в сумку. — Адвоката тебе я уже наняла. Одного из лучших в городе. Он придет сегодня сюда во второй половине дня. Они забрали твой и мой мобильники, чтобы списать последние разговоры, — торопилась она сообщить Теплякову самое важное. — Я принесла тебе другой мобильник. Боже, у тебя кровь! — вскочила она и кинулась к двери.

Тепляков откинулся на подушку и улыбнулся: странно, как все поменялось в самой хозяйке. Как вообще все изменилось вокруг него. — И тут же его кольнуло: — А как же Машенька? Что с нею? Знает она о его ранении или нет?

В палату быстро вошел знакомый доктор. За ним проскользнула Лидия Максимовна и замерла у двери.

— Ну-тес, что тут у вас произошло? — спросил он, откидывая одеяло. — Что же вы, батенька мой, так неосторожно себя ведете? Этак я запрещу к вам пускать кого бы то ни было.

— Извините, доктор. Просто я по старой привычке очень сильно вдохнул воздух. Душно тут. Вот и…

— Вам надо быть предельно осторожным, молодой человек. Ваши привычки хороши для здорового человека. А вы в некотором роде — на положении инвалида.

— Я уже учел это, доктор. Буду вести себя тише воды, ниже травы.

Бросая косые взгляды в сторону хозяйки и видя ее терпеливо-покорную позу, Тепляков, пока ему делали перевязку, вдруг вспомнил, что еще вчера заметил машину, которая весь день то и дело мелькала в зеркале заднего вида. Может быть и не одна и та же, но уж точно — одной и той же марки. Он не стал проверять свое подозрение, да и времени на это не было. Тем более что хозяйка вряд ли согласилась бы на такую проверку. А главное — номера: прочесть их было совершенно невозможно. Пожалуй, надо было сказать об этом следователю. Хотя — это всего лишь его домыслы. Но следователь. Что еще было странного в его вопросах? Отношения между Мих-Михом и женой? Пожалуй. Но почему он задал этот вопрос именно ему, Теплякову? Ведь он не может не знать, что тот всего лишь неделю исполняет свои обязанности. Когда бы он успел заметить что-либо в этих отношениях? Но видимо, что-то между ними неладно, если он задал такой вопрос. И наконец не стоило возмущаться по поводу этих вопросов, не раскинув мозгами. «Дурак ты, Юрка, — пригвоздил он себя к позорному столбу. — Пора бы научиться прежде думать, а потом уж размахивать кулаками».

Лидия Максимовна сидела на табурете, плотно сведя колени, и с болезненным состраданием смотрела на Теплякова. Былая решительность и уверенность в себе явно ее покинули.

— Юра, если ты хочешь еще что-то мне сказать, то говори сейчас. Потому что я не знаю, как все сложится дальше, удастся ли нам с тобой поговорить без свидетелей, — произнесла она громким шепотом.

— Нас подслушивают? — спросил Тепляков, и тоже очень тихо.

— Все может быть, Юрочка. Все может быть.

— Он спрашивал, какие отношения между вами и Михал Михалычем. Меня этот вопрос возмутил. Хотя, по здравому рассуждению, он теперь не кажется мне таким уж странным. Что еще? Пожалуй, все. Это что касается вопросов следователя. Но есть еще один штрих в этой истории, за подлинность которого я, к сожалению, поручиться не могу. Похоже, со вчерашнего дня нас все время преследовала одна и та же машина. Не знаю, почему именно со вчерашнего дня у меня возникло это подозрение. Но если бы оно не возникло, я бы, скорее всего, не обратил внимания и на машину у подъезда.

— Вот как! — удивилась Лидия Максимовна. — Кстати, а может, и не совсем кстати: сегодня утром нашли эту машину, из которой стреляли. Нашли в какой-то подворотне. А в ней два трупа. Об этом с самого утра сообщают по телику. Пока следователи молчат. Предположительно, один из них стрелок, а второй сидел справа от водителя. Еще неизвестны результаты вскрытия. Не исключено, что одного из них то ли убил, то ли ранил ты.

— Этого не может быть! — перебил Лидию Максимовну Тепляков. — Пистолетная пуля не может пробить даже стекло машины. Тем более на таком расстоянии.

Лидия Максимовна, пожав плечами, потерла лоб двумя пальцами. Пожаловалась:

— Все время о чем-то забываю. О чем-то важном. Да, вот еще. Рассадов должен сюда подъехать. Я разговаривала с ним. Зачем я ему звонила? Не знаю. Скорее всего, потому, что не с кем было посоветоваться. Что еще? Ах, да! Страховку тебе заплатят. Со своей стороны я сделаю все, чтобы после выписки из госпиталя у тебя были нормальные условия для выздоровления. О деньгах не беспокойся.

В дверь простучали.

— Это, наверное, Илья Константинович, — предположила Лидия Максимовна. И откликнулась на стук: — Да! Входите!

В приоткрытую дверь заглянуло настороженное лицо Рассадова.

— Входите, Илья Константинович, — пригласила она. — Не бойтесь!

Рассадов переступил порог.

— Шутить изволите, сударыня!

— Больше ничего не остается.

— Еле-еле добился разрешения на посещение, — широко улыбнулся Рассадов. Подошел к койке, протянул руку Теплякову. — Ну, здравствуй, герой! О тебе весь город жужжит, на самом деле, как потревоженное осиное гнездо. Уж и не знаю, к добру это на самом деле или к худу. — Склонился к руке Лидии Максимовны, тронув ее губами, затем протянул Теплякову газету. — Вот, читай — на первой полосе: «Кто стоит за выстрелами на Дворянской улице!» Сам-то ты, Юра, что думаешь по этому поводу?

— Еще не успел подумать, — ответил Тепляков с виноватой улыбкой. — Да и что я знаю? Практически — ничего. В нас стреляли, я стрелял в них. Вот и все. А почему стреляли, аллах их знает.

— Обычная история, — отмахнулся Рассадов. — Но я, на всякий случай, привез с собой парочку своих парней и посадил около твоей двери. Знаю, знаю! — воскликнул он, усаживаясь на другой табурет. — Знаю, что охотились не на тебя. Что из «макарыча» стрелять по машине — пустое дело. Но мстить за трупы на самом деле могут и тебе. Поговаривают о кавказском следе. А там, как известно, все еще живут по законам Средних веков. Так что от греха подальше. Буду уходить, покажу тебе ребят, чтобы знал, кому доверена твоя жизнь.

— Спасибо, конечно, но… Впрочем, вам виднее, Илья Константинович.

— Именно! Именно, что виднее. — Рассадов, хлопнув ладонями по коленям, поднялся. — Ну, будь здоров, Юра! Дела. Как-нибудь загляну еще.

Пожав Теплякову руку, пошел к двери, открыл ее, и тут же в палату вошли два плечистых парня. Остановились, с любопытством разглядывая Теплякова и Лидию Максимовну.

— Вот они и будут тебя охранять, — сказал Рассадов и представил каждого: — Вот этого зовут Петром, а этого, что пониже, Леонидом. Ребята надежные, поэтому, Юра, можешь спать спокойно.

— А я тебе цветы принесла, а меня с ними не пустили, — пожаловалась Лидия Максимовна, когда дверь закрылась. — Но — что поделаешь. Как-нибудь переживем. Поправляйся, Юра. У меня, как всегда, дела. От них не убежишь. Знал бы ты, как мне все это надоело.

Она склонилась над ним, поцеловала в лоб, пошла к двери неуверенной, тяжелой походкой. Тепляков проводил ее растерянным взглядом: женщина, казавшаяся ему непреклонной, самоуверенной, а главное — довольной своим положением, предстала перед ним слабой, беззащитной и несчастной.

Глава 20

Машенька Яловичева открыла дверь своим ключом, сняла рюкзачок с книжками и тетрадками и приткнула его в угол на ящик для обуви. После этого, не раздеваясь, принялась звонить Юре с домашнего телефона.

Долго никто не отвечал. Затем чей-то чужой голос спросил:

— Вам кого?

— Ой, извините! Я, наверное, неправильно набрала номер, — ответила Машенька, глядя с недоверием на панель своего навороченного мобильника, где друг под другом стояли имена: Мама, Даша, Юра и нескольких одноклассников и одноклассниц. После этого неуверенно повторила вызов. И снова тот же ленивый голос:

— Вам кого надо, девушка?

— А вы кто? — спросила Машенька, и сердце ее от испуга забилось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Ей сразу же представилось, что ее Юрочку ограбили, стукнув сзади по голове, как это случилось совсем недавно с ней самой, забрали все, в том числе и мобильник: иначе кто еще, кроме грабителей, может отвечать на ее звонок таким чужим и ленивым голосом?

— По-моему, я первым задал вам вопрос: кому вы звоните? — прозвучал сердитый голос. И совсем глухо, видимо, прикрыв телефон ладонью: — Тут Теплякову какая-то баба звонит. Чо ей сказать-то?

Машенька отключила телефон, положила его на столик и уставилась на себя в зеркало: на нее смотрела девчонка, в глазах которой набухали слезы. Ясно было одно: с Юрой что-то случилось. Может, его взяли в заложники. Или… или…

В двери повернулся ключ — и Машенька, вздрогнув от неожиданности, уставилась на дверь, чувствуя, как слабеют ноги.

Дверь открылась — на пороге стояла мама.

— Мама! — вскрикнула Машенька в отчаянии. — Я звоню Юре на его мобильник, а мне отвечает чужой голос. Ма-мо-чка-а! С Юрой что-то случи-и-илось! — И Маша, кинувшись к маме, прижалась к ней всем своим телом и разрыдалась.

— Господи! Доченька! Да что с тобой? Что с ним может случиться? Расскажи толком.

Машенька лишь трясла головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Ну, погоди! Что ты так сразу — случилось? Может, ничего и не случилось. В конце концов нельзя же так убиваться, ничего не выяснив, — увещевала дочь Татьяна Андреевна. — Давай разденемся и спокойно во всем разберемся.

— Мама! Мамулечка! Как ты можешь — спокойно? Я не могу спокойно! Я… я… я не знаю… он сегодня ни разу мне не звонил. Ни одного разочка, — сквозь рвущиеся из нее рыдания, выговаривала Машенька, пятясь от двери.

Татьяна Андреевна вошла наконец в квартиру, закрыла за собой дверь.

— Давай раздеваться, — сказала она твердым голосом.

Но Машеньку этот голос лишь подстегнул. Она топнула ногой и вскрикнула:

— Мама! Может, мне надо бежать куда-то, а ты… а я — раздеваться!

— Все, хватит истерик! — отрезала Татьяна Андреевна. — Истериками ему не поможешь. Тем более, если с ним действительно что-то случилось.

И тут зазвонил телефон.

Машенька рванулась к нему, схватила трубку.

— Да! Да! Я слушаю! Але! Але!

В трубке раздался знакомый голос Теплякова, хотя и несколько приглушенный, точно его хозяину трудно было произносить обыкновенные слова:

— Машенька! Здравствуй, милая! Как ты там?

— Я… я… Ты не мог мне позвонить раньше? — смеясь и плача, заговорила Машенька. — Я вся — прямо не знаю что! Я тебе звоню, а там кто-то чужой. Совсем чужой человек!

Татьяна Андреевна, успев лишь расстегнуть свое пальто, решительно отобрала у дочери трубку.

— Юрочка, здравствуй! Это Татьяна Андреевна.

— Здравствуйте, Татьяна Андреевна. Что-то случилось с Машенькой?

— С Машей ничего. Она тебе звонила на мобильник, а ей отвечал кто-то чужой.

— А-а, вон что! Я… я потерял телефон. Значит, кто-то его нашел. Не беспокойтесь: у меня все в порядке. То есть, не совсем. Меня немножко царапнуло по ребру. Ну, там… дорожная авария. Я сейчас в госпитале МВД. Ничего страшного! Честное слово! Обещают выписать дня через три-четыре.

— Хорошо, Юрочка. Очень хорошо. То есть, я хотела сказать, что ничего хорошего, если авария. Хорошо, если только царапина… А то тут Маша… Можешь себе представить, какие страсти приходят ей в голову. Мы к тебе приедем. Сегодня же. Что тебе привезти?

— Ничего не надо. У меня тут целая корзина фруктов! Ради бога! Я же говорю: меня скоро выпишут. Да и у вас не получится сегодня: нужно заранее заказать пропуск. Дайте, пожалуйста, Машеньку.

— Даю, Юрочка! Даю! А то она у меня трубку с рукой оторвет, — засмеялась облегченным смехом Татьяна Андреевна, отдавая телефон дочери.

— Я сейчас же поеду к тебе, — зачастила Машенька, шмыгая носом. — Где ты лежишь?

— В госпитале МВД. Я уже сказал маме: сегодня не пустят. Надо заказать пропуск, и только завтра.

— Они не имеют права! — воскликнула Машенька.

— Такие здесь порядки, радость моя. Я и сам очень хочу тебя видеть. Но давай потерпим до завтра. Ты, главное, не беспокойся обо мне. Травма совершенно пустяковая. Дышать немного трудновато, а так — ничего особенного. Честное слово! Просто в госпитале много свободных мест, вот они и держат меня — для статистики. А так бы, конечно, давно отпустили. И я тебя очень-очень люблю, моя самая хорошая, самая красивая на свете девочка.

— И я тебя тоже. Только обещай мне звонить почаще. А то я умру от страха.

— Ну что за глупости ты говоришь, Машенька? — попеняла ей Татьяна Андреевна, раздеваясь. — Юре и так там не сладко, и говорить ему трудно, а тут ты еще со своими страхами.

— Все, Юрочка. Я тебя крепко-крепко обнимаю и целую, — закончила Машенька, с вызовом глянула на маму и положила трубку.

— Господи, Маша! Тебе всего-навсего шестнадцать лет! Семнадцать исполнится лишь в январе следующего года. А ты — обнимаю-целую. Мать-то хотя бы постеснялась.

— Мам, ну сколько можно все стесняться и стесняться? Ну и что, что шестнадцать? А если я действительно его люблю? А если он меня тоже любит? Что тогда? Так все стесняться и стесняться, пока не исполнится восемнадцать? А я не хочу, не хочу, не хочу!

— Тебе, доченька, школу надо закончить, получить образование. Без образования сегодня тебя никуда не возьмут. Даже в уборщицы, — говорила Татьяна Андреевна, перейдя на кухню, раскладывая на столе продукты. — Все эти места заняты гастарбайтерами. Даже если продавщицей — там тоже они. Учиться надо, милая. Без хорошей специальности, что ему, что тебе, будет трудно.

— Мам, я все это знаю. И Юра знает тоже. Потому что телохранитель — это не профессия. Так он считает. И я тоже. Вместе будем учиться. Он в институте, я — в школе. А потом тоже в институте.

— А дети пойдут? Их куда? Какая уж тут учеба?

— Мамуленька! До этого еще дожить надо. Ты думаешь, я не понимаю? Я все-все понимаю, — солидно заключила Машенька и скрылась в своей комнате.

— Ты там не слишком увлекайся интернетом! — догнал ее мамин голос. — Обедать скоро.

— Слышу, мамуленька, слышу! — откликнулась Машенька. — Я только переоденусь!

Прошло минут десять.

Татьяна Андреевна разливала по тарелкам суп. В голове ее, привычной к стандартным объяснениям событий и стандартным же решениям, никак не умещалась Машенькина любовь к человеку взрослому, но все еще не нашедшему себя в жизни и, следовательно, не способному обеспечить нормальную семейную жизнь. Парень он, конечно, и симпатичный, и более-менее развитой, однако явно обделенный талантами, то есть самый обыкновенный парень. Натерпится с ним Машенька с ее восторженным оптимизмом, хлебнет горя. И возраст у нее такой, что любые советы будут отскакивать от нее, как от стенки горох. Такие люди только тогда начинают воспринимать все сложности жизни, когда обожгутся о них очень больно и растеряют свой оптимизм. Не дай бог, конечно, да только с судьбой не поспоришь. Вот и Даша — то же самое. Хотя ей уже восемнадцать, но все еще ребенок ребенком. Всё и отличие от младшей сестры, что скрытная — вся в отца, но такая же упрямая и своевольная.

Татьяна Андреевна, пытаясь найти простое решение возникшей проблемы, точно забыла свою молодость, свою первую безоглядную влюбленность, которая могла закончиться весьма печально, если бы ее избранник не перекинулся к другой, более покладистой. Да и время тоже было другое: связи возникали и рвались под его жестоким напором, и мало кому из ее сверстников и сверстниц повезло пристать к спокойному берегу, где можно было безбоязненно свить свое гнездышко. Увлекшись своими размышлениями, Татьяна Андреевна очнулась только тогда, когда за ее спиной раздался мучительный стон. Она вздрогнула, оглянулась и увидела Машеньку, стоящую в дверях на кухню в одной рубашонке. Лицо дочери было серым, глаза широко раскрыты, в них застыл ужас, будто она в своей комнате нашла что-то невообразимо страшное, губы ее беззвучно шевелились, что-то шепча.

— Машенька! Господи! Что с тобой? Что случилось? — кинулась к ней Татьяна Андреевна, похолодев от страха.

— Юра… он ранен, — прошептала Машенька. — В него стреляли. — И в крик: — Он ранен, мама! Только что передали по телику! — И, запрокинув голову, сползла по стене на пол.

Глава 21

В окно, больше чем наполовину разрисованное морозом диковинными перьями и цветами, сквозь ветви лип, опушенные колючим инеем, таращилось подслеповатое январское солнце. Глубокие длинные тени от деревьев и домов лежали на сугробах, сгущаясь в рытвинах и канавах до глухого ультрамарина. Над городом там и сям поднимались столбы пара, расцвеченные солнцем как новогодние игрушки — от фиолетового до малинового; на большой высоте воздушный поток сносил пар к юго-востоку, там он смешивался и растворялся, укрывая горизонт розоватой дымкой.

Миновало почти два месяца, вместившие в себя и Новый год, который Тепляков встречал вместе с Татьяной Андреевной и Машенькой, и день ее семнадцатилетия. Рана его почти зажила, хотя и давала о себе знать при резких поворотах тела, глубоком вздохе или попытке поднять что-то тяжелое. Он продолжал жить на снятой им квартире, но большую часть дня проводил у Яловичевых.

За свое ранение Тепляков получил приличную сумму по страховке. Лидия Максимовна тоже не поскупилась, так что, если бы в городе существовала возможность приобрести жилье под ипотечный кредит, на первый взнос деньги у него имелись. Но существующая система предусматривала покупку квартиры еще лишь проектируемого строительства, — при этом за полную стоимость и без гарантии, что тебя не надуют, — а такие деньги Теплякову вряд ли удастся скопить раньше чем через пять лет, если иметь в виду не какую-то там однушку на окраине, а квартиру, состоящую хотя бы из трех комнат.

Теплякову на следующей неделе предстояло приступить к исполнению своих обязанностей, так неожиданно прерванных ранением. Он только что вернулся из поликлиники, где ему закрыли больничный лист, и теперь стоял у окна, мучительно морща лоб, пытаясь как-то связать вместе сразу три времени: недавнее прошлое, настоящее и будущее. В прошлом, ясное дело, изменить ничего нельзя: ни покушение, ни ранение, ни существование Мих-Миха. В этом недавнем прошлом Лидия Максимовна нашла себе нового телохранителя — то ли временного, то ли постоянного. Там же были два вызова к следователю, но не к Гуменникову, что приходил в госпиталь, а к молодому парню по фамилии Бурыга, лишь недавно закончившему институт. Новенького не интересовало, как и куда стрелял Тепляков, видел он или нет людей, находящихся поблизости. Зато он настойчиво пытался выяснить, какие отношения связывали Теплякова с Ковровой, а саму Коврову с Мих-Михом. При этом весьма неуклюже навязывал свою точку зрения на события, предшествующие покушению, в которых Теплякову отводилась весьма существенная роль, как будто Тепляков знал — или предвидел — предстоящее покушение. Более того, во время второй встречи Бурыга вполне определенно пытался внушить Теплякову мысль, что в его же интересах — в том числе и по должности — стоять на стороне Укутского, от которого целиком и полностью зависит его же, Теплякова, будущее. Дело с покушением на Коврову каким-то необъяснимым образом поворачивалось против Ковровой же, и Теплякову хватило ума, чтобы понять: Мих-Мих пытается избавиться от своей гражданской жены и — по совместительству — фактического руководителя торговой фирмы «Кедр». Ну и черт с ними! Пусть грызутся между собой, но только не втягивают его в эту грызню. Впрочем, Коврову ему было жалко.

Чем больше он размышлял обо всех этих событиях, тем сильнее его волновало другое: почему такая необходимость в этих событиях возникла именно теперь, когда он, Тепляков, только что приступил к своим обязанностям? Что это — случайное совпадение? А если нет? Если его, совершенно неопытного во всех отношениях человека, специально подсунули, чтобы свалить на него какие-то грязные делишки, скопившиеся к этому времени? Если так, то не завязан ли в этом и сам Рассадов? Действительно, если посмотреть на это здраво и как бы со стороны, то получается следующая картина: к Рассадову приходит Коврова и просит найти для нее какого-нибудь недотепу, плохо разбирающегося в жизни. А из всех выпускников только Тепляков попал, так сказать, с корабля на бал, то есть из армии на гражданку. Конечно, были потом два года поисков самого себя в новой жизни. Но так ли уж — самого себя? Скорее всего он пытался забыть армию и испытанный им позор. Так что эти годы в расчет можно и не брать: на том дне, где он барахтался, можно было научиться разве что мелкому жульничеству.

— Поймите, Юрий Николаевич, что у вас нет выхода, на самом деле, — настойчиво вдалбливал в голову подследственного следователь Бурыга, внушая свое видение картины преступления, которая никак не укладывалась в голове Теплякова. — Я не могу на самом деле раскрыть вам все тайны следствия и выложить перед вами все факты, которые достаточно весомо свидетельствуют о… достаточных, скажем так, намерениях гражданки Ковровой. Не имею на это права, — продолжал он, щуря глаза, вытягивая шею и, как казалось Теплякову, свой длинный тонкий нос. — Зато знаю по своему опыту, на самом деле, что вы в этом деле могли быть использованы помимо вашей воли. Более того в данном случае я целиком и полностью, на самом деле, на вашей стороне: ведь от вас, так или иначе, на самом деле, практически ничего не зависит. Дадите вы, на самом деле, требуемые показания, или не дадите, песенка гражданки Ковровой уже спета. Зато вас, на самом деле, могут лишить лицензии и уволить с «волчьим билетом». Вам это нужно?

— Нет, мне это совсем не нужно, — вяло отбивался Тепляков, не находя ни малейшей логики в рассуждениях следователя. Более того его все больше раздражало повторяющееся Бурыгой к месту и не к месту то словосочетание-паразит «на самом деле», то слова «достаточно-недостаточно», будто птичий или свиной грипп поразил так называемое российское интеллигентство, обедняющие русский язык, оскорбляющие и унижающие Теплякова. Этот чертов Бурыга словно вбивал ему в голову ржавые гвозди, повторяя к месту и не к месту эти налипшие ему на язык слова, мешая думать. Тепляков старался не смотреть на следователя, чтобы тот не заметил в его глазах презрения и жгучей ненависти, и с трудом выдавливал из себя явно бесполезные возражения: — Но объясните мне, господин Бурыга, каким боком я причастен к отношениям между Ковровой и Укутским? Я же вам говорил: Укутского до этого видел всего один раз, когда вез его из аэропорта. В его квартире на проспекте Свободы ни разу не был. В другой квартире, на Дворянской, тоже. Каким образом я могу быть втянут в заговор против Укутского, или Укутского против Ковровой?

— Юрий Николаевич! Наивный вы человек! — в очередной раз откидывался на спинку стула следователь, и лицо его выражало изумление и сострадание. — Да поймите же вы, наконец, что к преступлению, на самом деле, можно пристегнуть любого человека, даже если он живет на Луне. А нам, следователям, на самом деле, потом разбирайся, причастен он или нет. У нас, на самом деле, нет достаточных доказательств, что вы причастны, у вас нет достаточных доказательств в обратном, на самом деле. Ведь это же достаточно доказанный факт, что все эти дни вы так или иначе были достаточно тесно связаны с Ковровой. Даже обедали вместе с ней в известном вам кафе в интимной обстановке. Не станете же вы, на самом деле, отрицать очевидное?

— Я работал ее телохранителем, на самом деле, — вскинулся Тепляков, вложив в последние слова всю силу сарказма, на который был способен. — Да, обедал! И обедал на самом деле! — продолжал он раскручивать свое презрение и ненависть. — А что прикажете на самом деле делать? Ходить достаточно голодным, на самом деле? Или вы сами, на самом вашем деле, не обедаете? — Тепляков задохнулся от острой боли, и эта боль несколько утихомирила его сарказм и ненависть. — Это никак нельзя назвать связью в вашем понимании, — уткнулся он взглядом в свои руки, лежащие на коленях. — В подчинении, или как там? — у Ковровой сотни людей. Какие между ними связи, я не знаю. Если бы поработал годик-другой, тогда, быть может, и знал. И что в таком случае я могу свидетельствовать? — Тепляков попытался поймать взгляд следователя, но тот ускользал, перебегая с одного предмета на другой.

— Нет, с вами, на самом деле, положительно нельзя договориться, — сокрушенно покачал головой Бурыга. — У вас какое-то, на самом деле, достаточно однобокое мышление. Я бы даже добавил: и достаточно примитивное. А нынешнее время требует, на самом деле, умения мыслить достаточно широко, гибко, учитывая, на самом деле, самые разные обстоятельства. Что ж, я сожалею, но нам придется встретиться с вами еще раз.

— Вы забыли, господин следователь, произнести свое любимое «на самом деле», — с кривой усмешкой произнес Тепляков, наконец-то встретившись с глазами Бурыги. Лучше бы он не встречался: в глазах следователя он увидел почти такие же ненависть и презрение. И подумал, что от этого сморчка можно ожидать любых гадостей.

Странно, но и адвокат, довольно солидный пожилой еврей с толстыми губами и огромной лысиной, направлял мысли Теплякова к тому же самому, но более тонко и, будто бы сохраняя нейтральную позицию. Если следователь вертелся вокруг да около, то этот, — исключительно, разумеется, в интересах самого Теплякова, — посоветовал ему свидетельствовать таким образом, будто покушение на Коврову было подстроено ею самой же для того, чтобы во всем обвинить Мих-Миха и, таким образом, завладеть фирмой. И тому доказательство — ранение телохранителя и ни царапины на подопечном ему «теле». Что само по себе не может не вызвать подозрения.

Теплякова все это так запутало, что он перестал различать, где правда, а где не поймешь что. Даже если предположить невозможное, то трудно себе представить, что на Лидию Максимовну нашло помрачение ума, и она решила поставить на карту свою жизнь. Или жизнь своего телохранителя. Ведь тот, кто стрелял, стрелял на поражение всех, кто находился в машине. Как ни короток был этот эпизод, а все же Тепляков успел разглядеть, что машина продырявлена насквозь по всем направлениям, что стрелять начали не раньше, как из нее выбралась Коврова, следовательно, стрелок хотел удостовериться, что ему придется стрелять именно в того, кто ему заказан. А вот почему заказали Лидию Максимовну и кто ее заказал, и следователь и адвокат то ли не хотят разбираться, то ли им велено вывернуть это дело наизнанку.

И наконец главное: что делать ему, Теплякову? Ни фактов, ни глубоких знаний юриспруденции, ни опыта, ни желания вставать на чью-либо сторону у него не было. Тем более выступать в роли лжесвидетеля. Что между Мих-Михом и Лидией Максимовной отношения не самые лучшие, это он заметил почти сразу же. Более того что-то такое, указывающее на это, раза два прорвалось и в ее репликах. Так ведь с таким хамом кому угодно невозможно иметь нормальные отношения. Но и это еще ничего не значит. Вот у них с Лилькой иногда доходило чуть ли не до драки, однако даже мысли не было о том, чтобы избавиться друг от друга таким образом. Нет-нет, тут что-то не то.

Эх, поговорить бы с хозяйкой начистоту! Тогда бы он знал, как себя вести. Но она не звонит ему с тех самых пор, как он виделся в последний раз с адвокатом. А лично ему, Теплякову, звонить ей нет ни малейшего повода. Не исключено, что она потому и не звонит, пришла Теплякову в голову мысль, чтобы не впутывать его в свои дела. Других причин нет и быть не может. Особенно если вспомнить их последнюю встречу в госпитале, очень теплую, дружескую, без единого намека на какие-то неизвестные ему обстоятельства.

И вдруг звонок Ольги Петровны, секретарши Ковровой, и Мих-Миха, разумеется, тоже: в понедельник встречать у подъезда Михал Михалыча ровно в девять часов утра. Именно у подъезда, предупредила она категорическим тоном.

На детской площадке в снегу возились малыши под присмотром бабушек и мам. Какой-то мужчина в куртке — голова укрыта капюшоном — подошел к одной из них, повязанной белым шерстяным платком, что-то спросил. Видно было, как от их лиц попеременно отлетают облачка пара. Вот женщина протянула руку в сторону окна, в котором стоял Тепляков — по крайней мере, так ему показалось. Видеть его она не могла, но Тепляков почему-то был уверен, что мужчине нужен именно он.

Человек в капюшоне повернулся и пошел к дому. Было что-то знакомое в его фигуре и походке. Вот он на ходу глянул на наручные часы. Тепляков глянул на свои: половина первого. У Машеньки вот-вот закончатся занятия в школе. Лучше всего встретить ее по дороге домой. Тогда ей не придется напоминать ему, чтобы он шел к ним обедать.

С этими обедами. На них настояла она же, а Татьяна Андреевна горячо поддержала свою дочь:

— В самом деле, Юра, зачем тебе ходить по столовым и кафе? Там и готовят не очень, и далеко, и дорого, и ты еще не совсем поправился. И не возражай, пожалуйста! — воскликнула она, выставив перед собой ладони. — Иначе мы обидимся, — заключила Татьяна Андреевна с той решительностью, с какой привыкла разговаривать на службе с непонятливыми посетителями.

И Тепляков согласился. Он выдал Татьяне Андреевне десять тысяч рублей, и ему стоило больших усилий уговорить ее взять эти деньги. Боже, как все запутано и усложнено в этом мире!

Тепляков одевался, когда в дверь позвонили. Он закончил шнуровку своих армейских ботинок и только тогда, разогнувшись, подошел к двери и заглянул в глазок, предварительно удостоверившись, что глазок чист.

Перед дверью, откинув капюшон, стоял Валерка Куценко. И широко улыбался.

