Небо выбирает нас

РЫЖИЙ — НЕ РЫЖИЙ

ГЛАВА 1

Недалеко от станции, красуясь большими окнами с голубыми ставнями, стоял добротный особняк. Сквозь запотевшие стекла робкой синью пробивался рассвет. На диване, возле окна, мертво раскинув руки, спал в верхней одежде хозяин дома Дмитрий Вьюн. Влажно блестело красное, воспаленное лицо. На распираемом грудью пиджаке ритмично шевелились пуговицы. Низкий, с медленным разгоном до захлеба храп Дмитрия Вьюна слышен был в любой из четырех комнат дома. Неудобно подогнутая под спину рука отозвалась болью, и Вьюн проснулся. Вначале он с некоторым удивлением разглядывал комнату и все старался вспомнить, как прошлым вечером добирался домой, но, так и не вспомнив, огорченно крякнул. Однако знакомая обстановка и крупные листья фикуса над головой немного успокоили его — дома ведь; в глазах исчезла растерянность, и вместо нее выплеснулось повелительное:

— Марья-а-а! Марья-а-а! Воды-ы-ы!

На кухне зазвенела посуда, забила струей по жестяному дну вода. Скрипнули дверные петли, и в комнату вошла женщина в шуршащем клеенчатом переднике. Она поставила на пол к дивану полный чайник воды и швырнула на покрытое испариной лицо мужа мокрую тряпку.

— У, и-ирод! Чтоб она тебе поперек глотки встала! — И по ее крупному, скуластому лицу побежали красные пятна.

Дмитрий нащупал нетвердой рукой чайник, ухватил его за носик, с трудом приподнялся и жадными глотками стал пить. Вода ручейками скатывалась по небритому подбородку, текла по сильной жилистой шее и расползалась синюшными пятнами на белом чехле дивана. Дмитрий сделал последний судорожный глоток и бессильно откинулся на подушку. Чайник вырвался из ослабевших пальцев, звякнул дужкой и покатился по полу, оставляя за собой мокрую дорожку.

Комната снова наполнилась храпом. Из кухни доносился суетливый шум кастрюль. Марья торопилась приготовить завтрак.

— Петя! Петюша-а! Вставай!

Марья прошла в комнату сына, не дождавшись ответа, сняла с него одеяло и, скомкав, бросила к спинке кровати.

— Воды нет, сынок. За водой бы сходил.

— А чего отец? — сонно тараща на мать глаза, спросил Петька и потянулся к одеялу, кое-как расправив его, набросил на голову и отвернулся к стене.

— Кому говорю — вставай!

Раздраженный голос матери заставил Петьку откинуть одеяло и свесить ноги на охолодавший за ночь пол.

Зябко передернув плечами, он сложил крестом руки на груди и покосился на лежавшие на стуле брюки и рубашку, все еще не решившись, одеваться ему или опять лечь в теплую постель. Надо же будить в такую рань! Как будто в школу идти.

Петька бы в два счета сбегал за водой, до колонки каких-то полкилометра, но очень уж не хотелось так рано вставать. Отвык. Почти три месяца прошло, как бросил девятый класс. Теперь и мать редко будила его по утрам, спи себе и спи сколько влезет. Мысль, чтобы Петька не опоздал на уроки, давно никого не волновала в доме, а кое-какие дела по хозяйству, наказанные отцом или матерью, он и без спешки успевал переделать днем, в удобное для себя время. Почти сам себе хозяин.

Петька недовольно заворчал:

— Вечером не могла сказать…

— И где я те буду искать вечером! — воскликнула мать. — Умаялась я с вами, — вздохнула с горечью и, просительно глянув в глаза сына, добавила: — Ты уж сходи, Петюша! Отец-то последнюю выглохтал. Как мне завтрак готовить…

Петька сонно потянулся, сгоняя дрему, зевнул и клацнул зубами.

— Оденусь вот…

Но не успела мать отойти, как Петька снова повалился в постель.

— Я кому говорю — вставай! — рассердилась Марья. — Хватит дрыхнуть-то!

— Продрыхнешь тут! — уже окончательно проснувшись, поднялся с кровати Петька и стал нехотя одеваться. Его еще долго одолевала зевота, и он, не сдерживаясь, зевал до хруста за ушами, закрывал глаза и при этом покачивался, сидя на краю кровати, вспоминал что-то из вчерашнего дня и огорченно морщил нос, широкий и короткий, с загнутым вверх кончиком. Все говорили, что Петька весь в отца: и лицо круглое, и волосы рыжие, и нос такой же.

Некоторые шутили: и учиться оба бросили, только Петька с девятого класса, а отец со второго курса института.

А подался старший Вьюн в политехнический осваивать автодорожное дело. Со школы тянуло к технике, любил повозиться с мотоциклами, особенно с теми, двигатели которых глохли, и озабоченные гонщики растерянно копались в нем, взглядом прося поддержки у прохожих, авось кто и подвернется знающий, подкрутит что надо, подрегулирует. В такие моменты старший Вьюн был начеку. Выждав, когда водитель от отчаяния и бессилия пнет ногой по остывающему двигателю и сунет в рот нераскуренную сигарету, подойдет поближе и как бы невзначай заговорит: «Ну что у тебя там?» — «Да вот ехал, и вдруг обрезало. Копался, копался — никакого толку. Знакома техника?» — «Примитив», — выдержав паузу, отвечал старший Вьюн, мысленно прибрасывая, за спасибо ли ему придется искать неисправность или рублевка все же осядет в его кармане. В подобных ситуациях он не торопил события, особенно если мотоциклист был молод, с противопыльными очками и наполовину, как заправский автогонщик, упрятан в кожу. Такие всегда куда-то торопились, и редко кто из них мог ответить, для чего нужен определенный зазор у магнето. А уж Дмитрий Вьюн в любом мотоцикле, как считали многие, разбирался больше некуда. И потому рубли у него, не в пример другим десятиклассникам, почти не переводились. Кое-кто из одногодков завидовал ему, мечтая об определенной сумме в кармане, другие же, посмеиваясь, сторонились. Посмеивался и Дмитрий Вьюн, надолго и прочно установив для себя единственную пока и главную в жизни аксиому: с человеком считаются, когда у него есть деньги, много денег. Он мечтал получить высшее образование, конечно техническое. Без образования, как считал он, в крупное начальство не выйти, а уж оно-то, как выражались некоторые, деньгу лопатой гребет. Но, едва начав второй курс, Дмитрий понял, как призрачно далеки эти деньги и как высоки горы книг, которые не то чтобы изучить, а перелистать — и то с ума сойти можно. Не выдержал, сбежал. Грузчиком на станцию. Временно. Чтобы поразмыслить, куда податься. Работы не замечал, силенка была. С перекурами «зашибал» не хуже начальства. Да и «левых» перепадало. Чего лучшего желать?

Так и притупилась мечта выбиться в начальство. Считал, не было смысла. Он и на воздухе целыми днями, и при деньгах, а начальство в своих кабинетах синее папиросного дыма, его после работы сто граммов с ног свалит…

Обреченным взглядом Петька глянул в окно на улицу, пасмурную и неуютную. Серое утреннее небо еще не проснулось и казалось низким и провисшим. Сидевшая на изгороди сорока дразнила Петьку длинным хвостом и отчаянно стрекотала на собаку, копавшуюся в куче свежевысыпанного мусора. Она о такой досадой кричала, что приплясывала на согнутых ногах и часто кланялась белой роскошной грудью. Однако нет-нет да и глянет в окно, то слева клюв из-за стекла покажет, то справа. Петька постучал по стеклу, хотел спугнуть, но сорока лишь презрительно скосила на него черным уголком глаза и передернула хвостом. «Красивая! — подумал Петька. — Вот хитрюга. Знает, через стекло не достать». Он подошел к небольшой полочке, где наискось стояло несколько книг по радиотехнике, взял толстый справочник, быстро открыл нужную страницу и зашевелил губами, читая. Раскрытый на нужной странице, положил его на стул и полез под кровать. Нашарил там в сумраке разобранный старый приемник, из которого поснимал немало уже деталей, и шумно потянул его на себя. Хотел обследовать уже в который раз, не отыщется ли еще что подходящее. Но неожиданно что-то мокрое и тяжелое больно, стегануло его по выставленным из-под кровати ягодицам. Петька поддел спиной кровать и отдернул, словно обжегся, руку. Он не сомневался, это мать прошлась по нему мокрой тряпкой, и поспешно выскочил из-под кровати, чтобы увернуться от повторного шлепка.

— Я те что? Мать или не мать? А ну вылазь!

— Вылез уж, — угрюмо ответил Петька, почесывая за спиной и недовольно поглядывая на мокрую тряпку в руке матери. — Сказал же — сейчас.

— Вон какой вымахал! А ума-то… Все с игрушками своими. А ну марш за водой!

— Иду, мам, иду, — торопливо заговорил Петька.

— Ступай быстрей! И чтоб одна нога там, другая — тут, — наказала Марья и ушла на кухню.

Петька надел поношенную отцовскую телогрейку, проплелся мимо матери и, схватив пустые ведра, загремел ими на весь дом. Марья покосилась на сына и молча подбросила дров в голландку. Сырые дрова зашипели, и печь чихнула в комнату дымом.

— Эх, горе! — шумно вздохнула Марья. — Не мог дров с вечера занести. Протух уж винищем-то!..

Слыша причитания матери, Петька удрученно подумал, что верно: отец в последнее время слишком приналег на водку. Или у них, у грузчиков, заведено так: разгрузил вагон — пей, переложил на складах грузы из одного угла в другой — беги за бутылкой. Петька вспомнил, как мать, притащив отца поздно вечером с помощью соседа, проплакала почти всю ночь. И Петька ворочался, не мог уснуть. Плакала она тихо, чтобы никто не слышал, но до него все же доносились ее приглушенные всхлипы, и он начинал злиться на отца.

Уже выйдя со двора, Петька поправил съехавшую на затылок шапку, обхватил дужки ведер на крючках коромысла, чтобы меньше раскачивались, и направился к колонке. Под ногами сухо похрустывал снег, и Петька о удовольствием подумал, как он накрутит снегурки на валенки и махнет на холмы, где старые лыжни стали твердыми, как наезженная дорога. Петька любил кататься по ним и развивал на спусках такую сумасшедшую скорость, что рисковал, споткнувшись, разбиться о ствол дерева. Он, конечно, знал и не раз испытал на себе, как опасна и коварна лыжня для езды на коньках, сколько уж приходилось дохрамывать до дома с ушибленной ногой или отбитым плечом, и все же любил мартовский снег на холмах, две оледенелые ленты следов от лыж и мелькающие над головой ветви деревьев. Сегодняшний морозец так и манил на холмы, и Петька ускорил шаг.

У колонки он заметил худенькую, сгорбленную фигурку деда Авдея. Наросший у колонки скользким бугром лед не давал приблизиться и зацепиться за рычаг. Дед беспомощно скользил и падал, гремел на всю улицу ведрами, снова вставал, вешал ведра на коромысло и, подрагивая от напряжения головой, упрямо наступал на колонку.

— Здорово, дедуль!

— Здравствуй, внучок. — Дед Авдей смущенно замялся на месте. — Вот толкусь тут. Скользит, проклятая! Ни тебе шагу ступить, того и гляди, носом хряснешься.

Почуяв подмогу, дед Авдей поставил ведра рядышком, пристроил на них коромысло мосточком и, усевшись поудобней, полез в карман за кисетом.

— Какую весну этак вот головой рискуешь. Иду за водой и всю дорогу гадаю: доберусь али нет до нее. Она же мне, треклятая, будто баба, по ночам снится. Как думаешь, Петька, доберусь я до нее али нет? — Дед Авдей успел уже смастерить самокрутку и дымил едким самосадом прямо в лицо Петьке.

— Может, и доберешься, — улыбнувшись серьезному тону деда, ответил Петька.

— Я и говорю — колгота одна. Днями-то бабка Матрена так хряснулась — аж днишша у ведер повышибло. Многие говорят — повезло, задницей-то оно помягче. А ну — как я грудью вдарюсь? Что тогда будет? — И дед с тревогой посмотрел на Петьку. — То-то и оно!

— Надо бы поколоть лед.

— Поколо-оть… Молодые-то гулять горазды. Да ить и без разбегу возьмут! — Дед Авдей затянулся глубоко и задумался, глядя прищуренными глазами на непокоренную высоту из отшлифованного льда возле колонки. — Надо же, какой пупок отлился!

— Я расколю его, дедуль, — пообещал Петька.

— Расколи, внучок, расколи. А то срамота одна старым людям.

— А ты мне про войну расскажешь, дедуль?

Дед Авдей стряхнул пепел с самокрутки, помочалил конец редкими зубами, и складки на его худом лице будто бы тесней прижались друг к другу. Петька уже знал: если дед долго не отвечает, значит, вспоминает и расскажет что-нибудь интересное. Он всегда так: морщится, щурит глаза, изредка вздыхает, глядя в дальний конец улицы, а потом, откашлявшись, начинает рассказывать быль или небыль из своей фронтовой жизни. И в это время Петька боится, как бы кто не помешал им, как бы кто не оборвал слабый, задыхающийся то ли от самосада, то ли от чего еще голос деда Авдея. А рассказывал дед интересно, и про финскую, и про Отечественную. И сейчас Петька ждал и оглядывался, не подходит ли кто за водой и не вышла ли мать на улицу. Осматриваясь украдкой, он приладился на свои ведра рядом с дедом, затем попросил самокрутку с расчетом, что тот наконец-то начнет свой рассказ.

— Ты это баловство бросай, Петька! Старики от нервов курят, от болезни. Я вот скажу отцу-матери! — грозился дед Авдей, но Петька уже давно знал, что он никогда не выполнит свою угрозу, да и курит Петька дома в открытую, мать с отцом уж и замечать перестали. — Я те про самолет рассказывал? Это когда мы нашу станцию освобождали?

— Было, — подтвердил Петька. — Три раза рассказывал. Про истребитель, который в наш пруд упал.

— Надо же, как заросла память, — пожаловался дед Авдей и сокрушенно покачал головой.

— Это я сам просил. Три раза.

Дед Авдей подозрительно посмотрел на Петьку, потом вспомнил, видимо, и довольно почмокал губами.

— Так и есть. Это в последний раз, когда моя внучка Любашка урок по хемии не сделала. И в школу не пошла, больной сказалась. Вот те и хемия!

— Ты мне, дедуль, не про «хемию»! Ты мне про войну расскажи! — стал упрашивать Петька.

— Про то и скажу, и про войну, и про хемию. — Дед Авдей последний раз затянулся, выпучив глаза от натуги, подержал сколько мог дым во впалой груди и выдохнул. — Кажись, в сорок третьем тот случай был. Нам тогда наступать приказано было на эту, как ее, в песне-то поется, когда в живых трое?

— На безымянную высоту, — подсказал Петька.

— На ее самую, — обрадовавшись Петькиной догадливости, часто закивал головой дед Авдей. — Так же вот, на рассвете, кликнул нас командир в атаку, ракетой вверх, и первым бегом в гору. Мы за ним. Для острастки нет-нет да и пульнем с автоматов. А немец реденько бьет, будто выбирает, которые попроворней. Стараемся пошибче бежать, да куда там, снежище такой выпал — до пуза достает. А с моим ростом, как ни пыхти, едва успеваешь. Бегу, а у самого мыслишка, как бы командир за труса меня не посчитал. Он, немец-то, хотя и редко бьет, а метко. Жить кажный хочет! А потом вовсе как посыпет со всех пулеметов, мы и в снег. Лежим, носа не поднять. Слышу, командир меня кличет. Давай, говорит, Авдей, как ты самый маленький, скрозь снег проползи и этот вражий дот сничтожь гранатой. Надо сказать, оробел я тогда, а потом озлился: что ж, у меня духу не хватит этот поганый дот сничтожить?..

— И сничтожил? — нетерпеливо воскликнул Петька.

— Да погодь ты! — рассерчал дед Авдей. — Токма разбег взял, а он туда же! Я ить тебе сколько раз говорил — не встревай, када разговор веду! Ну, игде я остановился, игде? — вполне серьезно напирал дед Авдей на смутившегося Петьку. Похоже было, запамятовал, где Петька перебил его рассказ, и теперь не знал, с чего начинать, но признаваться в этом не собирался, во всяком случае, открыто. И вопрос он задал будто бы для проверки, как его слушает Петька.

— Когда тебя командир послал дот подорвать, — осторожно подсказал Петька, боясь снова рассердить деда.

— Так и есть — послал, — согласно кивнул дед, глядя сощуренными глазами вдоль улицы. — Никак, бабка Матрена дорогу ногами гребет. Ишь ты, кажись, и новые ведра купила…

— Ты чего, дедуль? — не понял сразу Петька, о чем вдруг заговорил дед Авдей.

— Бабка Матрена идет, толкую тебе, — ответил дед Авдей, с усмешкой в глазах разглядывая растолстевшую соседку, примерно его возраста, но еще довольно крепкую старушку. — Ты, Петька, как думаешь, возьмет она высоту али нет? — И он, хохотнув, показал пальцем на колонку.

А бабка Матрена поставила новые ведра к ногам и сразу же, не пожелав доброго утра деду Авдею, набросилась на Петьку:

— Это ты моих гусей карасином напоил?! Ветинар признал — от карасина они занемогли!

— Пусть не пьют…

— Как то есть не пьют? — опешила бабка Матрена. Видно, она ожидала, что Петька будет отнекиваться. — Как то есть не пьют? — снова повторила она, все еще соображая, как быть ей дальше.

— Я же им не водку, а керосин давал…

— Ах ты ирод рыжий! Я ж тебя за моих племенных!.. — И бабка Матрена угрожающе подняла коромысло.

Петька вскочил с намерением как можно быстрей удрать, но между ним и бабкой уже встал маленький дед Авдей.

— Негоже, Матрена, коромыслом эдак махать. Не ровен час — скользнешься.

— А ты не встревай! — переметнулась бабка Матрена на деда Авдея и, подперев крупными руками бока, с издевкой проговорила: — Может, скажешь, за что он моих гусей карасином напоил?

— А зачем ты палкой Шарика лупишь? — пытался защититься Петька, на всякий случай отодвигаясь подальше от бабки Матрены.

— Она бродячая! Курей жрет! А ты пригрел ее. И-ишь какой жалостливый!

— Да у них, Матрена, кажись, три во дворе, — охотно сообщил дед Авдей. — И все, как одна, к ногам ластятся. За четвертую, кажись, отец обещал уши оборвать Петьке. Он, Дмитрий-то, знаешь какой! Что не по нем, похужей зверя становится.

— Одна порода! — проворчала уже более примирительно бабка Матрена и взялась за ведра.

— Набери ей воды, Петька, — попросил дед Авдей.

— Не буду…

— Ну как знаешь, — очень уж быстро согласился дед Авдей и приготовился наблюдать, как бабка Матрена будет одолевать ледяную горку возле колонки. Тронутые старческой синевой губы сложились в насмешливую улыбку.

Но деду Авдею пришлось разочароваться, он даже с неприкрытым сожалением вздохнул, когда увидел, как бабка Матрена удивительно легко для ее возраста, правда не без опаски, бочком, будто теснила что-то невидимое, но прочное, подобралась с ведрами к колонке и наполнила их, косясь то на деда Авдея, то на Петьку.

— Как пить дать — гетеу сдавала! — удивленно крякнул дед Авдей. — Нешто и мне спытать?..

Дед Авдей некоторое время поглядывал то на свои кирзовые сапоги, то на удалявшуюся с ведрами бабку Матрену.

Петька помог деду набрать воды и вызвался отнести ведра до его дома, решив на время оставить свои у колонки. Шел Петька молча, размышляя, почему он таким робким выглядел с бабкой Матреной. Ведь не боялся же он ее — это уж точно. А коромысло что, Петьку и пристрелить грозились, когда он ночью возле магазина синтетическим клеем лавку намазал. Сторож сел на часок-другой вздремнуть и уснул. А за углом клевал носом Петька, изнемогая от летней духоты, но уходить никак не хотел: надо же дело доводить до конца. Уже часа в три ночи Петька, уверенный, что сторожа прихватило накрепко, вытащил из кармана приготовленную рогатку, поточней прицелился маленьким чугунным осколком в бок сторожу и отпустил резинку.

«Карау-ул! Убивают! — дико заорал сторож, оставляя на лавке солидный кусок материала от брюк, и начал палить из ружья, а когда почувствовал, будто кто держит его сзади, закричал в паническом страхе, протяжно и длинно: — Вя-а-ажу-ут!»

На выстрелы прибежали какие-то трое, незнакомые Петьке. Не заметив ничего опасного возле магазина, они стали успокаивать сторожа, уверяя, что это ему приснилось, пока не заметили, к чему и как его «привязали». «Спасители» так дружно принялись хохотать, что Петька не выдержал, вышел из засады и присоединился к ним.

«А тебе чего надо здесь?» — окрысился сторож, узнав Петьку Вьюна и стараясь не вставать к нему спиной, чтобы не показать ущербное место на брюках. Очень уж боялся, как бы Петька, злой на язык, не раззвонил по поселку о ночном случае. Эти-то трое были, видимо, приезжими, посмеются меж собой да и уедут. А Вьюн чуть ли не сосед, через улицу живет.

«Проверить хочу, как приклеился, — со смехом ответил Петька и показал на опорожненную бутылочку из-под клея. — Думал, не хватит. — Он с безопасного расстояния заглянул за спину сторожа и коротко рассмеялся: — А вышло многовато даже. С трусами оторвало!»

До сторожа наконец дошло, кто виновник его позора, и он сел от неожиданной догадки, еще не зная, как отомстить, а то и расправиться с обидчиком.

«Застрелю, рыжая тварь! — Он так резко метнулся в сторону Петьки, что послышался треск раздираемого материала. — Дайте мне патроны! Патроны дайте! — Но в ответ сторож услышал дружный хохот и, окончательно осознав свое комическое положение, затравленно сел на лавочку, не отрывая взгляда от Петьки. — Попадешься мне где-нибудь по-тихому, застрелю, как собаку, и в порожняк брошу…»

Шагая чуть впереди деда Авдея и вспоминая случай со сторожем, Петька все же решил, что никакой трусости у него при встрече с бабкой Матреной не наблюдалось, просто-напросто ему неудобно было перед дедом.

— Слышь, дедуль, — приостановился Петька, — ты мне доскажи про дот.

— Да ить чего досказывать? Не сничтожил я его тогда. Ранение получил.

— А говорил — химия! — разочарованно протянул Петька и ускорил шаг, уже не надеясь, что дед Авдей отыщет сегодня в своей памяти что-нибудь интересное.

— Она и есть, — охотно откликнулся дед Авдей. — Другой-то везучий оказался, шашку дымную подпалил и в дот бросил — из него дымище как повалит! И все тем разом к нему. Так и сничтожили.

В дом Петька зайти отказался наотрез из-за Любки — внучки деда Авдея. Может, еще и не ушла в школу. Подумает вдруг, что из-за нее воду несет. Петька осторожно перевесил коромысло с ведрами на шаткие дедовы плечи и открыл калитку, чтобы тот прошел к крыльцу, затем бегом побежал к колонке, мысленно представляя, что его ожидает дома. Только бы не проснулся отец, тот за ремень сразу хватается или за что другое, чем сподручнее отколотить. Особенно злым он бывает на похмелье, когда мучается от невыносимой головной боли.

В коридоре Петька замешкался, приноравливаясь открыть дверь и не задеть ведром о стену. Мать не любила, если он расплескивал воду в коридоре. Протискиваясь сквозь узко открытую дверь, Петька как должное слушал причитания матери:

— Ну, где же ты пропадал? Заждалась ведь! И дрова все прогорели.

— Воду отключали… — соврал Петька, не глядя на мать. «Ну, какой толк, — подумал он, — когда она отругает меня? Только нервы потратит».

— Прямо наказание какое-то! — пожаловалась мать. — Людям на работу идти, а они хулиганят.

Петька молча поставил ведра на кухонную лавку, разделся и подсел к столу.

— Поесть бы, мам.

— На вот! — подала Марья пол-литровую кружку компота и горбушку белого хлеба. — Закуси пока. Прошатался вчера-то.

Ел Петька неторопливо, строя планы на день, но все получалось скучным и неинтересным. Вспоминал деда Авдея и мысленно ругал Любку, что она совсем не помогает по дому. Возомнила себя красавицей, все боится ручки попортить. Вот и приходится деду Авдею на старости лет водяную колонку, как дот в войну, штурмом одолевать. Петька вздохнул, вспоминая его рассказы, и пожалел, что не родился раньше и не мог воевать вместе с дедом. А сейчас что за время пошло — заняться нечем, все школа да школа, одни уроки на уме у каждого. А разобраться — кому нужна эта алгебра? Другое дело — физика… Или радиотехнику учить. А то понавешают предметов для видимости, из школы вышел — и не помнишь ни одного. Умрешь от такой учебы. А в общем, год можно и поволынить, а там видно будет. Студентам вон по закону дают поволынить, какой-то академический отпуск. Академики тоже!..

В это время, не обращая внимания на ворчание Марьи, в комнату ввалился Федор Погорелов. Он работал с Дмитрием в одной бригаде грузчиков. Поводя осовелыми глазами, он сочувственно посмотрел на хозяина.

— Болеешь? А я слегка поправился, — и вытащил из-за пазухи четвертинку с остатками водки, крутнул ее резко и хмуро поглядел на закружившуюся жидкость. — На, глотни — полегчает, — подал Дмитрию.

Тот покосился недовольно, обхватил виски ладонями и промычал, съедая слова:

— Канитель одна… На языке размазать.

Федор хотел сунуть четвертинку обратно за пазуху, но Дмитрий ловко перехватил ее и опрокинул над ртом. Бутылка всхлипнула раз-другой и стихла.

— Марья! — позвал Дмитрий жену. — Дай Петьке пятерку. Пусть сбегает.

— «Сбегает»! — боязливо передразнила Марья. — С одиннадцати ее торгуют.

— Шатилиха даст. Скажет, для меня.

— Хватит пить-то! — запротестовала было Марья. — Кажный день без продыху…

— Марья!.. — рыкнул Дмитрий и сузил глаза.

Марья опустила голову и, порывшись в укромном, только ей известном месте, ткнула Петьке в ладонь мятую пятерку, и тот безропотно вышел из дому. Пока Погорелов тщетно пытался доказать хозяйке, что «похмелка для мужика — первейшее дело», Петька сбегал и поставил на стол поллитровку.

— Ну, как? — исподлобья посмотрел на сына Дмитрий. — Уважают меня в магазине?

— Уважают, — не очень охотно ответил Петька. — Только Шатилиха всех уважает, когда без сдачи…

— Поговори мне! — незлобиво прикрикнул Дмитрий.

— Пап, отпусти на улицу.

— Дома сиди, пока я здесь. Приемник свой паяй.

— Это не приемник, а генератор ультразвукового излучения.

— Все равно паяй.

Петька без особого желания направился в свою комнату.

Марья принесла тарелку соленых огурцов и толсто нарезанное свиное сало. Дмитрий налил немного водки в два стакана.

— Петька! — позвал он громко. — Иди сюда!

Петька, опасливо поглядывая на отца, подсел к столу. Дмитрий посмотрел на Погорелова, потом на сына.

— Ты, Петька, можно сказать, только в жизнь входишь…

— Мужиком становится, — кивнул Погорелов.

— Помолчи, Федор, не с тобой говорю — с сыном. Марья!

— Ну, чего тебе? — Дверь в коридор приоткрылась, и в узкий проем боком встала Марья с веником в руке.

— Достань там покупку. К Маю которую… Ну, ты знаешь.

— Делать тебе нечего, — недовольно проворчала Марья, бросила веник куда-то в угол коридора, сняла за порогом валенки с калошами и в шерстяных носках со штопаными пятками прошла в зал.

Оттуда она вернулась с аккуратным бумажным свертком, перевязанным крест-накрест синей лентой. Под скрещением ленты лежала открытка. Дмитрий принял сверток, вытянул из-под ленты открытку и подал Петьке.

— Читай!

Петька уже догадывался, кому предназначался сверток, но открытку взял неохотно, поглядывая то на отца, то на Погорелова. Ему не хотелось читать при чужом человеке, а отец не замечал этого.

— «Дорогой сын, — невнятно начал Петька и мельком посмотрел на подобревшее лицо отца, — дарю тебе костюм в день шестнадцатилетия и к празднику. Твой отец…»

— Иди примерь, — передал Дмитрий сверток сыну.

Петька, заметив перемену в настроении отца, подумал, что самое время попросить у него денег. Он понимал: после такого подарка, хотя и преждевременного, заговаривать о деньгах неудобно. Но как тут не заговорить, когда чуть ли не всю зиму только о них и думаешь.

Петька представил, как вдруг отец, расщедрившись, дает ему много денег, столько, что хватит купить легкую дюралевую лодку. Он уже давно присмотрел ее в городском магазине «Спорттовары». Лодка покрашена в серо-голубой цвет, по бокам, как конопушки, видны приплюснутые головки заклепок. А сидений! Целых два! И оба раскладываются! Петька однажды попытался разложить их и посидеть, так его из магазина прогнали. Нечего, говорят, отираться здесь. Шастают всякие, а потом товару не хватает. И все равно если Петька бывал в городе, то не было случая, чтобы он не заглянул в магазин, где стояла лодка. Он уже считал ее своей и всегда со страхом подходил к магазину — а вдруг лодки нет, вдруг продана! Увидит ее — и настроение как на победном хоккейном матче, и всякие планы в голове, мечты, что бы такое сделать для отца и потом уговорить купить лодку. Но время шло, и, хотя лодка по-прежнему стояла в магазине, Петька не решался пока обращаться к отцу со своей, как он понимал, далеко не обычной просьбой. Может, сегодня, сейчас?

— Пап, а пап, — осторожно начал Петька, принимая от отца сверток и вкладывая открытку на прежнее место, — мне бы денег…

— Дай ему, мать, рублевку на кино.

— Мне триста рублей надо… — И Петька настороженно втянул голову в плечи.

— Тридцать рублей? — переспросил Дмитрий. — Это куда тебе столько?

— Не тридцать, а триста…

— Хе-хе! Ему костюм в зубы, а он еще триста в придачу. Воистину «дорогой сынок»… — сказал Погорелов.

— Помолчи, Федор! — резко оборвал Погорелова Дмитрий. — Мой сын — мне и оценивать.

— Да я что? Оценивай! — усмехнулся Погорелов и в ожидании скандала поудобней уселся на табурете.

— Ну, так для чего тебе триста понадобились?

— Лодку хотел… У нас в пруду ни одной лодки. Наша первой будет.

— Это хорошо, Петька, что наша лодка первой по пруду поплывет, — медленно начал Дмитрий. — Я вот тоже у грузчиков вроде первым числюсь. И не по бригадирству, а так. Но все это чушь, Петька. На кой черт тебе в ту лоханку первым лодку спускать, когда, может, для души корабли сподручней строить или капитаном на них. Мать, прими у него костюм, пусть полежит до весны.

— Мне бы лодку, пап…

— Лодку? — Дмитрий приподнялся и налег ладонями на середину стола, чтобы ближе видеть заплывающие страхом Петькины глаза. — А ты их заработал, сотни-то? Я тебе дам такую лодку, ты у меня гвоздем в пол влезешь! Поговори мне еще! — рыкнул Дмитрий и угрожающе сжал кулак.

Петька вихрем сорвался с табуретки, и только зеленое пальто, на ходу стянутое с вешалки, на мгновение мелькнуло в двери и исчезло.

— Петька-а! — полетело вслед…

А младший Вьюн, хлопнув коридорной дверью, прыгнул через все ступени крыльца прямо на ледяную дорожку двора, не удержался на ногах, ударился боком, почти тут же вскочил и завернул за угол соседского дома. На этот раз отец не побежал за ним, наверно, слишком хмельной был… Петька перевел дух и со злостью пнул консервную банку, подвернувшуюся под ноги. Ну с чего так разозлился отец? И попросить ни о чем нельзя… Всегда так: выпьет, а на другой день хоть не подходи… И денег не дает. Где их достать, почти триста рублей? А без лодки никак нельзя, без нее дно пруда не исследуешь и самолета не найдешь. Эх, папан, папан! Ну что тебе стоило? Всего полторы зарплаты.

Петька с тоской посмотрел на небо, которое, кажется, вот-вот обрушится снегом на малолюдную улицу, на исковерканную машинами дорогу и воющие от ветра провода. Он думал: хорошо бы сейчас оказаться в школе. Там идет уже второй или третий урок, и весь девятый класс слушает старенького учителя физики Спиридона Ивановича. Он может бесконечно говорить о знаменитых русских ученых-физиках, о могучей энергии атома. И пусть бы Спиридон Иванович закатил ему в журнал жирную двойку за невыполненное домашнее задание, пусть бы выгнал из класса за поломанный измерительный прибор, ведь все равно на следующий день он мог бы прийти в школу. А теперь что делать? Куда пойти?

На выцветшей за зиму доске объявлений Петька прочитал:

Со второго по пятое марта кино

«Гроза».

Начало в 10, 12, 18, 20 часов.

Билеты продаются.

— Продаются, — повторил Петька, зевнул и зашарил по карманам с надеждой найти мелочь. Нашел всего лишь два пятака, этого, конечно, было мало, и на билет не хватит.

— Эй, паря! — окликнул он проходившего мимо парнишку примерно своего возраста. — Подкати-ка на минутку.

Тот подошел и выжидательно остановился, поглядывая на Петьку настороженным взглядом.

— Дай закурить.

— У самого на раз осталось, — хмуро ответил парнишка.

— А это мы посмотрим, — процедил Петька сквозь зубы и ухватил парнишку за ворот пальто. — Проверим, что у тебя там, — и запустил левую руку в его карман, вытащил пачку папирос, надорванный рубль и расческу, которую сунул обратно. — Только пискни, шарахну — гвоздем в землю влезешь! — И с ехидством добавил: — В долг беру, отдам после дождичка. Проваливай!

Парнишка отошел на несколько шагов и пригрозил:

— Мы еще встретимся!

— Приходи, — усмехнулся Петька. — Деньжат не забудь.

— А вот этого не хочешь? — показал парнишка кулак.

— Проваливай! Проваливай! — повысил голос Петька, и парнишка трусцой скрылся в переулке.

Петька закурил, на мгновение пожалел, что не удалось плотно позавтракать, а мать не торопилась подавать на стол разогретый борщ, должно быть, ждала, когда уйдет дядя Федя.

Около часа бродил бесцельно по улицам Петька, дразня дворовых собак. По пути помог монтеру, который налаживал линию телефонной сети, попросил у него «когти» залезть на столб, но тот отказал, и Петька обозвал его тумаком. Потом заглянул в парикмахерскую, проболтал несколько минут с бывшей десятиклашкой. Она все уговаривала его пройти в кресло и «привести в порядок прическу». Пообещала даже поодеколонить. И все без денег. Но Петька, отогревшись, поторопился отказаться от этих услуг, так как считал свою прическу не хуже, чем у других, даже без одеколона.

Петька взял билет в кино, потоптался среди немногочисленных зрителей и одним из первых вошел в зал. Он сразу устремился в угол, где потемнее и где, по его предположению, будет мало зрителей. Петька поднял воротник и прикрыл глаза. Кто-то сел рядом, но он не обратил внимания. Нежное комнатное тепло хорошо натопленного клуба ласкало тело, и, сморенный им, он стал всхрапывать едва ли не с первой части фильма, незаметно для себя привалившись плечом к соседу.

— Ты что, спать, что ли, сюда пришел? — недовольно оттолкнул тот Петьку.

— А твое какое дело? — проснувшись, огрызнулся Петька. — Сопишь потихоньку — и посапывай.

— Хулиган! — раздраженно бросил сосед и отвернулся.

— Сиди-сиди! — пробубнил Петька. — Тоже мне культурный нашелся! — привалился другим плечом к спинке сиденья, и вскоре опять послышалось его легкое с посвистом похрапывание.

К концу сеанса Петька неплохо выспался и к выходу шагал бодрый и в отличном настроении. У выхода он столкнулся с Сергеем Можаруком, бывшим одноклассником, худым и болезненным «очкариком». Петька стоял перед ним, чуть склонив к груди голову, некоторое время с удивлением разглядывал его, потом облапил и обрадованно захлопал по выпирающим из-под пальто острым лопаткам.

— Хоттабыч! Каким ветром? Почему не в школе?

— Гриппую, — словно по секрету, тихо сообщил Сергей. — Все на работе, а я в кино сбежал, — застенчиво улыбался он и все поправлял очки, укладывая их на переносице.

У Сергея были светлые, с реденькой голубизной глаза и сливавшиеся с цветом лица брови. В первые минуты Сергей заметно радовался встрече с Петькой, но потом стал рассеянно поглядывать на крыши домов, на прохожих…

— Позеленел ты, Хоттабыч. Как выкрасили.

— Гриппую же…

— Ты всегда такой.

— Может быть, — снова засмущался Сергей и потянулся протирать запотевшие очки. Ему неприятно было сознавать, что он такой тщедушный и хилый, что у него дынеобразная голова и что он часто болеет, как никто в классе. — Папа говорит, чтобы я спортом больше занимался, плаванием. Наверно, школьной физкультуры мне не хватает, — вздохнул Сергей и остановился. — А может, на пруд пойдем? — вдруг предложил он. — Там окуней, наверно, ловят.

— Гожо́.

Сергею показалось, будто Петька очень уж охотно согласился прогуляться на пруд. Или, может быть, его действительно заинтересовала рыбалка, а может быть, ему просто хочется побыть с ним. Все-таки давно не встречались. А он все один и один.

— На прошлой неделе Дед мне по физике двойку закатил, формулы я попутал, — с огорчением сообщил Сергей.

— Он такой, он не посмотрит, что отличник! Дышит еще?

— На пенсию собирается.

— Он еще с осени собирался. При мне, — с ноткой довольства сказал Петька, радуясь, что и, он еще кое-что помнит о школьных делах.

— Не могу понять, почему ты перестал учиться? — спросил Сергей.

— Сам не пойму. Так получилось, — откровенно ответил Петька. — Не хотелось по литературе и сочинениям двойки хватать. Только и слышишь: родителей вызовем. Попробуй вытерпи! А по школе иногда скучаю.

— Ты и на следующий год не пойдешь? — полюбопытствовал Сергей.

— Опять двойки хватать и записки таскать родителям? Нет уж! — раздражаясь, ответил Петька. — Пусть другие мозги себе засоряют. Надо главным предметам обучать, к примеру, чтобы в день по пять уроков физики. А та-ак! — И Петька презрительно махнул рукой. — Пойми, голова, дело-то к чему прет. Ученых больше становится, а неученых скоро по пальцам будешь считать. Газеты читаю! А кто, извини за выражение, доски из вагонов выгружать будет, дома строить, дороги? Ученый? Держи карман шире. Он на такую должность ни в жизнь не согласится! Поэтому чуешь, как у простого работяги зарплата растет? Мой папан оценивается рублями в полтора раза больше, чем твой Спиридон Иванович, и на мозги жалуется только с похмелья! То-то, старик! — И Петька, победно выпятив подбородок, ускорил шаг.

Сергей остановился.

— А спина и руки у твоего папана… отца болят?

Петька будто споткнулся, встал, но еще некоторое время не оборачивался, словно размышлял, стоит ли отвечать Можаруку или сделать вид, что не расслышал. И еще он думал: Серегу не зря в школе профессором зовут, а значит, он не напрасно про спину загнул. Поглядел на Можарука из-за плеча, как бы рассматривая его заново, и ответил с вызовом:

— Ну, болят!

— А мой дядя тоже грузчиком работает. И ничего не болит. И знаешь, какие тяжести грузит — смотреть страшно!

— Да-а? Так я и поверил! — Петька презрительно скривил губы. — Сильнее моего папана нет в поселке. Он «Москвич» сзади поднимает, только колесики в воздухе визжат! Твой дя-я-дя!

— Да он на кране работает.

— Ха! Так он же крановщик, а не грузчик! — рассмеялся Петька.

— А если грузчик… не сильный? — с некоторым сомнением спросил Можарук.

— Его из бригады выживут. Толку-то с него. Пойдем на пруд, профессор.

Под сильными, уверенными шагами Петьки ломался и проваливался выжатый морозом снежный наст. За спиной остались крайние дома поселка, высокая водонапорная башня из красного кирпича и постройки недавно укрупненного автомобильного гаража.

Ну и чудак же этот Серега, думал Петька. Нашел с чем сравнивать силу человека. С краном! В морских портах вон какие показывают. «Кировцев», как игрушки, с берега на корабль пересаживают. Р-раз — и там! А папан с мешками да ящиками, ну там досками или еще чем занимается. Вагон разгрузил — денежки, другой разгрузил — еще в карман. Устает, конечно, любой силач устанет. И отец иной раз придет — мать не нарадуется: ни в одном глазу, а лицом серый, поужинает молча — и в постель. А утром лишь вспомнит, сколько ящиков срочного груза перекидала его бригада. И еще скажет: «Ну что, мать, как твой Дмитрий? — подмигнет довольно. — За этот месяц кругленькую принесу». А мать ему, как обычно, ответит: «Спину-то побереги! Чай, не железная».

— Не железная, — тихо повторил Петька, задумавшись над словами матери.

Конечно, с отцом никто в силе не поспорит. Потому он и зарабатывает помногу. А скажем, если рядом взрослого Серегу поставить. Что он в получку принесет? Да ничего? Его бы отец и в бригаду не допустил. А почему, скажем? Хилый. С такими премии не заработаешь. А вот посади его на кран…

— Серега, ты бы стал на кране работать? — спросил Петька, чувствуя запаленное дыхание Можарука.

— Не-ет. Не смогу.

— Почему?

— Высоко.

— Ну а машинистом тепловоза?

— Я хочу быть инженером.

Петька, не глядя, схватил у себя за спиной Можарука и подтянул, чтобы тот шагал рядом. Очень уж хотелось посмотреть на будущего инженера.

— А что, Серега, тебе это раз плюнуть. По математике ты профессор. По русскому как сейчас? Соображаешь?

— Это же русский…

— Понятно. Ну не клюй носом, отец бы тебя в бригаду и за все пятерки не принял. А в институт… в институт тебя должны принять, — заявил уверенно Петька. — Придумай, чтобы ящики сами с вагона вылетали на склад. А здорово бы, да, Серега?

Они остановились на берегу пруда. Обрамленный старыми изреженными деревьями, тихий и спокойный, лежал он перед ними под толстым слоем снега.

— Красиво здесь летом! — мечтательно произнес Сергей. — Я летом почти никогда не простужаюсь, потому что каждый день загораю. Хороший у нас пруд, большой, озеро настоящее.

— Дед Авдей говорит, в войну он раза в два больше был и все берега в деревьях.

— Они и сейчас в деревьях. Видишь на том берегу самый высокий осокорь? В прошлом году я на верхушку залез!

— А чего тут страшного? Я прыгал с него. Как грохнулся спиной о воду, аж три лягушки животом вверх всплыли.

— А ты как?

— И я тоже. Выудили. Еле отдышался!

— Я слышал, — восхищенно глядя на Петьку, произнес с тихой завистью Сергей. — С верхушки никто не прыгал — убиться можно.

— Можно, — подтвердил Петька. — Как залез на него, прыгать расхотелось, в коленках заломило. А слезать еще страшней — внизу хихикают.

— А я думал, ты ничего не боишься. Все так думают.

— Так и есть, — хвастливо ответил Петька. — И ты так думай…

— А ты говорил…

— А ты не слушай…

Сергей как-то странно посмотрел на Петьку, даже очки снял и вздохнул.

— Мне почему-то с тобой хорошо, — сказал он.

— Это ты Любке говори, — резко ответил Петька и, оглядывая пруд, добавил задумчиво: — Широкий. И глубина в некоторых местах метра четыре…

— Пойдем в заливчике лягушек смотреть! Разгребем снег, лед ладонями отшлифуем — все на дне будет видно.

— Ну их к лешему! — отмахнулся Петька. — Чего на них глазеть? В школе насмотрелся. Режут их там и радуются, как сердце живое бьется. Нет бы пристукнуть, а потом уж распарывать.

— Так надо, — пожал плечами Сергей. — Зря ты ушел из нашего девятого.

— Возможно, — неопределенно ответил Петька.

— Не вернешься?

— Не вернусь.

— Плохо. Сейчас всем нужно учиться, — неторопливо говорил Сергей, добавив для большей убедительности: — Век такой.

— А ты знаешь генератор ультразвукового излучения?

— В институте узнаю.

— А я уже знаю…

— Странно. А не хочешь учиться.

— Я хочу знать то, что меня интересует, и давай не будем больше о школе.

— Хорошо, не будем, — согласился Сергей. — Пошли?

— Пошли.

В поселке недалеко от своего дома Сергей, загоревшись какой-то идеей, сказал:

— Ты приходи ко мне!

Петька весь подобрался, нахохлился и с некоторой обидой проговорил:

— Как же! Так и разрешил твой отец в гости меня звать!

— А ты приходи! Не бойся! Папа ничего не скажет. Он такой. Хоть сейчас пойдем! — торопливо стал уговаривать Сергей, беспокоясь, как бы Петька не отказал.

— Нет, сегодня не пойду.

— Ну, тогда до свиданья, — прощаясь, протянул руку Сергей.

— Ступай. Свидимся еще, — буркнул Петька и зашагал в сторону своего дома.

Но домой Петька зайти не решился, отец мог не пойти на работу, у него хватало отгулов, и он по необходимости оформлял их задним числом. Посчитав оставшуюся мелочь, Петька поднял повыше воротник и, ссутулившись, направился к магазину. Что-то жалкое и печальное было в его сгорбленной фигуре, За день ботинки промокли, и по Петькиному телу все чаще пробегал озноб. Петька купил две зачерствелые булочки и бутылку молока. Все это он рассовал по карманам и пошел за магазин, где стояло много пустых ящиков и где можно было хоть немного спрятаться от ветра. Ел он неторопливо, равнодушно оглядывая прохожих. Многие показывали на него пальцем и что-то говорили. Петька не хотел да и не старался узнавать их.

Маленькая бродячая собачонка с обвисшими сосульками шерсти, пробегая мимо, остановилась, затем, беспокойно перебирая передними лапами от голодного нетерпения, поползла к Петьке. Загнанные, плаксивые глаза собачонки виновато смотрели на него. Ну чем она провинилась перед ним? Слабая, брошенная, забытая. Она даже боялась случайно тявкнуть и разозлить человека. Петька осторожно протянул руку и погладил вздрагивающую собачью морду.

— Иди ко мне, иди, цуцик. Жрать хочешь? Это мы мигом.

Петька отломил полбулочки, смочил молоком и сунул под нос собаке. Та напряженно вытянула шею, трусливо взяла хлеб и жадно набросилась на него, терзая немощными челюстями. Петька поднялся с ящика на прозябшие ноги и пошел прочь, не замечая луж. За ним, не отставая, семенила короткими кривыми ногами облезлая промерзшая собачонка.

ГЛАВА 2

Плотный северный ветер гнал по равнине белые нескончаемые ручейки снега. Они, извиваясь, то невесомо стелились над настом, то опадали, прятались ненадолго в низинах и бежали дальше. Поле от этого казалось зыбким и живым, как море.

Из города, визжа буксующими колесами и громыхая расшатанными бортами, катил старенький грузовик с одиноким пассажиром в кузове. Пассажир сидел на жиденьком слое соломы спиной к кабине, поджав к груди длинные, с острыми коленками ноги. Сбоку от него, ближе к левому борту, сиротливо валялся туго набитый школьный портфель с крапинками ржавчины на хромированном замке. На замке можно было различить нацарапанное гвоздем или еще чем-то острым: «Андрей Самарин».

— Андрюха, — высунулся из кабины молодой парнишка-шофер. — Тебя к дому или куда? Я на станцию еду!

— Лучше к дому, — глухо ответил Андрей и пододвинул портфель поближе к ногам, уставившись на него грустными невидящими глазами. Потом его взгляд, растерянный и обреченный, приподнялся над бортом машины и упал куда-то на окраину города, где заметно отсвечивала белизной пятиэтажная средняя школа.

«Эх, папка, папка! Что же теперь будет?» — подумал Андрей и вздохнул со стоном, как только может вздыхать человек, снедаемый внутренней физической болью, особенно если его никто не видит и не слышит и когда нет надобности скрывать ее. Кажется, впервые Андрей почувствовал себя не только одиноким, но и маленьким, беззащитным существом, которое всякий походя может обидеть. Нет, впервые он так подумал о себе после того, как в прошлом году в феврале похоронили отца и в доме без него стало пусто и страшно, — вероятно, от мысли, что он должен представить себя взрослым, и не только представить, но и стать им раньше, чем предполагалось в мечтах. Теперь он и на забор, и на сарай, и на весь дом по-иному смотрит: не заменить ли прогнившую доску, не торчат ли на крыше ржавыми шляпками повылезшие гвозди. И все это было так трудно, что приходилось удивляться, когда он успевал и с работой по дому, и с учебой в школе…

Память снова вернула Андрея в февральскую зиму прошлого года. Из школы он возвращался поздно: задержался на школьных соревнованиях по баскетболу. Сборная восьмых классов заняла общее третье место, и он спешил поделиться дома своей радостью, рассказать, как метко удавалось ему забрасывать мяч в корзину. К тому же три выставленные в дневнике за один день пятерки по химии, физике и литературе приятно щекотали самолюбие.

Сокращая путь от автобусной остановки, он бежал напрямик, по задворкам, и портфель, как маятник больших старинных часов, победно раскачивался в его руке. Осталось пройти три дома, когда он выскочил на свою улицу. Четвертый дом на левой стороне был его, но Андрей не побежал, он даже не пошел, а попятился и остановился, когда плечо его уперлось в забор…

Дома что-то случилось: рядом стояла машина из отцовского парка и возле толпа людей. Неужели что с матерью? Она же на станции, а там… поезда, там смотреть да смотреть надо… Чуть задумался — и под колеса…

Цепляясь за штакетник, Андрей медленно продвигался вдоль забора к дому и все чаще и чаще встречал на себе жалостливые, скорбные взгляды. И он все острее чувствовал — в доме беда. И уже не отдалить, не отойти от нее. Со Светкой, с матерью или отец в аварию попал? Что ни выбирай — все худшее, каждый близок и дорог. Он вяло прошел по молчаливому людскому коридору — глаза вниз, плечи опущены. Как будто издалека, услышал:

«С насыпи сорвался!»

«Говорят, легковушку встречную занесло на повороте, вот он и крутнул баранку».

«Горе-то какое — без отца остались…»

Андрей глубже натянул сильно потертую кроличью шапку, шмыгнул носом и глянул через плечо на приближающийся рабочий поселок у железнодорожной станции. Мать теперь очищает стрелки на железнодорожных путях ото льда и грязи и, уступая дорогу, провожает с метелкой и ломиком в руках суетливый маневровый тепловоз. Вечером прибежит домой усталая, холодная, расстегнет видавшую виды телогрейку: «Тепло-то как у нас!» — и улыбнется, благодарно глядя на сына за натопленную печь. Потом про школьные дела его спросит, не опоздал ли утром на уроки, и останется довольной, если он ответит, как обычно: «Ну что ты, ма!» Затем подойдет к нему с доверчивой улыбкой и робко так скажет: «Мне бы, сынок, в дневнике расписаться…» — «Среда же, ма!» — «Ничего, сынок… Я там, где суббота», — и медленно начнет листать еще не обогревшимися пальцами дневник, подолгу рассматривая не такие уж и редкие пятерки на его страницах.

Машина зарылась в туман, проковыляла по узкой дороге на плотине пруда и въехала в поселок. Андрей, не дожидаясь, пока шофер притормозит машину, на ходу, одним махом соскочил с левого борта возле небольшого с зелеными ставнями дома со скворечником под коньком и выше коленей утонул в наметенном у изгороди сугробе. Шестилетняя сестренка Светка прильнула к синеватому стеклу и увлеченно глазела, как известный всем ее подругам Шарик дрался со своими сородичами.

— Светка! — пригрозил пальцем Андрей. — Слезай с подоконника! Кому говорят!

Услышав голос брата, Светка радостно тряхнула белесыми кудряшками и вдруг приплюснула розовый язычок к влажному стеклу. Андрей снова с напускной строгостью погрозил пальцем и только после этого вошел через покосившуюся за зиму калитку во двор. Взгляд его скользнул по льдистой дорожке и остановился на поникшей копне сена. Последнее доедала корова. Дверь сарая приоткрыта, низом вмерзла в лед, верхняя петля едва держалась на двух гвоздях. Андрей с трудом протиснулся через проем внутрь сарая, долго искал среди железного хлама молоток и клещи, но так и не нашел и даже не мог вспомнить, куда он положил их на прошлой неделе, когда ремонтировал ступени крыльца.

В дальнем углу сарая сиротливо стояла автомобильная покрышка с порванным наискось протектором.

«Это когда мы с папкой дизельные моторы в совхоз возили».

«Учись, — говорит, — сынок, управлять машиной», — и уступил место за баранкой на степной дороге. И Андрей, как первоклассник карандашом по бумаге, вилял на грузовике до тех пор, пока не напоролся на забытую кем-то у дороги и перевернутую вверх зубьями борону. Гулко взорвалась передняя покрышка. Андрей от неожиданности бросил баранку и с испугом посмотрел на отца. Тот покровительственно усмехнулся, успев перехватить баранку, и крикнул почти в самое ухо Андрею: «Слезай, мужик! Покрышку менять будем!»

Отец вложил в его руки большой ключ и длинную трубу, которую использовал как рычаг для отворачивания и заворачивания прикипевших в резьбе гаек, а сам закурил.

«Открути пока!»

И Андрей откручивал до седьмого пота. Измазался и устал, но был откровенно счастлив, когда последнюю из гаек положил на землю. Отец же, худой и высокий, с приспущенными от долгой шоферской работы плечами, покуривал в стороне и, довольный, смотрел на сына.

«Ну, как труд шоферский?» — подошел к Андрею, вытер его потное лицо и ласково потрепал по лохматой голове. «Ничего, пап». — «То-то — ничего. Но баранку, брат, крепче держать надо. Она, как жизнь, промахов не прощает. По малому или по большому счету, но ответ придется за все держать…»

…Не успел Андрей прикрыть за собой дверь, как Светка прямо от окна розовым колобком бросилась к нему, и он легко подхватил ее на руки, отметив про себя, что Светкино платье в белых оборках было когда-то ярко-красным, а теперь от многочисленных стирок потеряло цвет, на локтях и груди серыми островками показались изреженные нитки. И в этот момент он снова почувствовал себя правым в решении, о котором еще придется рассказать матери.

— А почему ты так рано пришел из школы? Ты дневник забыл, да? — затараторила Светка. — Я так и знала — ты вернешься за ним. Я тебе пятерку в дневнике поставила. А потом себе и маме…

— Я вот тебе поставлю! — незлобиво пригрозил Андрей, огрубляя голос до отцовского, и опустил Светку на чистый, с разбросанными игрушками пол. — Есть хочешь? — спросил, вешая короткое пальто и шапку на вешалку возле двери и поправляя на крайнем крючке отцовский плащ-дождевик.

Андрей у порога снял полуботинки и прошел к большой, недавно выбеленной русской печке, отодвинул заслонку и ловко подцепил ухватом чугунок со щами.

— Садись. Горячие!

— Не хочу, — надулась Светка, представив, как ей придется вылавливать горький поджаренный лук и укладывать на край тарелки. — Я молоко с плюшкой ела.

— Садись и ешь! — строго, как бывало отец, приказал Андрей и смешно выпятил губы.

Светка заметила у брата белый клинышек зуба, похожий на мышиный, как на картинках, не выдержала и прыснула в кулачок, затем исподлобья, с опаской посмотрела на Андрея, на его вздрагивающие при еде брови. Ей иногда нравилось тянуться к ним ложкой, потому что они шевелились, как лохматые гусеницы. Но наедине с Андреем, без матери, она побоялась это сделать: а вдруг он, как папка, поставит ее в угол, заведет будильник и скажет: «Как зазвенит — выйдешь. Прощения не проси — ты уже несколько раз просила, и я тебе не верю». А когда в углу стоишь, часики так медленно-медленно тикают и совсем не хотят звенеть.

— Тарелку после себя помой, — попросил Андрей Светку, — а я подремлю немного, — и направился было в переднюю комнату, но в это время хлопнула входная дверь, и в кухню ввалился Петька Вьюн.

Он был в залатанной телогрейке, в серой фуражке с нелепо длинным козырьком и огромных, наверное, отцовских, сапогах с голенищами выше коленей. С круглого затылка Петьки в куцый воротник телогрейки рыжей лопаткой уперлись густые волосы. Бегая по сторонам хитрыми насмешливыми глазами — нет ли дома матери Андрея? — он наконец протянул Андрею небольшую толстопалую руку:

— Ну и ахнул ты с машины! Здоро́во, профессор! — и улыбнулся во весь свой большой рот, будто не видел Андрея по крайней мере с месяц. — А я вижу — приехал. Ты мне вот так нужен! — И Петька, закрыв на секунду глаза, перехватил пальцами горло. — Все магазины облазил! Одно талдычат: нет и не будет в ближайшее время. Индюки! — выругался Петька. — Проволочное сопротивление на сто восемьдесят ом сто восемьдесят раз в «Эфире» заказывал. Забывают! У тебя есть?

— А для чего тебе?

— Да надо, — уклончиво ответил Петька.

— Пороюсь. Зайдешь попозже.

— Ты на продавца «Эфира» смахиваешь. «Зайди попо-озже»! — передразнил Петька и с обиженным видом засунул руки в карманы.

— Ладно, — нехотя согласился Андрей, — посиди, я сейчас — Он вышел в коридор и вскоре вернулся с маленьким ящичком. — Вороши сам. Может, подберешь что, — равнодушно бросил Андрей, прошел к столу и насухо стал протирать его тряпкой.

Петька по-хозяйски расположился у порога: снял телогрейку, расстелил ее на полу и, приговаривая: «Это мы сейчас! Это мы мигом!» — высыпал содержимое ящичка на телогрейку. Некоторое время Петька с полуоткрытым ртом разглядывал груду зеленых, синих, разных деталек, потом начал их осторожно разгребать, превращая кучку в тонкий слой, чтобы можно было каждую рассмотреть в отдельности и отобрать нужную. Но как ни копался, подходящего сопротивления он не нашел, лишь отложил в сторону несколько подстроечных конденсаторов и два триода, что по сравнению с остальным содержимым ящика выглядело чуть ли не верхом скромности.

Когда Петька приподнял голову, он почувствовал, с какой неприязнью смотрит на него Андрей.

— Ты же просил проволочное сопротивление?!

— Ну! — уловив недоброе в голосе Андрея, нахохлился Петька и выжидательно прищурил глаза.

— Насколько я понял, ты не нашел его. Положи все на место, — холодно сказал Андрей.

— Жмешься? — медленно вставая, проговорил Петька и с видимым усилием просительно добавил: — Ну, хотя бы один триодик… Вот этот. — И он прокрутил между пальцев черную детальку с тремя проволочными усиками.

— Да бери! Все бери! И ящик, и все, что в нем! — раздраженно выпалил Андрей и повернулся, чтобы скрыться в другой комнате.

— Ты не психуй, ты обожди, — неуверенно начал Петька, не зная еще, радоваться или нет такому неожиданному подарку. — Я ведь не принуждаю тебя, я прошу.

— Бери, чего уж… — более спокойно сказал Андрей и снова подошел к Петьке. — Какой из меня теперь радиолюбитель. Я, Петька, из школы ушел…

— Ты что?.. Как ушел?..

— Так вот… Совсем ушел, — неожиданно разоткровенничался Андрей, хотя они никогда не были друзьями.

— Как совсем? Выгнали? — недоверчиво переспросил Петька.

— С чего это — выгнали! Сам ушел.

— Ну ты даешь! — И Петька перестал улыбаться. — А в общем молоток, — подумав, добродушно похвалил он и прислушался: не шумнуло ли где в коридоре, не прибежала ли, случаем, с работы мать Андрея проведать Светку. После того как Петька бросил школу, она запретила ему приходить сюда. — Что толку учиться? Вон мой папан… Аттестат зрелости отхватил, два года в институте проучился, а все равно грузчиком вкалывать пошел. И ничего! Двести рублей заколачиваете. — Петька на некоторое время замолк, вспомнив разговор с Можаруком, потом добавил: — А я вот как школу бросил, так он меня ремнем лупцевал по соответствующему месту. Может, и не зря… А однажды пришлось из дому убежать, в стогу соломы ночевал…

— Помню, — улыбнулся Андрей. — Тебя тогда наш участковый милиционер из омета за штаны вытащил. Ну и орал же ты!

— Поорешь… — хмуро ответил Петька. — Отец разок саданет по затылку — и звезды в глазах. Теперь почти не трогает, ждет, когда подрасту, чтобы деньги шел зарабатывать. А я не тороплюсь, вкалывать всегда успею.

— Балабон же ты, Петька! Деньги… Конечно, без них нельзя. Но неужели вся жизнь в деньгах?

— Ты мне про жизнь не толкуй, ты про нее ничего не знаешь. И я не знаю. Папан говорит, жизнь — сложная штука, ее раскусить надо. Папан не раскусил, а мы с тобой и подавно. Закурить можно? — И Петька, не дожидаясь разрешения, достал пачку папирос. — Держи! Настоящий мужчина должен курить. Я вот уже без курева не могу — слюной исхожу, — приврал он.

— Давай попробую, — не отказался Андрей и закурил, сделал, как Петька, глубокую затяжку. Голова закружилась, на глаза накатились слезы. — Эх и дерет!..

— А ты покороче, покороче, — стал объяснять Петька. — Разве так можно по первой? Поначалу надо чуть-чуть вдыхать, а потом все как по маслу пойдет. Смотри! — И он показал настоящую мужскую затяжку, выпустив под конец к потолку пляшущие крендели дыма. — Ну как? Коронный номер!

— Здо́рово, Петька! Кто это тебя научил?

— Дядя Федя! — самодовольно улыбнулся тот, бросив окурок к печке, и полушепотом добавил: — Дело есть!

— Какое?..

— Деньги нужны? Нужны. Мой папан говорит, что твоя мать без мужика-то совсем замоталась. Соображаешь?

— Не очень…

— Эх ты, профессор! — снисходительно усмехнулся Петька. — У меня трояк есть. Понял? Бутылки сдал. У тебя во дворе тонкая труба метров десять длины. Я тебе деньги — ты мне трубу. Гожо?

К Петькиным делам Андрей не испытывал никакого любопытства, и даже таинственный шепот Петьки не заинтриговал его. Андрей решал: продать или не продать, трубу и пригодится ли она в скором времени по хозяйству. И еще он думал, что три рубля — деньги небольшие, но на них можно купить Светке новое платье. А Петька уже держал деньги наготове и нетерпеливо переминался у порога, готовый в любую секунду сорваться с места и сбежать: приближалось время обеда и могла прийти мать Андрея, да и не терпелось получше рассмотреть содержимое ящичка.

— Забирай трубу.

— Гожо! Ну бывай! — Петька удовлетворенно бросил Андрею растопыренную пятерню и толкнул дверь в коридор, откуда пахнуло весенней сыростью и терпким запахом веников.

Андрей облегченно подумал, что наконец остался один. Сейчас ему никого не хотелось видеть. Особенно большое беспокойство он испытывал от предстоящей встречи с матерью. Ведь она еще ничего не знает. Не знает, как в канун Нового года он, почему-то робея, подошел в конце уроков к преподавателю физики Спиридону Ивановичу и сообщил о своем намерении бросить школу. А на другой день Андрей уже сидел в кабинете директора и, запинаясь, доказывал, как необходима его помощь матери, стыдливо сглатывая слова о постоянной нехватке денег в семье. А когда кончил, уперся глазами в стол, надеясь: может, он разубедит его. Но директор, поднявшись из-за стола, отошел к окну и долго смотрел на улицу, будто совсем позабыл про Андрея. И когда он вдруг заговорил, и директорский кабинет, и шумная школа с длинными коридорами, и школьные друзья будто отодвинулись от Андрея и стали по другую сторону какой-то невидимой, но непреодолимой линии.

— Мне нечего тебе возразить, Андрей, как ни жаль терять хорошего ученика. Но не откладывай, раз решил, сразу же иди в вечернюю школу…

Каким же чужим показался себе Андрей, когда закрыл дверь директорского кабинета. Вроде те же знакомые девчонки и мальчишки, подпирая спинами стены школьного коридора, панически зубрят в перемену недоученные уроки, проходят усталые преподаватели с журналами и учебниками под мышкой. Все они останутся здесь, а он уйдет. И от этого становилось тоскливо и одиноко.

После разговора с директором прошло довольно много времени, но ни Спиридон Иванович, ни директор не напоминали о нем, и Андрей по-прежнему продолжал учиться в школе. Его не страшила работа, но лишь та, которую он знал или наблюдал со стороны. А походя только и увидишь, как вагонные слесари не спеша идут вдоль длинного железнодорожного состава и постукивают молоточком по чугунным колесам, чтобы не пропустить трещины в них; или наблюдаешь работу грузчиков на складах да еще стрелочниц. Как же все это скучно и неинтересно. Другое дело — завод! В последнее время Андрей замечал, как все чаще и чаще какая-то таинственная, еще не осознанная сила тянула к нему, и все не решался признаться себе в этом. Возможно, боялся. Проходя городскими улицами, иногда он будто случайно сворачивал к заводу и шел вдоль его нескончаемого каменного забора, словно старался привыкнуть к этой громадине из корпусов с арочными крышами и высокими трубами, уходящими в небо. А на следующий день, утром, едва протерев глаза после сна, он отыскивал глазами портфель возле стола и думал, что вот снова возьмет его и отправится в школу. А мать тем временем не знает, как растянуть на месяц свою зарплату. Андрей не раз замечал, что чай в ее стакане не всегда был достаточно сладким. Мать сваливала на зубы — болеть, мол, стали, но Андрей-то знал, как они у нее болят…

Он взял книгу и лег на диван. Взгляд его скользнул по стене, оклеенной светлыми обоями, и остановился на фотографии отца. В черном костюме, с галстуком, скуластый, он выглядел несколько неестественно. Андрей помнил его в жизни не очень строгим. Только глаза, глубокие и серьезные, остались теми же. Вот и теперь они смотрели на него открыто и упрямо, будто спрашивали: «Бросил, значит, учиться? Думаешь неучем за станок встать или за баранку сесть? Шалишь, брат! Скоро и шоферам высшая наука потребуется!»

Андрей отвернулся.

Скрипнула дверь, в комнату кто-то вошел. По радостному Светкиному возгласу Андрей понял — мать. Вот сейчас она подойдет, добрая и тихая, станет сразу теплей и легче. Нет, нет! Тяжелей! Ведь ей нужно рассказать обо всем! Вот сейчас пронесет она в шифоньер толстый пуховый платок — подарок отца к Октябрьскому празднику — и, как всегда, скажет сыну, утопив прохладные огрубевшие пальцы в его спутанных волосах: «Ты бы причесался, сынок. В школе не ругали?» Она почему-то всегда думала, что его ругают преподаватели, хотя он уже и не помнит, когда в последний раз получал двойку.!

— Ты почему не в школе? — совсем рядом раздался негромкий удивленный голос матери.

Андрей встал, высокий, поникший, и, не глядя на мать, пробормотал:

— Ушел я… Работать пойду, — сдвинул брови у переносицы и отвернулся.

Мать встрепенулась, руки ее, словно хороня что-то дорогое от надвигающейся беды, взлетели к груди.

