Миллер Т Кристиан

Армстронг Кен

Невероятное. История преступления, в которое никто не поверил

Т. Кристиан Миллер, Кен Армстронг

Невероятное: история преступления, в которое никто не поверил

© Перфильев О.И., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

ДЕНВЕР и его окрестности

СИЭТЛ и его окрестности

1

Мост

Понедельник, 18 августа 2008 года

Линвуд, штат Вашингтон

Мари вышла из комнаты для допроса в отделении полиции и спустилась по лестнице в сопровождении следователя и сержанта. Она уже не плакала. Внизу полицейские передали ее ожидающим. Мари участвовала в программе для молодых людей, проживавших ранее в приемных семьях. Ее ждали два менеджера этой программы.

– Ну, – спросил один из ожидавших. – Так тебя изнасиловали?

Неделю назад Мари, восемнадцатилетняя девушка с карими глазами, волнистыми волосами и скобками на зубах, сообщила о том, что ее изнасиловал незнакомец, ворвавшийся к ней в квартиру. По ее словам, он приставил ей к горлу нож, завязал глаза, связал руки и воткнул кляп в рот. За прошедшую неделю Мари пять раз пересказала эту историю полицейским. Она повторяла: худой белый мужчина, невысокий, примерно метр семьдесят ростом. В синих джинсах. В куртке с капюшоном, серой, но, возможно, и белой. Глаза – возможно, голубые. Но ее пересказ не всегда был последовательным. Полицейские также выслушали некоторых знакомых Мари, которые высказали сомнения в ее честности. Когда же полицейские заговорили о сомнениях, Мари стала путаться в показаниях, а затем и вовсе отказалась от них, заявив, что все выдумала. Выдумала, потому что ее приемная мать не отвечала на звонки, потому что бывший парень стал просто другом, потому что она не привыкла жить одна.

Потому что она хотела привлечь к себе внимание.

Мари вкратце описала полицейским историю своей жизни. Всего она сменила около двадцати приемных родителей. Рассказала, как ее изнасиловали в семь лет. Призналась, что испугалась, когда впервые осталась сама по себе. А что касается этой истории про насильника, то, как она сказала полицейским: «Лучше бы я ничего такого не говорила».

Сегодня же Мари, казалось, в очередной раз решила испытать терпение полиции. Вернувшись в участок, она снова сменила показания, утверждая, что в первый раз говорила правду и ее на самом деле изнасиловали. Но когда на нее надавили в комнате для допросов, снова замялась и призналась, что все выдумала.

– Нет, – ответила Мари ожидавшим ее у входа менеджерам. – Нет, меня не изнасиловали.

Два менеджера, Джана и Уэйн, работали в некоммерческом проекте «Лестница», помогавшем приемным детям пережить сложный период вступления в самостоятельную жизнь. В проекте «Лестница» тинейджеров – в основном восемнадцатилетних молодых людей – обучали повседневным навыкам взрослой жизни, от покупок в магазине до обращения с кредитной картой. Самая же существенная помощь была финансовой. Проект «Лестница» оплачивал молодым людям проживание в однокомнатных квартирах, помогая найти свое место в Сиэтле с его дорогим рынком аренды. Уэйн был личным помощником Мари. Джана была старшим менеджером программы.

Мари с опаской ждала, что будет дальше. Судя по их лицам, вряд ли что-то хорошее. Было видно, что ее ответ не так уж их и разочаровал. И не удивил. Они сомневались в ней и раньше, как и другие. Девушка вдруг подумала, что с этого момента к ней будут относиться как к психически больной. Мари и сама спрашивала себя, уж не «свихнулась» ли она – вдруг ей действительно требуется психологическая помощь? Мари осознала свою уязвимость. Она беспокоилась о том, что теперь потеряет то немногое, что у нее оставалось. Еще неделю назад у нее были друзья, первая работа, первое место, которое можно было назвать домом, она могла делать, что пожелает, и планировать дальнейшую жизнь. Но теперь о работе можно было забыть, как и о былом оптимизме. Дом и свобода оказались под угрозой. А как же друзья, к которым можно было обратиться за поддержкой? Неужели она осталась совсем одна?

Так получилось, что ее история вызвала большой резонанс. На прошлой неделе о ней говорили в новостях по всем телеканалам. «Женщина из западной части Вашингтона призналась, что подняла ложную тревогу и зря кричала: “Волки!”», – сказал один ведущий. В Сиэтле новость освещали местные отделения ABC, NBC и CBS. Местный канал KING 5, принадлежавший NBC, показал видео с ее квартирой – камера поднимается по лестнице, задерживается у открытого окна, пока голос Джин Энерсен, самой популярной в Сиэтле ведущей, говорит зрителям: «Теперь полиция в Линвуде утверждает, что заявившая об изнасиловании женщина все выдумала… Следователи не могут сказать, почему она так поступила. Ей грозит обвинение в подаче ложного заявления».

Телевизионщики стучались в ее дверь, пытаясь получить на камеру ответ на вопрос, почему она солгала. Ей пришлось натянуть на лицо капюшон и сбежать.

История из Линвуда прогремела в Интернете и была дважды опубликована «Обществом ложных изнасилований» – в блоге, посвященном ложным обвинениям. «Еще один случай из бесконечной череды ложных утверждений об изнасиловании. И снова молодая обвиняющая – тинейджер… Чтобы подчеркнуть серьезность такого вида лжи, необходимо ужесточить наказание. Сделать его гораздо более суровым. Только в таком случае поток обвинений удастся сдержать». Некий лондонец, составляющий «международный хронологический список ложных заявлений об изнасиловании», начинающийся с 1674 года, присвоил случаю в Линвуде номер 1188, сразу за случаем девушки из Джорджии, которая «дала согласие на секс со знакомым студентом, а потом обвинила воображаемого мужчину на зеленом “шевроле”», и случаем девушки из Англии, которая «похоже, решила отозвать свое согласие после того, как отослала знакомому смс-сообщение с признанием, как ей это понравилось!». Составитель списка писал: «Как видно из этой базы данных, некоторые женщины в любое мгновение готовы завопить об изнасиловании – чаще всего только что стянув штаны и тут же пожалев об этом».

В Вашингтоне и за его пределами этот случай в очередной раз пробудил давнюю дискуссию о том, стоит ли доверять женщинам, заявляющим, что их изнасиловали.

В новостях ее имя не сообщали. Но знакомые Мари узнали об этой истории. Ей позвонила бывшая одноклассница и спросила: «Как вообще можно лгать о таком?» Тот же вопрос ей хотели задать телеведущие. Она ничего не ответила знакомой. Просто выслушала и повесила трубку – вот и конец еще одной дружбе. Другая подруга, которой Мари раньше одолжила свой ноутбук – один из тех черных старых IBM, – отказалась его возвращать. Когда Мари спросила об этом, девушка ответила: «Если ты можешь врать, то я могу красть». Потом эта же подруга позвонила и стала угрожать Мари, утверждая, что той лучше будет умереть. Из-за таких, как она, никто не верит настоящим жертвам изнасилования. Мари называли «сукой» и «потаскушкой».

Менеджеры проекта «Лестница» объяснили Мари, что делать дальше. И сказали, что, если она этого не сделает, ее исключат из программы, а в таком случае она потеряет свою съемную квартиру. Останется без дома.

Менеджеры отвезли девушку к жилому комплексу, а потом пригласили на собрание других участников проекта «Лестница» – ровесников Мари, старших тинейджеров из приемных семей или подопечных государства. Всего их было десять человек, большинство девочек. Они собрались у бассейна возле главного офиса комплекса и уселись в круг. Мари встала и рассказала всем – в том числе и соседке сверху, сообщившей в тот раз по 911 об изнасиловании, – что все это была ложь и им не о чем беспокоиться, никакого насильника в их районе нет и полиции не нужно искать его.

Признавшись, она расплакалась. Всхлипывания многократно усиливала наступившая тишина. Если кто-то и испытывал к ней сочувствие, то, по ощущению Мари, это была только сидевшая по ее правую руку девушка. В глазах всех остальных читался вопрос: «Почему ты так поступила?» и соответствующее осуждение: «Это очень плохо».

В дальнейшие недели и месяцы ей еще не раз пришлось столкнуться с последствиями своего поступка, но хуже момента, чем этот, не было.

Оставалась только одна подруга, к которой можно было обратиться, и после собрания Мари решила навестить Эшли. Водительских прав у Мари не было – только ученические, поэтому она пошла пешком. По пути остановилась на мосту. Мост пересекал самую оживленную дорогу в штате, протянувшуюся с севера на юг, по которой бесконечным потоком катили джипы и трейлеры.

Мари захотелось спрыгнуть с моста.

Она взяла телефон, позвонила Эшли и сказала: «Пожалуйста, забери меня, пока я не совершила какую-нибудь глупость».

И выкинула телефон за перила.

2

Охотники

5 января 2011 года

Голден, штат Колорадо

Всреду 5 января 2011 года, чуть позже часа дня, детектив Стейси Галбрейт подошла к длинному ряду невзрачных жилых зданий, протянувшемуся по невысокому холму. Землю покрывал грязный полурастаявший снег. Серые голые деревья отчетливо выделялись на фоне оранжевых и оливковых стен. Дул порывистый холодный ветер. Галбрейт предстояло расследовать случай изнасилования.

Квартиру на первом этаже заполонили люди в форме. Патрульные стучали в двери соседей. Криминалисты уже фотографировали место происшествия. Парамедики ждали в припаркованной машине скорой помощи. Большинство присутствующих были мужчинами, и Галбрейт заметно выделялась на их фоне. Женщина спортивного телосложения, с вытянутым лицом, голубыми глазами и длинными светлыми волосами чуть ниже плеч – она походила на бегунью на длинные дистанции, подтянутую и собранную.

Галбрейт подошла к одному из полицейских. Тот взмахом руки указал на женщину в длинном коричневом пальто, стоявшую снаружи в тусклом зимнем свете. В руке женщина держала сумку с вещами. Галбрейт решила, что на вид ей лет двадцать, а ростом она примерно метр шестьдесят семь. Худая, с темными волосами. Выглядит спокойной.

Жертва.

Галбрейт подошла к ней и представилась.

– Хотите поговорить в моей машине? – спросила она. – Там будет теплее. И безопаснее.

Женщина согласилась. Они уселись на передние сиденья, и Галбрейт включила обогрев.

Ее звали Эмбер. Аспирантка в местном колледже. Сейчас были зимние каникулы. Ее соседка вернулась из поездки, и они отдыхали, засиживаясь допоздна и отсыпаясь днем. Иногда к ним из пригорода приезжал ее парень. Но прошлую ночь Эмбер провела одна. Приготовила себе ужин и уютно устроилась в кровати, просматривая сериал «Теория Большого взрыва». Когда она стала клевать носом, уже почти рассвело, и было слышно, как соседи собираются на работу.

Эмбер уже почти заснула, но что-то ее насторожило. В утреннем полусвете она различила нависший над ней силуэт. В голове отчаянно забегали мысли. «Мужчина в моей спальне». Лицо его закрывала черная маска. На нем была серая куртка и тренировочные штаны. Черные кроссовки. В руке пистолет. Направленный прямо на нее.

– Не кричи. Не зови на помощь, а то пристрелю, – произнес он.

В крови закипел адреналин. Эмбер перевела взгляд на пистолет. Она запомнила его: блестящий, серебристый, с черными отметками.

– Не бей меня, не надо, – стала умолять она.

Эмбер предложила ему деньги, какие были в квартире.

– Да пошла ты, – огрызнулся незнакомец.

Мужчина пугал ее. Он собирался причинить ей вред. Возможно, даже действительно мог убить ее. Она решила, что не будет сопротивляться. Лучше потерпеть. Лучше сделать все, что он скажет.

Он сбросил на пол черно-зеленый рюкзак. Внутри лежало все, что ему было нужно. Все его «снаряжение» было распределено по чистым пластиковым пакетам для сэндвичей. На ярлычках аккуратными буквами было выведено: КЛЯП. ПРЕЗЕРВАТИВЫ. ДИЛДО. ОТХОДЫ.

Он приказал ей снять теплые пижамные брюки и наблюдал за тем, как она натягивает на ноги тонкие белые чулки. Спросил, есть ли у нее туфли на высоком каблуке. Когда она ответила, что нет, он вытащил чистые пластиковые туфли из своей сумки. Вместо шнурков у них были розовые ленты, которыми он обвязал ее ноги. Потом снова порылся в своей сумке, достал розовые резинки для волос и сделал ей «хвостики» на голове. А где ее косметика? Эмбер вынула косметичку из ящика. Он отдавал четкие приказания. Сначала тени для век. Затем помада. Еще. Ему хотелось, чтобы цвет был более розовым. Он вынул из сумки черную шелковую ленту. «Руки назад», – приказал он и крепко связал ей запястья.

В шоке Эмбер узнала ленту. Она купила ее сама, и тогда была не одна, а вместе со своим парнем. Потом несколько недель они искали ее, но никак не могли найти. Эмбер решила, что лента потерялась. Каким образом она попала к насильнику?

Следующие четыре часа мужчина насиловал Эмбер. Уставая, он отдыхал, оставаясь в одной рубашке, и пил воду из бутылки. Когда она пожаловалась на боль, он использовал смазку. Когда она сказала, что ей холодно, он прикрыл ее розово-зеленым одеялом. Он приказывал ей, что делать и как. Сказал, что она «хорошая девочка». Презервативами не пользовался.

Еще он достал розовый фотоаппарат и приказывал ей позировать. «Двигайся так, – говорил он. – Повернись сюда». Когда поза ему нравилась, он делал снимок. Мог остановиться прямо посреди изнасилования и снова начать фотографировать. Эмбер понятия не имела, сколько фотографий он сделал. Иногда он мог фотографировать двадцать минут подряд. Сказал, что эти фотографии нужны, чтобы убедить полицию в добровольности их связи. И что он выложит их на порносайте в Интернете, где их увидят все – ее родители, друзья, ее парень.

Эмбер решила: чтобы выжить, нужно вести себя как можно более естественно. Каждый раз, как он останавливался на отдых, она задавала ему вопросы. Иногда он ничего не отвечал. Но иногда мог говорить минут двадцать. Он подробно рассказал, как выслеживал ее. Казалось, что это его почти расслабляет.

По его словам, он наблюдал за ней через окна дома с августа. Он знал ее полное имя. Знал дату рождения, номер паспорта, номер водительских прав. Знал, что она изучает и где. Он знал, что по ночам, перед тем как лечь спать, она разговаривает со своим отражением в зеркале ванной.

И все это, как сказала Эмбер детективу, было правдой. Мужчина не врал.

Эмбер задавала наводящие вопросы о его прошлом. Он сказал, что знает три иностранных языка: латинский, испанский и русский. Что много путешествовал, был в Корее, в Таиланде и на Филиппинах. Что учился в колледже, и деньги ему не нужны. Сказал, что служил в армии и знает многих полицейских.

Как он признался Эмбер, мир, в котором он жил, был «сложным». Люди в нем были либо «волками», либо «браво». «Браво» никогда не обижали женщин и детей. Но «волки» могли делать, что хотят.

Он сам был «волком».

Лица его Эмбер не увидела. Но в разговоре с Галбрейт попыталась вспомнить как можно больше подробностей. У него были короткие светлые волосы, карие глаза. Ростом он был примерно метр восемьдесят, весом восемьдесят килограммов. На его серых тренировочных штанах были дырки на коленках. На черных кроссовках – логотип «Adidas». Пах у него был выбрит. По телосложению немного коренастый.

По словам Эмбер, одна деталь сразу бросалась в глаза – коричневое родимое пятно на икре.

Когда он закончил, был почти уже полдень. Он вытер лицо Эмбер влажными салфетками и приказал ей пойти в ванную и почистить зубы, а потом встать под душ. Он наблюдал, как она намыливается, и говорил, какие части тела тереть. Когда она закончила мыться, приказал ей оставаться в душе еще десять минут.

Перед уходом сказал, что вошел в ее квартиру через раздвижную стеклянную дверь сзади. Посоветовал ей для верности вставить деревянный колышек в направляющую двери.

– Так гораздо безопасней, – сказал он. – Так внутрь не смогут проникнуть люди вроде него.

Потом он закрыл дверь и ушел.

Выйдя из душа, Эмбер увидела, что насильник обыскал комнату и забрал простыни и ее голубое шелковое белье. Ее розово-зеленое одеяло он оставил скомканным на полу возле кровати.

Эмбер нашла телефон и позвонила своему парню. Сказала, что ее изнасиловали. Он настоятельно советовал ей обратиться в полицию. Сначала она не хотела этого делать, но он убедил ее позвонить. Эмбер повесила трубку и набрала 911.

На часах было 12:31 дня.

Галбрейт с беспокойством слушала рассказ женщины. Черная маска. Рюкзак со «снаряжением». Судя по всему, насильник тщательно готовился, и у него, пожалуй, имелся какой-то опыт. Нельзя терять ни минуты. Расследование нужно начать прямо сейчас. На переднем сиденье патрульной машины.

Галбрейт знала, что при изнасиловании ключевыми являются три объекта: место преступления, тело нападающего и тело жертвы. Каждый может предоставить ценные зацепки. Насильник попытался устранить улики с тела женщины. Галбрейт попросила разрешения у Эмбер взять образцы ДНК при помощи стерильных зондов-тампонов, похожих на длинные и узкие ватные палочки. Оставалось надеяться лишь на то, что какие-то следы все же остались на лице Эмбер. Может, насильник что-то недоглядел и оставил какие-то небольшие отметки.

Затем Галбрейт попросила у Эмбер разрешения зайти в ее квартиру и посмотреть, к каким предметам прикасался незнакомец. И снова Эмбер согласилась. Вместе они еще раз разобрали происшедшее в хронологическом порядке. Эмбер показала Галбрейт розово-зеленое одеяло на полу, которое насильник сбросил с кровати. Показала ванную, которой тот воспользовался несколько раз. По ходу дела Галбрейт просила вспомнить подробности. Что это была за маска? Эмбер сказала, что походила не на лыжную маску (балаклаву), а, скорее, на обмотанную вокруг головы ткань. Скрепленную булавками. Может ли она припомнить что-нибудь по поводу бутылки с водой? Да, это был бренд Arrowhead. Как выглядело родимое пятно? Эмбер нарисовала округлое пятно в виде яйца.

Вспоминая, как мужчина накидывал на нее одеяло, чтобы согреть, Эмбер назвала его «вежливым».

Галбрейт это озадачило. Как после всего случившегося можно было назвать насильника «вежливым»? И это ее беспокоило. Возможно, он ведет себя как совершенно нормальный. Возможно, он даже полицейский. «Его будет нелегко разыскать», – сказала Галбрейт себе.

Осмотрев место преступления, Галбрейт отвезла Эмбер в больницу Сент-Энтони Норт – ближайшую, где имелись сотрудники, прошедшие специальную подготовку по обращению с жертвами изнасилования. Там должны были обследовать каждый сантиметр тела Эмбер в поисках улик. Но перед осмотром Галбрейт попросила женщину еще раз кое-что уточнить. Нападавший сказал, что она была его первой жертвой, но Эмбер думала, что он лгал.

– Мне кажется, он уже делал это раньше, – сказала она.

На обратном пути к месту преступления Галбрейт много размышляла. История Эмбер казалась почти невероятной. Насильник, одетый во все черное? С рюкзаком, в который положил «инструменты» – все необходимое для изнасилования? Насилующий женщину в оживленном жилом комплексе на протяжении четырех часов при свете дня?

Большинство насильников так не поступали. Обычно на жертву нападал кто-то из знакомых или, по крайней мере, известных ей людей: парень, бывший ухажер, знакомый из клуба. И весь «сюжет» изнасилования вертелся вокруг вопроса «зачем он это сделал?», а не «кто это сделал?». Согласно общенациональному исследованию, в 2014 году в Соединенных Штатах жертвами изнасилования стали 150 000 женщин и мужчин, что сравнимо с численностью населения города Форт-Лодердейл во Флориде. И 85 процентов нападавших были знакомыми потерпевших.

Галбрейт поняла, что имеет дело с относительно редким явлением: изнасилованием незнакомцем. Такие случаи легче довести до судебного разбирательства, потому что здесь речь идет о том, что обвинители часто называют «праведной жертвой». Такой праведной жертвой оказывается женщина, на которую на улице нападает незнакомец с оружием. Женщина пытается оказать сопротивление и кричит, но, в конце концов, у нее не остается выбора, кроме как подчиниться. Это может быть чья-то мать или дочь. У такой женщины любящая семья, уютный дом, постоянная работа. Она скромно одевается. Не злоупотребляет алкоголем. Не слоняется по неблагополучным районам города. Обвинители охотно расследуют обстоятельства подобных происшествий. Такие изнасилования соответствуют всем ожиданиям членов жюри в отношении женщин-жертв.

Эмбер удовлетворяла некоторым из этих критериев – но не всем. Уж слишком она казалась спокойной и холодной. Она разговаривала с насильником, называла его «вежливым». Перед обращением в полицию позвонила своему парню.

Но Галбрейт это не беспокоило. Она думала о нескончаемом разнообразии жертв изнасилования, как и всех женщин вообще. Это могут быть матери, подростки, проститутки. Они могут жить в особняках или дешевых отелях. Могут быть бездомными или страдать шизофренией. Могут быть белыми, чернокожими, азиатками. Могут выпивать, а могут быть трезвенницами. И их реакция на преступление может быть самой разной. Они могут истерически плакать. Или молчать. Могут рассказать о случившемся подруге или скрывать от всех. Могут сразу же вызвать полицейских, а могут ждать неделю, месяц, даже несколько лет.

Полицейские тоже расследовали случаи изнасилования по-разному. Хотя это одно из самых распространенных преступлений против личности, по поводу него никогда не было единого мнения. Некоторые следователи с самого начала настроены скептически. Женщины ведь могут солгать о том, что их изнасиловали, и некоторые действительно лгут. Предполагается, что полицейский должен расследовать случаи сексуального насилия очень тщательно. «Не каждая жалоба обоснованна или требует уголовного обвинения», – предупреждало одно из полицейских пособий по этой теме. Другие же – включая активистов, обеспокоенных тем, как «копы» спустя рукава относятся к изнасилованиям, – предлагали метод, основанный на доверии. «Начните с доверия» – таков был лозунг одной кампании, организованной группой полицейских в целях улучшения расследования случаев, касающихся сексуального насилия.

В центре споров всегда оказывался вопрос доверия. В большинстве случаев перед полицейскими предстает жертва с очевидными признаками насилия, но не всегда. При проведении судмедэкспертизы женщина, согласившаяся на сексуальную связь добровольно, может почти не отличаться от жертвы, изнасилованной под дулом пистолета. В случае сексуального насилия вопрос доверия к жертве часто столь же актуален, как и к обвиняемому.

Когда дело касалось изнасилования, Галбрейт следовала своему собственному правилу: слушай и проверяй. «Уж слишком много людей повторяют: “Доверяй жертве, доверяй жертве”, – объясняла Галбрейт. – Но я не думаю, что это верная позиция. Я считаю, что жертву нужно выслушать. А затем подтвердить или опровергнуть ее показания на основании других фактов».

К тому времени, когда Галбрейт вернулась к жилому комплексу, у места преступления толпились уже десятки полицейских и технических работников. Галбрейт, детектив Маркус Уильямс, детектив Мэтт Коул и криминалист Кали Джипсон вошли в квартиру. Уильямс орудовал щеточкой и ватными палочками в поисках отпечатков пальцев и образцов ДНК, а Джипсон с коллегами сделали 403 фотографии, запечатлев каждый выключатель, каждую стену, каждый угол.

Полицейские снаружи тоже делали снимки и рылись в мусорном баке. За дверью квартиры был обнаружен окурок, но Эмбер не курила. Поэтому двое полицейских, Майкл Гатке и Фрэнк Барр, прочесали окружность в поисках любого окурка и нашли один в пепельнице снаружи соседней квартиры, один между двумя припаркованными автомобилями и еще несколько на автостоянке. Они осторожно подобрали их и поместили в пакеты для улик, чтобы потом отвезти в полицейский участок.

Другие опрашивали соседей. За два дня полицейские Голдена постучали в каждую дверь жилого комплекса – всего их было шестьдесят – и опросили двадцать девять человек. Подобно специалистам, исследующим общественное мнение, они пользовались заранее подготовленным списком вопросов: видели ли вы что-нибудь подозрительное в этом районе? Кого-нибудь с рюкзаком или какими-нибудь странными предметами? Какое-нибудь необычное транспортное средство?

Дениз Мехнерт обошла тридцать квартир в трех разных зданиях, начиная с верхнего этажа и заканчивая первым. Один жилец сказал, что несколько дней назад ночью видел какого-то «коренастого» мужчину, проходившего по комплексу с фонарем на каске. Жилец из другого здания вспомнил, что после Рождества у комплекса парковался дом на колесах. Его сосед сказал, что видел владельца этого автодома. Он был в шляпе с широкими полями и «средних лет». Никто не помнил, чтобы видел кого-то, точно похожего на описание насильника.

В случае сексуального насилия вопрос доверия к жертве часто столь же актуален, как и к обвиняемому.

На заднем дворике Эмбер патрульный обнаружил следы. Один из них выделялся особо: расположенный отдельно от других след обуви, сохранившийся на клочке хрустящего снега. Джипсон попыталась сделать копию с помощью воска для снега – липкого вещества, которое разбрызгивают из баллончика и которое не должно дать снегу растаять. Но воск не прилипал к отпечатку. Поэтому она побрызгала на след флуоресцентной оранжевой краской. Неожиданно он засиял на белом фоне, похожий на отпечаток астронавта на лунной поверхности. Это было немного, но хотя бы что-то.

Галбрейт подбадривала следователей и криминалистов. Позже в тот же день кто-то из полицейских предложил устроить перекур.

– Продолжайте работу! – настаивала Галбрейт.

Место преступления она покинула гораздо позже наступления темноты.

Галбрейт выросла в Арлингтоне, самом заурядном пригороде Далласа в Техасе. Прежде ее отец был управляющим ресторана, потом программистом. Мать работала инженером-аналитиком в нефтяной компании. Они развелись, когда Галбрейт было три года; чуть позже мать вышла замуж снова. Девочка поддерживала связь с обоими родителями и их новыми пополнявшимися семьями.

В школе она была умницей, водившейся с хулиганами. Считала себя бунтаркой. Состояла в баскетбольной команде, но однажды ее отстранили на несколько игр, застав курящей в компании друзей. Она особо и не скрывалась: директор в бинокль увидел ее возле школьного спортзала с сигаретой в руке.

Окончив школу, Галбрейт поступила в колледж при Университете Северного Техаса. Собиралась попробовать свои силы в журналистике, хотя и не видела себя в будущем репортером. Ей нравились занятия по психологии. Серийные убийцы, насильники – все это очень занимало ее. «Мне нравилось разбираться, как работает сознание людей и как оно влияет на их поступки», – утверждает Галбрейт. Наконец советник колледжа предложил ей заняться уголовным правом. Она начала посещать курс по праву и общаться с полицейскими. Это ей понравилось. В основе работы полицейских – помощь людям, что находило отклик в ее душе. «Да, это общие рассуждения, но мне действительно нравится помогать. И еще нравится, когда люди несут ответственность за плохие поступки».

И все же Галбрейт решила не устраиваться в полицию сразу после окончания колледжа. Ей казалось, она не совсем подходит для такой работы. Уж слишком она дерзкая и несговорчивая. Слишком независимая. Может, даже не совсем добропорядочная.

– Я хотела стать полицейским, но думала – о нет, наверное, я не подойду, – говорит она. – Я недооценивала себя.

Она вышла замуж и вместе с мужем переехала в Колорадо, где он занимался починкой автомобилей. Там она устроилась на работу в тюрьме. Ее коллегам-охранникам нравилась такая работа.

– Лучшая из всех, что у меня были, – признавался один из них. – Вообще ничего не надо делать. – Но Галбрейт ее ненавидела, как раз потому, что ничего не надо было делать. Она работала в ночную смену и пересчитывала спящих заключенных, едва не сходя с ума от скуки. «Это не для меня, – повторяла она себе. – Мне нужно чем-то заниматься. Делать что-то полезное».

Тем временем брак ее разваливался: мужу не нравилась мысль о том, что его жена проводит все дни напролет в компании других мужчин. Они развелись. Галбрейт не жалела. «Я ни о чем долго не раздумываю. Просто иду вперед».

Затем произошло одно из тех неожиданных событий, которые меняют всю жизнь. Еще только приехав в Колорадо, Галбрейт подала заявление на работу в полиции Голдена – небольшого тихого городка, где начинают свою карьеру многие полицейские. Первой подвернулась вакансия в управлении исполнения наказаний, поэтому она и устроилась в тюрьму. Но через семь недель из Голдена позвонили и предложили на испытательный срок должность патрульного в ночной смене.

В тот же день Галбрейт уволилась из тюрьмы.

Голден более всего известен как место расположения штаб-квартиры пивоваренной компании Coors, основанной в 1873 году. Крупнейший в мире пивоваренный завод растянулся по всей долине к востоку от городка – огромная территория с серыми зданиями, стальными конструкциями и дымящими трубами, словно сошедшими со страниц романов Диккенса. Каждый год из этого комплекса выходят миллионы баррелей пива, направляясь в студенческие клубы, на спортивные матчи и на вечеринки, где дамам продают «два бокала по цене одного».

Но если пиво Coors и ассоциируется с веселыми пирушками, то сам городок Голден производит совсем другое впечатление. В историческом центре у подножия Скалистых гор проживают около девятнадцати тысяч человек. Город был основан в 1859 году во время «золотой лихорадки» у горы Пайкс-Пик и некогда был даже столицей Колорадо. В нем сохранилась атмосфера Запада. В центре выстроились большие банки и магазины с дощатыми фасадами. Городской совет размещается в старом здании капитолия штата. Многие жители держат лошадей. По улицам расхаживают лоси и олени.

На Рождество 2003 года Галбрейт впервые вышла на дежурство без офицера-инструктора. Она отметила это достижение с коллегой по полицейскому департаменту Голдена Дэвидом Галбрейтом, который позже стал ее мужем. Вскоре было получено и первое задание: Галбрейт велели убрать труп собаки на 70-м Шоссе, оживленной дороге между штатами, по которой в час проезжает 8541 автомобиль и которая проходит через Денвер. Прибыв на место, она обнаружила уже двух собак, угодивших под колеса и мгновенно разлетевшихся на кусочки. За время подготовки никто никогда не рассказывал ей, как убирать трупы собак со скоростного шоссе. Она остановила машину посреди дороги, заблокировала движение, после чего поместила останки в пластиковый мешок и оттащила в сторону. Где заодно избавилась и от съеденных ребрышек.

«Ведь я должна это сделать. Как-то должна сделать», – повторяла она себе.

Эти слова стали ее жизненным девизом. Галбрейт не любила жаловаться. Не любила оправданий. Она хотела делать свое дело. И для его исполнения готова была работать девяносто часов в неделю.

В 2007 году, беременная своим первым ребенком, Галбрейт подала заявление на работу детективом. Следственный отдел был невелик – всего один начальник и три следователя. Но поскольку Дэвид тоже работал в ночную смену, имело смысл чередовать семейные дела и работу. Кроме того, Галбрейт не была лишена честолюбия. В службе правопорядка детективы часто занимают самое выгодное положение. Получают самые крупные дела. Часто больше зарабатывают. Они – «круглые отличники» в школе уличных полицейских. «Я должна это сделать», – говорила она себе.

И она получила эту работу, не без некоторых нежелательных последствий. Некоторые полицейские в Голдене перешептывались, что ее назначили детективом только из-за беременности – как бы из желания сохранить в штате. Эти разговоры выводили Галбрейт из себя. Но она отвечала на них единственным известным ей способом: работала еще усерднее.

В маленьких городках детективы расследуют любые преступления. Но Галбрейт осознала, что ее больше привлекают инциденты, связанные с сексуальным насилием. Один случай касался тинейджера, который приставал к живущему по соседству десятилетнему мальчику. Две семьи поддерживали тесную связь, как и все в этом районе. Жены вместе распивали вино, дети играли друг с другом, мужья совместно проводили выходные. Обвинение внесло суматоху в их размеренную жизнь.

– Оно перевернуло всю округу, – говорит Галбрейт.

Вместе с коллегой она допросила жертву. Воспоминания мальчика были четкими и конкретными. Он сказал, что обвиняемый пристал к нему на диване. Он помнил подробности: например, какая обивка была на этом диване. Вроде бы пустяк, но достаточно, чтобы Галбрейт убедилась в том, что мальчик не выдумывает. А когда родители обвиняемого позволили поговорить с их сыном, тот отвечал уклончиво. Сидя рядом с отцом, тинейджер расплакался. Галбрейт с коллегой вышли на крыльцо.

Если в случае убийства часто черное было черным, а белое белым, то при изнасиловании все выглядело размыто и неопределенно.

– Я его собираюсь арестовать, – сказала она.

– Ты точно все продумала? – спросил он.

– Очень большая вероятность правды. Пусть присяжные решают.

На суде тинейджера признали виновным. Проживавшие в районе семьи обвиняли во всем Галбрейт. Они видели в ней не в меру усердного и стремившегося выслужиться полицейского, испортившего парню будущее. Галбрейт же воспринимала это как торжество справедливости: «А что, если бы он сделал это с другими? Что, если бы продолжил так поступать? Если остановить его сейчас, вероятно, у нас не возникнет больше жертв в будущем».

Многие детективы по возможности избегали случаев, связанных с сексуальным насилием. Такие дела ценились не так высоко, как убийства; никто не снимал фильмы про изнасилования. Если в случае убийства часто черное было черным, а белое белым, то при изнасиловании все выглядело размыто и неопределенно. И жертвы изнасилования были живыми, им было больно и неприятно. Их боль была ощутима, и от них невозможно было отмахнуться.

В какой-то степени справляться с переживаниями при расследовании изнасилований Галбрейт помогала вера. Вместе с мужем они были воспитаны в баптистской среде и повторно пришли к вере во взрослом возрасте. В Колорадо они посещали надконфессиональную евангелическую церковь и иногда даже следили за безопасностью воскресных служб.

– Я знаю, что Он даровал мне определенные силы, поэтому я должна использовать их. Даже если это больно, – говорит Галбрейт.

Особенный отклик в ее душе находил один отрывок из Библии. В Книге Исаии (6:1–8) говорится о том, как Бог предстал перед ним в окружении серафимов и искал того, кто мог бы распространять Слово. Он вопрошал: «Кого мне послать?» И Исаия услышал свой голос: «Вот я. Пошли меня!» Галбрейт считала, что тоже ответила на этот призыв. Она поступила на работу в полицию, чтобы помогать людям. И вот перед ней жертвы, которым нужна помощь в самый темный для них час. Она не всегда знала, как сделать так, чтобы им стало лучше. Но знала, что должна найти путь.

«Меня спрашивают: “Почему ты берешься за дела, связанные с сексуальным насилием и детьми?” Я не нахожу в этом никакого удовольствия. Но кто-то же должен это делать. И кто-то должен делать это хорошо».

Когда Галбрейт подъехала к своему дому, уже было темно. Она чувствовала себя полностью измотанной. Незадолго до этого пришлось искать место для ночлега Эмбер, которая была слишком напугана, чтобы оставаться в своей квартире. В конце концов, один из полицейских вызвался отвезти девушку к подруге.

Дэвид уже помыл посуду и уложил детей спать. Эти несколько часов они могли посвятить себе. Как и другие работающие супруги, они обсуждали события своего трудового дня, только истории Галбрейт часто оказывались мрачными.

Так было и тем вечером. Стейси описала мужу некоторые подробности дела, рассказала про мужчину в маске. Про изнасилование, длившееся четыре часа. Про сделанные насильником фотографии.

– И только представь себе, под конец он заставил ее мыться в душе.

Дэвид долго не решался что-то сказать, но все же не сдержался. В 2008 году он оставил работу в Голдене, чтобы устроиться полицейским в Уэстминстере, еще одном пригороде поблизости. Пять месяцев назад в полицию Уэстминстера заявили об изнасиловании в жилом комплексе. Дэвид тогда патрулировал комплекс в поисках подозрительных людей. Он слышал, что преступление совершил мужчина в маске. И что он фотографировал женщину. И что перед уходом заставил жертву помыться в душе.

– Утром первым же делом позвони в мое отделение, – сказал он Стейси. – У нас был похожий случай.

3

Взлеты и падения

10 августа 2008 года

Линвуд, штат Вашингтон

Это было не бог весть что – совершенно обычная квартира с одной спальней в совершенно обычном жилом комплексе. Не так уж много мебели, да и та по большей части пластиковая. Она прислонила к стене две свои гитары, обе акустические. Компьютерный монитор поставила на полу в углу.

Не бог весть что, но ее, личное. Первое место, которое она могла назвать своим после долгих лет жизни в домах других людей. Мари гордилась этим местом. Она гордилась тем, что у нее вообще есть свое место. Она знала, что многие из подобных ей рано или поздно оказываются в тюрьме, в центре реабилитации для наркозависимых или на улице.

В это воскресенье она занималась уборкой. Ей нравилось, когда вокруг чистота и порядок. Она прошлась по дому, прикидывая, что убрать, а что оставить. Ненужные вещи вынесла в кладовку на заднем крыльце. При этом она постоянно открывала и закрывала стеклянную дверь.

Остаток дня планировала провести с друзьями в церкви. Другие восемнадцатилетние в первые месяцы независимости предпочли бы провести выходные в поисках приключений, проверяя границы дозволенного. Но Мари хотела остепениться. Она находила удовольствие в нормальной жизни, что было не так уж и странно, если учесть, сколько всего ей пришлось пережить.

Позже психологическое состояние Мари будет оценивать Джон Конте, профессор Вашингтонского университета, специалист по психическому здоровью и детским психологическим травмам. Конте расспрашивал Мари пять часов и составил длинное экспертное заключение, включавшее в себя раздел об истории развития:

Со своим биологическим отцом она встречалась лишь однажды. Утверждает, что не так уж много знает о своей биологической матери, которая, по ее словам, часто оставляла ее на попечение своих партнеров… Утверждает, что проживала в приемных семьях с шести или семи лет.

Конте продолжает писать тем же сухим, клиническим языком, хотя речь шла о крайне мрачных вещах. Как упоминается в отчете, жизнь Мари до опеки складывалась «в основном из неблагоприятных событий».

Она считает, что какое-то время жила с бабушкой, которая не слишком хорошо «заботилась о ней». Помнит, что голодала и ела еду для собак. Она не помнит, чтобы ее биологическая мать ухаживала за ней. Она помнит, что ее подвергали физическим наказаниям (например, били по рукам мухобойкой).

Она не знает, посещала ли детский сад. Кажется, ей пришлось дважды учиться во втором классе, и иногда она пропускала школу. Помнит, что не любила полицейских, потому что они забирали ее и братьев с сестрой из дома. Она подвергалась сексуальному и физическому насилию. Сексуальное насилие, по ее словам, происходило часто. Она вспоминает, как их собаку избивали многочисленные партнеры матери.

Она вспоминает, что, перед тем как ее забрали из дома, они несколько раз переезжали из штата в штат…

Что касается проживания под опекой, Конте приводит следующие подробности:

Достаточно сказать, что ситуация была типичной для детей, находящихся под государственной опекой: многочисленные переезды, частая смена мест проживания (домов) и школ, появление и исчезновение очередных опекунов и профессионалов, травмирующие впечатления и в целом недостаток постоянства.

Мари была вторым ребенком из четырех детей своей матери. Это были ее единоутробные братья и сестра, но они себя так не называли. «У меня были старший брат, младший брат и младшая сестра», – говорит Мари. Иногда она попадала в один приемный дом со своими братьями и сестрой. Но по большей части они жили раздельно. Имеются ли у нее братья или сестры со стороны отца, она не знает.

Мари с ранних лет принимала средства от депрессии. «Я сменила семь разных препаратов. Золофт – лекарство для взрослых. Но я его принимала с восьми лет».

Самое тяжелое, по ее признанию, было оставаться в неведении о том, как устроена программа государственной опеки. Взрослые не объясняли, почему ей нужно переезжать. Они просто перевозили ее. Она сменила «возможно, десять или одиннадцать» приемных семей и дважды попадала в групповые дома. Она предпочитала проводить время вне дома, но иногда, наоборот, не выходила на улицу. «В Беллингеме я постоянно сидела одна в своей комнате. Играла со своими плюшевыми животными».

Постоянная смена школ также оказалась тяжелым испытанием. Для Мари это стало обыденностью. «Начинать все сначала, заводить новых друзей. Было нелегко, но я привыкла».

Переход в старшую школу казался концом нестабильности. Многие ученики волнуются перед переходом в старшие классы, но Мари не могла дождаться этого дня. В десятый класс она пошла в Пьюаллупе, километрах в пятидесяти от Сиэтла. Записалась на все занятия, которые хотела посещать. Завела много новых знакомых. Что важнее, она переехала в новую семью, которая ей нравилась. В этой семье ее любили. И планировали удочерить.

– Это было здорово, – говорит Мари.

Но в первый же день занятий Мари вызвали с уроков. Представитель службы поддержки сказал ей: «Ты больше не можешь жить в этой приемной семье. У них отобрали лицензию». Большего он сказать не мог из-за обязательства по неразглашению. Мари снова пришлось все оставить. «Я чуть не расплакалась, – говорит она. – Мне дали едва ли не двадцать минут на сборы».

В качестве временной меры Мари определили в семью Шэннон и Джино в Белвью – оживленном высокотехнологическом центре с высотными зданиями, расположенном к востоку от Сиэтла. Шэннон, риелтор и приемная мать со стажем, познакомилась с Мари на встречах с детьми с тяжелым прошлым и почувствовала в ней родственную душу. Обе они были «слегка чокнутыми», как говорит Шэннон. «Мы смеялись друг над другом и шутили. Мы были во многом похожи».

Обе быстро нашли общий язык. Для Шэннон Мари была просто «приятной и симпатичной». Мари не жаловалась на то, что ей довелось пережить. И не думала о том, что ее ожидает. Шэннон не нужно было заставлять Мари ходить на занятия, хотя школа находилась довольно далеко. Мари умела поддерживать беседу со взрослыми. Она охотно чистила зубы, расчесывалась; говоря проще, с ней «было легко» – по крайней мере, «гораздо легче, чем с другими детьми». Мари с радостью осталась бы в Белвью, и Шэннон тоже этого хотелось. Но в то время у них с мужем на попечении уже был приемный ребенок – девочка-подросток, требовавшая пристального внимания. Иначе они, как утверждает Шэннон, «взяли бы Мари, не задумываясь».

Через пару недель Мари покинула дом Шэннон и переехала к Пегги, которая работала защитником детей в приюте для бездомных и жила в Линвуде, небольшом городке километрах в двадцати пяти от Сиэтла.

«Она была моим первым приемным ребенком. Я готовилась взять младенца. Купила колыбель. А мне дали шестнадцатилетнюю, – вспоминает Пегги. – Но это было неплохо. У меня была кое-какая подготовка в области психического здоровья, и я действительно довольно долго работала с детьми. Наверное, в агентстве подумали: “Ну, она справится”. Вот так и получилось».

Пегги получила описание истории жизни Мари на сотне страниц с длинным списком мест проживания.

– Просто сердце разрывалось, – говорит Пегги. Она прочитала многое, но не все. – Иногда не хочется знать всего. Хочется просто посмотреть на ребенка, без всякого предвзятого мнения, понимаете? Не хочется навешивать на него ярлыки. Когда я встречаюсь с ребенком, я хочу видеть его таким, какой он есть.

На взгляд Пегги, они неплохо поладили с самого начала. «Мари походила на маленькую девочку. Гуляла вокруг дома, заходила во двор, все проверяла. “О, смотри, как здорово!” Была такой оживленной, энергичной, но временами становилась эмоциональной, очень эмоциональной». Мари переживала, что ее забрали из дома в Пьюаллупе. Пегги разрешила ей подолгу разговаривать по телефону, чтобы поддерживать связь с оставшимися там друзьями. В итоге Мари наговорила на крупную сумму.

– Я даже удивилась, насколько легко она справляется, – говорит Пегги. – Она пошла в новую школу. И в самом деле, удивительно. Могла бы просто заявить: «Не буду ходить в школу». Но она так не сказала, а пошла, и делала все, что ей говорили. Выполняла работу по дому. Меня очень впечатлила ее стойкость.

Но такого рода отношения – между приемной матерью, для которой это первый ребенок, и подростком со сложной психологической историей – неизбежно сопряжены с трудностями. Так и оказалось. «Временами она была очень напряженной, – вспоминает Пегги. – Трудно любить кого-то, кого ты узнала так поздно. Ей было шестнадцать лет, и она уже была сердита на мир. Тогда мне казалось важным помочь ей войти во взрослую жизнь. Но трудно начинать это с тем, кому уже шестнадцать. Не знаю, как она сама это воспринимала, но…»

Мари считала, что между ними мало общего. Девочке нравились собаки, а Пегги – кошки. Мари нравилось гостить у других детей. У Пегги она была предоставлена сама себе.

– Поначалу мы и характерами не сходились, – вспоминает девушка. – Трудно было найти общий язык.

Мари поддерживала связь с несколькими приемными родителями, особенно с Шэннон. Пегги не возражала. Вскоре она и сама подружилась с Шэннон. Обе приемные матери делились мыслями о Мари и в каком-то смысле вместе воспитывали ее. У Шэннон была копна непокорных кудряшек и веселый нрав. Они с Мари катались на лодке, гуляли в лесу, вместе садились на диету, на протяжении нескольких недель подсчитывая калории. Мари делилась с ней своими переживаниями; она всегда могла обнять Шэннон и поплакать. Иногда девочка оставалась ночевать в ее доме.

Пегги была сторонником дисциплины. Родителем, который настаивает на том, чтобы ребенок обязательно был дома к определенному часу. Ей Мари порой казалась слишком необузданной и эксцентричной.

– Очень, очень вызывающее поведение, – говорит Пегги. – Например, может войти в магазин с друзьями и начать кататься на тележке. Вести себя по-настоящему глупо.

Пегги с ее аналитическим складом ума и постоянными советами «умерь пыл» была не так близка к Мари, как Шэннон.

– Мы были разными, – признает Пегги.

Пегги было неприятно видеть, как Мари борется за признание. Только переехав к Пегги, она носила темную одежду, даже немного запущенную и нестиранную. Но потом выбрала пальто с белым воротником, потому что, по ее мнению, такое должны носить девочки, а затем засунула его подальше в шкаф, когда оказалось, что это не так. Пегги видела, что Мари не совсем довольна школой. Это была типичная школа из фильмов, со всеми клише, вроде «групп по интересам», «чирлидерш» и «качков». Мари была скорее «творческой личностью», увлекавшейся рисованием и музыкой.

Вместе Пегги и Мари нашли другую школу, которая подходила девочке лучше.

А потом произошло еще одно событие.

Через подруг Мари познакомилась с Джорданом, старшеклассником, работавшим в «Макдоналдсе».

– Мы встречались в магазине, а потом гуляли по школьному двору, ну, знаете, как обычно гуляют, часами, – вспоминает Джордан об их первых свиданиях. Вскоре дружба переросла в нечто большее. Джордану Мари казалась радостной и легкой в общении, несмотря на тяжелое прошлое. – Просто хороший человек, с которым приятно находиться рядом… С ней никогда не нужно было скрывать своих чувств. Она не говорила ничего такого, что бы их задевало. Она не добивалась внимания со стороны друзей и знакомых. Никогда ничего не делала из ряда вон выходящего или прямо сумасшедшего.

Джордан воспринимал Мари иначе, чем Пегги, но это не должно удивлять. Пегги считала, что Мари хочется внимания. Джордан же думал, что она избегает внимания. Подростки часто ведут себя по-разному с друзьями и родителями. Но в случае Мари все немного сложнее.

– Люди воспринимают меня иначе, чем я сама, – утверждает она. Мари считала себя дружелюбной, общительной, не склонной к театральности или кокетству.

По оценке Мари, самое счастливое время в ее жизни – в шестнадцать-семнадцать лет, а самый счастливый день – возможно, тот, когда подруга, старшеклассница, обучала ее премудростям фотографии.

– Я часами находилась на пляже, наблюдая за закатом, и это было мое любимое занятие, – говорит Мари. – Особенно мне нравилась одна ее фотография. Мы пришли к океану, часов в семь вечера. Не знаю, что на нас нашло, но я запрыгнула в воду, а потом выпрыгнула и откинула назад волосы.

Подруга запечатлела этот момент. После она немного отредактировала снимок, затемнила некоторые участки. Мари походила на русалку, появляющуюся из приливной волны в лучах заходящего солнца.

Мари выложила фотографию на Myspace и сохранила в онлайн-альбоме на Photobucket.

Перейдя в выпускной класс, Мари решила оставить школу, получив эквивалентный диплом о среднем образовании. Этот последний проведенный с Пегги год был отмечен напряжением в отношениях, как это типично для многих подростков с родителями. Мари настаивала на своем, поздно приходила домой. Пегги же пеклась о дисциплине и утверждала, что необходимо соблюдать правила.

– Так нельзя, – говорила Пегги.

Мари отвечала:

– Не тебе указывать, что мне делать.

На взгляд Шэннон, это был один из тех периодов непокорности, что сопровождают любой переход к зрелости: «Желание делать то, что хочется. Нежелание следовать правилам. Она экспериментировала со стилями одежды, пробовала различные пути. Как и многие другие подростки. Начала курить, все такое». Весной 2008 года Мари исполнилось восемнадцать. Она могла остаться с Пегги при условии соблюдения правил. Но Мари хотелось начать жить самостоятельно.

В Интернете Пегги нашла проект «Лестница» – запущенную годом ранее пилотную программу. Эта программа финансировалась в основном за счет государственных грантов и предоставляла жилье молодым людям, ставя себе целью сокращение количества бездомных. Участники программы учились самостоятельности и «финансовой грамотности». Частные домовладельцы получали гарантированную ренту и вклады. Всего в проекте «Лестница» было пятнадцать мест для детей, находящихся на государственном попечении, но Мари удалось в нее попасть. Она переехала в жилой комплекс в Линвуде, благодаря чему могла оставаться неподалеку от Пегги.

В 1920-х годах, за несколько десятилетий до того, как Линвуд получил свое нынешнее название, этот городок славился птицефермами, производя за год столько яиц, что их хватило бы, «чтобы выложить от Нью-Йорка до Сан-Франциско». В настоящее время жители Сиэтла воспринимают Линвуд в основном как Мекку розничной торговли. Главной достопримечательностью города является торговый центр Олдервуд-молл со 165 магазинами, от Abercrombie & Fitch до Zumiez. Жилой комплекс Мари выходил на Cascades и располагался недалеко от торгового центра, в нескольких кварталах.

Мари решила, что, как только встанет на ноги, запишется в колледж и будет изучать фотографию. На цифровой Nikon она снимала животных, насекомых и разнообразные живописные виды. Она гуляла по пляжу с выброшенными на берег корягами и снимала отпечатки собачьих лап на песке. Или солнце над заливом, или снежные шапки Олимпик-Маунтинс над волнами. Но пока что она устроилась на работу в Costco, клубный магазин-склад, славящийся щедрыми окладами и льготами. Мари предлагала посетителям образцы продуктов. Ее вовсе не беспокоило, что приходится проводить на ногах шесть часов подряд. Ей нравилось общаться с людьми, тем более что не нужно было убеждать их совершать покупки. Работа также позволяла ей заводить знакомых вне круга приемных детей.

Итак, у Мари было свое жилье, доход и диплом, эквивалентный диплому о среднем образовании. Она получила поддержку в проекте «Лестница». Она жила под боком у Пегги. В конце концов, ей удалось преодолеть все неприятности – оскорбления, нестабильность, голод. Она поставила себе простую цель, вполне досягаемую. «Я хотела быть нормальной. Хотела стать обычным человеком, у которого есть работа и дом. Я просто хотела жить, как все. По возможности счастливо». Мари не хотела, чтобы все плохое из ее прошлого влияло на нынешнюю жизнь.

Закончив уборку по дому, Мари отправилась с Джорданом в церковь. Они встречались более года, но два месяца тому назад решили побыть просто друзьями. Джордан заинтересовался вероучением свидетелей Иеговы, осуждавшим добрачный секс, и боялся показаться лицемером, если они с Мари продолжат встречаться. Но все же их отношения оставались довольно близкими. Они оба страдали от бессонницы и ночью часами разговаривали по телефону. Они даже говорили о том, что когда-нибудь поженятся.

Вечером Мари посетила Эшли – подругу, с которой познакомилась во время подготовки к диплому. Мари еще не получила водительские права – у нее были ученические, – поэтому они договорились о том, что ее отвезет домой мать Эшли. Когда они подъехали к дому, оказалось, что Мари забыла ключи – она часто забывала ключи или телефон. Поэтому пришлось возвращаться к Эшли, а потом опять ехать домой.

Прежде чем лечь спать, Мари поднялась на несколько минут к своей соседке Нэттли – восемнадцатилетней девушке, участнице проекта «Лестница». Она жила этажом выше. В каждую квартиру трехэтажного здания можно было войти снаружи. К себе Мари спустилась уже в десятом часу. Она зашла внутрь, заперла переднюю дверь и приготовилась к бессонной ночи.

В 21:49 зазвонил телефон. Это был Джордан. (После он проверил свою историю звонков, чтобы сообщить полицейским точное время.) Мари и Джордан поговорили минут пятнадцать. После Мари поиграла немного на гитаре.

В 0:30 Джордан позвонил снова. На этот раз они проговорили несколько часов. Наступил понедельник, 11 августа. Разговор длился до 4:30 и закончился, лишь когда у Джордана села батарейка.

В 4:58 Джордан позвонил снова.

На этот раз они проговорили до четверти шестого.

Затем Мари заснула.

4

Алхимия страха

10 августа 2010 года

Уэстминстер, штат Колорадо

Августовским утром в палате 24 экстренного отделения больницы Сент-Энтони Норт в пригороде Денвера на кровати сидела женщина в возрасте. Она ела йогурт, запивая его водой из прозрачной пластиковой бутылки. Краска на ее рыжеватых волосах потускнела. Одета она была в толстовку с длинными рукавами, на груди красовался радужный всплеск. Тонкие ноги торчали из голубых шорт.

В 8:04 раздался стук, в палату вошла еще одна женщина – с длинными светлыми волосами и голубыми глазами. На ней была голубая рубашка-поло и брюки цвета хаки с полицейским значком на бедре. При взгляде на пациентку, с красными глазами и разводами на щеках, она подумала, что та похожа на потерявшегося ребенка. Присев на колени, женщина представилась. Это была детектив Эдна Хендершот.

– Я знаю, что с вами произошло нечто ужасное. И я пришла, чтобы выяснить, что именно.

Ранним утром Сара уже поведала свою историю соседям, стоя на прохладном ветерке у дверей своей квартиры. После пересказала молодому полицейскому, отвозившему ее в больницу на патрульной машине. А потом, сидя в палате, рассказала женщине, которую полиция назначила ей для поддержки.

Она собралась с духом и приготовилась рассказать свою историю еще раз.

В начале месяца Сара переехала в новую квартиру. После нескольких дней беспрерывного разбора вещей и размышлений о том, куда поставить диван и как украсить спальню, распаковки коробок с одеждой, обувью и посудой она решила отдохнуть. Утро понедельника она провела у бассейна. Погуляла по дорожке, ведущей вокруг жилых зданий. Вечером почитала Библию у себя дома. Примерно в полночь переоделась в ночную сорочку и заснула под гудящий звук вентилятора.

Примерно в три тридцать она проснулась. Что-то тяжелое упиралось ей в спину и прижимало к кровати. Это оказался мужчина, севший на нее верхом. Он отвел ее руки в стороны. Она закричала, но крик, казалось, замер у нее в горле.

– Просто молчи, – сказал мужчина. – Я не причиню тебе вреда, если будешь делать все, что я скажу. У меня есть пистолет, и я воспользуюсь им, если придется.

Сара сказала Хендершот, что мужчина был одет в белую футболку и тренировочные штаны. Лицо его закрывала черная маска. Завязав ей руки за спиной, он снял с нее нижнее белье. Приказал перевернуться и принять определенную позу. Сделал фотографии на фотоаппарат. Если она двигалась не так, как было нужно ему, он ее поправлял.

– Если не будешь слушаться, эти фотографии разойдутся по всему Интернету. Все их увидят, – пригрозил он.

Он отдавал приказания Саре на протяжении трех часов. Насиловал ее, а потом отдыхал. Снимал и снова отдыхал. Сара называла эти периоды «сессиями». Насколько она помнила, всего было девять таких сессий. Иногда она жаловалась, что ей больно.

– Просто расслабься, – говорил он. Один раз, как сказала Сара следователю, она умоляла насильника остановиться.

– Я не плохой человек, – сказала она ему.

– Да, ты не плохой человек, – ответил он. – Но ты оставила открытым окно.

Когда он закончил свои дела, за окном уже светало. Он принялся уничтожать улики. Протер тело Сары влажными салфетками. Приказал ей почистить зубы и язык. Забрал часть постельного белья.

– Я не оставляю улики полиции, поэтому это придется унести, – сказал он.

Потом он приказал Саре зайти в душ и мыться двадцать минут. Сара спросила, как она узнает, когда закончилось время. Она попросила дать ей таймер.

– Где он? – спросил мужчина.

– Там, на кухонном столе, – ответила она.

Это был белый «Санбим».

Он установил таймер на двадцать минут и поставил на тумбочку у раковины. Затем закрыл дверь и ушел.

Сара стояла под душем, ощущая стекавшие по ней струи воды и прислушиваясь к тиканью. Через 1200 секунд раздался треск, похожий на летнее пение цикад. Сара вышла из душа и вытерлась. И стала оценивать беспорядок.

Насильник похитил с кровати зеленую атласную наволочку – ту, что подарила ей мать.

Взял 200 долларов из сейфа под кроватью.

Украл фотоаппарат.

Изменил навсегда ее жизнь.

Рассказывать такое нелегко. На протяжении всего рассказа Сара всхлипывала. Хендершот успокаивала ее. Через полчаса детектив решила, что с Сары достаточно. Встав, она сказала, что сейчас Сару осмотрят. Возможно, насильник избавился не от всех улик. Возможно, внутри нее есть следы его ДНК.

– Остается только надеяться, – сказала Сара.

По дороге к жилому комплексу Сары Хендершот мысленно составляла список задач. После шестнадцати лет службы в полиции это делалось автоматически. Нужно сказать полицейским, чтобы они опросили соседей и проверили мусорный бак. Криминалисты должны обыскать квартиру и местность вокруг. Кто-то должен записать сведения обо всех, имевших доступ к квартире Сары.

«Свистать всех наверх!» – промелькнуло у нее в мыслях.

Хендершот выросла в пригороде к западу от Денвера, населенном преимущественно представителями среднего класса. Детство она провела в Арваде, ближнем пригороде с населением в сотню тысяч человек. Ее мать преподавала музыку в местной начальной школе и играла на фортепьяно и органе в пресвитерианской церкви. Отец был членом общественного собрания штата Колорадо и принимал участие в местной политике. У нее были старший и младший братья.

Родители старались вырастить дочь настоящей леди. Мать записала ее на балет и пыталась обучать игре на фортепьяно. Родители регулярно посещали центр искусств, расположенный в нескольких кварталах от дома. Но ничего из этого не находило отклик в душе девочки.

– Я заходила в гостиную, где стояло фортепьяно, а там уже находилась моя очаровательная мамаша, ожидавшая, когда же я сяду и стану играть. Наверное, от меня она тоже приходила в ужас. Да, я понимаю, что так говорить нехорошо, но я ненавидела такие моменты. Мне хотелось играть на улице, бегать и развлекаться с друзьями. Мне не хотелось играть на этом дурацком фортепьяно.

Хендершот была классической девчонкой-сорванцом. Она любила спорт. Занималась плаванием. Хорошо играла в футбол. Когда мода на женскую гимнастику еще только-только зарождалась, она уже выступала на соревнованиях по всему Колорадо. В старшей школе она была вратарем команды «Арвада-Хай».

Хендершот не смогла бы точно сказать, что привлекало ее в работе полицейских. Среди родственников у нее не было ни детективов, ни преступников – что в других случаях служит частым мотивом.

– У меня нет готового ответа, – говорила она. – Я просто знала, что буду заниматься как раз этим.

Карьерный путь ее не был прямым. Окончив старшую школу в 1988 году, она изучала уголовное дело в двух колледжах. Но денег не хватало, поэтому она начала работать. Стояла у кассы в Wendy’s. Полировала столы и подрабатывала официанткой за 2,5 доллара в час плюс чаевые в местном мексиканском ресторане.

Но она твердо решила стать полицейским. В 1990 году Хендершот устроилась работать секретарем в офисе шерифа округа Адамс, где вела записи по заключенным местной тюрьмы. Год спустя оставила эту работу и перешла в службу спасения, став диспетчером на телефонной линии 911 полицейского департамента Арвады. Ночью дежурила, а днем посещала платные занятия в полицейской академии. После получения диплома ей не пришлось уезжать далеко от дома. Ее нанял патрульным Уэстминстер – город в Колорадо по соседству с Арвадой. 19 сентября 1994 года она приняла присягу.

Уэстминстер часто называют спальным пригородом Денвера. В каком-то смысле так и есть. Это город с населением в сотню тысяч человек, в основном белых и представителей среднего класса. По выходным трибуны местных стадионов заполняют родители, наблюдающие за играющими в футбол детьми. На перекрестках теснятся гипермаркеты. Вдоль шоссе Денвер – Боулдер, своеобразного хребта города, выстроились дома в стиле ранчо и жилые комплексы. Но как и во многих других «внутренних» пригородах, обстановка здесь далека от идеальной. В соседних районах орудуют банды и процветает торговля наркотиками. Здесь случается достаточно преступлений, чтобы начинающий полицейский имел возможность зарекомендовать себя.

После пяти лет патрульной службы на улицах Хендершот обогнала конкурентов и устроилась в оперативное подразделение Вест-Метро по борьбе с наркотиками. В эту элитную группу включали отличившихся полицейских со всего региона. Эдна Хендершот была в ней единственной женщиной. Сослуживцы стали называть ее «Эд».

Хендершот быстро поняла преимущества своего пола. Как коллеги, так и преступники находили ее внешность потрясающей. Когда начальство решило разобраться с одним наркодилером, она вызвалась добровольцем. «Наверное, звучит немного высокомерно, но когда они сказали: “Кто готов прижать этого гада?”, я ответила: “Ну, наверное, я”. Просто мерзко думать о том, чего можно добиться одним взмахом волос и хихиканьем».

Хендершот работала под прикрытием. Это удавалось ей как нельзя лучше. Она умела превращаться в глупую блондинку. Или в крутую байкершу. Или во взволнованную мамашу посреди спора об опекунстве. Когда подозреваемые предлагали ей «отведать чего покрепче» или раздеться, у нее всегда находились извинения.

– Поеду домой и там уж оторвусь, – говорила она. Или: – У меня завтра встреча с социальными работниками, надо подготовиться. Однажды она работала над делом, в котором был замешан заместитель начальника полиции, доставлявший наркотики и оружие бандитам в тюрьму. Хендершот завоевала доверие подозреваемого, познакомившись с членом банды, который и представил ее. После ареста продажного полицейского Хендершот предстала перед ним в своем обычном виде. Там был и член банды в наручниках. Он отказывался поверить в то, что Хендершот на самом деле служит в полиции.

– Я этим очень гордилась, – говорит она. – Была настолько убедительной, что он купился.

Но похвала не удовлетворяла Хендершот. Ее назначили полевым инструктором, игравшим роль наставника для молодых полицейских. На протяжении двенадцати лет, оценивая показатели Хендершот, начальники неизменно ставили ей самую высокую оценку для командной работы: «исключительно».

К 2007 году в личной жизни Хендершот произошли перемены. Она вышла замуж во второй раз – первый брак закончился разводом за несколько лет до того. Ее новый муж, Майк Хендершот, ранее служил сержантом полиции в Голдене, а позже стал начальником оперативной группы в пригороде Денвера. Он предложил ей руку и сердце под Эйфелевой башней. Они нашли дом, достаточно большой для себя, собаки и двух кошек, и переехали в него.

Хендершот решила оставить работу под прикрытием – она занималась ею слишком долго, и ее внешность могла быть известна преступникам. Но она волновалась по поводу нового назначения. Добьется ли таких же успехов, как на прежнем месте? «Я достигла определенных высот еще до сорока лет. А теперь что?»

Новым местом работы стал отдел преступлений против личности. Хендершот неожиданно оказалась в новом для себя мире. Жертвами здесь были люди, которых ранили, насиловали или убивали. Раньше, заполняя бумаги о продажном полицейском, она в графе «пострадавший» писала «штат Колорадо» или «Соединенные Штаты Америки». Теперь же приходилось вписывать чье-то имя. Имя того, с кем она сидела и разговаривала, того, чьи страдания наблюдала непосредственно, или того, чья смерть погрузила в траур всю семью.

Это немного обескураживало.

«Я буквально ощущала физическое напряжение. Черт! Непростое дело. Они же на сто процентов зависят от меня. Теперь я тут решаю».