— Ну как, узнал меня или нет? — произнес он. — Давай открывай!

Тепляков открыл дверь.

— Вот уж кого не ожидал, так это тебя, — произнес он, отступая в глубь коридорчика.

— А кого ты ожидал?

— Пока в госпитале валялся, ко мне многие из наших приходили. Даже сам Рассадов снизошел до посещения.

— Ну-у, Рассадов! — хохотнул Валерка. — Ему по должности положено. А мне простительно: я, во-первых, узнал о твоем ранении всего неделю назад, потому что был со своим «телом» в краях весьма отдаленных; во-вторых, когда вернулись домой, мое «тело» так прикипело ко мне, что не хотело меня отпускать ни на шаг. Еле вырвался.

— Так ты кого теперь пасешь? Тело в юбке?

— Вот-вот, оно самое.

— А этот, как его — депутат гордумы?

— Ты что, газеты не читаешь? Его ж поперли из думы, завели дело о мошенничестве, а он — не будь дураком! — дернул за границу. Объявлен в розыск. Такие вот пироги.

— И что, так далеко зашел?

— Попробовал бы ты не зайти! Ха-хах! — хрюкнул Куценко, и на его хищном лице расплылась довольная ухмылка. — Ко мне, говорит, льнут многие, а мне для физиологии нужен такой, чтобы без всяких расчетов.

— Так кто она-то? Я у ребят спрашивал, но все только плечами пожимают.

— Никогда не догадаешься!

— Да ладно! Судя по твоей роже, ты не очень-то и хочешь отлипать от нее.

— Это верно: баба что надо, — хихикнул Куценко. — Впрочем, ты ее знаешь: она по нашему ящику выступает чуть ли не каждый день.

— Стоп! Стоп! Стоп! — перебил его Тепляков. — Я, кажется, догадываюсь!.. Изольда?

— Она самая! В постели — не баба, зверь! Я иногда сбегаю от нее на квартиру… ну, помнишь, вместе ходили?

— Как же! Помню! Там еще вдова такая симпатичная с ребенком.

— Вот-вот! — топтался Куценко возле Теплякова, глядя, как тот одевается. — Работаю на два фронта. Боюсь, что еще полгодика — и превращусь в евнуха.

— Всякое излишество вредно сказывается на нашем здоровье, — с шутовским глубокомыслием изрек Тепляков.

— Сказывается, на себе проверил, — лениво откликнулся Куценко, и Тепляков понял, что главное, зачем тот пришел, еще впереди.

Они вышли из дому. Под ногами звонко повизгивал снег. Воробьи, жалобно попискивая, теснились бурыми шариками друг к другу на голых ветках сирени. Вороны, разбросав лапами и крыльями снежную корку, грелись теплом, исходящим от земли, и не взлетали даже тогда, когда люди проходили от них в двух шагах; голуби сбивались в кучу на чугунных крышках канализационных люков и ливневых решетках.

— Давно таких морозов не было, — произнес Куценко, натягивая на голову капюшон. — А все только и знают, что болтать о потеплении!

Они миновали детскую площадку и вышли в пустынный переулок.

Куценко остановился.

— Тут такое дело, Юрок, — начал он, ковыряя носком ботинка снег. — Меня просили передать тебе, чтобы ты… как бы это тебе сказать? — вел себя осторожно и не выпендривался.

— И как это прикажешь понимать? — спросил Тепляков, заглядывая в черные зрачки Куценко.

— Сказали, что ты и так поймешь — без расшифровки. Не дурак, мол, — добавил Куценко, и с любопытством посмотрел Теплякову в переносицу.

— И кто просил? И почему именно тебя?

— Ну ты даешь! В таких случаях личности не имеют значения. — И помолчав: — А что, ты во что-то вляпался?

— Н-не знаю. Может быть, — ответил Тепляков, ища в своей памяти хоть что-то, имеющее отношение к такому предупреждению.

— Ну, мне пора! — вдруг засуетился Куценко. — А то мое подопечное тело скоро проснется и потребует меня к себе.

Он сдернул перчатку и протянул руку. Тепляков вяло ответил на его пожатие. Да и Куценко не нажимал, как обычно.

Тепляков долго смотрел ему вслед, продолжая перебирать в памяти минувшие события, разговоры, интонации и даже взгляды. Ничто не вызывало у него тревоги.

Глава 22

Тепляков топтался на тропинке, пересекающей небольшой сквер, по которой Машенька обычно возвращается из школы домой. Отсюда видны и школа, и дом, где она живет. Из дверей школы с криком и визгом выскакивали мальчишки и девчонки не старше восьмого класса. Они размахивали сумками со сменной обувью, иногда колотили ими друг друга. Школа не забрала у них и десятой доли энергии. За ними потянулись более солидные старшеклассники. И все больше девчонки, девчонки, девчонки. Из их толпы тут же отделялись группы по три-четыре человека, и каждая двинулась куда-то по своим делам. Теплякову показалось, что в этой шумной толпе где-то затерялся и он сам, и все у него еще впереди. Он смотрел с грустью на эти суетливые стайки мальчишек и девчонок, отыскивая среди них самого себя, понимая в то же время, что там его нет, что тот Юрка Тепляков исчез навсегда и больше никогда не повторится. Ему было и жаль его, еще не испытавшего всего, что предстояло испытать, и грустно оттого, что испытания, которые он прошел, мало что дали ему для познания этого мира.

А вон и Машенька — в белой куртке с меховым воротником и капюшоном. Она на мгновение задержалась на площадке перед дверью, вглядываясь вдаль. Вот заметила Теплякова, помахала ему рукой, сбежала по ступенькам, отмахнулась от кого-то, кто к ней приставал, и быстро зашагала в его сторону, иногда переходя на бег.

«Вот идет ко мне моя жизнь, — подумал Тепляков, переполняемый чем-то большим и теплым. — И ничего и никого мне больше не нужно. Она не предаст, не станет ловчить, искать за мой счет какую-то исключительно свою выгоду. Это, наверное, и есть настоящее счастье».

Машенька приближалась с сияющей улыбкой. И Тепляков, как всегда при встрече с нею, не мог удержать ответную улыбку, хотя его улыбка наверняка мало походила на такую же радостную и даже счастливую улыбку Машеньки.

Она подошла, молча протянула руку. Он взял ее в свою, снял теплую варежку, чуть наклонился, поцеловал длинные, тонкие пальцы. И тоже не говоря ни слова. Да и о чем говорить? Между ними и так все ясно и понятно до последней буковки и запятой.

По узкой тропинке, протоптанной между сугробами, они шли друг за другом: Машенька впереди, он за нею. Иногда она шла задом наперед и при этом заливалась радостным и беспричинным смехом, будто идти таким манером никак нельзя, чтобы не смеяться. И Тепляков чувствовал, как все лицо его расплывается в глупейшей улыбке, и ничего не мог с этим поделать.

— Мы с тобой похожи на дурачков, да? — заглядывала Машенька в его глаза.

— Наверное.

— Еще как похожи! — радовалась она.

На четвертый этаж они взлетели, прыгая через одну, а то и две ступеньки. И долго не могли отдышаться в тесной прихожей, где смех наконец прорвался наружу громким и неудержимым хохотом.

— Ты был в поликлинике? — спросила Машенька, когда они, освободившись от верхней одежды и устав смеяться, стояли, прижавшись друг к другу.

— Был.

— И что?

— В понедельник на службу.

— Как жа-аль, — протянула Машенька.

— Но когда-то же мое безделье должно закончиться.

— Да, но теперь ты опять будешь пропадать по нескольку дней, а я буду волноваться и думать, что с тобой что-то случилось.

— Обещаю тебе звонить как можно чаще.

— Да-ааа, — капризничала Машенька, надувая губки. — Мне этого мало. Мне опять станут сниться сны, как ты меня целуешь. И я опять буду просыпаться и плакать.

— Бедненькая моя, дорогая, любимая, — шептал Тепляков, целуя Машенькино лицо, и слова эти так естественно слетали с его губ, словно были частицами его дыхания.

— Твоя, твоя, вся-вся твоя… милый, хороший, любимый. — лепетала Машенька, слабея и повисая у него на руках.

Настенные часы в гостиной заскрипели, отсчитав три удара. Тепляков вздрогнул, очнулся.

— Сейчас придет мама, — произнес он хриплым голосом.

— Вот так всегда, — вздохнула Машенька, выскользнула из его рук и скрылась в своей комнате.

Тепляков прошел в гостиную, включил телевизор, но мало что видел из происходящего на экране и почти ничего не слышал: сердце продолжало сильными ударами биться о ребра, будто требуя от него возвращения к прерванному счастью обладания дорогим существом.

А в прихожей уже звучали голоса Татьяны Андреевны, Маши и Даши. Дольше оставаться в стороне от общей суеты казалось Теплякову неприличным, и он, открыв двери, остановился на пороге, всклокоченный и смущенный.

— Ой! — воскликнула Машенька. — Юра, на кого ты похож! — и залилась счастливым смехом. — Мы тоже только что пришли, — сообщила она маме и сестре и тут же кинулась к нему с расческой, ничуть не смущаясь. — Давай я тебя причешу, горе ты мое, — радовалась она. И все ее слова и движения были так естественны, наполнены такой уверенностью в своей правоте, что, похоже, ни у кого не вызывали недоумения или неловкости. Разве что у Теплякова. И то лишь потому, что он чувствовал себя таким взрослым, испытавшим много чего такого, о чем Машенька не имеет ни малейшего представления, заставляя чувствовать его обязанность сдерживать ее детские порывы.

Однако Машенька, несмотря на робкое сопротивление Теплякова, принялась расчесывать и раскладывать его жесткие волосы, прижимаясь к нему всем телом, под завистливые взгляды сестры.

Хотя Тепляков ожидал новой встречи со своим подопечным с усиливающимся с каждым часом напряжением, сама встреча оказалась совсем не такой, какой он ее себе представлял: Мих-Мих вышел из квартиры вместе с Лидией Максимовной, буркнул с явной насмешкой:

— Привет, охранитель! Очухался?

— Вполне, — сухо ответил Тепляков, покоробленный тоном Мих-Миха, и нажал кнопку вызова лифта.

Лидия Максимовна улыбнулась грустной улыбкой, дотронулась до его плеча рукой.

— Рада тебя видеть, Юра, — произнесла она. — Действительно все в порядке?

— Действительно.

— Ну и слава богу. А то я ужасно как переживала за тебя.

— О деле бы ты так переживала, — проворчал Мих-Мих. — А то прибыль с продаж почти не растет. Переживала она.

Пока ехали, Тепляков успел заметить, что супруги с утра явно что-то не поделили: они почти не разговаривали, а едва кто-то из них произносил несколько слов, как тут же другой обрывал их короткой и грубой репликой, в каждой из которых звучали отголоски недавней ссоры или скандала. Хотя Тепляков старался не прислушиваться к этим репликам, сосредоточив все внимание на дороге, однако чем дальше, тем неуютнее себя чувствовал. И вздохнул с облегчением, едва передал обоих охране офиса.

Целый день он томился от безделья, пожалев, что не взял с собой учебника по математике. Он пообедал, а потом и поужинал в офисном буфете. Дважды во второй половине дня звонил Машеньке, слушал ее милый лепет, особенно не вдумываясь в произносимые слова. Затем сыграл две партии в шахматы с начальником охраны Павлом Сергеевичем Пучковым. От него узнал, что, пока он, Тепляков, залечивал свою рану, начальство возил молодой охранник, недавно демобилизовавшийся из внутренних войск, парень старательный, но неопытный, однако явно нацелившийся на новую должность.

— Прямо стелется перед ними, — говорил Павел Сергеевич. — Аж смотреть противно, до чего человек может себя унижать. Максимовна такой услужливости не одобряет. Зато Мих-Миху нравится.

— Это который из них? — спросил Тепляков, отправляя своего белого офицера в тыл разорванного фронта фигур противника. — Это не тот, что на входе сидит?

— Он самый. Стаська Кургузов.

— То-то же он на меня так пялился.

— Вот-вот, пялиться — это он умеет. Сказывал, что Мих-Мих обещал послать его к Рассадову в «Кристалл» на обучение.

— А и пусть, — передернул плечами Тепляков. — Я за должность не держусь. Если честно, такая работа не по мне. Летом постараюсь поступить в институт. На заочное.

— И куда? — поинтересовался Пучков.

— В машиностроительный. Правда, с факультетом пока еще не определился.

— Одобряю. Охранник или, скажем, тот же телохранитель — явление временное, — солидно ронял слова Павел Сергеевич, водя глазами по шахматной доске. — Можно сказать, порождение беспредела во время переходного периода. Вот установятся властные структуры, усилится законность и порядок, прищемят хвосты олигархам, чтобы знали свое место, и нужда в телохранителях исчезнет. Не для всех, конечно, но едва заметные фигуры будут обходиться без телохранителей — это уж как пить дать. Да… вот… беру твоего коня. — заявил он, от неуверенности задержав руку над фигурой. Наконец взял, облегченно вздохнул, продолжил прерванную речь: — Хорошо, что ты так легко отделался. А могли обоих прикончить. Дураки попались, — заключил он.

— Может, и дураки, — согласился Тепляков. — А может, и нет. Может, у них задание не столько укокошить, сколько шуму побольше произвести. Не слыхали, как там расследование движется?

— Полная тишина, будто и не было ничего, — проворчал Павел Сергеевич. — Нынче следаки не столько преступников ищут, сколько тех, кто им больше заплатит: заказчик или потерпевший. Потому и ушел я из милиции, что к новым порядкам не приспособлен. Шах тебе, парень.

— А вам мат.

— Это как же?

— А вот так: я жертвую ладью, если вы ее берете — мат конем, не берете — теряете ферзя, и опять же мат, но уже слоном.

— Эко ты как все рассчитал! И что, никакого выхода?

— По-моему — нет.

— Ладно, сдаюсь.

Что-то происходило внутри офиса: приезжали и уезжали озабоченные люди, иногда целые делегации, на стоянке перед зданием то скапливались машины разных марок, то исчезали все до единой, и тогда Теплякову казалось, что жизнь в офисе замерла. Он успел от нечего делать помыть машину и почистить салон, подкачать колеса, долить масла и антифриз. И все равно время тянулось так медленно, будто он сидит в засаде, не зная, кого ждет и придет ли этот кто-то по его или чью-то еще душу.

И целых четыре дня продолжалась такая его работа, которую и работой-то назвать язык не повернется. Лишь вечером, когда офис замирал, покинутый сотрудниками фирмы, раздавался звонок по рации, и усталый голос Лидии Максимовны извещал, что они сейчас спустятся, чтобы машина была готова.

А в четверг Мих-Мих спустился один и велел везти себя в ресторан. Видимо, место он заказал заранее, потому что они прямиком поднялись на второй этаж, где располагались номера на двоих, на четверых и более. Пробыл Мих-Мих в номере на двоих два часа пятнадцать минут. Все это время Тепляков проторчал под дверью. Только когда она открылась, выпуская Мих-Миха, он услыхал из номера капризный женский голос. На этот голос Укутский махнул рукой и пошагал к выходу, покачиваясь из стороны в сторону.

Тяжело плюхнувшись на заднее сиденье, коротко бросил:

— Домой! — и во всю дорогу не проронил ни слова.

Тепляков проводил его до квартиры и, не получив никаких указаний на завтра, вернулся к офису и сдал машину в подземный гараж.

Глава 23

На следующий день утром, где-то около восьми, ему позвонила Ольга Петровна, секретарша, и передала приказ Мих-Миха, чтобы его телохранитель был возле подъезда в машине ровно в девять. При этом повторила: ждать в машине.

Положив обе руки на руль, Тепляков смотрел на подъезд, из которого должно вот-вот появиться «тело». Стрелки часов давно миновали девять, а его все не было и не было. Двигатель тихонько урчал, обогревая салон. Слева на панели бубнил небольшой телевизор. В воздухе кружились редкие снежинки.

«Может, Ольга Петровна что-то напутала? — думал Тепляков. — Или наоборот: специально подставила меня под удар? Но зачем? Вызвать гнев Мих-Миха? Ей-то какая выгода стравливать меня с ним? Или такой приказ от хозяина?.. Странная, между прочим, баба: вся какая-то застегнутая на все пуговицы, не улыбнется, а глаза… глаза какие-то стеклянные. Как у робота. И говорит как робот — без всяких интонаций в голосе… будто в микрофон, не видя того, с кем говорит», — припоминал он подробности редких общений с секретаршей.

Местный канал рассказывал о последних событиях. События сводились к дорожным происшествиям, происшествия — к нетрезвым водителям. И вдруг:

— Сегодня, как передает наш корреспондент, всего лишь час тому назад на пересечении проспекта Свободы с улицей Дворянской столкнулись два автомобиля: самосвал и иномарка. В иномарке на заднем сиденье ехала известная у нас в городе бизнесвумен Лидия Коврова. Ее водитель скончался в карете «Скорой помощи», Коврова с серьезными травмами доставлена в больницу. Врачи уверяют, что ее жизнь вне опасности. Водитель самосвала сбежал с места аварии. Телекамеры зафиксировали неожиданный наезд самосвала на легковушку. Непонятно, то ли водитель не справился с управлением, то ли наезд был совершен преднамеренно. Покушение на Коврову, совершенное больше двух месяцев тому назад, в результате которого пострадал водитель, и до сих пор не раскрытое, заставляет предполагать, что наезд был совершен преднамеренно. Городская прокуратура завела уголовное дело. Опрошены свидетели, составлен фоторобот. Наша редакция будет следить за дальнейшим развитием событий. Не переключайтесь. А теперь — реклама.

Тепляков тупо пялился на экран, где бесстрастный глаз видеокамеры исследовал знакомую машину, смятую чудовищной силой, с трудом представляя себе свою недавнюю хозяйку на больничной койке. Вчера он обоих отвозил в офис, вечером он ее не видел, а сегодня…

«Неужели дошло до такого? — первое, что пришло ему в голову, едва он вспомнил вчерашнее утро, перестав слышать бесшабашный голос, расхваливающий стиральный порошок. — Неужели Мих-Мих решил таким способом… не потому ли следователи оставили меня в покое?.. Если оставили, конечно. А еще Куценко. Всё в одну точку, — метались в его голове обрывки мыслей. Из них, точно наткнувшихся на столб, оказавшийся посреди дороги, возникло твердое решение: — Надо будет навестить Максимовну завтра же. Даже если… и без всяких если», — оборвал он себя.

Укутский вывалился из подъезда боком, волоча за собой огромный чемодан на колесиках: двери были узки для него даже и без чемодана. Вслед за ним вышла молодая женщина. Короткая стеганая куртка, будто наполненная воздухом, превращала ее тело в надутый шар, из этого шара торчали длинные ноги в шерстяных колготках и высоких сапогах, свисали толстые короткие руки.

«Эту бабу где-то я уже видел, — подумал Тепляков, напрягая память. — Ну да, в сквере возле ресторана «Таежные дали». Там всегда толкутся проститутки. Случайная встреча в лифте? Вряд ли. В лифте с проститутками случайно не встречаются».

Женщина с вызывающе громким смехом повисла на руке Мих-Миха, они спустились вместе по ступенькам и подошли к машине.

«Неужели не знают об аварии?» — подумал Тепляков, предупредительно распахивая заднюю дверь.

— Привет, Юр-рик! — весело воскликнул Мих-Мих, повернувшись к Теплякову всем телом. — Как спалось?

— Доброе утро. Спалось нормально, Михал Михалыч. Благодарю вас, — произнес Тепляков бесстрастным голосом.

— Рано благодаришь, парень. Вот когда… Поставь-ка это в багажник, — ткнул он толстым пальцем в чемодан. — Не надорвешься? А то опять… хах-ха-хах! — загремишь в госпиталь!

— Ми-ишааа! — капризно остановила его женщина. — Хватит уже! Поехали! Опоздаем!

— Мы едем, едем, едем! — пропел Мих-Мих, пропуская женщину вперед. Передохнул, продолжил: — в далекие краяяя. — попыхтел, и дальше: — Веселые со-се-еди, хорошие дру-зья-ааа.

Женщина проскользнула в салон, уселась в кресло, поерзала, устраиваясь. На Теплякова пахнуло густым запахом дезодоранта.

Вслед за женщиной, пыхтя и отдуваясь, втиснулся в машину Мих-Мих.

Тепляков, закрыв дверь и убрав чемодан в багажник, обошел машину, занял свое место.

— Слыхал про Максимовну? — спросил Мих-Мих весело. — Вот ведь угораздило бабу… на самом деле! А я ей, дуре, говорил: не доверяй этому щенку. Нет, не послушала. Вот тебе и результат, на самом деле.

Тепляков промолчал.

— Все на малолеток ее тянет, свежачка решила попробовать, — рычал Мих-Мих. — А ты, парень, случайно, не спал с ней? — хохотнул он, и тяжелая клешнятая рука легла на плечо Теплякова.

— Я со старухами не сплю, — отрезал Тепляков.

— А с кем же ты спишь? С дочкой хозяйки квартиры?

— А вам какое дело до того, с кем я сплю?

— О своих слугах я должен знать все! — рявкнул Мих-Мих, сдавливая его плечо. — А будешь вякать, выкину с «волчьим билетом». Понял?

Тепляков резким движением сбросил со своего плеча руку Мих-Миха.

— Можешь выкидывать хоть сейчас! — обернувшись к нему, процедил он сквозь зубы. И, выключив зажигание, открыл дверь.

И тут опять завизжала женщина:

— Ми-иии-ша-ааа! Ну хватит уже-еее! Поехали! Опаздываем!

— Что ж это, и пошутить нельзя… на самом деле? — бабьим голосом пожаловался Мих-Мих, откидываясь на сиденье. — Прям до кого ни дотронешься… на самом деле… так на дыбы. — И забубнил, поначалу будто оправдываясь, а затем сорвавшись в озлобление: — Распустились, бомбу в конверте! Де-мокра-а-ати-яяя! Работать надо! Вкалывать, на самом деле, как негры на плантациях! Характер будешь показывать, когда в банке заимеешь несколько штук с семью нулями! Понял? Поехали!

— Ми-иии-ша-ааа! — снова плачущим голосом завелась женщина. — Ну сколько можно? — И к Теплякову: — Юра! Не обращайте на него внимание! Он шутить совсем не умеет. Ну, пожалуйста! Я вас умоляю!

Тепляков видел в верхнем зеркале тяжелое насупленное лицо Мих-Миха и краешек испуганного лица женщины. В нем боролись два желания: уйти сейчас же, порвать сразу с этим хамом, а там будь что будет, и жаль почему-то было проститутку, тоже, видать, хлебнувшую горя по самую маковку. Второе, — даже не желание, а чувство жалости, — пересилило. Он захлопнул дверь, завел еще не остывший двигатель и стронул машину с места.

— Нам, Юра, пожалуйста, на вокзал, — попросила женщина, и в лице ее, и в голосе Тепляков различил привычную униженность.

Возвращались с вокзала. Мих-Мих велел везти его домой. Он сидел сзади, хмуро смотрел прямо перед собой. Иногда по его одутловатому лицу пробегала короткая судорога. Не исключено, что на него так удручающе подействовало расставание с женщиной, хотя Тепляков не заметил в их отношениях ни теплоты, ни взаимного расположения. Казалось, будто его подопечный мучительно ищет, что сказать в продолжение предыдущего разговора, которому мешала эта женщина, и не находит нужных слов.

Возле своего дома Мих-Мих, едва заглох мотор, заговорил таким сварливым тоном, каким говорят иные армейские командиры со своими подчиненными после взбучки, полученной от начальства:

— Ты вот что, Тепляков. Если будешь ерепениться и трепыхаться, выгоню… на самом деле… без выходного пособия. А Рассадову велю забрать у тебя лицензию. Мне нужен человек, достаточно преданный, на самом деле, на которого я могу положиться во всем. Во всем! Слышишь?

— Слышу, — ответил Тепляков.

— И что?

— Мы приехали. Я обязан проводить вас до дверей вашей квартиры.

— Обязан он, — проворчал Мих-Мих и, открыв дверь, полез, сопя, из машины. Утвердившись на асфальте, продолжил: — Ты обязан открывать мне дверь… на самом деле. А ты что? Крутой? Да? Видали мы таких крутых… на самом деле.

— Не сомневаюсь. Давайте расстанемся по-хорошему…

— Ты никак мне грозишь, щенок?

— Ошибаетесь. У меня нет ни малейшего желания ни грозить вам, ни спорить, ни даже разговаривать с вами.

— Во как! Не хочет он. Ха-ха! Ладно, пошли. Разберемся, на самом деле. Как я должен идти — впереди или сзади?

— До двери — впереди. За дверью — сзади, — ответил Тепляков, с трудом сдерживаясь, чтобы на грубость не отвечать грубостью же.

В лифте они стояли в разных углах. Тепляков первым покинул лифт, быстро огляделся: никого. За ним шагнул на площадку Мих-Мих.

— В гости тебя не приглашаю, — произнес он, подходя к двери своей квартиры. И пояснил с презрительной ухмылкой: — Не заслужил.

— А мне и не положено ходить в гости к своему подопечному, господин Укутский, — парировал Тепляков с усмешкой. Затем, решив, что это их последняя встреча, добавил: — Вам, господин Укутский, не мешало бы прочитать контракт, подписанный Лидией Максимовной, тем же Рассадовым и мной. Там все указано: и что я обязан делать, и что не обязан. И даже не имею права. И какие обязательства берет на себя наниматель.

— Мало ли что там написано! Все это формальность. Бумаги пишут для дураков… на самом деле. И для прокуроров. Ты что, дурак?

— А вы, что, умный? Я знаю, чем кончилась служба у вас моего предшественника. Со мной это не пройдет, господин Укутский.

— Ты… ты… на самом деле! Я из тебя блин сделаю, бомбу в конверте! Твой предшественник оказался скотиной… на самом деле. Он пользовался моей добротой и доверием. А ты… Да я тебя… — Мих-Мих недоговорил, набычился, смотрел на Теплякова зверем. Взгляды их столкнулись, и ни один из них в течение долгих секунд не хотел отступать. И все-таки Мих-Мих сдался первым. Он отвел взгляд, как-то сразу потускнел, обмяк. — Ладно, поживем — увидим.

— Нет уж, господин Укутский! — слегка повысил голос Тепляков, пытаясь заглянуть в щелки глаз Мих-Миха. Ему хотелось покончить с этой службой у Мих-Миха миром. К тому же на курсах им вдалбливали в голову, что «тело», которое они взялись охранять, всегда право, потому что жизнь есть жизнь, а в ней случается всякое. И он сбавил тон на примиряющий: — Давайте, Михал Михалыч, закончим этот наш разговор как нормальные мужики, то есть без всяких эксцессов.

— Ты еще меня учить будешь? Щенок! — оборвал его Мих-Мих, и лицо его покрылось красными пятнами.

— Учить я вас не собираюсь. Хотя бы потому, что это бесполезно. А вот объяснить, почему мы с вами не сработаемся, попробую. Если вы не возражаете, разумеется.

Мих-Мих, сделавший шаг к Теплякову остановился, некоторое время изучал его, щуря и без того заплывшие жиром глаза. И неожиданно согласился:

— Что ж, давай объясняй! Только пойдем на лестничную площадку… на самом деле.

Он сам открыл дверь, наполовину забранную армированным стеклом, сквозь которое ничего не видно, и шагнул на узкую застекленную площадку, с которой открывался вид на лесопарк и лежащий неподалеку рабочий поселок из пятиэтажек. Здесь, повернувшись к Теплякову, Мих-Мих встал, раскинув толстые руки, точно собирался схватить ими Теплякова, остановившегося в двух шагах от него.

— Что ж, продолжай, — разрешил Мих-Мих с угрозой в голосе и кривой ухмылкой на узких губах.

— Вот вы сегодня утром велели встречать вас у подъезда, свою даму пошли провожать — меня оставили в машине, — заговорил Тепляков, стараясь ни интонацией, ни взглядом не показывать своего истинного отношения к Мих-Миху. — Все это в нарушение инструкции. Там где-то вас могут шлепнуть, а мне сидеть и ждать, когда вы соизволите вернуться… в виде трупа? Так, что ли? Я не хочу отвечать за ваше… за ваше своеволие, господин Укутский. Инструкции писались умными людьми на основе опыта. А не просто так — тяп-ляп и готово! Да и зачем вам телохранитель?

— Много говоришь, Тепляков! — рыкнул Мих-Мих. — Я любого киллера в бараний рог скручу… на самом деле. Пусть только сунется.

— А ему и соваться не нужно. Достаточно поймать вас в прицел и нажать на спуск.

— Ты, что ли, закроешь меня своим телом? — пробурчал Мих-Мих, презрительно скривив губы.

— От пули не закроешь. А предугадать выстрел вполне возможно, — ответил Тепляков. — Но для этого необходимо взаимное доверие. А откуда оно возьмется, если вы за то время, что мы с вами знакомы, уж какой раз собираетесь размазать меня по стенке?

— И размажу, если встанешь на моей дороге.

— Я нанимался к вам телохранителем не для того, чтобы вставать у вас на дороге.

— А сам… на самом деле, вертел хвостом перед Ковровой, — перебил Теплякова Мих-Мих, все более озлобляясь. — На двух стульях решил сидеть, щенок?

— Какие стулья! Что за чепуха приходит вам в голову, господин Укутский?

— По ресторанам с нею шлялись! В отдельных кабинетах рассиживались. Домой на Дворянскую к ней таскался. Я все про вас знаю… на самом деле! У меня везде свои люди. Решили от меня избавиться?

— Выдумать можно все, что угодно, — с трудом сдерживал себя Тепляков. — У меня нет желания даже опровергать эту чепуху, господин Укутский. Так что можете искать себе нового телохранителя. Я на вас больше работать не стану.

— Получил миллионную страховку, сучонок, премию от Ковровой — и в кусты? — зарычал Мих-Мих, надвигаясь на Теплякова. — Да я тебя, мразь. — и он схватил Теплякова за предплечья, сдавив их пальцами с такой силой, какой от него Тепляков не ожидал. На мгновение он даже опешил, будто попал в железный капкан, зубья которого проникали в мышцы, разрывая их на части. Ему в нос ударило перегаром и луком, ненавистное лицо приблизилось к его лицу, черные зрачки глаз расширились, белки налились кровью, так что Тепляков откинул голову, будто Мих-Мих собирался прилипнуть к его лицу своими губами.