— Тебя исключили? — спросила она, все еще с надеждой глядя в затылок сына: а вдруг ослышалась, вдруг сын просто шутит с ней?

— Скажешь тоже, — с обидой, не поворачиваясь лицом к матери, ответил Андрей и торопливо, опасаясь, как бы не перебили, зачастил: — Понимаешь, мама, я уже взрослый, помогать буду. Тебе трудно одной без папы…

— Что ты, сынок! — испуганно запротестовала мать, и на глазах ее показались слезы. — Ты должен вернуться в школу! Отец не простил бы нас!..

— Работать пойду, — тихо, но упрямо сказал Андрей и осторожно высвободил руки.

Наверно, впервые мать услышала в его голосе жесткие нотки. Сын стоял насупленный, раскрасневшийся от волнения и с жалостью глядел на мать, на ее шершавые, в ссадинах руки, на землистые морщинки возле глаз. А какой она казалась красивой и молодой, когда был жив отец!

— Не плачь, мам… Я буду учиться. В вечерней…

Около дивана, прижавшись спиной к стене, стояла Светка и молчаливо прислушивалась к разговору. Мать попросила ее пойти погулять на улицу и все ждала, пока она оденется и выйдет. Увидев дочь через окно, мать снова вскинула глаза на сына, но в этот момент кто-то грузный и тяжелый, громыхнув дубовой дверью и поскрипывая половицами, затоптался возле вешалки.

— Эй, хозяйка! Дома, што ль?

— Дома, — наскоро вытирая слезы ладонью, ответила мать и пошла на кухню. — Проходи, Федор.

— Эх, Викторовна! Опять я к тебе пришел! — пробасил Федор, идя за ней в кухню, со стуком опустил на стол поллитровку «Экстры». — Больше года уж хожу. Плачь не плачь — не вернешь… — Погорелов сглотнул слюну и продолжал: — А я вижу — идешь. Ну как не заглянуть? Скучаю я по тебе. Ты, Нинка, баба что надо. Без мужика тебе никак нельзя… Выпьем, что ль, по махонькой? Я сёдни себе выходной прописал, — и хохотнул, радуясь, что смог обойти кого-то и увильнуть от работы. — Сообрази-ка стакан и луковку.

Нина Викторовна со скрытой досадой достала стакан и луковицу и села в стороне на край стула. Скрытная, немногословная, она еще при жизни мужа невзлюбила Федора, но встречала каждый его приход с бутылкой молчаливо и почти безропотно.

Погорелов с присказкой «Ну, будем» в два глотка опорожнил стакан, крякнул и шумно потянул носом. Крупная луковица захрустела у него на зубах.

— А что, Нинка, — пьянея, смелее заговорил Федор, — твое дело вдовье, не пригласишь ли меня попозже ночью двумя-тремя словами переброситься? Оно ночью-то сподручней для разговоров разных.

— Отчего попозже? Можно и сейчас. — Нина Викторовна оглянулась, закрыта ли дверь в зал, и пододвинулась к столу. — Чего откладывать, — устало проговорила она, уже не в силах скрывать неприязнь, тем более что все мысли сейчас были о сыне.

Почти со дня смерти мужа Федор Погорелов не давал ей покоя. Часто в ночную смену видела она его одинокую, горой надвигающуюся из темноты сутуловатую фигуру. Обычно хмельной подойдет, усядется на рельс и курит, курит. Тоже ведь не сладко бобылье житье. Как умерла жена, уж без малого три года прошло, опустился Федор, размяк, на подолы бабьи стал поглядывать, шалея от хмельной одури. К Нине Викторовне он относился особенно, с уважением и даже с некоторой робостью. При встрече с ней, пытаясь заговорить, но чувствуя с ее стороны холодок, безропотно уходил восвояси, если, конечно, не был пьян. Видно, чем-то запала она в его заскорузлую душу, но поставила перед ним невидимый барьер, который он не решался переступить. Нередко заглядывал Погорелов и в дом Самариных, но из-за настороженного к нему отношения Андрея обычно долго не задерживался, боялся, как бы Нина Викторовна не запретила ему приходить.

— Ну, что ты злишься на меня? — продолжал Погорелов. — Что Пашка погиб, а я живой? Может, и меня завтра вагоном шибанет, колесом хребет переедет. Так что ж теперь?

— И шибанет, Федор. Слабый ты. Водкой горя не зальешь, а новое нажить легче.

— Зальешь — не зальешь, а оно как-то на время спокойней на душе. Одиночество, холод домашний забываются. По неделям ведь не топлю.

— Какого еще тебе спокойствия надо? Или у тебя семеро по лавкам за полу тянут, или угла своего нет? И при заработке.

— А что угол без хозяйки? Отсырел уголок… — Погорелов налил второй стакан, выпил залпом, и тяжелая голова закачалась на шее. К закуске он не притронулся. Отходчиво бабье сердце. И Нина Викторовна с острой жалостью почувствовала что-то общее между собой и Погореловым.

— Эх, Нинка! — И жесткая ладонь Погорелова как бы невзначай легла на колено Нины Викторовны. — С такой бабой, как ты, всю бы жизнь свою перепрокинул! А одному-то как оно!.. — Погорелов неуверенно встал за спиной Нины Викторовны и неловко обнял ее за плечи. — Дом продам, хозяйством одним заживем. Хошь — ко мне переберемся…

Нина Викторовна встала и вяло отстранила Погорелова.

— Андрей школу бросил…

— Не пропадет. Не всем институты кончать… Ты о себе подумай. Года как ветер… Бабий век короток. Не успеешь оглянуться, а он и кончился. Кому нужна-то будешь! — И так крепко сжал руку Нины Викторовны, что та невольно охнула.

— Пусти, Федор! Пусти!

Но Погорелов лишь на секунду разжал пальцы, пытаясь левой рукой обнять Нину Викторовну.

— Уходи, Федор! — выкрикнула Нина Викторовна, безуспешно стараясь вырваться из грубого объятия Погорелова. — Уходи!

— А ну, отваливай отсюда! — пригрозил вбежавший на кухню Андрей. В его руках рогатился ухват.

— Но-но! — отступая боком к двери и нащупывая правой рукой шапку на вешалке, будто предупреждая, проговорил Федор. — Не испугаешь! А у матери тоже одна жизнь! — И Погорелов вышел, на прощание презрительно глянув на Андрея.

Через несколько минут Нина Викторовна, сказав сыну, что сегодня на четыре часа задержится на дежурстве, тоже ушла. Андрей бросился на диван и закрыл лицо руками, а в ушах все продолжал рокотать голос Погорелова; «А у матери тоже одна жизнь».

Уже поздно вечером, уложив Светку спать и оставив в кухне непогашенным свет, чтобы, если проснется, не испугалась в темноте, Андрей надел поношенную куртку с пятнами машинного масла на рукавах и вышел на улицу, закрыв дом на замок. Он еще не знал, куда пойдет, но одному оставаться в доме не хотелось, появилось смутное желание с кем-то поговорить, посоветоваться, хотя и знал — такого человека после отца не существует. К тому же до сих пор не решил, куда пойти на работу.

Споткнувшись об оледенелую кочку, Андрей остановился и осмотрелся. Темная улица обезлюдела, за всю дорогу ему, кажется, не встретился ни один прохожий. Почти в каждом доме желтели подсвеченные электрическим светом окна, но свет от них не доставал до дороги, рассеивался в палисадниках, вязнул в зарослях акации и сирени.

Заглянуть к Сергею Можаруку? Дом его рядом. Сколько раз приходилось решать вместе школьные задачи. Сергей решал их с завидной легкостью, и, наверное, потому одноклассники, жившие в поселке, часто забегали к нему за помощью, а то и просто так, поболтать о пустяках, послушать новые записи на магнитофоне. Вечерами у него почти всегда шумно и весело.

Андрей уже повернул к дому Можарука, с крыльцом и четырьмя окнами на улицу, но около калитки остановился, почувствовав вдруг себя чужим там, среди своих одноклассников. Он завтра не будет сидеть с ними в классе, а после уроков не покатится наперегонки со школьной горки на собственном портфеле… Нет! Лучше в клуб! Где музыка и танцы, где много взрослых.

У входа в клуб Андрей снова встретился с Петькой. Тот стоял, опершись плечом о столб. Из длинной черной трубки, стиснутой зубами, перед Петькиным носом валил грязно-серый дым.

— Эх и кадило! — удивился Андрей. — Прямо труба паровозная!

— Я ее, понимаешь, — ткнул Петька в жерло «паровозной трубы», — у цыгана одного выменял и специальной смесью начинил, чтобы курилась по-настоящему. А папиросы что? Никакой видимости.

Как ни старался Петька свободно держать трубку в зубах, она у него прыгала и моталась, изрыгая дым и пепел. Он поправил зеленую кепку, подкрутил и без того лихой рыжий чуб и с неодобрением посмотрел на Андрея.

— Ну, и шмотье на тебе — уголек разгружать!

— А ты что, на свиданье собрался?

— Угадал, — усмехнулся Петька. — Ждал тут одну.

— Ну и как?

— Как видишь… А в клуб неохота — не люблю эти танцы.

— Гнал бы домой. От скуки.

— Думаю…

— Я бы на твоем месте не думал — развернулся и пошел.

— Думаю, как бы триста рублей сотворить. Ты займешь?

— Смеешься!

— И никто не займет, — обреченно проговорил Петька. — А жаль. Лет через пять, честное слово, отдал бы. — Он со злостью влепил в стенку клуба плевок и зашагал в темноту, а Андрей пошел в клуб.

Он пробрался в дальний угол зала, сел на свободный стул и без всякого интереса стал наблюдать за танцующими.

Некоторые кивали ему головой, приветствовали улыбкой. В клубе действительно было много знакомых. Среди танцующих он увидел и одноклассницу Любу Новоскольцеву, самую красивую среди девчонок класса. В нее были влюблены все без исключения и, может быть, чуть больше остальных Андрей Самарин. Ему нравились ее синие озорные глаза и тонкие каштановые волосы. Когда она украдкой бросала на него взгляд на уроке, он краснел и отворачивался, не замечая, как ее губы вздрагивали от счастливого беззвучного смеха, который она торопливо прятала в кулак. Андрей сидел на первой парте и, чтобы не оглядываться, открывал створку окна так, что Люба хорошо была видна в оконном стекле.

После этого Люба уже не замечала робких взглядов на уроках и очень злилась. О своей тайне Андрей не говорил никому, а Люба стала посылать ему короткие злющие записки…

Люба вынырнула из-за спины долговязого парня и едва не столкнулась с Андреем.

— Вот уж не думала, что ты придешь на танцы!

— А я случайно зашел, — ответил Андрей.

— Как же! — перестав улыбаться, с некоторой иронией сказала Люба. — Ты теперь человек занятой, в рабочий класс подаешься. И никому ничего — тайно!

В голосе Любы прорывалась обида. Что мог ответить ей Андрей? Рассказать, как стало трудно в семье без отца, и вызвать сочувственную улыбку? Да и вообще не так уж и плохо у них.

— Это никому не интересно.

— И мне?

— И тебе.

— Ты стал удивительно легкомысленным человеком, а мы в классе все тебя считали серьезным.

— Считали, значит…

— А как же ты думал? Велика ли мудрость — бросить школу? Мне тоже ужасно надоело учиться, но, увы, без среднего образования высшего не получишь.

— Дважды два — четыре. А какое ты хочешь высшее? — не без умысла спросил Андрей.

Люба опустила ресницы, чтобы скрыть минутную растерянность.

— Неважно какое. Высшее — и все.

Андрей взял Любу за руку и, выбрав момент, вошел в толпу танцующих.

Люба вскинула глаза на Андрея и долго молча рассматривала его, отметив про себя, что он похудел, держится независимо и делает вид, что она ему безразлична. Это разозлило ее, и она поняла, что не успокоится, пока не проверит.

Люба скосила глаза в сторону, заколебалась на секунду и затем ловко подставила голову под работающий как поршень локоть долговязого парня. Удар пришелся в затылок. Люба тотчас остановилась и закрыла лицо руками, украдкой наблюдая за Андреем. Андрей молча смотрел на Любу. Смотрел на нее и долговязый, часто моргая подслеповатыми, близорукими глазами, и виновато повторял:

— Извините, пожалуйста! Так много народа… Извините…

А Андрей все молчал и растерянно смотрел то на Любу, то на парня. Наконец Люба медленно отняла руки от лица, вспыхнула негодующе и выкрикнула Андрею:

— Трус! Жалкий трусишка! — Круто повернулась, гордо тряхнула длинными волосами и направилась к выходу.

Андрей ничего не ответил и отошел к окну, чтобы посмотреть, куда и с кем пойдет Люба. Он так и не увидел ее: вероятно, она прошла в другую сторону.

Домой он возвращался один. И надо же сказать такое: «Трус!» А если бы он ударил того парня, ушла бы Люба? Возможно, и не ушла бы. Но за что бить его?

Андрей уже почти дошел до дома, когда решил вдруг проведать мать, зайти к ней на работу. Он представил ее с метелкой на тускло освещенных железнодорожных стрелках, одинокую и маленькую, и, конечно, с мыслями о нем, и ему стало страшно, когда представил, как мимо нее на зеленый огонек светофора, не сбавляя скорости, прогрохочет, рождая ветер, тяжелый товарняк, и ей не устоять рядом: захлестнет как веревкой и швырнет под колеса. Андрей невольно ускорил шаг, затем побежал, часто спотыкаясь в темноте о затвердевшие гребни снега.

Он знал все закоулки на окраине рабочего поселка и не сомневался, что безошибочно выйдет на выходные стрелки или на будку. Скоро уже должны прорезаться в темноте зеленые или красные огни светофоров. Он только успел подумать об этом, как увидел их: сначала один красный, потом еще и еще — значит, станция забита товарняками. Андрей перепрыгнул через сливной ров, нога скользнула по шпале, и он неожиданно упал на щебень, услышав откуда-то:

— Кто тут? По путям ходить нельзя!

— Это я, мам, — поднимаясь с земли и отряхивая куртку, ответил Андрей и добавил оправдываясь: — Скользко здесь. Не пришла еще сменщица?

— Не пришла. Дома у нее что-то.

— Метелка у тебя, мать, совсем жиденькая. Я нарежу завтра новых прутьев.

— Нарежь, сынок. Последняя метелка-то пообтрепалась вся, а на складе нет.

— Я с утра пойду, как светать начнет, — осторожно сказал Андрей, вслушиваясь в зачастившее после его слов дыхание матери.

Она ответила не сразу. Андрей не видел ее глаз, хотя она и смотрела на него, и, как показалось ему, смотрела очень долго, все еще не решаясь сказать главное. Ведь завтра утром он мог бы идти в школу, и никто бы там не напомнил ему о взятой накануне справке, что он учится в девятом классе.

— Иди… с утра, сынок.

— Тебе помочь?

— Я управлюсь. Все уже повыметено, повычищено, а заносы кончились. Вот гляжу, как бы не заронилось чего, стрелку бы не заклинило, — неторопливо говорила мать, и Андрей почувствовал в ее успокаивающемся голосе доверчивую надежду, что он не подведет. И было немножко жутко от мысли, что все решилось так просто: будто кто-то по его желанию передвинул стрелки и без всякого удивления сказал: «Хочешь в эту сторону? Кати!» А в «этой стороне» было все ново и неизвестно, и «катить» еще не представлялось как. — Ты иди, сынок. Светка небось от страха в одеяло с головой прячется.

Андрей не стал петлять по закоулкам пристанционных построек и пошел между двумя составами — так короче и надежней. Услышав во второй раз предупреждающий голос матери: «Поосторожней, сынок! Скорый на подходе!» — он оглянулся, но уже не смог различить в темноте ее маленькую фигуру, даже зеленый огонек светофора заслонился густым туманом.

Андрей шагал, едва не касаясь плечом товарных вагонов. В тишине сыпуче шуршала мелкая щебенка. Ему нравилось, как мимо него медленно проплывала неподвижная гора вагонов или округлые бока нефтеналивной цистерны. А вот открытая платформа, плотно заставленная контейнерами. На одном из них то ли высоко задранная доска, то ли кусок жести, оторвавшийся от крыши. Андрей уже хотел поймать в темноте силуэт следующего вагона, как вдруг непонятный предмет на крыше исчез, и не было слышно ни звука, ни шороха. Это показалось несколько странным. Неужели человек? Тогда почему он на крыше? Зайцем удобней добираться в тамбурах: и теплей и безопасней.

А может, и не было никакой доски, просто почудилось ему?

Не отрывая взгляда от подозрительного контейнера, Андрей на ощупь подобрал несколько крупных камней и побросал их по одному: первый недалеко от себя, потом все дальше и дальше по направлению к станции, и стал ждать. Доска на контейнере появилась снова и стала похожа на человека, стоящего на коленях.

Андрею стало страшно, что-то противно ноющее поползло по всему телу, и не было сил сдвинуться с места.

— Ты… ты чего там?.. — тихо спросил Андрей и сжался от сознания, что в ответ двинут его чем-нибудь тяжелым, но, к его удивлению, человек поднялся во весь рост и посмотрел вниз.

— Так и думал — ты это. Камушки бросаешь!.. — проговорил человек знакомым голосом. — Я за тобой давно одним глазом слежу. Думаю, чего он тут шастает! Ха-ха! Лезь ко мне. Здесь обозреньице, я тебе скажу, и камушки бросать поточней можно, не по колесам.

— Это ты, Петька?..

— Ну я.

— А чего ты там?

— Кто-то лису дохлую на контейнер бросил. С вечера вожусь, никак шкуру не сдеру. Мерзлая.

— Не врешь?

— Мне никто не верит, а я не жалуюсь, — бодро ответил Петька.

— Она не протухла? — с некоторым сомнением спросил Андрей.

— Я ее жрать не собираюсь. А шкуру с хвостом директриса клуба просила достать. Говорит, в кино бесплатно пускать будет.

— А-а-а, — удовлетворенно промычал Андрей и, смеясь в душе над своими страхами, стал взбираться на борт платформы. — Дай руку, контейнер какой-то скользкий…

— Не смеши. В рабочий класс подаешься, а на крышу подсадить просишь!

— Я так… Заледенело все.

Андрей скользил по стенке носками ботинок, бился коленями, подтягивался на руках почти на уровень крыши, но так бы, наверно, и не влез, если бы не помог Петька. Поднявшись, осмотрелся и заметил под ногами Петьки вместо лисы гвоздодер и дрель.

— Ты это… зачем? — указал Андрей на инструменты.

— Будто не знаешь, — с иронической усмешкой ответил Петька. — Что, перетрусил? Пройдет. Понимаешь, от весовщика случайно узнал: транзисторы в контейнере привезли. Мне всего пять штук, по шесть червонцев за каждый. Возьму верняком! Как?

— Не хочу!

— Тебя никто и не заставляет. — Петька презрительно плюнул с крыши на землю.

— И ты уйдешь отсюда, понял? Уйдешь!

— Не ори! — пригрозил Петька. — А то пополам перешибу!

— Я не ору, — чуть тише сказал Андрей, покосившись на гвоздодер в Петькиной руке. — Я от матери. Она на стрелках, чтоб поезда… А ты грабить!

— Ну, ты, помягче! — процедил Петька сквозь зубы. — И проваливай, пока цел, к мамкиным стрелкам. Да чтоб без трепа! — предупредил он. — На всякий пожарный твои отпечатки здесь остались.

Андрей понуро слез с крыши и действительно зашагал в сторону светофоров, где работала мать. Он боялся оглянуться, может, потому, что слишком страшным показался в руках Петьки гвоздодер.

Когда ломаная тень Андрея пропала в темноте, Петька еще несколько минут стоял неподвижно, чувствуя, как страх перед неизвестностью охватывает его. Длинные железнодорожные составы будто колыхались в темно-матовом воздухе и безмолвно надвигались на Петьку. Почему они так давят на него? Ведь он не раз катался в тамбуре до соседней станции и днем и ночью. И было совсем не страшно, когда какой-нибудь железнодорожник гонял его палкой от головы до хвоста поезда. А он смеялся взахлеб: попробуй догони самого быстроногого и ловкого среди мальчишек поселка!

Он весь напрягся, как пружина, упрямо боднул головой темноту и сел на край крыши, вслушиваясь в знакомые шумы станции. Уловил в темноте шаги и поспешно распластался на крыше, головой в ту сторону, откуда доносился шорох щебня. Гулко и часто стучало сердце, словно пыталось оттолкнуться от ржавой крыши контейнера. Шаги приближались. Петька настороженным взглядом выхватил из темноты фигуру человека и еще плотнее прижался к крыше. Кровь заколотилась в висках, в голове звенело. Человек проплыл совсем рядом, унося за собой размеренный хруст щебня. Облегченно вздохнув, Петька привстал на колени, осмотрелся и взял дрель. Послышалось тихое шуршание сверла, словно в зернохранилище заскреблась мышь. Петька решил высверлить несколько отверстий подряд, чтобы потом проделать гвоздодером дыру в крыше контейнера.

— Петька! — неожиданно услышал он недалеко от себя дрожащий, приглушенный голос и замер. — Где ты?

Приподняв голову, Петька заметил Андрея и шумно выдохнул:

— А-а-а! Вернулся. Залазь по-быстрому.

На этот раз Андрей забрался на крышу без помощи Петьки, отыскал у него под ногами гвоздодер и дрель, молча взял и швырнул в соседний вагон с углем.

— Так будет лучше.

— Ты чего?.. Сдурел? — и Петька, порывисто дыша, вплотную подступил к Андрею.

— Петька! Ты же комсомолец!

— Механически выбыл!

— А совесть?

— Заткнись!

— Уйдем отсюда! — негромко, но требовательно прозвучал голос Андрея.

— Ты чего пристал? — и Петька стал угрожающе надвигаться на Андрея. — А ну катись!

— Не уйду!

— Не уйдешь?

И оба, сцепившись, глухо упали на крышу контейнера. Замелькали кулаки, загромыхала крыша. Шумно сопел Петька, от его злых ударов сдавленно постанывал Андрей. Не удержавшись, они сорвались с контейнера и упали на щебень. Охнув, Петька отвалился в сторону, а Андрей, поднявшись и не взглянув на него, неторопливо пошел по направлению к станции. Петька выкрикнул ему вслед:

— Ну, обожди! Я тебе сделаю! — Он пожалел, что, падая, оказался под Андреем и больно ударился о щебень. А то бы у него была хорошая возможность проучить этого мамкиного сынка.

И все же, несмотря на боль в боку, Петька ощущал какую-то непонятную радость. Уж не потому ли, что не вскрыл контейнер и завтрашний день будет таким же, как вчерашний, и все будут по-прежнему называть Петьку Вьюна просто хулиганом?

ГЛАВА 3

То ли от легкого весеннего морозца, то ли от первого прилетевшего скворца, высунувшего голову из нового скворечника, Петька ощущал такой прилив сил, что казалось, перемахнет двухметровый забор без разбега или на полном ходу товарняка взлетит на подножку. Петька даже представил, как он лихо одолевает забор, за которым его встречает городской тренер по прыжкам в высоту и приглашает к себе в секцию, пророча ему титул олимпийского чемпиона. И вот он уже видит себя во главе спортивной делегации, его показывают по телевизору, и поселковые ребята с Андреем Самариным и Любкой Новоскольцевой завистливо таращат глаза, слушая диктора, который на весь Советский Союз и на весь поселок объявляет: «А это на ваших экранах идет наш новый олимпийский чемпион Петька Вьюн, взявший с первой попытки целых два с половиной метра. Прыжок двадцать первого века…»

— Ну в кого ты такой уродился! — оборвал Петькины мечты голос матери. — Я дров жду, а он столбом стоит!

— Мам, как думаешь, забор я перепрыгну?

— Тебе калитки нет? Мне чтобы сейчас же дрова были!

— Сказал — наколю, значит, наколю. — Петька взял топор и оглядел кучу напиленных с осени чурбаков, в беспорядке лежавших у сарая. Он отобрал несколько, бросил на середину двора и взглянул на мать. — Чего раздетая вышла? Застынешь…

— Я привычная. Смотри, топор слезает, ненароком бы в голову не угодил.

— Не слетит. Я топорище расклинил.

Петька установил поустойчивей шишковатый чурбак, поплевал на ладони и занес топор за спину, через голову.

— Не карауль, мам, а то зашибу! — и с легким выдохом вонзил лезвие топора в надтреснувший верх чурбака.

— Ты его оставь, Петюш. Не расколоть. Вишь, он какой крепкий.

— А я что — слабак? — И Петька, собравшись в единый комок мускулов, с натугой поднял чуть повыше головы топор с чурбаком, развернул обухом к земле и ударил в пень, на котором кололи дрова. К Петькиным ногам легли сучковатые половинки.

Часть наколотых дров Петька отнес в дом, оставшиеся сложил в коридоре. Матери хватит их дня на два. Мелькнула мысль сходить к деду Авдею, он, наверно, дома. Как бы он не вспомнил про лед у колонки! Петька забыл поколоть его. Надо ночью, чтоб никто не видел. А что, если сейчас?

Петька открыл калитку, посмотрел, нет ли кого у колонки, помялся в нерешительности, затем схватил приставленный к воротам лом и побежал колоть лед. Частыми, торопливыми ударами взламывал он труднопреодолимую для деда Авдея «высотку». Острые пласты льда, которые мешали работать, Петька отшвыривал ногами.

— Давно бы так, внучок! Не все шалопаем быть. Вот и за ум взялся.

Бабка Матрена, поставив ведра и уложив на них коромысло, выжидающе стояла за спиной Петьки.

— Не за ум, а за лед.

— А я иду и думаю, — усаживаясь на перевернутое ведро, начала рассуждать бабка Матрена, — кто это нашу колонку обхаживает? Нанялся али как?

— Угадала. По рублю со двора.

— Ишь какой прыткий, за деньги-то. За такую-то уймищу и я смогу. Каждый день али как?

— По средам и пятницам, — продолжая торопливо скалывать лед, ответил Петька.

— Везет тебе, Петька, пра, везет, — с завистью всплеснула руками бабка Матрена. — У нас, поди, к етой колонке, никак, дворов сорок ходят. Деньжища-то какая!

— Оно ничего, да отец ругается, — бодро ответил Петька, скосив взгляд на обратившуюся в слух бабку Матрену. — Говорит, стыдился бы стариковским делом заниматься.

— Пра, внучок! Святые слова отцовские! — Бабка Матрена приподнялась в напряжении и подумала: «За такие-то деньги все лето аржаным хлебом порося кормить и кормить». — Ты уж уступи место, внучок, старухи ради! — просительным голосом запричитала она, подступаясь к Петьке.

— Тяжело-о!

— Нешто не справлюсь? — И руки бабки Матрены жадно ухватились за лом.

— Тогда коли, — как бы милостиво, но с неохотой согласился Петька. — Зарплату у дяди Феди Погорелова получать будешь. Утром, в понедельник! — уже на ходу крикнул он через плечо, некоторое время с усмешкой наблюдая, как бабка Матрена старательно ворочает тяжелым ломом.

Петька смело постучался в дом Новоскольцевых. Он знал, что в нем, кроме деда Авдея, никого нет, мать и отец Любки на работе, а сама она в школе. Дверь открылась не сразу. Петька ждал долго, пока не услышал шаги в коридоре и сухое знакомое покашливание. Заскребся крючок в петле, и в приоткрытую дверь высунулась седенькая голова деда Авдея.

— Как здоровье, дедуль?

— Да хожу помаленьку. Ну, сказывай, хитрая бестия, зачем пришел?

— Про самолет узнать…

— Про какой такой самолет? — нахохлившись, переспросил дед и, чтобы поверней слышать, приставил к уху вздрагивающую ладошку.

— Ты же мне рассказывал. — У Петьки вкралось сомнение, не рассказал ли ему дед услышанную от кого-то историю. — Ну тот, что в пруд упал?

— Понятно, рассказывал, — удовлетворенно ответил дед Авдей и стал застегивать верхнюю пуговицу на рубашке. — Эх, как меня пронимает. Видно, помру скоро, Петька. В такое-то солнце тепла не чую. Заходи в дом.

— Дедуль, пока погода теплая, сходим на пруд, а?

— Это по какой надобности? — насторожился дед.

— Ты мне самолет покажешь. Где упал.

— Ну чего ты заладил с энтим самолетом? — вспылил дед. — Упал и упал… Мало ли нас попадало за войну-то, поди, и косточек не осталось.

— Дедуль! Ну, одевайся, я тебя на улице подожду, — продолжал нетерпеливо упрашивать Петька, легонько заталкивая в коридор деда Авдея.

Закрыв за ним дверь, он сел на крылечко и подумал, как было бы здорово найти самолет и узнать имя погибшего летчика. Может, у него родственники где и отец жив, такой же старенький, как дед Авдей. Вот здорово будет! А летчику в поселке памятник поставят, высокий белый обелиск с макетом самолета на вершине. И на крыльях звезды. А Петьке за это вручат путевку на поездку в Москву, в Музей Советской Армии.

— Слышь, Петька, — послышался за спиной дедов голос, — дорога-то, поди, заледенела, не дойти мне.

— Дедуль, я же с тобой.

Петька, придерживая за плечи деда Авдея, помог ему спуститься с крыльца и выйти со двора на улицу. Когда они уже шли по утоптанной вдоль забора тропке, Петька запоздало смекнул, что их путь проходит как раз мимо колонки, где трудится бабка Матрена. Поглядывая то на шаткие дедовские ноги, то на бабку, тыкавшую тяжелым ломом в ледяные надолбы, Петька с опаской ждал встречи. Предложить деду пойти на пруд другой дорогой он не решился, как бы совсем не отказался, но и представить, что дед Авдей пройдет мимо бабки, не перебросившись с ней двумя-тремя словами, просто невозможно.

— Как пить дать, бабка Матрена околь колонки кренделя выписывает.

— Она… — неохотно подтвердил Петька.

— Я и говорю. Никак, штурмует! — Дед Авдей даже губами почмокал от удовольствия, но потом нахмурился и посмотрел на Петьку. — Знать, не поколол горку-то, — сказал с обидой. — О мертвых печешься, а о нас, стариках, не думаешь. Оно, конечно, Матрене-то воды таскать не перетаскать. Сколько живности в хозяйстве: и корова, и свинья, и гуси. Одних курей, считай, полета наберется. Ни один базар без нее.

Петька, поддерживая деда под руку, пытался ускорить шаг. Он чувствовал, как стал упираться дед Авдей, голова его, с острым посиневшим носом, словно флюгер, упорно держала направление на бабку Матрену.

— Бог в помощь, Матрена! Что это ты, а? Никак, за доброе дело взялась?

— Чать, платить будут.

— Знамо, ходить, — подтвердил дед Авдей. — Кхе, кхе, кхе! Ишь сколько намахала!

— Тяжело, Авдеюшка, руки выламывает, а все прибавка к пенсии.

— Прибавили мне пенсию, уж какой раз тебе говорю — прибавили, — заворчал недовольно дед Авдей. — Ты ей про кучера, она те про лисопед. Тьфу ты, мать те в горькую! — ругнулся он, порываясь подойти поближе к колонке.

— Пошли, дедуль, — крикнул Петька на ухо деду и добавил уже тише: — А то она меня за гусей коромыслом приложит! — И потянул за собой упиравшегося деда.

Тот долго ворчал на бабку Матрену и лишь возле плотины, переводя дух, успокоился. Что-то вдруг мягким светом пролилось в старческих глазах деда Авдея, пролилось и погасло. Он медленно и неуверенно сел на выступавшую из снега коряжину на берегу пруда, положил натруженные руки на колени, долго, вздрагивая головой и плечами, смотрел на белое, почти не исчерканное следами ледяное поле. Петька не мешал ему, не торопил с рассказом. Пусть поживет дед Авдей хотя бы в памяти той жизнью, которую не привелось увидеть Петьке и его сверстникам.

— Вот она, судьбинушка солдатская. Идешь, идешь и не знаешь, где ляжешь, и никто над твоим прахом слезы не обронит. Вот здесь он и лежит, Петька, — указал дед Авдей ближе к тому месту, где плотина подходила к берегу, рядом со ставком, через который местные жители годами спускали воду из пруда на огороды. — А ежели рассудить, мог и дале к середине лечь. Где стоишь ты, окоп мой был. Как раз околь тебя. Не только мне пришлось увидеть, как он одного с крестами срезал, с крестами-то за станцией свалился, а после его ребятишки на игрушки растащили, а наш-то сюда, выходит. — Дед Авдей вздохнул, уставившись невидящими глазами в безмолвный лед пруда. — Так меня водой и окатило с ног до головы. Я ить его, сердешного, до самой земли провожал. Авось выпрыгнет, помочь там. А он так и вошел… в самолете… Без вести пропавший…

— Я его найду, дедуль! Честное слово, найду! А это не бомба упала, дедуль? Которая водой тебя?

— Эх, внучок, внучок! — укоризненно покачал головой дед Авдей. — Что вчера было — ветерком в памяти проносится и следа нет, а что в жизни войной тронуто — крепкими узелками завязано. Умирать буду — вспомнится. Она ить меня, война-то, вдоль и поперек железом изъездила. Када мне не веришь, Саньку Кривого спроси, — обиженно закончил дед. — Он поближе меня сидел.

— Какого Саньку?

— Как же ты Саньку не знаешь? — с упреком проговорил дед Авдей. — Федьки Погорелова старший брательник!

— Как не знать! Он заходил к нам!

— Ну и поспрошай его, коль знаешь. Промерз я с тобой тут. Приду домой, и погреться нечем, дочка все попрятала. — Дед Авдей, покряхтывая, выпрямился и повернулся лицом к поселку.

— Дедуль, я сбегаю! У меня два рубля есть!

— Цыц! — сердито прикрикнул на Петьку дед Авдей. — Прежде ходить по земле научись, а не за бутылками бегать!

В этот же день Петька отыскал дядю Саню Погорелова, и, к великой Петькиной радости, тот почти полностью подтвердил рассказ деда Авдея.

ГЛАВА 4

Марья, раздосадованная приходом Федора Погорелова — очередная выпивка была уже в разгаре, — хмуро расхаживала по залу, переставляла с места на место горшок с пожухлым цветком, часто откидывала занавеску и оглядывала улицу, будто ждала кого-то. Хотя бы кто из соседей пришел, вместе-то усовестить легче. Эти ведь теперь допоздна засядут. Марья вздохнула, услышав зычный голос мужа, напиравшего на Федора, чтобы тот не жадничал и раскошелился еще на одну.

— Ну когда это кончится? Когда? — всхлипнула Марья, сцепила пальцы на груди и уткнулась в них подбородком.

— Ты чего, мам? — распахнув портьеры, выглянул Петька из своей комнаты.

— Да так… — Марья поспешно опустила руки и поправила плюшевое покрывало на диване.

— Я думал, ты звала меня. — Петька уже хотел прикрыть за собой поплотнее тяжелые портьеры, но его остановил рассерженный голос матери:

— Это что у тебя там горит? Откуда дым?

— Паяю…

— Я тебе вот сейчас напаяю! — И Марья ринулась в комнату. — Я тебе покажу, как дымить! Ишь взял в привычку!

Петька попытался остановить мать за руку, но она грубо оттолкнула его, пнула ногой лежавший на полу на подставке горячий паяльник, с неожиданной яростью схватила с табурета непонятное сыновье изделие с разноцветными проводами, приподняла над головой и грохнула с размаха об пол. Вот так вот! Пусть не дымит на весь дом! Пора научиться ценить труд матери!

Марья глянула на разбитый Петькин аппарат, как она его звала, и почувствовала, что ей не хватает воздуха и комната стала вдруг расплываться в ее глазах. За окном потемнело, и голоса из кухни, Дмитрия и Федора, начали будто бы удаляться, затихать. Марья качнулась, бессильно опустилась на кровать и начала растирать ладонью, вздыхая долго и протяжно, левую сторону груди.

— Ох, сынок… Ты бы хоть форточку открыл… Все дыму поменьше, — прерывисто сказала Марья. — Фу-ты!.. С чего это меня вдруг так…

— А кто мне говорил: не открывай — не натопишься, — хмуро ответил Петька, разглядывая свой истерзанный генератор ультразвукового излучения и все еще не решаясь поднять его.

Лампы, конечно, разбиты, по полу светлячками разбежались осколки стекла. А что там еще наковеркано, Петька не торопился узнать. Он, уже и не нагибаясь, увидел, как пострадали с трудом приобретенные детали, сломаны уголок пластмассовой платы, сопротивления, и, закипая от незаслуженной обиды, повернулся к матери и хотел спросить: за что? Но осекся, промолчал. Мать, как-то неловко заломив руку на сторону, лежала на спине и сквозь влажные щелки полуоткрытых глаз смотрела на него и будто ждала чего-то. А из глаз катились и катились слезы. Она повернула голову к сыну и слабо проговорила:

— Ты уж прости меня, Петюш, прости… Сама не знаю, как получилось! — Ей так хотелось в эти минуты, чтобы сын понял ее. Он уже совсем ведь взрослый и ростом, и плечами вышел. Со спины — от иного мужика не отличишь.

— Ну чего ты, мам!.. Не плачь… Тут мне и работы так себе. — Он осторожно поднял с пола разбитый генератор и положил на табурет. — Всего на три рубля поломано. Или на пять.

— Я дам тебе деньги, Петюш, дам! А форточку ты открой, в груди что-то жмет, и голова кружится.

— Угорела, мам. Я знаю. Дрова сырые, и дымоход давно не чищен.

— Угорела, сынок. Наверно, угорела, — согласилась Марья и подумала: «Какой уж тут угар! Не от печки голова закружилась, не от угара. Не набрался пока ума. Да и откуда ему набираться! По жизни легче легкого идет, если уж какая заноза вонзится, и то от родного забора. От школы отбился»… — Открой форточку, сынок, открой, свежей в доме станет… — Марья вяло поднялась с кровати, как-то неуклюже шагнула к табурету, нагнулась и погладила красной ладонью — с утра стирала — замысловатый Петькин аппарат. — Ты уж прости меня. Я на кухню, сынок. Со мной-то они поспокойней будут, — и пошла, по-старчески волоча ноги и прислушиваясь к утихающей боли в груди. Такого с ней никогда не бывало.

Марья направилась на кухню. Горьковатый запах с переполненного окурками чайного блюдца, смешанный с острым запахом водки, напомнил ей о недавнем удушье. Она было повернулась, чтобы уйти в зал, но, постояв, плотнее закрыла за собой дверь, затем прошла к порогу и переставила заляпанные грязью сапоги Федора с крашеного пола на половичок. Выпрямилась медленно и трудно, опираясь тыльной стороной ладони на поясницу. И там как песка насыпали — не согнешься, не разогнешься. Вот ведь наказание какое! Все напасти разом свалились: и голова кругом идет, и в груди жмет, и поясница. И это в сорок! А казалось, износа не будет.

— Марья, — позвал Дмитрий, — чего ты там у порога возишься? Посиди с нами. Выходной один у нас.

— Два.

— Они как один. Захлестнет, — кивнул на опустошенную бутылку водки, — ни дня, ни вечера не видишь.

— Кто ж тебя неволит? — вяло ответила Марья. — Пьешь-то один, а болеем все трое.

— Как это?

— Да так…

— Ну тя, ладно, ладно, — нажал в голосе Дмитрий. — Как ни говори, а в выходной человек отдыхать должен. Как хочет! Во-от!

— Все пьют, и мы пьем, — чтобы не почувствовать себя лишним, непричастным, сказал Федор, стараясь уловить настроение хозяйки. — Чего ж теперь над каждой рюмкой мозгами шевелить? Так, недуром, и свихнешься.

— Тебе чего шевелить! — с упреком подняла Марья глаза на Погорелова. — Где сел, там и дом, а и запьешь — горя никому нет.

— Эк ты взяла, Марья, — суживая глаза, проговорил укоризненно Погорелов. — Я, может, от тоски к вам хожу, от одиночества. А ты такой разговор со мной затеваешь. Живая тварь и та к ласке и теплу жмется.

— К ласке? К теплу? — выпрямилась Марья и в упор посмотрела на Погорелова. — Эх, Федор, Федор! Может, и нужна тебе ласка, а не к ней, к вину ты тянешься больше, от него и тоска у тебя. Случись что — слезы никто не обронит.

— Эк, тебя как занесло! Не обронит! — с некоторой обидой проговорил Погорелов и уставился на Марью с натугой выплывшими из-под набрякших век, будто проснувшимися только что глазами.

Он хотел ответить ей, что и по нему есть кому поплакать. Перебирал в памяти, будто ворочая ящики на складе, своих друзей, знакомых. И кто бы ни вспоминался ему, все с бутылкой да стаканом среди станционных грузов. Как ни напрягался Погорелов, копая свою жизнь поглубже, ничего в ней приметного не вспомнил. Мир его сузился до товарных вагонов, складских помещений и штучного отдела в магазине, где бойкая на язык продавщица в любое время аккуратно снабжала «беленькой» по завышенной цене. Разве она всплакнет? Как же! Залилась слезами!

Погорелов отвернулся, шумно выдохнул открытым ртом и качнулся над стаканами, едва не свалив их.

— А ты, Марья… так уж и не пожалеешь?

— Хватит хлюпать! — оборвал его Дмитрий. — Нашел о чем разговор вести. У тебя есть? — И Дмитрий с намеком потер большим и указательным пальцами.

Погорелов для видимости пошарил по карманам, зная, что у него и мелочи не осталось, с утра покупал, пора бы и Дмитрию на свои поставить.

— Все… там оставил, — и Федор неопределенно махнул рукой.

— Так уж и все?

— А что? Завтра получка.

Дмитрий огорченно замял пальцами, покосился на две пустые бутылки, потом взглянул на Марью, присевшую в сторонке в тревожном выжидании: что дальше будет, как все повернется. Сейчас, известное дело, пойдут на станцию. Выходной не выходной — им всегда дело, найдут и деньги с рук на руки без всяких ведомостей как на блюдечке. Нате, мол, заработали. А что эти заработанные на пропой пойдут — дела никому нет.

— Маша, ради выходного…

— Ни рубля не дам! Нет у меня!

— Марья! Всего на одну. — Дмитрий шатко встал из-за стола и поднял вверх большой палец, как бы подтверждая: на одну «беленькую» — и не больше.

— И где я тебе напасусь? Вон тес покупать надо, крышу перекрывать. А на какие шиши? Все прахом идет! И все через вино! И Петьку туда же, за собой!

— Ты Петьку не тронь, — и Дмитрий тяжелой ладонью рубанул по воздуху. — Я с Петьки шкуру спущу в случае чего. А на одну ты нам дай. И баста, завтра на работу.

— Не дам! Сказала — не дам.

Марья решительно, с суетливой поспешностью, заметив, что Дмитрий направляется в зал, первой ушла из кухни, слыша за спиной голос мужа:

— Я знаю, где ты кубышку прячешь! Не дашь — все раздербеню. Я что, не хозяин в доме? И выпить нельзя?

В шкафу, в комнате сына, под грудой поношенного белья лежит сверточек с деньгами, и Марья вспомнила, что на днях при муже доставала из него двадцать пять рублей на оплату ремонта телевизора. Неужто Дмитрия к тому узелку потянуло? Она же их для всякой нужды скопила: где дом поддержать надо, где тряпку купить какую. Подсчитать-то, двое они много зарабатывают. А и не видать денег, как песок между пальцев уходят.

— Куда ты, куда, Дмитрий? — загородила Марья дорогу к шкафу и мельком глянула на Петьку, будто хотела найти у него поддержку.

А тот понуро стоял спиной к подоконнику с единственным желанием — вырваться на улицу и не видеть очередной ссоры отца с матерью. И он бы сбежал, но, встретившись с умоляющими глазами матери, остался.

— Марья! Червонец — и я ушел.

— Не дам! Сказала — не дам!

Марья, опережая мужа, рывком открыла створку шкафа, проворно сунула руку в глубь ящика и тут же почувствовала на плече тяжелую руку Дмитрия. Испугалась: что делать, куда деньги? Нащупала тугой маленький узелок и бросила его за спину мужа, к ногам сына.

— Беги, Петя! Беги!

Отчаянный, со всхлипами голос матери взвел Петьку как пружину. Он быстро нагнулся и, пока отец разворачивался к нему своей широкой сутуловатой спиной, схватил узелок и рядом с тяжелой отцовской рукой, вытянутой к нему, проскочил на кухню, сунул ноги в ботинки, схватил пальто и шапку и выскочил во двор. Оглянулся, не гонится ли за ним отец, пробежал через двор и хлопнул калиткой. Петька хотел зашнуровать, ботинки, застегнуться, но из глубины двора послышался голос отца, и он завернул в узкий проулок с такой поспешностью, как будто отцовская рука уже нацелилась в его воротник.

Петька шел и оглядывался, шнурки его ботинок волочились по снегу. Он привел себя в порядок лишь на окраине поселка. Почему он пошел туда, Петька и сам не мог ответить. Он посмотрел на зажатый в ладони тугой узелок и осмотрелся, нет ли кого поблизости. Заметил ящик, торчащий из-под снега, и сел на него. Конечно, на этом ящике его далеко видно. Далеко-то далеко, но кто различит, чем он занят? А к нему незаметно никому не подойти — вокруг открытое место: справа поселок, а слева, в реденькой дымке, город.

Петька развязал белую тряпицу и присвистнул: у него еще никогда не было в руках столько денег. С оглядкой начал пересчитывать купюры. Четыреста семьдесят рублей! Какая куча денег! На них можно запросто купить лодку, и еще останется.

Петька крутнул головой вправо, влево, не подходит ли кто, завязал в узелок деньги, сунул под шапку — так будет надежней — и направился к дороге, ведущей в город. Мать ничего не скажет, если он возьмет рубль на кино и на обед — забежит в столовую. Пока он продирался по целинному снегу, не раз приходилось придерживать шапку на голове. В конце концов Петька решил, что лучше будет, если он спрячет деньги в карман пиджака.

На шоссе Петька без труда перемахнул через борт проходившей машины — скорость у нее была невелика, на ухабах не разгонишься. Заметив Петьку сквозь заднее стекло в кузове машины, шофер показал кулак, но тормозить не стал, а погнал в город. Видно, торопился.

Петька спрятался за кабиной, чтобы поменьше задувало встречным ветром, и пощупал узелок в кармане. На месте. Знал бы шофер, сколько у него сейчас денег! Вот бы удивился! И вообще, вряд ли кто из его знакомых ребят сразу имел такую сумму. У дяди Феди и то не бывает. Как мать говорит, они у него не задерживаются, получил — и нет, все пропивает. И зачем тогда столько денег зарабатывать, если все их на водку тратить? Одевается он как попало, его в поселке никто, наверно, в праздничном не видел: зимой — в телогрейке и валенках, летом опять же в рабочем. А в клуб и не заглядывает. Вот бы Петьке каждый месяц целых двести рублей! Он бы прежде всего лодку купил, чтобы погибшего летчика побыстрей отыскать, а потом красивое платье матери. Зеленое! Как лужайка в лесу. А отцу — бутылку! Во! Все были бы довольны! Конечно, отец бы тогда в честь первой получки и его бы к столу пригласил, как равного с ним, как мужчину. И Петька бы выпил и сказал отцу, не надо так с матерью, она ведь по ночам не спит, когда его дома нет. Все думает, как бы хмельной под поезд не попал или не заснул на снегу. Бывают дни, она все пути на станции избегает, все складские закоулки. А отец еще и ругнется, когда она его в укромном месте отыщет вместе с дядей Федей. И увести не увести, и стоять не выстоять. Так и караулит где-нибудь за углом, пока отец домой не соберется.

Петька вздохнул. И с ним матери достается. То бабка Матрена нажалуется, то еще кто из соседей в крике заходится: «Ты, Марья, уйми своего непутевого! Не то к участковому сведем!» А чего унимать-то? Ну, керосином гусей напоил, ну, сторожа к лавке приклеил, ну, если в кино чего-нибудь крикнет, чтоб не спали. И сразу — уйми…

— Пригрелся! А ну вылазь. Расселся как в автобусе! — Это шофер, высунувшись из кабины, стал ругать Петьку. «И когда он остановил машину?» — Ты что же, думаешь, я так по всему городу тебя повезу? Выметайся, некогда мне тут с тобой!

Петька спрыгнул на затекшие ноги и с обидой глянул на водителя.

— Чего я тебе, кузов отсидел?

— Отсидел не отсидел, — чуть запнувшись, ответил шофер, — а прыгать на ходу никому не позволено. Вон остановка, иди на автобус, если надо, — и запустил мотор.

— Взрослого ты бы в кабине довез, рупь дали бы. А с меня что? — с обидой упрекнул Петька и вдруг вспомнил, что у него много денег. И он понял, почему его вдруг так сильно, потянуло в город. Магазин «Спорттовары» возник перед его глазами осязаемым видением, и сквозь высокие витринные стекла он уже видел подвесные лодочные моторы и дюралевые лодки. На одной из них красным написана цена — двести семьдесят пять рублей. Вот такую Петьке и надо! А лодочный мотор ему ни к чему. Он и на веслах куда угодно догребет.

Петька глянул на пустой кузов грузовика. Вот бы договориться с водителем! Он бы и погрузить помог, и до дому довезти.

— Дядь, поехали в «Спорттовары», а?

— А в Москву, в ГУМ не желаешь?

— Я серьезно… Я не за так. — Петька поспешно вытащил узелок из кармана, быстро развязал его и показал водителю содержимое. — Вон у меня сколько!

— Ого! — И шофер присвистнул. — И что ты хочешь в «Спорттоварах»?

— Лодку! За двести семьдесят пять рублей!

— И чтоб я тебе довез?

— Ну…

— И заплатишь?

— Как все.

— Гм… Ну, садись. — Шофер услужливо щелкнул замком правой дверки и газанул, торопя Петьку сесть в кабину.

Красное угреватое лицо шофера Петьке не понравилось. Наверно, потому, что слишком уж было похоже цветом на отцовское, когда тот, с дядей Федей или еще с кем, успевал опустошить бутылку, а то и еще одну. Ладони у шофера крепкие, пальцы даже с виду жесткие, с темными прожилками от машинного масла. А как же — работает. Вон у Спиридона Ивановича пальцы в чернилах и костюм в мелу. А отцовские руки? Они всегда темно-коричневого цвета и будто бы в трещинах. Он и зимой и летом без рукавиц работает…

— Куда тебе лодку? — уже разогнав машину, полюбопытствовал шофер.

— На станцию.

— На озеро, поди?

— Туда. Дядь, и сколько вы с меня возьмете?

— Червонец. Меньше никак нельзя. Это по-божески. Я сколько с тобой времени потрачу? Так что, считай, по-божески. Тебе что, отец наказал лодку-то купить?

— Угу, — невнятно буркнул в ответ Петька и сделал вид, что сейчас его больше всего интересуют дорога и неустойчиво семенящие по скользкому тротуару пешеходы. — А ЗИЛ, он у вас новый?

— Не жалуюсь. Значит, на станции живешь? Отец-то где у тебя работает?

— Там же. — Петька не ответил, а промычал, очень уж ему не хотелось всяких расспросов. Целых десять рублей берет, чтобы лодку отвезти, и еще расспрашивает, где да что.

Водитель проехал перекресток и остановил машину возле знакомого Петьке магазина.

— Приехали. Беги выбирай, я масло пока проверю. Да деньги, смотри, крепче держи. В городе все случается.

Петька хлопнул дверцей и побежал в магазин. Он уже давно знал, где она стоит, его лодка. В правом углу, возле крайнего окна. Там еще гантели и гири разного веса. За деньги, конечно, от отца не поздоровится. Но ему обязательно нужно найти погибшего летчика! Дед Авдей, он хоть и старый, а про войну все помнит. Вот бы и ему в то время вместе с ним. Он бы показа-ал! А сейчас — что? На машину на ходу прыгнешь — хулиган, в школу не пошел — и с тобой уже дружить запрещают. Вон хотя бы попробуй зайди к Андрею Самарину, когда мать дома! Вроде бы и выгонять не выгоняет, а сам не захочешь оставаться: «Андрюш, подмой полы, у меня с рукой что-то!», «Андрюш, почисть картошки, а я рубашки твои простирну!» Не будешь ведь дожидаться, когда он «подмоет да почистит»…

Вот она, лодочка! Теперь Петька от нее ни за что не отойдет, пока не купит. И весла, наверно, где-то припрятаны. Говорят, их отдельно продают. Пятнадцать рублей пара. Двести семьдесят пять за лодку, пятнадцать за весла и десять шоферу. Как раз триста получается. Тютелька в тютельку. Петька еще раз взглянул на ценник с цифрой «275» и перевернул его. Так будет надежней. Никто не подойдет. Короче говоря — продано.

Петька подозрительно оглядел покупателей в магазине — кажется, никто к его лодке не рвется. Пощупал в кармане тугой узелок и направился к кассе. Подумал, как же он будет разворачивать его при людях? Какой парень прячет деньги в чулок? Вернулся к лодке, потоптался рядом и нерешительно сел в нее, развязал узелок и стал отсчитывать деньги, сбиваясь и начиная снова. Зажатые в ладони, они никак не слушались Петьку.

— Ну что у тебя тут?

Петька вздрогнул, прикрыл деньги и, лишь когда узнал шофера, снова начал считать, перекладывая в пачке пятерки с одной стороны на другую и бормоча:

— Один, два, три… шестнадцать, семнадцать… двадцать один, двадцать два… — И тут две половины пачки сомкнулись, и Петька с отчаянием посмотрел на шофера. — Вот как до двадцать третьей дойду, они р-раз — и в кучу. Дядь, давай я их в лодке разложу, на дне? А ты заслони меня.

— От кого?

— В магазине всякое бывает, — напомнил Петька предупреждение шофера, а сам подумал, как бы кто не заинтересовался, откуда у него столько денег. Как начнутся расспросы — не открутишься. Да и кто поверит, что мать дала. А дальше такое потянется — скучно станет! — Дядь, отсчитай двести семьдесят пять, а? — И Петька протянул шоферу все деньги.

— Экий ты нескладный! И как тебе отец деньги доверил. Сколько тут? — И шофер прибросил на вес пачку пятерок.

— Мно-ого.

— Вижу, что много. — Шофер поудобней уселся на борт лодки, видимо испытывая удовольствие от предстоящего подсчета. — Какой же ты мужик, когда деньги не научился считать?

— Научусь…

— Это конечно. Какие твои годы, — и шофер критически смерил Петьку глазами, — совсем еще зелененький. А червончик я все же сразу отложу, вот смотри… — Он отложил две пятерки и тут же убрал в карман. — Отцу что, некогда? Тебя послал? — Не глядя на Петьку, шофер плюнул на большой и указательный пальцы и быстро стал отсчитывать необходимую сумму. — Да тут лишку почти еще на лодку! Видать, у твоих родителей деньжищ — куры не клюют. На, припрячь остальные и крути в кассу. Некогда мне тут с тобой.

Петька взял деньги и встал в небольшую очередь перед кассой. Пока продвигалась очередь, он поглядывал на шофера, не раздумает ли он везти его лодку. Но тот уже деловито возился возле нее и даже выдвинул корму, приготавливая для погрузки. И все же, когда Петька протянул в окошко кассы деньги, сказав: «Лодку», и получил чек, он почувствовал, как сразу что-то оборвалось в нем, и весь он съежился, поник от тревожного предчувствия.

Ему уже казалось, что жесткая отцовская ладонь откачнулась в сторону, чтобы со взмахом обрести силу, способную сбить с ног не только его. Серенький квадратик чека он нес за самый краешек, как будто боялся испачкать его. Ну и пусть отец кричит, пусть бьет его своими граблями. Петька ради лодки может выдержать все. А с лодкой он обязательно найдет летчика. Дед Авдей говорит, в пруду он, и дядя Саша Погорелов, дяди Федин брат, тоже об этом сказывал. Там летчик, в пруду. Подумаешь — деньги!

Почти весь город проехали молча. Петьке было от чего молчать. Встреча с отцом, как бы он ни старался ее оттянуть, наступит.

Большие каменные дома города остались позади. Тряская дорога швыряла машину с борта на борт, и лодка в кузове гремела пустой бочкой. Петька мял в кармане тощий остаток денег и с тоской смотрел на приближающийся поселок. Впереди, на обочине, обернувшись, остановился какой-то парень и поднял руку. Просил подвезти. Но шофер и не думал останавливаться.

— Дядь, останови, — попросил Петька.

— Тут рядом. Дойдет.

— Останови, дядь! Это же Андрюха Самарин! — узнав товарища, обрадованно закричал Петька и, не дожидаясь, когда притормозит машина, открыл дверь. — Андрюха! Это я! Лезь в кабину.

— Ты откуда?

— А-а-а! В городе был.

— И я, — ответил Самарин, усаживаясь рядом с Петькой. — На работу устраивался.

— Шофером? Как отец?

— Да, в гараж. Пока слесарем.

— А чего это?

— Нет восемнадцати.

— Ну и сидел бы дома. Нашел работу — два года слесарить.

— Это тебе можно сидеть, — с упреком в голосе ответил Самарин и подумал: «Хорошо ему. В семье один. Ну чего ему не учиться! Разве бы я, будь жив отец, пошел сейчас работать? Да никогда! После десятилетки — другое дело. И шофером можно, как отец, и в институт».

— Ты где сел?

— От магазина, — проговорился Петька и замолк.

— Дружок твой, видишь, какую лодку купил, — обратившись к Самарину, кивнул шофер в заднее стекло кабины. — Дюралевая. На сто лет хватит.

— Правда? — не поверив, спросил Андрей.

Петька не ответил: сделал вид, что не расслышал и разглядывает дорогу. Шофера же, видно, больше не интересовали разговоры. Он старался побыстрей доехать до места и освободиться от Петькиного груза. Он курил, глубоко затягивался и выпускал дым в боковое окно, открытое наполовину. А Петька вдруг увидел родной дом, пустые ведра и чадящую от сырых дров голландку. И еще сильную отцовскую руку, преграждавшую, как шлагбаум, путь к отступлению, глаза матери и ее слезный крик: «Беги, Петя! Беги!» И он убежал, как просила мать, убежал с деньгами… Их надо было сохранить. А он… лодку купил!

Петька вздохнул и посмотрел в окно. Станция все ближе и ближе. Отчетливо стали просматриваться окна домов, серые палисадники с кустами акаций и сирени. Скоро плотина, а за плотиной поворот на самую широкую улицу поселка, на которой и жил Петька. Совсем мало дороги осталось. А машина бежит и бежит. И ему уже видится широкогрудая фигура отца у ворот дома и как мать со страданием глядит из-за его спины и одними губами шепчет: «Что же ты, Петюш?.. Я на сохранность тебе доверила…»

И вновь, как эхо, повторился отчаянный крик матери: «Беги, Пе-е-тя! Беги!»

— Останови, дядь! — Петька так истошно заорал, как будто кто-то попал под колеса автомобиля.

Шофер резко тормознул, и было слышно, как лодка по инерции скользнула по кузову и глухо ударилась в передний борт. Шофер огляделся, а потом с досадой уставился на Петьку:

— Чего орешь?

— Здесь надо…

— Чего надо?

— Сгрузить…

— Так вот здесь и сгрузить? — опешил шофер.

— Да-а…

— Ты что, парень, шутить со мной вздумал! Мне сгрузить — раз плюнуть. На плечах понесешь потом?

Петька, не глядя на шофера, перелез через колени недоумевающего Самарина, открыл дверку и выпрыгнул на снег.

— А, черт тебе поперек! — выругался шофер и полез в кузов. — Свяжись с таким недоростком — в историю попадешь, — приподнял лодку над бортом и легко столкнул на высокий, стасканный бульдозерами на обочины снег. — Ну скажи, как назло, и развернуться негде! — Шофер посмотрел на стоящего спиной к нему Петьку, хмыкнул и пнул грязным сапогом слежалый ком снега. — А червонец я при себе оставлю. Что с тебя, что с отца — одну б монету взял, — и для убедительности пошлепал по карману. — Случаем, отец недоволен будет, номер запомни. Я в первом хозяйстве работаю.

Петька остался один, с лодкой. Он сидел на большой заледенелой глыбе снега и с непонятным облегчением смотрел на удалявшуюся машину. «Теперь он за плотиной развернется. И назад, в город».

Петька не чувствовал, как под ним подтаивал снег. И хотя дул влажный пронизывающий до озноба ветер и старые брюки, в которых Петька уже не выходил из дома, стали мокрыми, ему почему-то было хорошо, как бывало, когда отец приходил с работы трезвый и внимательный, брал Петькины поделки, разглядывал с интересом и осторожно клал на место, приговаривая: «А в тебе, сынок, есть что-то. Тебе бы в техникум, радиомеханический». А мать в это время особенно ласково поглядывала на них и, не переставая хлопотать по дому, пела. Негромко, для себя. И это было праздником… На Петькином лице блуждала улыбка. Невидящие глаза смотрели поверх звенящих от ветра проводов. И рождалась мысль: это оттого ему так хорошо, что ни отец, ни мать еще не увидели лодку, не узнали о растраченных деньгах. У взрослых свой мир, и деньги, наверное, не последнее в их мире…

— Крути сюда, шалопай! Ты что, заснул?

Петька вздрогнул и нехотя повернулся на голос. Знакомая машина, знакомый шофер. Он из того, из мира взрослых. Они всегда спешат, им всегда некогда.

— Ты что, не слышишь, глухая тетеря? — грохнув открывшимся бортом, закричал шофер. — Давай подсоби, лодку грузить будем.

Петька с еще неясной надеждой посмотрел на него: вот сейчас что-то случится, что-то произойдет. Они, взрослые, иногда такое закрутят, о чем и не подумаешь.

— Куда?

— В машину, куда же еще.

— А зачем?..

— Что, отца испугался? Он бы тебе полосок на заднице наставил! Вот это сыно-ок! Такую сумму у отца спроворил!

— Мне дали…

— Держи карман шире. «Да-али!» — передразнил шофер. — Дома тебе бы дали. От меня не скроешь, я все знаю! — Порылся где-то под ватником, достал бумажник и вынул две пятерки. — Возьми червонец, в магазин поедем. И чтоб мне без писка! — поднажал в голосе шофер. — Что? Запрыгало сердечко? Пусть не прыгает. Отца твоего разыщу, вот тогда запрыгает. Поехали! Некогда мне тут с тобой…

ГЛАВА 5

С утра начало припекать солнце, пробуждая угомонившиеся с вечера ручьи. Закисал набухающий влагой снег. Со старых, с прозеленью крыш станционных складов по сосулькам стекала вода.

Петька в расстегнутом демисезонном пальто в поисках дяди Феди прыгал по шпалам станции. Лицо его раскраснелось, в глазах пузырилась радость. Застланные узорчатой коркой льда лужи он перелетал с ходу. Не беда, что высушенные за ночь ботинки опять полны воды, а мокрые штанины брюк липли к икрам. Полный вперед! Сегодня у него настоящее дело, и, наверное, потому весь день обещает светить солнце. Только что он отослал на пруд нескольких знакомых четвероклашек, они понесли туда трубу, которую он купил у Самарина, и лом, взятый со двора. Нужно еще хотя бы пару ломов, но никто из соседей не дал ему, и тогда он решил найти дядю Федю, который должен быть где-то на станции, и попросить у него. Поиски дяди Феди он начал с пивной, но там его не оказалось. Опохмелился и ушел, как сообщил буфетчик. Петька не унывал. Он знал все тайники и закоулки обширного станционного хозяйства, где бы мог уединиться и «промочить горло» дядя Федя. Обследовав дальние склады, Петька наконец увидел его. Тот разгружал вагон, наверно, по просьбе начальника станции, так как был воскресный день и бригада грузчиков не работала. Возле массивной двери склада, пригревшись на солнце, дремал весовщик — приемщик грузов, а дядя Федя — вся спина в сахарной муке, — покряхтывая, переносил мешки.

Петька прислонился боком к подсыхающей стене склада и стал украдкой наблюдать за работой грузчика. Ему нравилось смотреть, как многопудовые мешки с сахаром легко взлетали на спину дяди Феди, словно невесомые пуховики.

«Силен!» — восхищенно подумал Петька.

— Эхма, разогнись, спина! — заметив Петьку и словно любуясь своей работой, воскликнул дядя Федя. — Помогай, заработок поделим.

— Мне бы пару ломов, дядь Федь.

— Чего-о? Ломо-ов?

— Ну да, ломов, — повторил Петька. — Лед колоть.

Погорелов отряхнул руки, разбудил весовщика, сказав, что придет минут через двадцать, и снова обратился к Петьке:

— Что ж отец, не мог ломами запастись? Такое-то хозяйство.

— Был один — затерялся, — соврал Петька и пошел вслед за Погореловым к наспех слепленной пристройке у соседнего склада.

Получив ломы, он с некоторой нерешительностью взглянул на Погорелова, потер нос и сказал:

— Дядь Федь…

— Опять чего-то?

— Мне бы рублей пять, дядь Федь…

— Ишь ты, пять рублей. А как отдавать будешь?

— Папан на кино часто дает. Сэкономлю.

— Экономный какой. Смотри не напейся.

— Что ты, дядь Федь! На табачок пойдет, — сказал Петька, торопливо пряча пятерку в карман.

Он еще не знал, как потратит ее, но пятерка лежала в кармане, и от этого как бы прибавлялось самостоятельности: можно сходить на танцы, угостить знакомую девчонку мороженым и пополнить запас табака. Кстати, но забыть зайти в магазин за леденцами для пацанов.

С кульком леденцов Петька заторопился к пруду; четвероклашки были уже давно там и заждались его. Неожиданно повстречалась Любка Новоскольцева. Синеглазая, веселая, как всегда, она стояла перед ним, облизывая кончиком языка капризные губы.

— Петя? — с некоторым удивлением встретила она его. — Почему ты с ломами? На работу устроился?

— Да так, — неопределенно ответил он и поинтересовался: — Что-то я деда Авдея не вижу. Не болеет?

— К дяде в город уехал. На неделю.

— А ты чего такая… — Петька долго подыскивал нужное слово, — расфранченная?

— К Сергею иду. Потом в город поедем. В театр.

— Нашли куда, — презрительно усмехнулся Петька. — А я вечером на хоккей поеду. Это тебе не фифочек разодетых смотреть.

— Не пойму я тебя, Петь… — Любка заправила выбившийся локон под шерстяную спортивную шапочку. — Всегда один и один. Скучно быть одному, правда?

— А ты о моем настроении не беспокойся. Оно у меня как небо: то ясное, то в облаках. Переменчивое, в общем, — усмехнулся Петька и поставил ломы торчком в снег.

— Ты все шутишь.

— А чего ж не шутить? Время есть. Это у вас все — шнеллер да шнеллер. А я сам себе указка.

— Тебе, конечно, хорошо шутить. Ты в школу не ходишь — уроки не учить. А тут каждый день графики замучили.

— Ха! — тряхнул Петька вихрастым чубом. — Что же ты тогда не бросишь школу, как я? Так сказать, не возьмешь продленные каникулы для поправки здоровья? Мама не велит?

Любка молчала, поглядывая то на свои лаковые сапожки, то на Петьку, потом вдруг резко ответила:

— Дурак ты, Петька! — И сама испугалась: такого оскорбления Петька ни от кого не потерпит, даже от самой красивой девчонки класса.

Но Петька только презрительно ухмыльнулся.

— Во-во! Петька — дурак! А Любка умная, она в институт метит, и дед Авдей носит ей воду мыть красивые ножки. А ну катись, кукла, пока нос не выдернул! — И Петька, надвинувшись грудью на Любку, захлебнулся от душившей его ярости.