Закончив опрос в больнице, Хендершот поехала в квартиру Сары на востоке города. В десять часов утра уже стояла жара. Здания в комплексе были трехэтажными, с оранжевыми панелями и кирпичными фасадами. У них был общий бассейн, клуб и дорожка для прогулок. Жили здесь синие воротнички: санитары, монтажники кабельного телевидения, работники фастфуда.

У квартиры Хендершот встретила полицейского Криса Пайлера, занимавшегося поиском свидетелей. Он поговорил с соседями, вызвавшими полицию после того, как к ним в дверь постучала Сара и попросила о помощи. Пара тоже недавно переехала в этот комплекс. Они выслушали от Сары подробный рассказ об изнасиловании. Женщине эти подробности не показались слишком уж убедительными.

Например, Сара утверждала, что насильник заставил ее вымыть волосы. Но волосы Сары были сухими. Также, на взгляд женщины, Сара отпускала странные замечания. Она сказала:

– О, вы тоже только что переехали. Только этого вам не хватало.

Женщина не утверждала, что Сара лжет. Просто она вела себя странно.

– Я бы так не вела себя на ее месте, – сказала она Пайлеру.

Скептицизм женщины не удивлял. Когда дело касалось изнасилования, к словам и поступкам жертвы часто относились с сомнением – и не только полицейские, но и родные, и знакомые. Как в полиции, так и среди широкой публики распространено мнение, что не все сообщения об изнасиловании правдивы. Проблема в том, что никто не знает, сколько именно случается ложных сообщений. Криминалисты на протяжении нескольких десятилетий пытались установить, сколько именно женщин лгут, сообщая о том, что их изнасиловали. И все приходили к одному выводу: таких очень много. В 2006 году сержант английской полиции представил доклад о том, что лживы около 90 процентов сообщений об изнасиловании. Его отчет подвергли жесткой критике из-за слишком малой выборки – всего восемнадцать случаев. Феминистка Сьюзан Браунмиллер, чья книга «Против нашей воли: мужчины, женщины и изнасилование» повлияла на целое поколение активистов, называла цифру в два процента – хотя и по поводу этого показателя высказывались серьезные сомнения.

Исследователи-специалисты по сексуальному насилию установили диапазон для ложных сообщений от двух до восьми процентов. Но в него входили только те случаи, когда полиция подтверждала, что женщины сознательно лгали. В действительности такое бывало нечасто. Полицейские просто отказывались вести дело, когда у них возникали сомнения, и не проводили никаких дополнительных расследований. Истинный процент ложных сообщений ускользал от оценки, в том числе и из-за вмешательства активистов, разных определений сексуального насилия и из-за практической невозможности получить точные данные о преступлениях, окутанных атмосферой стыда и таинственности.

Что касается Хендершот, то в своей работе она предпочитала получить «определенные» улики, прежде чем объявлять сообщение об изнасиловании ложным. Например, однажды в скорую помощь обратился мужчина с травмой яичка. С таким глубоким порезом, что врачам пришлось удалить его. Мужчина сообщил врачам, что на него напали с ножом и изнасиловали. Хендершот несколько недель вела расследование по предоставленным мужчиной наводкам и даже ездила в Вайоминг в поисках улик. Но потом обнаружила, что мужчина состоял в онлайн-группе любителей порнографии, где обсуждали увечья половых органов. Хендершот обвинила его в подаче ложного заявления в полицию, но только после того как просмотрела видеозапись, на которой мужчина калечил себя с помощью бритвы и эластичной ленты, которой обычно кастрируют быков. Другими словами, она установила для себя высокую планку.

Поговорив с Пайлером, Хендершот прошла в квартиру, чтобы осмотреть место преступления. Там она встретила свою старую подругу Кэтрин Эллис, одну из старших экспертов-криминалистов полицейского департамента Уэстминстера. Эллис находилась на месте преступления с 7:38, услышав о преступлении по установленному в криминалистической лаборатории полицейскому радио.

Исследователи-специалисты по сексуальному насилию установили диапазон для ложных сообщений от двух до восьми процентов.

Обе женщины часто пересекались по работе, еще когда служили диспетчерами в соседнем отделении полиции. Они вместе поднимались по карьерной лестнице. Путь Эллис привел ее в криминалистическую лабораторию задолго до того, как эта тема стала популярной на телевидении.

– Я была CSI до того, как появилось CSI, – шутила она. С годами Эллис завоевала репутацию весьма аккуратного работника. Она прошла курсы подготовки в элитной академии ФБР в Куантико, штат Вирджиния. У нее была эйдетическая[1] память. Через несколько лет она могла вспомнить номер доклада о преступлении. Свою работу Эллис оценивала реалистично:

– Никакая она не гламурная. Это сплошные мусорные баки, расчлененные дети и подсобки с подвалами.

К тому времени, когда прибыла Хендершот, Эллис уже прошлась по всем комнатам квартиры. Заметки свидетельствовали об ее одержимости тщательным документированием всего, что касалось места преступления:

В квартире две спальни и две ванные комнаты с кухней, столовой и гостиной… Коридор выходит в гостиную. Гостиная расположена на южной стороне квартиры. У ее восточной стены стоит фортепьяно, вдоль южной стены – кожаный диван, перед ним круглый кофейный столик и кресло-качалка. С западной стороны на подушке дивана лежит стопка газет и папка для купонов ресторанов и продуктовых магазинов. На подушке в центре имеется вмятина, которая может быть следом от обуви. На подушке с восточной стороны лежит Библия и открытый молитвенник.

За пять часов, проведенных в квартире, Эллис сняла отпечатки пальцев на подоконниках, дверях и столах. Ватными палочками взяла пробу с поверхностей по всему дому: с окна в гостиной, наматрасника, раковины в ванной и унитаза. Сделала сотни фотографий беспорядка в хозяйской спальне, гостиной, на заднем крыльце. Проверила две входные двери и окна на признаки взлома. Упаковала вещественные доказательства – оставленные насильником светло-зеленые простыни, лиловые кухонные перчатки у раковины, красно-оранжево-белое одеяло. С помощью особой лампы проверила наматрасник на предмет генетического материала.

Хендершот сообщила Эллис, что насильник брал белый таймер «Санбим» с кухни. Эллис нашла его в ванной, на краю туалетного столика. Одна из вещей, о которых наверняка известно, что насильник их трогал. Она забрала его для анализа ДНК.

Эллис предположила, что преступление действительно происходило так, как его запомнила жертва. Но она старалась сосредоточиться на уликах, подтверждали они рассказ или нет. Ее работа, как она ее воспринимала, заключалась в том, чтобы раскрыть истину, какой бы она ни была. «Мы докладываем о том, что поведали улики. А не о том, что рассказываете вы. Мы хотим, чтобы улики кричали: “Неправда, неправда!”, а не вы».

Пока что в квартире Сары Эллис нашла не так уж много свидетельств. Она заметила, что у задней двери на землю упала защитная сетка, но это могло произойти в любое время. На диване под окном имелось углубление – будто кто-то наступил на подушку. Но следов насильственного проникновения обнаружено не было. Никаких повреждений на дверных коробках. Никаких разбитых оконных стекол. Никаких отпечатков пальцев на подоконниках, на диване и в спальне. Специальная лампа позволила обнаружить лишь небольшое количество биологической жидкости, исключительно на кровати.

Но кое-что выделялось. На перилах заднего крыльца Эллис заметила странные отпечатки – ряд небольших шестиугольных отметин. Похожих на соты. Она сфотографировала их для последующего изучения.

Но было непонятно, что оставило такие отпечатки. Может, специальное покрывало для переезда, в которое упаковывают мебель и другие вещи?

«Какой странный узор», – подумала Эллис.

Спустя два дня Хендершот встретилась с Сарой в полицейском участке Уэстминстера. Они сели друг напротив друга в комнате для допроса, по разные стороны стола. Хендершот включила диктофон. Она надеялась, что прошло достаточно времени, чтобы Сара вспомнила еще какие-нибудь подробности. Начала она издалека: что Сара может рассказать о своей жизни на протяжении нескольких дней и месяцев до изнасилования?

Сара поведала свою историю. Она развелась после нескольких десятилетий брака, в котором не было любви.

– Просто поняла, что не могу так дальше жить, – сказала она. – Познакомилась с мужчиной на двадцать лет младше. У него была большая семья. У нее же детей не было. Они вместе ходили в церковь. Она пела в хоре. Они проводили вечера в Denny’s. В октябре 2009 года поженились и переехали в квартиру, достаточно просторную для двоих. После этого у него диагностировали рак. Через восемь недель после свадьбы Сара похоронила мужа. Решение о переезде в квартиру поменьше стало первым шагом к признанию того, что теперь она вдова. Договор об аренде Сара подписала 28 июля 2010 года. Через тринадцать дней в ее квартиру вломился насильник.

– А что вы можете рассказать об изнасиловании? – спросила Хендершот. – Мы говорили о том, что вы подготовились ко сну и легли в кровать примерно в полночь. А что было после этого? Что вы помните?

– Ну, следующее, что я помню, как кто-то сидит верхом на мне. Я лежала на спине. То есть на животе. Да, я лежала на животе, – сказала Сара и помедлила. – А мы точно должны проходить через все это еще раз?

Хендершот понимала женщину. Ей довелось расследовать более сотни случаев изнасилования. Она знала, как трудно бывает говорить об этом – настолько, что многие женщины предпочитают вовсе не сообщать об изнасиловании. Одна из главных причин – страх, что им не поверят. Молодые полицейские часто удивляются этому. Хотите, чтобы мы поймали этого негодяя? Так почему бы не рассказать все в подробностях?

У Хендершот был стандартный ответ:

– Расскажите о том, как вы в последний раз занимались сексом с женой. Прямо сейчас.

Кто-то издавал смущенный смешок, кто-то потрясенно молчал. Приходило понимание, в чем тут дело.

В комнате для допросов Сара повторила ключевые моменты. Но добавила и новые подробности. Например, вспомнила, что насильник натянул ей на ноги высокие чулки. Но не могла вспомнить их цвет или откуда они взялись.

– Как они на вас сидели? – спросила Хендершот.

Сара не могла описать.

– А почему вы их не видели? – спросила Хендершот.

– По-моему, я лежала на животе.

Сара также вспомнила, что насильник спросил, где у нее обувь на высоких каблуках. Когда она сказала, что такой у нее нет, он пошел к кладовке и вернулся с парой ее туфель.

– Мне кажется, я знаю, что это были за туфли, но не уверена, – сказала она.

Она не помнила, забрал ли он их с собой, когда уходил.

Хендершот это не смутило. Она продолжала задавать наводящие вопросы. Попыталась выяснить какие-нибудь подробности о самом насильнике.

– А что насчет его глаз? Вы можете что-нибудь сказать о его глазах?

– Я ничего точно не могу сказать о нем. И уж точно не о лице.

– Хорошо. Значит, цвет глаз вы не помните.

– Э-мм, не могу сказать.

– Растительность на лице?

Сара отрицательно покачала головой:

– Не могу сказать, не знаю.

Если визуальные воспоминания Сары были расплывчатыми, то звуковые более четкими. Она помнила, что у насильника была спортивная сумка, потому что слышала, как он расстегивал на ней молнию. Она помнила, что он отходил в ванную, потому что слышала, как он мочился. Она не могла описать его фотоаппарат, даже несмотря на то, что он направлял его прямо на нее. Все, что она помнила – это звуки. «Щелк. Щелк. Щелк».

Чаще всего в ее памяти всплывали отрывочные воспоминания, мешанина отдельных фрагментов, неупорядоченных по времени. Она с трудом пыталась сложить все вместе. Сара сказала, что знает время, когда насильник ушел, потому что снаружи квартиры играли какие-то девочки. Задумавшись, она сказала, что позвонила в полицию в 7:00. Откуда в такой ранний час появились играющие дети? «Нет, это не имеет смысла», – пробормотала она почти себе самой.

Пробелы в воспоминаниях расстраивали Сару.

– Знаете, по большей части глаза у меня были закрыты, – сказала она Хендершот. – Иногда, потому что он заставлял меня их закрыть. Иногда, потому что мне просто не хотелось смотреть.

– Если не помните, ничего страшного, – старалась приободрить ее Хендершот.

Отрывочность воспоминаний не смущала Хендершот. Она знала, что воспоминания людей, переживших травматические события, часто бывают отрывочными. Многие не могли вспомнить произошедшее в хронологическом порядке. Травма влияет на мозг. Автомобильная авария. Падающее поблизости дерево. Попавшая в тело пуля во время боя. В такие пугающие мгновения прилив адреналина и кортизола создает особый химический коктейль ужаса. Мозг становится недостоверным свидетелем своих собственных переживаний. События отвязываются от времени, в которое они происходили. Воспоминания затуманиваются. Образы могут всплывать спустя несколько дней, месяцев и даже лет, непроизвольно, без спроса, неожиданно четкие, словно пейзаж, освещенный молнией.

Многие женщины предпочитают вовсе не сообщать об изнасиловании. Одна из главных причин – страх, что им не поверят.

Изнасилование – это особый случай. Переживания, ощущение беспомощности, отрывочные воспоминания, словно специально сбивающие с толку следователей. Чтобы вынести невероятное напряжение во время изнасилования, многие женщины отворачиваются и не смотрят на нападающего. Они сосредоточивают внимание на абажуре или картине на стене. Или закрывают глаза. Поэтому часто не могут описать насильника, или во что он был одет, или помещение, время, окружение.

Психологи пишут о том, что на формирование воспоминаний влияет какая-нибудь яркая деталь. В момент кризиса жертва отчаянно цепляется за нечто, что поможет ей выжить. В некоторых случаях это бывает именно то, что угрожает жизни – например, полицейские в мельчайших подробностях описывают направленный на них пистолет, но с трудом вспоминают одежду подозреваемого. В других же случаях яркая деталь необязательно угрожает жизни. Это может быть даже нечто, совсем не имеющее отношения к изнасилованию, – допустим, лампа на ночном столике или фонарь вдалеке. Сосредоточиваясь на такой детали, мозг отвлекается от непосредственного ужаса, и она становится символом более безопасного места.

Ребекка Кэмпбелл, ведущий исследователь и специалист по сексуальному насилию в Университете штата Мичиган, утверждает, что жертвы часто описывают свои переживания при изнасиловании в образе головоломки, состоящей из множества кусочков. Решая головоломку, большинство людей первым делом переворачивают все кусочки картинкой вверх. Затем сортируют их на угловые, боковые и центральные. Потом пытаются понять, как сложить их вместе, глядя на изображение на коробке.

Но у жертв изнасилования нет готового решения головоломки. У них даже нет всех кусочков. Они не могут рассортировать их каким бы то ни было способом. И кому захочется смотреть на такое ужасное изображение, даже если бы они смогли его составить?

– Подобные воспоминания не бывают четкими и упорядоченными, – говорит Кэмпбелл, изучающая влияние травматических переживаний на мозг. – Они разбросаны по всему мозгу. Буквально.

Хендершот старалась помочь Саре составить вместе кусочки головоломки. Но под конец беседы ей так и не удалось связать воспоминания с образом подозреваемого. Насильник был умен. Он старательно избавился от немногих улик, которые могли бы пролить свет на его личность.

Во время беседы Хендершот решила сообщить Саре хорошие новости. Двести долларов пропали, но в квартире полицейские нашли фотоаппарат, который, по мнению Сары, был украден. Возможно, она не заметила его, когда проверяла вещи после изнасилования.

– Но фотоаппаратов было два, – сказала Сара.

– Что значит два? – спросила Хендершот, которой до сих пор было известно только об одном.

– Ну, был розовый Sony и еще один побольше, серебристый.

Полицейские нашли «серебристый» фотоаппарат. Куда же подевался розовый Sony? Хендершот поручила полицейским проверить ломбарды в Уэстминстере, не приносил ли в них кто-то розовый фотоаппарат. Таких не оказалось.

Хендершот договаривалась о беседе с монтажником кабельного оборудования Comcast, обслуживающим жилой комплекс Сары, когда зазвонил телефон. Это был сержант полиции из Ороры, богатого пригорода километрах в пятидесяти к юго-востоку от Уэстминстера.

Из разговоров полицейских сержант узнал подробности изнасилования в Уэстминстере. Один из их детективов занимался похожим случаем. Пожалуй, стоило бы сравнить записи.

Хендершот показалось, что у нее появилась первая зацепка.

Через две недели после изнасилования Сары Хендершот сидела в небольшом конференц-зале полицейского департамента Уэстминстера. Напротив нее сидел Скотт Берджесс, детектив из Ороры. Это был мужчина с проседью в волосах, в рубашке с длинными рукавами, в глаженых широких брюках и с деловым галстуком, производящий впечатление пунктуального и аккуратного. Иногда он дважды, трижды или четырежды в день перевязывал галстук узлом Элдриджа, самым сложным из всех узлов. На сайте ties.com его оценивают в пять очков из пяти по трудности.

За год до этого полицейский департамент Ороры создал особый отдел, специализирующийся на сексуальных преступлениях. Берджесс был одним из первых в его составе.

– Мне повезло получить такой шанс, – говорит он. Как и Хендершот, ему нравилась идея помогать людям. И Берджесс понимал жертв. – Здесь я, кроме всего прочего, научился тому, что не бывает правильной реакции на такие преступления. Я видел жертв, которые при беседе рыдали, а потом оказывалось, что это было ложное заявление. Также бывали жертвы, о которых я думал: «Да этого не может быть. Так не ведут себя после чего-то настолько ужасного и мерзкого». Но я понял, что не бывает правильной реакции.

Этот урок ему пригодился при расследовании изнасилования в Ороре в октябре 2009 года. Жертвой была Дорис – разведенная пожилая женщина шестидесяти пяти лет, управляющая кампусом местного студенческого братства. Когда на следующий день Берджесс опрашивал ее, она, по его выражению, казалась «сдержанной». Она вела себя так, как если бы произошло что-то само собой разумеющееся, не проявляла чувств, сказал он Хендершот.

– Не помню, чтобы она сорвалась, зарыдала или прослезилась. Просто вела себя так, как будто «что случилось, то и случилось. А теперь посмотрим, что можно сделать».

Берджесс изложил Хендершот основные пункты своего доклада:

• В воскресенье ночью, примерно в 2:30, жертва спала у себя дома.

• Подозреваемый открыл дверь, схватил ее и направил в лицо фонарик.

• Подозреваемый приказал ей перекатиться на спину. Она видела, что его лицо покрывает маска или ткань с прорезями для глаз.

• Подозреваемый был белым мужчиной, примерно двадцати лет, высотой метр восемьдесят два, «с широкой костью» и сильный, хотя и без выдающихся мышц. Волосы у него на теле были светлые, или их не было вовсе, и он говорил тихо и спокойно.

• Подозреваемый сказал жертве: «Я не хочу делать тебе больно, но собираюсь изнасиловать».

• Подозреваемый связал ей руки спереди. Он воспользовался лентой и затягивал ее несильно.

• У подозреваемого был большой черный рюкзак.

• Подозреваемый изнасиловал ее несколько раз. Он фотографировал ее и угрожал разместить фотографии в Интернете, если она вызовет полицию.

• После подозреваемый оделся и сказал, что забирает простыни.

• Под конец он заставил ее вымыться в душе, а сам стоял в ванной и говорил, как мыться. Он велел ей подождать двадцать минут, прежде чем выходить.

Дорис описывала насильника как «приятного» и «вежливого». Женщина сказала ему, что ей шестьдесят пять лет и она слишком старая для изнасилования.

– Это не старость, – ответил насильник.

Дорис сообщила Берджессу, что перед тем, как мужчина начал насиловать ее, он снял с нее розовые бигуди.

– Я понимаю, что позже об этом пожалею, но не могу справиться с собой, – сказал насильник.

– Тебе нужна помощь, – ответила Дорис.

– Уже слишком поздно, – отозвался он.

Дорис сказала, что старалась проявить понимание. Он был еще молодым. Может, в детстве его самого подвергали насилию. Никогда не поздно измениться.

Мужчина отмахнулся от этой идеи. Его никогда не насиловали и не унижали. Родители его любили. Он не курил, не пил, не употреблял наркотики.

– Узнай они, что я делаю, это бы их убило, – сказал он.

Он ощущал потребность в насилии. Как стало известно Дорис, со своим «непреодолимым желанием» он боролся долгое время. Но проигрывал снова и снова.

– Ничего не могу с собой поделать, – подвел он итог.

Дорис рассказала Берджессу, что, приказав ей пойти в ванную, он начал наполнять ванну теплой водой. На мгновение ей подумалось худшее.

– Я вдруг решила, что он хочет утопить меня.

Но вместо этого он приказал ей помыться.

– Дал мне двадцать минут, чтобы я как следует все сделала.

Когда он ушел, на часах было 3:45. Дорис была слишком напугана, чтобы вызывать полицию. Она оделась, приготовила себе кофе. Села за компьютер и стала просматривать Интернет.

Наконец в 6:00 Дорис заметила, что у нее идет кровь из влагалища. Она поехала в клинику экстренной помощи. Там ее направили в Медицинский центр Ороры, где оказывали помощь жертвам изнасилования. Медсестра в центре вызвала полицию. В больнице ее три часа обследовали в поисках следов ДНК, которые могли оставаться на ее теле.

Берджесс признался Хендершот в том, что случай показался ему сложным. Дорис помнила много подробностей случившегося. Но ее воспоминания не позволяли достаточно точно описать личность насильника. «Как мне вообще писать доклад в департамент? – постоянно спрашивал себя Берджесс. – Я даже не могу указать с уверенностью его расу или этническую принадлежность, потому что тело было закрыто». По его словам, нападавший был опытным насильником – как он выразился, «сверхподготовленным». «Уж слишком этот парень дотошный».

Далее в докладе Берджесса описывалось, как он послал полицейских прочесывать местность в районе жилых домов, располагавшихся в небольшом тупике чуть в стороне от одной из основных трасс Ороры, ведущих с востока на запад. Одному полицейскому пришлось рыться в тридцати мусорных баках и трех переносных туалетах у местного бейсбольного поля. Другой остановил мужчину, разгуливавшего у места преступления с оружием, но это оказался пневматический пистолет. Когда полиция остановила еще одного мужчину за превышение скорости, в его багажнике обнаружились розовая простыня, несколько полотенец и две черные сумки. Полицейский сравнил их с простынями из дома Дорис. Они не совпадали. Кроме того, полицейский позвонил подруге мужчины, и та подтвердила, что это она оставила простыни в багажнике после посещения прачечной.

Подозрения Берджесса сосредоточились на кампусе студенческого братства. Дорис отвергала подобные мысли.

– Это не один из моих парней, – сказала она, уверив его, что узнала бы мужчину по голосу.

Но Берджесс все равно связался с патрульными кампуса и спросил, нет ли у них записей о подобных случаях. Сержант сообщил о студенте ростом метр восемьдесят и весом семьдесят килограммов. Полиция остановила его за странное поведение в ноябре 2008 года. В багажнике его автомобиля было обнаружено снаряжение, похожее на полицейское – фонарик, который можно было устанавливать на автомобиль, резиновая дубинка, алкометр и 9-миллиметровая «беретта». Но мужчина не был ранее судим. Берджессу пришлось признать свою теорию несостоятельной.

Дорис довольно подробно описала насильника, но это было описание фантома: мужчина в маске, одетый в серое. Никаких других зацепок не было. Никаких свидетелей. Никаких записей видеонаблюдения.

31 декабря 2009 года, подводя итоги года, Берджесс написал на папке дела заглавными буквами: «НЕАКТИВНО».

Случаи изнасилования нужно расследовать по горячим следам. Каждый час, каждый проходивший день снижали вероятность поймать преступника.

Он не закрывал дело. Всегда оставалась возможность, что всплывут какие-то дополнительные подробности. Но он прекрасно понимал, что означает статус «Неактивно». «Ничего из этого не выйдет».

Берджессу было неприятно это осознавать. Мысли о случившемся преследовали его. Он считал изнасилование Дорис одним из двух-трех худших дел за свою карьеру. Он спрашивал себя, почему жертвой выбрали ее. И был рад, что ему не удается найти ответ. «Если понимаешь, то это плохо», – повторял он себе.

После встречи с Хендершот у Берджесса вновь пробудилась надежда. Косвенные улики указывали на то, что Дорис и Сару изнасиловал один и тот же мужчина. Если Хендершот удастся что-то найти, это станет прорывом и для него. Теперь, восемь месяцев спустя, Берджесс обновил статус дела. Оно снова стало активным. Оставалось дожидаться какой-нибудь ошибки со стороны насильника. Одна ошибка – и два дела будут завершены.

Чистая математика.

В последующие недели после изнасилования Сары оперативная группа под началом Хендершот занималась поисками. В группу входили детективы, криминалисты и патрульные. Хендершот приказала десятку полицейских обследовать каждый мусорный бак у жилого комплекса в надежде на то, что насильник что-нибудь выбросил, скрываясь с места преступления. Также она велела обыскать пруд-отстойник. Получив список сексуальных насильников Колорадо, она сверила с ним всех лиц, контактировавших с Сарой: монтажника, который незадолго до происшествия устанавливал жертве Интернет; соседей по жилому комплексу, даже мусорщика. Никаких совпадений.

Зацепки продолжали поступать. Одну за другой Хендершот отклоняла их. В 1978 году бывший муж Сары был арестован за изнасилование, но жертва настаивала на том, что узнала бы своего бывшего, будь он в маске или без нее. Также полиции стало известно о странном случае изнасилования в жилом комплексе, где Сара проживала ранее со своим ныне покойным мужем. Но подозреваемым был мужчина из Саудовской Аравии, сбежавший из страны. Кто-то из полицейских вспомнил о произошедшем пару лет назад случае с мужчиной, у которого обнаружили «набор для изнасилования». Но подозреваемый оказался слишком старым.

Наконец у лесного ручья в трех километрах от жилого комплекса Сары заметили молодого человека с черным рюкзаком. Оказалось, что это студент колледжа, озабоченный вопросами экологии. Ранним утром он отправлялся к ручью, чтобы переставить в нем камни и улучшить циркуляцию воды в застойных водоемах. Он признал свое поведение «немного странным», но отрицал причастность к насилию.

Хендершот знала, что случаи изнасилования нужно расследовать по горячим следам. Каждый час, каждый проходивший день снижали вероятность поймать преступника. Количество новых улик и зацепок уменьшалось. Накапливались другие криминальные дела. След постепенно остывал.

В декабре 2010 года Хендершот испытывала «дежавю». Она оказалась в том же положении, что и Берджесс годом ранее. Хотя ее положение было даже хуже, потому что теперь у детективов были основания полагать, что на свободе разгуливает серийный насильник. Мужчина, насиловавший двух женщин на протяжении нескольких часов, но не оставивший после себя никаких серьезных улик. Не было свидетелей. Описания внешности. Отпечатков пальцев. И было недостаточно ДНК, чтобы внести показания в базу данных.

Что еще хуже, как Хендершот, так и Берджесс были уверены в том, что насильник попытается совершить еще одно преступление.

Им оставалось только ждать. Ждать его ошибки. Или другого изнасилования.

Расчеты изменились. Математика оказалась не такой уж простой.

Кто же этот неизвестный?

5

Поражение в битве

«Кэмп-Кейси», Тондучхон, Южная Корея

Он помнил мгновение, когда родился монстр. Говорить об этом другим было очень неудобно. Ему тогда было пять лет. Родители повели его смотреть фильм «Звездные войны. Эпизод VI: Возвращение джедая». В начале фильма есть сцена в логове Джаббы Хатт, межпланетного гангстера, поймавшего героя-пилота Ханса Соло. Джабба – огромный слизень-сибарит, парит на платформе в окружении рабов, коротышек и инопланетян. Фоном играет экзотическая музыка.

С замиранием сердца мальчик наблюдал за тем, как Люк Скайуокер в капюшоне тайком пробирается в логово, пока Джабба спит. У платформы лежит принцесса Лея, полуобнаженная, почти голая, в металлическом бикини с открытыми бедрами, животом и шеей. На ней красуется металлический ошейник, к которому прикреплена ведущая к Джаббе цепь. Когда Люк подбирается ближе к ней, она просыпается и пытается освободиться, но безуспешно. Она рабыня Джаббы.

Позже он часто вспоминал этот эпизод. А тогда у него даже не находилось слов, чтобы описать свои ощущения. Все казалось таким живым, наэлектризованным, опасным. Сцена наполняла его удовольствием. Он понимал только, что хочет так же контролировать какую-нибудь женщину, полностью обладать ею. Он описывал себя диким животным, привязывающимся к первому, кого увидит. Это был своего рода «импринтинг» – фиксация на страхе, унижении, порабощении. «С тех пор я, по сути, был готов связать любую девушку в квартале», – вспоминал он.

По мере взросления влечение к запретному только усиливалось. В восемь лет он вместе с друзьями ворвался в чужой дом и похитил немного наличных. Его возбуждала мысль о том, что он находится там, где не должен находиться. Он начал проникать в дома, просто потому что мог. Сколько раз? Он не помнил. Для него это было просто веселье. «Понимаете, сами ощущения, когда взламываешь окно или открываешь дверь, даже если не заходишь внутрь, это был всплеск адреналина».

Он ни с кем не делился своими переживаниями. И кто бы понял его? Его родители были вполне нормальными. «В моей жизни было много любви», – говорил он. Он вырос в Теннесси, в семье с тремя детьми, из которых был старшим. Родители развелись, мать снова вышла замуж и переехала с новой семьей в Лонгмонт, штат Колорадо, – небольшой город в часе езды от Денвера с населением в восемьдесят тысяч человек. Город окружали фермы и бесконечные поля с кукурузой и люцерной. На дальнем фоне красовался рваный силуэт горы Лонгс-Пик, в честь которой город и получил свое название. Это самая северная из вершин Скалистых гор высотой более четырех километров над уровнем моря.

Там он научился вести двойную жизнь. Окружающим он казался веселым и добрым. Обычный мальчишка с взъерошенными волосами и широкой белозубой улыбкой, которому нравились кошки, который любил кататься на роликовых коньках и заботился о хорьке по кличке Элвис, живущем в искусственной среде обитания под названием Грейсленд. Увлекшись гитарой, он добился неплохих успехов и освоил волшебную музыкальную поэму «Little Wing» Джимми Хендрикса. Он часто играл ее матери вплоть до самого конца, где некая женщина «с тысячами улыбок» обещает лирическому герою освобождение от внутреннего смятения.

Все хорошо, говорит она, все хорошо.

Бери от меня все, что захочешь, бери все.

Внутренне он был охвачен как раз таким смятением – темным, непонятным. Он понимал, что его фантазии о женщинах болезненные и патологические. Он знал, что вуайеризм, доставлявшее ему такое удовольствие незаконное проникновение в жизнь других людей, – это ненормально. Но, как он повторял себе, это были лишь мысли в его голове. Он мог держать их под контролем. Мог контролировать себя самого. «Они просто у меня в голове, а это мое дело, и никого другого», – говорил он себе.

В девятом классе он перешел в другую школу. Здание старшей школы «Колумбайн» было низким, с плоской крышей; оно находилось на южной окраине города, в окружении магазинов запчастей, заведений фастфуда и почты. Он «зависал» с небольшой компанией друзей. По выходным они ездили за город по длинным ровным шоссе, пересекавшим большую равнину. Пили пиво на обочине. Однажды, когда ему было шестнадцать, их арестовал шериф округа Боулдер во время кампании по борьбе с распитием алкогольных напитков несовершеннолетними. Это случилось в половине второго ночи, в субботу. В багажнике у него нашли шестнадцать бутылок пива. Он заплатил штраф в восемьдесят долларов.

31 мая 1995 года он окончил старшую школу. Чуть позже переехал в Денвер и вместе с бывшим одноклассником снял комнату неподалеку от Черри-Крик, модного ночного района. Год работал торговым агентом интернет-компании, а затем еще год техником, устанавливавшим Интернет в жилых домах. Играл в бильярд с друзьями. Его арестовали за курение марихуаны, но прокурор снял обвинение. Он записался в Денверский университет, но бросил его, проучившись всего один семестр. Переехал обратно к родителям в Лонгмонт и работал барменом в «Оскар-Блюз» в соседнем Лайонзе, штат Колорадо, – темном заведении с грубоватой атмосферой, известном среди местных любителей пива. Прошло шесть лет после окончания школы, а он так и не знал, чем хочет заниматься по жизни.

Потом случился теракт 11 сентября. Раньше он считал себя пацифистом. Носил длинные волосы в стиле хиппи или рок-музыкантов. Ему нравилось тусоваться в Боулдере, в этой левой цитадели посреди преимущественно консервативного Колорадо. Он считал армейских «тупыми солдафонами», «мужланами» с промытыми мозгами. Но когда увидел, как рушатся башни-близнецы, что-то внутри него переключилось. Он услышал некий призыв, способный отвлечь его внутреннего монстра.

22 января 2002 года, через три месяца после начала войны в Афганистане, он явился в призывной пункт армии США. Тогда ему было уже двадцать три года, что немногим больше среднего возраста призывников. Он мог тринадцать раз отжаться, выполнить семнадцать приседаний и пробежать полтора километра за восемь минут тридцать секунд. При росте метр восемьдесят семь он весил всего семьдесят килограммов. Это смутило представителя приемной комиссии. Парня могло унести сильным ветром. Сержант предупредил его, что до основных тренировок ему нельзя скидывать ни единого килограмма.

Он сам долго не мог поверить в то, что записался в армию Соединенных Штатов Америки. «Служба не для таких, как я», – позже писал он. Его родителей это тоже поразило.

– Мы рассмеялись и подумали, что он шутит, – говорит мать. – Но в глубине души он действительно был убежден в том, что нужно, ну, знаете, сражаться и защищать нашу страну и народ. Он хотел, чтобы мы жили в безопасности.

Он не был уверен в том, удастся ли ему приспособиться к новому образу жизни. В приемной комиссии новобранцев относили к группе «альфа» или «браво» в зависимости от их оценок на военных экзаменах ASVAB. «Браво» набирали меньше очков, но их считали лучшими солдатами. Они были покорнее и охотнее выполняли приказы. Они легко продвигались по службе. В армии послушание ценится выше мозгов. «Альфа» же набирали больше очков и, как правило, были независимыми, имели на все собственное мнение. Но это означало, что они с большей вероятностью бросят вызов авторитетам. Их воспринимали как аутсайдеров, бунтовщиков.

Он был «альфа». Его отметки оказались одними из самых высоких среди прошедших экзамен. У него был только диплом о среднем образовании, но по результатам отбора он был пригоден для самых интеллектуальных видов занятий в армии, требующих умственных усилий. У него был потенциал стать геопространственным инженером, следователем-криминалистом или экспертом в криптологии – обычно на такие работы берут офицеров и выпускников колледжей.

Вместо этого он записался в пехоту, чтобы стать рядовым «солдафоном» – самым элементарным атомом в военной структуре США. Именно пехотинцы в 2002 году в Афганистане маршировали по грязи, заходили в горные деревни, стучали в двери и стреляли на поражение. Именно они ехали по пыльным дорогам в джипах без брони, прижимаясь друг к другу в надежде, что дорожная мина не подбросит их и не отправит кусок металла в брюхо. Они находились на острие копья.

Но вместо охоты на «Талибан» его отправили в «Кэмп-Кейси» в Южной Корее – на базу площадью четыре тысячи квадратных метров в шестнадцати километрах от демилитаризованной границы с Северной Кореей. Его новый дом тоже окружали горы. На этот раз самой большой вершиной была гора Кымгансан высотой в 1638 метров. Его определили в роту D второго батальона 9-го армейского пехотного полка «Маньчжуры», названного так в честь легендарной отваги этого формирования во время Боксерского восстания. До этого он никогда не был за границей.

Пацифист отличился как военный. Бросил курить, набрал вес, нарастил мышцы. Добился успехов в физической подготовке и обучился военной тактике. В его обязанности входили разведка и определение цели до начала военной операции. До атаки он выполнял так называемый «предбоевой осмотр», чтобы убедиться в работоспособности своего снаряжения и оружия.

Его достижения были признаны и отмечены обычными наградами. Его приняли в члены Почетной гвардии. Он получил медаль за хорошее поведение, армейские заслуги и службу в силах национальной обороны. Также не осталось без внимания его мастерство в обращении с оружием. Особенно мастерски он обращался с «M249», легким ручным пулеметом, и однажды остановил группу «противника», пробравшуюся к заставе их взвода во время учений. «Благодаря своей зрелости он вносил весомый вклад в действия своих коллег и во внеслужебное время», – писал один начальник. Его повысили с рядового первого класса до сержанта. Он превратился в настоящего «мужлана». Себя он описывал как «довольно хорошего солдата».

В частых письмах матери он сообщал о том, что ему нравится его работа: он руководил подготовкой солдат Второй южнокорейской пехотной дивизии, направляемых в Афганистан и Ирак. Мать считала, что он вырос как личность.

– Он хотел как можно лучше подготовить солдат и научить их выживать, потому что знал, что некоторые из них не вернутся домой, – говорила она. – Мы увидели, что с ним действительно произошли огромные перемены к лучшему.

В октябре 2003 года он познакомился с русской официанткой в баре неподалеку от базы. Маша[2] говорила по-английски с легким акцентом. У нее было широкое приветливое лицо, полные губы, короткая стрижка с высокой челкой. Она была на три года младше него. Как иностранной подданной, ей не разрешалось жить на военной базе. Поэтому каждый день он покидал лагерь в четыре часа дня и возвращался около полуночи, до начала комендантского часа. Через шесть месяцев свиданий 11 марта 2004 года они поженились. Его перевели на базу в Сеуле, и они переехали туда вместе.

Они проводили время с друзьями, в основном коллегами-солдатами с молодыми женами и подружками. По вечерам сидели в баре. Устраивали вечеринки на своей квартире. Иногда путешествовали.

Жене он ничего не рассказывал о своей темной стороне. Его продолжали преследовать тайные желания – женщины в цепях, покорно выполняющие все его приказания, пока он их насилует. Исполнять эти фантазии он Машу не просил. Однажды записал видео, как они занимаются сексом. Но ей не понравилось, и он больше не предлагал. Он даже не предлагал привязать ее. Их сексуальную жизнь он считал обычной, даже банальной. Ему было трудно представить в своих фантазиях знакомых женщин, женщин, которых он любил. Легче было представлять безымянных, незнакомых.

В юные годы и в двадцать с небольшим он старался держать себя в узде. Образы время от времени всплывали и угасали, после чего он снова чувствовал себя нормальным. Но теперь они не давали ему покоя – стали своего рода наваждением. Он боролся с собственной одержимостью, она утомляла его как психологически, так и физически. «Я справлялся единственным известным мне способом – никому не рассказывал и старался держать все в своей голове».

Он пытался расслабиться на стороне, без Маши. Все чаще просматривал жесткое порно. Встречался с проститутками и просил их изображать жертв изнасилования. Но ничто не приносило облегчения. Он начал терять контроль над собой. Размышляя над проблемой, винил в своем пристрастии «Звездные войны». «Куда обращаться, когда тебе пять лет, а ты уже думаешь о наручниках?»

Он начал задумываться: «А что, если попробовать исполнить свои желания?» Изменится ли что-то от этого? Может, если попробовать разок, и все успокоится? «Я убеждал себя, что, если просто попробую один раз, это будет все равно что почесать зудящее место – преодолею навязчивую мысль и продолжу жить дальше». Ему и его монстру внутри требовался страх. Настоящий страх.

Поэтому он решил совершить нападение.

За высокими стенами американских баз в Южной Корее располагаются районы с узкими, тускло освещенными улочками и ночными клубами. Самые скандально известные из них называются «сочными барами». В них солдаты покупают бокал сока за десять долларов и классно отрываются с какой-нибудь молодой филиппинской «девушкой для выпивки». Ночью улицы и переулки наводняют жрицы любви на высоких каблуках, нахальные и бесстрашные.

«Идеальные цели», – думал он.

Он начал выслеживать женщин по ночам в лабиринтах узких улиц и проходов. Приобрел маску и перчатки, но особого плана не составлял. Прикинул, что можно похитить девушку, завести ее куда-нибудь – в номер отеля, припаркованную в лесу машину, как получится. И изнасиловать. И он наконец-то будет исцелен. О риске он не беспокоился. «Что случилось в Корее, остается в Корее», – уверял он себя.

Но сделать не так-то легко, как подумать. Несколько месяцев он ходил по пятам за ночными бабочками. Но каждый раз, проведя на улице несколько часов, сдавался. Дома его вновь охватывали эмоции – целый ядовитый океан злобы и раздражения. Он одновременно и боялся выполнить свой план, и презирал себя за то, что не может. Но никому об этом не говорил. Для Маши у него всегда была заготовлена история: отдыхал с друзьями, задержался на работе. Она никогда его ни в чем не подозревала.

И вот одной ночью у него получилось продвинуться дальше. Близилась полночь. Он заметил молодую кореянку, примерно его возраста, которая нетвердой походкой шла по переулку. Одна. По всей видимости, очень пьяная.

– Черт, не могу же я всю жизнь простоять так на улице, – сказал он сам себе.

Он находился в превосходной физической форме: накачанные мышцы, восемьдесят килограммов веса. Прыгнув на женщину, он повалил ее на землю. Она стала сопротивляться, бить его кулаками. Закричала на ломаном английском:

– Уходи, черный парень! Уходи, черный парень! – Должно быть, ее внимание привлек цвет его одежды.

Он вдруг рассмеялся. Какая-то крохотная пьяная девчонка. И пытается с ним драться. Смешно. А где же страх? Ужас? Не такого он ожидал.

Он оттолкнул ее от себя. Она встала на ноги и, шатаясь, поковыляла прочь. Даже не бежала. Он прошел за ней пару шагов, смеясь. Она обернулась, подобрала камень с земли и швырнула в него.

– Уходи, черный парень! – снова крикнула она.

Достаточно громко, чтобы он начал беспокоиться. Он решил уйти. Опять. В разочаровании и смущении. Вся ситуация казалась смешной и нелепой. Какой-то театр абсурда.

Он усвоил урок. «Нападать на кого-то в переулке – не для меня. Это не сработает».

В следующий раз он объединил свой план изнасилования с детским тайным развлечением: пробираться в чужие дома. Он снова отправился на охоту – теперь в жилые районы. Однажды ночью ему подвернулся неплохой вариант. Небольшая квартира на первом этаже. Окна не закрыты, через них все видно: кухня, небольшая ванная и спальня. Это его возбудило. Как будто рассматриваешь кукольный домик – каждая комната в твоем распоряжении. На кровати спала женщина. Было три часа ночи. И никого вокруг.

Ему и его монстру внутри требовался страх. Настоящий страх.

Он заглянул дальше, в прихожую, где корейцы обычно разуваются, входя в дом. Одна лишь женская обувь. «Если бы тут жил мужчина, то должна была быть и мужская», – подумал он. Он потянул за ручку. Открыто. Вот он – его шанс. Натянув лыжную маску и перчатки, он проскользнул внутрь.

Замерев, он огляделся. Квартирка совсем крошечная. На кухне пакеты из-под ИРП – индивидуальных пайков, которые выдают военным в походе. «Может, женщина замужем за американцем?» – промелькнула в голове беспокойная мысль. Он огляделся внимательнее. Больше никаких вещей с Запада. Он успокоился. Наконец-то он исполнит свою фантазию.

Но тут его вновь захлестнуло ядовитое море эмоций. Он, словно парализованный, стоял на кухне, одновременно уговаривал себя действовать и отговаривал от рискованной затеи. Прошло полчаса в незнакомой квартире с незнакомой женщиной, спящей на кровати в нескольких шагах от него. «Какого хрена ты тут делаешь? – спрашивал он себя. – Просто уходи отсюда и забудь об этом, как о страшном сне».

Вдруг снаружи послышались звуки. Он вышел из кухни в ту же секунду, как входную дверь открыл какой-то пожилой кореец. Этот мужчина, нетвердо стоявший на ногах после проведенного в баре вечера, поднял голову. И встретился взглядом с нависшим над ним высоким мускулистым незнакомцем с карими глазами, в черной маске. В собственном доме, ночью. Ошарашенный хозяин ринулся назад и с грохотом захлопнул входную дверь.

«Черт, я в ловушке». Он толкнул плечом дверь, чтобы выбежать, но с другой стороны на нее всем телом навалился кореец. «Сейчас меня запрут. Блин, точно запрут».

Но в следующее мгновение дверь распахнулась. Кореец дернул ее на себя и встал сбоку, словно швейцар.

Никакого другого приглашения не требовалось. Он пулей проскочил мимо корейца прямо на улицу и рванул что было сил мимо домов, по темному городу, пока не добежал до своего дома в километре от злополучной квартиры. Он тяжело дышал. Кровь в венах обжигала, словно кислота в аккумуляторе. Его едва не поймали. Какой же он идиот!

Если кто сейчас и испытывал страх, то только он.

«Нельзя больше допускать подобных ошибок. И уж точно нельзя действовать импульсивно, – говорил он себе. – Если не собираешься отправиться за решетку, нужно как следует все продумать».

Служба его подходила к концу. Он собирался вернуться домой, в Соединенные Штаты.

Он мог бы практиковаться там.

6

Белый мужчина, голубые глаза, серый свитер

Понедельник, 11 августа 2008 года

Линвуд, штат Вашингтон

Звонок в службу 911 поступил в 7:55, и беспокойство в голосе не оставляло сомнений в серьезности ситуации. Молодая женщина сообщила, что ее соседку снизу только что изнасиловали в собственной квартире. Нападавший скрылся минут пятнадцать назад.

Диспетчер попросил предоставить подробности, и звонившая сообщила, что насильник был вооружен ножом, что он делал снимки и что жертва не опознала его. Возможно, он провел в квартире всю ночь – жертва утверждает, что он слышал ее телефонные разговоры. В 8:03 звонившая сообщила, что жертва только что обнаружила нож в своей ванной, а в 8:04 – что прибыла мать жертвы. Жилой комплекс располагался в полутора километрах от отделения полиции, через пару поворотов. Пока диспетчер выслушивал сообщение, несколько полицейских уже отправились на место происшествия и прибыли в 8:03, 8:04 и 8:05.

Была также вызвана скорая помощь. Как и специалисты с собаками в надежде на то, что те возьмут след нападавшего.

В 8:04 прибыла как раз Энн Майлз – эксперт отдела криминалистики по анализу места преступления. Припарковавшись у комплекса, она прошла в квартиру потерпевшей на первом этаже. Внутри она застала восемнадцатилетнюю девушку с волнистыми волосами и карими глазами и спросила ее, что произошло.

Мари тогда впервые рассказала сотруднику полиции о том, что случилось с ней тем утром. Но, несмотря на всю важность момента, некоторые детали уже ускользали из ее памяти. Позже она помнила, как сидела и дрожала в углу, закутавшись в одеяло, пока прибывали другие полицейские; помнила, как говорила с бригадой скорой помощи; помнила, как пересела на кушетку рядом с Пегги – но не помнила, как беседовала с женщиной-криминалистом, несмотря на то что ее рассказ был достаточно подробным.

Мари рассказала Майлз, что проснулась, когда над ней навис мужчина с ножом. Он сдернул с нее одеяло, связал ее и приказал перевернуться на живот. Потом сел верхом, завязал ей глаза, сунул в рот кляп и приказал перевернуться обратно. После он трогал ее по всему телу и насиловал. Похоже, что на его руках были перчатки. Он сказал, что надел презерватив. Она слышала щелчки и видела что-то вроде вспышек. Он сказал, что сфотографировал ее и что опубликует фотографии онлайн, если она обратится в полицию. Потом он ушел через переднюю входную дверь. Она слышала, как дверь захлопнулась.

Майлз попросила Мари описать мужчину. Девушка сказала, что не очень хорошо разглядела его. Все произошло так быстро. Все, что она могла припомнить – так это то, что он был белым. С голубыми глазами. В сером свитере. Майлз попросила вспомнить, было ли что-то характерное в его голосе или в чем-то другом, и Мари повторила, что все происходило быстро и казалось размытым.

Майлз спросила, долго ли длилось нападение. Девушка ответила, что не имеет ни малейшего представления.

Мари сказала, что насильник сбросил ее сумочку на пол. Неизвестно зачем.

В задачу Майлз входил сбор физических улик, поэтому вместе с Мари она осмотрела квартиру. В спальне она увидела сумочку на полу и бумажник на кровати. Из бумажника пропали ученические права Мари. Майлз нашла их на подоконнике.

Рядом с кроватью, на пластиковом мешке для мусора Майлз увидела большой нож с черной рукоятью. Мари сказала, что это ее кухонный нож – тот самый, которым угрожал ей насильник. На кровати лежал шнурок – очевидно, тот, которым нападавший связывал Мари руки. В углу спальни на компьютерном мониторе Майлз нашла второй шнурок, привязанный к женскому белью. «Шнурок и белье, вероятно, использовались в качестве повязки для глаз или кляпа», – написала позже Майлз в отчете. Мари сказала, что это шнурки от ее кроссовок, стоявших в гостиной.

Майлз спросила, запиралась ли Мари накануне вечером. Девушка ответила, что не уверена. Майлз проверила входную дверь и не обнаружила следов взлома. Затем проверила раздвижную стеклянную дверь в задней части квартиры. Она была не заперта и слегка приоткрыта. Майлз шагнула на заднее крыльцо и осмотрела перила. По большей части они были покрыты грязью, но один участок, примерно метр в длину, казался протертым, как если бы через него перелезали.

Майлз постаралась найти следы ДНК на раздвижной стеклянной двери, взяв ватными палочками образцы с ручек внутри и снаружи. Сделала фотографии внутри и снаружи квартиры – штук семьдесят, не меньше, обращая внимание на каждую деталь, которая могла бы пролить свет на случившееся тем утром: на перила крыльца, на ученические права на подоконнике в спальне, на подставку для ножей на кухне, в которой отсутствовал один нож, на кроссовки без шнурков. Кроссовки стояли в гостиной рядом с диваном. На диване находилась пара прислоненных к стене плюшевых игрушек – пятнистая корова и собака с белыми лапами.

Покинув квартиру Мари, Майлз составила двухстраничный отчет – простое перечисление предпринятых ею шагов. В отчете ничего не говорилось о том, что она сама думает по поводу происшествия; в нем описывалось только то, что она видела и делала.

Полицейский департамент Линвуда насчитывал семьдесят девять кадровых сотрудников, обслуживающих город с населением в тридцать четыре тысячи человек. В 2008 году Мари стала одной из десяти предполагаемых жертв изнасилования, чьи случаи расследовал департамент. Из-за такого небольшого количества инцидентов в отделе уголовных расследований не было особой группы по изнасилованиям.

Утром, когда Мари сообщила об изнасиловании, начальник отдела, коммандер Джеймс Нельсон, обошел все квартиры в ее доме, чтобы опросить потенциальных свидетелей. Мужчина из квартиры 203 сказал, что не слышал и не видел ничего необычного. Он был единственным жильцом, с которым поговорил Нельсон. В квартирах 103, 201, 301, 302, 303 и 304 никто не ответил.

Нельсон попытал удачи в соседнем доме. Он опросил трех жильцов, и все утверждали, что не видели и не слышали ничего подозрительного. В семи других квартирах не отвечали.

Примерно в четверть восьмого прибыла группа с собакой. Собака «взяла след на юг, в направлении служебного здания, хотя он никуда не привел», – докладывал сотрудник. На севере, в районе парковки, собака ничего не обнаружила.

Позже утром на место происшествия прибыл второй криминалист. Как и Майлз, детектив Джон Келси составил двухстраничный отчет. Но, в отличие от Майлз, он написал его одиннадцать дней спустя, когда Мари уже отреклась от своих показаний. Келси тоже обошел квартиру и в отчете перечислил свои наблюдения: кроссовки без шнурков «стояли на подошвах рядом друг с другом у края дивана и у двери в спальню, как если бы их туда поставили (аккуратно)… Кровать выглядела так, как будто ее потревожили, но у изголовья, рядом с двумя подушками, стоял небольшой вентилятор… Я не заметил ничего, что могло бы служить повязкой для глаз».

Келси снял отпечатки пальцев с ручек выдвижной двери. На внутренней стороне стекла он обнаружил частичные отпечатки, которые сохранил в картотеке. Хотя Мари утверждала, что насильник вышел из дома через переднюю входную дверь, Келси ничего не сообщал о том, брал ли он с нее отпечатки пальцев или образцы ДНК. Как об этом не сообщала и Майлз, проведшая экспертизу раньше.

Келси осмотрел спальню с помощью альтернативного источника света в поисках характерного свечения биологических жидкостей. На одеяле и на покрывалах на полу он ничего не обнаружил, но увидел два пятна на матрасе. На кровати он обнаружил пару волосяных фолликул и какие-то волокна, которые забрал в качестве улик.

В целом Келси собрал и задокументировал восемнадцать образцов – свидетельства личной жизни Мари, упаковал в пакеты все постельное белье, от розового одеяла до наматрасника, а также кроссовки, бумажник и ученические права.

Сержант Джеффри Мэйсон, детектив полиции Линвуда, прибыл примерно без четверти девять. Снаружи стояли Уэйн, личный помощник Мари по проекту «Лестница», и ее соседка сверху. В самой квартире на диване сидели Мари со своей приемной матерью Пегги. Девушка была закутана в одеяло. Она то успокаивалась, то вновь начинала всхлипывать.

Расследовать дело предстояло Мэйсону. Он подошел к Мари и представился.

Тридцатидевятилетнего Джеффри Мэйсона повысили до сержанта и перевели в отдел уголовных расследований всего лишь за шесть недель до этого.

Большую часть своей жизни он провел в Орегоне. Начинал с диспетчера округа Уаско и дослужился до сотрудника полиции штата Орегон. Дольше всего, почти девять лет, он проработал в городке Даллес, где получил медаль за доблесть.

На его счету было несколько десятков различных подготовительных курсов. Он посещал школу снайперов, изучал деятельность байкерских банд. Научился допрашивать подозреваемых и интерпретировать язык их тела. Но, как отмечено в его личном деле в графе учебно-методических программ, лучше всего он знал темы: выращивание марихуаны в домашних условиях; уличная торговля наркотиками; политест на наркотики; операции по разведке и предотвращению; поиск тайников; мексиканский метамфетамин. Среди прочих были курсы по аэронаблюдению (как распознать сверху участок с марихуаной среди другой растительности) и проникновению в подпольную лабораторию по производству наркотиков. Он вращался в мире тайных операций и осведомителей, потребителей и продавцов наркотиков.

В полицейском департаменте Линвуда Мэйсон работал с 2003 года. До недавнего повышения он провел четыре года в патруле и год прослужил детективом в отделе по борьбе с наркотиками, заслужив похвалу за преданность делу и надежность. Начальство ценило его за профессионализм, проявлявшийся в том числе в письменных отчетах («тщательных и продуманных, с минимумом ошибок»), и лидерские качества («врожденную способность к преподаванию»). Один из сержантов похвалил «превосходные профессиональные привычки» Мэйсона, позволявшие тому работать с минимальным руководством.

За девятнадцать лет службы в правоохранительных органах Мэйсон имел дело с изнасилованием всего лишь пару раз. Он прошел курс по этой теме, но это было давно, в середине 1990-х.

При первой встрече с Мари его поразили ее спокойствие и прямота.

– У меня не было большого опыта общения с жертвами изнасилования, – позже признавался он. – Но я не ожидал такой реакции. Она не рыдала. Она вела себя так, как будто случившееся было рядовым событием – произошло и произошло.

В беседе с Мэйсоном и вторым детективом Мари повторила примерно то же самое, что говорила Майлз: открытая раздвижная дверь, незнакомец с ножом, изнасилование в спальне. Мэйсон сказал, что впоследствии ему потребуются дополнительные подробности, но пока что ей нужно поехать в больницу для обследования. После этого он просит ее посетить полицейский участок и дать полные показания.

Когда Мари уехала в больницу в сопровождении своего личного помощника по проекту и приемной матери, Мэйсон обошел квартиру, отметив пустой бумажник, белье со шнурком, немного сдвинутый матрас по отношению к пружинной сетке. Он также поговорил с Нэттли, восемнадцатилетней соседкой Мари, жившей в квартире наверху. Нэттли сказала, что ночью не слышала ничего необычного. Потом, уже утром, где-то в 7:52 или 7:53 ей позвонила Мари и, всхлипывая, сообщила, что кто-то ворвался к ней и изнасиловал. Нэттли схватила сотовый, спустилась по лестнице и набрала 911 в квартире Мари.

Хотя главным следователем по делу был Мэйсон, ему помогал Джерри Риттгарн, еще один сотрудник отдела уголовных расследований. Риттгарн окончил Вашингтонский университет со степенью бакалавра зоологии; после служил в морской пехоте специалистом по авиационному оборудованию и работал техником в аэрокосмической промышленности. В полицейском департаменте Линвуда он проработал одиннадцать лет, последние четыре года – детективом. Хорошее исполнение одной из его обязанностей – проверка кандидатов на соответствие должности – убедило начальство в том, что он обладает способностями к расследованию уголовных дел. В 2006 году его объявили полицейским года Линвуда.

Как и другие детективы, вызванные в жилой комплекс, Риттгарн написал отчет несколько дней спустя, уже после того, как Мари отказалась от своего заявления. В его отчете упоминалось, что он осмотрел запястья Мари до ее поездки в больницу и не заметил на них каких-либо отметин. Осмотрев спальню Мари в ультрафиолетовом свете, он не обнаружил никаких следов жидкостей на простыне или постельных принадлежностях. Он обыскал квартиру – ванную, унитаз, мусорные ведра – на предмет презервативов или их упаковок, но ничего не нашел. Он также осмотрел участок снаружи, прошелся вверх по холму, но ничего не обнаружил.

Пегги и Уэйн отвезли Мари в региональную больницу Провиденс в соседнем Эверетте. В Провиденс имелся центр помощи жертвам сексуального насилия со специалистами, умевшими собирать доказательства.

К августу 2008 года уже более тридцати лет существовал так называемый «набор для расследования изнасилования», созданный благодаря стараниям правозащитницы и специалиста по микроанализу в полиции, а также финансированию из довольно неожиданного источника.

В середине 1970-х Марта Годдард, по прозвищу «Мэрти», основала некоммерческую организацию «Гражданский комитет помощи жертвам». В то время изнасилованию, окутанному предрассудками и предубеждениями, почти не уделялось внимания, а если и уделялось, то это скорее во вред, чем на пользу. Годдард, описывающая себя как «личность типа А» – она жила рядом с офисом, работала по выходным и праздникам, тратила сотни долларов на абонемент в спортзал, но никогда не уходила с работы вовремя, чтобы заниматься в нем, – решила изменить ситуацию.

Помимо прочего, она поставила себе целью изменить отношение к изнасилованию людей, писавших об этом. Одна из членов правления ее организации купила поздравительную открытку и с возмущением показала ее Годдард. На лицевой стороне красовалась надпись: «Помоги остановить изнасилование!», а на задней стороне следовало продолжение: «Скажи “Да”!» Годдард написала производителям открыток: «Вы, ребята, наверное, считаете, что это смешно. Но это не смешно». Компания заявила, что сожалеет об этом, и перестала печатать такие открытки. Потом Годдард прочитала в газете статью о том, как одна женщина заявила об изнасиловании. В статье не упоминалось имя жертвы, но без всякой предусмотрительности перечислялось столько подробностей – описание внешности, указание на ее работу (официантка) и название места работы (конкретный ресторан), – что это и не нужно было. Опознать ее было легко. Годдард отправилась в газету, чтобы поговорить с редактором и другими сотрудниками. Поначалу они встретили ее в штыки, но затем извинились.

– И стоит сказать, они никогда не повторяли подобного, – говорит Годдард. Так продолжалось до бесконечности. – Один случай за другим, один за другим. Казалось, конца им не будет.

Кроме этого Годдард сосредоточилась на исполнении законов в отношении жертв изнасилования. Она встречалась с полицейскими, прокурорами, врачами и работниками скорой помощи, знакомясь с тем, как расследуют такие преступления. Выяснилось, что улики собираются совершенно хаотично. Если и удавалось собрать какие-то волосы, волокна, образцы крови или спермы, соскобы подногтевого содержимого, фрагменты одежды и другие улики, то они хранились и маркировались бессистемно, что обесценивало их значение. Полицейские рассказали, что работники скорой помощи скрепляют два стекла с препаратами одной резинкой, лицевой стороной друг к другу, из-за чего образцы загрязняются. Иногда на стеклах не указывалось, откуда были взяты образцы. Работников станций скорой помощи обучали относиться к жертве изнасилования как к пациенту, а не как к пациенту и источнику улик. Часто в больницах не бывало запасной одежды для них. Когда у них забирали одежду для исследования, их отвозили домой в полицейской машине, в больничных тапочках и халате. Это пробуждало нездоровый интерес соседей.

В полицейском департаменте Чикаго Годдард нашла сторонников, среди которых особо выделялся сержант Луис Витулло, специалист по микроскопическим исследованиям и глава криминалистической лаборатории. Витулло работал в центре, но жил в часе езды на севере от города. Чикаго его беспокоил (он даже не разрешал своей дочери ездить в город одной, пока ей не исполнилось двадцать с лишним лет), и не без причины, если учесть, сколько ножей и образцов крови проходило через его лабораторию. В 1960-х он занимался расследованием дела Ричарда Спека, печально известного убийцы восьми медсестер-студенток. Вместе с Годдард («Криминалистическая лаборатория со временем стала моим вторым домом, я не шучу», – говорит она) Витулло разработал набор стандартных инструментов для сбора улик. В него входили зонды-тампоны для взятия мазков, предметные стекла, ярлычки и папки с разделами, которые нужно было заполнять и запечатывать. Все хранилось в сине-белой картонной коробке.

Когда все было готово, Годдард задумалась, где получить средства на производство и где собирать коробки. Различные фонды делали щедрые пожертвования исследовательским центрам и общественным организациям. Но если бы они и решили финансировать программы, имеющие отношение к женщинам, то в первую очередь выделили бы средства YWCA[3] или «Девочкам-скаутам». Никто не хотел иметь дело с пережившими изнасилование.

– Большинство представителей фондов и корпораций были мужчинами, – говорит Годдард. – Распоряжаясь большими деньгами, они дергали за финансовые веревочки. И не собирались менять свои взгляды.

В итоге Годдард обратилась к подруге, Маргарет Стэндиш. Она заведовала фондом Playboy Foundation активистского ответвления медиаимперии Хью Хефнера. Playboy Foundation выделил 10 000 долларов и офисы Playboy, в которых сидели добровольцы, преимущественно пожилые люди, и на складных столиках за бесплатный кофе с сэндвичами собирали первые из этих революционных наборов.

– Со стороны женского движения я подверглась целому шквалу критики, – вспоминает Годдард. – Если бы это был Penthouse или Hustler, еще куда ни шло. Но Playboy? Нет уж, увольте.

В сентябре 1978 года наборы начали использовать двадцать шесть больниц в районе Чикаго. На следующий год в чикагскую криминалистическую лабораторию для анализа отправили 2777 наборов. Летом 1979 года сторона обвинения использовала такой набор в деле мужчины, обвиненного в изнасиловании водительницы автобуса в Чикаго. Жюри признало его виновным, после чего судья позволил членам комитета Годдард спросить присяжных, помог ли им набор при вынесении приговора. Девять ответили, что да.

В том же году Годдард познакомилась с выпускницей Северо-Западного университета Сьюзан Айрион, специалистом по связям с общественностью и волонтером в набирающей силу организации «Защитники жертв насилия». С Айрион можно было связаться в любое время суток, и она приезжала в один из семи центров экстренной помощи и помогала пережившим насилие пройти медосмотр и допрос со стороны полиции. Годдард наняла Айрион помощником директора «Гражданского комитета помощи жертвам». Два с половиной года Айрион обучала сотрудников больниц и полицейских пользоваться наборами для сбора улик и общаться с людьми, получившими психологическую травму.

– Не будьте заложниками своих предубеждений, – учила она. – Иногда все выглядит совсем не так, как вы ожидаете.

За авторитетным мнением Айрион обратилась к Джону Конте, специалисту в области социальных проблем и профессору из Чикаго, который позже перешел в Вашингтонский университет и оценивал поведение Мари. Опыт Айрион был обобщен в книге «Изнасилование. Кризис и восстановление», опубликованной в 1979 году медсестрой-психологом и социологом, проведшей антикризисные беседы с 146 жертвами изнасилования в Бостонской городской больнице. Авторы книги описали различные эмоциональные реакции жертв. Некоторые пострадавшие были возбужденными, другие сдержанными, некоторые пребывали в шоке.

– Помню, после его ухода я делала что-то странное, например, кусала свою руку… чтобы доказать себе, что я что-то чувствую… что происходящее со мной реально, – рассказывала одна женщина. Среди физических реакций были нарушения сна и продолжительные боли. – У меня сильно болело под ребрами, – вспоминала другая жертва. – Боль просто продолжалась и продолжалась, не утихая. Наверное, он действительно ударил меня, хотя рентген ничего не показал.

Некоторые жертвы страдали от кошмаров, и им снились сцены, похожие на реальное изнасилование, от которых они не могли избавиться. Некоторые добровольно изолировали себя от общества, редко выходили из дома, прогуливали занятия или оставляли работу.