Это неопределенное положение длилось всего лишь несколько мгновений, пока Тепляков соображал, что ему делать, и не почувствовал, что ноги его отрываются от пола: ведь, действительно, может размазать по стенке! Но даже и почувствовав явную опасность, он, привыкший действовать в определенном русле, с трудом перестраиваясь в новых, тем более в неожиданных условиях, лишь уперся обеими руками в широкую грудь Мих-Миха, сопротивляясь давлению его железных пальцев. Даже будучи наслышан о медвежьей силе Укутского, он не мог представить себе ее безграничную мощь. Чувствуя, как затекают руки, сжавшись, Тепляков нанес удар ногой между ног Мих-Миха, но толстые ляжки заслонили самое уязвимое его место.

Мих-Мих зарычал от боли, однако рук не разжал. Он начал поворачиваться, приподнимая тело Теплякова, то ли рассчитывая пробить им стеклянный фонарь лестничной клетки, то ли сбросить его с лестничной площадки. Еще мгновение — и Тепляков мог полететь вниз. Собрав все силы, он рывком все-таки сумел просунуть свои руки между рук Мих-Миха и большими пальцами надавить на его глаза. Руки Мих-Миха ослабли, что позволило Теплякову нанести удар головой по его короткому носу. Теперь он действовал почти автоматически, противопоставив силе своего противника ловкость натренированного человека. Не давая опомниться Мих-Миху, он костяшками пальцев рубанул по сонным артериями, вздувшимся по бокам его воловьей шеи. Следующий удар нанес в челюсть с короткого разворота — Мих-Мих вякнул, изо рта его и из носа хлынула кровь. Затем носок армейского ботинка Теплякова обрушился на голень опорной ноги Мих-Миха, а каблук, завершая движение, на носок его длинноносой туфли, так что стало слышно, как хрустнули раздробленные пальцы.

Мих-Мих взревел от боли, но еще один удар в челюсть заставил его пошатнуться, попятиться и переступить ногами. Пытаясь удержаться на ногах, он успел схватить Теплякова, на этот раз за куртку. Но сто сорок килограммов собственного живого веса, выведенные из равновесия, удержать было практически невозможно. Опорная нога Мих-Миха сорвалась с верхней ступеньки, и они оба рухнули вниз, при этом Тепляков в падении успел резким движением с опорой на массивную тушу своего врага оказаться сверху и даже повернуть Мих-Миха на спину.

Удар при падении был настолько силен, что Тепляков ощутил его всем телом. Половину пролета они скользили вниз по ступеням, и голова Мих-Миха билась о каждую из них с отчетливым стуком. Тело его обмякло, руки разжались, и Тепляков успел ухватиться за решетку перил. Он безучастно провожал взглядом тело Мих-Миха, пока оно не сползло на промежуточную площадку и там, неестественно вывернувшись, застыло. Лишь задранная нога его, лишившись туфли, какое-то время шевелилась, как бы ища удобное для себя положение, да так и замерла, упершись в верхнюю часть решетки.

С трудом подтянув ноги, тяжело дыша, Тепляков уселся на ступеньку. Костяшки пальцев обеих рук кровоточили, кожа свисала с них клочьями. Болело все тело. Болели разбитые колени, особенно сильно болели предплечья, раздавленные железными пальцами Мих-Миха, так что руками с трудом удавалось пошевелить. Давало о себе знать раненное и не до конца зажитое ребро.

Тепляков сидел и некоторое время тупо смотрел на лежащую внизу неподвижную тушу, которую обязан был охранять и защищать, не щадя живота своего, на разбитый окровавленный затылок и сорванный с макушки головы скальп, на вывернутую руку и странно задранную толстую ногу, на кровавый след, протянувшийся по лестничному маршу с того места, где голова столкнулась со ступенькой.

Усталость и апатия окутали тело Теплякова. Он закрыл глаза. В голове не умолкал настойчивый звон, и ни единая мысль не тревожила его сознание.

Глава 24

Наверху хлопнула дверь. Вслед за этим раздался звонкий мальчишеский голос:

— Ой, деда, гля, тут тако-о-еее!

Тепляков попробовал встать, но на его попытку тело откликнулось острой болью сразу в нескольких местах. Он застонал и посмотрел на изуродованную кисть левой руки. Видимо, когда они упали, он на костяшках пальцев, вцепившихся в куртку Мих-Миха, проехал по бетонным ступенькам, содрав с них кожу, даже не почувствовав этого.

Наверху забубнил мужской голос.

— Ну и что там такое?

— А во-он, гля! — ответил ему мальчишка.

Зашаркали, приближаясь, шаги. Затем послышался возглас:

— Мать честная! Эй, приятель! Что случилось?

Тепляков с трудом повернулся, глянул вверх. Перегнувшись через перила, на него смотрел мужчина лет шестидесяти, с седым ежиком на круглой голове.

— Вызовите милицию, — прохрипел Тепляков. — И «Скорую». И, если можно, дайте попить, — с трудом закончил он, проглотив тягучую слюну.

— Шурка, принеси воды! — велел мужчина. — Да кружку возьми побольше! — добавил он. И стал спускаться по ступенькам, шлепая домашними тапочками.

Остановившись рядом с Тепляковым, заговорил:

— И милицию… полицию то есть, сейчас вызову, и «Скорую». И все-таки, парень, что случилось?

Тепляков, криво усмехнувшись, кивнул на лежащее внизу неподвижное тело Мих-Миха, произнес, с трудом выдавливая из себя слова:

— Хотел… по стенке меня… размазать. Впрочем, все это теперь… не имеет… значения.

— Не скажи, — произнес мужчина. Он спустился еще ниже, тщательно обходя кровавые следы, потрогал шею Мих-Миха возле уха. — По-моему, «Скорая» ему уже не поможет. — И, обратившись к Теплякову: — И все-таки, в двух словах, парень. Видишь ли, я — бывший следователь. Сейчас — на пенсии. В таких делах кое-что смыслю. Мих-Миха. Так у нас тут его зовут, — пояснил он, — знаю вот с таких вот, — и показал рукою чуть выше колена. — Правда, в те годы жили мы не здесь, а на Разуваевке. Знаешь, где это? — спросил он.

Тепляков кивнул головой.

— Так вот, среди пацанов Мишка Укутский числился первым задирой. Отец его в обкоме работал вторым секретарем, потом начался развал, он прихватил часть завода, потом… — длинная история, парень, не время ее рассказывать. Мих-Мих считался в наших краях, если помнишь, первым силачом. И первой же скотиной. А когда отца его кокнули, Мих-Мих встал во главе фирмы «Кедр». Размазать по стенке — это его любимое дело. Так что, пока полиция прибудет, подумай, что говорить будешь.

Мальчишка принес кружку воды, остановился рядом с Тепляковым. В его широко распахнутых глазах не было страха. Он с любопытством смотрел и на лежащего внизу человека, и на Теплякова.

— Шурка, вали отсюда! — велел мужчина.

— Деда, чего ты? Дядя попьет, я кружку возьму. Не бойсь, мне не страшно.

Тепляков в несколько приемов осушил кружку воды, отдал ее мальчишке.

— Спасибо, малыш, — поблагодарил он. — И лучше — иди-ка ты домой.

— Вот что, парень, — заговорил бывший следователь. — Ты пока посиди, как сидишь. — И внуку: — Быстро сбегай домой, принеси мой мобильник. Давай, пулей. — И снова Теплякову: — Я тебя и этого. — кивнул он в сторону Мих-Миха, — сфотографирую, чтобы менты имели картину такой, какая есть. Это очень важно. Для тебя в первую очередь. Потом объясню. — Спросил: — Ты у него водителем служишь? Видел я тебя как-то.

— Да, — ответил Тепляков, разглядывая свои пальцы. — И телохранителем.

— Понятно. Приставал?

— В каком смысле?

— В прямом. Ты что, не знаешь, что он гомик?

— Нет. Впервые слышу. Впрочем. — И Тепляков вспомнил, как Мих-Мих, когда они ехали из аэропорта, положил свою руку на его, Теплякова, ногу чуть выше колена и несколько раз сжал, не сильно, а даже как-то так, как сжимают в этом месте ногу женщине, испытывая ее на податливость. Тепляков тогда воспринял это как глупую выходку пьяного человека, потерявшего представление о реальности. Он решительно снял с колена тяжелую руку Мих-Миха, и тот, похоже, даже не заметил этого. Было и еще что-то подобное, но Тепляков, никогда не имевший дела с гомиками, не обратил на это внимания.

— Недавно у него? — продолжал расспрашивать бывший следователь.

— Неделю.

— Это не тебя ранили месяца два тому назад на Дворянской?

— Меня.

— Во как! А теперь. — по телику передавали — Коврова в реанимации. Дела-ааа. До тебя, кстати, у Мих-Миха был один парень, так Мих-Мих очень хотел подмять его под себя. И даже не парень этот привлек Мих-Миха в этом смысле, а сын его сожительницы, пацан лет десяти. Поговаривали, что мать этого пацана ударила Мих-Миха ножом. Не знаю, чем у них закончилось в этом смысле, а только сожительница этого парня вскоре же попала под машину, а его телохранителю припаяли пять лет: папашины деньги сработали.

Прибежал мальчишка с мобильником. Бывший следователь сделал несколько снимков.

— Вот теперь можно вызывать полицию и «Скорую», — произнес он с удовлетворением. Посоветовал: — Руку-то платком замотай. Медики приедут, сделают как надо. На вот тебе. Чистый. Зовут-то как?

— Тепляков. Юрий.

— Да-да-да! Как же, помню, помню. А меня — Данила Антонович. Шарнов. Подполковник в отставке. Мой тебе совет: на предварительном допросе стой на том, что Мих-Мих приставал к тебе, и не раз, что стычка произошла из-за этого, что ты защищал свою честь. На этом стой твердо. Понял? О том, что Мих-Мих гомик, полиции известно давно. Отца нет — прикрыть Мих-Миха некому. Есть у него родственники, так те только и ждут, когда им предоставится возможность захапать торговую фирму «Кедр». Теперь и дело с покушением на вас с Ковровой, и на саму Коврову, я думаю, начальство свалит на Мих-Миха. На мертвого все можно свалить. Для многих это даже выгодно. Раньше-то все чиновники, что повыше сидят, из рук Мих-Миха кормились. Теперь пришла пора переключаться на его родственников. Но это так — для общего сведения. На меня советую не ссылаться: я у нынешних не на лучшем счету. Однако при случае операм свое слово скажу. И оперов вызову не каких-то там, а людей порядочных. Остались у нас еще и такие. Самому Жолобову позвоню. Отдыхай пока.

И бывший следователь Шарнов стал названивать, вызывая полицию и «Скорую».

В тот же день Теплякова допросили на месте происшествия, составили предварительный протокол, дали подписать. В протоколе так и значилось: Михаил Михайлович Укутский, имеющий склонность к половому извращению, домогался своего телохранителя, из-за чего и возник конфликт, закончившийся несчастным случаем — падением обоих с лестницы, в результате которого означенный Укутский получил травмы, повлекшие за собой летальный исход.

С места происшествия Теплякова и Мих-Миха увозили разные «Скорые». Раны Теплякова в больнице обработали, два пальца, оказавшиеся сломанными, упаковали в гипс, ночь он провел в палате, никто его не тревожил, и он мог, то и дело просыпаясь от приступов боли, перебирать в своей памяти все детали трагического происшествия, пытаясь понять, насколько правильно он себя вел в те немногие минуты, приведшие к столь непредсказуемому концу. Он жалел, что уступил Шарнову, сделав упор на домогательство Мих-Миха, хотя никакого домогательства не было. Теперь пресса начнет его, Теплякоа, спрягать и склонять по всем падежам, и ему уже виделись ухмылки знакомых и незнакомых людей. И всякий раз в своем воображении он натыкался на равнодушный взгляд Машеньки, хотя это был вовсе не ее взгляд, а ее сестры. И все это так сплелось и перепуталось в его сознании, каким-то образом сблизив вчерашнее событие с прошлым, так резко изменившим его жизнь.

Утром, после обхода, Тепляков узнал, где лежит Коврова, пошел ее навестить. Его мучил вопрос: знала Лидия Максимовна о том, что Мих-Мих является гомиком, — а он был уверен, что она не могла не знать, — и если знала, почему не предупредила Теплякова с самого начала?

В палате, где лежала Коврова, стояло всего две койки. Вторая была аккуратно застелена и явно не занята. Едва перешагнув порог, Тепляков увидел лицо Лидии Максимовны, жалкое и беззащитное, наполовину забинтованное; черные глаза ее, набухающие слезами, выглядывающие из белой повязки, о чем-то умоляющие, резко выделялись на белом фоне. Решительность, с какой Тепляков шел на свидание с ней, оставила его, и он, усевшись на табуретку, не знал, о чем говорить. Он даже забыл поздороваться, так его поразила перемена в женщине, которая с самого начала производила на него впечатление неуемной энергии и решительности.

— Что с тобой? — тихо спросила Коврова, положив свою руку на его забинтованные пальцы.

— А-а, это? Это… — начал он и запнулся, не зная, что говорить дальше. И вдруг, неожиданно для самого себя, выпалил: — Вчера Мих-Мих… то есть мы вместе… упали с лестницы. Он ударился затылком о ступеньку… короче говоря, травма, не совместимая с жизнью. Вот. Идет следствие.

— Бедненький, — прошептала Лидия Максимовна и погладила его бинты. — Я очень виновата перед тобой, Юрочка. Очень. Прости меня, если сможешь.

— Вам уже сказали? — удивился Тепляков.

— Нет, — прошептала она. — Но я была уверена, что кончится все это очень плохо. Только не знала, когда и каким образом. Конечно, надо было предупредить тебя, а я… Впрочем, вряд ли это помогло бы или что-то изменило. Судьба — ничего не поделаешь.

— То есть, вы хотите сказать, что брали меня?.. — начал он, огорошенный еще смутной догадкой о той роли, которая ему отводилась.

— Нет, нет! — ответила она. — Я надеялась, что ты как-то повлияешь на него. Рассадов охарактеризовал тебя, — продолжила Лидия Максимовна после паузы, глотая согласные, — как человека смелого, решительного и бескомпромиссного. Я надеялась. — Она вдруг задышала тяжело и часто открытым ртом, и Тепляков, вскочив, кинулся вон из палаты в поисках медперсонала.

Дежурная сестра лишь глянула на Коврову и быстро вышла из палаты. Через несколько минут она вернулась с врачом. Затем почти бегом выскочила в коридор, скрылась за одной из дверей, оттуда торопливо вышли сразу трое в белом. Две из них — женщины.

В полуоткрытую дверь Тепляков видел, как они суетились вокруг койки, на которой лежала Коврова, как устанавливали капельницу. Оставаться здесь дальше не имело смысла, но он продолжал чего-то ждать, сидя на стуле возле сестринского поста.

Когда суета утихла и все вернулись туда, откуда были вызваны, Тепляков спросил у сестры:

— Что с ней?

— А-а! Ничего особенного, — словоохотливо ответила она. — При отеке легкого обычное явление. Правда, бывают и рецидивы. Но крайне редко. А вы ей кем приходитесь? — и с любопытством уставилась на Теплякова.

— Родственником, — ответил он, сам не зная зачем. Поднялся и побрел на мужскую половину.

Догадка, возникшая у него возле койки Ковровой, сверлила его мозг, ища подтверждения в минувших поступках и разговорах. И не находила.

Глава 25

Когда Тепляков вернулся в свою палату, то увидел на соседней койке пожилого грузного мужчину с обширной круглой лысиной, окруженной редким седым волосом. Мужчина устремил на Теплякова любопытный взгляд своих маленьких и глубоко посаженных светлых глаз, губы его дрогнули в доброжелательной улыбке.

— Здравствуйте, — произнес Тепляков.

— Здрасте-здрасте, молодой человек! — откликнулся незнакомец весело. — Надеюсь, я не вашу койку занял? — то ли спросил он, то ли подтвердил свою догадку, то ли это была завязка для разговора.

— Нет, не мою, — ответил Тепляков и, пройдя по узкому проходу между койками, сел на свою. Разговаривать ему совсем не хотелось.

— Меня, между прочим, зовут Геннадием Артуровичем, — сообщил сосед после небольшой паузы. — А фамилия моя Дименский.

— А меня просто Юрием, — в тон ему ответил Тепляков. И добавил: — По фамилии Тепляков.

— А! Тепляков! Как же, как же — наслышан! Это вы отправили на тот свет Укутского?

— Должен вас огорчить: не я! Хотя и поспособствовал… на свою голову.

— Ну, так ли, эдак ли, а эта скотина свое получил. Поздравляю!

— Не вижу, с чем именно, — нахмурился Тепляков.

— Нет, Юрий, я вас отлично понимаю. Действительно, приятного мало. Тем более если иметь в виду место нашего с вами пребывания.

— Место как место, — пожал Тепляков плечами. И добавил: — Бывают и похуже.

— А вас, Юрий, уже арестовали или вы по подписке?

— Не понял, — подался Тепляков к Дименскому.

— Вы, что, не знаете, что эта палата специально отведена для подследственных?

— Откуда же?

— Значит, впервые здесь, — констатировал Дименский. — Что ж, для порядочных людей самое подходящее по нынешним временам место. Кстати, вы женаты?

— Нет.

— Невеста?

— Невеста? Да, пожалуй. Правда, ей еще нет восемнадцати.

— А вам?

— Двадцать семь.

— Что ж, разница не столь уж велика, — со знанием дела заверил Дименский. Главное, чтобы умела ждать. Когда я шел расписываться, моей невесте едва перевалило за девятнадцать, а мне — за тридцать шесть. И ничего, живем.

— А вас, простите, за что? — спросил Тепляков, уходя от темы, в которой он и сам не мог еще разобраться, но которая явно заинтересовала соседа по палате.

— За взятки! — весело ответил Дименский. — Еще за злоупотребление служебным положением с целью личного обогащения. Еще — за коррупцию и создание на вверенной мне электротехнической кафедре преступного сообщества, разумеется, с теми же целями. А также — за подделку документов, за аморальный… Нет, аморального образа жизни, увы, мне, профессору, доктору технических наук, так и не всучили. А жаль. Был бы полный букет, — почти радостно закончил он перечисление и забулькал довольным смехом. Даже, похоже, прослезился.

Тепляков не знал, как ко всему этому относиться: он впервые сталкивался с коррупционером, тем более довольным своей преступной деятельностью. Разумеется, такие, которые держали в тайне подобную деятельность, наверняка ему попадались, но еще никто из них не требовал от него взятку, то есть не проявил свей коррупционности.

— Похоже, вы смущены, молодой человек? — перестав булькать, спросил Дименский, вытирая глаза смятым платком.

— Есть такое, — сознался Тепляков, решив, что у его сопалатника явно не все дома.

— Не смущайтесь, Юра. Не смущайтесь. Наше переходное время от якобы социализма к якобы капитализму есть время полнейшей и безраздельной власти людей подобного типа. Правда, должен с прискорбием вам признаться, что из огромной массы коррупционеров, взяточников и прочих борцов за исключительно собственное преуспеяние, ваш покорный слуга представляет небольшую группу отщепенцев из этого вполне добропорядочного племени.

«Точно, не все дома, — утвердился в своем решении Тепляков. — Или… — вдруг озарила его неожиданная мысль: — или подсадная утка». Он насторожился, решив дать этому псевдопрофессору достойный отпор.

А Дименский, между тем, продолжал:

— В двадцатые годы прошлого столетия, Юра, должен вам заметить, картина была примерно такая же. С одной стороны — невежественная власть, вызубрившая несколько прописных истин из Марксовой теории о ведущей роли пролетариата в мировой истории, с другой — огромная масса людей, утратившая всякие моральные скрепы в результате оборванного на середине переходного процесса от феодализма к капитализму. Вы, Юра, хотя бы на секундочку представьте себя в том времени! — воскликнул профессор, вскакивая на ноги. Он остановился напротив Теплякова. Глаза его, казалось, светились изнутри, лицо раскраснелось, высокий лоб рассекли морщины, вся его фигура будто парила в воздухе: он был красив, несмотря на свою мешковатость, сутулость и шишковатость лица и головы. Тепляков залюбовался им, забыв о посетивших его подозрениях. А профессор, чуть склонившись к Теплякову, продолжал: — При этом захватите в прошлое и меня, грешного, и нынешнюю власть, и народ, тоже потерявший удерживающие его скрепы, и вы увидите, что все повторяется, только… я бы не сказал, что в виде фарса, но весьма от этого состояния близко.

Жестикулируя, он принялся выхаживать между койками. И Тепляков осознал: да, перед ним, скорее всего, действительно профессор, то есть человек образованный, умеющий складно выражать свои мысли. Он поковырялся в своей памяти и вспомнил разве что двух-трех других подобных людей в школе и в училище, которых хотелось слушать и которым хотелось верить. Но этот был значительно шире, глубже и убедительнее.

— Наконец, нельзя не учитывать так называемый промежуточный слой — интеллигенцию: интеллигенцию от искусства, техническую, военную, чиновничью. В двадцатые годы часть из них бежала на Запад, а та, что осталась, вынуждена была как-то обеспечивать существование себя и своих семей. То есть пошла служить новой власти не по каким-то идейным соображениям, а из соображений исключительно меркантильных — за кусок хлеба. При этом надобно иметь в виду, что отличительной особенностью всякой интеллигенции является ее способность увлекаться своим делом, забывая и о куске хлеба, и о времени, в котором она существует. А когда она впадает в это почти детское состояние, то готова пойти на любые ухищрения, чтобы продолжать свое увлечение. Это, мой юный друг, болезнь, которой пользуется всякая власть, если она способна хотя бы чуть-чуть рассуждать здраво. Ибо всякая власть может преуспевать исключительно в том случае, если она бережно и с пользой для себя и, как следствие, — заметьте это, — для общества использует эти разносторонние увлечения, если она умно и тактично направляет их в нужное русло. К таким интеллигентам относились известнейшие в то время русские историки, которых не без помощи господина Бухарина отправили валить лес на просторы Сибири. Ну и всякие там физики, химики и электротехники, которые относились к советской власти без всякой, мягко говоря, симпатии. И поэты с композиторами. Один из них в свое время написал слова к советскому гимну: «Нас вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил», а в наше время те же свои стихи переиначил, добавив: «Хранимая богом родная земля». К подобным людям относились и авиаконструкторы, при этом каждый был занят своей идеей. За что многие и поплатились, потому что не внимали голосу власти, имеющей на все про все свое особое мнение. О том, что Королев чуть не сгнил в сибирских болотах, вы, думаю, знаете. Что Туполев, увлекшийся гигантизмом, возглавил «шарашку», которая была нацелена на самолеты дешевые и приспособленные для войны, известно тоже. При этом был ужасным сквернословом, иногда даже присутствие женщин не могло его остановить. Такова была и есть наша техническая интеллигенция. И сама власть. Кстати сказать, Сталин тоже был порядочным сквернословом. Но он в конце концов уразумел, что без этих помешанных на своих идеях людей стране не обойтись. А ему, Сталину, не обойтись без знаний основ технического прогресса. Конечно, все это история, но именно оттуда растут наши ноги.

Дименский вдруг остановился, словно налетел на препятствие, постоял с минуту, молча глядя на разрисованное морозом окно, затем медленно повернулся к Теплякову: лицо его, минуту назад вдохновенное, потухло, светлые глаза смотрели виновато, и виноватая же улыбка медленно гасла на его губах.

— Мм-мда, — вымолвил он. — Извините меня, Юра: болезнь. Ничего не поделаешь. Иногда кажется: стоит лишь выйти на большую площадь, хотя бы даже на нашу площадь Свободы, не самую большую, но и не маленькую, и крикнуть, как-нибудь особенно громко, чтобы привлечь внимание, и сказать… ну, хотя бы то, что я начал говорить вам, — и все поймут, возьмутся за руки и пойдут. Но беда в том, что я и сам не знаю, куда надо идти. — Дименский помолчал, разглядывая Теплякова или, скорее всего, то, что видел вместо него, и закончил: — Ни Красная площадь, ни Манежная, ни Болотная, ни наша, бывшая Площадь Революции, ни многие другие площади для этого не годятся. А народ все-таки идет куда-то, но исключительно своим путем, может быть, тоже не понимая, куда именно, но всегда в правильном направлении. И никогда — обратите на это внимание! — никогда не идет за теми, кто глаголет на площадях, потому что всякая площадь — это не место для раздумий и взвешенных решений, а место дикой стихии. Вот вы, Юра, как относитесь ко всему этому? Из газет, в которых описывалось ваше поведение во время покушения на известную вам даму, мне известно лишь кое-что из вашей биографии: вы — солдат, человек присяги, верности долгу. Не знаю, как вас оценивают те же самые борзописцы теперь, после смерти вашего… э-э… тела, которое вы должны были охранять, но в сущности своей вы вряд ли изменились.

Дименский сел на соседнюю койку, колени к коленям Теплякова, и тот почувствовал себя на экзаменах, вытащившим билет, ответы на вопросы которого его преподаватели обходили стороной.

— Н-не знаю, — честно признался он. — Я так глубоко в нашу историю не вникал. Да и учебники… в одних — одно, в других — совсем другое. Кто прав, кто неправ, разобраться невозможно. В армии говорили так: есть страна, есть мы, призванные ее защищать, остальное не наше дело.

— В этом вся штука, — качнул лобастой головой профессор. — Хотя, если иметь в виду армию, то это вполне оправданная позиция. Какой бы страна ни была, кто бы ею и как бы ни правил, а защищать ее нужно, тем более что результирующая в исторической перспективе всегда будет выглядеть прямой линией. Мм-да. Я вас, Юра, похоже утомил своим многословием. Не сердитесь на меня. Мне, как художнику карандаш, а писателю ручка и бумага, нужны слушатели. Иначе я потеряю квалификацию, — забулькал Дименский смехом, и по лицу его разбежались добродушные морщинки.

Нет, такой человек не может быть подсадной уткой. И Тепляков осмелел.

— И все-таки, Геннадий Артурович, вас-то за что?

— Так вот же — за это самое, о чем я вам уже доложил. Понимаете, Юра, кафедра, которой я руководил, по своему оборудованию настолько отстала от современных требований, что мне стыдно читать лекции, пользуясь исключительно грифельной доской и куском мела. При этом рассказывая студентам, что за границей имеются такие университеты, в которых существуют лаборатории, оснащенные тем-то, тем-то и тем-то. Конечно, мы писали и в Академию наук, и в Минобр, и в Думу, и еще черт знает куда, и отовсюду один ответ: нет средств. И точка. И мне, старому дураку, пришла в голову идея: везде берут взятки с кого только можно. У нас — со студентов, из которых никогда не получится ни ученых, ни даже приличных инженеров, поэтому ни один уважающий себя предприниматель не возьмет их на работу. Я даже не знаю, зачем им образование. Зато есть давно установившиеся такса: зачет — столько-то, экзамен — столько-то. Ну, выпустим мы этого дурака в свет, повертится он там, покрутится, ничего не выкрутит и не вывертит и встанет за прилавок. И поделом. Зато можно за эти деньги… нет, не купить заграничное оборудование, а самим изобрести и заказать на заводе. Хотя бы на нашем электромоторном. И я стал брать. Но не со студентов, а с их отцов. В том числе и за то, чтобы зачислить на факультет вольным слушателем. Короче говоря, за все. Потому что не всех своих чад богатые жулики могут послать учиться в Оксфорд. И каждому доброму папаше внушал: чтобы ваш сын получил хорошее образование, надо то-то, то-то и то-то. Внесите, Христа ради, в фонд оснащения лабораторий. Ну, и вносили. Иногда довольно крупные суммы. И несколько самых необходимых приборов мы заказали. Заводчане нам их начали делать, но… но какой-то прохиндей донес — и я оказался здесь. Пока еще не на нарах, а только для того, чтобы подготовить мое сердце к радикальному изменению моего статуса. Такая вот, мой юный друг, история. Чем она закончится, пока не знаю. Да и знать, честно говоря, не хочется. А вы на какой стадии? Простите за назойливость.

Тепляков наморщил лоб, пытаясь найти ответ на заданный вопрос. Но в это время в дверь постучали.

— Входите! Открыто! — своим поставленным голосом откликнулся Дименский.

Дверь отворилась, и на пороге появился бывший следователь Данила Антонович Шарнов в накинутом на милицейский мундир белом халате, с пакетом в опущенной руке.

— Разрешите?

— О! Шарнов! — воскликнул Дименский радостно. — Заходите, Данила Антонович! Милости просим!

Шарнов приложил к губам палец, и профессор, выставив вперед ладони, сделал несколько приглаживающих движений: мол, все понял, молчу-молчу-молчу!

Только сейчас Тепляков обратил внимание на руки Дименского, на ладони, покрытые бурыми нашлепками мозолей, с обожженными пальцами, еще не совсем зажившими царапинами и ссадинами, — они походили на руки слесаря, но никак не профессора.

Шарнов закрыл за собой дверь, приблизился, пожал каждому руку.

— А вы снова-здорова, профессор? — укоризненно покачал он головой.

— Так ведь, дорогой мой Данила Антонович, всё, знаете ли, как-то не так. Странные людишки нас окружают, новая формация — никак не привыкну.

— А я к Теплякову, — сообщил Шарнов. — Вот и пришлось вырядиться. Так что вы меня не выдавайте.

— Ни-ни-ни-ни! — замахал руками Дименский. — А вы, стало быть, знакомы. Оч-чень хорошо! А то я смотрю, мой юный друг несколько скукожился.

— Есть от чего, есть от чего! — поспешил на помощь Теплякову Шарнов. — Я на минутку. Пока меня не успели разоблачить.

— Все понял! — воскликнул громким шепотом Дименский, встал, подошел к двери, приоткрыл, выглянул, затем вышел и так же тихо прикрыл.

Шарнов осторожно опустился на соседнюю кровать, прислонил пакет к тумбочке.

— Хороший мужик этот Дименский, — произнес он с теплой улыбкой. — Но не от мира сего. Да. Вот и страдает. Впрочем, речь не о нем. В общем, Юра, дело такого рода. Пока наверху в глубоком раздумье. Ты держишься прежней версии: сексуальные домогательства. Дело в том, что родственники Укутского добиваются такого процесса, который бы показал, кто в этом мире хозяин, а кто ему бессловесный слуга. Следовательно, слуга всегда неправ. Соображаешь? Оказывается, Укутских этих довольно много. Но большинство из них не местные. Когда папаша Мих-Миха отправился в мир иной, они не проявлялись. Теперь решили, что пришел их черед. Среди них имеются и весьма влиятельные люди. Идет, так сказать, консолидация семьи. Местные Укутские — так, мелочь. Я думаю, что все это проявится в ближайшее время. Учти, ты не одинок. Скукоживаться тебе нельзя. Усек? Ну, то-то же. Мы тебе поможем. Вот пока все, что я хотел тебе сказать. Поправляйся. Я тут кое-что тебе принес. Апельсины там. Разберешься. Ну, бывай.