Со страхом глядя в злые Петькины глаза, Новоскольцева попятилась, повернулась и побежала. Уже с безопасного расстояния она крикнула:

— Хулиган! Тебя скоро в тюрьму посадят!

Петька не сдвинулся с места, он лишь плюнул под ноги и направился на окраину поселка, к пруду. Уже издалека он заметил суетившихся на льду ребятишек. Когда подошел ближе, они с криками «ура!» устремились к нему и наперебой стали рассказывать, где пробили лунки и какой толщины лед.

— Сколько лунок пробили? — спросил Петька.

— Пять. Через три метра, как ты и говорил.

— Гожо, — похвалил Петька и быстрым шагом пошел на середину пруда мимо горок свежеколотого льда; рядом с ним гурьбой бежали ребятишки. Петька обследовал каждую лунку и снова похвалил: — Гожо. Еще штук пятьдесят продырявим — хорош. Осилим?

— Оси-лим! — дружным хором ответили ему.

— А где ваш командир? — поинтересовался Петька.

— Колька за плотиной. Проволоку ищет, трубу прочищать.

— Хорошо. Ты будешь его заместителем. Значит, у нас три лома. Получается на каждый лом по четыре носа. Соображаешь?

— Так точно, соображаю! — И рука мальчишки ткнулась ладонью в шапку.

— Действуй! А я пойду намечу, где лунки бить…

Петька вынул из кармана перочинный нож и, отсчитывая шагами расстояние, стал чертить на льду круги. К одному из них уже прибежало четверо ребятишек, и самый проворный принялся долбить ломом лед, а остальные за его спиной нетерпеливо ждали своей очереди.

Пока Петька размечал лунки, кто-то из пацанов услужливо принес стул и поставил возле лунки. Командир Колька приволок из-за плотины проволоку, очень длинную и погнутую, которую тут же, возле Петьки, стал выпрямлять о коленку и заталкивать в трубу. Лед на пруду гудел от стука ломов. Разгоряченные работой ребятишки поснимали пальто и варежки, лед из лунок выгребали голыми руками. Прочистив трубу, Колька по распоряжению Петьки отнес в каждую группу по горсти леденцов, быстро вернулся и устроился на собственной шапке возле Петьки. Тот сидел на стуле, следил за работающими и курил свою знаменитую трубку. Вначале он думал отослать Кольку в какую-нибудь группу, но, поразмыслив, оставил возле себя. Он понимал, что все это игра, но очень уж интересно было почувствовать себя полководцем.

Через некоторое время стали подходить командиры групп, потные и счастливые; они с радостными глазами докладывали о выполнении задания, плотно сгрудившись вокруг Петьки. Тот встал, с торжественным видом вручил Кольке, как обещал, трубу и, посоветовав, чтобы начинал с первой лунки, снова уселся на стул. Ребятишки дружно подцепили трубу и затолкали одним концом в прорубь. Другой конец крепко держал Колька.

— Отходи! — приказал он и, подождав, пока все немного отодвинутся от проруби, начал дуть в трубу, кося глазами на поверхность воды — не покажутся ли пузыри. Они обязательно должны были появиться, потому что Петька предусмотрительно насверлил почти до половины трубы на ее стенках небольшие дырочки.

— Ура-а-а! Пошли-и! — ликующе закричали ребята, заметив, как запузырилась вода.

— Дуй в следующую, — приказал Петька. — Да чтоб пузырей побольше. Бельмекаешь?

Петька уже не замечал суетившихся ребятишек, казалось, что ему нет до них никакого дела, его больше заинтересовал приближающийся к ним незнакомый мужчина. Как бы кто из мальчишек не оказался его сыном, тогда от скандала не открутишься. А посмотришь — с виду добряк добряком. Видал он таких добрячков!

— Уверен, передо мной большой любитель природы.

— Любитель, — нехотя ответил Петька, разглядывая мужчину и словно оценивая, помешает ему тот или нет.

— Приходи к нам на Коммунарную. Я запишу тебя и твоих ребят в активисты по охране рыбных богатств. Молодцы! Рыбу от замора спасаете.

— Ха! Мне эта рыба — как твоей престарелой теще велосипед!

— Что-что? — опешил мужчина и некоторое время растерянно смотрел на нахально ухмыляющегося Петьку, потом взглянул на ребятишек и снова на него. — Ну, конечно, я не по адресу обратился. Ты не из тех, кто дружит с природой.

— Лю-би-тель, — с презрением проговорил Петька и пустил длинный шлейф дыма в спину мужчине, повернувшемуся к ребятишкам.

Вскоре Петька услышал, как тот спросил их:

— Что-то я не пойму, ребята, чем вы занимаетесь? Не припомню такого метода…

— А мы по очереди рыбам кислород через трубу вдуваем. Петька говорит, когда пузыри поднимаются, рыбки их хватают и дышат. Петька все знает! — ответил один из ребят.

— Какие же вы несмышленыши! — с ноткой покровительства и сочувствием сказал мужчина. — Любой ученик должен знать: вдыхаем что? Кислород! А выдыхаем углекислый газ.

— Смотря кто! Уж вы дыхнете — угореть можно, — услышали все насмешливый Петькин голос.

Оскорбленный мужчина, бормоча что-то о воспитании, зашагал прочь.

Часа два ушло на то, чтобы вдуть в каждую лунку «кислород», но Петька терпеливо ждал, хотя ему, как он признался совершенно искренне прохожему, было не до рыб. Главное было сделано, по всему пруду пробито более пятидесяти лунок, а одному ему такую работу за один день, конечно бы, не осилить.

— В последнюю вдули! — еще не отдышавшись, с довольным видом доложил командир Колька, отстраняя руками сверстников, чтобы никто из них не мог ближе подойти к Петьке.

— Гожо, — Петька встал со своего трона и пожал Кольке руку, — на сегодня, я думаю, хватит.

— Мы еще хотим по разу в каждую прорубь подуть! — чуть ли не хором запротестовали ребята.

— Идет, — после некоторого колебания согласился Петька. — Но пока отнесите ко мне все три лома, пообедайте, а после дуйте сколько влезет… Командир Колька, строй отряд, и на обед.

— А ты остаешься?

— Остаюсь. Трубу караулить. В случае, если меня не будет, отлучусь куда, я ее за плотиной в снег закопаю. Найдете?

— Найде-е-ем! Ура-а-а! — И ребята, похватав ломы, наперегонки ринулись в поселок, оставив далеко позади командира Кольку.

Петька выждал, когда шумливая толпа ребят скрылась за домами, взял трубу и изо всех сил вогнал ее в прорубь. Десятиметровая труба вошла лишь наполовину. Петька и раньше знал, что даже на середине пруда не слишком большая глубина, в пределах четырех метров. Петька орудовал трубой, как ломом, прощупывая дно пруда. Он переходил от лунки к лунке, вонзал трубу вертикально, под углом, стараясь по возможности не пропустить ни одного квадратного метра неисследованного дна. Вода потемнела уже во многих лунках, и Петька стал сомневаться в том, что сможет найти самолет. Он стал склоняться к мысли, что дед Авдей просто ошибся или, еще хуже, придумал. Петька сбросил пальто, шапку, пиджак, его уже покачивало от усталости, когда вдруг труба ударилась обо что-то твердое. Петька сделал несколько осторожных тычков в подозрительное место и, убедившись, что не ошибся, повалился боком на снег. Так он пролежал несколько минут, неотрывно смотрел на лунку и грыз кусочки льда. Потом встал, пошатнулся от усталости и побрел к берегу, подобрал у одной лунки шапку, у другой — пиджак и пальто.

«Вот повезло! Рядом с плотиной лежит!»

Привалившись спиной к старому осокорю, Петька долго потирал рукавом лоб и все смотрел на издырявленный лунками пруд. «Надо спросить деда Авдея: воронки от снарядов такие же, как лунки, или нет? — подумал Петька, но тут же посмеялся в душе над своей наивностью: — Снаряд жахнет — весь лед к небу подымется, а оттуда, — усмехнулся, — в виде мокрого дождя и снега».

Петька еще раз бросил короткий взгляд на пруд и направился в поселок, но через несколько шагов резко остановился и снова, после секундного колебания, вернулся к лунке, в которой торчала труба. Будто еще сомневаясь, он поворошил трубой по дну, несколько раз наклонно вогнал ее в ил, потом вытащил и отбросил на несколько метров в сторону. Если бы кто был рядом, мог бы услышать, с каким облегчением вздохнул Петька.

«Выходит, не выдумал дед Дядей, — заключил Петька. — Если так, то нужно сгомонить плот, раз с лодкой не выгорело».

Еще Петька подумал, что неплохо бы найти ребят здоровых и сильных, как он. А одному поднять не под силу. Может, и удастся что-то придумать, но на придумывание и на подъем уйдет уйма времени, что никак не увязывалось с его планами. Петька покопался в памяти, кому бы можно доверить тайну, но, к удивлению, подходящих друзей у него не нашлось. И это расстроило его до такой степени, что он остановился и с тревогой подумал о своем неожиданном неприятном открытии. Петька почувствовал отчаянное одиночество: некому рассказать о тревожных сомнениях и не на кого опереться. Не бежать же к дяде Феде… Он с первых слов засмеет и за поллитром в магазин отправит. А что, если заглянуть к Сергею Можаруку? Он приглашал и говорил, будто отец его тоже ничего не имеет против Петьки. Может, и действительно не имеет. Еще лучше, конечно, если никого из родителей не будет дома.

Петька решительно сунул руки в карманы и пошел по направлению к дому Можарука. С Сергеем можно поговорить о находке. Он неплохой парень, только квелый и на математике помешан. Хотя что, каждый на чем-то помешан: Любка на нарядах, а он сам на радиотехнике.

Около дома Можарука Петька остановился, вспомнил, что сегодня поссорился с Любкой и она сейчас у Сергея, злая на него не меньше, чем бабка Матрена. Впрочем, он способен заставить Любку повременить с высказыванием своего мнения.

Петька нажал на дверную ручку и оказался на светлой, с ячеистыми окнами веранде. Он уже слышал голоса и смех, кто-то негромко пел под гитару.

«Да тут целый шалман собрался, — с некоторой завистью подумал Петька. — Одного меня, наверное, не хватает!»

В большой просторной комнате за столом и около окон сидели парни и девчата, о чем-то спорили. Жидковолосый парнишка, уединившись возле книжного шкафа, бренчал на расстроенной гитаре. Многих Петька встречал на улице, но близко знаком был только с Андреем и Любкой. Вот тот, у окна, с тетрадкой в руке и карандаш грызет… кажется, это у него рубль одолжил. Петька встретился с ним взглядом, но глаз не отвел: подумаешь, рубль! Раскричаться надумает, так черт с ним — кричи, от Петьки не убудет, и терять ему здесь нечего — ничего еще не нашел. Да и вряд ли найдет.

Но Любка-то на него уставилась с усмешечкой богини, к которой пришли на поклонение. Привыкла.

Петька презрительно сморщил нос.

— У кого ты так губами работать научилась?

— Не у тебя, конечно.

— Это уж точно. У зеркала.

Сергей Можарук, чувствуя завязывающуюся ссору, поспешно поднялся навстречу Петьке.

— Я рад видеть тебя. Честное слово! Садись.

— Боюсь, меня в этой компании обидеть могут, — проговорил Петька с иронией, присматривая себе место.

Петька взял свободный стул и прошел к телевизору, подобрал на полу программу и стал читать. У него не было желания начинать разговор. Начнешь еще не с того конца — и ссора, снова один. А так хоть поговорить есть с кем. Уж больно дни его стали длинными и до того свободными, что он успел их возненавидеть, готов был подарить каждому, кто куда-то торопится, спешит. Дед Авдей говорит, что в жизни у Петьки пока остановка. Ну что ж, у скорого поезда тоже свои остановки!

Петька положил программу на телевизор и с ухмылкой посмотрел на компанию. Почти все — кто украдкой, кто открыто — разглядывали его, и никто не решался заговорить первым, тогда ведь невольно придется оценивать Петькино появление в квартире Можарука. Петька как бы принес с собой тишину, которую не так-то просто было нарушить. На это даже требовалась определенная смелость.

— Слышал, в театр надумали… — начал Петька.

— Надумали, — вызывающе ответил Петькин «кредитор».

— Билета у вас, конечно, нет для меня?

— Аншлаг.

— Ну и спасибо. Петька на плохие пьесы не ходит. — Он с силой сдавил пальцы левой руки, лежавшей на коленях, и добавил: — На хорошие тоже.

— Ну, чего ты, Петь, — примиряющим голосом начал Можарук. — Ребята на все сто, нормальные…

— А я ненормальный, понял? Видишь, как они все смотрят на меня? Ну, да я стараюсь сегодня быть необидчивым…

— Тебя обидишь, как же! Всем нам ты в этом деле форы дашь! — снова подал голос Петькин «кредитор».

— После дождичка! Понял? — осек его Петька и поднялся со стула. — В театр я и без вас схожу. Можете обсуждать образ Павки Корчагина без меня. Я к вам за помощью пришел. Не разевай рот, Любка, больше копеечной монеты не брошу! Так вот, дед Авдей станцию нашу во время войны освобождал. Над станцией был воздушный бой, и одного нашего подбили. Дед говорит, будто самолет в пруд упал. А летчик не выпрыгнул.

— Дедушка мне про это не рассказывал, — пыталась что-то вспомнить Любка, поглаживая красиво изогнутые брови.

— А дед Авдей разве воевал в Отечественную? Он же старее пруда. Я у него не видел ни одной награды на празднике Победы, — с сомнением проговорил жидковатый парнишка.

— И я тоже не помню наград у него, — подтвердила Любка.

— Мне отец рассказывал, ты медалями в песке играла, когда тебе пять или шесть лет было, — ответил ей Петька. — О его наградах все точно сказано в военкомате. Ну а самолет я нашел, кажется. Трубой сквозь лед проверял…

— Ха-ха! — хохотнул один из сидевших. — Прошлой осенью мой дядя на «Беларуси» дорогу по льду пруда сокращал. Сам выплыл, а «Беларусь» плавать не научил!

— Давайте вместе поищем, — предложил Петька. — Я прорубей штук пятьдесят набил…

— А может, действительно трактор? — Сергей мельком глянул на Петьку и отвернулся.

— Дед из ума выжил, а вы его слушать, — резко ответил Андрей, даже голосом давая понять, что пора прекратить об этом.

— Что же ты предлагаешь? — спросил жидковатый.

— А ничего не могу предложить, потому и пришел к вам. Хотел лодку купить — не вышло… Плот сколотить?.. — ответил Петька и подумал, глянув на Самарина: «Только бы не сказал, как я купил лодку и вез ее в поселок».

Но он лишь поддразнил:

— Идея! С плота удобней рыбу ловить, — и усмехнулся.

— Брось шутить! А вдруг дед верно говорит?! — сказал жидковатый, подождал, когда Андрей успокоится, и посмотрел на Петьку. — Вполне возможно.

— Есть идея, — поднял руку, как в классе, Петькин «кредитор», — взорвать плотину! Нужно только найти динамит.

— А что тебе скажет на это дядя-начальник и разрешит ли взрыв в поселке? — с иронией спросила Любка.

— Никто, конечно, плотину разрушать не разрешит.

— А я не верю Петьке, — снова заговорил Андрей. — У меня есть основания не верить. Да и у вас тоже.

— Ту ночку на станции вспомнил! А может, лодку? — не выдержал Петька. — Ну, подожди, я тебе рожу почищу! — и угрожающе сжал кулаки.

— Да что вы, ребята! Бросьте ссориться, — начал успокаивать Сергей. — Ну и что, если нет там ничего на дне!

В это время «кредитор» взял гитару и стул, сел прямо против Петьки и, побренькивая, запел:

Мы тебе чуть-чуть, конечно, верим.

Но к чему плотину разрушать?

Шевельни-ка своим мозгом серым

И сумей без нас поразмышлять.

Почуяв обидное, Петька весь сжался, ссутулился, едва сдерживая закипающую злость.

— А ну поднимись, поэт! Под-ни-мись!

— Петька! — испуганно закричала Любка Новоскольцева, но Петька уже поднял за грудки «кредитора» и с такой силой ударил его в подбородок, что тот мешком повалился под стол.

На мгновение все утихло, потом кто-то истошно закричал:

— Сережа! За отцом беги! За отцом!..

Петька, готовый ко всему, крупными шагами пошел к выходу, у двери остановился и сказал:

— Не забудьте умыть придворного сочинителя!..

Уже на улице Петька почувствовал, как на глаза навертываются слезы. Они стекали по щекам и жгли у переносицы. Петька стыдился их, на улице было много прохожих, и он свернул в первый попавшийся переулок, где можно потереть лицо снегом и, ни о чем не думая, смотреть в небо, где нет ни пруда, ни поселка, ни людей. Только облака и ветер, ветер да облака. И еще солнце. Всегда и во все времена. И дед Авдей в войну так же смотрел в небо и видел то же, что Петька. Нет, дед Авдей видел еще воздушный бой и сбитый самолет с красными звездами на крыльях. Все же чертовски жаль, что не родился Петька лет за двадцать до Отечественной войны…

Немного успокоившись, Петька решил идти домой, но, вспомнив про деньги в кармане, повернул к пивной. Около нее, особенно по выходным дням, толпилось много подвыпивших мужичков. Петька, глотая полуоткрытым ртом едкий прокуренный воздух и опасливо бегая по спинам глазами — нет ли отца в пивной, — с трудом протиснулся к прилавку. С кружкой пива забился в угол. «Шевельни мозгом серым»… Я тебе шевельну!.. Пятерочнички!..»

Домой Петька пришел, когда начало темнеть. Во дворе его встретила мать. Она была без пальто, с вязанкой дров на левой руке.

— Это ты, Петюш? Что обедать не приходил?

— Я у дру… друга пообедал…

— Да ты, никак, выпил, Петюш! — И мать с горестным всхлипом приникла головой к дровам.

— Ты чего, мам?..

— Занедужилось мне, — заплакала в голос. — Что же мне теперь обоим по утрам в постель воду носить?!

— Не надо, мам… Я же… так получилось… — Петька тоскливо посмотрел на мать.

ГЛАВА 6

Проспал Петька до десяти утра. Мать и отец давно уже были на работе, а его, как обычно, никто не разбудил. Какие дела по дому, мать поручала с вечера, а вчера она ему ничего не сказала, расстроилась, что хмельным пришел… И отцу ничего не сказала. И снова Петька сквозь сон слышал, как плакала мать.

Петька рывком сбросил одеяло к ногам и босиком, в одних трусах, побежал на кухню. Сделал там несколько боксерских движений, умылся и стал одеваться, неохотно вспоминая прошлый день. О стычке у Сергея он нисколько не жалел: пусть «кредитор» не задирается, а то слишком силен, когда не один, а на улице — так сразу драпанул, духу не хватило. Интересно, сказал ли Андрей про лодку? Плохо, в самолет не поверили. А он надеялся…

Доедая щи, Петька смотрел через запотевшее окно во двор. На улице разгулялась настоящая зима: шел мелкий густой снег и ветер, наверно, всю ночь гонял по крышам сараев белые струйки снежных крупинок.

Петька видел из окна, как они падали и замирали на земле, укладываясь в острогорбые сугробы; поежился — опять зима. Холод и мороз надоели, да и вообще, говорят, все начинается с весны. Правда, в своей жизни он никаких перемен не ожидал не только весной, но и летом, если не считать намеков отца, что пора бы кончать с волынкой и подумать о работе. Отцу, как видно, было неважно, кем он будет работать: точить детали или подметать стружку. Это ему все равно. На завод — и все! Вообще-то при случае стоит поинтересоваться, как там, на заводе.

Петька с сожалением вспомнил, что вчера не поехал на хоккей, и дал себе слово не пропустить сегодняшний повторный матч. Как всегда, на встречу с классными командами очень трудно достать билет, но Петька на этот счет не беспокоился: не достанет билет — пройдет бесплатно. Еще не было случая, чтобы он не попал на матч. И все же Петька решил сразу же после завтрака поехать в город, зайти в «Эфир» — может, завезли проволочное сопротивление, потом побегать по радиомастерским — говорят, там у них любой деталью можно разжиться, конечно по блату. Одно плохо: хоть деньги и есть — отец не скупился давать на детали, — а блата нет. Обидно: из-за такой мелочи, как проволочное сопротивление, Петька не может доделать генератор ультразвукового излучения и испытать его. Кто знает, не ошибся ли где в схеме, справился ли с компоновкой деталей. Ну, ничего, транзисторные приемники делал — и с генератором сладит.

Петька вышел на улицу, нерешительно потоптался на крылечке, привыкая к холоду и размышляя, идти или подождать до обеда, когда потеплеет, потом спрыгнул со ступеней и направился на окраину поселка. Там начиналась основная дорога в город и легче поймать попутную машину. В крайнем случае, рейсовый автобус не пройдет мимо: на нем работает знакомый шофер и он всегда подбросит Петьку.

Как-то непривычно было видеть в последние дни замусоренные весенние улицы. И откуда только набирается за зиму! А сейчас перед Петькиными глазами его родная улица тянулась белая, присыпанная снегом, и ему хотелось идти и идти по ней, ни о чем не думая и не замечая прохожих.

— Петька, задавлю!

— А ты тормози! — Оглянувшись, Петька увидел позади себя груженный лесом ЗИЛ с прицепом. — Человек идет! — Он не узнал соседа, который на днях пересел на тяжелый грузовик и был так рад, что останавливал каждого знакомого.

— Ты чего? Не узнал? — Сосед был явно доволен удивлением Петьки. Он высунулся в окно и пригласил прокатиться с ним.

— Дядя Коль, это в вашем автохозяйстве прошлой осенью в пруду «Беларусь» затопили?

— Было дело, — усмехнулся водитель.

— Ну и как? В пруду он еще?

— Что ты! Той же неделей вытащили. Директор такой разгоняй устроил — куда там! Оно и правильно. Техники у нас хотя и много, а все не хватает.

Петька ликовал, услышав ответ водителя. Пусть кто попробует теперь сказать ему, что в пруду не самолет, а трактор!

— Новый! — похвалил Петька автомобиль, оглядев сиденье, потолок и приборную доску.

— Мне старый не дадут. Ты знаешь, сколько я на своем «газоне» накрутил? Четыреста тысяч! Если в арифметику удариться, то выходит — десять раз на колесах в кругосветное путешествие отправлялся, с возвратом и без единой аварии.

— И не надоело?

— Чего?..

— Кругосветные не надоели? Они же у тебя все от поселка до города и обратно, ну, в район куда-нибудь, если повезет.

— Ты во-от о чем, — с еле заметной обидой ответил шофер. — После таких слов и катать тебя не хочется.

— Мне не кататься. Мне в город.

— Мне тоже. На мебельную фабрику… Знать, ничего ты, Петька, не смыслишь в нашей работе. — Шофер порылся в кармане, достал спички, не останавливая машину, закурил.

Он уже не смотрел на Петьку, и взгляд его плыл где-то поверх дороги, над двумя глянцево отшлифованными следами от колес.

Вылез Петька около кинотеатра «Центральный», от него до фирменного магазина «Эфир» всего два квартала. Это был его любимый магазин в городе, и не зайти туда он просто не мог. Петька до мелочей изучил содержимое витрин и чуть ли не с первого взгляда определял, что появилось на них нового. На этот раз Петька в магазине долго не задержался, надо же было подумать и о билете в Ледовый дворец, достать его днем, чтобы вечером не толкаться в очереди.

Трамваем он проехал несколько остановок и вышел прямо против Ледового дворца. У кассы стояло всего несколько человек, так как был рабочий день, и Петька без лишних хлопот взял билет, с огорчением подумал, что до начала матча уйма времени: весь город можно обойти вдоль и поперек и еще в кино сходить. Но ни то и ни другое Петьку не интересовало, а пока он размышлял, куда податься, начали замерзать ноги. Он стал приплясывать на месте, но это мало согревало, к тому же очень уж неприглядно выглядело со стороны. Что он, девчонка?

Петька решил пройтись по улице, на которой стоял Ледовый дворец. Эта мысль в Петьке особого энтузиазма не вызвала, но, понимая, что он далеко не снежная баба и простоять на холоде или болтаться возле дворца долго не сможет, он медленно пошел по скользкому асфальту, разглядывая себя в огромных витринных стеклах магазинов. Парень как парень, не хуже других, только согнулся вопросительным знаком, так и за горбуна примут. Это все от холода.

Петька не понимал, почему он в сильные морозы меньше мерзнет, а вот в такой десятиградусный готов в подъезд любого дома нырнуть или даже в хлебном магазине потолкаться.

Несколько минут Петька шел вдоль забора, покрашенного в салатный цвет. Забор был такой надоедливо длинный, что Петька решил уже перейти на другую сторону улицы, но, взглянув на плотный поток машин, раздумал: какой смысл переходить — там асфальт и здесь асфальт. А забор когда-никогда кончится. В жизни кончаются не только заборы. Как его встреча, например, на квартире Можарука с поселковыми ребятами. Жаль… А вообще не стоило никому рассказывать про историю с прудом. В школах и без него достаточно следопытов, только им надо — он-то знает! — чтоб следы подальше шли, на запад или на север, куда угодно. Какие могут быть «следы» в их поселке! Тут и людей-то героических нет! Ха! А дед Авдей им не герой. Дед Авдей никогда не был молодым! Ну, ничего! Лишь бы не подкачала дедова память. Петька еще найдет способ добраться до самолета. А того «кредитора» он с головы до ног пивом обольет, чтоб стихи на ум не шли…

Забор повернул под прямым углом вправо, и Петька увидел метрах в пятидесяти большое здание с длинными полукруглыми ступенями на входе и декоративными колоннами, будто наполовину влитыми в стены. Подумал — театр или музей какой, но узнал от прохожего — фабрика-кухня! По словам прохожего, там и столовая, и кафе, библиотека и кинотеатр. Придумают же такой бутерброд с книжкой!

А что, если зайти просто из любопытства и посмотреть, что там внутри фабрики. Заодно не помешает и пообедать.

На нижнем этаже фабрики-кухни той парадности, которая так бросалась в глаза с улицы, Петька не заметил. Он разделся в гардеробе, поискал глазами дверь с вывеской «Столовая» и, не найдя таковой, направился, как большинство людей, на второй этаж. Здесь он вошел в просторный зал с круглыми под мрамор колоннами, какие обычно встречаются в солидных Дворцах культуры. Для полной схожести в этом зале не хватало только эстрадного оркестра и дружинников. Прямо против входа в зал, заставленный несколькими рядами столов с синим пластмассовым верхом, к дальней стене прижался буфет со стеклянными конусами на прилавке и витринами на правой и левой стороне.

Петька встал в очередь, где выдавались обеды. Чтобы больше сегодня не задумываться о еде, он решил поплотнее поесть. На сытый желудок и хоккей веселее смотреть. Пристроился в затылок высокому парню и с некоторой неприязнью оглядел его с головы до ног. Петька не любил высоких: может, потому, что сам был среднего роста.

Парень о чем-то вполголоса переговаривался со своим товарищем. Вначале Петька не прислушивался к разговору — своих мыслей хоть отбавляй, — но потом, уловив несколько слов: «Канифоль на спирте… пробило конденсатор… непонятный фон…», заинтересовался разговором. Это уже было знакомо и представлялось любопытным. Парни, пожалуй, каким-то образом связаны с радиотехникой. При случае Петька не упускал возможности познакомиться с радиолюбителями. Но сейчас он не торопился начинать разговор: куда они от него уйдут?.. Пока что не дальше стола. До кассы Петька не слышал больше ни слова. Парни оказались не такими разговорчивыми, как хотелось бы ему. Лишь у кассы один из них бросил коротко: «Я заплачу». Но Петька не из тех, кто останавливается на полпути! Да в конце концов не так уж и важно, познакомится он с ними или нет. Похоже, они из начинающих. У этих, кроме старых ламп, ничем не разживешься. А что, если присесть за соседний с ними столик?

Посасывая куриную косточку из супа, Петька прислушался.

— Уйду я с завода. Честное слово, уйду.

— А дальше что?

— На другой устроюсь.

— Думаешь, есть места, где брачок проходит? Сомневаюсь.

— Мест таких нет, я и без тебя знаю! Зато и мастеров таких нет. Смешно ведь! Один проводок не к той клемме припаял, и он, мне целую лекцию. Да еще заработком пригрозил…

«Так тебе и надо, — мысленно обругал Петька молодого рабочего. — Проводок не к той клемме… А что по тому проводку пойдет — неважно, значит? Силе-е-ен!»

Оба парня поднялись и направились к выходу. Петька, не успев доесть второе, компот все же оставлять не захотел и до последнего стола сопровождал парней со стаканом в руке, пока не остались на дне одни выпаренные яблоки. Петьке интересно было узнать, где работают эти двое, а спросить их не рискнул.

Он заторопился к гардеробу, стараясь не выпустить из поля зрения парней, и как же он удивился, когда те пошли на выход без пальто! Пришлось торопить гардеробщицу, ссылаться на то, что опаздывает на автобус, и врать еще что-то, лишь бы та побыстрей подала пальто. Одеваясь на бегу, Петька выскочил на улицу и едва успел высмотреть среди прохожих тех двоих, когда они скрывались в дверях приземистого одноэтажного здания, к которому примыкал забор.

Петька устремился за ними, но перед входом остановился, заметив через дверной проем, как две женщины в синих шинелях и с пистолетами на боку вглядывались в пропуска проходивших мимо людей. По-видимому, он попал в проходную какого-то завода и как раз в обеденный перерыв. Уходить Петька не торопился, любопытно было посмотреть, что за люди работали на заводе.

Совсем молоденькие девчонки, в накинутых на плечи пальто, смело проходили через вертушку, на ходу показывая охране пропуска. Мелькали ребята примерно Петькиного возраста, были и пожилые, но те вовсе не интересовали Петьку с их премудростями и нравоучениями.

— Эй, парень! — остановил Петька невзрачного парнишку и на всякий случай придержал за рукав. — Как можно на завод сообразить?

— Зайди в отдел кадров и соображай. Понравишься — выпишут пропуск и с провожатым сходишь в цех.

— А где он у вас… отдел этот?

— Да вон же. Перед охраной вправо коридор, там все написано.

— Молодец! Все знаешь, — с чуть заметной насмешкой похвалил Петька, еще раз оглядывая неказистую фигуру паренька. Берут же таких! Дунь — и с ног слетит.

В отделе кадров завода Петьку встретил сухонький усталый человек в сером костюме. Он мельком посмотрел на Петьку и, продолжая что-то писать, спросил:

— На работу?

— Да.

— Сколько лет?

— Шестнадцать.

— Не много, не много, — наконец-то поднял глаза начальник отдела кадров. — А как же школа?

— Да так, — неопределенно ответил Петька, — не будет, значит, школы…

— А ты слышал про закон о всеобщем среднем образовании? Или он тебя не касается?

После этого вопроса Петька сбросил с себя напускную скромность и, как бывалый слушатель всяких нравоучений, презрительно выпятил губу и скривил рот в усмешке. Он всем своим видом хотел показать, как неприятен ему дальнейший разговор и лучше его кончать сразу, чем тянуть до всяких там «ученье — свет».

— Мы этого не проходили.

В кабинет вошел молодой крутоплечий мужчина в синем халате и таком же берете. Лицо суровое, бровастое, на лбу три продольные морщинки, и прямой с горбинкой нос, будто свернутый у переносицы.

— Взгляни-ка, старший мастер, на этого гуся, — указал начальник отдела кадров на Петьку. — Как я понял, школу бросил, болтается где-то. Теперь, видишь ли, работать захотел. Возьмешь к себе на участок? — И скептически посмотрел на Петьку: кому, мол, нужен такой рабочий, обуза одна, и специалист из неуча вряд ли получится.

— Мне нужны люди. За этим и пришел.

— Знаю — нужны, и буду направлять. Кстати, дам тебе несколько выпускников из профтехучилища. Неплохие ребята, судя по характеристикам.

Петька рывком открыл дверь и вышел в узенький коридор. «Хмырь! Мешком пришибленный!» — мысленно ругался Петька, вспоминая начальника отдела кадров.

Вдоль теперь уже знакомого заводского забора Петька направился к Ледовому дворцу. Около часа назад он не задумывался, что там, за забором, но сейчас знал точно — завод, и, когда на его пути повстречались ворота, перешел на другую сторону улицы и оттуда стал наблюдать. Не прошло и пяти минут, как ворота открылись и с территории завода выехала машина, груженная несколькими ящиками, сбитыми из неотесанных сосновых досок. Ворота за машиной закрылись автоматически. Между створками на несколько секунд показалась женщина в такой же синей шинели, как у тех, в проходной, и тоже с пистолетом на поясе.

У Петьки мелькнула мысль: а что, если перемахнуть через забор и удрать от этой неповоротливой тети? Пусть стреляет! Там людей, наверно, много, стрелять не очень-то удобно, в другого угодить можно. Нет, через забор не пойдет. Поднимет вооруженная тетя панику, и его тут же поймают, да еще в заведение для несовершеннолетних упрячут. А за что? Он не воровать, а посмотреть, как на заводе работают и вообще что он собой представляет, этот завод.

Мигая подфарником, на улице притормозила пустая бортовая машина, повернула направо и подъехала к воротам, остановилась и засигналила. За открывшимися воротами Петька снова увидел теперь уже знакомую вахтершу. Она что-то сказала шоферу, тот согласно кивнул и поехал на территорию завода по асфальтовой дороге, по обеим сторонам которой виднелись низкие и длинные кирпичные строения с огромными окнами.

Подумав, Петька перешел к заводскому забору и встал ближе к воротам, наблюдая за проходившими по улице машинами: грузовые, легковые, автобусы, не снижая скорости, неслись все мимо и мимо. У Петьки иссякало терпение, а нужная машина так и не появлялась. К ногам подползал ломотный холод. Петька стал притопывать, постукивать каблуком о каблук, а потом начал гонять по тротуару плоский кусок льда, налетая на прохожих. Кое-кто из них оценивал Петькино занятие неодобрительным взглядом, а некоторые и вовсе обещали «съездить по уху».

Петька немного разогрелся, посмотрел на часы и в этот момент услышал сигнал у ворот. Шофер отбивал такую морзянку на клаксоне, что казалось, подавал сигнал бедствия. Петька рывком метнулся к машине, мягко перевалился через задний борт и лег на грязные доски кузова, чувствуя, как суматошно молотит сердце.

Шофер надавил на педаль газа и, скрежеща коробкой скоростей, сорвал машину с места и покатил по территории завода. Петька радовался, что отъезжает от заводских ворот на более или менее безопасное расстояние.

Машина начала притормаживать, и Петька, не дожидаясь, пока она совсем остановится, спрыгнул через задний борт и огляделся. Поблизости никого не было. Он несколько минут постоял на обочине, на засыпанном снегом газоне, еще не свыкнувшись с мыслью, что он на территории завода и ему никто не кричит: «Стой! Ни с места!»

«Да тут целый город!» — подумал Петька, разглядывая длинные, довольно высокие одноэтажные здания с округлыми крышами. Он почти успокоился, отряхнув запачканное в машине пальто, потер свежие пятна снегом и направился вслед за девушкой, которая несла высокую кипу чистой бумаги, привалив ее к груди, а ветер срывал сверху по листочку, по два и разбрасывал на дороге.

Петька заметил, что руки девушки начали опускаться под тяжестью и она стала присматривать место, куда бы положить бумагу, но, не увидев рядом ничего подходящего, устало подбросила ношу поближе к подбородку, сильно откинувшись спиной назад, и засеменила дальше.

— Давай твою канцелярию, а то всю растеряешь. — Петька преградил путь девушке и взял у нее бумагу.

Та благодарно улыбнулась ему и сказала:

— Завхоз предупреждал — не донесешь, а я не поверила. Уж больно легко показалось, когда подняла.

— Это бывает, — стал успокаивать Петька. — Я иногда по городу на голодуху намотаюсь, а потом в столовой столько наберу — половины не съедаю.

— Я не от жадности. Два раза ходить не хотелось. Ты не в шестой цех?

— Я-то?.. В шестой… — на секунду замявшись, ответил Петька, не имея ни малейшего понятия, где этот шестой цех.

Нужно было как-то выкручиваться, а девушка шла чуть позади него, и у нее вряд ли могла появиться мысль стать для него проводником: свой, ни к чему дорогу показывать.

— Что-то я не замечала тебя в нашем шестом, — разглядывая Петьку, сказала девушка.

Она, конечно, не думала в чем-то его заподозрить, и он это понимал, но скоро, пожалуй, может и засомневаться: ведь он шагает по прямой, надо же где-то сворачивать к ее шестому цеху.

— Я не в шестом работаю — в пятом, — после короткого молчания ответил Петька и подумал, что если он сейчас поддержит разговор о цехах, а в них он, как известно, не лучше бабки Матрены разбирается, то как пить дать погорит. Попробуй нафантазируй, когда не знаешь даже расположения цехов.

Петька сбавил шаг с намерением, чтобы девушка хоть на полметра вышла вперед, но в это время она повернула налево и открыла дверь, врезанную в воротах заводского корпуса. В левый бок сразу же ударила струя горячего воздуха. Мелькнула мысль, что поблизости какая-то печка, и Петька бросился в противоположную сторону от припекающей струи и налетел на ящик с металлической стружкой, едва не опрокинувшись в него вместе с бумагой. В уши ворвался непонятный шум, похожий на шум неисправного радиоприемника, включенного на полную мощность в маленькой комнате.

Встретившись взглядом со смеющейся девушкой, Петька понял, что сплоховал.

— Споткнулся, да? — Она поправила горку бумаги у него на груди. — У нас здесь многие спотыкаются, нужно ноги повыше поднимать. Пойдем, а то от калорифера жарко.

«Так вот откуда горячий воздух, — смутившись, подумал Петька. — А я когти рвать. Силе-е-ен!»

— Ты меня предупреждай, — попросил Петька, уцепившись за спасительную мысль. — А то опять за что-нибудь задену. Я из-за бумаги один потолок вижу. — И он для убедительности подтолкнул бумажную горку ближе к подбородку.

— Теперь не споткнешься.

— Ты думаешь?

— Конечно. Это же наш шестой цех!

— Понятно, шестой, — все больше смелея, ответил Петька. — Где же еще можно так оглохнуть, как не в шестом!

— Да? А ты был в кузнечном? — возмутилась девушка и остановилась. — И вообще, у вас в пятом от одного запаха канифоли голова кругом пойдет.

— Чего-о-о? Да если хочешь знать, у нас в пятом… Кхе-кхе… Да если хочешь знать, у меня от твоих духов еще с улицы голова разболелась!..

— Отдай бумагу!

Петька не возражал, с усмешкой помахал рукой и деловито пошел между двумя красными линиями на бетонированном полу. Но Петькина деловитость заметно стала падать, когда он, оглянувшись, увидел, как девушка с кипой бумаги прошла на другую сторону цеха и скрылась за деревянной перегородкой.

Петька растерялся. Все бы хорошо, но никак не поймешь, где тут можно ходить, а где нет. Справа и слева за красными полосами двумя рядами стояли станки. С ближнего, токарного, с визгом вилась к полу синяя стружка. За станком Петька увидел молодого парня. Он коротким крючком из проволоки отламывал стружку и откидывал ее в сторону, наверно, чтобы не мешала. Петька боязливо перешагнул красную черту, огляделся и нерешительно направился к токарю. Как показалось ему, с этим парнем можно переброситься парой слов.

— Привет! — поздоровался Петька.

— Курить есть? — спросил токарь.

— Есть! — обрадованно воскликнул Петька, поняв, что парень нисколько не удивился ему. — Спички вот забыл, — набивая трубку табаком, посетовал он.

— Поищи в верстаке. Кажется, были, — не отрываясь от обрабатываемой детали, ответил токарь и оторвал полуметровую ленту раскаленной до синевы стружки.

— А где… верстак?

— Что? — с недоумением переспросил токарь, через плечо покосившись на Петьку.

— Спички, спрашиваю, где?

— Да вон же, в верстаке, глухарь! — кивнул токарь на большую, с письменный стол, металлическую тумбочку, рядом с которой стоял Петька. — В верхнем ящике посмотри. — И снова склонился над деталью.

Завизжал перегруженный резец, и с острого языка его поползли сиреневые завитки стружки. Петька выдвинул верхний ящик и среди сверл, резцов и еще какого-то специального инструмента отыскал спички, стал раскуривать трубку, искоса поглядывая на белесую струйку дыма, поднимавшуюся от перегретой детали. Там, где токарь прошелся резцом, деталь отливала матовым светом.

— Нашел?

— Готово. На, покури, — и Петька протянул токарю трубку.

Тот отключил станок, рукавом комбинезона смахнул пот со лба и вынул деталь из шпинделя.

— Не идет, зараза, хоть лопни! — выругался токарь, измеряя деталь. — Не могу дать шестой класс — и все тут.

— Какой? — переспросил Петька.

Он еще не мог привыкнуть к монотонному шуму в цехе. Да и что такое «шестой класс», не имел понятия. Шофер первого класса — другое дело. Как на ладони.

— Шестой. — И подал горячую блестящую деталь Петьке. — Видишь, риски на поверхности?

— Вижу.

— Выше пятого контрольный не даст. Вот и полетит в брак. — Токарь взял у Петьки трубку, затянулся. — Хороша! — И боком привалился к верстаку, разглядывая Петьку.

А тот уже с новым вопросом, чтобы самому поменьше отвечать:

— А почему шестой не получается?

— Дрожит старик, — кивнул токарь на станок, — на ремонт просится.

— На новый иди.

— Так мне и дали новый! Думают: третий разряд, так и поломаю. А на этой развалюхе ничего порядочного не выточишь. Расшатан до предела, все допуски съедает. Потому и брак прет. — Токарь с досадой швырнул деталь в стоящую рядом со станком урну и плюнул вслед. — А мастеру давай план!

— Не давай, — не совсем уверенно подсказал Петька. — Я бы не дал на твоем месте.

— Тут захочешь — не дашь! А я хочу, понимаешь, хочу давать план! Пойду в комитет комсомола — пусть на новый станок ставят. Я на чермет работать не желаю! — все больше злился токарь.

А Петька, осмелев, достал из урны бракованную деталь и, покручивая перед глазами, дивился ее сложной геометрической форме.

— Гожо, — невольно с восхищением похвалил он бракованную деталь и посмотрел на токаря. Ну конечно, он не намного старше его, на год-полтора от силы. Иначе бы в армии был. — Давно работаешь?

— Давно-о! Как в прошлом году десятый кончил, так и за станок. Вначале — что ты! — смотрел на него как на белого медведя. Дотронуться боялся! Если что не так, всегда себя винил: значит, не соображаю. Думал, раз грызет металл, значит, с ним все в порядке. А потом понял: и он не святой, и он из режима выбивается. Ты учеником к нам?

— Да не-ет, — неохотно протянул Петька. — Токарем мне не вяжет.

— «Не вя-я-яжет»! — передразнил токарь и передал выкуренную трубку Петьке. — Много ты понимаешь в токарном деле!

— Да ты не обижайся, — извиняющимся тоном сказал Петька. — Не нравится мне, так чего ж… Ты проводи меня в пятый цех, а?

— Иль сам дороги не знаешь?

— С профтехучилища направили в пятый, — соврал Петька.

— И кем тебя туда?

— Электромонтажником.

— Хм! Найдут же специальность! — презрительно усмехнулся токарь. — Зароются в свои провода, как в паутину, и копаются всю смену. Удовольствие! Пойдем, провожу.

— А мастер твой как на это посмотрит?

— Он давно бы посмотрел, — усмехнулся токарь, вытирая ветошью руки. — Он на диспетчерской, а мы газировочку пить. — И хитро подмигнул Петьке.

— Что, у вас и пить от станка не отойдешь? — засомневался Петька.

— Почему? Отойдешь. Только он не любит, когда часто.

Петька, чтобы чувствовать себя увереннее в незнакомой заводской обстановке и не шарахаться от всякого непонятного звука или горячей воздушной струи, как это было на входе в корпус, на полшага отстал от токаря. Под ногами, пока они выбирались по каким-то цеховым закоулкам на центральный сквозной проезд внутри корпуса, хрустела каленая стружка и острыми концами впивалась в подошву ботинок. Центральный проезд был огорожен невысокой изгородью, сваренной из труб и отделанной древесной плитой. Под потолком, на ажурных железобетонных арках, Петька увидел множество светильников дневного света. Они горели и сейчас.

— Эй-эй! Посторонись! — крикнул кто-то позади Петьки, и тут же послышался пронзительный, неприятный сигнал, как у «Жигулей».

— Прижмись к забору, электрокар скребется, — предупредил токарь и отжал Петьку плечом на безопасное расстояние, не дожидаясь, пока он сам это сделает. — На них одни бабы ездят. И не заметишь, как придавят.

Электрокаром действительно управляла женщина. Она стояла на специальной маленькой площадке, закрепленной на передней части, ее согнутые в локтях руки крепко держали по рычагу. Как предположил Петька, вероятно, ими и управлялся электрокар. Но больше всего Петьку заинтересовал груз: тяжелые трансформаторы с многочисленными выводами проводов.

— В пятый везут, — подсказал токарь.

— Вот это трансы! — удивленно воскликнул Петька, — Знаешь, какая у них мощь? Киловатт двадцать, наверно!

— А по мне, хоть сто. Пойдем газировочки попьем, — предложил токарь и свернул направо.

Петька не пошел за ним.

— Пей без меня. Я за этой, за карой пойду. Она не быстро. — И поспешил за удалявшимся электрокаром.

Через добрую сотню метров электрокар повернул вправо, прижался к стене и остановился.

Петька и без того догадался, что находится в пятом цехе. В нескольких шагах широкие зеленые столы с невысокими бортиками на трех сторонах, над каждым подвешена лампа дневного света — и все это будто запуталось в цветных проводах и плотно стянутых длинных жгутах, свешивающихся с высоких подставок почти до самого пола.

Петька отыскал проход между столами, который был ближе к стене корпуса, и решил: если раньше времени никто не прогонит, пройтись по нему. Подумалось еще, что неплохо бы познакомиться с таким же парнем, как токарь из шестого цеха. Можно, конечно, к кому и постарше подойти, но они обычно такие занятые, что к ним не подступись, а то и поговоришь — на душе скучно станет. На улице бы еще куда ни шло — можно защититься, а здесь завод и с порядочками, наверное, покруче. Найти бы паренька помоложе! Но попробуй найди! Все над столами склонились, колдуют над схемами, тычут паяльниками в замысловатую проводку, и над каждым чуть заметный дымок от жженой канифоли.

Петька старался идти как можно медленней, скашивая глаза то на левый ряд столов, то на правый. Заметив в конце прохода на небольшом возвышении обычный письменный стол и какого-то мужчину, склонившегося над ним, он поспешно раздвинул висящие сплошной стеной жгуты и обрадовался, когда увидел перед собой парня лет двадцати пяти с русым мальчишеским чубчиком, с худым и плохо выбритым лицом, отчего парень казался переутомленным и даже болезненным, но — главное — не злым. На столе перед парнем лежало несколько пластмассовых плат с закрепленными на них латунными контактами, а немного в стороне — электрическая схема, в которую монтажник даже и не заглядывал. По всей вероятности, он знал ее на память.

Отложив дымящийся паяльник, электромонтажник устало и как будто безразлично посмотрел на Петьку через плечо, а потом по-хозяйски развернулся к нему на вращающемся стуле и уже более внимательно осмотрел с головы до ног. Он смотрел на Петьку как на интересную картинку и что-то молча соображал. Затем так же молча открыл дверцу в столе, вынул литровую пластмассовую кружку, и Петька услышал его глухой, словно чем-то придерживаемый в горле, голос: «За газировочкой», — и протянул кружку.

Петька взял ее, но, прежде чем пойти за водой, снял шапку и положил ее на электрическую схему. Электромонтажник с некоторым удивлением проследил за Петькиным маневром и снова наклонился к столу: мол, я согласен, клади свою шапку и мотай за водой.

Шагая по центральному проходу, Петька вдруг обнаружил, что у него появилось странное чувство уверенности, очень маленькой и почти незаметной, но настолько весомой, что для него не так страшна стала встреча с начальством. Ведь если спросят его: «Куда идешь?» — он честно ответит: «За водой, электромонтажники пить захотели». Неужели от этой маленькой правды появилось чувство уверенности?

Когда Петька вернулся с полной кружкой газировки, за столом как будто ничего не изменилось: шапка так же прикрывала часть схемы, рядом лежали платы и радиодетали, а электромонтажник, вероятно дожидаясь его, курил в кулак.

— Вот спасибо, — протянул он руку за водой и стал жадно пить.

Петьке показалось, что он видит, как прохладные комочки воды один за другим вдогонку катятся по горлу. Напившись, электромонтажник поставил кружку на край стола и еще раз с откровенным любопытством посмотрел на Петьку.

— Чудной ты.

— Почему?

— Без стука вошел ко мне, за водой сходил.

— А куда ж тут стучать? — ничего не понимая, но уже насторожившись, сказал Петька. — Ни окна, ни двери…

— В таких случаях, когда ни окна, ни двери, вежливые люди языком стучат. Как-никак мое персональное место.

Петька так и не мог понять, то ли шутит электромонтажник, то ли издевается над ним, не повышая голоса. Петька уже повернулся, чтобы уйти, но все тот же голос остановил его:

— Да ты погоди. Если проволоки монтажной для телека нужно, за этим не станет, заслужил. Любой расцветки получишь. Ты с профа, да? Профики все такие: ходят, мнутся, а спросить не спросят, но потом обязательно что-нибудь стибрят.

— Я не стибрить, — хмуро ответил Петька, все еще порываясь уйти. — Я так.

— Это хорошо, когда так, — похвалил электромонтажник и отпил несколько глотков из кружки. — Но вообще просто так по заводу ходить не положено. И профикам тоже. Вам это на уроках говорили, а ты спал. — И поднял указательный палец на уровень глаз. — Какой сегодня день?..

— Понедельник…

— Угадал. Согласно современной всемирной истории, этот день в жизни рабочего класса самый наитруднейший. К сожалению, начальство не понимает ситуации и не снижает план с поправкой на понедельник. А такие вот, как ты, просто так болтаются по цеху и не догадаются помочь.

— А чем? Я могу еще за газировкой сбегать…

— Во! — снова поднял палец электромонтажник. — Начинаешь соображать. Если бы ты так же соображал в схемке, — и он ткнул в электрическую схему, на которой лежала Петькина шапка, — мы бы стали друзьями. Иные профики так со схемами расправляются, глаза на лоб у кадровых рабочих лезут!

Теперь Петька понял, чего добивается от него электромонтажник. «А что, если попробовать? Может, и получится…» И он потянулся за схемой. К его удивлению, в ней ничего сложного не было. Маленький блок с тремя сопротивлениями и несколькими конденсаторами. Все это надо было спаять на готовой плате. По сравнению с транзисторным приемником такая работа для Петьки представлялась сущим пустяком.

— Кумекаешь?

— А чего тут…

— Ну, тогда садись и выручай рабочий класс. — Электромонтажник вытащил из-за стола складной стул с брезентовым верхом и поставил его перед Петькой. — Я пока сидя подремлю. Чуть что — толкай. Понял?

— Понял, — ответил Петька и, радуясь предложенной работе, расстегнул пуговицы пальто и поудобней уселся на стул.

Электромонтажник уткнулся локтями в стол, положил голову на руки и засопел.

Петька разложил электрическую схему, внимательно рассмотрел сделанную электромонтажником плату, прикинул, как лучше начать новую, и взял паяльник. Работать было приятно: все под рукой — и монтажные провода, и сопротивления с конденсаторами, и бокорезы. Посматривая то на схему, то на плату, Петька оголил конец провода, откусил нужный размер и припаял к монтажному язычку. К другому концу он припаял сопротивление и всю эту цепочку подвел к выключателю. Сравнил с готовой деталью и схемой. Кажется, все правильно.

Через некоторое время сделанный руками Петьки блок был отложен к шапке. Теперь ему захотелось засечь на часах, сколько минут он тратит на него. Петька стал проворней очищать и облуживать концы проводов и деталей, поточней и побыстрей укладывать согласно монтажной схеме, сопротивления и конденсаторы. Вытирая вспотевший лоб чуть ли не после каждой припаянной детали, Петька для чего-то сдувал с горячего жала паяльника пахучий дымок и между делом негромко напевал:

В хоккей играют настоящие мужчины,

Трус не играет в хоккей.

Увлекшись работой, Петька совершенно забыл, где находится: бубнил себе песню под нос, паял, нюхал дымок от канифоли, и вдруг перед его лицом появилась чья-то рука. От неожиданности Петька замер. Кажется, она тянется к шапке. К его новейшей заячьей шапке!

Петька, словно под гипнозом, проследил одними глазами, как рука подняла шапку и положила ее на край стола, потом взяла только что сделанную плату и исчезла за спиной. Можно было не сомневаться: за ним кто-то стоит и ему не нужна Петькина заячья шапка, но зато заинтересовала плата. А это тоже не слишком приятно.

Петька мельком покосился на посапывающего электромонтажника, не решаясь будить его, попытался незаметно приподнять локоть, чтобы толкнуть спящего, но услышал над собой спокойный, немного насмешливый голос:

— Не суетись. Человек размышляет!

Петька оробело встал и повернулся в сторону говорившего. Он едва снова не сел от неожиданности, когда увидел перед собой старшего мастера, того самого, который встретился ему в отделе кадров и был свидетелем его провала с «устройством» на работу. Уж этому не соврешь, не скажешь, что из другого цеха или из профтехучилища, как подумал электромонтажник. От мысли, что невозможно выкрутиться, Петька испугался. Надо же! На таком большом заводе — и нос к носу столкнуться! Сейчас или сам побежит к телефону охрану звать, или кого пошлет. И прямиком в милицию… Ну и попался!..

Но, к удивлению Петьки, старший мастер будто и не хотел признавать в нем знакомого, а смотрел на поднимавшегося электромонтажника.

— Ну что? Опять голова болит?

— Сами понимаете, — пробурчал тот, не глядя на старшего мастера.

— Перестаю понимать и прощать больше не буду.

— День рождения у друга…

— Какой по счету? Молчишь… Ну вот что, возьми у табельщицы пропуск и иди домой. А завтра всем участком твою голову лечить будем.

Электромонтажник удрученно опустил голову и стал убирать со стола, а старший мастер снова взялся осматривать изготовленную Петькой плату: подергал за проводки, испытывая на прочность пайку, сличил монтаж деталей со схемой и только потом взглянул на Петьку.

— Жарко?

— Ничего. Терпимо…

— А чего терпеть, когда пальто можно снять.

— Я не дома! — И подумал: «Не узнает, что ли?»

— Это ты правильно заметил — не дома. Вы знакомы? — кивнул старший мастер на электромонтажника, который, не мешкая, поспешно ответил вместо Петьки:

— Он из профтехучилища. Интересуется…

— Мне известно, откуда он. Но это ни тебе, ни мне не дает права спать на работе.

— Паяльник один, а он попробовать просил…

— Иди отдыхай! Иди! С тобой завтра.

Электромонтажник, убрав инструмент и детали, кроме платы, которую держал мастер, с упреком посмотрел на Петьку: что ж ты, мол, «профик», не предупредил меня, — и поплелся переодеваться.

— Та-а-ак, — с любопытством разглядывая Петьку, нараспев произнес старший мастер. — Твоя работа? — и указал глазами на плату.

— Моя… И еще три штуки, — нехотя ответил Петька, думая, что напаял неправильно и его плохую работу припишут электромонтажнику. А он не такой уж и плохой парень, как думает о нем этот старший мастер. Подумаешь, голова по понедельникам болит! У папана раза по три в неделю раскалывается, и еще не слышно было, чтобы где-то разбирали его.

— Хм! И еще три штуки, — повторил старший мастер. — Говоришь, шестнадцать тебе?

И Петька понял, что надежды его напрасны и он давно разоблачен.

«А что же он не спрашивает, как я сюда попал?»

— И в школе, значит, учиться не хочешь?

— Не хочу…

«И за охраной не торопится…»

— Когда у тебя последний урок был?

— В прошлом году…

«Далась ему моя школа! Сейчас начнет о пользе грамотности. Шут с ним, лишь бы не про охрану».

— Ну что ж, — после некоторого раздумья сказал старший мастер. — Не хочешь учиться — не надо. Чего заставлять насильно людей заниматься докучливым делом? Душа должна быть свободной. Так ведь? — «Скажи ему, без школы нельзя, — рассуждал старший мастер, — ежом закроется. Вон как смотрит! Чуть не по нему — вспорхнет, и прощай. А из него человека делать надо». — А спаял ты здорово. Молодец!

— Шутите?

— Зачем же.

— Это пустяки, — наконец поверив в свою работу, самодовольно улыбнулся Петька. — Я и не то паял. Вот дома я одну штуку делаю — закачаешься! А у вас не найдется проволочного сопротивления?

— На сколько?

— На сто двадцать ом?

— Можно найти. — Старший мастер присел на стул, на котором только что сидел Петька, и положил плату на стол. — Но сейчас мне, откровенно говоря, некогда: конец смены, график нужно подбить. А завтра найду, честное слово, найду.

— Завтра поздно, — с заметным разочарованием вздохнул Петька, вспомнив, где находится. И горько усмехнулся, как бы напоминая старшему мастеру о своем незавидном положении на заводе: — Сами понимаете…

— Не расстраивайся. Я тебя выведу — никто не узнает, — заговорщически подмигнул старший мастер. — Сам таким шустряком был.

— Так уж и выведете, — засомневался Петька.

— Выведу, выведу, — снова пообещал старший мастер и спросил: — А паять не надоело?

— Скажете тоже…

— Тогда приходи завтра.

— А кто меня пропустит? Из кадров этот… килька тощая, не хочет даже говорить о работе. Я только узнать пришел, а он уже…

— А ты приходи. К восьми часам приходи, к проходной. Я тебя так проведу — и килька не узнает.

— Гожо.

— Но учти. У меня, как видишь, со временем не густо и с порядком строго, — намекнул старший мастер на случай с электромонтажником. — Без десяти чтобы как штык, и полтинник на обед. Гожо?

— Гожо.

— Пойдем, я тебе схемку дам. До конца смены посидишь, почитаешь ее, а потом вместе домой пойдем. Не возражаешь? Если кто подойдет к тебе и начнет спрашивать, кто ты и откуда, скажешь: выполняю задание Николая Петровича Кулькова. Мое, значит, задание. Понял? — сказал старший мастер и передал электрическую схему Петьке, поглядев на него грустными, чуть усталыми глазами.

Не таким ли и он был лет одиннадцать-двенадцать назад? Всего лишь и разницы — ростом повыше да плечами поуже. Побродил же тогда, погулял с ватажкой сверстников по городским улицам — вспомнить стыдно. Отнятые у девчонок сумочки, кутежи по глухим подъездам, картежная лихорадка до утра, а потом неутешные слезы матери и ранняя смерть отца от инфаркта — все памятью накрепко впитано и порой такой болью отзывается — от себя деться некуда. Столько уж лет прошло, а не знаешь, какой мерой добра с людьми расплачиваться. Страшно подумать, куда бы могла завести его гулевая «свободная» жизнь, не появись однажды в их компании парень блатного пошиба, в какой-то пустяковой ссоре уложивший на асфальт одним ударом кулака запальчивого главаря. А через некоторое время, когда уже стал «своим» парнем, он подбил их пойти колымнуть на разгрузке железнодорожных составов, чтобы заиметь свой законный рубль. Потом каким-то образом и на завод умудрился провести, и не через забор, а через проходную. Целый день они со стариком мастером по цехам ходили, а в обеденный перерыв вместе с рабочими в заводской столовке щи с кашей уминали. Вкусными же они тогда показались! Сильно поредела их компания после этого случая, многие на заводе остались. А парень тот вдруг исчез. Лишь однажды он встретился на улице в милицейской форме. Остановились, улыбнулись понятливо, крепко, по-мужски обнялись, конечно, поговорили и расстались. Вот ведь как получилось! Из одного стакана водку с ним пили, в карты резались, а он милиционером оказался! Узнай они в свое время об этом — и лежать парню в госпитале…

Николай Петрович до боли сцепил ладони и снова посмотрел на согнувшегося над верстаком Петьку, на чуть заметный дымок от сгоревшей канифоли, поднимавшийся с горячего жала паяльника, зажатого в его руке.

ГЛАВА 7

Петьке просто не верилось, что он побывал на заводе, даже спаял четыре платы, и, если верить старшему мастеру, спаял по всем правилам, а это значит, их могут установить на какую-нибудь электрическую машину. Ему не терпелось узнать — на какую именно, но раньше чем утром следующего дня нечего и помышлять об этом.

В Ледовый дворец Петька возвращался той же улицей, вдоль уже знакомого забора. Теперь-то он знал, что за ним! До сих пор стоит перед глазами огромный заводской корпус с несколькими цехами внутри, а в ушах не утихает шум механического участка. Он еще чувствует левой щекой горячую струю воздуха, ощущает запах дымка от прогретого паяльника и слышит голос старшего мастера: «Приходи завтра. И полтинник на обед…»

Улица, казалось, до отказа забита машинами, трамваями и пешеходами. Не желая опаздывать на матч, Петька ускорил шаг, а потом и вовсе побежал, прокатываясь на скользких ледяных дорожках бульвара. До начала матча оставалось минут двадцать пять, но Петька спешил, чтобы не пропустить разминку игроков. Перед тем как зайти в Ледовый дворец, он заглянул в кассы — убедиться, не поторопился ли взять билет днем, был ли смысл брать дорогое место, когда перед началом матча, если мало зрителей, можно взять билет на дешевую трибуну, а потом сесть где лучше. И никто тебе слова не скажет.

Еще не дойдя до касс, Петька с радостью подумал, что не прогадал. К трем маленьким открытым оконцам выстроились длинные очереди, они так перемешались между собой, что трудно было разобраться, кто в какой стоит.

Оставалось еще несколько свободных минут, и Петька решил потолкаться среди любителей хоккея.

Он мог спорить с ними чуть ли не до хрипоты, доказывая, почему Александр Якушев против канадцев играет лучше всех наших игроков, а с чехами или со шведами не очень блещет. Особенно нравилось Петьке спорить с пожилыми болельщиками: «А ты знаешь, почему ЦСКА… Много ты понимаешь!… Мне Харламов двоюродный брат!..» Тут уж за пренебрежительное «ты» на него никто из уважаемых дядей в каракулевых шапках не обижался, и не только не обижался — слушали с интересом. В такие моменты Петьке приятно было чувствовать себя взрослым.

Почти в хвосте очереди Петька увидел Андрея Самарина и со злорадством подумал, как он долго будет мучиться надеждой попасть на матч. Петька все еще не мог забыть драки с Самариным на крыше контейнера и случая, когда он так подло не поддержал идею поднять самолет со дна пруда.

— Привет!

Самарин оглянулся, заметил Петьку, но никакой радости от встречи не испытал.

— Привет…

— За билетиком мучаешься?

— За ним, — хмуро ответил Самарин, видимо не желая поддерживать с Петькой разговор.

— А я уже давно достал, — похвалился Петька.

— Тебе чего не достать, — подковырнул Самарин, — все двадцать четыре часа в сутки твои.

— А у тебя что? Полдня отслесарил — и домой. Малолеток.

— Полдня, да занят.

— А я день, — ответил Петька.

Ведь можно же считать, что Петька завтра выходит на работу, и на целый день. Он и сегодня сделал четыре платы, да не какие-нибудь там ученические, а настоящие, которые квалифицированные рабочие делают. Пытаясь казаться равнодушным, Петька заявил:

— Я тоже завтра на работу иду. На завод…

— На завод? — удивился Андрей. Он не поверил. Трудно было представить Петьку на заводе. Он уроки-то в школе не все отсиживал: или с последнего убегал, или сразу с трех, особенно если среди них были литература и русский.

Андрей вспомнил, как разбирали диктант Вьюна, в котором он столько запятых поставил, что с лихвой хватило бы на три диктанта. Вспомнил, как Петька пытался оправдываться, напоминая учительнице, что она рассказывала про интонационные знаки препинания у писателей. Вот Петька и наставил их с великой щедростью. Петька обиженно посматривал на учительницу и накручивал авторучкой вензеля вокруг объемистой двойки в тетради.

Андрей сообразил, что он нелепо улыбается, когда услышал задиристый Петькин голос:

— Один смеялся, да с носом остался!

— Да я не оттого, что на завод, — начал оправдываться Андрей. — Ты не злись, но я не пойму тебя: неужели работать интересней, чем учиться? Ну вот в наше время? Ну, в нашем возрасте?

— В нашем во-озра-сте? — протянул Петька презрительно. — На мне уже пахать можно, как говорит папан. А ты что, переломишься? Хотя… — Петька взглядом смерил Андрея с головы до ног и, хмыкнув, добавил: — Хотя такую былинку, как ты, и ветерком согнет.

— Это еще посмотрим, кого из нас. — Самарин обиженно заузил брови у переносицы, и его высокая, еще не окрепшая, по-юношески тонкая фигура ссутулилась, плечи подались вперед.

— Да ты не гнись, Андрюха! Чего ты! — Петька и не думал ссориться с Самариным и, когда заметил, что он слишком уж болезненно воспринимает его наскоки, как бы пошел на мировую: — Я о себе говорю. Я лучше целый день паять буду, чем химией заниматься или чей-то образ по литературе вызубривать.

— Разные мы с тобой.

— Ну и что? — не удивился Петька. — Мы же не буквари. Потому я и на завод иду, а ты не хочешь работать.

— Хочу… Но рано.

— Когда рано, когда поздно — один петух знает. Ну я пошел, а то так и опоздать можно. Привет…

— Привет, может, еще на трибунах встретимся…

— Может… — мирно ответил Петька и направился к центральному входу, нащупывая билет в кармане.

«А что, если отдать Андрюхе? Как не достанет билет — ему вовек не пройти», — остановился в нерешительности, обернулся, отыскивая глазами Самарина — стоит в очереди, на том же месте. Вернулся.

— Слышь, Андрей… — Правая рука то вытягивалась из кармана, то снова пряталась. Кончики пальцев крепко зажали билет. — Слышь, Андрей… Ты это, ну про лодку тому шоферу рассказал?

— Не про лодку, а про тебя.

— А чего ты ему говорил?

— Что деньги не твои.

— Своровал, значит, да? — обиделся Петька.

— Откуда я знаю! Не работаешь — не твои.

— А отец или мать дать не могут?

— Я с улицы слышал… как они тебе давали, — сдерживая усмешку, ответил Андрей. — Ты бы лучше сам ее сделал, чем покупать.

— Да?! — Петька весь напыжился, приподнял плечи и вытянул шею. — Пока я ее сделаю, пруд еще на метр илом зарастет! И потом мне в армию скоро. Через два года.

— Ну и пусть зарастет. Тебе-то чего!

— Да? Забыл, о чем я вам всем рассказывал? Там летчик, понял? Летчик там!

— Заладил: «летчик, летчик»! — И Самарин нетерпеливо глянул в кассовое окошечко. — Будь он там — давно бы все дно перепахали.

— А дед Авдей…

— Слышал уже.

— А дядя Саня Погорелов? Он вместе с дедом воевал! И не такой старый. Он все помнит!

— Ты узнавал у него? — Андрей посмотрел на Петьку с некоторым недоверием.