К 1980 году набор Годдард и Витулло использовали уже 215 больниц штата Иллинойс. Оттуда они распространялись по всей стране. Появление техники анализа ДНК в конце 1980-х сделало набор особенно полезным, поскольку позволило криминалистической науке выйти за пределы образцов крови и микроскопических исследований.

Но какими бы ценными ни были улики, процесс их сбора, длящийся от трех до шести часов, требовал особых усилий.

В Провиденс к Мари приехала Джана, старший менеджер программы «Лестница». Джана оставалась рядом с девушкой во время медосмотра, помогая ей успокоиться. Гладила ее по спине. Говорила, что она ни в чем не виновата.

В медицинской бригаде была медсестра, получившая специальную подготовку для проведения таких исследований. Она сама пережила изнасилование, так что могла найти нужный подход к жертвам. Также при осмотре присутствовала добровольная помощница, готовая оказать психологическую поддержку и ответить на любые вопросы Мари. В медицинском отчете состояние Мари описывалось как «осознанное», а сама она «сохраняла ориентацию и не демонстрировала признаков особого стресса».

Состояние Мари оценивал врач, а медсестра оказывала всю необходимую помощь.

Мари попросили описать нападавшего.

У нее взяли кровь.

Взяли мочу.

Взяли образцы влагалищных выделений и сделали мазки на предметных стеклах.

Взяли анализы на гонорею, гепатиты, хламидии и сифилис.

Взяли анализы на молочницу.

Взяли анализы на ВИЧ.

В каждом случае Мари говорили, что результаты будут готовы позже. Ей придется подождать, если она хочет их узнать.

При медицинском освидетельствовании применялись некоторые криминалистические методы, чтобы помочь дальнейшему судебному расследованию.

Были взяты образцы всех предметов одежды Мари, чтобы позже исследовать их в криминалистической лаборатории.

Был проведен осмотр девушки на признаки травм. Если признаки наблюдались, это заносилось в отчет.

«Отмечены билатеральные следы травм на запястьях», – было написано в отчете. Руки сфотографировали и измерили ссадины на них – длину, ширину до десятых и даже сотых долей сантиметра. Самая большая ссадина, красная и припухшая, была семь сантиметров в длину.

При обследовании генитальных травм был использован толуидиновый синий раствор, окрашивающий здоровые и поврежденные участки ткани в разные оттенки. «Отмечены потертости на внутренней стороне малых половых губ», – было написано в отчете.

Ватной палочкой у Мари взяли образец ДНК со слизистой щеки. Криминалистам потребуется генетический профиль Мари, чтобы отличить его от других профилей ДНК, которые могут оказаться в образцах, взятых при помощи набора для сбора улик.

При помощи ватных палочек взяли четыре вагинальных мазка.

Взяли четыре ректальных мазка.

Взяли четыре мазка из области паха.

Палочки поместили в сушильный шкаф, а после переложили с другими образцами в опечатанный контейнер, предназначенный для отправки в полицейский участок Линвуда.

Мари дали средства от возможных заболеваний, передаваемых половых путем: один грамм зитромакса и четыреста миллиграммов супракса.

Также ей предоставили средство экстренной контрацепции – одну таблетку она должна была принять там же, в больнице, а вторую через двенадцать часов.

Мари попросили сообщить, если появится чрезмерное кровотечение. Или необычные влагалищные выделения. Или если у нее прекратится менструация.

Ей посоветовали вернуться в отделение экстренной помощи, если будет затруднено дыхание. Или будет трудно глотать. Или появится сыпь. Или возникнут мысли о самоубийстве.

Пегги, которая привезла Мари в больницу, оставалась с ней почти до самого конца. Она наблюдала, как фотографируют запястья приемной дочери. Держала Мари за руку.

Но обследование заняло так много времени, что Пегги пришлось уехать. Теперь у нее на попечении было два других приемных ребенка – обе девочки-подростки, и часа через три она отправилась домой проведать их.

После обследования Мари переоделась в одежду, которую привезла с собой. К тому времени, как она вышла из Провиденс, день уже был в полном разгаре.

В 2008 году, когда Мари заявила об изнасиловании, в разработанных специалистами протоколах расследования главной была одна тема: улики сильнее любых предположений. За несколько лет до этого некоммерческая международная организация «Покончим с насилием над женщинами», проводящая тренинги среди полицейских, создала подробный онлайн-курс по расследованию изнасилований. Одной из главных создательниц была Джоуэнн Аршамбо, сержант полиции в отставке, которая десять лет руководила группой по расследованию сексуальных преступлений в полицейском департаменте Сан-Диего.

Всю свою жизнь Аршамбо бросала вызов существующим предрассудкам. В конце 1970-х она работала в Образовательно-культурном комплексе Сан-Диего, помогая другим находить работу. Два специалиста по кадрам сказали ей, что для службы в полиции годятся только мужчины.

– Они ужасно раздражали меня, поэтому я сама подала заявку, – вспоминает Аршамбо. – Я не собиралась становиться полицейским. Просто хотела доказать им, что меня могут нанять.

В полицейской академии, в их группе, насчитывающей 120 человек, было только четыре женщины. На взгляд Аршамбо, вся подготовка была нацелена на то, чтобы отсеять женщин. Перекладина турника, например, была слишком толстой для типичной женской руки. Через год Аршамбо осталась единственной женщиной в группе. Весной 1980 года ее приняли на работу в полицейский департамент Сан-Диего. Сначала она служила в патруле, а потом в десятке других отделений и однажды стала первой женщиной-детективом по расследованию преступлений, совершенных бандами, в этом департаменте.

Все двадцать три года службы в полиции для Аршамбо стали исследованием на тему стойкости и порочности сомнений. Расследуя случаи насилия в отношении несовершеннолетних, Аршамбо была поражена тем, как много матерей не верят своим детям. Вступив в отдел по расследованию сексуальных преступлений, она с негодованием прочитала статью 1995 года, опубликованную Международной полицейской ассоциацией:

Обычно действия и облик настоящей жертвы насилия оставляют мало сомнений в том, что преступление действительно имело место. В таком случае жертва сильно возбуждена, эмоционально нестабильна, часто находится в состоянии истерии; на ее теле заметны травмы, порезы, синяки или раны. Одежда жертвы часто порвана, и это свидетельствует о том, что ее срывали, а если изнасилование проходило вне помещения, то жертву обычно валят на землю, и потому ее верхняя одежда оказывается грязной и в пятнах. В тех случаях, когда вышеперечисленные признаки отсутствуют или их слишком мало, возникают оправданные сомнения в обоснованности обвинений.

Аршамбо знала, что это совсем не так, что это вопиюще чудовищное заблуждение. Она была убеждена, что полицейские департамента уделяют недостаточно внимания расследованию сексуальных преступлений, не проводят специальной подготовки и не выделяют ресурсов на них. Приоритеты полиции отражали мнения, распространенные среди широкой публики. Люди вне сферы охраны правопорядка не желали говорить об изнасилованиях. Публика хотела, чтобы полиция сосредоточила свои усилия на бандах и убийцах.

В онлайн-курсе, который она помогала создавать, подчеркивается, что некоторые жертвы путаются в своих показаниях и даже отказываются от них. Полиция не должна руководствоваться стереотипами – например, полагать, что доверять несовершеннолетней жертве изнасилования стоит меньше, чем взрослой. Допрашивать жертву как подозреваемого «совершенно неприемлемо». Также полиции не следует использовать полиграф (или грозить его применением). Это может подорвать доверие жертвы к правоохранительным органам; к тому же известно, что детекторы лжи «ненадежны, когда их используют при допросе людей, испытывающих психологический кризис».

Аршамбо наблюдала за тем, какие детали могут сбить следователей с верного пути. Во время тренингов она включала телефонную запись службы 911, на которой женщина сообщала о том, что ее только что изнасиловали в собственной квартире. Фоном играла громкая музыка, под которую она говорила, что преступник связал ее. Прослушивая запись, полицейские в классе Аршамбо обычно утверждали, что это розыгрыш. Они не верили, что женщина могла набрать номер связанными руками. (На самом деле она набрала номер пальцами ноги.) А громкая музыка, по их словам, казалась еще более подозрительной. (Насильник включил ее, чтобы заглушить возможные крики.) Но этот звонок не был розыгрышем.

– Исследования показывают, что чем интимнее преступление, тем сильнее люди сосредоточиваются на поведении жертвы, а конечно же нет преступления более интимного, чем сексуальное насилие, – говорит Аршамбо.

В 2005 году Международная полицейская ассоциация представила руководство при расследовании сексуального насилия, в котором были развеяны предубеждения статьи, опубликованной за десять лет до того. Новые методы, по просьбе ассоциации, разработала Аршамбо. Среди главных положений было следующее: «Реакцию жертвы на травму, связанную с сексуальным насилием, нельзя ни при каких обстоятельствах использовать как способ установления достоверности обвинения».

Покинув больницу, Мари отправилась в полицейский участок Линвуда. Автомобиль вел Уэйн. Когда они приехали, было почти три часа дня.

Сержант Мэйсон проводил Мари в комнату для допросов. В ней они находились вдвоем. По мнению Мэйсона, Мари выглядела усталой. Она сказала, что за всю ночь спала менее часа. И что у нее болит голова.

Мэйсон предложил Мари воды и объяснил, зачем ему нужны ее показания именно сейчас. Важно получить подробное изложение происшествия как можно быстрее. Предоставленная Мари информация может привести к другим зацепкам, а эти зацепки помогут найти преступника и защитить людей.

Мэйсон попросил Мари вспомнить события прошлого дня и подробно описать, что происходило в ее квартире.

Уже в четвертый раз Мари приходилось рассказывать о случившемся. Сначала ее расспрашивала Майлз. Затем, еще в квартире, Мэйсон и Риттгарн. Потом медсестра в больнице. Теперь ей пришлось пережить это снова.

По словам Мари, она провела большую часть ночи, разговаривая по телефону со своим другом Джорданом. Проснулась она в 6:45, возможно, в 7:00, и увидела, что в дверном проеме стоит мужчина с ножом в руке. Девушка описала мужчину. Ранее она сообщила Мэйсону, что у него были голубые глаза и серый свитер. Теперь же сказала, что глаза мужчины, возможно, были голубые и что на нем была толстовка, серая или белая.

Люди вне сферы охраны правопорядка не желали говорить об изнасилованиях. Публика хотела, чтобы полиция сосредоточила свои усилия на бандах и убийцах.

Мужчина показался ей моложе тридцати лет.

Ростом он был примерно от метра шестидесяти семи до метра семидесяти шести.

Он был стройным.

Мари описала, как он связал ей руки за спиной и приподнял сорочку, чтобы сделать фотографии. Она сказала, что после этого мужчина насиловал ее примерно пять минут.

Мари описала шаг за шагом все, что сделала, когда насильник ушел из квартиры.

Она подбежала к входной двери и заперла ее.

Она подбежала к стеклянной раздвижной двери и заперла ее.

Она пошла на кухню, взяла нож и попыталась разрезать шнурки на руках, а когда не смогла, пошла в спальню и ногами достала ножницы из нижнего ящика шкафа. С помощью ножниц она освободилась.

Она взяла телефон и позвонила Джордану, но тот не отвечал.

Она позвонила Пегги, которая сказала, что приедет.

Она позвонила соседке сверху, которая спустилась.

Пока Мари говорила, Мэйсон делал заметки. Он не записывал ее показания на диктофон.

Когда девушка закончила, он передал ей бланк разрешения на то, чтобы больница передала ее медицинские записи в полицию. Она подписала разрешение.

Мэйсон протянул Мари другую бумагу. Это был бланк «Заявления о происшествии» с двумя десятками пустых строк, которые детектив попросил заполнить, описав случившееся. В нижней части бланка было напечатано предупреждение о том, что дача ложных показаний считается преступлением. Так Мари описала изнасилование в пятый раз.

Девушка сказала, что ужасно устала и у нее стучит в голове. Детектив посоветовал ей немного отдохнуть, заполнить заявление и позвонить ему.

Перед тем как покинуть участок, Мари встретилась с Джоном Келси, техником-криминалистом, обследовавшим ее квартиру утром. Прошло уже не менее семи часов с тех пор, как она освободилась от шнурков. Келси сделал с десяток фотографий запястий и ладоней девушки. Составляя отчет более недели спустя, он написал об отметинах на обоих запястьях, добавив: «Они были красными, но не казались ссадинами или синяками».

Уэйн отвез Мари домой.

В тот же день девушка посетила собрание проекта «Лестница» в одном из жилых комплексов. Она сообщила о случившемся и посоветовала соблюдать осторожность. Сказала, что нужно обязательно запирать двери. Через несколько минут она не выдержала и разрыдалась.

Ночь Мари провела в доме подруги.

По меньшей мере сутки после вызова полиции расследование шло обычным ходом. Полицейские не упоминали в отчетах о том, что Мари может лгать. И девушка не чувствовала, что кто-то ее подозревает во лжи. Она ощущала поддержку – со стороны полиции, сотрудников больницы, знакомых, своих приемных родителей и их семей, менеджеров проекта «Лестница».

В четверг 12 августа, на следующий день после того, как Мари вызвала полицию, сержант Мэйсон отправил по факсу запрос в больницу, где проводился медосмотр в связи с изнасилованием. Это была стандартная процедура.

Но в тот же день Мэйсон принял телефонный звонок, окутанный атмосферой загадочности из-за крайне расплывчатого описания в составленном после полицейском отчете. Он изложил этот эпизод, позже ставший ключевым во всем расследовании, всего в двух предложениях: «Мне позвонило некое лицо, пожелавшее остаться неизвестным. Оно сообщило, что в прошлом Мари не раз пыталась привлечь к себе внимание, и есть сомнения в том, что действительно имело место “изнасилование”».

Мэйсон договорился встретиться с этим лицом лично, чтобы узнать подробности.

7

Сестры

6 января 2011 года

Уэстминстер, штат Колорадо

Детектив Эдна Хендершот устроилась поудобнее за своим рабочим столом в полицейском департаменте Уэстминстера – как обычно, со стаканом карамельного макиато из «Старбакс». В 9:07 пришло электронное сообщение, опубликованное в группе, в которой состояли детективы по всему району Денвера. Тема была интригующая: «Схожие случаи секснасилия?»

В сообщении описывалось изнасилование, совершенное предыдущей ночью в Голдене. Преступник связал руки жертвы, а после заставил ее принять душ. Он угрожал опубликовать ее фотографии в Интернете. В конце было личное обращение: «Не могла бы детектив Хендершот связаться со мной по поводу этого отчета?» Сообщение опубликовала Стейси Галбрейт, детектив из Голдена.

Хендершот не была знакома с Галбрейт. Но у нее возникло зловещее предчувствие, что она прекрасно знает, о чем идет речь. Прошло пять месяцев с момента изнасилования Сары и полтора года после нападения на Дорис. Она позвонила Берджессу, своему коллеге из Ороры, и сообщила ему новость.

Похоже, случилось худшее. Насильник нанес очередной удар.

Полицейские обычно стараются не разглашать лишних сведений о своих делах, опасаясь, что просочившаяся информация помешает им вести расследование. Но Хендершот сразу же осознала пользу сотрудничества с Галбрейт и Берджессом.

– Две головы, три головы, четыре головы порой лучше, чем одна, правда? – говорит она. – Так считала и Галбрейт. Ее департамент был небольшим – немногим более сорока полицейских, обслуживающих городок с населением в двадцать тысяч человек. Так что объединение усилий было совершенно оправданным.

– У меня нет предубеждений по поводу помощи, – говорит Галбрейт. – Сделаем все возможное, чтобы поймать его.

Но для этого им требовалось подкрепление. Галбрейт предложила привлечь Бюро расследований штата Колорадо. Обратиться к Федеральному бюро расследований.

– Дело касается не только Голдена. И не только округа Джефферсон, – сказала она.

Хендершот была настроена более осторожно. Ее начальство просило не ускорять расследования без необходимости.

– Встретимся у меня, – предложила она Галбрейт. – Я, вы и Берджесс. Изложим друг другу факты. Пока что у нас нет уверенности ни в чем. Нам предстоит многое выяснить.

Несколько дней спустя три детектива сидели за столом в конференц-зале полицейского департамента Уэстминстера. Перед каждым лежало досье. И в каждом досье излагалась очень схожая история.

Описания преступника пересекались. Женщины оценивали его рост в пределах метра семидесяти восьми и метра восьмидесяти семи. Вес – в пределах восьмидесяти килограммов. Лучше всех его разглядела Эмбер. У него были карие глаза и светлые волосы.

Во время изнасилования он казался расслабленным, почти как если бы принял ксанакс. Он разговаривал со своими жертвами. Оставлял впечатление умного, образованного человека. Возможно, был интровертом. Он знал некоторые подробности их жизни – такие, какие бывают известны лишь близким друзьям или партнерам. Каким бы странным ни был этот факт, но женщины иногда называли его «вежливым» и «обходительным».

Насильник совершал свои преступления, как робот. Каждое нападение походило на другое и было продумано до мелочей. Он носил маску, скрывавшую все лицо, кроме глаз. Он связывал женщин, но не слишком плотно. Насиловал их часами, в несколько заходов. После заставлял их принять душ.

Хендершот с Берджессом описали, как нападавший заставлял Сару и Дорис позировать для фотографий и во время изнасилования делал десятки снимков. Обе женщины вспоминали щелчки его большого черного фотоаппарата.

Галбрейт сказала, что в этом у нее расхождение. Нападавший тоже делал снимки Эмбер, но пользовался розовым цифровым аппаратом.

Хендершот тут же вспомнила, что Сара в разговоре с ней упоминала розовый фотоаппарат. Розовый Sony. Похищенный насильником. И подходивший под описание Эмбер. Даже Хендершот было трудно удержаться от очевидного вывода: это был один и тот же человек.

Детективы начали строить предположения. Что связывало этих женщин? Имеют ли они нечто общее между собой, что поможет полиции выйти на преступника? Все закупались в King Soopers, продуктовой сети с магазинами в восточном Колорадо и Вайоминге. Все имели отношение к местным колледжам. Дорис, жертва из Ороры, работала управляющей кампуса студенческого братства. Сара, жертва из Уэстминстера, до переезда арендовала квартиру в жилом комплексе рядом с колледжем. А Эмбер была аспиранткой.

На этом сходства заканчивались. Дорис было шестьдесят пять лет, и она проживала в отдельном доме жилого района. Саре было пятьдесят девять, и она только недавно переехала в новое многоквартирное здание. Обе были женщинами в возрасте, белыми (европеоидной расы) и проживали одни. Но Эмбер было двадцать с небольшим, и она не принадлежала к европеоидной расе. Она проживала с соседкой. И своим молодым человеком.

Различия – возраст женщин, расовая принадлежность, внешность – нарушали закономерность. В исследованиях, посвященных характеристикам жертв – так называемой «виктимологии», – утверждалось, что серийные насильники обычно выбирают похожих женщин. Они могут быть молодыми или старыми, преподавателями или врачами, блондинками или брюнетками. Но обычно имеют некие общие внешние черты.

В данном случае жертвы были достаточно непохожими, чтобы, по мнению детективов, не исключать вероятность того, что эти преступления совершили разные люди. Вполне возможно, что сходство в изнасилованиях было случайным. Но также легко можно было представить и худший сценарий. Возможно, изнасилования осуществляла группа мужчин, объединивших усилия, чтобы сбить полицейских с толку. Может, это какая-то группа любителей порнографии. Может, окрестности Денвера терроризирует пара очень опытных заезжих насильников.

Детективы также заметили еще одну тревожную тенденцию. Между первым нападением в Ороре в октябре 2009 года и вторым в Уэстминстере в августе 2010 года прошло десять месяцев. Нападение в Голдене случилось в январе 2011 года, через пять месяцев после второго. В первых двух случаях насильник угрожал женщинам пистолетом, но не демонстрировал его. В Голдене он показал пистолет, направив его прямо на Эмбер. И грозился пристрелить ее.

Промежутки между нападениями уменьшались, и насильник становился более жестоким. Для детективов это было знаком того, что он обретает уверенность в себе. Также это означало «усиление почерка». Преступники, действующие раз за разом по определенному плану, часто раздвигают границы и решаются на более рискованные шаги.

Когда Берджесс покинул встречу, в голове у него вертелся один вопрос: «Как остановить его, прежде чем он изнасилует кого-то еще?»

У Галбрейт появилась серьезная зацепка. В одном из офисов напротив квартиры Эмбер была установлена камера наблюдения, направленная прямо на жилой комплекс. Владелец помещения передал детективам запись. Проанализировать ее было поручено Мэтту Коулу, партнеру Галбрейт, еще одному детективу из Голдена, выезжавшему на место преступления.

Коул просматривал нечеткую видеозапись целый день. Перематывал и смотрел снова. Он увидел, как на велосипеде проезжает некий мужчина с черным рюкзаком. Направлялся ли он к квартире Эмбер? И почему серебристый «шевроле селебрити» постоянно менял место парковки?

Всего, по его подсчетам, вечером и ночью 4 января и ранним утром 5 января приехало и уехало 261 транспортное средство. Один белый пикап десять раз медленно проезжал по покрытой снегом парковке.

Коул отметил его появления вплоть до секунды.

00:37:44

01:16:25

02:30:03

05:03:00

05:05:26

05:14:02

05:16:30

05:17:14

05:19:19

05:19:59

Принадлежал ли пикап насильнику? Коул с Галбрейт прокручивали запись снова и снова, стараясь найти нечто, что помогло бы опознать транспортное средство. Они смогли прочитать надпись «Мазда» сзади. Зеркало со стороны пассажирского сиденья казалось разбитым. И пикап походил на старую модель. Но номер его не читался. Они отправили запись криминалисту, специалисту по улучшению видеозаписей. Тот разбил фрагмент на 1200 изображений, составленных из пересекающихся отдельных кадров – такая техника называется «усреднением». Ничего не вышло. Запись была слишком размытой.

Также при просмотре записи всплыла проблема хронологии. В последний раз, если судить по отметке на видео, пикап проезжал в 5:20. Но нападение было совершено два часа спустя, примерно в 7:30. А к тому времени пикап на записи уже не появлялся. Возможно, это был какой-нибудь студент, не спавший всю ночь и выезжавший, чтобы купить кофе или закуски. Галбрейт сдалась. Она выбросила пикап из головы. Это был тупик, насколько она понимала.

Полицейский департамент Голдена опубликовал пресс-релиз с очень общим описанием инцидента. Нападавшим был белый мужчина, ростом метр восемьдесят восемь, с карими глазами. Никаких других деталей, позволяющих опознать личность, не указывалось. «Подозреваемый носил маску, поэтому фоторобот недоступен», – говорилось в нем. Галбрейт проследила за тем, чтобы в пресс-релизе была указана подробность, привлекшая внимание Эмбер: «У подозреваемого имеется родимое пятно (или татуировка) на внешней стороне голени или на икре, размером и формой напоминающее куриное яйцо». Галбрейт решила довериться случаю. Вдруг Эмбер была права, и это пятно поможет разыскать преступника?

Несколько дней спустя на горячую линию полиции позвонил студент из одного колледжа в окрестностях Денвера. Слегка дрожащим голосом он сказал, что считает себя обязанным связаться с полицией. У одного из его знакомых есть пятно, похожее по описанию в сообщении. Этого знакомого зовут Фрэнк Такер[4]. Он тоже студент.

С помощью осведомителя Галбрейт просмотрела страничку Такера на Facebook. На одной фотографии была видна его нога. Изображение было темным, но вдруг там действительно имеется родимое пятно? Галбрейт вызвала в участок Эмбер. Девушка приехала, долго всматривалась в обрезанную фотографию с ногой Такера, а потом сказала, что не уверена. Похоже, пятно у насильника было ниже. Но примерно такого же размера, как и на ноге Такера.

Галбрейт просмотрела криминальную историю Такера. За четыре года до этого полицейские в колледже приняли заявление студентки, которая однажды на вечеринке напилась и разговорилась с Такером. После оживленной беседы он предложил ей заняться сексом и пригрозил, что если она не согласится, то расскажет всем, что она шлюха. Девушка нехотя согласилась. Но едва они приступили к делу, как она передумала. Такер продолжил, не обращая на нее внимание. Она сообщила об изнасиловании в полицию кампуса, но после не стала возбуждать дело.

Галбрейт повезло, что эта девушка заявила о происшествии. Многие женщины не желают сообщать об изнасиловании. Согласно общенациональному исследованию в полицию после изнасилования обращается лишь одна пятая всех потерпевших. Клеймо «позора» остается серьезным барьером на пути открытости. Женщины боятся, что о случившемся узнают их знакомые или родственники. Или думают, что к их словам не отнесутся с должным вниманием. Или не считают происшедшее слишком серьезным, чтобы задействовать правоохранительные органы. Или не хотят, чтобы полицейские арестовали их партнера, мужа или отца их детей.

Для Галбрейт сообщения студентки об изнасиловании было достаточно, чтобы объявить Такера подозреваемым. Она потребовала у телефонной компании предоставить доступ к записям его разговоров по мобильному и подала запрос на установку GPS-трекера на машину Такера. Ее озабоченность можно было понять. Как она сама объяснила судье, нужно было проследить за Такером, чтобы «опознать возможных будущих жертв».

Хендершот же решила снова ухватиться за след из дела Эмбер, который ранее ни к чему не привел.

В телесериалах метод анализа ДНК часто изображают как чудесное средство, способное решить любую загадку. Следователи обнаруживают пятнышко крови на оружии или следы слюны на окурке. Потом посылают образец в лабораторию. Эксперты сравнивают полученный образец с образцом ДНК подозреваемого, и вуаля – тут же все совпадает. Преступление решено за час минус реклама.

В реальности же все по-другому. Федеральное бюро расследований обладает самой полной базой в стране – так называемой «Объединенной индексной системой ДНК», сокращенно CODIS. Эта база данных содержит генетические профили более пятнадцати миллионов человек, в основном осужденных преступников. Профили составляются на основе образцов ДНК, взятых в контролируемых условиях на определенном этапе судебного процесса, – например, когда подозреваемого арестовывают и берут мазок со слизистой щеки. Потом в лаборатории ДНК расщепляют на фрагменты, из которых и составляется профиль человека – набор полосок, похожий на штрихкод или часть рентгеновского снимка. ФБР включает профиль в базу, только если он содержит генетический материал из тринадцати различных участков, или «локусов» ДНК.

Вся сила базы данных проявляется, когда детектив обнаруживает на месте преступления какую-нибудь биологическую жидкость: кровь, сперму, слюну. Тогда полученный образец можно сравнить с миллионами хранящихся в базе образцов. Но, при некоторых исключениях, ФБР не производит сравнения, если образец с места преступления не содержит материал из тринадцати различных локусов. Если образец ДНК поврежден или ограничен – допустим, имеется информация лишь о пяти-десяти разных локусах, то ФБР бракует его. Настаивая на такой «высокой точности», ФБР поддерживает крайне малую вероятность ложного совпадения – равную одной миллионной.

Согласно общенациональному исследованию в полицию после изнасилования обращается лишь одна пятая всех потерпевших.

Хендершот пришла к мнению, что насильнику что-то известно о процессе. На полицейском языке это называется «осведомленностью о ДНК». Преступник пытался избавиться от своих следов на молекулярном уровне. И пока что ему это удавалось.

Первым в этом направлении расследования разочаровался Берджесс. Через несколько дней после изнасилования в Ороре Дорис прошлась по своему дому с криминалистом Рэнди Нери. В каждой комнате Рэнди спрашивал:

– Что вы видели? Куда он пошел? До чего дотрагивался?

Когда они зашли в спальню, Дорис увидела телевизор, стоявший на деревянном комоде рядом с кроватью. Сверху сидели три плюшевых медведя, два белых и один желтый. Посмотрев на них, Дорис замерла.

– Желтый медведь, – сказала она Нери. Насильник сбросил желтого медведя на пол, а затем нагнулся и поднял его.

Нери ватной палочкой взял образец с медведя и упаковал его в пластиковый пакет, который отправил для анализа в криминалистическую лабораторию Бюро расследований Колорадо.

Бюро расследований штата Колорадо, CBI, располагается в низком кирпичном здании, окруженном соснами, напротив ресторана Hooters, от которого его отделяет оживленный перекресток. Во многом, как и его федеральный собрат, оно использует научно-технический подход в расследовании самых сложных преступлений. Бюро насчитывает 250 сотрудников, и его отделения расположены по всему штату. Оно служит криминалистической лабораторией для местных отделений полиции и шерифов. CBI анализирует отпечатки пальцев и ДНК, проводит токсикологические тесты и отслеживает продажу оружия. Самым громким случаем с участием бюро было титаническое расследование нашумевшего убийства шестилетней победительницы детских конкурсов красоты Джонбенет Рэмси, которую в 1996 году обнаружили мертвой в доме ее родителей в Боулдере. Тогда бюро получило 2509 образцов и провело 25 520 лабораторных исследований в течение 3116 часов. Убийцу так и не нашли. Но полицейские Колорадо продолжали считать CBI последним оплотом надежды в сложных случаях.

Через два месяца после изнасилования Дорис, 7 декабря 2009 года, лаборант CBI Сара Льюис позвонила Берджессу, чтобы сообщить неоднозначную новость. Насильник действительно был осторожным, но неидеальным. На плюшевом медведе имелись слабые следы – возможно, не более семи-восьми клеток кожи с кончиков пальцев, оставленных, когда он схватил игрушку руками без перчаток. Так называемый «тач-ДНК» представляет собой революционный метод анализа слабейших микрообразцов. Он позволяет исследовать мельчайшее количество генетического материала, что невозможно сделать с помощью обычных тестов на ДНК. Но новый метод имеет и изъян: малого количества клеток недостаточно для того, чтобы соответствовать стандартному требованию ФБР о тринадцати генетических показателях.

Льюис была вынуждена воспользоваться более ограниченным методом исследования ДНК под названием «Y-STR-анализ». Целью его было выявить рисунок микросателлитов, или «тандемных повторов», в Y-хромосоме ДНК мужчины. В случае с подозреваемыми-женщинами он ничего не давал. И даже для мужчин давал ограниченное количество информации. Можно, например, было установить линию родства подозреваемого. Но результат был не настолько уникален, чтобы служить генетическим отпечатком. Льюис сообщила Берджессу следующую новость: анализ образца ДНК на медведе либо давал неопределенные результаты, либо вовсе не давал никаких результатов. Как написала она в отчете: «Этот профиль не проходит отбор для внесения в базу данных ДНК CODIS».

В Уэстминстере Хендершот узнала от Сары, что насильник брал в руки белый кухонный таймер. Это был один из немногих предметов, относительно которых полиция точно знала, что преступник к ним прикасался. Память не подвела Сару. Лаборант CBI Джентри Рот обнаружил на таймере следы генетического материала. Но, как и в случае с плюшевым медведем из дома Дорис, он смог выделить достаточно клеток лишь для Y-STR-анализа. «Количество ДНК недостаточно для завершения генетического профиля», – написала Хендершот.

В Голдене Галбрейт удалось взять несколько клеток насильника, проведя ватной палочкой по лицу Эмбер. Но, как и в случаях с плюшевым медведем Дорис и кухонным таймером Сары, генетического материала оказалось недостаточно для составления полного профиля. Специалисты CBI смогли провести лишь анализ Y-STR. «Магия ДНК» не сработала для Хендершот, Галбрейт и Берджесса. Они не смогли воспользоваться базой ФБР для поиска возможных совпадений.

Но один из лаборантов CBI подсказал Хендершот идею. Пусть трех образцов и недостаточно для установления личности подозреваемого, но они все равно могут принести пользу. CBI может сравнить профили Y-STR. Если они отличаются, детективы будут точно знать, что имеют дело с разными подозреваемыми. Если же они совпадают, в пригородах действовал один и тот же мужчина – или, по крайней мере, родственники.

Полиция хотя бы будет знать, что разыскивает родственников, а не незнакомых друг с другом людей.

Хендершот тут же дала согласие на продолжение исследования.

Хотя Хендершот и Галбрейт были лишь отдаленно знакомы друг с другом, у них было много общего. Обе были своего рода «сестрами» в мире братства. Обе были женщинами-полицейскими. Однажды начальник полиции Голдена созвал сотрудников, чтобы сообщить подробности операции по изъятию наркотиков, которая должна была пройти в тот же день в местном ресторане. Специально для этого из полицейского департамента другого пригорода Денвера прибыло элитное подразделение Вест-Метро по борьбе с наркотиками. Внимание Галбрейт привлекла женщина, сосредоточенная и серьезная. Тогда еще она подумала: «Вот это женщина. Если она может, то и я смогу». Тем детективом была Эдна Хендершот.

В Соединенных Штатах на протяжении уже более ста лет женщины служат в полиции. Когда-то они довольствовались ролью гражданских помощниц обычно в делах, касающихся детей и женщин. Все изменила Элис Стеббинс Уэллс, ставшая офицером полиции – или «офицершей», как ее тогда называли. Она вступила в ряды полиции Лос-Анджелеса 12 сентября 1910 года, и на ее золотом жетоне красовалось слово «Policewoman», а ниже был указан номер 1. Элис несла службу в так называемом «отряде чистоты», патрулировавшем игровые и танцевальные залы, катки и другие общественные места. В официальной биографии Уэллс на сайте Международной ассоциации женщин-полицейских говорится, что она проповедовала «идею, согласно которой женщины как регулярные члены муниципальных полицейских департаментов особенно подходят для профилактической работы среди несовершеннолетних преступников и женщин». Через два года после нее в полицейский департамент Лос-Анджелеса были приняты еще две женщины.

Доводы Уэллс в пользу того, что женщины обладают особыми качествами для полицейской работы, ее коллегам-мужчинам не всегда казались убедительными. Но со временем исследования показали, что женщины-полицейские действительно приносят пользу своим департаментам и общинам. По сравнению с мужчинами они менее склонны применять чрезмерную силу и реже фигурируют в делах, связанных со злоупотреблением полномочиями. Граждане считают, что женщины более склонны к сочувствию и общению. Они охотнее преследуют цели, связанные с общественным благосостоянием, и работают с населением, то есть больше стремятся к сотрудничеству и взаимодействию с гражданами.

Женщины-полицейские также выказывали больше отзывчивости в случаях применения насилия в отношении женщин. Например, исследование 1985 года выявило, что женщины-полицейские проявляют больше терпения и понимания в общении с жертвами домашнего насилия. Исследование 1998 года на основе общенациональной выборки 147 полицейских департаментов выявило, что женщины-полицейские чаще мужчин производят аресты в случаях с домашним насилием. А исследование 2006 года, проведенное в шести крупнейших центральных полицейских департаментах США, показало, что увеличение на один процент количества женщин среди сотрудников полиции соответствует увеличению на один процент сообщений об изнасиловании.

Ни одно из этих исследований не умаляет работы мужчин-полицейских, расследующих изнасилования и арестовывающих преступников каждый год. Не говорят они и о том, что женщины-полицейские лучше мужчин справляются с делами, связанными с сексуальным насилием. Если некоторые жертвы предпочитают разговаривать с женщинами, потому что принадлежат к одному полу, то другие утверждают, что им безопаснее и спокойнее в присутствии полицейского-мужчины. Сотрудники международной организации «Покончим с насилием над женщинами», проводящие тренинги среди полицейских, предположили, что наиболее важный фактор в общении с жертвами – это сопричастность тех, кто проводит расследование. «Абсолютно ясно, что профессионализм и сочувствие полицейского гораздо важнее пола, когда речь идет об общении с жертвой сексуального насилия».

Несмотря на пользу гендерного разнообразия, женщины-полицейские до сих пор испытывают трудности в своей работе. Некоторые мужчины, от патрульных до начальников полиции, неохотно привлекают к службе женщин, утверждая, что у них недостаточно силы или жесткости для полицейских. В исследованиях от 63 до 68 процентов женщин-полицейских сообщали о том, что сталкиваются с сексуальным домогательством или дискриминацией на рабочем месте. Чаще всего женщины-полицейские жалуются на враждебность, недостаток возможностей для повышения по службе и плохую политику в отношении беременности и других семейных вопросов.

Но обычно женщины не слишком охотно вступают в ряды полиции. Они мало интересуются профессией, которая – по меньшей мере, в популярной культуре – связана с оружием и насилием. В результате ни в одном полицейском департаменте США нет равномерного представительства полов. Наиболее высокий процент сотрудников-женщин – 32 – отмечен в отделе криминальных расследований Внутренней налоговой службы. А в некоторых полицейских департаментах, например в Филадельфии и Лос-Анджелесе, на долю женщин приходится четверть кадрового состава. В целом же в рядах полиции Соединенных Штатов служат примерно 100 тысяч женщин – около 11 процентов. Полиция остается во многом сферой мужчин, пропитанной духом мачо, иерархической и милитаристской. «Офицерш» здесь по-прежнему мало.

Преследуя общую цель и выслеживая одного и того же преступника, Галбрейт и Хендершот быстро сдружились. Обе были легкими на подъем и общительными. Более молодая Галбрейт излучала энергию. Ее энтузиазм дополняла опытность Хендершот.

Обе неплохо чувствовали себя в пропитанном тестостероном мире правопорядка. В Голдене и Уэстминстере мужчины составляли примерно 90 процентов всех полицейских, но ни Галбрейт, ни Хендершот не ощущали, что их здесь как-то принижают. Обе гордились тем, что они такие «жесткие».

– Не люблю драматизм и эмоциональность. Моя реакция в таких случаях: «Эээ, что?» – говорит Галбрейт.

У обеих был одинаковый опыт продвижения по службе в полиции. Просунь ногу в дверь, докажи, на что способна, и тебя примут в братство, – как и любого другого «копа». То, что ты женщина, особой роли не играет.

– Иногда на это обращают внимание, особенно когда открываешь дверь, – говорит Хендершот. – Но после того как немного покажешь себя в качестве патрульного, это уже не считается. Просто такой факт.

Обе обожали черный юмор, характерный для любого полицейского отделения, центра экстренной помощи или редакции и помогающий справляться с психологическим напряжением. Они с удовольствием описывали детали преступлений и дорожных происшествий. Хлестко ругались. Смаковали омерзительные подробности: как приходилось делать маску из пропитанных антисептиком салфеток, чтобы заглушить вонь от трупа, или под прикрытием наблюдать за тем, как мастурбирует мужчина во время операции по поимке наркоторговца.

– Открывает дверь в одних трусах, без рубашки и с электронным браслетом на ноге, – рассказывала Хендершот Галбрейт.

– Как мило, – отвечала Галбрейт.

– Само воплощение сексуальности, я скажу. Разве кто-то сможет сопротивляться?

Иногда они намеренно смущали более молодых коллег-мужчин откровенными упоминаниями о некоторых специфических функциях женского организма или о половых органах.

– Честно говоря, очень забавно наблюдать, как они краснеют, когда заходишь слишком далеко, – признается Хендершот Галбрейт.

Увеличение на один процент количества женщин среди сотрудников полиции соответствует увеличению на один процент сообщений об изнасиловании.

– А затем отправляются к кадровику, – добавляет та.

– Или убегают.

Обе женщины смеются.

Иногда их начальство беспокоилось о том, что мужчины-полицейские могут позволить себе высказывать грубости в их адрес. Однажды начальник вызвал Галбрейт, когда ему показалось, что разговор перешел черту. Он спросил, не оскорбили ли ее некоторые высказывания.

– А я такая: «О боже, да я сама первая начала».

Конечно, будучи женщинами, они неизбежно сталкивались с проблемами. Галбрейт всегда приходилось укладывать волосы в узел, чтобы не запачкать их грязью или кровью. Хендершот не могла найти подходящее место, чтобы спрятать оружие. Обе они считали, что в бронежилете вид у них не слишком привлекательный.

– О гламуре можно забыть. Я не ношу красивые туфли. Ничего такого, что, по мнению общества, должна женщина делать, как она должна выглядеть или думать, – говорит Хендершот.

Между обеими женщинами имелись связи и другого рода. В такой тесной среде, как полиция, где все знают друг друга, часто бывает так, что супруги или родственники разных служащих оказываются знакомы. Второй муж Хендершот, Майк, и второй муж Галбрейт, Дэвид, вместе работали в полицейском департаменте Голдена. Затем Дэвид работал вместе с Хендершот в полицейском департаменте Уэстминстера.

18 января 2011 года детективы встретились снова. Ставки теперь были высоки, о чем свидетельствовала небольшая толпа собравшихся. ФБР, Бюро расследований штата Колорадо, прокуратура округа Джефферсон – все они послали своих представителей на второй этаж пожарной станции неподалеку от исторического центра города.

Среди новых лиц был Джон Грузинг, ветеран ФБР, работавший в денверском офисе бюро. Это был высокий, подтянутый мужчина, склонный к саркастическим замечаниям – типичное воплощение «агента спецслужб». В денверском бюро он прослужил пятнадцать лет, что довольно необычно для сотрудников ФБР, часто меняющих места назначения. На протяжении большей части карьеры он занимался расследованием ограблений банков. Теперь же его назначили в оперативную группу «уличной безопасности», созданную после теракта 11 сентября, чтобы объединить навыки агентов ФБР с наработками местных полицейских. Ему приходилось работать с большинством агентств, приславших своих представителей, и все присутствующие знали, что он не склонен перетягивать одеяло на себя и делать вид, что главнее местных хранителей закона.

– Нет такого департамента или юрисдикции, где бы нас не встретили недовольным: «О, нет, это же ФБР», – говорит Грузинг.

Грузингу поручили предложить детективам потенциально мощное средство охоты за насильником: составленную ФБР базу данных «Программы предотвращения насильственных преступлений», или сокращенно ViCAP. Эта база была разработана в целях поимки серийных убийц и насильников. В ее основе лежал принцип, согласно которому рецидивисты – «сериалисты» на жаргоне экспертов – в своем поведении следовали определенному образцу, почти такому же уникальному, как отпечатки пальцев или образцы ДНК. Серийный убийца, воспользовавшийся своим любимым ножом в одной юрисдикции, мог воспользоваться тем же ножом в другой юрисдикции. Когда местные следователи подозревали, что у них орудует серийный преступник, они загружали как можно больше сведений о нем в базу данных ViCAP. Затем аналитики ФБР просматривали файлы известных преступлений, надеясь найти совпадения. В лучшем случае система связывала между собой два ведомства, позволяя им обмениваться деталями и охотиться на одного и того же преступника.

Дон Толлаксон, криминалист из Ороры, уже внесла в базу данных информацию о трех изнасилованиях в Колорадо. Аналитики в Куантико сравнили предоставленные Толлаксон детали с тысячами других в базе данных ViCAP. Грузингу теперь предстояло сообщить результат: совпадение найдено. У преступника из Колорадо много общих характеристик с насильником, терроризировавшим студенток Канзасского университета на протяжении почти целого десятилетия. В период с 2000 по 2008 год он изнасиловал или напал на тринадцать девушек.

Пострадавшие описывали его как белого мужчину в возрасте от двадцати шести до тридцати пяти лет и ростом от метра семидесяти шести до метра восьмидесяти трех. Он нападал ранним утром, обычно наваливался на женщин в кровати. Связывал жертвам руки. Носил темную одежду, черную маску и перчатки. Размахивал пистолетом.

Во время нападения он отдавал короткие, четкие приказания. Говорил тихо. Насиловал женщин орально, вагинально и анально. Носил с собой сумку, где находились смазка и фотоаппарат, на который он снимал процесс изнасилования. После заставлял жертв мыться под душем, чтобы удалить улики с тела. И приказывал им подождать двадцать минут, прежде чем выйти из ванной.

Первое нападение он совершил 1 октября 2000 года. Девушка проснулась и увидела в комнате незнакомца. Она потянулась, чтобы нажать кнопку тревоги, но он наставил на нее пистолет и приказал не двигаться. По всей видимости, он испугался и вышел, не изнасиловав девушку. В дверях он обернулся и предупредил: «Окажи услугу, в следующий раз запирайся».

Нападение 14 июля 2004 года закончилось изнасилованием. Девушка проснулась и увидела, что на краю кровати сидит незнакомец и смотрит на нее.

– Ничего не говори, у меня пистолет, иначе я тебя убью, – сказал он. С собой у него была сумка, в которой лежала смазка K-Y Jelly. Закончив, он приказал ей пойти в ванную и почистить зубы.

На последнюю девушку он напал, когда ее соседка по комнате уехала домой на День благодарения. Это изнасилование было более жестоким, чем предыдущие. Насильник ударил жертву по лицу и засунул в рот носок, чтобы она не кричала. Он насиловал ее несколько раз. Девушка не смогла предоставить описание мужчины. Она была слишком напугана и не открывала глаза.

После последнего нападения в 2008 году мужчина исчез. Теперь Грузинг задавался вопросом: появился ли он снова десять месяцев спустя в Ороре, штат Колорадо? Судя по всему, да.

– Он мог, так сказать, повысить свои навыки. Перейти на следующий уровень, как в баскетболе или бейсболе. Смотришь на игрока и понимаешь, что ему не раз приходилось держать мяч в руках, – говорит Грузинг. – Мы думали, это и есть наш парень.

Обратившись к ViCAP, детективы сделали ставку на одну из самых забытых программ ФБР.

Отцом-основателем ViCAP был Пирс Брукс, легендарный полицейский с квадратной челюстью, высоким лбом и мрачными глазами. За двадцать лет службы в полицейском департаменте Лос-Анджелеса он помог отправить на казнь десять человек. Он был техническим консультантом Джека Уэбба, сыгравшего сержанта Джо Фрайди в фильме «Сети зла» (Dragnet). И он прославился тем, что выследил двух полицейских-убийц, история которых описана в бестселлере 1973 года «Луковое поле» Джозефа Уэмбо. «Воображение Брукса было достойно восхищения, но его обстоятельность вошла в легенду», – писал Уэмбо.

В конце 1950-х Брукс расследовал два преступления. В каждом случае женщину-модель насиловали и убивали. При этом жертвы были связаны веревкой особым образом, указывающим на определенное мастерство. Брукс интуитивно предположил, что преступник мог совершить и другие убийства. На протяжении следующего года он пролистывал газеты в местной библиотеке и, когда прочитал о мужчине, который пытался похитить женщину, связав ее веревкой, сопоставил это преступление с теми, над которыми работал. Преступника, Харви Глатмена, приговорили к смертной казни год спустя.

Этот случай убедил Брукса в том, что серийные убийцы часто обладают своеобразным «почерком» – некоторыми особенностями в поведении, которые могут помочь опознать их личность. Брукс одним из первых осознал возможности компьютеров и понял, что можно составить базу данных с подробностями нераскрытых убийств, а после искать совпадения в особенностях поведения.

На протяжении многих лет Брукс призывал к созданию такой системы, пока наконец не привлек внимание Конгресса. В июле 1983 года он представил Юридическому комитету Сената доклад о серийном убийце Теде Банди, признавшемся в нападении на тридцать женщин в семи штатах. По его словам, система ViCAP могла бы предотвратить многие из этих убийств. «При внедрении система ViCAP разрешила бы давнюю, но до сих пор актуальную проблему недоступности критически важной информации, которой могут обладать различные полицейские организации, но на которую в процессе расследования могут не обратить внимания», – объяснил Брукс законодателям. В конце слушаний было принято решение о выделении 1 миллиона долларов на запуск программы.

Агентство воспользовалось этой суммой для приобретения того, что тогда называлось «Кадиллаком среди компьютеров» – AVAX 11/985 по прозвищу «Суперстар», с оперативной памятью в 512 килобайт. Революционная компьютерная система занимала почти все помещение в бомбоубежище двумя этажами ниже кафетерия национальной академии ФБР в Куантико, штат Вирджиния. В том же подвале разместили и отдел поведенческого анализа, в задачи которого входило составление профилей преступников. (Позже его прославил Томас Харрис в «Молчании ягнят».) На тот момент рядовые оперативники ФБР воспринимали открытие этого отдела, еще не доказавшего свою пользу, и запуск компьютерной программы ViCAP как бесполезную возню, отнимавшую силы и средства. Довольно странный коллектив психологов, полицейских и администраторов называли «отбросами ФБР» или «колонией прокаженных». В сыром и заплесневелом подвальном помещении располагались рабочие столы, книжные полки и ящики для папок. «Мы находились на глубине в десять раз большей, чем та, на которой лежат покойники», – позже вспоминал один агент.

Агент ФБР Арт Мейстер модифицировал систему ViCAP, чтобы отслеживать серийных насильников. В глазах Мейстера, бывшего полицейского штата Коннектикут, с кудрявыми волосами и в очках, это имело особый смысл. Исследования показывали, что насильники становятся серийными преступниками гораздо чаще убийц. Согласно полученным данным повторные нападения совершают от четверти до двух третей насильников, но только около одного процента убийц считаются серийными.

Ко времени изнасилований в Колорадо ViCAP накопила огромный массив данных о жестоких и странных преступлениях вплоть до каннибализма – однажды ученые попросили предоставить им доступ к базе для академического исследования таких случаев. (Мейстер им отказал.) Но программа с трудом держалась на плаву – ее, словно нежеланного отпрыска, отправили с глаз подальше и перевели из подвала академии ФБР в мини-молл у двухполосного скоростного шоссе в сельской Вирджинии. Самой базой данных пользоваться было трудно – чтобы внести в нее сведения, детектив должен был заполнить девяносто пять различных полей. И она порождала много помех: полицейские недолюбливали ее за то, что она выдавала нескончаемый поток бесполезных зацепок. Что еще важнее, на смену ViCAP пришла CODIS – система ФБР по подбору образцов ДНК. «Образцы поведения» ViCAP никогда не достигали такой же степени научной точности, как генетические соответствия. И история успеха CODIS была неоспорима. За несколько лет она связала между собой более 346 000 преступлений. Согласно исследованию 1990-х, ViCAP за двенадцать лет могла похвастаться лишь тем, что связала между собой тридцать три преступления.

В итоге ViCAP пользовались редко. Информацию в базу данных вносили только тысяча четыреста полицейских агентств из имеющихся в США восемнадцати тысяч. Она содержала данные менее чем об одном проценте изнасилований и убийств, совершаемых ежегодно. В целом это получился крайне неудачный проект, не соответствующий ожиданиям. При этом только примерно в половине случаев изнасилований удавалось получить образцы ДНК. В другой половине насильник либо носил определенную маску, либо говорил по-особенному, либо завязывал специфические узлы. В этом как раз проявлялась польза ViCAP, но для успеха требовалось взаимодействие на общенациональном уровне.

– Потребность в такой системе назрела давно, но ViCAP ее не удовлетворяет, – сказал Ричи Мартинес, бывший президент Международной ассоциации специалистов по аналитической работе правоохранительных органов.

Хендершот не была специалистом по компьютерным технологиям. Но она понимала, что данные могут помочь ей найти преступника, как и образцы ДНК. Пока Галбрейт и Грузинг исследовали возможную связь с Канзасом, она воспользовалась местными ресурсами – обратилась к криминалисту своего департамента Лоре Кэрролл.

Как и Эллис, эксперт-криминалист и специалист по анализу места преступлений, Кэрролл для Хендершот была одним из самых любимых сотрудников полицейского департамента Уэстминстера. Она поступила в колледж, намереваясь стать учительницей, но в итоге получила диплом по криминалистике. Работать в правоохранительных органах оказалось гораздо интереснее. «Это же значит ловить плохих парней, быть частью команды, работающей на всеобщее благо», – объясняет она. Но бегать по улицам с пистолетом было не для нее. Это казалось опасным. Поэтому она сначала устроилась в архив полицейских записей в соседней Арваде, а затем работала секретарем в муниципальных судах Уэстминстера. Работа была не из особо вдохновляющих, но ей нравилось осознавать себя частью чего-то большего.

Затем раскрылся ее настоящий талант. Кэрролл устроилась на работу в транспортный отдел полицейского департамента Уэстминстера, пройдя курсы по картографическому и аналитическому программному обеспечению. Она изучала длинные списки данных и составленные компьютером карты и предупреждала полицейских об опасных перекрестках или улицах, на которых водители игнорировали ограничение скорости. Кэрролл стала частью команды по борьбе с преступностью. И она обожала это.

Но на такой работе чувствуешь себя довольно одиноко. Во многих небольших департаментах даже нет такой должности, да и в департаментах покрупнее бывает всего два-три криминалиста подобного профиля. Кэрролл поняла, что важно поддерживать связь с аналитиками из других агентств, поэтому стала посещать ежемесячные собрания Криминалистической ассоциации Колорадо. Идея была проста: аналитики, в основном женщины, собирались в свободном конференц-зале одного из агентств, где обсуждали различные преступления и образцы данных. Но в процессе обсуждений иногда удавалось прийти к неожиданным выводам. Кэрролл пришла к мысли, что сотрудничество в области данных – это мощное оружие.

– Как аналитики, мы по-настоящему стараемся работать вместе, – говорит она. – У преступлений нет границ.

Со временем Кэрролл стала президентом ассоциации.

Исследования показывали, что насильники становятся серийными преступниками гораздо чаще убийц.

Расследуя изнасилование Сары, Хендершот уже обращалась к Кэрролл, поручая ей установить возможных подозреваемых на основании описанного Эмбер пятна в форме яйца. Это могла быть татуировка, а Хендершот знала, что у Кэрролл имеются данные о татуировках всех преступников, когда-либо проходивших через тюрьму Уэстминстера. После ареста полицейские обычно составляют описание татуировок преступника – размер, форма, цвет, положение на теле – и вводят информацию в базу данных. Кэрролл обнаружила 32 мужчин, имеющих в общей сложности 124 татуировки на ногах. У двоих оказались татуировки, не совсем подходящие под описание яйца, но достаточно схожие, поэтому Кэрролл запросила дополнительные сведения. Один из них не подходил под физическое описание насильника. Другой на момент изнасилования Сары находился в тюрьме. «Что делать дальше?» – думала Кэрролл.

Неделю спустя она получила ответ. На ежемесячном собрании криминалистов она изложила подробности изнасилований в надежде, что они покажутся кому-то знакомыми. Одна из аналитиков вспомнила сообщение о незаконном проникновении в соседнем Лейквуде. Какой-то мужчина в черной маске пробрался в дом женщины, когда та спала. Ей удалось избежать нападения, а мужчина сбежал. Кэрролл подумала, что стоит обратить внимание на этот случай.

Получив на следующее утро отчет, Кэрролл поняла, что вышла на верный след. Детективы Лейквуда классифицировали этот случай как попытку кражи со взломом и попытку изнасилования. Расследование продвигалось не так уж и успешно, но эксперты обнаружили на месте преступления отпечатки обуви и перчаток.

Когда Кэрролл показала отчет Хендершот, та заинтересовалась. На снегу у квартиры Эмбер в Голдене тоже был отпечаток. Хендершот отправила сообщение Эллис. Может ли она связаться с коллегой из Лейквуда и сравнить отпечатки?

В тот же день Эллис обедала за своим рабочим столом в лаборатории, когда пришло электронное письмо от криминалиста из Лейквуда, ее старой приятельницы. Когда на экране появились изображения отпечатков перчатки и обуви, она едва не подпрыгнула, не поверив своим глазам. Она вскочила и побежала к рабочему месту Хендершот. «Эд? Где Эд?!» – кричала она. Ей сказали, что детектив на собрании, и Эллис отправила Хендершот сообщение. Срочное.

«Позвони мне. 911».

8

«Как она говорила об этом»

Вторник, 12 августа 2008 года

Линвуд, штат Вашингтон

Сержант Мэйсон помнил эту женщину с предыдущего дня.

Когда он только вошел в квартиру Мари, женщина сидела на диване вместе с девушкой. Она была одной из первых, к кому Мари обратилась за помощью. Она отправилась с Мари в больницу.

Теперь же, на следующий день, они сидели в ее уютном одноэтажном доме на извилистой улице с густой вечнозеленой растительностью, и женщина говорила о том, что, возможно, Мари все выдумала.

Информатор Мэйсона не был каким-то злопыхателем, затаившим обиду. Это была приемная мать Мари.

Позвонив Мэйсону ранее в этот день, Пегги представилась по имени, но сказала, что хотела бы сохранить анонимность. Ей не хотелось, чтобы Мари узнала, о чем они говорили. Мэйсону, привыкшему к тайному миру наркодилеров, такое требование не показалось необычным, и он согласился. Он упомянет ее имя только в отчете о телефонном звонке, а об этом разговоре с глазу на глаз вовсе не оставит никаких записей.

Они разговаривали с Пегги в гостиной. Женщина тщательно подбирала слова. Она не говорила напрямую, что Мари лжет. Она не могла сказать такого. Она этого не знала. Она лишь высказывала свои подозрения, свое ощущение, что здесь что-то не так.

Скептицизм Пегги зародился не на пустом месте. Он имел глубокие и запутанные корни, переплетающиеся с тем, что она знала о приемной дочери тогда, когда заботилась о ней, что увидела днем накануне и что услышала от кого-то, тоже близкого к Мари.

У Пегги был диплом психотерапевта. Ранее она работала менеджером в программе опекунства, а теперь занималась детьми в приюте для бездомных. В последующие годы она будет работать в школе, помогая ученикам получить специальное образование. Дома она хранила издание «Диагностического и статистического справочника по психическим расстройствам» – толстого руководства, опубликованного Американской психиатрической ассоциацией, в котором излагается классификация психиатрических расстройств и которым пользуются сотрудники клиник и другие специалисты. По ее мнению, описание состояния Мари можно найти на многих страницах этой книги – из-за беспокойного прошлого у девушки возникли некоторые расстройства личности, проявляющиеся в нестабильности отношений и склонности к действию напоказ.

– И это понятно. Ее история – это, вероятно, попытка привлечь внимание к своей жизни, – сказала Пегги. Возможно, истерическое расстройство личности? Пегги не могла утверждать наверняка. Но некоторые детали заставляли ее насторожиться.

За несколько дней до происшествия Пегги со своим партнером, приемными детьми (сестрами-подростками) и Мари отправились на пикник.

– Вела она себя очень наигранно, – вспоминала женщина. – Я чувствовала, что она постоянно пытается привлечь мое внимание.

Пегги предположила, что, возможно, Мари ревнует ее к новым девочкам. И ее тревожило, что Мари не контролирует свое поведение.

– Там был один парень, он постоянно смотрел на нее, потому что она была такой шумной и кокетливой. Я попыталась приструнить Мари, посоветовала немного умерить пыл, потому что она слишком обращала на себя внимание. Я сказала: «Во-первых, это действительно неприятно. А во‐вторых, на тебя смотрит парень, и неизвестно еще, что он подумает…»

Вчера, когда Мари позвонила и рассказала про нападение, Пегги охватили противоречивые чувства. Она поняла, что дело серьезное. И отправилась к Мари, приехав к ней вместе с первыми полицейскими. Но по пути ей в голову пришла другая мысль. «Я не могла отделаться от ощущения, что отчасти такое поведение для нее типично – действовать напоказ, чтобы люди как-то реагировали на тебя. Это часть ее личности». Даже телефонный звонок – то, как Мари рассказывала о случившемся, – наводил Пегги на подозрения. «У нее был такой высокий, похожий на детский голос, и я не могла точно понять. Мне происходящее казалось ненастоящим… и во всем этом было слишком много театральности. Я подумала: “О, господи…”»

В квартире Пегги застала Мари сидящей на полу, плачущей. «Но мне все казалось таким странным. Я села рядом с ней, и когда она начала рассказывать о происшествии, у меня возникло такое чувство – я поклонница “Закона и порядка”, – будто мне пересказывают одну из серий. Отчасти это связано с тем, что говорила Мари. С чего бы насильнику связывать ее шнурком? Это казалось странным. И разве шнурки достаточно прочные, чтобы удержать кого-то? Почему бы не воспользоваться веревкой или наручниками? А отчасти подозрение вызывало то, как она говорила об этом. Она была отстраненной. Эмоционально отстраненной от того, что говорила».

Когда Мари сказала, что насильник фотографировал ее, это дало Пегги дополнительную пищу для размышлений. Подозрения переросли в предположение. Может, Мари сама навлекла на себя неприятности? Может, кто-то сделал ее откровенные фотографии и теперь собирается выложить их в Интернет, а вся история – это прикрытие для Мари?

Пегги укоряла себя за скептицизм. Ей не хотелось верить в то, что Мари лжет. Но несмотря на все сомнения, она чувствовала – наблюдая за работой полицейских в квартире Мари, за тем, как они утешают девушку, – что сомнения возникли только у нее одной.

Позже Пегги узнала, что это было не так.

Шэннон – «веселая мама» в расширенном приемном семействе Мари – засомневалась с самого начала, как только услышала о случившемся.

– Я точно помню, – говорит Шэннон. – Я стояла на балконе, когда она позвонила и сказала: «Меня изнасиловали». Очень сухо, без эмоций.

Мари позвонила Шэннон в понедельник, выйдя из больницы. Женщина спросила, все ли с ней в порядке, и Мари ответила, что да, она собирается переночевать у подруги – и так и было. Когда муж Шэннон пришел домой, она рассказала ему о звонке. А также сказала, что не знает, верить ли Мари.

– То, как она рассказывала об этом, заставляло меня сомневаться, действительно ли ее изнасиловали. Это было в тоне ее голоса. Никаких эмоций. Как будто речь шла о приготовлении сэндвича. «Я только что сделала себе сэндвич».

Шэннон знала, что Мари бывает эмоциональной. Знала, что она иногда плачет. Стоицизм не в ее характере.

У Шэннон была и другая, более личная причина сомневаться в Мари. Она сама побывала на ее месте или, по крайней мере, пережила нечто подобное.

– В детстве я подверглась сексуальному насилию, – говорит Шэннон. – И сексуальному домогательству во взрослом возрасте.

В обоих случаях, когда она рассказывала кому-то об этом, ее реакция была далеко не стоической.

– Она была истерической. И эмоциональной. И я много плакала. Да. Мне было стыдно.

Шэннон и Мари во многом были похожи. Почему же в данном случае их реакции так сильно отличались?

До того как Пегги позвонила Мэйсону во вторник, обе приемные матери поговорили по телефону – либо вечером накануне, либо утром. Они сравнивали свои впечатления. Пегги рассказала Шэннон, что незадолго до этого они с Мари немного не поладили. Девушка хранила у нее велосипед и хотела прийти, чтобы забрать его. Пегги ответила отказом: сказала, что ей нужно отдохнуть, и это раздосадовало Мари. Пегги сказала Шэннон, что ей не хочется думать об этом, но, возможно, для Мари история об изнасиловании была поводом привлечь к себе внимание, которого ей недоставало.

– Даже не знаю, что происходит, – призналась Пегги. – Не могу ничего точно сказать…

– Не ты одна ей не доверяешь, – произнесла Шэннон.

Они обе задумались о том, как Мари сообщала всем об этом ужасном происшествии – звонила одним знакомым за другими и говорила:

– Меня изнасиловали.

Некоторые из знакомых, которым она звонила, в прошлом не так уж и поддерживали ее. Порой даже вели себя недостойно. Она не воспринимала случившееся как нечто очень личное. Проявляла неразборчивость, делилась со всеми подряд. Ни Пегги, ни Шэннон не считали, что Мари склонна лгать – да, иногда она, несомненно, преувеличивала, – но теперь каждая понимала, что не одна она задает себе вопрос, не выдумала ли все Мари.

Сомнения Шэннон укрепляли сомнения Пегги. И, наоборот, сомнения Пегги укрепляли сомнения Шэннон.

Опасения Шэннон усилились во вторник, в тот день, когда Пегги позвонила в полицию. Мари и Нэттли, ее соседке сверху, предоставили новое жилье, чтобы защитить от возможного повторного нападения насильника. Шэннон поехала к Мари, чтобы помочь подготовиться к переезду. Когда она зашла на кухню, Мари не встретилась с ней взглядом. «Это казалось странным, – вспоминает женщина. – Мы всегда обнимались и смотрели друг другу в глаза». В спальне Мари, казалось, вела себя как обычно, и ничто не говорило о том, что ее изнасиловали прошлым утром. «Она занималась своими делами, как если бы ничего не случилось». К Мари зашли подруги вместе с ее наставником из проекта «Лестница», и вся группа вышла наружу. «Она даже как бы флиртовала с парнем, который вел программу. Сидела на траве, перекатывалась, хихикала. Это было странное поведение».

Шэннон провела с Мари весь день, подмечая детали. Кульминация произошла вечером, когда они поехали за покупками. Мари нужно было постельное белье, потому что ее прежнее забрала полиция в качестве улик. Они посетили магазин, в котором Мари раньше покупала простыни и покрывало – находившиеся на кровати, где ее изнасиловали, – и девушка рассердилась, когда не оказалось такого же набора. Впервые за весь день Шэннон увидела, как Мари выходит из себя – по мнению женщины, без всякой причины.

– Зачем тебе простыни, которые будут напоминать о случившемся? – спросила Шэннон.

– Они мне нравятся, – ответила Мари.

Шэннон настолько смутило поведение Мари, что она попробовала позвонить в кризисный центр, чтобы лучше понять, какой бывает реакция на изнасилование. Она нашла номер в сети, но никто не ответил.

Во вторник, сидя в доме Пегги, Мэйсон, по сути, прислушивался к сомнениям обеих приемных матерей Мари. Мэйсону Пегги казалась искренней. Прямолинейной. Она беспокоилась о Мари, но считала нужным сообщить кое-какие сведения. Она поделилась своими соображениями по поводу личных черт Мари и высказала подозрения в связи с возможными откровенными фотографиями.