Только возле двери Тепляков поблагодарил бывшего следователя. И тут же позвонил Машеньке, предупредив ее, что в ближайшие два-три дня не сможет с ней встретиться. Машенька приняла это сообщение спокойно, попросила лишь звонить ей как можно чаще: похоже, она куда-то торопилась. Возможно, слова Теплякова не дошли до ее сознания. Между тем ее спокойствие и торопливость вызвали в его душе нестерпимую тоску, он почувствовал себя брошенным и несчастным.

Глава 25

Маша Яловичева в тот день действительно торопилась и лишь поэтому так спокойно восприняла звонок Теплякова и сообщение о невозможности встречи с ним в ближайшие дни. Она только что вернулась из школы и теперь примеряла свои немногие наряды, крутилась возле зеркала, поворачиваясь то так, то этак, и все они ей не нравились, все казались устаревшими, выжившими из моды, а иные были коротки или тесны.

В эти суетливые минуты как раз и позвонил Тепляков. Если бы не его звонок, она, быть может, и не вспомнила о своем наряде, в котором ходила с Тепляковым в театр, так ему понравившемся. Белое платье из шифона с подкладкой, пышным подолом, белыми перчатками до локтей было куплено на распродаже летом минувшего года специально для выпускного бала. Маша после того испорченного театром вечера убрала его в мамин шифоньер, в надежде, что придет время, когда она блеснет в нем не только на выпускном балу, но и рядом с Тепляковым в каком-нибудь особенном месте, может быть, даже и в театре, но не в этом, а в другом — красивом, с красивыми и нарядными артистами, куда придут такие же красивые и нарядные зрители.

Она достала платье из шифоньера, разложила на постели. Выглядело оно привлекательно и свежо. Оставалось лишь кое-где коснуться утюгом, надеть на себя, и можно отправляться в ресторан, куда весь класс сегодня, на первой же переменке, был приглашен Владькой Чубаровым на свое восемнадцатилетие.

Это приглашение, с одной стороны, никого в классе не удивило, потому что у Владьки отец — главный прокурор города, а это такая большая шишка, что разглядеть ее можно лишь издалека. У Чубаровых почти в центре города свой четырехэтажный особняк, и не какой-то там — четыре стены с окнами, а будто сошедший из сказок настоящий царский дворец. Но принадлежит он не Владькиному отцу, а его бывшей жене, с которой отец разошелся, едва заняв нынешнее кресло. По общему мнению городских обывателей, теперь доходы жены, занимающей какую-то должностишку в какой-то ООО, это будто бы ее собственные доходы, а прокурорская зарплата — это отдельно, так что перед законом о госслужащих прокурор чист, как стеклышко. Как бы там ни было, а снять для своего сына целый ресторан Владькиному отцу ничего не стоило. Правда, не самый большой в городе, но зато один из самых лучших.

С другой стороны, ничего подобного в истории класса еще не случалось, потому что сынки и дочки состоятельных родителей старались особенно не выделяться на фоне несостоятельных, ведя за стенами школы свою особую, закрытую от других жизнь, отголоски которой становились иногда достоянием так называемой общественности. Да и школьная форма, недавно введенная вновь, уравнивала всех, никого не выделяя.

Маша спешила. Сбор назначен в школе, туда подадут специальный автобус — и это тоже интересно и необычно. О подарках Владьке как-то никто поначалу и не заикнулся, но сразу же после уроков была создана инициативная группа, она организовала подписку «кто сколько может», и Маша тут же позвонила маме и попросила у нее хотя бы сто рублей. И мама разрешила взять ей даже не сто, а триста (мало ли что!) из тех десяти тысяч, что Тепляков дал им когда-то на пропитание. Деньги лежали в том же шифоньере, на полочке под постельным бельем, в самом-самом дальнем углу. Маша взяла, но не триста, а двести, потому что от тех денег осталось совсем немного, хотя Тепляков в последнее время обедал или ужинал у них не так часто, но при этом почти всякий раз приносил с собой по целым сумкам всяких фруктов и лакомств.

Ну, кажется, все готово. Маша еще раз оглядела себя в зеркало и решила, что Юре она бы очень понравилась. Особенно с бантом, так украсившим ее наряд, пришпиленным простенькой брошью с зелеными камушками на лиф у левого плеча. Маша положила туфельки в пакет, облачилась в свою шубку и стремительно выскочила из дому. А еще через полчаса автобус уже вез весь класс в ресторан.

Правда, не совсем весь: кое-кто из девчонок и ребят не пришел. Эти кое-кто — всего пять человек — недолюбливали Владьку из-за его папы, из-за их шикарного особняка, из-за Владькиного выпендрежа. Большинство же считало, что Владька тут ни при чем: не он же, в конце-то концов, родил своего отца, не он же будто бы крышевал всяких там жуликов и взяточников. А что Владька любит выпендриваться, так он в классе не один такой, есть и другие, но почему-то другим можно, а Владьке нельзя. Маше такое отношение между одноклассниками казалось несправедливым. Тем более что она ни в какие соперничающие между собой группы не входила, со всеми была улыбчива и уживчива, за что ее тоже любили далеко не все. Особенно девчонки.

А еще Маша знала, что об их отношениях с Тепляковым известно всем, хотя она уверяла, что «этот самый Тепляков» только потому бывает в их семье и часто встречает ее из школы, что воевал с ее братом Сашей на Кавказе и будто бы обещал Саше перед смертью опекать и защищать его сестренок. А еще — он хорошо играет на гитаре и поет.

Маше было неловко и за свою ложь, и за то, что она отделяет себя от Теплякова, но в школе так уж заведено, что все что-то друг от друга скрывают: одни — неизвестно откуда взявшееся богатство, другие, наоборот, свою бедность, третьи — свои любовные похождения, четвертые… короче говоря, почти у каждого есть что скрывать или чего стесняться. Тем более когда тебе семнадцать, а твоему парню — под тридцать. Вот исполнится ей восемнадцать, и тогда она может вести себя так, как хочется. И даже с Тепляковым, который тоже стесняется своего возраста, находясь рядом с ней на людях. А у них в классе, между прочим, многие девчонки, — если не врут, конечно, — уже давно избавились от своей девственности, и — ничего, то есть живут себе и не печалятся. А главное — никто у них не спрашивает, кто их этой своей девственности лишил. И сама Маша не прочь стать женщиной, но Тепляков, вот странный человек! — считает, что поступит нечестно по отношению к ней, если позволит себе переступить некую запретную черту. Или боится, что его могут привлечь. Как будто кто-то узнает, если даже и переступит. Но как бы то ни было, а она Юрку своего любит и ни на кого не променяет. И даже его непреклонная воздержанность ей льстит, а когда они остаются одни, и он ее целует везде-везде, а ей так хочется, чтобы было все-все-все. Но даже тогда, задыхаясь от его поцелуев и объятий, она чувствует эту границу, через которую так хочется перешагнуть, но не разумом, а всем своим существом, каждой его частицей. Зато она знает наверняка, что как только закончит школу, все сразу же станет между ними по-настоящему. Так она решила.

Уже в автобусе собрали деньги (получилось всего четыре тысячи триста пятьдесят рублей) и решили, что, во-первых, покупать подарок поздно; во-вторых, неизвестно, какой подарок устроит Владьку; и, наконец, в-третьих, проще всего отдать эти деньги ему живьем, а он уж пусть сам решит, куда их потратить.

В ресторане все было готово к празднику: столы ломились от всяких яств и лакомств, официанты, все в белом, стояли с белыми же полотенцами на сгибе руки, все молодые и симпатичные, будто волонтеры, отобранные на Олимпийские игры. На небольшой сцене восседал небольшой оркестр, который при появлении гостей грянул туш. И сам папа Владьки, мужчина солидный, с серебристым ежиком на круглой голове, один вид которого, значительный и непреступный, говорит, что перед ними большая шишка, встретил вместе с сыном его одноклассников, поздравил Владьку и сам же сдернул большое белое покрывало с какого-то бесформенного сооружения, и. — вот уж чудо так чудо! — посредине зала явилась как бы из ничего шикарная легковая машина, повязанная длинным полотенцем, на котором сияла в свете многоламповых люстр надпись из больших золотых букв: «Моему любимому сыну в день 18-летия!!!»

Все так и ахнули. Кого-то привела в восторг сама машина, а кого-то в изумление поверг факт ее появления в этом зале, где не было ни одной двери, через которую она могла бы проехать. Как выяснилось потом, «проехала» она через окно.

После такого подарка несчастные четыре тысячи выглядели почти издевкой, и их решили придержать до других восемнадцатилетий, потому что в классе собрался народ, по-разному начавший свое образование: кто в шесть лет, а кто и в восемь.

Отгремел оркестр и аплодисменты, было разлито по бокалам настоящее французское шампанское, Владькин папа произнес речь в том духе, что школьные годы — лучшие годы в жизни каждого человека, что одноклассники должны дружить и помогать друг другу и в своих дальнейших действиях на жизненном поприще не выходить за рамки закона.

Ему дружно похлопали.

Чубаров-старший выпил вместе со всеми бокал шампанского и удалился, сославшись на срочные дела, а Владька влез в свою машину. Он даже хотел ее завести, но она никак не заводилась, и кто-то сказал, что в ней нет аккумулятора.

Покрутившись и пошумев вокруг подарка, вернулись за стол. Пили шампанское и еще какое-то вино, и даже французский коньяк, закуски сменяли друг друга, одни экзотичнее других — вплоть до салата из черепашины с какими-то диковинными овощами и травами. Действительно из черепашины или нет, никто сказать точно не мог, поэтому съели и даже не заметили.

Оркестр играл не переставая. Официанты, сияя улыбками, разносили все новые и новые блюда.

Парни от смеси шампанского с коньяком осоловели. Не отстали от них и кое-кто из девчонок.

Маша отпила из своего бокала лишь чуть-чуть: она не любила шампанское. К тому же в ее семье, особенно после смерти отца и гибели брата, горячительными напитками не пользовались, а бутылка дорогого вина, как-то принесенная Тепляковым, так и стоит нераспечатанной. Разве что мама выпьет рюмку водки по тому или иному случаю, да и то как-нибудь так, чтобы не на глазах у своих дочерей. Правда, от Дашки иногда попахивает, особенно в последнее время, но это скрывается от мамы со всевозможной тщательностью.

В ожидании чего-то еще особенного, пока официанты убирали со столов и устанавливали новые приборы, начались танцы.

Владька, чувствуя себя здесь не только именинником, но и хозяином, вдруг заорал на весь зал:

— Маш! Яловичева! Первый танец за мной! Учти!

Под аплодисменты остальных он потащил Машу поближе к эстраде, где оставалось немного свободного места. Размахивая руками, велел оркестру:

— Танго! Давай танго, мужики!

И едва запиликали скрипки, крепко прижал Машу к себе и повел, наступая на ноги. Он очень старался, но получалось у него, как всегда, грубо. Он и на уроках классического танца, которые давали у них в школе за небольшую плату, танцевал так же неуклюже и грубо. От него несло перегаром, глаза его блуждали, не находя, за что зацепиться, потные руки мяли Маше талию. Она с трудом выдерживала эту пытку, упираясь локтем в его плечо, продолжая, между тем, улыбаться, будто все идет так, как и должно идти. Владька хотел удержать ее и на следующий танец, но Маша вырвалась и убежала в туалет.

В туалете курили Нинка Ухова и Райка Коваль, две подружки — не разлей вода. Нинка — девка плотная, задастая, толстоногая, с широким плоским лицом. Райка — все наоборот. При этом кофточка у нее едва топорщится на плоской груди. Зато у Нинки груди такие большие, что, кажется, вот-вот разорвут ее прозрачную блузку вместе с бюстгальтером и вывалятся наружу. Нинка слывет последней дурой, мечтающей лишь о скором замужестве. Райка, напротив, учится хорошо и вообще считается девчонкой умной, но и злой на язык. Поговаривают, что их союз замешан на чем-то стыдном, при этом Райка в этом союзе верховодит. Маша в это не верит, потому что… ну как это так? — даже представить невозможно, чтобы вместо Юры оказалась какая-то… Нинка или Райка. Тьфу, да и только!

— Чо это Владька сегодня к тебе приклеился? — спросила Райка, выпустив изо рта струю сизого дыма. — Раньше вроде не клеился.

— Перепил, — ответила Маша, брезгливо поведя худенькими плечиками. — От него воняет, как от бочки с тухлыми огурцами.

— Тоже мне — прынцэсса! — хихикнула Нинка. — Воняет ей! Зато у него денег — девать некуда! Я бы — будь на твоем месте — приклеилась бы к нему и не отпускала, пока… хи-хи-хи… не выдоила все до копейки.

— Вот и клейся! Кто тебе не дает?

— Ну чего ты к ней лезешь? — вступилась за Машу Райка.

— Она и так уже приклеена… к крутому мужику.

— Ну и что? Его один раз подстрелили, подстрелят и еще раз, — не сдавалась Нинка. — А Владьку самого охраняют. И тоже крутые мужики.

— Ладно, пошли, — сказала Райка, дернув Нинку за подол короткой синей юбки, едва прикрывающей зад. И уже от двери: — Яловичева, а ты чо, здесь весь вечер сидеть собираешься?

— Я, пожалуй, пойду, домой, — неуверенно произнесла Маша.

— И кто ж тебя отпустит? — опять хихикнула Нинка. — Раз Владька положил на тебя глаз, то это надолго. Спроси у Наташки Фаровой — она расскажет.

И точно: гардероб оказался закрыт, а высокий парень с широкими плечами, скучающим взглядом окинув Машу с ног до головы, посоветовал ей вернуться в зал и продолжить веселье.

И она вернулась. Тотчас же Владька бросил танцевать с Нелькой Сутуловой, самой красивой девчонкой в 11-м «А», и кинулся к Маше, расталкивая танцующих.

— Ты где шастаешь, мадама? — закричал он. — Я ее жду-жду, а она. Пшли танцевать! На седня ты — моя королева. Цени!

— Очень мне надо, — попыталась воспротивиться Маша, продолжая улыбаться, но смущенной и растерянной улыбкой. — Я с пьяными не танцую.

— Это кто пьяный? Владька Чубаров? Ты чо, охренела? Блин! Да я могу выпить… выпить ведро — и ни в одном глазу. Блин! Мы, Чубаровы, сделаны из стали. Соображаешь? Ценить должна, а ты… вые… выпендриваешься. Блин!

Вырваться не удавалось. Да и ребята смотрели на них с отстраненным любопытством, чем, мол, кончится этот поединок, и ни один из них не решался встать на ее защиту. А главный соперник Владьки в их классе Лешка Семибратов, который частенько встревал в конфликты Владьки с другими ребятами и девчатами, куда-то исчез.

И Маша сдалась, надеясь как-нибудь выкрутиться.

Удивительно, но Владька повел себя неожиданно галантно: и уже не прижимал ее к себе, извинялся, когда наступал на ноги, но и не отпускал от себя ни на шаг.

— Владь, ну чего ты ко мне привязался? — пыталась Маша как-то отделаться от своего ухажера. — До этого все Нэлька да Нэлька, а тут бросил девочку посреди танца. Так настоящие мужчины не поступают.

— Да ну ее на хрен! — воскликнул Владька и расхохотался. — Отработанный материал! Соображаешь? Красивая, но дурра дуррой!

— А сам-то ты — шибко умный, что ли?

— Я-то? Я-то — будь здоров! Блин! Думаешь, если у меня одни тройки, так и дурак? Ош-шибаешь-шься! Блин! У нас в роду дур-раков нету! Запомни это, Яловичиха! Вон, про этого, как его?.. Ну, который изобрел это самое… фу ты, черт! — забыл. Так вот, он в школе едва-едва, а через несколько лет стал великим бизнесменом. Миллиардами ворочает! Соображаешь, блин?

— Мне совсем не интересно, кем ты станешь! Не щеплись, дурак!

— Я дурр-рак! Сама ты… А правду говорят, что ты еще целка? Правда или брешут?

Маша рванулась, но Владька держал ее крепко.

— Чо дергаешься-то? Чо, и спросить нельзя? А хочешь, я тебя распечатаю? Как бутылку! Ха-ха-ха! — залился он, запрокидывая голову. — Мне это — раз плюнуть. Блин!

— Хам! Скотина! — вскрикнула Маша и попыталась дать пощечину Владьке, но он успел перехватить ее руку.

Они стояли среди танцующих, некоторые пары тоже остановились, прислушиваясь.

Закончился фокстрот.

Маша снова попыталась вырвать руки из Владькиных липких пальцев.

— Пусти, кретин! Должна же я привести себя в порядок!

— Ты и так в порядке! Блин! — хахакнул Владька, но хватку ослабил. — Смотри, не исчезай! Из туалета вытащу! С толчка сниму! — погрозился он, отпуская ее руки, и опять залился громким хохотом.

В женском туалете было пусто. Лишь отойдя от двери и заглянув за угол, Маша увидела Нинку и Райку, устроившихся на диване в какой-то странной позе. При этом Нинка лежала, задрав одну ногу, и как-то нелепо дрыгала ею, точно отгоняла мух. Не сразу Маша разобрала, что к чему. Райка всем своим лицом была погружена в обнаженные груди своей подруги, зажав между своих тощих ног другую ногу Нинки, а руки ее сновали у Нинки под юбкой. Они настолько были заняты собой, так часто, взахлеб, дышали, что не услыхали, как открылась и закрылась дверь.

Маша так и замерла с открытым ртом и широко распахнутыми глазами. Конечно, она слыхала о так называемых извращенцах, «голубых» и «розовых», но чтобы вот так, да еще в таком месте, куда в любую минуту может войти кто угодно. — нет, такого она не могла себе даже представить. И она тихонько попятилась, затем спиной открыла дверь и тихо же, без стука прикрыла.

А по лесенке уже спускался Владька.

— Во! — закричал он, точно они находились в лесу. — А я за тобой! Пшли! Я тебе чо-то покажу, блин!

— Не надо мне ничего показывать!

— Ты чо, Яловичиха! Мне седня все можно! Я седня родился на свет божий! Мне седня никто… ха-ха-хах! — не имеет права отказывать! Усекла?

И он, схватив Машу за руку, потащил ее наверх.

— Пусти! — отбивалась Маша. — Не хочу я ничего смотреть! А-а! — вскрикнула она от боли.

И тут, едва они вышли в раздевалку, появились Лешка Семибратов и Толька Каретников.

— Владька, чо ты к ней привязался? — спросил с угрозой Лешка. — Тебе, чо, Фаровой мало?

— А вы кто такие, блин! Следите за мной, чо ли? Че суете нос свой в чужие дела? Хотите, чтоб оторвали? По морде захотели?

— От тебя, чо ли?

— А хоть и от меня!

Владька отпустил Машину руку, и она отскочила в сторону. В это же время мимо них быстро проскочили в зал Райка и Нинка, обе красные, будто из бани. Все проводили их изумленными взглядами.

— Ребята! Ребята! — заговорила Маша, раскинув руки. — Пожалуйста, успокойтесь! Очень вас прошу! Лешенька! Толик! Умоляю! В конце концов, я же понимаю, что…

— Иди, Яловичева! Иди! Мы тут сами разберемся! — решительно подтолкнул ее к двери в зал Толька Каретников, в то время как Владька и Лешка почти сблизились, продолжая оскорблять друг друга.

Маша бросилась к двери, влетела в зал, ворвалась в круг танцующих, крикнула:

— Ребята! Там Чубаров с Семибратовым и Коретниковым.

— Ну чего ты орешь? — спросил Денис Кругляков, остановившись со своей партнершей, спросил с такой досадой на губастом и щекастом лице, как будто ничего важнее, чем закончить танец, для него не существует.

Да и другие, притормозив, как-то неодобрительно поглядывали на Машу. И она, не ожидавшая от своих одноклассников подобного равнодушия, крикнула в отчаянии:

— Вы! Вы-ы!.. Как вам не сты-ыдно? Вам только бы… а они там драться собрались! Пьяные! Мы же на праздник пришли, а они — драться! — Глаза ее заблестели еще не пролитой слезой, и она кинулась вон из зала.

Все, кто быстрее, кто не спеша, потянулись в раздевалку.

А там происходило что-то дикое: два рослых парня-охранника держали Лешку и Тольку, заломив назад их руки, а Владька бил их кулаками в лицо.

Маша ахнула и бросилась вперед. Она оттолкнула Владьку и встала, раскинув руки, закрыв собою мальчишек.

— Уйййй-диии! — заревел Владька. — Убь-ююю!

— Сволочи! Гады! Ублюдки! — кричала Маша в лицо охранников. — Ни совести у вас, ни чести! Холопы!

Раздевалка полнилась молчаливыми ребятами и девчонками.

Охранники что-то поняли и толкнули избитых мальчишек в сторону молчаливо стоящего класса. Затем подхватили упирающегося и матерящегося Владьку под руки и поволокли по лестнице на второй этаж.

Лешку и Тольку, с окровавленными лицами, окружили, повели в туалет — умываться.

Открылась раздевалка. Сумрачный пожилой дядька в униформе раздавал одежду и обувь.

— Молодые, а напились, как эти самые… как бомжи, — ворчал он. — На дармовщинку-то. А еще и драться. Иди на улицу и дерись, коли невтерпеж. А тут — культурное заведение. И чему вас в школе только учат? — и сокрушенно качал седой головой.

Маша ехала домой на трамвае. Рядом молча стояли девчонки и мальчишки из ее класса. Не глядя друг на друга, таращились в промерзшие окна. Все случившееся в ресторане разрушило представление Маши об окружающем ее мире до такой степени, что хотелось куда-то бежать, чтобы забыть, забыть и никогда не вспоминать. Но перед ее мысленным взором то возникали Нинка и Райка, копошащиеся на диване, то согнутые фигуры Алешки и Толика с вывернутыми назад руками, то лицо Владьки, тупо ожесточенное, слышались его хриплые выдохи при каждом ударе, и сами удары: чвяк, чвяк, чвяк. — от которых у Маши до сих пор вздрагивает все тело.

Мир рухнул. Привычный мир, со своими маленькими радостями и огорчениями, победами и поражениями, где все было расписано и разложено по полочкам, очерченный невидимыми границами, выходить за которые мало кто стремился, а если кто-то и делал робкий шаг за его приделы, то на таких смотрели с удивлением и недоверием. А иногда, но очень редко, с восхищением. За границами привычного мира текла взрослая жизнь. Она вторгалась в привычный мир незаметно, раздвигая его границы, так что Маше казалось, что ни в ней, ни вокруг нее не меняется ничего. Зато она была уверена, что все сразу же изменится, едва они покинут школу и перешагнут восемнадцатилетний рубеж.

Но именно сегодня мир рухнул, разорвав все границы — и это было так страшно, что не хотелось верить в случившееся. Тем более что все так же куда-то едет трамвай, знакомо на поворотах визжат колеса на промерзших рельсах, проплывают мимо равнодушные уличные фонари, вспыхивают ярко-наглые фары встречных машин, в трамвае сидят и стоят все те же люди, и какой-то парень говорит по мобильнику, как наверняка говорил он и вчера и много дней тому назад: «И когда? Завтра? А где? И куда? Да на фиг мне это нужно? Ты чо, совсем, чо ли? Я лучше…» — и парень смеется веселым раскованным смехом. Господи, неужели он не знает, что мир рухнул и никогда-никогда теперь не станет таким, каким был — светлым, беззаботным и радостным?!.

И Юра не звонит. А ей звонить ему никак нельзя: вдруг он на каком-нибудь заседании, брифинге или ведет машину. Или попал в аварию… Или… или в него опять стреляли. Не хочу! Не хочу! Не хочу!

И Маша, отвернувшись, шмыгнула носом и вытерла мокрые глаза варежкой.

Глава 26

На другой день Теплякова навестил тот же самый молодой следователь, который допрашивал его после покушения. Тыча указательным пальцем в фотографии, сделанные на месте происшествия, он снова и снова с болезненной, как показалось Теплякову настойчивостью требовал от него подробностей отношений с Укутским и его женой, а хронологию самой схватки на лестничной площадке пытался проследить с точностью до секунды.

Следуя советам бывшего следователя Шарнова, Тепляков упирал на сексуальные домогательства Мих-Миха, из-за которых все и произошло. Что касается подробностей схватки на лестничной площадке, то — опять же по совету Шарнова — выдумывать их не было нужды: они и без того красноречиво свидетельствовали не в пользу Укутского.

Но вот странность — Тепляков подробностей не помнил. В его памяти образовалась какая-то черная дыра, из которой всплывали на поверхность лишь отдельные картины: то глаза Мих-Миха так близко от его, Теплякова, глаз, что видны красные прожилки на пожелтевших белках; то его толстые пальцы, сжимающие со страшной силой предплечья… или вздувшиеся жилы на его воловьей шее и синие на них артерии, или задранную ногу в черном носке, или лоскутки кожи на разбитом затылке… что-то еще и еще, но все будто бы без всякой связи между собой.

Врачи, обследовавшие Теплякова, пришли к выводу, что он получил при падении сотрясение мозга, которое — вполне возможно — наложилось на прошлую контузию. Тепляков не помнил, чтобы он ударялся обо что-то своей головой, но он вообще мало что помнил. Однако следователь, имевший на руках врачебное заключение, недоверчиво качал головой, пытаясь наводящими вопросами внести ясность в произошедшее, но подследственный лишь мучительно морщил свой лоб и, жалко улыбаясь, нес явную околесицу. В конце концов, потеряв терпение, следователь взял с подследственного подписку о невыезде и ушел, не сказав, чем это дело может для Теплякова закончиться.

Дименский вернулся в палату. Тепляков лежал на койке, сложив на выпуклой груди мускулистые руки.

— Что-то очень уж долго он вас мурыжил, этот прилизанный чинуша, — проворчал профессор. — Говорите, уже имели с ним дело? Хуже, когда они меняются: под каждого приходится подстраиваться. Впрочем, в вашем случае в этом нет никакой необходимости. А вот мне… Ну, да, бог с ними! — Дименский порылся у себя в тумбочке, достал оттуда несколько книжонок в бумажных обложках, перебрал их одну за другой, посетовал: — Когда меня вполне вежливо пригласили лечь в больницу на обследование, чтобы решить, насколько я приспособлен к камере предварительного заключения, я как-то впопыхах взял с собой совсем не то, что нужно. А ноутбук взять не разрешили. Черт знает что! Теперь вот. — и он, кивнув на лежащие в беспорядке тощие книжонки, покачал плешивой головой. — А как без работы? Я не знаю, как обходиться без работы. Вот Лев Гумилев, если читали, сочинял свою историю кочевых народов на просторах Великой степи и запоминал возникающие в его голове идеи. Иные поэты в заключении сочиняли целые поэмы — и тоже заучивали наизусть. А у меня не получается. Я, наверное, очень разбросанный человек. Мои мысли скачут от одной идеи к другой, я пытаюсь найти между ними какие-то связи, а в результате в голове ничего не остается. Беда да и только. А я, между прочим, начал статью о состоянии нашей Вселенной. На мой взгляд — весьма актуальную по нынешним временам. Хотя я не астроном, не астрофизик, не математик, но всегда интересовался этими вопросами. — Дименский с надеждой посмотрел на Теплякова, созерцающего потолок. Спросил: — Вы, Юра, наверное, слыхали, что в конце прошлого века была принята гипотеза, будто наша Вселенная произошла в результате взрыва одиннадцать миллиардов лет тому назад?

— Да, Геннадий Артурович. По телику говорили что-то в этом роде, но я как-то… — промямлил он, чувствуя себя под цепким взглядом профессора вечным двоечником.

При этом Теплякову казалось странным и бессмысленным заниматься какими-то абстрактными проблемами, когда впереди у каждого из них полная неясность. К тому же он привык мыслить конкретными категориями, позволяющими без особой натуги решать, куда двигаться — налево или направо, стоять на месте или продолжать идти вперед. Идти вперед — это всегда было его единственной целью, а что ждет его впереди, и действительно это будет вперед, а не назад, в голову не приходило. Но профессор… он так увлекательно рассказывает, что остается лишь растопырить уши и ни о чем не думать.

— Но я как-то, — повторил он после некоторой заминки, — не очень понимаю, откуда возникают эти гипотезы.

— Ну, это-то как раз проще пареной репы! — обрадовался Дименский. — Еще в древности человек, глядя на звездное небо, выдвигал разные идеи, но все они сводились к тому, что звездами и человеком распоряжаются страшные и неведомые силы. Он, например, заметил, что когда, отправляясь на охоту, обходил лежащий на его пути камень с правой стороны, ему чаще сопутствовала удача, а если с левой, чаще возвращался без добычи. Какие, по-вашему, Юра, мысли приходили ему в голову?

— Я думаю, что надо обходить камень всегда с правой стороны.

— Верно. Но этого мало. Он связывает это совпадение и свои из него выводы с неведомыми силами, наблюдающими за ним сверху. А камень становится связующим звеном между ним и небесными силами. Так зарождались все религии, пока не пришли к идее единого божества, создавшего и руководящего мирозданием. Бог родился в умах наблюдательных и думающих представителей рода человеческого задолго до того, как человек научился писать и читать, а затем идея бога была тем или иным способом внедрена в сознание людей бездумных, коих, к сожалению, подавляющее большинство. Все это вроде бы очевидно, но, в то же время, и очень сложно. Самоорганизация и следование в направлении выживания существует не только у человека, но — первоначально — у многих живых существ. Например, у муравьев, пчел, рыб, млекопитающих. Тут тоже имеются свои посылы: например, масса всегда сильнее и жизнеустойчивее одиночки. Поэтому одиночки всегда вытеснялись и вытесняются массой. И так далее. Но меня сегодня волнует совсем другое. Вы как, не против такой постановки вопроса? — спросил он, оборвав свое маятниковое движение.

— Нет, не против, — с готовностью ответил Тепляков, хотя и не понял, о каком вопросе идет речь.

Он спустил босые ноги на замызганный коврик, сел, но тут же и убрал их, чтобы не мешать профессору ходить между койками от окна к двери и обратно, уселся по-восточному, превратившись в слух: ему было все равно, о каком вопросе идет речь..