— А ты как думал? — словно оскорбившись из-за такого наивного вопроса, ответил Петька и даже не заметил, как успел приврать: — Он и где траншея была показал, и где самая большая бомба жахнула, и где самолет упал. Точь-в-точь как дед Авдей! Помоги, Андрюха, слышь? Договорись с ребятами! Ну никак одному мне, — заметив в глазах Самарина сомнение, стал уговаривать Петька. — Хочешь, я за это тебе билет дам? — Вынул из кармана билет и протянул Андрею. — Да ты не бойся, я так пройду… Я смогу. Ну бери, а? — умолял Петька и вдруг почувствовал — не уговорить ему Самарина. Не верит он ничему, и билет тут не поможет.

Трибуны дворца были заполнены больше чем наполовину. Играла музыка, слышался стук клюшек и шайб. На ледяном поле шла разминка команд.

После начала матча Петька мысленно был на льду с игроками любимой команды и кричал вместе со всеми, когда быстрые и напористые атаки, особенно на первых минутах, одна за другой накатывались на ворота ленинградцев. Он ахал и досадливо бил по коленям, когда шайба пролетала рядом со штангой, и настороженно молчал, если атаковали ленинградцы. В это время такая тишина стояла во дворце — дыхание игроков было слышно. И вдруг — звонкий голос на весь дворец:

— Ленинградцы! Шайбу!

Этот голос, как показалось Петьке, хлестнул его по затылку больнее, чем шайба. Он круто развернулся и прямо перед собой увидел девчонку с двумя большими бантами на плечах.

— Я вот тебе сейчас как засвечу… — Петька секунду-другую искал подходящее слово, чтобы побольнее задеть девчонку, — по кошачьим глазкам!

Девчонка с усмешкой прищурилась и некоторое время задиристо смотрела на Петьку, а потом озорно наклонила к плечу голову и сказала:

— А у меня вот что, попробуй ударь, — и подняла стоявшую в ногах бутылку с лимонадом.

Петька даже рот разинул от такого нахальства. Чтобы какие-то бантики да грозили ему бутылкой!.. Петька стремительно поднялся и попытался перехватить бутылку, но девчонка проворно спрятала ее за спину да еще кончик языка показала: что, мол, поймал?

— Да я ж тебя!.. Да я ж… — не на шутку разозлился Петька и по-гусиному вытянул шею в сторону обидчицы.

— Садись, садись, парень! Не мешай смотреть, — прикрикнули на Петьку, и он вынужден был временно отступить.

— Ну, погоди! — пригрозил он. — Я у тебя в первых двух периодах по бантику вырву, а к третьему что-нибудь интереснее придумаю! И отец не поможет! — Он покосился на сидевшего рядом с девчонкой мужчину.

— А я тут одна. И все равно не боюсь, — ответила, нисколько не смутившись, дерзкая девчонка и снова задиристо выкрикнула над притихшими трибунами: — Ленинград! Шайбу!

Петька, когда его команда забила шайбу в ворота ленинградцев, обернулся и крикнул девчонке:

— Вот и словила шайбу!

— И ничего! Все равно ленинградцы выиграют!

— Ха! Это мы еще посмотрим!

От заброшенной шайбы у Петьки даже злость на девчонку как будто пропала. Вот ведь шальная какая! Смело так, на весь дворец: «Шайбу!» Да еще бутылкой пригрозила… Чудная!..

Вскоре Петька, увлекшись игрой, почти позабыл о девчонке, да и шум во дворце стоял раз в десять больший, чем на механическом участке шестого цеха. Попробуй услышь чей-то голос! И вдруг возле левого уха, едва не касаясь его, показалась знакомая зеленая бутылка. Петька опасливо повернулся, чтобы не ткнуться в донышко носом. Кто знает, что придумала эта девчонка!

— Пить хочу. Открой, пожалуйста!

И Петька увидел рядом со своим лицом голубые, с темными крапинками глаза. Он даже смутился, встретив их так близко, а потом, когда опомнился, бутылка была уже у него в руке. Каким образом?..

Петька досадливо покрутил бутылку и еще раз с некоторой растерянностью посмотрел на девчонку, а потом не слишком уверенно приставил горлышко бутылки к деревянной спинке кресла. Короткий удар ладонью сверху — и пробка отлетела.

— Чего спинку уродуешь? — с упреком заметил сосед.

— А ты хочешь, чтобы я зубы уродовал, да? — ухмыльнулся Петька и изо всех сил закричал: — Ленинград! Шайбу! — Оглянулся на девчонку — улыбается, на щеках по темному пятнышку от ямочек, на него смотрит.

«Улыбайся, улыбайся! А лимонад у меня!» — подумал Петька. Он нарочно сел вполоборота к ней, посмотреть, как она будет реагировать, когда он начнет пить ее лимонад. Запрокинул бутылку над головой и пил прямо из горлышка, пока не услышал не очень уверенное, но достаточно настойчивое:

— Половину оставь.

И Петька оставил. Ровно половину. Вытер мокрый от лимонада рот и передал бутылку, ерзая от жгучего любопытства: как станет пить лимонад эта непонятная девчонка — из горлышка или по щучьему велению появится бумажный стаканчик?

— И не оставил бы, если б не попросила? — с некоторым удивлением проговорила девчонка.

— Может, и оставил бы, — неопределенно ответил Петька и стал ждать — вытрет она горлышко бутылки или нет? Ему почему-то хотелось, чтобы она не вытирала.

— А кто играет тринадцатым номером?

— У ленинградцев? — уточнил Петька. — Солодухин.

— Нет, не Солодухин, — не согласилась девчонка, всем своим видом давая понять, что она нисколько не верит Петьке.

— На, убедись, — подал тот купленную в фойе программку матча.

— И верно, Солодухин, — будто бы удивилась незнакомка и, к недоумению Петьки, аккуратно свернула из программки кулек, налила в него лимонаду и выпила.

— Ха, — усмехнулся Петька, — думаешь, жалко? Я уже все там наизусть знаю! Тебя как зовут?

— Эллой. Понял? Эллина.

— Вот это имя! Ты что, гречка?

— А ты манка, да?

— Хм, манка, — усмехнулся Петька, довольный тем, как ответила ему Элла. — Ты черная, имя у тебя греческое, ну и подумал… А я Петька.

После матча из дворца они выходили вместе. Было тихо и морозно. От мелких кристалликов снега, густо зависших в воздухе, при ярком электрическом свете серебрились дома, улицы с машинами и прохожими и островерхие пирамидальные тополя. А серебро все падало и падало с неба, и казалось, не будет конца этому задумчивому искристому дождю.

Элла смущенно жалась поближе к тополям, под их реденькую спасительную тень. Ей было приятно и тревожно, что Петька пошел провожать ее. Такого с нею никогда не случалось, если не считать, когда ходили в парк с одноклассниками или в кино. А сейчас рядом с ней идет совсем незнакомый мальчишка. Интересно, в каком классе он учится, в девятом, в десятом?..

— Элла! Хочешь, я тебе смертельный трюк покажу?

— Последний раз в сезоне? — улыбнулась Элла, и Петьке показалось, что несколько серебристых снежинок упали на ее глаза.

— Угадала.

Петька, должно быть, уже раньше заметил впереди накатанную темную ленточку льда. Он разбежался и с задранными вверх ногами заскользил по льду на руках. Ойкнул кто-то из прохожих, а Элла восхищенно захлопала. Петька ткнулся руками в снежный бугорок и ловко, через голову, вскочил на ноги.

— Опля! С вас, мадам, десять копеек! — И довольный Петька протянул Элле руку.

— За десять копеек я в кино могу сходить. Целых два часа смотреть буду.

— А ты… пойдешь со мной в кино?

— Я? — Элла удивленно посмотрела на Петьку.

Как это он так сразу! Они всего-то и знают друг друга несколько часов. И все же отказать Петьке не решалась: город большой, могут затеряться и никогда не встретиться. А он такой смешной и интересный… Петька… И все же Элла ответила не то, что думала. Задрав голову, она посмотрела на дом, к которому подошли, на ледяную дорожку, где Петька только что исполнил свой трюк, и сказала:

— Вот наш дом. Посмотри, какой он высокий! Мы живем под самым небом. Вон тот розовый балкон.

Петька запрокинул голову и среди множества балконов отыскал Эллин. «Вот это домина! Любопытно, а наш поселок оттуда видно?»

— Высокий! Если в окно прыгнуть, полчаса до земли лететь.

— А зачем прыгать? Все через дверь выходят.

— Когда папан в дверях стоит — выбирать не приходится.

— Значит, он недобрый у тебя, — с грустью сказала Элла и с жалостью посмотрела на Петьку.

Она не могла понять: как это можно прыгнуть в окно из-за отца? Ей казалось, что все папы приблизительно как у нее: рано утром уходят на работу, а когда приходят, немного ворчат, иногда разрешают сходить в кино и в основном сидят у телевизора или читают газеты.

— Он добрый, но вспыльчивый, — рассудительно ответил Петька. — Случается, под горячую руку…

Петька замолчал и стал ковырять носком ботинка снег под стволом тополя. Ему был неприятен разговор об отце.

«Работа у него тяжелая. Устает. Да и я ему нервы порядком мотаю». И Петька покосился на Эллу. Нет, она не поймет его отца. Даже Петька и тот не всегда понимает его. Трезвый отец хвалится своими заработками, а пьяный — ругает на чем свет стоит и свою работу, и дядю Федю, и себя. Вот почему, скажем, он не любит дядю Федю, а в гости приглашает? И начинают они соображать на двоих…

— Так я приду завтра. Мы пойдем в кино, а? — нерешительно спросил Петька и удивился своему робкому голосу. — Я подойду сюда завтра к семи часам. Хорошо?

— Хорошо… До свиданья.

— Всего.

Петька смотрел вслед Элле, будто видел ее в последний раз. И ему было удивительно, что вот эта невысокая девчонка с дерзкими глазами вызвала в нем какое-то новое, непонятное чувство. И голос у этой девчонки был не такой, как у всех, не писклявый, как у Любки Новоскольцевой.

Петька натянул повыше воротник пальто и медленно побрел по улице, задевая плечом шершавые стены домов. Он шел и вспоминал встречу с Эллой во дворце, бутылку лимонада и скольжение на руках, получившееся с первой попытки.

ГЛАВА 8

К проходной завода Петька пришел в половине восьмого, огляделся, не стоит ли где старший мастер, и стал ждать. Старший мастер, как они договорились, должен был прийти без десяти восемь.

Петька с любопытством наблюдал, как прочно сделанные из хромированных труб вертушки пропускали точно по одному человеку. Вахтерша, не останавливая проходивших, разглядывала протянутые пропуска и, если в чем сомневалась, на несколько секунд стопорила вертушку, за которой тут же росла длинная очередь, подобно очереди у хоккейных касс. Только эта очередь была более нетерпеливой, хотя никто и не старался прорваться первым, но покрикивали на вахтершу, торопили.

Перед Петькой проходило так много народа, что он уже стал беспокоиться, как бы не пропустить старшего мастера. Теперь уже Петька не отрываясь смотрел на входные двери. Скоро у него зарябило в глазах от нескончаемого потока людей, и все женщины и мужчины стали казаться на одно лицо.

— Здравствуй, — услышал Петька позади себя знакомый голос. — Не знаю, как тебя звать-величать.

— Петька… Как это я вас не заметил? — обрадованно ответил Петька, разглядывая старшего мастера. Он был одет в тот же синий халат, на голове та же синяя беретка. «Значит, с завода вышел». Петька вспомнил, что старшего мастера зовут Николай Петрович.

— Выходит, не в ту сторону смотрел. — Старший мастер достал из кармана халата проволочное сопротивление и спросил: — Оно?

— Оно-о! — счастливо заулыбался Петька. — А сколько за него? — и поспешно спрятал сопротивление в карман пальто.

— Да нисколько. Со списанной установки снял, — сказал Николай Петрович и пытливо посмотрел на Петьку, потом кивнул в сторону вахтерши: — Ну как, не раздумал?

— Хе! — кисло усмехнулся Петька. — Знаете, как она пропуска проверяет — не прорвешься. — И, будто рассуждая сам с собой, неуверенно добавил: — Вот если вчерашним способом попробовать…

— Вчерашний есть вчерашний, поэтому не годится. Это моя знакомая, — кивнул старший мастер на вахтершу, — я с ней договорился. Не бойся, скорей шагай на вертушку, а я следом за тобой.

Петька недоверчиво вклинился в очередь, чувствуя, как старший мастер ободряюще подталкивает его в спину, и все же перед вертушкой остановился, оглянулся, будто хотел убедиться, что за ним стоит старший мастер, а не кто-то другой.

— Со мной он, — сказал тот вахтерше, и вертушка послушно ослабла перед Петькой и подалась по часовой стрелке, открывая проход.

Сразу же за проходной Петька поднялся по широкой бетонной лестнице с пятью или шестью ступенями вверх и остановился. Слева от него, совсем близко, были въездные ворота на завод, те самые, через которые он уже тайно проезжал.

Николай Петрович привел Петьку в знакомый цех, указал на свободный стол, где были уже разложены радиодетали, известные ему платы, паяльник и схема.

— Будешь паять платы. Десять штук за смену тебе. Обед у нас с двенадцати до часу, а конец смены знаешь когда.

— А они вам нужны… эти платы? — засомневался Петька и с подозрением посмотрел на старшего мастера, не скрывает ли он что: все же завод, а не школьный кружок.

— Нужны, и много. В конце смены сам понесешь контрольному мастеру. Вчера ты сделал их по третьему разряду, правда одну с браком…

И Петька остался один. Он долго не мог начать работу, думая о странном старшем мастере, который не только не выдал его охране завода, но и доверил паять платы. Ничего! Он постарается спаять их получше вчерашних!

За рабочий день к нему несколько раз подходил старший мастер. Подойдет молча, постоит за спиной, покрутит в руках какую-нибудь из законченных плат и так же молча уйдет. После его посещения всякое приходило в голову Петьке: правильно ли выполнил монтажную схему, не удлинил ли проводку, не слишком ли закоротил выводы сопротивлений? Петька не один раз проверял платы по схеме, разводил пинцетом припаянные радиодетали на определенное расстояние, и к концу смены, когда горели обожженные паяльником кончики пальцев, он был уверен, хотя где-то в душе и росло беспокойство: контрольный мастер примет все десять сделанных им плат. Он мог бы спаять больше, но побоялся при спешке испортить детали. Заглядывал к нему и знакомый электромонтажник, которого старший мастер грозился вызвать на общее собрание участка. Он тоже похвалил платы и обещал в конце смены зайти еще раз.

И заглянул. Петька оторопело наблюдал, как он отобрал несколько готовых плат, пренебрежительно бросил: «Привет семье!» — и направился к своему столу.

— Ты куда платы понес? — после некоторого замешательства спросил Петька.

— Не твое дело, профик! Сиди и не рыпайся!

Петька догадался: электромонтажник хочет отобрать у него самые лучшие платы и на них подработать. Он схватил паяльник, выдернул вилку из розетки и устремился за электромонтажником.

— Отдай платы, синий! — пригрозил Петька, выставив паяльник как пику.

— Ты свихнулся, профик! — опешил от такого напора электромонтажник. — Я хотел помочь отнести на контроль…

— Положь на место!..

Петька опустил паяльник, когда все платы лежали у него на столе.

Обозленный электромонтажник недвусмысленно обещал:

— Ничего!.. Я тебя сделаю где-нибудь за поворотом!

— Отверни рожу, синий! Или клеймо приложу!

Электромонтажник с оглядкой побрел на свое место, а Петька еще долго не мог успокоиться, перекладывал детали с одного края стола на другой, включил паяльник и почти сразу же выключил его, вспомнив, что через двадцать минут конец смены и нужно поторопиться со сдачей плат. Он собрал их аккуратной горкой на согнутой в локте левой руке и, слегка откинув назад голову, направился к контрольному мастеру.

Давно Петька не чувствовал такой радостной усталости. Он не помнит, когда у него так быстро проходил день. А с платами получилось просто великолепно, все до одной принял контрольный мастер. А тут как раз, к удовольствию Петьки, старший мастер подошел, стоит себе рядышком и молча наблюдает, как платы перекочевывают на стеллажи. Потом подмигнул одобрительно, сказал: «До завтра» — и пошел по участку. Значит, снова будет встречать у проходной. А еще он днем говорил, что с Петькиной головой в учениках долго задерживаться стыдно и он надеется месяца через три перевести его на второй разряд.

ГЛАВА 9

Андрей чистил на кухонном столе картошку. На старой, шелушившейся клеенке с темными полосками следов от ножа выросла уже внушительная горка кожуры, а он так и не наполнил маленькую кастрюльку, куда, приподнявшись на цыпочки, все чаще заглядывала Светка.

— Ты будешь мятую варить, да?

— А ты какую хочешь? — Андрей хотел погладить тонкие, светлые до прозрачности волосы сестры, но рука была грязной и мокрой, и он, прочертив ею замедленное полукружье, снова взялся за нож, пообещав: — Я тебе жареную сделаю. Хорошо?

— А какая быстрей? Жареная или мятая?

— Все от повара зависит. Иди гуляй. Хотя подожди. Лучше шкаф протри от пыли и двери.

Светка со стуком опустилась на пятки, спрятала недовольные глаза и стала водить пальцем по краю стола.

— А мама уже протирала… До самого верха… — И Светка наглядно показала ручкой над головой.

— Пальцами немытыми кто водил? Ну вот, иди и протирай.

— Мама…

— Мама с работы придет — у нас все будет сделано.

— А почему ты пришел раньше мамы?

— Меня раньше отпускают. — Андрей нарезал картофель продолговатыми дольками, включил электрическую плитку и поставил на нее разогреваться почерневшую с боков сковородку.

— Мама идет! Мама идет! — запрыгала Светка, прихлопывая в ладоши.

Андрей мельком увидел за окном улыбнувшуюся ему мать, подумал: это она оттого, что заметила его за приготовлением ужина. Очень уж редко видела его мать за подобным занятием. Многое делал по дому, но готовить не любил. И ему стало приятно от этой мысли. Он даже не пошел, как обычно, помочь матери раздеться, когда она вошла. Невысокая и вся светлая какая-то, будто сама радость вошла в дом. Светка тоже выдерживала характер, усердно терла тряпкой ножку стола и все поглядывала на мать, ждала, когда похвалит.

— Ты знаешь, Андрей, мне сегодня путевку обещали в санаторий. С отцом еще вместе заявление писали… — И Нина Викторовна, вдруг запнувшись, посмотрела на сына, потом, неохотно сгоняя радость с лица, на Светку.

Чуть заметно встряхнула головой, будто хотела освободиться от чего-то неудобного и тяжелого, посмотрела в глаза сына, который тут же отвел их в сторону, и оба, наверное, подумали в это время об одном и том же: как быть со Светкой и на кого оставить дом и корову? У соседей своих забот хватает. А близких родственников в поселке и в городе нет.

— Ничего, Андрей, в поликлинике долечусь.

Андрей не ответил, он не мог помочь матери. Только начал работать, и его, конечно, на месячный срок не отпустят. Не заработал еще отпуск, да и рабочим по-настоящему не успел стать. Везет же Петьке Вьюну: живи — ни о чем не думай. В случае чего, отец с матерью всегда помогут. А ему не на кого надеяться. Вот уже и мать у него совета просит: брать или не брать путевку? С отцом бы не задумываясь взяли. А теперь, как бы ни хотелось, отказываться надо.

— Мам, печку сейчас затопим или позже?

— Сходи засветло за дровами, а затопить недолго.

Андрей вытер руки и, не одеваясь, сходил в сарай за дровами и положил их рядом с печью аккуратной поленницей.

— Мам, ты знаешь, что Петька придумал?

— Это какой? Дмитрия Вьюна, что ли?

— Ну да. — Андрей хотел рассказать о затее Петьки, но его перебила мать:

— Поди, натворил где?

— Пока нет, — пожал плечами Андрей, и у него пропало желание рассказывать матери о Петькиной затее с прудом.

— Ты уж, Андрюш, подальше держись от него, — как-то виновато попросила мать. — Вот наказываю тебе, а самой жаль мальчишку. Пропадет он. От школы отбился, и дома не сладко — пьянь да ругань. Марье «Скорую» сегодня вызывали, говорят — сердце. Жаль мальчишку, — повторила со вздохом Нина Викторовна и отключила электрическую плитку: — Нагорит много. На печке ужин сготовим. Потерпите?

— Потерпим, — неохотно согласилась Светка и с сожалением глянула на составленную с плитки сковородку. Потом подошла к матери и обняла ее за колени. — Мамуль, а Петька хочет в пруд бонбу бросить…

— Какую бомбу? Ты чего лопочешь? — Нина Викторовна легонько отодвинула от себя дочь за плечи, взглянула на Андрея.

— Боль-шу-у-у-ю, — нараспев протянула Светка.

— Чего ты болтаешь? — возмутился Андрей.

— А кто говорил Сереже? Кто? Помнишь, когда он к тебе приходил? — защищалась Светка, прячась за мать.

— Какая еще бомба? Не слушай ее, мам. Ну приходил Сережа Можарук, говорили мы с ним… Шуткой говорили: дай Петьке бомбу, так он и пруд взорвет. — И Андрей снисходительно посмотрел на сестру: мала, мол, еще взрослый разговор понимать.

— Ну хорошо, хорошо, — как бы успокаивая, сказала Нина Викторовна и бросила в голландку несколько поленьев, затем нащепала лучины и зажгла. Подождала, пока дрова займутся дружным пламенем, поправила волосы, клубком скрученные на затылке, и через плечо глянула на сына: — А чего ему вздумалось пруд-то взрывать?

— Да так… — неохотно ответил Андрей, — был у нас разговор один. Не о бомбах, конечно…

— Вот и правильно, Андрюш! Он ведь, Петька-то, какой? Он и бомбу найдет, если надо. — И, успокоившись, вновь занялась приготовлением ужина.

Но Андрею от последних слов матери стало не по себе. Уж кто-кто, а он хорошо знал, на что способен Петька. Дался ему этот пруд! Нашел кого слушать — деда Авдея! Кроме него, про погибшего летчика в поселке никто и не рассказывал.

И все же Андрею почему-то именно сейчас показалась слишком уж странной непроходящая увлеченность Петьки погибшим самолетом. Он редко занимается тем, во что не верит. Он и с поезда на ходу прыгает, уверенный, что не сломает ногу. А этот самолет, кажется, вообще занял все его мысли. Выходит, он знает что-то еще? Но почему он ничего не сказал тогда у Можарука? Задираться начал. Задираться… А они его и не хотели спрашивать о самолете, на смех подняли…

— Знаешь, мам, — как-то неожиданно вырвалось у Андрея, — Петька сказал, в нашем пруду самолет лежит.

— Какой самолет?

— Ну который во время войны упал. Нашего летчика над поселком сбили.

— Постой-постой! — насторожилась Нина Викторовна и, по привычке вытирая руки о фартук, вплотную подошла к сыну. — Вспоминаю… Когда я была маленькой, ну восемь или десять лет, меня дядя Авдей водил на пруд свой окоп показывать, в котором воевал. — Она начала медленно прохаживаться по кухне, глаза ее стали большими и далекими, и, хотя в доме было еще достаточно светло, по ее лицу заметными оранжевыми бликами перекатывались отблески пламени из открытой печки, и она, непонятно почему, отмахивалась от них, как от надоедливых осенних мух. — Это сразу после войны было, еще при твоей живой бабушке, она через восемь лет умерла, как мы приехали сюда. Такая уж болезнь была — не вылечить. А после того я вскоре и замуж вышла за отца твоего, а потом ты родился…

— Мам, а что дальше с окопом? — напомнил Андрей.

— А что про него рассказывать? Полуобвалившийся такой окоп. Помню его почему-то всегда сырым и очень глубоким. Мальчишки туда часто бегали играть в войну. Вот и все про окоп. Теперь его и не отличишь, ровнехонько с землей стал.

— Про самолет дед Авдей тебе рассказывал?

— Говорил что-то и про самолет, — медленно, как бы вспоминая, проговорила Нина Викторовна. — А вот что говорил — не помню. Только и осталось в памяти — про самолет, — и виновато улыбнулась сыну.

Андрей все еще ждал, может, вспомнит мать, но она уже забылась за кастрюлями, перемывала их заново, в одну налила воды и запустила картофель.

— Суп будем варить. Картофельный.

— Мам, я погуляю? — спросил Андрей и, не дожидаясь ответа, схватился за пальто, но у двери все ж остановился.

— Иди погуляй, — не стала возражать Нина Викторовна, только напомнила: — Не забудь, завтра на работу.

— Успею выспаться.

Андрей сразу же направился к Петькиному дому. Он был недалеко, как и любой другой дом их не слишком большого поселка. Во двор Вьюнов вошел с оглядкой. У Петьки всегда собак хватает. Соседи иногда шутили: все собаки в поселке его. Но во дворе не было никого. Андрей поднялся по шатким ступеням в коридор. Дверь открыла Петькина мать. Она была так рада приходу Андрея, что распахнула дверь настежь, забыла про нее и, обхватив его за плечи, потянула в дом, приговаривая:

— Проходи, сынок, проходи! А я все думаю, что же это Андрюша совсем перестал к нам заходить? Бывало, что ни день — один к другому бегали. Садись вот сюда, за стол садись! Компотцем угощу тебя, с ягодами. — Марья проворно подняла крышку кастрюли — не та, стукнула другой и лишь из третьей налила полную кружку.

— Я ненадолго, теть Маш.

— Ты пей, Андрюш, пей. Успеешь уйти. — Марья посмотрела куда-то далеко в окно, прикусила губу и вздохнула: — Думала, к сынку моему пришел… А ты по каким делам, поди. Все моего Петьку позабыли. Одинешенько ему. А он, Петька-то, вспоминал тебя. Как начнет паять, и говорит: «Это мне Андрейка дал», — и махонькое что-то показывает. Я уж не разберу чего, — махнула она рукой. — Вспоминает… Ну как же. Все один да один, — отвернулась и протерла глаза тыльной стороной ладони. — А одному как человеку? Что малому, что большому — одному нельзя.

— А где он, теть Маш?

— Откуда мне знать? — Голос Марьи затвердел, жалостливые нотки уже не рвались наружу. — Умыкал куда-то, с утра еще.

— Он мне говорил: на работу устроился.

— Как же, устроился! Жди-догоняй! Богу бы стала молиться, кабы так! Вон он, гляди, паспорт-то. Как получил его после Нового года, так и лежит. — Марья недовольно кивнула в открытую дверь зала, и Андрей заметил на серванте красную книжицу в целлофановой обертке. Перехватив взгляд Андрея, Марья добавила: — Том же боком лежит. Я уж его в шкатулку с документами не прячу. Пусть пока на виду. Случаем, глянет — может, поймет, взрослым стал, мужиком. А он как был, так и есть. От соседей покоя нет, что ни день — с жалобой. Уйми, говорят, своего бандита. С ребятишками связался, они мокрыми с пруда пришли, поперестывали все, заболели. С какой-то трубой таскались, кто их теперь разберет. А какой он бандит? — Марья медленно опустилась на стул и закрыла лицо руками.

Андрей тихо встал из-за стола и уже на пороге услышал сквозь всхлипывания:

— Какой-никакой, а сын ведь…

Андрей боялся, что Марья остановит его, снова станет укорять, а это было неприятно. Неужели они стали такими разными, он и Петька? В недалеком прошлом об этом совсем не думалось…

Подсушенный легким вечерним морозцем снег с хрустом проминался под ногами. Со стороны железнодорожной станции слышалось знакомое лязганье грузовых вагонов, из которых формировали новый состав. Андрей привык к нему, как привыкают к тиканью будильника в доме. Где искать Петьку? В клубе, в пивной? А может, где раскуривает трубку с дядей Федей? Вспомнилась их встреча у Можарука, когда они просто ждали, чтобы он ушел. И Андрей ждал… А Петька пришел к ним за помощью, пусть грубо, но к своей родной стае. А вдруг про самолет все правда? Мать тоже слышала про него от деда Авдея. А Петьке не поверили, не захотели поверить, не пожелали. И все, как один… А как надо, чтобы ребята поверили в самолет. И достать его… И Петька чтобы вместе со всеми. Его надо найти как можно быстрей…

С востока, тяжелый и ненастный, надвигался вечер. Провисшие низко над землей от собственной тяжести облака серой неудержимой массой тащились по небу. Со злым шипением пронизывал ветер спутанные ветви старых осокорей, и в их огромных негнущихся стволах слышался тихий, едва уловимый на слух скрип, похожий на стоны.

Обхватив плечи и прижав локти к животу, чтобы не закатывался холод за пальто, Петька сидел на полусгнившем пеньке и хмуро смотрел на длинное ледяное поле пруда, на котором видны были присыпанные снегом бугорки льда возле пробитых ребятами лунок. Лицо Петьки было бледным и мокрым от стаявшего снега. Он сильно замерз, но это вовсе не волновало его. Простуда не берет, а отогреться у печки всегда успеет. Главное — до дна пруда добраться. Чего хочешь отдал бы за это! А уж если он достанет самолет… Весь поселок соберется на берегу, особенно деды и старушки, которые — вот чудаки! — до сих пор ждут своих сыновей с войны. Все будут спрашивать фамилию летчика… А что, может, он окажется местным! И тогда ему поставят памятник в поселке, назовут улицу его именем, а в доме-музее повесят фотографии.

Хлестко, как выстрел, сломался сук. Петька вздрогнул, поднял голову вверх и успел проследить его падение, пока тот не ударился о землю. Он снова посмотрел вверх. И вдруг сквозь паутину веток Петька как бы увидел голубое полотно ясного неба и кружащиеся в воздушном бою советские и фашистские истребители. Треск сталкивавшихся под напором ветра сучьев пулеметными очередями отстукивал в Петькиных ушах. А глазами уже схвачены седые следы снарядных трасс и жирный дым горящих фашистских самолетов. И одного нашего… Петька даже успел заметить поникшую на приборную доску голову летчика… А потом бесшумный высокий всплеск воды на пруду и красные брызги, превратившиеся в радугу. Видение исчезло. Петька зябко клацнул зубами и прислушался. Конечно, он понимал, что ничего не услышит. И вокруг все осталось как прежде. В ветках осокорей шумно путался ветер, ледяное поле пруда и сломанный сук лежали возле его ног. И только небо, казалось, опустилось еще ниже, будто провалилось, и облака быстрее неслись куда-то далеко-далеко.

Петька поднялся на плотину, прошел по ней в конец, где она сливалась с берегом, и по бездорожью, проваливаясь, направился вдоль ручья к огородам, лежавшим ниже пруда. Он знал, он уже надумал, что будет делать, хотя и понимал — одному не справиться.

Жидкие проволочные изгороди с небрежно поставленными столбами наполовину занесены снегом. Каждый огород тянулся к ручью. Кое-где возле ручья стояли игрушечные сарайчики. В них обычно прятали лопаты, мотыги, ведра и прочее, без чего не обойтись на огороде. Некоторые и забор дощатый поставили, и сараи попросторней, где и хозяевам от солнца спрятаться можно.

Вот и огород деда Авдея. У него тоже сарайчик стоит, к ручью прижался. Петька с сожалением погладил доски — не устоит. И другие не устоят. В этом он не сомневался. Выходит, бросать все надо, забыть о летчике. Забыть? Почему забыть? Из-за того, что здесь эти гнилушки стоят? Из-за того, что его в милицию потащат и многие будут кричать ему в спину «хулиган!»?

Петька с яростным отрицанием закрутил головой. Нет! Многие — не будут! Многие — поймут! И потом он слышал как-то, отец говорил или еще кто: огороды в этом году сажать здесь больше не разрешат. Будто бы городской парк начнут разбивать и стадион строить. А что? Для парка лучше места и не придумать. Только из города далеко ездить. Замучаешься, пока доберешься. Разве дорогу хорошую построят и большие автобусы по ней пустят. Да и город растет. Отец рассказывал: еще лет десять назад город в бинокль было не углядеть, а теперь и без бинокля видно. А если еще через десять лет? О-го-го! Тогда и автобусы кое-кому без надобности будут. Вышел из девятиэтажного, а вот он и парк и пруд, в котором Петька самолет нашел…

ГЛАВА 10

После работы Петька встретился с Эллой. В кино на восьмичасовой сеанс они билеты не достали, пришлось идти на десятичасовой. Элла страшно переживала, а потом немного успокоилась, ее развеселила английская кинокомедия «Мистер Питкин в больнице». И все же, когда он прощался с ней возле ее дома, видно было, как переживала она, что задержалась на улице, не предупредив родителей.

Петька опоздал на последний автобус. Из города в поселок придется идти пешком.

Ближе к окраине донеслись до Петьки соленый мужской говорок, бренчанье гитары.

Петька оперся плечом о дерево и стал поджидать. Он не боялся таких компаний: пару слов — и он свой человек. В крайнем случае за себя он всегда постоять сможет. Все-таки Петька решил пропустить ребят, не заговаривая, но они замедлили шаг возле него, остановились и окружили полукольцом.

Один из них, высокий, с подвешенной на шею за алую ленту гитарой, пожевывая мундштук погасшей сигареты, процедил сквозь зубы, обращаясь к Петьке:

— Купи гитару.

Петька понял — ввязываться в ссору опасно, пятеро других парней стояли уже наготове и малейшая оплошность с его стороны могла вызвать драку. А драка, как ни крути, не в его пользу. Петька тревожно глядел в незнакомые лица агрессивно настроенных парней, молчаливо ожидающих ответа. Бежать некуда — окружен, но и отступать он не любил.

— Сколько?

Высокий помусолил папиросу и сплюнул:

— Пять.

— Барахло, наверно, — притворно засомневался Петька и протянул руку за гитарой.

Деньги у него были, и торговаться он не боялся, важно было не разозлить ребят, иначе все отнимут да еще отдубасят.

— За кого ты нас принимаешь? — обиделся высокий, но гитару все же передал Петьке.

— Не «нас», а гитару, — спокойно ответил Петька и деловито провел пальцами по тугим струнам. — Так сколько?

— Тебе же сказано — пять, — недовольно проворчал стоявший рядом с высоким маленький, тщедушный парнишка в длинных, собранных книзу гармошкой брюках.

— А точнее? — продолжал рядиться Петька, понимая, что чем смелее он будет вести себя с этими парнями, тем больше шансов разойтись с ними по-мирному.

— Точнее некуда, — сказал высокий.

— Ладно, бери пятерку, — с добродушной усмешкой сказал Петька, отдал деньги и приложился ухом к грифу гитары. — От ветра поет. Музыкальная штука! — И запел:

Запрягай, отец, кобылу,

Сивую, лохматую,

Я поеду в ту деревню,

Цыганочку засватаю…

Голос Петьки был сочным и свежим. Захваченный мелодичными звуками гитары, пел легко он и красиво, а когда кончил, высокий одобрительно похлопал его по плечу.

— А звучит! Поешь что надо, — похвалил он.

По улице шли вразвалочку, закусив, как удила, светящиеся красными огоньками папиросы. Задымила и Петькина трубка.

— Где ты такой коптильник достал? — полюбопытствовал один из парней.

— У твоей тетки слямзил! — отшутился Петька.

— Не пыли!.. Я серьезно.

— На базаре у одного цыгана выменял.

— Повезло, — с сарказмом протянул высокий и взял у Петьки гитару, пальцы его, тонкие и вялые, неумело защипали струны:

Я там бывал, где ветер

Снегами ворошил.

Я там бывал, где ветер

И больше ни души…

Пел высокий тоскливо, невнятно, нервно подергивая головой в такт немудреной песенке. И было в его глуховатом голосе столько беспокойства и грусти, словно он только что вылез из поезда в незнакомом многолюдном городе и все не решался спросить: «Скажите, пожалуйста, а как мне найти…»

— Кончу десятый, — неожиданно оборвал он песню, — в мореходку в Ленинград подамся.

— У тебя трояков навалом — не примут.

— Шалишь, брат! — отрезал высокий. — Я не из тех, кто на шкентеле втихаря языком треплет: поднажму перед экзаменами — и ни одной не будет. А после мореходки на Север попаду. Я его днем и ночью вижу: айсберги с нашу школу, птичьи базары и льды, льды. Понимаешь, иногда вижу, как мой корабль крошит, ломает их, в борта бьется черная вода, а я подаю команды: «Малый вперед! Самый малый вперед!»

— Ну и сказал! — не согласился один из парней. — Когда льды, нужно на большой скорости. Чтобы с ходу таранить!

— Слепота! — снисходительно ответил ему высокий и передразнил: — «На большой скорости»! Так и корабль потопить можно! Спички!

Низкорослый паренек суетливо достал коробок и чиркнул спичкой, осветив посиневшее от холода, в крупных конопушках лицо.

— А я так, братва, думаю, — глубоко втягивая папиросный дым, продолжал высокий, — пусто мы живем, небо коптим…

— Брось загибать!..

— Помолчи, салага, когда старшие говорят! Скоро по два десятка стукнет, а в мыслях полторы песни про девок да где бы рублевку прихватить. Тупари — во-о! — И с силой постучал кулаком по лбу.

— Это, по-твоему, я тупарь? — возмутился низкорослый. — Если я восемь кончил и бросил, то тупарь, да? Я зубрилкой не был!

— Хватит пылить! Ты мне свои умственные способности не расписывай, — с издевкой проговорил высокий. — Ими, браток, в деле ковырять надо. Вон с дружком сегодня, — кивком головы указал он на молчавшего до сих пор коренастого парнишку, — зашли к тетке моей на чаек, а она в слезы: «Исправь, говорит, племяш, телевизор, третью неделю жду мастера!» Ну а я в нем ни бум-бум. Дружок исправил. Голова!

— Ладно тебе, — смутился Голова.

— А мне летом по области побродить хочется, — размечтался парнишка, сидевший на ящике рядом с Петькой. — Не одному, конечно. Одному скучно. Махнуть бы группой, по лесам, по оврагам полазить… Красота.

— Махни — кто тебе мешает, — ответил ему низкорослый. — Только справками запасись, чтобы милиция за бродягу не посчитала. Она ведь чуть что — за шкирку и в детскую комнату.

— У меня дело есть, ребята, — вдруг сообщил Петька.

— Воровать не пойдем, — сразу же отрезал высокий и исподлобья посмотрел на Петьку. — А что за дело?

Петька помедлил, как бы раздумывая: говорить или не говорить о деле, сознавая, что своим молчанием разжигает любопытство парней.

— Милиция заинтересуется? — спросил кто-то.

— Да как сказать, — помялся Петька, — пожалуй, могут. Я одним чистоплюям предложил это дело. Что ты, мама моя!..

— Перетрусили?

— Не тяни резину — говори! — нетерпеливо потребовал высокий.

Остальные ребята поплотней сгрудились полукругом вокруг Петьки и тоже ждали.

— Старый заброшенный пруд у нас есть. В рабочем поселке на станции я живу. Так вот надо плотину у него раскопать и спустить воду.

— Это зачем? — спросил высокий.

— Один знакомый дед-фронтовик рассказывал: туда во время войны самолет наш упал. Достать бы… Дед говорит, летчик не выпрыгнул.

Некоторое время вокруг Петьки слышалось одно лишь взволнованное дыхание. Каждый, наверное, взвешивал: стоит или не стоит идти разрушать плотину и что можно «схлопотать» за это дело. Может, кто-то думал о том неизвестном летчике, который защищал их город и безвестно погиб. Лежит, возможно, под слоем ила забытый, непохороненный, а где-то родственники вспоминают о нем как о без вести пропавшем.

— А если врешь?

— Что ж, я тебе справку с печатью представлю? — обиделся Петька.

— Так, говоришь, чистоплюи отказались? — спросил высокий.

— Чего повторять…

— А мы какие?

— Вы — не знаю. Меня, по некоторым данным, в поселке в пример не ставят.

— А лихо бы! — загоревшись Петькиной идеей, проговорил низкорослый. — Такой бы водопадик устроили!

— Тебе все водопадики, — презрительно отозвался высокий и выругался: — Чума болотная! — И снова обратился к Петьке: — А что там за плотиной?

— Колодцы на частных огородах.

— Затопим, — решительно заявил высокий. — Частная собственность нас не волнует. А еще что?

— Мосток деревянный…

— Пусть плывет! На станции дров много — новый сделают.

— Больше ничего. Дома старые там посносили. Все голо. Слышал, стадион хотят строить.

— Я готов хоть сегодня копать! — воскликнул Голова.

— Можно и сегодня водопадик устроить.

— Как я понял из нашего экстренного заседания, против никого нет, — подытожил высокий и посмотрел на Петьку. — Как видишь, мои ребята готовы ломать твою плотину в срочном порядке. Инструментом обеспечишь?

— Заготовил.

— За мной! — Высокий поднялся с ящика. — Автобуса мы не дождемся до утра. На станцию пойдем пешими.

— А почему пешими? — возразил один из парней. — Выйдем на улицу и попросим шофера любого грузовика подбросить до станции. Что ему стоит семь-восемь километров!

— Идея!

Наперебой обсуждая различные варианты разрушения плотины, ребята кучно двинулись на проезжую часть улицы, где еще изредка проезжали запоздалые машины. Кто-то предлагал отложить дело на следующую ночь, но его тут же дружно заставили сдаться. А низкорослый, сомневаясь, что они смогут прокопать плотину за одну ночь, предложил «увести» со стройплощадки бульдозер. Но его подняли на смех: во-первых, это пахнет воровством, а во-вторых, никто не умеет водить трактор, тем более с огромным ножом впереди. Низкорослый не стал защищать свою «идею», но дипломатично отстал ото всех на несколько шагов и сделал вид, что увлечен резьбой по дереву, строгая перочинным ножом срезанную с дерева ветку.

Первую же встретившуюся машину атаковали всей компанией, с криком и шумом кинулись чуть ли не под колеса. Испуганный шофер бросил грузовик на тротуар, едва не врезавшись в дерево, и, отчаянно сигналя, на полном ходу скрылся за поворотом.

— Ошалел, — усмехнулся высокий. — Теперь до самого гаража на четвертой будет шпарить.

— Ошалеешь тут! Вон как набросились! А надо голосовать. Поняли?

Попробовали голосовать. Три машины встретили с поднятыми руками, и все три, не снижая скорости, проскочили мимо.

— А эти что? Тоже ошалели? — подковырнул низкорослый своего вожака.

— Этим до нас дела нет. Все в подъезд! По свистку ко мне. А ты, Музыкант, останься, — сказал Петьке высокий. — Крючком будешь.

— Ха, — усмехнулся Петька. — Крючком!.. Говори, что надумал. Вслепую не люблю.

— Все будет в порядке. Садись на дорогу. Да не так, не на корточки! Во-от!

— А дальше что?

— А дальше сиди. Я тебе буду скучные анекдоты травить.

— Валяй. Я тебя понял. Но анекдотики повеселей.

На перекрестке показался маленький служебный автобус. Его желтые габаритные огоньки быстро приближались к двум парням на дороге.

— Ложись! — отрывисто приказал высокий и тут же ухватил упавшего навзничь Петьку за кисти рук. — Закрой глаза и не шевелись! — И стал неумело делать искусственное дыхание, размышляя вслух: — Если на такой крючок не поймается, то уж точно — сволочь.

Высокий, как ни хотелось, не смотрел в сторону приближающегося автобуса, только проворней заработал Петькиными руками, будто на него налетела мошкара.

— Да не лупи ты в подбородок!

— Терпи, Музыкант! Затылком чувствую — тормозит. Объезжать и удирать не будет.

— Быстрей бы, все штаны промокли.

Автобус притормозил и, как показалось Петьке, остановился чуть ли не возле его головы.

— Что с ним? — услышал он голос шофера.

— Лежит вот… Не пойму — то ли дышит, то ли нет.

Петька услышал стук подошв по ступеням автобуса и почувствовал, как наклоняется над ним шофер. В это время по свистку высокого из подъезда выскочили поджидавшие сигнала ребята и вихрем влетели в автобус. Шофер после секундного замешательства бросился к баранке, включил зажигание, но, поняв, что опоздал, мотор запускать не торопился. Низкорослый сел справа от шофера на первое боковое сиденье и не без намека постругивал палку.

— Тише, не надо кричать, — начал успокаивать шофера высокий, хотя тот и не собирался кричать. — До станции семь километров. Так ты нас туда без шума. Договорились?

— Ясное дело! — с подавленной обреченностью ответил шофер. — Мотаешься целыми днями, а тут вот такие…

— Семь километров!

Шофер, больше не пытаясь продолжать разговор, включил скорость.

Когда въезжали в поселок, Петька все еще не решил, где остановить автобус: у дома или где-нибудь в сторонке, а потом подойти пешим. Мало ли что завтра взбредет в голову шоферу! Запомнит дом, позовет милицию — и привет! А после отец лупку устроит.

Петька улыбнулся, вспомнив, что еще не говорил ни отцу, ни матери о работе на заводе.

«Пусть думают — шатается, а я им бац первую получку и пропуск на завод! Вот комедия будет!»

Автобус Петька попросил остановить, не доехав до дома метров триста. Так он посчитал надежнее. Когда автобус на перекрестке скрылся за магазином, Петька собрал вокруг себя ребят и сказал, что ломы, лопаты лежат у него дома, а сам открыл проволочным крючком двери в заборе и исчез во дворе. Вернулся он через несколько минут с двумя лопатами и тремя ломами, в сопровождении трех собак.

— Веди на пруд! — приказал высокий. — Ты, Музыкант, будешь временно моим помощником, Ребя! Разбирай лопаты и ломы и айда за Музыкантом!

Петька, как проводник, шел первым, рядом с ломом на плече шагал высокий. Из подворотен часто выскакивали сонные собаки и захлебывались от лая, но, заслышав утробный рык крупных Петькиных псов, с паническим визгом скрывались за заборами.

По пути к пруду Петька рассказывал про деда-фронтовика, и высокий пообещал ему перекопать все дно пруда и найти самолет. В крайнем случае, говорил он, можно попросить и брата, который работает на экскаваторе.

— Вот она, плотина, — остановился Петька на небольшой, вытянувшейся лентой возвышенности.

Оглядевшись, ребята заметили в реденьком свете луны ледяное поле пруда, а позади — крутой спуск с плотины.

— Ну что? Начали? — И Петька первым ударил ломом в мерзлый грунт.

— Не спеши, Музыкант. Не с того места начал, — остановил Петьку высокий. — Нужно снизу начинать. В основании плотины что-то вроде туннеля копать.

— А ты последним перед водой станешь дыру пробивать? — с подковыркой спросил низкорослый.

— Не бойся, тебя не заставлю. Эх! Пропадай мое пальто! — И с ломом в руках бросился вниз по склону, и вскоре послышались редкие, но сильные удары в основание плотины.

Перестук ломов и лопат о мерзлый грунт был похож на короткие пулеметные очереди. Быстро разогревшиеся от непривычной работы ребята посбрасывали с себя пальто и остались в пиджаках и спортивных куртках.

Земля поддавалась неохотно. У Петьки уже лопнули на ладонях скороспелые мозоли, и раны горели, как будто в них насыпали перца или соли. А он все долбил и долбил оледенелый грунт, в душе переживая, как бы не ушли ребята и не оставили его одного.

— Кончай работу, Музыкант! — услышал он за спиной голос высокого и с тревогой обернулся. — Не проклевать нам ее.

— А как же… самолет? — Петька, прижав к груди грязный лом, со страхом ждал ответа.

— Ты знаешь, где сток у пруда?

— Знаю… Вон он, в начале плотины.

— Знаешь, а не сказал, — упрекнул высокий. — Хорошо, что мне в голову стукнуло по плотине пройтись. Там такая техника — через час по дну пруда ходить будем!

— Ты про ворот говоришь, которым ставок поднимают, чтобы воду спустить лишнюю? Или когда огороды поливали…

— Ну да. Как оно там, ставок или заслонка. Поднять эту штуку надо, Музыкант, поднять! Понял?

— Как льдом все заросло — с места не стронешь.

— Сколем, Музыкант. Айда!

Высокий собрал ребят и повел к узкому, но глубокому овражку, полузасыпанному снегом и разрезавшему плотину почти до самой кромки льда. Овражек упирался в деревянный подвижный ставок с воротом наверху, обросшим округлыми наплывами льда. На дне овражка из-под ставка выбивался ручей. Лед скалывать начали сверху. Тяжелые куски, упавшие в ручей, растаскивали по дну овражка. Ставок, сделанный из плотно подогнанных деревянных брусьев, ощетинился фонтанчиками и, казалось, выгнулся дугой под мощным напором воды, и некоторые из ребят засомневались, что его можно поднять. Скорее лопнет трос или сломается ворот. Уже давно никто не уворачивался от холодных струи воды, ни на ком не осталось и сухой одежды.

— Можно попробовать поднять ставок, — предложил высокий и стал взбираться с ломом в руках по крутому склону овражка на верх плотины.

Все собрались у ворота. Высокий рассмеялся, заглядывая в лица парней и не узнавая.

— Это ты, что ли, Голова?

— Я…

— Ну и глины же в твоих кудрях!

— Он не как все, он головой работал, — сострил низкорослый, соскабливая ногтями грязь с лица.

— Пора поднимать — рассветает, — встревожился Петька и первым ухватился за ворот.

— Многовато воды пойдет, — не торопился высокий, размышляя о чем-то.

— За колодцы и мост боишься?

— Сдались мне твои колодцы! Как бы какую старушенцию не утопить.

— Говорю тебе — нет там никого, — упрямо твердил Петька, — в эту низину и днем никто не суется — по колено увязнуть можно, а ты — старушенция.

— А ну, взялись, ребята! — решился наконец высокий. — Пока нас не прогнали отсюда!

Несмазанный ворот заскрипел в осях, ржавый трос натянулся и будто зазвенел.

— Рванем, братва! Еще раз! Еще! С разгона! Взяли! Оп! А ну еще!

Жалостливо свистнул, не выдержал старый трос, лопнул и змейкой лег у ног высокого.

— Это все, — сокрушенно вырвалось у кого-то.

— А что, если выломать один из направляющих брусьев? Тогда эта штука под давлением воды вылетит, как пробка из бутылки шампанского, — клацая зубами, радостно зачастил низкорослый. Он уже начинал замерзать, его худое, в мокрой одежде тело сотрясала дрожь.

— Заманчиво, — после некоторого раздумья согласился Голова. — Только вот вопрос: куда полетит эта «пробочка» и не утопит ли кого-нибудь из нас шампанское? Ну, кто смелей? Ты пойдешь? — с усмешкой в голосе спросил он низкорослого.

— И пойду.

Низкорослый схватил самый тяжелый лом и, не удержавшись на ногах под его тяжестью, упал на склоне овражка и заскользил на боку к основанию ставка. Вскоре все услышали редкие и слабые удары лома о дерево.

— А ну катись оттуда! — приказал высокий. — Выламывать направляющий брус буду я… — Посмотрел на молча пододвинувшегося Петьку и добавил: — И Музыкант. Всем остальным вниз по ручью. Становитесь метрах в двадцати друг от друга. Поняли?

— Соображаем, — ответили ему. — Не промахнемся, так выловим.

Петька и высокий парень, прихватив ломы, спустились к ручью. Осмотрев внимательно ставок, оба согласились, что отламывать надо левый направляющий брус, он был намного тоньше правого и, казалось, прогнил насквозь. Почти тотчас поняли: вдвоем одновременно работать нельзя, только будут мешать друг другу. Сильные руки высокого вогнали лом в щель между брусом и ставком. Потянув лом на себя, используя его как рычаг, высокий почувствовал, как подался брус, как ударила из-под него мощная струя. Слегка отпустив лом, он сказал, оглянувшись на Петьку:

— Хлипкое сооруженьице. Как бы сразу не завалилось. Кому-то из нас наверх, а, Музыкант?

Петька сунул руку в карман — попалась трубка, отломил конец у нее, показал высокому, потом завел руку за спину и быстро поднял сжатые кулаки перед собой. Высокий коснулся правого. Петька разжал кулак и показал пустую ладонь.

— Тебе уходить.

— Ладно, — нехотя согласился высокий и побрел вниз по ручью, остановился, оглянулся через плечо и сказал: — А ты ничего мужик. Звать-то тебя как?

— Петька.

— Ну, давай, тезка, круши. И не зевай в случае чего…

Петька остался один перед ставком. Мелькнула мысль: бросить все и бежать. А как же самолет? А как разговоры, что Петька самый смелый и отчаянный из поселковых ребят? Но страх есть страх, и, как понял Петька, с ним не всегда легко справиться. Как, например, в эти минуты. А если бы тот летчик, который над их поселком один против четырех сражался и сбил фашиста, так же боялся, как Петька, и сбежал? А он не сбежал и до конца вел бой. Дед Авдей говорит, что он перестал стрелять, патроны кончились, но все равно не улетал.

А тут стенка. Стеночка! Шибануть пару раз ломом, отодрать брус — и бегом!

Петька поудобнее перехватил лом, изо всех сил вогнал его под брус и потянул на себя. Почти тут же Петька почувствовал жесткий, как булыжником, удар воды в грудь и бросился бежать. Он уже не видел, как дверью раскрылся ставок, выпустив тяжелый холодный вал воды. Он настиг Петьку, сбил с ног, подмял и покатил бревном, забивая грязью рот, глаза и уши. Петька судорожно цеплялся за землю и, останавливая сжатыми губами рвущуюся в горло воду, слабел. Ему чудилось уже, как летит он в темную, обволакивающую тишиной бездну…

С одежды высокого тонкими струями стекала вода. С тоскливой растерянностью взглянув на своих товарищей, он молча положил на снег в двух метрах от бушующего водяного потока безвольное Петькино тело и подавленно склонился над ним. Потом встрепенулся вдруг, затормошил за плечи, заколотил ладонями по щекам, приговаривая призывно:

— Петька! Петька! Ну чего ты!.. Петька!

Петька, с трудом разлепляя веки, заплывшие липким слоем грязи, бессмысленно остановил взгляд на склонившемся над ним высоком парне.

— Шуми-и-ит!.. — тихо проговорил Петька, будто спрашивая товарища: «Ну что там? Или это в голове у меня?..»

— Шумит, Петька! Вода шумит!

Глаза Петьки сузились, и в них слабой искоркой засветилась радость.

— Живем… — услышал высокий парень, подмигнул Петьке и, отвернувшись, протер кулаками глаза.

Рядом молча стояли усталые товарищи. И никто из них не видел, как освещенный ровным матовым блеском рассвета, под сломавшейся крышей льда, обнажился согнутый, искалеченный винт самолета.

НЕБО ВЫБИРАЕТ НАС

ГЛАВА 1

Над тихой степью пробуждалась заря. Она медленно разгоралась и мягким сиреневым светом застилала звезды, высвечивала на горизонте силуэты горных вершин. Неповоротливое красноватое солнце долго ворочалось за горной грядой и наконец выплыло, разукрасив небо малиновыми лучами.

Охолодавшая за ночь степь туманилась в мокрых падях и дышала тихим, едва уловимым ветром. С поникшим желтым камышом по берегам, прикрытая кое-где лоскутками тумана, шумела речка. Она проносилась мимо военного городка, затем круто отворачивала в сторону и с ворчливым клокотаньем бежала вдоль бетонной полосы с серебристыми силуэтами самолетов к беспокойному зимнему морю.

Климачов проснулся незадолго до рассвета. Натянув на разомлевшее после сна тело спортивный костюм, вышел на улицу. Хорошо! На душе ощущение праздника. А был всего лишь обычный будничный день. Обычный и необычный. Сегодня он впервые в боевом полку вылетит самостоятельно. Возможно, поэтому в праздничное чувство вкрадывалось еще и тревожное ожидание: надо выполнить задание на «отлично», чтобы командиры не причислили его с первого дня к разряду середнячков. И он постарается. Надо постараться!

Климачов окинул взглядом тонкий слой тумана над речкой, в искорках молодого инея степь и счастливо улыбнулся. Ему по душе был этот забытый богом пустынный уголок Закавказья. Исхлестанные дождями и ветром длинные солдатские казармы — старожилы военного городка, новые двухэтажные дома, белое квадратное здание клуба с высоченным памятником Валерию Чкалову у входа и речка — все это составляло новый мир, пока не обжитый им. Он не мог понять некоторых однокашников из училища, проклинавших судьбу, что загнала их в такую глухомань под названием Красные Маки. Вот и Можеров заскучал, все Вологду вспоминает, все чаще про родную деревню рассказывает. Это оттого, что до сих пор не летали. А вот полеты начнутся, и мелочной хандры у каждого заметно поубавится.

Громко стуча сапогами по мерзлой тропке, Климачов побежал к речке. На старых покосившихся мостках остановился, разделся до плавок, зябко посмотрел на быструю, свитую из жестких струй речку, шумно вздохнул и прыгнул в воду. Тело мгновенно напряглось от обжигающего холода, сжалось до каменной твердости.

— Уф! — вынырнув из воды, громко и радостно выкрикнул Климачов и поплыл против течения. Но холод не отпускал, разливался по мышцам, ноги вот-вот сведет судорога.

Еще, еще несколько секунд! Раз, два, три…

…На аэродром Климачов шел один. Среднего роста, в отливающей лаком новой кожаной куртке, он небрежно вскидывал иногда руку, если встречный офицер знакомый и в звании не выше лейтенанта. Встречая чином старше, Климачов смешно выпячивал чисто выбритый подбородок и с молодцеватым щегольством, прочертив ладонью замысловатое полукружье, вдруг мгновенно подбрасывал к виску короткие, плотно сжатые пальцы.

Возле домика с шиферной крышей и репродуктором у входа он заметил в группе офицеров командира звена капитана Калинкина. Размашисто жестикулируя, тот что-то говорил, и ему отзывались дружным смехом. Стараясь быть незамеченным, подошел поближе и стал прислушиваться.

— …Отказал двигатель, посадил я самолет на кукурузное поле. Ну а чтобы не расстраиваться по такому случаю, потерял сознание. Очнулся — девчонка рядом стоит, кудряшки по вискам разбросаны. Стоит и плачет. А глаза… — Калинкин мечтательно улыбнулся. — В общем, те самые глаза, которые заставили пилота Калинкина снова взвиться на седьмое небо и распластаться у ног девчонки. А веди меня, говорю, под белы рученьки, да не к командиру полка, а во поле зеленое и без третьего лишнего! Как взяла она меня, да так до сих пор и не отпускает. А в помощь себе по праздникам из-за три-девяти земель мою разлюбезную тещу вызывает…

— Вместе с блинами?

— Блины она здесь печет. Помню, ты их сам похвалил…

Тонкие льняные волосы Калинкина отливают светлой желтизной, а щедро рассыпанные по всему лицу веснушки от тесноты, кажется, перебежали и на глаза. Заметив, что вокруг притихли, он внимательно посмотрел на своего ведомого лейтенанта Климачова и сказал:

— Хотел я вам пожаловаться, как меня после полетов на ночь в кабине истребителя зачехлили… Да вот некогда. Соколенка моего пора готовить.

Он подошел к Климачову.

— Контрольный полетишь не со мной. — Калинкин задумался, видно, что-то беспокоило его. — Заместитель командира полка захотел лично проверить тебя перед самостоятельным. Не подведешь?

Климачов насторожился: не слишком приятно слышать о таком решении. Он не боялся этой проверки, но все же она обеспокоила его: а вдруг не удастся полет? Командир звена может простить небольшую ошибку, а Белогуров за все спросит, да еще дополнительных контрольных полетов по кругу добавит. И мотайся тогда вокруг аэродрома, керосин из баков выжигай.

— Не подведу…

— Главное — не волнуйся и не суетись, — успокаивал Калинкин. — Про Белогурова забудь. Представь, что его нет в кабине. Основное внимание посадке. Ну иди. Ни пуха тебе…

Через некоторое время в противоперегрузочном костюме, похожий на космонавта, Климачов настежь распахнул дверь стартового помещения и замер на пороге — дух захватило от удивительного синего и просторного неба. Пожалуй, с первого дня приезда не было такой тихой и ясной погоды. Свежий плотный воздух был пронизан желтым струящимся светом восходящего солнца. И Климачову так захотелось подняться в небо именно в эти минуты, что не выдержал и побежал к учебному самолету — спарке и едва не столкнулся с заместителем командира полка.

— Вы ко мне? — спросил Белогуров.

— Нет, товарищ подполковник… Иду самолет у техника принимать.

— Хорошо, я скоро подойду.

После короткого осмотра Климачов с непривычной степенностью по ступенькам стремянки поднялся к кабине и с некоторой рисовкой стал небрежно перебрасывать ногу через борт. Не получилось! В самый последний момент задел носком за остекление кабины, поскользнулся на отшлифованной подошвами стремянке и ткнулся лбом в черный корпус прицела. Климачов почувствовал, что краснеет, украдкой глянул на Белогурова. Тот разговаривал с командиром звена и, кажется, ничего не заметил.

Климачов пристегнул привязные ремни и подумал, что после полетов надо бы послать жене телеграмму, чтобы выезжала. Командование выделило им комнату в барачном доме.

— Готовы? — спросил подошедший Белогуров.

— Готов, товарищ подполковник!

Климачов был счастлив: наступают минуты, о которых он мечтал еще в школьные годы и в училище. Осталось только два контрольных полета, если ничего непредвиденного не случится, ему разрешат самостоятельный вылет. И тогда уже никто не сможет помешать ему показать, на что способен бывший курсант Климачов! И он покажет, как не раз бывало в училище, и точно притрет истребитель у посадочного знака! И по всему эфиру разнесется привычное, приятно щекочущее самолюбие: «Молодец, Климачов!» А как же иначе? Первый в полку вылетает самостоятельно. Первый!

— Запускайте двигатель! — услышал Климачов команду Белогурова по переговорному устройству. Подполковник сидел в задней кабине, на месте проверяющего, и Климачов чувствовал, что находится во власти его взгляда. Он хотел оглянуться, действительно ли Белогуров следит за ним, но раздумал, посмотрел на приборы и тумблеры. Тумблеров было так много, что Климачов от волнения боялся перепутать какой-либо из них, и потому чуть-чуть задерживал нацеленные на них пальцы и лишь после этого включал. Теперь осталось только нажать на черную кнопку запуска двигателя.

— От двигателя! Смотреть пламя!

К хвосту самолета расплывчатой тенью передвинулась мешковатая фигура техника.

— Есть пламя! — выкрикнул он и резко опустил поднятую над головой руку.

Стрелка указателя оборотов турбины колыхнулась и поползла по кругу. Двигатель медленно просыпался, поначалу лениво раскручивая стальные лопатки турбины, но вдруг, вздохнув мощно и глубоко, оглушительным ревом разбудил окрестности. Вверх взметнулось клубящееся облако пыли, за бетонной взлетной полосой поднялись испуганные птицы.

— Разрешите выруливать? — спросил Климачов у Белогурова.

— Меня нет в кабине. Машину пилотируете вы, — сухо заметил подполковник, давая понять Климачову, что тот волен делать все, чтобы добиться права на самостоятельные вылеты.

Выруливая на взлетную полосу, Климачов с неудовольствием подметил, что педали управления плохо слушаются. Он недоумевал: почему? Но раздумывать уже было некогда, истребитель стоял на взлетной полосе.

— Я — восемь шестнадцатый! Разрешите взлет!

— Взлетайте, восемь шестнадцатый! — разрешили с КП.

Слабо качнувшись с правого крыла на левое, спарка оторвалась от бетонки, набрала скорость и круто взмыла в небо к первому развороту.

Для Климачова ничего нового в этом полете не было. Обычный учебный полет: по кругу на видимости аэродрома. И он чувствовал себя уверенно до того мгновения, когда вдруг рули управления стали плохо слушаться. Может, под тяги попал посторонний предмет, техники недоглядели? Подобное случается.

— Не теряйте высоту, Климачов, — послышался в наушниках недовольный голос Белогурова.

Климачов потянул ручку управления на себя и вывел истребитель на заданную высоту. Но это ему далось нелегко, и он недоумевал: «Что с рулями? Оглобли дубовые и те легче».

— Почему медлите с третьим разворотом? — напомнил Белогуров.

Климачов ругнул себя за невнимательность и стал выполнять третий разворот.

— Хорошо, восемь шестнадцатый! — похвалил Белогуров.

«Хорошо-о! — с сарказмом подумал Климачов. — Да на третьем развороте даже «середнячки» замечаний не получают!»

И все же, как ни храбрился Климачов, на посадку планировал с назойливой мыслью, как бы не «приложить» самолет далеко от посадочного знака, что, пожалуй, вызовет обоснованное недовольство Белогурова, и тогда надолго прощай самостоятельные полеты.

Серым прямоугольным бруском лежала впереди внизу посадочная полоса. Она переваливалась с боку на бок, неуклюже разворачивалась под углом и быстро увеличивалась в размерах.

— Восемь шестнадцатый! Сохраняйте курс планирования, не гоните скорость!

«Ну вот, теперь руководитель полетов опекает. Не спарка, а утюг! Ну и рули! Тягачами бы их ворочать!» Самолет с боковым скольжением приближался к земле, а Климачов все еще не мог установить необходимый режим полета, и руки стали словно чужие, вялые и безвольные.

Наконец спарка с легким шуршанием коснулась посадочной полосы. Климачов гасил скорость так резко, что свистели от напряжения тормозные колодки, почти до предела подогнулась передняя амортизационная стойка. Казалось, самолет вот-вот зачертит носом по мокрому наждаку бетонки.

«Забыть! Вычеркнуть из памяти эти шесть минут полета! И последний выполнить без поводка Белогурова и командного пункта. Не хватало, чтобы меня за поводок водили, — размышлял Климачов, когда под колесами спарки медленно прокручивалась рулежная дорожка. — А если это не рули виноваты, а он сам: не смог совладать со своими нервами, когда настал миг проверки на зрелость его мастерства? Но ведь летал же он с первоклассным летчиком, а Калинкин на хорошие отзывы скуп и напрасно не похвалит…»

Климачов проверил педали управления — странно, рули ходили легко и плавно, и он подумал, что во втором контрольном полете он не сделает промахов.

— Восемь шестнадцатый! Разрешите взлет! — запросил Климачов.

— Взлетайте, восемь шестнадцатый!

Снова неуклюже выполнен первый разворот, уверенней второй и третий. На четвертом, к удивлению Климачова, ручка управления надавила на сжатые пальцы и потянула влево. Изменилось положение и левой педали, он не приводил ее в движение. А самолет, выполнив разворот, лег на посадочный курс.

«Неужели?! — мелькнула мысль. На мгновение он перестал управлять самолетом, решив проверить свою догадку. — Если о моих «проверках» кто-либо узнает, не видать неба никогда», — рассуждал Климачов.

Его догадка подтвердилась: он почти не касался ручки и педалей управления, однако все эти секунды самолет точно выдерживал курс планирования и безошибочно приближался к посадочному знаку. Затем он коснулся колесами бетонки и выпустил тормозной парашют. «Ну и подстраховка!» — оскорбился Климачов.

Как томительно долго сходит по стремянке Белогуров! Но вот он валкой, неторопливой походкой подошел к Климачову, положил гермошлем на крыло и, пригладив ладонью коротко подстриженные волосы, проговорил:

— Разрешить вам самостоятельные полеты на боевом истребителе, считаю, можно. Вам пока мешает скованность и, вероятно, неуверенность в своих силах. Это обычная беда молодых летчиков. Держитесь посвободней, правильно распределяйте внимание — и самостоятельные полеты будут успешными. Продумайте на земле еще раз весь полет… Это поможет. И не теряйтесь.

— Я не теряюсь, — несмело буркнул Климачов, — я слетаю нормально…

— Ну что ж, удачи вам, лейтенант!

Белогуров отошел с Калинкиным за самолет и о чем-то долго говорил. Конечно, о нем, о Климачове! Вон как Калинкин хмурится. А чем Климачов перед ним провинился? И ничего-то не знает командир, знал бы — не поглядывал так недобро. Попробовал бы сам сыграть на баяне, когда тебе помогают нажимать на клавиши!