Будучи последней приемной матерью Мари, Пегги считала, что хорошо знает ее. Как и сотрудники проекта «Лестница» – программы, помогавшей девушке обрести независимость. Один из менеджеров проекта сообщил Мэйсону, что, до того как заявить об изнасиловании, Мари попросила найти ей другое жилье. Менеджер не говорил прямо: «Мари лжет. Она выдумала эту историю, чтобы получить желаемое». Мэйсон даже не упомянул слова менеджера в отчете, что указывает на то, насколько мало они значили для него в то время. Но он принял их к сведению. И теперь они накладывались на подозрения Пегги. По отдельности они ничего не стоили. Вместе же приобретали вес.

Покидая дом Пегги, Мэйсон точно не знал, лгала ли Мари. Но уже задавал себе такой вопрос.

– Вопрос, на который нужно было ответить, – говорит он.

В среду Мари появилась в полицейском участке Линвуда и протянула Мэйсону письменное заявление. Она заполнила все двадцать четыре строки бланка, написав в общей сложности четыреста слов об изнасиловании и о том, что делала после.

«Когда он ушел, я схватила телефон (лежавший в изголовье) ртом и попыталась позвонить Джордану».

Джордан не отвечал, и Мари позвонила своей приемной матери.

«Я отключила телефон и попыталась освободиться от шнурка. Кухонным ножом не получилось, и я воспользовалась ножницами».

Мэйсону бросилась в глаза последовательность действий. Она не совпадала с тем, что Мари говорила раньше. За два дня до этого, приехав в участок из больницы, девушка говорила, что перерезала шнурок сначала – и только потом позвонила Джордану, а когда он не ответил – Пегги. В письменном же изложении Мари изменила порядок, утверждая, что пользовалась телефоном, еще когда у нее были связаны руки.

Мэйсон мысленно отметил эту непоследовательность. Он задал Мари несколько вопросов – об ее отношениях с Джорданом (бывшим парнем, а ныне близким другом, по ее словам), о перчатках насильника («кажется, из латекса»), – а затем поблагодарил за визит и сказал, что будет на связи.

В четверг утром, 14 августа, Мэйсон решил поговорить с Джорданом и отправился к нему домой. Прошло три дня после сообщения об изнасиловании.

Джордан рассказал детективу о своих отношениях с Мари. Они больше не встречались, но оставались близкими друзьями. Он виделся с ней в церкви на групповых занятиях или раз в две недели. Они каждый день разговаривали по телефону. Обо всем на свете. До нападения на Мари в их долгих ночных беседах не было ничего необычного.

Мэйсон спросил, пыталась ли Мари позвонить Джордану утром в понедельник после нападения. Парень проверил свой сотовый телефон. Действительно, в нем был отмечен входящий вызов Мари в 7:43. Получалось, что девушка позвонила Джордану в 7:43, затем позвонила Пегги, затем своей соседке. Соседка спустилась и позвонила в полицию в 7:55.

Далее Мэйсон спросил, рассказывала ли Мари Джордану о том, что случилось с ней тем утром. Парень ответил, что, по словам Мари, она набирала его номер пальцами ног, потому что руки у нее были еще связаны. Детектив позже отметил это в своем отчете. Если изложенное Мари в понедельник можно назвать Версией 1 (разрезала шнурок, затем позвонила), а изложенное в среду Версией 2 (сначала позвонила, затем разрезала шнурок), то это было что-то вроде Версии 2 (А): позвонила, затем разрезала, но с новыми подробностями про пальцы ног.

На протяжении беседы Джордан ни разу не усомнился, что Мари может лгать об изнасиловании. Мэйсон его и не спрашивал.

В четверг днем Мэйсон позвонил Мари с просьбой о встрече. Он сказал, что может заехать за ней и подвезти до полицейского участка.

– У меня проблемы? – спросила Мари.

Мэйсон поехал к Мари не один, а с Джерри Риттгарном, коллегой-детективом.

Он признался Риттгарну, что не доверяет Мари, и передал ее слова: «У меня проблемы?» Исходя из своего опыта, Мэйсон считал, что когда кто-то спрашивает, грозят ли ему проблемы или неприятности, этот человек почти обязательно в чем-то виновен. Мэйсон предлагал и другие объяснения своему выводу, но в отчете Риттгарна об этом упоминается на удивление расплывчато: «Мэйсон сказал мне, что на основе предыдущих бесед с [Мари], ее приемными матерями и другом Джорданом, с которым она разговаривала по телефону до сообщения об изнасиловании, а также исходя из непоследовательностей в изложении, он и другие полагали, что [Мари] выдумала эту историю».

Фокус расследования сместился. При встрече Мэйсон и Риттгарн не собирались разговаривать с Мари как с потерпевшей. Они собирались допросить ее как подозреваемую.

На протяжении половины столетия в полицейской работе в США доминировал один специфический подход. Как и в случае с набором для сбора улик после изнасилования, инициатива исходила из Чикаго – и тоже от полицейского, Джона И. Рида, прославившегося тем, что он удачно добивался признания вины без применения силы. Рид ставил себе целью вытянуть признание из подозреваемого словами и выражением сочувствия, а не дубинкой или электрошокером. Этот метод стал ассоциироваться с его именем настолько, что он оставил работу в Чикаго и стал обучать других полицейских тому, что позже назвали «техникой Рида».

В 1962 году Рид изложил ее основы в книге «Криминальный допрос и признание», написанной совместно с другим автором. С этого момента метод начал стремительно завоевывать сторонников, и тысячи следователей посещали семинары, проводившиеся «по всем Соединенным Штатам, в Канаде, Мексике, Европе, Южной Америке и Азии», как утверждается в посвященной Риду литературе. Как писал журнал Wired, техника Рида стала «своего рода мощным народным средством, эффективность которого была доказана поколениями полицейских», при этом добавляя: «Несмотря на свою наукообразность, она почти не имеет научного обоснования». Мэйсон и Риттгарн прослушали курсы по этой технике – Мэйсон в 1994 году, когда служил в Орегоне. Его инструктором был Луис Сениси, преподававший технику на протяжении нескольких десятилетий. На трехдневных семинарах он излагал главный принцип – подвергать сомнению слова любого человека, если имеются основания полагать, что он лжет. «Никогда не позволяйте им все отрицать. Главное – заставить их замолчать».

Опрос потерпевших и свидетелей в полиции – это не обвинение. Это способ получения информации. Допрос же подразумевает обвинение. Это способ убеждения. «Допрос проводится только тогда, когда у следователя имеются разумные основания полагать, что подозреваемый виновен» – так написано в книге «Криминальный допрос и признание».

Используя технику Рида, следователи задают провоцирующие вопросы и следят за реакцией допрашиваемого. Один из любимых вопросов: «Какому наказанию вы бы подвергли человека, который совершил это?» Чем более уклончив ответ («Ну, это зависит от обстоятельств…») – тем вероятнее вина допрашиваемого. Среди инструментов следователя могут быть обман или искажение фактов. Детектив может утверждать, что свидетель сказал нечто, чего на самом деле не было («Он сказал, что видел, как вы делали это»), или что улики указывают на некий факт («Мы нашли на оружии отпечатки ваших пальцев»). Предполагается, что невиновный человек не клюнет на наживку. Проводящих допрос учат оценивать поведение допрашиваемого. Четкий ответ? Достоин доверия. Правдоподобный ответ с общими словами вроде «как правило» или «обычно»? Не такой уж правдоподобный. Хорошим признаком служит ударение на всех словах: «Я. ЭТОГО. НЕ. ДЕЛАЛ». Нечеткое высказывание наводит на подозрение во лжи.

Большое внимание техника Рида уделяет языку тела. Проводящие допрос оценивают положение ног, осанку и визуальный контакт. «Говорящие неправду подозреваемые обычно не смотрят в глаза следователю; они смотрят на пол, в сторону или на потолок, словно в поисках божественной помощи во время ответа на вопросы» – написано в книге. Если подозреваемый дотрагивается до лица – например, прикрывает рот, – это тоже признак обмана. «Он говорит сквозь пальцы, как если бы его рука могла схватить в воздухе слова, на основании которых его могли бы обвинить».

На курсах детективов учат вытягивать признание, когда вина подозреваемого почти не вызывает сомнений – в чем-то это похоже на то, как агенты по продаже убеждают почти согласившегося клиента совершить покупку. Если подозреваемый начинает отрицать свою вину, следователь отмахивается – поднимая руку в универсальном жесте «стоп» – или отворачивается, демонстрируя отсутствие интереса. «Чем чаще подозреваемый отрицает свое участие в преступлении, тем с меньшей вероятностью он расскажет правду», – утверждается в книге. Тогда следователь предлагает подозреваемому некий вариант признания, отчасти смягчающий моральную вину («Послушай, они же мало тебе платят, кто будет осуждать тебя за то, что ты прикарманил немного денег») или позволяющий в какой-то степени сохранить репутацию. Что касается последствий признания, то детективам на семинарах советуют не обсуждать их. «Психологически неуместно упоминать любые осложнения или последствия, которые могут грозить подозреваемому в том случае, если он скажет правду».

А что происходит, когда подозреваемый сознается? Тогда детективы получают признание в письменном виде.

Мэйсон и Риттгарн застали Мари снаружи квартиры, сидящей на траве. Время близилось к вечеру. Они отвезли ее в участок и провели в конференц-зал.

Судя по тому, что писал Мэйсон позже, он тут же завел разговор о несостыковках в показаниях. Мари не сразу стала сопротивляться, по крайней мере, не так, как детективы ожидали от того, кто говорит правду. Она не стала «гневно возмущаться и настаивать на своем», позже писал Риттгарн. Мари сказала, что не замечала непоследовательностей. Она еще раз повторила историю – только на этот раз, как отметили детективы, просто сказала, что ее изнасиловали, а не поклялась в этом.

Со слезами на глазах она описала свое прошлое – плохое обращение с ней в детстве, нестабильность – и чувство оторванности от других, которое она теперь испытывает.

Позже Мари вспоминала, что поворотным моментом стало сообщение следователей о том, что два человека сомневаются в правдивости ее слов. Пегги и Джордан. Ее это шокировало.

– Почему Джордан так сказал? – спрашивала она.

Но в ответ получала лишь уклончивые высказывания вроде: «Не знаю. Ты расскажи».

Риттгарн настаивал, что ее рассказ и улики не сходятся. Говорил, что набор для сбора и анализа улик не подтверждает ее показаний. По его мнению, она выдумала свою историю, находясь под давлением обстоятельств, а не спланировала ее заранее. Казалось, Мари соглашается с ним. Поэтому Риттгарн спросил, действительно ли в районе действует насильник, которого должна разыскивать полиция.

Дрогнувшим голосом и глядя в пол, Мари сказала, что нет.

«На основании ее ответов и языка тела было очевидно, что [Мари] лжет об изнасиловании», – позже писал Риттгарн.

Не сообщив Мари о ее правах, согласно правилу Миранды – о праве на адвоката и праве хранить молчание, – детективы предложили ей написать истинную историю и признаться во лжи, тем самым, по сути, признаться в том, что она совершила преступление. Она согласилась, поэтому они оставили ее одну на несколько минут. На бланке Мари указала свое имя, адрес и номер социального страхования. Затем написала:

Той ночью я разговаривала с Джорданом о прошедшем дне и обо всем остальном. Закончив беседу с ним, я стала думать обо всех неприятностях, стрессе и том, как мне страшно жить одной. Когда я заснула, мне приснилось, что кто-то проник в мой дом и изнасиловал меня.

Вернувшись, детективы заметили, что в описании Мари говорится о том, что изнасилование ей приснилось, а не о том, что она его выдумала.

– Почему ты не написала, что выдумала историю? – спросил Риттгарн.

Мари в слезах ответила: ей показалось, что изнасилование произошло на самом деле.

– Мы уже проходили это, – напомнил Риттгарн. – Ты же уже заявила, что нет никакого насильника, которого нужно искать.

Мари хлопнула рукой по столу и сказала, что она была «точно уверена» в том, что изнасилование произошло.

Мэйсон не знал, как объяснить такое поведение. Удар кулаком. Четкий ответ. Совершенно разные сигналы.

– «Точно уверена» или «почти уверена»? – уточнил Риттгарн.

Мари сказала, что, возможно, она потеряла сознание после изнасилования.

– Ты знаешь, что бывает с теми, кто лжет о таком? – спросил Риттгарн.

– Мне нужно получить консультацию, – сказала Мари.

Мэйсон вернулся к уликам. Он пояснил, что она описывает звонок Джордану не так, как сам Джордан. Мари смотрела вниз, прикрывая лицо рукой. Потом «ее глаза задергались, словно она подыскивала ответ, – позже писал Риттгарн.

Детективы еще раз прошлись по всему, что она рассказала ранее – вспомнили о психологическом напряжении, чувстве одиночества, – и, в конце концов, Мари, похоже, расслабилась. Она перестала плакать и даже немного посмеялась. Она извинилась и согласилась написать другое признание, не оставляющее сомнений в том, что ее история была ложью.

У меня было много стрессовых ситуаций, я хотела провести время с кем-нибудь, но никто не соглашался, поэтому я выдумала эту историю. Но я не ожидала, что дело зайдет так далеко… Все стало очень серьезно… Не знаю, почему я не поступила по-другому. Такого не должно было случиться.

Это заявление удовлетворило детективов. «На основании нашей беседы [с Мари] и непоследовательностей, обнаруженных сержантом Мэйсоном в ее высказываниях, мы были уверены, что теперь [она] говорит правду и не была изнасилована», – позже писал Риттгарн.

Мари показалось, что беседа длилась несколько часов. Она поступила так, как поступала всякий раз при стрессе. «Щелкнула выключателем», по ее выражению, подавив все чувства, с которыми не знала, что делать. До признания в том, что она все выдумала, Мари не могла смотреть двум детективам, двум мужчинам, в глаза. После же смогла. «Щелчок выключателя» принес облегчение и позволил ей наконец-то уйти.

У Мэйсона же теперь на руках был письменный отказ, скрепленный подписью при свидетелях. По его мнению, дело было закрыто.

В пятницу Мари в расстроенных чувствах позвонила своему наставнику по проекту «Лестница». Она рассказала Уэйну, что вчера разговаривала с полицейскими, и они не поверили ей, не поверили в то, что ее изнасиловали. Подробностей она не сообщила, потому что хотела поговорить с глазу на глаз. Но сказала, что хочет обратиться к адвокату.

Закончив разговор, Уэйн позвонил Джане, старшему менеджеру программы. Джана посоветовала ему обратиться к сержанту Мэйсону.

Так Уэйн и поступил. Он позвонил сержанту, который сообщил Уэйну, что улики не подтверждают историю Мари. И что Мари подписала признание о том, что она все выдумала.

Уэйн поделился новостями с Джаной и предложил ей самой связаться с Мэйсоном. Она связалась, а после сказала Уэйну, что позволила Мари провести выходные с подругами. С этим они разберутся в понедельник.

После неприятной беседы в полиции Мари также позвонила двум другим людям, чтобы выяснить, что происходит.

– Ты не веришь мне? – спросила она Джордана.

– О чем ты говоришь? Конечно же верю, – твердо ответил Джордан.

– А детективы говорят иначе.

– Конечно же я тебе верю. Ты сама знаешь.

Но от Пегги Мари получила другой ответ. Пегги сказала, что действительно сомневается в ее истории. Более того, когда Мари позвонила ей тем утром, ее первыми словами были: «Меня только что ограбили», а не «Меня только что изнасиловали». Мари этого не помнила. Но поскольку тогда ее сумочка валялась на полу, возможно, она сказала что-то про свои ученические права или кошелек. Пегги также припомнила спор по поводу велосипеда и злость Мари, когда ей не разрешили его забрать. Возможно, таким образом она отреагировала на обиду.

Мари не могла поверить услышанному. «Неужели она думает, что я все выдумала только из-за этого?»

В понедельник 18 августа Джана и Уэйн встретились с Мари в ее новой квартире, находившейся в доме через дорогу от прежнего. Прошла неделя с тех пор, как девушка сообщила об изнасиловании.

Джана пересказала слова Мэйсона о том, что Мари выдумала свою историю. Девушка ответила, что на нее оказывали давление и принуждали признаться. Ее держали в полиции слишком долго, и поэтому она подписала признание, лишь бы уйти оттуда.

– Значит, полиция действительно должна искать насильника? – спросила Джана.

– Да, – ответила Мари.

– Тогда нужно сообщить об этом в участок.

Уэйн не верил Мари, о чем и писал позже в своих заметках об этом случае. Услышав описание улик из уст полицейских, он теперь был уверен в том, что Мари выдумала историю про нападение и изнасилование. Он объяснил ей, что если она солгала полиции, то это считается ложным заявлением. А это преступление… и основание лишить ее участия в проекте «Лестница». Она потеряет свое жилье.

Но Мари не сдавалась. Поэтому все трое отправились в полицию, чтобы Мари отказалась от своего признания и заявила о том, что она изначально говорила правду.

В участке они узнали, что Мэйсон отдыхает. Но Риттгарн был на месте. Он захотел, чтобы при их беседе присутствовал второй детектив, поэтому обратился к сержанту Родни Конхейму, начальнику отдела преступлений против личности. Когда Мари сообщила об изнасиловании, его не было в городе: он уезжал на курсы в Даллас. Риттгарн вкратце ввел его в курс дела и пояснил, что четыре дня назад Мари отреклась от своих показаний. Они провели Мари в конференц-зал на втором этаже, пока Джана с Уэйном оставались внизу.

Мари сказала, что она не выдумала насильника и на нее действительно напали. Описывая, как он сидел на ней верхом, она заплакала.

Риттгарна это не впечатлило. Позже в письменном отчете детектив взял слово «он» в кавычки.

Риттгарн сказал, что они уже со всем разобрались. Мари уже призналась, что просто не хотела оставаться в одиночестве. Призналась, что солгала. Призналась, что подстроила улики.

– Я хочу пройти тест на детекторе лжи, – сказала Мари.

– Если полиграф покажет, что ты лжешь, я отправлю тебя за решетку, – пообещал ей Риттгарн.

Эта угроза испугала Мари. Девушка снова пошла на попятную и сказала, что, возможно, ее загипнотизировали и заставили поверить в то, что ее изнасиловали.

Для Риттгарна это было слишком. Он написал в отчете: «Это уже четвертая нелепая история». То ее изнасиловали, то она потеряла сознание, то ей это приснилось, то ее загипнотизировали. Он сказал, что если полицейские станут проверять ее на полиграфе, то не будут задавать вопросы: «Тебе это приснилось? Ты потеряла сознание? Тебя загипнотизировали?» Ее спросят: «Тебя изнасиловали?» И если она солжет, то он, Риттгарн, не только проследит за тем, чтобы ее отправили в тюрьму, но и посоветует руководству проекта «Лестница» отказать ей в помощи по съему жилья.

На этот раз Мари сдалась.

Она призналась, что солгала.

Полицейские проводили ее вниз по лестнице. Там ее поджидали Уэйн с Джаной.

– Ну, – спросил Уэйн. – Так тебя изнасиловали?

Позже, на той же неделе из государственной Программы компенсации жертвам преступлений пришел запрос в полицейский департамент Линвуда. Полицейских просили предоставить информацию по делу Мари и официальные документы: заявление о преступлении, последующие отчеты и все, что помогло бы потерпевшей получить право на участие в программе. «Цель программы – помочь потерпевшим преодолеть трудности и избавить их от дальнейших страданий посредством своевременного предоставления компенсации», – говорилось в запросе. Эта программа покрывала все, от консультаций с психотерапевтом до расходов на лечение и возмещения утраченного заработка.

25 августа – через две недели после того, как Мари сообщила об изнасиловании, – полиция Линвуда связалась с координатором программы и сообщила, что повода для подачи официальных документов нет. Мари – не жертва. Она – одна из тех женщин, которые солгали об изнасиловании.

Для Мари эти две недели были спуском по наклонной. Еще до подписания отказа от показаний она уволилась из Costco, потому что не могла стоять там и смотреть на проходящих мимо людей, поглощенная своими переживаниями. Она пыталась. Поработала день-другой, предлагая посетителям бесплатные образцы продуктов. Но потом ушла домой и сказала, что не вернется.

После отказа стало еще хуже. Жизнь, о которой она мечтала – нормальная жизнь и свобода от правил, отделяющих подростков от взрослых, – казалась еще дальше, чем прежде. В проекте «Лестница» ей назначили время возвращения домой – 21:00 – и удвоили количество обязательных встреч с руководством.

Джордан сидел с Мари на крыльце и слушал, как ей звонят старые подруги и бывшие одноклассницы. С каждым звонком она все сильнее плакала. Она знала, зачем они звонят. Звонят, чтобы сказать, что не верят ей и не понимают, почему она так поступила.

Когда полиция объявила, что Мари выдумала историю про свое изнасилование, ее лучшая подруга по старшим классам – та самая, что обучала ее фотографии и сделала тот снимок в волнах океана, – создала веб-страницу, на которой рассказывала всем про ее обман. Если полиция не упоминала имя Мари, то подруга называла ее напрямую. Она даже опубликовала фотографию Мари, скопированную с ее страницы на Myspace. Увидев посвященную ей страницу, Мари не выдержала и в ярости стала крушить все в доме.

– Почему ты так поступила? – требовательно спрашивала она подругу.

– Не знаю, – отвечала та.

Подруга тут же удалила страницу. Но Мари продолжала кипеть от негодования. Ей хотелось выслушать четкий ответ, а не какое-то расплывчатое: «Я не знаю».

– После этого мы уже не были подругами, – говорит Мари. – Подруги так не поступают.

Мари казалось, что ее страданиям не будет конца. Сильнее всего ее ранили слова Шэннон. Дом приемной матери был для нее убежищем – там она чувствовала себя в безопасности. Они вместе гуляли по лесу или плавали на лодке, а потом, под конец дня, отправлялись домой к Шэннон. Теперь же, опасаясь ложных обвинений, муж Шэннон решил, что будет лучше, если Мари перестанет ночевать у них. Если она выдумала одну историю, что ей помешает выдумать другую?

– Когда становишься приемным родителем, нужно быть готовым ко всему, в том числе и к такому, – говорит Шэннон.

Обязанность сообщить Мари о новом условии выпала на долю Шэннон: Мари может приходить к ним, но не ночевать. Шэннон с болью произносила эти слова. Но еще больнее было выслушивать их Мари.

В конце августа Мари получила официальное письмо.

Открыв его, она поняла, что ее беды только начинаются. Несмотря на все потери, ей предстояло пройти еще одно испытание.

9

Тень внутри

Лейквуд, штат Колорадо

Он подписал контракт об аренде 24 июня 2009 года. Они с Машей начали новую жизнь по адресу Харлан-стрит, 65 в Лейквуде, штат Колорадо, в доме с двумя спальнями и двумя ванными. Это было приземистое строение с серой обшивкой и низкой оградой из металлической сетки на оживленной улице в полуквартале от заправки, кузовной мастерской и мясной лавки. Над крышей шелестела густая листва высоких деревьев. Вокруг растянулись маленькие частные дома и похожие на коробки многоквартирные комплексы. За аренду дома они платили 1150 долларов в месяц.

Он надеялся, что переезд перевернет его жизнь. Рядом были мать с отчимом, а также сестра, работавшая в приюте для бездомных в Денвере. Он снова начал проводить время со старыми друзьями из старшей школы. Вместе они играли в бильярд и на гитарах. Маша устроилась официанткой на полный день в Олив-Гарден. Он записался в круглосуточный фитнес-центр. Они завели очаровательного шарпея по кличке Ариас. Закупались в King Soopers. Планировали завести ребенка.

Но хорошее всегда длится недолго. Оно подчиняется своим ритмам – он называл их циклами. На протяжении нескольких недель и месяцев он ощущал себя нормальным, был нормальным. Качался в спортзале. Обедал с родителями. Возил собаку к ветеринару. Но долго так продолжаться не могло. Рано или поздно в нем просыпалось желание контролировать, подчинять. Ночами он выходил на охоту, часами сидя в пикапе или прогуливаясь в каком-нибудь жилом районе, заглядывая в дома, осматривая жилые комплексы. Цикл достигал кульминации. Он врывался в один из домов и насиловал.

– Это определенный ритм, – говорил он. – Есть стадия, когда я нормальный, а есть стадия, когда я насильник.

Удача не всегда сопутствовала ему. Однажды ночью, после нескольких недель «разогрева», он взломал окно дома в Голдене, штат Колорадо. Защищавшая окно перекладина с грохотом упала на землю. Он убежал, а женщина вызвала полицию. В другой раз он «разведал» дом разведенной матери-одиночки в Литлтоне, штат Колорадо. Ночью она открыла заднюю дверь, чтобы выпустить кота, и увидела, как он стоит на ее дворе. «Уходи немедленно!» – закричала женщина. Когда он вернулся в следующий раз, оказалось, что она установила сигнализацию.

Он учился на своих ошибках. Выяснилось, что можно получать полезную информацию на Myspace. Он исследовал профили женщин, узнавая, какие клубы они посещают, и искал зацепки, говорящие о том, что они в возрасте и одиноки. Такие женщины, на его взгляд, были легкой добычей.

Так он нашел Дорис. В ее профиле было указано, что ей шестьдесят пять лет. Одинока. Живет в небольшом районе из двадцати шести домов у оживленной трассы в Ороре. За ее домом протянулся жилой комплекс из длинных двухэтажных зданий. Посреди их ряда шла пешеходная аллея. Он мог спрятаться за низкой кирпичной стеной, отделявшей аллею от двора Дорис. Там он и наблюдал за ней.

Она не так уж часто появлялась дома – в основном по выходным. Однажды он подкрался к двери и нашел ключ под ковриком для ног. Наверное, она оставила его для соседки. Как предсказуемо. Он сделал копию в местном хозяйственном магазине и положил оригинал обратно. Ну что ж, сама виновата. Он пробрался внутрь и проверил, нет ли в доме оружия. «В жизни всякое случается», – напоминал он себе. Он узнал, как ее зовут и в какой комнате она спит.

Он изнасиловал ее 4 октября 2009 года. Его раздражали ее вопросы о его семье, мольбы пощадить ее. Поэтому он закончил раньше запланированного. Уходя, взял ее нижнее белье. Спрятал его в черном пятнадцативаттовом гитарном усилителе Career, стоявшем в его спальне в доме 65 по Харлан-стрит. Это был трофей.

Маша начинала его раздражать. Она не задавала много вопросов, когда он возвращался ночью после выслеживания. Но он всегда выдумывал подходящую историю. Пил с друзьями. Или зависал с бывшими одноклассниками. Он стремился к абсолютной свободе, которой ему недоставало. Однажды февральским вечером он сказал:

– Я хочу жить один. Хочу независимости.

Маша старалась сохранить брак. Она попыталась предоставить ему больше пространства и улетела в Джорджию, чтобы пожить какое-то время с подругой по Южной Корее. Вернувшись через месяц, она нашла между подушками кушетки черные кружевные трусики и набросилась на него с вопросами. Он сказал правду: за время ее отсутствия он занимался сексом с другой женщиной.

Рано или поздно в нем просыпалось желание контролировать, подчинять. Ночами он выходил на охоту.

Он больше не мог быть ее мужем.

Она оставалась в доме еще месяц. Деньги, которые получала за работу официанткой, были потрачены на его содержание, и ей нужно было скопить какую-то сумму на переезд. Они обсудили условия развода. Она забирает белый «Крайслер-Себринг» 2004 года. Ему достается их собака Ариас и другой автомобиль – белая «Мазда» 1994 года.

Эта сделка его расстроила. «Себринг» был довольно непримечательным седаном средних размеров. Никто бы не обратил внимания на такую машину, припаркованную на улице в жилом районе. Но старый облезлый пикап? Его пробег превысил 280 000 километров. Из сиденья за рулем вылезали клочки желтой обивки. Правое зеркало было разбито, багажник замусорен какими-то опилками. Выглядела машина жутковато.

«Пикап более подозрителен», – подумал он.

16 апреля 2010 года Маша поехала обратно в Джорджию на «Себринге».

Он был свободен.

Он записался в местный колледж Ред-Рокс. Здание общественного колледжа располагалось на небольшом холме у оживленного четырехполосного шоссе 6, проходящего через центр городка, и его окружали длинные ряды парковок, на которых оставляли свои машины приезжавшие студенты. Внутри аудиторий – невзрачных помещений со шлакобетонными стенами и люминесцентными лампами – шум автомобилей заглушался. Ред-Рокс даже не пытался подражать элитным заведениям, но мог многое предложить бывшему военному со школьным аттестатом. Он считал себя умным. Но необразованным. Он сказал преподавателям, что не читал ничего длиннее веб-страницы.

Он заинтересовался курсом по гуманитарным наукам, открывавшим новые горизонты знаний. Посещал лекции по истории, антропологии, философии – по всему, что могло бы объяснить психику человека. Читал сочинения католического теолога Фомы Аквинского и шотландского скептика Дэвида Юма, социолога-экономиста Джона Стюарта Милля и немецкого этика Иммануила Канта, французского экзистенциалиста Жан-Поля Сартра и американского лингвиста Ноама Хомского. Составленные им конспекты заполнили сотни страниц тетрадей на пружинках, разбросанных по его рабочему столу в задней комнате дома 65 по Харлан-стрит. Он планировал получить диплом по психологии.

Он не верил всему, чему учили преподаватели в Ред-Рокс. Кое-что из того, что они говорили, казалось в корне неверным, не соответствующим реальному миру, в котором он жил. Но ему нравилось открывать для себя что-то новое – о вселенной, о науке познания, о себе самом. Его успехи впечатляли учителей и товарищей-студентов. Одна студентка, работавшая вместе с ним над проектом по психологии, сказала, что он был «очень умным, возможно, лучшим в классе».

Колледж предоставил ему возможность заново определить себя самого, как он объяснил своему преподавателю английского языка. Он хотел написать что-то грандиозное, но ему требовалась помощь:

Размышляя о своих предыдущих работах, я невольно морщусь от осознания того, насколько они скучны, банальны и непоследовательны. В последнее время я все больше ощущаю собственную ничтожность в сравнении с великими авторами прошлого, и мне остается только надеяться, что когда-нибудь я стану хотя бы наполовину таким же искусным, как они.

Курс по антропологии заставлял задуматься о природе общества и власти. Повсюду он различал безликие могущественные силы, господствующие над массами. В одном сочинении он обрушивался на капитализм:

Средства массовой информации, образовательные учреждения и почти все общественные институты убеждают нас в важности материального «богатства». Из-за этого все системы, социальные, экономические или политические, в любом случае вращаются вокруг «всемогущего» доллара.

Но только Мелинда Уайлдинг, преподавательница философии, помогла ему приподнять завесу над наиболее загадочной тайной его жизни: монстром внутри. Он придерживался полуоформленных убеждений о дуализме человеческой природы. У всех людей, по его мнению, были две стороны: общественная и личная. Такая идея представляла собой полезную практическую философию. Она помогала ему понять – пусть и не оправдать – его собственную борьбу с самим собой. Но Уайлдинг познакомила его с сочинениями того, кто гораздо сильнее погрузился в глубины человеческой души – швейцарского психоаналитика Карла Юнга. Студент с пытливым умом подумал, что вот он – человек, который действительно понимает, как устроен мир.

Юнг представил современному миру концепцию архетипов – универсальных психологических структур, вырастающих из так называемого «коллективного бессознательного», общего для всех людей. Это идеи, образы и концепции, находящие отклики в самых потаенных глубинах человеческой психики. Архетипами, например, изобилуют мифы – истории о воине, трикстере, мудреце. Один из самых мощных архетипов Юнг назвал «тенью» – это темная внутренняя сторона человека, часто скрытая от сознания или отрицаемая. Согласно Юнгу путь самореализации предполагает встречу с тенью – необходимость признать ее существование без того, чтобы поддаваться ее мрачным целям.

Один из самых мощных архетипов Юнг назвал «тенью» – это темная внутренняя сторона человека, часто скрытая от сознания или отрицаемая.

Юнг описывал тень – и катастрофические последствия ее непризнания – в своей классической работе 1938 года «Психология и религия».

К сожалению, не остается сомнений в том, что человек, как целое, не настолько хорош, каким он себя представляет или каким хочет быть. Каждый несет в себе тень, и чем менее она проявлена в сознательной жизни индивида, тем чернее и плотнее. Если низшие качества тени осознаются, то всегда есть возможность их исправить. Более того, она постоянно пересекается с другими интересами – и подвергается модификации. Но если она подавляется и изолируется от сознания, то никогда не исправляется и склонна неожиданно вырываться наружу в мгновения неосознанности.

Эпистемология Юнга нашла живой отклик в его душе. «Вот оно, – подумал он. – Подавляемая. Изолированная. Склонная вырываться наружу».

Он начал новый проект. Он узнает как можно больше о монстре.

Уайлдинг дала классу тему сочинения: «Тень в вашей жизни». Он начал сочинение с рассказа о том, как вступил в армию после теракта 11 сентября, несмотря на свои либеральные взгляды. Он написал, что армия пробудила в нем «ментальность воина». Но когда он вышел в отставку, его ожидал сюрприз.

Я понял, что включить «ментальность воина» гораздо легче, чем выключить. Старый «я» сказал бы, что в армии мне промыли мозги. Но новый «я» понимаю, что остался таким же свободным мыслителем, каким и был; возможно, даже более свободным. Во многих отношениях я ощущаю, что «ментальность воина» усилила мою личность, мою индивидуальность и бесчисленные аспекты моей жизни. Тем не менее я начинаю обнаруживать, что эта «энергия» не всегда проявляется самым положительным образом.

Он не объяснил, в чем конкретно проявляются желания его тени. Не описал ее настоящую тьму. Как она контролирует его. Написал только, что она держит его в темноте. «Как и всем личным теням, ей трудно распознавать отрицательное, и в каком-то отношении я был одурачен и на протяжении времени склонен принимать отрицательное за положительное», – писал он.

Он хотел уверить Уайлдинг в том, что начал бороться со своей тенью. Надеялся победить. Но не был уверен в победе.

Как и Юнг, я не верю, что человек способен полностью избавиться от тени. Вместо этого лучше взять на себя стопроцентную ответственность за то, какие мы есть на самом деле, и интегрировать тень в наше сознательное. Это, очевидно, трудный процесс, и он не происходит за одну ночь. Но процесс этот станет гораздо более доступным, как только мы научимся задавать вопросы и откажемся от идеи, что всегда контролируем наши осознанные мысли и эго и что они всегда правы. Иногда необходимо бросить вызов авторитету внутри.

Уайлдинг упрекнула его за то, что он не описал подробности своей личной тени. «Таково было задание, но я уважаю ваше право отказаться», – написала она. Под его последним предложением о необходимости бросить вызов авторитету внутри она вывела: «Почему? Когда?» Она хотела, чтобы он подумал над этими вопросами, и поставила ему оценку 8,7 из 10.

Новый студент казался Уайлдинг заинтересованным и жадно стремящимся к знаниям. Он был старше большинства других в классе, но был умным и охотно участвовал в дискуссиях.

Через несколько лет, узнав о его прошлом, Уайлдинг задумалась о том, чему же она научила его на своих занятиях. В классе он казался ей «ярким и проницательным». Он был одним из студентов, которые «действительно хотят учиться», что не так уж свойственно тем, кто посещает занятия по философии в небольших местных колледжах. Но натолкнула ли она его на мысль, кем он является? Или же он просто находил оправдание своим поступкам в заумной современной теории?

«Я лично полагаю, что, ссылаясь на архетипы Юнга, он снимал с себя вину, – позже скажет она. – Или же, что его маневр был своего рода способом подчеркнуть контраст, показать, что он знает разницу между плохим и хорошим, но при этом продолжает действовать, подчиняясь желанию преследовать женщин, наслаждаться как их страхом, так и их телами».

Платить за обучение было легко. Благодаря службе в армии он получил право на различные льготы. Каждый семестр Департамент по делам ветеранов переводил в Ред-Рокс 3834,35 доллара на обучение и расходы. Каждый месяц ему дополнительно пересылался чек на 1531 доллар для аренды жилья. Согласно условиям договора этого хватало с лихвой для оплаты проживания в доме 65 по Харлан-стрит. Кроме того, правительство Соединенных Штатов оплачивало ему спортзал, еду в Hooters и подписку на популярную онлайн-игру World of Warcraft.

Когда же ему требовалось больше денег, он обращался к своей тени.

Несколько лет он исследовал самые темные уголки Интернета в поисках порно, которое принесло бы ему облегчение. Порно про связывание и садомазохизм. Про изнасилование. Порно про пожилых женщин. Про молодых девушек. Про опасно истощенных женщин, чьи кости выпирали из-под кожи, словно они голодали. Он жадно рассматривал все грязное, похотливое, крайне непристойное. Изображения на экране его компьютера становились все более жестокими и оторванными от реальности. Он постоянно мастурбировал. Охота на порно поглощала его. Он называл это «зависимостью».

Его привычки вовсе не помогали успокоить монстра. Но он придумал, как заставить его платить. Он начал создавать собственные порносайты.

По ночам он пробирался в заднюю комнату дома 65 по Харлан-стрит и принимался за работу. Жене и друзьям он говорил, что хочет стать веб-дизайнером. Но на самом деле вечерами прочесывал Интернет в поисках новых непристойных изображений и видеозаписей. Затем размещал их на своих сайтах со ссылками, ведущими на сайт источника. Когда кто-то посещал его сайт и щелкал по ведущей на оригинал ссылке, он получал небольшие комиссионные. Такова модель «аффилированного маркетинга», или партнерского соглашения – одна из основных моделей заработка в Интернете. Каждый месяц он получал чеки от немецкой компании, служившей посредником между ним и аффилированными сайтами. Деньги переводились в евро на его банковский счет в Elevations Credit Union в Боулдере. В один месяц могло набежать 520,57 доллара, в другой – 355,78.

Он начал мечтать о чем-то большем. На листе бумаги на своем рабочем столе он написал «План». Его целью было достичь заработка в 1000 долларов в месяц для одного из самых популярных своих сайтов, anilos.com, посвященного пожилым женщинам. Он надеялся обеспечить постоянный поток поступлений от одной из партнерских сетей в размере 2000 долларов в месяц. В качестве стратегии указал следующее: «Создавать еще больше нишевых сайтов, по одному в неделю, для обеспечения дополнительных поступлений». Он планировал получать реальные деньги, удовлетворяя все более и более экзотические извращения.

На профиле в Myspace он указал свое занятие как «порнограф». Всего он собрал коллекцию из более чем 1,7 миллиона изображений и видео – некоторые для личного использования, некоторые для публикации на сайтах. Он хранил их на жестком диске своего компьютера в задней комнате. Он загрузил бесплатную программу TrueCrypt, шифрующую файлы на основе сложных математических алгоритмов. Технологию TrueCrypt считали почти нераскрываемой лучшие хакеры мира, включая работавших на ФБР и Национальное агентство безопасности. Несколько лет назад, когда он проходил тесты для службы в армии, его признали подходящим для занятия криптографией. Теперь он сам стал настоящим криптографом.

Он создал десятки сайтов для привлечения родственных душ из теней. Больше всего дохода приносили следующие: skinnyteen.net, abusedteenwhores.com, grannypanties.net, hotteachersex.net. Другие сайты были посвящены изнасилованию или инцесту. Были сайты, на которых демонстрировались женщины в гротескных позах, с кляпом во рту, унижаемые. Пожилые седые женщины, растянувшиеся на кровати или занимающиеся сексом с молодыми мужчинами. А также другие, выглядящие опасно молодыми. Один из сайтов, thinfetish.com, предназначался для тех, кто находил сексуально привлекательными крайне худых.

Его привычки вовсе не помогали успокоить монстра. Но он придумал, как заставить его платить.

Этого никогда не бывало достаточно. Чтобы деньги продолжали поступать, он постоянно находил новые изображения для размещения в своей сети сайтов. Новый материал привлекал новых клиентов, а старых побуждал возвращаться. Он как-то признался одному знакомому, что ему приелось «дешевое» порно.

Ему хотелось чего-то более аутентичного. Более реального. Такого реального, насколько это возможно.

Через месяц после отъезда Маши в Джорджию он погрузился в мир современной романтики – увлекся сайтами знакомств. Как обычно, подготовился он к этому обстоятельно. Расставил на книжной полке в задней комнате современные руководства по «пикапу» – быстрому «съему» женщин. Усердно изучал книги «Игра: Проникновение в тайное общество мастеров пикапа» Нила Страусса и «Метод Мистери: Как таскать в постель красоток» Эрика фон Марковика. Обе книги описывали превращение «обычного разочарованного парня» в неотразимого «мастера пикапа», способного затащить в постель любую «супергорячую детку». Они якобы раскрывали приемы опытных соблазнителей, которыми делились ими между собой на тайных встречах. Так, например, метод «Тик-Так» заключается в том, чтобы протянуть девушке конфетку «Тик-Так», а затем сказать, что вы любитель делать «подарки по-индейски», то есть получать что-то взамен, и потому она должна поцеловать вас. «Метод ворсинки» заключается в том, чтобы подойти к понравившейся женщине в баре, держа ворсинку в руке, сделать вид, что смахиваешь мусор с ее плеча, и спросить: «Давно это у тебя?» Также они описывали различные способы подчеркнуть свою внешность (например, носить светящееся в темноте ожерелье, привлекающее к вам внимание по «методу павлина»).

В мире соблазнителей-пикаперов женщины считаются «целями». В книгах приводились различные сценарии, помогающие пикаперу добиться своего. Описывались реакции на возможный отказ или «негативные приемы». Например:

Если цель прерывает вас, скажите: «Эй, я вообще-то разговариваю?» Или: «Прости… можно, я сначала закончу?» Потом вы обращаетесь к другим в группе: «Она всегда такая?» – и иронично закатываете глаза.

Другими словами, стоит немного осадить красотку, так она обратит на вас особое внимание, и, возможно, вы ей покажетесь привлекательным. Практическая психология.

С женщинами он знакомился на онлайн-сервисах вроде OkCupid. Выискивал в разделе «Случайные встречи» в газете электронных объявлений Денвера – среди бесконечного потока фотографий с членами, любительского порно и откровенных предложений заняться сексом, в основном от мужчин. Находя объявление от женщины с предложением вместе где-нибудь перекусить, он отвечал шутками о своей скучной жизни.

Собирался посидеть дома и почитать (да, знаю, звучит интересно), но решил пролистать объявления и увидел твою публикацию. Наверное, и правда было бы неплохо пропустить пару бокалов.

О себе:

32 года.

1,87 м.

99 кг.

Разведен.

Начитан, много путешествовал, уверен в себе, с чувством юмора, любитель поговорить.

Ничего не ожидаю. Просто хочу немного прогуляться.

Не курю, наркотики не употребляю.

Если объявление размещала фотограф-любитель, он писал, что обожает уроки фотографии. «У меня Canon Rebel xTi, а обращаться с камерой я не умею, ха-ха! Может, дашь пару ценных советов?» Заканчивал свое сообщение он парочкой смайликов.

Некоторые женщины находили его пугающим. Одной двадцативосьмилетней женщине из Денвера он признался, что обожает коротышек в сексуальной одежде, с большим количеством косметики на лице. «У каждой девушки бывают фантазии об изнасиловании», – писал он. Но когда другая женщина в возрасте тридцати одного года написала, что любит посещать клуб садомазохистов «Пристанище» в центре Денвера, он ответил презрительной насмешкой. В этом клубе проводились секс-вечеринки, на которых мужчины и женщины занимались садомазохизмом «с границами». Специальный «хозяин подземелья» следил за уровнем жесткости. Каждый посетитель должен был придумать особое кодовое слово, при произнесении которого немедленно бы прекращалось нежелательное для него действие. Кровь и экскременты строго запрещались. «Эти люди не знают, что такое доминирование», – сказал он.

Но он знал – и это заставляло его искать подходящих женщин. «Я чувствовал их. Мог схватить девушку сзади за волосы. Если она реагировала, я сразу понимал, что передо мной та самая». Женщина, над которой он мог доминировать. Он просил их надевать на свидание туфли на высоком каблуке и пользоваться помадой. Иногда они просили его исполнить их фантазии об изнасиловании. Ему нравился грубый секс. «Меня заводили унижение и моральная распущенность в целом». Но встречи эти всегда проходили по взаимному согласию. «Я относился к девушкам с уважением. Никогда не бил и не оскорблял их – ну разве что, если они сами этого хотели».

Но и эти встречи с элементами садомазохизма не удовлетворяли его. Он узнавал женщин ближе, и они уже не были целью. Они становились реальными людьми. «С женщинами я мог проделывать что угодно, самое безумное – с такими хорошенькими, привлекательными, умными. Но в этом-то и заключалась проблема. Они мне нравились, и я их знал. По какой-то причине это отбивало во мне интерес. Я уже не получал того, что раньше».

Потом, просматривая OkCupid, он наткнулся на анкету женщины по имени Эми. Это была тридцатипятилетняя официантка из клуба свингеров на юге Денвера. С темными волосами и прямой челкой, круглым лицом с выразительными, широко расставленными глазами. Обслуживая столики, она носила школьную форму или бикини. В анкете она описала себя тремя прилагательными: «коварная», «любопытная» и «с причудой».

«Мой тип», – подумал он и отправил сообщение: «Хочу узнать, какая у тебя причуда».

На первом свидании он заехал к ней на работу. Они играли в бильярд. Она описала его как «идеального джентльмена», очаровательного и остроумного. Он оставил превосходный отзыв на OkCupid: «Она не только великолепна, но и очень умна. Это женщина, чьи мысли движутся со скоростью света».

«Ты одна из немногих в этом мире, с кем я могу поддерживать настоящие отношения», – написал он ей однажды.

Долго они не встречались, но поддерживали контакт. Ей было трудно заснуть. Он допоздна обслуживал свои порносайты. Они обменивались электронными письмами и сообщениями всю ночь. Он воспринимал Эми как свою подругу по темноте.

Однажды она рассказала о происшествии в своем жилом комплексе. Она шла по коридору, когда на нее накинулся какой-то мужчина. Она отбилась от нападавшего. «Рано или поздно он придет. Просто пока недостаточно готов. Он вернется, и тогда у него все получится», – писал он. При других обстоятельствах этим нападавшим мог оказаться и он. «Единственное, что мешает мне стать этим парнем – это моя семья и моя жизнь».

Он признался ей, что сам садист, и ему хочется разных партнерш. Хвастался своими порносайтами. Описывал свои фантазии про жестокий, грязный секс. Утверждал, что женщины – мазохистки, которым нравится, когда мужчины унижают и оскорбляют их. «Некоторым женщинам нравится, когда у них от секса остаются синяки по всему телу – так они получают подтверждение своей привлекательности».

Иногда он применял методы обольщения, почерпнутые из книг. Однажды, когда Эми долго не отвечала, он отправил ей сообщение на Facebook: «Если готова поговорить, буду держать свою страничку открытой подольше. Если нет, иди трахайся со своим гигантским электрическим вибратором на подставке из книг, которые ты, скорее всего, никогда не читала». Хороший «негативный прием» – выбить ее из равновесия, а затем отправить другое сообщение, эмоциональное и понимающее: «Когда мы были вместе, я говорил тебе, что иногда у меня возникает ощущение, будто в моей жизни чего-то не хватает. Я постепенно начинаю понимать, чего именно. Все так сложно. Но люди – сложные существа. Гораздо сложнее, чем ты себе представляешь», – писал он.

В августе 2010 года он начал встречаться с двадцативосьмилетней Карлой из Денвера. Однажды они зашли в «Грин Маунтин Ганз», семейный оружейный магазин в мини-молле, и он показал ей пистолет, который хотел купить: «ругер» калибра 380.

Позже, в том же месяце, 10 августа он изнасиловал Сару. Выйдя из ее квартиры, он заложил в ломбарде их с Машей обручальные кольца. Потом поехал в Департамент транспортных средств и получил новые водительские права. И под конец заехал в «Грин Маунтин Ганз». Предъявив свои новые права и заплатив 328,13 доллара наличными, из которых 200 долларов похитил у Сары, а остальные получил за кольца, – он купил «ругер».

Вернувшись домой, засунул нижнее белье Сары в черный гитарный усилитель в своей спальне.

Он послал фотографию своего нового пистолета Карле.

Он получил два трофея.

В октябре 2010 года у него появился новый сосед, помогавший оплачивать счета, – его младший брат Майкл. Любой, встретивший их на улице, сразу бы понял, что они родственники. Ему было 32 года, он весил 99 кг, ростом был 1,87, со светлыми волосами и карими глазами. Майклу было 30, он весил 104 кг, ростом был 1,87, со светло-соломенными волосами и зелеными глазами. Иногда их принимали за одного и того же человека.

Но под внешним сходством скрывались глубинные различия. Они были родственники, но не близкие души.

Иногда брат его раздражал. Майкл любил спорт. Обожал «Титанов» из Теннесси вплоть до того, что повесил их футбольный флаг в своей комнате. Приходил в заднюю комнату по меньшей мере раз в день, чтобы проверить результаты футбольных и баскетбольных матчей.

Он пытался предупредить Майкла: спорт для слабых духом. Это пустая трата времени, заставляющая «тупых тупеть еще сильнее».

В этом и заключалась проблема. Майкл был уж слишком обыкновенным. После школы он служил в армии, а затем хотел заняться баскетболом в колледже. Открыл магазинчик в Йоркском колледже – небольшом христианском учебном заведении в маленьком городке среди равнин юго-восточной Небраски. После окончания колледжа у него не было возможности применить свой диплом по бизнесу, и поэтому он переехал обратно в Колорадо и зарабатывал на жизнь доставкой мебели. Свое будущее решил связать с самой обычной работой – записался в школу парикмахеров при Техническом колледже Эмили Гриффит в Денвере. Так он и воспринимал себя: как самого обычного парня. У него была постоянная подружка, посещавшая церковь и знакомая с ним еще со старшей школы. У них был большой круг друзей и знакомых. Они любили ходить в рестораны и кино. Принцип, которым он руководствовался, был гораздо проще философии его брата. «Я просто хочу жить своей жизнью и делать то, что доставляет мне радость».

Майкл понимал, что отличается от брата. «Глубокий парень, очень глубокий, – описывал он его. – Умен, как черт». Его старший брат не выпивал. Не курил. Не употреблял наркотики. «У него немного друзей, – говорил Майкл. – Даже не знаю, кто у него лучший друг». Старший брат держался, по большей части, особняком, запирался в задней комнате в доме 65 по Харлан-стрит и сидел за своим компьютером. Никогда не позволял Майклу наблюдать за тем, чем он занимается. Настаивал на том, чтобы у них были разные учетные записи. «Я не гляжу на его файлы, а он, я уверен, не просматривает мои», – говорил Майкл.

Майкла впечатляли мозги брата. Но было в нем что-то странное. Он держал на полке странные книги о символах, древних религиях, тайных обществах. Иногда начинал рассуждать о причудливых теориях заговора. По словам младшего брата, он думал иначе, чем другие. «Как будто все эти обычные вещи, взгляды на жизнь нормальных людей – все это не для него».

В качестве примера младший брат указывал на новую подругу старшего, с которой тот стал встречаться той же осенью. Она тоже предпочитала быть «в стороне от нормального общества».

Ее звали Каликса Бакли[5]. Ей было тридцать два года. Она выросла в округе Сан-Мигель, в районе захиревших шахтерских городков и черных степей на юго-западе Колорадо. В восемнадцать лет она записалась в военно-морской флот, но возненавидела его и через год дезертировала. Она вернулась в Колорадо, где ее арестовали и обвинили в грабеже аптеки и автозаправки в крохотном городке Норвуд. В итоге она сошлась с мужчиной старше нее по имени Чак Трэверс[6]. Они переезжали с одного места на другое, останавливаясь в трейлерных парках и мотелях в пустыне округа Навахо на востоке Аризоны. Чак подрабатывал механиком. Каликса же сосредоточилась на написании некоего манифеста на основе мифологии индейцев хопи. Она называла его «Теорией всего».

Каликса и Чак жили вместе тринадцать лет и считали себя супружеской парой. Но при этом у них были открытые отношения, и оба регулярно занимались сексом с другими людьми. Так что не было ничего необычного в том, что Каликса заинтересовалась мужчиной из Колорадо, связавшимся с нею на электронной доске объявлений. Сначала они переписывались по электронной почте. Со временем обменялись телефонами. Разговоры длились часами. Они говорили о фильмах. О книгах. О разных пустяках. Оба стали «ближе брата с сестрой».

Каликса решила полететь в Колорадо, чтобы увидеться со своим новым знакомым вживую. Чак, служивший в радиотехнической разведке морской пехоты, считал, что разбирается в людях. Он и сам не раз говорил по телефону с незнакомцем с доски объявлений и находил его интересным, но своеобразным. Его окончательный вердикт: мужчина «умный, начитанный, с садистскими наклонностями и манией величия». Но достаточно безопасный, чтобы Каликса могла с ним встретиться. В октябре 2010 года Чак отвез ее в международный аэропорт «Скай-Харбор» в Финиксе, в шести часах езды от их номера в мотеле «Дезерт-Инн» на старом шоссе 66 в Холбруке, штат Аризона.

Он встретил Каликсу в аэропорту Денвера и отвез в дом 65 по Харлан-стрит, где ей предстояло провести две недели. У нее были высокие острые скулы, вытянутое лицо и узкий нос. Темные волнистые пряди спускались на плечи. Глаза, которые она иногда подводила тушью, казались глубоко впавшими, излучающими угрозу. Она знала, что мир устроен сложно и в нем есть тайные группы, контролирующие массы. В ней он нашел женщину, которая придерживалась его взглядов на мир. Он почувствовал особую связь с ней. «Она мне очень нравится», – признавался он.

Его брат Майкл воспринял ее иначе. Каликса его раздражала. Он называл ее «чокнутой любительницей органики и теорий заговора». Она вела долгие разговоры по телефону, к обрывкам которых он невольно прислушивался. Говорила про алхимию, архетипы и бесконечность. Намекала на то, что является высокопоставленным членом могущественной тайной организации. Однажды Майкл провел вечер в городе вместе с Каликсой и братом. Брат предупредил его, чтобы он соблюдал осторожность. Каликса скрывается от закона. Даже правительство не все знает о ней – у нее нет номера социального страхования. За Каликсой охотятся некие таинственные люди, которые даже последовали за ней в Колорадо. Майкл пообещал никому ничего не рассказывать. «Не хочу оказаться трупом».

Как понял Майкл, брат считал себя принадлежащим к элите – просвещенной группе тех, кто знает, как мир устроен на самом деле, и кто пользуется этим знанием, чтобы не увязнуть в рутине и обыденности. На взгляд Майкла, звучало безумно, но он в это верил.

– Это не просто какая-то чушь, точно говорю вам, – заявлял он тем, кто сомневался в рассказах его брата о неких тайных структурах. – Я-то знаю, я ведь живу с ним. Ну, то есть в этом действительно что-то есть.

Еще Майкл знал, что брат разделяет глубокий интерес Каликсы к оккультизму. Брат читал написанный в XIX веке трактат «Магус», где говорилось о Каббале, влиянии планет, природной магии единорогов, амулетах и оберегах. Он считал себя экспертом по «Герметическому корпусу», сборнику мистических трактатов, относящихся к 200 году нашей эры. Он хвастался тем, что подмечает немало любопытных деталей. Однажды он сказал знакомому, что ему не нравится христианское неоплатоническое толкование «Корпуса»:

– Я видел в Сети и другие версии, которые, на мой взгляд, переведены лучше с греческого оригинала.

Он увлекался нумерологией. Заполнял тетради рядами языческих символов. Охотился за текстами, которые было трудно найти: «Книгой Тота», излагавшей всю египетскую теософию. Интересовался современными научными предположениями, поддерживающими его социальные теории, вроде теории «суперорганизма» Берта Холлдоблера и выпускника Гарварда Э. О. Уилсона, описывающей иерархические общества насекомых. Его интриговал гипнотизм.

Он хотел документировать свои размышления в блоге. Подыскивал блогу различные названия вроде «Теория улья», «То, что есть», «Первобытный ум», «Племя два ноль». Его темой, как он писал другу, были «духовность, оккультизм, философия и т. д. Довольно обычный блог с моими мыслями».

Каликса посетила дом 65 по Харлан-стрит еще раз в ноябре. Он надеялся, что их отношения перерастут в нечто более серьезное. Впервые после расставания с Машей он почувствовал эмоциональную связь. И все еще задумывался о детях. «Давно, очень давно… я так не увлекался женщиной», – говорил он знакомым. Рядом с ней он ощущал себя другим человеком, и это его поражало. Он не просматривал порно. Не выходил на охоту. Она успокаивала его. Монстр затаился в глубине.

– Мы с ней были настолько совместимы и мне с ней было так комфортно, что я даже не думал об этом, – признался он. – У меня не было повода думать о чем-то еще.

Но у Каликсы были другие планы. Она заявила, что ее не интересуют серьезные отношения. Ей нужно писать книгу. И у нее остался муж, который живет один в пустыне. Им пора двигаться дальше. Она – вдруг и неожиданно – превратилась в «бывшую подружку». 15 декабря она уехала окончательно.

Он снова остался один.

«Она могла бы помочь мне», – размышлял он про себя. Но вместо этого повела себя почти как женщина из песни «Little Wing», которую он пел своей матери.

Это все, о чем она думает,

Улетая с ветром.

5 января он изнасиловал Эмбер.

После этого спрятал еще одни трусики в свой гитарный усилитель.

Цикл начался снова.

10

Хорошие соседи

25 января 2011 года

Уэстминстер, штат Колорадо

Хендершот и Эллис долгое время работали вместе. Они даже в шутку договорились об одной услуге. В случае особо скучного совещания – а таких в полиции бывает немало – присутствующая на нем просит подругу помочь. «Пришли смс-сообщение о том, что мне срочно нужно покинуть совещание. И добавь “911”, чтобы казалось, что дело не терпит отлагательств». Это был план взаимного спасения, которым они, правда, до сих пор ни разу не воспользовались.

Поэтому, получив от Эллис сообщение – с номером «911», – Хендершот предположила, что это та самая шуточная операция по спасению. Сама Хендершот провела утро на обязательном тренировочном семинаре в мэрии Уэстминстера. «Забавно», – подумала она. Но это была не шутка.

Эллис спешила поделиться важными новостями. Она только что получила снимки отпечатков перчатки и обуви с места предполагаемого изнасилования в Лейквуде. Исследовала эти отпечатки ее знакомая, криминалист Шери Шимамото. Вместе они посещали двухнедельные курсы в академии ФБР в Куантико, штат Вирджиния. Шимамото входила в так называемую «голубую сеть» – неформальное сообщество криминалистов Денвера.

Обнаружила отпечатки как раз Шимамото, и это не казалось простым совпадением. Она была буквально помешана на обуви. У нее было пятьдесят пар, включая пять пар кроссовок Adidas Superstars со знаменитыми тремя полосками – предмет обожания фанатов всего мира. До полиции она одно время продавала обувь в Lady Foot Locker, и это была ее самая любимая работа. У Шимамото был диплом по математике, но из-за своей страсти она предпочла стать криминалистом, специализирующимся на обуви.

Конечно, отпечатки следов обуви – это не отпечатки пальцев. Они не уникальны для каждого человека. Но при некоторой удаче они могут кое-что рассказать о преступнике и помочь поймать его. Отпечаток может указать на бренд – например, Nike или Merrell. А специфические отметины – углубление на пятке, потертости на подошве, высокий подъем – могут предоставить криминалистам уникальные зацепки. Определяя отпечатки, Шимамото часами сидела на сайте интернет-магазина Zappos.com, где размещены подробные изображения подошвы, верха и боковых сторон тысяч различных марок обуви. Или отправлялась в местный торговый центр и зависала в обувных магазинах. Таков был ее способ расследования в попытках подобраться ближе к преступнику.

На месте преступления в Лейквуде Шимамото прошлась по полу в ванной и кухне с кисточкой и бихроматическим порошком, выявляющим следы масла или грязи, оставленные пальцами или обувью. Она обнаружила четыре отчетливых отпечатка, похожих на следы от кроссовка. Еще один сходный отпечаток подошвы она нашла на влажной земле снаружи, у окна спальни. Обработав порошком окно в поисках отпечатков пальцев, она нашла вместо них отпечаток перчатки.

Перчатки с узором в виде сот на ладони.

Едва Эллис вывела на экран снимки, отправленные ей Шимамото, она сразу же узнала узор. По размеру и форме он совпадал со странными отпечатками в виде сот, обнаруженными на перилах заднего крыльца у квартиры Сары. Тогда она не могла точно сказать, какой объект оставил такие отпечатки. Теперь же знала, о чем и сообщила Шимамото. После чего помчалась в магазин спортивных товаров Dick’s, где обнаружила пару мягких черных перчаток Under Armour. На пальцах и ладонях у них имелись характерные выступы в виде сот.

Следующим шагом было опознать кроссовки. Эллис изучила фотографию, сделанную криминалистом Кали Джипсон у квартиры Эмбер в Голдене. Отпечатки казались почти идентичными с теми, что обнаружила Шимамото в грязи у окна спальни в Лейквуде. Мэтт Коул, партнер Галбрейт, для идентификации отослал их изображение на специальный сайт. Вскоре пришел ответ: они принадлежат кроссовкам Adidas ZX 700, впервые поступившим в магазины в марте 2005 года.

Увидев результаты расследований двух криминалистов, Хендершот поняла, что мужчина, напавший на женщину в Лейквуде 6 июля 2010 года, был тем же, кто насиловал Дорис и Сару.

Хендершот тут же позвонила в департамент полиции Лейквуда.

Это был самый странный из случаев, какие когда-либо поручали расследовать детективу Аарону Хасселлу. Его вызвали на место предполагаемого изнасилования в уютном районе частных домов. Звонившая, женщина по имени Лилли, сообщила о том, что, когда она спала, на нее напал мужчина в черной маске. Она стала кричать и звать на помощь, тогда мужчина прошел в другую комнату, чтобы посмотреть, есть ли в доме кто-то еще. Лилли воспользовалась этим шансом, чтобы сбежать. Она вылезла из окна у изголовья кровати и упала головой вниз с высоты два метра, отчего у нее треснули ребра и позвонок. Преодолевая боль, она добралась до соседней двери и стала стучать в нее.

Но прибывшие на вызов полицейские не обнаружили в доме следов проникновения. Никаких отметин взлома на дверях, никаких разбитых оконных рам. Все двери были заперты, как и окна. Хасселл поговорил с четырьмя соседями: никто из них не видел и не слышал ничего необычного. Техники-криминалисты не обнаружили следов ДНК. «Совсем никаких улик», – подумал Хасселл.

Но это было не совсем так. Шимамото нашла отпечатки обуви и перчатки. Они не совпадали с принадлежавшими Лилли вещами. Но и не указывали на преступника и даже на то, что преступление действительно имело место. Это мог быть садовник, ухаживающий за двором Лилли, или регулярно приходившие в дом рабочие. Еще у женщины был партнер, пожилой мужчина, иногда остававшийся ночевать. Оставить эти отпечатки мог любой из них.

Лилли и сама была довольно странной личностью. Женщина называла себя «свободным духом» и просила о разных необычных вещах. Она позвонила Хасселлу, чтобы сообщить, что с момента попытки изнасилования ее кот шипит на людей в черной обуви. Возможно, полицейским следует поискать кого-нибудь в черных ботинках или кроссовках. «Она считала, что эта информация окажется полезной для расследования», – писал детектив. Один знакомый Лилли, русский художник, по ее описанию сделал набросок нападавшего, и она попросила Хасселла распространить его в прессе. На рисунке был изображен мужчина в маске, закрывавшей все лицо, кроме голубых глаз и светлых бровей. Никаких других черт, позволявших опознать его, не было. Хасселл отказался выполнить ее просьбу. В другой раз она попросила детектива обойти спортзалы в поисках хорошо сложенного белого мужчины, ростом метр восемьдесят, с голубыми глазами.

– Таких найдется очень много, – сказал он ей.

Более чем через два месяца после вызова полиции она вдруг вспомнила, что перед нападением на ее компьютере отобразилась странная беспроводная сеть под названием «Чистое зло».

Наконец она попросила Хасселла вызвать гипнотизера, чтобы ее опросили в состоянии транса. Детектив связался со следователем прокуратуры округа Джефферсон, обладавшим лицензией гипнотерапевта. Все трое встретились ветреным октябрьским днем в здании полиции Лейквуда, месяца через три после нападения. Следователь начал сессию, применив обычную технику погружения в гипноз.

– Представьте, что вы находитесь в лифте, – сказал он Лилли. – Вы спускаетесь все ниже и ниже.

Женщина прервала его:

– Нет, не спускаюсь. – У нее была своя техника. – Я иду по лугу.

Она попросила следователя предоставить ей роль медиума. Она якобы понимает, что говорят коты, белки и деревья, ставшие свидетелями нападения. Под гипнозом Лилли описала сцены, которые ранее не помнила и которые не могла видеть сама. По ее словам, она якобы видела, как грабитель проникает в дом через гараж. Как он стоит и наблюдает за ней через окно.

«Воспоминания» Лилли в состоянии транса не впечатлили ни следователя, ни детектива. Следователь назвал сеанс «непродуктивным», и Хасселл написал об этом в отчете. Не то чтобы Лилли мешала следователю, но точно не помогала.