— Тем лучше. Время у нас с вами девать некуда, и я, с вашего разрешения, попытаюсь дать этой теме несколько иное толкование. Глядишь, и новые мысли в моей голове проявятся, и вам, Юра, лишние знания не повредят. Как, не возражаете?

— Ну что вы! — воскликнул Тепляков. — Я всегда с удовольствием слушаю ваши лекции.

— Ну и на том спасибо, — согласно покивал головой Дименский, дошел до окна, остановился, какое-то время смотрел, как за окном кружатся снежинки, повернулся и начал свою лекцию: — Да, так вот, Один писатель выдумал «Теорию замкнутых объемов». Так, по крайней мере, он ее обозвал. Я тогда был еще сравнительно молод и не обратил на нее внимания: другим голова была занята. А потом вспомнил. Но фамилию писателя вспомнить никак не могу. Надеюсь, он ко мне не в претензии. Если еще жив, конечно. По-видимому, теория эта осталась или незамеченной научной общественностью, или отвергнутой, как противоречащая марксизму-ленинизму. В противном случае имя автора вполне могло прогреметь. Итак, суть этой теории. Каждый из нас, едва появившись на свет, занимает свой объем в пространстве, заполненном другими объемами. Пока мы растем и набираемся знаний, опыта, объем этот тоже растет, постепенно тесня остальные. То же самое происходит с семьей, обществом, государством, каждое из которых тоже занимает определенный объем среди других сообществ и государств. Жизнь есть движение — известная аксиома. Единичные объемы увеличиваются или, наоборот, уменьшаются, перемещаются, тесня другие, сливаются с другими для решения каких-то общих задач, распадаются, гибнут и так далее, и так далее. И это более-менее упорядоченное движение продолжается до тех пор, пока общий объем, будь то единичная личность, семья, общество или государство, выдерживает давление изнутри и снаружи. Как только давление достигает некой критической точки, происходит взрыв: красные, оранжевые и прочие серо-буро-малиновые революции, контрреволюции, конфликты дипломатические, торговые, войны локальные и мировые, ссоры с женой, соседями, сослуживцами, большие и малые преступления, и… и прочее, и прочее, и прочее. Если, исходя из «Теории замкнутых объемов», каждому объему дать свой коэффициент и математическую значимость, то можно создать математическую же модель, предсказывающую любой конфликт на любом уровне.

Дименский на несколько секунд прервал свое маятниковое движение и, согнувшись, уставился на Теплякова.

— Вам, Юра, все ясно? — спросил он.

— Более-менее, Геннадий Артурович, — поспешил с ответом Тепляков.

— Прекрасно! Пойдем дальше! Все вопросы — после лекции, — уточнил профессор, не обратив внимания на снисходительную улыбку слушателя. — Итак, каждый человек замкнут в своем объеме, в то же время испытывает влияние других объемов и сам влияет на них. Вот этот постулат, как мне кажется, больше всего подходит к объяснению гипотезы о разбегающихся галактиках. Вы, господа, утверждаете, — простер руку профессор к воображаемым господам, — что разбегание галактик произошло в результате взрыва. Прекрасно. Если исходить из закона Ньютона о взаимном тяготении космических тел, то разбегание галактик должно рано или поздно прекратиться, ибо они рано или поздно израсходуют энергию движения, полученную при взрыве. Следовательно, замедление должно быть зафиксировано современными приборами. А они фиксируют не замедление, а ускорение. Астрофизики утверждают: галактики в своем движении уже превзошли скорость света. И хватаются за голову. Тогда, чтобы объяснить это явление, придумали «темную энергию» и «темную материю». Но так ли уж темны энергия и материя, вызывающие ускорение, господа? — спрашиваю я. Они темны для нас потому, отвечают господа, что мы не знаем, откуда они взялись и на какие шиши существует. Действительно, сила не может существовать сама по себе без материи. А материи не видно, она вычислена чисто теоретически. Что делать? А делать ничего не надо. Надо для начала разделить два понятия: Вселенная и Мироздание. Вселенная — это то, что мы видим, то есть то, что произошло в результате взрыва и теперь разлетается. Хотя я, грешный, очень сомневаюсь, чтобы такая огромная масса материи, сосредоточенная в одной точке, могла сосредоточиться в одной точке. Если иметь в виду точку как геометрическую величину. Это первое. Второе — сомнительно, чтобы материя, занимавшая в пространстве именно точку, могла существовать в таком состоянии хотя бы одно мгновение. Но об этом дальше. Вернемся к нашим баранам. Итак, наша Вселенная имеет свое расширяющееся пространство. Далеко не бесконечное. Мироздание же, напротив, не имеет ни конца ни края. Оно бесконечно во времени и пространстве. Следовательно, мы окружены со всех сторон такими же Вселенными, пока еще невидимыми для нашего глаза, но наверняка существующими. Они-то своими силовыми линиями и оказывают мощное влияние на нашу Вселенную, они-то и заставляют разбегаться галактики с беспредельно увеличивающейся скоростью. Не трудно представить, что расширяющиеся или, наоборот, сужающиеся Вселенные объединены в некую Мегавселенную, внутри которой происходят рождения и смерти таких Вселенных, как наша. Наверняка не самая большая. А Мегавселенные соответствующим образом взаимодействуют с себе подобными, и так до бесконечности. Об этом мы можем только гадать, но никогда не постигнем их тайну. Следовательно, «темная энергия» вовсе не темная, а вполне реально существующая, имеющая источники, эту энергию порождающие. А тот факт, что наша галактика, называемая Млечный Путь, со временем, как ожидают некоторые астрофизики, столкнется с другой галактикой, лишь подтверждает, что частицы нашей Вселенной переплетаются с другими, иначе никак нельзя объяснить, каким образом две галактики, получившие одно и то же ускорение и строго от центра взрыва заданное радиальное направление, вдруг начинают вилять из стороны в сторону. А вся штука в том, что или мы, или другая галактика пришли из другой Вселенной.

Дименский замолчал и остановился, глядя в окно, как будто видел за морозными узорами Нечто, которое не дано видеть Теплякову. Обернувшись, он протянул к нему руки и воскликнул:

— Вы только представьте себе, Юра, как на огромных просторах Мироздания вершится бесконечное движение огромных масс материи в виде галактик, обломков звезд и планет, сталкивающихся друг с другом. На наших глазах гигантские «черные дыры» всасывают эту материю, внутри их под действием колоссального давления происходит разрушение атомов, чем дольше длится этот процесс, тем большая масса накапливается в «черной дыре», тем больше кинетической энергии она в себе аккумулирует. Наконец наступает момент перенасыщения энергией. Масса не может удержать ее своим гравитационным полем. Происходит взрыв, возвещающий о рождении Суперзвезды, подобный тому, что породил нашу Вселенную, но значительно меньших размеров. Это-то и заставляет меня сомневаться, что наша Вселенная родилась от одного единственного взрыва. Ну да бог с ним. Итак, проходят миллиарды лет, в плазме, раскаленной до миллионов градусов, возрождаются атомы, процесс образования новых галактик вступает в начальную стадию. В результате тысяч случайных совпадений на одной из планет создаются условия для зарождения жизни. При этом не исключено, что зародыши белка результат гибели планет, на которых существовала жизнь в той или иной форме. И порожденный этими случайностями новый гомо сапиенс возьмется за изучение окружающего мира с поклонения ближайшему камню, огнедышащей горе, роднику или животному. И новые боги возникнут в его воображении. Мир гомо сапиенсов вновь поделится на тех, кто живет, чтобы есть, и тех, кто ест, чтобы жить. И этот процесс бесконечен и непрерывен.

Тепляков представлял Вселенную по-своему — в виде разноцветных воздушных шаров, помещенных в один большой прозрачный шар. Что происходит в этом большом шаре, понять невозможно, но наверняка что-то происходит, потому что одно только трение между ними должно вызывать определенные процессы, невидимые человеческим глазом. Но уж точно — какой-то шар непременно лопнет, и это может погубить все остальные шары. Дальше этого воображение Теплякова не распространялось.

— Вот так-то, мой юный друг, — повернулся профессор к Теплякову и виновато улыбнулся. — Небось, запудрил я вам мозги до такой степени, что дальше некуда? Или все-таки есть куда?

— Честно говоря, я еще не все понял, но понять попытаюсь, — почти с такой же виноватой улыбкой ответил Тепляков. — Особенно, как все это связать с «Теорией замкнутых объемов».

— А вы, Юра, думаете, я понимаю? — забулькал Дименский своим странным смехом. — Я, голубчик, тоже далеко не все понимаю. Если бы все это было так просто, уж яйцеголовые давно бы разложили все по отдельным полочкам, занумеровали и каждому фактику дали свое имя.

Глава 27

Миновало еще два дня, наполненные умными разговорами. Правда, Тепляков больше слушал, чем говорил, но он чувствовал, как мир совершенно незнакомых ему понятий властно вторгается в его сознание, требуя каких-то действий или, по крайней мере, решений. Ему стали сниться странные сны, будто он находится внутри шара, который куда-то летит в полнейшей темноте, и что-то или кто-то пытается разорвать оболочку шара, чтобы схватить его, Теплякова, железной хваткой погибшего Укутского. И Тепляков просыпается среди ночи, долго лежит с открытыми глазами, слушая равномерное похрапывание профессора, точно тот продолжает свою лекцию, но не обычными словами, а закодированными под храп звуками.

Может быть если бы пребывание в больнице, в одной палате с неуемным человеком, продлилось дольше, появились бы и ясность, и решения, влекущие за собой какие-то действия, но через два дня Теплякова из больницы выписали.

Дименский на прощанье обнял Теплякова, похлопал его по спине своими жесткими ладонями слесаря. И даже прослезился.

— Давайте, Юра, встретимся с вами, когда закончится и для вас, и для меня вся эта катавасия, — предложил профессор. — А пока желаю вам удачи. И только удачи.

Уходя по длинному коридору к выходу, Тепляков раза два обернулся, и всякий раз, видя мешковатую фигуру профессора, стоящего у двери их палаты, испытывал такое чувство, будто бросил на произвол судьбы очень близкого ему человека.

Вернувшись на квартиру, Тепляков сразу же позвонил Машеньке.

— Юра! — услыхал он в трубке ее отчаянный вскрик, требующий немедленного его вмешательства, и догадался, что Машеньке все известно. И еще раз она вскрикнула подбитой птицей: — Юра! — и только потом заспешила с вопросами: — Ты меня слышишь? Ты где? Ты не ранен?

— Слышу, — ответил он. — Я дома. И совсем не ранен. Так, ерунда. Сейчас приду. Ты не против?

— О чем ты говоришь? Я не знаю, что думать! У меня… я не могу… а ты не звонишь и не звонишь!

И Тепляков услыхал, как она всхлипнула. Внутри у него что-то дрогнуло, и он сам захлебнулся словами: — Я сейчас приду… милая, любимая, дорогая моя девочка!

Они расположились на диване в большой комнате. Машенька лежала у Теплякова на руках, будто обессилившая после рассказа о том, что произошло в ресторане. При этом новая история, случившаяся с Тепляковым, ее тронула значительно меньше. Впрочем может быть, исключительно потому, что он слишком скупо описал эту историю, придав ей характер несчастного случая, не вдаваясь в подробности, которые ему самому казались неважными.

А Машенька все еще живо переживала то, что случилось на ее глазах и с нею самою.

— И представь себе, — говорила она, заглядывая в глаза Теплякову своими страдающими глазами, наполненными густой синевой, — Владька на другой день пришел в школу так, будто ничего не произошло. И опять полез ко мне… в смысле: «Машка, привет! Ну ты даешь!» и все в этом роде. И я… я назвала его скотиной и дала ему по морде. При всех. Вот.

— Ну, ты у меня молодец, малыш! — воскликнул Тепляков, целуя ее тонкие пальчики. — А он что?

— А он… я думала — он ударит, а он открыл рот, побелел, а потом повернулся и ушел. Совсем ушел. С третьего урока. А ребята, Лешка и Толик, они в школу не пришли. И на другой день тоже. Тогда мы с Анькой Солонцовой пошли их навестить. Они рядом живут. У обоих сломаны носы, а синяки такие, что просто ужас — глаз не видно. Но разве так можно, Юра? — и она, уткнувшись лицом Теплякову в шею, снова заплакала.

Он гладил ее волосы, смотрел на разрисованное морозными узорами окно, за которым сгущался сумрак уходящего дня, и в голове его бродили мрачные мысли. Ему казалось, что кто-то из этих ребят — Алешка или Толик — займет его место в сознании Машеньки, в ее сердце, потому что они вместе уже почти два часа, а он ни разу ее не поцеловал, и она его тоже, и все ее переживания лишь о том, что случилось в ресторане. И каждый раз он будет встречать такой же испуганный взгляд ее серо-голубых глаз, и радостная улыбка больше не появится на ее губах.

«Что ж, — думал он обреченно. — Значит, не судьба. Уеду. Уеду к черту на кулички. На Сахалин. Или на Курилы. Устроюсь матросом на траулер. Там не понадобятся знания высшей математики, умение стрелять навскидку и на звук, и ничего из того, чему учили в училище, на полигонах и стрельбищах, в армии и в «Кристалле». А Машенька — она выйдет замуж за кого-нибудь, кто помоложе и обходительнее. Может закончит институт. И вообще — он должен был все это предвидеть и не морочить голову ни ей, ни себе».

В прихожей пропиликал сверчком звонок, извещающий, что код набран Дашей или Татьяной Андреевной.

Маша встрепенулась, произнесла со вздохом:

— Мама пришла. Дашка сегодня придет поздно — у нее дежурство в больнице. — Заглянула в глаза Теплякова, спросила: — Тебе больно?

— В каком смысле?

— Как в каком? А это? — и она осторожно взяла его за руку с загипсованными пальцами.

— А-а! Это? Совсем не больно, — ответил Тепляков.

— Ты сердишься?

— На кого?

— На меня. Я все о себе и о себе. Мы даже ни разу не поцеловались.

И чмокнув его в губы, соскользнула с колен и пошла встречать маму.

— Юра у нас? — спросила Татьяна Андреевна, едва переступив порог.

— У нас, — ответила Маша. И уже тише: — Он стесняется: у него синяки под глазами.

— Ужасно, — произнесла Татьяна Андреевна ровным голосом, будто синяки под глазами для Теплякова — вполне нормальное состояние.

— Он только что из больницы, — сообщила Маша. — У него сломаны два пальца.

— Ужасно, — повторила Татьяна Андреевна. И вздохнула.

Ее равнодушный голос болью отозвался в душе Теплякова, как будто все его мрачные мысли в отношении Машеньки получили свое подтверждение. Он поднялся с дивана, встал в дверях.

— Здравствуйте, Татьяна Андреевна. Извините, что я доставляю вам одни неприятности.

Татьяна Андреевна выпрямилась, закончив расстегивать молнии на своих сапогах.

— Ну что ты такое говоришь, Юрочка? Как тебе не стыдно? Мы все тебя очень любим. И когда ты долго не появляешься в нашем доме, очень за тебя переживаем. Профессия у тебя мне, честно говоря, очень не нравится. Тебе Маша не рассказывала, как били двоих ребят из ее класса?

— Рассказывала.

— Вот то-то и оно.

— Поверьте, но я никогда не унижусь до такой степени! — воскликнул Тепляков. — А Укутский хотел именно этого — чтобы я перед ним унижался. Да и мне, признаться, не нравится моя профессия. Но что поделаешь — другого выбора у меня не было.

— Кстати, Юрочка, ты не смотрел местные новости?

— Нет. А что?

— Тебя собираются привлечь к суду за превышение должностных обязанностей.

— Странно, — пробормотал Тепляков. — Следователь говорил. Впрочем, все это не так важно.

— Как же неважно? — воскликнула Машенька. — А если тебя посадят? Что тогда?

— Тогда, — грустно улыбнулся Тепляков, — ты будешь носить мне передачи, а у меня в биографии появятся судимость и все остальное. Как говорится, от тюрьмы да от сумы не зарекайся.

— А я? — вскрикнула Машенька со слезами в голосе.

— Господи! Маша! Нечего раньше времени паниковать. Все может обойтись, — попыталась успокоить дочь Татьяна Андреевна. — И вообще — хватит об этом. Будем ужинать. Пойдем, поможешь мне на кухне. А ты, Юрочка, пока посмотри телевизор: вдруг там еще что-нибудь скажут.

И по телевизору, действительно, сказали, сославшись на официальные источники, что у следствия есть несколько версий трагического события на лестнице одного из домов в элитном квартале, что следствие еще не завершено, что суду предстоит решить, оставлять ли виновника происшествия на свободе или поместить его в изолятор временного содержания. Затем была объявлена реклама, а вслед за нею интригующее обещание интервью в прямом эфире с двоюродным братом и двоюродной же сестрой погибшего Укутского.

Тепляков выключил звук и откинулся на спинку дивана. На экране мельтешили какие-то тени, сменяли друг друга сыры и зубные пасты, шикарные девицы примеряли шикарные шубы… и еще что-то, и еще. Наконец появился прилизанный тип, и Тепляков включил звук.

Странная это была парочка. Брату за сорок, сестре и того больше. У обоих лица испитые, морщинистые, с нездоровой кожей. Зато одеты с иголочки и по самой последней моде. Однако у Теплякова создалось впечатление, что одежда на них с чужого плеча: они то и дело пожимались, ерзали, словно она им очень мешала. Особенно карикатурно выглядела черная бабочка под костистым подбородком брата. Не нужно иметь специальные знания, чтобы понять, что это были люди, ведущие весьма беспорядочный образ жизни. Впрочем, Мих-Мих выглядел не лучше, но его спасала хотя бы комплекция, а этим и прикрыться было нечем.

Тепляков почти ничего не знал о родственниках Мих-Миха. Лишь однажды Лидия Максимовна обмолвилась, что когда старший Укутский попробовал привлечь своих двоюродных родственников к своему бизнесу, то из этого ничего не получилось: те, получив доступ к деньгам, начали жульничать и спиваться, за что и были возвращены в первоначальное состояние. Теперь кто-то, как можно предположить, решил вытащить их из небытия и использовать в своих интересах.

Глава 28

Миновала неделя, другая. Теплякова никто не тревожил. И он решился поступить на курсы электриков, открывшиеся на возрождающемся заводе. Курсы платные, но у него и на сберкнижке лежали деньги, полученные по страховке, которые он берег на первый взнос для покупки квартиры, и наличными — на текущие расходы. Тепляков побывал на двух занятиях, убедился, что кое-что помнит из школьного курса физики и химии и, следовательно, не будет выглядеть недотепой среди вчерашних и позавчерашних школьников, отмотавших год на срочной службе в армии.

И вдруг — вызов в суд. То есть не совсем вдруг: он знал, что рано или поздно вызовут, но время шло, и казалось, что о нем забыли.

Держа в руке повестку, Тепляков испытывал желание сбежать куда-нибудь подальше, чтобы ни одна душа не могла его найти. Но тут же возникли страдающие глаза Машеньки, укоризненные Татьяны Андреевны — и он смял повестку в кулаке, понимая в то же время, что не будь этих глаз, он все равно никуда бы не сбежал.

Немного успокоившись, Тепляков позвонил бывшему следователю Шарнову. Долго никто не брал трубку, наконец в ней щелкнуло, послышалось чье-то дыхание и даже всхлип, а вслед за этим детский голос произнес:

— А дома никого не-ету. И дедушки не-ету и бабушки не-ету. А мне не разрешают говорить по телефону, потому что я маленький. — И новый всхлип.

— А. а дедушка скоро придет? — спросил Тепляков, понимая в то же время, что спрашивать бесполезно.

— Дедушка сказал, чтобы я ничего не говорил, когда он придет.

И еще один всхлип.

— А зачем же ты тогда говоришь? Если дедушка не разрешил, то и говорить нельзя.

— А мне страшно. Бабушка пошла в магазин, а ее все нету и нету. А вы кто?

— Я — знакомый твоего дедушки Данилы Антоныча. Мне нужно обязательно с ним поговорить.

— По телефону?

— По телефону.

— Так его ж нету! — воскликнул мальчишка. — Я ж вам говорю-говорю, а вы какой-то бестолковый. Как маленький. Нету же дедушки! Он на дачу уехал. Там крыша течет, потому что снег. А скоро весна, и все растает. И с потолка будет капать. А телефона у него там нету. У него там мобильник. Вот. — И тут же радостный крик мальчишки: — А вот и бабушка пришла! А вот и бабушка пришла! — И вслед за этим короткие гудки.

Тепляков улыбнулся, представив себе мальчишку лет четырех-пяти, в коротеньких штанишках, в колготках, стул, приставленный к тумбочке, и его, белобрысого, на этом стуле с телефонной трубкой возле уха, — такой трогательно-беззащитной показалась Теплякову эта сценка, что он на несколько мгновений позабыл о повестке и о том, что ему уже завтра необходимо явиться в суд. К десяти утра. А суд — это… это что-то вроде того суда, который выгнал его из армии. Только на этот раз на судьях не будет погон. А у него, у Теплякова, ни адвоката нет, ни посоветоваться не с кем. И вообще — ни-ко-го. И опять тоска сжала ему грудь, затруднив дыхание, а в сломанных пальцах запульсировала острая боль.

Несколько минут Тепляков смотрел в окно, не зная, на что решиться. В голове ни единой мыслишки. Потом будто снова услыхал радостный детский крик: «А вот и бабушка пришла! А вот и…» — и он снова набрал знакомый номер.

Бабушка долго расспрашивала, кто он и что ему надо, но Тепляков не мог объяснить ей, зачем ему понадобился Шарнов.

— Вы, пожалуйста, позвоните сами Даниле Антонычу и скажите, что звонил Тепляков. Он знает мой номер. Я вас очень прошу.

— Хорошо, позвоню, — пообещала бабушка.

В ожидании звонка Шарнова Тепляков позвонил на мобильник Машеньке. Та ответила сразу же. Голос ее был взволнованным:

— Юра, ты где? Что-нибудь случилось?

Тепляков подивился, как она по его голосу узнает, случилось с ним что-то или нет.

— Дома. Ничего особенного не случилось. Но мне надо с тобой встретиться.

— Так приходи! Я уже дома.

— Хорошо. Минут через сорок.

Тепляков сложил свои вещи в рюкзак. Туда же сунул ноутбук в специальном чехле со множеством карманов, в один из карманов положил сто сорок тысяч рублей, оставшихся от премии, выданной ему Ковровой. Он не столько был уверен, что на этом предварительном слушании его возьмут под стражу, сколько не мог исключать такого поворота событий. Затем в спортивную сумку сложил вещи, которые могли пригодиться ему в заключении. После этого прошел на кухню, где что-то готовила хозяйка.

Увидев его, она обрадовалась:

— У тебя, Юрочка, так тихо, что я подумала — ты спишь. Очень хорошо: обедать будем.

— Спасибо, Валентина Семеновна. Но я уже пообедал, — соврал он, лишь бы не быть втянутым в долгие уговоры. — Я вот что хочу вам сказать: меня вызывают в суд.

— Опять? — всплеснула руками Валентина Семеновна.

— Что поделаешь. Я тут на всякий случай собрал вещички, часть возьму с собой, но в шкафу кое-что осталось, так вы, если что, распорядитесь ими по своему усмотрению.

— На какой случай, Юрочка?

— А-а… ну-у… могут взять под стражу в зале суда. Надеюсь, что нет, но, сами знаете, как это бывает.

— Знать не знаю, но понимать понимаю. Ах ты, боже мой! И что это у вас за жизнь такая, Юрочка! До слез обидно за вас. Честное слово. В суд-то когда?

— Завтра. Сегодня я еще переночую, а завтра… Завтра, как говорится, что бог даст. Вы извините, но мне надо идти.

Почти теми же словами Тепляков поведал и Машеньке о своих предчувствиях.

— Я вот принес тебе рюкзак. В нем ноутбук. Если что, то есть если меня осудят, можешь пользоваться. Там, в кармашке, лежат деньги. Исключительно для тебя. Так, на всякий случай.

Машенька слушала его молча, только губы ее дрожали все сильнее и сильнее, и едва Тепляков закончил, кинулась ему на грудь и разрыдалась. А через несколько минут, замерев, откинулась, глянула в его глаза своими наполненными слезами и оттого огромными глазищами, и вдруг начала торопливо расстегивать халатик, сбросила его, туда же полетел лифчик, и уж дернула вниз свои трусики, как Тепляков, догадавшись, на что она решилась, схватил ее руками за плечи, прижал к себе, затем поднял на руки, стал целовать и в то же время, задыхаясь от охватившей его страсти, торопливо выбрасывал слова, не заботясь, в каком порядке они достигнут сознания Машеньки.

— Нет! Ни в коем случае! Милая моя! Любимая! Я и сам… но… мало ли что, а у тебя жизнь… все впереди… если дождешься… если не разлюбишь… я стану твоим мужем — и все у нас будет. Все-все-все! Любимая! Любимая!.. Господи! Как я тебя люблю!

Бывший следователь позвонил поздним вечером, когда Тепляков уже лежал в постели, потеряв всякую надежду.

Едва Тепляков переступил порог районного суда и двинулся по длинному коридору, уже наполненному разными людьми, в поисках зала судебных заседаний № 3, как к нему подошла женщина лет тридцати, невысокого росточка, плотная, чернявая, с широкими бедрами, с черной сумкой через плечо.

— Вы — Тепляков? — спросила она, опалив Теплякова взглядом черных выпуклых глаз.

— Да, — ответил он в замешательстве, догадавшись, что это и есть адвокат, обещанный Шарновым: своего адвоката он представлял не таким.

— Моя фамилия Буроева, — напористо продолжала женщина. — Зовут Региной Арменаковной. Я адвокат. Мне звонил Шарнов, — добавила она, встретив недоверчивый и настороженный взгляд Теплякова.

— Да-да, я знаю. Здравствуйте.

— Здравствуйте, — откликнулась Буроева на приветствие, и вышло у нее это как бы между прочим. И продолжила в той же тональности: — Я договорилась с судьей, чтобы она перенесла предварительное слушание с десяти на двенадцать часов. Мне надо поговорить с вами и выяснить ряд обстоятельств, чтобы квалифицированно защищать ваши позиции. Пойдемте, здесь есть комната для совещаний, — и Буроева, развернувшись, направилась в дальний конец коридора, тяжело топая короткими и толстыми ногами, обутыми в зимние сапоги.

Тепляков шел за нею, смотрел ей в спину, видел, как подрагивают при ходьбе ее ягодицы и плещутся на затылке пряди черных жестких волос. Ему все не нравилось в этой женщине: и то, что она не русская, и то, что посмотрела на него как-то не так — осуждающе, что ли? Не понравился ему ее голос: отрывистый, изрекающий заученные фразы на одной тональности. И вся она — какая-то каменная, бездушная. Но выбора не было, оставалось лишь следовать за ней и надеяться, что Шарнов знал, кого предложил ему в адвокаты.

В маленькой комнатушке, оклеенной блеклыми обоями, кроме стола, четырех стульев и тумбочки с пишущей машинкой на ней, ничего больше не было. Они сели за стол напротив друг друга. Буроева достала из сумки зеленую папку, развязала шнурки, отделила из пачки писчей бумаги несколько листов, сняла колпачок с шариковой ручки и посмотрела на Теплякова.

— Расскажите, Юрий Николаевич, о себе. Только коротко.

— Вы имеете в виду биографию? — переспросил он, хотя и так было ясно, что именно он должен рассказать.

— Да. Биографию. Только коротко, — напомнила она.

Тепляков наморщил лоб, потер его пальцами и начал рассказывать: родился, учился, служил, демобилизовался, закончил курсы, начал работать, покушение, ранение, госпиталь, Укутский, лестничная площадка.

Буроева записывала длинной, почти беспрерывной волнистой линией. Она ни разу не переспросила его, не уточнила детали. Закончив писать, подняла голову, опалила его черным огнем своих глаз, задала первый вопрос:

— Вы вскользь упомянули о нетрадиционной сексуальной ориентации Укутского. В чем это выражалось по отношению к вам?

— Я никогда не сталкивался с подобными людьми. Поэтому некоторые… — Тепляков запнулся, не зная, как сказать об этом сидящей напротив женщине, затем продолжил: — некоторые его жесты воспринимал как выходку пьяного человека. А он почти все время был, если не пьяным, то выпившим. Только когда мне сказали, что он гомосексуалист, только тогда я посмотрел на его поведение с этой стороны. А главное, что вызывало его раздражение, как я теперь понимаю, так это мое равнодушие к его намекам. А напрямую он требовал покорности и полного подчинения его желаниям. Так, по крайней мере, я оцениваю это теперь.

— Не много, — качнула головой Буроева. — Это вряд ли может служить доказательством его домогательств по отношению к вам.

— Возможно. Но какое это имеет значение? — начал потихоньку заводиться Тепляков, понимая в то же время, что женщина права. И сам он не был уверен, что Укутский имел на него определенные виды, и Коврова вскользь намекнула при их последнем свидании, что подбирала Укутскому телохранителя как бы не по его вкусу. Не исключено, что это и являлось причиной его почти постоянного раздражения. Но этот намек к делу не пришьешь. Тем более что Коврова, если даже привлекут ее в качестве свидетеля, навряд ли захочет предстать перед судом в качестве жены человека, который, лежа с нею в одной постели, не испытывает к ней ни малейшего влечения.

— Значение имеет буквально все, Юрий Николаевич, — возразила Буроева своим механическим тоном.

— Я понимаю. Но суть, как ни крути, заключается в том, что он хотел силой оказать на меня давление. При этом я старался не давать ему поводов для конфликта. Меня так учили на курсах телохранителей. А в какую сторону он хотел меня склонить, какая разница? Вы не представляете себе, какой силищей обладал этот человек. И что же, мне стоять и ждать, когда он меня задавит? Или, как он постоянно грозился, размажет по стенке? Наконец, я его с лестницы не толкал. Я просто хотел освободиться из его медвежьих объятий. А когда он оступился, мне оставалось так изловчиться, чтобы не оказаться под ним. Вот, собственно говоря, и вся история, — закончил Тепляков.

— Хорошо, я подумаю, посоветуюсь. Мне кажется, что суду нечего будет вам предъявить. Давайте на этом и остановимся, — и Буроева убрала листок с записью в папку.

Тепляков обреченно следил за тем, как она завязывает шнуры, убирает папку в сумку, застегивает ее, — и все это механически, следя за каждым своим движением, лишь бы, как казалось Теплякову, не встречаться глазами со своим подзащитным, судьба которого предопределена в каких-то тайных кабинетах или даже не поймешь где.

— Да, вот что я хотел у вас спросить, — помялся Тепляков. — Во сколько все это мне обойдется?