Климачов не стал дожидаться Калинкина, вынул парашют из кабины спарки, взвалил на плечо и поплелся на боевой истребитель.

Как сквозь сон выслушал доклад техника о готовности самолета, вложил в нишу сиденья парашют и поспешно сел в кабину, заметив приближающегося Калинкина. Командир звена молча помог пристегнуть привязные ремни, поправил за спиной скрутившиеся парашютные лямки и стал ждать, когда Климачов отрегулирует педали управления. Подкручивая регулировочную барашку, Иван отчетливо слышал над головой беспокойное дыхание командира.

«Волнуется. Конечно — наговорил!» — с неприязнью подумал о Белогурове Климачов.

— Прожарил меня подполковник, — подтвердил подозрение Климачова капитан. — Говорит, методические пособия плохо изучаю, потому и не мог свой опыт тебе передать. Вот так-то. Понял? — И, помолчав, добавил: — Что у тебя стряслось? Высоких звезд испугался?

— Да нет.

— Не уяснил.

— Да так…

— Ну и ладно, если так. Еще раз повторяю: летать ты можешь!

На старте Климачов опробовал рули. Они были послушны, потому что подчинялись только его, Климачова, воле. Можно полететь к заснеженным вершинам гор, лети хоть к солнцу, только крылья не опали!

Но к солнцу потом. Нужно слетать по кругу, слетать так, чтобы с командного пункта было сказано только три слова: «Молодец, восемь шестнадцатый!» И пусть смотрит и слушает Белогуров! А он обязательно будет смотреть. «Можно раз-ре-ши-ить!» Положите фуражку у Т, товарищ подполковник, и я пройдусь левым колесом по ее высокой тулье! Врубай обороты, Иван!

— Взлетайте, восемь шестнадцатый!

Истребитель выстрелил пламенем в обожженный бетон, сдвинулся с места и, набрав скорость, взмыл в небо.

Вот они, ни с чем не сравнимые минуты самостоятельного полета! Земля еще брызжет в глаза лучистым инеем, кое-где еще прячется за причудливыми горками тумана, а через толстое стекло кабины вовсю льется голубовато-желтый свет.

Какой же он маленький, их военный городок! Плоскость крыла на секунду заслонила его, а через другую проплыли водонапорная башня, стадион и тенистый корт, речка и кошара с неровными прямоугольниками изгородей.

Климачов тонко чувствовал самолет. На планировании возле посадочного знака он приметил какое-то темное пятно и решил для себя: пусть это будет для меня «фуражкой Белогурова». Попробую «проутюжить» ее в момент касания бетонки. Во втором полете можно проверить: если колесо попадет в «фуражку», то от пятна протянется короткая черная полоска. Она должна быть видна с высоты. Истребитель мягко и точно приземлился у посадочного знака.

— Хорошо, восемь шестнадцатый!

Климачов торжествующе посматривал на мокрые обочины, на грубо сработанные аэродромные строения с непомерно длинными усами антенн. Ему очень хотелось, чтобы в группе встречающих летчиков оказались Белогуров и Калинкин, но их не было. Зато ликующий Можеров добрую сотню метров бежал рядом с самолетом и все показывал вверх большой палец. Иван глядел на друга и сдержанно улыбался.

Перед второй посадкой Климачов не без удовольствия заметил перечеркнутое черной полоской знакомое пятно. Вот и пришел конец «фуражке» Белогурова! Еще бы разок пройтись по ней!

Легкие толчки колес о бетонку и…

— Отлично, восемь шестнадцатый! — снова похвалили с КП.

— Ух ты, ах ты! Все мы космонавты! — не нажимая на кнопку передатчика, пропел Климачов и тотчас испуганно оборвал песенку… Левым колесом истребитель соскользнул с края бетонки и сбил три ограничительных фонаря, окаймляющие посадочную полосу. Самолет неудержимо потянуло влево. Попытка вывести его на бетонный настил не удалась. Левое колесо все глубже зарывалось в набухший влагой податливый грунт. Самолет заметно накренился и с судорожными рывками стал быстро замедлять бег, а вскоре совсем остановился, не пробежав и половину посадочной полосы.

Климачов рванул вверх рычаг стоп-крана и выключил двигатель. Некоторое время он растерянно оглядывался. Сбитые колесом фонари остались позади.

Отстегнув привязные ремни и сбросив лямки парашюта, Климачов вышел из кабины. Искореженный щиток почти полностью зарывшегося в грунт колеса, глубоко пропаханный след за ним и вырванные у основания ограничительные фонари вызывали неприятные мысли. Он прошел вдоль крыла и стал лицом в степь, чтобы не видеть, как подъедут пожарная машина, «Скорая» и тягач — безотказные слуги всяких ЧП.

А земля, кажется, потемнела, пока летал — от инея ничего не осталось, весь растаял. Почерневшая трава редкими пучками устилала землю, отчего степь выглядела лоскутной и рябой. Такой она выглядит, наверно, до самых гор.

Соленый ветер с моря нагонял холод и дымчатую, пока еще малозаметную на горизонте муть облаков. Небо уже потеряло свежую синюю окраску и подернулось слабым седым налетом. К вечеру или ночью возможен дождь. Хорошо, если погода не испортится до вечера, тогда все выпускники училища успеют сделать самостоятельные вылеты. И начнется для них настоящая работа, работа в боевом полку. А для него сегодняшний день неизвестно чем кончится. Могут и списать. Ему же никто не поверит, что случайно угодил на грунт! Скажут, у этого лейтенанта не хватает внимания для таких скоростей, стоит ли с ним возиться…

Он не слышал, как подъехал тягач, не видел, как сошли с него техник самолета и командир звена. Он даже не оглянулся на оклик.

— Отлично же сел! Оба раза отлично! — сетовал с некоторым недоумением капитан Калинкин, осматривая самолет. — Тормоза как? Синхронные? Не повело при нейтральном положении педалей?

— Не повело…

— Эх, голова! Такие полеты загубил! Собирайся, Белогуров вызывает.

— Не пойду! — неожиданно отказался Климачов, с горечью наблюдая, как самолет подцепили к тягачу и техник приказал водителю трогаться.

— Тебя не мамка зовет! Садись, поехали.

Калинкин кивнул на кузов тягача и, не оглядываясь на своего ведомого, полез через борт. Климачову показалось, что последние слова командир звена произнес с иронией, мол, тебе не летать надо, а ездить…

Белогуров встретил его молча, долго разглядывал, словно впервые увидел. В эту минуту он, наверно, сожалел, что разрешил Климачову самостоятельный полет.

К удивлению Климачова, Белогуров не стал его «разносить», он лишь суховато, но с достоинством аса, как показалось Климачову, сказал:

— Самолет становится непослушным в двух случаях: при технической неисправности и когда в нем нет летчика, — проговорил и отвернулся. — Я отменил самостоятельные вылеты ваших товарищей. Они получат дополнительные контрольные.

— Товарищ подполковник!..

— Идите, Климачов. Вы достаточно хорошо показали себя в деле. Летчикам, как и минерам, времени на оправдание не всегда остается. У вас есть еще самостоятельные полеты по плановой таблице?

— Есть…

— Контрольные с командиром звена. Идите.

— А за что наказали других, товарищ подполковник?!

— Вам ясно, Климачов? И-ди-те!

Климачов все еще стоял, на что-то надеясь, растерянно и просяще глядел на Белогурова, затем вяло повернулся и побрел на стоянку самолетов. Невыносимо было думать, что из-за него не будут сегодня летать его товарищи, и эта мысль поневоле заставляла его замедлять шаг. Это ведь не Белогуров, а он отобрал у них самостоятельные полеты.

Стараясь избежать лишних встреч, Иван заторопился в военный городок. И все же за складом горюче-смазочных материалов его нагнал Калинкин. Успокоительных разговоров не хотелось.

— И как угораздило тебя с полосы сорваться! Какие полеты испортил!

— Не надо пока об этом, товарищ капитан, — чуть слышно попросил Климачов, — я знаю, где промахнулся.

— Как хочешь, — пожал плечами Калинкин. — Только и у меня на душе не лучше. Не заглянешь вечером ко мне? Поговорим. Кстати, с женой познакомлю, она только что вернулась из командировки. Вот и отметим это событие. Ну как, предложение принято?

— Принято. Когда приходить?

— В семь вечера. Устраивает?

— Меня сегодня все устраивает, кроме шумного общества.

— Белогурова склоняешь, наверно, по всем падежам. Угадал? — поинтересовался капитан.

— И себя тоже.

— Ну себя — понятно, а его со своей неудачей роднить не надо. Не по-нашему это. Пусть жесткий он, дипломатии с нами не разводит…

— С вами можно и не разводить, не первый год знакомы. А с нами следовало бы — мы еще от курсантского пота не отпарились.

— Мы же договорились, — прервал Климачова Калинкин. Впереди у них был целый вечер, когда можно не спеша о многом подумать и наговориться.

— Договорились. Значит, до вечера, товарищ капитан.

…Закатное солнце подрумянило снега в горах и как-то незаметно спряталось за высокую вершину, оставив за собой огненное зарево. А с востока наступали тучи. Климачов поглядывал на облачную лавину со стороны Каспия и с тревогой думал о завтрашнем дне. Если погода испортится, товарищи припомнят ему отнюдь не гимнастический «соскок» с бетонки.

С такими невеселыми мыслями он подошел к дому, где жил Калинкин. Постучал в дверь, прислушался. Кто-то вышел в коридор. В последний момент подумал, не выбросить ли бутылку коньяка, которую принес с собой и держал в руках. Нехорошо приходить в гости с горячительными напитками. Как это расценит Калинкин?

Но дверь открылась, и коньяк остался в руках.

— Разорился?

— Чего не сделаешь в порядке подхалимажа.

— Ну-ну, — добродушно улыбнулся капитан. — Проходи. Я один пока, жена скоро придет.

Климачов огляделся: диван под чехлом у глухой стены, стол перед окном, книжный шкаф, массивные кресла, мягкие стулья. На стенах и на полу ковры. Иван смущенно посмотрел на капитана, потом на темные пятна от ботинок и отступил к двери.

— Посмелей, лейтенант, и не пятками во двор, — с лукавинкой в глазах усмехнулся Калинкин и запел:

Застелю свои сани коврами,

В гривы конские ленты вплету,

Пролечу, прозвеню бубенцами

И тебя подхвачу на лету.

— Неплохо получается, товарищ капитан.

— Жена выдерживает.

— Особенно про ковры. Наверно, любимая строка в песне.

Климачов и сам не понимал, откуда у него вдруг возникло желание сказать что-то неприятное Калинкину, дерзкое.

— А мы с тобой слетаемся, лейтенант. Честное слово — слетаемся. — В его светлых зрачках Климачов увидел знакомые пляшущие светлячки. — Ковры — это моя гордость. Да, да! Это молчаливый заговор жены против моей личности. Не понял? Поймешь, когда поближе с собственной женой познакомишься. Может быть, она для тебя что-нибудь поинтересней придумает.

— Я действительно ничего не понял, товарищ капитан.

— Чего проще. Это жена после свадьбы жизнь свою коврами украшать стала. Очень уж ей скучно в замужестве показалось. Целыми днями молчит, слова не вытянешь. Что тут будешь делать?! Думал я, думал и нашел-таки выход: снял с книжки все сбережения и ей вручил. Отведи, говорю, душу свою в магазинах, оставь грусть в очередях за дефицитными товарами и возвращайся домой с улыбкой. С той поры и появились эти ковры. В квартире от них вроде веселее стало, словно света прибавилось. На том и закончилась наша молчаливая дуэль. Некогда ей было грустить — с коврами-то домашних хлопот у нее прибавилось. Словом, они сохраняют тепло нашего семейного очага. Вот так-то, лейтенант. А ты говоришь о любимой строчке в песне. Так что топай смелее к столу, а я на кухню загляну.

Через минуту оттуда послышался звон бьющихся тарелок, грохот. Вышел взволнованный Калинкин.

— А вкусненького, Климачов, не будет. И блинов тоже. Всю кулинарию жены вдребезги разбил. Давай пока по-холостяцки.

Он принес вазу с яблоками и две рюмки.

— Три, — подсказал Климачов, напомнив, что скоро придет хозяйка.

Калинкин поставил третью рюмку, разлил коньяк и предложил:

— Выпьем за предусмотрительность, она в нашей жизни тоже кое-чего стоит, но…

— Вы хотите сказать, что есть еще и риск? — прервал командира Климачов.

— Да, хотел сказать.

— Тогда за то и другое, товарищ капитан?

— Принято единогласно.

— А жена?

— Потому и единогласно, что ее нет. Она и слышать не хочет ни о каком риске. Надеюсь, объяснять не надо. Поспешим?

— А я ведь больше одной рюмки не пью, товарищ капитан.

— Хочешь удивить или для характеристики?

— Если пригодится подобный факт, возьмите для характеристики, — с иронией ответил Климачов. — А удивлять я уже начал. Сегодня на аэродроме. Вы же удивились?

— Удивился!

Калинкин откинулся на спинку стула и расхохотался.

— А мы определенно слетаемся, товарищ капитан.

— Вот и прекрасно. Зря я думал, что у тебя слишком развиты способности реагировать на неудачу. Ты, конечно, не Бернард Шоу. Тебе не хватает еще житейской мудрости.

— У меня другая профессия, — ответил Климачов.

— Тогда вспомни Экзюпери…

— Мне легче вспомнить мать. У нее не меньше житейской мудрости, чем у Бернарда Шоу. И жаль, что повести о своей жизни она никогда не напишет, как это сделал Экзюпери.

Калинкин внимательно посмотрел на Климачова и ничего не ответил, побарабанил пальцами по стеклу ручных часов и сказал:

— Начальство задерживается. Выпьем, Ваня, за начальство, которое отсутствует.

— Такое легкомыслие наказуемо, товарищ капитан. Есть мнение рядового — подождать.

— Ваня, давай не будем «капитанить». Служба там, — и Калинкин указал за окно. — Юрий. Понял? Величать не надо — не дорос ни по годам, ни по заслугам. Главное для человека, как я понимаю, света в душе побольше иметь. И еще вера нужна ему. Жизнь без веры, что самолет без компаса: летишь, а куда — не ведаешь. Кончится горючка — и конец полету, цель не достигнута. А в жизни у каждого порядочного человека своя цель поставлена, без верного курса к ней не дойти, может и времени не хватить.

— Это вы к чему? — насторожился Климачов.

— Думаешь, о твоей посадке? Не-ет! Я знаю, что предпосылка произошла из-за твоей лихости. Да, да! Ты глаза-то не прячь! А летчиком будешь — уверен. У нас с тобой такая пара завяжется — небу жарко станет! Я живу с постоянным ощущением чего-то необычайного впереди. Это может случиться и послезавтра, и в другой день, но обязательно в полете. Летчик все равно что художник: не знает, что именно создаст, а лишь предчувствует будущую удачу. Только бы была в нем творческая жилка, А в тебе она есть.

Климачов слушал с интересом. Он ни разу не видел таким своего командира. Думал о нем как о многих других в полку: ну капитан в двадцать пять лет в мирное время, первый класс летчика, конечно, авторитет. Но… какая вера в себя, в свою цель! А ее нелегко найти.

Теперь уже Климачов, не смущаясь, рассматривал Калинкина. Сейчас ему показалось, будто он плавает в легкой бледно-розовой дымке. Но это, пожалуй, отсвет от ковров, обилию которых так удивился Климачов.

— А я не хотел к вам идти, знал: беседуй — не беседуй, ошибки не исправить.

— Не жалеешь, что пришел?

— Не жалею. Посветлее на душе стало… Теперь и завтрашний разнос от Белогурова стерпится. Только вот подумать страшно, как встретят товарищи. Так и видятся их квадратные спины…

— На товарищей обижаться нечего, если спины покажут. Для них прошлый день тоже был необычным. А ты перечеркнул его, пусть и без умысла. Они знают, как ты можешь летать. И я знаю. А как слетал? Я-я! Руководитель полетов похвалил, как же! Чувства сдерживать надо, когда сидишь в кабине истребителя, пока под ноги земля не ляжет. А по земле хоть на голове ходи. И главное, мы не должны забывать, — Калинкин указал рукой вверх, — Там и Здесь — неотделимы, небо начинается с земли…

За спиной Климачова стукнула входная дверь.

— Юра! Ты так и не заменил сгоревшую лампочку в коридоре.

Калинкин встал из-за стола с виноватой улыбкой и пошел встречать жену. Климачов наедине с рюмками и бутылкой почувствовал себя неловко. Поспешили, не дождались хозяйки!

— А у нас гость, — сообщил Калинкин. — Познакомься, мой новый ведомый Иван Климачов.

Климачов поднялся и, обернувшись, замер. Перед ним стояла Лена. Когда же кончится этот кошмарный день! Ведь он только в прошлую ночь во сне видел ее влажно-черные завитки волос на висках и капризные, как у непослушного ребенка, губы…

Климачов растерялся, он не знал, как ему следует поступать: подобной встречи Иван не представлял, выручила Лена. Удивление и испуг только мгновение жили в ее глазах. В следующий миг она подала Климачову руку и неожиданно, как бывает при знакомстве, назвала свое имя:

— Лена.

— Лена, — машинально повторил Климачов. — Хорошее имя у вас.

— Некоторые мужчины забывают даже любимые имена…

— Что с тобой сегодня, Лена? — не выдержал Калинкин, — он что, за всех в ответе? Мало ли что бывает. Хороша хозяйка, если вместо приветствия нотацию читает.

— Откуда тебе знать, может, я имею на это право, — с вызовом сказала Лена.

Климачов, чувствуя, что дальнейшие объяснения могут быть опасны, заторопился:

— Мне пора идти, товарищ капитан.

— Однако и ты сегодня со странностями, — недоуменно пожал плечами Калинкин. — Как будто кошка между вами пробежала, а вы едва познакомиться успели…

— Возможно, — неопределенно ответил Иван и, попрощавшись, пошел к выходу.

ГЛАВА 2

Командир полка после звонка на метеостанцию огорченно посмотрел в окно. Надежда на то, что ясная погода продержится хотя бы до вторника и они наконец-то разрешат молодым летчикам самостоятельные полеты, рухнула. И что за напасть такая: как воскресенье — ни облачка в небе. А с понедельника как из прорвы вплоть до субботы дождь хлещет. Третью неделю подряд. Один бы денек хороший! Один бы денек!

Вот и сегодня небо с утра наглухо забито провисшими почти до земли облаками. Но надежда еще есть: авось ошибется метеослужба, поднимется хоть на короткое время облачность…

Кажется, Константин Паустовский сказал, будто бы ожидание счастливых дней приятней их самих. Вот уж никак не согласишься с писателем! В авиации от ожиданий нервы не выдерживают. Ну писателю, может быть, и приятно такое ожидание, а командиру полка сидеть и ждать погоды никак нельзя.

…К стоянке самолетов подрулил зеленый автобус, из него вышли летчики, одетые в демисезонные куртки. Зябко, поеживаясь от пронизывающего ветра и негромко переговариваясь, они не спеша разошлись по своим местам. К крайней в самолетном ряду спарке подкатил «газик» командира полка Дуганова. Он готовился лететь на разведку погоды со своим заместителем подполковником Белогуровым. Пристегнув привязные ремни, он запустил двигатель. Из выхлопного сопла с ревом вырывались раскаленные газы. Подсушенный грунт напрягался и, не выдерживая богатырского дыхания двигателя, корчился, отрывался пластами и крошился в мелкую пыль. Было странно видеть в пасмурную погоду набухающую пыльную тучу над аэродромом.

Спарка будто нехотя оторвалась от взлетной полосы и через несколько секунд высоким килем коснулась разлохмаченной нижней кромки облаков. Она некоторое время держалась на одной высоте, затем нырнула в серую муть. Самолет сильно тряхнуло, потом еще и еще и затрясло так, что казалось, он не выдержит и развалится на куски.

— Я — ноль первый! Нижний край облачности… В облаках сильная болтанка. Продолжаю пробивать, — доложил Дуганов на командный пункт первые данные разведки.

— Поняли вас. Разрешаю пробивать облачность. Доложите высоту верхнего края, — ответили с КП.

Остекление кабины как будто облили жидким раствором цемента, и стало темно. Расслабленные на земле нервы напряглись до предела.

«Стареть начал, товарищ полковник, стареть, — с сарказмом подумал о себе Дуганов. — В таком-то полетике!»

— Не хватает луны, командир, — пошутил Белогуров.

Самолет по-прежнему часто и сильно вздрагивал, словно с ходу наскакивал на какие-то невидимые бугры и рытвины. Хотя бы на мгновение расслабиться, остановить самолет, подымить папиросой… Но не остановишь, не перекуришь и не расслабишься. На приборе скорости без малого две тысячи километров, а внизу — бездна…

Ровно и сильно гудит двигатель. Скорость не ощущается. Только свист турбины да вздрагивающие стрелки приборов напоминают о стремительности полета.

Девять тысяч метров, десять тысяч… Сколько же прошло времени от взлета? Так мало?! Десять тысяч двести — и ослепительное солнце резануло яркими лучами по глазам летчиков.

Дуганов опустил светофильтры.

— Я — ноль первый! Верхний край облачности десять двести. С тысячи метров наблюдается обледенение. Облачность плотная, десятибалльная, болтанка. Иду на посадку.

— Вас понял, — ответил озабоченный голос с командного пункта.

Посадочная полоса, промокшая и желанная, показалась в разорванном нижнем крае облаков. Она была усеяна слюдяными заплатами лужиц. Дуганов с облегчением прислонился к бронезаголовнику.

Истребитель командира полка грубо ткнулся правым колесом о бетонку, подскочил на метровую высоту и, задрав нос, приземлился.

Когда оборвался гул двигателя, Дуганов открыл кабину и подставил разгоряченное лицо под холодные порывы ветра. Не оглядываясь, спросил Белогурова:

— Ну как, Вадим, полетаем?

— Надо подумать, командир.

— Чего ж думать. Посмотрим наших старичков, на что они способны, — сказал и нахмурился, вспомнив, что молодых летчиков снова придется отсылать с аэродрома.

— Неподходящая погодка для смотрин, Петр Иванович. Жестокая!

— А тебе бы все тишь да гладь, — задиристо ответил Дуганов и, взглянув исподлобья на небо, добавил: — Тяжело пилотам первый класс достается.

Построенный начальником штаба полк замер в ожидании командиров. Всех беспокоил единственный вопрос — будут ли полеты?

— Как видите, погода не слишком ласкова к нам, — начал Дуганов и, выдержав паузу, с усмешкой добавил: — В общем, как в преисподней.

— А я там не бывал, — ответил чей-то голос из строя.

— Было бы желание да умение, а заглянуть возможность представится, — довольный шуткой, сказал Дуганов. Он по голосу узнал, кому она принадлежала, и остановил взгляд на капитане Калинкине. Ну и способность у человека! И пошутит, и надерзит, и на замечание не напросится. Да и летчик — ничего не скажешь!

— Мне бы хотелось узнать, есть ли, кроме капитана Калинкина, желающие полетать сегодня?

Дуганов медленно пошел вдоль строя, пристально вглядываясь в знакомые лица. Не его вопрос ответило не много голосов, он знал — это летчики первого и второго класса.

— Маловато среди нас смельчаков, маловато…

— Я бы попробовал, да вы не пустите…

Дуганов посмотрел на говорившего, припоминая его имя. И вспомнил: это тот самый опоздавший из отпуска, о котором доложил ему начальник штаба полка. Мужеров, кажется, или Можеров.

— А маму не позовешь на помощь, лейтенант?

— Она все равно не услышит, товарищ полковник. Не на той волне работает. Мы — на боевой, а она на гражданской.

— Не совсем так, лейтенант Можеров. — Дуганов спрятал руки за спину. — Еще с Октября семнадцатого года весь наш народ на одной волне работает. Кстати, как правильно произносится ваша фамилия? Я про ударение.

— В моей фамилии каждый слог ударный, товарищ полковник.

Дуганов нахмурился. Не слишком ли самонадеян этот парень? «Каждый слог ударный»… А присмотреться к нему надо. Полковник внимательным взглядом окинул строй и продолжил:

— Теперь о задачах сегодняшнего летного дня. Нижний край облачности довольно неустойчив и минимальный для летчиков первого класса. К тому же в облаках сильная болтанка и обледенение. Ну как, не спасуем? — Дуганов с вызовом посмотрел на Калинкина. Тот понял это как разрешение высказать свое мнение.

— Трудно сказать, товарищ командир. Облачность такая высокая, да еще тряска. Вот если бы на нее, на облачность, со стороны солнца глянуть.

В строю сдержанно засмеялись. Всем опытным летчикам было ясно, куда клонит Калинкин. Он давно выпрашивал у командира эскадрильи майора Ушакова полет на пробивание максимально возможной толщины облачности и не однажды готовился к нему, но все не перепадали подходящие погодные условия. Полет с резкими световыми контрастами представлял значительную трудность. Синее небо над головой и ослепительное солнце, а внизу десятикилометровый слой облачности и дождь — вот чего давно не ощущал капитан Калинкин.

А на этот раз Калинкину предстояло лететь по маршруту на высоте пять тысяч метров, точно и согласно расчетному времени изменить курс маршрута на поворотных пунктах и возвратиться на аэродром. И такой полет не так прост, если тряска и обледенение, если за весь маршрут не оторвать взгляд от приборной доски.

— Хорошо, Калинкин, полетите на пробивание облачности. Командир эскадрильи, он готов к этому полету?

— Готов, товарищ полковник.

— А нам как? — послышался из строя робкий лейтенантский голос.

— А вам… — Дуганов сделал паузу. — Вы полетите, когда начальник метеослужбы облака разгонит.

— Мы бы вместе помогли ему, но он обидится.

Бедный начальник метеослужбы! Он стоял рядом с командиром полка и не решался поднять голову. Ну что поделаешь! Обещал он молодым летчикам хорошую погоду, а ветер неожиданно повернул и перекроил все по-своему.

— Летчикам первого класса остаться, остальным по распорядку нелетного дня, — приказал командир полка.

В общежитие входили не спеша, снимали сапоги у порога, кое-кто еще надеялся — а вдруг позовут, остановят. Но никто не останавливал. За окном монотонно сыпал опостылевший дождь. Теоретической самоподготовкой, положенной по расписанию в таких случаях, заниматься не хотелось.

Можеров предложил:

— Забьем «козла»? — И рассыпал костяшки домино по столу. Долгое время на его призыв никто не отвечал, затем к столу подсел Климачов и еще двое.

— Рекомендую проигравшим лезть не под стол, а на крышу. Облака разгонять! — сказал Можеров.

— Этим благородным делом пусть займется твой дружок. Фонари на посадочной он лихо сбивает. Может, и облака разгонять научился…

— Ну и жизнь пошла! Не справа, так слева, но ущипнут.

Можеров решительно отодвинул костяшки домино на край стола, дав понять, что играть отказывается.

— Когда же наконец будем летать! Да так, чтобы пришел с полетов и свалился от усталости.

— Не спеши. А вдруг не окажется в твоей фамилии ни одного ударного слога — куда денешься? — с ехидцей спросил круглолицый, малого роста лейтенант.

— За меня не беспокойся, хоть один, да найдется, как у каждого небесфамильного. Дай-ка, Ваня, гитару! Плакать не умею, а чувствую — скоро захныкаю.

Климачов подал гитару и, положив ноги на стул, лег на кровать и прикрыл глаза.

Можеров обхватил пальцами гриф гитары, задиристо глянул на скучающих лейтенантов:

— Все мы мокрые вороны со значками пилотов — от непогоды прячемся. Давайте хоть здесь я костерок разожгу, пока время наше не подошло, а вы дровишек подбросьте. Глядишь, и подсохнем!

Климачов любил слушать Виктора. Пел он задушевно, негромким голосом, что как-то не вязалось с его могучей фигурой. Когда при случае Можеров затягивал под гитару свои коронные «Черный ворон» или «Выхожу один я на дорогу», а то и что-нибудь из курсантского фольклора, не заслушаться было невозможно. В полку появился недавно и сразу стал своим среди тех, кто с полным нравом мог сказать о себе: «Сурова жизнь, коль молодость в шинели и юность перетянута ремнем». Можеров открыто гордился своей северной родиной — Вологодчиной и, вероятно, втайне — богатырским телосложением. В училище подозревали, что он и форму носит из-за этого на номер меньше: сапоги в икрах по швам ползут, пуговицы на тужурке на ребро встали — нитки от натуги трещат.

Но, ко всеобщему удивлению, у Можерова никогда ничего не лопалось и пуговицы при любых обстоятельствах были на месте. А когда его спрашивали, много ли таких, как он, вымахало на вологодской земле, он, не задумываясь, отвечал: «У нас все такие».

Сегодня в репертуаре Можерова отсутствовали коронные песни, и поэтому Иван слушал друга, что называется, вполуха. Его перестала терзать неудача первого самостоятельного шага в небо — много об этом уже передумано.

Мысли его были сейчас о другом: о недавней встрече с Леной, которая теперь, оказывается, Калинкина, жена его командира.

Собственно, сама встреча не была для Климачова неожиданной. От родителей Лены он знал, что в его отсутствие она, выйдя замуж за летчика, поехала с ним в эти места. Климачов после окончания летного училища с дипломом отличника мог бы выбрать любой военный округ, но выбрал именно этот. Зачем? Что можно теперь изменить, когда Лена замужем, да и сам он женат? Напрасно погнался он в этот степной край за призраком любви. Но желание увидеть Лену было сильнее его, он ничего не мог с собой поделать. И вот он здесь — пока один, но скоро приедет жена, и что будет тогда?..

Климачов не слыхал, как Можеров ударил по струнам гитары и перешел к фольклору:

Плакала корова,

Подняла шумиху…

Но он не успел закончить и куплета незатейливой частушки, как в комнату вошел Белогуров, по каким-то причинам он не был запланирован на полеты в сложных условиях.

Все встали, приветствуя командира. Белогуров прошел на середину комнаты и остановился прямо против Можерова. Наверное, он посчитал его ответственным за сорванную самоподготовку молодых летчиков. Если им и разрешили заниматься в своих комнатах, а не в классе, это не значило, что они должны вовсе отказаться от занятий.

— А дальше что там? — обратился он к Можерову.

Можеров молчал, зная по опыту в училище: если уж попался, то выгодней подольше не раскрывать рта, чтобы поменьше получить.

— Я про корову спрашиваю, — напомнил Белогуров, жестко глядя на Можерова.

— «Кормят как цыпленка, доят как слониху», — с детской невинностью на лице ответил Можеров. Подобное выражение спасало его иногда в училище от нарядов вне очереди.

— Похвально, лейтенант. Знаете толк в частушках. А теперь скажите: сто метров высоты, горит двигатель — ваши действия?

— Перекрываю подачу горючего к двигателю, нажимаю на кнопку тушения пожара и одновременно набираю высоту. Если пожар не прекратился и нет возможности сесть на вынужденную, катапультируюсь.

— Высота три тысячи метров, сорвались в штопор. Ваши действия? — вдруг обратился Белогуров к офицеру в выцветшей демисезонной куртке.

— А я не летаю. Техник я. Из другой части недавно переведен, — оробев, ответил техник и скосил глаза на спасительную дверь. В эту минуту он, наверно, пожалел, что заглянул в гости к летчикам. Надо было сбежать, пока Белогуров разговаривал с Можеровым, а теперь момент упущен, и не то что ногой — языком шевельнуть боязно.

— Та-ак, — недовольно произнес Белогуров и, забыв про техника, снова посмотрел на Можерова, который так же, как и техник, не решался отступить к стене, к товарищам, чтобы хоть немного ослабить слишком уж пристальное внимание к себе.

— Тогда этот вопрос относится к вам, лейтенант… э-э-э…

— Можеров, — подсказал кто-то услужливо.

— Можеров.

— Как сказал великий Кабус, я не ручаюсь за точность его слов, товарищ подполковник, полет на современном реактивном истребителе не менее сложен, чем полет на космическом корабле, и требует максимум мужества и дисциплинированности, — выпалил на одном дыхании Можеров и, не мигая, уставился на Белогурова.

— Мудрые мысли, лейтенант Можеров, — ответил Белогуров, и в его голосе проскользнула настороженность. Летчики — народ с юмором и выдумкой. С ними надо быть начеку. А Можеров действительно чем-то интересен. Нашел же как ответить командиру полка: каждый слог ударный. Вот и сейчас…

И тут Белогуров заметил лежавшего на кровати Климачова. Он спал, на лице его то появлялась, то исчезала улыбка.

Можеров с тревогой проследил за взглядом Белогурова и ругнул себя: не мог сразу же при появлении командира разбудить Климачова. И как только он умудрился уснуть при таком гвалте! Вот уж не везет так не везет. Не отвертеться теперь Ивану от патрулирования на железнодорожной станции. Как бы не нарваться к нему в заместители! Ивану, конечно, не помешает побродить с красной повязкой. Тоже мне — пахарь! Шасси с плугом спутал!

— Разбудите! — кивком головы Белогуров указал на Климачова.

Проснувшись, Климачов увидел за спиной Можерова строгое лицо подполковника Белогурова. Но встал не торопясь: трусливая суета не найдет сочувствия у товарищей. Он встал так, как обычно вставал в училище в выходные дни, когда старшина был менее требователен.

— Дома вы так же? — услышал Климачов, еще до конца не вникнув, о чем же его спрашивает Белогуров. Кажется, о доме. А что дома? Дома все в порядке. Мать пишет, что жива-здорова, первой дояркой в колхозе стала. О жене рассказывает, нравится она ей: «И трудолюбивая, и ласковая, и красивая — ни один парень в селе не пройдет мимо, чтоб не заглядеться. Уж куда лучше Лены Алентьевой».

— Я вас спрашиваю, лейтенант! — донесся, словно издалека, властный голос Белогурова.

— Да все в порядке, товарищ подполковник. Мать благодарность за работу получила, жена… — Климачов недоговорил и нахмурился, заметив улыбки товарищей.

— Заспались, лейтенант! — Белогуров отошел к ближней тумбочке и взял лежавшую на ней книгу. — Жорж Сименон… Комиссар Мегрэ на взлетной полосе! — с иронией проговорил Белогуров. — Можно и Мегрэ. В свободное время. — Он закрыл книгу и положил на тумбочку, затем придирчивым взглядом окинул комнату. — М-да, непохоже, что здесь живут офицеры. Спят не раздеваясь. Да и грязновато. Как же вас в новую гостиницу переселять?

— Нас в училище не только грязь убирать учили, но и летать, — сказал Можеров.

— Знаю — летать хотите. Похвальное стремление. Но надо помнить: не все дается на ура. Будет солнечная погода или облачность поднимется — будете летать.

— Она была уже… солнечная, — напомнил Можеров о том летном дне, когда из-за ошибки Климачова Белогуров отстранил всех молодых летчиков от самостоятельных полетов. — Мы в боевом полку, а наше настроение, можно сказать, не боевое.

— Настроение ваше нам вполне понятно. Но и вы должны понять командиров. Мы не видели ваших полетов в училище, а в боевом полку привыкли оценивать летчиков по их делам, а не по документам. К сожалению, ваш лучший представитель, по документам разумеется, показал себя далеко не с лучшей стороны, — и Белогуров бросил короткий взгляд на Климачова. — Метеорологи обещают в скором времени хорошую погоду. Так что ждите.

— Обещают, — с ухмылкой ответил Можеров. — Поручите погоду капитану Калинкину, и летный день для нас будет обеспечен.

— Вы плохо воспитаны, лейтенант. До свидания, товарищи офицеры!

Белогуров, не оглядываясь, вышел. В комнате оживились, заговорили, перебивая друг друга.

— Теперь держись, невоспитанный лейтенант!

— Как ты ему про Кабуса завернул!

Можеров, не слушая шутливые реплики товарищей, нашептывал в ухо Климачову:

— Давай на рыбалку сходим. По теории мы уже самоподготовились, а полеты для нас не предвидятся.

Климачов с какой-то обреченностью согласился.

На рыбалку отправились с одной удочкой, прихватив в столовой для наживки немного теста, а для себя пол-буханки черного хлеба. Нашлась бы и вторая удочка, но Климачов запротестовал: хватит и одной.

От городка удалились километра на два, постелили на берегу камыш толстым слоем и сели.

— А что? Неплохо, — оценил Можеров, — и полежать можно. Забрасывай!

Климачов забросил: не разматывая лески, кинул в воду удилище.

— Умно сообразил, — упрекнул Можеров. — А удочка, между прочим, чужая. Как ты смотришь на это?

— Как и ты, — равнодушно ответил Климачов, разжевывая поджаристую корку хлеба, и добавил: — Пусть плывет. Что тебе — жалко?

— Да не жалко, — неопределенно пожал плечами Можеров, не понимая, почему Иван выбросил удочку, — только чем ловить будем?

— А не будем. Посидим поговорим. Мы ведь давно с тобой не сидели вот так. Вспомни, когда это было?

Можеров наморщил лоб, припоминая, но, видно, так и не вспомнил.

— В училище, должно быть…

Где-то в глубине облаков прокатился раскатистый гром пролетевшего истребителя. Можеров поднял голову и с завистью проговорил:

— Лета-ают! А мы рыбу удить пошли…

— Ты же любитель.

— Это когда тут спокойно, — ответил Можеров и положил ладонь на грудь. — Знаешь, Вань, все-таки зря ребята недовольных из себя корчат, ну, что в глухомани служить приходится. Чего скрывать — скучное место, леса нет совсем… Я тоже приехал — от счастья не задохнулся. Но чувство это как пыль дорожная, зашел в душ — и нет ее. Летняя жара в крайнем случае стерпится, степь приглядится.

— Мне еще долго не отмыться…

— Странно, что слышу это от тебя. В слабаках ты никогда не числился, в училище летал — немногие за тобой могли угнаться. — Можеров пристально посмотрел на товарища. — Что с тобой происходит?

— Не смотри на меня так — не рентген, не просветишь.

— А чего тебя просвечивать, ты и без рентгена виден. В училище и не такое случалось — выдержали. А тут один полет смазал, и ты уж головы поднять не можешь. Непохоже на Климачова, непохоже!

— Если бы только это…

— А что еще? — удивился Можеров.

Климачов, сцепив руки за головой, лег на спину на постеленный влажный камыш и ничего не ответил. Он стал смотреть на лавину облаков. Кое-где облака провисали рваными лохмотьями, и чудилось, будто они, как щупальцами, тянутся к земле, чтобы зацепиться за нее и подтянуться еще ближе. Даже трудно поверить, что все это облачное месиво однажды унесется куда-то и снова заголубеет веселое просторное небо.

— Называется — поговорим, — с сарказмом заметил Можеров. — Его спрашивай, а он будет молчать!

— Если бы нашу землю так же плотно окутывали облака, как Венеру, то людям неведомо было бы счастье видеть солнце, синее небо, луну, звезды. Представляешь, всю жизнь облака и тусклый дневной свет…

— Додумался! — усмехнулся Можеров. — А если бы ты загнал людей еще в медвежью берлогу, то они ни травы, ни облаков бы не видели. На мир надо реально смотреть: есть звезды, небо, солнце — принимай их. И естественно, самолеты. По моим понятиям, каждый настоящий человек должен жить по своему максимуму. В нашей работе это связано с риском. А риск всегда отдается в душе эхом опасности, а предчувствие опасности рождает страх. Но я этот страх выдавливаю из себя, как зубную пасту из тюбика, и радуюсь, что ее становится все меньше и меньше.

— Любой человек делает то же самое. — Климачов замолчал, задумался, потом с некоторым сомнением глянул на Можерова, словно еще не решаясь доверить какую-то тайную мысль. — Ты не удивляйся, если мой вопрос покажется странным. Диамат мы с тобой изучали?

— Ну и что?

— Так вот, у меня такой максимум в голове возник, что и диамат не помогает.

— Интересно! Может, вдвоем как-нибудь осилим?

— Сомневаюсь. Хотел письмо в журнал «Знание — сила» написать, да побоялся, что ответ не мне придет, а командиру части: разберитесь, мол, с психикой вашего подчиненного.

— Интере-есно! — загораясь любопытством, нараспев произнес Можеров и повернулся к Климачову, усаживаясь поудобней. — Расскажи, уж я-то тебя психиатру не выдам. Хотя и без него знаю, мужик ты психованный. Из-за одного вороньего полета укачало. Так я слушаю?

— Представь себе наше Солнце.

— Очень даже легко представляю. Дальше, — торопил Можеров, не настраивая друга на долгий рассказ.

— Сколько планет вокруг Солнца вращается?

— Ну… Юпитер, Сатурн, Венера, Марс, Нептун, — с недоумением начал перечислять Можеров. — Вращаются, в общем. Чего ж тут непонятного?

— А это как посмотреть. Вокруг атома родного нам кислорода сколько электронов по своим орбитам вертится?

— Кажется, восемь.

Недоумение Можерова росло, лицо его стало сосредоточенным.

— Правильно, восемь, — подтвердил Климачов, — помнишь химию. Ну а теперь представь: ядро атома — Солнце, а электроны — Юпитер, Сатурн и остальные планеты нашей солнечной системы. Вот я и думаю: а вдруг есть какая-то неведомая нам сила, способная расщепить ядро-солнце? И тогда — конец нашей Земле… Или моя фантазия тебе не очень нравится?

— М-да! Теперь-то я знаю, почему ты такой мрачный. Тут не один полет, а вся окружающая среда виновата! — с иронической усмешкой ответил Можеров.

— Напрасно я тебе говорил, — пожалел Климачов.

— И он еще огорчен! — набирая уверенный тон, сказал Можеров. — Да хочешь знать, подобными мыслями в наше время только и делиться можно с друзьями. Скажи ты это нашему невропатологу на медицинской комиссии, так он тебе ни одного авиационного атома не оставит! Это ты вообразил? И оставь в покое электроны и планеты, пусть они вращаются, как говорят ученые, по своим орбитам.

— Они многое говорят. В недалеком прошлом ученые некоторых стран конструировали космические корабли для посадки на Луну в расчете, что ее поверхность покрыта многометровым слоем пыли. Но, как ты знаешь, прогнозы их были ошибочными. А Луну с электроном не сравнишь, на ней и без приборов кое-что различить можно.

— Слушай, ты своей фантазией и в моей голове муть наводишь! — начал сердиться Можеров. Он посмотрел в степь, медленно поднялся, отряхнул шинель от налипших пористых обломков камыша и неожиданно спросил: — Видишь кошару и дом возле нее?

Климачов нехотя встал и посмотрел в ту сторону, куда указывал Можеров.

— Ну?

— Пойдем навестим соседей, — повелительным тоном сказал Можеров, а чтобы как-то смягчить случайно вырвавшуюся командирскую нотку, добавил: — Ну как, годится?

— Годится-то годится, — с сомнением проговорил Климачов, — но что мы будем в этой кошаре делать?

— Навоз убирать, — невозмутимо ответил Можеров. — Ты не против?

— А потом?

— Потом нас угостят чаем.

— Ладно, — настраиваясь на шутливый лад Можерова, ответил Климачов, — согласен. Только начнем с чая, а после будем убирать навоз.

— На дармовщину не принято. Пошли! Нам бы с местными обычаями не пролететь.

— Народные обычаи — дело деликатное, — согласился Климачов.

— Будем выполнять все просьбы хозяев, договорились? А то ведь и обидеть недолго.

Шли медленно, долго молчали, изредка поглядывая на экзотическую кошару с домом на отшибе, в котором, вероятно, жила семья чабана. Вспомнив о знаменитом гостеприимстве местных чабанов, стали серьезно подумывать, как бы и в самом деле не нарушить обычаев, о которых они не имели и малейшего понятия. Плохо, конечно, все-таки перед отпуском знали, куда ехали.

Возле кошары, спрятавшись от холодного ветра и прижавшись боком к камышовой изгороди, дремала собака. Можеров ожидал, что собак будет больше, увидев всего одну, почувствовал себя несколько уверенней. Да и собака-то старая, шерсть свалявшаяся, глаза под лоб закатились, а уши — тьфу, смотреть противно: волки, что ли, половину отгрызли? Конечно, лучше и с такой не связываться, сторонкой обойти: собака она и есть собака. Зверь, одним словом. Того и гляди — брюки порвет, а еще хуже — укусит. Бегай тогда по врачам, получай в свое удовольствие сорок уколов, попробуй докажи, что собака была не бешеной! Может быть, где-то и докажешь, а только в авиации тебя тысячу раз проверят, пока не убедятся, что ты человек нормальный и в кабину истребителя тебя допустить можно. Нет уж, лучше не рисковать!

Собака, почуяв чужих, проснулась, тревожно повела куцыми ушами и злобно заворчала.

Можеров невольно поотстал от Климачова. Тот заметил неуклюжий маневр друга и шутливо напомнил:

— Страх обратно в тюбик набиваешь?

— Обратно — не обратно, а осторожность не помешает. Но-но, цуцик! Наших не тронь!

На лай собаки из дома вышел в накинутой на плечи чохе старик с черной лохматой шапкой на голове. Он был худ и высок, лет семидесяти. Можеров и Климачов переглянулись — надо было с чего-то начать разговор. Но о чем спрашивать старого чабана? Вся его жизнь в унылых степях прошла — вдалеке от крутых событий века. Они в этом не сомневались почему-то. Да и знает ли он русский?

Старик, на лице которого при виде офицеров морщинки разгладились, был явно расположен пригласить их в гости без всякого дипломатического вступления.

— Здравствуйте, дедушка! Нам бы воды попить, — сказал Климачов.

— Салам алейкум! — почтительно поклонился дед и протянул руки в сторону открытой двери в дом.

Можеров шел за Климачовым и, когда услышал за собой угрожающее рычанье, бросился в дом так, что из-под ног полетели ошметки грязи.

— Черт не нашего бога! — ругнулся он вполголоса, выглядывая из-за двери.

Старик что-то сказал виновато и отогнал собаку.

За непривычно высокий порог переступили осторожно, в коридоре было темновато, и боялись, как бы не задеть за что-нибудь. Вслед за стариком вошли в светлую комнату. Весь пол был застлан толстой кошмой и почти сплошь покрыт коврами, лишь перед порогом оставался серый квадрат.

— Давай иди, — пригласил старик с радушием доброго хозяина и улыбнулся. Он бросил на пол три подушки в красных наволочках, подошел к гостям. Сухими в землистых трещинах пальцами уважительно тронул погон Можерова, затем неловко стал расстегивать туго сидевшую в петле верхнюю пуговицу на шинели.

— Не надо, дедуль, я сам, — смущенно запротестовал Можеров.

— Да, да… Сам, — сказал в ответ старик и вышел в смежную комнату, из которой вскоре появилась пожилая женщина. Она раскатала на коврах рулон клеенки, разложила вокруг нее небольшие пестрые матрацы.

В простенке между окон на тонких ножках прижался к белой стене телевизор «Горизонт», над ним висел красный вымпел «Лучшему чабану колхоза», а еще выше — фотография бравого солдата с орденами и медалями во всю грудь. Правее в двух больших рамках под стеклом еще несколько фотографий, но от порога Климачов не смог рассмотреть их, да и не спешил. Кажется, все шло к тому, что они задержатся здесь надолго.

Вернулся старик и пригласил гостей к столу — на матрацы вокруг клеенки, на которую хлопотливая женщина уже успела поставить холодное мясо, сливочное масло, печенье и яблоки. Предвкушая хороший обед и довольно потирая руки, проголодавшийся Можеров все никак не мог удобно усесться за экзотический стол. Он пытался по-турецки подогнуть под себя ноги, но это не удалось.

Можеров удивленно покосился на Климачова, спокойно и свободно восседавшего на мягком матраце. Он даже не касался спиной подушки, услужливо подложенной хозяйкой. Точно такую же Можеров ощущал и за своей спиной.

«Тоже мне, турок! — подумал Можеров, досадуя на себя, что не может пристроиться у стола. Коротко глянул на хозяина, не подскажет ли он, как поступить с подушками. — Ох, эти обычаи.. В конце концов не спать же на них! Может быть, дали их вместо стула?!»

В комнате было жарко и душно. На краю клеенчатого стола горела керосинка. Женщина сняла с нее кипящий чайник и разлила по пиалам душистый чай. Первую пиалу подала старику, тот передал ее Можерову.

Как подметил Климачов, хозяин почему-то чаще обращался к Можерову. Это не так уж и плохо — не придется отвечать на вопросы старика. В голове, как в огороде поздней осенью, пустота и беспорядок. Это, наверно, от плохой погоды и очередной отсрочки полетов. К тому же он никак не мог заставить себя не думать о Лене. Сегодня он неожиданно встретился с ней. Не сказав «здравствуй», не пожелав доброго утра, он только приостановился и онемевшим вдруг языком еле слышно прошептал: «Я буду ждать тебя завтра… в семь вечера у дальнего разрушенного моста». И прошел мимо, не оглядываясь…

— Офицеры? — спросил старик и потрогал погоны Можерова.

— Офицеры, дедуль, — ответил Можеров и поставил на стол опустевшую пиалу. — Ни разу в жизни такого чая не пил! — не забыл похвалить он хозяйку. — Вот это заварочка!

— Якши! Караша! — заулыбался польщенный старик и что-то сказал женщине. Та встала, принесла граненые стаканы и бурдюк с вином. Он деловито разлил по стаканам вино и жестом предложил выпить.

Можеров отпил немного вина и указал на портрет фронтовика, висевший над телевизором.

— А этот как вам доводится? Хоро-ош!

— Моя это… — со счастливой грустью ответил хозяин. — Молодой был…

Климачов с некоторым недоумением посмотрел на старика, затем на портрет, снова на старика — действительно похож: и нос, и глаза… «Вот это старик! Вот это «жизнь прошла вдалеке от крутых событий века»!..»

— Да-а! — невольно воскликнул Климачов, продолжая с восхищением разглядывать чабана. — Лихо же вы повоевали! Жаль, по-русски вы не очень…

— Мало-мало забывал.

— Ничего, дедуль, не в этом дело — в человеке.

— Поднимем за деда-фронтовика, Иван, — с чувством предложил Можеров.

— Будь здоров, отец! — Климачов протянул руку к старику с полным стаканом, благодарно посмотрел на него и подумал: «Такие, как ты, сломали Гитлера. Сколько вас, внешне непохожих на героев, мы встречаем, а проходим мимо, не замечая. Ты с честью защитил нас, дед. Не ордена тебя звали в бой и не слава…»

— Спасибо, спасибо, — растроганно повторял старик и, протянув руку, с нежностью погладил погон Можерова.

— Мой командир, белорус, молодой был… Как ты. Сталинград остался… Убили. Война, люди гибнут. Черные дни.

Он говорил медленно, трудно подбирая русские слова. От его усталых глаз исходило то неповторимое тепло мудрости, которое бывает у людей, многое повидавших в жизни. И видно было, как хотелось старику рассказать о своей юности, но, не находя слов, он лишь с молчаливой гордостью посматривал то на офицеров, то на свой портрет на стене, как бы сравнивая. Глаза его повлажнели, и он, чтобы никто не заметил этого, потянулся к бурдюку с вином, налил гостям и себе.

— За дружба! За солдат!

— За дружбу, дедуль, за степь и за небо!

Так они и сидели втроем, сидели долго, допоздна. Женщина давно ушла по своим делам. Мужчины даже не заметили ее ухода. Казалось, что они много лет знакомы друг с другом, но долго не встречались и вдруг выпал случай. Разговорам не было конца…

Был одиннадцатый час ночи, а совещание командования полка все еще продолжалось в прокуренном помещении штаба. Полковник Дуганов доложил, как обстоят дела с подготовкой молодых летчиков.

— Белогуров первоклассный летчик, знает, как трудно переживают пилоты оторванность от неба. Однако он совершил ошибку, отстранив от самостоятельных полетов однокашников Климачова. Создается впечатление, что Белогуров подстраховался — побоялся взять на себя ответственность. Впрочем, ответственность за безопасность полетов лежит на всех нас. А все ли мы чувствуем ее? Ведь никто не сказал подполковнику Белогурову, что он подстраховывается: как бы чего не вышло. В этом есть и моя вина — не решился отменить приказ своего заместителя. А между прочим, задача у нас одна: молодежь должна летать высоко, не страшась никаких погодных преград. Иначе не стать летчиком…

«Не мог же я предугадать погоду, — подавленно размышлял подполковник Белогуров перед своим выступлением. — За незначительной на первый взгляд ошибкой Климачова кроется совсем иное, здесь недоученностью пахнет! Недоучили не только его, но и сокурсников. Как же в подобных случаях прикажете поступать, товарищ полковник? Доучивать и только доучивать! Постепенно переходя от простого к сложному, с самого первого шага в боевом полку. Надо об этом сказать здесь, сейчас. Иначе мои действия истолкуют по-разному».

— Командир полка достаточно полно и ясно обрисовал состояние боевой подготовки, — начал Белогуров. — Наш полк, чем мы все гордимся, вот уже в течение пяти лет носит славу безаварийного полка с высокой боевой подготовкой летчиков. Нам не нужны летные происшествия, обходились и будем обходиться без них. Командир полка предложил выпускать молодежь в самостоятельные полеты в усложненных условиях. К такой крайности мы должны подойти весьма осторожно. Страдает боевая подготовка? Да, страдает. Не выполняем учебный план? Да, не выполняем. Но давайте взвесим обстоятельства. Взгляните в окно! — И Белогуров энергично вытянул руку в сторону полуоткрытого окна, за которым увяз в тумане электрический свет. — Такая погода и лучшим летчикам не под силу!

— Погода изменчива, Вадим Вениаминыч, а учить летать надо, — не выдержав, заметил подполковник Кортунов, заместитель командира полка по политической части. Худой, узколицый, с большим ртом и грубым голосом, он выглядел намного старше своих лет. Пожалуй, это впечатление усиливалось еще из-за мелких оспинок на щеках. — Давайте признаемся: поотвыкли мы от выпускников училищ, побаиваемся их, как бы по молодости да по неопытности не одарили нас предпосылкой к летному происшествию. Мы присматриваемся, примериваемся, а кое у кого тем временем и мыслишка завязывается: авось, пока поговорим, и вёдро дождемся. Вот тогда и гуляй в небо, ребята, синева близко, и что командирам, что недавним выпускникам — никакого риска…

— Нельзя ли поконкретней, Николай Васильевич, — беспокойно массируя двумя пальцами подбородок, не выдержал командир первой эскадрильи майор Ушаков.

— А куда же конкретней? — отозвался Кортунов. — Твой Климачов ошибку допустил, серьезную ошибку, предпосылку к летному происшествию. Но когда подполковник Белогуров отстранил от самостоятельных полетов всех молодых летчиков, ты даже за своих подопечных не постоял. Не решился отношений портить с заместителем командира полка. А ты ведь член партийного комитета и мог бы сказать: чего же ты, коммунист Белогуров, всех выпускников под один знаменатель подводишь, непохоже ли это на перестраховку, Вадим Вениаминович? Но ты не сказал.

— А мог бы, — пряча глаза, ворчливо согласился Белогуров. — Все же мы друзья… Но нельзя забывать и инструкции. Как сказал великий Кабус: полет на современном истребителе не менее сложен, чем на космическом корабле. — Белогуров обрадовался, что здесь, на совещании, ему неожиданно припомнилась эта фраза, сказанная лейтенантом Можеровым. Обретая вновь уверенность, он взглянул на Кортунова. Но тот почему-то отвернулся.

— Кабус при всем желании не сказал бы этого, — заметил Дуганов. — Таджикский поэт жил во втором веке и с реактивной техникой знаком не был.

Белогурову стоило больших усилий не показать растерянность.

«Длинная же твоя шутка, лейтенант! На совещании в штабе достала!» — подумал Белогуров и поспешил высказаться, понимая, насколько важно сейчас, именно сейчас сделать это.

— Я вместе с вами летал многие годы, вместе мы рисковали, но об этом никто из нас распространяться не любит. И я вправе сказать, что знаю свое дело не хуже любого из вас, до тонкости изучившего свою профессию. Думаю, перестраховочному варианту здесь никто не поверит. — И Белогуров с надеждой оглядел командиров. Должны же они реально оценить обстановку в тот злополучный день самостоятельных полетов: непредвиденное ухудшение погоды на длительное время. Никто не поверит, что он подстраховывал себя. Он же сам знает — это не так. Почему же остальные должны думать иначе?

— Я люблю ходить поздней ночью по нашему городу, — с видимой неохотой начал говорить Кортунов, — люблю в одиночестве постоять под карагачом: тишина, покой, думается легко. Прожитый день никто не мешает еще раз вспомнить, что потеряно, а что приобретено. Как-то недавно ночью раздумался, — Кортунов сделал паузу. — Как раз в это время проходили мимо Можеров и Климачов. Объявляться не хотелось, пройдут и пройдут. Случилось так, что я услышал, как виновник предпосылки жаловался товарищу, дескать, подполковник Белогуров в контрольном полете вместо него садился. Так и говорил: «Ручку управления я отпустил, ноги с педалей сиял, а спарка сама села…»

— Но вы забываете, Николай Васильевич, Климачов допустил грубейшую ошибку в самостоятельном полете! — повысив голос, прервал Белогуров. — Я повторяю — в самостоятельном! Так что же, таких летчиков не подстраховывать в контрольных?

Дуганов, опираясь руками о край стола, медленно поднялся, требуя внимания и тишины.

— Успокойтесь, Вадим Вениаминович, мы здесь собрались не во вред друг другу, а ради нашего общего дела. Вы и сами знаете про определенную психологическую связь между контрольными и самостоятельными полетами. Теперь нам не до личных обид. — Дуганов замолчал на некоторое время, словно бы еще раз обдумывая свое пока не высказанное решение. — Лейтенанта Климачова лишать неба нельзя. Предпосылка к аварии — дело серьезное, но без ошибок летают только ангелы и боги. Но они редко посещают, как известно, землю, а мы, грешные, не можем без нее и дня прожить. Так вот, о наших земных делах. Погоды ждать больше не будем. Командирам завтра же составить графики полетов на всех летчиков, учитывая классность и метеоусловия. Подобные графики у нас есть, но их надо пересмотреть, ориентируясь на завтрашний день. И самое главное: надо крепить у летчиков веру и боевой дух. Поменьше необдуманных приказов и решений. У меня все.

После совещания Кортунов, не изменяя своей привычке, не сразу пошел домой, хотя и знал, что его заждалась жена и не ляжет спать, пока он не придет. Хотелось побыть, пусть несколько минут, одному.

Улицы городка были пустынны и тихи. На невысоких уличных столбах тускло горели фонари, в окнах домов густела темнота. В мутном электрическом свете почти незаметны низкие изгороди возле финских домиков, стекленеющие от гололеда деревья чуть слышно перекликались простуженным скрипом. Безлюдная улица выглядела неуютно. И, наверно, поэтому неожиданной показалась мелодия песни, пробившейся сквозь туманную завесу. Кортунову вначале показалось, что песню ведет один голос. Но вскоре она приблизилась, и можно было различить — поют несколько человек. Но откуда эта песня в такой поздний час в военном городке?!

Кортунов присел на скамью возле изгороди, чтобы удостовериться, действительно ли он слышал песню, или это ему после затянувшегося совещания просто почудилось. Из ближнего проулка легко и невесомо выплывала лошадь, запряженная в телегу.

…А еще они украли-и-и

Молоду-ую моддава-анку-у-у…

Он решительно вышел на дорогу с намерением остановить лошадь и выяснить имена «певцов».

На передке телеги сидел пожилой горец, за ним полулежа на сене — два офицера. Заметив Кортунова, они оборвали песню и мешковато сползли с телеги, встали плечом к плечу, стараясь не покачиваться.

Кортунов не знал, что предпринять. Самый простой выход — накричать на них, пригрозить, но все это вряд ли поможет. Сделать вид, что он на сей раз снисходителен и пусть идут себе в общежитие? Куда проще. Но товарищи увидят их такими, а дурной пример, как говорят, заразителен.

— Кажется, попались…

Кортунов наконец-то разглядел в тумане лейтенанта Можерова, а рядом с ним Климачова.

— Извиняться не будем? — спросил друга Климачов; не дожидаясь ответа, утвердительно кивнул. — Я так и понял — не будем.

Но Кортунов не ответил на вызов.

— Завтра, товарищи летчики, ваши однополчане и ваши друзья по училищу будут летать. Надеюсь, вы понимаете меня.

— Насмотрелись мы на эти летные дни, товарищ подполковник!..

— Начальник! А, начальник! — перебил Можерова чабан. — Они моя гостем ходили! Ругайся некарашо.

— Спасибо, что привезли, а то бы в степи заблудились. Поезжайте домой, мы разберемся, а вы, — и Кортунов устало посмотрел на офицеров, — а вы ночевать пойдете ко мне.

— Как это — к вам? — не понял Климачов. Он уже приготовился получить от замполита нагоняй с «ценнейшими» указаниями, а он к себе домой приглашает.

— Вы не ослышались — ко мне.

— А если мы… не пойдем? Нам и в общежитии неплохо, — поинтересовался Можеров.

— Считайте это приказом.

ГЛАВА 3

Климачов, облокотившись, сидел за столом и в запотевшее окно смотрел на улицу. Со стороны могло показаться, что он ждет кого-то, и ждет безнадежно долго, отчаявшись увидеть. Но вот в чуткую тишину комнаты откуда-то вошла завораживающая мелодия русской песни. Она так легко и так непринужденно сливалась с настроением Климачова, что он боялся пошевелиться и спугнуть ее. Она уносила его от мелкого суетного бытия, от слезливой закавказской зимы в далекую волжскую сторону…

Ясным видением выплыло из жаркого марева лета перестоявшее пшеничное поле. Расстегнутую рубаху-безрукавку, выпущенную поверх брюк, слабо шевелил срывающийся из раскаленного Заволжья ветер. Сухо и безрадостно шелестели возле ног туго набитые зерном колосья. У лесного колка сиротливо застыл рыжебокий комбайн. Еще вчера, когда председатель колхоза просил Климачова заменить неожиданно заболевшего комбайнера, Иван и не думал приходить сюда. И уговоры матери, ее робкое напоминание о нехватке механизаторов, не разжалобили Климачова: в страду механизаторов всегда недостает. Он и сам в школьные каникулы не одну неделю отработал помощником комбайнера. Правление колхоза его работу даже грамотой отметило! Но вчера он не мог откликнуться на просьбу председателя колхоза — ему оставалось всего одну неделю жить в родном селе. Одна неделя — и он по разнарядке военкомата уезжает навстречу своей мечте — сдавать экзамены в летное училище. А ему ведь еще надо проститься с друзьями, с Леной. Ну как он мог согласиться?

Теперь, когда прошло время, он знает, почему вернулся на это поле: оно должно было сохранить в его сердце память о родной стороне.

Климачов вздохнул. Заключительный аккорд песни: «Шумит, шумит высокая пшеница, и ей конца и края не видать» — прозвучал особенно зазывно и широко. И ему показалось, что голосом певицы с ним только что разговаривало его хлеборобное поле на далекой Волге.

Оборвалась мелодия, закружилась новая, с удалью и весельем. Климачов прислушался: музыка звучала в соседней комнате, где жила официантка офицерской столовой Соня Тримасова. Он не был знаком с ней, в столовой она его просто не замечала. Поэтому он долго раздумывал, удобно ли зайти к Соне послушать музыку. Если кто увидит, разговоры пойдут по городку. А про нее и так разное плетут…

Тримасова будто бы и не удивилась, когда после негромкого стука вошел Климачов. Не решаясь пройти, он стоял у двери и смотрел то на девушку в легком ярком платье, то на вращающийся черный диск пластинки…

— И тебе не страшно, Климачов, заходить к одинокой девушке?

— Хотел музыку послушать. Хорошие у тебя пластинки.

— Какие там хорошие, — махнула рукой Тримасова. — Модные диски мне не купить — дорого. А эти старые от мамы привезла, — сказала она, словно оправдываясь. — Да ты проходи, садись, чего стесняешься.

Климачов присел у края стола, где лежала стопка пластинок в потрепанных конвертах.

— Моды приходят и уходят…

— И возвращаются.

— И возвращаются, — согласился Климачов. — У нас в селе молодежь за модой тоже наперегонки гонится, диски с джазовой музыкой на танцах крутит. А приезжаю в отпуск — дом у нас большой, полсела собирается за праздничным столом, да как запоют под гармонь, будто сила в тебе прибывает. Поют, о жизни своей думают, о земле, на которой живут, и никто про модные песенки не вспомнит. В общем, мода к нам за праздничный стол и не заглядывает, стесняется.

— Ну, в городе она бы не постеснялась, — усмехнулась Тримасова и словно ненароком провела ладонью по густой шевелюре Климачова.

— Поставь вот эту… — Климачов на мгновение запнулся, хотел отложить пластинку и взять другую, но раздумал.

— «Услышь меня, хорошая». — Соня лукаво глянула на него. — На полную громкость включу — все равно не услышит. Далеко твоя хорошая. — Она подождала, что ответит Климачов, но он молчал. — А классическую музыку ты любишь?

— Я дома пластинки с русской оперной музыкой собирал и вместе с матерью вечерами слушал. Как-нибудь привезу. Мне нравится и западная музыка, особенно эстрадная. Но больше всего русские песни!

— Я тоже люблю слушать народные песни, особенно когда их поют на свадьбах, — ответила Соня и задумалась.

Климачов с грустной улыбкой посмотрел на нее.

— Выходила бы ты замуж, Сопя.

— А ты возьмешь меня?

— Меня уже самого взяли.

— Ой, надежно ли! — засмеялась Тримасова. — Что-то не едет твоя хорошая. Засиделась где-то. Да и ты, я вижу, не слишком заждался!

Климачов не знал, что ответить, да и отвечать не хотелось. Он посмотрел мимо Тримасовой в окно, заметил, что темнота сгустилась, и сказал, словно извиняясь:

— Пора мне…

…Перед тем как пойти на свидание с Леной, Климачов долго думал, как одеться. Вырядиться в парадное? Но ей наверняка примелькались золотые погоны и гордые «крабы» на высоких тульях фуражек. А орденов он пока не заслужил.

И Климачов полез под диван-кровать за резиновыми сапогами и комбинезоном, который он обычно надевал на практические занятия. А чтобы не мерзнуть, натянул тесноватую демисезонную куртку, на голову надел темно-зеленую фуражку от полевой формы, и, будь рядом лес, он сошел бы за лесника.

К месту встречи с Леной он пришел раньше минут на двадцать. Не оттого, что торопился увидеть ее: хотелось побыть наедине, как-то привыкнуть к мысли, что она здесь, и хотя бы немного успокоиться. Главное — не раскисать и не выглядеть перед ней жалким и покорным человечком. Это не нравится женщинам. А нежность и покорность пусть остаются в прошлом, там, на Волге, и родном селе, вместе с одуряющим запахом цветущих вишен.

Совсем не к месту вспомнился недавний отпуск и веселая горластая свадьба. Шушукались женщины, глазея на его невесту, улыбкой поздравляли друзья, в душе сожалея, что на ее месте не односельчанка Лена Алентьева, укатившая с капитаном-летчиком…

Климачов поморщился, отломил размочаленную ветром верхушку камыша и бросил в речку. Мутная вода подхватила камышинку и закружила на быстрине.

Вот так и его… Куда отнесет, в какую заводь? Камышинке все одно: спрятаться ли на время под грязной пеной, а потом выплыть на чистую воду или навеки затянуться илом. Но ведь он человек, и не из тех, кого вот так запросто, как мусор на воде, можно покружить и отбросить в сторону. Неважно куда, главное — из той жизни, которую он выбрал и от которой, кажется, начинает отступать. Предпосылка к летному происшествию в самостоятельном полете, затем выпивка у чабана… Кстати, почему замполит не объявил об этом в полку, не «построгал» в коллективе, как обычно делают в подобных случаях? И вот теперь свидание с женой командира звена. Мысль об этом невольно вызывала протест и отвращение к себе. И Климачов, чтобы хоть как-то защититься против взбунтовавшейся совести, усилием воли заставлял себя думать иначе. Ну и пусть, что жена командира звена, но какая же она чужая? Совсем недавно будущее виделось только с ней. И они вместе о нем мечтали…

Как же все случилось? Пусть она расскажет, пусть покается, и он, возможно, простит ее. Но есть еще время уйти и навсегда забыть прошлое, связанное с Леной. Так будет честнее… Какая чепуха! И как только пришла ему в голову эта мысль? Отступать ради Калинкина, непрошено ворвавшегося в его судьбу!

Климачов оглянулся на шумный всплеск — вероятно, упал в воду подмытый пласт берега, — и побрел по краю камышовых зарослей. Стало совсем темно. Климачов подумал, что это кстати, легче разговаривать, если будет слышать только ее голос.

Городок с тусклыми огоньками будто повис между небом и землей и осторожно плавал, не находя пристани. И ни одной звездочки в небе.

Сбоку шумела речка, теперь она по-иному шумела, тревожно и беспокойно.

«В такой темноте не то что человека, мост через речку не отыщешь, — подумал Климачов. — И время — восьмой час. Теперь уже не дождаться».

Он медленно направился к мерцающим огонькам городка, все еще не теряя надежды. Но, кроме равнодушного шума речной воды, ничего не было слышно.

И вдруг ему показалось, что Лена тихонько зовет его:

— Ваня!..

Климачов вздрогнул и прислушался — никого! Шагнул раз-другой — и снова тихое:

— Ваня!..

Это она! Значит, пришла…

Климачов рванулся навстречу голосу, но, когда его ищущий взгляд выхватил из темноты ломкий расплывчатый силуэт человека, он, словно схваченный кем-то за руку, остановился, замер. Что-то помешало ему сделать последние несколько шагов навстречу Лене.

Нет, он не сможет окликнуть, а если сделает это, то никогда потом не простит себе. Пусть их встреча состоится позже.

— Уходи, Лена! Уходи, — прошептал в темноту Климачов. И Лена, словно услышав его, повернулась и стала медленно удаляться…

ГЛАВА 4

Можеров собирался лететь в зону на высший пилотаж. До вылета оставалось пять минут. Ему нравилось посидеть в кабине минуту-другую, не дотрагиваясь до тумблеров и кнопок, наблюдать, как садятся и взлетают самолеты, как тяжело и медленно ползут заправщики на вызов авиационных техников, и лишь потом, в последнюю минуту, все мысли сосредоточить на полете. Он делал так всегда, и уже ни один методист, начиная с командира звена, не смог бы его отговорить от установившейся привычки.

— Летишь?

Можеров оглянулся. К нему по стремянке взбирался Климачов.

— Собираюсь. Покручу сейчас от души!

— Я рад за тебя, Виктор.

— А почему ж тогда мрачный такой?

— Себя не одолею. Помнишь тот самостоятельный полет? По-моему, он сломал меня. Все боюсь ошибку допустить. Как принято говорить в футболе, теперь не рискую на грани фола выполнять задания. Мне ведь нельзя, больше фонари посадочные сбивать — старые вспомнят. И эта отвратительная боязнь, чувствую, как недостаток кислорода, на моих полетах сказывается, а вот отделаться, освободиться от нее не могу.

— Ну и живи с кислородным голоданием, если боишься. Как ты знаешь, я, кроме собак, ничего не боюсь. И видишь, начальство хвалит. За полеты, конечно. Как ни странно, мне на земле трудней.

— Мне тоже не легче…

— Я понимаю тебя. Как бы мы ни грезили небом, а от земли нам надолго не оторваться. Нам бы с курса пореже сбиваться да нос не задирать, тогда нас все понимать будут и мы поймем.

— Да-а… Значит, в ближайшем будущем ожидается розовое взаимопонимание.

— Брось хандрить, Ваня, и с Белогуровым заочную перебранку не веди, он тут ни при чем, фонари твои давно в прошлом. Ты с самолетом попробуй поговорить. Ты знаешь как. Мы же с тобой отличниками в училище были. Ну извини, пора мне, — сказал Можеров и решительно закрыл кабину.

— Я — восемь восемнадцатый! Разрешите запуск двигателя!

— Запускайте, — разрешили с командного пункта.

Можеров запустил двигатель и, приготовившись к выруливанию, посмотрел влево. Климачов стоял недалеко от самолета и, когда они встретились взглядами, ободряюще помахал рукой. Можеров благодарно улыбнулся. Ему было приятно видеть друга перед тем, как вылететь на сложный и высший пилотаж.

— Я — восемь восемнадцатый, разрешите выруливать? — вновь запросил КП Можеров и прибавил обороты двигателю.

— Запрещаю, восемь восемнадцатый! Выключайте двигатель!

Можеров убрал обороты, но двигатель выключать не спешил, намереваясь выяснить причину запрета на вылет по радио. Прослушивая эфир, он понял, что не только ему запретили вылет, но и еще нескольким летчикам. Он с сожалением потянул стоп-кран на себя. Погода такая выдалась — синева без края — пилотируй в свое удовольствие! А тут, наверно, опять из округа пожаловали. Не везет…

Можеров вылез из кабины и огляделся: Климачова поблизости не было. Тогда он вынул парашют из кабины, пристроил его под крыло возле стойки и лег прямо на бетонку, положив голову на парашют. Технику самолета «на всякий пожарный» сказал, чтобы напрасно не будил. Торопиться теперь некуда, и не он виноват, что полет не состоялся, а выяснять причину не его дело.

Уже сквозь дрему Можеров подумал, как бы сегодня вечером сходить к Климачову, посмотреть, как он там обживается, «во дворце для малосемейных», заодно и узнать, когда он собирается пригласить жену на новое местожительство. А может быть, он ее уже вызвал?

Как считал Можеров, он неплохо подремал, пока его не разбудил техник самолета и не сообщил о полковом построении.

«Ого! — присвистнул он, глянув на часы. — Пятьдесят минут чистого времени! Жаль, что за счет полетов. Любопытно, какой новостью обрадуют на построении?»

Но радовать их не спешили, хотя полк вот уже несколько минут стоял по команде «вольно». По строю перекатывался сдержанный говорок, кое-кто даже пытался закурить, но на все это начальник штаба — основной блюститель порядка и дисциплины — совершенно не обращал внимания. Диво — и только!

Но когда на правом фланге кто-то крикнул «е-едут!», начальник штаба встрепенулся, одернул тужурку и спешно подал не совсем уставную команду «подровняться!», а сам повернул голову вправо. Повернули, уже не по команде, и все остальные в строю: если уж чего-то ждать — так только с той стороны, куда в данный момент смотрят командиры. Именно оттуда и появились две черные «Волги». Они затормозили в двух десятках метров от правого фланга. Из ближней машины вышли генерал-майор и с ним два полковника. Многие узнали в генерале заместителя командующего ВВС округа. А вот из второй «Волги»… и Можеров едва не сдвинул по привычке фуражку на лоб: вышли иностранные офицеры, а с ними пехотный генерал. В строю зашептались.

— Французы!

— Да нет, поляки.

— Ты что — не выспался? Француза от поляка не отличишь?

После доклада заместителю командующего командир полка о чем-то переговорил с ним, затем обратился к летчикам:

— Товарищи офицеры! Французские летчики, приехавшие в нашу страну с дружеским визитом, попросили разрешить им посмотреть пилотаж одного из наших летчиков. Полковник ВВС Франции просил также, чтобы ему позволили самому выбрать летчика для показательного полета, который предстоит выполнить кому-то из вас. — Командир полка с надеждой посмотрел на офицеров.

И вот гость направился вдоль строя. Он с интересом вглядывался в незнакомые лица советских летчиков. Кто они? Что за люди?

Можеров ревностно следил за продвижением полковника, хотел, чтобы тот хотя бы дошел до него, а там видно будет…

Вот он уже совсем близко, тонкогубый, темноволосый и, кажется, очень уверенный в себе.

«Ведь пройдет! Как пить дать — пройдет».

И когда полковник оказался около Можерова, тот не выдержал и ткнул себя указательным пальцем в грудь:

— Меня…

Полковник понимающе улыбнулся, посмотрел на левый фланг, куда еще не успел дойти, затем снова на Можерова, как бы все еще обдумывая, не ошибается ли в выборе: ему нужен среднего класса летчик. Этот тяжеловес, конечно, может подойти, у таких обычно замедленная реакция, слишком замедленная для летчиков истребительной авиации. И если он действительно окажется прав, то русским можно посочувствовать в неумении отбирать в мирное время кандидатов для полетов на современном истребителе.

Можеров торжествовал! Полковник ВВС Франции, подойдя к замкомандующего, чуть заметным кивком головы показал на него.

К Можерову подошел командир полка. По его удовлетворенному лицу было видно, что выбором французов он доволен.

— Лететь придется тебе, — сказал полковник и добавил: — Надеюсь, лишний раз не стоит напоминать. Слетать отлично — твой долг. Пилотаж будешь выполнять над аэродромом. Высший, по заданию на сегодня, исключая сложный. Всем полком за тебя переживать будем. Как, тебя не окрестили еще твои друзья Кабусом?

— Окрестили…

— Ну давай, Кабус, садись в кабину!

В горделивом одиночества взмыл в небо истребитель лейтенанта Можерова. Сверкающей серебристой стрелой он закрутил в чистой синеве крутую восходящую спираль, и летчики неотрывно смотрели на него, пока не ослепило солнце. Некоторые заворчали:

— Напрасно он так затянул с набором высоты. Свечой бы в зенит — и знай наших!

— Его не тянет свечой. Говорят, он любит в наборе высоты «посмотреть на все вокруг, а то потом будет некогда».

— Выбрал бы француз старичка, он бы показал ему класс!

— Кто-нибудь видит Можерова?

— Ослепнуть можно! Куда ж так высоко? И от аэродрома удалился. Скрывается с глаз заграничного командования!

— Да вон же он! В пике вошел!..

Климачов тоже заметил пикирующий на посадочную полосу истребитель. И когда казалось, что летчику уже не справиться с неудержимым тяготением земли и нарастающей с каждой секундой скоростью, истребитель выровнял полет. Он белой молнией перечеркнул небо, взметнулся вверх, унося за собой раздирающий уши грохот реактивного двигателя.

«На мертвую петлю пошел», — предположил Климачов.

Но истребитель Можерова в верхней точке петли неожиданно вышел в горизонтальный полет, повернулся вокруг продольной оси, кабиной к небу, и тут же снова устремился вверх, быстро уменьшаясь в размерах.

«Полупетля, — отметил Климачов. — Неужели двойную полупетлю надумал? Это же немыслимо!»

Полупетля — привычная фигура высшего пилотажа для летчика, и выполняют они ее довольно охотно. Но не каждый летчик способен выполнить двойную полупетлю. Для этого надо обладать не только тонкой координацией управления и необыкновенным чувством пилотируемого истребителя, но и завидной силой и выносливостью. При выполнении первой полупетли ошибки летчика почти не представляют опасности, но когда летчик сразу же после первой полупетли идет на вторую, цена ошибок возрастает. Любая из них может привести к штопору, из которого современный истребитель выводить сложно. И, возможно, поэтому эта фигура высшего пилотажа не является обязательной даже для опытных летчиков.

— Крепко загнул! — похвалил кто-то восторженно.

Климачов посмотрел на французских летчиков: а что они думают по этому поводу?

Но по каменно-непроницаемым лицам французов невозможно было определить, разделяют ли они восторг однополчан Можерова, или могут выполнять эту фигуру гораздо лучше.

«Может, что не так сделано?» — с тревогой подумал Климачов и посмотрел на командира полка, руководившего полетом. Рука опущена, спокойный, возможно внешне. Значит, не так уж и плохо у Можерова с двойной полупетлей. Только он напрасно с нее начал. После такой фигуры разные там «бочки», мертвые петли вряд ли вызовут у французов хотя бы малейшие признаки удивления.

Но затем полет Можерова стал не совсем понятен тем, кто остался на земле. Вместо того чтобы выполнять мертвые петли и другие фигуры высшего пилотажа, истребитель по крутой нисходящей спирали стал быстро терять высоту. Многим показалось, что пилот готовится на посадку. Неужели что-то случилось с самолетом? Или нервы не выдержали? Ведь Можеров не выполнил и половины задания.

Между тем истребитель вышел из спирали и с посадочным курсом, со снижением, быстро приближался к аэродрому. Он еще был далеко, за приводной радиостанцией, но командир полка подал команду, которую обычно подают зазевавшимся летчикам:

— Восемь шестнадцатый! Выпустить шасси!

«Не получилось с полетом, — удрученно вздохнул Климачов и искоса посмотрел на гостей. — Заговорили… Теперь заговорили! Обсуждают!..»

Но вновь неожиданность. Самолет Можерова резко накренился влево, вот он уже летит «на спине»… и опять консоль пошла вниз… Да это же «бочка»! «Бочка» на невозможно малой высоте!

Рука командира полка взлетела с микрофоном к подбородку. Он, видимо, хотел что-то приказать летчику, но опыт подсказал — поздно. В эти считанные секунды полета любая команда может стать непоправимой помехой.

Климачов заметил, как замерли на полуслове французы и стало тихо в строю. И он почувствовал страх за товарища. Малейшее неточное движение рулями управления — и гибель летчика неотвратима.

Истребитель Можерова на высокой скорости крутился вокруг продольной оси, едва не черпая крыльями землю аэродрома. Казалось, он вот-вот заденет ее и от взрыва содрогнется воздух, синева смешается с черной гарью и дымом…

После третьей «бочки» истребитель заметно погасил скорость, в плавном, неестественно вялом развороте набрал высоту полета по кругу и выпустил шасси несколько раньше, чем предусматривалось инструкцией. Но это уже было не так важно. Весь полет Можерова не укладывался ни в какие инструкции.

Можеров, взволнованный и счастливый, подошел с докладом о выполнении задания к командиру полка, стоявшему на некотором удалении от замкомандующего и французов.

— Товарищ полковник! Лейтенант Можеров…

— Я еще разберусь, где вы этому научились, — не выслушав доклада, многозначительно предупредил Дуганов.

— У вас же, товарищ полковник, — сразу сникнув, невнятно ответил Можеров, только сейчас догадавшись, что его могут серьезно наказать. — И у других командиров. Я только взял немного пониже…

— Немно-ого, — невольно передразнил полковник. — Вам было дано задание. А вы!.. И с таким риском!

— Иностранцы же, товарищ полковник, — оправдывался Можеров.

К командиру полка и Можерову подошли замкомандующего и французские летчики. Полковник, который выбрал Можерова, что-то говорил ему по-французски, а затем протянул руку. Можеров машинально подал свою и почувствовал крепкое рукопожатие.

— Полковник восхищен вашим полетом и желает вам успехов в боевой подготовке и хорошего здоровья, — сказал переводчик. — Он надеется, что и вы сможете посмотреть пилотаж французских летчиков у них на родине.

— Было бы приглашение, а поехать можно, — пообещал Можеров и посмотрел на командира полка: не переборщил ли он по дипломатической линии?

Когда французские летчики уезжали с аэродрома, замкомандующего подозвал к себе командира полка:

— Хороший летчик у тебя растет, полковник Дуганов. Но смотреть за ним надо в оба — сорвиголовы в небе не нужны. А пока перед строем объяви ему десять суток ареста за нарушение инструкции по безопасности полетов. С завтрашнего дня. Сегодня пусть отдыхает.

Стемнело. Можеров без интереса дочитывал «Фиесту» Хемингуэя: в голове толчея мыслей — не разобраться в своих, где уж чужие понять. Он отложил книгу и подошел к окну. Самое неприятное впереди — утром он отправится на гауптвахту. Конечно, можно и отсидеть, но не в такую же летную погоду! Это обстоятельство угнетало его больше всего. Правда, французам он показал, как надо «бочки» крутить. Так крутанул, что был отмечен — получай десять суток. И от кого! От самого замкомандующего ВВС округа! Захочешь снять взыскание — не достучишься. Не побежишь ведь к нему с докладом: товарищ генерал, дисциплина на все сто, пора бы избавиться от вашего персонального внимания ко мне. Да-а, теперь будут косточки промывать до Нового года, если не дольше. И потом, еще не успел привыкнуть к новой офицерской гостинице, а тебе пожалуйста: для разнообразия — небо в клеточку, гауптвахта. Там, видимо, комната без шифоньерчика и прочих атрибутов, но, говорят, терпимо. Все же не курсантская «губа», а офицерская! Посмотрим, что она из себя представляет.

— Товарищ капитан, это вы? — перегнувшись через подоконник, окликнул Можеров проходившего мимо офицера, чем-то схожего с Калинкиным. Тот остановился, посмотрел на говорившего.

— А. Можеров. Что же ты командиров своих не узнаешь?

— Так со второго этажа не видно, товарищ подполковник! А я привык на первом, — узнав по голосу Кортунова, шутливо ответил Можеров. Он вообще сейчас был расположен шутить как можно злее, все равно к десяти суткам не добавят. Вот если бы знали, как он переживает, непременно позвонили бы замкомандующего: так, мол, и так, осознал человек свой промах, разрешите ему полеты.

— Ты что-то хотел сказать, Можеров?

— Сказать можно, товарищ подполковник. По справедливости если — мне благодарность объявить надо, а не десять суток.

— Где уж тут до справедливости! Ты со второго этажа животом подоконник подпираешь, а мне эту справедливость приходится задрав голову доказывать.

— Я могу спуститься вниз.

— Пожалуй, будет лучше. А то получается, что ты с высокой трибуны замполита перевоспитываешь.

«Напрасно я с ним заговорил, — пожалел Можеров, прикрывая за собой дверь подъезда. — Что нельзя нарушать инструкцию, я и без него знаю. А замкомандующего теперь ему уже не уговорить, улетел он».

— О какой справедливости ты хотел поговорить со мной? — словно и не заметив откровенного выпада лейтенанта, невозмутимо спросил Кортунов, когда Можеров подошел к нему.

— Летать надо, товарищ подполковник, а меня на десять суток на курорт отправляют. Я же не из озорства!

— Понятно. Но представим, что объявили тебе благодарность за этот полет. И начали бы твои товарищи и твой друг Климачов в пилотажных зонах «бочки» на бреющем полете отрабатывать. Одобряешь?

— А почему бы нет? Мастерски владеть самолетом на предельно малых высотах — высшее искусство летчика. По-моему, вы так нам говорили?

— Не отказываюсь — говорил и убежден в этом. — Помолчав немного, Кортунов продолжал: — Я хочу задать тебе вопрос, но прошу откровенного ответа.

— Постараюсь.

— Если бы разрешили тебе несколько дней подряд делать «бочки» на бреющем, ну, скажем, пять-шесть полетов. Ты бы справился?

Можеров вспомнил, как после показательного полета из-за перенесенных психологических перегрузок мускулы тела стали непослушными, неуверенно сказал:

— Не знаю. Наверно, нет…

— Разбился бы, — недвусмысленно пояснил подполковник.

— Возможно, — неохотно согласился Можеров.

— А мы хотим, чтобы ты жил и летчиком полноценным стал. Твоя жизнь принадлежит не только тебе, а всем, кто надеется на нас и верит. Как видишь, ты наказан не так уж и несправедливо, лейтенант Можеров.

— Товарищ подполковник! А как бы вы поступили на моем месте? Там, в воздухе?

— Между нами?

— Между нами.

— Согласился бы на десять суток, — неопределенно ответил Кортунов и, чуть помолчав, добавил: — Надо идти, поздно уже. — И пошел не оглядываясь.

Можерову показалось, что на прощание замполит ободряюще улыбнулся ему. Значит ли это, что он доволен его поступком? Ответ Кортунова на вопрос можно истолковать по-разному… Впрочем, поразмыслить о словах замполита у него есть время, а пока в клуб. В клуб!

Он заглянул в одну из комнат отдыха, где обычно собирались шахматисты, в надежде застать здесь Климачова. Но его среди шахматистов не было. Можеров сел на мягкий диван и стал наблюдать за играющими. За массивным квадратным столом сгрудились несколько человек. Обсуждалась шахматная партия, выигранная в свое время Алехиным на чемпионате мира у гроссмейстера Эйве. Можеров не любил играть в шахматы — они отнимают много времени. Он удивлялся, как это можно просидеть за доской несколько часов подряд! Тренировка памяти? Ее можно тренировать изучением иностранного языка, например. Если ты ежедневно будешь заниматься по пять часов в течение месяца, то… Шпрехен зи дойч?.. Зи зинд зер шон! А что? Вот уже и французы в гости приглашали. Пригласят и другие. Земля со времен испанских конкистадоров в глазах люден значительно поуменьшилась: первую скоростную «кругосветку» в двадцатом веке Гагарин совершил меньше чем за два часа. Но эта скорость и высота полета велики: желательно летать потише и пониже, чтобы Гималаями полюбоваться, сельвой Южной Америки, знаменитой рекой Амазонкой, просторами Родины, где живет его мама. И Можерову вдруг стало понятно, почему человек, когда ему невмоготу, зовет спасительницу маму — самое дорогое, с чьим именем связаны понятия «жизнь» и «земля».

— Шах!

Одобрительный галдеж за столом вернул Можерова к действительности. Видимо, разбор партии подошел к концу и Эйве признал себя побежденным… Бедный Эйве! Но так ли ему было трудно, как Можерову? Насколько известно, Эйве на десять суток не сажали за то, что проиграл. «А ведь я сегодня выиграл, — раздумывал лейтенант. — И если серьезно подумать, то совсем и ни к чему этот примитивный способ воспитания, узаконенный уставом. Ему, например, и двадцать суток отсидеть не в тягость, если заслужил».

«Так заслужил или нет?!» — кричало у него в душе. И ей, душе, стало тесно в шахматной комнате. Он встал и вышел на улицу. Со стороны речки на военный городок лениво натекал туман. В ярком свете из окон и от фонарей на столбах видно было, как он, словно дымовая завеса, жмется к дороге, постепенно заполняет улицу, затушевывает очертания домов и невысоких изгородей. Навстречу Можерову попадались размытые туманом человеческие фигуры. Они так же неожиданно пропадали, как и появлялись.

Решив зайти к Климачову попрощаться перед гауптвахтой, он свернул с центральной улицы в узкий прогал между «дворцами для малосемейных». Здесь темнота была совсем непроглядной. Света не было почему-то ни в одном окошке. Вот и шагай в темноте на ощупь!

Под ногами мягко оседала земля. Чтобы ненароком не наткнуться на забор или другую невидимую преграду, Можеров выставил вперед руки и всякий раз трогал носком землю, прежде чем сделать следующий шаг. Новейший метод захода по системе слепой посадки! Обидно, если Иван не оценит! Хоть бы свечкой посветил!

Наконец он отыскал дом Климачова, ощупью вошел в длинный коридор. Можеров никогда не бывал в пещерах, но что в них именно так темно, как в этом коридоре, он насколько не сомневался. Пришлось продвигаться к квартире Климачова, касаясь рукой левой стены и отсчитывая двери. У Климачова шестая по счету, ее он и открыл. В квартире было светлее. Или глаза после глухой темноты зорче стали? Он различил справа от окна диван и стол. Не стал искать в темноте вешалку, бросил куртку в угол и направился к дивану.

— Я думал — страдает, письмо жене пишет. А он спит как сурок, даже комнату не закрыл! — проворчал Можеров и сел на стул. — Мягкий. Когда успел купить? Принимай гостя, засоня! — громко сказал Можеров.

— А? Что такое?.. — залепетал испуганный женский голос. Можеров насторожился. Неужели Валентина приехала? Почему же Иван ничего не сказал! Неприятный случай. Но голос! Будто и не она.

— Кто тут? Кто?.. — чуть заикаясь, вскрикнула женщина и, заслонившись одеялом до подбородка, прижалась спиной к стене.

— Да тише вы! — взмолился Можеров, вскакивая со стула и пятясь к выходу. — Я же ничего… Я же не туда… — оправдывался он, надеясь хоть как-то успокоить женщину. Он зацепился ногой за что-то на полу и, падая, опрокинул стол. Загремела посуда.

— Помоги-и-те-е-е! — заголосила хозяйка.

«Какая нервная!» — недовольно подумал Можеров и бросился к выходу, но у дверей остановился, голос женщины показался знакомым.

— Сонька, ты, что ли?

— Я-а-а…

— Ух ты! — облегченно вздохнул Можеров. — Ну и полетик, скажу я тебе! — И вытер ладонью пот со лба.

— Это ты, Климачов?

— Можеров я. Виктор Можеров. Помнишь? Который у тебя по пять компотов просит, а ты больше трех не даешь…

— Ой, Витенька! Отдышаться от страха не могу, так испугалась — сердце зашлось.

— У тебя зайдется, — уже по-свойски усаживаясь на стул, с усмешкой ответил Можеров. — Ты же в кино сегодня собиралась?

— Я хотела с тобой, а ты отказался.

— А ты бы не отказалась? Сегодня в кино, а завтра на гауптвахту. У тебя, Соня, женская логика. Не могу я так.

— Не можешь, а что же без стука входишь к одинокой женщине? Или у вас, мужчин, тоже своя логика?

— Напрасно ты, Сонь… Не все такие.

— А ты какой?

— Я? — опешил Можеров от неожиданного вопроса. — Откуда мне знать? Я думал, ты только улыбаться можешь.

— Привыкли в столовой, чтоб улыбки всем раздаривала. А я хочу одному. Понимаешь? Одному! — выпалила Соня и отвернулась к стене, помолчала и всхлипнула. — Сонька такая, Сонька глупая! У нее завсегда дверь открытая!.. Дверь-то открытая, да только никто в нее по-человечески не вошел. Она всхлипнула громче и закрыла лицо одеялом.

Можеров растерянно молчал. Какая-то необъяснимая жалость к Тримасовой болью и нежностью отозвалась в груди.

— Ты чего, Сонь… Перестань, — стал неумело успокаивать он. Ему было странно видеть веселую официантку офицерской столовой плачущей. Каким бы усталым ни пришел к столу, она хоть немного, а настроения прибавит.

Как-то, еще в первые дни службы в авиационной части, он задержался в столовой на ужине и с самоуверенностью неотразимого парня, которому многое прощается, стал открыто рассматривать официантку с сочным румянцем на щеках и постоянной улыбкой. Улыбалась она всякому, кто пытался и не пытался с ней заговорить, это у нее получалось просто и естественно и, вероятно, многим нравилось. И никто не мог понять, чего в ней больше: неиссякаемой, дарованной природой доброты или желания кому-нибудь понравиться. По-видимому, все это слилось в ней воедино, и потому всем она казалась доступной.

Можеров и сам не мог понять, почему ему вдруг захотелось обратить на себя внимание симпатичной официантки. И когда она, проплывая с подносом между столами, поравнялась с ним, он будто случайно перегородил локтем проход. Тримасова остановилась, показала ямочки на щеках и мягко проговорила:

— Пропустите, пожалуйста! Мне надо разносить ужин.

— Вас, кажется, Соней звать?

— Соня.

— А меня, кажется, Виктор.

— Почему кажется? — удивилась официантка. В ее затененных глазах Можеров заметил искреннее любопытство. Он никогда не видел так близко ее глаз и был поражен их светло-голубой, незатуманенной чистотой.

— Говорила мне однажды, Соня, одна загадочная личность о том, что жизнь мне только снится, что это только во сне меня зовут Виктором — хорошим парнем. А на самом деле нет во мне порядочного человека: дисциплина не та, женитьба за горами, пристрастие к вину и обильной пище имею. Словом, зовут, а существую или живу?..

— Чудной вы, лейтенант.

— Виктор!

— Виктор… Вы так говорите, будто вас сплошь окружают таинственные люди. Это же ведь не так.

— Нет, конечно, — согласился Можеров. — А вы таких встречали?

— Не часто.

— Ну и как?

— Мне их жалко.

— Соня! Где мой ужин? — напомнил кто-то о себе за спиной Можерова.

— Я сейчас… Иду, — с виноватой улыбкой ответила Тримасова, приподняла поднос повыше, но ее опять остановил Можеров.

— Подожди, Соня. Всего одну минутку, — попросил он. — Приходи сегодня после кино на речку.

— А зачем?

— Я считаю наш разговор неоконченным.

Около десяти вечера Можеров уже сидел в условленном месте и вполголоса напевал: «А я бросаю камешки с крутого бережка…», изредка поглядывал в сторону светлых огней клуба, в котором через несколько минут должен был окончиться последний киносеанс. Он ждал и не ждал, главное — было тепло и покойно. Звезды были такими же теплыми и близкими, как над его старым бревенчатым селом с огненно-рыжими стволами сосен на околице. И шум камыша был похож на лесной…

Он бы просидел так всю ночь, вспоминая спрятанные в березах дома родного края, мечтая о полетах, о подвиге, который, может быть, предписан ему самой судьбой. Но пришла та, которую позвал на берег, села рядом. Он наговорил ей много всяких глупостей, словно боялся ее глаз, невидимых ночью, но понятных и милых. Ни к чему не обязывающая болтовня рождала в душе Можерова что-то необычное, еще не познанное и не открытое им. Свет от клубных фонарей не доходил до них, но он и без света хорошо представлял, как радуются вечеру ее небесно-голубые, бесхитростные глаза…

А потом они, присмирев, как будто сдерживая чувства, разошлись и больше нигде, кроме столовой, не встречались. Молчал Можеров, молчала и Соня. Она улыбалась каждому, кому приносила обед. Только возле стола Можерова улыбка ее делалась жалкой, она страдальчески моргала глазами и старалась поскорей уйти. В такие минуты у него пропадал аппетит и он машинально откладывал ложку, вспоминая, как в тот вечер ему открывалось что-то тайное, приносящее радость. Открывалось и не открылось…

— Когда ты приходишь в столовую, для меня будто праздник начинается, — прервала его мысли Соня. — А сядешь за стол — слова не скажешь, а мне больно.

— А за других не больно? — сам не зная почему, попрекнул Можеров и удивился, с какой досадой он это сделал, как будто она действительно была чем-то виновата перед ним.

— Другие не так. Другие были со мной другими. У них руки быстрей головы мыслили. Я эти руки всегда на место выпроваживала. Зато потом о себе столько наслышишься, что было и чего не было — всего понавешают.

— И всегда удавалось? — с ревнивой ноткой в голосе перебил Можеров.

— Что? — переспросила Тримасова.

— Да выпроводить.

— Не всегда, — сожалея и глядя куда-то мимо Можерова, ответила Соня. — Не всегда, Витя. Одного любила, замуж хотела выйти, а он… Не тот человек, которого ищу. Я тебя обидела? Если обидела, можешь уйти, но я рада, что все сказала. На сердце легче.

— Соня, зачем ты мне об этом говоришь? — пытался возмутиться Можеров. — Зачем ты мне все это говоришь?

— Это я себе говорю. — Тримасова задумалась. — Хочешь, я тебя грушевым соком напою? Если не торопишься. Такой вкусный в этом году получился, сама делала.

— Много у тебя его?

— Много немного, но угощу. Хочешь?

— От сока не откажусь, я сок люблю, — усаживаясь на прежнее место, снисходительно ответил Можеров, подчеркивая, что не обижен откровенностью Сони.

— Отвернись, я оденусь.

— Да темно же! Я и губ твоих не вижу, словно радиоприемник в углу говорит.

— Все равно отвернись, мне надо одеться.

Он отвернулся, чутко прислушиваясь и представляя, как встает Соня и нащупывает ногами в темноте домашние тапочки.

— У тебя есть спички?

— Есть.

— На столе свечка, зажги ее, пожалуйста.

Можеров зажег спичку и при слабом трепетном огоньке отыскал наполовину сгоревшую свечу, поставленную на консервную крышку.

Когда свеча разгорелась, он увидел Соню в длинном домашнем халате, с распущенными волосами, светлым водопадом спадающими на плечи. Она торопливо поправляла их и наконец, перехватив пальцами, стала закручивать в узел. Можеров медленно, не отрывая взгляда, подошел к ней и осторожно обнял за плечи.

И Соня не отвела его руку, только отвернула лицо и тихо проговорила:

— Окно открыто. Увидят.

— Пусть видят! Можеров будет пить грушевый сок на виду у всего городка.

ГЛАВА 5

Жизнь в «малосемейке» Климачову казалась скучной и однообразной. Тишина и одиночество, особенно по вечерам, толкали на невеселые раздумья. Хотя с полетами у него стало налаживаться, в городке он уже успел прослыть нелюдимым и неразговорчивым. Вот уж не мечтал с такой репутацией начинать службу в боевой части! Хотел ведь почти сразу после приезда, как получит квартиру, вызвать Валю. А тут Лена… Конечно, не выйди она замуж, может, все оказалось бы иначе. Ведь именно после ее замужества он познакомился с Валей.

Однажды, еще в училище, он устал после наряда и прилег отдохнуть. Но спать не дал неугомонный Можеров:

— Вставай! К нам школьники с концертом приехали! Самодеятельность, понимаешь? Ох и девчата там! Кубанские казачки! Глянешь — навек забудешь свою Лену. Не век же хандрить из-за нее.

Климачов встал, но ничего не ответил, отвел глаза.

В клубе было тесно и душно. На сцене девушка в костюме Золушки ходила по сцене и напевала грустную песенку. Что-то знакомое почудилось Климачову в этой девчонке, и он стал пробираться поближе, не обращая внимания на недовольный ропот пристроившихся у стены опоздавших зрителей.

Густые черные волосы Золушки легкой волной опадали на плечи. На бледном от волнения лице темнели большие глаза.

— Лена! — тихо сорвалось с губ Климачова. Но это была не она, конечно, только очень похожа.

Когда артисты усаживались в машину, Климачов, спохватившись, крикнул вдогонку:

— Школа какая?

— Втора-ая!

Кто-то насмешливо добавил: «полусредняя».

— Как Золушку звать?

— Валя!..

Климачов подошел к железным воротам и прислонился спиной к прохладным прутьям. В воздухе таяла пыль от машины, увезшей девчонку с грустными глазами Золушки. Он старался не думать о ней, но мысли шарахались то к Лене, то к незнакомой девчонке.

— ЧП, Витька.

— Не понял?

— Концерт твой… самодеятельность. Девчонка там выступала. Понимаешь, душу перевернула…

— Что я говорил? Хороши девчата?

— Не то, Витька. Она мне Леной почудилась.

— А не преувеличиваешь? — усомнился Можеров, но по виду Климачова понял, что тот не шутит. — Рискни познакомиться. Может, и к лучшему.

На другое утро, сразу же после завтрака, Климачов взял увольнение в город, чтобы разыскать Валю. Оказалось, что вторая школа находится в рабочем поселке в семи километрах от города. Ехать туда пришлось на автобусе. Возле невысокого заборчика под зеленым навесом яблонь он заметил сидевшего на скамье парнишку с гремевшим на всю улицу транзистором.

— Привет! Ты не во второй школе учишься?

— В ней. А что?

— Вчера приезжали к нам ваши артисты. Со спектаклем «Золушка».

— Ну и что?

— Как что? Иду вот мимо, смотрю — не ты ли принца играл?

— Обознался, — огорчился парнишка и отвернулся, — нашел артиста!

— С такой красивой девушкой и я бы принца сыграл.

— С Валькой Лучановой? Ха-ха! Она не каждого в принцы возьмет!

— Меня возьмет!

— Попробуй! — усмехнулся любитель транзистора и пренебрежительно закинул ногу на ногу.

— Она в школе?

— Сегодня воскресенье. Значит, ее нет, она по выходным к матери в Ольховку уезжает. Восемнадцать километров отсюда, — парнишка указал в сторону леса, уходящего к горизонту. — Утром и вечером туда автобус ходит. А днем на попутке можно добраться.

— И все-то ты знаешь, принц. Ну гуляй. — Климачов направился на указанную дорогу в Ольховку. Через несколько минут он сидел рядом с водителем лесовоза и отсчитывал первые километры пути. Чем дальше ехали, тем тревожней становилось на душе: увольнительная записка запрещала выезд за пределы города. Почему он гонится за этой девушкой? Похожа? А сколько их, похожих! И может, так же похоже они забывают своих друзей. Уходят от них, не сказав ни слова…

— Дружище, приехали, — услужливо открыл дверцу шофер. — Видите дорогу налево? По ней до Ольховки два километра.

Сошел на обочину, огляделся. По сторонам дороги на Ольховку сплошной стеной лес. Дорога так узка, что деревья ближе к вершинам схлестнулись ветками и образовали зеленую крышу. Через нее желтыми лентами струились на землю солнечные лучи.

Дорога спустилась в овраг, сырой и мрачный, выбралась наверх и неожиданно вырвалась к маленькому поселку. На единственной улице играли дети. Климачов постоял, неторопливо разглядывая дома, потом прошелся по улице. Прогулка не дала никаких результатов, лишь привлекла любопытных.

И он решился. Подошел к ближайшему дому, где на крылечке стояла пожилая женщина. В этот момент открылась дверь и вышла Валя. Климачов замер. Женщина и Валя вопросительно смотрели на него и ждали, что он скажет.

— Ходил вот… по лесу, — невнятно пробормотал он, — водички бы… — Как предательски ломается голос от волнения! — Что за поселок?

— Ольховка, — ответила женщина.

— Вас Валей звать? — обратился Климачов к девушке, почему-то опустив глаза.

— Тогда я вас знаю, — сказал Климачов.

— А я впервые вижу.

— Помните концерт в училище? Вы играли Золушку. Хороший был спектакль.

Разговаривая, они не заметили, что надвигается гроза. Грянул гром, вихрем налетел ветер, и первые капли дождя взбили пыль на дороге.

— Да вы проходите в комнату, проходите! — пригласила женщина. — Чего под дождем мокнуть!

В доме оказались две небольшие комнаты. В первой — железная кровать с ковриком на стене, на котором висело старое охотничье ружье. У стены кухонный стол и два стула. На стене небольшая книжная полка. Во второй комнате просматривался стол под вышитой белой скатертью, на нем в стеклянной банке большой букет цветов.

— Вы разыскивали меня? Только не лгите. И как же это вам удалось? — спросила Валя.

— Когда-то был следопытом в школе, — пошутил Климачов.

— И не побоялись заблудиться?

— Нет, мне лес не страшен, а в город всего одна дорога. — Климачов украдкой наблюдал за Валей, убиравшей со стола книги на полку. При этом неловким движением Валя опрокинула флакон духов, стоявший на полке, поспешно подняла его, поставила на место и смущенно взглянула на Климачова. Встретившись взглядами, оба улыбнулись, и Климачову стало просто и легко в этой комнате и не захотелось уходить.

— Можно еще приехать к вам?

— Как хотите, — неопределенно ответила Валя.

— Дорога в город одна, одна и в Ольховку. До свиданья! — попрощался Климачов и вышел, унося с собой легкое радостное ощущение от этой встречи.

Темнело. Сквозь частую паутину дождя смутно вырисовывался лес. По улице бежали пенистые ручьи и волокли с собой мусор. Поначалу он старался обходить лужи, но потом плюнул на все и пошел напрямую.

Когда вышел на дорогу, было уже совсем темно. Несколько минут прождал попутную машину и, уже не надеясь на нее, двинулся почти бегом. Девять вечера. В пол-одиннадцатого начнется вечерняя поверка. Командир взвода — сухарь, он не простит и минуты опоздания, а если он сегодня опоздает, ему не дадут увольнения в следующий выходной.

Когда маленькая стрелка остановилась на полпути к одиннадцати, Климачов от досады и бессилия в борьбе со временем и расстоянием остановился. Вот она, окраина города. Рукой подать до училища! Дождь почти прекратился. Климачов подошел к автобусной остановке, но, когда подъехал автобус, сесть не решился и поспешно отступил в темноту, подальше от света из окон: сапоги и мундир запачканы грязью, в таком виде в автобусе не покажешься.

Глухими улицами и переулками добирался Климачов до училища. Знакомый курсант на проходной оглядел его с ног до головы, удивленно присвистнул, но пропустил. Климачов, крадучись прошел к дверям казармы и слегка потянул ручку на себя.

Кроме дневального, сначала он никого не заметил и хотел открыть дверь, как вдруг появился командир взвода.

«Дожидаешься? Жди — может, надоест!» Климачов зашел с тыльной стороны казармы, набрал пригоршню мелких камешков и по одному стал бросать в окно второго этажа, пока оно не раскрылось.

— Это ты, Иван? — послышался сонный голос Можерова.

— Кто ж еще…

— Ну заходи. Дневальный про опоздание знает, а из строя я выкрикнул, «сухарь» не заметил.

— Не заметил, а бродит. Возле дневального. Ждет, наверно, когда анекдоты травить перестанете.

— Подожди, что-нибудь придумаем, — сказал Можеров и скрылся в проеме окна. Климачов, прислушиваясь, настороженно ждал.

— Держи!

Можеров опускал из окна связанные простыни.

— Поаккуратней! Не запачкай!

— Нашел о чем предупреждать! — с усмешкой ответил Климачов, вспомнив про свои заляпанные грязью сапоги.

…Накануне выпуска из училища, за несколько дней до того, как надеть лейтенантские погоны, Климачов поехал к Вале. Дорогу в рабочий поселок он уже знал наизусть: все повороты, подъемы и спуски. Но эта поездка для Климачова была особенной. Он должен узнать, согласится ли Валя уехать с ним.

После свадьбы в день отъезда Валина мать сказала Климачову:

— Ты люби ее, не обижай. Кроме нее, нет у меня никого на свете…

ГЛАВА 6

Проснулся Климачов до звонка будильника. Почему-то болела голова. Было такое ощущение, будто ночь напролет решал набившие оскомину задачи по баллистике. Но в тот же момент он с удовольствием вспомнил, что сегодняшний день он проведет на охоте.

Всю неделю по-летнему жарило солнце. Веселым гомоном встречали каждое утро стосковавшиеся по теплу птицы. Согретая теплом земля быстро покрывалась молодой травой. Все вокруг жило и дышало весной, и лишь среди ночи нет-нет да прихватит морозец сонные лужи с серебристыми точками звезд, остекленит еще не окрепшую зелень и напомнит о последних днях утомленной зимы.

Еще засветло покинул Климачов спящий городок и добрался до невысокой горной гряды, надвое разрубившей степь. С самолета он часто разглядывал это хаотичное нагромождение из глины и камня с редкой порослью вечнозеленых кустарников. Спрятанные от холодных ветров и прогретые солнцем склоны, тесные долины, изрезанные талыми и дождевыми водами, — вот и все, что он видел сверху. И лишь однажды заметил здесь стадо овец. И ни одного аула в горах. Пустынной и неприютной казалась земля. Изредка над нею тянули на север нетерпеливые стаи гусей и уток. И было в их весенней перекличке что-то радостное и тревожное…

Климачов долго шел по руслу высохшего ручья, поросшего кустарником с игольчатыми, но мягкими на ощупь листьями, а потом выкарабкался по сыпучей осыпи на взгорок и огляделся. За кудлатым кустарником он заметил кеклика. Это, по всем приметам, был вожак стаи. Тот изредка поворачивал голову и зорко осматривался вокруг, не появится ли кто из его вечных врагов: ястреб или орел, а может, и лисица.

Где вожак, там и стая. И Климачов разглядел-таки ее среди прошлогодней травы и потянулся к ружью. Вожак заметил его, покрутил головой и, как ни странно, успокоился, только изредка поглядывал в его сторону: ты, мол, нам не мешай и мы тебе не помешаем. Этот кеклик, радуясь солнцу и весеннему теплу, где-то на отвесных скалах свил гнездо. И вот после выстрела все кончится…

Иван отнес рюкзак и ружье к подножию скалы и посмотрел на вершину. Стоит ли идти вперед, если прогулка по горам и охота не приносят привычной радости и удовлетворения?

Близко прогремел выстрел, и эхо ломко покатилось по ущелью. Климачов без колебания снял куртку, затолкал ее в рюкзак, предварительно вынув из него банку сгущенки, хлеб и термос с круто заваренным чаем.

После завтрака, охваченный ленивой дремой, он лег на прогретую солнцем землю, положив под голову рюкзак и закрыв лицо фуражкой, чтобы загородиться от солнца.

Вспомнилась неожиданная вчерашняя встреча с Леной Калинкиной в районном центре. Он зашел в книжный магазин оформить подписку на Достоевского и там увидел ее. Каким же тесным стал сразу просторный книжный магазин! И не уйти, не разминуться. Как встретились глазами, так и замерли: он в очереди у кассы, она у прилавка. Климачов до сих пор не может сказать, кто из них первый шагнул навстречу.

Ни Климачов, ни Лена не спешили выходить из магазина. Они говорили о пустяках: о климате здешних мест, о новых книгах и кинофильмах, о больших городах, которые они подолгу не будут видеть и о которых в юности мечтали по вечерам на берегу Волги.

Они говорили, казалось бы, обо всем, но только не о главном. Климачов все ждал, когда Лена спросит, почему он не пришел в тот вечер, но она так и не спросила…

Чей-то голос резанул слух Климачова и оборвал воспоминания.

— Завидное приземление! И надолго?

Климачов досадливо переместил фуражку так, чтобы видеть подошедшего. Высокий, худой и весь какой-то корявый и взъерошенный, он, наклонив голову, стоял над ним и ждал ответа. На нем были измазанные в глине сапоги, брюки и куртка из тонкого выгоревшего брезента, на голове военная фуражка.

Да это же замполит!

Климачов удивленно поднялся — и на охоте от начальства не избавишься! — натянул фуражку, и выпрямленная ладонь невольно потянулась к виску. Но Кортунов, улыбаясь, опустился на траву, снял вместительный рюкзак и стал развязывать.

— Ох, и нагулялся я сегодня с ружьишком. — Он вытащил из рюкзака курицу. — Вот и вся охота. Инкубаторская. А твои успехи, лейтенант? — И, не дождавшись ответа, с доверчивой улыбкой добавил: — И откуда ты такой неразговорчивый?

— С Волги, товарищ подполковник.

— Понятно, выходит, земляк. Я тоже с Волги. Из Ульяновска.

— Я волгоградский.

— Значит, пониже, где вода пожиже.

— Почему пожиже? — насторожился Климачов.

— Да много ее у вас. Ручейками и речками разбавлена. — Кортунов стал раскладывать слева от себя на газетной бумаге охотничьи пожитки, с деловитой основательностью готовясь к затяжному отдыху. — Вот, смотри, — указал он пальцем на уголок газеты, — наша футбольная сборная очередной международный проиграла.

— Нет у них ни гордости, ни самолюбия, вот и проиграли.

— Ну а как насчет мастерства?

— А что оно, мастерство, если души нет? Так себе, для анкеты.

— М-да, пожалуй, ты прав, без души не получится, — задумчиво сказал Кортунов. — Без души человеку нельзя, да и без самолюбия тоже. Однако мы с тобой заговорились и сидим без костра. Сходи-ка насобирай дровишек, а я курицу подготовлю.

Когда Климачов вернулся с вязанкой хвороста, замполит нанизывал курицу на сырую ветку можжевельника, очищенную от коры.

Вскоре у костра вкусно запахло жареным мясом.

Замполит разломил курицу и передал половину Климачову.

— Я, бывало, на Волге вот так же судачка жарил. Потомишь его, покрутишь на слабом огне, и готово. А еще по первому снегу на зайчишек любил ходить. У нас в Ульяновской страсть их сколько! Не то что у вас в понизовье. Как ни говори — леса-а!

— Зато у нас глазам просторно. Как в небе…

Кортунов помешал подернутые сизым налетом угольки в догорающем костре и украдкой посмотрел внимательно на Климачова. Чувствовал, что-то не так у этого парня. Но что — попробуй догадайся. По характеристикам из училища — плясун и баянист, бывший комсомольский вожак. А вот глядишь на него, и не верится. Какой же вожак из него? Слова не вытянешь… Но и характеристикам из училища тоже не верить нельзя, зря не напишут. Неужели неудача в первом самостоятельном так надломила его? Сколько времени прошло, пора бы и забыть. У кого их, ошибок-то, не бывает.

— Просторно, — будто взвешивая слово, нараспев повторил подполковник. — Иной раз в небе такой «простор» охватит — в комок сожмешься. Как-то в сложных условиях ночью разуверился в приборах, кажется мне — в землю лезу. А кому охота! — Кортунов усмехнулся. — Ну, думаю, вот ты и отлетался. И точно, тем бы и кончилось, если бы не командир… Он мне помог от страха избавиться.

— В лейтенантах? — полюбопытствовал Климачов.

— Ну не в лейтенантах… — замялся Кортунов. — Давненько уж было. Так вот, о просторе твоем, Климачов. В кабине истребителя, как ты знаешь, не особенно развернешься, а летчику, однако, в ней хорошо, и в мире для него нет более удобного места. А тебя теснит она что-то. Не ладится — скажи, в стороне не останемся. Стыдиться нечего. Ну а если… У нас один после аварии рапорт написал и в наземники подался.

Климачов прямо-таки подскочил от слов замполита и разгоряченно, с обидой заговорил:

— Так вот вы к чему! Нет у меня страха перед небом! Оно мое! И я вам не футболист. Я своего поединка не проиграю.

— Так чего же ты скуксился, чертов сын! — не выдержал Кортунов и тоже поднялся. Теперь он стал на полголовы выше Климачова. — Фонарей жалко? Сбивай еще! Но только летай! Смело летай! И воздушный бой веди по-истребительски, а не размазывай, как с Белогуровым!

— Поневоле размажешь, — неожиданно упавшим голосом ответил Климачов. — Я его пытался атаковать, как вы говорите, по-истребительски, а он: «Выводи! Выводи!» А чего выводить, когда лишь начало прицельной дистанции? Оттого и с Калинкиным иногда неуверенность. Да и не могу я теперь с Калинкиным! — непроизвольно вырвалось у Климачова, и он запнулся, замолчал.

— Что не можешь? — переспросил Кортунов, пытаясь разобраться в словах Климачова.

Тот понял, чего хочет от него замполит. Но не может же он вот так, здесь, рассказать о Лене Алентьевой, ныне Калинкиной.

— Не могу начистоту говорить о полетах с подполковником Белогуровым. Подумает, жалуюсь на командиров.

— Но ведь мне сказал об этом.

— Как охотник охотнику, — с горькой иронией ответил Климачов.

— Пожалуй, ты прав: мужчинам жаловаться неприлично, так же неприлично, как плохо летать хорошему летчику. По-моему, я вполне ясно тебе сказал?

— И я вполне ясно понял вас, товарищ подполковник. Запланируйте меня с Белогуровым на воздушный бой!

— С Белогуровым? — Кортунов почесал затылок. — Хорошо! Но… только после воздушного боя со мной. Ну как, согласен?

Климачов недоверчиво посмотрел на замполита: неужели он хочет помочь вернуть ему ту уверенность в себе, которую он обрел с годами в училище и так неожиданно потерял в боевом полку?

— Попробую.

— Ну смотри, — неопределенно ответил Кортунов.

— Командир звена мне всегда говорил: когда с тобой начальство в кабине, ничего не выдумывай, лети как можешь.

— Это он так пока говорит, — улыбнулся Кортунов.

— А потом что?

— А потом скажет: лети как можешь и выдумывай. Но-но! Вот уже и загорелся. В пределах инструкции, Климачов! В пределах инструкции! — И Кортунов хитрым взглядом скользнул по лицу лейтенанта и будто случайно положил руку на его плечо. — Ты на машине поедешь? Все наши на равнине собираются, — он посмотрел на часы, — через три часа.

— Да нет, товарищ подполковник. Я пешком.

— Как знаешь. А меня вот командир полка ответственным охотником назначил. Так что мне обязательно на машине.

Климачов попрощался с Кортуновым и стал собирать свой рюкзак. Набросив лямки на плечи, он вдруг ощутил в душе непонятную странную легкость. Непостижимо, но этот человек смог сотворить свое «должностное» чудо…

ГЛАВА 7

Первое, о чем подумал Калинкин проснувшись, что он вот так, не двигаясь, может пролежать в постели целый день, если его не поднимет сигнал тревоги или какая-то просьба жены. Чтобы дольше сохранить приятное бездумное состояние, Калинкин с дотошностью криминалиста принялся разглядывать узкие доски потолка под толстым слоем краски. Вероятно, не одна кисть прошлась по ним. Подновлял потолок и он к приезду жены, когда еще стены квартиры были голыми и белыми, как листы ватмана. Особенно много пришлось повозиться с перекошенными полами. На хозяйственников он надеялся мало и старался сделать все своими руками.

К приезду Лены квартира была подготовлена так, что самой придирчивой хозяйке не найти изъяна. Лена, к сожалению, приехала раньше, чем пришел контейнер с домашними вещами, застрявший на какой-то перевалочной станции. Калинкин не очень огорчался, зато она по нескольку раз в день справлялась по телефону у железнодорожного начальства, не пришел ли контейнер, и ей всегда вежливо отвечали: «Не волнуйтесь, гражданочка, ваши вещи придут. У нас ничего не пропадает».

Пришлось на время взять у соседей пустовавшую полутораспальную кровать, купили ватный матрац в военторге и еще кое-что по мелочи. А потом побеленные им стены, перекрашенные полы завесили и застелили коврами, на которые ушли все досвадебные накопления Калинкина. Калинкин безропотно выполнял все капризы жены: передвигал из одного угла в другой тяжелый трехстворчатый шкаф, до изнеможения таскал полированный стол — кого-то угораздило сделать его из дуба. Он делал все, что требовала Лена, хотя и не мог понять, откуда у нее эта неуемная страсть к перестановке мебели и к дорогим вещам.

Примерно через месяц после новоселья то ли от зимней слякотной погоды и бесконечных дождей со снегом и ветром, то ли еще из-за чего, но Лена заскучала и попросилась съездить по туристической путевке, а потом к матери. И вот теперь они снова вместе.

«Пообвыкнется, — подумал Калинкин. — Сколько жен офицерских у нас без дела сидят. Пожалуй, заскучаешь! Место службы выбирать не приходится. Вчера вот на самодеятельность пошла. Первый раз. Ведомый там командует, плясуном оказался. А летать он будет хорошо. Ему бы характер покрепче: неуравновешенный, ершистый и, кажется, излишне самолюбивый. Да и с семьей у него что-то не ладится — жена не приезжает. В полку поговаривают, что Климачов специально ее не вызывает, кто-то здесь у него есть».

Дойдя до этого места, мысли Калинкина как будто бы споткнулись, налетев на невидимую стену. Он осторожно снял с себя край одеяла, внимательно посмотрел на спящую Лену и опустил ноги на пол. Тихо прошел на кухню, взял на столе начатую пачку «Беломора» и закурил. Ему вдруг отчетливо вспомнилась первая встреча Климачова с Леной, их знакомство. И хотя разговор между ними был очень короток, Калинкину показалось странным поведение жены: она говорила с Иваном так, как будто видела не в первый раз.

Он зажег новую папиросу, глубоко затянулся, во рту загорчило от мелкого табака и едкого дыма. «Какая чепуха, — размышлял Калинкин, — ведь выходит, что это с Леной встречается Климачов!» Он стал припоминать все разговоры в полку, прямо или косвенно связанные с именем ведомого, и поразился: оказалось, что при Калинкине о личной жизни Климачова старались не говорить. Он всегда заставал только обрывки фраз, которые при появлении капитана рассказчик или превращал в шутку, или внезапно умолкал… «Скрывают что-то от меня, что ли?..»

Разомлевшая после сна Лена застала мужа на кухне.

— Я же тебя просила не вставать по выходным дням раньше меня, — с упреком сказала она.

— Я не могу долго лежать с открытыми глазами. Боялся разбудить.

— Я так крепко сплю, что совершенно не слышу, когда ты поднимаешься.

— Хорошо. Значит, я научился вставать, не нарушая твой сон. Надеюсь, мне это когда-нибудь зачтется?

Лена обняла мужа за плечи и засмеялась, так легко и непринужденно засмеялась, что Калинкин почувствовал успокоение.

— Обязательно. Но пока у меня не хватает сил даже уложить тебя вовремя спать перед полетами.

— Ну, с этим делом я и без тебя успешно справляюсь.

Лена прижалась щекой к груди мужа.

— Знаешь, Юра, у меня такое ощущение, словно я до недавнего времени находилась в замкнутом своем мире, как в скорлупе. Освободившись от нее, я вдруг увидела, что люди живут духовно богаче и интересней: есть у них любимая работа, цель в жизни. А я мечусь, убегаю сама от себя. Уже третий десяток, а никакой профессии, никакого таланта.

— Быть женой летчика тоже профессия. Кстати, к талантливым в этой должности судьба благосклонна. — Он улыбнулся. Улыбнулась и Лена. — Слушай, а не пригласить ли нам в гости моего ведомого? А то как-то нехорошо получается: в воздухе вместе, а на земле врозь. В авиации так не положено.

— Какого ведомого? — Руки Лены скользнули по локтям мужа и опустились.

— Ты, наверно, помнишь его — лейтенант, который с тобой знакомился. А потом почему-то сбежал. — Калинкин испытующе глядел на жену. «А может, спросить ее напрямик, развеять все сомнения? Но если его подозрения окажутся пустыми вымыслом, не простит оскорбления. Нет, спрашивать нельзя», — решил он.

— Как же, помню, — ответила Лена после небольшой заминки, чтобы не выдать волнения, прошла к окну, отворила створку и, облокотившись на подоконник, посмотрела на улицу. Было жарко и душно. На дороге лежал мягкий и горячий слой пыли. Кажется, вот сейчас разворошит эту пыль, закружит упругой спиралью лихой наскок ветра и заслонит она серым занавесом дома напротив. А когда посветлеет воздух, появится вдруг с пустыми ведрами мальчишка с выгоревшими на солнце волосами, и Лена, узнав в нем Ваню Климачова, спрячется за простенок…

Но перед ней не те дома, не та улица. И сколько ни кружи пыльная буря, уже никогда не увидеть того парнишку с голубыми глазами. Вырос парнишка, летчиком стал…

— Гости твои мне нежелательны, Юра. Ты не обижайся, пожалуйста, но я при них чувствую себя лишней… Не привыкла пока приглашать гостей.

— Я и не думал обижаться, с чего ты взяла? — попытался удивиться Калинкин, но это у него получилось неумело. — Давай уйдем гулять на целый день. Возьмем соли, луку зеленого и черного хлеба.

Собрались быстро, но уйти не успели. Вошла Нина Ивановна Кортунова, жена замполита. Худенькая, невзрачная, она, казалось, была воплощением грусти, причину которой вряд ли кто мог объяснить. Не мог объяснить и Калинкин. Нехорошо копаться в чужих судьбах, когда тебя об этом никто не просит. В полку, где он до этого служил, жену замполита звали «замполитихой», а жену командира полка «командиршей». Здесь почти все так же: и командирша есть, и начпродиха, а вот эту женщину с непроходящей синюшностью под глазами и ранними морщинами почему-то замполитихой не звали. И в глаза, и за глаза своим именем — Нина Ивановна.

— День вам добрый, — сказала она, увидев собравшихся уходить Калинкиных. — Извините, что не вовремя.

— Очень даже вовремя, — радушно улыбаясь гостье, ответила Лена. — День такой длинный — не знаешь, куда себя деть. Проходите! Мы угостим вас кофе.

— А у вас уютно. — Нина Ивановна прошла в комнату вслед за Леной, оглянулась. — Вы, Юра, должны быть благодарны жене за этот чудесный уголок.

— Шагаю в ногу со временем, Нина Ивановна. Вот звукоизоляцию с Леной соорудили, — указал Калинкин на ковры на стенах. — Машина по дороге проезжает — дома ни звука, труба позвала на охоту — не слышу, ну а на полеты меня и звать не нужно — ни одна звукоизоляция от их позывных не укроет.

— А мне любопытно, Юра, являешься ли ты на позывные Лены, когда она из звукоизоляции, как ты выразился, пыль выбивает?

— Разумеется, Нина Ивановна. Семейный человек обязан, куда денешься, осваивать домашние профессии. Лена может подтвердить, выбивала из меня неплохой получается. Между прочим, каторжная работа!

— Так уж и замучился? — с легкой иронией переспросила Нина Ивановна. — Глаза-то лукавят, ой лукавят!

— Он шутит, — заняла сторону Кортуновой Лена. — Дома он не переработает: помыть посуду его не уговоришь — не нравится, ковры скатать, чтобы полы помыть — что вы! — хоть не проси!

— Отказывается?

— Да нет, — замялась Лена, — не отказывается, но делает все с таким видом, что в другой раз и просить не будешь.

Нина Ивановна по-матерински ласково посмотрела на хозяйку.

— Пусть не покажется тебе странным, Лена, но мне порой становится жалко мужа, когда он в выходной день что-то делает по дому. Подумаю, сколько он на работе сделал за трудовую неделю, и отрадней становится видеть его лежащим на диване с газетой или книжкой, а еще лучше — знать, что он с товарищами на охоте. Он так хорошо себя чувствует после охоты! Так что с домашними делами лучше управляться самой.

Лена порывисто встала, звякнула кофеваркой на подносе и, ни на кого не глядя, раздраженно проговорила:

— Не завидую печальной женской участи — попасть в глушь и состоять при муже домработницей. Вот вы, Нина Ивановна, — Лена энергично повернулась к Кортуновой, — неужели вы не жалеете, что всю жизнь, как я слышала, прожили в местах, похожих на Красные Маки? Вы давно отвыкли от высоких потолков, вы разучились видеть людей по-настоящему модно одетыми, вы разучились ходить в туфлях на высоком каблуке и при первом случае поскользнетесь на паркетном полу театра. Я не боюсь работы, я выросла в деревне. Но ведь была у меня еще и мечта — увидеть город, ходить в театр, учиться. А теперь, сверяясь по вашей судьбе, ничего этого не будет!

— Лена! — запоздало предупредил Калинкин.

А Лена с непонятным упрямством смотрела то на мужа, то на Кортунову. Должно быть, в этот момент ей было безразлично, от кого услышать упрек за свою несдержанность. Какая-то неосознанная, необузданная ярость проснулась в ней и бешено рвалась наружу. И уже не было сил удержать ее…

Нина Ивановна сделала чуть заметное движение, чтобы встать, но, видимо, что-то удержало ее. Она заговорила тихо, ни на кого не глядя:

— Очень многое фильтруется временем. В молодости, попав с мужем в отдаленное от городов место, я плакала от скуки и безделья, от грязи на улице и от низкого потолка в старом армейском клубе. Трудно было привыкнуть ко всему этому бывшей горожанке. Но привыкла. И не столько привыкла, сколько поняла всю важность и значимость своей жизни не просто как домохозяйки, а необходимой опоры мужу — командиру и защитнику Родины. Приходилось и работать, но я никогда не забывала о той неразрывной цепочке, которая связывает меня, мужа, его самолет и небо. Эта цепочка как электрический провод: оборви его — и лампочка погаснет…

Нина Ивановна говорила медленно, часто прерывалась, словно вслушивалась в свой слабый голос, утонувший где-то в глубинах души. Никто не останавливал ее, не успокаивал, и она говорила уже не для Калинкиной — для себя, утверждаясь в верности своего, по-видимому, нелегкого жизненного пути.

— …Ночью выхожу из дома на аэродром — дождь льет, в темноте шаг ступить боюсь. А он в это время летает. Не каждому дано летать в такую погоду. Небо выбирает их, а с ними и нас. И я, чуть успокоившись, ухожу с аэродрома. Иду, а сама тайком думаю: какое счастье, что завтра выходной день!

Нина Ивановна помолчала, затем подняла наполненные слезами глаза и тихо, не прощаясь, вышла.

— Нина Ивановна! — метнулась вслед за ней Лена. — Нина Ивановна! Я же не хотела… Ну правда же, Нина Ивановна! — Она остановилась в коридоре и закрыла ладонями лицо…

ГЛАВА 8

Климачов, как никогда, готовился к полету на воздушный бой с подполковником Кортуновым. Он должен доказать, что не новичок в погонах авиатора, а боевой летчик. «Прожженный истребитель», как называли замполита в полку, не терпел медлительных атак с зачетными очередями по цели и умел ценить точность и стремительность. Много великолепных летчиков, мастеров воздушного боя, вырастил он. При разборах полетов Кортунов умел подбирать краткие и точные выражения, избегая обидного нравоучительного тона. И его понимали как никого в полку. Иной раз полетит с кем-нибудь на проверку техники пилотирования, промолчит весь полет, а на земле, зная, что летчик еще в полете сумел исправить свои промахи, глянет на него, ожидающего «накачку», покурит и скажет:

— Ну как, понял?

— Понял…

— Ну раз понял, лети самостоятельно. — Повернется и словно нехотя побредет к следующей спарке, где его уже ждут для очередного контроля.

Климачов не боялся лететь с ним. Только очень уж не хотелось показаться слабаком, каким стали считать его многие в полку. Облокотись на крыло, Иван всматривался в небо, покрытое редкими белыми шапками облаков. Аэродром гудел и грохотал, взметывая к небу тучи пыли. Аэродром работал. Быстрые реактивные машины уходили в полет, возвращались с задания, заруливали на заправочную линию, где их поджидали пропахшие керосином техники. Час назад Климачов вернулся с полигона, распахав снарядами меловые силуэты бомбардировщиков. Руководитель полетов с похвалой отозвался о его атаке по наземной цели:

— Хорошо поработал!

Климачов уселся под крылом самолета и стал рассматривать карту района полетов. Скоро должен подойти Кортунов, минут через двадцать согласно плановой таблице он летит с ним на воздушный бой. Но кортуновского самолета на стоянке пока не было видно. По всей вероятности, Кортунов был в воздухе. Можно несколько минут отдохнуть, расслабиться. Климачов вспомнил, что прошло уже несколько дней, как он получил письмо от жены, а ответить так и не собрался. Все откладывал со дня на день, мысленно оправдываясь нехваткой времени. Ведь она не виновата, что в его жизнь опять вошла Лена, с которой он, казалось, расстался навсегда. Он даже не набрался смелости сообщить жене о новой квартире. А у нее скоро будет ребенок. Его ребенок… Как ни странно, в своих письмах она всего лишь раз упомянула об этом и больше ни слова. Как будто для него, Климачова, рождение ребенка было не событием, а будничным явлением. Видимо, она обижена, что он сам не проявляет особого интереса. И вообще, ее сдержанные письма настораживали, заставляли думать, что она о чем-то догадывается и терпит его только ради будущего ребенка…

— А ты как на курорте, — прервал его размышления голос Можерова. В противоперегрузочном костюме, в подшлемнике с темными потеками пота Можеров уселся под крыло рядом с Климачовым. — А я налетался сегодня вот так! — И показал ладонью над головой.

— Много запланировали?

— Представляешь, одни маршруты! — возмущался Можеров. — Хотя бы одним полетом на пилотаж разбавили.

— Обогнал ты меня. На малых высотах ходишь, — с грустью сказал Климачов и с некоторой завистью посмотрел на Можерова. — Ты вот злишься, а у тебя что ни полет — отличная оценка, фигуры высшего пилотажа не хуже «старичков» крутишь. А я отлетаю по маршруту на «отлично», а на КП меня Белогуров дожидается, с третьего разворота при отличной видимости на посадку заводит. Попробуй промахнуться, сядь с перелетом или с недолетом! Ну и стараюсь вовсю, а в результате расчет на посадку — хуже некуда, за весь полет уже не та оценка.

— Тебе проснуться надо. А проснешься — за тобой никому не угнаться. Ты чего сидишь?

— Кортунова жду.

— Смотри, он тебе хвост прижмет!

— Мне не привыкать.

Из-за самолета показался Кортунов.

— По заданию все ясно?

— Вроде все, товарищ подполковник.

— Все или вроде?

— Все.

— Тогда садись, полетим. — И направился к своему истребителю.

Через несколько минут пара, ведомая Кортуновым, с ревом ушла в голубую высь.

Находясь на земле, Климачов никак не мог справиться с волнением, но, почувствовав управление, с каждым километром набранной высоты обретал уверенность в своих силах. Сохраняя боевой порядок пары, он следил за воздушной обстановкой и вел визуальную ориентировку. В любой момент по приказу ведущего Иван должен занять его место и вывести истребители к цели или на аэродром.

Климачов прислушался к равномерному свисту двигателя — ровно работает, посмотрел на алые пятиконечные звезды на крыльях. Он всегда это делал перед самыми ответственными минутами полета: короткий взгляд на звезды как бы настраивал его на победу.

Под самолетом мелькали редкие облака, земля проплывала медленно: сказывалась высота.

— Восемь шестнадцатый! — услышал Иван голос Кортунова в наушниках гермошлема. — Приготовиться к бою!

Климачов еще раз бегло осмотрел приборы, проверил давление в гидросистеме, возможно, придется пользоваться тормозными щитками, а то и посадочными: все в порядке. Он занял исходную позицию для первой атаки, доложив ведущему:

— Я — восемь шестнадцатый! К бою готов!

— Атакуйте!

— Атакую слева!

Климачов, не медля ни секунды, бросил истребитель в первую атаку, с которой и завяжется воздушный бой. Он хотел сразу же поймать самолет «противника» в светящуюся сетку прицела, но не хватило рулей. Кортунов ускользнул, как ускальзывает из рук крупная сильная рыба, пойманная неопытным рыбаком.

Истребитель замполита вошел в крутой вираж, и Климачов смог подойти к нему довольно близко. От виража на максимальных перегрузках в глазах заплясали желтые круги.

«Еще этого не хватало! — недовольно подумал Иван. — Но почему истребитель Кортунова делает вираж с меньшим радиусом?»

Климачов нажал на кнопку выпуска тормозных щитков, однако истребитель продолжало тянуть во внешнюю сторону, и он никак не мог поймать самолет ведущего в сетку прицела. Еще несколько секунд — и скажутся последствия такого ухода. Кортунов зайдет ему в хвост, а он не успеет сделать ни одной прицельной очереди!

«Посадочные щитки!» — мелькнула мысль, сто раз обдуманная на земле. И вот они, радостные мгновения! Самолет Кортунова на две-три секунды вписался в сотку прицела! Короткая очередь из фотокинопулемета была точной!

— Ага! Попался! — закричал Климачов во всю силу легких, ощущая, как напряженная дрожь истребителя жесткими волнами перекатывается по его мышцам. Ему хотелось кричать и петь от радости.

Самолет Кортунова вошел в переворот и стремительно понесся к земле. Климачов цепко держался в хвосте, пытаясь вновь и вновь, но пока безрезультатно, поймать самолет Кортунова в прицел. И все же, когда в верхней точке мертвой петли он потерял скорость, Климачов на грани срыва в штопор сумел-таки взять его в прицел и нажал на гашетку. Есть! Он уже торжествовал победу: ведь две такие очереди в воздушном бою с одним из лучших летчиков полка кое-что значили.

— Хорошо, восемь шестнадцатый! — похвалил Кортунов. — Возьмите курс восемьдесят градусов!

— Понял — восемьдесят!

У Климачова перехватило дыхание, а с разгоряченного лица не сходила улыбка. Он ликовал! Он чувствовал себя летчиком!

Кортунов часто оглядывался назад и следил за маневрами Климачова. Как ни уворачивался он из-под атак, истребитель лейтенанта продолжал цепко держаться в хвосте. Уйти от прицельных очередей Климачова для него не составило бы большой трудности, но это лишнее — пусть парень поверит в себя. Он сегодня молодец, показал поистине истребительскую хватку и цепкость.

«Вот репей, — тепло подумал о нем подполковник. — А еще Вадим говорил — не будет из него толка. Куда ж толковей!..»

— Ноль четвертый! Атакую слева! — услышал Климачов и подумал: «Атакуй! Атакуй! Я вам не позволю, уважаемый замполит, любоваться моим хвостом!» Он бросил истребитель в переворот, не выводя из пикирования, крутнул неправильную «бочку» и с силой потянул ручку на себя: самолет мощно полез вверх. В глазах снова потемнело. Щеки под действием огромных перегрузок провисли, отяжелевшие веки закрылись сами собой — не разодрать. Скорость стала падать, снизились перегрузки, постепенно возвращалось зрение.

В верхней точке петли Климачов вывел самолет в горизонтальное положение и снова сорвал его в пикирование. Выполнив во время пикирования ложный вывод, он продолжал камнем приближаться к земле. Климачов видел, как быстро она надвигалась на него, вспухала, как хорошее тесто на дрожжах. От неистовой скорости мелко тряслись крылья истребителя.

«Догони-ка, товарищ подполковник!» — радостно твердил Климачов и с предельным усилием потянул на себя ручку управления. Кровь отхлынула от головы, снова желтые круги, серые мушки, снова темнота в глазах. Не помогал и противоперегрузочный костюм. «Не угонишься, старый волк, за молодым!..»

Кортунов в это время, создав самолету крен в пятнадцать градусов, ходил по большому кругу вдоль границ зоны пилотирования и внимательно наблюдал за истребителем Климачова, готовый каждую секунду указать летчику на опасные ошибки.

«Дает прикурить небу, вертун семихвостый!» — недовольно подумал Кортунов, но замечание Климачову по радио делать не стал. Истребитель Климачова находился на расстоянии около двух километров, начинать атаку с такой дистанции было бы тактической ошибкой, но Кортунов все же нажал кнопку передатчика:

— Я — ноль четвертый! Атакую справа!

Кортунов по-прежнему продолжал полет по большому кругу. Он хорошо видел, как истребитель Климачова заметался в каскаде фигур высшего и сложного пилотажа. От неимоверных перегрузок с крыльев его самолета белыми полотенцами срывались потоки сжатого воздуха.

«Вот вояка! Того и гляди заклепки у самолета повыскочат! — поморщился замполит. — Абсолютно не видит, что у него за хвостом творится. Фигурист балетный!»

— Восемь шестнадцатый! Конец боя!

— Понял — конец боя!

— Ну и молодец, что понял. Видишь меня?

Климачов осмотрел переднюю и заднюю полусферы, но самолета Кортунова нигде не заметил. Куда он мог скрыться? Возможно, замполит отвернул в сторону солнца, не выдержав перегрузок? Что ж, и это не исключено. Самолет не разбирает, кто сидит в кабине, лейтенант или генерал, он подчиняется твердым и умелым рукам.

— Восемь шестнадцатый! Я справа, сзади, над вами. Пристраиваюсь. Ведите пару на аэродром.

Не успел Климачов вглядеться в указанную сторону, как самолет Кортунова будто вырос из ничего и занял место ведомого в боевом порядке пары. И только теперь Климачов понял, как по-школярски он вел воздушный бой.

«Сколько раз Калинкин говорил — в воздушном бою прежде всего нужна осмотрительность. Будь это настоящий бой, — меня сбили бы в два счета! Я даже приборной доски не видел!..»

После посадки Климачов неохотно покинул кабину истребителя и понуро направился к Кортунову получать замечания.

— Товарищ подполковник…

— Одну минутку, — перебил его Кортунов. Он расписался в книге приема и сдачи самолета, похвалил техника за безотказную работу материальной части и только тогда взглянул на Климачова. Тот смотрел на него с нескрываемой тревогой — ведь потеря ведущего равносильна предпосылке к чрезвычайному происшествию.

На бронзовом лице лейтенанта остывала испарина.

— Летаешь ты неплохо, и я не удивлен, — начал Кортунов. — Смело, уверенно и… как умеешь. Так ведь мы с тобой договаривались? Помнишь?

— Помню…

— Но смелость, решительность в действиях и грамотное владение истребителем — это еще не все для боевого летчика. — Кортунов помолчал, а потом неожиданно спросил: — Прицельные очереди сделал?

— Да. Две… но за первую очередь не совсем уверен: из трудного положения вел стрельбу.

— В современном бою самая важная первая очередь, а вторая может пойти в тебя с вражеского истребителя. Ты же после первой атаки почти наверняка проскочишь цель и подставишь себя под прицел противника. — Кортунов достал пачку папирос, но закуривать не стал. — Первая половина боя мне понравилась. Особенно твой маневр на вираже. Прекрасен! Из трудного положения стрелял? Хорошо! Настоящий враг легко свою спину под снаряды не подставит. Ну а другая половина… Почему? Как ты думаешь?

— Товарищ подполковник, как вы оказались в конце воздушного боя так далеко от меня? Я же не заметил вас рядом…

— Я не атаковал тебя.

— Как «не атаковал»?! — с удивлением воскликнул Климачов. — Что я, не слышал команды: атакую слева, атакую справа!

— Правильно. Я подавал команды об атаке. Но тебе бы не следовало после них необдуманно показывать цирковое представление.

— Товарищ подполковник! — снова воскликнул Климачов. — Но где же вы были в это время?

— Мне оставалось наблюдать за тобой с безопасного расстояния, — развел руками замполит.

Климачов почувствовал, как загораются щеки, наливаются жаром. Какой же он летчик! Ни разу за воздушный бой не оглянулся назад! А стоило хотя бы раз оглянуться — и хитрость замполита была бы разгадана.

И лейтенант подавленно опустил голову.

— При всех недостатках воздушный бой ты провел все же хорошо. Запомни, Климачов, одну из главных заповедей воздушного боя: ни на секунду нельзя терять из поля зрения самолет противника. Иначе будешь побежденным.

Климачов тоскливо посмотрел на Кортунова и ничего не сказал. Кортунов тоже молчал, затем переложил гермошлем из правой руки в левую и посмотрел на небо.

— На рыбалку завтра поедешь?

— Нет, не люблю рыбалку. Терпения не хватает.

— Шаль, — ответил Кортунов. Было непонятно, сожалеет ли он, что так нетерпелив Климачов в рыбацком деле, или просто из-за того, что не едет на рыбалку. — Жену вызвал?

— Сегодня телеграмму пошлю.

— Вот и хорошо. Вот и ладно. Ну что ж, иди отдыхай. — Замполит пожал руку Климачову и тотчас почувствовал, как все тело наливается усталостью…

Перед дверью своей квартиры он остановился, чтобы хоть немного успокоить неприятный зуд в ногах — ныли старые раны, полученные при аварии самолета. Кортунов хотел по привычке нагнуться и потереть натруженные икры, но, услышав шум шагов на лестничной клетке, стараясь не показывать усталости, вошел в квартиру. Возле открытого окна, выходившего на аэродром, стояла жена.

Нина Ивановна оглянулась, внимательно посмотрела в лицо мужа и укоряюще сказала:

— Ты снова много летал.

— Ну что ты, Нина! Больше положенного медицина не позволит.

— Тебе бы и поменьше можно, — глядя в осунувшееся лицо мужа, озабоченно проговорила Нина Ивановна. — Поберег бы себя, немолодой уж. Скоро на пенсию.

— Сынишка где?

— Где ж ему быть? На улице футбол гоняет. Я ему по контрольной сегодня двойку поставила, при всем классе ошибки его разобрали. Так ему, видишь, не понравилось, демонстрацию устроил! Поговорил бы ты с ним.

— Пусть играет. Не стоит отчитывать по этому поводу. Поставь еще одну двойку — и кончится демонстрация.

— Если заслужит.

— Разумеется.

— Иди на кухню, умойся. Я воды нагрела.

Освежившись, Николай Васильевич подошел к жене.

— Хотел сегодня на рыбалку сходить, да расхотелось.

— Обойдешься без рыбалки, этот выходной с семьей побудешь. То рыбалка, то мероприятия — совсем тебя дома не вижу! — добродушно заворчала Нина Ивановна.

— Будто ты на своей работе в школе обходишься без мероприятий.

— Не обхожусь, конечно. Но завтра — никуда.

— Никуда так никуда. — Николай Васильевич сел на диван и стал разбирать газеты. Он бегло просматривал страницы и, отыскав нужное, читал. Читал долго, низко склонившись над газетными колонками, лицо его то оживлялось, то хмурилось. В дверь постучали.

— Войдите.

Пришел Белогуров.

— Не помешал?

— О чем говоришь, Вадим. Проходи! — гостеприимно пригласила Нина Ивановна с доброй и печальной улыбкой. Белогуров знал: не всегда так печально улыбалась Нина Ивановна. Он прожил в дружбе с этой семьей много лет, Помнит и тот случай, когда Кортунов, спасая новый реактивный истребитель, рискуя жизнью, посадил его на хлебное поле. В тот день кто-то переусердствовал, пустил слух по гарнизону, будто Кортунов разбился. Кортунова, тяжело раненного, увезли в госпиталь, а за ним пришлось увезти и жену.

Белогуров повесил фуражку на вешалку и подсел к Кортунову.

— Читал? — указал Кортунов на небольшую корреспонденцию.

— По радио слышал. Что ж, нужно будет — поможем.

— Вадим, — прервала беседу друзей Нина Ивановна, выйдя из смежной комнаты, — посмотри, какую картину написал Николай. Не правда ли, она чем-то привлекает? — В ее глазах светилась гордость за мужа.

— А ничего, — искренне похвалил Белогуров, любуясь пейзажем с перелетными птицами. — Что-то есть от Левитана и Шишкина. Но есть и Кортунов. С натуры писал?

— По памяти. Ульяновщина моя…

— Мне кажется, эта картина у тебя самая лучшая. Душа в ней есть.

— Может быть, — задумчиво сказал Кортунов, — родина… Вот выгонят на пенсию — сад возле дома разведу, а в саду высокую вышку поставлю. Буду с ребятишками модели самолетов строить и с вышки той запускать. Буду в небо с той вышки глядеть на своих последышей: как они пути-дороги прокладывают.

Николай Васильевич говорил с таким наплывом грусти, с такой тоской, что у Белогурова защемило в груди. Он-то хорошо понимал, что значила авиация в жизни Кортунова.

Николай Васильевич помолчал немного и добавил:

— Смерти не боюсь так, как пенсии!

— Не все с нами уйдет, Николай, — стал успокаивать Белогуров. — Кое-что и останется. Многое останется.

— Если бы не так — зачем жить? — ответил Кортунов и неожиданно спросил: — Послушай, Вадим, за что ты так невзлюбил Климачова?

— Я никогда не любил бесперспективных летчиков. И теперь постараюсь доказать: место Климачова — на земле, в этом меня разубедить трудно. Ты часто говоришь — больше доверяй. А ты попробуй определи, кому и сколько этого доверия отмеривать!

Кортунов встал, прошелся по комнате — от двери к окну, от окна к двери — и остановился перед Белогуровым.

— На то мы и командиры, чтобы определять.

— С тобой нельзя не согласиться. Ну вот доверил я Климачову, а он ограничительные фонари на посадочной полосе разбил, самолет повредил.

— Самолет легче отремонтировать, Вадим, а вот случись кому-нибудь из нас неокрепший характер сломать — с таким ремонтом не каждому справиться. Поломка может стать и непоправимой.

— Ломается слабое, Николай, тебе об этом не мешало бы помнить. А Климачов — натура шаткая, не знаешь, чего и ожидать от него.

— Уж очень осторожный ты стал в последнее время, — заметил Кортунов. — И молодежь почему-то боится тебя. А нас прежде всего не бояться должны, а уважать.

— Верно говоришь — строгость к молодежи у меня особенная. Но чтобы осторожничал? — И Белогуров скептически покачал головой.

— Ты не надувай губы, как мальчик. Никто тебе, кроме друга, о коварном крене не подскажет.

Белогуров избегал взгляда Кортунова.

— Я уверен в одном — авиация обойдется без Климачова. Летает слабо. К тому же морально не очень-то… Майор Ушаков как-то ночью возвращался с аэродрома, увидел жену Калинкина, она из степи шла, а за ней на некотором расстоянии твой подопечный Климачов. Вот такие, товарищ замполит, факты. А ночка темная была, Калинкин в дежурном звене службу нес.

Кортунов помрачнел.

— Да и я встречал его в райцентре с женой Калинкина, — продолжал Белогуров. — И что-то они уж очень оживленные были! И не подумаешь, что мало знакомы. Как ты смотришь на это?

— Мало ли с кем мы любезны при встрече. Я буду стоять за него, пока у меня есть на это основания.

— Я тоже буду стоять. Вместе с тобой. Но ради чего? Он непонятный, скрытный, что ли, человек. В нем что-то есть…

— Вот именно, — перебил Белогурова Кортунов, — чего мы оба с тобой не знаем.

— Узнаешь, когда из-за него на весь полк ЧП ляжет! Лучше оставим этот разговор, не для того я к тебе пришел.

— Да, ты же с новостью. Выкладывай.

— Скоро самолеты новые получать будем.

— Они у нас и так новейшие.

— Нравится тебе сегодня перебивать, замполит! — шутливо заметил Белогуров. — Новые самолеты — для нового профиля работы полка. Станем мы теперь истребительно-бомбардировочным полком.

— Так и не уйду на пенсию просто истребителем. Трудная задачка для нас, Вадим. И все же с новостью этой мог бы и повременить. Не к спеху, новость не из приятных…

В дверь постучали.

— Войдите, — отозвался Кортунов.

Пришел солдат, нерешительно затоптался у порога и приложил ладонь к козырьку фуражки.

— Товарищ подполковник, — обратился он к Кортунову, — мы пьесу поставили. Сегодня генеральная репетиция. Комитет комсомола просит вас присутствовать.

— Хорошо, я приду.

Когда солдат вышел, Белогуров заметил:

— Могли бы и без тебя обойтись.

— И обойдутся. Но зайти не помешает.

— Вот вечно так, — возмутилась Нина Ивановна, — только придет с работы — и уходит.

— Я скоро, Нина, — ответил Кортунов.

— Знаю твое «скоро», — с обидой сказала Нина Ивановна, закрывая дверь за мужем и Белогуровым.

И вот опять в комнате тишина. Как надоела она Нине Ивановне! Она не любила тишину в доме, она ненавидела ее за то, что в ней всегда таилось тягостное ожидание мужа с работы, с полетов. И хотя в комнате и на улице было тепло, Нина Ивановна зябко накинула на плечи шерстяной платок и стала складывать газеты, оставленные мужем на диване.

ГЛАВА 9

За час до начала репетиции танцевального кружка Климачов пришел в пустой клуб, закрыл занавес, чтобы отгородить зрительный зал от сцены, и в нетерпеливом ожидании зашагал по чисто вымытым доскам. Слабый электрический свет от маломощной лампочки под потолком едва достигал пола, и на сцене затаился полумрак, который бывает в теплый летний вечер.

Непривычная тишина в зале и тусклый свет усиливали чувство беспокойства.

Чуть слышно стукнула входная дверь. Климачов резко повернулся на шум, сделал несколько настороженных шагов к ступеням в зал и остановился. Край зеленого занавеса отогнулся, и на сцену, пугливо озираясь, взбежала Лена Калинкина. Заметив Климачова, она будто бы обрадовалась, что он один.

— Все-таки ты пришла, — с какой-то предрешенностью проговорил Климачов. И было неясно, рад он или эта встреча тревожит его.

Климачов помог Лене снять плащ, мельком подумав, что перед ним совсем не та девчонка, которую он знал в школе, а похожая на нее женщина в строгом сером костюме, с высокой прической, которая делает ее немного надменной и чужой.

— Ты считаешь, это нормально?

— Возможно, если, конечно, ты не назовешь прошлое детством, — сказал Климачов и посмотрел прямо в глаза Лене. Она не отвернулась, не смутилась, лишь уголки губ дрогнули и замерли на секунду.

— А ты не изменился, — тихо ответила Лена, — такой же упрямый и безрассудный. И ничего не хочешь признавать. В нашей жизни многое изменилось.

— Да, ты права. Сложную формулу задала она, — чуть раздражаясь от спокойной рассудительности Лены, сказал Климачов.

— Но я и в школе не любила сложных формул, да и теперь я к ним еще не привыкла.

— Можно подумать, что я могу поделиться с тобой жизненным опытом.

— Мне кажется, он уже ни тебе, ни мне не поможет. Лучше расскажи, как у тебя на службе.

— Служба как служба. Мой самолет всегда со мной, — хмуро ответил Климачов, догадываясь, что Лена не расположена разговаривать об их прошлых отношениях. Да и настоящих. Сказала об этом, как диктор о погоде, не испытав и малейшего волнения.

— Однажды я подумала, что в этот край ты попал не случайно…

— Ты недалека от истины. — Климачов подошел ближе к Лене, и тень, лежавшая на ее лице, отступила и открыла глаза, большие и грустные. Он в растерянности стоял перед ней и нервно крутил пальцами верхнюю пуговицу на тужурке. — Я лишь сейчас, в эту минуту, представил себя неудачливым пассажиром, который догоняет последний вагон поезда, уже набравшего скорость. И чем дольше длится это неравное состязание, тем заметней увеличивается между нами неодолимое пространство из километров и времени. И ты уехала с этим поездом, не захотела сойти, когда он тронулся.

— Я никого не видела, кто бы бежал за моим поездом.

— А теперь?

— Теперь нас четверо.

Климачов вспомнил о жене. Лена заставила вспомнить. Валя вдруг встала рядом с ним, встала зримо и неотступно. И что казалось странным, ни укора во взгляде, ни отчаяния, лишь молчаливое ожидание в глазах. И Климачов подавленно отвернулся и отступил к занавесу.

— А еще я хотела тебе сказать, ты обычно был верен своему слову, — задумчиво, словно решая какую-то трудную задачу, проговорила Лена. — Я приходила в тот вечер на речку… Было темно и страшно.

— Я… я тоже приходил. Видел тебя. Ты верно сказала — было темно и страшно.

Лена, почти неслышно ступая по серому дощатому полу, подошла к Ивану и остановилась, откровенная и беззащитная в своем душевном порыве. Ее теплые робкие пальцы легли ему на висок и медленно заскользили по щеке.

В это время послышалось тяжелое буханье шагов по ступеням сцены. Оглянувшись, Климачов заметил, как колыхнулся занавес. В зале громыхнуло неосторожно задетое кем-то кресло. Поспешно отдернув край пропыленного плюша, Климачов увидел знакомый затылок Калинкина под голубым околышем фуражки, который тут же исчез за входными дверями. Он даже засомневался: был ли здесь Калинкин, или ему просто почудилось?!

Климачов метнулся к выключателю, и сцена наполнилась ослепительно ярким светом. На секунду зажмурившись, он с отвращением подумал о своей трусливой суетливости. Особенно бесил его насмешливый, как показалось, и совершенно спокойный взгляд Лены. Может быть, она ничего не заметила? Ну конечно, она же слышала только шум шагов, еще не зная, кому принадлежат они.

— Что же ты… Иди встречай свою самодеятельность, — кивнула Лена в сторону занавеса, за которым Климачов и на самом деле услышал голоса и гулкий топот ног.

Щурясь от яркого света, на сцену одним прыжком ворвался, на лету распахнув занавес, Виктор Можеров.

— Гаси прожектора — девчата идут! Сценарий о любви разыгрывать будем!

— А где ваше «здравствуйте»? — кокетливо спросила Лена.

— О, Елена Павловна! Тысячу извинений! Для вас дважды, нет — трижды мое здравствуйте. Я же вас так люблю — задохнуться можно!

— С каких это пор, любопытно узнать?

— Как выяснил, что вы жена командира. Я всех жен командиров люблю! Почему? Об этом скажу без свидетелей. Ого, сколько вас! — воскликнул Можеров, оглянувшись на подошедших участников художественной самодеятельности, затем широко расставил руки, словно пытаясь обнять всех. — Берите меня, девчата, кто справа, кто слева! Не то запла́чу!

— С Соней разрыдайся! — намекнул кто-то. Видимо, его встреча с Соней при свечах не осталась не замеченной в гарнизоне. Соня напряженно посмотрела на Можерова: что-то он ответит?

— А по какому поводу рыдать мне с Соней? — с бесхитростной улыбкой ответил Можеров. — У нас не то настроение. Соня, у тебя остался грушевый сок? — заговорщицки подмигнув, спросил он.

— Остался…

— Прекрасно! Ровно через неделю я принесу к нему что-нибудь покрепче и мы вдвоем отметим твой день рождения. Будем петь, плясать, а за окном пусть рыдают. Согласна?

— Там видно будет, — неопределенно ответила Соня и благодарно посмотрела на Можерова, стараясь понять, шутит он или говорит правду. Неужели он не из простого любопытства спрашивал ее на днях, когда она будет отмечать свой день рождения? Кажется, он действительно не шутит.

— Климачов, возьми меня в свою компанию, — попросил Можеров. — Народ у вас в самодеятельности веселый, все парочками. Меня это устраивает.

— Тебя, конечно, устроит, да нас не очень, — ответил Климачов, — тяжеловат для танцора, за музыкой не угонишься.

— Не гожусь, значит.

— Потом поговорим, Виктор, сейчас некогда, с репетицией затянули, — попытался отговориться Климачов. — Начинаем! Баянист, музыку!

Когда круг танцоров разомкнулся и Климачов выпрыгнул на середину для сольного танца, Можеров не удержался, шагнул за ним, да еще ногой притопнул.

И разгулялась пляска! Совсем не так пошла, как думалось! Лена, улыбаясь, отступила к занавесу и с восторгом смотрела, как со случайным выходом Можерова по-иному закрутился русский перепляс.

И пол проломлю,

Потолок проломлю!

Докажу Кортунову,

Как я тещу люблю!

— Вели-колепно! — с трудом выдохнул Климачов, выписывая по кругу присядку с разворотом. И вдруг остановился, словно ударился обо что-то. Галлюцинация? На краю сцены стояли рядом две улыбающиеся женщины, очень похожие друг на друга. Он бы еще поверил, что ему почудилось, но возле одной из них стоял чемодан…

— Валя!

Все еще не до конца поверив в появление жены, Климачов ощутил вдруг радостное волнение. И это чувство стало для него как открытие.

Лена с немым удивлением смотрела то на Климачова, то на незнакомую женщину и наконец поняла.

— Жена приехала? — Лена усмехнулась и обратилась к Вале: — Надолго к нам?

— Навсегда, — с некоторым удивлением ответила Валентина.

— Вы уверены в этом?.. — Лена хотела что-то еще сказать, но запнулась и, бросив: — Простите!.. — поспешно отошла. Климачов оторопело смотрел ей вслед, потом молча взял чемодан жены и, не сказав ни слова, пошел к выходу.

На улице стояла удивительная вечерняя тишина, и, наверно, поэтому так отчетливо продолжал звучать в ушах взволнованный голос Лены: «Вы уверены в этом?..»

— Кто эта женщина? — после недолгого молчания спросила Валя. Климачов уловил в ее дрогнувшем голосе тревогу.

— А что?

— Да так. Злая какая-то, недобрая.

— Не злая она, — вырвалось у Климачова.

Валя остановилась.

— Ты давно ее знаешь?

— Мы из одного села. — Иван поставил чемодан. Он понимал, что поступает жестоко, омрачая эту минуту встречи, но и молчать не мог, разговор застал его врасплох.

— И ты… Как ты к ней относишься?

— Мы были друзьями… — неуверенно начал Климачов. Ему показалось, что Валя сейчас заплачет, и он с наигранной веселостью закончил: — Разве ты не видишь, как я рад твоему приезду?!

ГЛАВА 10

Калинкин шел к своему истребителю мрачный, тщетно пытаясь отогнать невеселые мысли. Уж лучше бы ему не заглядывать вчера в клуб!

Возле домика, где летчики проходили предполетный медицинский осмотр и подгоняли противоперегрузочные костюмы, Калинкина встретил майор медицинской службы Иванитский.

— Вид у вас… Не больны? — спросил он, пристально всматриваясь в необычно бледное лицо капитана, и предложил зайти для повторного осмотра.

— Меня же осматривали, — запротестовал было Калинкин.

— Ничего страшного, еще посмотрим, — успокоил Иванитский, — разденьтесь по пояс.

Иванитский несколько раз придирчиво измерил давление крови, долго прослушивал и простукивал грудь, считал пульс, кося взглядом на секундомер, пока наконец с неудовольствием и сомнением не заключил:

— М-да… по объективным данным со здоровьем порядок. Спали хорошо?

— Семь часов без перерыва лежал, — неопределенно ответил Калинкин, радуясь, что все же сумел вырваться из чутких медицинских рук.

— А вам не мешало бы и восемь, — сурово заметил Иванитский и заглянул в плановую таблицу полетов, уточнив у Калинкина: — На разведку летите?

— На разведку.

— Один?

— В паре с Климачовым. На малой высоте… Так что кислорода больше чем достаточно.

— Так-так, — все еще раздумывая разрешить или запретить вылет Калинкину, проговорил Иванитский. — В случае малейшего ухудшения самочувствия прошу немедленно возвращаться.

Перед полковым построением Калинкин подошел к Климачову и, с трудом скрывая раздражение, поздоровался.

— По заданию все ясно? — спросил он, глядя прямо в глаза Климачову. Тот не выдержал взгляда и отвернулся.

«Выходит, глубоко вспахано, — все больше озлобляясь, подумал Калинкин. — Этот, если прав, морду не отворотит!..»

— Повторяю, — Калинкин раскрыл полетную карту, — на участке Снежное ущелье — Черные скалы предполагается базирование ракет. Наша задача — обнаружить их.

— Понял.

Через полчаса пара истребителей, оторвавшись от аэродрома, стремительно набирала скорость. Под крыльями самолетов лениво покачивалась степь. Из-за огромной скорости она виделась буро-зеленой и почти идеально ровной, как аэродром. Впереди по курсу надвигались невысокие торы. Где-то там, в долине заплутавшейся в горах речки, и притаились ракеты. Калинкин до рези в глазах всматривался в гористую местность и изредка бросал взгляд на ведомого. Тот уверенно держался в строю. Лысые вершины, казалось, сами торопливо бежали навстречу истребителям. Калинкин заметил блеснувшую в лучах солнца речку и подправил курс.

— Я — восемь шестнадцатый! Впереди справа речка! — услышал Калинкин доклад ведомого.

— Вижу.

Пара истребителей низко стелилась над горами, едва не касаясь вершин. По узкой долине речки петляла дорога. Сосредоточенный взгляд Калинкина останавливался то на приборах, то на земле, то на ведомом. Рядом с дорогой он заметил бледно-серые продолговатые пятна. Что это? Может быть, стартовые площадки для ракет или выступившая соль? Лишь на долю секунды мелькнула плохо замаскированная серебристая сигара ракеты.

«Вот вы где!» — обрадовался Калинкин и посмотрел на карту, чтобы зрительно зафиксировать на ней место расположения ракетных установок.

— Восемь пятнадцатый! — снова докладывал Климачов. — Под нами «рябчики»!

— Вижу.

«И здесь преуспеть старается! Широкая натура!» — с неприязнью подумал Калинкин и ввел истребитель в разворот: горы с речкой опрокинулись и стали быстро убегать под левое крыло. Ведомый безошибочно выписывал все действия ведущего.

Выполнив задание, истребители взяли курс на аэродром. Калинкин расслабился, пошевелил затекшими от привязных ремней плечами и покосился на ведомого: «Прилип намертво!»

И вновь мучительная ревность охватила его. До ломоты в пальцах зажал он ручку управления и вдруг качнул крыльями — сигнал подойти поближе. Вот сейчас, стоит только резко дать педалями управления вправо, и самолет Климачова попадет в сокрушающую выхлопную струю реактивного двигателя и будет брошен бескрылым куском железа на молчаливые горы…

Калинкин съежился, вжался в сиденье, словно хотел избежать столкновения с чем-то неминуемо гибельным, и тут же почувствовал неприятный холодок страха и презрения к себе. «Как я мог подумать о таком! А как же летать? В одном звене с ним, постоянно чувствуя его на хвосте? Как учить его? Но ты же учишь! До скрипа в зубах, но учишь».

Он поспешно поднял руку и несколько раз сделал отмашку ведомому — отойти подальше. Тот понятливо кивнул, Калинкин с облегчением вздохнул и попытался вытереть пот со лба, но ладонь лишь скользнула по стеклу гермошлема.

— Я — восемь пятнадцатый, задание парой выполнил. Возвращаюсь на аэродром.

— Понял вас, восемь пятнадцатый, — услышал Калинкин довольный голос руководителя полетов, голос, вновь связавший его с тем миром и теми людьми, от которых он на несколько минут так предательски отрешился…

А эфир гудел, потрескивал атмосферными помехами и колотил в наушники разноголосьем. Подлетая к аэродрому, Калинкин стал внимательно следить за воздухом: сюда, словно корабли в гавань, со всех направлений слетались истребители, отдыхали несколько минут на земле и снова уходили на задание. В такой воздушной карусели немудрено и столкнуться.

Калинкин зарулил на заправочную линию, выключил двигатель и долго не открывал кабину, наслаждаясь тишиной и легкой усталостью. Слышал, справа подрулил самолет Климачова, но все не решался взглянуть в ту сторону. Не спеша он покинул кабину, не оборачиваясь, направился к стартовому домику отдыха. Но не успел сделать и нескольких шагов, как его остановил голос Климачова:

— Разрешите получить замечания?

Калинкин оглянулся и увидел вытянувшегося по стойке «смирно» Климачова.

— Нормально, — буркнул капитан и добавил: — Готовься к следующему полету.

Этот следующий был через час. На бомбометание с малых высот в паре с капитаном Калинкиным. Времени для отдыха вполне достаточно. Можно выпить стакан горячего какао, сыграть партию в шахматы или подремать в мягком удобном кресле. По негласному уговору курение в стартовом домике запрещалось, а вот табличку «Просим соблюдать тишину», прикрепленную на видном месте, над дверью, всячески игнорировали или просто не замечали. Порой здесь стоял такой шум, что старший врач полка приходил с КП утихомиривать летчиков. «Опять эти анекдотчики!» — незлобиво ругался он.

Климачову хотелось побыть одному, и, прихватив планшет с полетными картами, он пошел на край аэродрома.

Скоро на бомбометание, думал Иван, бомбы под крылышки — и на полигон. Правда, не так легко попасть в цель с истребителя подвешенными под крылья бомбами. Кортунов говорил, скоро пришлют новые истребители-бомбардировщики, а пока на этих управляться надо. Почти на глазок. Попробуй попади! А Калинкин из последних сил держится… Знает, наверное, обо всем. Теперь постарается вытряхнуть его из звена или вообще из полка в транспортную авиацию, тем более ведомый сейчас далеко не в блестящей форме, не как в училище. Кому нужен такой летчик! Но почему так? Полеты сложные? Не настолько, чтобы быть хуже средненьких. Понять бы, отчего снаряды Калинкина при полете парой почти все ложатся в цель, а его с недолетом, хотя он и ведет стрельбу по команде ведущего. Точка прицеливания не там? Где и положено. В чем же ошибка? Как будто все правильно, все по инструкции, а снаряды в цель не идут. А когда летает в одиночку, ниже хорошей оценки не бывает. Чем это объяснить? В строю он держится — плотнее некуда. Калинкин не отгоняет, хоть крылом коснись. Он любит, когда на боевом курсе пара идет с минимальным интервалом…

«Как же я раньше не догадался! — Климачов даже приостановился от удивительно простой разгадки. — После команды ведущего «огонь!» я незаметно для себя отжимал ручку управления, чтобы не столкнуться с самолетом ведущего. И поэтому точка прицеливания на мгновение смещалась. Вот в чем ошибка!»

…Щурясь от ослепительного солнечного света, Климачов изредка поглядывал на землю. Она, как в детском калейдоскопе, меняла цвет и очертания. Во всем этом пестром кипении ведущий должен видеть свою единственную линию полета, свой маршрут, осмысленный еще на земле до мельчайших подробностей.

Прикрываясь от локатора горами, пара Калинкина должна была скрытно, на предельно малой высоте пройти над полигоном и нанести бомбовый удар по цели.

— Восемь шестнадцатый, увеличьте интервал и дистанцию!

«Чего это он? Всегда так ходил», — недовольно подумал Климачов и с рискованным креном отвалил от ведущего. Теперь у него интервал и дистанция были намного больше положенных.

— Восемь шестнадцатый! Что за дерганье! Действуйте спокойней!

— Понял — спокойней, — невнятно ответил Климачов. Кому приятно выслушивать замечания по эфиру!

— Восемь шестнадцатый! Как самочувствие?

— Хорошо!

— Контроль матчасти?

— Нормально.

«Опекает как ребенка! — досадовал Климачов. — Как здоровье, как животик? Лишь бы во всеуслышание, на всю вселенную. Знаем, отчего придирки ваши, товарищ капитан! За Лену мстишь! Подлым способом по эфиру! Воспитание публикой, так сказать…»

Климачов едва не упустил момента, когда пара вышла на боевой курс, но все же вовремя успел положить указательный палец на кнопку сброса бомб, черневшую на ручке управления.

— Место, восемь шестнадцатый! — резанула команда Калинкина. Климачов вздрогнул и, заметив, как далеко отстал от ведущего, проклиная себя за оплошность, занял свое «законное место» в боевом порядке пары. Он остановил взгляд на приборах, страшная догадка заставила тревожно заколотиться сердце: на приборной доске кроваво-красными буквами горело: «Бомбы сброшены!»

Климачов оглянулся назад, вправо, и недалеко от полигона заметил два черных веера от взорвавшихся бомб.

«Неужели внеполигонное? Так и есть! Врезал по земле-матушке!»

— Восемь шестнадцатый, приготовиться… Сброс!

Климачов нажал на кнопку сброса, зная, что это уже бесполезно.

— Я — восемь пятнадцатый! Работу парой закончил, разрешите отход, — запросил Калинкин КП полигона.

На развороте Климачов увидел над целью лишь два взрыва, два черных веера от бомб капитана Калинкина и тут же услышал взволнованный голос руководителя полетов:

— Восемь пятнадцатый! У восемь шестнадцатого внеполигонное бомбометание!

— Я — восемь пятнадцатый, вас понял, — услышал Климачов необычно замедленный, на одной ноте ответ капитана Калинкина, от которого съежился как от удара. Голос командира звена не предвещал на земле ничего хорошего.

После посадки Климачов зарулил в дальний конец стоянки на заправочной линии с намерением оттянуть встречу с Калинкиным. Для них обоих полеты окончены, и командир звена, возможно, не дождется его и уйдет на КП разбираться по внеполигонному бомбометанию. Там состоится короткий разговор, а потом… А потом будь что будет!

Иван выглянул из-за хвоста истребителя — Калинкин все еще сидел в кабине, видно, тоже не спешил навстречу неприятностям. Климачов мысленно приготовился к любому «разносу», его теперь не избежать… Главное, как на его внеполигонное посмотрят командир полка и его заместители. Могут списать на землю. Первым за это выскажется, конечно же, подполковник Белогуров, а Калинкин поможет ему.

Калинкин обжег коротким взглядом подошедшего Климачова и стал медленно освобождаться от привязных ремней. Затем молча оперся руками о борта, подтянулся и перекинул ноги на стремянку. Не снимая гермошлема, он вплотную надвинулся на Климачова, постучал кулаком по защитному стеклу: что, мол, долетался! — и заходил челноком от крыла самолета к носу, пока не споткнулся о стремянку и зло выругался.

— Ну рассказывай, — приказал Калинкин ведомому.

— Чего ж рассказывать…

— Как в полигон не попал, — съязвил Калинкин.

— Так и не попал…

Капитан выпрямился и недобро посмотрел на ведомого. Вот же хлюст достался! По бабам без промаха бьет, а по цели мажет. Врезать бы ему между глаз — все бы понятней стало!

— Давай продумаем твой полет, — стараясь говорить сдержанно, начал Калинкин. — До полигона на борту все было нормально?

— Как будто… Если не считать ваших команд: «Не дергайтесь!», «Место!» Команды из инструкций по собаководству, — с нескрываемой издевкой ответил Климачов. И Калинкин заметил это.

— Команды выполнены?

— А как же! Я летчик дисциплинированный. Да вот толку от ваших команд…

— Не паясничай! Ты когда палец на кнопку сброса положил?

— Как и положено по инструкции — на боевом курсе. А куда вы меня метите списать: на вертолеты или на ЗИЛ-130?

— А что дальше было? — не обращая внимания на издевательский тон Климачова, спросил Калинкин.

— А что дальше? — с наигранной бравадой повторил Климачов. — Дальше, извините, как вы крикнули «место!», меня словно током прошило. Кулаки от обиды сжались. Плохой хозяин на свою собаку и то так не кричит. А я вам не Жучка!

— И пока не летчик! У него, видите ли, кулаки сжались. Подумай, не тут ли твой указательный сработал? Конечно, тут, можешь не отнекиваться, — уверенно заявил Калинкин. — Бомбы не цветочки, их где попало рассыпать опасно!

К самолету подбежал запыхавшийся помощник дежурного по полетам.

— Товарищ капитан! Подполковник Белогуров лейтенанта Климачова на КП вызывает!

— Не держу, пусть идет.

— Крепись, друг, — посочувствовал помощник. Он-то знал, что ожидает Климачова. — Перекрестись для храбрости и молчи. Кайся чаще, голову не задирай — может, и обойдется.

— Обойдется! Без авиации, — горько усмехнулся Климачов и в одиночестве побрел на КП.

Калинкин в сердцах саданул кулаком по дюралевой обшивке крыла: впереди ожидались неприятности не только для него и Климачова, но и для всего звена, которому теперь уже никакими судьбами не завоевать звание отличного. О внеполигонном бомбометании узнают в штабе округа, и выговоры посыплются как из рога изобилия. Естественно, работа такая: каждый отвечает за всех и все за каждого. Могут снять и с должности командира звена. Но не это страшно. Страшно заработать репутацию командира, которому нельзя доверить воспитание молодого офицера и летчика.

Калинкин снял высотный костюм и направился в душевую, в небольшое строение из дюралевых трубок и брезента на окраине аэродрома.

Теплая вода смыла с тела солоноватый пот, но облегчения не принесла. На душе было скверно, как после ссоры с хорошим другом. Может быть, оттого, что допустил ошибку в полете с Климачовым. Надо же было сорваться с этими командами!

В конце летного дня командир полка сказал перед строем летчикам:

— Сегодня в полку чрезвычайное происшествие. Лейтенант Климачов произвел внеполигонное бомбометание. Причину будем выяснять. Взрыв бомб вне полигона не делает чести не только Климачову, но и всем нам. Техника подвела? Маловероятно. Если даже техническая экспертиза и подтвердит это, все равно вина Климачова не будет вызывать сомнений. Потому что он обязан был проверить еще до полета свой истребитель.

Уходя после построения, Климачов слышал за спиной неприятные разговоры и возгласы:

— Как это у него?

— Да, наверно, нервишки подвели.

— От неопытности.

— Всю жизнь учимся. С кем он летал?

— С Калинкиным…

— Надо же!

Идти в офицерскую гостиницу было тяжко, и он до темноты бродил по городку, стараясь не попадаться никому на глаза.

На другой день вечером состоялось партийное бюро полка.

Климачов старался выглядеть спокойным, хотя бы внешне, но это ему плохо удавалось. Даже перед полетом с Кортуновым на воздушный бой он не испытывал такого волнения, как в тот момент, когда увидел перед собой сдвинутые столы под зеленым сукном. Лица сидевших были строгие и вопрошающие, грустные и непроницаемые.

— Садись, Климачов. — Кортунов указал на свободный стул. — Расскажи нам, как у тебя получилось с внеполигонным бомбометанием.

Климачов ощутил вдруг удивительное спокойствие, какое обычно приходит лишь после изнурительной работы. И все-таки, даже несколько успокоившись, он прекрасно понимал, что чувство это обманчивое и сейчас его судьба во многом зависит от того, как он будет себя вести. Но отделаться от равнодушного состояния Климачов уже не мог. После чрезвычайного происшествия, от которого его отделяло менее суток, в нем успело все переболеть и перегореть. И вот сейчас от него ждут чего-то. Объяснений, наверно. А что он им может объяснить? Повторить догадки Калинкина? Конечно, предположения командира звена и ему теперь кажутся наиболее верными. Но какая теперь разница: объясняй не объясняй — все одно: сейчас партийное взыскание, а после на землю спишут. В лучшем случае на какую-нибудь каракатицу. Перевалить часть вины на Калинкина? Да-а… Некого винить, кроме самого себя. Нервы должны быть крепкими, Климачов! Нервы!

— Ошибся я.

— Вот и расскажите партийному бюро, как вы ошиблись, — попросил один из членов бюро.

Климачов долго молчал, уставившись в пол.

— Разрешите войти!

В дверях показался капитан Калинкин.

— Я думал, меня пригласят, — угрюмо проговорил он.

— Пригласим и тебя, — многозначительно ответил Белогуров.

— А сейчас?

— Мне кажется, — перебил командир первой эскадрильи майор Ушаков, — капитану Калинкину есть что сообщить нам. Я вас так понял?

— Я для этого и пришел.

Капитан Калинкин, хотя и сбивчиво, рассказал о полете на полигон, о своих командах и, глядя на Кортунова, попросил:

— Прошу вас учесть и мою вину перед Климачовым.

— Хорошо, мы все учтем, — торопливо заключил Белогуров. — Вы можете идти, капитан. — Когда дверь закрылась, подполковник продолжил: — По-моему, всем ясно, почему так нервничал командир звена капитан Калинкин. В опасном соседстве с землей и при высокой скорости ведомый не успел выполнить необходимый для грамотного управления самолетом весь комплекс работ. Вот поэтому у Климачова, как следствие, резкость в действиях, нервозность и внеполигонное бомбометание. Мне вспоминаются контрольные полеты с Климачовым и его первые самостоятельные. Тогда он не удержался на посадочной полосе, обошлось мелкой поломкой. Итак, получается нерадостная сумма в общей оценке Климачова как летчика. Авария, внеполигонное… Что на очереди? Логика событий подсказывает: или новая авария, или еще хуже. Мне кажется, мы сделаем добрую услугу, если посоветуем Климачову ради его же собственного будущего поразмыслить о своей летной работе и сделать определенные выводы. Я, как заместитель командира полка, уже сделал…

— Не будем спешить с выводами, Вадим Вениаминыч, — мягко прервал его Кортунов. — Нервозность и ошибки всегда следствие чего-то. Но не надо забывать: до нас, я говорю об училище, на Климачова как летчика никто не жаловался. Наоборот, он характеризовался с самой лучшей стороны, как смелый и инициативный, прекрасно владеющий техникой. Посредственно летает у нас? Но мы все стали хуже летать: новый профиль работы истребительно-бомбардировочной авиации, непривычные задачи.

Наша беда, что мы до сих пор не можем сделать его равным среди нас, сделать настоящим летчиком. А я в его летных способностях не сомневаюсь. Командир звена капитан Калинкин, как вы поняли, того же мнения. Иначе бы он не пришел к нам.

— Вы забыли наш разговор, Николай Васильевич. Вспомните! Вы и тогда защищали Климачова, и не я ли предсказывал новое ЧП, связанное с его именем? Я, как коммунист, как командир, вынужден буду настаивать на его переводе в транспортную авиацию. Разумеется, для общей пользы.

— И, разумеется, не считаясь с мнением командира эскадрильи, в боевом расчете которой он состоит, — с грубоватой прямолинейностью оборвал Белогурова командир первой эскадрильи майор Ушаков.

— Каждый может высказывать свое мнение.

— Пусть скажет Климачов.

— Я хочу остаться в полку. Я докажу… Пожалуйста!..

Кортунов, пряча глаза, потер ладонями виски, Белогуров отвернулся от Климачова, кто-то смущенно закашлял в кулак, заскрипел стулом. Ох уж это странное, невоенное «пожалуйста»!

— Он в моей эскадрилье, — будто сердясь на кого-то, снова разгоряченно заговорил майор Ушаков. — Тут и я виноват. И потому считаю: Климачов может и должен хорошо летать. А за внеполигонное ему… выговор строгий. И еще: от полетов отстраню на недельку, чтобы галок не ловил.

ГЛАВА 11

С утра Климачов носил воду из колонки: Валя стирку затеяла, и он в кедах на босую ногу бегал с ведром на улицу — сливал воду из стиральной машины, приносил чистую. Со дня приезда Валентины его не покидало чувство долгого томительного ожидания, какое бывает у взрывников перед тем, как повернуть рычажок и замкнуть электрическую цепь на взрыв. Так вот, рычажок этот самый повернут, а взрыва все нет и нет…

Климачов оставил ведро в коридоре, разулся и вошел в комнату. Валя взглянула на него и едва ли не впервые в этом доме радостно улыбнулась. Может быть, не только смешным, но и более близким показался он ей вот такой нескладный, босой, с засученными рукавами и взъерошенными волосами.

— Не хватит ли на сегодня? — спросил Иван.

— Еще немножко осталось.

Мокрые, красные от горячей воды руки Валентины мелькали в мыльной пене. Глядя на жену, Климачов вдруг понял, что невольно сравнивает ее с Леной, и смутился.

— Сходи, пожалуйста, в магазин за стиральным порошком, у меня не хватило, — попросила Валя.

Когда Климачов вышел, Валя выпрямилась, поправила упавшую на щеку прядь волос и задумалась.

«Ну почему так?! Зачем я приехала к нему? Лишняя я здесь. Вот уже и в поселке разговоры пошли, что видели Ивана с этой… с Калинкиной. А что же будет, когда ребенок родится? Стыдно-то как, господи…»

— Пять пачек купил! Хватит? — услышала Валентина за спиной голос мужа и машинально ответила:

— Да, хватит.

Климачов подошел к жене, обнял ее и тихо, словно извиняясь, сказал:

— Тебе ни о чем не хочется спросить меня?

— Считаешь нужным — расскажешь.

— Почему мне нужно, а тебе нет? — Климачов обиженно отстранился от жены.

— Тебе следовало подумать об этом несколько раньше.

— Я считал — лучше не говорить…

— Ты считал. А когда мы вместе будем считать? — грустно сказала Валентина. — Ты пугал меня всякими страстями в жизни офицерской жены: домами без газа, землей без воды и деревьев, не сказал только самого главного, что не любишь меня…

Климачов попытался возразить, но она его остановила:

— Помолчи, Ваня! Прошу тебя, помолчи! — Валя говорила уже сквозь слезы. — Я не слушала тебя тогда, мне было все равно. Мне нужен был ты — лучше тебя для меня никого не было. А ведь если вспомнить, я так и не услышала от тебя слова «люблю» ни до свадьбы, ни после. Теперь-то знаю почему.

Валя подошла к кровати, облокотилась на спинку и посмотрела на мужа уже более спокойно, даже холодновато, изучающе, будто чужой человек стоял перед ней, а не отец ее будущего ребенка.

— Я хотела стать тебе хорошим другом. И еще, может быть, воспитательницей в детском садике. Как мало. Не странно ли? Я хотела, чтобы ты, уходя на работу, помнил: дома тебя ждут и любят… А теперь поняла, еще в день приезда: что-то с тобой случилось… Да нет, наверное, еще раньше почувствовала по твоим письмам, вот я решилась приехать без приглашения. И вижу, не нужна я тебе…

Климачов молчал. Что ответишь, если на душе такой сумбур, что сам в себе разобраться не можешь.

Валя отошла к окну и закрыла лицо руками. Плечи ее вздрагивали от рыданий.

Нет, это невыносимо!.. Климачов выскочил из комнаты и побежал к реке. Хотелось броситься в ледяную воду, чтобы до боли, до судороги изломало тело.

От дружного таяния высокогорных снегов речка набухла, приподнялась в берегах и сильными струями жадно слизывала с низин залежалый камыш и прошлогоднюю траву. И все это, серое и безжизненное, толкалось и мочалилось в водоворотах, выбрасывалось вместе с грязной пеной на прибрежные отмели, уже скрепленные корневищами молодого камыша.

Климачов разделся и долго сидел на берегу, смотрел на пенистые гребни, набегающие на ноги. Он с грустью думал: как неладно складывается у него жизнь после училища! Как поправить ее? А поправлять все же придется самому, на помощь никого не позовешь…

Наконец, сбросив оцепенение, он пружинисто оттолкнулся и прыгнул в воду, плыл несколько минут, наслаждаясь борьбой с течением, а когда стало невмоготу, вылез на берег и пошел одеваться. В узких проходах через заросли камыша, протоптанных овцами, в сизых испарениях струился воздух, петляющая в зарослях тропа, казалось, прогибаясь, напряженно дрожала.

Окружающее показалось Климачову неустойчивым и блеклым в раскаленном мареве: посмотришь вперед — а словно кто тебе полиэтиленовую пленку на глаза набросил.

Хотелось тени, а поблизости, как назло, ни кустика. И спина огнем горит. Будто в детстве, когда мать горчицей мазала, лечила от простуды.

Наконец он нашел на берегу кустик — низкий, но густой, должно быть, вверх не было сил тянуться. Бросил на него охапку зеленого камыша — получилось что-то наподобие палатки, и улегся, подложив под голову рубашку.

Другие палатки вспомнились ему — в маленьком карантинном городке. В них жили кандидаты в авиационное училище.

Среди рослых абитуриентов с буграми мышц на груди он выглядел низкорослым и худосочным. Молча сносил насмешки по поводу кирзовых сапог, которые, несмотря на жару, снимал только перед сном. Каждое утро в сапогах бегал вдоль забора, пока труба сигнальщика не звала на завтрак. Длинными карантинными вечерами острословы потешались над его «всепогодной формой», косились любопытными взглядами: «Больной, что ли? Вобла сушеная. Молчит и молчит».

А молчать была причина. Еще там, на Волге, завалив медицинскую комиссию в аэроклуб за год до окончания десятого класса, он кое-что предпринял по совету врача, но страх разоблачения — а вдруг дойдет до местных эскулапов! — заставлял глаз не спускать со старых, истоптанных сапог. Он и ночью клал их под матрац, или к руке привязывал, и его открыто называли чокнутым. Больше всего на свете он боялся в эти дни медицинской комиссии: только она решит — быть или не быть ему летчиком.

Когда проходили медицинскую комиссию и он боязливо поглядывал на дверь с большими черными буквами «хирург», к нему подошел один из острословов, с которым вместе жили в палатке.

— Дрейфишь?

— Немного…

Какое там немного! Он дрожал тогда, как парус на свежаке!

— Не дрейфь! Хирург — ерунда! На внешность посмотрит, если нос не перекошен, и еще там по мелочам, и кати. Вот по внутренностям — это да, гоняют. У одного пробку от бутылки в желудке нашли. Ха-ха-ха!..

— Для кого ерунда, а для меня череп и кости…

— Что так? — полюбопытствовал парень.

И Климачов, к своему удивлению, раскрыл перед ним свою тайну. Снял сапог, запустил руку в голенище и достал похожий на копыто предмет, покрытый кожей и отшлифованный до глянца.

— Видал? Год носил. В левом и в правом по вкладышу. С тех пор как браканули меня в аэроклубе. Уплощение стоп. Понимаешь? Я уже всех здесь прошел, один этот остался. — И кивнул на дверь, за которой принимал хирург, затем аккуратно засунул вкладыш в сапог, обулся и понуро зашагал по коридору.

— Постой, друг! — остановил его парень.

— Чего стоять? Поброжу минут десять, успокоюсь и пойду…

Парень долго разглядывал его, как будто впервые увидел, что-то прикидывал, это было заметно по его прыгающим векам, по тому, как он озабоченно тер переносицу.

— Давай карточку! За тебя к хирургу схожу!

— Погоришь — самого выгонят.

— Я везучий, не погорю, — уверенно ответил парень, принимая из рук Климачова медицинскую карточку с фотографией. — Может, не заметят, — и направился к кабинету.

Это был Виктор Можеров. В последнюю минуту перед дверью Климачов выхватил у него свою медицинскую карточку и замер перед хирургом. А когда в желтой бумажке корявым почерком было выведено: «Годен без ограничений», он готов был расцеловать склоненную шишковатую лысину врача…

В полудрему ворвался хруст камыша, чьи-то шаги. И опять у Климачова, как тогда в горах при встрече с Кортуновым, возникло чувство враждебности к шагнувшему в его мир, он уже приподнял голову и хотел сказать гостю, чтобы убирался восвояси, поднялся с земли, свалив неосторожным движением крышу над кустом, и увидел Лену. Она, кажется, не испугалась и не обрадовалась неожиданному появлению Климачова.. Замерла на мгновенье и окинула его равнодушным, почти невидящим взглядом. Климачову стало не по себе: Лена посмотрела на него так, будто они и не были знакомы.

— Ты одна?

— А ты?

— Как видишь. Иногда хочется побыть и одному, — ответил Климачов. — Однако я рад нашей встрече…

Лена стояла не шелохнувшись, придерживаясь рукой за хрупкий ствол камыша.

— Ждать случая, ловить его, искать. Нет, Ваня! Это не для нас. Не тот у тебя характер, да и я не та. Раньше я только о себе думала, а теперь приходится думать и о Юрии, и о твоей жене.

«Вот где все кончилось», — тупо толкнулась мысль, и Климачов почувствовал, как жаркая волна прокатилась по телу.

— И когда ты успела к такой мудрости и практичности приобщиться?

— А никогда, — откровенно ответила Лена. — Нет у меня пока ни мудрости, ни практичности. А есть что-то такое, чего я до последних дней и сама не знала. И вот оно проснулось и сказало: не торопись строить счастье, от которого другим плохо.

— Я понимаю, о чем ты хочешь сказать. Только в нашем случае от перемены мест сумма обделенных счастьем не меняется.

— Меняется, Ваня, — с нескрываемым сожалением вздохнула Лена. — Я одного оставлю, сильного. Уж будь уверен, судьба на колени его не поставит, он ее сам куда угодно повернет. Я одного оставлю, а ты двоих…

— Двоих? — удивленно переспросил Климачов, но тут же понял, как нелепо он выглядит в этот момент, позабыв о своем будущем ребенке..

Лена повернулась и пошла вдоль берега. Она явно не хотела продолжать разговор.

— Не уходи, Лена.

Калинкина оглянулась и почувствовала, как боль ширится в ее груди и вот-вот вырвется слезами. Климачов догнал ее.

— Я никогда не смогу забыть тебя…

— Не надо, Ваня. — Лена сказала это почти шепотом, но в голосе ее была непривычная твердость. — И не ходи за мной, не надо нам больше встречаться…

До захода солнца бродил Климачов среди зарослей камыша, то и дело возвращаясь на едва приметную тропку, где разговаривал с Леной, и перебирая в памяти каждое слово этого разговора.

Наконец медленно поплелся в поселок, раздумывая: зайти в общежитие или отправиться домой? Со стороны клуба хрипел подпорченный радиорепродуктор. В остывшем небе кое-где проглянули звезды и слышалось карканье летящих на ночлег ворон. Надоедливый горький запах полыни растворился в пряном цветочном запахе трав. На притихшую безветренную степь медленно наплывала ночь.

Климачов повернул к общежитию. В комнате, где жил Можеров, горел свет. Сам он сидел за столом и колдовал со стамеской над деревянной фигуркой женщины. В ворохе стружек на столе потонули надфиль, кусочки наждачной бумаги и еще какой-то инструмент. Всему училищу было известно увлечение Можерова вырезанием из дерева. Фигурки животных и людей получались у него живые и немножко смешные.

— Когда закончишь? — спросил Климачов, с интересом разглядывая работу.

Можеров отставил фигурку на вытянутую руку, прищурившись посмотрел на нее и сказал:

— А все. Готово.

— Постой, постой, — заволновался Климачов. — Уж не Лена ли это?

Можеров удивленно посмотрел на Ивана, потом с некоторым недоумением на вырезанную фигурку женщины.

— И верно. Так я же… — невнятно начал Можеров, привставая и отряхиваясь от стружек. — Так я же не ее вырезал! По-моему, больше на твою Валентину похожа.

— Подари мне ее.

Можеров замялся, не глядя на Климачова, стал в одну кучу сметать стружку на столе, аккуратно собрал инструменты.

— Что у тебя с Калинкиной? Только и разговоров по городку…

— А ты слушаешь?

— Не слушаю, но все же…

— Так подаришь?

— Ты не ответил мне.

— Не на все вопросы можно ответить.

— Спасибо за доверие, — обиделся Можеров и отвернулся. — А фигурку забирай. Я и получше сделаю.

— Мне получше не надо. Пошел я.

— Он пошел, — усмехнулся Можеров. — А приходил зачем?

— А к тебе что, и заглянуть без дела нельзя?

— Ладно, на сегодня прощай. Очень уж ты колючий стал, так и напрашиваешься на ссору. Между прочим, о Калинкиной еще поговорим. Это я тебе твердо обещаю. До завтра!

— Пока!

Уже в темноте возвращался Климачов домой. Дверь квартиры оказалась незапертой. В пугающей тишине он нащупал выключатель, зажег свет. Комната была словно задавлена тишиной, показалась какой-то чужой, потерянной. На голубой скатерти сиротливо белел лист бумаги. С недобрым предчувствием взял его Климачов.

«Не ищи меня. Не волнуйся. Я уехала к родителям. Так будет легче тебе разобраться в своих чувствах, в себе самом.

Не читай, пожалуйста, допоздна перед полетами. Валя».

Уехала…

Иван поставил подарок Можерова на стол, лег на диван и закрыл глаза. Уехала, ничего не сказав и ни в чем не упрекнув.

За окнами ночь. Тихо. Слышно, как монотонно отсчитывает секунды будильник. Один… И Валя одна… В поезде. Она, наверное, слышит стук колес вагона, как он стук своего сердца — оно колотится в груди, словно противится тому, что должно было случиться. Уехала Валя.

Кто-то настойчиво постучал в дверь.

— Кого там несет?

Хмурясь от света, вошел Кортунов. На нем были старые спортивные брюки и выцветшая рубашка. Он мельком оглядел комнату, остановил взгляд на Климачове и с виноватой улыбкой сказал:

— Незваного гостя несет.

— Проходите, товарищ подполковник, — смутился Климачов. Он был удивлен и приятно обрадован неожиданным появлением. Такое уж сложилось мнение в полку — Кортунов никогда не приносил несчастья.

— А где ты видишь подполковника? — с шутливым удивлением спросил Кортунов и оглянулся. — Чинов не наблюдаю. — Он сел за стол и сразу же заметил Валину записку.

— Разрешишь прочитать?

— Да, конечно, — нерешительно ответил Климачов.

Перед тем как зайти к Климачову, Кортунов долго обдумывал, с чего начать трудный разговор. Но, к счастью, помогла лежавшая на столе записка.

— Хорошие слова она тебе написала. Беспокоится.

— Беспокоилась — не уехала бы, — хмуро ответил Климачов и отвернулся.

— Возвращаюсь сегодня с рыбалки. Вижу — идет твоя Валентина по дороге на станцию. С чемоданом. Одна. А ей одной, как сам знаешь, никак нельзя. Ну и развернулся, спросил, почему уезжает, так и не сказала. Уговаривал остаться — не послушала.

— Зачем вам все это, товарищ подполковник. До каждой беды, до каждой души не доберешься — сил не хватит. У вас тоже они не без предела.

— Не без предела, — тихо ответил Кортунов и задумался. Помолчал, посмотрел на дверь, потом на Климачова и сказал: — А не пройтись ли нам с тобой по нашему спящему городку? Это иногда помогает подумать кое о чем.

Ночь была тихая и мглистая. Звезды почти не просвечивали. В еще не остывшем воздухе переливались горячие волны вперемежку с холодными со стороны гор.

— Знаешь, что такое околесица? — спросил Кортунов.

— Знаю, конечно, — с недоумением ответил Климачов. — Это когда человек вокруг да около говорит. В общем, глупо и бессмысленно получается.

— Я вот со смыслом хотел тебе сказать, а потом махнул рукой.

— Скоро я без вас и шага не сделаю, — усмехнулся Климачов.

— Считаешь меня за поводыря?

— Получается…

— Что ж, пока не отрицаю. Пока я у тебя, ну, можно сказать, за ведущего. Но придет время, и ты сам станешь за ведущего. Надо, Климачов, найти в себе силы занять его место. И ты займешь его, не сомневаюсь.

— После воздушного боя с вами я поверил в это. А тут… полная потеря ориентировки на земле. Теперь вся надежда на небо. Оно меня поддержит.

— Как любит говорить капитан Калинкин, небо начинается с земли. Так вот, я о той самой околесице, — неожиданно вернулся к началу разговора Кортунов. — Сплетни по всему городку, а ты знай своим курсом. Не забывай, по камышам не один ты ходишь…

— А вы верите! — Иван рывком повернулся к замполиту, и тот вынужден был остановиться.

— Нет. Но все же пришел сегодня спросить у тебя: у вас что, любовь?

— А если отвечу — да?

— Ну что ж, любовь — великое дело, если она есть. А у тебя не любовь, а так себе, увлечение, иначе не стал бы прятаться по камышам. А расхлебывать эти дела не одному тебе.

— А еще-то кому?

— Командиру твоему, Калинкину, — негромко продолжал Кортунов. — Жене твоей. Не буду перечислять — сам понимаешь. И главное: дело, которому мы служим, ощутимо страдает. Звено в авиации — солидная боевая единица. Но у меня нет уверенности, когда я думаю о звене Калинкина. Может, тебя перевести к другому командиру?

— Инородное тело удаляется, — вспыхнул Климачов и невольно ускорил шаг, стараясь заглянуть в лицо Кортунову.

— Боюсь, как бы оно действительно не стало инородным.

— Повремените немного, — после некоторого раздумья ответил Иван. — Когда я почувствую, что мешаю, сам подойду к вам.

— Надеюсь — не подойдешь.

— Вы многого не знаете, товарищ подполковник.

— Скажешь — узнаю.

— Мы с Калинкиной из одной деревни. Она невеста моя. Бывшая…

— Так… А с женой когда познакомился?

— Перед окончанием училища. Когда мне написали, что Лена замуж вышла.

— И кто же из вас виноват?

— Кажется… оба.

— Да-а, — задумчиво протянул Кортунов и больше ничего не сказал. Они остановились у дома, ничем не отличавшегося от других сборных домов в городке, разве лишь за невысокой изгородью было побольше зелени да стоял почти игрушечный столик для игры в шахматы.

— До свидания, товарищ подполковник!

— Свиданий у нас с тобой еще много будет. И на земле, и в воздухе.

ГЛАВА 12

Красное солнце затопило своим светом степь, городок и аэродром, где, слившись с тишиной и покоем, дремали серебристые самолеты, наполовину зачехленные брезентом.

После утреннего построения Белогуров попросил Калинкина зайти в штаб.

— Садитесь, — подполковник посмотрел на часы. — У нас еще минут двадцать до предварительной подготовки к полетам. Да вы садитесь! Хотел посоветоваться с вами, — словно смущенный чем-то, он отвернулся от Калинкина и замолчал. — Завтра к нам прилетает командующий. Для инспекции. Первую эскадрилью, вашу, значит, будет оценивать на полигоне по бомбометанию по наземным целям. Будет жаль, если кто-то подведет нас. Я думаю о вашем ведомом Климачове… и хочу посоветовать вам в день инспекции, ну, скажем, послать его помощником руководителя полетов. Я не приказываю. Советую.

После этого разговора Калинкин разыскал Климачова возле учебного корпуса, в группе молодых офицеров, отозвал в сторону, для чего-то достал из кармана авторучку и отрывисто заговорил:

— Завтра командующий прилетает. Инспекционная проверка. Один полет тебе. Всего один. На стрельбу и бомбометание одновременно. — Не выдержал, отошел, что-то в горле запершило, и подумал, что следующего слова сказать не сможет. А осталось сказать лишь одно — готовься.

Климачову было понятно душевное состояние командира. Но все переживания должны остаться на земле. Нужно готовиться к полету.

Вечером он изменил своей постоянной привычке — почитать перед сном, лег и сразу погасил свет. Но сон, как нарочно, не приходил. А ночью разгулялась гроза. Почти не затихая, гремел гром, рвался с сухим треском где-то рядом с крышей. Белый ослепляющий свет, как от сотни электросварок, судорожно пульсировал по комнате, печатая на стене тени от телеграфного столба и метущихся деревьев.

Утро после грозы было по-весеннему свежим и ярким. Пропыленное в знойные дни выгоревшее небо играло обновленной голубизной. Влажная теплая земля упруго проминалась под ногами. На аэродром Климачов не спешил, смотрел со стороны, как усаживаются летчики в машины, на которых отправляются на полигон. Поедут все, кроме первой эскадрильи. У первой эскадрильи с бомбометанием ладилось больше, чем у других, и все же до отличных оценок было еще далеко. Возможно, потому и прилетел командующий ВВС округа и приказал свободным от полетов летчикам выехать на полигон и посмотреть с земли за маневрами своих более удачливых товарищей.

Дорога свернула на КП полигона, но машины вынуждены были следовать по целине, объезжая многочисленные воронки от бомб.

В машине засмеялись.

— Весь полигон перепахали, а целевой круг от столетней травки не можем избавить. Посмеемся, а?..

— Внимание! — раздался из репродуктора голос руководителя полетов, — На подходе самолет Кортунова!

Все повернули головы вправо от КП, откуда должен был появиться самолет, и стали ждать. И все же он появился неожиданно, на предельно малой высоте, мелькнул тенью на фоне гор и, словно оттолкнувшись от земли, стремительно пошел на мертвую петлю, унося в зенит оглушительный грохот реактивного двигателя.

— Точный подход над целью… Своевременное начало петли, — комментировал полет командир второй эскадрильи. — Сейчас будут сброшены бомбы…

Кортунов в расчетной точке петли должен был нажать на кнопку сброса бомб и на малой высоте уйти на аэродром. Это был один из сложнейших маневров нанесения удара истребителем-бомбардировщиком по цели противника.

Самолет Кортунова серебристой молнией метнулся вниз, вышел из пикирования возле самой земли и скрылся из виду. Молодые летчики с некоторым удивлением смотрели на синий горизонт, поглотивший самолет замполита.

— Неужели и мы так сможем?

Через несколько секунд раздались взрывы бомб Кортунова. Мощные выбросы земли взметнулись почти у границы целевого круга, и дождь из камней и комьев посыпался на обожженную пламенем траву.

— Вот это пропахал! — воскликнул кто-то из молодых летчиков.

— Маневр на все сто!

— Бомбометание выполнено отлично, — послышалось из репродуктора. — На цель заходит капитан Калинкин.

Юркий истребитель летчики заметили, когда уже тот, подобравшись к цели на малой высоте, метнул огненные трассы к наземным целям. На меловых мишенях вскипели, как от горсти камней, брошенных в воду, частые фонтанчики от снарядных разрывов.

— По ще-е-ля-ам! — с наигранным ужасом прокричал кто-то из летчиков и схватился за голову. — На цель заходит Климачов!..

Климачов включил тумблеры запуска двигателя, и через минуту «движок» уже ворчал громовым басом. Вырулив на взлетную полосу, Иван стал ждать разрешения КП на взлет.

— Восемь шестнадцатый! Вам цель четыре на полигоне. Вариант штурмовки — второй. Взлетайте!

— Вас понял! — ответил Климачов и подумал: «Значит, буду атаковать цель с мертвой петли. Только бы не сдали нервы!»

Под истребителем с огромной скоростью проносилась близкая земля. Невысокие горушки с извилистыми ущельями сливались в одну грязно-серую массу с зеленоватым оттенком. Но и по этой почти неразборчивой картине земли Климачов был обязан постоянно вести ориентировку, чтобы вовремя выйти на цель и точно поразить ее. Он испытывал небольшое волнение оттого, что впервые в своей летной жизни получил задание, находясь уже в кабине истребителя. И выполнить такое задание непросто, времени на подготовку практически нет. Надо действовать, как учили, здесь никто не подскажет.

Стремительно промелькнуло зеленое пятно рощицы. Знакомое место! Значит, истребитель летит точно по курсу. Через несколько секунд должно открыться широкое глинистое плато.

Иван вовремя заметил белый круг на полигоне и, потянув ручку управления на себя, взмыл над целью. И когда самолет вошел в пикирование, обрушился на нее снарядами из всех пушек, а затем нажал на кнопку сброса бомб.

Уже на развороте, при выходе из боевого курса, Климачов оглянулся и с радостью увидел, что едва ли не весь крест разметало взрывами. Но ни похвал, ни замечаний с КП полигона он не услышал и взял курс на аэродром.

Пора было выпускать шасси. Иван еще раз оглядел приборы, прислушался к работе двигателя и перевел кран выпуска шасси со среднего, нейтрального положения вниз. Скорость истребителя, и без того невысокая, резко упала, что служило верным признаком выпуска шасси. Климачов нажал на кнопку передатчика, чтобы запросить разрешение на посадку.

ГЛАВА 13

После прошедших трудных полетов Климачову дали два дня для отдыха. Проснулся, когда небо на востоке начало наливаться малиновым соком. Голова отяжелела, в ушах позванивает, как после марафонского бега. Всю ночь провалялся в постели. Засыпал, но тут же виделась черная, стремительно набегающая на самолет земля. Широкие привязные ремни, казалось, впились в плечи, сдирая кожу, когда самолет нижней частью обшивки вспарывал грунт посадочной полосы. А потом становилось темно и жутко. Он просыпался, несколько минут лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в суматошный ритм сердца.

Взглянув в окно, Климачов подумал, что ему, пожалуй, уже не уснуть. Глазами отыскал деревянную фигурку женщины на столе.

От громкого стука в окно зазвенело стекло. Климачов неохотно поднялся и заметил в утреннем свете посыльного с повязкой на руке.

«В такую рань? Что могло случиться?»

— Вам телеграмма, товарищ лейтенант, — не скрывая радости, сообщил посыльный.

Климачов открыл форточку и протянул руку за свернутым вдвое листком бумаги. Поспешно развернул:

«Поздравляю с дочерью. Мама».

Иван поспешно оделся и вышел на улицу. Первые лучи солнца косо расчертили горизонт. Он присел на скамью возле дома и окинул взглядом безлюдную улицу. Нет никого. И неудивительно — рано. Автобус что-то около восьми отходит. А зачем ему в райцентр? Вот если бы к Вале?

Странно, что он только сегодня подумал об этом. Как же раньше не догадался! Надо съездить и поговорить с ней, поговорить так, чтобы вернулась…

Командир полка отпустил его всего на два дня, так как в скором времени ожидались учения.

Собрался Климачов быстро, переоделся в парадную форму, сунул отпускной билет и деньги с документами во внутренний карман тужурки, положил необходимое в маленький дорожный чемодан и побежал искать попутную машину до станции, чтобы добраться железной дорогой до города, а там на самолет. С попутной не повезло. Шоссейка, будто нарочно, опустела, ни одной машины не видно. Возможно, Виктор успел отремонтировать свой мотоцикл?

Климачов встретил Можерова около общежития. Тот уже завел мотоцикл и собирался куда-то ехать.

— Позарез на вокзал нужно! — попросил Климачов.

— Не могу! — к удивлению Климачова, отказал Виктор.

— Почему?

— Калинкин ждет меня. На рыбалку подбросить километров за сорок.

Климачов, обиженный, повернулся, чтобы уйти.

— Да ты погоди. Зачем тебе на вокзал? — остановил его Можеров.

Иван показал телеграмму.

— С этого бы и начинал! — Можеров уселся на мотоцикл. — В город махнем! Прямо через горы. Идет?

— Спрашиваешь…

— Часа через два будем в аэропорту.

Дорога вкруговую опоясала гору и поползла на подъем. Из-под заднего колеса летели песок и комочки глины. Мотор перегрелся, чихал и работал с перебоями.

— Тяни! Тяни! — кричал Климачов, подталкивая мотоцикл. — Помогай ногами!

По сыпучей малоезженой дороге кое-как выбрались на перевал. После него стало легче.

В аэропорт Иван приехал, потеряв надежду достать билет на самолет, но Можеров уговорил кассиршу, и та на свой страх и риск выдала броню.

Едва после посадки подкатили трап к самолету, Климачов проскочил мимо стюардессы и устремился к стоянке такси.

— В роддом!

Шофер молча тронул машину.

От встречи с городом, где отшумели торопливые курсантские годы, затомилось в груди. Улицы и дома — все знакомо. Вон тот, с трещиной под балконом — загс. Как они с Валей тогда стояли перед дверями, не решаясь войти! Казалось, на них смотрит весь город. Друзья цветов принесли — весь базар обобрали! Регистрировались последними, уже под вечер. Домой возвращались на училищном автобусе, который, казалось, раскачало от песен.

— Товарищ лейтенант! Приехали, — сказал шофер, остановившись возле роддома. — Вы не спите?

— Спасибо, — сказал Климачов. — Подождите меня, пожалуйста. — Сунув хрустящую бумажку шоферу, Иван зашел в подъезд.

— Вы куда? Куда? — остановила его пожилая женщина.

— Жена у меня здесь, — ответил Климачов.

— Э-э, милый, — пропела женщина, — знамо, что жена. Но не положено. — Она легонько подтолкнула Ивана в спину к выходу. — Читайте в списках. Кто там и чего там, все, милый, в списках.

— Увидеть бы ее. Хоть на минутку.

— Подойди к окнам со двора. Попроси, и вызовут, в окошко-то увидишь.

Климачов вырвал из блокнота лист бумаги и написал:

«Я жду тебя. Очень!»

Здание больницы невысокое, но громоздкое и длинное, с пристройками. Большинство окон на втором этаже раскрыто, из них выглядывают женщины, выискивая глазами знакомых, родных или просто так, ради любопытства. Он попросил вызвать Климачову Валентину.

— А вы кто ей будете? — полюбопытствовали из окна.

— Родственник… Не говорите, пожалуйста, что офицер вызывает, — попросил Климачов. — Сюрприз! — А сам подумал: «Не выйдет еще». Женщина понимающе улыбнулась и скрылась в оконном проеме. Ее долго не было. Климачов нервно поглядывал на часы, хотел уже с кем-нибудь еще раз передать просьбу, но в этот момент в окошке показалась Валя. Несколько секунд она смотрела на Ивана холодно и отрешенно. Узнав, вздрогнула, словно проснулась от плохого сна, отступила от подоконника. Так она и стояла боком, не отрывая глаз от Климачова. Губы ее шевелились. Она что-то говорила, но настолько тихо, что разобрать было невозможно. Иван подошел ближе и с тревогой смотрел на ее похудевшее и будто бы немного испуганное лицо.

— Валя! Валя! Почему ты молчишь? Не плачь! Только не уходи…

— Я ждала тебя, — одними губами ответила Валя.

ГЛАВА 14

Авиационный полк, собранный на аэродроме по сигналу «Сбор» приступал к многодневным учениям во взаимодействии с наземными войсками. Первые вылеты планировались на одиннадцать часов дня. Летчики толпились возле полковых врачей, торопились пройти предполетный медицинский осмотр. Некоторые не без причины побаивались его: неожиданно для всех тревожный вой сирены был услышан в выходной день. А выходной есть выходной.

— Товарищ майор, — умолял командир первой эскадрильи Ушаков. — Прошу вас, разрешите вылет!

Глядя на его растерянное лицо, майор Иванитский в который уже раз настойчиво повторял:

— Не могу. Ну не могу! У вас насморк!

— У меня не насморк, а эскадрилья! — продолжал наступать и уговаривать Ушаков.

— А я отвечаю за здоровье каждого летчика и его жизнь, в конце концов. И не мешайте мне работать. Следующий!

В дверях кабинета появился Климачов.

— Ты подожди в коридоре, подожди, — остановил его Ушаков и поспешно стал подталкивать его за дверь.

— Может, помочь, товарищ майор? — догадавшись о неувязке с медициной, предложил Климачов.

— Как помочь? — уставился удивленно на лейтенанта командир эскадрильи.

— Может, мы вдвоем уговорим? — предложил Климачов многозначительно.

— Я тебя за преднамеренный обрыв связи, когда ты самолет сажал, не наказывал? — спросил Ушаков.

— Не-ет! — насторожился Климачов.

— Накажу! Не мешай.

Ушаков еще что-то хотел сказать Климачову, но к ним подошел командир полка.

— Товарищ полковник, — командир эскадрильи докладывал с таким видом, словно ему нанесли смертельное оскорбление, — отстранили меня! От полетов!

— Кто отстранил? — удивленно посмотрел на него Дуганов.

— Доктор! Кто же еще! Насморк, понимаете, нашел.

— Насморк? — переспросил командир полка и нахмурился. — Что же ты так? Через холодильник дышал?

— Мне не до смеха, товарищ полковник.

— Мне тоже. Насморк, — повторил Дуганов, вслушиваясь в странно звучащее в такую жару слово. Только теперь до него дошло, что командир первой эскадрильи на учениях сегодня участвовать не сможет. — Передайте мой приказ подполковнику Белогурову: он полетит вместо вас.

— А может, уговорим медицину? — уже без всякой надежды попросил Ушаков. — Один мне предлагал сегодня, но у него полномочий маловато.

— Уж не Калинкин ли?

— Да нет, Климачов.

— Над медициной я не властен, у меня перед ней полномочий не больше, чем у твоего Климачова. Иди лечись.

Небо, казалось, трескалось от гула взлетающих истребителей. Первая эскадрилья во главе с подполковником Белогуровым взяла курс на запад. Низко прижавшись к земле, истребители быстро удалялись от аэродрома. Стремительно мелькали лоскутные полк, пожелтевшие луга вдоль речек, утонувшие в зелени аулы.

До цели оставалось около пятнадцати минут полета. Эскадрилья должна скрытно подойти к аэродрому «противника» (запасной авиационный полигон) и оказать помощь атакующей пехоте в подавлении огневых точек.

Белогуров точно по курсу заметил темную широкую полосу, прикрывшую часть горизонта.

«Возможно, пожар. А если облачность? — подумал Белогуров, и знобящий холодок пробежал по всему телу. — Откуда ей взяться, облачности? Метео докладывало о хорошей и ясной погоде. А пойти с эскадрильей под облачностью, где, возможно, минимальная видимость, да еще с несколькими неоперившимися летчиками — довольно рискованное дело».

Но Белогуров не терял надежды. Облачность могла оказаться выше допустимого полета. Полоска на горизонте заметно росла, ширилась, превращаясь в огромную высокую стену мощных кучевых облаков, среди которых бледной полосой проглядывал просвет. Самолет стал заметно вздрагивать: сильные воздушные течения начинали трепать его крепкий корпус, сбивали с курса. Белогуров увидел, как заплясали вокруг него, словно катера на морских волнах, округлые тела истребителей, и у него беспокойно зачастило сердце.

«Не пройдем! Посыплются на землю! Столкнутся и посыплются. А отвечать кому? — тревожился Белогуров. — Возвратиться? Нельзя…»

Настороженный эфир молчал. Не прослушивалось ни одного слова. Слева от боевого порядка эскадрильи ослепительная молния надвое расколола небо, из темных клубящихся туч косым росчерком брызнул дождь.

«Гроза!» — хлестнула страшная мысль. Самолет Белогурова лег на крыло. Болтанка становилась все ощутимей. Через семь минут полета — цель. А всего через минуту или две — стена грозовых облаков со вспышками молний.

И тут поступила вводная передать командование эскадрильей капитану Калинкину — командиру звена.

Он нащупал пальцем кнопку передатчика:

— Восемь пятнадцатый, я — ноль второй, как слышите меня?

— Нормально.

— Восемь пятнадцатый! Занимайте мое место, ведите «коршунов».

— Понял! — после некоторой паузы ответил капитан Калинкин.

Самолет заместителя командира полка отвалил в сторону со снижением, а эскадрилья прежним курсом продолжала полет. Оглянувшись, Белогуров увидел, как истребители, ведомые Калинкиным, устремились в узкий просвет между облаками. Снова росчерк молнии раскроил небо, и Белогуров, уже не отвлекаясь, повел свой истребитель на аэродром.

Калинкин, получив команду подполковника, занял его место в строю. Рядом, будто привязанный, встал его ведомый Климачов. Калинкину не оставалось времени подумать, почему подполковник возвратился на аэродром. Возможно, хотят проверить волевые качества Калинкина, мол, как-то справится с обязанностями командира эскадрильи.

Сверив карту с местностью, капитан с опаской посмотрел на приблизившуюся облачность. Он подправил курс и повел эскадрилью в просвет между облаками. Лобовое стекло самолета покрылось тонкой слюдяной пленкой. Пошел дождь. «Только бы проскочить! Проскочить!» — беззвучно шептал побелевшими губами Калинкин, оглядывая плотный строй истребителей, и приказал:

— Повнимательней, «коршуны»!

И тут же вся эскадрилья стремительно нырнула в затягивающийся облаками просвет. Калинкин почувствовал, как залихорадило самолет, он с трудом удерживал заданную высоту, курс и скорость.

Облака оборвались мгновенно, будто их и не было вовсе. Калинкин боялся оглянуться. А вдруг! Но когда оглянулся — ощутил радость: все самолеты эскадрильи были на месте. А внизу голубой лентой протянулась речка. Где-то на ее берегу аэродром «противника».

— Справа сверху группа самолетов! — доложил командир первого звена.

Калинкин посмотрел вверх и заметил «чужие» самолеты.

— Восемь семнадцатый! Прикройте парой! — приказал он.

— Понял!

Эскадрилья быстро приближалась к цели. Где-то на средних высотах завязался воздушный бой между парой восемь семнадцатого и самолетами «противника».

— Держи на солнце!

— Слева заходят!

— Ведущего меть! Ведущего! — шумел эфир.

— Держись, восемь семнадцатый, скоро поможем, — пообещал Калинкин, когда заметил впереди по курсу длинные ряды «самолетов» на земле и положил палец на кнопку сброса бомб. — Приготовиться, «коршуны»… Сброс!

На развороте Калинкин с удовольствием взглянул на горевшие внизу «самолеты». Словно проснувшись, торопливо захлопали вслед удалявшейся эскадрилье истребителей-бомбардировщиков зенитные установки.

— Восемь семнадцатый, как там у тебя? — спросил Калинкин.

— Накрыли нас, командир. Зажали, не выскочить.

— Пристраивайтесь, — ответил Калинкин и подумал: «Надо бы звено на прикрытие послать. Паре оказалось не под силу».

Когда эскадрилья была в сборе, Калинкин взял курс на аэродром. На обратном пути, рассчитав горючее, он стороной обошел облачность. И лишь после этого почувствовал, как устал. Болели спина и шея, пот заливал глаза. И все-таки было хорошо. Задание выполнено.

Чем ближе подлетал подполковник Белогуров к аэродрому, тем тягостней становилось у него на душе. Справится ли Калинкин? Несколько раз приходила мысль о возвращении в эскадрилью. Но разве ее догонишь! Он все делал по команде. И управление эскадрильей было передано опытному летчику.

Белогуров резко тряхнул головой, чтобы избавиться от неприятных мыслей. Тут же, словно назло, от земли вынырнул красноносый истребитель «противника» и на огромной скорости ушел вверх. Белогуров даже не погнался за ним. Понимал: тот сделал свое дело — незаметно подкрался к нему и атаковал.

«Какой-нибудь юнец вроде Климачова», — мрачно подумал Белогуров. Далеко впереди уже начинали вырисовываться контуры аэродрома. А ему хотелось, чтобы аэродром был как можно дальше. Но скоро посадка, а эфир перегружен командами, громкими восклицаниями, переговорами, по которым можно судить, как трудно сейчас летчикам.

— Я — ноль второй! Я — ноль второй! Разрешите посадку!

Белогуров болезненно ожидал ответа с командного пункта.

— Разрешаю, ноль второй, — ответил спокойный голос командира полка.

Как на раскаленные угли, садился Белогуров на бетонку родного аэродрома. Заруливал на заправочную медленно, слишком медленно, стараясь оттянуть встречу с Дугановым.

— Все в порядке, товарищ подполковник? — поспешил спросить техник самолета.

— Да, — хмуро бросил Белогуров и направился к командному пункту.

Командир полка долго не обращал внимания на вошедшего, был занят.

— Восемь сороковой! В квадрате тридцать четыре на марше ракетное подразделение. Атаковать и уничтожить!

— Понял!

— Восемь пятнадцатый! На связь!

— Слышу нормально. Задание выполнено.

— Молодец! — похвалил командир полка и положил микрофон на стол.

ГЛАВА 15

Пришла телеграмма от Валентины. Климачов получил ее утром перед началом полетов и весь день думал о возвращении жены.

Как ни была приятна встреча с женой, все же Климачов в душе сожалел, что она не задержалась у родителей хотя бы еще дня на два-три. На прошлой неделе он получил новую двухкомнатную квартиру. В выходной день хотел заняться переселением, да куда-то подевался ключ. Он помнит, как положил его в карман тужурки, а когда хватился, нигде не мог найти. Все карманы вывернул, но ключ так и не отыскался, будто и не держал его в руках. Остальные два ключа лежали на подоконнике в новой квартире.

Набиравший силу ветер гонял по выщербленному асфальту перрона обрывки бумаги и припудривал пылью одежду и лица встречающих. Климачов прислонился плечом к газетному киоску и с тревожным ожиданием посмотрел в ту сторону, откуда должен показаться поезд. С почерневшего неба за вспышкой молнии ударил гром, и почти сразу же хлынул плотный тяжелый дождь. Под такой попадешь — через минуту вымокнешь до нитки. Перрон опустел.

Поезд подошел, когда гроза отодвинулась за поселок. Климачов побежал к десятому вагону. Валя уже сходила со ступенек, и кто-то из пассажиров помогал ей снять чемодан. На руках у нее дочь! Его дочь! Климачов неловко принял ее и чуть приоткрыл уголок одеяла.

— Возьми. Это тебе. — Климачов передал жене повеселевший от дождя букет цветов. — И, пожалуйста, прости. Так уж сложилось…

— Не надо об этом, — тихо попросила Валя и болезненно улыбнулась. — Лучше скажи, на чем твоей кочевнице ехать.

— Пока не знаю.

Климачов передал дочь Валентине, взял чемодан и направился к зданию станции. Валя шла рядом, прижимаясь лицом к цветам и к дочери.

— Тебе не трудно идти? — забеспокоился Климачов.

— Нет, что ты!

— В нашей квартире пусто и скучно. Мы же с тобой ничего еще не успели купить.

— Нам не будет скучно, — улыбнулась Валя. — Долго ждал поезд?

— Не очень.

Из зеленого автобуса вышел Можеров и заспешил навстречу Климачовым. Иван поставил чемодан и на всякий случай взял у Валентины дочь, чтобы Виктор не перехватил. «Вот, черт, разнюхал!» — с удовольствием отметил Климачов, глядя на друга.

— Основные кандидаты на новоселье в сборе, — шутливо доложил Можеров. — Насколько я знаю, квартиру вы еще не обмыли.

— Старую обмывали… — смущенно ответила Валентина.

— В новой повторим. Тебе Иван разве не говорил, что я из тех, кто любит повторять?

— Глупости говорит! Не слушай его, Валя.

— Вино делается не для алкоголиков, — рассудительно начал Можеров, — а для трезвых людей. Еще греки славили богиню Деметру за богатый урожай винограда. А где виноград, там и вино. И не зря его пили великие люди — Спартак, Гарибальди. Теперь — я…

Валя, не выдержав, рассмеялась. Можеров был таким же, как и в первые дни знакомства на свадьбе. И сейчас он шутит, но глаза почему-то грустные. Видно, устал или что-то на службе не так.

— Сюда, пожалуйста, — пригласил Можеров Валентину на первое сиденье в автобусе.

Когда приехали в городок, Можеров услужливо подхватил чемодан Валентины.

— А я ключ от новой квартиры потерял, — наконец-то решился сказать Климачов, и тут же успокоил: — Ничего, мы замок сломаем…

— Без меня не получится, — хитро прищурил глаза Можеров и помахал ключом от квартиры перед носом Климачова.

— Ты где его взял?

— Секрет фирмы! Был у вас — стал у нас! — шутливо ответил Можеров и открыл дверь. — Как сказал великий Кабус…

Климачов остановился на пороге, увидев в комнатах незнакомую мебель.

— Послушай, Кабус, тут что-то не то. Стол новый, диван, шифоньер… Ты, наверное, не ту открыл…

— Главное — не волноваться, — сказал Можеров и улыбнулся. — Это подарок новорожденной от нашей эскадрильи. По этой причине и ключи у тебя пришлось изъять. Временно, разумеется. Ты уж извини, Иван.

— Ладно, сочтемся. Ждать, кажется, недолго. Тримасова хорошей женой будет…

— Не торопись, Климачов. И куда ты всегда торопишься?

— Молчу, Кабус, молчу. А тороплюсь в магазин, ведь я здесь три дня не был, и у меня ничего нет — все припасы на старой квартире.

— Перекури, — остановил его Можеров. — Я вам в один миг семейный ужин отгрохаю.

Он передвинул стол на середину комнаты, расставил стулья, вытащил из шифоньера копченую колбасу, рыбные консервы, бокалы, бутылку шампанского и вяленую рыбу.

— Начало, достойное уважения, — похвалила Валентина.

— Ты еще не так меня зауважаешь! — пообещал Можеров и бесшумно откупорил шампанское, разлил в бокалы.

— Валентина Николаевна! Выпьем символически: и тебе нельзя, и нам не положено. Итак, за твое возвращение в боевое содружество! — Он отпил глоток и закончил: — Пусть это содружество будет крепче нашего напитка.

— Загадочная аллегория. Может, прояснишь? — Иван с любопытством посмотрел на Можерова.

— Можно и прояснить, — после небольшой паузы проговорил Виктор, — аллегория и на самом деле неудачная. А хотел я сказать вот о чем: не надо бояться крепких ударов судьбы. Ведь только испытания жизни дают нам истинную оценку. Выдержал — рождается уверенность в себе, уверенность, что при случае можно помочь другу или просто незнакомому человеку. Я люблю слово «крепость», вернее, его сущность. И чем крепче мне достанется в жизни, тем больше я буду благодарен судьбе.

— А на ногах устоишь? — с улыбкой спросил Иван. — Или тебе поддержка нужна?

— В далеком будущем, когда ползать не смогу. А пока что я летаю и жду, когда меня супруги Климачовы официально пригласят отпраздновать день рождения дочери, где, это уже бесспорно, я буду нареченным отцом. Согласна, Валя?

— Согласна, конечно.

В соседней комнате проснулась дочка, Можеров стал прощаться:

— Мне пора. Еще не раз зайду, — пообещал он, посмотрел на Валентину и незаметно кивнул на Климачова: — Ты его, — и показал сжатый кулак, — покрепче держи. Как у нас говорят: чтоб по одной доске ходил…

Валя улыбнулась:

— Ничего, пусть по всем ходит.

Климачовы остались одни. Иван подошел к жене, нежно обнял ее и поцеловал.

— Будем считать сегодняшний день первым днем нашей встречи. Хорошо?

— Хорошо, — согласилась Валя. — Но ведь в жизни так не бывает. От жизни не отрежешь, как от пирога.

— От жизни не отрежешь, — задумчиво произнес Климачов. — Прошлое, каким бы оно ни было, живет и будет жить с человеком. А так ли уж это плохо?

— Немного страшно, когда подумаешь, а вдруг оно повторится?

— Прошлое не повторится!

— Не знаю…

ГЛАВА 16

В комнате отчетливо слышалось бессонное тиканье будильника. Незаметно блекли и расплывались на полу нарисованные лунным светом замысловатые кружева от деревьев за окном. В редеющем полумраке комнаты чувствовалось приближение рассвета.

Проснулся Климачов до звонка, неслышно соскользнул с постели, потеплее прикрыл жену одеялом, босым прошел в небольшую кухню и зажег свет. Торопливо умылся и через несколько минут уже натягивал кожаную куртку, вспоминая, что еще должен взять с собой на полеты. Снял планшет с гвоздя, потоптался в нерешительности, затем прошел в комнату, к окну, где спала дочь, и остановился возле ее кроватки. Он еще не привык сознавать себя отцом, но, когда смотрел на ребенка, испытывал радостное волнение. Сегодня дочка плохо спала и заснула только под утро. Валя устала с ней, и теперь, наверное, ее ничто не может разбудить, кроме слабого голоса дочери. Валя спала по-детски положив руку под щеку. Климачову захотелось подойти и осторожно, чтобы не разбудить, поцеловать, но, взглянув на часы, он заторопился к выходу.

…После первого полета, освободившись от привязных ремней, Климачов вылез из кабины истребителя и направился к стартовому домику.

— Ну как слетал? — встретил его Можеров.

— Нормально. Может, заглянешь ко мне после полетов? Валя обещала пирожки с картошкой и с луком испечь.

— Считай, я у вас. Смотри не опаздывай после полетов. Привычка быть первым — хоть в раю, хоть в строю.

— Гляди, как нос стал задирать после французов, — пошутил кто-то из отдыхавших летчиков.

— Да это у меня с детства такая привычка. Помню, на районных соревнованиях по скачкам, я скакал тогда на Змейке, мне, как победителю, хрустальный кубок вручили…

— Из оконного стекла!

— Ухватился двумя руками, а он хрустит!

— Заливаешь, Виктор!

— Сыпь дальше!

— Я вам скажу — и гонка была! — продолжал невозмутимо Можеров. — Я там с одним хвост в хвост пришел, грива в гриву!

— А как же ты победителем стал? — полюбопытствовал кто-то.

— Мой конь хитрым был — язык на финише высунул!

В комнате взорвались смехом. Может, по привычке: где Можеров, там не соскучишься.

— Пора, — поднимаясь, сказал Калинкин громко, чтобы услышал Климачов. Он даже не взглянул на своего ведомого, идет он за ним или нет. Климачов должен взлететь несколькими минутами раньше, а уж потом Калинкин будет перехватывать его над горами, где атакует его и возвратится на аэродром. Климачов же будет продолжать полет по маршруту.

Взглянув на командира, Климачов нахмурился. Необычная сухость и официальность в их отношениях была понятна ему. Можно лишь удивляться, что командир звена с прежним упрямством передает ему свой богатый летный опыт, толково объясняет ошибки, иногда хвалит традиционным в авиации «нормально» и никогда не спрашивает его: а что же было здесь, на земле… И Климачов уверен — не спросит, и от этого еще больше чувствовал свою вину перед Калинкиным.

— Товарищ капитан, — несмело начал Климачов.

— Да? — не оборачиваясь, ответил Калинкин.

— Я не могу так больше… Мне надо сказать…

Легкий шаг Калинкина потяжелел, словно он неожиданно пошел по песку. Климачов, глядя ему в спину, ждал ответа. Когда они подошли к своим истребителям, капитан резко повернулся и сказал:

— Потом.

Под крылом самолета медленно проплывала степь, приближались предгорья. Климачов внимательно осматривал вокруг себя воздушное пространство: где-то в этом районе его должен перехватить и атаковать Калинкин. Важно было вовремя заметить истребитель капитана и не прозевать атаку. Позади Иван разглядел темную точку, которая быстро росла и принимала очертания самолета.

— Атакую справа! — услышал Климачов голос командира звена.

— Атакуйте!

Климачов строго выдерживал курс, высоту и скорость полета, давая возможность Калинкину поточнее выполнить атаку по прямолинейно летящей цели, хотя и знал, что делать это вовсе не обязательно. Подобная атака для Калинкина была сущим пустяком. Климачов видел, как самолет Калинкина боком проскочил под ним, прощально качнул крыльями и взял обратный курс. «Одной атаки хватило», — безразлично отметил Климачов, провожая взглядом истребитель Калинкина.

Иван сверил карту с местностью и подумал, что летать по маршруту все-таки не очень интересно по сравнению с пилотажем в зону или на полигон. Тем более посмотреть внизу не на что, горы заволокло облачностью.

— Восемь шестнадцатый! — услышал Климачов требовательный голос руководителя полетов. — В вашем квадрате цель. Приказываю взять курс сорок три градуса, сблизиться и перехватить нарушителя. Если не подчинится — уничтожить.

— Как… уничтожить?

— Восемь шестнадцатый! Выполняйте приказ!

— Есть курс сорок три, сблизиться с целью и уничтожить!

Разворачиваясь на курс, Климачов включил форсаж двигателя и почувствовал, как его начало прижимать к спинке сиденья. Он все еще не мог поверить в реальность приказа с КП и все ждал, что сообщат об ошибке, но указательный палец уже тянулся к кнопкам перезарядки пушек. Сейчас он вгонит снаряды в стволы и… Будет уничтожать цель? Но если настоящая, то почему послали его? Да, наверное, он оказался ближе всех к ней! И все же его проверяют, просто проверяют готовность встретиться в воздухе с самолетом противника. Ну конечно же, так и должно быть — рядом граница…

— Восемь шестнадцатый, доверните пять градусов влево! Не забудьте перезарядку пушек!

— Понял — пять влево. Перезарядка пушек.

— Восемь шестнадцатый! Цель перед вами. Действуйте спокойней! К вам идет на помощь восемь пятнадцатый!

Значит, настоящий! Значит, враг, если Калинкина на помощь. Но где он? Над Климачовым чистое синее небо, и, как ни всматривался он в эту прозрачную синь, цели нигде не увидел. Как же так: цель перед ним, как сказали с КП, а он не видит ее? Внизу?!

— Вижу! — почти прокричал Климачов, заметив несколько впереди себя внизу над облаками самолет без опознавательных знаков на борту. «Чуть не проскочил! — со страхом подумал Климачов и почувствовал, что влажнеют ладони и тревожно колотится сердце. — Не упустить бы! А то дальше пойдет! И на сигналы мои никак не реагирует. Ну что ж, осталось одно — уничтожить!»

Теперь спокойней! Спокойней! Вот так. Сейчас он, сволочь, получит… Как на полигоне!.. С первой очереди!

И Климачов с максимальной перегрузкой стал разворачивать истребитель. Оставалось всего несколько секунд, и он бы поймал самолет-нарушитель в сетку прицела, но тот вовремя заметил атакующего и резким разворотом попытался вывернуться из-под атаки, уйти от прицельного огня, и это ему удалось: длинная запоздалая трасса с краснозвездного истребителя прошла мимо.

Климачов вспомнил, как в воздушном бою с Кортуновым, да и с Калинкиным он, применяя тормозные и посадочные щитки, заходил в хвост и производил зачетные очереди.

Скорость! Погасить скорость! Иначе уйдет на глубоком вираже! И тогда…

Но ни тормозные, ни посадочные щитки не дали Климачову тактического преимущества, наоборот, чем упорней старался он на виражах зайти в хвост нарушителю, тем меньше оставалось надежд на прицельную очередь. Он уже до такой степени изогнулся в кабине, что не видел нос своего истребителя. И вдруг понял: неестественная поза в кабине — это верный признак грубой тактической ошибки. Но где он мог допустить ее?

Цель пошла вверх.

Климачов убрал все щитки, включил форсаж и направил истребитель вертикально вверх, продолжая следить за действиями цели. Он старался не упустить момента, когда чужой, потеряв скорость, свалится на крыло и устремится вниз.

Климачов перенес указательный палец на гашетку, но открывать огонь не торопился, надо было сократить расстояние, чтобы бить наверняка. Все ближе, все отчетливей холодный блеск крыльев без опознавательных знаков и грязный след выхлопных газов от двигателя…

До цели расстояние сокращается… Можно, нажимать на гашетку. Подожди! Не спеши! Промажешь, как промазал в первой атаке, и Климачов на глазок взял упреждение и нажал на гашетку — светящаяся трасса снарядов прошила самолет, и он, потеряв управление, устремился к земле.

— Все!… — облегченно вздохнул Климачов и в ту же секунду увидел, что топливо почти на нуле. До аэродрома не дотянуть. И КП молчит…

А горы уже совсем близко. Они с невероятной скоростью надвигались на него и вращались вокруг какой-то одной точки.

ГЛАВА 17

Калинкин, выполнив фотострельбу по одиночному самолету, развернулся на сто восемьдесят градусов и взял курс на аэродром. С самого утра что-то раздражало и беспокоило его, он никак не мог понять, откуда взялось это беспокойство. Вчерашняя ссора с Леной? Но бурные объяснения с женой по любому пустячному поводу стали в последнее время почти привычными.

Уже поднявшись в воздух, Калинкин вспомнил: Климачов! Он был какой-то растерянный, когда они встретились утром у самолета, что-то порывался сказать, а он, командир, не стал его слушать. Что же все-таки хотел сказать Климачов?

Мысли Калинкина оборвал неожиданный приказ командного пункта: Климачову перехватить цель и уничтожить ее. Калинкин мельком посмотрел на указатель горючего, прикинул расстояние по карте и направил истребитель в район цели, не дожидаясь приказа с КП.

Калинкин настороженно всматривался в воздушное пространство. Он еще издалека увидел два самолета на пикировании. Один из них был уже на прицельной позиции. Расстояние между ними быстро сокращалось, и положение первого самолета становилось критическим.

«Кто на хвосте? Климачов или тот, чужой?»

Огненная трасса пунктиром расчертила небо, и преследуемый истребитель, будто споткнувшись, клюнул носом, стал медленно падать. Атакующий резко накренился, и на его крыльях показались звезды… Климачов!

— Восемь шестнадцатый! Как топливо?

Климачов не отвечал. Его самолет неожиданно резко пошел на снижение.

— Катапультируйся, восемь шестнадцатый! — приказал Калинкин и стал с надеждой следить за появлением парашюта. Но парашют не появлялся. Климачов от перегрузок мог потерять сознание!..

— Ваня! Прыгай! Прыга-ай!

Истребитель Климачова последний раз сверкнул в лучах солнца, сверкнул и скрылся в облаках, под которыми горы… «Не успел!..»

— Восемь пятнадцатый! Что с восемь шестнадцатым? Передайте, что с восемь шестнадцатым? КП не видит его! — расслышал капитан сквозь шум эфира взволнованные запросы руководителя полетов.

— Я — восемь пятнадцатый! Доложу по приходе, — хриплым голосом ответил Калинкин. — Возвращаюсь на точку. Подтверждаю: цель уничтожена восемь шестнадцатым.

На аэродроме с нетерпением и тревогой ожидали Калинкина.

К подрулившему на стоянку самолету подбежала большая группа летчиков, но капитан, ни на кого не глядя, направился прямо к подъехавшему «газику» командира полка.

— Товарищ полковник…

— Почему не доложили о Климачове?

— Не знаю, что с ним случилось. По времени топливо кончилось. Может, на вынужденную? Но почему-то рация не отвечала…

— Та-а-к, — глухо, нараспев проговорил полковник, пытаясь вдуматься в известие Калинкина и оценить случившееся. И усталым шагом направился к дежурному. Штаб округа ждал ответа о судьбе Климачова.

Через несколько минут командир полка стоял уже перед строем. С напряженным вниманием смотрел на него весь полк, как будто от его сообщения зависело, жить или не жить Климачову.

— Сегодня каждый из нас понял и почувствовал, как настоящие воины выполняют свой долг перед Родиной. Около часа назад, как мы все считали, государственную границу СССР пересек самолет без опознавательных знаков. На бреющем полете. Ваш товарищ, ваш однополчанин выполнил приказ и уничтожил его. Климачов не вернулся. Но данных о его гибели нет. К вечеру к нам прилетит вертолет с пограничниками. Завтра с пяти утра будем летать на поиски вынужденной посадки или падения самолета. Все начнем завтра. Горы сегодня закрыты облаками, и аэродром наш затягивается тучами. Так что сегодня поиски нашими самолетами невозможны. А сегодня — сегодня ни одного слова о гибели! Ни одного! На такие слова, я предупреждаю личный состав, мы не имеем ни морального, ни какого-либо другого права. Как можно меньше разговоров и слухов. Пока еще, я повторяю, нам известно только то, что лейтенант Климачов с честью выполнил приказ и уничтожил самолет-нарушитель.

Нина Ивановна Кортунова дожидалась мужа возле дома. За многие годы она научилась угадывать его настроение, казалось бы, по незаметным признакам. Но такого лица у Николая, с горькими серыми складками и с налетом крайней озабоченности, она уже давно не видела. Что могло так взволновать его?

— Что случилось, Коля?

Глаза Нины Ивановны с тревогой устремлены на мужа. А тот, еще не зная, как ответить, отвернулся.

— Беда, Нина. Беда. Не вернулся Климачов.

— Коля! — испуганно воскликнула Нина Ивановна. Она не могла поверить в случившееся.

— Да, — хмуро и неохотно подтвердил Кортунов, нервно помял папиросу, закурил и глубоко затянулся. — Надо как-то сообщить жене.

Нина Ивановна помолчала, переживая трагическую весть, затем твердо сказала:

— Я с тобой.

— Хорошо, — согласился Николай Васильевич, зная, что присутствие жены не будет лишним.

У подъезда дома, где жила семья Климачовых, Кортуновы встретили Можерова и двух его товарищей. Они, словно часовые, охраняли, может быть, последние минуты покоя жены Климачова. Они готовы были встретить в штыки любого человека, который осмелился бы сократить это короткое время. Настороженно встретили они и Кортуновых.

— Вы к ней? — спросил Можеров.

— Да.

Можеров продолжал стоять, загораживая вход, потом отступил в сторону: Кортунов пусть идет, Кортунов лишнего не скажет!

Но как только Кортунов шагнул в подъезд, Можеров последовал за ним:

— Товарищ подполковник! Разрешите мне на поиск! Я спортсмен! Я не помешаю!

— И мне разрешите!

— Я тоже пойду!

— Если понадобитесь, — не отказал Кортунов и сделал движение вперед — друзья расступились, пропустив его и Нину Ивановну.

Нина Ивановна зашла вслед за Николаем Васильевичем. Она как бы шла на свидание со своим прошлым. Прошлое глядело на нее глазами Валентины Климачовой. И страшно было подумать, как потемнеют эти глаза от нежданно ворвавшегося горя.

— Здравствуй, Валя!

— Проходите, пожалуйста, — приветливо пригласила хозяйка и растерянно, словно оправдываясь, добавила: — А Ваня еще не пришел с работы. Он, должно быть, задержался на аэродроме. Он часто задерживается.

Николай Васильевич прошел к дивану, неуклюже повернулся и грузно, не дожидаясь приглашения, сел. Нина Ивановна остановилась возле небольшого журнального столика и задержала взгляд на неотправленном письме на имя Климачовой, возможно, матери или сестре лейтенанта Климачова.

— Посмотрите журналы, у нас их много, — предложила Валентина, не зная, чем занять гостей. — Простите, я быстро. — И поспешила в прихожую.

Николай Васильевич мучительно думал, с чего начать разговор с Валентиной, как сообщить ей тяжелую весть о муже.

Вошла Валентина, торопливая, улыбчивая.

— Вот журналы, — сказала она, глядя на Кортунова. — Что с вами? Что случилось? Почему вы такие… Что с Иваном?

— Ты жена летчика, Валя. Ты должна быть сильной, — неуверенно начал Николай Васильевич. — Он не вернулся с задания, пока ничего не известно о его судьбе…

Нина Ивановна осталась ночевать у Климачовых. Непривычно тихо было в военном городке. Опустела главная улица, на которой так любят гулять и отдыхать допоздна его жители.

ГЛАВА 18

Когда Климачов вынырнул из облаков, ему показалось, будто в сумеречной комнате неожиданно включили сильный электрический свет: так много успел он увидеть в этот короткий миг. В пугающей близости под ним, черные, с белыми пятнами, изломы гор, скрытые туманом пропасти и скалы. И он невольно застонал от собственного бессилия, заметался в привязных ремнях в поисках подходящего лоскутка земли для вынужденной посадки истребителя.

Не теряя надежды, Климачов жадно всматривался в гранитный хаос, в угрюмую молчаливую неприветливость, выискивая ровный клочок земли. И он все-таки заметил его! Неглубокий распадок гор был забит широкой лентой ледника. Климачов решил садиться на ледник, зная, что у него мало шансов спасти самолет и остаться в живых. Он не помнил подобного случая в летной практике.

Очнулся от холода и боли в левом боку. Полоснул рукавом по запекшимся губам, мутными глазами оглядел гранитную скалу, вздыбившуюся прямо перед носом застывшего на снегу ледника истребителя. Неужели жив? Конечно, жив! Он вновь видит небо и горы, и те грозовые тучи над головой, которые были свидетелями его короткого воздушного боя. Жив! Все его существо наполнилось радостью. Он сделал все, что смог, сбил нарушителя и спас самолет. И ничего, что сейчас он один, высоко в горах. С этой бедой наедине, он уверен, его долго не оставят. Счастливый и обессиленный, он вывалился из кабины на снег. Иван пролежал без движения несколько минут и не заметил, как густой туман заполнил ущелье, а когда поднял голову, в двух шагах ничего не различить. При такой видимости идти в долину было немыслимо, и он решил заночевать в кабине истребителя.

С первыми проблесками рассвета Климачов двинулся в путь. Рассвет близоруко прощупывал слабыми лучами сырой прогал ущелья. Высоко в небе послышался гул самолета. Климачов задрал голову: гул стал тихим и вскоре совсем пропал.

«Кажется, по моему маршруту полетел, — отметил Климачов. — А вдруг это меня ищут?»

Он стоял и не решался продолжать спуск. Все-таки лучше будет, если его найдут здесь. Ведь его будут искать именно в этом районе.

А может, это пассажирский самолет? Нет, надо идти.

Туман с восходом солнца несколько рассеялся, и видимость стала лучше, можно было безопасно спускаться, не рискуя сорваться в расщелину.

Дно горного ущелья было завалено бесформенными глыбами гранита. Чем ниже спускался Климачов, тем чаще стали попадаться низкорослые карликовые деревья и пожелтевшая трава. Ожил ручей, зажурчал талой снеговой водой. Туман стал редким и скоро совсем пропал. Ущелье расширилось, и там, впереди, Иван увидел зеленую долину. В стороне, примерно в трех километрах, летел вертолет.

— Ищут! Его ищут! — И только теперь он вспомнил, что оставил индивидуальные средства спасения из аварийного запаса.

Только к вечеру ступил Климачов на зеленую траву долины. На первой же полянке, поросшей редким кустарником, он увидел высохшие стебли дикой моркови, откопал острым сучком корневище, наспех смахнул с него землю и стал жевать белую мякоть, пахнущую прелью.

Солнце уже скатилось к верхушкам деревьев, и Климачов устроил из сухих листьев мягкую лежанку. Он не заметил, как село солнце, как сами собой сомкнулись отяжелевшие веки…

Очнулся он, когда на востоке уже занималась заря. Он почти не сомневался, в каком районе находится, заставил себя подняться и двинулся в южном направлении, мечтая увидеть тропку, проторенную человеком. Беспокойные мысли о жене, о друзьях и возможных событиях в части в связи с его исчезновением заставляли ускорять шаг.

После ночного отдыха в лесу он чувствовал себя, как показалось поначалу, немного лучше, но почти с первых же шагов убедился в обратном. Тупо ныли ноги, а в коленные чашечки будто кто песку подсыпал. По-прежнему болел бок.

Под вечер Климачов подошел к быстрой и довольно широкой речке. В ее стремительных водоворотах кружились коряги, валежник и листья. Даже при дневном свете вода казалась черной. Иван стал продвигаться вдоль берега в поисках брода, но удобной для себя переправы не заметил: речка всюду была быстрой и довольно глубокой.

В каких-то двенадцати-пятнадцати метрах противоположный берег. Но как переправиться? Раньше Климачов не задумывался бы.

Это не Волга. Но сейчас, когда от голода сводит желудок и не проходит надоедливый, начинающий тревожить шум в голове, когда в боку, обдавая жаром, мечется устойчивая боль, черная вода незнакомой реки казалась непреодолимой.

Солнце все ниже клонилось к лесу. Вот-вот блеснет оно прощально над верхушками деревьев и скроется. Что-то заскрипело на том берегу, глухо ухнуло. Наверное, упало подгнившее дерево. А потом покатился по лесу протяжный голос незнакомой птицы. Почудилось Климачову, что зовет его с того берега жена, протягивает руки навстречу. И он не выдержал, рывком поднялся с земли и бросился в воду, не отрывая глаз от противоположного берега.

ГЛАВА 19

Командир полка, привалившись спиной к самолету, хмуро поглядывал на серые горы. Возле него стоял капитан Калинкин. Его осунувшееся лицо было бледным.

— Пора лететь, — дал команду полковник Дуганов.

Калинкин с сомнением посмотрел на горы, над вершинами которых низко стелились облака.

— Ничего не увидим.

— Попробуем, — не очень решительно проговорил полковник.

Они летели по тому же маршруту, что и Климачов. Чем ближе к горам, тем все плотней прижимались к нижнему краю облачности. Казалось, на пути самолета горы нарочно повыше поднимают свои неприветливые вершины, которые уже совсем близко пробегали под самолетом, а набирать безопасную высоту полета не было смысла: из-за облачности ничего не увидишь.

— Я — ноль первый, — стал докладывать полковник руководителю полетов, — горы закрыты облачностью. Возвращаюсь на точку. Высылайте на поиск вертолет.

После посадки к командиру полка подошли подполковники Белогуров и Кортунов.

— Вертолет ушел, Петр Иванович. На борту для наблюдения за землей находится лейтенант Можеров и поисковая группа альпинистов.

— Хорошо, — будто и не слушая, ответил Дуганов, отошел от самолета и закурил. — Пробились бы…

— Должны пробиться, — заявил Белогуров.

Дуганов ничего не ответил. Лишь коротко приказал:

— Всем на командный пункт.

Руководитель полетов озабоченно ждал сообщения с борта вертолета.

— Я — триста пятый! Я — триста пятый! — услышал он наконец голос командира вертолета и взял микрофон. — По курсу не прошли. Облачность опустилась еще ниже. Возвращаемся на точку.

— Не прошли, — хмуро повторил Кортунов и поднял трубку телефона. — Метео! Как сегодня с погодой? Рассеется? Хорошо. Спасибо.

— Что ж, будем ждать, — сказал командир полка и расстелил карту крупного масштаба. — Ну-ка, Николай Васильевич, подумай, как охотник, если бы ты оказался на этом месте, — полковник указал кончиком карандаша на предполагаемое место падения самолета, — какой бы ты выбрал маршрут для возвращения?

Кортунов низко склонился над картой и долго, наморщив лоб, рассматривал горный район.

— Я бы пошел здесь, а может быть, и здесь, — указал он на два маршрута. — По горным речкам к долине пройти легче.

— Что там с вертолетом пограничников?

— На подходе к нам. Заправятся горючим и снова уйдут на поиск.

— Петр Иванович, разрешите мне пойти с группой пограничников, — попросил Кортунов.

— Нет, Николай Васильевич, не разрешаю. Там люди поопытней нас — справятся. Вертолет с пограничниками направьте в район Туманного ущелья, а триста пятого с альпинистами направьте к Холодному ручью, — приказал командир полка руководителю полетов. — Капитан Калинкин! Полетите сейчас с подполковником Белогуровым. Задание то же — поиск.

— Есть!

Когда подлетали к горам, Белогуров отметил: метео не ошиблось, облачность действительно приподнялась и почти на двухсотметровой высоте проплывала над самыми высокими вершинами.

— Товарищ подполковник, должно быть, здесь, — сказал Калинкин.

— Хорошо, будем смотреть в оба.

Самолет выполнил несколько кругов над горами.

— Ничего не заметил? — спросил Белогуров.

— Пока нет…

Спарка, описывая круг за кругом, удалялась на северо-восток. Под крылом стремительно проносились отвесные скалы, глубокие горные ущелья и белые пятна снега.

— Калинкин!

— Слушаю вас.

— Посмотри влево. Что там на леднике? Никак не разберу.

— Будто бы самолет, — с сомнением ответил Калинкин.

— Странно, — делая второй круг над подозрительным пятном, в раздумье проговорил Белогуров.

— Ноль второй! В квадрате сорок группой альпинистов с борта триста пятого обнаружены обломки самолета-нарушителя, — передали с КП.

— Я ноль второй, понял, — ответил Белогуров.

— Может, еще немного на восток пройдем? — предложил Калинкин.

— Давайте пройдем, — согласился подполковник и взял курс на восток. Несколько секунд летели молча.

— А не посмотреть ли нам еще разок на тот ледник? Как думаешь, Калинкин?

— Мне тоже кажется, поторопились уйти, — услышал в ответ Белогуров и повернул самолет к ущелью.

— Смотрите! Кажется, самолет! — взволнованно воскликнул Калинкин. — Справа по курсу градусов двадцать!

— Проверим! — И Белогуров повел самолет на крутое снижение. Навстречу серой громадой летела земля. На белом панцире ледника Белогуров и Калинкин заметили истребитель.

— Он, — выдохнул Белогуров, дал двигателю полные обороты и ушел вверх. — Я ноль второй! В квадрат сорок один нужно срочно доставить людей вертолетом!

— Понял! — ответили с КП. — На подходе к нам еще один вертолет с альпинистами. Перенацеливаю на ваши координаты. Возвращайтесь на точку!

К заруливающей на стоянку спарке торопливо шли командир полка и замполит. Белогуров вышел из кабины и поспешил навстречу командиру полка:

— Самолет найден, товарищ полковник. Большего сообщить не могу.

Командир полка, видно было, не очень обрадовался этому известию.

И вновь потянулись томительные минуты ожидания. Где-то в воздухе медленно двигался к указанной цели вертолет. Подошел майор медицинской службы Иванитский и напомнил:

— Товарищи, ужинать пора, а вы еще и не обедали.

— Да, да… сейчас, — ответил за всех полковник.

Обедали молча, всех мучил один вопрос, ответить на него пока никто не мог: жив ли Климачов? При вынужденной все может случиться…

С командного поста прибежал посыльный.

— Товарищ полковник! Прибыл вертолет с нарядом пограничников!

— Проводите их сюда, — встал из-за стола Дуганов, — пусть пообедают. Других сообщений нет?

— Нет.

На КП возвращались так же молча, украдкой поглядывая на багряный закат солнца. День кончался. Не доходя нескольких шагов до КП, увидели, как стремительно раскрылась форточка и в нес просунулась голова руководителя полетов:

— Товарищ командир! Товарищ командир! Самолет цел! Климачов направился в долину!

— Прямо дитя малое, а не майор Ушаков. — Кортунов хотел улыбнуться, но улыбки не получилось. Он только чуть губами повел, да глаза посветлели.

— Видно, жив наш орленок… Разрешите мне вылет, товарищ полковник, — попросил Кортунов.

Дуганов посмотрел на затухающий закат, на стоявший рядом с КП вертолет пограничников и ответил:

— К сожалению, поздно.

— А если послать пограничников с собаками? — предложил руководитель полетов.

— Нужно найти следы Климачова, а потом высылать, — посоветовал Калинкин.

— Мы не можем ночью посылать в горы вертолет. Слишком большой риск, а пользы немного, — твердо решил командир полка. — Не горюй, Калинкин, найдем твоего ведомого.

За ночь небо полностью очистилось от облаков. Лишь далеко на западе показались перистые, признак скорого ухудшения погоды.

Рано утром полковник сам явился к вертолетчикам.

— Только что сообщила поисковая группа: обнаружены следы Климачова в ущелье у водопада, — сказал командир полка. — Товарищ капитан! — обратился он к командиру экипажа вертолета. — Ваша задача: высадить пограничников в устье Туманного ущелья. Старшина! — Полковник перевел взгляд на стоящего рядом пограничника. — Вам нужны люди?

— Справимся втроем.

— Товарищ полковник! — Можеров умоляюще посмотрел на Дуганова. — Разрешите мне с пограничниками!

— Разрешаю.

Над ущельем вертолет будто замер и стал снижаться. Бортовой техник открыл дверь, приготовил лебедку для спуска людей и собак. Первыми спустились пограничники с повизгивающими от нетерпения собаками, и уже после них спустили на землю Можерова. Прогнившей сыростью дохнуло ущелье. Можеров поежился и осмотрелся. Громада ущелья обступила его с двух сторон и словно сдавила в могучих объятиях.

Старшина тщательно проверил походную рацию, торопливо бросил:

— В путь, товарищи. Спешить надо!

Собаки сразу же взяли след и рванулись по направлению к долине. Можеров едва поспевал за пограничниками. Он уже ничего не различал перед собой, кроме зеленой спины бегущего впереди солдата. Из-под ног срывались камни и падали в воду.

Было уже далеко за полдень, когда вошли в лес. Старшина оглянулся на Можерова и, придержав собаку, хрипло сказал:

— Передохнем минут десять.

Он снял с мокрой спины рацию, поставил на плоский камень и стал готовить ее к передаче.

— Устали, товарищ, лейтенант? — спросил он и участливо посмотрел на Можерова. Тот, свалившись под дерево, долго не отвечал.

— Держите свою пограничную скорость, старшина.

— У нас повыше, чем пограничная. Товарища спасаем. В общем, пока неплохо идем. Вот доложим командиру — и снова. «Ветерок!» «Ветерок»! Я — «Демон»! На связь! — старшина, отрешенный от всего мира, стал вслушиваться в эфир.

— Вашу игрушку, — кивнул Можеров на маломощную рацию, — наш КП не услышит.

— Я с вертолетом связываюсь, — ответил старшина. — «Ветерок»! «Ветерок»! Я — «Демон»!..

Выдержав паузу, старшина стал докладывать:

— След взяли без задержки. Не теряли. Идет очень запутанно. Добро. Сворачиваюсь.

И вновь перед глазами Можерова заколыхалась зеленая спина пограничника. Колючие ветки больно хлестали по лицу и рукам, рвали одежду и царапали сапоги.

Наступившая ночь вызвездила небо. Впереди послышался какой-то неясный шум, через некоторое время они подошли к речке. Слабый ветер, пробившийся сквозь деревья, дул в спину. Собаки метнулись по течению реки вдоль берега, затем встали у воды и беспомощно заскулили.

— Стой! — подал команду старшина. — Надо искать переправу.

Посветив тусклым лучом фонаря по кипящей поверхности речки, старшина недовольно крякнул.

— Ждал ее. Но не думал, что она такая… Дайте веревку! — обратился он к одному из пограничников, все еще продолжая водить лучом по противоположному берегу.

— Светите туда, товарищ лейтенант, — указал старшина на обломанный сук дерева и передал фонарик Можерову, прицелился и метнул конец веревки. Петля захлестнула сук, и старшина, обрадованный удачным броском, что-то неслышно забубнил себе под нос, привязывая другой конец за толстый ствол дерева.

— Пойду первым, — кивнул он на провисшую над речкой веревку. — Как переправлюсь, по одному за мной. — И старшина повис на веревке. Сук на противоположном берегу треснул и обломился.

— Гнилье проклятое! — выругался пограничник, вытаскивая из воды веревку. — Неужели ночевать придется?

— Переночуем, товарищ старшина, — поддержал его один из пограничников. — Все одно идти нам ночью не советовали.

Старшина шумно вздохнул.

Вверх по течению потянул ветерок, стихший было к ночи. Собаки заволновались, вскочили с места и, натянув поводки, бросились к берегу. Ломая ветви, пограничники ринулись за ними. Но собаки пробежали метров сто и остановились, залаяли, вытянув морды, на противоположный берег. Старшина включил фонарик и стал осматривать прибрежные кусты, но ничего подозрительного не заметил. А собаки по-прежнему рвали поводки из рук и захлебывались лаем.

— Неспроста это, — задумчиво проговорил старшина.

— А если зверь? — предложил Можеров.

— Не на того зверя обучены, — ответил старшина. — Ну-ка дай твой фонарик! — обратился он к стоявшему рядом пограничнику. Темноту рассеял более яркий луч фонаря, и старшина снова стал рассматривать каждый кустик, каждый камень. Можеров стоял рядом с ним и тоже следил за медленно продвигающимся лучом.

— Он! — словно выстрел, раздался голос старшины, и Можеров увидел в дрогнувшем луче лежавшего на противоположном берегу человека.

— Веревку, старшина! — крикнул Можеров, схватил конец веревки и стал торопливо обвязывать вокруг пояса. Старшина помогал ему. Можеров шагнул в воду, был сбит течением, и веревка сразу натянулась. Сильный, неудержимый поток сносил Можерова, но он мощными гребками пробивался к противоположному берегу. Над его головой тускло светили фонарики пограничников.

— Держи левей!

— Ниже — валун!

— Осторожней! — предостерегающе кричали ему.

Можеров с трудом дотянулся до свесившейся ветки дерева и выбрался на берег.

Климачов лежал лицом вниз, в сжатых кулаках — вырванная с корнями трава.

— Ваня! Ваня! — тормошил его за плечи Можеров.

— Веревку! Веревку привяжи! — кричали пограничники. Можеров, опомнившись, привязал к дереву веревку, потом поднял Климачова, отнес подальше от воды и положил под голову свою мокрую рубашку. Подбежал старшина, поспешно приложил ухо к груди Климачова, прислушиваясь к биению сердца.

— Жив наш лейтенант! Мы ему сейчас укольчик… Михеев! Вызывай вертолет!

ГЛАВА 20

Через несколько дней, когда Климачов после лечения вышел на службу, Дуганов построил на плацу весь полк.

— Равняйсь! — подал команду командир полка и отыскал взглядом коренастую фигуру молодого летчика. — Смирно! Лейтенант Климачов, выйти из строя!

Не сразу дошло до Климачова, что это его вызывают. Впервые после воздушного боя с нарушителем он пришел на полковое построение и так близко ощущал плечи однополчан. Сейчас для него не было выше счастья, чем стоять на своем привычном месте в строю.

Климачов сделал три неловких шага вперед и повернулся лицом к строю.

— Слушайте приказ!.. — торжественно зазвучал над строем голос командира полка. — В исключительно трудных условиях летчик не растерялся и уничтожил самолет нарушителя. Приказываю: за находчивость и мужество, проявленные в воздушном бою, и за отличное знание авиационной техники лейтенанту Климачову Ивану Алексеевичу объявить благодарность.

Стоявшие напротив Климачова видели, как побледнел у него на лбу розовый, еще не окрепший рубец.

— Служу Советскому Союзу!

После построения к Климачову подошел капитан Калинкин, крепко пожал руку.

— Ну как самочувствие?

— Нормально, товарищ капитан. Вчера вечером прошел медицинскую комиссию. Побаивался невропатолога. Все косился на мой шрам…

— На завтра буду планировать тебя на полеты, получишь контрольную зону. Посмотрим, не разучился ли пилотировать. А недели через две пойдем на воздушный бой на максимальной высоте. Ну как, зовет небо?

— Зовет, товарищ капитан.

— Может, не будем капитанить? Когда одни?

— Вам это легче…

— Ты думаешь? — Калинкин коротко глянул в грустные глаза Климачова и отвернулся. — Впрочем, с большой высоты на земле все кажется игрушечным. Однако…

— И все же вам легче.

— Однако ты знаешь, — продолжал Калинкин, — многое на земле далеко не игрушечное. Когда разглядишь поближе, поймешь, бывает боль посильней твоей личной. Ну а личную не мешает и припрятать поглубже, чтоб не ходить с ней по улицам, как на Западе безработный с плакатом на спине. Или не согласен?

— Согласен. Я только хочу сказать…

— Я все знаю. Не надо. Мы не только летать учимся, но и жить. И кто знает, где трудней: на земле или в воздухе. Иди на предварительную подготовку. А завтра встретимся на полетах.

Климачов не торопился уходить с аэродрома. Оглядывался вокруг, провожал глазами уходившие в небо самолеты.

— Товарищ майор! — окликнул он проходившего мимо командира эскадрильи Ушакова. — Что это за самолет на заправочной?

— Новая птичка в нашем полку. Первая! — с гордостью в голосе ответил майор. — Кортунов пригнал к нам новый для нас истребитель.

— Вот на нем бы слетать! — восхищенно проговорил Климачов.

— На таких и будем летать, — ответил Ушаков. — Лишь бы на учебные полигоны.

— Тогда уж лучше на спортивные пересесть, — возразил Климачов.

— Настанет время — все пересядем. Весь мир пересядет!

— Разрешите? — Климачов кивнул в сторону нового самолета.

— Вместе пойдем.

Летчики направились к истребителю. А позади них на взлетной полосе оглушающе взревели турбины. Еще одна боевая пара уходила на задание.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Повесть Василия Кондрашова «Небо выбирает нас» о жизни и работе летного состава одного из воинских подразделений в мирное время. Автор сам летчик и хорошо знает то, о чем пишет.

Авиатор сегодняшнего дня мало похож на легендарных авиаторов первых, крайне рискованных перелетов, когда летчики бывали и талантливыми и бездарными, везучими и невезучими и знаменитыми, как артисты. Теперь слово «талант» применительно к летчику не употребляется. Можно, конечно, допустить, что с развитием техники пилоту остается все меньше и меньше возможностей проявить свою доблесть и стойкость, однако и теперь рабочее место летчика отдалено от земли тысячами метров, и профессиональные дефекты и даже моральные отыгрываются так же незамедлительно, как и в эпоху «рыцарства» в авиации. Кондрашов сделал попытку показать, каков современный авиатор и какова у него душа.

Нам всегда бывает интересно узнать тайны профессии, а также то, каким образом профессия повлияла на душу человека, его «внутренний состав», походку, манеры, речь и многое другое. Увидев на головокружительной высоте светлую иглу, беззвучно раздвигающую голубизну неба, увидев белый след, мы невольно останавливаемся и думаем: «Кто этот человек, который сейчас один в бескрайнем небе? Каков он? О чем думает, глядя на лиловую сверху землю?»

И повесть Кондрашова «Небо выбирает нас» в некоторой мере удовлетворяет наше любопытство и интерес, рассказывая о военных буднях энской части. Всякий раз, когда персонаж его повести оказывается у самолета, наше читательское внимание «включается на максимум». У самолета герои Кондрашова оживают, красивеют. Автор умело пользуется авиационным жаргоном, не выпячивая собственных знаний, — этому умению научиться невозможно, если сам хорошенько не поваришься в авиационном котле.

Повесть «Рыжий — не рыжий» в какой-то мере примыкает к «Небу…», хотя прямой сюжетной связки между этими произведениями не существует. В ней показана судьба трудного подростка, бросившего школу. Однако у этого несимпатичного на первый взгляд молодого человека начинает оживать душа при встрече со старым фронтовиком. У подростка возникает романтическая мечта — достать со дна пруда самолет, сбитый еще во время войны. Эта мечта и способность решительно действовать могли бы привести юношу в конечном счете и в авиацию. Весьма возможно, что и главный герой повести «Небо выбирает нас» Климачов сам был когда-то трудным подростком, но «небо» в конце концов «выбрало» его, он «очистился» и нашел себя в строгих рамках воинской службы, а в конечном счете и в благородном деле защиты Отечества.

Впрочем, «небо» никого и никогда не «выбирает». Оно покоряется такими крепкими духом парнями, как Климачов, Можеров и их сверстники. Это убедительно и достоверно показывает писатель.

А. СТАРОСТИН

Content

Небо выбирает нас

РЫЖИЙ — НЕ РЫЖИЙ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

НЕБО ВЫБИРАЕТ НАС

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ПОСЛЕСЛОВИЕ