Лилли тоже была разочарована. Она в целом не доверяла полицейским. За несколько месяцев до нападения у нее уже был неприятный инцидент с полицией. У соседнего дома росло высокое дерево, перед которым она любила проводить свои ритуалы. Когда в дом переехали новые жильцы, они вызвали полицию, увидев странную женщину, поющую и танцующую у них на дворе. Полицейские приказали Лилли удалиться. Она подала жалобу на то, что они ее преследуют.

В другой раз, уже после нападения, в 3:30 утра она услышала снаружи дома, в котором гостила, странный звук и вызвала полицию. На вызов ответил денверский полицейский. Постучав в дверь, он поднял фонарик к плечу. Лилли показалось, что у него в руке нож, и она отказалась открыть дверь. На следующий день она попросила Хасселла внести полицейского в список подозреваемых и провести расследование. Детектив отказался.

Хасселл ее разочаровывал. Он всегда и во всем ей отказывал. Он отказал ей, когда она попросила о встрече с полицейским художником, чтобы составить набросок подозреваемого. Поэтому ей и пришлось обратиться к своему русскому знакомому. Полиция не воспринимала ее серьезно.

– Это не важно. Это не имеет особого значения, – так, по ее словам, полицейские отвечали почти на все ее просьбы.

– Это важно, – настаивала Лилли. – Я знаю, как он выглядит. Знаю, как двигается. Я знаю о нем многое. Я видела его глаза. Видела его тело. Я – творческая личность. Я помогу вам.

Примерно через месяц после нападения, работая в саду, Лилли заметила нож с деревянной ручкой, воткнутый в землю у забора. Она признала в нем нож со своей кухни, которым обычно разрезала арбузы. Наверное, его и держал в руках насильник. А потом воткнул в землю, перед тем как убежать. Почему полицейские не нашли его? Почему ей самой приходится все делать и сообщать им о важных уликах? Она пожаловалась на «неотзывчивость» Хасселла.

Недовольны Хасселлом были и родители Лилли. Они наняли частного следователя, детектива полиции Денвера в отставке. Частный следователь обнаружил нечто вроде большой царапины на двухметровом деревянном заборе, окружающем задний двор Лилли, но кроме этого ничего не нашел. Тем не менее он четко дал понять Лилли и ее родителям, что Хасселл не выполняет свою работу. Однажды в участок пришла мать Лилли, чтобы поговорить с Хасселлом.

– Скажите честно. Вы верите моей дочери? – спросила она.

Ответить на этот вопрос было трудно.

Хасселл вырос в консервативной семье. Его отец, ветеран ВВС, занимался ремонтом электроприборов. Его мать была учительницей в школе. Сам он посещал колледж Седарвиль – небольшое баптистское учебное заведение в районе Дейтона, штат Огайо, где делался упор на изучение Библии. Ученикам преподавали теорию креационизма. Девиз колледжа не оставлял никаких сомнений в его ориентирах: «Ради короны и завета Христа». Здесь не приветствовали тех, кто верил в телепатию и духов деревьев.

Хасселл также понимал, что женщины могут лгать об изнасиловании. Еще в начале своей карьеры он приехал на вызов женщины, утверждавшей, что на нее напали. По ее словам, ей удалось прогнать насильника, брызнув в него из перцового баллончика. Хасселл обнаружил следы перцового спрея по всей спальне. Но его насторожили другие детали. Женщина сказала, что мужчина стянул с нее штаны. Но ее джинсы лежали кучкой – так, как если бы она сама расстегнула молнию и дала им упасть. Потом он нашел чек, говоривший о том, что женщина купила баллончик за день до этого. Когда он спросил об этом, женщина призналась, что выдумала происшествие. Также выяснилось, что она жаловалась соседям на нападение другого мужчины за пару недель до этого. Хасселл пришел к мнению, что она испытывает «непреодолимую потребность в привлечении внимания», и привлек ее к ответственности за ложный вызов.

И все же Хасселл знал достаточно, чтобы понимать, что знает не все. Всего в одиннадцати километрах от Седарвиля располагалось другое частное учебное заведение, колледж «Антиох», но казалось, он находится в параллельной вселенной. Упор в нем делался на демократию, студенческое самоуправление и социальную справедливость. От студентов требовали участия в коллективной работе. Учителя не просто ставили оценки, а рассказывали, почему они именно так оценили работу. Девиз колледжа «Антиох» звучал так: «Стыдись умирать, пока не одержал хотя бы одну победу во благо человечества». У Хасселла было достаточно возможностей общаться со студентами «Антиоха». Он понял, что можно отличаться от других, не боясь осуждения. Поэтому он не спешил осуждать Лилли. «Многие из тех, с кем я работал, называли ее чокнутой. Но мне так не казалось. Я считал, что у нее необычные убеждения».

Кроме того, имея кое-какой опыт за плечами, он усвоил, насколько опасно обвинять возможную жертву во лжи. Он не считал, что принял неверное решение в начале карьеры – ложные заявления отнимали время и энергию. Но теперь, будучи детективом, он понимал, что людям не всегда удобно делиться какими-то сведениями, особенно если они боятся, что их арестуют за дачу ложных показаний. Руководство Лейквуда, по сути, не приветствовало аресты за ложные заявления, кроме разве что серьезных дел.

Кроме того, в случае с сексуальным насилием имелись свои риски. Изнасилование и без того считается преступлением, в связи с которым подается непропорционально мало заявлений. Если обвинить того, кто подал заявление и кому не поверили, другие жертвы в следующий раз еще подумают, стоит ли обращаться в полицию. А преступник тем временем останется на свободе и, возможно, изнасилует кого-то еще. Это укрепит миф о том, что женщины лгут об изнасиловании. В методической литературе для полицейских международная организация «Покончим с насилием над женщинами» отмечает, что ложные сообщения об изнасиловании часто являются следствием «серьезных психологических и эмоциональных проблем… Их, возможно, лучше всего решать, обращаясь к службам социальной поддержки, а не преследуя подавшего ложное заявление».

Хасселл разработал свою теорию происшедшего с Лилли. Она сказала, что перед сном пила травяной чай. Он провел исследования в Сети и нашел информацию о том, что в результате приема такого чая в больших дозах у людей могут возникать яркие сны. Он предположил, что Лилли могла проснуться, увидев необычно реалистичный сон, вылезти из окна и упасть, прежде чем прийти в себя. По крайней мере, это был один из способов, каким можно было объяснить отсутствие доказательств, не обвиняя Лилли во лжи.

Но он продолжал сомневаться. Объяснить загадочные отпечатки обуви и перчатки не так уж легко. И Лилли получила серьезные повреждения. Возможно, какой-то монстр и в самом деле проник в ее дом. Возможно, он до сих пор разгуливает на свободе. Хасселл понял, что ему будет трудно прийти к каким-то определенным результатам.

И все же при почти полном отсутствии серьезных улик он чувствовал, что сделал все, что было в его силах.

В октябре 2010 года он прекратил активное расследование преступления, но не закрывал дело на тот случай, если позже появится какая-то дополнительная информация.

Его окончательным вердиктом было: «Веские улики отсутствуют».

Шэрон Уилан была хорошей соседкой. Они с мужем Гэри жили в районе Эпплвуд Лейквуда пятнадцать лет. Она преподавала искусство и драматургию в местных учебных заведениях. Он работал геологом. Они воспитывали троих детей и проживали в большом доме с пятью спальнями в квартале от озера. Они знали всех местных жителей. Когда ресторан по соседству с их районом решил расширяться, они помогли организовать сопротивление. «Это место с тесными связями», – описывали они свою общину.

Особенно внимательно Шэрон присматривала за своей соседкой через улицу – восьмидесятидевятилетней Кэтлин Эстес, вдовой. Поздним вечером 14 июня 2010 года Уилан выглянула в окно и увидела, что у дома Эстес припаркован белый пикап. Ей показалось это странным. Для рабочих было слишком поздно. И большинство жителей парковали свои автомобили в гаражах или на подъездных дорогах.

Она позвонила Эстес.

– У твоего дома стоит машина. К тебе кто-то приехал?

Эстес не заметила машины. Может, это гость из соседнего дома. У них дети-тинейджеры. К ним постоянно кто-то приезжает.

– Я тоже посмотрю, – сказала пожилая женщина Уилан.

Полчаса спустя, готовясь лечь спать, Уилан посмотрела на часы. Было 22:49. Пикап до сих пор стоял у дома Эстес. Но теперь в машине находился какой-то мужчина. Казалось, он там просто сидит и ничего не делает. Муж Уилан записал номер автомобиля. Когда Уилан позвонила снова, Эстес решила вызвать полицию и сообщила диспетчеру записанный номер: 935-VHX.

Когда несколько минут спустя прибыл полицейский из Лейквуда, автомобиль продолжал стоять на прежнем месте, но мужчина исчез. Полицейский обошел машину. Это была белая «мазда». Вроде бы ничего необычного. Он проверил номер по базе данных. Никаких нарушений. Полицейский постучал в дверь Эстес и сообщил, что не обнаружил ничего плохого. Вернувшись в участок, он составил быстрый отчет о вызове, озаглавив его «подозрительное транспортное средство».

На следующий день рано утром Уилан выглянула из окна. Машина исчезла. Она перестала беспокоиться о ней, как и об Эстес.

Район вернулся к обычной жизни. Уилан не вспоминала о белом пикапе, пока через восемь месяцев не увидела местный выпуск новостей.

В начале февраля 2011 года один полицейский детектив подошел к рабочему столу Даниэллы Диджиосио из отдела криминалистики. Ему поручили проверить возможные связи между нападением на Лилли и другими случаями изнасилования. На брифинге сообщили, что насильник преследовал женщин и забирал их нижнее белье. Детектив знал, что в распоряжении Диджиосио имеются разнообразные базы данных. Сможет ли она составить список ограблений, при которых пропало нижнее белье? И подготовить его к завтрашнему утру? Оперативная группа собиралась провести совещание, чтобы проанализировать все возможные улики.

Ложные сообщения об изнасиловании часто являются следствием «серьезных психологических и эмоциональных проблем…»

Диджиосио едва не рассмеялась во весь голос. С помощью баз данных можно было обнаружить много интересного, но не похищенное белье.

– Если бы у меня потерялись трусики, я бы подумала, что они куда-то завалились или остались в стиральной машине. И мне бы никогда в жизни не пришла в голову мысль заявлять о пропаже в полицию, – сказала она детективу.

Диджиосио привыкла, что ее просят сделать невозможное. Она выросла в небольшом городке, окруженном сельскохозяйственными равнинами, близ Грили, штат Колорадо. Это было тихое, спокойное место. Она играла в волейбол и баскетбол, бегала на разные дистанции за команду старшей школы «Викинги» в Гилкресте, штат Колорадо. Но мечтала о работе в ФБР. После окончания школы она поступила в Денверский университет, надеясь получить диплом по уголовному праву. Но профессор сказал, что для устройства в ФБР ей необходимо обладать какими-то специальными знаниями, и предложил статистику. ФБР начало тогда плотно заниматься анализом данных.

Математика не была сильной стороной Диджиосио.

– Я отличалась в английском. Любила музыку, – вспоминает она. Но уж слишком она хотела посвятить себя службе в правоохранительных органах. Если нужно изучать статистику, она будет изучать статистику.

– Я заставила себя полюбить математику, – говорит она. И ее действительно заинтриговала статистика, позволявшая решать проблемы реального мира. Она называла ее «математикой с определенной целью».

В 1999 году Диджиосио окончила университет, но так и не подала заявление в ФБР. Вместо этого она стала учить полицейских применять математику для анализа преступлений. Она вышла замуж, родила детей и решила, что предпочитает стабильность преподавательской деятельности переездам с места на место. В 2008 году она работала в Лейквуде и была одним из немногих криминалистов в Колорадо с дипломом по статистике.

В Лейквуде Диджиосио заставила свой рабочий стол компьютерными мониторами, поместив рядом с ними фотографию детей и кружку для кофе. У дальней стены стоял огромный принтер, печатавший карты города в рулонах, похожих на ролики оберточной бумаги. Принтер был ее орудием труда. Она отмечала на картах угоны автомобилей и ограбления мелких магазинов, помогая полицейским раздумывать над тем, как предотвратить эти преступления. Пусть у нее и не было базы данных украденного белья, но она могла составить список всех подозрительных транспортных средств, парковавшихся в четырехстах метрах от дома Лилли.

– Это все равно что искать иголку в стоге сена, – сказала она. – Но именно этим я и занимаюсь.

К концу дня Диджиосио нашла иголку: запись звонка Эстес, датированную восемью месяцами ранее, когда та сообщила о подозрительном пикапе у ее дома. Место и время сообщения показались Диджиосио смутно знакомыми. Это случилось 14 июля, всего за три недели до проникновения насильника в дом Лилли. А дом Эстес располагался всего в нескольких кварталах от дома Лилли.

«Х-мм, – задумалась она. – Что тебе делать в таком месте и так поздно? Ты явно не оттуда».

На следующее утро, 9 февраля 2011 года, Хасселл и Диджиосио поехали в полицейский департамент Уэстминстера. Войдя в конференц-зал на втором этаже полицейского участка, Диджиосио удивилась. За длинным столом сидели две дюжины полицейских. Среди них были Хендершот и Галбрейт, а также Берджесс с Грузингом. С момента изнасилования Эмбер прошло тридцать пять дней.

Особых новостей не было. Галбрейт подняла записи разговоров по сотовому телефону главного подозреваемого, Фрэнка Такера, студента колледжа, которого ранее обвиняли в сексуальном домогательстве. Но оказалось, что он во время изнасилования Эмбер катался на лыжах в Вейле. А когда его доставили для допроса, показал пятно на лодыжке, которое, по мнению Эмбер, могло быть родимым пятном, увиденным ею на ноге насильника. Это оказалась синяя округлая татуировка пламени.

Программа ФБР ViCAP также не дала никаких результатов. Грузинг и Галбрейт поговорили с детективами из Лоренса, штат Колорадо, расследовавшими ряд изнасилований в колледже. Возможность установления связи казалась заманчивой. Но следователи из Канзаса столкнулись с той же проблемой, что и полицейские из Колорадо. Они смогли связать между собой разные изнасилования, но не могли установить подозреваемого.

Льюис, аналитик из Бюро исследований штата Колорадо, доложил о результатах тестирования, проведенного по запросу Хендершот, – сравнения образца ДНК из Уэстминстера с образцами из Ороры и Голдена. Это было единственное тестирование, потому что в ходе процедур были уничтожены те немногие клетки, которые удалось получить. Но тест показал, что образцы ДНК и в самом деле были связаны между собой. Этого было недостаточно, чтобы установить какого-то одного подозреваемого. Но теперь детективы получили подтверждение своим предположениям. Дорис, Сару и Эмбер изнасиловал один и тот же мужчина или мужчины-родственники.

Сержант Тревор Матерассо, полицейский из Уэстминстера, ответственный за связи с общественностью, понял, что должен сообщить средствам массовой информации о серийном насильнике, рыскающем по пригородам Денвера. Придется признать, что у полиции пока нет никаких зацепок по поводу личности насильника. В его голове мелькали разные мысли. Как сообщить об этом публике? Какая информация поможет сузить круг поиска? Что сказать журналистам, когда ему зададут неизбежный вопрос: считает ли полиция, что насильник совершит еще одно преступление?

Диджиосио прислушивалась к тому, как полицейские обмениваются немногими имеющимися у них уликами. Она не была уверена, что ей нужно говорить о своей находке. В конце концов, это было лишь сообщение о каком-то белом пикапе, припаркованном рядом с домом Лилли. Она даже не сказала о нем Хасселлу, пока они ехали на совещание. Ей не хотелось показаться глупой. Может, следователи отмахнутся от ее слов, потому что она криминалист, а не патрульный полицейский. Некоторые могут посмотреть на нее свысока, потому что она женщина. Мир правопорядка – это мир мужчин. Несмотря на присутствие Хендершот и Галбрейт, помещение в основном заполняли высокие белые мужчины с короткой стрижкой.

– Нужно принадлежать к определенной категории женщин, чтобы настаивать на своем в этой профессии, – говорит она. – Быть достаточно сильной, но не слишком назойливой, чтобы тебя не обозвали стервой. Найти нужное место. И оставаться собой.

До совещания Диджиосио не представляла, насколько грубым был насильник и на скольких женщин он напал. «Для меня это стало новостью». Между тем совещание близилось к концу. Некоторые полицейские переговаривались между собой, другие выходили из зала.

Диджиосио решила заговорить:

– Я просмотрела подозрительные транспортные средства и записи звонков, – сказала она полицейским за длинным столом. – Не знаю, имеет ли это какое-то значение или нет, но я нашла одну запись. О мужчине в белом пикапе.

Галбрейт, в это время разговаривавшая с другим полицейским, остановилась на полуслове. Что только что сказала Диджиосио? «Белый пикап». Перед мысленным взором Галбрейт сразу же всплыл белый пикап с видеозаписи, сновавший вокруг жилого комплекса Эмбер в ночь преступления.

– Есть какие-то подробности? – спросила Галбрейт, поднимаясь с места.

Диджиосио подвинула свой ноутбук к Галбрейт. Белый пикап «мазда», судя по номерным знакам, 1993 года.

Машина на видеозаписи тоже была «маздой».

– На чье имя она зарегистрирована? – спросила Галбрейт, внимательно всматриваясь в экран в поисках ответа.

Диджиосио выяснила и это. Она открыла другой файл. Изображение водительских прав мужчины, владельца белого пикапа.

Сверху было указано его имя.

11

Правонарушение с отягчающими обстоятельствами

Последняя неделя августа 2008 года

Линвуд, штат Вашингтон

Письмо походило на уведомление о штрафе за нарушение правил дорожного движения. Оно даже было напечатано на таком же бланке в одну страницу с полями для заполнения. Сверху две надписи с местами для галочек: «Транспортное происшествие» и «Другое правонарушение». На том листе, что держала в руках Мари, галочкой был отмечен второй пункт.

Конверт прибыл в конце августа, менее чем через три недели после того, как она сообщила об изнасиловании. Открыв его, она узнала, что ее обвиняют в правонарушении. «Ложное заявление» – два слова, написанные от руки печатными буквами. В письме не говорилось, какого рода это правонарушение и что за него может грозить. Но было процитировано нарушенное ею законодательное постановление RCW 9A.84.040. С помощью Google удалось кое-что выяснить. «Ложное заявление» считалось правонарушением с отягчающими обстоятельствами, наиболее серьезным после «преступления». Наказанием за него могло быть тюремное заключение сроком до года.

Законодательное постановление было следующим:

Лицо считается виновным в предоставлении ложной информации, если оно знало, что сведения, которые оно сообщило, передало или распространило, являются неверными, либо если оно необоснованно предоставляло или распространяло сведения о предполагаемом пожаре, взрыве, преступлении, катастрофе или чрезвычайном положении, зная, что это может привести к эвакуации из зданий, с места проведения собраний или транспортировке средств передвижения либо причинить неудобства или послужить поводом для объявления тревоги.

В душе Мари все закипело. Ее обвиняли в ложном сообщении об изнасиловании, хотя она прекрасно знала, что это не так.

Извещение ее сильно расстроило. Она дала полицейским то, что они хотели – письменное заявление, а также отказалась от проверки на полиграфе. А теперь еще и это. Крах всех надежд на то, что происшедшее останется в прошлом, а сама она уверенно будет двигаться дальше. Мари не знала, как устроена судебная система, сколько будет длиться разбирательство и чем оно закончится. Но ей придется это выяснить. Одной. У нее осталось мало друзей. Вряд ли они станут поддерживать ее и выстраиваться в очередь у здания суда.

Мари нужно было явиться в муниципальный суд Линвуда, чтобы ответить на предъявленное обвинение. Если она этого не сделает, ее могут арестовать.

Опущенный в почтовый ящик бланк казался слишком несерьезным способом предупредить человека о грозящем ему тюремном заключении сроком до года. Но он соответствовал судебным процедурам. Предъявить обвинение было несложно – никаких обязательных встреч с полицейскими, никаких подписей прокурора. Сержант Мэйсон просто заполнил нужный бланк и расписался внизу. Он принял это решение самостоятельно, и ему оно казалось вполне естественным.

Мэйсон не сомневался в том, что Мари солгала. Согласно закону ложь считалась преступлением. А если есть преступление и виновный, следует предъявить обвинение.

– Все было просто, – говорит Мэйсон.

Наказание за ложное заявление бывает суровым. Исследование, предпринятое Лизой Авалос, профессором права Арканзасского университета, говорит о том, что если в сорока двух штатах, включая Вашингтон, оно считается правонарушением, то в восьми штатах – преступлением. В Иллинойсе и Вайоминге за него грозит тюремное заключение сроком до пяти лет. В Арканзасе – до шести лет. Ложное заявление также является преступлением и на федеральном уровне, где за него грозит тюремное заключение до пяти лет и максимальный штраф в 250 000 долларов. И, похоже, законодательство США еще не такое суровое, как в Великобритании. Там за преступление под названием «воспрепятствование осуществлению правосудия» грозит пожизненное заключение.

С точки зрения полиции, это совершенно оправданно. Ложные заявления отвлекают ресурсы. В случае Мари на место предполагаемого преступления отправились патрульные, криминалисты, детективы, коммандер полиции и бригада скорой помощи, отвлекаясь от других обязанностей или вызовов. Позже в больнице врач и прошедшая специальную подготовку медсестра провели обследование Мари, отвлекающее их от других пациентов. Мэйсон с коллегами потратили много дней на расследование предполагаемого преступления. Кроме того, за сообщением об изнасиловании последовала реакция публики. Случившееся с Мари широко освещали в средствах массовой информации по всей агломерации Сиэтла с пригородами. В новостях зрителей предупреждали о том, что некий мужчина может вторгаться в дома и насиловать женщин, угрожая им ножом. Такие сообщения, несомненно, породили беспокойство, особенно среди тех, кто проживал в соседних жилых комплексах и принимал участие в программе по предоставлению жилья.

В случае с Мари полиция не задержала подозреваемого. Но если бы задержала, невиновному человеку пришлось бы пройти через полицейские допросы и расследование. Возможно, допросам подверглись бы и родственники подозреваемого. И даже коллеги с соседями. Что хуже, невиновному человеку могли предъявить обвинение и даже осудить его. Ложное обвинение произвело бы общественный резонанс, испортило бы репутацию. Так, например, в 2006 году трех игроков в лакросс обвинили в изнасиловании стриптизерши и оправдали только через год. Прокурора, который, как выяснилось, отказался от рассмотрения анализа ДНК, свидетельствующего о невиновности подозреваемых, лишили лицензии и подвергли аресту на сутки. В 2014 году журнал Rolling Stones опубликовал скандальную статью, в которой описывалось, как члены студенческого братства Университета Вирджинии изнасиловали студентку. Вскоре эту историю опровергли другие средства массовой информации и полиция, а на следующий год журнал и сам напечатал полное опровержение. Одна журналистская организация назвала эту историю «Ошибкой года». Rolling Stones были предъявлены обвинения в клевете и распространении порочащих сведений как со стороны студенческого братства, так и со стороны администратора университета, которая утверждала, что эта история заставила ее прийти к ошибочному мнению о «царящей в учебном заведении атмосфере безразличия».

Случай Мари имел параллели со случаем, произошедшим незадолго до этого в нескольких километрах к югу. В марте 2008 года – за пять месяцев до сообщения Мари об изнасиловании – одну женщину из округа Кинг в штате Вашингтон признали виновной в подаче ложного заявления и приговорили к восьми суткам тюремного заключения. Но ее история наделала больше вреда, чем история Мари. Студентка обвинила в изнасиловании конкретного человека, профессора колледжа, и даже подделала электронные письма, намекавшие на романтический интерес к ней и содержавшие обещание поставить более высокую оценку, если она выполнит «некоторые условия». Профессора арестовали, и он провел за решеткой девять суток, прежде чем его оправдали.

Для полиции Линвуда официальное подтверждение того, что заявление Мари было ложным, означало прекращение расследования об изнасиловании: расследовать было нечего. Не предполагалось никакого сбора улик. Остались незавершенными опросы соседей. Никто из полицейских не посетил повторно квартиры, хозяева которых не ответили – шесть квартир в здании Мари и семь в соседнем здании. Уже собранные улики предстояло утилизировать согласно протоколу департамента. По прошествии определенного времени постельное белье Мари предполагалось уничтожить. Как и волосы с волокнами из ее спальни и образцы ДНК со стеклянной раздвижной двери. Как и набор для сбора улик.

Из официальных записей предполагалось удалить даже само сообщение Мари. Каждый год в ФБР поступают данные о преступлениях со всей страны. Правоохранительные органы используют эти данные для планирования бюджета, исследователи – для изучения тенденций, законодатели – для разработки постановлений в сфере уголовного права. В направляемом в ФБР ежегодном отчете полицейский департамент Линвуда классифицировал заявление Мари об изнасиловании как необоснованное – ярлык, который навешивают на любое сообщение о преступлении, оказавшееся недостоверным или ложным. Всего в 2008 году полиция Линвуда получила десять сообщений об изнасиловании. Четыре были признаны необоснованными.

Всего в 2008 году полиция Линвуда получила десять сообщений об изнасиловании. Четыре были признаны необоснованными.

В назначенный день, 11 сентября, Мари не явилась в суд. Неявка по повестке является правонарушением, поэтому прокурор попросил судью выписать ордер на арест Мари. Судья согласился. Теперь Мари грозили два потенциальных обвинения – как и арест, наручники и содержание под стражей в любой момент, как только она встретится с каким-либо полицейским.

Муниципальный суд Линвуда легко может сбить с толку любого посетителя. Прежде всего в нем царит постоянная суматоха. В 2008 году случай Мари был одним из 4859 случаев правонарушений. Кроме того, суд рассматривал 13 450 административных нарушений, в основном связанных с несоблюдением правил дорожного движения. Приходящим сюда суд может показаться гудящим ульем, беспрерывно выносящим приговоры по разным делам. Ключевые функции в нем отданы на откуп. Дела разбирает частное адвокатское бюро Zachor & Thomas. Другой подрядчик, nCourt, обрабатывает платежи, осуществляемые онлайн или по телефону, взимая комиссию. По мере продвижения дела могут добавляться штрафы, расходы и другие правовые обязательства. Обвиняемые, вроде Мари, обычно должны присутствовать на каждом слушании, даже если речь идет исключительно о переносе на другую дату. Обвиняемый приходит в суд, только чтобы узнать, что ему придется еще раз прийти в другой день.

В опубликованном онлайн сообщении судья Стивен И. Мур утверждает, что цель суда – «исправить поведение, сделать Линвуд лучшим, более безопасным и здоровым местом для жизни, работы, торговли и посещения». «Главная ценность» суда – «обслуживание клиентов. Тем, кто получил уведомление о штрафе или был обвинен в правонарушении, бывает трудно воспринимать себя в роли “клиента”, но они и есть клиенты». Все – жертвы, свидетели, члены жюри или обвиняемые – «могут ожидать, что к ним отнесутся с профессионализмом и уважением», – пишет судья.

12 сентября Мари подошла к стойке регистрации муниципального суда Линвуда, чтобы узнать, как продвигается ее дело. Она ничего не знала о назначенном днем ранее слушании и не имела ни малейшего представления о том, что ей грозит арест. Служащий просмотрел документы и выяснил, что по какой-то причине уведомление о слушании было отправлено по адресу в Сиэтле, а не по адресу проживания Мари в Линвуде. Поэтому суд назначил повторное слушание и отменил ордер на арест. Но если бы не бдительность Мари, решившей проверить, как идет дело, ее вполне могли бы задержать, и она провела бы ночь за решеткой.

На состоявшемся 25 сентября слушании сторону Мари представлял общественный защитник Джеймс Фельдман. Как и прокурор, Фельдман был нанят по контракту на неполный рабочий день. Он руководил маленькой частной фирмой, разбиравшей уголовные и гражданские дела, от домашнего насилия и вождения в нетрезвом виде до укусов собак и получения травм в результате халатности.

Просматривая дело Мари, Фельдман, за плечами которого были тридцать пять лет практики, удивился тому, что ее вообще обвинили. Ее история никому не причинила ущерба – никакой обвиняемый не был арестован и даже подвергнут допросу. Он подозревал, что полицейские просто затаили обиду. Им не нравилось, что их время потратили зря.

На слушании Мари заявила о своей невиновности. Следующее слушание было назначено на 10 ноября, через шесть недель.

6 октября 2008 года шестидесятитрехлетняя женщина из Киркленда, штат Вашингтон, заявила о нападении с целью изнасилования.

Киркленд находится к востоку от Сиэтла и примыкает к озеру Вашингтон. Это тихий пригородный городок с художественными галереями, бронзовыми статуями и яхтенными причалами. Женщина, имевшая внуков, проживала одна в кондоминиуме на первом этаже двухэтажного здания. Комплекс располагался уединенно – спокойное местечко в тени высоких деревьев, в окружении розовых и фиолетовых рододендронов, с дорожками, покрытыми листвой, корой и сосновыми шишками. Женщина рассказала полиции, что проснулась часа в четыре утра и увидела перед собой мужчину, лицо которого было покрыто черной сеткой. Одной рукой в перчатке он сжал ей рот, а другой поднес нож к горлу, приказав молчать. Шнурком от одного из ее кроссовок он связал ей руки. Трогая ее по всему телу, он делал фотографии. Потом приставил нож к глазу и сказал, что может вырезать его. Когда она попыталась освободиться, лезвие ножа поцарапало кожу между ее большим и указательным пальцами. В ответ на ее вопрос, почему он так поступает, мужчина рассмеялся. Он не советовал ей вызывать полицейских. Он узнает, если она вызовет.

По словам женщины, у мужчины была «белая, белая кожа», покатые плечи, гладкие руки и неприятный запах изо рта. Возраст она указать не могла. «Может, сорок, а может, и пятнадцать, не знаю». Не могла она оценить и его размеры. «Телосложения он среднего. Не крупный. Не мускулистый. Но и не худой. Не тощий».

Полицейский департамент Киркленда поручил расследовать дело двум детективам, капралу Джеку Киси и Одре Уэбер. Преступление всех поразило как своей необычностью, так и уровнем жестокости и расчета.

– Знаете, это же Киркленд. Тут ничего такого не ожидают, – говорит Киси. – Мы часто между собой называем его Северным Беверли-Хиллз.

На взгляд Уэбер, происшествие было в духе детективных историй Эдгара Аллана По или Эллери Куина. Пожилая женщина заботилась о безопасности дома. Передняя дверь запиралась на металлический засов. На задней раздвижной стеклянной двери и окнах спальни имелись металлические решетки. Как же незнакомец проник внутрь? Один из вариантов ответа предложила сама потерпевшая. Вечером накануне она сильно устала и заснула с включенным телевизором. Может, проснувшись и выключив телевизор, она отправилась в спальню, забыв запереть раздвижную дверь?

Женщина также сообщила полицейским, что на протяжении двух-трех месяцев у нее было такое чувство, будто за ней кто-то следит. После происшествия она позвонила по номеру 911 и удивилась, услышав голос диспетчера. Он был похож на голос преступника. Должно быть, нападавший перехватил звонок. Наверное, он не врал, когда говорил, что узнает, если она позвонит в полицию. Женщина была настолько уверена в этом, что не стала отвечать ни на один из вопросов диспетчера.

Киси долго опрашивал потерпевшую. Порой беседа принимала неожиданный поворот.

– Вы когда-нибудь испытывали странное чувство в отношении какого-нибудь человека? – спрашивал Киси.

– Ага.

– Не могли бы поделиться со мной?

– Э-мм, там встречаются еноты.

– Э… да-да.

– И люди, которые выпускают своих собак из дома. Они бегают туда-сюда.

– Да-да.

– Знаете, бывают такие маленькие зверьки и бурундуки. Пару раз мне становилось не по себе.

Кое-кто из коллег Киси был настроен скептически. В участке не могли поверить в то, что в их тихом и безмятежном районе произошло такое странное, извращенное нападение на женщину в годах. «Некоторые подходили к моему рабочему столу и говорили: “Да ладно, ничего такого не было”. А я отвечал: “Я не знаю, было или нет…” Таков человеческий фактор, наверное. Или то, что происходит в мире полицейских. Все вокруг лгут. Все лгут полицейским». Но прекращать расследование ему никто не советовал. «Это просто была обычная офисная болтовня».

У работавших над делом детективов были свои сомнения. Но странности в поведении потерпевшей не слишком обескураживали Киси, имевшего достаточный опыт в общении с людьми, пережившими психическую травму, жертвами домашнего насилия и заложниками.

– Никто не ведет себя по какому-то определенному образцу, – говорит он. – Я много раз сообщал людям о смерти близких и видел самые разнообразные реакции. То же можно сказать и о тех, кто пережил изнасилование или нападение с угрозой изнасилования. – Не сбивала его с толку и непоследовательность в описании случившегося. – Большинство жертв… в описании придерживаются главного. Отклоняются они только во второстепенных деталях. Это довольно обычно.

– Пока у меня не появится причин не доверять ей, я буду верить, – говорил Киси.

Шэннон узнала о нападении на женщину в Киркленде из новостей по телевизору.

«О боже, – подумала она. – Я ошибалась. Полиция ошибалась. Мари, должно быть, и вправду изнасиловали».

Нападение в Киркленде, находившемся в двадцати километрах от Линвуда, произошло через два месяца после нападения на Мари. Шэннон обратила внимание на параллели – преступник проник в дом, связал руки жертве, делал снимки. Она не стала терять время зря. Отец Шэннон был начальником в полиции в Кенте к югу от Сиэтла. В детстве ее окружали полицейские, и она привыкла им доверять, знала, как работает полиция. Она нашла в Интернете телефонный номер и тут же позвонила в полицию Киркленда, чтобы сообщить об истории Мари и о сходствах с этим нападением. Детектив, с которым она связалась, сказал, что проверит информацию.

После этого Шэннон позвонила Мари. Она рассказала ей о случившемся и посоветовала позвонить в полицию Киркленда самой, чтобы изложить те же подробности, что и полиции Линвуда, и чтобы полицейские из другого отделения расследовали возможные связи.

Мари отказалась. Она и так многое пережила, а сейчас ей грозили новые испытания в связи с обвинением в правонарушении. Она не могла заставить себя обратиться к полицейским – любым полицейским – и не хотела больше ничего им сообщать. Но она посмотрела в Интернете, что случилось с пожилой женщиной из Киркленда. Прочитав описание, она расплакалась.

Любая связь между преступлениями открывает детективу дополнительные возможности для расследования. Улики множатся, проясняются образцы поведения. Детектив Уэбер позвонила в полицию Линвуда не один раз, а дважды, поинтересовавшись возможными связями. Но оба раза ей ответили: у нас нет никакого преступления, имевшего отношение к вашему. Наша жертва не была жертвой. Она призналась, что все выдумала. Поэтому Уэбер не стала настаивать:

– Я доверилась их суждению. Решила, что, раз это их дело, они должны лучше знать.

И все же ее немного поразило то, что они предъявили Мари обвинение. Повесив трубку, она подумала: «Ну ладно, надеюсь, вы сами там разберетесь».

– Ну да, это как-то чересчур, – говорит Уэбер.

Возможно, у того дела имелась какая-то предыстория. Например, женщина из Линвуда неоднократно лгала и тратила время полицейских. Киси, расследующий происшествие в Киркленде вместе с Уэбер, тоже позвонил в полицию Линвуда и получил тот же ответ. «Что-то здесь не так, – подумал он, услышав об обвинении в ложном заявлении. – Если дело отложено на полку, это не значит, что нужно кого-то обвинять в этом».

Я много раз сообщал людям о смерти близких и видел самые разнообразные реакции. То же можно сказать и о тех, кто пережил изнасилование.

Один из детективов в Киркленде перезвонил Шэннон, чтобы поделиться сведениями, которые удалось получить их департаменту. Дело в Линвуде закрыто, поэтому Киркленд не станет разрабатывать версию Шэннон. Шэннон предложила им самим посетить Мари и опросить ее. Но детективы этого так и не сделали.

– На этом все закончилось, – говорит Шэннон.

Теперь она чувствовала, что еще больше сбита с толку. Неожиданно для себя самой восприняв происшествие в Киркленде слишком близко к сердцу, она поняла, что, возможно, не так уж и верила в то, что Мари лгала. «Мне хотелось верить ей. Я ее любила».

Но нежелание Мари доказывать свою невиновность вновь пробудило в ней былые подозрения. Дело в Киркленде предоставило Мари второй шанс поговорить с полицейскими – другими полицейскими, а не детективами из Линвуда – и настоять на том, что ее действительно изнасиловали, настоять на повторном рассмотрении дела и установлении его связи с Кирклендом. Но Мари этого не пожелала. Вдруг она и вправду солгала? Шэннон вновь погрузилась в сомнения и гадала, что же на самом деле произошло в квартире Мари в то злополучное утро.

В ноябре Мари снова отправилась в суд. Сидя в ожидании своей очереди, она не имела ни малейшего представления о том, в чем обвиняются окружающие ее люди. Может, в домашнем насилии или в том, что они покинули место дорожно-транспортного происшествия. Когда Мари наконец-то вызвали, ее общественный защитник Фельдман сообщил судье, что сторона защиты не собирается подавать прошение о предварительном рассмотрении дела. И на этом разбирательство пока что закончилось. Мари сказали приходить в следующем месяце.

В декабре рассмотрение ее дела перенесли на январь. Мари вернулась в январе, только чтобы узнать, что рассмотрение откладывается до февраля. В феврале его перенесли на март.

Наконец в марте сторона обвинения сделала Мари предложение. Это было так называемое «предварительное соглашение о переквалификации»: если Мари будет выполнять некоторые условия на протяжении следующего года, то обвинение о ложном заявлении снимут. Для этого ей придется посещать психиатра. И она будет находиться на испытательном сроке. И ей придется оплатить судебные расходы в размере 500 долларов.

На взгляд Фельдмана, это была неплохая сделка. Выполнив ее условия, Мари останется чиста перед законом.

Мари хотела, чтобы все это побыстрее закончилось.

Поэтому в марте она в шестой раз отправилась в суд в сопровождении одного лишь адвоката и согласилась на сделку.

В Киркленде капрал Киси продолжал работать над делом. Он переходил от одного кондоминиума в жилом комплексе потерпевшей к другому, спрашивая, не видел или не слышал ли кто-то чего-нибудь подозрительного. Опрашивал технических работников. Поговорил с соседом, приходившим к женщине настраивать телевизор за два-три месяца до нападения. Расспросил соседку, которая сообщила, что кто-то пытался проникнуть в ее дом. Посетил местные заведения – продуктовый магазин, автозаправку, аптеку, – чтобы попросить их предоставить записи видеонаблюдения, сделанные утром в день нападения. В поисках совпадений собрал сведения о других нападениях – в Сиэтле, в ближайших городках Шорлайн, Кенмор и Ситак.

Но через два месяца, когда его усилия ничего не принесли, Киси пришлось оставить это расследование. По ротации он вернулся к патрульной деятельности. С любой дополнительной информацией отныне придется разбираться Уэбер. В период с Рождества до Нового года детективы в процессе передачи дела еще раз просмотрели все относящееся к нему и решили, что последней надеждой остается анализ ДНК.

В процессе расследования был установлен более или менее подходящий подозреваемый. Тем утром, когда пожилая женщина позвонила в полицию, один из ответивших на вызов полицейских Киркленда подъехал к комплексу примерно в пять тридцать. На парковке он увидел «тойоту» с заведенным двигателем, на пассажирском сиденье которой находился мужчина. Когда полицейский подошел к автомобилю и постучал по стеклу, мужчина сообщил ему свое имя и дату рождения. Полицейский проверил информацию, позвонив диспетчеру.

Мужчина сказал, что живет в одном из этих зданий. Он машинист и сейчас поджидает приятеля, проживающего в этом же комплексе и работающего на том же предприятии, чтобы вместе поехать на работу. Полицейский поблагодарил машиниста за сотрудничество и начал отходить от автомобиля. В этот момент ему перезвонил диспетчер и сообщил, что на имя мужчины в июне выписан ордер на арест за непристойное поведение.

Получалось, что в районе предполагаемого преступления находился человек, обвиненный в преступлении на сексуальной почве. У него даже была подходящая под описание толстовка.

Но машинист отрицал свою причастность. По его словам, он находился у себя в кондоминиуме с двух часов предыдущего дня. А когда полицейские провели опознание, жертва сказала, что он ей не кажется похожим на преступника, хотя она не уверена. К тому же он весил 109 кг, что вряд ли можно отнести к среднему телосложению. Тем не менее он оставался подозреваемым до выяснения подробностей.

В патрульной криминалистической лаборатории штата Вашингтон аналитик снял пробу со шнурка, которым связывали руки женщины, и обнаружил мужскую ДНК. Образца было недостаточно, чтобы составить полный генетический профиль. Но он позволял провести Y-STR-анализ, сужающий число подозреваемых до родственников-мужчин. В государственных лабораториях такой анализ не делали, но делали в некоторых частных.

Уэбер попросила машиниста предоставить образец ДНК для сравнения. Он согласился, позволив детективу взять мазок ватной палочкой с внутренней стороны щеки.

В июле 2009 года Уэбер отправила палочку и шнурок в частную лабораторию и стала ждать ответа.

Конечно, этот анализ с его ограничениями не мог точно установить, был ли машинист преступником. Но он мог точно установить, что он им не был.

Полтора месяца спустя, в последний день августа Уэбер получила ответ. Машинист исключался. ДНК принадлежала кому-то еще.

На этом возможности Уэбер заканчивались. Больше она не могла ничего поделать. 2 сентября она перевела дело в разряд неактивных и перешла к другим.

Благодаря сделке Мари теперь не грозило тюремное заключение. Но она испытывала огромное чувство потери. Долгие месяцы ожидания собственной участи и последующие тоскливые годы опустошали ее изнутри.

Мари перестала посещать церковь.

– Я злилась на Бога, – говорит она. Как следствие, они постепенно отдалились друг от друга с Джорданом. – Мы оставались друзьями, но не разговаривали так часто, как раньше.

Мари потеряла интерес к фотографии. Круглые сутки напролет сидела дома и смотрела телевизор.

Она оставила мысли о колледже. Устраивалась на работу, не требующую особого усердия.

– Мне было так плохо. Казалось, я нахожусь в глубокой темной яме. Мне было трудно чем-то заниматься.

В магазине одежды она стояла за кассой, навешивала ярлычки, пересчитывала запасы. В коллекторском агентстве разносила уведомления и вносила информацию в базу данных. Работала на складе, поставляющем по скидкам товары для вечеринок.

Предполагалось, что ученическое удостоверение, обнаруженное полицией в ее квартире, – это лишь временный шаг на пути к независимости. Но она так и не сделала следующий шаг, не получила водительские права. На работу ездила на автобусе.

Самоуважение сменилось презрением к себе. Мари начала курить, выпивать, набрала вес. Принимала необдуманные решения, связывалась с нечистыми на руку людьми, кравшими у нее деньги.

Мари казалось, что все от нее отвернулись – и не ей одной. Шэннон это тоже замечала.

– Все в ее бывшем окружении просто не хотели иметь дела с ней, – говорит Шэннон.

Мари страдала от депрессии и посттравматического синдрома. Такой диагноз поставил специалист, которого она посещала по условиям сделки. Иногда она заставляла себя радоваться. В другие дни смертельно уставала на работе и не могла избавиться от мысли, что все потеряла, что теперь ей никогда не стать нормальной, о чем она когда-то так мечтала.

Согласно постановлению суда Мари на протяжении года регулярно посещала психиатра. Поначалу ей было неудобно, но потом она привыкла. «Там тебя не осуждают. Я не испытываю неудобств, рассказывая свою историю, если меня не затыкают». Предполагалось, что на этих сеансах Мари должна анализировать свою жизнь и то, что склонило ее ко лжи. Но «года оказалось недостаточно», как говорит она. Рассказав все, что происходило в ее жизни до этого, Мари приступила к тому, что произошло тем летним утром в Линвуде.

– Я рассказала все, от начала до конца, – говорит Мари.

Она не знала, поверила ли ей психиатр или нет.

12

Следы

11 февраля 2011 года

Лейквуд, штат Колорадо

Марк Патрик О’Лири.

Такое имя было указано на снимке водительского удостоверения, открытом на экране ноутбука Галбрейт. О’Лири, ростом 1,87, весом 100 кг. Волосы светлые и короткие. Глаза карие. Полные губы, выступающий подбородок. Место проживания: Харлан-стрит, 65, Лейквуд. Дата рождения: 22 июня 1978 года. Галбрейт быстро подсчитала в уме – сейчас ему тридцать два.

– Это он, – подумала она с некоторым раскаянием.

Галбрейт не рассказывала своим коллегам-следователям о белом пикапе, потому что не сочла эти сведения важными. То, что Диджиосио обнаружила его, было чистым везением. Но иногда бывает так, что везение – это единственное, что может помочь. Галбрейт быстро объяснила связь подозреваемого с пикапом полицейским, сидевшим за столом в конференц-зале полиции Уэстминстера.

Белая «мазда» по соседству с двумя пострадавшими.

Пострадавшие описывали мужчину, похожего на владельца прав.

Собравшиеся в зале полицейские – Хендершот, Галбрейт, Берджесс и Хасселл – с момента изнасилования Эмбер выкладывались по полной. Рылись в мусорных баках и канавах, расспрашивали учеников колледжа и техников по установке кабельного телевидения, создавали оперативные группы и сотрудничали с другими полицейскими и криминалистами. Они работали не покладая рук, уверенные в том, что на свободе разгуливает насильник. А теперь, наконец-то установив его личность, должны были работать еще усерднее. Конференц-зал в департаменте полиции Уэстминстера быстро опустел. Полицейские устремились в свои рабочие кабинеты, чтобы найти ответ на главный вопрос.

Что это за мужчина?

Галбрейт проверила Национальный центр информации о преступлениях, но не нашла никаких совпадений – даже штрафа за нарушение правил дорожного движения. Она поручила своему мужу Дэвиду поискать в Интернете. Опять они уселись напротив друг друга на кушетках в своей гостиной, каждый вооружившись ноутбуком. Дэвид нашел первым. На имя Марк П. О’Лири был зарегистрирован порносайт teensexhub.com. Они помнили, что насильник угрожал опубликовать фото жертв в Интернете. Как только Дэвид заметил ссылку, он сразу же понял, что в ближайшее время нечасто будет видеть свою жену.

– Стейси очень увлекающийся человек, когда речь идет о крупном деле. Она может работать сутками напролет, лишь бы добиться результата.

Грузинг связался со своими коллегами из отдела расследований Министерства обороны, чтобы выяснить, служил ли О’Лири в армии, как предположили Эмбер и Лилли. Он быстро получил ответ, но без особых подробностей. О’Лири поступил на военную службу и дослужился до звания сержанта. Уволился с положительной характеристикой.

Диджиосио продолжила свое расследование. Полицейский департамент Лейквуда, как и более 70 процентов правоохранительных органов в США, инвестировал в средства борьбы с преступностью – закупил считыватели номерных знаков, или систему LPR. При этом к патрульным автомобилям крепились небольшие высокоскоростные камеры наблюдения, способные делать до 1800 снимков в минуту. Когда полицейские ехали по дороге, считыватели фиксировали номерные знаки каждого проезжавшего мимо автомобиля. Номера, а также информация о дате, времени и месте съемки автоматически добавлялись в базу данных. Со временем эта база данных оказалась гораздо более полезной, чем любой список похищенного белья.

Выяснилось, что один из считывателей был установлен на автомобиле полицейского, проезжавшего по пути на работу мимо дома 65 по Харлан-стрит. Так что вбив номер автомобиля, Диджиосио получила три совпадения. На одном О’Лири стоял рядом с белой «маздой» у подъезда к дому. На другом снимке было видно погнутое стекло со стороны пассажира – такое же, как и на белом пикапе «мазда» на записи видеонаблюдения из Голдена.

Позже Хендершот внимательно всматривалась в обнаруженные Диджиосио снимки на мониторе своего рабочего компьютера в Уэстминстере. На одном из них была запечатлена «мазда», проезжавшая по Лейквуду 10 августа 2010 года. В тот же день изнасиловали Сару. Хендершот посмотрела на время: 8:49:05. Всего лишь через два часа после того, как насильник покинул квартиру. Затем Хендершот заметила нечто еще более поразительное. Записи Департамента автотранспорта штата Колорадо говорили о том, что О’Лири снялся на новые права в 11:13 того же дня. На этой фотографии он был одет в белую футболку. Поразительная цепь событий. Но все же Хендершот не торопилась делать выводы.

– Я хочу отправить за решетку именно того, кто это заслужил, понимаете? Нельзя сужать фокус. Да, можно испытывать восторг по поводу того, что удалось обнаружить, но ведь еще столько всего предстоит сделать. Это ужасно – поторопиться с выводами и осудить невиновного, правда? Да, я обрадовалась… но впереди еще много работы, – сказала Хендершот.

Одним холодным утром два агента ФБР сидели в припаркованном у дороги автомобиле и следили за домом О’Лири по адресу Харлан-стрит, 65. Мимо с шумом проносились машины. Температура едва ли поднималась выше нуля. Небо было ясным. Была пятница, 11 февраля 2011 года.

В 12:13 из дома вышли мужчина и женщина. Мужчина был около метра восьмидесяти трех ростом, со светлыми волосами и весом предположительно девяносто килограммов. О’Лири с кем-то еще? С подружкой? Парочка села в «тойоту-королла» и уехала. Агенты последовали за ними. Они надеялись, что О’Лири хочет посетить спортзал, где изрядно попотеет. Или сплюнет где-нибудь на землю. Или еще каким-нибудь образом оставит образец своей биологической жидкости в общественно доступном месте. Такой генетический материал, буквально находящийся без присмотра, неофициально называется «оставленной ДНК». Хотя Четвертая поправка к Конституции США требует ордера для сбора генетического материала подозреваемого на территории его дома или с его тела, суды постановили, что полицейские вправе собирать «оставленную ДНК» без уведомления и ордера. Агенты могли получать такие образцы, а криминалистические лаборатории анализировать их. Если ДНК О’Лири совпадет с частичным профилем насильника, детективы узнают, что эти два человека по меньшей мере связаны родственными узами.

О’Лири с женщиной проехали с километр и остановились у ресторана «Lookin’ Good», где подавали греческие, американские и мексиканские блюда. Примерно полтора часа агенты ждали, пока эти двое пообедают. Потом парочка вышла, один из агентов тут же устремился в ресторан. Он остановил помощника официанта, убиравшего стол, и после краткой беседы с менеджером вышел с чашкой из-под кофе, из которой пил О’Лири. На ее кромке должно было находиться много «оставленной ДНК».

Пока агенты наблюдали за О’Лири, Грузинг с местными полицейскими подошли к переднему входу дома 65 по Харлан-стрит. Полицейские были одеты в гражданское, в широкие брюки с рубашками. Они собирались установить скрытые камеры, чтобы наблюдать за домом, и хотели убедиться, что внутри никого нет. Но на стук дверь открыл мужчина, которого Грузинг тут же узнал.

Это был Марк О’Лири.

Вот это поворот! Грузинг был готов к тому, что кто-то окажется внутри, но не ожидал увидеть подозреваемого, судя по всему, только что покинувшего дом. Ветеран ФБР тут же воспользовался заранее подготовленной уловкой и достал из кармана поддельный портрет разыскиваемого преступника, чтобы показать О’Лири. Его партнер заявил, что они полицейские.

Грузинг сказал, что в этом районе в последнее время произошло много ограблений, и они разыскивают человека, изображенного на этом портрете. На самом деле это был убийца, дело которого некогда расследовало ФБР. Грузинг внимательно изучал лицо О’Лири. Подозревает ли он что-то? О’Лири взял рисунок и рассмотрел его. «Если он и есть тот самый насильник, то ничем себя не выдает», – подумал Грузинг. Во всяком случае по нему не было заметно, что он сколько-нибудь волнуется.

– Нет, я не видел никого похожего на него, – ответил О’Лири Грузингу, протягивая портрет обратно.

– Не могли бы вы сообщить свое имя и дату рождения? – спросил Грузинг.

О’Лири сообщил. По-прежнему никаких признаков паники.

– В этом доме живет кто-то еще?

– Только мой брат Майкл, – ответил О’Лири и пообещал связаться с полицией, если узнает что-то новое об ограблениях.

Отойдя от двери, Грузинг почувствовал, что уловка сработала. Он изучал преступников и знал, как они мыслят. Каждый увиденный ими полицейский, каждая проезжающая мимо патрульная машина могли стать источником паранойи.

– Преступники всегда думают, что за ними охотятся, – говорит он.

Грузинг также знал, как они справляются с такими мыслями. Просто привыкают к ним. О’Лири будет его подозревать. Но также он будет подозревать любого «копа», который подойдет к нему достаточно близко. Он подумает, что его снова «пронесло». И не осознает, насколько близко они подобрались к нему на этот раз.

Случившееся выяснили быстро. Агенты наблюдения следовали за Майклом О’Лири и его подружкой. На кружке из-под кофе осталась ДНК Майкла. Можно ли использовать ее для сравнения с образцами ДНК насильника? Грузинг позвонил директору криминалистической лаборатории штата. Да, можно, ведь неважно, какой родственник-мужчина предоставил образец ДНК. Директор сказал, что анализ будет готов на следующий день.

На следующий день, 12 февраля, в 14:15 Галбрейт получила результат. ДНК насильника, выделенная из нескольких клеток, найденных на плюшевом медведе Дорис, на белом таймере Сары и на лице Эмбер, соответствовала ДНК из клеток, обнаруженных на кромке чашки из-под кофе, которой пользовался Майкл О’Лири. Шанс такого совпадения для белых мужчин составлял 1 к 4114. Любой азартный игрок смело поставил бы на то, что насильник принадлежал к роду О’Лири.

Во время расследования Грузинг и Галбрейт регулярно встречались в офисе ФБР, расположенном в здании из красного кирпича, построенном на рубеже XIX и XX веков посреди пыльных складов Денвера. Некогда в нем размещалась компания «Денвер Юнион Стокъярд»; ионические колонны, широкие лестницы и старые деревянные панели делали его похожим на банк. Офис ФБР на верхнем этаже напоминал скорее мужской клуб. Агенты украсили его чучелами незаконно убитых диких животных, конфискованных Федеральной службой рыбы и дичи США. В мужской уборной красовался фарфоровый унитаз размером с небольшой холодильник. Металлические жалюзи позади рабочего стола Грузинга были слегка погнуты – результат импровизированного футбольного матча, проходившего прямо в офисе.

Грузинг и Галбрейт обсудили полученные данные. Еще вчера они и не подозревали о существовании Майкла О’Лири. Теперь же знали, что он практически близнец Марка. Оба мужчины выглядели похоже – одного роста и веса с разницей, пожалуй, в пару килограммов. Поскольку насильник был в маске, потерпевшие вряд ли различат их при личном освидетельствовании. И Майкл тоже служил в армии. Что, если за рулем пикапа сидел Майкл и отвозил брата на место преступления? Или же они «работали» по очереди?

Детективы по-прежнему были убеждены, что насильник – это Марк О’Лири. Но они также прекрасно понимали, что любому хорошему адвокату не составит труда предоставить доводы, разбивающие все их подозрения. «Уважаемые члены жюри, дамы и господа! Ни одна из потерпевших не может с уверенностью сказать, какой именно мужчина нападал на нее. Как и не может этого сделать современная наука. Наша юридическая система придерживается того правила, что лучше оставить на свободе десять виновных, чем осудить невиновного. Вы должны вынести оправдательный приговор».

Нужно было раздобыть больше фактов.

Тем вечером Галбрейт составила письменное заявление на имя судьи с просьбой выписать ордер на обыск дома 65 по Харлан-стрит. В нем она перечислила все факты, свидетельствующие о возможной вине Марка О’Лири: его внешность, службу в армии, совпадения ДНК. Описала нападения и разрушенные жизни пострадавших. Сухим юридическим языком составила список всего того, что надеялась найти в доме в качестве доказательств его вины:

• Вещи, пропавшие из домов жертв: розовый фотоаппарат Sony Cyber-shot, ночная рубашка с рисунком из синих и желтых цветов, женские трусы, зеленые атласные наволочки, зеленые простыни, розовая плотная простыня на резинке и две наволочки из того же набора, пара белых «бабушкиных рейтуз», ярко-розовая простыня, пижама с узором в виде снежинок, черные, похожие на шелковые, шнурки.

• Белая футболка (возможно, с цветным рисунком спереди), серые тренировочные штаны с дырками на коленях, штаны цвета зеленоватого хаки, серая толстовка, черная маска, кепка, перчатки или другие предметы одежды с узором в виде сот, черные кроссовки Adidas с белыми полосками.

• Сумка или рюкзак с молнией, куски веревки, бечевки, шнура или другого материала, который можно использовать для связывания рук; дилдо, смазка для секса, бутылка из-под воды, влажные салфетки, высокие нейлоновые чулки, вибратор, черный фотоаппарат.

Закончила описание Галбрейт поздно вечером. Дежурный судья не согласился прочитать заявление, посланное по электронной почте, и настаивал на факсе. Галбрейт пришлось объехать весь город, прежде чем она нашла работавший магазин Safeway с факсом. Судья выписал ордер на обыск в десять часов вечера в субботу. Обыск запланировали на следующее утро.

Галбрейт знала, что найденные в доме О’Лири улики помогут прокурорам составить обвинение. Но только одна деталь убедит ее в том, что Марк О’Лири действительно тот, за кем они охотятся.

По электронной почте она связалась с криминалистом из другого департамента полиции: «Мне нужно увидеть ногу этого парня! ОЧЕНЬ».

Утром в воскресенье 13 февраля, в 8:15 Галбрейт постучала в боковую дверь дома 65 по Харлан-стрит. Было ясно и прохладно. Двор в окружении голых деревьев покрывал снег.

– Полиция. Ордер на обыск. Откройте дверь! – прокричала она.

Позади нее, прижавшись к выходящей на юг стене дома, стояли Грузинг и шесть полицейских из Голдена и Лейквуда. На них были бронежилеты и камуфляжные штаны. Оружие они держали наготове.

Изнутри донесся шум. Дверь открылась. В проеме стоял Марк О’Лири. Наружу выбежали его пес Ариас и питбультерьер Майкла. Увидев полицейских, Марк стал опускаться на колени.

– Наружу! – приказала Галбрейт.

Он вышел под косые лучи зимнего солнца со слегка растерянным выражением лица. На нем была серая толстовка, мешковатые серые тренировочные штаны и домашние шлепанцы. В ответ на вопрос Галбрейт он сказал, что его брат Майкл уехал прошлым вечером и еще не вернулся. Он дома один.

Галбрейт приставила его к стене и обыскала. Привстав на колено, она подтянула вверх его штаны.

На левой икре О’Лири обнаружилось родимое пятно размером с крупное яйцо.

Это был он. Насильник.

Повернувшись к Грузингу, Галбрейт подняла большой палец вверх.

Потом сообщила О’Лири, что у них ордер на обыск. О’Лири сказал, что хочет вызывать адвоката.

Галбрейт зашла ему за спину и объявила: «Вы арестованы по обвинению в грабеже и сексуальном насилии, совершенных в городе Голден 5 января 2011 года». В 8:35 она надела на О’Лири наручники. Один из полицейских повез его в тюрьму округа Джефферсон. Там у него взяли отпечатки пальцев и образцы ДНК с внутренней стороны щеки для составления полного генетического профиля. В помещении для фотосъемки его полностью раздели, чтобы полицейский фотограф мог снять каждую часть тела. Во время первого слушания в суде ему было предъявлено обвинение в сексуальном насилии, похищении, ограблении и угрозе. Залог был определен в размере 5 миллионов долларов. По мнению судьи, О’Лири представлял «чрезвычайную опасность».

В день ареста Галбрейт надела новые ботинки. Впоследствии, глядя на них, она всякий раз вспоминала, как задерживала О’Лири. Ей хотелось арестовать его лично. «Мне хотелось посмотреть ему в лицо… чтобы он знал, что мы его вычислили».

Отряд из одиннадцати полицейских, агентов ФБР и криминалистов возглавляла эксперт по анализу места преступления Аманда Монтано. Ей вызвалась помочь Кэтрин Эллис из Уэстминстера. Как и детектив Аарон Хасселл из Лейквуда, а также детектив Маркус Уильямс и криминалист Кали Джипсон из Голдена. Все они были облачены в белые комбинезоны с капюшоном, белые хирургические перчатки и белые ботинки. Они походили на отряд спасателей, отправляющийся в очаг биологического поражения – к озеру токсических отходов.

Комнату за комнатой команда прочесывала весь дом. Спальня Марка О’Лири располагалась в северо-восточном крыле. Окна закрывали черные занавески. Кровать была приставлена к стене, бежевые простыни сложены посередине. Пол был чистым. На комоде стоял телевизор. В ящиках вещи были разложены аккуратно, все на своем месте. В каждом ящике по три стопки рубашек и брюк. На полу шкафа в ряд стояли несколько пар обуви. Монтано сразу же обратила внимание на черные кроссовки с четкими белыми полосками. Adidas ZX 700. «В точности, как на сайте», – подумала она.

Потом Монтано перешла в компьютерную комнату в дальней части дома. Каштановые занавески закрывали окно с видом на Скалистые горы. В углу находился рабочий стол Г-образной формы. На нем стоял компьютер и лежали тетради на пружинах и iPhone. На стене над компьютером висели часы в раме с военным гербом. Под часами красовалась табличка с благодарностью рядовому первого класса Марку Патрику О’Лири за самоотверженную службу в 3-м взводе роты А 503-го парашютно-десантного полка – в одном из подразделений, в которых он служил в Корее. «Значит, военный, как и предполагали потерпевшие», – подумала Монтано.

Над столом друг над другом располагались книжные полки. Монтано записала названия книг. «Краткая история времени» Стивена Хокинга, «Этика» Бенедикта Спинозы, «Этика бл**ства» Досси Истон и Джанет Харди. Биография Зигмунда Фрейда. «Единственная книга по астрономии, которая вам понадобится». Библия. «Происхождение сексуальности и интимного».

На другой полке стояли компакт-диски в синих пластиковых обложках. На них лежал розовый фотоаппарат Sony Cyber-shot.

«Слишком идеальное совпадение», – подумала Монтано.

На протяжении всего дня Монтано и другие по кусочкам разбирали всю жизнь О’Лири. В корзине для грязной одежды в ванной они нашли кусок черной ткани, похожий на маску для лица. В корзине на кухне – пару перчаток Under Armour с узором в виде сот. Под матрасом – черный пистолет «ругер» калибра 380 с шестью патронами в магазине. В кладовке компьютерной комнаты висел черно-зеленый рюкзак «Игл-Крик», заполненный пластиковыми пакетами. В одном лежали чистые пластиковые туфли на высоком каблуке с розовыми лентами. В другом пакете с застежкой находились ярлычки с аккуратно выведенными черным маркером надписями. ЧУЛКИ. ЗАЖИМЫ. ДИЛДО. КЛЯП.

В глубине кладовки Уильямс заметил черный гитарный усилитель и развернул его. С его задней стороны торчали два пластиковых пакета с застежками. Уильямс вытащил их. Монтано положила их на пол. Внутри оказались женские трусы. В персиково-белую полоску, ярко-розовые, белые, светло-розовые, коричневые, шелковые голубые и белые с разноцветными цветочками. Всего десять пар.

Его трофеи.

Изобилие улик поразило всех работавших на месте обыска полицейских. Казалось, они закончили собирать гигантскую головоломку. Из разрозненных кусочков складывалось одно имя: Марк О’Лири.

– Нам, как детективам, часто приходится проводить обыски. Иногда находишь кое-что интересное. Иногда мелочи. Но обычно не бывает такого, что находится почти все, что связывает один случай с другим, – говорит Хасселл. – А там обнаружилось столько улик, что это казалось даже абсурдным.

После ареста Галбрейт заехала к Эмбер. С момента изнасилования прошло тридцать девять дней. Детективу хотелось поделиться новостями.

Эмбер встретила ее у парковки. Галбрейт рассказала, что нападавшим оказался Марк О’Лири. И что до нее он изнасиловал еще нескольких женщин. Что Эмбер помогла расследованию своим вниманием к деталям, умением поддерживать разговор с ним, своими догадками о его прошлом. Тем, что позвонила в полицию. Галбрейт редко проявляла эмоции, но тогда ее захлестнули чувства – облегчения, удовлетворения, счастья. На глазах у нее выступили слезы.

«Я сделала это ради тебя», – думала она.

Эмбер же, напротив, оставалась спокойной. Она поблагодарила Галбрейт и обняла ее. А потом вернулась к себе домой. Галбрейт хотелось бы увидеть более живую реакцию, хотя она понимала, что не вправе требовать чего-либо от другого человека. В конце концов, это не ее дело. Переживания жертвы изнасилования глубоко личные.

Хендершот позвонила Саре и сказала, что им нужно повидаться. Сара ответила, что занята и не знает, получится ли у нее найти свободное время.

– Это очень важно, – настаивала Хендершот. – Я подъеду к тебе, неважно куда. В любое место.

Тем вечером она поехала на встречу с Сарой в ресторан Denny’s. Женщина сидела за столиком в углу одна. У нее не было поблизости никаких родственников. Муж умер. Ничто не отвлекало ее от постоянных переживаний.

Хендершот села рядом и сообщила новости:

– Все кончено. Мы поймали его.

По щекам обеих женщин, сидевших друг напротив друга за столиком, потекли слезы.

– Это был, если можно так выразиться, один из самых счастливых моментов в моей жизни. Когда я села перед ней и сказала, что после всего, что пришлось пережить, ей никогда больше не придется бояться этого человека, – говорит Хендершот.

Казалось, они закончили собирать гигантскую головоломку. Из разрозненных кусочков складывалось одно имя: Марк О’Лири.

Майкл О’Лири не понимал, что происходит. Подъехав к дому 65 по Харлан-стрит, он увидел множество полицейских. Вокруг натянутой ленты толпились зеваки. Там же, снаружи, стояли ведущие новостей, говоря о чем-то в камеры. Майкл вышел из машины и представился полицейским. На него тут же надели наручники и усадили на заднее сиденье полицейского автомобиля.

Потом Майкла доставили в комнату для опроса в центральном офисе Бюро расследований штата Колорадо. Перед ним уселись два детектива. Один представился Скоттом Берджессом. Другая – Эдной Хендершот.

– У вас есть какие-то догадки о том, что случилось? – спросил Берджесс.

– Нет, конечно. Ни малейшего представления, – ответил Майкл.

Он уже знал, что его брат арестован, но не знал, почему. Однажды Майкл видел по телевизору, как мужчину из Аризоны арестовали за то, что он подстрелил целую кучу народа. Тот мужчина, чудаковатый одиночка, напомнил ему брата. Неужели Марк соорудил бомбу или еще что-то?

– За нарушение правил дорожного движения так с людьми не поступают, – сказал Берджесс.

Потом Берджесс и Хендершот принялись задавать ему вопросы. Может ли он описать свой распорядок дня?

Майкл рассказал, что каждое утро в восемь часов уезжает в школу для парикмахеров, а после полудня работает доставщиком в мебельном магазине.

Случалось ли ему куда-нибудь ездить в пикапе Марка?

Да, однажды. Он отвозил на нем подставку для телевизора куда-то в пригород Денвера.

Пользовался ли он компьютером в задней комнате?

Конечно. Но у него своя учетная запись с паролем. Он проверял результаты футбольных матчей. Иногда посещал сайт знакомств Plenty of Fish.

Был ли он когда-нибудь в Ороре? Или в Уэстминстере? Или в Голдене?

Нет. Да. Нет.

– Имеются ли у вас родственники, проживающие в Денвере, родственники-мужчины? – спросила Хендершот.

Нет. Из родственников-мужчин у него, кроме брата, только отец. И тот проживает в Аризоне.

Под конец Берджесс попросил его приподнять штанины.

Майкл показал им шрам на икре, оставшийся после падения с велосипеда в детстве. Разве он имеет какое-то отношение к чему-то?

– Вы скажете, за что его арестовали, или нет? – спросил он.

Берджесс на секунду замялся. Почему-то ему оказалось тяжело сообщить всю правду. Майкл, похоже, и в самом деле не имеет ни малейшего представления о случившемся. Берджесс сказал, что были изнасилованы несколько женщин. Пострадавшие описали нападавшего как мужчину ростом метр восемьдесят и весом около ста килограммов. ДНК указывала на кого-то из рода О’Лири. И одна женщина видела родимое пятно на ноге насильника.

– Мне жаль это вам сообщать, и я понимаю, что для вас и ваших родственников осознать это будет трудно, – сказал Берджесс Майклу. – Но у нас есть все основания утверждать, что, к сожалению, подозреваемый – это Марк.

Майкл поначалу только молчал. Берджесс с Хендершот продолжали задавать вопросы, но он перестал отвечать. Минуты проходили в тишине. Полицейские ждали, пока он заговорит.

Наконец он произнес:

– Эта новость убьет маму. Она точно не вынесет, голову даю на отсечение. Это крах всей ее жизни. Эта новость погубит ее, съест живьем. Но уже неважно, все равно никто ничего не сможет поделать. И я ничего не смогу поделать.

Он хотел добиться у Берджесса ответа на вопрос, действительно ли они уверены в том, что задержали того, кого нужно? Может, его брата подставили?

Берджесс уверил его, что никто никого не подставлял. Полицейские обнаружили в их доме много улик.

– Я считаю, что их более чем достаточно, – сказал он Майклу.

Майкл не хотел показаться предателем по отношению к брату. Родственные узы и все такое. Но это – это было слишком.

– Я в каком-то смысле раньше равнялся на него. Считал, что он может служить примером. Теперь не знаю, что и думать. Все это ужасно неприятно. Не знаю даже, как буду смотреть ему в глаза. Уж лучше бы он умер. Для него все кончено. Хочется даже самому пристрелить его.

Майкл рассказал детективам, что его брат увлекался оккультизмом. Астрологией и алхимией. Тайными обществами. Вместе со своими знакомыми обсуждал какие-то странные идеи о всемирном социальном устройстве. По его словам, в мире существовали только два вида людей: те, кто наверху, и все остальные, пребывающие под их влиянием.

– В их мире все поделено между «альфами» и «браво».

Эти слова показались Берджессу странно знакомыми. Насильник упоминал что-то похожее в разговоре с Эмбер. Что-то загадочное про волков и «браво». А теперь и его брат вспоминает подобные рассуждения. «Может ли случиться так, что разные люди придерживаются общей тайной философии? Каковы шансы?» Подвернулся случай вставить еще один кусочек в головоломку.

– Вы когда-нибудь слышали, как он использует термины «волки» и «браво»?

– Да, как раз такие и слышал, – ответил Майкл.

– Что это такое?

– «Волки» – это, по сути, «альфа», а «браво» – это большинство обычных людей. Они физически не совпадают, не совпадают духовно, вообще не соответствуют друг другу. Подавляющее большинство людей находятся на низшем уровне и подчиняются установленным правилам. А «волки» не обращают внимания на правила.

– Значит, вот как он воспринимал себя? И что же он изучал?

– Его обычно относили к категории «альфа», а альфа-самцы занимаются сексом с множеством женщин. Их невозможно ограничить и взять под контроль. Я не знаю, как это связано с его выходками, с изнасилованием и всем прочим. Мне кажется, это слишком заумно и преувеличено. Не хочу даже думать об этом. В общем, он тот еще псих, – подвел итог Майкл.

Когда Монтано входила в дом О’Лири, за ней последовал еще один человек – Джон Эванс, пятидесятилетний эксперт по компьютерам, гражданский специалист из Бюро расследований штата Колорадо. Эванс знал, что насильник угрожал опубликовать снимки жертв в Интернете. И что у О’Лири были свои порнографические сайты. В задачи Эванса входило исследовать все компьютеры, жесткие диски и мобильные телефоны в доме. Если Монтано искала физические доказательства вины Марка О’Лири, то Эванс искал цифровые.

Эванс издавна увлекался компьютерами. Еще в юности, в 1980-х годах, он приобрел один из первых домашних компьютеров, Commodore 64. Это устройство умело немногое. Складывать числа. Выводить надпись «Привет!» на экран. Отображать примитивную графику. Но парень буквально влюбился в машину с громыхающими коричневыми клавишами и мерцающим экраном. В то время она казалась настоящим чудом.

Увлечение переросло в карьеру. После службы в военно-морском флоте – три года в Антарктиде с ее потрясающими воображение полярными ночами, а затем бесконечными днями – Эванс переехал в штат Колорадо. Сначала он устроился в службу отлова бездомных животных – «собачатником», как их называли, а затем в полицейский департамент Голдена криминалистом по анализу улик и места преступления. Работая преимущественно в одиночестве в кабинете, уставленном шкафами, он регистрировал и каталогизировал отпечатки пальцев, образцы ДНК, пистолеты и фотографии, простыни и порванную одежду. Интерес к электронике подтолкнул его посещать занятия по компьютерной и видеоэкспертизе и анализу цифровых носителей для использования их в судебном процессе. Он получил сертификат судебного эксперта по компьютерам – первый в Голдене и один из немногих в Денверском регионе.

Слухи о его мастерстве распространились широко. Его начали привлекать к работе другие ведомства. Поначалу в окрестностях Голдена. Но затем о помощи просили уже полицейские всего штата Колорадо. Видеозапись с камеры наблюдения слишком размыта? Эванс ее улучшит. Нужно взломать жесткий диск? И с этим справится Эванс. Зашифрованные электронные письма? Эванс – как раз тот, кто нужен.

В процессе Эванс узнал, что некоторые компьютеры скрывают самые темные тайны. Во многих случаях дело касалось детской порнографии. Это означало, что он проводил часы за монитором, разглядывая самые ужасные изображения, какие только можно представить. Он даже невольно познакомился с каноном – стандартным набором из десятков тысяч фотографий и видеозаписей совращаемых детей, ходивших по Интернету среди сексуальных извращенцев со всего света. Привыкнуть к этому было сложно. Это всегда было тяжело и никогда не казалось нормальным. Но он как-то приспособился, подобно полицейским, имевшим дело с трупами.

– Через какое-то время возникает иммунитет. Но все равно трудно. Иногда мне приходится просто вставать и отходить от монитора, – говорит Эванс. При этом он замечал новые, ранее не попадавшиеся ему снимки и записи. С детьми, которых, вероятно, еще можно было спасти.

В задней комнате О’Лири Эванс составил каталог всех компьютерных принадлежностей. Всего тут обнаружилось два компьютера, один на рабочем столе и один в кладовке рядом с рюкзаком и гитарным усилителем. Один iPhone. Две флешки на книжных полках. Компакт-диски. И две карты памяти SSD в фотоаппаратах – в похищенном розовом Sony Cyber-shot и Canon Rebel XTi, той же модели, о которой О’Лири упоминал в своей переписке с женщинами из раздела знакомств на Craiglist.

Эванс перевез все в Региональную компьютерную судебно-криминалистическую лабораторию Скалистых гор, расположенную в ничем не примечательном офис-парке Сентенниала, одного из самых южных пригородов Денвера. В основанной ФБР лаборатории агенты и следователи из Колорадо совместно занимались вопросами, касающимися электронно-криминалистической деятельности. Правоохранительные органы штата отправляли сюда зашифрованные файлы, полустертые учетные записи, IP-логи интернет-соединений в надежде обнаружить улики преступлений. Эванс, работавший здесь на постоянной основе как представитель полицейского департамента Голдена в проекте ФБР, безумно наслаждался общим процессом.

– Тут словно пытаешься помочь всем и сразу, – говорит он.

Его рабочее место было оборудовано семью компьютерами, ПК и «Маками» – каждый с двумя мониторами. Они беспрестанно тихо гудели, раскрывая цифровые тайны. Эванс походил на биржевого брокера с Уолл-стрит, только с тем отличием, что у него на экранах отображались одни лишь убытки, а не прибыль.

– Мы постоянно, день за днем, ищем только плохое.

Компьютер О’Лири выдал улики почти сразу же. Эванс обнаружил резервную копию данных с iPhone, на котором Марк делал заметки, наблюдая за Эмбер. Первые заметки были датированы 28 сентября, что почти тремя месяцами ранее изнасилования. В тот день преступник сделал несколько записей, проведя пять часов у квартиры будущей жертвы. Последняя была сделана уже в 2:30 ночи, когда Эмбер «вернулась домой, разделась до трусов и очень долго находилась в ванной, затем села за стол и стала писать». 10 ноября преступник описывал, как наблюдал за Эмбер и ее другом. Она «вернулась домой с парнем примерно с 10:30 до 10:45, друг был в пижаме, игра окончена». 3 января он с беспокойством отметил, что Эмбер, возможно, собралась переезжать. Той же ночью он подобрал ключ к замку, чтобы подготовиться к проникновению в квартиру. «Пробрался туда около часа, дома одна», – написал он за день до изнасилования.

На iPhone следователи обнаружили и доказательства того, что О’Лири следил за разведенной женщиной из Литлтона. Но подтверждений ее изнасилования не было. Одни лишь планы.

В iPhone нашлись и контакты О’Лири. Их было немного. Брат Майкл. Мать и отчим. Несколько местных друзей. И один номер из зоны 602. Принадлежавший некой женщине из Аризоны по имени Каликса.

Все свои находки Эванс отправлял Галбрейт и Хендершот, сопровождая их описанием в свойственном ему кратком стиле: «Вот парочка интересных находок за сегодня». Муж Эдны, Майк Хендершот, был лучшим другом Эванса. Они познакомились в полицейском департаменте Голдена. Там же Эванс познакомился и с Галбрейт. Таким образом, его тоже можно было назвать членом неформальной «синей» сети.

Среди загруженных О’Лири файлов Эванс нашел электронную версию книги, посвященной методам и приемам, используемым полицейскими: «Справочник по расследованию изнасилований». Его написали два опытных полицейских, несколько десятилетий занимавшихся расследованием преступлений на сексуальной почве, – Джон О. Савино, бывший сотрудник Нью-Йоркского полицейского департамента, и Брент Э. Терви, криминалист-психолог. Справочник был написан простым языком, содержал множество примеров из практики. В нем приводились подробные психологические портреты насильников и некоторые из их преступлений. Анализ образцов ДНК, обнаруженных на предметах, к которым прикасался преступник. Использование системы ViCAP. Характеристики серийных насильников. Эвансу показалось, что О’Лири тщательно изучил эту книгу.

О’Лири был прилежным учеником во всем, что касалось изнасилования.

При анализе Эванс наткнулся на странный файл, хранившийся на жестком диске компьютера с рабочего стола О’Лири, с намекающим названием «Дрянь». Он был огромным – занимал почти семьдесят пять гигабайт, что достаточно для хранения всех книг большой библиотеки или десятков тысяч фотографий и видеофрагментов. И надежно закрытым. Эванс выяснил, что О’Лири использовал программу TrueCrypt для защиты файлов от посторонних глаз.

Эванс поставил себе цель: во что бы то ни стало раскрыть секреты «Дряни».

Но и в зашифрованном виде файл предоставил кое-какие улики. О’Лири переносил изображения в «Дрянь» на хранение. Перенос папок с фотографиями оставлял следы на компьютере. Обнаружилось, что одна из перемещенных папок называлась «Девушки». В ней, в свою очередь, располагалось несколько папок, каждая с женским именем. Среди них Эванс обнаружил имена Эмбер и Сары. Имя Дорис упоминалось 1422 раза в 211 разных файлах.

Также там упоминались еще восемь других имен, незнакомых Эвансу. Он сделал копии, которые могли бы помочь следователям выявить других жертв насильника.

– Если знать, насколько аккуратно он складывал и хранил даже свое нижнее белье, то легко понять, почему папки названы именами женщин, – говорит Эванс. – Он был очень тщательным во всем без исключения.

Один из своих компьютеров Эванс выделил исключительно для взлома «Дряни». В ожидании он использовал другие инструменты для анализа двух карт памяти из фотоаппаратов О’Лири из дома 65 по Харлан-стрит, каждая размером с почтовую марку.

Там он и нашел улики, которые искал.

Фотографии жертв.

О’Лири попытался скрыть их. Насколько мог судить Эванс, О’Лири перенес фотографии с камеры в «Дрянь», сделав их копии в этой защищенной папке. После чего стер все с карты памяти. Подумал, что стер. На самом деле стерлись лишь имена файлов, но электронные данные остались на карте – они будут храниться там, пока поверх них не запишутся данные другой фотографии. Самый аккуратный из насильников снова оставил следы – на этот раз цифровые.

Воспользовавшись программой по восстановлению удаленных файлов, Эванс получил более четырехсот фотографий Эмбер в разных позах и с выражением страха на лице. Так же восстановились более двухсот фотографий Сары со связанными руками, которой было приказано лечь на кровать и раздвинуть ноги. Сомнений не оставалось. Человек, сделавший снимки, и был О’Лири. И он насиловал женщин точно так, как они описывали.

Пролистывая фотографии, Эванс иногда делал перерывы. Ему просто нужно было встать, выйти и покурить. Всего за двадцать пять лет службы в правоохранительных органах он повидал миллионы порнографических фотографий – многие очень жестокие, многие с детьми. Но на них были изображены неизвестные ему люди без имен и фамилий. На этот же раз он знал имена взирающих на него с экрана женщин, на чьих лицах застыло выражение ужаса.

О’Лири был прилежным учеником во всем, что касалось изнасилования.

– Невозможно просто так сидеть и перебирать их, – говорит он. – Со временем становится все тяжелее и тяжелее. Это реальные события. Ты понимаешь, что это снимки реальной жертвы.

Когда Эванс позвонил Галбрейт и Хендершот и сообщил им новости, они сразу же устремились в лабораторию, чтобы самим посмотреть фотографии и опознать своих потерпевших.

Краткое заключение Хендершот: «Не знаю более гнусного человеческого существа».

Хендершот обратила внимание на фотографию, где на Саре были большие красные сандалии. Она видела их в ящике, когда осматривала квартиру жертвы. Сара упоминала, что насильник заставил ее обуться, но не помнила, во что именно. Хендершот попыталась выяснить еще раз и позвонила Саре. Поговорив пару минут, она задала прежний вопрос. Не помнит ли Сара, какую обувь заставил ее надеть насильник?

Оказалось, что Сара помнит. Женщина сказала, что несколько недель назад просматривала фотоальбом и увидела фотографию, на которой она была в красных сандалиях. И тут же в ее памяти всплыла картинка: это те же самые сандалии, которые схватил насильник.

Хендершот была поражена. Через полгода после изнасилования травмированное сознание Сары «восстановило» утраченное изображение. Ее память продолжала находить кусочки головоломки и сопоставлять их друг с другом.

Эванс же продолжал выявлять файлы, которые, по мнению О’Лири, были стерты. Он нашел восемь фотографий, сделанных несколько лет назад. Они были частью более крупной коллекции, но поверх большинства снимков уже были записаны другие – по мере того как О’Лири насиловал и снимал очередных женщин. Еще бы одно нападение, и эти восемь снимков разделили бы ту же участь, пропав навсегда.

Но Эванс восстановил их и показал Галбрейт. Это были снимки девушки в розовой футболке. На ее лице застыло то же выражение ужаса, что и на лицах остальных женщин.

Внутри Галбрейт все похолодело. Еще одна жертва О’Лири. Но как найти ее?

Ответ предоставила последняя фотография. Марк О’Лири положил на живот девушки ее ученические водительские права. Щелк.

На снимке четко отпечатались ее имя и фамилия. И ее адрес.

Линвуд, штат Вашингтон.

13

Глядя в аквариум с рыбками

Понедельник 11 августа 2008 года

До 7:55

Линвуд, штат Вашингтон

Он приехал в предрассветный час и ждал у ее квартиры, у окон спальни, прислушиваясь к ее разговору по телефону. Ночь выдалась сухой, и он удобно устроился, прижавшись к стене, благодаря чему голос звучал громче.

Ему нравились деревья: они давали укрытие, а вокруг этого жилого комплекса их было достаточно. В жилых комплексах не найти таких укромных мест, как вблизи отдельных домов, но в них были и свои преимущества. Взять хотя бы эти раздвижные стеклянные двери, которые до смешного легко открыть, если их не запирают, что случалось часто. И еще окна. Бывало, что он разгуливал посреди ночи, переводя взгляд с одного окна на другое, все открыты, во всех горит свет. Словно глядишь в аквариум с рыбками.

Он обратил на нее внимание пару недель назад. Он медленно проезжал на машине мимо жилых комплексов, высматривая те, что подходили под его критерии. Ему хотелось найти комплекс, в котором было бы достаточно мест для укрытия. Если снаружи светло и открыто, его легко заметят. И еще там должны быть окна в спальне, в которые легко заглядывать. И чтобы было много путей отступления. Ему не хотелось оказаться загнанным в угол. Иногда, оценивая комплекс, он заходил в пустую квартиру – возможно, образец для подыскивающих жилье, – чтобы изучить расположение комнат и отметить все подробности.

Ему также хотелось, чтобы комплекс располагался, по меньшей мере, в полутора километрах от его дома. Как говорится: «Не гадь там, где ешь». Ее комплекс находился в шести километрах, в десяти минутах езды. И он часто бывал в Линвуде, отправляясь туда, как и многие, за покупками. Circuit City, Fred Meyer, Best Buy, Walmart. Здесь он перекусывал в Olive Garden и Taco Bell и обедал в темном, заполненном дымом местном корейском ресторане Secret Garden, подававшем жаркое. Как раз на прошлой неделе он заезжал в торговый центр Олдервуд-молл и заходил в Barnes & Noble.

В Линвуде было много районов преимущественно с отдельными жилыми домами. В таких домах есть свое очарование. Их обитатели реже входят и выходят. Здесь меньше посторонних наблюдателей, которых нужно учитывать. Но в жилых комплексах легче выслеживать, легче проезжать мимо или проходить, как бы невзначай останавливаясь у окна спальни и не привлекая при этом внимания. Там он мог смешаться с другими. При этом он понимал, что даже в жилых комплексах не стоит задерживаться надолго. Поэтому пару раз он отходил от ее окон и какое-то время гулял, чтобы не вызывать подозрений.

Потом возвращался и прислушивался. Было понятно, что она говорит по телефону, потому что никто ей не отвечал. Он ждал, пока она уснет.

Ей было восемнадцать лет. Он предпочитал женщин от восемнадцати и, возможно, до тридцати. Несмотря на монстра внутри, у его порочности имелись границы, или, по крайней мере, так говорил он сам себе. Не младше восемнадцати. Он также избегал домов с детьми, потому что не хотел, чтобы они оказались замешанными во все это. Лучше всего одинокие женщины. Также он избегал домов с собаками, потому что они лают. Собаки хуже сигнализации.

Если не считать возраста, она была не совсем его типом. Он понял это, заглянув в ее спальню. Но он потратил столько времени на охоту (он так и называл это занятие – «охота»), сотни часов, возможно, тысячи, что уговорил себя включить в свои фантазии как можно больше разных типов женщин.

К этому времени он прожил в штате Вашингтон два с половиной года. Он переехал сюда, вернувшись из Кореи и вступив в армейский резерв, где ему поручили готовить офицеров запаса. Зарегистрировался он в Форт-Льюисе, но жил в Маунтлейк-Террас, к северу от Сиэтла.

Первые попытки поохотиться в Вашингтоне выдались такими же жалкими, как и в Корее. Он не помнил, сколько раз дело заканчивалось провалом.

– Даже не знаю, много раз, – говорит он и добавляет, когда его просят уточнить: – Семь или восемь.

В один из тех случаев он зашел в спальню женщины с ножом в руке, а она, увидев его, пробежала мимо. Просто взяла и убежала. И он позволил ей сбежать. Если бы он попытался схватить ее, то, возможно, порезал бы, а ему этого не хотелось. Вся проделанная работа, вся подготовка пошла насмарку. Да, с ее стороны поступать так было глупо, но он уважал ее за это.

В другой раз он разгуливал по кондоминиуму и заметил пожилую женщину лет шестидесяти. Но не мог разглядеть ее как следует. Двор был слишком открытым, и он наблюдал за ней из-за ограды, притаившись в кустах, метрах в десяти-пятнадцати. Он подождал, потом зашел в ее дом. Телевизор был включен. Он прошел в спальню и увидел, что она спит. Она выглядела достаточно старой, чтобы он засомневался. «Ну не знаю», – подумал он про себя. Минут пятнадцать-двадцать он спорил сам с собой. Затем подошел к кровати и закрыл ей рот, чтобы она не закричала. Женщина выглядела настолько изумленной, что он испугался, как бы у нее не случился сердечный приступ. Стянув одеяло, он понял, что не сможет ничего сделать. Уж слишком она была старой. Он натянул одеяло обратно.

– Я зашел сюда по ошибке, – заговорил он, обращаясь к женщине. – Я не собираюсь ничего красть. Я не причиню вам вреда. Извините, что напугал. Пожалуйста, не вызывайте полицию. Сейчас я уйду через заднюю дверь.

И он ушел.

Но затем начал укорять себя. В последующие дни и недели он повторял себе: «Ты зря тратишь жизнь; проводишь одну ночь за другой, выслеживая, подготавливаясь, а потом, если женщина не соответствует твоим фантазиям, уходишь». Поэтому он решил расширить свои фантазии. Он искал порнографические фотографии и видео с пожилыми женщинами и усердно смотрел их. В следующий раз он должен отреагировать как следует. В следующий раз его труд не пропадет зря.

Между тем девушка, за которой он наблюдал, продолжала разговаривать по телефону.

Беседуя с Джорданом, Мари заметила какое-то движение в темноте, но не придала ему значения.

– В моем окне что-то промелькнуло. Наверное, просто тень.

Может, случайный прохожий. Во всяком случае, длилось это недолго.

Когда наконец она замолчала, было уже минут пятнадцать до восхода. Он перелез через перила, скользнув по их поверхности. К заднему крыльцу примыкала внешняя кладовка. Он прошел мимо нее к раздвижной стеклянной двери. Дверь была не заперта. Он шагнул в гостиную.

Он знал планировку квартир такого типа. Гостиная выходила в небольшую обеденную зону, ведущую к двери в спальню. Начав охоту на эту девушку, он дважды пробирался в ее дом, чтобы проверить обстановку. Пролистал ее бумаги и просмотрел все ящики, чтобы убедиться в том, что в пределах досягаемости нет никакого оружия.

Со временем он научился как следует планировать свои действия. Как он сам сказал: «Чем больше профессионализма, тем меньше ошибок». Именно так и выразился – «профессионализм». Для изнасилования он составил целый особый словарь. Эти слова дегуманизировали жертв и часто пародировали военный жаргон. «Осуществляя разведку», он искал «цели с множественным потенциалом». Свою заключительную подготовку в ночь «вылазки» – проверку маски, веревок, перчаток – он называл «предбоевой проверкой».

Тогда он, пожалуй, находился еще на полпути к вершине «профессионализма». До этого раза у него было несколько проколов, когда он привлекал внимание полиции. В апреле 2007 года в Маунтлейк-Террас в пять утра его остановил полицейский, записал его имя и составил отчет: «Задержанный разгуливал среди жилых зданий в темной одежде». Он наплел полицейскому совершенно глупую историю о том, что у него сломалась машина, и он хотел постучаться в чью-нибудь дверь, чтобы воспользоваться телефоном. Но в следующую пару недель он замечал, как мимо его дома медленно проезжают полицейские машины, очевидно, наблюдая за ним. «Вот дерьмо, – подумал он. – Теперь я у них под наблюдением». После того случая он на некоторое время залег на дно.

Он также понимал, что его странное поведение может порождать нежелательные вопросы у окружающих. Он приходил домой рано утром в испачканной одежде, как будто где-то ползал или продирался через кусты. Он посещал занятия в Институте искусств Сиэтла, где платил одному из товарищей среди студентов, фотографу, за то, что тот делал снимки для его сайта. Этот студент оборудовал фотостудию, где находилась клетка с фетиш-снаряжением и висячим замком. В эту студию они пригласили моделями трех женщин, которые, по словам студента, были «опасно исхудавшими». Брак его трещал по швам – вплоть до того, что он предложил жене поддерживать «открытые отношения». И вплоть до того, что она согласилась. Ей тоже надоело все время работать, чтобы содержать семью, пока он сидел за компьютером и делал вид, что занимается веб-дизайном, хотя на самом деле пробовал себя в порнобизнесе.

Из-за всех этих сайтов и ночных вылазок он забывал о своих военных обязанностях. Часто не являлся на сборы и тренировки, которые армейский резерв проводил раз в месяц. Целый год не встречался лицом к лицу со своими командирами.

В гостиной, как раз по ту сторону стеклянной раздвижной двери, он увидел пару черных кроссовок – ее кроссовок. Вынув шнурки, он поставил кроссовки на место. Позже детектив отметит, насколько аккуратно была расставлена обувь, как если бы в этом не было ничего подозрительного.

Для изнасилования он составил целый особый словарь. Эти слова дегуманизировали жертв и часто пародировали военный жаргон.

Он просто проявил тщательность, как и во всем остальном.

Одним шнурком он перевязал ее нижнее белье. Другой приготовил, чтобы связать ей руки.

Он не пользовался постоянно одним и тем же снаряжением. Иногда приносил наручники или повязку на глаза; иногда обходился тем, что удалось найти. Иногда брал с собой пистолет. В других случаях пользовался оружием, которое находил во время предыдущих посещений этого дома. По мере расширения его фантазий рос и список экипировки. Сегодня он решил попробовать еще одно развлечение. Взял с собой фотоаппарат.

Внутри квартиры он готовился с полчаса, возможно, больше. Отчасти это была психологическая подготовка – настройка на то, чтобы собраться с духом и спрыгнуть со скалы согласно его словам.

В кухне он подошел к подставке для ножей и вынул нож с черной ручкой, самый левый из верхнего ряда.

Потом прошел в спальню.

Примерно в семь утра, может, без четверти, он встал в дверном проеме, подняв нож в левой руке.

Он наблюдал, как она просыпается.

– Повернись, – приказал он Мари, и она повернулась. – Перекатись на живот.

Когда она выполнила и это, он сел на нее верхом, прижав нож к лицу.

– Руки за спину.

Он связал ей руки и завязал глаза. Сунул в рот тряпку, чтобы заглушить любые звуки.

– Интересная у тебя была беседа, – сказал он, давая понять, что все время был рядом, подслушивая и ожидая. – Нужно было запираться, – посоветовал он.

– Перевернись обратно.

Когда она перекатилась, он принялся насиловать ее, похотливо ощупывая все тело руками в перчатках.

Найдя ее сумочку, он вытряхнул содержимое, взял учебные водительские права, положил ей на грудь и сфотографировал.

Мари слышала шорох, но не могла понять, что он делает. Щелчки фотоаппарата она распознала, этот звук был ей знаком. Не имея возможности говорить или кричать, она молилась. Молилась, чтобы остаться в живых.

Закончив свое грязное дело, он сказал, что, если она обратится в полицию, он опубликует фотографии в Интернете, где их смогут увидеть ее дети, когда они у нее появятся.

Потом он вынул кляп и снял повязку с ее глаз, приказав отвернуться и уткнуться лицом в подушку.

Одними из последних были слова сожаления. Он извинился и сказал, что все вышло как-то глупо, что в его голове все казалось лучше.

Он вышел из комнаты, открыл входную дверь и покинул квартиру.

14 августа 2008 года – в тот день, когда Мари отвезли в полицейский участок Линвуда и допросили, вынудив признать, что она выдумала свою историю, – Марк О’Лири заехал в оружейный магазин Линвуда на Шоссе 99, где купил четыре упаковки патронов и винтовку.

В следующем месяце он зарегистрировал еще пять порнографических сайтов, в том числе teensexhub.net и porninjector.com. Еще через месяц он изнасиловал шестидесятичетырехлетнюю женщину в Киркленде к востоку от Сиэтла. Последовательность действий при этом была почти та же самая, вплоть до использования шнурков жертвы для связывания рук.

В следующем году его исключили из армейского резерва. Если действительную службу он закончил с отличием, то его служба в резерве была охарактеризована как «неудовлетворительная». В списке достоинств, отмечаемых галочками «да» или «нет», он получил отрицательные отметки во всех пунктах: преданность делу, чувство долга, уважение, самоотверженность, честность, прямота, мотивация. В характеристике отмечалось: «Нельзя рассчитывать на его исполнительность в любом деле, даже требующем низкой квалификации». Он не появлялся на сборах почти два года.

Летом 2009 года О’Лири выехал из западной части штата Вашингтон и направился по шоссе 90 через горы на юго-восток к Якиме. Потом свернул на шоссе 84 к Бейкер-сити в Орегоне; миновал Берли в Айдахо и Огден в Юте и выехал на шоссе 80, ведущее к Рок-Спрингс в Вайоминге. Продолжая двигаться на восток, он проехал почти весь Вайоминг до Небраски, а затем повернул на юг – домой, в Колорадо, где поселился в пригороде Денвера и начал новую жизнь.

14

Чек на 500 долларов

Март 2011 года

Линвуд, штат Вашингтон

Детектив Галбрейт предвкушала этот звонок. Ей предстояло предоставить другому полицейскому департаменту ценные улики для расследования серьезного дела. Она словно протягивала руку помощи через несколько штатов: «Эй, посмотрите, что я нашла для вас». Или, по крайней мере, ей так казалось.

Когда же Галбрейт и в самом деле позвонила в полицию Линвуда – это было в четверг, 3 марта, – то сначала представилась, а затем упомянула имя и фамилию Мари и спросила, нет ли в департаменте дел, имеющих отношение к указанной женщине. Когда ей ответили, что да, то попросила предоставить копию.

Дежурный из полиции Линвуда сказал, что нужно отправить факсом запрос на официальном бланке. Они хотели убедиться, что Галбрейт действительно служит в полиции. Поэтому Галбрейт схватила первый попавшийся лист с логотипом их департамента полиции и напечатала: «Прошу предоставить сведения по указанному вопросу в возможно кратчайшие сроки. У нас имеются четыре похожих дела, относящихся к находящемуся под стражей лицу. Заранее благодарю! Стейси».

Минут через двадцать пришел факс из отделения делопроизводства полиции Линвуда. Она посмотрела на первую страницу, потом на вторую и снова перевела взгляд на первую. В нижней части от руки было приписано:

Потерпевшей предъявлено обвинение в ложном заявлении.

Ложное заявление. Женщина на фотографии. «Ложное заявление».

Галбрейт недоуменно взирала на эти слова, которые менее всего ожидала увидеть.

У нее замерло сердце. Затем вырвалось ругательство. Какая несправедливость!

– Эй, только послушайте! – обратилась она ко всем присутствовавшим поблизости полицейским.

После чего зачитала официальный ответ. Отчеты о проделанной работе в Колорадо занимали тысячи страниц и включали описание улик и методов расследования, протоколы опросов. Факс из Линвуда содержал всего сорок четыре страницы. Галбрейт внимательно прочитала все. Прочитала то, что рассказала Мари полицейским в первый день после нападения. Галбрейт, которая сама видела сделанные О’Лири снимки, понимала, что девушка говорила правду. Описание Мари совпадало с этими снимками.

Галбрейт поняла также, что не сможет помочь коллегам-полицейским расследовать это дело. Она должна сообщить им о немыслимой ошибке, о самом худшем, что может сделать детектив. Читая расследование из Линвуда – как зарождались и распространялись сомнения, как Мари колебалась в своих показаниях и под конец согласилась на сделку, – Галбрейт невольно представляла себе, через что прошла девушка, которую она видела на фотографии. А также задумывалась над тем, что предстоит пережить полицейским Линвуда.

Телефонный звонок застал сержанта Мэйсона по дороге на работу.

За два месяца до этого его перевели из отдела уголовных расследований в оперативную группу по борьбе с наркотиками, то есть на то направление, которое он знал лучше всего. Но он по-прежнему иногда брал дополнительные дела. Он окончил курсы по процедурам в криминальной юстиции в колледже Скаджит-Вэлли, получив такую же отметку «А», как и отметки по другим курсам, красовавшиеся в его личном деле.

Прошло два с половиной года с тех пор, как он закрыл дело Мари, и за все это время у него не возникало никаких сомнений. «У меня не было подозрений, что расследование было проведено не на 100 процентов правильно».

В действительности расследование Мэйсона свернуло с правильного пути после звонка Пегги, которая подозревала Мари во лжи. Теперь же ему позвонил Родни Конхейм, коллега-сержант по Линвуду, и сообщил, что Мари изначально говорила правду. Ее на самом деле изнасиловали. Того мужчину арестовали. Задержавшие его полицейские нашли фотографии, подтверждающие рассказ Мари.

Ее невероятную историю.

Он убедил женщину, на которую напали с ножом, отказаться от своих показаний и обвинил ее в преступлении. Сидя один в своей машине, он переваривал новости. Потрясение было таким сильным, что он почти не воспринимал, что происходит снаружи. По всей видимости, он автоматически припарковался на обочине, хотя точно этого не помнит: «Таковы правила. Я уверен, что так и сделал». Скорее всего, Конхейм старался приободрить его: «Я уверен в этом. Хотя тогда и не заметил».

Он поехал в участок и встретился с начальством. Все вокруг говорили о повторном открытии дела, об экстрадиции О’Лири, о необходимости сообщить об этом Мари и возместить ей расходы, о снятии судимости, но для Мэйсона это был сплошной шум. Все отводили глаза и не знали, что сказать детективу, оказавшемуся в центре этого скандала.

Пока его коллеги приступали к своим делам, Мэйсон размышлял о том деле. О телефонном звонке от Пегги. О менеджере проекта «Лестница», который сообщил, что Мари хочет сменить жилье. О самой Мари, которая, услышав, что ее вызывают в полицию, спросила: «У меня проблемы?» По отдельности эти факты значили не так уж и много. Но тогда казалось, что они все указывают в одном верном направлении. Мэйсон проработал в полиции более двадцати лет, но впервые усомнился в том, подходит ли он для этой работы. Как и всякому полицейскому, ему случалось переживать травматические события; он видел смерть, сталкивался лицом к лицу с опасностью. И каждый раз он собирался с духом и двигался дальше. Но этот случай был иным. Хотя он размышлял о себе и о том, что ему придется отвечать за свои поступки, его мысли невольно возвращались к Мари. Если он настолько ошибся, то должен ли продолжать свою работу? Может, пора уйти в отставку?

Расследование в Колорадо позволило распутать не только преступление, совершенное в двух тысячах километрах от штата, в Линвуде, но и схожий случай в Киркленде, штат Вашингтон, – с помощью Следственного управления ВМФ США, или сокращенно NCIS.

В 2004 году NCIS запустило программу «Обмен информацией между правоохранительными органами», сокращенно LInX. Целью ее было накапливать сведения о расследовании преступлений различными правоохранительными органами на федеральном уровне, а также на уровне штатов, округов и муниципалитетов. Поиск по ее базе данных мог выявить повторяющийся рисунок преступлений или связать между собой дела разных юрисдикций. В 2011 году на одном лишь Северо-Западе в этой программе участвовали по меньшей мере 275 агентств, разделяя между собой сведения о более чем 13 миллионах уголовных расследований. Такое активное участие позволило LInX набрать мощь, о какой ViCAP ФБР не могла и мечтать.

Связав О’Лири с изнасилованием в Линвуде, Галбрейт воспользовалась этой базой данных для поиска других нерешенных дел в штате Вашингтон со схожими маркерами. Тут же всплыл случай в Киркленде, где через два месяца после изнасилования Мари произошло нападение на шестидесятипятилетнюю женщину. Тут тоже все сошлось. На компьютере О’Лири нашлось упоминание имени жертвы в Киркленде. ДНК О’Лири сравнили с генетическим профилем, составленным на основе образцов, полученных со шнурков пожилой женщины. Они совпадали.

До выдвижения обвинения прокурор округа Киркленд в штате Вашингтон в письменной форме попросил Галбрейт просмотреть список улик и проверить его точность. Галбрейт отослала документ обратно, приписав на нем:

НИКАКИХ СОМНЕНИЙ! Это тот самый НЕГОДЯЙ!

Приятных выходных.

В полицейском департаменте Линвуда исправлять ситуацию поручили коммандеру Стиву Райдеру и сержанту Конхейму, присутствовавшему при последней бесплодной попытке Мари убедить полицейских в том, что насильник существовал в реальности. Им предстояло встретиться с коллегами из Колорадо, что казалось весьма унизительным, а также найти Мари и рассказать ей о Марке О’Лири.

– Одна из худших обязанностей, какие нам когда-либо приходилось выполнять, – говорит Райдер.

Сначала линвудские полицейские отправились в Колорадо. 14 марта они представились двум детективам, задержавшим насильника. Галбрейт отметила, что, несмотря на их незавидную миссию, держались они вполне достойно. «Приятные люди. Действительно приятные. Чувствовалось, что они принимают близко к сердцу интересы потерпевшей и искренне желают все исправить. Нисколько не высокомерные. Не было никакой стены в общении. Не возникало такого чувства, что они защищаются. Просто так получилось, и теперь нужно что-то делать». Галбрейт с Хендершот быстро ввели их в курс дела и предоставили отпечатки пальцев О’Лири, полученные после его ареста.

Полиция Киркленда сохранила физические улики, включая образцы ДНК, совпавшие с образцами О’Лири. Но полицейские Линвуда, придя к выводу о том, что Мари лгала, уничтожили простыни, волосы, волокна ткани и даже набор для анализа улик со всеми образцами, полученными в больнице, когда девушка выполняла все, что от нее требовали, чтобы помочь полиции поймать незнакомца с ножом. Все надежды на совпадение образцов ДНК пропали. При повторном поиске обнаружилась лишь карточка с частичными отпечатками пальцев, снятыми со стеклянной раздвижной двери. Эта карточка, вместе с отпечатками пальцев преступника, оставалась единственной надеждой на доказательство вины О’Лири с помощью оставленных им физических следов.

В тот же день, когда Райдер и Конхейм встретились с двумя детективами из Колорадо, они посетили тюрьму округа Джефферсон, чтобы выслушать то, что, возможно, скажет сам О’Лири. Но, узнав об их присутствии, О’Лири потребовал адвоката и отказался отвечать на какие бы то ни было вопросы.

На следующий день они отправились в Лейквуд, в офис Бюро расследований штата Колорадо. В конференц-зале сошлись представители всех органов, задержавших О’Лири в Колорадо, – из Голдена, Уэстминстера, Ороры, Лейквуда, CBI и ФБР, – а также полицейские из Линвуда, из того самого департамента, который мог бы предотвратить преступления в Колорадо, если бы его детективы расследовали дело до конца, а не поспешили закрыть как необоснованное. Встреча выдалась не слишком приятной.

– Мы сидели в обществе следователей, которые сопоставили все улики, провели огромную работу, решили это дело за нас, и нам оставалось лишь переглядываться между собой украдкой. У нас было такое чувство, что мы не заслуживаем даже находиться здесь, что наш департамент очень сильно нас подставил, – вспоминает Райдер. – Они словно смотрели на нас и спрашивали: «Как вы вообще могли так поступить?»

Полицейских Линвуда поразила слаженная работа представителей различных агентств штата Колорадо – «их дух сотрудничества», как выразился Конхейм. Они делились между собой информацией. Они проводили регулярные общие совещания. «Они были знакомы друг с другом. Было видно, что эти встречи проходят не просто ради галочки и что они давно поддерживают связь». В штате Вашингтон линвудская полиция похоронила все попытки из Киркленда скоординировать расследования по схожим делам, хотя департаменты находились всего в двадцати пяти километрах друг от друга. Несмотря на наводку Шэннон и ее настойчивые утверждения, что оба случая могут оказаться связанными, если только рассмотреть их совместно, – детективы обоих департаментов так и не встретились. Не связались они и в письменном виде, как и не обменялись доступной информацией по телефону. В отчетах по делам нет ни слова о том, что они вообще как-то взаимодействовали друг с другом.

В Колорадо Райдер и Конхейм своими глазами увидели, что значит сотрудничество. Они также увидели различные инструменты расследования, которых не было в распоряжении полиции Линвуда. Вернувшись в штат Вашингтон, они проследили за тем, чтобы их департамент приобрел автоматические считыватели номеров.

После завершения одного испытания предстояло другое. Его Райдер страшился больше всего. Теперь нужно было рассказать обо всем Мари.

Каким бы исключительным ни казался случай Мари – нападение на жертву, которую потом же и обвинили, – подобные дела можно обнаружить в полицейских департаментах по всей стране, когда к сообщавшим об изнасиловании часто относились с пренебрежением, а порой и враждебностью.

В случае Мари справедливость восторжествовала благодаря фотографии, сделанной и сохраненной насильником, что подтверждало истинность ее слов. В случае с тринадцатилетней девочкой из Уайт-Бэр-Лейк в Миннесоте таким подтверждением стала видеозапись. В 2001 году девочка сообщила о том, что ее похитили и изнасиловали, после чего высадили у торгового центра.

– Ты там никогда не была. Тебя туда не отвозили, – сказал следователь полиции девочке. Он утверждал, что просмотрел запись с камеры видеонаблюдения в торговом центре и ничего не увидел. – Ты врешь. Все, что ты говоришь, – сплошная ложь, – сказал он.

Чуть более недели спустя родители девочки сами просмотрели видеозапись и обнаружили фрагмент, подтверждающий, что их дочь говорила правду.

В 2015 году из своего дома в Вальехо, штат Калифорния, пропала Дениз Хаскинс, физиотерапевт. Когда два дня спустя она нашлась, полицейские не поверили, что ее похитили и подвергли сексуальному насилию, сочтя это очередной выдумкой в духе романа-бестселлера «Исчезнувшая». Полиция назвала ее рассказ фальсификацией, а один лейтенант сказал, что Хаскинс «должна извиниться перед местным сообществом». Несколько месяцев спустя полиция выяснила, что Хаскинс говорила правду. Следователи нашли видеозапись ее изнасилования вместе с другими уликами. Виновным в похищении оказался лишенный лицензии адвокат из Гарварда, которого приговорили к сорока годам тюремного заключения. Но даже после этого Хаскинс продолжала получать в Интернете оскорбления в свой адрес, а один мужчина написал на Facebook:

Ты попадешь в ад за свое вранье… Жри дерьмо, сука.

Сама Хаскинс опубликовала сообщение:

Все, что я пыталась сделать – это выжить, и за это же меня осуждают.

В США не ведется статистики по количеству случаев, когда женщин обвиняли в ложном заявлении об изнасиловании; учитываются только подтвержденные случаи насилия. Но даже случай Мари – экстремальный пример, когда жертву не только обвинили во лжи, но и предъявили ей обвинение в совершении правонарушения – не так уж выделяется на общем фоне. Начиная с 1990-х годов внимание средств массовой информации привлекли, по меньшей мере, три схожих случая.

В 1997 году слепая женщина по имени Пэтти из Мэдисона в штате Висконсин заявила об изнасиловании под угрозой ножом. Но, как написал в своей книге «Крик об изнасиловании» журналист Билл Лудерс, полиция не поверила ей. Главный следователь допросил ее и обманул. Он выдумал историю о том, как полиция исследовала остатки латекса от презерватива предполагаемого насильника и получила отрицательные результаты. (Такой тест вообще не проводился.) Медсестра, по его словам, не обнаружила признаков повреждений. (На самом деле обнаружила.) Он ухватился за тот факт, что Пэтти страдала депрессией и употребляла prozac, и усомнился в том, что она действительно слепа. Под его напором Пэтти сдалась, заявила, что солгала, и ее обвинили в препятствовании следствию.

– Такое обвинение следует воспринимать не иначе как сумасшествие мирового масштаба, – сказал ее адвокат в обращении к судье. – Ситуация поистине достойная пера Кафки. «Я слепая», – утверждает потерпевшая. «Нет, не слепая», – возражает следователь. «Меня изнасиловали». – «Нет, не изнасиловали». – «Есть физические улики». – «Нет, никаких улик нет».

Подобные дела можно обнаружить в полицейских департаментах по всей стране, когда к сообщавшим об изнасиловании часто относились с пренебрежением, а порой и враждебностью.

И только после того как Пэтти предъявили обвинение, полиция наконец-то провела анализ ее простыни и обнаружила следы спермы, после чего обвинение с нее было снято. В 2004 году виновным был признан один осужденный сексуальный насильник. Иск Пэтти против полиции был отозван, но городские власти приняли постановление, обязывающее Мэдисон «принести искренние извинения и выразить глубочайшее сожаление», а также предоставить потерпевшей компенсацию в размере 35 000 долларов.

В том же 1997 году, когда напали на Пэтти, в день своего шестнадцатилетия была изнасилована девочка-подросток из Нью-Йорка, Фэнси Фигероа. Следователи из Куинса выяснили, что к тому времени она находилась на второй неделе беременности, и предположили, что история об изнасиловании – всего лишь повод оправдать себя. Фигероа, имя которой стало достоянием общественности, признали виновной в подаче ложного заявления и приговорили к трем суткам общественных работ по сбору мусора. В 2003 году благодаря анализу ДНК был установлен насильник Фигероа – мужчина, изнасиловавший двух других девочек-подростков. В 2004 году его приговорили к двадцати двум годам лишения свободы. Но все эти годы Фигероа страдала депрессией, и ей пришлось переехать в Северную Каролину, чтобы избавиться от чрезмерного внимания к себе.

– Они причинили мне гораздо больше боли, чем насильник, – говорит она о двух детективах, обвинивших ее во лжи. – Он пришел и ушел, а мне целых шесть лет никто не верил. Я потеряла семью. Потеряла свободу. Потеряла остатки психического здоровья.

Мать Фигероа так описывала свои противоречивые чувства в интервью газете New York Daily News:

– Я рада, что Фэнси может закрыть эту главу в своей жизни, но, говоря по правде, я бы предпочла, чтобы выяснилось, что она лжет. Было бы лучше, если бы ее никогда не насиловали.

В 2004 году (в том году, когда в Висконсине приговорили насильника Пэтти, а в Нью-Йорке – насильника Фигероа) беременная девятнадцатилетняя Сара Риди работала кассиром на заправке в поселке Крэнберри, штат Пенсильвания, оплачивая свое обучение в колледже. Однажды заправку ограбил мужчина, похитив 600 долларов и под дулом пистолета изнасиловав Риди. В больнице ее опросил следователь, и, как позже вспоминала Риди, первым же его вопросом был:

– Сколько раз в день ты употребляешь наркотики? – Он обвинил ее в краже денег и выдумывании истории о насилии как оправдания.

– И он настолько был уверен в этом, что сказал: «Своими слезами ты ничего не добьешься», когда я расплакалась. Прямо как в каком-то псевдодокументальном фильме.

Риди арестовали по обвинению в краже и подаче ложного заявления, и она пять дней провела за решеткой, прежде чем выйти под залог. За месяц до назначенного судебного заседания был арестован строитель, напавший на женщину в магазине Бруквилла, штат Пенсильвания. Он признался в том, что изнасиловал еще нескольких женщин в этом штате, включая Риди. Обвинения с нее были сняты. Риди не постеснялась раскрыть свою личность, подала иск против полиции и получила компенсацию в 1,5 миллиона долларов.

Пренебрежение к жертвам изнасилования в судебной системе имеет глубокие корни. В книге «Против нашей воли: мужчины, женщины и изнасилование», опубликованной в 1975 году, Сьюзан Браунмиллер описывает, как посетила полицейский участок в Гринвич-Виллидж и попросила предоставить статистику по изнасилованиям. Выяснилось, что в этом округе за месяц было подано тридцать пять заявлений об изнасиловании, по которым арестовали только двух мужчин.

– Не слишком впечатляющий показатель, – сказала она сержанту.

– Знаете, кто подает эти заявления? – ответил сержант. – Проститутки, не получившие свои деньги.

На взгляд Браунмиллер, слова сержанта отражали крайне тревожную ситуацию в правоохранительной системе: «Полицейский, не верящий в существование такого преступления, как изнасилование, может прийти только к одному выводу».

Подобное отношение характерно и для нашего времени – немало случаев можно найти в СМИ и академической литературе. С 2009 по 2014 год полицейский департамент округа Балтимора отклонил 34 процента заявлений об изнасиловании как ложные или необоснованные. Такая большая доля уже наводит на тревожные мысли. Еще больше беспокоит то, как именно был достигнут такой показатель. Как выяснилось в ходе одного предпринятого медиакомпанией BuzzFeed News расследования, департамент просто откладывал эти дела, даже не проводя элементарных шагов по расследованию вроде встречи детективов с потерпевшими.

В 2014 году профессор, специалист по социальной работе из Мичигана, опубликовал исследование, основанное на интервью с полицейскими из «города средних размеров в регионе Великих озер». Один из полицейских говорил об изменяющих мужьям женах, которые «всю ночь веселятся, а потом такие: “О, меня изнасиловали”». Другой сказал: «Девушки используют заявление об изнасиловании как козырную карту, чтобы подставлять мужчин… Чтобы вернуть парня, привлечь к себе внимание, или когда выдалась плохая неделя. Ну, что-то вроде того: “Если я расскажу об изнасиловании, вся семья будет обо мне заботиться, а это мне так нужно”». В 2016 году шериф округа Бингем штата Айдахо в интервью местному телевидению заявил: «Большинство случаев изнасилования – не то чтобы у нас совсем не происходит изнасилований, они бывают, – но большинство случаев, о которых сообщается, оказываются сексом по взаимному согласию».

Пренебрежение к жертвам изнасилования в судебной системе имеет глубокие корни.

Мари вернулась в Пьюаллуп, расположенный к северу от Сиэтла. Теперь, в возрасте почти двадцати одного года, она снова жила в бывшей приемной семье – той, в которой находилась, когда только пошла в старшую школу. Когда все, казалось, налаживалось и вставало на свои места. Только теперь, все наоборот, шло не так. Из-за постоянных пререканий Мари пришлось переехать в другую приемную семью, жившую на той же улице.

Казалось, Мари вернулась в прошлое, когда ей приходилось переезжать из одного дома в другой. У нее снова не было своего постоянного места. Она до сих пор не получила водительские права. Она переходила с одной малооплачиваемой работы на другую. Жизнь замкнулась порочным кругом.

Через несколько дней после последнего переезда Мари получила текстовое сообщение из полиции Линвуда. В нем говорилось, что с ней хотят поговорить, но не объяснялось, почему.

В памяти Мари всплыл звонок сержанта Мэйсона, который через три дня после того, как ее изнасиловали, сказал, что им нужно поговорить. Теперь она задавала себе тот же вопрос: «У меня проблемы?»

Мари подумала, что, возможно, пропустила какое-то судебное заседание. В любом случае ей не хотелось, чтобы полиция ее разыскивала. И уж совсем не хотелось, чтобы полицейские врывались в дом, размахивая ордером на арест. Поэтому она перезвонила и указала свой новый адрес.

18 марта они приехали – спустя два года, семь месяцев и одну неделю после изнасилования. Их было трое: коммандер Райдер, сержант Конхейм и женщина, координатор по домашнему насилию, ближайший эквивалент помощника потерпевших, какой имелся в департаменте Линвуда.

Мари спросили, нет ли поблизости спокойного места, где они могли бы поговорить. Она провела их в свою комнату и закрыла дверь.

Райдер готовился к этому моменту. Но когда момент настал, не знал, с чего начать. Что нужно сказать в таком случае? Мы теперь тебе верим? Надеемся, что и ты доверяешь нам и будешь сотрудничать, чтобы привлечь к правосудию изнасиловавшего тебя мужчину? Теперь мы относимся к тебе как к жертве, а не как к обманщице? Райдер понимал, что, сколько бы времени ни прошло после пережитого, они «собирались разбередить ее раны».

Когда несколько лет спустя его спросили, какие слова он использовал, Райдер не смог вспомнить. Но он помнил выражение лица Мари. «Ошарашенная», – говорит он. Когда до нее дошел смысл слов, она заплакала, ощущая одновременно потрясение, облегчение и гнев.

Ей сказали, что запись о ее обвинении уничтожили.

Ей вручили чек на 500 долларов в качестве возмещения платы за судебные расходы.

Ей передали конверт с информацией о консультациях для жертв насилия.

В последний раз Конхейм видел Мари, когда она пыталась забрать свое признание о ложном заявлении. Он был свидетелем того, как детектив Риттгарн угрожал ей тюремным заключением, если она провалит тест на полиграфе. Увидев Мари, Конхейм понял, что она «стала жертвой дважды» – сначала жертвой насильника, а затем полицейского департамента.

«Можно ли это исправить?» – задавал он себе вопрос.

И не находил ответа.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – произнесла Мари, позвонив Шэннон.

От нее только что уехали полицейские. Они сказали, что в штате Колорадо арестовали изнасиловавшего ее мужчину. Теперь они ей верили.

Реакцию Шэннон сложно описать. Она испытывала целую гамму чувств. Облегчение, горечь, чувство вины – все это захлестнуло ее. Арест О’Лири означал, что Мари наконец-то отомщена. И он же означал, что ее действительно изнасиловали. Это же означало, что Мари покинули все «в самый тяжелый в ее жизни момент».

– Все это очень сложно. Осознавать, что они поймали его, что все это происходило на самом деле. Что ее изнасиловали, но никто ей не верил, особенно люди, которые ранее поддерживали ее, заботились о ней и пытались помогать ей. И мы ей не верили. Это ужасно.

Шэннон спросила, могут ли они встретиться. Ей хотелось поговорить с Мари напрямую.

Как в былые времена, они отправились на прогулку в лес. Пройдя по тропинке пару шагов, они остановились.

– Я хочу извиниться, – сказала Шэннон.

Она сожалела, что не верила ей, что запретила ночевать в своем доме. Сказала, что поймет, если Мари никогда не простит ее и больше не будет разговаривать с ней.

Мари обняла Шэннон. Сказала, что все в порядке и она прощает ее.

Не было никаких упреков и вопросов, никаких «Я же говорила тебе» и «Почему ты мне не верила?». Мари простила ее сразу и без всяких условий.

– Я была потрясена ее готовностью прощать, – признается Шэннон. – Потому что речь шла о чем-то очень серьезном. И длившемся очень долго.

– Я из тех людей, что легко прощают, – говорит Мари. – Я родилась такой. Может, у меня не сразу получится простить и начать доверять, но рано или поздно я прощу.

Мари позвонила Уэйну, своему бывшему помощнику по проекту «Лестница».

– Я знал, что ты не лжешь, – сказал он.

Слова Уэйна неприятно задели ее. Мари не знала, что и ответить. В голове ее промелькнули вопросы: «Тогда почему ты ничего не говорил? Почему не поддержал меня? Ты же был моим личным помощником». Но вслух она их не произнесла.

Возможно, Уэйну так было легче примириться со случившимся. Может, он действительно заставил себя в это поверить. Но его слова противоречили тому, что он написал ранее. В протоколе беседы, проведенной через неделю после нападения, напечатано, что он не верит в изнасилование Мари.

Мари позвонила Джордану.

Джордан сожалел, что все так получилось.

В разговорах с ним Мари никогда не брала свои слова обратно и не признавалась во лжи. И Джордан никогда не говорил, что не верит ей. Да, он задумался как-то о том, что она могла бы солгать. Но тут же отогнал от себя эти мысли. Не такой она человек. Он просто знает, что не такой. «Кроме того, я знал, какой она была до этого и какой стала после. Это разные люди, потому что ее очень сильно обидели».

Но полицейские не только угрожали Мари лишить ее свободы, но и разрушили ее дружеские связи. Они намекали на то, что Джордан ей не верит. Он же утверждал, что ничего такого не было. И все же Мари сомневалась. В последующие годы они отдалились.

Мари не читала отчет полиции и не знала, что в нем не упоминалось о том, что Джордан подвергает сомнению ее историю. Джордан говорил ей правду: он ни разу не назвал ее обманщицей.

Мари позвонила Пегги.

– Она сказала, что сожалеет, – вспоминала Мари. – Но по голосу не казалось, что она испытывает какое-то потрясение или хотя бы сожаление. Как будто просто пожала плечами или что-то вроде того.

Такая сдержанная реакция разочаровала Мари. Ей хотелось услышать нечто большее, но Пегги – по крайней мере поначалу – не готова была делиться своими переживаниями. Ей не хотелось задумываться о своей роли – она знала, к чему приведут такие мысли. С Шэннон было легче. Никто из них не скрывал своих чувств. Как извинения Шэннон, так и прощение Мари были искренними. Но с Пегги было сложнее. Спустя несколько лет Пегги не могла точно вспомнить, как узнала об аресте О’Лири. Может, ей об этом рассказала Шэннон еще до звонка Мари. Или новости сообщила мать. Пегги помнит, как мать вырезала статью об аресте О’Лири и показала ей. «С этой историей до сих пор связано столько чувства вины, что я как бы отложила ее и сказала: да, это произошло. Но признавать это до сих пор тяжело».

– Думаю, с моей стороны было слишком много отрицания, – говорит Пегги. – Услышав о том, что все доказательства подтверждают случившееся, я поняла, что это правда. Но все равно было неприятно осознавать, что и я была в какой-то степени причастна к тому, что ей не поверили.

Позже Пегги с сожалением вспоминала тот злополучный звонок в полицию, когда высказала сомнения по поводу истории Мари.

– Мне кажется, что, если бы я попридержала язык, полицейские занялись бы своей работой, вместо того чтобы полагаться на мои откровения, – говорит она.

– Я пыталась быть хорошим гражданином. Ну, понимаете – чтобы они не тратили ресурсы на выяснение того, что могло бы оказаться личной драмой. Да, нужно было проявить больше осмотрительности. Нужно всегда верить жертве, если не будет доказано иное. Но как раз такую ошибку я и совершила. И мне очень жаль.

После того первого звонка Пегги пыталась сблизиться с Мари, поговорить с ней, как это сделала Шэннон.

– В конце концов, я пригласила Мари в ресторан и извинилась за то, что не верила ей. Мы постарались поговорить начистоту. Я знаю, что ей было непросто простить меня. Сейчас у нас хорошие отношения, но потребовалось время.

В полицейском департаменте Линвуда Мари заявила, что хочет получить извинения – не от самого департамента и не от какого-нибудь начальника, выступающего от имени департамента.

Она хотела извинений от детективов, которые не поверили ей.

В назначенный день Мари прошла в конференц-зал полицейского участка Линвуда и стала ждать. От Риттгарна она не получила извинений. Он переехал в Южную Калифорнию и работал там частным следователем. На его профиле на LinkedIn было указано, что он занимается разводами и выплатами компенсаций работникам. Также по контракту с федеральным правительством он проводил расследования по вопросам трудоустройства.

Но Мэйсон до сих пор работал в Линвуде. Он вошел в конференц-зал с видом «потерявшегося щенка», по выражению Мари. «Он потирал лоб и выглядел так, как если бы ему действительно было очень стыдно». Мэйсон сказал, что очень сожалеет, и извинился перед Мари. Его слова показались ей искренними.

Его извинения помогли – «немного», по ее словам. «Нельзя же перемотать назад два с половиной года и исправить все, что пошло не так. Извинения этого не исправят».

Мари могла бы воспользоваться случаем и попытаться разузнать, почему он тогда не поверил ей. Но она не могла заставить себя задать вопрос. Как говорит Мари:

– Не знаю, захотела бы я услышать ответ.

15

327½

Март – декабрь 2011 года

Голден, штат Колорадо

Как-то в марте телефон Боба Вайнера зазвонил в семь утра. Боб стоял возле футбольного поля в пригороде Денвера, провожая дочь в школу. Ему звонила детектив Галбрейт.

– О боже, ты не поверишь! Нам только что стало известно… – начала она.

Они обнаружили еще одну жертву нападений О’Лири. Галбрейт вкратце описала найденную Эвансом фотографию Мари. Жертва была связана, с кляпом во рту и с выражением ужаса на лице.

– Ты не поверишь, – повторила она. – Ее осудили за ложное заявление.

– Да ты шутишь, – изумленно произнес Вайнер.

Еще один неожиданный поворот в деле, которое Вайнер счел самым ужасным за всю свою пятнадцатилетнюю службу в прокуратуре округа Джефферсон. Он был одним из старших прокуроров, обслуживающих два округа к западу от Денвера. Прокуроры и полицейские обычно не очень ладят между собой. По мнению полицейских, прокуроры слишком придирчивы; с точки зрения прокуроров, полицейские слишком нетерпеливы и склонны играть не по правилам. Но в этом случае все было совсем по-другому. Галбрейт и Вайнер поддерживали связь почти с самого начала. Они регулярно общались на протяжении шести недель охоты за насильником, консультировали друг друга по поводу ордеров и времени ареста О’Лири.

Теперь, когда насильник был за решеткой, Вайнер приступил к составлению дела для разбирательства. Проделанную Галбрейт и Хендершот работу Вайнер назвал «фантастическим, невероятным расследованием». Но О’Лири грозило пожизненное заключение, и ставки для него были высоки. Вряд ли он так уж охотно признает свою вину. Обвинению придется отразить каждую атаку, предпринятую стороной защиты, и убедить присяжных вынести приговор. Просматривая факты, Вайнер находил в деле пробелы.

– Оно не было готово к разбирательству, – сказал он.

Поначалу его обеспокоило сходство между Марком и Майклом. Любой адвокат попытается пробудить сомнения, утверждая, что насильником мог быть Майкл О’Лири. Вдруг в реальности нападающим был Майкл, пока его брат-двойник создавал виртуальную империю порносайтов?

– Нам нужно получить алиби для брата, – сказал он Галбрейт и Хендершот.

Он попросил Галбрейт раздобыть все карточки учета времени из мебельного магазина, в котором Майкл О’Лири работал доставщиком, начиная с августа 2008 года. Ничего полезного. Майкла не было на работе, когда было совершено большинство преступлений.

Хендершот и Эллис внесли свой вклад в так называемый «Проект “Мазда”». Хендершот проверила все водительские права, выданные в штате на белые пикапы «мазда» 1993 года. Всего таких машин оказалось семьдесят семь. Потом она привлекла десятерых патрульных из Уэстминстера, чтобы они ездили по всему штату и получали изображения пикапов. Стратегия была проста: если защита заявит, что «мазда» с видеозаписи камеры наблюдения в день нападения на Эмбер может и не принадлежать О’Лири, Вайнер предоставит изображения всех «мазд» в Колорадо. Автомобиль О’Лири должен оказаться единственным соответствующим автомобилю на записи.

Но обнаружение фотографий жертв на картах памяти фотоаппаратов О’Лири – Эмбер, Сары и потом Мари – заставило полицейских прекратить свои поездки по штату. Вайнер просматривал фотографии в своем офисе, отвернув монитор от двери, чтобы проходящие мимо случайно их не увидели. Хотя на фотографиях не было видно лица О’Лири, на них оказалось его родимое пятно. Вайнер поручил криминалисту сравнить родимое пятно О’Лири с теми, что были запечатлены на снимках.

Изображения родимого пятна вместе со стрелочками, указывающими на похожие отметки, доказывали, что Марк и нападавший были одним и тем же человеком. Вайнер понял, что О’Лири попался на крючок. Уже не нужно было беспокоиться о том, что насильником окажется кто-то другой.

– Как только мы нашли фотографии, дело было в шляпе.

Но у Вайнера оставалась еще одна мысль по поводу фотографий. Он попросил Галбрейт и Хендершот проверить, не выложил ли О’Лири какие-нибудь из этих снимков на свои порносайты. Однажды утром обе женщины прибыли в региональную штаб-квартиру ФБР в Стэплтоне – районе, построенном на месте старого аэропорта Денвера. Они сели спиной друг к другу в длинном помещении, заполненном компьютерами, и принялись просматривать каждый сайт из тех, что принадлежали О’Лири или содержали ссылки на его страницы.

– Мы смотрели порно весь день, – вспоминает Галбрейт.

– Весь день, это не шутка, – добавляет Хендершот. – Клянусь богом, с утра до вечера, без перерывов.

– Ужасная работа, – признается Галбрейт.

Фотографии жертв они так и не нашли. Не исключалась вероятность того, что снимки могли быть опубликованы в каких-нибудь темных уголках Интернета. Но они могли, по крайней мере, сказать женщинам, что не нашли доказательств того, что О’Лири выполнил свои угрозы. Это должно было успокоить пострадавших, как и Вайнера.

Вайнеру, выросшему в семье агента ФБР, доводилось заниматься самыми громкими случаями изнасилования и убийства в регионе. В зале суда он выглядел внушительно – высокий, стройный, с открытым лбом и телосложением выносливого бегуна на дальние дистанции. Вайнер и в самом деле участвовал в марафонах. Для тренировки он бегал по Скалистым горам, окружавшим его дом в пригороде Денвера, порой поднимаясь на высоту до двух километров над уровнем моря. В 42 года он пробежал Бостонский марафон за 21 час 31 минуту и 20 секунд, финишировав вторым в своей возрастной группе. Он добился таких успехов в беге, что даже рекламировал производителя беговых кроссовок.

Бег придавал ясность уму. Бег помогал освободить сознание от преследующих его образов жертв и позволял сосредоточиться на работе. А размышлять ему приходилось о многом – даже имея на руках фотографии.

Так, например, Вайнера волновала длительность каждого изнасилования. Каждая женщина терпела надругательство на протяжении трех-четырех часов. «Типичный член жюри тут же подумает: “Почему она не кричала? Почему не звала на помощь? Почему не сопротивлялась? Она могла бы хотя бы попытаться сбежать”». И еще его беспокоило то, как много всего О’Лири знал о каждой своей жертве. У присяжных может возникнуть вопрос: «Знала ли она этого мужчину?»

Такого рода соображения отягощают любое расследование. Следователи называют это «нисходящим потоком» – склонностью каждого участника расследования задумываться о том, что подумает об обвинении в изнасиловании следующий человек в цепочке. Начинается этот поток с жертвы, с ее страхов о том, что полицейские могут неодобрительно отозваться о длине ее платья или количестве выпитых рюмок текилы. Далее этот поток заражает самих полицейских, которые думают о том, что скажет прокурор, если не будет найдено никаких физических улик, а будут только лишь показания одного лица против другого. И наконец, процесс захватывает прокурора, который размышляет, как воспримут показания женщины присяжные. На каждой стадии расследования изнасилования возникают свои сомнения.

Вайнер был уверен, что сможет доказать факт преступления – у него, в конце концов, имелись фотографии жертв, сделанные самим насильником. Но процесс осложнял скептицизм, обычно окружавший жертв изнасилования. В частности, Вайнер беспокоился о том, как будут держать себя сами женщины, выступая в роли свидетелей. Выдержат ли они напор агрессивных вопросов? Им придется делиться болезненными интимными подробностями перед залом, полным незнакомых людей, да еще осознавая, что каждое их слово может стать достоянием прессы. Им придется выступать против О’Лири, сидящего всего лишь в паре метров от них. И вообще, согласятся ли они давать показания?

Вайнер понимал, что ему придется как следует подготовиться к судебному разбирательству. В конце концов, ему предстоит сражаться не только со стороной защиты О’Лири. Ему предстоит сражение с сотнями лет судебной истории.

Случаем Мари занимался полицейский департамент, из-за невнимательности и безответственности которого ее саму признали виновной в правонарушении. Но ее дело во многих отношениях было показательным. Судебная система издавна разделяла «столь лелеемые мужские предрассудки о том, что женщины склонны ко лжи», как некогда писала Сьюзан Браунмиллер. В залах суда по всей Америке изначально царило недоверие.

Юрист, оказавший довлеющее влияние на то, как судебная система реагирует на обвинение в изнасиловании, жил четыре столетия назад. Это сэр Мэтью Хейл, современник Оливера Кромвеля и Карла II, ставший в 1671 году главным судьей Англии. Согласно одному описанию он «является самым известным и уважаемым судьей всех времен». В судебных кругах его имя упоминают с почтением. Один из его биографов писал в 1835 году: «В целом же настолько его свершения были великолепны, что и по сию пору, если требуется привести исключительный пример превосходного юриста, ум сразу же, словно игла компаса к северу, обращается к лорду Хейлу». С тех пор в его адрес было высказано немало подобных хвалебных эпитетов.

Хейл, прославившийся благочестием, честностью и здравомыслием, написал обширный двухтомный трактат по уголовным процессам «История прошений Короны». Изнасилование он определял как «гнусное преступление» с многократно цитируемым с тех пор уточнением: «Следует, однако, помнить о том, что такое обвинение легко выдвинуть и трудно доказать, и еще труднее защититься от него обвиненной стороне, пусть она и не настолько виновна».

Уточнение Хейла отражало всеобщие страхи о ложном обвинении – описанном еще в Библии, когда жена Потифара, отвергнутая Иосифом, обвинила того в изнасиловании – и создавало юридическую основу для таких страхов. Хейл описывает случаи двух мужчин, которых, по его мнению, ложно обвинили – одного в изнасиловании четырнадцатилетней девушки предположительно с целью шантажа. Хейл советует присяжным задаться вопросами: «доброй» или «дурной славы» женщина, заявляющая о том, что ее изнасиловали? Кричала ли она? Пыталась ли сопротивляться? Пожаловалась ли непосредственно после события? Поддержали ли ее обвинение другие? Присяжным и судьям следует проявлять бдительность. Хейл предупреждал: гнусность преступления может «пробудить в них столь великое возмущение, что они поспешно перейдут к осуждению человека на основании якобы достоверных показаний, иногда даваемых злонамеренными и лживыми свидетелями».

Этот английский судья вообще любил давать советы, даже не относящиеся к сфере юриспруденции. Для своих внучек он составил письмо на 182 страницах с подробными советами для каждой. Для Мэри: «Если она не сможет управлять величием своего духа, то станет гордой, надменной и мстительной…» Для Фрэнсис: «Если будет сдерживать свои порывы, особенно ко лжи и обману, то из нее выйдет хорошая женщина и домохозяйка». В Энн он разглядел «мягкую натуру» и ввел для нее запрет на пьесы, баллады и меланхолические книги, «ибо они могут оказать слишком глубокое влияние на ее ум».

Судебная система издавна разделяла «столь лелеемые мужские предрассудки о том, что женщины склонны ко лжи».

В своем письме Хейл сурово осуждает окружающий его мир: «Вся природа жителей этого королевства испорчена распущенностью, пьянством, обжорством, блудом, азартными играми, расточительностью и самым глупым и беспутным мотовством…» Особо он порицает молодых женщин: они «учатся быть смелыми» и «громко разговаривать». Они «приучаются красить свои лица, завивать кудри и покупать самые дорогие платья по последней моде. С самого раннего утра и до десяти часов они проводят время у зеркала с гребнем в руках и шкатулкой с румянами; не умея заботиться о себе сами, они вынуждены пользоваться тем, что им предоставляют…» Сетования продолжаются, одно из предложений растягивается на целых 160 слов. Сам Хейл был дважды женат. Ходили слухи, что первая жена ему изменяла; над ним насмехались как над «великим рогоносцем». Английских благородных женщин он называл «погибелью семейств».

«Имеются… свидетельства того, что сэр Мэтью Хейл придерживался еще более невысокого мнения о женщинах даже по сравнению с распространенными тогда взглядами», – пишут Гилберт Гейс и Айван Банн в своей книге «Процесс над ведьмами». В книге описываются подробности события, «пусть и не в значительной степени», но запятнавшего имя Хейла. В 1662 году в Бери-Сент-Эдмундсе Хейл председательствовал на процессе против двух пожилых женщин, обвиненных в колдовстве. Он предупредил присяжных, что ведьмы существуют на самом деле, утверждая, что в Священном Писании содержится много упоминаний о них. После обвинительного вердикта жюри Хейл приговорил Эми Денни и Роуз Каллендер к повешению. (За четыре года до этого он приговорил к смертной казни еще одну «ведьму».) Тридцать лет спустя сохранившийся протокол процесса Хейла послужил моделью для подобных процессов в Массачусетсе. «И действительно, если бы не процесс в Бери-Сент-Эдмундсе, то, возможно, никакой охоты за ведьмами в Салеме и не было бы; события в Салеме до жути схожи с подобным судом в Бери», – пишут Гейс и Банн.

Конечно, авторитет Хейла в процессах над ведьмами сошел на нет вместе с угасанием веры в колдовство. Но его влияние на судебные разбирательства в связи с изнасилованием сохранялось. Хейл умер в 1676 году, но и триста лет спустя многие судьи в Соединенных Штатах усердно внимали его словам. Его высказывание о том, что присяжные в делах об изнасиловании должны помнить о возможности ложного обвинения, даже получило название «Предупреждение Хейла»: «такое обвинение легко выдвинуть и трудно доказать».

16 декабря 1786 года, находясь в Париже, Томас Джефферсон написал письмо Джеймсу Мэдисону. Он жаловался на вывихнутое запястье – «опухоль не спадает», – из-за чего ему приходилось писать с «великой болью». Он сообщал о предстоящей поездке на юг Франции в надежде на излечение с помощью минеральных вод. Он писал о коммерции – о торговле рыбой, мукой, скипидаром и табаком между Соединенными Штатами и Францией. Затем, почти мимоходом, он упоминает о том, что выступает против сурового наказания за изнасилование, поскольку «для женщин такое обвинение становится соблазном, и они могут использовать его как орудие против неверного возлюбленного или средство разочаровать соперницу».

Человек, составивший Декларацию независимости США, писал автору Билля о правах, что следует остерегаться женщин, заявляющих об изнасиловании.

Семь лет спустя в Нью-Йорке произошло событие, показавшее, что зарождающаяся американская судебная система все еще придерживалась советов лорда Хейла по поводу недоверия женщинам. В 1793 году некий Генри Бедлоу был обвинен в изнасиловании Ланы Сойер. Бедлоу был аристократом, которого описывали как «распутника» и «повесу». Сойер была семнадцатилетней швеей, дочерью моряка. Они познакомились на улице, когда к Сойер начали приставать грубияны, а Бедлоу вступился за нее. Он назвался юристом, представился под вымышленным именем Смита и предложил как-нибудь прогуляться. По словам Сойер, через несколько дней вечером он завел ее в бордель и изнасиловал. Он же утверждал, что просто соблазнил ее.

На судебном процессе от имени Бедлоу выступали пять адвокатов. Один предупредил двенадцать присяжных, что это дело вручило «жизнь гражданина в руки женщины, которая может распоряжаться ею по своему усмотрению». Другой сказал: «Любая женщина, кроме откровенно падшей, с презрением отвергла бы то, на чем она настаивает». Третий вопрошал, как «какая-то швея» может рассчитывать на внимание к своей персоне, если речь не идет о «незаконном получении выгоды»? Она сама согласилась прогуляться с ним вечером. «Стоит ли ожидать длительного сопротивления от той, которая сама оставила открытыми подходы к цитадели своего целомудрия?»

Дольше всех из адвокатов выступал Генри Брокхолст Ливингстон, позже ставший членом Верховного суда. (Его назначил Томас Джефферсон.) Обращаясь к жюри, Ливингстон процитировал Хейла – «такое обвинение легко выдвинуть» – и воспользовался его рекомендацией, задав вопрос: была ли Лана Сойер «доброй славы»? И хотя многие свидетели подтвердили добропорядочность девушки, Ливингстон заметил, что «она могла казаться благоразумной внешне, лелея порочность внутри». Лана сказала, что кричала. Но топала ли она ногами? И почему, согласившись отведать мороженого, она не ограничилась одним бокалом и не вернулась домой? «С чего бы девушке, дорожившей своей репутацией, было оставаться с ним на протяжении еще полутора часов?» Ливингстон утверждал, что Сойер выдумала историю об изнасиловании, поняв, что Бедлоу больше не намерен с ней встречаться. «Все вы знаете, насколько велика бывает ревность в женской груди; гневу покинутой женщины неведомы границы».

Судебное заседание длилось пятнадцать часов. Присяжные совещались пятнадцать минут и вынесли вердикт «не виновен».

В XX веке ведущим экспертом в области доказательств по общему праву был Джон Генри Вигмор. Эрудит внушительного вида, владевший двенадцатью языками, помог основать журнал Harvard Law Review и пятнадцать лет был деканом юридического факультета Северо-Западного университета. Профессора-юристы и студенты называли его труд просто «Вигмор о доказательствах», что, конечно, произнести гораздо легче, чем «Трактат об англо-американской системе доказательств в судебных процессах по общему праву с включением всех статутов и судебных решений всех юрисдикций Соединенных Штатов и Канады». Один профессор права из Чикагского университета назвал труд Вигмора «пожалуй, величайшим современным трактатом в области права», утверждая, что его анализ образует «самую современную доказательственную структуру».

Человек, составивший Декларацию независимости США, писал автору Билля о правах, что следует остерегаться женщин, заявляющих об изнасиловании.

Вигмор также интересовался психиатрией и психологией, заслужив репутацию «лучшего друга психологии из юристов». В тех случаях, когда заявляли об изнасиловании, он предлагал использовать сочетание методов психологии и юриспруденции. В третьем издании труда, самом авторитетном, опубликованном в 1940 году, Вигмор дополнил свои рассуждения 1930-х годов о женщинах и доверии к ним. Он воспользовался выражением жившего за полтора столетия до него Генри Брокхолста Ливингстона – «она могла казаться благоразумной внешне, лелея порочность внутри» – и дополнил его ссылкой на Зигмунда Фрейда.

У современных психиатров было достаточно возможностей изучить поведение заблудших девушек и женщин, выступающих в судах по процессам самого разного рода. Их психические комплексы разнообразны и отчасти искажены врожденными дефектами, отчасти болезненными расстройствами или аномальными инстинктами, отчасти неблагоприятной социальной средой, отчасти временными психологическими или эмоциональными состояниями. Одна из форм, которую принимают такие комплексы, – измышление ложных обвинений в сексуальных преступлениях, якобы совершаемых мужчинами. Порочное (назовем его таковым) мышление находит выражение в случайных, но ярко описываемых выдуманных сексуальных эпизодах, в которых женщина оказывается героиней или жертвой. Внешне такие повествования прямолинейны и убедительны. Но реальной жертвой в таких случаях часто оказывается невиновный мужчина…

Говоря вкратце: «Она все выдумала».

«Несомненно, с подобными случаями сталкивался каждый судья и прокурор», – пишет Вигмор.

Далее он приходит к следующему выводу: «Ни одному судье не следует предоставлять дело о сексуальном преступлении на рассмотрение присяжных, прежде чем не будут проанализированы и подтверждены квалифицированным врачом социальная история и психологическое состояние истицы».

Вигмор умер в 1943 году. Сорок лет спустя Ли Бинен – на тот момент общественный адвокат, а позже преподаватель того же Северо-Западного университета – исследовал научные источники, на которых Вигмор строил свои рассуждения, и нашел их недостаточными. Но несмотря на сомнительные исследования и «репрессивную и женоненавистническую позицию», взгляды Вигмора оставались влиятельными среди юристов и судей. «Если и существует единственный источник обеспокоенности правоведов ложными заявлениями о сексуальных преступлениях, то это доктрина Вигмора», – писал Бинен.

Основная посылка этой доктрины – «она вообразила это» – служит лишь вариацией обычного утверждения «она сама этого хотела», издавна произносимого в залах суда и цитируемого в юридической литературе. «Даже если женщина никогда не говорила “да” и даже если она постоянно говорила “нет” и давала достойный отпор до последнего, все равно имеется вероятность, что она была наполовину согласна на изнасилование», – писал в 1842 году Грин Кэрриер Бронсон, судья Верховного суда Нью-Йорка. В 1952 году в опубликованной в «Йельском журнале права» статье говорилось о том, что «многим женщинам» требуются «агрессивные ухаживания со стороны мужчины. Часто их эротическое удовольствие увеличивается или даже зависит от сопровождающей их физической борьбы».

В 1970-х и 1980-х годах широкую поддержку обрело движение феминизма, благодаря чему удалось реформировать законы об изнасиловании по всей стране. Пока Мэрти Годдард и Сьюзан Айрион помогали институализировать набор для сбора улик и посттравматическую терапию, законодательные собрания принимали постановления по защите жертв изнасилований, а суды отказывались от языка и выражений сэра Мэтью Хейла.

Как отмечали некоторые специалисты в области права, отказ следовать рекомендациям Хейла запоздал века на три. Сейчас, когда во многих случаях об изнасиловании вообще не заявляют, его слова о том, что «такое обвинение легко выдвинуть», неверны. Но они были неверны и в его время. До нас дошло много свидетельств, что женщинам приходилось страдать за то, что они посмели кого-то обвинить. В 1670 году в Вирджинии две служанки обвинили своего хозяина в изнасиловании; за это им добавили срок обязательных работ по контракту. В начале XVIII века с промежутком в семь лет заявили об изнасиловании две женщины в штате Мэн. Одну пристыдили за грубость на публике, другую приговорили к пятнадцати ударам кнутом за бесстыдство.

Пусть былая слава Хейла и померкла, его наследие порой всплывает до сих пор. В 2007 году – за год до того, как Мари сообщила об изнасиловании, – член законодательного собрания штата Мэриленд, уголовный защитник и председатель Юридического комитета сослался на предупреждение Хейла во время слушаний по поводу законопроекта об отказе в родительских правах насильникам, жертвы которых забеременели. Этот законодатель, Джозеф Валларио-младший, сказал, что процитировал Хейла в качестве исторического примера. Но его слова, выражаясь заголовком в «Вашингтон пост», вызвали «бурю негодования». Общественная группа противников насилия раскритиковала Валларио за отсылку к «архаичной, женоненавистнической доктрине». Закон не был принят. Десять лет спустя, когда делегат штата Кэтлин Дюма попыталась в девятый раз протащить законопроект, обе палаты законодательного собрания, состоящие целиком из мужчин, не позволили ей это сделать. Так Мэриленд остался одним из шестнадцати штатов, которые не позволяют жертвам изнасилования лишать напавших на них родительских прав.

Одним июльским утром Вайнеру позвонил общественный защитник О’Лири Джеффри Дуган, молодой судебный юрист с тремя годами практики за плечами, и передал сообщение от своего подзащитного.

«Мой клиент хочет признать свою вину. Чтобы все это поскорее закончилось – и для него, и для жертв», – по словам Вайнера, сказал Дуган. Защитник советовал О’Лири отказаться от признания вины, но клиент настаивал на своем. У него было только одно условие. Вайнер должен снять все обвинения, относящиеся к похищению.

Просьба О’Лири удивила Вайнера. Но он догадывался, чем она обусловлена. Вовсе не неожиданной переменой в настроении или чувством вины.

Вайнер знал, что О’Лири нервничает. В разговоре с матерью – все звонки из тюрьмы записывались – О’Лири предположил, что детективы что-то ищут на его компьютере. Он только не знал, что именно они уже нашли.

О’Лири узнал это, когда Вайнер передал находки его общественному защитнику. Вопреки растиражированному сериалами мнению, система правосудия вовсе не обожает сюрпризы. Для проведения расследования перед процессом каждая сторона должна предоставить другой надежные улики. Незадолго до этого Вайнер передал защитнику обнаруженные Эвансом фотографии, и так О’Лири узнал, что полиции уже удалось восстановить кое-какую информацию, указывающую на то, что он – или, по крайней мере, человек с родимым пятном, как у него – насиловал женщин. Из тех файлов, что он считал надежно защищенными системой шифрования.

Его тайные дела выходили наружу.

И все же Вайнер не понимал, что О’Лири получит в результате сделки. Даже если он снимет обвинение в похищении людей, то О’Лири все равно грозит пожизненное. Срок заключения не сократится. В чем же тогда смысл? Почему не попробовать сразиться, несмотря на все доказательства – в конце концов, что он теряет? «Это было необычно», – говорит Вайнер. Как и Эванса, его беспокоил зашифрованный файл «Дрянь» на компьютере О’Лири. Вайнер не был знатоком компьютеров, он даже называл файл «контейнером». Но он понимал, что любому, кто постарался так надежно зашифровать содержимое файла, есть что скрывать. Может, там фотографии других изнасилованных женщин? Или доказательства существования какого-то закрытого мужского клуба, где насилуют женщин и обмениваются их снимками? Детская порнография?

В 1970-х и 1980-х годах широкую поддержку обрело движение феминизма, благодаря чему удалось реформировать законы об изнасиловании по всей стране.

Ему нужно было знать, что находится внутри.

Вайнер позвонил Дугану и сделал встречное предложение. Он согласится на сделку, если О’Лири сообщит пароль от «Дряни». Дуган тут же перезвонил и передал категорическое «нет». Скорость и уверенность ответа усилили подозрения Вайнера.

– Это дало понять, что тут замешано что-то очень важное, – говорит он.

Галбрейт поделилась новостью с Хендершот, Берджессом и Хасселлом в электронном письме от 7 ноября 2011 года: «О’Лири НЕ сообщит код шифрования. ТОЧКА».

Хотя О’Лири не собирался делиться своим секретом, Вайнер полагал, что условия сделки все равно неплохи: снять обвинение в похищении в обмен на признание вины. Перед тем как подписать соглашение, Вайнер проконсультировался в своем офисе с потерпевшими, с каждой наедине.

У каждой была своя реакция. Дорис сомневалась, стоит ли снимать обвинение. Она не боялась предстоящего процесса.

– Она действительно несокрушима. «Я его не боюсь», и все, – вспоминает Вайнер.

Эмбер беспокоилась о том, что о процессе станет известно ее друзьям и родственникам. Сара была эмоционально потрясена и готова принять сделку. Лилли выказывала недоверие. Она была недовольна работой Хасселла – если бы тот расследовал ее случай получше, он мог бы предотвратить изнасилования в Голдене и Уэстминстере.

Вайнер описывал женщинам предстоящий процесс после передачи дела в суд. Публичные показания. Суровый перекрестный допрос. Возможность влияния О’Лири – какими-то своими словами или жестами – на их психическое состояние.

– Сексуальные преступники – величайшие манипуляторы, – предупреждал он их.

Временами кажется, что закон не слишком беспокоится о жертвах преступлений. В строгом юридическом смысле эти преступления были совершены против государства, а не против четырех женщин. Вайнер мог как угодно учитывать их интересы, но не обязан был исполнять их желания – его клиентом была общественность. И О’Лири считался невиновным, пока не будет доказано обратное. Судья и адвокаты будут с уважением относиться к его праву на честное разбирательство.

– Иногда это обескураживает. Кажется, что все внимание обращено не на вас, а на вашего обидчика, – говорил Вайнер женщинам. – Но не волнуйтесь, для нас не все потеряно.

В конечном счете все женщины согласились на то, чтобы О’Лири добровольно признал себя виновным. Это избавило бы их от необходимости выставлять напоказ свою личную жизнь во время процесса. И О’Лири все равно бы грозило долгое тюремное заключение, точный срок которого должен был назвать судья.

Прежде чем подписать соглашение, Вайнер поинтересовался еще раз, сообщит ли О’Лири пароль.

И снова пришел ответ: «Нет».

Приговор О’Лири зачитывался холодным декабрьским днем в высоком здании суда округа Джефферсон. Его стеклянный купол можно было увидеть из жилого комплекса, в котором О’Лири почти за год до того изнасиловал Эмбер. Легко было представить, как насильник любовался его очертанием на фоне покрытых снегом Скалистых гор во время долгих часов наблюдения за жертвой.

Небольшой зал в серо-коричневых тонах был под завязку набит народом. Здесь присутствовали Галбрейт, Хендершот, Берджесс и Грузинг. Как и Эллис с Шимамото. Лилли и Дорис сидели с одной стороны. Мать О’Лири, его отчим и сестра – с другой. О’Лири сидел перед ними за длинным блестящим столом, чуть в отдалении от судьи. На нем была черная рубашка с толстым поясом безопасности. Его волосы были коротко острижены, вытянутое бледное лицо каждые несколько минут сильно сокращалось – нервный тик стягивал все мышцы к носу.

Открыл заседание судья Филип Макналти, лысеющий, седовласый мужчина. За пятнадцать лет работы в суде он заслужил репутацию честного, сострадающего и сохраняющего неизменное спокойствие человека. Поднявшись с места, судья описал, как О’Лири начал свои злодеяния с нападения на Дорис в Ороре. Как ему не удалось изнасиловать Лилли в Лейквуде. Как он купил пистолет, ограбив Сару в ее квартире в Уэстминстере. Как направлял похожий пистолет на Эмбер в Голдене. Для О’Лири насилие стало своего рода работой – работой, которая ему нравилась. Таких людей следует изолировать от общества. Насколько понимал Вайнер, О’Лири заслужил как минимум 294 года тюремного заключения.

Накануне вечером Вайнер предоставил судье увеличенные фотографии жертв, отчасти отредактированные, чтобы скрыть их личность.

– Посмотрите на лица этих жертв, подумайте, через какую боль и пытки им пришлось пройти. Сделанное им невозможно возместить и исправить, – сказал он Макналти.

Вайнер сообщил судье, что на момент ареста О’Лири планировал еще одно нападение в пригороде Денвера. Следователи нашли его записи.

– Он был хищником, волком, – сказал Вайнер.

Далее выступили жертвы О’Лири. Галбрейт и Хендершот зачитали заявления Эмбер и Сары.

Эмбер писала о том, что изнасилование перевернуло ее жизнь. Она установила три замка на входной двери и теперь всегда запирала их, возвращаясь домой. Раньше она спала с открытыми окнами, чтобы насладиться летним ветерком. Теперь же окна всегда были закрыты. Выходные дни пробуждали ужасные воспоминания. Все в спальне напоминало ей об изнасиловании.

– Я до сих пор пытаюсь забыть подробности случившегося и жить дальше, но мне повезло, что человека, сотворившего такое со мной, нашли. Мне больше не придется жить в страхе, – писала она.

Сара на момент нападения только начинала обретать уверенность после череды жизненных потрясений. Незадолго до этого умер ее муж, и она переехала в новую квартиру. Сара считала, что ее телефонную линию прослушивали. Была уверена, что хакеры взломали ее электронную почту. Пугалась всякий раз, когда видела соседа сверху, такого же телосложения, что и изнасиловавший ее мужчина. Она называла это «жизненными потерями» – потерей свободы и безопасности, доверия и спокойствия.

– Это событие не сразило меня, а лишь подкосило на время. Но я встала на ноги. Теперь мне приходится быть более бдительной, но я до сих пор жива и занимаюсь своими делами.

Закончив читать заявление Сары, Хендершот обратилась к судье. У нее была необычная просьба, которую она высказывала лишь несколько раз за всю свою службу. Может ли она высказать свои собственные замечания? Судья согласился.

Хендершот повернулась к судье, но смотрела на скамью обвиняемых, постаравшись встретиться взглядом с О’Лири.

– Сэр, это преступление оказало глубокое влияние на мою жизнь как в личном, так и в профессиональном плане, – начала она. – Мистер О’Лири продемонстрировал просто непостижимый уровень самодовольства и презрения. Каждое нападение отражало его полное пренебрежение общественными ценностями и морально-этическими нормами.

Хендершот попросила судью назначить О’Лири пожизненное заключение.

Потом выступили женщины, подвергшиеся нападению в Лейквуде и Ороре. Лилли сказала судье, что она духовный человек, посвятивший себя молитвам и служению всему сущему в мире. Но после нападения ей было трудно обрести себя прежнюю. Она отдалилась от друзей. Наняла вооруженных охранников для защиты дома. Счета, выставленные ей за медицинские услуги, достигли десятков тысяч долларов. У нее не было страховки. Ей постоянно названивали коллекторы или приезжали домой, чтобы потребовать оплаты долгов.

– Мне было трудно заснуть. Меня мучили кошмары. Я получила огромную травму, – сказала Лилли.

Она заявила судье, что, по ее мнению, О’Лири необходима помощь, и назвала его «запутавшимся человеческим существом». Но она также считала, что его нужно отправить за решетку до конца жизни. Это будет триумф правосудия, посвященный всем женщинам, пострадавшим от его жестокости.

Для О’Лири насилие стало своего рода работой – работой, которая ему нравилась.

– Я постепенно восстанавливаюсь, все восстанавливаются. Эти события, они изменили всех нас. Мы сейчас стараемся заново найти себя.

Далее слово было предоставлено Дорис, которой к тому времени исполнилось шестьдесят семь лет. Женщина описала ужасы, испытанные ею во время нападения. После него она установила сигнализацию и включала ее каждый раз, когда принимала душ. Она описала, как посещала больницу, чтобы сдать анализы и убедиться, что не заразилась ВИЧ.

– Каждый раз при ожидании результатов меня охватывало чувство беспокойства и тревоги. – Внешне она продолжала вести обычную жизнь. Но ей требовалась психологическая помощь. – Ни для кого не проходит такое без эмоциональных потрясений, – сказала она суду.

Ближе к концу своей речи Дорис повернулась к О’Лири и спросила напрямую, как он ее нашел. Почему он приехал в Орору? Были ли у него знакомые или родственники в ее районе, которых ей следовало опасаться? Следует ли ей опасаться их сейчас?

– Почему я оказалась такой уязвимой? – спросила она изнасиловавшего ее мужчину.

Первым со стороны защиты выступил сам Марк О’Лири.

– Я стою здесь, потому что заслуживаю находиться в тюрьме, – начал он. – Пожалуй, я знаю это лучше любого другого человека в зале. И давно знал. Я сексуальный насильник, и я не контролирую себя.

О’Лири сообщил суду, что он хочет извиниться. И объяснить свое поведение. Он описал, как страдает от неконтролируемых порывов, заставляющих его нападать на женщин. Он сражался с ними еще в детстве. У него была хорошая, любящая семья, счастливое детство.

– И все же меня привлекало то, что я презирал всю свою жизнь. Как вы видите, я не смог до конца побороть желание и проиграл. И в ходе борьбы потерял нечто большее, чем свою жизнь. Я испортил жизнь другим людям. Не знаю, что послужило причиной, – продолжил он.

О’Лири не стал цитировать Юнга. Не стал рассуждать о дуализме или почерпнутых из книг оккультных теориях. Он выражался простым языком.

– Звучит банально, но в каком-то смысле это действительно история доктора Джекила и мистера Хайда в реальности.

О’Лири сказал Макналти, что не ожидает жалости к себе. Но надеется, что люди поймут – если не его, то подобных ему.

– Многие назвали бы меня чудовищем. Но все гораздо сложнее.

О’Лири обратился к Дорис, чтобы ответить на ее вопрос. Он нашел ее имя на сайте социальной сети. Так вот просто. Ей не нужно никого бояться в своем районе.

– Ужасная реальность заключается в том, что для меня это была, знаете, просто подвернувшаяся возможность; да, отвратительная, и я это понимаю, но такова правда. Лично вы мне ничего плохого не сделали.

Все это время мать О’Лири сидела и внимательно слушала его. Она не сомневалась в виновности Марка. Но никогда не слышала о его тайных детских фантазиях. Он никогда не говорил ей, что в нем существуют два разных человека. Никогда не говорил, что преследует женщин.

Шери Шимамото сидела непосредственно за матерью О’Лири. Она заметила, что та держит в руках несколько листов бумаги – по всей видимости, наброски своей речи, в которых хочет отметить его положительные качества и попросить суд о снисхождении. Но от внимания Шимамото не укрылось, что во время речи О’Лири мать смяла эти бумаги и скатала их в шар.

Встав, чтобы обратиться к присутствующим, мать О’Лири сказала, что потрясена арестом своего старшего сына. Марк был счастливым ребенком – общительным, любящим игры, обожавшим животных.

– Получи я хоть какой-нибудь намек на то, что он страдает, мы бы сделали все возможное, чтобы помочь ему… Но, знаете, мы просто ничего не замечали.

Возможно, это как-то связано с его службой в армии. После увольнения он казался другим человеком, более темным и замкнутым. Ей кажется, что он психически нездоров, и она надеется, что ему окажут помощь в тюрьме.

Мать О’Лири поделилась с судом своими болезненными воспоминаниями. Она и сама в пятнадцать лет стала жертвой насилия. Это случилось на вечеринке в 1963 году. Никто не говорил о сексе. Никто не упоминал изнасилование. Она обсудила этот случай только с дочерью, но не с Майклом и Марком. Теперь она об этом жалеет. Возможно, они могли бы о многом поговорить. Она сказала жертвам, что понимает их страдания, и попросила проявить милосердие к ее сыну. О себе же она сказала следующее:

– Мне, как матери, говорят: «Вы не можете винить себя за это». Почему не могу? Я его мать. Я его воспитала. В любом случае я оказывала на него влияние если не своими поступками, то бездействием.

Потом к судье обратился Дуган, защитник О’Лири. По оценкам Дугана, Макналти мог приговорить О’Лири к минимальному заключению на срок в двадцать шесть лет. Он тоже попросил о снисхождении.

Настал черед выступить судье.

– Мистер О’Лири, позвольте сначала обратиться к вам, – начал Макналти. – Вы сказали, что вас с полным правом могут ненавидеть и называть чудовищем. Моя задача – не осуждать вас. Моя задача – осуждать ваши поступки.

Макналти признал, что обвинения против О’Лири таковы, что допускают самый широкий спектр наказаний. Он отметил отсутствие предыдущих судимостей, признание вины и раскаяние.

– Полагаю, что вы были искренни в своем заявлении, – сказал Макналти.

Потом судья предъявил доказательства против О’Лири. Выслеживание. Орудия изнасилования.

– Самые отвратительные из всех – это улики, созданные лично вами, – сказал он О’Лири. – Это фотографии насилуемых женщин. Я посмотрел на их лица и увидел гнев и страх, отчаяние и безнадежность. И я подумал: если отвратительно даже просто смотреть на них, как кто-то мог нажать на кнопку, чтобы сделать такие снимки?

Чтобы вынести соответствующий приговор, Макналти пришлось сравнить преступления О’Лири с другими, которые ему доводилось рассматривать прежде. До сих пор Макналти не видел ничего настолько омерзительного.

– Сэр, вы выслеживали своих будущих жертв, как если бы они были вашей добычей, а затем часами подчиняли их своей воле, заставляя выполнять неописуемые действия, – произнес он более низким и ровным голосом. – В данном случае ваши поступки – несомненное зло.

Звучит банально, но в каком-то смысле это действительно история доктора Джекила и мистера Хайда в реальности.

Макналти заявил, что О’Лири утратил свою привилегию находиться в свободном обществе. Он приговаривает его к максимально возможному наказанию.

К 327½ годам тюремного заключения.

О’Лири никогда не выйдет на свободу.

Несколько дней спустя, сидя в своей камере во внушительном, окруженном колючей проволокой центре заключения Управления исправительных учреждений штата Колорадо, О’Лири высказал необычное предложение. Он согласен обсудить свои преступления со следователями без присутствия адвоката. Ему хотелось бы чем-то помочь жертвам его преступлений. Только с одним условием: Галбрейт на встрече не будет. По его словам, в присутствии женщины ему было бы неудобно говорить.

Встретиться с ним вызвался Грузинг. За десять прошедших с ареста месяцев полицейские обнаружили доказательства по меньшей мере одного сексуального преступления, совершенного в штате Вашингтон и определенно связанного с О’Лири. Но связать его с другими преступлениями не удалось. Расследование изнасилований в Канзасе зашло в тупик, и впоследствии они так и остались нерешенными. Файл «Дрянь» оставался зашифрованным. Грузинг не был уверен, что ему удастся что-то вытянуть из О’Лири. Но однажды специалист по полиграфу в ФБР дал ему полезный совет: «Чем больше и дольше они говорят, тем лучше для нас». Такова была цель Грузинга. Разговорить О’Лири.

Через неделю после объявления приговора, 15 декабря 2011 года в 11:15 Грузинг сидел напротив О’Лири в узком помещении с белыми стенами из шлакобетона с черными звукоизоляционными панелями. Грузинг был в черной рубашке-поло, зеленых брюках и треккинговых ботинках. На О’Лири был красный комбинезон, открытый у горла, с проглядывающей белой футболкой. Волосы ему обрили. Мышцы лица то и дело сильно сокращались.

Когда Грузинг уселся перед ним, О’Лири скрестил руки и заявил, что не так уж и хочет разговаривать. Сказал, что передумал. С ним якобы плохо обращались в камере предварительного заключения, и охранник грозился перевести его в карцер.

– Сейчас у меня не слишком подходящее настроение для разговора, – сказал он.

Грузинг, как всегда, основательно подготовился. Он проанализировал, как О’Лири после каждого нападения чему-то учился. Насколько тщательно продумывал свой план. Насколько упорно работал, чтобы скрыть следы.

– Этот человек мог бы гордиться своей работой, – пришло в голову Грузингу. Такой человек сочтет лестью, когда его попросят поделиться секретами мастерства.

– Ты довольно умелый насильник, далеко не самый последний в криминальном мире, и нам бы хотелось изучить твои методы, – начал Грузинг свою речь.

Он сделал О’Лири предложение. Возможно, он будет не против поговорить с составителем психологических портретов из прославленного отдела поведенческого анализа.

О’Лири заерзал на стуле и сказал:

– Ну, я мог бы многое вам поведать.

Следующие четыре часа О’Лири говорил без остановки, словно читал лекцию об изнасиловании единственному жадно внимающему ученику. Грузинг склонялся вперед, время от времени записывал что-то в блокнот и иногда вставлял замечания о том, как действовали следователи. Дополнительного поощрения О’Лири почти не требовалось.

– Каждый раз после успешного нападения мне казалось, что я только что отведал ужин на День благодарения, – сказал он, откинувшись на спинку стула.

Описывая каждое изнасилование, О’Лири задерживался на деталях. Дорис усмирила его пыл.

– Я ушел раньше, чем, пожалуй, при обычных обстоятельствах, потому что она сказала пару вещей, которые меня действительно задели.

Свои рассуждения о «волках» и «браво» в разговоре с Эмбер он снисходительно назвал «чушью». По его признанию, всякие такие беседы были в основном лишь способом заполнить перерывы между изнасилованиями.

– Если бы мы встретились при других обстоятельствах, возможно, могли бы неплохо поладить.

Сару он искренне жалел. Он напал на нее после неудачи с Лилли.

– Ей довелось встретиться со мной в самый худший из моментов.

О’Лири восхищался решением Лилли сбежать, принятым за доли секунды. «Меня это страшно разозлило. Но в то же время даже немного развеселило. Умная женщина. У нее был единственный шанс, и она им воспользовалась». Еще его поразил эпизод, случившийся, когда он только выслеживал Лилли. Однажды ночью он стоял на карнизе и вглядывался в ее окно, когда услышал какой-то шум.

«Это еще что такое?» – промелькнуло у него в голове. Он поднял глаза и увидел, что с крыши прямо на него смотрит серая лисица. Он махнул рукой, чтобы прогнать ее, но лиса не пошевелилась. О’Лири решил ретироваться и направился к своему пикапу. Лиса последовала за ним. Она подождала, пока он усядется в машину, и не уходила, пока он не тронулся с места. Возможно, у Лилли действительно имелся какой-то дух-защитник в виде животного.

– В этом мире много такого, о чем мы даже не подозреваем, – сделал вывод О’Лири.

Кое-что из рассказанного им действительно могло бы пригодиться правоохранительным органам. О’Лири описывал методы, благодаря которым ему удавалось избегать внимания полиции. Он знал, что у армии имеется образец его ДНК, и беспокоился о том, что полицейские могут получить доступ к записям и опознать его. Поэтому он старался уничтожать генетические следы. Конечно, он знал, что полностью избавиться от них невозможно.

– Технологии не победить, – сказал он Грузингу.

О’Лири вспомнил момент, когда Грузинг с еще одним полицейским постучались в дверь дома 65 по Харлан-стрит и он открыл им. Грузинг тогда показал ему фальшивый портрет-набросок подозреваемого в грабежах. О’Лири подумал, что это уловка, чтобы получить отпечатки его пальцев, но все равно взял в руки ламинированный лист бумаги. Он чувствовал себя в безопасности. Отправляясь на преступление, он всегда надевал перчатки.

«Я просто не мог оставить отпечатки пальцев», – думал он про себя.

О’Лири понял, что различные отделения полиции часто не контактируют между собой и поэтому намеренно совершал изнасилования в разных юрисдикциях.

– Чтобы держать вас подальше от моего следа, понимаете, – объяснил он. В Вашингтоне это отлично сработало. Полицейские Линвуда упустили свой шанс. – Если бы они там, в Вашингтоне, уделили делу чуть больше внимания, мною бы, наверное, заинтересовались гораздо раньше.

После изнасилования слишком поздно искать хищника. В этой фазе цикла он успокаивается и залегает на дно.

Он посоветовал полицейским составлять карты сообщений о подозрительных личностях. После изнасилования слишком поздно искать хищника. В этой фазе цикла он успокаивается и залегает на дно.

– Почти всегда вы проявляли наибольшую бдительность, когда я становился нормальным, – сказал О’Лири, откинулся на спинку стула и рассмеялся. – Наш график не совпадал.

– Тем хуже для нас, – заметил Грузинг.

– Ну да, – согласился О’Лири.

Затем резко сменил тему и принялся жаловаться. Он боролся с искушением всю свою жизнь. Боролся и проиграл. И он не один такой. Существуют и другие, ведущие бесплодную борьбу с чудовищем внутри. Борьбу, которая не закончится ничем хорошим.

– Некоторых можно остановить, только если у них на пороге объявится некто вроде вас, – сказал он Грузингу. – После этого они становятся всего лишь воплощением образа «плохих парней». О них говорят в различных средствах массовой информации. Их семейная жизнь заканчивается крахом. Их сажают в клетку, и в них тычут палкой всякий раз, как обществу понадобится фигура злодея.

О’Лири завел руки за голову.

– Таких людей показывают в различных шоу и сериалах, вроде «Мыслить, как преступник», «Декстер» или «Закон и порядок: Специальный корпус». Смотреть это готовы все. Пока катастрофа не случится прямо у их дверей, всем нравится поглазеть на что-то страшное, возбуждающее. Их кормят страшилками, а они едят это как миленькие. И расхватывают книги.

О’Лири вдруг резко замолчал, как будто погрузился в себя, и принялся рассматривать пол.

– У всех нас есть какие-то прирожденные склонности, – сказал Грузинг. – Ваши предоставляют мне работу.

Грузинг встал, чтобы выйти. О’Лири поднял голову и махнул рукой в сторону зеркала на дальней стене помещения для допросов.

– Там их целая толпа, да?

– Только Стейси Галбрейт.

О’Лири опустил голову на руки.

– Я так и знал, – сказал он, а потом повернулся к стеклу, за которым скрывалась Галбрейт. – Привет, Стейси! – протянул он неестественным тоном. – Наверно, тебе так хотелось убить меня.

– Сюда запрещается проносить оружие, – вмешался Грузинг.

– Я о моменте, когда она наставила на меня пистолет в дверях моего дома.

Грузинг покачал головой:

– Ну, после этого пришлось бы заполнять кучу бумаг.

У стоявшей по другую сторону зеркала Галбрейт пробежал холодок по спине. Ночью впервые за все расследование этого дела она с трудом смогла заснуть.

Эпилог

За рулем трейлера

2011 —

Несмотря на пережитое потрясение, сержант Мэйсон не оставил службу в полиции.

– Я принял такое решение, потому что не хочу, чтобы обо мне судили только по этому случаю. Я усвоил урок и стал лучше.

Мы встретились с Мэйсоном у полицейского участка Линвуда в декабре 2015 года и разговаривали в той же комнате, где он допрашивал Мари семью годами ранее – сидя за тем же столом, по которому жертва стучала кулаком, настаивая на том, что ее действительно изнасиловали. Мэйсон объяснял свои сомнения тем, что менеджер проекта «Лестница» упомянул о желании Мари переехать в другую квартиру, и скептицизмом Пегги, высказанным ею на следующий день после изнасилования.

– Эти люди знали о ней гораздо больше, чем я, – сказал Мэйсон.

Мэйсона не наказали за дело с Мари. В последующие годы его служба в полиции была признана заслуживающей одобрения.

– Думаю, на такой работе у каждого, сколько бы он ни прослужил, найдутся за плечами случаи, которые могли бы повлиять на карьеру. Которые закаляют или что-то вроде того, – сказал нам Мэйсон. Случай с Мари научил его быть более открытым, свободным в мышлении, сомневаться, когда это нужно. – Никто не приходит в правоохранительные органы только с единственной целью положить конец гонениям на кого-то.

Мы спросили Мэйсона о Пегги.

– Она сообщила информацию, которая, по ее мнению, была важной, – ответил он. Она считала, что поступает как добропорядочный гражданин. Мэйсон был благодарен ей за звонок. Вся вина за то, что он воспользовался информацией не так, как нужно, лежит исключительно на нем. – Я понял ее неправильно.

Мы спросили о Мари. Мы рассказали Мэйсону, что она задумывается над тем, какую роль сама сыграла во всей этой истории и каких ошибок могла бы избежать.

– Никаких ошибок. Просто я виноват. Вот и все, – ответил Мэйсон. – От нее не требовалось убеждать меня. Это я должен был во всем разобраться, а я не разобрался.

– Когда вы вспоминаете об этом случае, что вам кажется самым неприятным? – спросили мы.

– Несколько фактов, – вздохнул он. – Но, возможно, самое неприятное это… это представлять себе, через что пришлось пройти Мари, когда она рассказала о случившемся. Да…

– Вы часто вспоминаете о ней?

Прошли пять, десять, пятнадцать секунд, а Мэйсон продолжал молчать. Словно собирался с мыслями. Лишь через полторы минуты он заговорил снова:

– А можно выйти?

– Конечно.

– Мне просто нужно выпить воды.

И он вышел из помещения.

Вернувшись, Мэйсон продолжил:

– Да, часто вспоминаю. В разное время по-разному. В течение дня, посещая родственников в другом штате – в зависимости от многого. Вспоминая о Мари, я в основном думаю о том, чем она занимается сейчас. Надеюсь, с ней все в порядке.

Постановление суда о признании Мари виновной в подаче ложного заявления было аннулировано весной 2011 года. Папка с делом была опечатана, все упоминания о нем удалены. Но Мари понимала, что если стереть историю, это не значит, что она не повторится. Поэтому в июне 2013 года она подала иск о нарушении гражданских прав против Линвуда в Окружной суд США.

– Может, после этого они изменят свои правила, чтобы ни с какой другой женщиной больше так не обращались, как со мной, – говорит Мари.

Среди ответчиков были городская администрация; два полицейских детектива – Мэйсон и Риттгарн; некоммерческая организация «Кокун Хаус», осуществлявшая проект «Лестница»; и менеджеры проекта, Джана и Уэйн. В иске заявлялось, что полицейские допрашивали Мари, не зачитав ей права; что департамент не подготовил своих сотрудников к работе с жертвами изнасилования; и что «Кокун Хаус» действовал сообща с полицией, не предоставив ей адвоката. Адвокаты ответчиков ответили на это, что, когда полицейские доставляли Мари в участок для опроса, она не была под арестом. Мари могла свободно перемещаться, поэтому детективы не были обязаны соблюдать правило Миранды. «Кокун Хаус» же признал, что Джана и Уэйн не помогли Мари найти адвоката. Но это и не входило в их обязанности, утверждали юристы.

Один из аргументов защиты имел особое значение. В случае успеха он мог бы развалить все остальные обвинения. Мари слишком долго ждала, прежде чем подавать иск. Юристы защиты утверждали, что срок подачи заявления о нарушении гражданских прав на федеральном уровне – три года; и этот срок следует отсчитывать от августа 2008 года, когда Мари допросили и когда ей было предъявлено обвинение в подаче ложного заявления. Это было основание для отклонения иска.

Мари этот аргумент казался нелепым.

– Невозможно что-либо сделать, когда тебе не верят, – говорит она. Она что, должна была подать иск до того, как арест О’Лири стал основанием для его подачи? Тем не менее такое заявление озадачило ее адвоката Х. Ричмонда Фишера. Он сравнил ситуацию Мари с ситуацией пациента, который спустя годы узнает, что во время операции ему из раны забыли извлечь тампон. Закон не должен наказывать пациента за бездействие в течение срока, прошедшего с момента операции до обнаружения этого факта. Точно так же закон не должен наказывать Мари, беря в расчет время от ее задержания до ареста О’Лири.

В декабре 2013 года Мари и Линвуд договорились о досудебном примирении при участии посредника. Обе стороны написали посреднику заранее. Фишер сообщил, что Мари хочет получить пять миллионов долларов. Юристы Линвуда сообщили, что она вряд ли получит компенсацию, «даже примерно приближающуюся к шестизначной сумме, не говоря уже о семизначной». За две недели до Рождества посредник позвонил обеим сторонам, чтобы они обсудили все при личной встрече. Полицейские и Мари находились в разных помещениях, пока юристы обговаривали их условия и предложения. Затем Мари вызвали и попросили изложить свою историю двум высокопоставленным лицам из полицейского департамента Линвуда. Она описала, через что ей пришлось пройти, и спросила, как бы им понравилось, если бы подобное произошло с их дочерьми. Оба извинились, признали ошибки департамента и пообещали впредь быть лучше.

Мари не получила пяти миллионов долларов. Они договорились с Линвудом о 150 тысячах. «Было принято решение исходя из управления рисками», – сообщил один из юристов Линвуда журналистам. Мари также отдельно договорилась с «Кокун Хаус» о компенсации, размер которой не уточнялся.

О Риттгарне – детективе, который угрожал посадить ее в тюрьму и который впоследствии переехал в Южную Калифорнию – Мари ничего не слышала. Но после подачи иска с ним по телефону связался журналист из «Сиэтл Таймз». «Риттгарн… сказал, что он не знал об иске, – докладывал журналист. – Поначалу он даже не мог вспомнить это дело, за исключением того, что в нем был замешан “тот парень из Колорадо”».

Город же в конечном счете заплатил 25 тысяч долларов.

– Мы совершили огромную ошибку, – сказал нам коммандер линвудской полиции Стив Райдер. – Ужасную ошибку. Это была «проверка на вшивость»…

Неправильное развитие событий… неправильные предположения… неправильные выводы… Мы знали, что она должна была испытать во время того жестокого нападения – и стали уверять ее, что она лжет?

При угрозе скандала многие полицейские департаменты принимают своего рода антикризисные меры. Стоит им совершить крупную ошибку в каком-то серьезном деле, и они переходят к глухой обороне, отказываясь что-либо признавать, не говоря уже о том, чтобы извиниться. Но полицейский департамент Линвуда оказался исключением. В 2011 году после ареста Марка О’Лири начальник полиции приказал провести две проверки – одну внутреннюю, одну внешнюю, чтобы определить, что пошло не так во время расследования. Департамент Линвуда предпочел признать свои ошибки и научиться чему-то на них.

Внутренний отчет на семь страниц составили коммандер и сержант полиции Линвуда, не работавшие над тем злополучным делом. Фразы в их отчете были несколько смягчены – например, говорилось, что следователи пришли к «некорректному решению», но в целом передавали ситуацию верно. Детективы придали слишком много веса небольшим расхождениям в разных высказываниях Мари и сомнениям Пегги. После того как их сомнения усилились, они допросили Мари, вместо того, чтобы просто побеседовать с ней. Когда Мари призналась, «были предприняты поспешные меры по выдвижению обвинения с целью закрыть дело». Когда Мари попыталась взять свои слова обратно, детектив Риттгарн стал угрожать ей.

Внешний отчет описывал ситуацию в схожем ключе, но в более обличающем стиле. Экспертную оценку составил помощник шерифа округа Снохомиш, сержант Грегг Ринта, который, в отличие от Мэйсона, обладал значительным опытом в расследовании изнасилований. Пять лет он возглавлял особую оперативную группу при шерифе, расследовавшую до семисот случаев в год, в том числе преступления на сексуальной почве против взрослых и детей.

«По большей части в этом деле вовсе не проводилось никакого расследования, – писал Ринта в своем докладе на четырнадцать страниц. – По непонятным для меня причинам в фокусе внимания оказался этот вопрос [стоит ли доверять Мари], а то, что указывало на серьезное преступление, полностью игнорировалось». Ринта перечислил все случаи, когда Мари, спавшей всего один час, приходилось описывать изнасилование. Со стороны Мэйсона было необязательно и даже жестоко заставлять ее излагать все это еще и в письменном виде. «Таким образом, ее заставили рассказать о случившемся уже в ПЯТЫЙ раз». Имея на руках несколько версий, Мэйсон преувеличил «незначительные расхождения», свойственные жертвам травматических событий, и раздул их до серьезных масштабов. Что касается сомнений Пегги, Мэйсон вообще не должен был упоминать их в отчете. Чье бы то ни было мнение, не подкрепленное доказательствами, «не имеет абсолютно никакого отношения к расследованию», – писал Ринта.

В своем докладе Ринта подчеркивает, что не понимает ни самих детективов, ни их логики. Он не может представить, чтобы следователи до такой степени равнодушно отнеслись к травме, о которой сообщила Мари. Он не понимает, как можно было не проявить сострадания. Об эпизоде, когда детективы обвинили Мари во лжи, Ринта писал:

Манеру, в которой сержант Мэйсон и детектив Риттгарн общались с ней, можно охарактеризовать только как запугивание и принуждение. Об этом тяжело читать, и трудно понять такого рода поведение со стороны опытных полицейских, служащих в департаменте полиции. Если бы их слова не были запротоколированы в отчете, я бы не поверил, что такое действительно имело место.

Неудивительно, что при таком психологическом давлении Мари призналась во лжи, несмотря на свою невиновность.

Еще хуже следователи повели себя через четыре дня, когда Риттгарн угрожал Мари тюремным заключением и говорил, что она потеряет жилье. «Такие грубые высказывания в высшей степени непрофессиональны и являются принуждением. Не могу представить себе никаких оправданий таким высказываниям».

Ринта вкратце изложил то, что произошло далее: полицейские сопроводили Мари на первый этаж, где передали ее двум менеджерам проекта «Лестница». Менеджеры в присутствии двух служащих полиции спросили девушку, действительно ли ее изнасиловали. Мари ответила, что нет.

«Могу предположить, что все это было подстроено специально, чтобы оказать давление на девушку и вынудить ее сказать “правду”, – писал Ринта. – Трудно вообразить, что в такой момент чувствовала жертва».

Райдер утверждает, что дело Мари привело к изменениям в полицейском департаменте Линвуда. Детективы прошли дополнительную подготовку, где обучались обращаться с жертвами изнасилований и травмирующих событий. Они изучали протокол Международной полицейской ассоциации – руководство, составленное Джоуэнн Аршамбо, – в котором говорится о том, как доверять жертвам, как проявлять уважение к ним и не переходить к поспешным выводам, как предоставлять жертвам право самим выбирать, когда и где их будут опрашивать. Жертвы изнасилования должны получить немедленную помощь адвокатов в местном медицинском центре. Следователи должны иметь на руках «исчерпывающие доказательства», прежде чем сомневаться в истинности заявления об изнасиловании. Обвинение в ложном заявлении должны проанализировать вышестоящие официальные лица.

Департамент Линвуда предпочел признать свои ошибки и научиться чему-то на них.

– Мы многому научились, – говорит Райдер. – И не хотим, чтобы подобное повторилось с кем-то еще.

Согласно переданной в ФБР статистике в 2008 году случай Мари стал одним из четырех, признанных полицией Линвуда необоснованными. За 5 лет, с 2008 по 2012 год, департамент объявил необоснованными 47 сообщений об изнасиловании, что составляет 21,3 процента всех случаев. Это в пять раз больше общенационального показателя в 4,3 процента за тот же период для агентств, действующих на территориях примерно с такой же численностью населения. Райдер утверждает, что после случая с Мари в его департаменте не выносят поспешных решений.

– Я бы даже сказал, что мы расследуем дела более тщательно, чем многие другие департаменты. Теперь, прежде чем закрыть дело, мы все очень внимательно проверяем, – говорит Райдер и добавляет: – Каждый из нас запомнит этот случай навсегда.

Одним холодным ноябрьским днем – синоптики обещали снежную бурю, но она так и не разразилась – мы отправились из Денвера на северо-восток штата Колорадо, к границе с Небраской. Тюрьма в Исправительном центре Стерлинга похожа на многие другие подобные заведения – низкое вытянутое здание, окруженное стенами со спиральной колючей проволокой. Нас провели через три проема с раздвижными дверьми, плотно закрывавшимися за нашими спинами, по длинному коридору в помещение для посетителей.

Марк О’Лири был одет в зеленый тюремный костюм с бейсболкой. Подбородок и щеки покрывала щетина. По сравнению с фотографией его лицо казалось более массивным и плотным. Временами оно сокращалось, как если бы к векам были присоединены электрические приводы. Руки он держал преимущественно на коленях, стуча друг о друга большими пальцами.

– Я много читаю, – поведал он нам о том, чем занимается в тюрьме.

Читал он преимущественно философскую, научную или психологическую литературу.

– Или это метафизика, вроде даосизма… в последнее время я медитирую… Стараюсь не позволять мыслям отвлекать меня… Стал даже заниматься шитьем.

Родственники посещали его, возможно, пару раз в месяц. Они не знали о монстре у него внутри, до того как О’Лири выступил на судебном заседании.

– Я долго, десятилетиями учился скрывать его. И это у меня неплохо получалось.

Мы спросили О’Лири, совершал ли он преступления, о которых не знает полиция?

– Ничего более серьезного, чем проникновение в чужой дом.

Ставили ли ему когда-нибудь официально психиатрический диагноз? Он ответил, что нет.

– Суд считает, что, раз я связно говорю и не пишу какую-то дичь в тетради, я должен быть совершенно нормальным. Но если врываться в чужие дома и театрально насиловать женщин не психическое заболевание, то с определением таких заболеваний явно что-то не так.

О’Лири задается вопросом, можно ли было остановить его много лет назад, если бы существовала какая-нибудь программа поддержки мальчиков и юношей, испытывающих подобные, отклоняющиеся от нормы фантазии.

– Нет никакого безопасного прибежища для человека, находящегося на грани или знающего, что он вот-вот свернет не туда. Куда он мог бы прийти и сказать: «Мне нужна помощь».

Успех такой программы зависел бы от советников, которые понимали бы тягу к насилию у подобных ему людей.

– Неважно, даже если у вас на стене висят двадцать дипломов, эксперт ли вы в криминологии, психологии или в чем-то еще – я все равно полностью никогда перед вами не откроюсь.

О’Лири сказал нам, что он «бесконечно более квалифицирован» для оказания психологической помощи потенциальным насильникам.

Один из главных вопросов, заставивших нас приехать сюда, касался Линвуда. Какова была его реакция, когда он узнал новости о том, что полиция прекратила расследование и пришла к мнению, что изнасилования не было? Удивило ли это его?

– Я не знал об этом до ареста, – ответил О’Лири. – Мне рассказал мой общественный защитник в Колорадо.

После очередного изнасилования он не читал и не смотрел новости, не проверял в Интернете, как идет расследование. Он не видел в этом необходимости.

– Иногда я задумывался об этом, но никогда не узнавал специально. Жить на два фронта и без того нелегко. Я плохо спал. Буквально жил двумя жизнями. И я не сосредоточивался на этом. Просто предполагал, что полиция наверняка меня разыскивает.

За несколько месяцев разбирательства мы провели много часов за разговорами с экспертами по изнасилованию – прокурорами, полицейскими, следователями, адвокатами. По мнению Джоуэнн Аршамбо, сержанта полиции в отставке и автора руководства по расследованию изнасилований, случай Мари показателен тем, насколько скептицизм полицейских стал самоисполняющимся пророчеством. «К сожалению, допросы и попытки выявить несостыковки в рассказах только заставляют жертв замыкаться или отказываться от своих слов, что усиливает мнение сотрудников правоохранительных органов о том, что многие из таких случаев не имеют под собой никаких оснований».

Детективы Линвуда не просто допрашивали Мари, они использовали технику Рида, обычно применяемую к преступникам, совершившим ограбление. Они провоцировали, обманывали, изучали физические реакции допрашиваемой. Применение такой техники к Мари было «неуместным», – писал сержант Ринта в своем экспертном отчете. Он добавлял: «Интерпретация языка тела – не точная наука, и ее нельзя считать надежным средством определения истины, если только ее не использует эксперт в этой области. Мэйсон и Риттгарн определенно не были экспертами». Техника Рида попала под особо пристальное внимание, когда анализ ДНК помог выявить десятки случаев признания невиновными своей вины перед детективами. В 2017 году консультирующая полицейских фирма «Викландер энд Зулавски» заявила, что прекращает обучать этому методу из-за риска ложных признаний.

– Это очень серьезный шаг с нашей стороны, но мы уже довольно долго шли к такому решению, – сказал президент компании. Джон Рид, в честь которого и названа эта техника, заслужил свою репутацию в основном благодаря расследованию убийства в 1955 году в Небраске, когда вытянул признание у молодого лесника Даррела Паркера.

Нет никакого безопасного прибежища для человека, находящегося на грани или знающего, что он вот-вот свернет не туда.

Двадцать три года спустя приговоренный к смертной казни заключенный Уэсли Пири признался, что настоящим убийцей был он. В 2012 году Паркера официально оправдали, восстановив его честь и достоинство – в том же году, когда официально сняли обвинение с Мари.

Случай Мари может послужить уроком и в других отношениях. Аршамбо предупреждает о том, что воспоминания жертв изнасилований могут быть отрывистыми, непоследовательными или просто ошибочными. Мари описывала глаза насильника как голубые, хотя у О’Лири карие глаза. По оценке Мари, насильник был ростом примерно от метра шестидесяти семи до метра семидесяти шести. Рост О’Лири – метр восемьдесят семь.

Ее случай показывает риск поспешного расследования и невнимательного отношения к наборам для сбора и анализа улик. Как только полицейские заподозрили Мари во лжи, они прекратили расследование. Придя к выводу, что она лжет, они уничтожили улики по ее делу. Примеры такого небрежного и даже еще более халатного отношения к расследованию можно найти по всей стране. В 2007 году, за год до изнасилования Мари, оперативная группа из следователей штата и округа проверила полицейский департамент Харви, штат Иллинойс, и обнаружила 200 необработанных наборов для расследования изнасилований. Два года спустя помощник прокурора в Детройте обнаружил склад из 11 341 непроверенного набора для расследования изнасилований; все эти коробки «были покрыты пылью». В 2015 году предпринятое газетой «USA Today» расследование выявило 70 тысяч непроверенных наборов по всей стране; высказывалось предположение, что это лишь часть общего количества. По сделанным в том же году оценкам Белого дома, всего необработанных наборов может насчитываться 400 тысяч.

– Это катастрофа. Настоящая катастрофа, – говорит Сьюзан Айрион, одна из основных проповедниц использования таких наборов в 1970-х годах.

Но в каком-то отношении – особенно в культурном и политическом плане – мы стали свидетелями заметных сдвигов. Когда Аршамбо сама служила в полиции, она была свидетелем того, как люди избегали разговоров об изнасиловании, как общество требовало от полиции уделять больше внимания другим видам преступлений. Но в 2015 году Министерство юстиции США и прокуратура округа Манхэттен выделили почти 80 миллионов долларов на обработку непроверенных наборов для расследования изнасилований. Ключевым партнером в этом стал фонд «Радостное сердце» – некоммерческая организация, основанная актрисой Маришкой Харгитей из популярного телесериала «Закон и порядок: Специальный корпус». В 2016 году на церемонии награждения премией «Оскар» вице-президент Джо Байден в своей речи призвал «изменить культуру», представив Леди Гагу, которая спела песню в окружении жертв сексуального насилия. Несколько месяцев спустя Брока Тернера, бывшего пловца и студента Стэнфордского университета, осудили всего на полгода за изнасилование девушки, находившейся в бессознательном состоянии, что вызвало настоящее возмущение общественности. Миллионы людей подписали онлайн-петицию с требованием лишить права заниматься деятельностью судью, вынесшего приговор по этому процессу.

Между тем полицейские, расследующие случаи сексуального насилия, осваивают новые методы. Многие детективы проходят курсы так называемого «посттравматического опроса», на которых узнают о психологической реакции на изнасилование. Они учатся задавать вопросы, помогающие жертвам восстановить сенсорные воспоминания, которые могли бы предоставить дополнительные подробности. («Какие звуки вы помните? Какие запахи?») Они учатся выслушивать жертв, не прерывая их, ведь описание не всегда может быть линейным. Они учатся задавать открытые вопросы и избегать намеков на допрос.

В 2013 году в Ашленде, штат Орегон, расположенном в южном направлении от Линвуда, если ехать по шоссе 5, детективом полиции Кэрри Халл была запущена программа под названием «У тебя есть варианты». Программа призвана повысить количество сообщений об изнасиловании и тем самым увеличить вероятность поимки серийных насильников. Халл знала, что многие жертвы не сообщают о преступлении из-за страха утратить конфиденциальность и опасения, что им не поверят. Поэтому ее программа предоставляет им возможность влиять на то, как полиция будет расследовать их случаи и будет ли вообще. Потерпевшие могут сохранять анонимность. Если жертва предпочитает не возбуждать дело, полиция уважает ее решение. За первый год действия программы количество сообщений об изнасиловании в полицейском департаменте Ашленда увеличилось на 106 процентов. С тех пор в программу вступили более десятков других правоохранительных учреждений в таких штатах, как Вирджиния, Миссури, Колорадо и Вашингтон.

Не все в полиции относятся к программе с одобрением, аргументируя это тем, что их, по сути, призывают не расследовать преступления. Халл же рассматривает ситуацию под иным углом. Предоставленные жертвой сведения могут помочь решить похожие случаи. Это сродни полученному Грузингом совету: «Заставьте их разговориться».

Мы подняли дела О’Лири в полицейских департаментах Ороры, Лейквуда, Уэстминстера и Голдена. Эти многотомные документы рассказывают историю, в которой не осталось недоговоренностей. Кроме одной.

Восстановив фотографии жертв О’Лири, Джон Эванс посвятил себя последней задаче: взлому «Дряни». Один из семи мощных компьютеров на своем рабочем столе в Региональной компьютерной судебно-криминалистической лаборатории Скалистых гор он выделил для дешифровки семидесятипятигигабайтного файла, в котором О’Лири хранил свои самые глубокие тайны. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю на этом компьютере работала программа, подбирающая пароли к файлу. Некоторые из паролей были составлены на основе сведений о жизни О’Лири, раздобытых в его доме номер 65 по Харлан-стрит: старых паролей, адресов электронной почты, имен родственников и знакомых. Но в большинстве случаев это был простой перебор случайных символов. Программа обрушивала на файл десятки тысяч слов и кодов. Ничего не срабатывало.

– Меня это ужасно угнетало, – говорит Эванс. – Я думал, что там доказательства еще большего числа преступлений. То, что вообще не предназначалось для посторонних глаз.

Многие детективы проходят курсы так называемого «посттравматического опроса», на которых узнают о психологической реакции на изнасилование.

Через полгода бесплодных усилий Эванс решил, что пора прибегнуть к крайним мерам. Он отослал файл во «взвод гиков» – отдел криптологии и электронного анализа Оперативного технологического подразделения ФБР. Этот один из самых секретных отделов помог Национальному управлению безопасности прочесать миллионы электронных писем. Его ученые, агенты и программисты помогли многочисленным местным органам правопорядка решить трудные дела, касающиеся компьютерных технологий. Но даже криптологи не смогли взломать «Дрянь».

Оригинальный диск с файлом Эванс оставил в полицейском департаменте Голдена. Ничем не примечательная серебристая коробочка стояла на полке рядом со шкафчиком с уликами. Номер модели: WD3200AAKS; серийный номер: WMAWF0029012; номер дела: 1—11—000108.

Иногда во время пробежки в горах мысли Боба Вайнера невольно возвращались к «Дряни». Прошло несколько лет с тех пор, как О’Лири признал себя виновным, и его приговорили к пожизненному заключению. Он так и не сообщил пароль. Вайнер задумывался над тем, что же содержит этот файл.

– Не знаю… Возможно, там информация об убийстве, – говорит Вайнер. – Все это не выходит у меня из головы.

Многие ожидали, что после изнасилования Мари впадет в депрессию. Но она вела себя так, будто ничего не произошло. Мари не собиралась отказываться от нормальной жизни, даже если ей пришлось бы притворяться.

– Я отключила все свои чувства, – вспоминает она.

В тот злополучный день Мари казалась отстраненной. «Я только что приготовила себе сэндвич». На следующий день она сидела на траве и хихикала. На самом деле хихикала она, когда нервничала.

Впервые мы поговорили с Мари весной 2015 года, почти через семь лет после изнасилования. Она была беременна своим вторым ребенком. Ее муж находился на работе.

Другие странности в поведении после нападения Мари объясняла своим прошлым.

– Когда я была маленькой и жила с матерью, я никогда не рассказывала о том, что произошло со мной.

Разумеется, о случае сексуального домогательства в детстве она тоже никому не рассказывала.

– Я все держала в себе. Не знаю, что случилось с тем парнем. Может, он исправился, а может, доставил неприятности другим. Но мне не хотелось, чтобы в тот раз снова так получилось.

Поэтому она постаралась, чтобы об изнасиловании узнало как можно больше людей, звонила им – впоследствии это удивляло Шэннон и Пегги. И поэтому она подробно рассказывала все полицейским, всякий раз как они об этом просили. Большинство жертв изнасилования не откровенничают. Мари откровенничала.

– Чтобы никто больше не пострадал, – говорит она. – Чтобы они искали того, кто сделал это со мной.

Ее до сих пор шокировало, насколько легко полицейские отмахнулись от улик.

– Синяки у меня на руках были настоящими. На следующий день они болели, даже если кто-то хотел пожать мне руку. Мне хотелось плакать.

В тот же день Пегги позвонила Мэйсону; у полицейских зародились сомнения, и они начали хвататься за любое расхождение в рассказе Мари, что тоже очень раздражало ее.

– Небольшие детали могли быть непоследовательными. Но я же каждый раз говорила о мужчине, который ворвался в мой дом и изнасиловал меня.

Когда полицейские сказали, что Пегги и Джордан не верят ей, это, по выражению самой Мари, «сломало» ее. Она начала сомневаться в себе самой, задумываться над тем, не выдумала ли она все это. Может, вся история была сном?

– Я потеряла все, – говорит она о том моменте, когда призналась во лжи.

Потеряно было действительно все. Все надежды на самостоятельную, взрослую, нормальную жизнь. Ее охватила депрессия.

После этого Мари боялась выходить из дома. Сидела на диване и смотрела телевизор. Хуже всего было по ночам.

– Очень плохо, – признается она. – Однажды вечером я пошла в магазин, и мне показалось, будто за мной кто-то следит. Я буквально с ума сошла. Я даже не отошла на километр от дома. Развернулась и побежала обратно.

Мари перестала выходить на улицу после наступления темноты. Дома она старалась не заходить лишний раз в спальню. Спала на диване с включенным светом.

Узнав об аресте О’Лири, Мари спросила полицейских из Линвуда, сколько женщин стали его жертвами. У нее не выходила из головы мысль: «Если бы я не отказалась от своих показаний, возможно, с ними ничего бы не случилось». Это был еще один тяжелый груз у нее на душе, пусть и несправедливый.

О’Лири признал себя виновным в обоих нападениях на женщин в штате Вашингтон. Когда его доставили в Вашингтон для оглашения приговора, Мари не пошла в суд.

– Не хотела столкнуться с ним лицом к лицу, – говорит она. – Я бы этого не вынесла.

Но пожилая женщина из Киркленда была в зале суда во время вынесения приговора О’Лири.

– Мне было важно увидеть, что это действительно он, – говорит она. – Это правосудие для него, и правосудие для меня.

Она выступила на заседании, но не стала углубляться в детали нападения.

– Не хотела, чтобы он прочувствовал это снова.

Ей не хотелось доставлять ему такого удовольствия. После нападения она испытывала посттравматическое расстройство. Сердцебиение у нее участилось. Она плотно закрывала жалюзи. Остро реагировала на каждый шум. По ее признанию, очень тяжело было по ночам. Особенно трудно ей было принимать душ, потому что, находясь в нем, она ничего не слышала снаружи, и воображение рисовало ей различные страшные сцены.

За нападение в Киркленде О’Лири получил сорок лет. За изнасилование Мари – двадцать восемь с половиной.

Выполняя предписание суда, Мари посещала психотерапевта и на сеансах рассказывала о том, что случилось. О том, что ее изнасиловали на самом деле. После ареста О’Лири в Колорадо Мари захотелось позвонить психотерапевту и сказать: «Видите, я же говорила правду». Многие из ее бывших знакомых до сих пор не знают этого. Знают ли правду другие участники программы «Лестница» – тинейджеры, слушавшие на собрании, как она признается во лжи? Элизабет знает. Это девушка, сидевшая справа и сочувствовавшая Мари. Мари узнала, что Элизабет тоже подверглась сексуальному насилию, но никому об этом не сказала, боясь, что ей не поверят. Что же до остальных, то вряд ли они знают. Люди идут по жизни, сохраняя старые воспоминания и предубеждения.

Мы попросили Мари описать свою жизнь после того, как она узнала об аресте О’Лири.

На 500 долларов, полученные в тот день, она купила новый телефон, потому что ее старый сломался. Купила себе одежду. Дала часть денег подруге.

С помощью Шэннон Мари получила водительские права и буквально сразу после экзамена записалась на другие курсы – водителей грузовиков. Ее привлекала дорога. Как и мысль о том, чтобы уехать из штата Вашингтон. Поэтому она хотела устроиться на работу, которая не напоминала бы ей о прошлом.

– Мне просто не хотелось жить в страхе.

Экзамены на получение профессиональных прав Мари сдала с первого раза. В тот же день она села в самолет и полетела на восток, где прошла собеседование и получила работу. Ей приходилось не только сидеть за рулем, но и орудовать трехкилограммовой кувалдой. Комбинезон, защитные очки и каска стали ее привычной одеждой. На следующей работе она водила автоцистерны с водой на участки гидроразрывов. После этого доставляла трубы для буровых установок.

По Интернету Мари познакомилась с мужчиной и его первое сообщение получила, когда сидела в грузовике, ожидая погрузки труб. «Когда мы впервые встретились, с ним было так легко разговаривать». Ей было легко и доверять ему. «Он был первым парнем, который пригласил меня на ужин», – вспоминает она. Они поженились, и у них родился ребенок. Через несколько месяцев после нашего интервью родился второй. Теперь их семья живет где-то в центральных штатах.

Осенью 2016 года Мари ехала по Пенсильвании, доставляя груз в Мэн. Она позвонила прямо с дороги, и когда Стейси Галбрейт ответила, назвала свое полное имя и фамилию. Мари объяснила, кто она – та самая женщина с фотографии. Дрогнувшим голосом сказала, что хотела бы поблагодарить детектива. Галбрейт спросила, как она поживает. Мари ответила, что она замужем и у нее двое детей. Галбрейт сказала, что у нее самой двое детей. Долго они не беседовали, минут пятнадцать, но главное было сделано – Мари поблагодарила Галбрейт и сказала, как много для нее значила работа детектива. До ареста О’Лири Мари ощущала, что попала в тупик и даже не могла получить водительские права.

– Она помогла мне двигаться дальше, – говорит Мари.

На своем трейлере Мари покинула Пенсильванию и направилась в Новую Англию, на последний участок длиной в восемьсот километров. Достигнув северо-западного края страны, она сдала груз, взяла новый и поехала назад, в Калифорнию.

Послесловие авторов

Мы – Т. Кристиан Миллер и Кен Армстронг – подходили к этой истории с разных концов и встретились посередине.

Миллер работал в новостной организации ProPublica, специализирующейся на освещении следственной деятельности. В 2015 году он занимался серией эпизодов об ошибках полиции при расследовании случаев изнасилования. Он писал о ViCAP – о составленной ФБР базе данных, которая на тот момент была почти заброшена. Он писал о том, как полиции не удалось задержать Даррена Шарпера – бывшего профессионального игрока в американский футбол, которого потом осудили за изнасилование или попытку изнасилования девяти женщин в четырех штатах. Занимаясь этими историями, он узнал о серийном насильнике О’Лири, которого задержали в Колорадо благодаря слаженной работе различных агентств и ведомств. Миллер отправился в окрестности Денвера, чтобы выяснить, как следует поступать в подобных случаях.

Тем временем проживающий в Сиэтле Армстронг работал на «Проект Маршалл» – некоммерческую журналистскую организацию, освещающую деятельность уголовного правосудия. Он знал о случае Мари, потому что об ее иске писали местные газеты. Но Мари никогда не соглашалась на интервью со СМИ. Как и сержанту Ринте – следователю, составившему экспертный отчет о проведенном расследовании, – Армстронгу оставалось только предполагать, что ощущала Мари, когда ее обвинили во лжи. Он связался с ней, чтобы узнать, не желает ли она поделиться своей историей, и после семи месяцев обмена электронными письмами и звонками Мари согласилась. Весной 2015 года Армстронг и Робин Семайен, продюсер радиошоу «Эта американская жизнь», взяли интервью у Мари, Пегги, Шэннон, сержанта Мэйсона и других. Армстронг также раздобыл записи линвудской полиции, чтобы реконструировать ход расследования и понять, что пошло не так.

Летом 2015 года Миллер начал освещать «похождения» О’Лири в штате Вашингтон и вышел на адвоката Мари, Х. Ричмонда Фишера. Фишер сообщил ему о том, о чем бы не хотел услышать никто из журналистов – над этой историей работает еще один репортер. Новостные агентства защищают свою территорию усерднее любых полицейских департаментов, поэтому многие наши начальники встретили известие об этом проклятиями. Но мы решили работать вместе. Мы соединили две половинки в одно целое, и получилась история одной ошибки, закончившаяся успехом. В декабре 2015 года мы опубликовали статью на двенадцать тысяч слов под названием «Невероятная история изнасилования». В ней сравнивались полицейские расследования в штатах Вашингтон и Колорадо, а также описывался взваленный на плечи Мари эмоциональный груз. В феврале 2016 года «Эта американская жизнь» выпустила в эфир передачу «Анатомия сомнений», в которой рассказывалось о том, как зародились и распространялись сомнения в правдивости слов Мари. «Люди, выражающие сочувствие и при этом ошибающиеся», – так во вступлении описал эту историю Айра Гласс. Но и после этого у нас оставалось много недосказанного. Мы хотели проследить корни скептицизма, с которым сталкиваются жертвы изнасилования, и выявить предубеждения, заставляющие детективов свернуть с верного пути. Мы хотели составить психологический портрет О’Лири и сотрудников правоохранительных органов, поспособствовавших его аресту. Мы хотели поместить историю Мари в общенациональный контекст и показать, что какие бы тяжкие испытания ни выпали на ее долю, другим жертвам пришлось не лучше.

И вот получилась эта книга.

Во время работы над ней мы восхищались решимостью тех, кто захотел поделиться с нами воспоминаниями, порой очень болезненными. Мари согласилась поговорить с нами, считая, что чем больше людей узнают о случившемся с ней, тем меньше будет вероятность повторения подобного. Пегги и Шэннон согласились поговорить, надеясь, что другие будут учиться на их ошибках. Это же относится и к полицейским Линвуда, в том числе к коммандеру Райдеру, сержанту Конхейму и сержанту Мэйсону.

Мы пытались связаться с Джерри Риттгарном, бывшим детективом линвудской полиции. Он прислал нам электронное письмо, где возмущался тем, что полицейские Линвуда изображены людьми, занимающимися травлей Мари (любопытно, что слово «травля» упоминалось и в отчете сержанта Ринты), утверждая, что это «далеко от истины». Он также сообщал: «Описывая жертв, которые лгали полиции, а потом привлекали к себе внимание благодаря составленной СМИ неоднозначной истории, вы тем самым работаете на сенсацию и не сообщаете всей правды. Если хотите получить полностью правдивый рассказ о том, что произошло, включая интервью, улики и т. д., я согласен предоставить его только при условии заключения договора о денежной компенсации». Мы сообщили ему, что не платим за интервью.

Когда мы писали об изнасилованиях, нам часто приходилось балансировать на грани. Например, описывая нападения, мы старались упомянуть достаточно деталей, чтобы передать весь тот ужас, который О’Лири внушал своим жертвам. В то же время мы не хотели указывать слишком много подробностей. Описывая жертв О’Лири, мы старались воздержаться от того, что позволило бы опознать их. (Так, например, мы пишем, что Сара пела в церковном хоре, но не упоминаем, в какой церкви.) Но нам было важно показать реальных людей, а не карикатурные образы; для этого иногда требовался определенный уровень детализации. Другой проблемой были слова и выражения. Некоторые потерпевшие – но далеко не все – предпочитают слова «выжившие» или «жертвы». Мы решили использовать слово «жертва», имеющее более общее обозначение. Но мы знаем, что одна из женщин, на которых нападал О’Лири, предпочитает не называть себя так, поэтому в ее отношении мы старались не употреблять этот термин. Также, описывая нападения О’Лири, мы старались не использовать слова, намекающие на добровольную сексуальную связь – например, вместо «ласкал» мы писали «ощупывал».

Согласно общим принципам сохранения анонимности жертв сексуальных преступлений мы в этой книге изменили некоторые имена. Людей из жизни Мари – друзей, родственников и других – мы упоминаем лишь по именам. Для жертв и подозреваемых, которых впоследствии сочли невиновными, мы обычно используем псевдонимы или, как в случае с Мари, среднее имя (которым она сама не пользуется). Настоящие имена и фамилии мы раскрываем, только если они были раскрыты публично. Также мы используем полные имена и фамилии для полицейских, судей и других официальных лиц и, конечно, для Марка О’Лири.

Мы соединили две половинки в одно целое, и получилась история одной ошибки, закончившаяся успехом.

В работе над книгой мы старались учитывать возможные «слепые пятна». Пожалуй, самое большое из них – половая принадлежность; большинство жертв сексуального насилия – женщины, тогда как оба мы мужчины. К счастью, мы смогли привлечь к работе женщин, а также обращались к женщинам в нашей жизни. Нашими редакторами были Рейчел Клеймэн и Эмма Берри. Глава издательства «Краун» – Молли Стерн. Мы также просили наших читательниц (в том числе наших жен) просматривать черновики и давать советы. Мы связывались с экспертами в области психологических травм и сексуального насилия. Среди тех, кто любезно предоставил нам помощь, – Брюс Шапиро, исполнительный директор центра «Dart Center for Journalism and Trauma»; Джоуэнн Аршамбо, генеральный директор международной организации «Покончим с насилием над женщинами»; и профессор психологии Университета штата Мичиган Ребекка Кэмпбелл, ведущий специалист по сексуальному насилию.

Наконец, Мари согласилась проверить нашу рукопись и сообщить о пропусках и несоответствиях, а также о необязательных подробностях, которые могут доставить ей лишнее беспокойство. Сила Мари достойна восхищения, как и щедрость ее духа. Она прекрасно понимала, какую пользу принесет людям книга, излагающая ее историю. Надеемся, что мы отдали ей должное, а любые ошибки остаются на нашей совести.

Примечания

Эта книга основана на интервью и различных документах.

Для части, относящейся к штату Вашингтон, мы брали интервью у следующих лиц. Это Мари; ее приемные матери Пегги и Шэннон; ее друг Джордан; Джеймс Фельдман, общественный защитник Мари, когда ее обвинили в подаче ложного заявления; Х. Ричмонд Фишер, адвокат Мари в ее гражданском иске против Линвуда; сержант Джеффри Мэйсон, сержант Родни Конхейм и коммандер Стив Райдер из полицейского департамента Линвуда; капрал Джек Киси и детектив Одра Уэбер из полицейского департамента Киркленда; пожилая женщина из Киркленда, жертва преступления на сексуальной почве.

Среди тех, у кого мы брали интервью для сюжетной линии Колорадо, – детектив Стейси Галбрейт и компьютерный аналитик Джон Эванс из полицейского департамента Голдена; сержант Эдна Хендершот, офицер Дэвид Галбрейт, сержант Тревор Матерассо, криминалист Лора Кэрролл, эксперт-криминалист Кэтрин Эллис и защитник жертв Эми Кристенсен из департамента полиции Уэстминстера; детектив Аарон Хасселл, криминалист Даниэлла Диджиосио и криминалист Шери Шимамото из полицейского департамента Лейквуда; детектив Скотт Берджесс и криминалист Дон Толлаксон из полицейского департамента Ороры; главный прокурор округа Роберт Вайнер и специалист по связям с общественностью Пэм Расселл из прокуратуры округа Джефферсон; спецагент Джон Грузинг и специалист по связям с общественностью Дебора Шерман из Федерального бюро расследований; Шэрон Уилан, соседка, наблюдавшая за белым пикапом, припаркованным через улицу; и Мелинда Уайлдинг, преподавательница философии Марка О’Лири.

Некоторые из интервью мы брали во время работы над статьей «Невероятная история изнасилования», опубликованной организацией ProPublica и «Проектом Маршалл» 16 декабря 2015 года.

Чтобы получить представление о том, как расследуют преступления на сексуальной почве, мы побеседовали с нынешними и бывшими полицейскими, детективами, прокурорами, защитниками жертв и научными работниками. Помимо прочих, мы поговорили со следующими: Кассией Спон, директором Школы криминологии и уголовного правосудия в Аризонском государственном университете; Ребеккой Кэмпбелл, профессором и исследователем Университета штата Мичиган; Дженнифер Джентайл Лонг, генеральным директором AEquitas, прокурорской организации, занимающейся случаями насилия в отношении женщин; бывшим сержантом Джимом Марки и криминалистом Джеффом Дженсеном из полицейского департамента Финикса в штате Аризона; майором Дж. Р. Бертоном, командиром особого отряда расследования при управлении шерифа в округе Хиллсборо, штат Флорида; Ричи Мартинесом, бывшим президентом Международной ассоциации специалистов по аналитической работе правоохранительных органов; Энн Манч, консультантом и бывшим прокурором Денвера; детективом Кэрри Халл из полицейского департамента Ашленда в штате Орегон; сержантом Лиз Донеган из полицейского департамента Остина в штате Техас; Лайзой Авалос, преподавателем права в Университете Арканзаса.

Мы взяли интервью у Марка О’Лири в Исправительном центре Стерлинга в штате Колорадо.

Мы также побеседовали с экспертами в области расследования изнасилований и истории развития исследовательских инструментов и методов, в том числе с Джоуэнн Аршамбо, Кимберли Лонсуэй и Сьюзан Айрион.

Сведения о программе ФБР ViCAP нам предоставили Арт Мейстер, бывший глава отдела ViCAP; Тимоти Берк, нынешний глава отдела; криминалист Натан Грэм; старший спецагент и главный советник отдела Кеннет Гросс; старший криминалист Кеннет Фицсиммонс; заместитель главы отдела Марк А. Николс. Мы также поговорили о ViCAP с писательницей Патрицией Корнуэлл.

Нам удалось получить более десяти тысяч страниц официальных документов благодаря запросам в полицейские департаменты Линвуда и Киркленда в штате Вашингтон; полицейские департаменты Голдена, Уэстминстера, Ороры и Лейквуда в штате Колорадо; прокуратуру округа Снохомиш и округа Кинг в штате Вашингтон; прокуратуру округа Джефферсон в штате Колорадо; городскую администрацию Линвуда и ФБР.

Эти документы (а также дополнительные записи из судов муниципального, окружного и федерального уровня) включали фотографии с мест преступлений; полученные правоохранительными органами видеозаписи наблюдений; медицинские и психологические отчеты; видеозаписи интервью с О’Лири, проведенных сотрудниками ФБР; армейские записи О’Лири; личные дела сотрудников полиции; отчеты проекта «Лестница»; полицейские отчеты опросов жертв и свидетелей (либо в виде подробных протоколов, либо в виде краткого изложения); записи о транзакциях по дебетовой карте О’Лири; а также отчеты о результатах внутреннего и внешнего расследований по поводу действий полицейского департамента Линвуда в отношении дела Мари. Иногда по нашим запросам создавались отдельные документы – например, протокол слушания с вынесением приговора О’Лири.

С помощью «Проекта Маршалл» и ProPublica мы провели собственный анализ данных Общей базы ФБР по преступлениям (FBI Uniform Crime Reporting), что позволило нам поместить количество «необоснованных» сообщений об изнасилованиях в Линвуде в общенациональный контекст.

Глава 1. Мост

Документы: отчет полиции Линвуда, заполненный Риттгарном, Мэйсоном и другими; отчеты проекта «Лестница» за 18 августа 2008 года; письменное заявление Мари в полицию; письменные записи выпусков новостей об отказе Мари и видеозапись от 15 августа 2008 года; новостной выпуск канала KING 5.

«Женщина из западной части Вашингтона призналась…» Northwest Cable News, 16 августа 2008 г., выпуски новостей в 10:30 и 16:30 p. m.

«Теперь полиция в Линвуде утверждает…» Новости KING 5, 15 августа 2008 г., выпуск новостей в 18:30.

«Еще один случай из кажущейся бесконечной череды…» «Разоблачение еще одного немотивированного ложного заявления об изнасиловании», Community of the Wrongly Accused, 21 августа 2008 г., falserapesociety.blogspot.com/2008/08/another-motiveless-false-rape-claim.html

сразу за случаем одной девушки из Джорджии: «Международный хронологический список ложных заявлений об изнасиловании 1674–2015: Составление и аннотация – Александр Барон», по состоянию на 5 февраля 2017 г., infotextmanuscripts.org/falserape/a-false-rape-timeline.html

«Как видно из этой базы данных…» Александр Барон, «Международный хронологический список ложных заявлений об изнасиловании 1674–2015: Введение», состояние на 5 февраля 2017 г., infotextmanuscripts.org/falserape/a-false-rape-timeline-intro.html

называли «сукой» и «потаскушкой» «Анатомия сомнений», This American Life, эпизод 581, 26 февраля 2016 г.

Глава 2. Охотники

Документы: публичные записи из полицейских департаментов Голдена, Уэстминстера, Ороры и из ФБР. За более подробной информацией о том, как полиция расследует сексуальные преступления, можно обратиться к учебным материалам международной организации «Покончим с насилием над женщинами», в которых указаны наилучшие примеры. См. также следующие издания: John O. Savino and Brent E. Turvey, eds., Rape Investigation Handbook, 2nd ed. (San Diego: Elsevier Science, 2011); Cassia Spohn and Katharine Tellis, Policing and Prosecuting Sexual Assault: Inside the Criminal Justice System (Boulder: Lynne Rienner Publishers, 2014); Rebecca Campbell, Hannah Feeney, Giannina Fehler-Cabral, Jessica Shaw, and Sheena Horsford, “The National Problem of Untested Sexual Assault Kits (SAKs): Scope, Causes, and Future Directions for Research, Policy, and Practice”, Trauma, Violence & Abuse (Dec. 23, 2015): 1—14.

Согласно общенациональному исследованию Jennifer L. Truman and Lynn Langton, “Criminal Victimization, 2014,” публикация Министерства юстиции США, Бюро статистики в области правосудия.

«Не каждая жалоба обоснована…» Savino and Turvey, Rape Investigation Handbook, стр. 25.

«Начните с доверия» – таков был лозунг “Start by Believing: Ending the Cycle of Silence in Sexual Assault,” End Violence Against Women International, по состоянию на 22 февраля 2017 г., startbybelieving.org/home

Голден более всего известен “Coors Brewery Tour”, MillerCoors, по состоянию на 22 апреля 2017 г., millercoors.com/breweries/coors-brewing-company/tours

В историческом центре у подножия Скалистых гор проживает около девятнадцати тысяч человек “Golden History,” City of Golden, по состоянию на 22 апреля 2017 г., cityofgolden.net/live/golden-history/

Галбрейт велели убрать “CDOT Encourages Public to Comment on I-70 East Supplemental Draft Environmental Impact Statement”, Colorado Department of Transportation, 27 августа 2014 г., codot.gov/projects/i70east/assets/sdeis-i-70-release-082614. По оценкам Департамента транспорта штата Колорадо (CDOT), в среднем поток составляет до 205 000 автомобилей в сутки, примерно 8541 в час.

Глава 3. Взлеты и падения

Документы: «Экспертное заключение», оценка состояния Мари, составленная доктором Дж. Р. Конте 18 октября 2013 года, использованная в качестве дополнения к делу; отчеты полиции Линвуда, составленные Мэйсоном; документы о выделении средств проекту «Лестница» округом Снохомиш.

Эта программа… предоставляла жилье молодым людям, ставя себе целью сокращение количества бездомных “Homeless Grant Assistance Program (HGAP) 2007 Project Summary”, – трехстраничный документ округа Снохомиш, созданный в октябре 2007 г.

«Финансовой грамотности» “Homeless Grant Assistance Program (HGAP) 2006—7 Project Documentation” – четырехстраничный документ округа Снохомиш, в котором описываются контекст, предполагаемые результаты и срок осуществления проекта.

«Чтобы выложить их от Нью-Йорка до Сан-Франциско» Judith M. Broom, Lynnwood: The Land, the People, the City (Seattle: Peanut Butter Publishing, 1990), стр. 49.

Глава 4. Алхимия страха

Документы: публичные записи из полицейских департаментов Уэстминстера и Ороры, офиса шерифа округа Боулдер и из ФБР. Подробное рассуждение на тему ложных сообщений о сексуальном насилии см. в Cassia Spohn and Katharine Tellis, Policing and Prosecuting Sexual Assault: Inside the Criminal Justice System (Boulder: Lynne Rienner Publishers, 2014).

Детство она провела в Арваде “Fun Facts about Arvada”, City of Arvada, по состоянию на 22 апреля 2017 г., arvada.org/about/our-community/arvada-fun-facts

сержант английской полиции Philip N. S. Rumney, “False Allegations of Rape”, Cambridge Law Journal 65 (March 2006): 125—58.

Феминистка Сьюзан Браунмиллер Susan Brownmiller, Against Our Will: Men, Women and Rape (New York: Fawcett Columbine, 1975), стр. 387.

Исследователи-специалисты по сексуальному насилию Kimberly Lonsway, Joanne Archambault, and David Lisak, “False Reports: Moving Beyond the Issue to Successfully Investigate and Prosecute Non-Stranger Sexual Assault”, The Voice, публикация Национального центра расследования случаев насилия в отношении женщин (National Center for the Prosecution of Violence Against Women), 2009 г.

Она установила для себя высокую планку Edna Hendershot, Alverd C. Stutson, and Thomas W. Adair, “A Case of Extreme Sexual Self-Mutilation”, Journal of Forensic Sciences 55 (Jan. 2010): 245—47.

Многие не могли вспомнить происходившее в хронологическом порядке Rebecca Campbell, “The Neurobiology of Sexual Assault”, презентация на семинаре, организованном Национальным институтом юстиции, письменная запись по состоянию на 13 июня 2017 г., nij.gov/multimedia/presenter/presenter-campbell/Pages/presenter-campbell-transcript.aspx. Некоторые исследователи задавались вопросом, не преувеличивают ли защитники женщин влияние полученных травм на мозг в попытке сократить «скептицизм следователей в отношении воспоминаний жертв изнасилований». См., например: Emily Yoffe, “The Bad Science Behind Campus Response to Sexual Assault”, The Atlantic, 8 сентября 2017 г.

Психологи пишут о том Dorthe Berntsen, “Tunnel Memories for Autobiographical Events: Central Details Are Remembered More Frequently from Shocking Than from Happy Experiences”, Memory & Cognition 30, no. 7 (Oct. 2002): 1010—20.

Глава 5. Поражение в битве

Документы: публичные записи из полицейских департаментов Голдена, из ФБР и офисов шерифа округа Джефферсон (Колорадо), округа Снохомиш (Вашингтон) и округа Кинг (Вашингтон).

Он был «альфа» “Understanding the ASVAB Test”, армия США, по состоянию на 22 апреля 2017 г., goarmy.com/learn/understanding-the-asvab.html

Названного так в честь легендарной отваги “9th Infantry Regiment (United States)”, Wikipedia, по состоянию на 22 апреля 2017 г., en.wikipedia.org/wiki/9th_Infantry_Regiment_(United_States)

Самые скандально известные из них Jon Rabiroff and Hwang Hae- Rym, “‘Juicy Bars’ Said to Be Havens for Prostitution Aimed at US Military”, Stars and Stripes, 9 сентября, 2009 г.

Глава 6. Белый мужчина, голубые глаза, серый свитер

Документы: отчеты полиции Линвуда, составленные Майлз, Нельсоном, Келси, Мэйсоном и Риттгарном; личное дело Мэйсона в полиции Линвуда; профиль Риттгарна на LinkedIn; фотографии с места преступления, сделанные Майлз; записи медицинского обследования Мари, приложенные к ее иску против Линвуда. Цитаты из Мэрти Годдард – а также многие подробности о ранних наборах – позаимствованы из устной истории Акронского университета; интервью с Годдард проходило 26 февраля 2003 года в Сакраменто, штат Калифорния. Протокол его можно найти по адресу: vroh.uakron.edu/transcripts/Goddard.php. История наборов для расследования изнасилований описана в других полезных источниках, в том числе: Bonita Brodt, “Vitullo Kit Helps Police Build Case Against Rapists”, Chicago Tribune, 31 июля, 1980 г.; Jessica Ravitz, “The Story Behind the First Rape Kit”, CNN, обновлено 21 ноября 2015 г.; и Chris Fusco, “Crime Lab Expert Developed Rape Kits”, Chicago Sun-Times, 12 января 2006 г.

Чикаго его беспокоил Ravitz, “The Story Behind the First Rape Kit”.

Двадцать шесть больниц в районе Чикаго Brodt, “Vitullo Kit Helps Police”.

«Помню, что после его ухода делала что-то странное…» Ann Wolbert Burgess and Lynda Lytle Holmstrom, Rape: Crisis and Recovery (West Newton, MA: Awab, 1979), стр. 36.

«У меня сильно болело под ребрами…» Burgess and Holmstrom, Rape: Crisis and Recovery, стр. 36.

215 больниц штата Иллинойс Brodt, “Vitullo Kit Helps Police”.

Создала подробный онлайн-курс Kimberly A. Lonsway, Joanne Archambault, and Alan Berkowitz, “False Reports: Moving Beyond the Issue to Successfully Investigate and Prosecute Non-Stranger Sexual Assault”, End Violence Against Women International, май 2007 г.

Расследуя случаи насилия в отношении несовершеннолетних Joanne Archambault, T. Christian Miller, and Ken Armstrong, “How Not to Handle a Rape Investigation”, Digg, 17 декабря 2015 г., digg.com/dialog/how-not-to-handle-a-rape-investigation#comments

Публика хотела, чтобы полиция Archambault et al., “How Not to Handle a Rape Investigation”.

Во время тренингов она включала телефонную запись службы 911 Ronnie Garrett, “A New Look at Sexual Violence”, a Q&A with Joanne Archambault, Law Enforcement Technology, сентябрь 2005 г.

«Реакцию жертвы на травму…» “Investigating Sexual Assaults”, Model Policy, IACP National Law Enforcement Policy Center, май 2005 г.

Глава 7. Сестры

Документы: публичные записи из департаментов полиции Голдена, Уэстминстера, Ороры и из ФБР. Интересующимся подробностями программы ViCAP могут оказаться полезными следующие источники: Richard H. Walton, Cold Case Homicides: Practical Investigative Techniques (Boca Raton, FL: CRC/Taylor & Francis, 2006); Don DeNevi and John H. Campbell, Into the Minds of Madmen: How the FBI’s Behavioral Science Unit Revolutionized Crime Investigation (Amherst, NY: Prometheus Books, 2004). На основе программы ViCAP создан ряд художественных произведений, начиная с Michael Newton, Blood Sport (Clinton, MT: Wolfpack Publishing, 1990).

Федеральное бюро расследований обладает “Frequently Asked Questions on CODIS and NDIS”, Федеральное бюро расследований, по состоянию на 22 апреля 2017 г., fbi.gov/services/laboratory/biometric-analysis/codis/codis-and-ndis-fact-sheet

Самым громким случаем с участием бюро Matt Sebastian, “JonBenét Investigation the CBI’s Largest Ever”, Daily Camera, 3 февраля 1999 г.

Льюис была вынуждена воспользоваться Joanne Archambault, Kimberly A. Lonsway, Patrick O’Donnell, and Lauren Ware, “Laboratory Analysis of Biological Evidence and the Role of DNA in Sexual Assault Investigations”, End Violence Against Women International, ноябрь 2015 г.

В Соединенных Штатах на протяжении уже более ста лет “Alice Stebbins Wells”, International Association of Women Police, по состоянию на 22 апреля 2017 г., iawp.org/history/wells/alice_stebbins_wells.htm

Доводы Уэллс в пользу того, что женщины Penny E. Harrington, Recruiting & Retaining Women: A Self-Assessment Guide for Law Enforcement, National Center for Women & Policing, a Division of the Feminist Majority Foundation, 2000.

Исследование 1985 года выявило Robert J. Homant and Daniel B. Kennedy, “Police Perceptions of Spouse Abuse: A Comparison of Male and Female Officers”, Journal of Criminal Justice 13 (декабрь 1985): 29–47.

Исследование 1998 года на основе общенациональной выборки Carole Kennedy Chaney and Grace Hall Saltzstein, “Democratic Control and Bureau cratic Responsiveness: The Police and Domestic Violence”, American Journal of Political Science 42, no. 3 (июль 1998): 745—68.

А исследование 2006 года Kenneth J. Meier and Jill Nicholson- Crotty, “Gender, Representative Bureaucracy, and Law Enforcement: The Case of Sexual Assault”, Public Administration Review 66, no. 6 (ноябрь – декабрь 2006): 850—60.

«Абсолютно ясно, что…» Joanne Archambault and Kimberly A. Lonsway, “Training Bulletin: Should Sexual Assault Victims Be Interviewed by Female Officers and Detectives?”, End Violence Against Women International, февраль 2015.

Несмотря на пользу гендерного разнообразия Lynn Langton, “Women in Law Enforcement, 1987–2008”, Crime Data Brief, Бюро статистики в области правосудия, июнь 2010.

В конце 1950-х Брукс расследовал Конгресс США, “Serial Murders: Hearing Before the Subcommittee on Juvenile Justice of the Committee on the Judiciary, United States Senate, Ninety-Eighth Congress, First Session, on Patterns of Murders Committed by One Person, in Large Numbers with No Apparent Rhyme, Reason, or Motivation”, 12 июля 1983 г.

В июле 1983 года он представил Конгресс США, “Serial Murders: Hearing Before the Subcommittee on Juvenile Justice of the Committee on the Judiciary”.

Довольно странный коллектив Don DeNevi and John H. Campbell, Into the Minds of Madmen.

В сыром и заплесневелом подвальном помещении Stanley A. Pimentel, “Interview of Former Special Agent of the FBI Roger L. Depue (1968–1989)”, Society of Former Special Agents of the FBI, nleomf.org/assets/pdfs/nlem/oral-histories/FBI_Depue_interview.pdf

Исследования показывали, что насильники Robert J. Morton, ed., “Serial Murder: Multi-disciplinary Perspectives for Investigators”, Federal Bureau of Investigation (Behavioral Analysis Unit-2, National Center for the Analysis of Violent Crime), fbi.gov/stats-services/publications/serial-murder

Согласно исследованиям повторные нападения Kevin M. Swartout, Mary P. Koss, Jacquelyn W. White, Martie P. Thompson, Antonia Abbey, and Alexandra L. Bellis, “Trajectory Analysis of the Campus Serial Rapist Assumption”, JAMA Pediatrics 169, no. 12 (декабрь 2015): 1148–1154.

До двух третей насильников David Lisak and Paul M. Miller, “Repeat Rape and Multiple Offending Among Undetected Rapists”, Violence and Victims 17, no. 1 (2002): 73–84.

Но только около 1 процента убийц “Serial Murder: Multi- disciplinary Perspectives for Investigators”.

В целом это получился крайне неудачный проект T. Christian Miller, “The FBI Built a Database That Can Catch Rapists – Almost Nobody Uses It”, ProPublica, 30 июля 2015 г.

Глава 8. «Как она говорила об этом»

Документы: отчеты полиции Линвуда, составленные Мэйсоном и Риттгарном; письменные заявления Мари – от 13 августа и от 14 августа; личное дело Мэйсона; профиль Риттгарна на LiknekIn; отчеты о внутреннем и внешнем расследовании в отношении полиции Линвуда; отчеты проекта «Лестница» за 15 и 18 августа; переписка между полицией Линвуда и Программой компенсации жертвам преступлений. Отчеты Мэйсона и Риттгарна подробно описывают разговор детективов с Мари во время ее допросов 14 и 18 августа. О сомнениях Джордана и Пегги написано со слов Мари в нашей беседе с ней. (Джордан также сообщил, что позже Мари звонила ему и сказала, что, по сообщениям полицейских, он ей якобы не верит.) При составлении истории техники Рида полезными оказались следующие источники: Fred E. Inbau, John E. Reid, Joseph P. Buckley, and Brian C. Jayne, Criminal Interrogation and Confessions, 5th ed. (Burlington, MA: Jones & Bartlett Learning, 2013); Fred E. Inbau, John E. Reid, Joseph P. Buckley, and Brian C. Jayne, Essentials of the Reid Technique: Criminal Interrogation and Confessions, 2nd ed. (Burlington, MA: Jones & Bartlett Learning, 2015); Douglas Starr, “The Interview”, New Yorker, 9 декабря 2013 г.; Robert Kolker, “A Severed Head, Two Cops, and the Radical Future of Interrogation”, Wired, 24 мая 2016 г. (опубликовано в партнерстве с «Проектом Маршалл»); Robert Kolker, “‘I Did It’”, New York, 3 октября, 2010 г.

«По всем Соединенным Штатам, в Канаде, Мексике…» Inbau, Essentials of the Reid Technique, стр. viii.

«Своего рода мощным народным средством» Kolker, “A Severed Head, Two Cops, and the Radical Future of Interrogation”.

«Никогда не позволяйте им все отрицать…» Starr, “The Interview”.

«Допрос проводится только тогда…» Inbau, Essentials of the Reid Technique, стр. 5.

«Говорящие неправду подозреваемые обычно…» Там же, стр. 83.

«Чем чаще подозреваемый…» Там же, стр. 183.

«Психологически неуместно упоминать…» Там же, стр. 21.

Глава 9. Тень внутри

Документы: публичные записи из департаментов полиции Голдена, Уэстминстера, Ороры и из ФБР. О концепции тени в работах К. Г. Юнга см.: Stephen A. Diamond, “Essential Secrets of Psychotherapy: What Is the ‘Shadow’?”, Psychology Today, 20 апреля 2012 г.

Юнг описывал тень C. G. Jung, Psychology and Religion: West and East (The Collected Works of C. G. Jung, Volume 11), 2nd ed. (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1975), стр. 76.

Так, например, метод «Тик-Так» Neil Strauss, The Game: Penetrating the Secret Society of Pickup Artists (New York: HarperCollins, 2005), стр. 80.

Женщины считаются «целями» Mystery and Chris Odom, The Mystery Method: How to Get Beautiful Women into Bed (New York: St. Martin’s Press, 2007), стр. 96.

На онлайн-сервисах вроде OkCupid “Marc O’Leary’s Ex-Girlfriend: ‘Something Was Off Between Us’”, 48 Hours, 19 ноября 2016 г. Этот дополнительный эпизод можно найти онлайн по адресу cbsnews.com/news/marc-patrick-oleary-48-hours- hunted-the-search-colorado-serial-rapist/

Глава 10. Хорошие соседи

Документы: публичные записи из департаментов полиции Голдена, Уэстминстера, Ороры и Лейквуда; из прокуратуры округа Кинг, штат Вашингтон; из ФБР; из окружного суда округа Джефферсон, штат Колорадо, дело номер 11CR430.

Сам он посещал колледж Седарвиль “Why Cedarville”, Cedarville University, по состоянию на 3 мая 2017 г., cedarville.edu/About.aspx

Другое частное учебное заведение, колледж «Антиох» Страница “About”, Antioch College, по состоянию на 3 мая 2017 г., antiochcollege.edu/about

«Серьезных психологических и эмоциональных проблем…» Kimberly Lonsway, Joanne Archambault, and David Lisak, “False Reports: Moving Beyond the Issue to Successfully Investigate and Prosecute Non- Stranger Sexual Assault”, The Voice, публикация Национального центра расследования случаев насилия в отношении женщин (National Center for the Prosecution of Violence Against Women), 2009 г.

Глава 11. Правонарушение с отягчающими обстоятельствами

Документы: отправленное Мари уведомление об обвинении в ложном заявлении; выписка из судебного дела муниципального суда Линвуда (само дело было опечатано, но выписка сохранена и использована при подаче иска); отчеты полиции Линвуда; данные Общей базы ФБР по преступлениям; записи полиции Киркленда о сексуальном нападении, совершенном 6 октября 2008 года, включая текст разговора Киси с потерпевшей; ежегодный отчет о судебных делах штата Вашингтон за 2008 год для судов ограниченной юрисдикции. Более подробно о том, как ведется судебное разбирательство ложных заявлений, см.: Lisa Avalos, “Prosecuting Rape Victims While Rapists Run Free: The Consequences of Police Failure to Investigate Sex Crimes in Britain and the United States”, Michigan Journal of Gender and Law 23, no. 1 (2016): 1—64. См. также Lisa R. Avalos, “Policing Rape Complainants: When Reporting Rape Becomes a Crime”, The Journal of Gender, Race & Justice 20, no. 3 (2017): 459–508.

В сорока двух штатах Lisa Avalos, Alexandra Filippova, Cynthia Reed, and Matthew Siegel, “False Reports of Sexual Assault: Findings on Police Practices, Laws, and Advocacy Options”, черновой доклад отчета, подготовленного для организации «Женщины против изнасилования», 23 сентября 2013 г., стр. 9. Этот отчет можно найти онлайн по адресу womenagainstrape.net/sites/default/files/final_paper_for_war_9—23.pdf

Там за преступление под названием «воспрепятствование осуществлению правосудия» Avalos, “False Reports of Sexual Assault”, стр. 8, 57–58. Исследование Авалос не выявило случаев, когда было назначено максимальное наказание, но она приводит примеры тринадцати женщин, осужденных на сроки от двух до трех лет за ложные заявления об изнасиловании.

Одна журналистская организация назвала Craig Silverman, “The Year in Media Errors and Corrections 2014”, Poynter Institute, 18 декабря 2014 г., poynter.org/2014/the-year-in-media-errors-and-corrections-2014/306801/

Как со стороны студенческого братства T. Rees Shapiro, “Fraternity Chapter at U- Va. to Settle Suit Against Rolling Stone for $1.65 Million”, Washington Post, 13 июня 2017 г.

«Царящей в учебном заведении атмосфере безразличия» T. Rees Shapiro and Emma Brown, “Rolling Stone Settles with Former U-Va. Dean in Defamation Case”, Washington Post, 11 апреля 2017 г.

Приговорили к восьми суткам тюремного заключения Peyton Whitely, “Woman Pleads Guilty to False Rape Report”, Seattle Times, 19 марта 2008 г.

Глава 12. Следы

Документы: публичные записи из департаментов полиции Голдена, Уэстминстера, Ороры и Лейквуда и из ФБР. Подробнее о дебатах по поводу «оставленной ДНК» см.: Elizabeth E. Joh, “Reclaiming ‘Abandoned’ DNA: The Fourth Amendment and Genetic Privacy”, Northwestern University Law Review 100, no. 2 (2006): 857–884; и решение Верховного суда США «Мэриленд против Кинг» дело номер 12—207, принятое 3 июня 2013 года.

Неофициально называется «оставленной ДНК» Kevin Hartnett, “The DNA in Your Garbage: Up for Grabs”, Boston Globe, May 12, 2013, bostonglobe.com/ideas/2013/05/11/the-dna-your-garbage-for-grabs/sU12MtVLkoypL1qu2iF6IL/story.html

Глава 13. Глядя в аквариум с рыбками

Документы: видеозаписи ФБР допросов О’Лири; оперативный отчет полицейского департамента Маунтлейк-Террас от 3 апреля 2007 года о задержании О’Лири как подозрительного лица; полицейские отчеты из Голдена и других правоохранительных органов Колорадо; записи Армии США о О’Лири, как о действительной службе, так и о службе в запасе; записи полиции Линвуда. В число документов правоохранительных органов входят отчеты о покупках О’Лири по дебетовой карте; в них указано, где он совершал покупки и ел, что позволило нам восстановить его поездку из штата Вашингтон в Колорадо.

Глава 14. Чек на 500 долларов

Документы: переписка между полицейскими Голдена и Линвуда; отчеты полиции Голдена, составленные Галбрейт; отчеты полиции Киркленда; судебные отчеты по делу Киркленда, составленные в Верховном суде округа Кинг; электронная переписка между Галбрейт и старшим заместителем прокурора округа Кинг за 8 сентября 2011 года; личное досье Мэйсона, включая данные о пройденных им курсах; отчеты полиции Линвуда, составленные Конхеймом, и отчеты проекта «Лестница».

В 2004 году NCIS запустило программу Сводка Law Enforcement Information Exchange (LInX) Information Brief, подготовленная Следственным управлением ВМФ США, 29 октября 2009 г.

«Ты там никогда не была…» Mika Brzezinski, “Child Who Was the Victim of a Kidnapping Is Further Victimized by Police Detective in Minnesota”, CBS Evening News, 23 февраля 2004 г.

«Должна извиниться перед местным сообществом» Catie L’Heureux, “Police Thought This Gone Girl— Like Kidnapping Was a Hoax Because the Woman ‘Didn’t Act Like a Victim’”, The Cut, 3 августа 2016 г.

Ты попадешь в ад Gabriella Paiella, “Woman Falsely Accused of Faking Her Gone Girl – Like Kidnapping in 2015 Says She’s Still Being Harassed Online”, The Cut, 4 января 2017 г.

Все, что я пыталась сделать – это выжить Paiella, “Woman Falsely Accused of Faking Her Gone Girl— Like Kidnapping in 2015 Says She’s Still Being Harassed Online”.

Он выдумал историю о том Bill Lueders, Cry Rape: The True Story of One Woman’s Harrowing Quest for Justice (Madison, WI: Terrace Books, 2006), стр. 59–60, 123—25.

И только после того как Пэтти предъявили обвинение Lueders, Cry Rape, стр. 126.

«Они причинили мне гораздо больше боли…» Scott Shifrel, “Victim’s Vindication: Con Admits Raping Queens Girl”, New York Daily News, 19 марта 2004 г.

«Я рада, что Фэнси может…» Scott Shifrel and Leo Standora, “Rape Strains Family Bond; Mom’s Doubts Scarred Teen”, New York Daily News, 20 марта 2004 г.

«Первым же его вопросом был:» Natalie Elliott (Q&A with Sara Reedy), “I Was Raped— and the Police Told Me I Made It Up”, VICE, 8 января 2013 г.

«И он настолько был уверен в этом…» Elliott, “I Was Raped – and the Police Told Me I Made It Up”.

«Не слишком впечатляющий показатель…» Susan Brownmiller, Against Our Will: Men, Women and Rape (New York: Fawcett Columbine, 1975), стр. 365–366.

«Полицейский, не верящий в существование…» Brownmiller, Against Our Will, стр. 366.

Предпринятого медиакомпанией BuzzFeed News расследования Alex Campbell and Katie J. M. Baker, “Unfounded: When Detectives Dismiss Rape Reports Before Investigating Them”, BuzzFeed News, 8 сентября 2016 г.

Профессор, специалист по социальной работе из Мичигана Rachel M. Venema, “Police Officer Schema of Sexual Assault Reports: Real Rape, Ambiguous Cases, and False Reports”, Journal of Interpersonal Violence 31, no. 5 (2016): стр. 872–899. Эта статья была впервые опубликована онлайн в 2014 году.

В интервью местному телевидению заявил Natalie Shaver, “Local Sheriff Reacts to Rape Kit Legislation”, KIFI (LocalNews8.com), опубликовано 17 марта 2016 года. См. также: Salvador Hernandez, “Idaho Sheriff Says ‘Majority’ of Rape Accusations in His County Are False”, BuzzFeed News, 16 марта 2016 г.

Глава 15. 327½

Документы: публичные записи из департаментов полиции Голдена, Уэстминстера, Ороры и Лейквуда и из ФБР; дело суда округа Джефферсон, штат Колорадо, номер 11CR430. Более подробное исследование факторов, влияющих на решение прокуроров о предъявлении обвинений по делам, связанным с сексуальным насилием, см.: Cassia Spohn and David Holleran, “Prosecuting Sexual Assault: A Comparison of Charging Decisions in Sexual Assault Cases Involving Strangers, Acquaintances, and Intimate Partners”, National Criminal Justice Reference Service, 2004. Цитаты из дела Бедлоу позаимствованы из протокола суда с довольно пространным названием «Сообщение о судебном процессе в отношении Генри Бедлоу, обвиняемого в совершении изнасилования Ланы Сойер: с аргументами каждой стороны: в суде Ойера и Терминера, а также сопровождение в тюрьму города и округа Нью-Йорка, рассмотрено 8 октября 1973 года беспристрастно представителями профессии». Его можно найти онлайн по адресу: tei.it.ox.ac.uk/ tcp/Texts-HTML/free/N20/N20224.html

Выросшему в семье агента ФБР John Meyer, “A Balance of Career, Fitness— on the Run”, Denver Post, 30 апреля 2007 г.

В 42 года он пробежал “Boston Marathon Race Results 2007”, Boston Marathon (ввести в поле поиска имя Robert Weiner), по состоянию на 24 апреля 2017 г., marathonguide.com/results/browse.cfm? MIDD=15070416

Следователи называют это «нисходящим потоком» Cassia Spohn and David Holleran, “Prosecuting Sexual Assault: A Comparison of Charging Decisions in Sexual Assault Cases Involving Strangers, Acquaintances, and Intimate Partners”.

«Столь лелеемые мужские предрассудки…» Susan Brownmiller, Against Our Will: Men, Women and Rape (New York: Fawcett Columbine, 1975), стр. 369.

«Является самым известным и уважаемым…» Gilbert Geis and Ivan Bunn, A Trial of Witches: A Seventeenth- Century Witchcraft Prosecution (London: Routledge, 1997), стр. 3.

«В целом же настолько его свершения были великолепны…» John Bickerton Williams, Memoirs of the Life, Character, and Writings, of Sir Matthew Hale, Knight, Lord Chief Justice of England (London: Jackson and Walford, 1835), стр. viii.

«Следует, однако, помнить о том…» Sir Matthew Hale, Historia Placitorum Coronae: The History of the Pleas of the Crown, ed. Sollom Emlyn (London: Printed by E. and R. Nutt, and R. Gosling, assigns of Edward Sayer, Esq., 1736), vol. I, стр. 635.

«Пробудить в них столь великое возмущение…» Hale, Historia Placitorum Coronae, стр. 636.

«Если она не сможет управлять величием своего духа…» Matthew Hale, Letter of Advice to His Grand-Children, Matthew, Gabriel, Anne, Mary, and Frances Hale (London: Taylor and Hessey, 1816), стр. 30–31.

«Если будет сдерживать свои порывы…» Hale, Letter of Advice, стр. 31.

«Ибо они могут оказать слишком глубокое влияние…» Там же, стр. 30.

«Вся природа жителей этого королевства…» Там же, стр. 15.

«Приучаются красить свои лица…» Там же, стр. 116

«Великим рогоносцем» Alan Cromartie, Sir Matthew Hale 1609–1676: Law, Religion and Natural Philosophy (Cambridge, England: Cambridge University Press, 1995), стр. 5.

«Погибелью семейств» Hale, Letter of Advice, стр. 119.

«Имеются… свидетельства того, что сэр Мэтью Хейл…» Geis, A Trial of Witches, стр. 119.

«И действительно, если бы не процесс в Бери-Сент-Эдмундсе…» Там же, стр. 7.

Писать с «великой болью» The Papers of Thomas Jefferson, vol. 10, Julian СТР. Boyd, ed. (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1954), стр. 602.

«Для женщин такое обвинение становится соблазном…» Там же, стр. 604.

Владевший двенадцатью языками William R. Roalfe, John Henry Wigmore: Scholar and Reformer (Evanston, IL: Northwestern University Press, 1977), стр. ix.

«Пожалуй, величайшим современным трактатом в области права» George F. James, “The Contribution of Wigmore to the Law of Evidence”, University of Chicago Law Review 8 (1940—41), стр. 78.

«Лучшего друга психологии из юристов» James M. Doyle, “Ready for the Psychologists: Learning from Eyewitness Errors”, Court Review: The Journal of the American Judges Association 48, no. 1–2 (2012), стр. 4.

У современных психиатров было достаточно возможностей John Henry Wigmore, Wigmore on Evidence, 3d ed., rev. by James H. Chadbourn, vol. 3A (Boston: Little, Brown and Company, 1970), стр. 736.

«Ни одному судье не следует предоставлять дело…» Wigmore, Wigmore on Evidence, стр. 737.

«Репрессивную и женоненавистническую позицию» Leigh B. Bienen, “A Question of Credibility: John Henry Wigmore’s Use of Scientific Authority in Section 924a of the Treatise on Evidence”, California Western Law Review 19, no. 2 (1983): стр. 236.

«Если и существует единственный источник…» Bienen, “A Question of Credibility”, 241.

«Даже если женщина никогда не говорила “да”…» People v. Hulse, 3 Hill (NY), 316.

«Агрессивные ухаживания со стороны мужчины…» Цитируется в: Peggy Reeves Sanday, A Woman Scorned: Acquaintance Rape on Trial (Berkeley: University of California Press, 1996), стр. 158.

В 1670 году в Вирджинии две служанки Estelle B. Freedman, Redefining Rape: Sexual Violence in the Era of Suffrage and Segregation (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013), стр. 15.

Заявили об изнасиловании две женщины в штате Мэн Sharon Block, Rape and Sexual Power in Early America (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2006), стр. 38, 92.

«Архаичной, женоненавистнической доктрине» Lisa Rein, “Comments on Rape Law Elicit Outrage”, Washington Post, April 6, 2007.

Кэтлин Дюма попыталась в девятый раз Catherine Rentz, “AllMale Panel Ruled on Rape Bill During aryland’s Legislative Session”, Baltimore Sun, 17 апреля 2017 г.

За пятнадцать лет… заслужил репутацию “First Judicial District— District Judge”, Colorado Office of Judicial Performance Evaluation, по состоянию на 24 апреля 2017 г., coloradojudicialperformance.gov/retention.cfm?ret=987

Эпилог. За рулем трейлера

Документы: судебные записи иска Мари, составленные в окружном суде Западного района штата Вашингтон; записки, предоставленные посреднику Х. Ричмондом Фишером и адвокатами Линвуда; мировое соглашение по иску Мари, включая счет страховщика; отчет департамента полиции Линвуда по внутреннему расследованию дела Мари; экспертное заключение по расследованию ситуации в полиции Линвуда, составленное сержантом Ринтой; личное дело Мэйсона; материалы для обучения, используемые в настоящее время в полиции Линвуда; данные Общей базы ФБР по преступлениям. Подробнее о программе «У тебя есть варианты» см. в: Katie Van Syckle, “The Tiny Police Department in Southern Oregon That Plans to End Campus Rape”, The Cut, 9 ноября 2014 г.

«Было принято решение исходя из управления рисками» Diana Hefley, “Lynnwood Settles with Rape Victim for $150K”, Daily Herald (Everett, WA), 15 января 2014 г.

«Риттгарн… сказал, что он не знал об иске…» Mike Carter, “Woman Sues After Lynnwood Police Didn’t Believe She Was Raped”, Seattle Times, опубликовано 11 июня 2013 г.

«К сожалению, допросы и попытки выявить несостыковки…» Joanne Archambault, T. Christian Miller, and Ken Armstrong, “How Not to Handle a Rape Investigation”, Digg, 17 декабря 2015 г., digg.com/dialog/how-not-to-handle-a-rape-investigation#comments

«Это очень серьезный шаг…» Eli Hager, “The Seismic Change in Police Interrogations”, Marshall Project, 7 марта 2017 г.

Джон Рид, в честь которого и названа эта техника Douglas Starr, “The Interview”, New Yorker, 9 декабря 2013 г.

Паркера официально оправдали Todd Henrichs and Peter Salter, “State Apologizes, Pays $500K to Man in 1955 Wrongful Conviction”, Lincoln Journal Star, 31 августа 2012 г.

«Были покрыты пылью» Anna Clark, “11,341 Rape Kits Were Collected and Forgotten in Detroit. This Is the Story of One of Them”, Elle, 23 июня 2016 г.

Выявило 70 тысяч непроверенных наборов Steve Reilly, “70,000 Untested Rape Kits USA Today Found Is Fraction of Total”, USA Today, 16 июля 2015 г.

Выделили почти 80 миллионов долларов Eliza Gray, “Authorities Invest $80 Million in Ending the Rape Kit Backlog”, Time, 10 сентября 2015 г.

Халл знала, что многие жертвы Avery Lill, “Oregon Detective Pioneers New Sexual Assault Reporting Program”, NPR, 22 сентября 2016 г.

Благодарности

Мы желаем выразить глубочайшую благодарность всем, кто помог нам на этом пути. В самом его начале это были редакторы, предложившие продолжить нашу предыдущую работу – «Невероятную историю изнасилования». Билл Келлер и Кирстен Дэнис из «Проекта Маршалл»; Стивен Энгельберг, Робин Филдз и Джозеф Секстон из ProPublica; а также выпускающий редактор Эми Зерба оформили наши непричесанные записи и довели их до совершенства. При составлении первоначальной истории нам повезло с третьим партнером – программой «Эта американская жизнь» (This American Life), образцовой интеллектуальной и заставляющей задуматься радиопередачей. Благодарим продюсера выпуска Робина Семайена и гостя студии Айру Гласса.

Наш агент Молли Глик и ее коллега из Creative Artists Agency Мишель Вайнер помогли превратить нашу историю в повествование, достойное публикации в виде книги. Они поддерживали и вдохновляли нас на каждом шагу.

Молли Стерн, Рэйчел Клэймэн, Эмма Берри и Мэттью Мартин из издательской группы Penguin Random House’s Crown Publishing Group обладали как раз такой смелостью и умением видеть перспективу, которые необходимы для столь сложной темы. Они направляли нас с самого начала до конца, редактируя текст и давая ценные советы. Эйлет Уолдмэн и Майкл Чэйбон консультировали нас и делились своими мыслями. Придумывать названия бывает трудно.

Ранние наброски и черновые варианты мы предлагали вниманию друзей и родственников. Благодарим Рут Болдуин, Рамоне Хаттендорф, Лин Хейнман, Анну Ли, Лесли Миллера, Морин О’Хаган, Серену Куинн и Крега Уэлча за то, что они позволили нам так мучить их и за их неоценимые отзывы.

Мы хотим сказать спасибо сотрудникам Юридической библиотеки Галлахера Вашингтонского университета за то, что они доверили нам старые, хрупкие книги. Библиотекари – лучшие люди.

Репортаж – это трудная деятельность. В этом нам любезно помог Фонд расследовательской журналистики, который в первый год своей деятельности оплатил работу Сеймура Херша, расследовавшего массовое убийство в Май Лай. Он любезно предоставил нам грант на покрытие всех расходов, связанных с расследованиями. Этому фонду обязаны очень многие журналисты. Теперь и мы входим в их число. Об авторах

Т. Кристиан Миллер – корреспондент ProPublica с 2008 года. Прежде работал в Los Angeles Times, где освещал политику и военные конфликты; однажды его даже похитили боевики в Колумбии. Его первая книга Blood Money: Wasted Billions, Lost Lives, and Corporate Greed in Iraq («Кровавые деньги: Потраченные миллиарды, потерянные жизни и корпоративная жадность в Ираке») была признана одним из самых «необходимых» изданий о войне. Он преподает журналистику данных в Калифорнийском университете в Беркли и был удостоен стипендии Найта в Стэндфордском университете.

Кен Армстронг, сотрудник ProPublica с 2017 года. Ранее работал в «Проекте Маршалл» и газете Chicago Tribune; его деятельность помогла губернатору Иллинойса приостановить казни и очистить список смертников. Его первая книга Scoreboard, Baby, написанная в соавторстве с Ником Перри, получила премию Эдгара Аллана По за нехудожественную литературу. Армстронг получал стипендию компании McGraw, преподавая писательское мастерство в Принстонском университете, и был удостоен стипендии Нимана в Гарварде.

Оба автора – лауреаты многочисленных премий, включая Пулитцеровскую премию 2016 года за статью «Невероятная история изнасилования».

Примечания

1

Эйдетизм (от др. – греч. образ, внешний вид) – особый вид памяти, преимущественно на зрительные впечатления, позволяющий удерживать и воспроизводить в деталях образ воспринятого ранее предмета или явления.

Вернуться

2

Псевдоним.

Вернуться

3

Сокр. от Young Women’s Christian Association – Молодежная женская христианская организация.

Вернуться

4

Псевдоним.

Вернуться

5

Псевдоним.

Вернуться

6

Псевдоним.

Вернуться

Content

Миллер Т Кристиан и др Невероятное. История преступления, в которое никто не поверил