— Все зависит от того, чем кончится процесс, — скороговоркой откликнулась Буроева. — Если нам удастся выиграть, вы получите страховку. Возможно, вам вообще не придется ничего платить. — И добавила: — Обождите в коридоре. Вас вызовут. Да, и вот еще что: настаивайте на суде присяжных.

Буроева встала, лишь чуть-чуть увеличившись в росте, давая понять, что разговор закончен. И пошла вон из комнаты.

Тепляков устроился под дверью с номером три, настроившись ждать как угодно долго. Дверь время от времени открывалась, то пропуская туда каких-то людей, то выпуская их обратно. Мимо Теплякова проходили молчаливые мужчины и женщины, кто-то вытирал мокрые глаза, кто-то вполголоса ругался, кляня суды, адвокатов и весь белый свет. Конца этому движению не было видно, и Теплякову оставалось лишь дивиться, как много людей втянуты в этот странный процесс, где чужими людьми решаются их судьбы и сама жизнь. На какое-то время он позабыл, зачем здесь сидит.

Стрелки на часах сошлись на двенадцати, затем стали расходиться.

Дверь открылась в очередной раз, выглянула щупленькая девчушка, глянула на Теплякова, спросила:

— Вы Тепляков?

— Да.

— Вас просят в зал судебных заседаний.

И пропустила его в дверь.

Зал был практически пустым. За одним из столов сидела Буроева, за другим устроилась пригласившая его девушка, предварительно указав Теплякову на стул в первом ряду. За столом напротив сидел человек в форме. Еще в зале присутствовали четверо — три женщины разных возрастов и один пожилой мужчина. Все четверо повернулись в сторону Теплякова и проводили его напряженно-любопытными взглядами.

Через несколько минут из боковой двери вышла женщина в черной мантии с папкой в руках. Девушка вскочила и звонким голосом возвестила:

— Прошу всех встать: суд идет!

Человек в форме оказался прокурором, девушка — секретарем суда, три женщины и мужчина — истцами и ближайшими родственниками погибшего Укутского.

Судья объявила, что сегодня будет проведено предварительное слушание и будет решен вопрос о мере пресечения в отношении подсудимого. После чего она начала задавать присутствующим какие-то вопросы, которые тут же испарялись из памяти Теплякова, ожидавшего чего-то более существенного. Все это походило на игру взрослых людей, которым больше нечем себя занять. И Теплякову показалось, что так все и закончится: пустые вопросы и пустые ответы. Он не заметил, как все вдруг повернулось против него. Сначала вызвали следователя, рассказавшего, как все — по словам подсудимого и следственных действий — случилось на лестнице известного дома. За ним откуда-то появился Шарнов, выступивший в качестве свидетеля. Он почти слово в слово повторил то, что говорил перед ним следователь. Выступали еще какие-то люди, которых Тепляков видел впервые, и все они в один голос утверждали, что телохранитель оказался в сговоре с директором-распорядителем фирмы «Кедр» Ковровой, которая стремилась избавиться от владельца этой фирмы Михаила Укутского и завладеть всеми активами и имуществом фирмы по подложным документам. Было высказано подозрение, что между Ковровой и Тепляковым имелась интимная связь, что и послужило поводом для выяснения отношений между Укутским и его телохранителем на лестничной площадке.

Тепляков, слушая эту несусветную ложь, пытался возразить, но его предупредили, что если он будет препятствовать ведению судебного заседания, его поместят в клетку или вообще удалят из зала заседания. И он замкнулся, перестав слушать, вспомнив давний суд и чем он закончился. Этот, похоже, был еще хуже.

Затем долго и монотонно говорила Буроева. После чего судья удалилась на «совещание» для вынесения предварительного приговора. Через несколько минут приговор был зачитан: подсудимого Теплякова взять под стражу в зале суда и препроводить в изолятор временного содержания в связи с опасением оказания с его стороны давления на свидетелей и возможного исчезновения из города. Обвинению предлагалось собрать более веские свидетельские показания. Подсудимому разрешалось получать передачи и время от времени связываться с ближайшими родственниками по мобильному телефону.

На Теплякова тут же надели наручники и вывели из зала суда.

Глава 29

В приемной изолятора временного содержания Теплякова некоторое время мурыжили расспросами, потом обыскали, вытряхнули из пакета поношенный спортивный костюм, заставили разуться, дали взамен почти новые домашние тапочки, затем дюжий охранник повел его по длинным коридорам мимо железных дверей. Остановились возле одной из них. Охранник велел повернуться лицом к стене.

Проскрежетал ключ, лязгнул засов.

Тепляков, почти уткнувшись лбом в стену, покрашенную салатовой краской, рассматривал бугорки и царапины, в некоторых местах складывающиеся то в человеческий профиль, то в какую-нибудь зверушку.

— Заходи, — велел сопровождающий, отступив в сторону.

Тепляков перешагнул порог, огляделся.

Камера, к его изумлению, оказалась четырехместной — судя по количеству коек. На двух из них сидели двое. А он-то ожидал нечто такое, что показывают по телику: тесная камера, битком набитая арестантами, многоярусные нары, бандиты, с ног до головы покрытые татуировками.

У самой двери сидел щуплый мужичок лет пятидесяти в черной казенной спецодежде с белым номером над карманом. Он сидел согнувшись, засунув руки по локоть между колен, точно искал на полу потерянную монетку. Подстриженный наголо и вымазанный зеленкой, но давно не бритый, с синяком под глазом, он походил на бомжа, пойманного на попытке стащить из магазина бутылку водки.

«Алкаш», — с пренебрежением подумал о мужичке Тепляков, переводя взгляд на другого, тоже сидящего на койке, стоящей у окна.

Этот выглядел лет на тридцать пять. Плотный, с коротко остриженной головой, с несколько выпяченной нижней губой, словно ее хозяин собрался что-то сказать, но не сказал, забыв закрыть рот, он производил странное впечатление своим дорогим костюмом, белой рубахой и черной бабочкой под гладко выбритым подбородком. Руки его с длинными пальцами беспрестанно шевелились, вращая бумажный пакетик, который то исчезал непонятно куда, то появлялся между пальцами.

«Официант», — определил Тепляков.

— Здравствуйте, — произнес он, оглядевшись, на что было потрачено не более двух секунд.

— И тебе не хворать, — тут же откликнулся тот, что у окна, бесцеремонно разглядывая Теплякова. И с усмешкой: — Ну чего встал? Заходи. Гостем будешь. Две койки свободны — выбирай любую.

Мужичок, повернув голову, снизу вверх по-птичьи равнодушно глянул на новенького и снова уткнулся в колени, не произнеся ни слова.

Тепляков выбрал койку у окна. Бросил на синее байковое одеяло свой пакет. Сел. Поерзал: матрас оказался плотным, еще не продавленным, слегка пружинил.

— Что, первый раз на нарах? — спросил «официант».

— Разве это нары?

— Предвариловка, — презрительно хмыкнул «официант». — Недавно построили по европейским стандартам. Нары еще впереди. Если, конечно, адвокаты тебя не выцарапают из лап обвинения. — Спросил: — Звать-то как?

— Юрий, — ответил Тепляков, решив не проявлять никакой инициативы в разговоре, вспомнив наставления бывшего следователя Шарнова, что в предвариловке ему могут «подсунуть своего человечка».

— А меня Эдуардом зовут, — словоохотливо продолжил сосед, продолжая вертеть между пальцами бумажный пакетик. — Можно просто Эдиком. Фамилия — Стручков, кликуха — Циркач. А вот этого дядю (кивок в сторону согнутой фигуры мужичка) кличут Сморчком. Сел по мокрому делу: бабу не поделили. Что касается моего рэномэ — ха-ха! — то оно связано с шулерством. Хотя и официантом пришлось повкалывать, и маркером на бильярде, и массажистом, и много кем еще. Как, шары гонять доводилось? — спросил он, откидываясь к стене и с презрительным любопытством разглядывая Теплякова.

— Доводилось.

— И как?

— Так себе, — пожал Тепляков плечами, стаскивая с себя свитер. Затем снял штаны и, все аккуратно сложив, положил на тумбочку.

— А в картишки? — спросил Эдик, с каждой Тепляковым снятой одежкой, дергая с восхищением головой.

— Разве что в «дурака» — ответил Тепляков, натягивая на себя спортивный костюм.

— Не густо, — посочувствовал Эдик. — Жаль, картишек нет, а то бы перекинулись.

— С меня хватит и того, что умею.

— А за что сидишь?

— За убийство.

— И кого же ты ухайдакал?

— Кошку.

— Ха-ха-ха-ха! — зашелся Эдик раскованным смехом, точно они разговаривали не в камере, а где-нибудь на свободе. Отсмеявшись и вытерев чистым, аккуратно сложенным платком глаза, оставил нижнюю губу оттопыренной, как бы снятой с предохранителя для продолжения разговора. — А ты мне нравишься, парень. Ей-богу! — добавил он с восторгом.

— Спасибо на добром слове. Хотя относительно тебя я этого сказать не могу.

— Ничего, я не гордый. При моей профессии особо ерепениться не приходится. А вот скажи, где ты такие мышцы накачал? Вылитый Шварценеггер!

— В спортзале.

— Очень доходчиво. — И уже вполне серьезно: — Это не тебя по телику несколько раз крутили?

— Я не актер и не политик. Это их крутят. А меня вертят.

— Значит, тебя. Эта кошка не Укутским, случаем, прозывается?

— А тебе какое до этого дело?

— Никакого, кроме любопытства, — ответил Эдик, выставив вперед, будто защищаясь, ладони с длинными пальцами. — Впрочем, в предвариловке, ты прав: откровенничать опасно. Не исключено, что свободная койка ждет «своего человечка». Да и «жучков» здесь, поди, понатыкано — будь здоров! Видишь камеру? — показал он кивком головы в сторону двери. — То-то и оно.

После этих слов Эдик как-то сразу потух, откинулся к стене и закрыл глаза, хотя руки его по-прежнему, не зная покоя, гоняли между пальцами бумажный пакетик.

На ужин принесли макароны по-флотски в алюминиевой миске, кусок черняшки, четыре кусочка рафинада и чай в алюминиевой же кружке.

Тепляков, не успевший пообедать, съел принесенное, не разбирая вкуса. Эдик в макаронах лишь поковырялся ложкой, зато хлеб съел весь, запивая чаем. Мужичок ел не спеша, подбирая каждую крошку, чавкая и время от времени горестно вздыхая.

Едва унесли посуду, как дверь отворилась снова, и на пороге встал высокий бородатый человек в длинном, почти до пят, черном одеянии с широкими рукавами, опоясанный черным же витым шнуром с кистями, в черном же головном уборе. На груди его висел большой бронзовый крест на бронзовой же массивной цепи. Он шагнул в комнату и произнес гудящим басом, осеняя крестом комнату и сидящих на койках людей:

— Во имя отца и сына, и святага духа! Да покаются слезно чада Господа нашего в грехах своих тяжких! Да снизойдет на них прощение отца нашего небеснага. Ибо никто нас не любит так, как любит нас Господь. Он, милосердный, создал нас. Он нас питает. Он нас хранит, как мы храним свои очи. И более того. А мы что же? — вопросил вошедший, вглядываясь в сидящих глубоко посаженными глазами.

Тепляков смотрел на вошедшего с удивлением, не зная, как относиться к нему самому и его словам.

Между тем мужичок вдруг рухнул на колени и, простерев вперед руки, уткнулся лбом в пол.

Эдик спустил на пол босые ноги, глянул вопросительно на Теплякова и, помедлив, тоже опустился на колени, смиренно сложив на них свои беспокойные руки.

Вошедший неподвижным взглядом своих черных глаз смотрел теперь только на Теплякова, словно придавливал его к полу, заставляя последовать за другими. Не дождался и продолжил, твердо выговаривая каждое слово на повышенных тонах, разрывая свою речь, будто ему не хватало воздуха:

— Мы же за таковую к нам милость божию!.. Прогневляем его, милосердного, своими грехами!.. Добра не творим!.. А только грешим да грешим!.. Так что же? Так и оставаться опутанными грехами своими? О, не дай, Господи! Только усердными молитвами о прощении грехов своих, обращенными ко Господу нашему!.. Только покаянными слезами!.. Искренним раскаянием можно заслужить прощение отца нашего небеснага!.. Как заслужили его святой Петр, святой Павел и святая великомученица Варвара. Как и многие дети Господа нашего, обретя от него святость, ибо все мы грешны.

Тепляков подобрал ноги, отвернулся и уставился в зарешеченное окно, расписанное морозными узорами, в то же время чувствуя на себе гневный взгляд человека, которого не знал, как назвать: священник? Поп? Или как-то еще?

— Одним из самых тяжких грехов является гордыня!.. Неверие в Господа!.. Спасителя нашего!.. Претерпевшего страшные муки от врагов своих!.. Вознесенного Отцом своим в чертоги небесные! — гремел в маленьком помещении рокочущий бас, обращенный, как казалось Теплякову, исключительно к нему. — Только исповедание всех грехов своих!.. Пред духовником своим!.. От самых малых грехов до самых больших!.. Позволит получить от Господа прощение.

Человек в черном помолчал и добавил деловитым тоном:

— Для каждого из вас всегда открыты двери исповедальни в нашей часовне. Духовник — сам человек грешный, смеяться над тобой не станет, а рассказать кому, в чем ты ему покаешься. Да он лучше умрет, чем кому обмолвится хотя бы единым словом. Желающие вызывают охранника, говорят: «В исповедальню». И как только дойдет очередь, препровождаются по назначению. — Снова перекрестил присутствующих и добавил торжественно: — Да пребудет с вами слово Божее! Да снизойдет на вас его благословение! Аминь.

Повернулся, открыл дверь и вышел.

Сморчок тяжело поднялся с пола, лег на постель лицом вниз, Эдик принял прежнюю позу, скрестив по-восточному ноги. Пальцы его рук то начинали беспорядочно шевелиться, то замирали, будто оставленные без присмотра своим хозяином.

Некоторое время в палате (камерой назвать помещение у Теплякова язык не поворачивался) держалась настороженная тишина.

— Ну ты, Юрка, даешь! — воскликнул Эдик, тряхнув головой. — Я тоже не шибко-то верую, но крестик ношу, а когда припрет, есть он там или нет, обратиться за помощью больше-то не к кому. Вот я вычитал у одного поэта: «Народу нужен бог, чтоб защищал от произвола власти; а власти — чтоб смирял толпы погибельные страсти». — Спросил: — Как оцениваешь?

— Нормально.

— Во-от! — удовлетворенно протянул Эдик. — А человек, между прочим, пришел, можно сказать, с душой. Положено оказать ему, это самое, уважение. Да-а. На зону попадешь, там могут не понять. Посуди сам: чем человек больше натворил на воле, тем злее привержен богу. Могут и это самое, как князь Владимир: загнать в воду и окрестить. Там это запросто. И на твою мускулатуру не поглядят. На зоне и покрепче найдутся.

— Ты, значит, там уже побывал? — спросил Тепляков.

— При моей-то профессии? Ха! Ну ты даешь! Две ходки сделал, — с гордостью сообщил Эдик. — Сроки — так себе: не больше двух. Народ — дурачье: сам в петлю лезет. Не оттащишь. Ха-ха! Всякий надеется свой куш сорвать. По маленькой дашь ему наживку, жадность взыграет, тут его, дурака, и прихлопнешь. Вот я тебе покажу при случае пару фокусов. Закачаешься.

— Зачем мне они? — нахмурился Тепляков.

— Как зачем? Детям своим будешь показывать. Обхохочутся. И вообще, скажу тебе, Юрок: всякое знание есть знание. Никто не знает, где пригодится. Мне оно, например, жизнь спасло. Я ж с циркачей начинал: фокусы и все такое. А потом затянуло. Влип по мелочи. Так всегда бывает: раз потянул свою карту, другой раз. Остановись! Нет, думаешь, и третий раз подфартит. Черта с два.

А палате вдруг послышался сдавленный всхлип.

Тепляков и Эдик обернулись.

Мужичок грыз зубами подушку и давился рыданиями.

— Ну, этот дошел, — со знанием дела пояснил Эдик. — Теперь расколется до самого пупка.

— А ты сам не собираешься идти каяться? — спросил Тепляков.

— Схожу. А чего? От этого меня не убудет.

Первым пошел мужичок. Прежде чем переступить порог, трижды перекрестился перед небольшой иконкой, висящей над дверью. Вернулся через час. Улегся на койку, отвернувшись к стене.

За ним пошел Эдик. Назад вернулся перед отбоем, бросил на койку Теплякова книжонку в бумажной обложке, озаглавленную «Перечень грехов для мирян. Десять заповедей Божьих».

Тепляков полистал книжонку, хмыкнул, передернув плечами, положил на тумбочку.

— Что, не интересно? — спросил Эдик.

— Спать хочу. Завтра почитаю.

— А поп этот — мужик ничего: с юмором. Не ожидал, — хохотнул Эдик. — Не знаю, врет или нет, но говорит — тоже сидел. Целых семь лет. За что сел, не сказал. Врет поди. А дальше начал спрашивать. Прелюбодействовал? Обманывал ближних своих? Деньги на дороге лежат — поднимал и присваивал? Против власти богохульствовал? Богатым, красивым и удачливым завидовал? Ну и дальше все в этом же духе. А я на все одно и то же: грешен, отец святой, грешен. А он мне: желал превратиться в женщину? Я ему: желал, отец святой, был такой грех. А он мне: врешь ты все. Следовательно, вдвойне и втройне, и многожды грешен неискупно. Ничего не поделаешь, говорю ему: на все воля божья. А он глазами позыркал, позыркал, да как расхохочется. А потом говорит: я таким же, говорит, грешником неискупным был. Да вовремя одумался. А я ему: у меня, мол, впереди прорва времени. А пока, говорю, поживу в свое удовольствие. Ты, говорю, на пенсию пойдешь, а я займу твое место. А он опять: ха-ха-ха и ха-ха-ха! Так-то вот, Юрик. Да, а еще наказал он мне, чтобы тебя прислал к нему: очень ему хочется тебя окрестить и перетянуть в свою веру. Настырный мужик.

— Не дождется, — зевнул Тепляков. И отвернулся к стене.

Суд присяжных заседателей полностью оправдал Теплякова. Но прокурор подал протест, городской суд протест принял, и в судебном заседании — уже без всяких присяжных — принял решение о присуждении Теплякова к двум годам отбывания наказания в колонии обычного режима. При этом прокурор требовал восьми лет колонии режима строгого.

Тепляков принял приговор суда с облегчением: наконец-то все это кончилось.

Глава 30

Миновало чуть больше двух месяцев с тех пор, как Теплякова обрядили в лагерную форму с номером над левым карманом куртки. То ли сам лагерь оказался совсем не таким, как их показывают по телевизору, где правят паханы из воров в законе, где издевается охрана, где могут искалечить, унизить и даже убить, то ли времена наступили другие, — не сказать, чтобы совсем уж хорошие, но все-таки лучше прежних, — то ли, наконец, лагерная обстановка чем-то напомнила ему армию с ее строгой иерархией и дисциплиной, но Тепляков легко приспособился к новым условиям существования. К тому же за минувшие месяцы после ареста он вполне смирился со своей судьбой, уверив себя, что, как ни крути, а вина его в смерти Укутского все-таки имеется, а коли виноват, то и будь добр отвечать.

Если что и мучило его, так это Машенька. О том, как она рвалась к нему на свидание, обивая в тайне от всех пороги прокуратуры и суда, он узнал от Татьяны Андреевны, которая этого свидания все-таки добилась. Но не потому, чтобы посочувствовать Теплякову или как-то облегчить его участь. Вовсе не для этого. — Юра, — начала она с порога, торопясь высказать ему все, ради чего добивалась свидания, к чему готовилась бессонную ночь. — Юра, я к вам пришла, чтобы сказать.

— Да вы садитесь, Татьяна Андреевна, — вскочил Тепляков, кинувшись к ней навстречу. Но его порыв остановил какой-то странный вид этой женщины, которую он в глубине души считал своей второй матерью. И это ее обращение к нему на вы. — Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста, — пробормотал он и, пятясь, вернулся на свое место за столом.

Татьяна Андреевна села на табуретку, поставив на стол пакет, от которого исходил домашний запах пирожков с капустой и апельсинов. Действительно, ночь ей далась нелегко: под глазами залегли синеватые тени, губы плотно сжаты, от глаз и губ разбежались по сторонам старушечьи морщины, и все лицо ее как будто закаменело, как каменеют лица женщин, потерявших близкого человека. Наверное, таким же было лицо ее, когда она получила известие о гибели своего сына. И первое, что пришло в голову Теплякову, — с Машенькой что-то случилось, что-то ужасное.

— Да, Юра, я должна вам сказать, — заговорила Татьяна Андреевна, тщательно подбирая слова. Помолчала и, кашлянув в кулак, продолжила: — Я хочу вас просить, чтобы вы оставили Машу в покое. — Вскинула руки, точно защищаясь: — Нет-нет! Поверь, Юрочка, — не выдержала она взятого тона, — я по-прежнему отношусь к тебе очень хорошо! Но Маша. Ей еще нет восемнадцати. Ей еще учиться и учиться. А у тебя впереди… — Татьяна Андреевна всхлипнула и закрыла лицо руками.

— Я все понял, Татьяна Андреевна, — произнес Тепляков неожиданно для себя спокойным голосом, будто речь шла о каком-нибудь пустяке. И ощущая все расширяющуюся в себе пустоту и отчаяние, с ожесточением стал бросать слова, будто отрубленные топором корявые чурбаки: — Скажите ей, что я ее не люблю. Скажите, что я ее не достоин. Нет, этого не надо говорить. А впрочем. Да, не люблю. Ну, было увлечение. Было и прошло. Да и возраст. Вы правы. Спасибо, что пришли. У меня к вам одна просьба. Нет, ничего не надо. Еще раз спасибо, что вы меня хорошо приняли. Как у меня сложится дальше, не знает никто. Так что связывать себя, то есть Машу… Впрочем, вы можете ей сказать все, что найдете нужным, чтобы она поверила вам…

Тепляков нажал звонок, поднялся.

Дверь отворилась, на пороге встал надзиратель.

— Время еще есть, — сказал он.

— Мы уже закончили, — отрезал Тепляков. — Прощайте, Татьяна Андреевна. Не поминайте лихом.

И стремительно вышел из помещения.

Сам лагерь в два двухэтажных кирпичных барака, обнесенных колючей проволокой, располагался на территории завода, на котором работали гражданские из ближайшего поселка и большая часть осужденных за малозначительные преступления. Так уж получилось, что Теплякова, не имеющего никакой специальности, сразу же определили помощником сварщика. Им оказался пожилой работяга из местных, то есть человек вольный, приходивший на завод к восьми, обедавший в заводской столовой и уходивший после пяти домой — к жене и детям, если они у него имелись.

Звали его Макаром Терентьевичем Дуняшкиным. Теплякова он встретил равнодушно. Так же равнодушно выслушал бригадира, что вот, мол, тебе напарник, думаю — сработаетесь.

Ни слова ни говоря, Дуняшкин продолжил свою работу. Тепляков стоял, ждал, смотрел, как сварщик зажимает в тиски короткий отрезок трубы, к нему приспосабливает другой и, уронив на лицо защитную маску, начинает сварку. Вспышка на миг ослепила Теплякова, он отвернулся и некоторое время стоял, моргая слезящимися глазами, в которых продолжали бушевать молнии, то сходясь в точку, то разрастаясь и поглощая все пространство.

— Подержи-тка вот, — проскрипел Дуняшкин прокуренным и будто бы испорченным чем-то голосом, вернув Теплякова к действительности. — Вот эту хреновину подержи, — кивнул он на полукруглую железку. — Да покрепче.

Тепляков с готовностью схватил ее руками, прижал к верстаку, обитому жестью.

Дуняшкин, встряхнув головой, скинул на лицо защитную маску, ткнул в железку электродом — и Теплякова ударило током и вновь ослепило яркой вспышкой. Он отдернул руки, зажмурился.

— Чо, никогда не имел дела со сваркой? — спросил Дуняшкин, движением головы закидывая маску на голову.

— Не имел, — ответил Тепляков.

— А с чем имел дело?

— С «калашом».

— Во как! Из армии, стал быть?

— Да.

— И за что же к нам попал?

— За неумышленное убийство.

— Во как! И сколько дали?

— Два года.

— Чо так мало?

— Суду виднее.

— Женат?

— Нет.

— А годков-то тебе чай под тридцать.

— А вы что, следователем работали?

— Да нет, паря. Это я так — интересуюсь. А то мне суют тут всяких. Придут, сядут в сторонке, покуривают да поплевывают, а чуть что — грозятся ножом пырнуть. На хрен мне такие напарники! Мне такой нужен, чтобы вкалывал! Мне семью кормить надо, детишек поднимать. Уразумел?

— Уразумел.

— Вот и славно. Вон перчатки резиновые, бери и пользуйся. А в столе — очки черные. Без них столько зайчиков нахватаешься, что никакой окулист не поможет. Так-то вот. Поехали.

Так Тепляков начал работать с Дуняшкиным. Сварщик был немногословен. Знай, командовал:

— Подай! Прикрути! Плотнее! Куда тебя черти несут?! — И так весь день. Через пару недель спросил: — Ну, Юрок, уловил хоть что-то в нашем деле?

— На глаз — вроде бы что-то уловил. А как это на практике… Это все равно, что учиться стрелять, глядя, как стреляют другие.

— Правильно рассуждаешь. На-кось, попробуй. — И Дуняшкин протянул Теплякову держак, но без электрода.

Вставить электрод оказалось делом не таким уж простым, как это смотрится со стороны. Но Тепляков, — не сразу, правда, — но вставил. Труднее оказалось попасть точно в стык двух свариваемых деталей, глядя сквозь черное стекло защитной маски, через которое абсолютно ничего не видно. Ткнешь электрод — возникает дуга, да и то не всегда сразу, при ее свете видно лишь пятачок диаметром сантиметров пять-шесть. А надо попасть точно в нитку. Чуть влево или вправо — брак. На мгновение можно прицеливаться и без маски, но тогда дуга ослепит так, что не сразу придешь в себя. А без этого касания, пока на лицо падает маска, электрод уйдет на сантиметр-другой в сторону.

— Вот что, Юрок. Мой рабочий день закончился. А ты можешь остаться и потренироваться, но без тока: прицелился, маску скинул, электрод прижал, маску вскинул, глянул, и таким макаром до тех пор, пока не научишься попадать, как бы из «калаша» в полной темноте. Учили, поди, так-то?

— Учили.

— Вот и ладненько. Старайся.

Миновал месяц — и Дуняшкин стал доверять Теплякову сваривать несложные и не очень ответственные детали. Пока исключительно горизонтальным швом. Как Дуняшкин варит вертикальные и, тем более, потолочные швы, понять-то не составило особого труда, а вот самому сварить — дело казалось Теплякову непостижимым.

Однажды, — была пятница, вторая половина дня, — Терентьич более внимательнее, чем раньше, все поглядывал изучающе на Теплякова, все что-то решал в своей голове, почти начисто лишенной волос, хмуря загоревший до черноты морщинистый лоб, которому время от времени достается от электрической дуги, но не напрямую, а сквозь какие-то щелочки и дырочки. И под конец высказался:

— Ты, это, Юрок, не устал еще от барака-то?

— В каком смысле? — насторожился Тепляков.

— А в том, чтобы на свободе погулять выходные деньки. Оно, стал быть, положено вам раза два в месяц, за хорошее поведение и работу. Соображаешь?

— И куда я пойду? Если даже и отпустят. Идти-то некуда.

— То-то и оно, что некуда. У нас в поселке даже кинотеатра нету. Есть клуб, молодежь тусуется там: пиво, наркота, танцы. Раньше кино показывали, теперь у всех дома телевизор — кино, стал быть, никому не нужно. — Помолчал, докурил сигарету, долго отхаркивался, задыхаясь, и, заметив сострадающий взгляд Теплякова, пояснил: — Раньше как работали? А так: ни тебе вентиляции, ни специальных масок для дыхания, а варить приходилось и алюмин, и титан в аргоновой дуге, и много чего еще. Вот и надышался всякой дряни, туды их мать! Молоко, правда, давали, в день по литру. Дааа. Надбавка за вредность. Санатории бесплатные, то да се. Набегало, дааа. А толку? Толку чуть. А теперь что? На бумаге вроде как все имеется, а на деле — и не спрашивай. Однако прошлого не вернешь, с покойников не спросишь. А жить надо. Такое вот дело.

— А при чем тут выходной? — спросил Тепляков, догадавшись, что не зря Терентьич завел этот разговор.

— Да вот, как тебе объяснить? Нравишься ты мне. И работаешь хорошо, не отлыниваешь, схватываешь на лету, к сварочному делу вроде как прикипаешь помаленьку. Вот я и надумал пригласить тебя в гости. Почему бы нет? Вместе работаем, одну лямку тянем. Есть в тебе рабочая жилка. Стал быть, свой человек. Да-аа. Посидели бы, потолковали о том о сем, выпили чего, домашнего поели. Ну и… со своими познакомил бы. Люди все вольные, не то что в бараке. А? Как ты на это смотришь?

— Право, даже и не знаю, что вам сказать, Макар Терентьич, — замялся Тепляков, вспомнив, как однажды расхваливал тот свою двадцатичетырехлетнюю дочь, успевшую побывать замужем и разойтись, и как сетовал он, что в поселке совершенно невозможно найти для порядочной и самостоятельной девки подходящего мужика.

— А ты и не говори ничего. Я вашему бригадиру уже сказал. Он не возражает. Отпускную тебе на двое суток — вот она, у меня — уже выписали. Под мою, стал быть, ответственность. Стал быть, переоделся и пошли. А? — и глянул на Теплякова как-то искательно, как не глядел ни разу.

Переодеваться Теплякову было особо не во что. Разве что после душа облачился в чистое белье и рубашку, а штаны и куртка — казенные, других держать при себе не положено. Правда где-то на складе лежит его армейская зимняя куртка, костюм и остроносые туфли, в которых он явился на суд, в чем его и взяли под стражу. Но чтобы переодеться в гражданское, надо было заранее предупредить начальство, получить разрешение, и только тогда могут выдать со склада твою одежду. Но Терентьич, оказывается, все предусмотрел: легкую куртку и рубашку принес из дому, а штаны… а что штаны? На них метки, что они казенные, не видать, так что разглядывать тебя никто не станет.

Глава 31

Из проходной выходили вместе. Теплякова удивило, что формальности оказались пустяковыми: его увольнительную сличили со списком, выдали какую-то бумажку — что-то вроде временного удостоверения с фотографией и печатью — и пропустили, даже не спросив, куда и зачем: то ли уже знали, куда и зачем, то ли это никого не интересовало.

Миновав проходную, Тепляков, пожалуй, впервые за эти месяцы почувствовал странное чувство не то чтобы полной свободы, а будто бы вдохнул в себя другой воздух, напоенный другими запахами. Даже небо показалось ему не таким, каким оно виделось ему за колючей проволокой: более широким, глубоким и родным, а ближние хребты не очень высоких гор, поросших сосной и кедровником, дополнявшие колючую проволоку, обрели присущую им первоначальную самостоятельность и живописность.

Что-то говорил ему Терентьич, — что-то совсем не обязательное, пустое, что можно и не слушать. В бараке Тепляков точно так же отключался от всего, ни с кем не сходясь, никого не выделяя. Армия многое ему дала в этом смысле, и это помогало ему легче переживать случившееся. А минувшие выходные он проводил в спортзале, до изнеможения доводя свое тело специальными упражнениями, штангой, гантелями, перекладиной и прочими снарядами, лишь бы меньше вспоминать о прошлом, быстрее излечиться от саднящих на сердце рубцов. За все эти месяцы ни одной весточки, ни одного звонка. Все связи с прошлым разорваны, завязывать новые не имело ни малейшего смысла и желания.

И все-таки, как он ни старался, Машенька не выходила из головы, а по ночам ему то и дело снилось, что зовет она его сквозь метель и ветер, и голос ее обрывается на полуслове. И такая тоска вцеплялась в его сердце, что хоть бейся головой об стенку.

Теперь он шел в гости в семью Терентьича, о которой знал немало с его слов. Там, судя по всему, его ждали. И более всего, надо думать, разведенка Светлана, работающая учительницей в младших классах, которая, по его же словам, и умница, и фигуристая, и на лицо — вся в покойницу-мать. Что ж, Светланка так Светланка. А почему бы и нет? Может быть, с нею забудется прошлое окончательно и бесповоротно.

Поселок, имеющий романтическое название Светлые Пески, расположился на полуострове, который с трех сторон обегала небольшая речка, вытекающая из теснины между скалами, сложенными из почти вертикальных красновато-черных пластов, вздыбленных миллионы лет назад чудовищной силой. Когда Теплякова с десятком других зэков везли сюда, в теснинах еще лежал снег, а полая вода неслась мимо поселка с утробным гулом, вся в белой пене и стремительных водоворотах, угрожая самому поселку и стеснившим ее скалам. Теперь глубоко внизу спокойно текла прозрачная, несколько голубоватая речушка, робко и ласково облизывая огромные глыбы красноватого гранита.

Завод вместе с колонией для заключенных был отодвинут на полтора километра вглубь леса, соединялся с поселком гудронированной дорогой, а еще дальше, за спиной, километрах в десяти, в тесной долине между двумя хребтами, расположился районный городишко, и большинство работников завода были оттуда, приезжая и уезжая на заводском автобусе. Там, в этом городишке, обрывалась железная дорога. Там обрывалось все, с чем было связано прошлое Теплякова и таких же, как он сам, горемык, не сумевших нормально вписаться в стремительно меняющиеся условия жизни.

Дорога вывела редкую цепочку возвращавшихся домой рабочих и служащих на скалистую гряду, откуда открывался вид на небольшой поселок Светлые Пески, почти весь состоявший из частных разномастных домишек, сложенных из смолистых сосновых бревен. Лишь в центре, вокруг крохотной площади со скромным памятником не вернувшимся с войны землякам, стояло несколько двух- и трехэтажных кирпичных домов, построенных уже после войны. Улочки в поселке кривы и узки — две подводы едва разминутся. С гряды видны одни лишь крыши, какие под шифером, какие под оцинкованным железом, а то и под позеленевшими досками, уложенными внахлест, оттого и сам поселок кажется живописным, игрушечным. Над ним едва заметно колышутся столбы белых дымов, вытекающие из труб, похожие на руки, протянутые к небу. Поднявшись на высоту, дымы попадали в воздушный поток и, сбившись в единое облако, уплывали куда-то за ближайший хребет — небу не было дела до молящих о чем-то рук. А впереди, за ущельем, в котором смиренно струился ослабевший поток, открывалась широкая панорама почти ровного пространства, ограниченного с юга горным хребтом, и по этому пространству простирались к далеким восточным хребтам зеленые полотнища созревающих хлебов, отделенных друг от друга медно-зелеными сосновыми поясами, к которым там и сям приткнулись кучки низеньких домишек.

— Вот сюда в первые же месяцы, как началась война, эвакуировали моих родителей из города Изюма. Слыхал, небось, о таком? — повернулся Терентьич к Теплякову, когда они поднялись на скалистую гряду и остановились.

— Слыхал, — ответил Тепляков.

— Вот оттудова прямым ходом сюда. Здесь они и построили этот завод. Снаряды на нем делали, мины и все такое для стрельбы. Раза два тут что-то шибко взрывалось, люди гибли. То ли диверсанты виноваты, то ли еще кто — поди разберись теперь. Это еще до моего рождения случилось. А только завод специально в стороне от поселка и райцентра построили, чтоб, стал быть, вреда от него было меньше. Батька-то мой сварщиком здесь работал, я, стал быть, пошел по его стопам. Как четыре класса одолел, так, считай, с тех самых пор. Да-аа. А вон и мой… как его? — коттедж. Да нет, не туда смотришь! Во-он крыша светится оцинковкой! Слева от площади! Во-от, она самая и есть. Дом-то уж я сам строил. Когда оженился. Старый-то — бог знает что был, а не дом. Ясное дело, когда ж им было строить, если снаряды фронту во как нужны были. Слепили домишки кое-как из чего попало. Чижолое времечко было. Да и после войны. Я его еще застал. Мальцом, правда. Но когда на завод пошел, — это уж в шестидесятом, после ремесленного, при Никите, — делали там уже не снаряды, а что-то такое секретное, что-то для ракет. Так что попасть не только что на завод, но и в поселок — и не думай: враз заметут. И нынче то же самое делаем. Только в других цехах. Туда зэкам ходу нету. Такие дела, стал быть. А так что ж, жить можно. Живем помаленьку. Скотина какая ни есть, грибы, ягоды, кедровые орехи, рыба в реке, свой огород на той стороне. Во-он, видишь домишки, которые левее соснового бора? — показал Терентьич рукой. — Там и наша дачка стоит. Завтра съездим туда, посмотришь. Здесь, в Песках-то, все почти из Изюма. Мало кто на родину вернулся. Может, в большом городе и лучше, а по мне так лучше нашего места нету. А чего еще человеку надо? Ничего больше и не надо, если у него, стал быть, имеется на земле свое исконное место.

Дом Терентьича, действительно, был добротен и просторен, смотрел в переулок четырьмя окошками с резными наличниками, небольшим балкончиком и окнами мансарды из-под самой крыши. Крохотный участок земли огорожен решетчатым забором, в палисаднике густо цветет жасмин и шиповник, вдоль дорожки из бетонных плит к высокому крыльцу тянется пестрый воротник из низкорослых цветов, за ним две грядки с укропом, петрушкой, между которыми лезут вверх молодые перья чеснока; из-за угла скромно выглядывает угол сарая; рослая лохматая собака, загремев цепью, выбралась из конуры, потянулась, учуяв хозяина, приветливо завиляла хвостом, на приближающегося чужака зарычала, но вилять хвостом не перестала, не зная, видать, на что решиться.

Терентьич потрепал псину за ушами.

— Проходи, Юрок, он при хозяевах не тронет.

И точно: пес с ворчанием обнюхал ботинки гостя и штаны и, решив, что чужак не опасен, ткнулся в ноги хозяина.

На крыльцо вышла молодая женщина в просторном сарафане и фартуке, в цветастой косынке, быстро глянула на Теплякова, сунула, смутившись, руки под фартук.

— Принимай гостей, Светланка! — излишне бодро велел Терентьич и оглянулся на Теплякова. — Это вот и есть тот самый Юрий Тепляков, о котором я тебе рассказывал. Так что, стал быть… А ребятня где?

— Бегает, — ответила женщина, спускаясь вниз по лестнице. — Она остановилась на резиновом коврике, протянула Теплякову руку. — Здравствуйте, Юра. Действительно, мне папа о вас много рассказывал, так что мне кажется, будто мы с вами знакомы очень давно.

— Здравствуйте, Светлана Макаровна, — принял Тепляков ее большую рабочую ладонь с твердыми мозолями в свою и слегка пожал длинные пальцы. — Рад с вами познакомиться.

— Я тоже, — вспыхнула женщина. — Можно просто Света. — И, оглянувшись на отца, направившегося к сараю, добавила: — Папа вам, наверное, много лишнего про меня наговорил.

— Он говорил о вас с гордостью и только хорошее.

— Спасибо, — прошептала она и тут же пригласила Теплякова в дом, велев ему разуться и обуть домашние шлепанцы. Уже в прихожей робко предложила: — Может вы… у меня есть спортивный костюм… совсем новый. Я думаю, он вам подойдет. У нас в доме тепло.

Тепляков глянул на себя в большое зеркало, висевшее в прихожей, качнул головой.

— Извините, я как-то не подумал о своем гардеробе, когда шел к вам. И приглашение от вашего папы получил совершенно неожиданно. Да и честно говоря, у меня, чтобы быстро переодеться, ничего, кроме старого спортивного костюма, нет. И тот хранится в спортзале. На этот счет у нас строго.

Тепляков в прихожей снял куртку, повесил на крючок, вбитый в стенку. Из кухни доносился запах жареного мяса, стучал нож о доску, что-то скворчало. Выглянула невысокая плотная женщина чуть старше Светланы, вытирая руку о фартук.

— А это Тася, жена моего брата Кости, — представила Светлана женщину. — Коська на Сахалине рыбу ловит. Там служил когда-то на флоте, теперь каждый год ездит туда на путину — деньги зарабатывает. Да и работы у нас здесь — особо не разбежишься.

Тепляков и Тасе, о которой тоже с теплотой рассказывал Терентьич, осторожно пожал такую же мозолистую руку, привычную к лопате и топору.

— Пойдемте, Юра, — пригласила его Светлана, стоя возле деревянной лестницы. — Я вам наверху постелила. Там сейчас хорошо. Ребятишки Тасины все там спят. А отец предпочитает сарай. Там у нас дрова и сено. Ему там нравится. Да и от нас подальше, — говорила она с усмешкой к отцовой слабости. — Ребята шумят, а он любит тишину. А какая там тишина, если рядом корова, куры и свиньи? — смущенно хихикнула она.

Тепляков первым стал подниматься по лестнице. Ступени жалобно скрипели под его ногами. Небольшая площадка, застеленная ковриками, смотрела на балкон через стеклянную дверь. Еще три филенчатые двери скрывали что-то таинственное.

— В этой комнате ребятишки спят, — кивнула Светлана на дверь слева, — в этой (кивок вправо) — Тася, а в этой… в этой обычно я. Я подумала, что вам захочется хорошенько выспаться, а внизу… мы-то встаем рано: корова, свиньи, куры, то да се — будем только мешать вам. А ребятишки вообще-то спокойные, набегаются — за столом иногда засыпают.

— Спасибо, Света, но мне, собственно говоря, все равно, где спать. Я мог бы и на сеновале. А выгонять вас из привычной обстановки… я буду чувствовать себя неловко.

— Ну что вы, Юра! — воскликнула Светлана с таким жаром, как будто он предложил ей нечто совершенно невозможное. — Я ведь в своем доме! Где приткнешься, там и спишь. Ради бога, не переживайте и не волнуйтесь.

Она открыла дверь, пропуская Теплякова вперед. Сама тоже сделала пару шагов вслед за ним, остановилась, спрятав ладони под фартуком.

Их взгляды встретились, и Теплякову показалось, что он в черных распахнутых глазах женщины увидел тоску и ожидание.

— Извините меня, Света, я, видать, совсем одичал.

— Да нет, ничего подобного, — возразила она громким шепотом. — Это я, скорее всего, одичала: мы тут варимся в собственном соку, общество в основном женское, молодежь разъезжается кто куда, вот и… — Обернулась с грустной и жалкой улыбкой. — Минут через сорок будем ужинать. Вы не возражаете? — Голос ее прозвенел натянутой струной.

Тепляков подошел к ней, взял ее руку и, движимый странным чувством сострадания, какое частенько испытывал по отношению к Лильке, поцеловал ее, пахнущую луком, в загорелое запястье, перевитое синими жилками.

— Ну что вы, Юра! Я совсем не имела в виду, — громким шепотом воскликнула Светлана, лицо ее и шея вспыхнули жарким кумачом. Осторожно освободив руку, она вышла из комнаты.

Спальня Светланы, где ему предстоит провести ночь, а может быть и две, имела трапецевидную форму, была обита вагонкой, покрытой лаком. В ней стояла деревянная кровать, на ней лежал аккуратно сложенный совершенно новенький спортивный костюм, купленный, судя по всему, в ожидании гостя; в углу приткнулся небольшой столик с настольной лампой на нем и полкой с какими-то книжками над ним, рядом стул с гнутой спинкой, под потолком лампа под шелковым выцветшим абажуром, на полу коврик из разноцветных лоскутков.

Чем-то знакомым и давним повеяло от этой обстановки. Да, в детстве была у Юры Теплякова почти такая же комната. Только запах в ней был совсем другим, каким — он уже не помнил, но точно не таким. Здесь же пахло женщиной.

Глава 32

Незаметно подошел конец августа. Машенька сидела дома одна. Она только вчера вечером вернулась с археологических раскопок, что велись краеведческим музеем на стоянке первобытного человека в одной из пещер в пятидесяти километрах от города. Туда она поехала со своим классом, выигравшим конкурс на знание истории родного края. Поехали, конечно, далеко не все. Кто-то лето проводил у моря за границей, кого-то не отпустили родители (мало ли что там может случиться с их сыном или — особенно — с дочерью), кто-то трудился на даче. Набралось всего четырнадцать человек из двух одиннадцатых классов. В основном мальчишки. Девчонок было пятеро. Пока Машенька там работала, тоска ее по Теплякову не так мучила ее по ночам, как это было дома: наработавшись за день на раскопках или за приготовлением пищи для всей партии, она засыпала, едва забравшись в спальный мешок и коснувшись головой надувной подушки. Теперь делать было нечего, и тоска вновь навалилась на нее удушливым покрывалом, не давая объяснения и оправдания тем словам Теплякова, которые передала ей мама.

Разлюбил? Совсем не любил? Этого не может быть! Это не его слова! Нет, не его! Это все мама выдумала, уверенная, что поступает так исключительно в интересах своей дочери. Бедная, бедная мама! Как она исхудала за те дни, пока шел закрытый процесс над Юрой. Конечно он не виноват! Потому что Юра… да он такой человек, что лучше умрет, чем сделает что-то дурное другому человеку, если… если, конечно, этот человек не хочет его смерти. Разве бы он мог иначе поступить? А в газетах писали, между тем, что Тепляков и то, и се, и пятое-десятое, что таким людям нельзя доверять заботу о других людях, что… и много еще чего там наплели, то ли забыв, то ли отбросив тот факт, что он жертвовал жизнью, спасая ту женщину, которая оказалась совсем не той, за кого себя выдавала. Опять же, если верить газетам и телевизору. А все потому, что никто из этих писак не знал Юру так, как знала его она, Машенька. Да, знала. А теперь не знает, что и думать.

Ожил мобильник — подарок Юры. Машенька глянула на экран — странно, номер совсем незнакомый. Кто бы это мог быть?

Приложила к уху плоскую коробочку.

— Але-ооо!

— Здравствуйте, — произнес несколько хрипловатый голос, явно пожилого человека. — Мне, пожалуйста, Машу Яловичеву.

— Здравствуйте. Я вас слушаю.

— Машенька! С вами говорит Шарнов Данила Антонович. Надеюсь, Юра Тепляков говорил вам хоть что-то обо мне.

— Данила Антонович. А, да-да! Помню-помню! Говорил! А вы от Юры?

— От Юры? Почему — от Юры? Нет, я сам по себе. А у вас, Машенька, есть с Юрой связь?

— Нет. Он мне не звонит. А я ему звонила-звонила, но мне все время отвечали, что абонент недоступен.

— Странно. Я полагал, что… что вы что-то знаете, как он там.

— Я даже не знаю, где он находится. Я ходила в суд, а мне сказали, раз я не имею к нему никакого родственного отношения. — Машенька с трудом сдержалась, чтобы не всхлипнуть.

— Вы с ним поссорились? — спросил Шарнов.

— Не-ет! — вскрикнула Машенька. — Что вы! Я думаю, что он… что он решил… потому что его осудили, вот он и решил. — и Машенька не выдержала и всхлипнула.

— Та-ак, поня-атно, — протянул Шарнов. — Где он отбывает, то есть где он находится, я знаю. Если вам, Машенька, интересно, могу дать адрес.

— Конечно! — воскликнула Машенька, испугавшись, что этот самый Шарнов вдруг положит трубку и не скажет ей самого главного.

— Тогда записывайте, — и Шарнов продиктовал ей адрес колонии, в которой отбывал свой срок Юра. — Это совсем недалеко отсюда, — продолжил он. — Километров двести пятьдесят. Если будете писать, сообщите ему, что мы ходатайствуем перед вышестоящими инстанциями о сокращении ему срока. А в конечном итоге — и вообще о снятии с него судимости. И еще: передайте ему привет от всех, кто защищал его перед нашим, так сказать, правосудием.

— Обязательно передам! Большое вам спасибо, Данила Антонович! Обязательно передам!

— А вы, милая девочка, крепитесь, — теплым голосом, уже без всякой хрипоты, продолжил Шарнов. — Юра вас очень любит. Мы, правда, на эту тему с ним не говорили, но по тому, каким тоном он раза два упомянул ваше имя, мне, бывшему следователю, и так стало понятно, как он к вам относится и что вы для него значите.

— Спасибо вам, — уже не стесняясь, плакала Машенька, но не столько от горя, сколько от проблесков возникшей надежды. И опять улыбалась своей жизнерадостной улыбкой.

Отключив телефон, Машенька тут же кинулась писать письмо. Ее оставили всякие сомнения в том, что Юра ее по-прежнему любит. Но даже если и не любит, что совершенно невероятно, пусть знает, как любит его она, как ждет его, что без него нет ей никакой жизни, что она не знает, что ей делать и, более того, не хочет делать ничего вообще, потому что без него все, чтобы она ни делала, теряет всякий смысл. Она даже… даже готова поехать… да-да, поехать, чтобы навестить его в этом ужасном лагере-колонии, увидеть его хотя бы одним глазочком, хотя бы издалека.

Мысль эта пришла в голову Машеньке совершенно неожиданно, но чем дальше, тем все более властно овладевала ею и, когда письмо было закончено, мысль переросла в непоколебимое решение: все, соберусь и поеду. Завтра же! А то письмо пока дойдет, пока то да се. Нет, нет и нет — никаких отсрочек, никаких колебаний! Правда она еще не знает, как об этом сказать маме, но… но надо просто пойти и купить билет на поезд. Завтра же! Нет, сегодня! Тем более что не зря же Юра оставил ей в кармашке ноутбука какие-то деньги. Наверняка их хватит на поездку и не нужно будет просить у мамы.

Для начала она обшарила все ящики, но так и не нашла ни одного конверта: они уже давно не нужны. Даже брату Саше не написали ни одного письма, а посылали лишь поздравительные открытки и эсэмэски. Да и зачем писать? Набрал номер телефона — и уже знаешь, что Саша, где Саша и все такое прочее.

Остановившись посреди большой комнаты, Машенька некоторое время собиралась с мыслями. Вспомнила: ноутбук! Кинулась в свою с Дашей комнату, подняла постель, присела на корточки и принялась вытаскивать из Юриного рюкзака ноутбук. Положив его на столик, раскрыла чехол, похожий на «дипломат», только кожаный, ощупала многочисленные карманы — в одном из них было что-то, похожее на бумагу. Открыла, достала пакет, вытряхнула — целая куча денег. И записка. Развернула, стала читать.

«Милая моя, любимая, терпеливая Машенька! Я пишу тебе эту записку не потому, что знаю результат предстоящего судебного заседания, а потому что привык готовиться к худшему — так легче это худшее переносить. Так вот, если меня возьмут под стражу и осудят, хотя я все еще надеюсь, что подобное не случится, то ты, во-первых, не должна приходить в отчаяние, а во-вторых, должна верить в нашу любовь, которая рано или поздно все преодолеет.

Теперь о деньгах. Я не успел положить эти деньги на книжку, а теперь даже рад, что не успел. Мне кажется, что они тебе обязательно понадобятся. Ведь весной следующего года у тебя выпускной вечер, и ты должна на нем выглядеть лучше всех. Я так и представляю тебя в каком-то таком необыкновенном платье, совсем не обязательно белом, но обязательно подчеркивающим твою небесную красоту. Ты не скупись. Эти деньги я получил в качестве награды за спасение известной тебе женщины во время покушения. В пачке сто сорок тысяч. А я получил пятьсот. Кое-что истратил. Но триста тысяч положил на книжку к тем деньгам, которые пойдут на приобретение нашей с тобой квартиры. Я надеюсь на наше прекрасное будущее. На меньшее не согласен. Уверен, что оно состоится. Люблю тебя, радость моя и счастье мое! Люблю, люблю, люблю!

Твой Ю. Т.»

Машенька поплакала немного над этой запиской, которая окончательно подтвердила ее уверенность в Юриной любви и необходимости ехать к нему на свидание. Как жаль, что она не спросила у этого Данилы Антоновича, позволят ли им встретиться. Но даже если и не позволят, она наверняка увидит его и крикнет, что любит его и ждет. И пусть об этом слышат все-все-все! Ей теперь ничего не страшно.

Вечером состоялся трудный разговор с мамой, в который была вовлечена и Дашка, вернувшаяся с гулянки. Было все: и слезы, и уговоры не ехать, или хотя бы отложить на несколько дней, чтобы мама могла взять отпуск за свой счет, хотя… хотя вряд ли ей дадут: только что из отпуска. Было много еще всяких догадок и предположений относительно Юры, рассуждений по поводу мужской неверности и непостоянстве, что через год-два, став вполне взрослой, и сама Машенька станет по-другому смотреть на свое увлечение, которое не может длиться вечно. И еще много чего было сказано в этот вечер. Но все эти слова казались Машеньке бессмысленными, потому что… Ну что может Дашка понимать в Любви? Еще недавно целовалась с Сашкой, потом с Колькой, теперь целуется с каким-то Гришкой, завтра у нее появится новый целовальщик. И после этого она еще берется рассуждать о любви. О Настоящей Любви, а не какой-то там между прочим.

А мама? Она сама как-то призналась, что за папу вышла замуж исключительно потому, что он показался ей человеком порядочным, способным обеспечить будущую семью. Это уже потом она будто бы полюбила папу. Наверное и таким образом можно выходить замуж. И в книжках про такие замужества много написано: стерпится — слюбится. Но все это не для нее — не для Машеньки. И не для Юры. То есть не для них обоих. И чем настойчивее ее отговаривали от поездки и даже от Любви, тем яростнее Машенька сопротивлялась этим отговоркам. И в конце концов решила твердо: завтра же, как только мама уйдет на работу, а Дашка тоже уберется из дому, потому что сидеть дома для нее совершенно невыносимо, так она, Машенька, тут же соберется и уедет.

Тепляков откинул с лица на затылок маску, крючком подхватил сваренную, еще горячую деталь и бросил в ящик. Разогнулся.

Сколько уже? — спросил Терентьич, дремавший на стуле в закутке между двумя железными шкафами.

— Семьдесят две, — ответил Тепляков.

— Эка ты, паря! Считай, двухдневную норму осилил, — удивился, а затем и рассердился Терентьич. — А оно нам с тобой надо? Это, стал быть, раньше, в советские времена то есть: перевыполнение плана, соцобязательств, соцсоревнование, портреты на Доске Почета, иногда премии. А нынче это никому не надо. Да и зачем? Ну, положим, сделал ты две нормы. Положим. Хорошо. А кто-то в другом месте сделал одну норму, то есть по плану. И кто-то где-то еще в таком же, стал быть, разрезе. А из всего этого составляется комплект. Стал быть, твои двадцать четыре штуки — лишка. А если, предположим, завтра снимут этот комплект с производства?.. Придумает наука что-нибудь новенькое — и снимут. И что тогда? А то, что с тебя же и вычтут за все сразу: и за испорченный материал, и за электроэнергию, и за потраченное впустую рабочее, стал быть, время. Соображаешь?

— Соображаю.

— Ну, то-то же. Бросай это дело, паря. Сказано сорок восемь, стал быть, и делай сорок восемь. Отдыхай теперь. Завтра, опять же, полдня дурака валять придется. Иначе начальство решит, что кто-то из нас лишний. А тебе учиться еще, стал быть, и учиться.

Терентьич выбрался из своего закутка, достал из ящика коробку, из коробки — трубку, набил ее доморощенным табаком-самосадом, злющим, как слезоточивый газ, взял держак с остатком электрода, ткнул его в чугунную чушку, валяющуюся под верстаком, прикурил от образовавшегося на конце стержня еще пылающего голубым огоньком расплава. Попыхав несколько раз, откинулся к верстаку спиной, продолжил свои наставления, до которых охоч был до невозможности.

— Да-а, Так вот, я и говорю: парень ты хваткий. Но в нашем деле одной хватки мало. Надо, паря, еще и мозгами шевелить. Ты вот что. — и Терентьич полез в тот же ящик и достал оттуда тоненькую книжонку в замасленной обложке.

— Ты, Юрок, возьми эту наставлению и вызубри ее, как… как в стародавние времена зубрили «Отче наш». Тут все про сварочные работы во всех подробностях расписано. По ней же, стал быть, и экзамены сдавать будешь на профессию, а не какую-то там бабу ягу, прости господи. — и закхекал, собрав все морщины вокруг носа. И пояснил: — Этак вот окрестили это самое ЭГЕ Таськины сорванцы. Да-а. А сдавать будешь настоящие экзамены перед цельной комиссией, со всякими там тонкостями и прочее. Потому что — профессия. Соображаешь? На свободу выйдешь, а у тебя она имеется. Профессия, стал быть. И чтоб мне, старику, за тебя стыдно не было. И куда ты, Юрок, не поедешь, сварщик везде нужен. Опять же, заработок. Где ты найдешь такой заработок? То-то и оно.

— Спасибо, Макар Терентьич.

— Да, вот еще что. Хотел спросить у тебя. — Терентьич закашлялся и долго после сидел, хрипя своими испорченными легкими. Отдышавшись, продолжил: — Да, спросить хотел у тебя. Как ты насчет следующих выходных?

— Как всегда — в спортзале.

— А если опять ко мне?

— Так не положено же мне два раза в месяц — один раз всего, — ответил Тепляков. — Через год только.

— Этот вопрос, стал быть, я решу. Мало ли что не положено! Кому и одного раза не положено, а кому хоть каждый день. Опять же, начальство меня ценит, не откажет: я этому начальству чего только не варил. И здесь, на заводе, и на даче, и где хошь. Опять же, колонку во дворе надо новую поставить. Чтоб, значит, электрический мотор воду качал, а не бабьи руки. Соображаешь? Одному-то мне не справиться.

— А зачем во дворе? — удивился Тепляков. — Разве нельзя провести трубу в дом?

— Оно, стал быть, можно. Кто спорит. Однако за колонку платить надо куда как меньше, чем за водопровод. У нашей жилконторы свои расчеты.

— Ну и что? Зато женщинам не бегать во двор за водой. Особенно по морозу.

— Тоже верно. А в таком разе, стал быть, и совсем уж одному мне не справиться. Надо и канаву прокапать, и утеплить, и в доме тоже найти для трубы место.

— Да я с удовольствием, Макар Терентьич. Если отпустят, конечно.

— Отпустят, отпустят. Я уже, стал быть, справлялся — начальство не против, — гнул свою линию Терентьич.

Тепляков, выключив трансформатор, затем вытяжку, перешел к верстаку и принялся напильником подгонять алюминиевую пластинку, которая заменит предохранительную крышку на точиле, сломанную кем-то два дня назад.

Работая, он вспомнил разговор, случившийся между ним и Светланой, когда они на другой день, то есть в минувшую субботу, перебравшись на ту сторону реки всем семейством по подвесному мосту, вдвоем, не заходя на дачу, отправились собирать бруснику. Ну и грибы, если попадутся.

Сначала спустились в широкую лощину, через которую струился безобидный в это время года ручей. Потом вышли к ельникам, к опушкам, густо заросшим обобранным в прошлом году брусничником. Только километра через три-четыре набрели на нехоженую полянку, бордово-красную от ягод, собранных в плотные кисти, между которыми краснели шляпки подосиновиков. Здесь чуть не нос к носу столкнулись с бурым мишкой, увлеченным пожиранием сладко-кислой ягоды. Мишка оказался двухлетком, завидев людей, рявкнул от изумления и пустился наутек.

Часа четыре собирали ягоду с помощью ковшиков с гребенчатыми краями. Наполнили два пятилитровых бидона вместе с листьями и прочим сором.

— А на следующий год после такого сбора ягода будет? — спросил Тепляков, разгибая спину.

— На следующий вряд ли. Разве что кое-где, — ответила Светлана. — Мы через такие проходили. Но через год обязательно.

— Все, я не могу, — сказал Тепляков, усаживаясь на плоский камень, возле которого чернело кострище.

— Что, скуксился? — победно рассмеялась Светлана. — А туда же…

— Куда именно?

— Так, никуда, — смутилась Светлана, опускаясь рядом.

От нее пахнуло острым потом, смешанным с запахом брусники.

— Свет, а выходи за меня замуж, — вдруг сорвалось у Теплякова с языка, хотя за минуту до этого и в мыслях ничего подобного не было. — Нет, правда. — И он повернулся к ней, пытаясь поймать ее текучий взгляд.

— Н-нет, не пойду, — не сразу ответила она.

— Это почему же? — удивился он.

— Больно ты жалостливый к нам, незамужним бабам.

— А что, это так уж плохо?

— Так у нас тут все мужики такие, жалостливые. Сегодня ночует у одной разведенки, завтра у молодой вдовы. Или у такой, как Таська. А я не хочу. Я хочу, чтобы мой был только моим.

— Какая ты эгоистка, однако, — засмеялся Тепляков деланым смехом. Затем спросил: — А вчера под утро, когда пришла ко мне, знала, что Таська уже была у меня?

— Догадывалась.

— Зачем шла?

— Не знаю. Шла, как слепая. Мокрое тело твое тянуло к себе.

— Жалеешь?

— Чего ж жалеть? Что было, то было.

— А мне что было делать? Я только немного погодя разобрался, что это не ты. Но даже если бы и сразу — не гнать же ее.

— Не знаю я, — прошептала Светлана. — Ничего не знаю. Рядом с тобой все забываешь, а стоит отойти в сторонку… — и Тепляков увидел в ее глазах молчаливые слезы покорности, как у собаки, брошенной хозяином, ищущей нового. И он, придвинувшись к ней, обнял ее за плечи и припал губами к ее трепещущим губам.

А потом была еще ночь, и еще. О замужестве Тепляков уже не поминал, но та страсть, с какой Светлана отдавала ему всю себя без остатка, те слова, которые срывались с ее губ в минуты пароксизма, говорили даже больше, чем можно было сказать в минуты рассудительности. И Теплякову в такие минуты казалось, что у него не было всей его прошлой жизни, а есть и была только эта, выстраданная им самим и Светланой. Но в теле, насытившемся животной страстью, опустошенном и успокоившемся, вдруг начинала звучать тонкая струна, соединяющая его с недавнем прошлым, в котором все было не так, и Тепляков до боли в челюстях сжимал свои зубы, физически ощущая боль постигшей его утраты.

Вспомнив все это и подумав о том, что ждет его в следующие выходные, он опустил голову и посмотрел исподлобья на Терентьича, возившегося со своей трубкой, почти с ненавистью.

Глава 33

Машенька на другой день не уехала: Дашка оставалась дома, следила за каждым ее шагом. Видать, такое указание получила от мамы. А Машеньке не хотелось новых споров и разговоров, тем более слез. И она, видя, что Дашке до смерти не хочется сидеть дома, да еще при такой расчудесной погоде, сделала вид, что никуда не собирается, включила компьютер, забралась в Интернет и принялась шарить там по разным программам в поисках чего-нибудь интересного.

И Дашка не выдержала.

— Маш! — постояв несколько минут за ее спиной, завела разговор Дашка: — Давай вместе поедем на озеро. Там сейчас и народу не так много, и все наши там будут. А? Ты как?

— Никак, — отрезала Машенька. — У меня голова болит после вчерашнего. Лучше я пообедаю и спать лягу.

— Да? А не врешь? Ну, тогда ладно. Поеду. Не сторожить же мне тебя всю оставшуюся жизнь. Надеюсь, ты выбросила из головы эту свою глупость.

— Да иди ты… на свой пляж! — рассердилась Машенька. — Тоже мне — сторож выискался! Захочу убежать, так и ночью из окна по веревке спущусь. Иди, загорай! А то там тебя твой Гришка ждет не дождется.

— Ух, Машка, и злая же ты стала! — попеняла ей Дашка. — Прямо тигра на лошади!

— Сама ты тигра!

Ехать, на ночь глядя, не имело смысла: дорога до Междугорска, да еще с пересадками, займет часов семь, не меньше. Весь предстоящий маршрут Машенька доподлинно изучила с помощью компьютера. А вот собраться, чтобы потом схватить рюкзак и вперед, — это надо сделать сейчас же, пока не пришла мама. И Машенька, давно решив, что она возьмет с собой, сложила все в рюкзак. Затем, отложив десять тысяч, сунула в свою сумочку, тоже подарок Юры, туда же три конверта с деньгами, закинула рюкзак за спину и покинула квартиру.

Сначала она побывала на вокзале, купила билет, чтобы завтра не стоять в очереди, и положила рюкзак в один из ящиков камеры хранения. Затем путь ее лежал в сберкассу. Можно было бы положить все деньги в одну из них, но Машенька побоялась, что у нее могут спросить, откуда она их взяла. А три раза по сорок тысяч в разных сберкассах — могут и не спросить.

Все обошлось, хотя она и волновалась.

Домой Машенька вернулась тогда, когда мама уже была дома.

— А я звоню тебе, звоню, — встретила она свою дочь на пороге. — А потом слышу: твой мобильник в комнате трезвонит. Ты где была, Машенька?

— Гуляла.

— Обедала?

— Нет еще.

— Фу! А я так переволновалась, так переволновалась… А Даша где?

— Сказала, что поехала на озеро.

— Вот ведь негодница какая! А ты, доченька, следующий раз не уходи из дому без своего мобильника. Пожалуйста. — И посмотрела на Машеньку такими глазами, такими… страдающими, такими… жалкими, — что у Машеньки что-то внутри дрогнуло, и она едва не выдала своих намерений. — Ну, слава богу, — вздохнула Татьяна Андреевна с облегчением. — Давай обедать.

Остаток дня прошел без происшествий, хотя и дался Машеньке непросто. Она мысленно уже ехала в поезде, пересаживалась с одной электрички на другую, от районного городка Междугорска на автобусе добиралась до какого-то завода, на территории которого и располагался этот самый лагерь, где томился ее Юра. Дорога не казалась ей такой уж страшной, но… но в телепередачах о чрезвычайных происшествиях приводятся такие случаи, что волосы становятся дыбом: могут, например, просто так выбросить из поезда — подонков и отморозков хватает везде; могут схватить на дороге, увезти куда-то, изнасиловать и убить; могут, наконец, просто ограбить и тоже убить или искалечить. Как представишь себе все эти ужасы, да вспомнишь тот ужас, случившийся с самой не так уж и давно. Нет, лучше не представлять и не вспоминать, иначе остается лишь залезть под кровать и не высовывать оттуда носа. Надо верить, что все будет хорошо. При этом кое-что предусмотреть. Например, баллончик с каким-то ужасно едким перцем, подаренным ей Юрой… так, на всякий случай. Жаль, что она отказалась от электрошокера. Говорят, что им даже от медведя можно отбиться. Что еще? Еще она наденет на себя свой поношенный спортивный костюм и такие же кроссовки, на голову бейсболку, тоже весьма поношенную, под нее заправит свои роскошные волосы, которые так любил перебирать Юра, глаза прикроет зеркальными очками, лицо вымажет кремом, смешанным с соком подорожника (испробовано на раскопках от комаров), — получится что-то среднее между болезнью и неряшливостью, и налепит на подбородок и щеки всяких прыщей. Наконец, садиться надо всегда в первый вагон — поближе к милиции, не таращиться по сторонам, не привлекать ничьего внимания. Жаль, что Юра не послушался ее и не научил кое-каким приемчикам, а то бы и совсем было лучше некуда.

Итак, пораньше лечь спать, встать будто бы на утреннюю зарядку, с чего начинался каждый день на раскопках, и с чего она продолжала начинать день уже дома, рассовать по карманам куртки деньги, паспорт и билеты, и… Мама будет еще спать, Дашка — так вообще без задних ног, оставить на видном месте записку… Что еще? А больше ничего и не надо.

И Машенька, плотно поужинав, и, доставив тем самым маме огромное удовольствие, приняла на ночь теплый душ и забралась под одеяло. Однако уснуть смогла далеко не сразу. То Дашка, вернувшись с озера, шастала туда-сюда, то в доме напротив какой-то дурак выставил на подоконник динамики и включил дурацкую же музыку, из-за чего там долго шумели, приехала даже милиция, но когда там все стихло, все остальные звуки уже не казались такими уж громкими — и Машенька уснула, точно провалилась в бездну.

Она встала около шести. В квартире все спали. Умылась, оделась, в коридорчик на полочку положила пакет, сварила себе сладкий черный кофе. Выпила его, сунула под мамину кружку сложенную вчетверо записку и собралась уже уходить, когда зашлепали мамины шаги и сама мама вылепилась из полумрака, царящего в прихожей.

— Что это ты так рано? — спросила она, остановившись в дверях кухни и глядя на дочь с подозрением.

— Мам, я вчера так рано легла спать, что вот проснулась и. Пойду побегаю немного, погода-то хорошая. — смутилась Машенька, не привыкшая врать.

— Но ты уж далеко-то не бегай. А то мало ли что.

— Мамулечка, не беспокойся за меня. Я так быстро научилась в лагере бегать, что меня никто не догонит. Я даже соревнование на стометровке там выиграла. Правда-правда!

— Да нет, я ничего, — произнесла Татьяна Андреевна, оглядывая кухню и почему-то тоже с подозрением. — Ты долго-то там не бегай, — посоветовала она. И пояснила: — Мне спокойнее, когда ты на глазах.

— А Даша?

— А что Даша? Даша уже взрослая, сама должна отвечать за свои поступки.

— И я тоже почти взрослая: мне до восемнадцати лет осталось чуть больше полугода.

— Для мамы вы всегда останетесь детьми. Вот родишь своих, тогда и узнаешь.

Машенька шагнула к маме, обняла ее, поцеловала, чуть-чуть отодвинула с дороги. Открыв дверь, сказала с веселой и какой-то отчаянной улыбкой:

— Все, мамуленька, будет хорошо. Вот увидишь.

Татьяна Андреевна хотела еще что-то сказать, но дверь уже закрылась, затем вторая дверь, что в тамбуре. Татьяна Андреевна нахмурила лоб, потерла его пальцами: что-то смущало ее в поведении Машеньки, что-то было нервное, незнакомое, наигранное. Она подошла к кухонному окну, перегнулась через стол, посмотрела вниз. Вот из-под козырька подъезда появилась Машенька, в руке почему-то пакет, и повернула влево, то есть к трамвайной остановке, и ее тоненькую фигурку тотчас же заслонила густая листва деревьев, растущих возле дома. Впрочем, может быть, направилась она вовсе и не к трамвайной остановке: бегать-то можно везде. Но вот странность: когда Машенька ее целовала, то в нагрудном кармане что-то твердое коснулось ее груди. И этот пакет. Зачем он ей на зарядке?

И тут Татьяна Андреевна запаниковала. Что-то подсказало ей, что Маша все-таки решилась на поездку к Теплякову, и это случилось только что. Она в отчаянии обежала глазами все предметы на столе и в полуоткрытом посудном шкафу. И увидела кончик сложенной бумаги под своей любимой кружкой. Достав эту бумагу, развернула и… и ничего не увидела кроме начала: «Милая моя, любимая Мамулечка!» Дальше все расплылось. Татьяна Андреевна вытерла слезы бумажной салфеткой и, задыхаясь, будто только что сама пробежала стометровку, дочитала записку:

«Милая моя, любимая Мамулечка! Прости меня, пожалуйста, но я не могу не поехать к Юре. Мамулечка! Он не может меня разлюбить, потому что я его люблю больше жизни. Прости меня еще раз, не бойся за меня и не переживай. Я буду звонить. До встречи.

Твоя Маша».

Татьяна Андреевна кинулась в свою комнату, схватила телефон, набрала номер телефона Машеньки, но ей ответили долгие гудки, пока равнодушный голос не прервал их, сообщив, что абонент недоступен.

А Машенька только в вагоне поезда, уже отстукивающего колесами первые километры, вставила в свой мобильник аккумулятор и позвонила домой.

— Мам, я еду в поезде. Все хорошо. Дорогу я знаю. Сегодня к вечеру буду на месте. Оттуда позвоню еще раз. Пожалуйста, не волнуйся. Пока.

Татьяна Андреевна хотела что-то сказать, крикнуть, но крик застрял в горле, да и телефон молчал, как будто где-то там все рухнуло в бездну, непроглядную и молчаливую, рухнуло вместе с Машенькой.

К счастью, на всем пути до Междугорска не случилось никаких происшествий. И пересадка с одной электрички на другую произошла без всяких задержек, и в самом Междугорске Машеньку словно ожидала маршрутка, и пассажиры — в основном пожилые женщины — были приветливы и словоохотливы, и дорога до завода заняла каких-то полчаса, хотя была разрыта во многих местах, где копошились с лопатами вокруг грейдеров и катков арбайтеры из Средней Азии.

Пассажиры покинули маршрутку и двинулись пешком к поселку Белые Пески, предварительно со всевозможными подробностями рассказав Машеньке о порядках на заводе и в том самом лагере, где томится ее Юра.

Машенька проводила путников долгим взглядом, огляделась, обнаружила неподалеку среди зарослей давно отцветшей сирени скамейку, устроилась там и смыла со своего лица камуфляж, похоже, так никого не напугавший и даже не удививший. После чего, отойдя еще глубже в кусты, сняла с себя тренировочный костюм, переоделась в белые полотняные штаны, белую блузку и курточку, распустила волосы, причесалась, посмотрела на себя в зеркальце и осталась довольна своим видом.

И только теперь сердечко ее запрыгало, забилось, будто синичка, нечаянно влетевшая в комнату. Машенька сделала несколько глубоких вдохов и резких выдохов, — как учил ее Тепляков, — забросила за спину рюкзак и направилась к проходной, стараясь ни о чем плохом не думать.

Была среда. Рабочий день подходил к концу. Тепляков убрал в ящики верстака инструменты, и теперь сидел и ждал Терентьича, ушедшего что-то выяснять у своего начальства относительно работы на завтрашний день.

В широко раскрытую дверь заглянула охранница в черной униформе, со света некоторое время пялилась в полумрак помещения и, никого не разглядев, спросила:

— Есть тут кто?

— Есть, — ответил Тепляков.

— Мне Тепляков нужен. Есть он тут?

— Я, — ответил Тепляков, поднялся на ноги и вышел из полумрака.

— Ага! Тут к тебе приехали. Велено привести тебя в комнату свиданий.

— Кто приехал? — удивился Тепляков. — Я никого не жду.

— Это уж не мое дело. Пошли.

Тепляков пожал плечами и последовал вслед за охранницей.

Комната свиданий находилась на первом этаже двухэтажного кирпичного здания за пределами лагеря, но не завода. В этом же здании размещалась и санчасть. Все окна, как первого, так и второго этажа были забраны решетками из толстых железных прутьев, а стекла до половины замазаны белой краской. Рассказывали, что когда-то из этой санчасти бежали четыре преступника-рецидивиста, устроивших между собою драку и попавших в медсанчасть на обследование. С тех пор, мол, и появились на окнах мощные решетки и железные двери.

Чем ближе Тепляков подходил к этому зданию, тем сильнее волновался. Скорее всего, к нему приехала женщина-адвокат, чтобы согласовать позиции для пересмотра его дела в сторону снятия судимости. Уведомление о том, что апелляция подана в областной суд, он получил, следовательно. Да и кто еще мог бы к нему приехать, кроме адвоката? Больше некому. Так что и волноваться совершенно ни к чему. Однако, взявшись за ручку двери, он почувствовал, что рука его дрожит. Никогда не дрожала, а тут на тебе. Он набрал в грудь побольше воздуху, но выдохнул его не сразу, а мелкими порциями.

Перед вертушкой его обыскали. Потом пропустили через металлодетектор. Здесь его встретил местный надзиратель, здоровенный мужик лет за пятьдесят, чем-то напомнивший Теплякову Укутского. Он смерил его сонным взглядом с ног до головы, буркнул:

— Пошли.

И Тепляков пошагал за ним в самый конец коридора, с любопытством поглядывая по сторонам. Остро пахло дезинфекцией, деревянный пол, покрытый линолеумом, скрипел под ногами. Остановились перед дверью с табличкой: «Комната для свиданий».

— Заходь, — велел надзиратель, открывая дверь и пропуская вперед Теплякова.

Едва он переступил порог в комнату, слабо освещенную светом из более чем наполовину забеленного снизу окна, как из-за стола поднялась белая фигурка, рванулась к нему навстречу, но в двух шагах остановилась, замерла, и теперь уж он, еще даже не придя в себя от неожиданной встречи, шагнул к Машеньке, и тогда она бросилась к нему на шею и принялась целовать его лицо, всхлипывая и повторяя одно и то же:

— Юра! Юрочка! Ю-юро-очка-ааа.

Сзади хмыкнул надзиратель, пробубнил:

— У вас два часа. Если что, вот кнопка вызова, — закрыл за собой дверь, клацнул замок, и они остались вдвоем.

Перебивая друг друга, они говорили и говорили и не могли остановиться:

— А я уже и не знала, что думать, — шептала Машенька между поцелуями. — Мне казалось, что я вот-вот умру…

— И я то же самое. — вторил ей Тепляков. — Твоя мама. И я подумал: господи, ведь она же права. А сам… мне тоже хотелось умереть. И вот — живу, работаю, стараюсь о тебе не думать.

— И я тоже! И мне казалось. А я почти все лето провела на раскопках. Приехала домой — и вот… Даже не знаю, как решилась… Нет-нет! Знаю! Знаю! Потому что любила и люблю. Люблю! Люблю! А тут твоя записка в ноутбуке.

— А я… — И тут он вспомнил Светлану и Тасю, и что ему в выходные предстоит. Но воспоминание это вызвало у него лишь мгновенный укол совести, потому что, — чем же он виноват перед Машенькой, если все так сложилось? Зато теперь он знает, что ждет его впереди, и уж не свернет ни влево, ни вправо.

Два часа пролетели как одно мгновение.

— И куда же ты теперь? — спросил Тепляков.

— Не знаю, — вздернула Машенька узкие плечики с беспечной улыбкой, такой знакомой Теплякову и такой родной.

Вошел надзиратель. Спросил:

— Ну, как? Надумали?

— Что? — в один голос откликнулись Тепляков и Машенька.

— Насчет дальнейшего. А то у нас имеется комната. Специально для приезжих, жена там, скажем, или еще кто, на крайний случай, — отчего-то мялся и недоговаривал надзиратель.

— И что? — спросила Машенька, видя, как мучительно морщит свой белый лоб Тепляков.

— Но только, если муж и жена. А ты, деточка, кто ему?

— Невеста, — ответил Тепляков, прижимая к себе тоненькое тело Машеньки.

— Да, — решительно подтвердила Машенька. — Как только его освободят, так мы и поженимся.

— Невеста? Больно молода, — покачал маленькой головой надзиратель.

— Ну и что? — воскликнула Машенька, выступая вперед. — А если мы любим друг друга? Вот вы любили?

— При чем тут я? — уставились на Машеньку сонные глазки, словно оценивая ее, исходя из ее же слов. — Порядок есть порядок. А не как-нибудь. Хотя… Ночевать-то как — вдвоем хотите?

— Вдвоем! — еще более решительно ответила Машенька и только после этого глянула снизу вверх на Теплякова.

— Да, хотелось бы. — не слишком уверенно поддержал ее Тепляков.

— Оно, конечно, можно бы записать вас как мужа и жену… А вдруг комиссия? Или еще что? Кому отвечать? То-то и оно, — продолжал гнуть свою линию надзиратель.

— Вы как-нибудь, — начал Тепляков. — А я, как только получу за квартал, так сразу же и расплачусь.

— Ой, да у меня с собой есть деньги! — воскликнула Машенька, схватила свою сумку и принялась торопливо дергать в ней молнию. Достав деньги, спросила неуверенно: — Десяти тысяч хватит? У меня больше нет.

Надзиратель хмыкнул, глянул вопросительно на Теплякова, но тот лишь переводил взгляд с Машеньки на надзирателя и обратно, не зная, на что решиться: взяток до сих пор ему давать не приходилось.

И надзиратель проворчал:

— Пяти хватит. — И добавил, оправдываясь: — Со старшим поделиться придется: мало ли что.

— Да вы берите, берите! — совала ему в руки деньги Машенька. — У меня обратный билет уже есть. Тут и ехать-то.

Надзиратель, приняв деньги, отсчитал пять тысяч, подумав, добавил еще одну, остальные положил на стол, пояснив:

— И коридорному надо дать, чтоб вам спокойней было. Что я, не понимаю, что ли? Все я понимаю: сам таким был. У самого трое — чуть постарше вас будут. Природу не обманешь.

Тепляков и Машенька уставились на него с недоверием: им казалось, что этот дядя всегда был таким, таким угрюмым, и ничего в его молодости похожего на любовь быть не могло.

— А у нас будет четверо: два мальчика и две девочки, — заявила Машенька и снова глянула вопросительно на Теплякова.

— Я не против и пятерых, — широко улыбнулся он, вспомнив, что когда-то Машенька настаивала на троих.

— Ну, дай вам, как говорится, бог, — тоже улыбнулся надзиратель, перестав быть похожим на Укутского. — Пошли, однако, а то моя смена кончается.

— А как же… — начал было Тепляков.

— В барак-то? А чего ты там не видал? Начальство твое знает, ужин вам принесут. Нынче не старые времена. Строгости имеются — куда ж без них? — но и понятие человеческое, так сказать, тоже соблюдается. Не для всех, само собой, а для тех, кто соответствует.

Комната на втором этаже, куда проводил их надзиратель, оказалась очень похожей на гостиницу: широкая деревянная кровать, туалет, душ с комплектом полотенец, маленькая кухонька с газовой плитой и холодильником, шкаф с посудой.

Машенька тут же принялась хозяйничать. Она достала из рюкзака апельсины, яблоки, виноград; в вакуумной упаковке колбасу и сыр, нарезанные тонкими дольками; булочки, йогурты, сливки, разовые пакетики с чаем, кофе и сахаром. Все это она раскладывала по тарелкам, слыша, как в душевой плещется вода, замирая в ожидании предстоящей ночи. Вдвоем и только вдвоем! Об этом она мечтала, кажется, с самого рождения, и поэтому все делала с медлительной, почти с ритуальной торжественностью, гордо оглядывая комнату, точно сюда должны слететься ангелы, чтобы засвидетельствовать ее, Машенькино, вступление в новую жизнь. Ей было и чуточку страшновато, и чуточку стыдно, но страх этот и стыд были такого рода, во что она стремилась погрузиться, чтобы познать настоящее счастье, которое без этого невозможно. Сделав что-то, она вдруг замирала в изумлении, пытаясь что-то понять и во что-то поверить: вот она, Машенька, вот эта комната, еще час назад ей совсем неизвестная, в душевой плещется вода и фыркает ее Юрочка, — и все это реальность, а не сон, и все это состоялось и продолжает длиться исключительно потому, что она решилась, несмотря ни на что, приехать сюда, приехать за своим счастьем.

Эпилог

Был тихий майский вечер, наполненный медовыми запахами свежей листвы и травы, согретой солнцем сосновой хвои и смолы. Запахи эти особенно густы после недавней грозы и дождя. В прозрачной голубизне неба уплывали на север последние разрозненные облака. Низко, почти над самой травой, с громким щебетанием стремительно проносились стаи ласточек, то взмывая к вершинам деревьев, то падая вниз, радуясь теплу и обилию мошкары, поднявшейся в воздух.

На заводе машин и механизмов для коммунального хозяйства только что закончился рабочий день, из проходной молчаливым потоком валил народ, направляясь к остановке трамвая и автобуса.

Геннадий Артурович Дименский миновал только что проходную. Некоторое время он наблюдал, как народ заполняет только что подошедший трамвай, и решил, что имеет полное право никуда не спешить и вместе с немногими заводчанами пройтись пешком через лесопарк, подышать свежим воздухом и размяться. Он свернул на асфальтированную дорожку и пошагал вдоль длинного железобетонного забора, за которым разместился завод, где он числится научным консультантом при конструкторском бюро. Его обогнал рослый мужчина в легкой куртке. Им навстречу шла молодая женщина, очень похожая на девочку. Она катила перед собою широкую детскую коляску, в каких возят двойняшек, широко и радостно улыбаясь подходившему к ней мужчине. Вот они встретились, мужчина приобнял женщину за плечи, поцеловал ее в губы и оглянулся, проверяя, не слишком ли много народу наблюдает их встречу.

И Геннадий Артурович узнал в мужчине Юру Теплякова, с которым два года назад провел несколько дней в одной больничной палате в качестве подозреваемого в совершении тяжких преступлений. Да, это несомненно был Тепляков. А юная мама, скорее всего, та самая девочка, которой в ту пору еще не исполнилось восемнадцать.

Широкое лицо Геннадия Артуровича тоже расплылось в радостной улыбке, и юная мама, заметив эту улыбку, не понимая, чем она вызвана, с испугом посмотрела на Теплякова.

Тот обернулся — и Дименский заметил в его глазах ожесточенную, почти звериную решительность человека, готового броситься на любого, кто проявит хотя бы малейшую непочтительность к его жене; и как эта ожесточенность не сразу потухла, сменившись изумлением, а затем и радостью встречи с человеком, о существовании которого он, скорее всего, давно позабыл.

Они сошлись и, обнявшись, некоторое время стояли, хлопая друг друга по спине и плечам, повторяя одно и то же:

— А я гляжу — ба-а! — не может быть! Юра Тепляков! — булькал знакомым смехом Дименский от переполнявших его чувств.

— И я тоже гляжу — глазам не верю, вы или не вы, — вторил ему сдержанным смешком Тепляков.

— А вы, батенька мой, повзрослели и, как бы это сказать, заматерели, — радовался Дименский.

— И вы тоже. То есть я хотел сказать… — сбился Тепляков, слегка отстраняясь от Дименского.

— Вы, Юра, хотели сказать, что я постарел и обрюзг, — продолжил булькать бывший профессор.

— Ну да, что-то в этом роде.

— Годы, мой друг, го-оды! Ничего не попишешь. А у вас, я вижу, все устроилось.

— Да-да! — подтвердил Тепляков и, обернувшись к Машеньке, повел рукой: — Это Маша, моя жена. А там (жест в сторону коляски) наши сыновья. Двойняшки. Скоро три месяца.

— Здравствуйте, Машенька! — шагнул к молодой маме Дименский. — Рад познакомиться. — Он принял Машенькину руку, слегка согнулся, поцеловал. — Рад за вас обоих. Очень! Очень рад!

— Спасибо, — смутилась Машенька и глянула на Теплякова.

— А-а! Да! Это… — спохватился Тепляков, — Это Геннадий Артурович Дименский. Профессор. Я тебе о нем рассказывал.

— Ну как же! Я помню! — воскликнула Машенька, одарив Дименского своей очаровательной улыбкой. — Мы с Юрой все пытались разобраться в вашей теории… — и она глянула на мужа, ища поддержки.

— Теория замкнутых пространств! — напомнил Тепляков. И уже к Дименскому: — Вы напечатались?

— Увы, не получилось, мой друг. Разослал статью в разные журналы, и в наши и за рубежом, — увы! — ни ответа, ни привета, — махнул рукой Дименский. — Да и бог с ними! Наши ученые мужи еще не доросли до понимания проблемы, за рубежом не очень-то жалуют русских ученых, выступающих со своими гипотезами. Что ж, как-нибудь проживем на собственные коврижки. А вы, Юра, все-таки хлебнули тюремной баланды?

— Да. Но не столько тюремной, сколько лагерной. И то всего чуть больше полугода. Мои друзья подали апелляцию в Верховный суд — и обвинение с меня сняли. Зато я получил в лагере профессию сварщика и теперь работаю на заводе по этой специальности. Как говорится, не было бы счастья.

— Да-да! И что удивительно — действительно, счастье! Когда человек проходит через такое или нечто подобное, он должен как-то по-особенному любить и ценить жизнь, видеть во всякой мелочи нечто большее, чем эта мелочь кому-то другому может показаться не заслуживающей никакого внимания. И очень хорошо, Юра, что вы наконец нашли себя в этой жизни.

— Я и сам это понимаю, Геннадий Артурович. У меня до этого все время как-то так получалось, что вот-вот, кажется, поднялся по своей лестнице вверх на одну-две ступеньки, дальше будет легче, а оно — раз и… сорвался.

— Это потому, Юра, — подхватил Дименский, — что вы брались не за свое дело. Я еще давеча, в больнице, заметил это, но не решился вам сказать. Каждый в этой жизни должен делать ту работу, к которой он более всего приспособлен.

— А чем у вас, Геннадий Артурович, кончилось? — увел разговор от себя Тепляков, для которого недавнее прошлое нет-нет, да и начнет кровоточить еще незажившей раной.

— Дали условно три года. Правда, лишили права преподавать. Но мой заместитель по кафедре, человек молодой, напористый, а главное, хорошо вписавшийся в нынешнюю специфику, продолжил в том же духе, и — слава аллаху и всем прочим богам! — кое-что сдвинулось с места. Теперь те грехи, за что меня чуть ни упекли в узилище, называются субсидированием со стороны частных лиц. Правда, со многими оговорками и бюрократическими вывертами. Так у нас по-другому и быть не может! — забулькал бывший профессор, и добродушные морщины разбежались лучиками от глаз его и рта.

— И давно вы здесь? — спросил Тепляков, пояснив: — Я тут уже второй год.

— Так я служу консультантом! — перебил Теплякова Дименский, предвосхищая новые вопросы. — Прихожу сюда, когда позовут. Три дня назад позвали, хожу вот, консультирую. Инженеры — в основном молодежь. Старики свое отработали, передавать свой опыт молодому поколению почти некому. Но нынешняя молодежь не менее способная, чем в наше время, схватывает быстро. Правда, иногда увлекается всякими прожектами. Со временем это пройдет. Мое поколение тоже когда-то начинало с этого. Все повторяется. Но — лучше поздно, чем никогда.

Они шли по старому, потрескавшемуся от времени тротуару: Машенька впереди с коляской, мужчины сзади, то и дело останавливаясь, вскрикивая от радости, вспомнив какую-нибудь мелочь из своего недавнего прошлого, как будто в этом прошлом остались одни только радости.

Машеньке это прошлое тоже досталось нелегко, но вспоминать о нем она, при своем легком характере, не любила. В ее прошлом было все: и все возрастающая любовь к Теплякову, усиленная жалостью к его незадавшейся жизни, и насмешки подруг, и увещевания мамы, и собственные сомнения, когда Тепляков перестал отвечать на ее звонки, и как она, очертя голову, кинулась в это страшное место, каким ей представлялся лагерь, где мучают ее Юру.

Все было. Было и быльем поросло. Машенька была вполне счастлива настоящем.

— Вот чем хорош русский человек, — воскликнул Дименский, — так это незлопамятностью. Поищите таких среди других народов — не сыщете, — заключил он с несокрушимой убежденностью, — Помолчал немного, добавил, понизив голос: — А жена у тебя, Юра, прелесть. Таких искать-поискать. Береги ее.

Тепляков кашлянул, искоса глянул на вдруг погрустневшего Дименского, произнес:

— Я и так… — и задрал голову к небу, где в прозрачной голубизне повисла легким облачком полупрозрачная луна и скользили с радостным щебетаньем стремительные ласточки.

Content

Мануйлов Виктор Васильевич Лестница

Виктор Мануйлов Лестница Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог