Вблизи Софии

Могучий поток новой жизни

Этот случай мне рассказал в Софии один болгарский журналист. Однажды он сопровождал в поездке по Болгарии корреспондента крупной западноевропейской радиокорпорации. Ездили они из города в город, из села в село, осматривали заводы, фабрики, гидростанции. И куда бы ни приезжали, буржуазный корреспондент назойливо задавал один и тот же вопрос:

— О! Я вижу, у вас тут великолепная организация дела, — начинал он. — Прекрасное оборудование. Сразу чувствуется, что все это досталось вам от настоящего крепкого хозяина. А кстати, кому это предприятие принадлежало раньше?..

— Раньше?

— Ну, при старом режиме…

Он всегда настойчиво, прямо-таки с маниакальным упорством добивался ответа на этот вопрос. И, надо сказать, разнообразием ответов его не очень-то баловали:

— Кому принадлежало, спрашиваете? Да никому.

— То есть как — никому?! Это же невозможно!

— Почему же невозможно? Да при старом режиме этого завода и в помине не было.

Страной розового масла, винограда и томатов, аграрным придатком капиталистических стран — сильных «мира сего», нищей страной с примитивными методами ведения хозяйства — вот чем была Болгария пятнадцать лет назад. Трудно себе даже представить, чтобы чуть ли не в середине XX века в Европе могло существовать государство, экономически настолько беспомощное, что даже булавки и огородные мотыги оно было вынуждено ввозить из-за границы.

Сейчас болгарским труженикам это время кажется мрачным, тягостным сном. Оно осталось там, позади, за перевалом народного восстания 9 сентября 1944 года.

Новой стала Болгария, иным — ее облик. С кручи на кручу седых Балкан, через пшеничные поля Добруджи, через зеленое море садов и виноградников Фракийской низменности широко зашагали мачты электропередач. Заводские трубы, ажурное сплетение нефтяных вышек, сверкающие в ночи огнями высокие корпуса цехов, мощные плотины водохранилищ так же характерны нынче для болгарского пейзажа, как плантации роз — для знаменитой Казанлыкской долины.

И сделали это не сказочные чародеи, не богатыри, а самые обыкновенные люди, подверженные и усталости, и грусти, и ревности, и терзаниям мятущейся души, — словом, простые люди, такие, как и герои романа Анны Каменовой «Вблизи Софии».

Рассказывая нам о том, что происходило «вблизи Софии», Анна Каменова ставит своей целью воссоздать образы новых людей, раскрыть их взаимоотношения, их внутренний мир, становление их мировоззрения и характеров под воздействием большого, важного для всей страны строительства. Следует упомянуть, что писательница долгое время пробыла на строительстве одного из гидротехнических сооружений, где внимательно, подмечая каждую черточку, каждую деталь, изучала жизнь своих будущих героев.

Секретарь Союза болгарских писателей, Анна Каменова принадлежит к старшему поколению литераторов Болгарии. Она автор нескольких романов, среди которых наиболее значительный — «Вблизи Софии».

Могучее дыхание жизни, кипение будней новой, народной Болгарии принесло в литературу совершенно иного героя, который теснит старого — обитателя буржуазной гостиной или чурающегося «политики» интеллигента. Теснит, если тот продолжает упорно цепляться за остатки безвозвратно ушедшего прошлого, или принимает в свои ряды, если он проявляет к этому желание и стремление, тянется к тому новому, небывалому, что властно входит в жизнь его страны, рождается в труде народа.

Конфликт между старым и новым занял главное место и в романе Анны Каменовой «Вблизи Софии». Он развивается прежде всего вокруг инженера Траяна Евтимова и его жены Доры.

Мы знакомимся с ними, когда они стоят у окна и смотрят, как внизу по улицам движется народная демонстрация.

Смотрят, прячась за полузадернутыми занавесками, опасаясь, как бы «кто-нибудь» не увидел и не подумал, что теперь они заодно с теми, кто идет там, по улице.

А кто же эти «кто-нибудь», чьей кривой усмешки опасаются Траян и в особенности Дора? Это ее мать, ее старая тетка Зорница, давнишняя знакомая Евтимовых салонная сплетница Перка, инженер Тошков, карьерист и деляга, — все те, кто злобится на народную власть за то, что она отняла у них привилегию считаться «сливками общества», отняла возможность жить в праздности, за счет простого народа. Оттого они и шипят, словно растревоженные змеи, злорадно смакуют малейшие промахи в деятельности новой власти, «пророчествуют» о провале начавшегося в стране большого строительства (Где уж «им» с суконным рылом да в калашный ряд? Без помощи Запада ничего не выйдет!) и упиваются слухами о якобы грядущей реставрации старых порядков. Надежду на это они черпают в начавшейся войне в Корее, в атомном шантаже, который развернулся на Западе.

Разве по пути с этими злобными мещанами Траяну Евтимову, человеку, который любит свою профессию инженера-гидростроителя, который всю жизнь стремился принести своими знаниями и трудом пользу родной стране?

Сколько у Траяна смелых, интересных замыслов! Да и только ли замыслов? Уже не один год хранится у него в столе объемистая папка — тщательно продуманный проект крупного гидроузла. На свой страх и риск составил Евтимов этот проект. Но в буржуазной Болгарии его отвергли. Писательница показывает нам, как дорогой большой душевной ломки, ошибок и утрат идет Траян к новой, народной власти, к тому, несмотря ни на что, счастливому для него дню, когда он наконец наяву видит свое детище, мечту своей жизни, видит, как плещется у его ног рождающееся море, как лижут волны могучую стену плотины.

Рождение моря — рождение нового человека. Эта тема находит свое воплощение в интересных образах бетонщика Дурхана, крановщицы Тани, токаря Ивана, такелажницы Божурки. Но, пожалуй, больше всего — в бригадире Момчиле.

Момчил не так-то прост. Вначале в нем говорит только одна крестьянская расчетливость: работать так работать, но лишь для того, чтобы получить побольше денег. К тому, что именно строится, какую это принесет пользу народу, он пока равнодушен. Но именно пока…

Вскоре он начинает видеть за результатами своего труда гораздо больше, чем материальный достаток. Он уже чувствует себя ответственным не за один свой участок, а за все, что происходит вокруг. Как иссушенная зноем почва впитывает влагу, так он жадно поглощает знания. И не только для того, чтобы самому потом их использовать, а чтобы и других научить.

И научит. Еще скольких научит! В этом остаешься полностью уверенным, прощаясь в конце книги с Момчилом, уверенно шагающим по родной земле.

Важную тему — становления нового, социалистического сознания — тоже интересно, реалистично и живо раскрывает Анна Каменова в своем романе.

Водохранилище сооружается не на пустынном месте. Вокруг множество сел. И одно из них лежит на самом дне будущего нового моря. Село должно быть затоплено. А легко ли крестьянам покинуть обжитое место, оставить дом, где сам родился, где растут их дети, а то и внуки? Понятно, что люди обеспокоены: действительно ли государство поможет им устроиться на новом месте или все это только красивые обещания. А уж обещаний они много наслышались в прежние годы, когда верховодили всем кметы-старосты да кулаки-мироеды: на словах золотых гор насулят, а на деле обдерут как липку да по миру пустят.

Горе, безысходное горе переживают крестьяне. Они даже пытаются вмешаться в ход строительства. То решают ни за что не идти туда работать, хотя там и платят хорошо и лишние руки вон как нужны, то пытаются подкупить инженеров, чтобы те не очень спешили, а там, дескать, все, может, и обойдется. Все это, конечно, происходит не случайно. Настроения крестьян подогревают тайные ревнители старого режима. Но что они могут противопоставить действительности? Она отметает их злобные наветы, показывает крестьянам, кто их подлинный друг, а кто враг. Народное государство не обмануло — оно в самом деле помогает устроиться на новом месте: выделяет участки, дает транспорт для переезда, оплачивает расходы, предоставляет кредит. И водохранилище-то, в сущности, тоже будет служить им: даст воду на поля и в сады, даст свет в дома, энергию — в хозяйство.

Это начинает понимать даже крестьянин Петрун, кем кулак Дражев раньше вертел по своему усмотрению. Даже Петрун соглашается со словами умудренного опытом, много повидавшего на своем веку старика Гьоне:

— Глупо становиться на пути этого потока новой жизни…

Таких людей, как Траян Евтимов, Момчил, дедушка Гьоне или бетонщик Дурхан, можно было встретить в годы, описываемые в романе, в любом уголке Болгарии. Они участвовали и в сооружении водохранилища имени Сталина в горах под Софией и в строительстве мощного Батакского гидроузла в Родопах и водохранилища имени Георгия Димитрова недалеко от Казанлыка — всюду.

В реалистическом отображении новой жизни, в живых, правдивых образах новых литературных героев — людей, перековывающих свое сознание в доселе невиданных, социалистических условиях труда, — главное достоинство романа Анны Каменовой «Вблизи Софии».

Ю. Шалыгин

1

Улица шумела. Казалось, за окном бушует река. Вместе с отзвуками ритмичной поступи демонстрантов в комнату врывалась песня…

Траян Евтимов захлопнул окно и задернул штору. Жена его стояла у другого окна и с любопытством смотрела на улицу. Кружевная занавеска скрывала ее, но ей хорошо был виден перекресток. Там собирались их соседи, чтобы идти на митинг.

— Траян, ты видишь? Весь наш дом в сборе, — не оборачиваясь, взволнованно говорила Дора. — О, и парикмахерша здесь… Знаешь, такая высокая, белокурая. Смотри-ка, смеется! Слышал бы ты, как она вчера ругалась… Вон и жена нашего аптекаря. Ну, ей-то и положено тут быть — она ведь партийная… И соседи с верхнего этажа здесь: муж и жена с собакой. Раньше я ни разу не видела их вместе… А кто это там с плакатами?.. Посмотри, та, в красной кофточке… Кажется, дочь шофера.

Но муж не отвечал, и Дора обернулась. Траян стоял у письменного стола, заваленного чертежами, и рассеянно перебирал бумаги.

— Зачем ты задернул штору, Траян? — удивилась Дора. — На улице ясный день, а у нас стало темно, как в сумерки.

Траян продолжал рыться в бумагах. Развернул рулон ватмана, сложил в стопку несколько листков и, не поднимая головы, пробормотал:

— Если б я мог укрыться от этого шума! Не слышать его!

Траян досадливо махнул рукой. Он совсем не то хотел сказать и рассердился еще сильнее. Песня слышалась даже сквозь закрытые окна и двери. И ему вовсе не хотелось ее прогонять. Она несла молодость, радость и веселье.

— Отойди от окна, Дора. Ну что ты торчишь, как свечка? Демонстраций не видела, что ли? Не могу понять, зачем зря мучиться и попусту терять время. Дело нужно сейчас, дело, а не пустая болтовня!

— А почему бы мне не смотреть? Все вышли на улицу. Одни мы с тобой прячемся, как виноватые.

Ее слова еще больше рассердили Траяна. Он швырнул чертежи на стол, бумаги рассыпались. Лучше совсем все бросить. Зачем ему это теперь?

— Что ты хочешь? Чтобы и я шел на демонстрацию? Иди сама, если тебе это нравится. А меня уж оставь. Я не могу бросить работу ради того, чтобы бессмысленно шататься по улицам.

Дора знала, что давно уже мучает ее мужа. И все же не могла понять, почему именно сегодня он так раздражен.

— Будто так уж ты занят! Ведь целый год ничего не делаешь. Только и занимаешься тем, что вытаскиваешь свои чертежи, разглядываешь их, проведешь одну-две линии и опять убираешь.

Траян, не привыкший к возражениям жены, удивленно взглянул на нее:

— Дора, мы как будто перестали понимать друг друга.

— Нет, это ты никак не хочешь понять, что никто тебя просить не будет. У них достаточно своих людей, в тебе не нуждаются. А ты вбил себе в голову: построю водохранилище, непременно построю… Прекрасно, да только вот не зовут тебя. А ты не можешь выкинуть из головы это строительство. И в то же время держишься в стороне от всего и всех. Не захотел работать в строительной кооперации — там, видите ли, частники, бывшие фашисты. Ну и что ж из того? Гораздо больше бы имел, чем от своих несбыточных проектов и фантазий. Все удивляются, как ты можешь верить, что у нас возможна такая стройка. Как будто мы в Советском Союзе…

Траян попытался скрыть раздражение:

— Опять тебе чего-то наговорили твоя мать и тетя Зорница! А что они знают о Советском Союзе? Конечно, для советских масштабов мое водохранилище незначительно, но для нас оно огромно. Дора, неужели ты не понимаешь, как это прекрасно — изменять карту родины, претворять в жизнь свой план, строить там, где сам наметил! Столько лет я ждал этого дня! А сейчас, когда он так близок, ты сомневаешься. Ведь раньше ты мне верила.

Дора не смотрела на мужа. Она вспоминала свою молодость. Быстро проносилось перед ней время.

…Первый год после свадьбы. Каждое воскресенье с рюкзаками за спиной уходили они вдвоем вверх по реке. Карабкались по уступам, спускались в ущелье, над которым почти смыкались скалы. Траян говорил: «Здесь я построю бетонную плотину. Она преградит реку, и вот тут будет озеро — синее, огромное. Наше озеро, Дора. Мы сейчас идем по его дну… Тут будут плавать парусники и моторки. И мы с тобой в маленькой белой лодке… Подумай только, пройдут годы, и мы не узнаем карты своей страны. Вся она покроется голубыми пятнами — новыми озерами!..»

И сейчас его глаза, чистые, как озерная вода, светились тем, прежним огнем. Траян выглядел по-прежнему молодым. Только каштановые волосы слегка тронуло сединой. Но Дора не была уже прежней восторженной девушкой. Она то подпадала под влияние родителей, то ей казалось, что прав муж. Правда, в конце концов верх всегда брал Траян. Она и теперь ему верила, но уже без былого воодушевления. Для них настали нелегкие времена — Траян не работал, средства их быстро таяли.

Дора заговорила не сразу:

— Тогда я верила в мечту. Ведь для влюбленных заветная мечта — быль. Ты говорил, как поэт или как влюбленный — это одно и то же. А я в первый раз услышала тогда слово «водохранилище», и, признаться, оно было мне не совсем понятно. Но мне понравилась твоя мечта об озере и лодке.

— Ну а теперь?

— Траян, — проговорила она взволнованно, — столько лет прошло с тех пор! Разве ты не видишь, что такие стройки у нас невозможны?

— Были невозможны. Были!.. Теперь все изменилось.

— Теперь! — нервно оборвала его Дора. — Теперь сказки о водохранилищах — только пропаганда, обман, агитация.

Траян поднял упавший рулон ватмана. На нем были в красках изображены река и электростанция у озера. Вот она — «мечта об озере», его мечта.

…Вернувшись из-за границы с дипломом инженера, Траян с радостью уехал на свой первый объект — гидроэлектростанцию, которую строили итальянские инженеры. Строительство увлекло его, и он стал мечтать об огромных сооружениях. Это ущелье словно самой природой было предназначено для возведения плотины. После долгих расчетов и исследований Траян написал обстоятельную статью об использовании этой реки для получения электроэнергии и для орошения, подчеркивал экономическое значение гидротехнического строительства. Тогда же он разработал свой проект плотины. Но в то время никто не обратил на его проект никакого внимания. Траяна называли фантазером, говорили, что в Болгарии нет возможностей для сооружения мощных электростанций.

Молодой инженер спрятал проект, но не отказался от своей мечты. Через несколько лет французская компания начала строить другую, меньшую гидростанцию. Траян воспрянул духом и напечатал новую статью, насыщенную подробными расчетами. Но вновь его проект встретил полнейшее безразличие «сильных мира сего».

Он всегда интересовался гидростроительством в Советском Союзе. Особенно взволновал Евтимова гигант Европы — Днепрогэс. Поэтому новую власть Траян встретил благожелательно, но все же не мог поверить, что в Болгарии теперь найдутся руководители, которые по достоинству оценят его проект. Но когда заговорили о системе использования водных ресурсов в больших масштабах, Траян поверил в новую власть и прежнее воодушевление охватило его.

Болгарским инженерам доверили огромные дела. Теперь и о нем, Траяне Евтимове, конечно, вспомнят. И когда объявили о строительстве первой плотины, он подумал, что наступает и его час. Тогда-то Траян снова вынул заветную зеленую папку и принялся разрабатывать еще более подробный проект. Опять они с Дорой надели рюкзаки. И снова он начал свои изыскания. Но для чего теперь ему все это?

Дора подошла к столу, погладила руку мужа, прижавшую чертеж.

— Ну, разве я не права, Траян?

Он отдернул руку.

— Ты видела? Вышло постановление о той самой реке, моей реке. Напечатано в сегодняшних газетах. Будут строить мое водохранилище. Но обо мне и не вспомнили!.. А я не стану им кланяться! Я не новичок. Опыта мне не занимать. Слава богу, не какая-то канцелярская крыса. А «они» назначают руководителями юнцов прямо со школьной скамьи. Не нуждаются в людях с опытом и знаниями… Кончено! И чтобы я от тебя, Дора, больше не слышал об этом водохранилище…

Она никогда и не заговаривала с ним о водохранилище. Он начинал разговор сам. Дора всегда знала все его надежды и разочарования. Но сейчас, после этого постановления, она ничем не могла его утешить и потому попыталась перевести разговор:

— Траян, а что ты скажешь на это? Жужи, Юлькина подруга, хочет продать кое-что из своих мехов. А Перка, ты ее знаешь — рыжая такая, надменная, мамина приятельница, уговаривает Жужи немного повременить. Скоро-де все будет по-другому, что вы тогда станете делать без своих мехов? По радио будто бы сказали, что недалек тот день, когда все переменится. Они советуют мне не якшаться особенно с нынешними. И, может, это даже к лучшему, что тебя не взяли…

— Удивляюсь, что у тебя общего с этими гусынями? Знаю, ты скажешь, что встретила их случайно. Глупые бабы! И Юлька, если будет с ними знаться, станет такой же.

— Ты же отлично знаешь, что Юлька совсем не такая.

— Это-то и обидно. Ведь умная девушка! Когда она поступала в университет, я думал, из нее выйдет толк, а она бросила учиться и теперь занята лишь пустыми сплетнями и болтовней о тряпках. Барышня на выданье! Ничего, зато отец работает за троих.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что Юлька должна работать?

Дора была поражена. Она принадлежала к тому кругу, где считалось, что только совсем нищие женщины должны работать, что унизительно, когда муж не может обеспечить жену. И вообще она была уверена, что женщине совершенно незачем идти в учреждение, а тем более на производство. Это не прибавит ей ни самостоятельности, ни уважения.

— Ничего я не хочу. Это ее дело. Но я терпеть не могу бездельников.

— Может быть, ты еще скажешь, что и я должна работать?

— А почему бы и нет?

— Траян, ты никогда ничего подобного мне не говорил!

— А теперь говорю, но думал я это всегда. И вообще я думал, что хоть дома найду спокойствие и сочувствие, а меня дергают с утра до вечера. Ты совсем стала похожа на свою тетку Зорницу!

И Евтимов вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

На улице все еще бурлил людской поток. Соседи из их дома давно прошли. Сейчас на широкую магистраль вливались колонны людей из боковых улиц. Евтимов недовольно поморщился: никак не ожидал, что попадет в этакую толчею. Он ощутил в душе неприятный осадок от того, что так грубо обошелся с женой. А все нервы! В последнее время он становится все недоверчивее, раздражительнее, озлобленнее… Людской поток стремительно двигался по улице, а он сторонкой пробирался по краю тротуара, опасаясь, как бы не встретил его кто из знакомых, не подумал бы, чего доброго, будто и он тоже участвует в этом шествии.

И тут как раз Евтимов увидел знакомого инженера. Тот, правда, не заметил его. А может быть, сделал вид, что не заметил? «Ему неловко, что я его вижу на демонстрации», — подумал Траян.

Взгляд его скользил по лицам. Столько непохожих людей — разные профессии, разные интересы, — а сейчас все вместе. Сухощавый мужчина в пенсне быстро шагает, опустив голову; круглолицая улыбающаяся женщина торопливо семенит, стараясь не отставать; накрашенная девушка высокомерно смотрит на окружающих, но и она подчиняется общему ритму. Сурового вида мужчина останавливается, поджидая жену, и ворчит: «Ну, что ты зазевалась? Вечно мы плетемся в хвосте». Какая-то толстушка все оглядывается по сторонам и весело говорит приятельнице: «На этот раз весь наш дом в сборе».

Траян увидел, что демонстрация пройдет нескоро. Он сошел с тротуара и стал ждать, когда между рядами образуется небольшой просвет и можно будет пробраться на другую сторону. Но, засмотревшись на идущих, несколько раз упустил удобный случай.

— Здравствуйте, товарищ инженер. И вы на митинг?

Молодой звонкий голос вывел его из раздумья. Синие глаза улыбались ему. Траяну этот голос напомнил что-то давно забытое. Где он видел эту девушку? Стройная, с коротко подстриженными черными вьющимися волосами… Нет, он ее не помнит. А тем временем поток подхватил Траяна, и он зашагал в ногу с девушкой.

— Вы не узнаете меня? Да я же Ольга, одноклассница Юльки. Вы еще столько раз помогали нам решать задачки! Не так уж давно это было, лет пять-шесть назад. Но, я вижу, вы совсем не помните меня?

Девушка засмеялась, но тут же покраснела и опустила глаза. А когда Траян заговорил, снова подняла их, ласково улыбнулась.

— Конечно, я вас узнал. Только в первую минуту… Это так неожиданно. Тогда вы были совсем маленькой девочкой. С косичками, в черном фартуке и платье с белым воротничком. А теперь…

Он не закончил фразу, в задумчивости глядя на девушку. На вид она моложе Юльки. Не такая высокая, но стройная, как молодая березка.

— А теперь? — спросила она настойчиво и лукаво.

Траян развеселился. Как хорошо среди тягостных раздумий и житейских невзгод встретить кого-то, кто хоть ненадолго возвращает тебя назад — в молодость! В нем проснулась прежняя жизнерадостность, желание шутить.

— А теперь вы совсем не похожи на ту маленькую девочку. Только глаза прежние. Я ведь всегда забывал ваше имя и называл вас Фиалкой. Из-за цвета глаз. Ну, что еще вам сказать? Вы же и сами все отлично знаете. Да и сколько молодых людей говорили вам об этом…

— Нет, не говорили, — искренне сказала девушка. — Вы не знаете, какие теперь молодые люди. Никогда не догадаются сказать девушке что-нибудь приятное. В лучшем случае дружески похлопают по плечу… А что Юлька поделывает? Мы с ней редко теперь видимся.

— Ничего не делает, — ответил Траян. В его голосе послышалось недовольство. И не столько из-за самой Юльки, сколько из-за того, что напоминание о ней снова возвращало его ко всем этим пустым людям. — А вы-то сами как? Помнится, тогда вы мечтали стать инженером, строить водохранилища и гидростанции, — насмешливо сказал он.

Девушка снова опустила на миг глаза, потом прямо взглянула на него. В ней странно, сочетались застенчивость и смелость. Вот опять прежнее лукавство в голосе и во взгляде.

— Но я и стала инженером, дорогой коллега, и в самом деле строю водохранилище.

«Подумать только! — Траян недоверчиво усмехнулся. — Маленькая девочка стала инженером, называет меня своим коллегой. Скорее всего она шутит». Но девушка продолжала серьезно и восторженно:

— Да, товарищ Евтимов, я буду строить ваше водохранилище. А ведь я вообще о водохранилищах в первый раз услышала именно от вас. Помните? Вы рассказывали нам об этом с таким увлечением, что мы с Юлькой твердо во все поверили, хоть это и звучало тогда сказкой. Представляю себе, как вы сейчас бесконечно счастливы! И для меня это двойная радость: я занимаюсь любимым делом — работаю в «Гидропроекте» и буду строить ваш водонапорный туннель.

Девушка ждала, что Евтимов разделит ее радость. Но он раздраженно воскликнул, не думая, что может ее задеть:

— И вас туда назначили? Значит, вот как теперь строят!

Ольга, увлеченная своим рассказом, не заметила его раздражения.

— Грандиозный проект! Я просто сгораю от нетерпения увидеть его осуществленным. С тех пор как меня включили в эту группу, я часто думала о вас. Хотела перечитать вашу статью о водных ресурсах, но нигде не могла найти. Мне часто хотелось посоветоваться с вами, да все не решалась… Значит, через несколько лет поплывем по новому озеру на паруснике? Вы гребете? Я заняла первое место в соревнованиях. Так что я полностью готова принять новое озеро…

Шутливый тон девушки больше не нравился Траяну. Он нервно заговорил. Он сомневается, что водохранилище вообще будет построено, раз нет умелых мастеров и опытных руководителей.

— От чего же нет? — удивилась девушка. — Среди молодежи много способных. Я познакомлю вас со своими сослуживцами. — Девушка оглянулась и обеспокоенно проговорила: — Мы отстали. Надо их догнать.

Ольга заторопилась, почти побежала. Евтимов не отставал, боясь потерять ее в толпе.

Что влекло его к ней? Желание узнать побольше о строительстве или ощутить близость молодости, услышать ласковый девичий голос?

Как самоуверенна молодость! Если бы ему предложили возглавить строительство, он, наверно, ответил бы с сомнением: «Что ж, будем строить, а там посмотрим, что выйдет». И был бы искренен. Ведь жизнь научила его не верить и сомневаться. А эта молодежь, восторженная, уверенная! Они могут все, потому что молоды. Задумавшись, Евтимов перестал обращать внимание на то, что происходит вокруг, и на всем ходу налетел на парня, несшего транспарант. Ольга потянула его за рукав:

— Я чуть было вас не потеряла. Быстрее. Идите за мной. Мои все впереди.

Прикосновение Ольги и слова «я чуть было вас не потеряла» смутили Евтимова. Он хорошо знал, что девушка не вкладывала в них никакого особенного смысла, и все же ему было приятно их услышать.

— Куда несутся эти двое! — воскликнула какая-то худенькая женщина, подхваченная их стремительным движением. Евтимов вежливо, с улыбкой попросил извинения. Приятно было, что эта женщина связывает его с Ольгой. Мальчишеское озорство нашло на Траяна. Он начал расталкивать всех, пробивая дорогу локтями.

На перекрестке хлынул новый людской поток, кто-то толкнул Ольгу. Она пошатнулась, Евтимов подхватил девушку под локоть.

Теперь Траян не слышал шума, не видел людей, опьяненный ее близостью.

Людская волна разлучила их. Траян снова начал проталкиваться вперед. Когда он наконец догнал Ольгу, она оживленно разговаривала с широкоплечим молодым человеком. У него были густые черные брови и круглое мальчишеское лицо. Они громко смеялись.

Евтимов почувствовал себя неловко. Им овладела неприязнь к этому человеку, который отвлек от него девушку. Он вдруг вспомнил о большой разнице в годах, о которой совершенно позабыл, когда они с Ольгой были вдвоем. Почувствовал себя лишним в группе молодых людей, не обращавших на него никакого внимания, и хотел незаметно уйти. Но Ольга его остановила:

— Товарищ Евтимов, познакомьтесь с моими сослуживцами из отдела, где разрабатывается проект вашего водохранилища. А где Младен?

Инженера, которого искала Ольга, среди них не было. Евтимов не проявил особого интереса к своим молодым коллегам, отвечал односложно и снисходительно. Впрочем, так у него получалось вовсе не от высокомерия. Ольга заметила его смущение и поспешила вступить в разговор:

— Вы, наверно, скоро уезжаете?

— Уезжаю? Куда?

— Как куда? На строительство, конечно. Разве вас еще не вызвали?

— Никто меня не вызывал и не вызовет, — ответил Траян, не скрывая горечи. — Ведь им нужны молодые инженеры, и у них богатый выбор.

— Ну зачем вы так говорите! Наверно, просто не успели. Иногда ломают голову над тем, где взять людей, а самых лучших не замечают. Но в одном вы правы: на строительство больше посылают молодых. Это чудесно, правда? Стройка молодости!..

— Молодость — это прекрасно. — Траян едва сдерживал гнев. — Но как обойтись без опытных людей?

— Молодежь восторженнее, энергичнее. Конечно, назначат и опытных, особенно руководителей. А вы так моложе другого молодого! В гимназии никто не верил, что вы женаты. Когда вы появлялись с Юлькой, все ей завидовали. И все мы тогда были влюблены в вас. А вы и сейчас все такой же. Совсем не изменились… Простите, я сегодня ответственная за нашу группу, а вот опять ее потеряла.

Светло-серый костюм Ольги быстро затерялся в нарядной толпе. Траян снова почувствовал себя тут чужим. Раздосадованный, он попытался выбраться. Но ему захотелось еще поговорить с девушкой. Узнать, не вспоминал ли кто-нибудь другой о его статьях. Может, называли его имя? И… снова увидеть глаза — синие, как колокольчики, легкую девичью фигурку, черные кудряшки на лбу.

Евтимов проталкивался вперед, даже не извиняясь.

— Свою организацию ищете? — спросила его какая-то женщина.

— Какую организацию? — рассеянно пробормотал он.

Женщина ничего не ответила.

Вдруг все стихло. Траян и не заметил, как выбрался на площадь. Раздался возглас: «Да здравствует мир!» Все подхватили его. Снова наступила тишина. Послышался мужественный голос — кто-то выступал.

Траян не слушал оратора, а наблюдал за окружающими. Бесчисленное множество людей, и каждый хочет устроиться так, чтобы получше видеть трибуну.

Время шло, и Траян даже не заметил, как праздное любопытство сменилось в нем интересом, а потом то же чувство, которое объединяло тут сейчас эти тысячи людей, завладело и им, сблизило его с теми, кто стоял рядом. Он стал внимательно слушать.

Лишь когда толпа начала редеть, Евтимов вспомнил о девушке. Но его окружали одни незнакомые лица. Траян снова рассердился на себя. И как он мог настолько увлечься, что смешался с толпой, повел себя, словно мальчишка, который мчится сломя голову в предвкушении любопытного зрелища!

Досадно было и то, что он потерял Ольгу, и то, что он сразу не узнал в ней ту девочку, которая часто приходила к ним с Юлькой, всегда была жизнерадостной и умела интересно рассказывать о самых незначительных событиях.

Дора и Юлька были потрясены первыми успехами гитлеровцев, но Ольга всегда оставалась верным союзником Траяна. Она фанатично верила в победу Советского Союза. Траян вспомнил, что в гимназии на нее смотрели косо из-за того, что она пересказывала подругам новости, услышанные по московскому радио. Она часто расспрашивала Траяна о величественных стройках в стране Советов. «Возможны ли у нас такие стройки? — спрашивала она Траяна и добавляла: — Хотела бы я стать инженером и создать у нас что-нибудь подобное. Такое строительство может наполнить смыслом целую жизнь».

Сейчас Траян неожиданно вспомнил все это. Он никогда не думал, что в его памяти сохраняется столько подробностей. Но как она изменилась внешне! Тогда она совсем не была красивой. А по правде говоря, разве угадаешь, что скрывает в себе еще не распустившийся бутон?

Но очарование рождала не столько даже красота Ольги. Траяна захватила ее жизнерадостность, вера в жизнь, в будущее. Без этой веры нельзя создать ничего значительного. Но разве только молодые могут владеть ею? Разве он стар в свои пятьдесят лет? Да это самые ценные для творчества годы! Вот и Ольга верит в него.

Траяна снова охватил трепет, как в то мгновенье, когда он поддержал девушку за локоть, чтобы она не упала. Ему вдруг снова захотелось работать.

Евтимов поспешил домой, горя нетерпением скорее приняться за чертежи водохранилища

2

Над обрывом еще стоял запах скошенных трав. В последний раз убрали сено с этих горных лугов. Теперь здесь прокладывали новое шоссе.

Все село недоумевало, зачем понадобилось это шоссе. Никто не верил, что прежнее скоро окажется под водой.

Еще не изгладились на траве следы крестьянских телег, как на полянах засуетились рабочие. Первое время они неумело держали кирки и лопаты, смеялись друг над другом, подталкивая тачки. Но через несколько дней уже нельзя было отличить новичка от настоящего землекопа.

На краю поляны, за высоким остроконечным камнем стояла молоденькая девушка, почти совсем еще девочка, с батожком в руке. Ситцевая кофточка и юбка облегали ее крепкую фигурку.

Рядом притаился ее братишка. Оба совсем забыли про своих овец и не сводили глаз с работающих.

— Гошо, смотри! — прошептала Божурка. — Значит, правда…

— О чем это ты? — спросил мальчик, сдвинув шапку назад, так что копна прямых волос упала ему на лоб. Он, как и сестра, был совсем светлый. В деревне их звали белобрысыми.

— Да то правда, что здесь копают.

— А я знал это, — гордо ответил Гошо. — Бай[1] Злати давно мне рассказывал! Он работает внизу, где будет озеро. Потому я тебя сюда и позвал.

— А ведь батя не велел нам пасти тут овец: наверху взрывают. Может овец камнями убить. Если он узнает, что мы были здесь, — держись!

— А где же они?.. Божурка, нет их. Разбежались.

— Кто? — рассеянно спросила девушка.

— Да овцы!

— Ай-ай-ай!

И оба бросились в заросли кустарника на противоположном склоне. Мальчик прибежал первым и, чтобы остановить барана-вожака с колокольчиком, бросил перед ним куртку.

Собрав стадо, Божурка с братишкой вернулись на прежнее место.

— Гляди-ка, Божурка, и девчата копают!

— Ишь ты, в штанах, как парни. Даже тачки возят. Мы, когда работали на холме, не нагружали их так сильно.

Мальчика заинтересовало другое.

Парни дружно налегали на длинный железный прут, подсунутый под обломок скалы, но никак не могли сдвинуть глыбу. Какой-то юноша взобрался на соседний уступ, замахнулся киркой, стараясь отколоть еще немного.

— Упадешь. Обвяжись!

Ему бросили веревку. Паренек обвязался вокруг пояса, спустился пониже и, едва удерживаясь на одной ноге, продолжал свое дело.

Гошо, как зачарованный, подвигался к той группе. Тянул за рукав и сестру. Мимо них пробежал бригадир, вывалил из тачки землю. Божурка вздрогнула и отшатнулась.

— Эй, девушка! — задорно крикнул парень. — Хватит смотреть, иди-ка помоги!

— Божурка, — прошептал Гошо, — спроси их, что тут делается.

— Почему же не спросить, — приободрилась девушка. Но голос ее был так тих, что парень ничего не расслышал. Она провела рукой по лицу, словно это могло помочь ей собраться с силами, и повторила вопрос. Парень засмеялся.

— Как, разве вы не слыхали? Водохранилище будет. Нижнее шоссе затопит, а мы строим новую дорогу. Теперь тут будут ездить.

Брат с сестрой переглянулись. Но не успели они вымолвить и слова, как послышался резкий свисток и стайка парней и девчат пробежала мимо них. Кто-то крикнул:

— Бегите, сейчас взорвется!

Растерявшись, они не двигались с места. Какая-то девушка схватила Божурку за руку, и только тогда они с Гошо побежали.

— Прячьтесь, прячьтесь!..

За скалой столпились рабочие. Они возбужденно переговаривались.

— Когда-нибудь будете рассказывать, что жили на дне озера, — сказала девушка, притащившая Божурку.

— Неужто правда? А где ж мы тогда будем пасти овец? — воскликнул Гошо.

— А где мы будем жить? — добавила Божурка.

Рабочие дружно рассмеялись.

— Смотри-ка, о чем печалятся! Разве мало других мест?

— Да разве есть что-нибудь лучше?

На своем коротком веку Божурка не видела еще ничего, кроме своего села, и не могла понять, отчего засмеялись эти горожане. На ресницах ее повисли слезинки. Тоненькая девушка обняла Божурку и стала утешать, как ребенка, поранившего палец.

— Конечно, село у вас красивое, но ведь и в других селах не хуже. Не оставят вас так. Глядишь, еще софиянкой станешь.

— Как это? Переселимся в Софию?

— А почему бы и нет? Ведь вам заплатят. Можете и в Софии купить себе дом.

— А вы из Софии? — спросила Божурка.

Грохнул взрыв, за ним другой. Кто-то считал: «…девять, десять, одиннадцать…»

Едва взрывы прекратились, все побежали к рабочей площадке.

Только Божурка и Гошо продолжали стоять как вкопанные. Гошо опомнился первым.

— А овцы! Вдруг их убило?

Они бросились на розыски. Одна косматая овца от страха забилась в кусты и теперь никак не могла выбраться. Другая прихрамывала — ее ударило осколком скалы.

Ох, и достанется же им от отца! Они собрали овец и погнали назад. Вскоре добрались до шоссе у реки, того самого, что уйдет под воду.

— Божурка, а когда тут все затопят, где же мы будем ходить?

Девушке хотелось расплакаться от досады — она тоже ничего не понимала. Но все-таки она сказала:

— Глупый ты, глупый! По новой дороге теперь будем ходить.

— Так ведь и села не будет?

— Как это не будет? Оно же там.

— Но сказали, что и его затопит.

Мальчик не дождался ответа и до самого дома не произнес больше ни слова.

Молчала и Божурка. Этот взрыв, уничтоживший огромную скалу — а сколько раз сидела она на ее вершине, стерегла овец, учила уроки, — взбудоражил ее душу. Значит, она больше не будет пасти овец. Это хорошо. Надоело ей каждое лето скитаться по горам. Она была первой ученицей и хотела учиться дальше. Отец не позволил. А что если и она станет работать, как те девушки, горожанки? Как у них весело! Но разве возможно, чтобы ее отец и мать жили в городе? А скот? Их овцы — лучшие в селе. Только бы отец не заметил, что овца хромает. Та, с двойной меткой на ухе.

У забора, недалеко от калитки, дед Стоил разговаривал с их отцом. Божурка скорее юркнула в дом, пока ее не заметили. Гошо, загнав овец в кошару, подбежал к отцу. Возбужденный всем виденным, он забыл, что не следует рассказывать, где они были. Мальчик заговорил торопливо и громко. Нельзя было понять, рад он или только удивлен.

— Отец, скоро выроют озеро, затопят наше село. Уже копают, своими глазами видел. Ты бы знал, какие скалы рушат! Ломом и веревкой. И взрывают.

— Замолчи! — рассердился отец. — Не твоего ума дело. За овцами лучше смотри. И чтоб не смел туда ходить — прибью! Слышишь?.. Скажи матери, что я схожу с дедушкой на площадь, побалакать. А Божурка вернулась? Уже темнеет…

Гошо убежал. Собеседники некоторое время молчали, думая каждый о своем. Потом Петрун обронил:

— Нет больше нам жизни, дедушка Стоил. Кончено.

— Не горячись, Петрун. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. И раньше приезжали к нам инженеры — немцы, мерили, даже копали. Помню, еще после Балканской войны это было… Хотя нет, должно быть, после европейской…

— И даже еще позже, дедушка Стоил. Не помнишь? Лет пятнадцать-шестнадцать назад. Божурка только родилась. И тогда мерили и копали. Даже домик построили.

— Верно. На моем поле еще какую-то треногу взгромоздили. Сказали — для измерений.

— Как же, помню. Выйдет, не выйдет, а все кому не лень приходят, мерят да болтают. Тогда казалось, что все это пустое, а вот теперь — другое дело.

На площадь вела кривая улочка, грязная, как во время всякого половодья. Дед Стоил не опирался на свою палку, а только мерил ею глубину прибывающей воды, прежде чем осторожно ступить на следующий камень или бугорок.

Уже вечерело, и село оживилось. Люди возвращались с поля, многие шли на площадь. Пахло навозом, влажной землей и гнилыми сливами.

Дед Стоил говорил медленно, словно хотел самому себе объяснить положение вещей:

— Говоришь, другое дело? Чего там — другое! И теперь поковыряют землю, да и уйдут восвояси.

— Нет, не так. Был я месяц на земляных работах и опять думаю пойти. И деньжонок подзаработаю и погляжу, что там творится. Понимаю кое-что в этих делах. Работал несколько лет на железной дороге, имел дело с инженерами. Сейчас все по-другому. Слово у них с делом не расходится.

Время от времени собеседники даже останавливались, чтобы подробнее все обсудить. Увлеченные разговором, они не замечали, что за ними давно уже идет черноглазый мужчина в кепке и брюках из черной домотканой материи.

— Помнишь, когда они сказали, что внизу, в Шишковене, построят родильный дом, кто им верил? — продолжал Петрун. — А вот как сказали, так и сделали! Мы-то думали, это так, шутки, а вышло всерьез. И наши бабы теперь туда ходят.

— Теперь бабам только рожать! — подал голос мужчина в кепке.

Стоил оглянулся, недовольно поморщился:

— Вечно ты, Вуто, как из-под земли вырастаешь. А Петрун правду говорит.

— Держи карман шире, дед. Знаю я эти сказки, — ответил Вуто, и его черные глазки забегали по сторонам. — Наверно, скоро объявят выборы. Помяни мое слово. А как подходит такое, сразу сыплются всякие пустые обещания. Знаем мы это, не вчера родились.

— Ну ладно, — разозлился Стоил. Он недолюбливал этого человека с бегающими глазками и оттого всегда отвечал ему наперекор, даже если в душе и был с ним согласен. — А что ты скажешь о родильном доме, Вуто?

— Что ж можно сказать? Построили.

— А детский сад?

— Да, собрали ребятишек.

— А магазин?

— Теперь бабам есть где деньги тратить.

— Да ладно вам! — вмешался Петрун. — Я вот никак не возьму в толк, как это нас переселят.

— Не может этого быть и не будет, — отозвался Вуто.

— Не должно быть, — подтвердил Петрун.

— Не будет! — крикнул Вуто. — Ты меня слушай. Я говорил с баем Николой.

— А я Николу Дражева слушать не хочу, — отрезал дед Стоил.

До площади шли молча. Даже Вуто, всегда такой говорливый, не раскрыл рта.

У самой площади им повстречалась девушка. Нарумяненная, с цветком в волосах. Она шла быстро, гремя пустыми ведрами.

— Миленка, куда собралась?

— За водой, дядя Петрун. На тот ручей, что в поле. Привыкли мы для питья оттуда брать.

— Берите, берите, пока есть. Скоро не будет у нас хорошей воды, — промолвил Петрун.

— Да что вы головы повесили, как вербы над водой? Не падайте духом.

Вуто многозначительно покачал головой и подмигнул, хотя никто на него не смотрел.

Его так и подмывало рассказать о том, что он слышал от Дражева. Никола голову давал на отсечение, что вся жизнь перевернется и что ждать осталось недолго. Он и Вуто убедил в этом. Впрочем, Вуто вообще не рисковал спорить с Дражевым. Он боялся Николы: прошлое связывало их.

На площади под балконом сельсовета была длинная каменная скамья. По вечерам на ней рассаживались старики. Девушки и парни, собираясь на «гулянье» в просторный школьный двор, обязательно хоть ненадолго задерживались у сельсовета. Те, кто направлялся напротив, в закусочную, тоже останавливались здесь.

В тот вечер на скамье сидели только двое стариков в плоских карнобатских шапках. Остальные стояли рядом. Шел неторопливый, степенный разговор о самом обычном: о том, что некстати нахлынувшие дожди мешают убирать картошку, об агрономе, собравшемся уезжать, о новом председателе сельсовета.

Собеседники почтительно расступились перед Стоилом, пропуская его к скамье. Дед устало опустился на нее.

— Что новенького?

— Новости наши давно известны, дедушка Стоил. Одна у нас печаль, — ответил мужчина средних лет в синем грубошерстном костюме. Он подергал себя за длинный ус, закрученный, как кудель карнобатской шерсти.

— А ты что голову повесил, Георги? Опять из-за водохранилища? Не тревожься, ничего у них не выйдет! — Вуто подтолкнул сидящих, чтобы подвинулись.

— Кто его знает, — неуверенно отозвался Петрун.

Он никак не мог решить, идти ему туда работать или нет. Конечно, близко. Каждый вечер можно домой приходить. Но взяться им помогать — значит рубить сук, на котором сидишь. Если б уверенность была, что стройка не будет кончена, с радостью пошел бы работать. И деньги, в кармане и из дому уходить не надо.

— Чего тут знать? — крикнул Вуто. — В первый раз, что ли, говорят о водохранилище? Ну и пусть себе говорят.

— Не в первый раз, — ответил рассудительно Георги, — только разницу надо понимать. Я вот как думаю: сейчас, скажем, наметили шоссе проложить так, что оно часть луга деда Стоила займет. Что же, отказаться от этого только потому, что дед Стоил, свой человек, может разобидеться? В прежнее время так бы и сказал: «Этот человек из нашего села, шоссе можно и сторонкой пустить, а его поле трогать нельзя». А теперь строят не в угоду одному человеку или селу, а для всего народа, для государства.

— Это какой же умник рассказывает тут небылицы усатым мужчинам? — громко крикнул Никола Дражев. Тяжело ступая, он подошел к скамье, одним взглядом окинул всех. — А вы и уши развесили! Он селу враг. Головы вам морочит. Я вот спрашиваю: хотите, чтоб наше село затопило? Хотите, чтоб нас выгнали отсюда? Вот что важно. Слушайте его побасенки и сложа руки ждите, когда нас вода смоет!

— Прав Дражев! — откликнулся кто-то сзади. — Поднимемся все как один.

— Что правда, то правда, — подтвердил, приободрясь, и Вуто. — Верно говорит. И я вам скажу. Работал я когда-то на этом водохранилище, тогда итальянцы начинали его строить. Были там и наши инженеры. Знал я одного — толковый, серьезный был человек. Как звали его, позабыл, а живет он в Софии, сам у него бывал. Ну так вот. Итальянцы его очень уважали. Но все же они были тут главные. А теперь такую стройку хотят поднять только своими силами. Мало наше государство для таких больших дел, да и народ наш беден. Прав Никола Дражев.

— В чем же это он прав, а? — раздался басистый голос Злати. — В том, что немцам на коммунистов доносил? В этом он прав?

— Может, когда и был неправ, а сейчас другое дело, — заговорил Петрун примирительно. В прошлом Дражев оказывал ему кое-какие услуги, и Петрун не мог сразу от него отречься.

— Говорю вам, — опять ворвался в разговор Дражев, — не бывать этому, увидите. Будьте спокойны и занимайтесь своим делом. Пусть я буду не Никола Дражев, если вода дойдет до села.

Дед Стоил раздраженно стукнул палкой.

— Ты, Никола, и раньше был неправ. Не только теперь.

— Когда это, ну-ка, скажи? — нахмурился Дражев.

Дед Стоил в упор взглянул на него, и Никола смутился. Он старался сделать вид, что не помнит, как прятался в сарае у деда Стоила в сентябре сорок четвертого года. Но старик напомнил ему об этом.

— Ты что ж, совсем запамятовал, что был помощником старосты и чем занимался до девятого сентября? Ты и тогда бил себя в грудь: «Попомните мое слово! Эти вот усы сбрею, если Германия проиграет войну». Германию разгромили — Россия-то посильней оказалась, а ты усы только чуть-чуть подстриг, чтоб помоложе стать.

Дед Стоил засмеялся. Говорил он обычно тихо и медленно, взвешивая каждое свое слово. Его смех привлек внимание — круг у каменной ступеньки стал плотнее.

Возбужденно заговорил Злати:

— Верно сказано! Дедушка Стоил всегда стоял за Россию. А на чьей стороне был Никола Дражев — нам хорошо известно… Послушай, Георги, ты пойдешь в читальню? Со стройки человек пришел, расскажет, как платить будут.

— Обязательно пойду.

Они ушли. Никола Дражев растерянно огляделся, но увидев, что другие не поддержали деда Стоила, снова осмелел и пренебрежительно усмехнулся.

— Этот Злати, как спичка, вспыхивает. Примазался к коммунистам, заважничал. Но я вам говорю, не могут нас так просто выселить, и водохранилище не так-то легко строится. Мало, что ли, с нас берет государство? Знаешь, сколько картошки и молока я должен сдать в этом году?

— Тебе есть что сдавать, — отозвался Петрун. — А у меня ничего нет, что я сдам?

— Что ж, из-за этого государства нам теперь ноги протянуть? — не замолкал Никола.

— Много ты протягивал!

— Ну да ладно. Еще немного потерпеть осталось. А там сторицей им отплатится. — Дражев оглянулся, наклонился к сидящим на скамье и понизил голос: — В октябре начнут — по радио передавали.

— Я пустые сплетни не слушаю, — рассердился дед Стоил. — Может, ты и знаешь побольше меня, и радио слушаешь, да я тебе скажу: не обманывай ты себя этими бреднями.

Разговор этот беспокоил Петруна. Сам он верил Дражеву, но не хотел, чтобы их видели вместе.

— Пойду-ка и я в читальню, погляжу, что там делается. Может, буду работать на стройке. Почему бы и нет?

Один за другим все разошлись. Кто в читальню, кто в закусочную или домой. Стайками возвращались с гулянья девушки. На некотором расстоянии от них шли парни, перебрасывались шуточками. Девушки смеялись, прикрывая рот ладонью, а какая-нибудь посмелее оборачивалась и отвечала. Молодой задорный смех далеко разносился в тишине теплого вечера.

На скамье остались только Дед Стоил и Никола Дражев.

— Послушай, Никола! Ты моложе меня лет на девять-десять. Был я на твоих крестинах. Отец мой работал с твоим отцом, потом разделились. Не поладили. И мы с тобой не ладили и никогда не поладим. Одно тебе скажу: держи ты язык за зубами, коли бог умом обидел. Наплачешься из-за своего языка.

— А ты меня не пугай, Стоил. Вижу я, давно вижу: и ты продался этим.

Дед Стоил встал.

— Неизвестно, кто кому продался! Но подумай хорошенько, Никола. Тебе тоже далеко не уехать. Иное не забывается. Люди все помнят и не простят. А ты сам хорошо знаешь, сколько натворил.

Дед Стоил побрел домой. Теперь он нащупывал дорогу палкой, чтобы не споткнуться в темноте, и ворчал: «Есть села, где улицы освещают электричеством. Светло, как средь бела дня. А может, эта стройка и к добру — людям лучше жить станет? Но почему должно пропасть наше село? Непонятно мне, от чего больше пользы — от водохранилища или от нашего села. Строить большой дом на гнилом фундаменте — ничего не выйдет. Обвалится. Нужен новый фундамент, крепкий, как полагается для большой постройки. Говорят, теперь закладывается фундамент нового. Меняется жизнь, ничего против этого не скажешь. Но почему этим самым фундаментом должно стать именно наше село?»

Улицу перерезали полосы света. Он лился из окон читальни.

Дед Стоил повернул туда. Он любил все услышать и увидеть сам, а потом хорошенько обдумать, взвесить.

3

Дора Евтимова не любила в этот день бывать у своих. Каждое воскресенье в доме доктора Стояна Загорова собирались четверо старых партнеров по бриджу. Доктор Загоров сидел за маленьким квадратным столиком с зеленым сукном и старательно прикрывал карты, сложенные веером. Он не отводил от них глаз, даже когда стряхивал сигарету в маленькую фарфоровую пепельницу, разрисованную знаком бубен. Перед каждым из игроков стояла пепельница точно такой же формы. Отличались они только знаками карточных мастей.

Пока шла игра, Загоров ничего не видел и не слышал.

Но сегодня Дора решила непременно поговорить с отцом.

Она пришла под вечер, надеясь, что все уже закончилось. Мать встретила ее словами:

— Играют. Пойдем пока в спальню.

Дора сняла пальто и хотела посмотреть на себя в большое круглое зеркало, стоявшее у вешалки, но мать опередила ее — стала приглаживать свои и без того гладкие волосы.

— Смотри, как коротко меня остригла Матильда, — сказала она с притворным неудовольствием.

— Наверно, ты так сама захотела.

— Ну вот, и ты тоже! Я просто сказала ей, чтобы она мне сделала красивую прическу.

— И она, зная твой вкус, остригла тебя по последней моде. Очень хорошо, хотя…

— Хотя что? — насторожилась мать.

Дора не договорила. Она знала, что мать не любит, когда напоминают о ее возрасте. Правда, она хорошо сохранилась. Жемчуга освежали ее светло-коричневый свитер и жакет того же цвета. Фигура была еще совсем стройной.

— У тебя новый ансамбль? — спросила Дора и потрогала жакетку. — Какая мягкая шерсть. И очень идет, особенно с этой коричневой юбкой.

— Шерсть я давно уже купила, — словно оправдывалась мать. — Разве теперь найдешь такую? А Перка мне порекомендовала новую вязальщицу. Хорошо получилось, правда?

Фани Загорова опять посмотрела в зеркало и одернула жакетку.

— Юлька себе связала такую же, только цвета морской волны или даже светлее. И мне больше идет что-нибудь поярче, но твой отец не позволил. Да и Юлька тоже. Увидишь, какая она стала! Все только и слышно: «Это не для тебя». А почему, собственно, не для меня?.. Ты одна пришла? А Траян?

— Ты же знаешь, он никогда не приходит к вам в воскресенье. Папа ведь и не взглянет на него, даже не поздоровается. Признаюсь, папа меня удивляет.

— Чему тут удивляться? Чем человеку заниматься целый день? И ему ведь нужно рассеяться. С тех пор как у нас отняли клинику, у него нет работы. Что делать хирургу без операционного стола? До обеда он в поликлинике, да разве это занятие для него — выписывать рецепты детям? Не используют его силы и способности. Такой специалист! Все его знают, а ему не доверяют, не могли сделать хотя бы заведующим хирургическим отделением в какой-нибудь больнице. Столько больниц понастроили и всюду своих посадили.

— Мама, и ты начинаешь говорить, как тетя Зорница! Ведь прекрасно знаешь, что на папино место в клинике назначили его же приятеля. Он и в партии не состоит, и опыт у него не меньше. Тоже хороший врач, только помоложе.

Когда Дора разговаривала на подобные темы с мужем, она обычно поддерживала противную сторону. Боялась, как бы Траян не увлекся всерьез новыми идеями, ведь и раньше он с иронией относился к буржуазному строю и восхищался строительством в Советском Союзе. Ее родня даже называла его «большевиком». Но когда Доре приходилось бывать в кругу своих близких, ее раздражало их безапелляционное отрицание всего нового.

— Хватит, хватит, — перебила дочь Фани. — И ты становишься на их сторону. Если и мы примемся их защищать, что тогда будет? Вижу, ты попала под влияние мужа. Но Траян ведь всегда был такой, особенный. Люди нашего круга никогда не могли с ним сблизиться, считали коммунистом.

Дора задумалась. И в самом деле, каковы убеждения Траяна? Раньше он не был сторонником коммунистов, но к новой власти отнесся с симпатией. Только в последнее время стал раздражительным, сторонится всех, держится высокомерно. Об этом Доре хотелось поговорить с отцом.

— Ты же знаешь, Траян всегда такой. Хоть бы папа на него повлиял. Ему предлагают руководить строительной кооперацией. И оклад хороший. Относительно, конечно. А он отказывается.

— Раз ему предлагают работу, пусть соглашается, если частная. Если государственная, надо отказаться.

— Ах, мама, ну что ты в этом понимаешь?

— Что тут понимать? Не вижу я, что ли, до чего все довели?

Дора вскипела.

— А что плохого ты видишь? У них есть размах.

— Хорош размах! То-то твой муж целый год без работы.

Из соседней комнаты донеслись громкие голоса. Дора удивленно взглянула на мать.

— Ругаются, но не из-за карт. Кажется, о чем-то спорят. Пойдем к ним. Ты знаешь инженера Тошкова? По-моему, подходящий муж для Юльки. Но она на него и не смотрит.

Доктор Загоров сидел, откинувшись на спинку стула. Он нервно пускал в потолок клубы дыма. Его сосед, пожилой лысый толстяк с круглым лицом и широким носом, ловко тасовал карты. Кроме этих двоих, за столом сидела молодящаяся дама. Рыжеватый оттенок волос и желтый огонек в глазах делали ее похожей на рысь. Четвертым партнером был инженер Тошков, одинаково равнодушный и к игре и к возникшему спору.

— Меня это коснулось не меньше, чем вас, — говорил хозяин дома. — У вас отобрали шахты, а у меня? Что осталось от моей клиентуры? Раньше, когда не было бесплатной медицинской помощи, знаете, что делалось у дверей моего кабинета? Столпотворение. А теперь, говорят, отберут и кабинеты у врачей. И все-таки я хочу быть объективным.

— Какая тут объективность! — возмутился толстяк. Лицо его побагровело. — Какая тут объективность! Да это грабеж, разбой! Отобрали у меня дома, магазины, виллу! На что мне теперь жить, это никого не интересует. Распродаю барахло, но его некому покупать. Хорошо, хоть продал в свое время холодильник, несколько небольших ковров и сервиз Розенталь.

— Какой? С розочками? — взвизгнула крашеная дама.

— Нет, этот остался. Впрочем, сейчас я бы охотно продал и его. Другой тоже был недурен, un vrai Rosenthal[2]. Сейчас я особенно хочу продать кое-что из больших ковров. Есть у меня один — семь на двенадцать, ручной работы. Сделан был по заказу для моей красной гостиной. Но кому я его продам?

— Да, спрашивается, кому? — воскликнула рыжая дама, воздев руки. В одной был зажат тюбик помады. — Скажите, кому? Например, моя темно-синяя ваза, mais du vrai Sèvres[3] из Парижа. Я бы могла целый год жить на нее. При теперешних моих скромных потребностях, разумеется. Но кто знает в этом толк, у того нет денег, а у кого есть деньги, тот не может ее оценить.

— Ах, Перка, — воскликнула Фани Загорова. — И у меня есть такой же Saxe[4]. Роскошная вещь. Я купила ее в немецком магазине подарков.

— Ох, уж этот немецкий магазин подарков, — снова вмешался доктор Загоров. — Будем объективны. Что представлял собой этот магазин? Безделушки, фарфор, побрякушки, брошки, жестянки. А мы за этот хлам отдавали наши лучшие фрукты и табак. И только ради того, чтобы удовлетворить тщеславие своих легкомысленных жен. Они просто помешались на этом мусоре. И моя жена, конечно, не отставала. Ну, вот хотя бы эта коробка для папирос. Нажмешь кнопку — коробка раскрывается, как веер, а в каждой складке папироса. Побрякушка!

— Ах, Стоян! — вздохнула его жена. — Ну что ты понимаешь? Прелестная вещица! Внутри позолочена, а снаружи белый металл.

— Предпочитаю побольше масла в доме, чем такие жестянки.

— Жестянки! — крикнула дама с рыжими волосами. — Жестянки! Это же произведение искусства!

— Но позвольте, доктор Загоров, — инженер Тошков любезно улыбнулся, как бы заранее стараясь смягчить впечатление от того, что он собирался сказать. — Значит, вы отрицаете необходимость красивых предметов, которые пробуждают и формируют у нас вкус? Не так ли?

— Ну, это совсем другое дело. А какое эстетическое чувство мог развивать тот магазин подарков? Да и многие ли могли позволить себе роскошь покупать там что-нибудь?

— Дорогой доктор, — взволнованно откликнулась Перка, — не станете же вы утверждать, что лучше угождать людской безвкусице, как это делается теперь? Вместо красоты и эстетизма для немногих избранных — безвкусица для всех. Mais, ma chère, ton mari, je ne le reconnais plus[5], — обернулась она к хозяйке.

— А кто их избирал, этих немногих? — неожиданно вмешалась Дора.

— Не лучше ли, — продолжал доктор Загоров, — чтобы красота существовала для всех? К этому, кстати, и стремится теперешний строй.

— Доктор! — крикнул толстяк. Он едва сдерживался. Шея его побагровела. — И вы тоже приспособились? Сказывается влияние вашего зятя.

Он встал, сделал несколько шагов к двери, но вернулся и наклонился к Загорову, все еще сидевшему за столом.

— Ошибаетесь, дорогой Загоров, сильно ошибаетесь. Увлекаетесь, и именно теперь, когда ждать осталось совсем недолго.

— Чего ждать? — спросил Загоров. Он видел, что и вправду увлекся, сказал больше, чем думал. — Чего ждать-то?

— Кажется, игра останется неоконченной, — сказал вдруг инженер Тошков и поднялся. — Простите, я должен идти. Дела…

Инженер никуда не торопился. Просто ему хотелось избежать этого спора. Он ожидал повышения, в чем ему должны были помочь родственные связи с начальником строительства, и поэтому предпочитал держаться подальше от подобных разговоров. Но, с другой стороны, присутствие дам делало сегодняшнее общество приятным. Тошков мимоходом взглянул в венецианское зеркало над камином, поправил галстук-бабочку и остановился перед хозяйкой дома. Любезности, которыми он ее осы́пал, были почти искренни. Эта дама обладала упорным стремлением поддерживать моложавый вид. А особенно молодило ее ухаживание кавалера.

Потом Тошков с галантностью светского человека обратился к Доре. Но здесь, можно сказать, нашла коса на камень. Дора совсем не имела склонности выслушивать его комплименты, и инженер тотчас же переменил тон.

— А как поживает мой коллега?

— Неплохо, — ответила Дора.

— Он все еще не может расстаться со своими фантазиями, — добавила ее мать.

— А мы претворяем смелые идеи в жизнь, — Тошков снисходительно улыбнулся. — Кажется, он занимался когда-то этим водохранилищем, которое мы теперь будем строить? В моем отделе как раз работают над проектом. Да. Недавно я, как начальник отдела, начал изучать этот объект, внес предложение, его приняли, и теперь вместе с моими молодыми коллегами под моим руководством мы уточняем кое-какие детали. Да, вот что, наверное, вас заинтересует. В моем отделе работает девушка. Она назвала как-то имя вашего супруга. Да. Интересная девушка. Неприступная крепость, между прочим. Молодые загорелись, верят в строительство. Но, entre nous[6], я хоть и начальник отдела, но несколько скептически отношусь ко всему этому. Год назад начали земляные работы. Потом все затихло. Я еще не был в Гидропроекте. Сейчас снова начинают — уже как будто всерьез. Но трудное дело. Нам не по силам. Проект неплох, да опытных строителей нет.

— Так ведь это водохранилище, вернее — проект, принадлежит Траяну.

— Помнится, — вмешался доктор Загоров, — инженер Евтимов первый изучал эту местность с той точки зрения, возможно ли там построить водохранилище.

— Конечно, он, — подтвердила Дора. — Еще пятнадцать лет назад он писал об этом.

Инженер Тошков снова снисходительно улыбнулся.

— Да, быть может, он бродил некогда по тем местам и предавался мечтам. Но от мечты до проекта расстояние довольно велико. Я говорю о настоящем, готовом проекте. О таком, какой предлагает наш отдел. Замысел вашего супруга остался в области предположений. А мы живем в реальном мире. Младен Зарев заканчивает детали рабочего чертежа плотины, а девушка, о которой я упоминал, работает над туннелем. Да.

— Кто этот Младен Зарев? Имя как будто знакомое, — спросила Фани.

— Нет, — Тошков пренебрежительно махнул рукой. — Наверняка вы его не знаете. Отец его был, кажется, столяром. Он говорит — краснодеревщиком. Фантазер. И весьма себя переоценивает. Да, он из этих — из энтузиастов.

— А девушка? — полюбопытствовала Фани Загорова. — И она инженер?

— Да, и какой интересный инженер! Вскружила немало голов в проектном отделе. И не только умом взяла. Что за фигурка! А ножки!

— Не очень-то я верю в ученых женщин, — откликнулась Перка, презрительно поджав губы.

— Право, девушка очаровательна, мадам Перка.

— Инженер Тошков, до сих пор я доверяла вашему вкусу. Но вы меня разочаровываете. Ум и красота несовместимы, — Перка вызывающе засмеялась.

— Исключение передо мной, мадам, — преувеличенно любезно сказал Тошков и слегка поклонился.

С кокетством, больше подходившим ей лет десять назад, Перка погрозила пальчиком:

— Вы неисправимы, инженер Тошков. Если вы идете, я с вами. Нам, кажется, по пути?

Толстяк не пошел с ними. Он молча раскладывал пасьянс и, казалось, был полностью поглощен этим занятием. Дора села рядом с отцом, стала рассказывать ему о своих тревогах.

— Что тебе сказать, Дора? Не верю я в эти большие строительства. Нужны средства, организация. Страна у нас маленькая. И народ недисциплинированный. Другое дело — немцы, англичане. По-моему, шум, поднятый вокруг этих строек, больше нужен для пропаганды.

— Но ты слышал, что сказал инженер Тошков? Уже назначают инженеров. Теперь Траян совсем расстроится. Он что-то мне говорил о постановлении, да я не придала этому серьезного значения. А потом смотрю — опять он вытащил на свет божий свою заветную зеленую папку. И снова принялся за расчеты.

— Не увлекайся, Дора. Мало ли дел сейчас начинают! А вот кончат ли? Только тратим попусту средства.

Не докончив пасьянса, толстяк принялся нервно тасовать карты.

— Не мое дело вмешиваться, но не могу спокойно вас слушать. Ни в коем случае инженер Евтимов не должен работать с этими людьми. Разве вы не слушаете радио? Такое положение у нас не долго протянется, не может долго продолжаться. Нас не оставят. Война разрушит все эти планы и намерения, даже если «они» искренне верят в их осуществление. Увидите, что произойдет в октябре. С нас довольно одной атомной бомбы.

— Нет, нет, — ответил доктор Загоров, — не верю я в ваши сроки. Больше трех лет, с тех самых пор, как произошли перемены, вы только тем и живете, что обманываете себя какими-то сроками. Не принимайте желаемого за действительность! Давайте посмотрим правде в глаза без предубеждений. Конечно, и мне хотелось бы сохранить клинику и иметь верный доход. Но дело теперь не в том. Надо принимать жизнь такой, как она есть. Я привык смотреть на вещи трезво и реально.

— Так, так, реально, говорите. Но что же реальнее, чем война в Корее? А это начало. Неужели вы думаете, что американцы не сомнут какую-то там Корею? Да это для них небольшая экскурсия!

— Я, собственно, не берусь разрешать мировые проблемы, — возразил Загоров.

— Но они связаны с нашими, — прервал его толстяк. — И особенно с нашими доходами.

— Да, с вашими. Но нам важнее сейчас знать, что выгоднее Траяну. По-моему, Дора, не стоит ему связываться с этим водохранилищем. Еще вилами на воде писано, будет ли оно строиться. Того и гляди не найдут средств и тогда, конечно, в первую очередь сократят Траяна, как беспартийного. Припишут ему какую-нибудь ошибку. А уволят — потом трудно будет поступить на другую работу. Ведь никто не поинтересуется, за что его в действительности уволили. Я считаю, ему лучше идти в строительную кооперацию.

Толстяк утвердительно кивнул.

— Нет слов, в кооперации вашему супругу будет лучше. Не стоит впутываться в их стройки. Ненадежное дело. Но самое важное: не следует связываться с этими людьми. Пусть наши специалисты стоят в стороне. Да, в стороне! — его хриплый голос понизился до зловещего шепота. — Пусть не помогают им. Пускай те сами выкручиваются. У них ведь нет своих кадров, и ничего поэтому у них не выйдет.

— Ну, нет! Тут я с вами не согласен, — осадил его Загоров. — Разве мы враги? Это не чужая нам страна. Можно не одобрять режим, но все-таки это строят у нас на родине.

Если бы не толстяк с его ненавистью во взгляде и неприятным голосом, с лицом, налившимся кровью от душившей его злобы, Дора, может быть, и не стала бы так резко возражать отцу.

— Дело в том, — сказала она и повернулась спиной к толстяку, — дело в том, что Траян не хочет оставаться в стороне. Напротив. Всю жизнь он мечтал об этом строительстве. И теперь, когда наступают горячие дни, когда строится его водохранилище, да, именно его водохранилище, вы хотите, чтобы его не было там, чтобы он остался «в стороне»? — Дора повторила интонацию и жест неприятного ей человека. — Когда наконец появляются люди и власть, которые осуществляют его мечту, он не может стоять в стороне и смотреть, как его водохранилище создается чужими руками.

Дора забыла, что пришла просить отца помочь ей убедить Траяна отказаться от его «фантазии».

Однако толстяк не хотел так легко сдаваться. Со свойственным ему высокомерием и показной галантностью он опять вмешался:

— Помните, моя дорогая: красивая женщина всегда имеет власть над мужчинами. Даже над собственным супругом. А вы притом еще и умны, так что легко найдете способ повлиять на него.

— А я не хочу ему мешать. Как раз напротив. Я с ним полностью согласна. Уверена, что они обратятся к нему.

— Напрасно вы так уверены. Прошлое инженера Евтимова не так уж безупречно. Я хочу сказать — с их точки зрения.

Прошлое Траяна? А что в нем? Работал на гидростанции, потом на строительстве, был на частной работе. В чем могут его упрекнуть? Уж не в том ли, что какое-то время он был представителем шведских фирм? Но ведь это происходило как раз в те годы, когда сам он не мог предпринять никакого строительства, а правительство не доверяло ему, подозревая в симпатиях большевикам. Что же имеет в виду этот неприятный человек?

А тот вовсе ничего и не имел в виду. Просто ему было важно заронить зерно сомнения в душу Доры, поколебать ее уверенность в правоте Траяна, заставить ее помешать этому способному инженеру принять участие в новом строительстве. Он счел, что это ему вполне удалось, и покинул дом Загоровых весьма довольный собой.

В дверях он учтиво раскланялся с двумя входившими девушками. Одна из них была Юлька, младшая дочь Загоровых, — высокая девушка с бархатными карими глазами, затененными густыми подкрашенными ресницами.

— Боже мой — Олечка! — воскликнула Фани Загорова, увидев, с кем пришла дочь. — Наконец-то! А мы уж думали — совсем ты нас забыла!.. И как ты похорошела! Какая стала элегантная!

Фани совершенно непроизвольно перевела взгляд с Ольги на Юльку, желая убедиться, что ее дочь не менее хороша, уверилась в этом и снова удивленно посмотрела на гостью. Юлька действительно была «шикарна» в своем белом коротком жакете и клетчатой юбке. Но рядом с Ольгой, менее красивой, но удивительно свежей и привлекательней, в светло-сером, прекрасно сидевшем на ее стройной фигурке костюме, Юлька казалась какой-то поблекшей и усталой.

А Ольга, не замечая этого безмолвного и ревнивого взгляда, с радостной улыбкой осматривалась вокруг. Ей было приятно, что ее всегда приветливо встречали у Загоровых. Иногда ей даже казалось, что она снова школьница, то застенчивая, то шаловливая. Все ей было здесь так знакомо — и люди и обстановка.

Вот чайный столик на колесах, который она любила перекатывать по просторной гостиной. И большие удобные кресла по-прежнему стоят у камина. Когда дома никого не было, они с Юлькой любили забираться в эти кресла с ногами и мечтать о будущем. Тогда Ольга становилась знаменитым инженером-строителем, а Юлька заворачивалась в черную адвокатскую мантию и произносила перед растроганными судьями и пораженной публикой пламенную защитительную речь.

…И тетя Дора все та же — чуть грустная, но по-прежнему очаровательная. Особенно, когда улыбается. А тетя Фани, казалось, даже помолодела и все такая же любезная. Только доктор, пожалуй, сильно изменился: постарел и располнел.

— Знаете, Оля уже инженер. Она работает над проектом водохранилища Траяна, — сказала Юлька. — И сейчас бы не зашла, если б я ее не встретила и не уверила, что Траян здесь.

— Инженер? Подумать только, чего добилась!.. Но этот твой серый костюмчик просто прелестен! Скажи, родная, у тебя это завивка или они сами так вьются? Посмотри, Юлька, как хорошо она подстрижена, а меня вот обкорнали…

Фани Загорова снова окинула девушку взглядом знатока моды и законов элегантности.

— Из простенькой куколки выпорхнула прелестная бабочка! — весело и добродушно откликнулся Загоров.

— И какие у тебя чудные волосы! В косах их совсем не было видно. Матильде ни за что не сделать такую прическу! — Загорова потрогала свои волосы и продолжала разглядывать девушку.

— А туфельки ты на заказ делала? О, и чулки нейлоновые!..

— Нейлон, но третьесортный, — засмеялась Ольга и добавила со смешанным чувством смущения и гордости: — С моей второй получки. Первую всю отдала маме.

— А я-то думала, раз уж ты инженер и занята работой, то не станешь обращать внимания на свою внешность. Все эти работающие женщины — такие синие чулки…

— Мама, ну как ты можешь? — возмутилась Юлька.

— Да ничего, я не сержусь, Юля. Наоборот, даже польщена. Никогда не думала, что мои туалеты могут занимать столь изысканную даму, как твоя мама, — легкая ирония послышалась в голосе девушки.

Загорову это не смутило и не остановило.

— У Оленьки, впрочем, замечательная фигура: что ни надень — все по ней, во всем будет элегантной.

Дора не вмешивалась в разговор. Ей показалось странным, что девушка хотела видеть Траяна. Несколько недель назад он, правда, рассказывал о встрече с Ольгой, но мимоходом, как о чем-то незначительном. Доре пришло в голову, не Ольга ли тот самый инженер, о котором упоминал сегодня Тошков. А если это так, то не может ли она что-нибудь сделать для Траяна? Впрочем, нет, унизительно просить эту девчонку помочь опытному и известному инженеру.

Юлька тем временем оборвала излияния матери:

— Мама, ты ведь одна только и говоришь. Дай же и Оле рассказать что-нибудь о себе, о своей работе.

Сначала ей задавали вопросы. Девушка отвечала односложно, думая, что расспрашивают просто так, из вежливости. Она знала, что в этом кругу часто ведут бесконечно длинные разговоры без всякого интереса. И при этом беседа может быть оживленной, полной остроумных замечаний, сделанных лишь для того, чтобы блеснуть.

Но постепенно Ольга убедилась, что Загоровы действительно интересуются ее жизнью и особенно тем, как она справляется с такой «совершенно не женской» работой. Она оживилась, щеки ее раскраснелись, глаза стали глубже и темнее, как то прекрасное синее озеро — озеро будущего, озеро мечты, — о котором она говорила.

Слушая Ольгу, старый доктор забыл о неприятном разговоре с толстяком и не заметил, что папироса его давно погасла. Фани же в рассказе девушки поражало прежде всего то, как это она, человек почти их круга и традиций, может так свободно и увлекательно говорить обо всех этих ужасно скучных «плотинах», «шлюзах», «штольнях» и прочей технике. Что касается модницы Юльки, С восхищением смотревшей на подругу, то она вдруг особенно остро ощутила смутное сожаление и недовольство собой, не покидавшие ее с тех самых пор, как она бросила университет. Но Дора, пожалуй, внимательней всех слушала Ольгу. Ей хотелось запомнить каждую подробность, чтобы потом все пересказать Траяну.

Дора вспомнила, как муж, упомянув после демонстрации о встрече с Ольгой, заметил: «Славная девушка. Вообще женщина, которая работает, гораздо интереснее». Тогда она не обратила внимания на его слова. Но сейчас, видя, как отец не спускает глаз с Ольги, Дора невольно согласилась с мужем. И тут же ее резанула мысль, что сама-то она осталась где-то в стороне от настоящей жизни.

— Мне ужасно не хочется сидеть в отделе и возиться с бумагами. Уехать бы на строительство! — говорила Ольга. — Быть там, когда воздвигается плотина, видеть, как она день ото дня растет, как преграждает путь реке, как все глубже и шире становится озеро. Ощутить во всей полноте власть человека над стихией и знать, что частица твоей молодости, твоего труда — здесь, в этом сооружении. Это ли не счастье?..

Казалось, это была уже не та прокуренная комната, где час назад четверо игроков, хмурых, нервных, уставших от жизни, склонялись над зеленым сукном и, словно священнодействуя, тасовали карты. Сейчас сюда ворвалась другая, настоящая жизнь — вдохновенная, восторженная, вечно юная. И ее обаянию трудно было противостоять.

Девушка вдруг умолкла, смутившись, что говорила так долго. Но никто даже не пошевельнулся. Все продолжали смотреть на нее.

— Оля, — первым нарушил молчание Загоров, — да ты истинный поэт!..

— Ах, Оленька! — вздохнула Фани. — Ты уж лучше об этом никому не рассказывай. А то, знаешь, послушаешь тебя и поверишь, что и вправду все это сбудется. Еще, чего доброго, пойдешь за коммунистами.

— Как бы мне хотелось увидеть тебя за работой! — улыбнулась Юлька.

— Конечно, Юля, обязательно приходи. Может, зайдешь вместе с инженером Евтимовым?

Дора вздрогнула. Траян ей не говорил, что собирается к Ольге в отдел. Отчего девушка сказала это с такой уверенностью? Как дерзка молодость!..

4

Ольга так низко наклонилась над чертежным столом, что прядка ее волос скользила по огромному листу ватмана, прижатому кнопками к столешнице. То, что было изображено на этом листе, непосвященному человеку показалось бы просто путаницей прямых и кривых линий. Но для девушки была полна смыслом каждая, самая крошечная из этих линий. Они складывались в длинный водонапорный туннель. Он пробьет толщу горы и подаст воду из будущего искусственного озера вниз — к турбинам электростанции, которая существует пока еще только на ватмане.

— Младен, как же все-таки с «первым окном»? — Девушка так неожиданно и резко повернулась, что она и ее собеседник, тоже склонившийся над чертежом, крепко стукнулись головами. — Ох, и ударилась я! А ты? Тебе больно?..

Младен Зарев потирал ушибленное место.

— Посмотришь на тебя — вроде бы воздушное созданье, а голова…

— Чугунная, не так ли? Договаривай уж, не рассержусь. Если сердиться, так за кое-что иное…

Она имела в виду тот вечер в театре, когда после спектакля Младен вдруг оставил ее одну в фойе и больше не появился. А потом Ольга увидела его у выхода с какой-то высокой блондинкой.

— За что именно? — равнодушно спросил Младен.

— Поговорим об этом в другой раз. А сейчас займемся туннелем. Так что там с «окном»?

— Этого нельзя решить здесь, — ответил Младен. — Надо посмотреть на месте. Геологические изыскания неполны, поэтому в проекте неизбежны неточности. Нельзя чертить планы в канцелярии, не изучая местности. Тошков был там?

— Как же! Что ты, не знаешь его? Мне придется ехать. Не сегодня-завтра подпишут командировку. Младен, а ты слышал: в Советском Союзе, кажется, будут строить большое водохранилище в ущелье Дарьяла. В том самом, помнишь:

В глубокой теснине Дарьяла,

Где роется Терек во мгле,

Старинная башня стояла,

Чернея на черной скале…

— Извини, милая, я развею твое поэтическое настроение. Если ты воображаешь себя Тамарой — ошибаешься. Ты женщина совсем иного типа. И если сравниваешь нашу семидесятиметровую плотину с Дарьяльской — тоже ошибаешься…

— Вовсе нет. Масштаб почти тот же. А Тамарой я вовсе не хочу быть. Я горжусь, что теперь женщина не похожа на лермонтовскую героиню. А может, тебе больше нравятся такие, как Тамара? — Ольга улыбнулась, совершенно уверенная в противном. — Знаешь что? Давайте поедем все вместе на стройку хоть на денек. Ведь это же была мечта всего нашего курса! Поедем на воскресенье, а потом я там еще задержусь…

— Нет, в воскресенье я никак не могу, занят… — замялся Младен, в замешательстве подыскивая какой-нибудь предлог поубедительнее. И с облегчением вздохнул, когда секретарь директора пригласила его к шефу в кабинет.

Как только он вышел, к Ольге подсел черноглазый молодой человек с густыми широкими бровями.

— Весо, ты видел? — оживленно прошептала она. — Младена вызвали к директору. Там сейчас начальник Гидростроя.

— Наверное, это в связи с назначением, — обрадовался молодой инженер. — Пошлют туда нашего Младена, вот увидишь. Эх, везет человеку!

Оживились и остальные. Старались угадать, зачем вызвали Младена. Некоторые завидовали. А кое-кто в глубине души радовался, что его миновало это «счастье» и он останется здесь, в Софии.

— На каком основании посылают его? — громко сказал инженер Тошков, вынимая расческу из внутреннего кармана пиджака и приглаживая слегка тронутые сединой волосы. — Впрочем, если они собираются открыть там школу для практикантов…

— Что же, по-вашему, лучше посылать людей, у которых нет ни молодости, ни опыта? — возразил Весо. — Во всяком случае, из молодых Младен самый способный.

Инженер Тошков ответил не сразу. Сам он вовсе не рвался на стройку («Сменить на нее столицу? Смешно!»), но и позволить кому-нибудь «из этих нынешних» обскакать себя тоже не собирался. Особенно если это будет Младен.

«Тук-тук-тук…» — Тонкие высокие каблучки простучали по паркету. Чертежница в пенсне, только сейчас заметившая, что в отделе что-то произошло, выбралась из своего угла. Она улыбнулась Тошкову и спросила:

— В чем дело, товарищи?

Никто ей не ответил.

— Я бы, например, ни за что не согласился, — сказал Тошков, — загубить несколько лет драгоценной молодости в провинциальной глуши.

— О, вы правы, товарищ Тошков! Вы совершенно правы!.. — чертежница снова кокетливо улыбнулась инженеру, но, видя, что и на этот раз никто не обратил на нее внимания, обиженно удалилась.

— Ну, этим нечего дрожать за свою молодость — никто на нее не покусится. Только знают ли они, что это такое — молодость? Как ты думаешь? — наклонился Весо к Ольге.

Оба засмеялись, как школьники, нашалившие во время урока. Тошков со своего места расслышал слова Весо. Он посмотрел на Ольгу и недовольно поджал тонкие губы. А Весо продолжал:

— Эх, послали бы меня! Полжизни отдал бы за это…

— А вторую половину, Весо?

— Вторую? Она же мне не принадлежит. Ты ведь прекрасно знаешь: она твоя.

В комнате снова стало тихо. Только шелестел ватман. Чертежница в пенсне медленно водила рейсфедером по бумаге. Она все еще переживала нанесенную ей обиду и вдруг увидела у своего стола человека, внимания которого так настойчиво добивалась. В смущении девушка не могла произнести ни слова. Она ничего не различала сквозь мгновенно затуманившиеся очки. Но Тошков и не взглянул на нее. Он протянул руку к стакану — единственному в отделе стакану с цветами — и вынул три розочки.

— Вы позволите, не так ли?..

Только теперь он повернулся к девушке, натянуто улыбаясь. Она пролепетала:

— Конечно, конечно. Возьмите все. Они из нашего сада.

Рейсфедер был отложен, улыбка, сопровождавшая слова «из нашего сада», застыла на побледневшем лице чертежницы.

Она боялась поднять глаза. Ей казалось, что все смотрят на нее. Девушка даже не заметила, что сделал Тошков с розами, на которые она возлагала такие надежды. Одну он воткнул себе в петлицу, а две другие незаметно положил на стол Ольги, которая как раз вышла из комнаты.

Вернувшись, Ольга, конечно, сразу же заметила цветы. Удивилась им. А потом приколола к своему голубому пушистому джемперу и лукаво спросила Весо Русева, не от него ли они. Он отрицательно покачал головой. Тут Ольга увидела такую же розу у Тошкова и отколола цветы.

Рассердившись на себя, она никак не могла сосредоточиться и найти ошибку в расчетах.

— Могу я задать вам один вопрос? — услышала Ольга вкрадчивый голос Тошкова.

— Разумеется, — с холодной вежливостью ответила девушка.

— Отчего вы взяли цветы, когда подумали, что они — подарок Русева, а поняв, что они не от него, положили на стол?

— Я не знаю, от кого они, — спокойно оказала Ольга. — От неизвестных я цветов не принимаю.

— А если они от меня?

— Я поблагодарю вас и оставлю их там, где они сейчас.

Ольга принялась чинить карандаш, но, видя, что Тошков все еще стоит рядом, добавила:

— Мы с Весо вместе учились и давно дружим.

— Так, ясно. Но разве не могут иногда новые друзья заменить старых?

Девушка с досадой пожала плечами. Потом отошла в угол, заваленный рулонами чертежей. Перебрав их, взяла один. В это время вернулся от директора Младен Зарев.

Не говоря ни слова, он направился к своему столу. Лицо его, обычно бледное, слегка покраснело, а лоб с едва заметной поперечной морщинкой покрылся капельками пота. Подперев голову рукой, молодой инженер смотрел и не видел развернутый чертеж. Он был слишком взволнован, чтобы думать о чем-либо, кроме того, что сказал ему начальник и что он сам отвечал. Свою застенчивость Младен обычно прикрывал грубоватостью, и с директором Гидропроекта он только что разговаривал в своей обычной манере.

— Не знаю, справлюсь ли я.

— Вы справитесь. Вы должны верить в себя, в свои способности, в свои силы и волю. Плох тот солдат, который не надеется стать генералом.

— Может быть, я плохой солдат.

— Об этом судить не вам.

— Но сначала я должен дать свое согласие, — резко сказал Младен.

— Никто вас не принуждает, инженер Зарев, — ответил начальник, начиная сердиться. — Вы вольны отказаться. Но завтра мы должны получить окончательный ответ.

Зарев вытер лоб, закурил папиросу и склонился над чертежом. Почему он так грубо разговаривал? Ведь из всего проектного бюро выбрали именно его, а он, вместо того чтобы обрадоваться и благодарить, взял да и оскорбил начальника.

Младен отчетливо понимал, что его долг — быть первым на самом трудном участке. И все же он колеблется, даже больше — решает отказаться. Почему?

В школьные годы Младен продавал газеты и прислуживал в столовой. Потом вечерами помогал чертить одному инженеру. Черчение давалось легко, а беседы с инженером пробуждали юношеские мечты. «Ты станешь хорошим инженером, была бы только возможность учиться». А где она была, эта возможность? Ехать за границу? На какие средства? Казалось, мечты об учебе лучше оставить. И все же они сбылись. Открылся Болгарский политехнический институт. А теперь ему предлагают работать на таком важном строительстве. И он отказывается…

Весо стоял перед ним.

— Потом, Весо. После работы пойдем вместе…

Они молча брели по парку. Широкие листья каштанов, еще сохранившие свежесть, тихонько шелестели. По аллеям медленно проходили старики, слышался веселый смех молодежи, вздыхали на скамейках робкие влюбленные пары…

Они вышли на широкую аллею. Только теперь Младен заговорил:

— Меня посылают на строительство. Но, — он запнулся, — я откажусь.

— Ты шутишь, Младен. Ну, конечно же, шутишь. Я тебе не верю, — промолвила Ольга.

— Эх, ты! — Весо махнул рукой и иронически посмотрел на друга.

Младен молчал. Даже им, самым близким своим друзьям, не мог он сказать, что мешает ему уехать. Нет, он не хочет, он не может оставить Софию сейчас, когда наконец почувствовал прелесть жизни в большом городе. Что было до этого? Раньше ему было все равно, где жить — в деревне или в столице. Софии ведь он, по сути дела, не видел. Как только кончались лекции в институте, он спешил на работу в холодильник, где был техником. Одно время он работал в слесарной мастерской, а дома надо было садиться за учебники. Младен не мог припомнить ни одних каникул, когда бы он отдыхал.

Разве Весо и Ольга могут понять, какое это для него счастье: не считая минут, погулять после работы, пошутить, поболтать о пустяках, пойти в театр или кино? Только сейчас, после года, проведенного в Гидропроекте, он по-настоящему почувствовал, как хорошо жить в большом городе, ощутил радость от того, что может уделить время друзьям, что у него своя уютная комната, что он может понемногу пополнять свою маленькую библиотеку.

Было и другое. Но об этом он еще меньше мог им рассказать.

Его влекло к девушке, которая словно издевалась над ним. Но как раз сегодня она позвонила и спросила, не хочет ли он вечером пойти в кино…

— Что ж ты ничего больше нам не скажешь, Младен? — Ольга не могла так долго молчать. — А помнишь, что ты говорил, когда мы закончили институт? «Только бы не стать канцелярскими крысами! Настоящая жизнь для инженера — на стройках!» Это же твои собственные слова. Ведь так?

Весо Русев смотрел на друга добрыми черными глазами. Он привязался к Младену, как к старшему брату, всегда восхищался им и одобрял каждый его поступок. Но только не этот, не сегодняшний! Мальчишеское лицо Весо покраснело.

— Да, Младен, как же так? Мы же всегда издевались над теми, кто искал окольных путей, чтобы не ехать в провинцию. А теперь и мы, значит, такими же становимся?

— Да поймите вы — там негде жить. Одни бараки.

— Младен! — крикнула Ольга, опустив руки. В ее голосе не было упрека, только удивление и разочарование. — Как ты можешь из-за этого не ехать? Строить, Младен, — вот что для нас главное. Собственными руками создавать и плотину, которую ты вычерчиваешь, и туннель, что я рассчитываю. Ты представь себе, как прекрасен будет тот день, когда мы втроем поднимем парус нашей лодки и она заскользит по нашему озеру!.. Вода синяя, как небо сегодня, и мы все вместе, счастливые, как тогда, после защиты дипломов. Это же наш самый важный экзамен! А ты хочешь пропустить сессию и сбежать?

Девушка пыталась шутить, но на глазах ее показались слезы, словно в них попала соринка.

В аллеях не умолкает веселый молодой смех, в траве пламенеют астры, ветер гонит розоватые облака. Но трое друзей идут медленно, опустив головы, нахмуренные и озабоченные. Совсем не об этом хотелось бы говорить Ольге в этот тихий предвечерний час.

Младен не видел ни расстроенного лица Ольги, ни розовых облаков. Одно упоминание о строительстве раздражало его:

— Все эти высокие мысли вовсе ни к чему, Оля. Я хорошо знаю, что значит стройка и что мне диктует моя совесть. Говорю вам прямо: не хочу я терять несколько лет, самых лучших лет жизни. Я впервые почувствовал себя молодым, свободным, и, говоря словами Весо, — поставим точку.

— Нет, Младен, тут совсем ни при чем мои слова. — Весо впервые противоречил другу, и это его смущало. — Знаю, ты это не всерьез. Тебя что-то разозлило. И все же я хочу тебе напомнить, что другие отдали партии больше, чем свои лучшие годы.

— Нечего меня агитировать! Что ж ты сам тогда не едешь?

— Я бы даже просил, чтоб меня послали. Но какая от меня польза строительству? Для меня, конечно, польза огромная, но ведь не посылают меня.

— Хорошо говорить красивые слова, когда тебя это не касается! Не всем же быть такими героями! — Слова Младена звучали неискренне. — На одном энтузиазме, без опыта такой объект не построишь. Все полетит к черту в первую же неделю.

— Ну и что ж, что у нас пока нет опыта? Научимся.

— По-твоему, сидя в канцеляриях, мы сможем приобрести опыт? — вмешалась Ольга.

— Перестаньте! — оборвал их Младен. — Только это вы и можете мне сказать в такой вечер? — Он иронически усмехнулся. — Я-то думал, вам трудно будет со мной расстаться. А вы просто спешите избавиться от меня. Черт возьми, тут можно всякое подумать…

Невидящими глазами Младен смотрел на бронзовую скульптуру серны в траве, а перед ним всплывал образ белокурой, зеленоглазой Лиляны. Придет ли она сегодня? Не верилось. Должно быть, пошутила. Никогда не знаешь, что взбредет ей в голову.

Именно эти ее капризы и ее обаятельная женственность влекли к ней Младена. Она была совсем не похожа на других девушек, с которыми ему приходилось встречаться до сих пор. Он не мог даже сравнивать. В присутствии Лиляны он всегда чувствовал непонятное смущение. Его неотступно преследовало желание приблизиться к ней, коснуться ее, как в тот вечер в кафе: Лиляна держала стакан, постукивая по нему своими длинными ярко-красными ногтями. Он смотрел как зачарованный, не говорил ни слова и только думал, как бы прикоснуться к девушке. Притворился, что не видит ее руки, и протянул свою как бы для того, чтобы взять стакан…

Иногда Младен становился дерзким, и ей, казалось, это нравилось. Но иногда девушка словно не замечала его, отвечала ему ледяным равнодушием. В такие минуты он презирал себя, давал слово не встречаться с ней и тут же испытывал непреодолимое желание видеть ее, видеть часто, постоянно быть рядом с ней…

Младен погрузился в воспоминания и, когда Ольга окликнула его, не сразу сообразил, где находится. Вдруг он спохватился, что опаздывает в кино, извинился и быстро зашагал прочь.

5

С утра сильно похолодало. Ветер прорывался сквозь щели в окнах, и пассажиры междугородного автобуса зябко кутались в пальто и плащи.

Первое время все молчали. Те, кому удалось захватить «сидячее» место, молча радовались, что так удобно устроились. Ну а те, кому не повезло, с завистью посматривали на сидящих и стремились тоже где-нибудь пристроиться.

— Не подвинетесь ли вы немного, я хоть на краешек сяду, — сказал краснощекий плотный мужчина в кепке и кожухе. — За вчерашний день набегался.

Слова эти относились к двум скромным худеньким девушкам. Та, что сидела у прохода, попросила соседку потесниться. Она что-то пробормотала, но мужчина уже успел сесть. Сначала «на краешек», а потом и более основательно, нисколько не тревожась, что совсем вытеснил с сиденья девушку у окна.

Младен чуть не опоздал к отходу автобуса, и места ему, конечно, не досталось. Зажатый со всех сторон, он ничего не видел в окно, кроме придорожных кустов. Но особенно его раздражала стоявшая как раз перед ним женщина. Платок на ее голове был повязан так странно, что концы торчали из узла наподобие заячьих ушей и все время задевали Младена по лицу. Избавиться же от них, отодвинуться хоть на сантиметр не было никакой возможности.

Когда кондуктор стал проверять билеты, Младен сказал:

— Вы предупредите меня? Я не проеду водохранилища?

Кондуктор равнодушно ответил:

— Будьте спокойны.

Но ответ не успокоил молодого инженера. А тут еще автобус основательно тряхнуло и «заячьи уши» с маху проехались Младену по лицу. Он раздраженно крикнул:

— Что вы как неживой отвечаете? У меня вещи. Я совсем не собираюсь тащить их пешком по вашей милости…

Кондуктор тоже огрызнулся:

— Успокойтесь!.. Сказано же вам: я понял, где вы должны выходить. Да и не один вы там выходите. Другие тоже едут до водохранилища.

— Какого это водохранилища? — спросил пассажир, видимо, приезжий.

— Да в здешних краях будут строить. Село, говорят, затопят. Выселят всех, — говорящий наклонился, чтобы взглянуть в окно на маленькую речушку, лениво текущую среди песчаных отмелей. К ней спускались каменные осыпи, на одинокой скале полыхали кусты, расцвеченные яркими красками осени.

— Говорить-то говорят, — откликнулся крестьянин, усевшийся рядом с девушками, — а толком никто не знает, как и что…

Крепыш живо огляделся по сторонам. Ему хотелось получше рассмотреть Младена, но мешала плотная стена стоящих.

— А этот пассажир, — засмеялся он, — уж очень спешит. Боится, наверное, как бы без него не построили… Вообще-то я тоже там сойду, только не из-за водохранилища. Хоть бы его и не было вовсе. Что нам без него плохо, что ли? Жили — не тужили.

Разговор становился общим. Откуда-то спереди послышался голос:

— Вуто, это ты? Видать, за покупками в Софию ездил?

— Где уж нам! На это денежки требуются. А я так, свез немного картошки да проведал дочку. Собираюсь вот сойти у водохранилища: погляжу на свое поле.

— Какое же оно твое? У тебя ведь его отобрали?

— Кто знает… — Вуто подмигнул и покачал головой. — Поживем — увидим.

— Чего там видеть? На твоем поле уже дом построили. Контору. Был я там на днях, младший мой хочет на работу поступать.

— Еще лучше, — ответил Вуто. В его черных глазах вспыхнули лукавые огоньки. — Погляжу и на дом. На чьей земле дом, тот и хозяин. — Он огляделся и пригнулся к уху сидевшего впереди односельчанина. — Увидим, что-то еще будет…

Тот обернулся, испытующе поглядел на Вуто. Неужели Вуто в Софии разнюхал что-то? На что он намекает?.. А на водохранилище взялись работать не на шутку. Вот и у него от поля кусок отрезали. Как раз там и пройдет теперь дорога. Правда, внизу, где должна быть плотина, не очень-то много сделали, но все же построили кое-что. Да и вообще сейчас не то, что раньше. При старой власти, помнится, в самом селе хотели забрать у Вуто часть двора для школы. А то негде ребятам было пройти, обходить приходилось, через заборы перелезать. Ну, так ничего из этого не вышло. Вуто съездил в Софию, дал одному взятку, дал другому, и школа так и осталась без двора. А теперь вот Вуто тоже поехал в Софию, да не смог отстоять поле, не отстоял и двор. Раз для общества надобно — никому поблажки нет…

Младен в разговоре не участвовал. После одной из остановок ему удалось наконец сесть. Он с облегчением вытянул, насколько позволяло место, уставшие от долгого стояния ноги, а потом под гул голосов и покачивание машины задремал.

Сквозь дрему Младен почувствовал, как автобус внезапно остановился.

— Ну, кому там сходить на водохранилище?

— Это здесь? — Младен поднялся и стал снимать с полки чемодан и рюкзак.

— Вылезайте! — нетерпеливо сказал кондуктор. — Из-за вас задерживаемся.

Первым сошел Вуто с большущей, почти пустой торбой. Он постоял на шоссе, поглядел, куда пойдут остальные пассажиры. Увидев, что Младен направился к деревянной арке у входа на стройку, он догнал юношу.

— Я провожу вас к конторе, — Вуто испытующе взглянул на инженера. — Вот, знаете ли, тоже думаю устроиться сюда на работу, да не знаю, вправду ли будут строить.

— Как же не будут? А вы что, из тех, кто против строительства?

— Да тут у нас все село против.

— Но почему? Это же для вас, для вашего блага строится!

— Так-то оно так, да только знаете, как говорится: кому радость, а кому и слезы. — Вуто внимательно наблюдал за инженером, стараясь понять, насколько можно быть с ним откровенным. — Какое уж тут благо, если нас выселяют? А как вы думаете, сколько лет пройдет, пока нас выселят и затопят село? А?

Вуто не особенно верил в то, о чем спрашивал. Как могут их выселить? Это невозможно. Но интересно, что скажет инженер. Ему-то все известно, раз он сюда на работу приехал.

— Все зависит от плана, — ответил Зарев.

— Что ж план? Бумажка! Работал я на такой стройке, знаю. Все зависит от вас, инженеров, от рабочих. Не станут работать — что тогда план?

— Как это не станут работать? — Зарев повысил голос. Лицо его стало строже и как-то длиннее. — Зачем же со всей Болгарии едут сюда люди? Наоборот, изо всех сил будем стараться, чтобы кончить это важнейшее строительство досрочно.

Вуто не понравились слова инженера, но он не сдавался.

— Чего так спешить? Государству деньги нужны, а тут одни траты. Вон там, где контора, было мое поле. Был у меня и луг — рядом с полем деда Стоила. Это там, где новая дорога. И его забрали. Теперь государство заплатит мне?

— Конечно, заплатит.

— Знаю. И другим будет платить. На все деньга требуются…

Младен больше не слушал. Он понял, что крестьянин хитрит, хочет что-то выведать, и постарался обогнать его.

Контора — длинное узкое строение — стояла на пригорке. Вокруг — дощатые бараки, глинобитные мазанки. Вниз вела широкая дорога. По ней медленно двигался грузовик с досками. Двое рабочих в телогрейках шагали за машиной. Там, в низине — отсюда ее не было видно, — наверно, и протекала река.

Младен оставил рюкзак и чемодан на ступеньках крыльца и вошел в здание, миновал длинный коридор, задерживаясь перед каждой дверью, чтобы прочесть таблички. У двери, на которой крупными буквами было написано «Главный инженер», он помедлил, не решаясь постучать.

Одна из соседних дверей вдруг открылась, и девушка с папкой в руке, окинув Младена любопытным взглядом, быстро направилась к выходу. Но тут же вернулась.

— Там, на крыльце, ваши вещи или того крестьянина, что стоит рядом?

Младен улыбнулся. Появление девушки было приятной неожиданностью. Значит, здесь будет не так уж скучно. Он одернул куртку и шутливо сказал:

— Не знаю, разочарую я вас или нет, но вещи мои. Разрешите представиться — новый инженер.

— Ага, значит, это вас ждали. Впрочем, очень ли вас ждали, не знаю, даже квартиру не приготовили. Но ничего, все как-нибудь устроится.

Девушка ушла. «Деловая, — подумал Младен, — однако хорошенькая». И сам на себя рассердился за легкомыслие.

На столе главного инженера был развернут огромный чертеж. Младен сразу узнал его — один из тех, которые они создавали в Гидропроекте. Сверху лежал небольшой рабочий чертеж части туннеля. Младен всмотрелся. В нижнем углу стояла знакомая подпись: О. Танева. Младена охватила такая радость, будто он увидел перед собой не чертеж, а Ольгу.

Милая, восторженная девушка, верный товарищ. Работая над этими чертежами, она не просто чертила сухие схемы, а ясно видела, как растет плотина, как наполняется водой новое озеро, как преображается весь край. И Весо и Ольга — какие они славные! И как грубо, бестактно обошелся он с ними при расставании. Ольга тогда молчала. Наверное, сильно обиделась.

Главный инженер что-то говорил о чертеже, который он получил только вчера и теперь изучал. А Младен все смотрел на Ольгину подпись в уголке и предавался воспоминаниям.

— Вы, мне кажется, сейчас очень далеко отсюда.

Главный инженер был недоволен, что ему присылают молодежь. Дела идут неважно, как ему работать с такими желторотыми помощниками?

— Извините, — смущенно ответил Младен, — я засмотрелся на чертежи. Работал над ними вместе с товарищами из нашего отдела.

— Оно и видно, что работали над ними в канцелярии. Как дойдет до дела, тут и начинается: то не предусмотрено, это не подходит. Недостаточно принимаете во внимание геологические условия. План туннеля в сущности неудачен. То же и с плотиной. Хорошо хоть, что вы из отдела, в котором сделаны проекты, вам легче будет их приспособить к местным условиям. — Главный инженер опять всмотрелся в чертежи. — Олег Танев, — прочитал он. — Что это за инженер? Не советский ли? Да, тут есть кое-что интересное, — неожиданно изменил он свое мнение.

— План туннеля выполнен инженером Ольгой Таневой, очень способной девушкой.

— Девушкой? То-то в нем ничего общего с действительностью. Важное дело доверяют людям, не имеющим никакого опыта, вот работа и идет кое-как, того и гляди вообще ничего не выйдет.

Младен в институте каждое лето бывал на практике и думал, что хорошо подготовлен к работе. Но сейчас, перед столом главного инженера, он почувствовал себя совсем неуверенно. Как он справится с машинами и людьми? Вот доверенный ему сектор. Здесь вместе с двумя другими сменными инженерами он должен организовать работу и отвечать за нее. Сможет ли?

Выйдя от главного инженера, Младен столкнулся с Вуто.

— Ты все еще здесь? — обратился он к нему, словно к давнишнему знакомому.

— Да вот присматриваю за вещичками.

— Зря. Кому они нужны?

— А кто его знает. Все же лучше присмотреть. Да и спросить я тебя хотел. — Вуто подошел ближе и зашептал: — Ну как, будут строить или нет?

Младен рассердился не на шутку. Ну чего привязался к нему этот надоедливый хитрец?

— Отстань ты со своими расспросами. Сам не видишь, что ли? И жилье для рабочих построили. И материал завозят. И новое руководство назначают.

— Знаю, все знаю. Малый мой работал тут несколько месяцев. И опять вернется сюда, как кончим с полевыми работами. Да и я на стройку понаведаюсь. Ты ведь тут остаешься? Загляну к тебе, словом перекинемся. А картошки захочешь — так у нас в селе знаменитая, а у меня в особенности. Кого ни спроси о Вутовой картошке, всякий это скажет. Да и маслица, и яичек могу подкинуть…

Младен толком даже не знал, чего он ждал от встречи с главным инженером, но думал, что выйдет от него окрыленный, обнадеженный, горящий желанием работать. Может, план и вправду не вполне соответствует местности, согласен, но так ли надо было встретить молодого специалиста?

А тут еще этот чемодан и рюкзак — опять их тащить! Видели бы его сейчас Ольга и Весо. Отправился, как бездомный странник, искать приюта. В сторонке-то стоя, легко рассуждать, с пафосом произносить возвышенные слова. И он тоже хорош: послушался… А ведь в сущности он никого не послушался. Еще когда ему предложили, он знал, что поедет, хотя это было ему не по душе.

Завхоз хмуро взглянул на Младена:

— Ну где я вас устрою? Ни одной свободной комнаты. С каких пор я требую, чтобы ускорили жилищное строительство! Но никто не может толком сказать, когда дома будут закончены и сданы. Да и предназначены они для семейных. Вы женаты?

Младен вдруг представил Лиляну здесь, на стройке: высокие каблучки ее красных лодочек, изящные ножки, красный жакет, роскошные белокурые волосы, подвитые, как у пажа. Нет, немыслимое дело!.. В последний вечер перед его отъездом — казалось, это было давным-давно, а на самом деле только вчера — Лиляна сказала: «Значит, в Софии больше нет мест для способных инженеров, если их высылают в Диарбекир?.. Жалко, — прибавила она. — И еще имей в виду: если редко будешь приезжать, могу и позабыть. Память у меня короткая, не то что волосы. Предупреждаю…»

Завхоз тем временем приводил в порядок какие-то списки. Не получив ответа, он вопросительно взглянул на Младена. Тот отрицательно покачал головой.

— Это облегчает дело. Временно устрою вас у Сиджимкова, из отдела снабжения. Он ждет приезда семьи, и когда закончат один из домов, я переведу его, а вы останетесь хозяином комнаты.

Итак, первый день на водохранилище начинался неудачно.

На площади у конторы Младен издали увидел высокого подвижного человека средних лет в брюках гольф, куртке с меховым воротником и зеленой тирольской шляпе. Младен засмотрелся на его туристские ботинки, начищенные до блеска, затем перевел взгляд на шляпу с пером. Костюм казался слишком необычным для здешних мест.

Турист тоже заметил юношу и радостно воскликнул:

— Ба, ты ли это? И тебя отправили в ссылку? Навсегда или только в командировку? Ты ведь в Гидропроекте работал? Значит, сюда приехал! А где тебя поместили? Смотри в оба, а то пихнут в какую-нибудь нору. Мне повезло — дали хорошую квартиру. Сказал, что со дня на день жду семью, хотя, конечно, мне и в голову не приходило тащить их в этакую глушь. Устроился, словом, сравнительно неплохо. Правда, надеюсь, все это ненадолго. Но я придерживаюсь немецкого принципа: останавливаешься на день — устраивайся так, будто собираешься тут годы прожить.

— Почему же ненадолго? — удивился Младен.

— Уж не думаешь ли ты, что я собираюсь до конца дней торчать в этой глуши? Начала строительства еще не видно, а уж конец — после дождичка в четверг.

— Тогда зачем же вы приехали?

— Как зачем? Есть-пить нужно. Сколько времени продержали меня без работы! А почему, спрашивается? Сотрудничал, видите ли, с немцами. Надо сейчас где-то приютиться хоть на время, пока найду что-нибудь более подходящее. И потом все-таки марка: работал на строительстве. Простят тогда кое-какие грехи. А то много их у меня находят «товарищи». По их мнению, не привык я подчиняться дисциплине, работать по графику, по плану, да еще в коллективе. Припомнили и ту стройку, где мы вместе с тобой работали.

Младен грустно улыбнулся. «Работали вместе». Он помнил инженера Бенчева со студенческих лет, когда во время каникул подрабатывал на стройке. Инженер Бенчев хорошо относился к Младену. Видимо, на него произвело впечатление, что Младен рабочий, а учится в политехническом. Но особенно запомнился ему Бенчев по стычкам, которое частенько у них происходили. И все из-за того, что Младен, замечая непорядки, не хотел молчать.

— Опять по бетону работаете? — спросил Младен.

— Я здесь на испытательной станции. Какой уж тут бетон! Нет его совсем. А он престо необходим. На первое время по крайней мере триста-четыреста кубометров, а позднее, может, и все девятьсот в день. А если дело пойдет такими темпами, как сейчас, то и через двадцать лет им ничего не построить. Нет опыта, нет знаний, нет квалифицированных рабочих, нет средств, нет механизмов. Как строить? С пустой головой, одними голыми руками? Никакой организации. Хаос! Приходят рабочие, поковыряют с месяц землю — и поминай как звали. Страшная текучка. В туннеле — и того хуже. Да что тут говорить, сам увидишь. Если бы все делалось так легко, как у них на словах получается, не пришлось бы несколько лет назад, когда попытались начать строительство меньших — заметь, значительно меньших — размеров, приглашать на работу итальянцев и немцев.

Младен слушал с изумлением: человек, обладающий таким опытом и знаниями, держится в стороне и еще критикует, вместо того чтобы всеми силами помогать строительству.

— Я не согласен с вами, товарищ инженер. Ведь это наша забота — ваша, моя, всех тех, кому выпало счастье участвовать в строительстве.

Инженер оборвал его:

— По-газетному говоришь, молодой человек. А деле легко не делается. Вот поработаешь тут несколько недель — другое запоешь. Мало того, что в строительстве неразбериха, так еще и словом перекинуться после работы не с кем. Ты в бридж играешь? Нет? Жалко. Но ты все равно ко мне заходи. У меня всегда найдется неплохая ракия. Пойдем, кстати, и сейчас. Посмотришь, как я устроился…

Комната показалась Младену очень уютной. Тахта из двух матрацев покрыта новыми одеялами. На столе с ковровой скатертью — эмалированный чайник. На полочке выстроились в ряд рюмки и стаканы разных размеров.

Инженер Бенчев поставил на стол две рюмки и тарелку маслин.

— Вот и закуска.

Он сел на тахту, а Младену жестом указал на стул. Наполнил рюмки, приподнял свою:

— Будем здоровы!

— Вот вы говорите: нет опыта, — Младен отпил глоток и снова вернулся к спору. — А откуда ему было взяться, если еще несколько лет назад на самую простую работу приглашали инженеров из-за границы? Как же мы научимся, как научатся наши рабочие, если другие будут строить за нас? В этом и заключалась немецкая политика: заставить наш народ пасти скот и ковырять сохой землю — не больше.

— Погодите, юноша. Время терпит. Зачем же сразу замахиваться на такое большое дело?

— Собака и та учится плавать там, где глубоко.

— А не умея плавать, можно и утонуть. Впрочем, не буду разуверять, поживешь — увидишь.

— У нас достаточно опытных инженеров. Можно и советских специалистов пригласить.

Бенчев снисходительно усмехнулся, привстал и похлопал Младена по плечу:

— Эх, молодо-зелено. Тут денежки нужны, понимаешь? Не разоряться же государству из-за одного водохранилища. Такие сооружения, дорогой мой, в маленьких странах можно строить только на иностранные капиталы.

— А я думаю, что именно сейчас мы на верном пути. От этого строительства будет польза всему народу, а не как раньше — только кучке капиталистов и акционеров.

— Ох, да уж не стал ли ты коммунистом? Знаю я тебя, и раньше ты был не как все. А теперь?

— А теперь я горжусь, что мне доверили такую работу.

— Довольно, довольно! Опять заговорил по-газетному. Выпей-ка лучше ракии. Между прочим, здесь, в магазине купил. С неделю как открылся, все-таки можно кое-что купить. А до последнего времени не было ни пекарни, ни приличной столовой.

Младен маленькими глотками пил ракию. Как же можно так работать — без веры, без энтузиазма?

Инженер Бенчев продолжал рассказывать о Германии, где он учился, потом опять заговорил о строительстве. Раз нет машин, надо подождать. А то, что делается сейчас, только напрасные потуги, совсем как в басне про вола и лягушку.

Младен понял, что возражать этому человеку бесполезно. Уперся — не переубедишь его. Что ж, горбатого могила исправит. И все же возмущение его было слишком сильным, чтобы он мог промолчать.

— Может быть, вы и правы, у вас большой опыт, вы путешествовали, многое видели.

Собеседник улыбнулся, решив, что склонил его на свою сторону, и протянул руку, чтобы долить рюмку Младена.

— Нет, благодарю вас, больше не буду. Так вот, я и говорю: может быть, вы правы. Но то, как вы себя держите — позвольте мне быть откровенным… Да это!..

Младен замолчал. Поколебался, стоит ли продолжать. Бенчев смутился. Но тут же овладел собой и снова снисходительно усмехнулся:

— Ну, что ж ты, договаривай.

— Да это просто саботаж.

— Ну-ну, не горячись. Кому я мешаю? Добросовестно выполняю свои обязанности. Правда, не стараюсь сверх меры, но никто и не может меня к этому принудить. Разве кто-нибудь из вас, молодых, лучше меня справится с работой в лаборатории?

— Не только в том дело, что знаешь и что можешь. Не прошло и дня, как я здесь, а со всех сторон слышу такие прогнозы и предупреждения, что тоже вот-вот начну колебаться.

Младен встал и принялся расхаживать по комнате.

— Продолжай, продолжай! — сказал Бенчев с притворным спокойствием и налил себе ракии.

— На вашем месте я бы так заявил: товарищи, эта стройка неосуществима. Освободите меня, я не могу нести ответственность за неминуемый провал. Не расхищайте народные деньги. Верните страну ко временам идиллических пастушков!

Бенчев больше не улыбался.

— Какое мне дело до того, что ваши сломают тут себе шею! — яростно выкрикнул он. — Пусть сломают! Чем скорее, тем лучше. Я не несу никакой ответственности. Не я разрабатывал проект, не я возглавляю строительство. Что я тут? Десятая спица в колеснице. Пусть лучше призадумаются те, кто сидит в управлении. Если бы даже у меня хватило смелости высказать им все это в лицо, ты думаешь, меня послушают? Назовут, как и ты, саботажником. Что я, сумасшедший, чтоб лезть на рожон?

Кровь ударила Младену в голову. Сейчас он почувствовал, что заговорит слишком гневно и вызывающе.

— Тогда, значит, вы настоящий враг.

При слове «враг» лицо Бенчева исказилось страхом, и он спросил, не скрывая беспокойства:

— Ты в партии? Я тут разболтался, доверился тебе. Вот к чему приводит откровенность. Вместо того чтобы прислушаться к моим доводам, задуматься над ними, оценить их, ты начинаешь кричать, обвинять. Нет, я не враг и не саботажник. Только я не ослеплен, как все вы, и вижу вещи в их истинном свете. А то, что мне поручили, выполняю честно, насколько хватает умения.

— В этом я не сомневаюсь, — озадаченно ответил Младен, — но почему бы вам не быть честным до конца?

— Я тебе сказал, почему. А ты всегда честен до конца? — инженер взглянул на Зарева в упор.

— Вероятно, нет, — искренне ответил юноша, — но никогда я не смог бы стать сознательным вредителем.

Младен направился к двери.

— Вы забыли куртку, молодой человек. — Бенчев в любых обстоятельствах умел быстро восстанавливать присутствие духа.

Младен вернулся, взял куртку и вышел.

Комната, о которой говорил ему завхоз, была в соседнем доме — двухэтажном здании с длинным коридором. Едва открыв дверь, Младен испытал новое разочарование. Он остановился на пороге и несколько мгновений колебался, стоит ли входить. Возле неубранной, неопрятной кровати валялись облепленные засохшей глиной ботинки. Из одного торчал носок. Другой, грязный и рваный, закинут под стол, прикрытый вместо клеенки старой газетой с прилипшими к ней хлебными крошками. Рядом с немытой чашкой — кусок брынзы, обернутый мокрой разорванной бумагой, на полу — пепел, окурки, щепки. В углу за кроватью навалены дрова.

В комнате было душно. И Младен первым делом, даже не сняв рюкзака, раскрыл окно. Он все еще держал куртку под мышкой. Поискал глазами, куда бы ее повесить Вешалки не было. На единственном гвозде, вбитом в дверь, висела грязная рубашка.

Комната была маленькая, узкая, и две койки у стены заполняли ее почти целиком. Младен, положив на свободную кровать рюкзак и куртку, снова подошел к окну.

Чего он ждал, как представлял себе строительство, Младен и сам хорошенько не знал. Но ему казалось, что он сразу окунется в бурную жизнь стройки, увидит восторженные лица. А увидел лишь этого хитрого Вуто, потом инженера, который мог вселить неверие и в самого ярого энтузиаста. Главный инженер поручил ему срочно делать чертежи и расчеты, даже не дав возможности познакомиться с объектом и людьми. А завхоз почти выругал его, дав понять, что он приехал некстати и причиняет только лишние хлопоты.

Младен махнул рукой — хватит думать обо всем этом! Ветер утих, солнце разорвало тучи и осветило заснеженные вершины, сверкавшие на границе земли и неба, и причудливо разукрасило кусты и молодые дубки на склонах. Внизу между высокими холмами извивалась зеленоватая лента реки, той самой, которую они должны обуздать.

Младен отошел от окна, набросил на плечи куртку и уже через минуту широко шагал по дороге к берегу.

Спокойствие речушки, струившейся по галечным отмелям, удивило его. В воде отражались старые корявые вербы. С их сухих узловатых стволов свисали молодые гибкие побеги, тянулись к воде и никак не могли достать ее. Тронутые желтизной листья трепетали при малейшем движении воздуха.

Река текла медленно. Местами она совсем скрывалась под галькой, а кое-где разливалась, широкая и мутная. И здесь-то будет воздвигнута бетонная плотина? Откуда возьмется та сила, которая сумеет производить тысячи киловатт электроэнергии? Вот на что способен человек! Оживить эту дремлющую речушку, заставить бежать быстрее и подчинить ее проснувшуюся силу своей воле.

Шоссе кончалось у самой воды. Справа блестели рельсы узкоколейки. Паровозик пыхтел, но прицепленные к нему вагонетки не сдвигались с места. Младен пошел назад — туда, где строили плотину. Неравномерный гул привлек его внимание, и Зарев повернул к деревянному строению, откуда этот гул доносился. По узкой деревянной лестнице спускался светловолосый мужчина. Он показался Младену знакомым, но вот имени его никак не мог вспомнить. Мужчина тоже, судя по всему, узнал Младена, пошел навстречу.

— И вас прислали сюда? Видели уже, как мы тут мучаемся? Вы не отчаивайтесь сразу. Но если вы надеетесь, что вас оценят, — долго придется ждать.

— А я ни на что и не надеюсь, — засмеялся Младен. — Да и стройки еще толком не видел. А услышал уже многое. Кто ни встретится — каждый старается разочаровать.

— Да и есть отчего разочаровываться. Вот, например, эта установка — дробильная, перемывочная и сортировочная. Построили ее по моим чертежам. Все сделано у нас. Если бы заказали за границей — стоило бы гораздо дороже, да и готова была бы нескоро, в лучшем случае через год. А она нужна сейчас, срочно. Без нее бетонный завод бездействует. Я сэкономил государственные средства и время. Думал — премируют, отметят. И что же? Меня еще понижают. Впрочем, все равно. Я и не собирался долго тут оставаться. Хлопочу о переводе в Софию.

То, что рассказывал инженер, было правдой только наполовину. Он умолчал о том, что не мог наладить свою установку.

— Значит, и вас не привлекает строительство? — спросил Младен.

— А что тут может привлекать? Семья к тому же осталась в Софии. Постараюсь устроиться на более спокойную работу.

— Почему же вы не привезете семью сюда? Насколько я понял, скоро построят приличные дома для семейных.

— Ну, уж не лучше, чем в Софии, — инженер расхохотался. — Вы думаете, моя жена согласится приехать в этот медвежий угол? А сообщение с Софией отвратительное. Я собирался ездить в город раз в два-три дня, да ничего не выходит, будто мы от Софии за тысячу километров.

Это озадачило Младена. Он рассчитывал как можно чаще бывать в городе, видеться с Лиляной. Неужели это не удастся? И вправду медвежий угол. Кажется, и работа ведется первобытным способом. Вон рабочий лениво катит тачку к бетонному заводу — транспортер бездействует, песок и щебень подвозят вручную…

Мастерская при заводе, куда зашел Младен, помещалась в просторном бараке. Здесь было безлюдно. Только паренек в грязной спецовке работал на токарном станке, да еще один рабочий с загорелым лицом и крепкой шеей навивал какую-то пружину. Он даже не поднял головы, когда рядом остановился Младен.

— Кто заведует мастерской? — спросил Младен.

Парнишка у станка взглянул на Зарева, вытер лицо рукой, еще больше его запачкав, но ничего не сказал. Он, видимо, ждал, что ответит загорелый слесарь. Но тот все возился с пружиной, словно вопрос к нему не относился. Потом вынул из кармана болт, начал его замерять. Младен повторил вопрос. Слесарь, не поднимая глаз, бросил отрывисто:

— Инженер.

Младен весело рассмеялся.

— Ну и ответ!.. Я вот тоже инженер, новый инженер, буду работать на плотине. Сегодня приехал. Хочу ознакомиться со всеми участками.

Мужчина в кепке поднял глаза, быстро оглядел Младена, достал из кармана клещи и все так же молча принялся орудовать ими.

Младену понравился его ясный, открытый взгляд, загорелое сосредоточенное лицо, ловкость, с какой он обращался с инструментами. Захотелось узнать его поближе, поговорить с ним. Поняв, что Младен расспрашивает не из праздного любопытства, слесарь разговорился. Он делает новый болт для дробилки. Беда прямо с этими болтами! Из-за них сита для крупных камней и щебня часто выскакивают из рам и установка портится.

— Как тебя зовут? — спросил Младен.

— Иван. Иван Ушев.

— Иван, как ты думаешь, построим?

— Что построим? — не понял вопроса слесарь.

— Как что? Водохранилище, конечно!

Он напряженно ждал ответа. «Если и этот не верит — уеду», — подумал Младен. Он и сам не понимал, почему ему так сильно хотелось, чтобы парень сказал что-нибудь хорошее о стройке.

— А как же иначе? Для чего же мы тогда сюда приехали?

Иван вернулся к прерванному делу. Больше он не обращал внимания на инженера. Только пожал плечами, словно хотел сказать: «Ходят тут, отнимают время пустыми разговорами…»

Младен не обиделся. Этот слесарь, упорно старавшийся исправить установку, на которую инженер махнул рукой, произвел на Младена глубокое впечатление. Вот человек, знающий, зачем он здесь.

«Ушев. Иван Ушев, — мысленно повторил Младен. — Это имя я запомню…»

Спустившись в котлован, он увидел группу рабочих. Одни копали, другие вывозили тачками землю, с натугой толкая их в гору. Глубина котлована местами превышала уже десять метров, и делать это становилось все труднее.

С одной стороны спуска в скале были вырублены широкие площадки вроде ступенек. Там готовились к бетонированию. Двое рабочих тащили тяжелый шланг, чтобы залить трещины цементным раствором.

В углу котлована неподвижно стоял экскаватор с безжизненно опущенной стрелой. На берегу молодежь таскала огромные камни. Их переносили на руках и носилках и складывали у самой реки. Смуглый, черноглазый юноша сосредоточенно смотрел на воду.

— Эй, Дурхан, — крикнул кто-то, — ты чего размечтался? Иди-ка таскать. Одним гляденьем реку не перекроешь. Тут поворачиваться надо, а не смотреть. И без тебя есть кому смотреть да распоряжаться…

Дурхан вздрогнул, поднял большие печальные глаза, кроткие и добрые. Он тут же пришел на берег, вытер о песок ноги и быстро надел резиновые сапоги.

— Нужно не только бегать и таскать камни, Абдулла, — сказал он низенькому парнишке, такому же смуглому и добродушному. — Думать тоже надо. Вот я и засмотрелся на реку. Чудно мне, как это ее перекроют…

И опять чей-то злой голос выкрикнул:

— Без тебя найдутся, кому об этом думать. Тебя не спросят.

Младен вмешался в разговор:

— Дурхан, а как по-твоему, произойдет перекрытие?

Юноша испуганно оглянулся. Подумал, что над ним смеются. Но добрая улыбка Младена успокоила его.

— Я не знаю. Это дело инженеров. Раз уже пробовали — не вышло. Вода смыла камни и сваи. И второй раз все пропало. Тут надо получше подготовить.

Дурхан подхватил пустые носилки, позвал своего напарника и земляка Абдуллу, и оба направились к груде камней, ступая легко, как все горцы.

Младен остался у реки. Когда он чертил в Гидропроекте свой план, ему и в голову не приходило, что встретятся такие трудности, над которыми бился Дурхан. Тогда он только рассчитал, какой ширины должен быть отводной канал, какое количество материала необходимо. Осуществить это — дело строителей. Он почувствовал себя беспомощным, растерянным перед масштабами строительства. Выходит, прав был скептик Бенчев? С тачками и неопытными людьми и за десять лет ничего не сделаешь. Река тысячелетиями пробивала путь между твердыми скалами, крутыми и неприступными. Как остановить эту стихию, изменить вековое движение воды?

Через три года среди этих диких, мрачных скал будет воздвигнута плотина. Сейчас, правда, люди еще почти ничего не говорят об этом. На дне ущелья землекопы выдалбливают котлован. А там, между вершинами скал, рабочие натягивают стальной канат кабель-крана. Отсюда они кажутся совсем маленькими, а толстенные стальные тросы, которые соединяют один горный склон с другим, выглядят тонкими проволочками, не толще комнатной антенны.

Но недаром Младен столько времени и сил отдал проекту этого мощного сооружения. Он как бы воочию видел уже то, что здесь должно быть: вот контрольная галерея оделась в бетон, выше поднимается плотина. Чертеж — его чертеж — оживал на всем пространстве между склонами гор. Младен почувствовал волнение, как перед самым трудным экзаменом. Кровь словно живее потекла по жилам. И забыв свою прежнюю неуверенность и беспомощность, молодой инженер начал взбираться по склону туда, где монтировали кабель-кран.

Это место считалось сейчас одним из самых важных на стройке. Поэтому каждый, кто шел мимо, обязательно хоть на секунду останавливался посмотреть, как идет работа. Здесь всегда толпились любопытные. Среди них Зарев увидел девушку, которую встретил сегодня утром в конторе. «Небось покрасоваться пришла», — подумал он неприязненно.

Девушка кивнула ему, как старому знакомому:

— И вы сюда забрели?.. А здорово продвинулись они со вчерашнего, — девушка показала рукой в сторону монтажников. — Я, знаете, каждый день сюда прихожу после работы. Вот это настоящее дело! Не то что с чернильницей да промокашками в конторе воевать. Брошу я ее, обязательно брошу!..

Младен теперь уже с любопытством смотрел на девушку. Нет, она не притворялась. Это было видно по восторженному блеску ее глаз.

— Ишь вы какая! — шутливо сказал Зарев. — А позвольте спросить, молодой энтузиаст, как ваше имя?..

— Таня… Ой, совсем не так, — засмеялась девушка. — Мое настоящее имя Стоянка. Но приезжавшим к нам советским инженерам гораздо больше нравилось называть меня Таней. Теперь все меня так и зовут. И мне это новое имя по душе: оно связывает меня со строительством. Чувствую себя другим человеком. Ну, мне пора. Заболталась я с вами, а дома еще дел непочатый край.

Ее светлое платье исчезло среди камней. Младен смотрел девушке вслед, а думал совсем о другой.

Почему люди так по-разному ко всему относятся? Отчего строительство влечет Таню и отталкивает Лиляну? Младен снова вспомнил, что произошло вчера. Неужели этот вечер поставил последнюю точку в его отношениях с Лиляной? Он вспомнил, как стоял с билетами у входа в кино, то поглядывая на часы, то всматриваясь в обе стороны слабо освещенной улицы, и не знал, откуда именно придет Лиляна. Наконец увидел ее и радостно помахал билетами. Ничего, что они опоздали и пропустят хронику. Гораздо важнее, что она все-таки пришла!

Лиляна не торопилась, и он сам поспешил ей навстречу. Она прислонилась к фонарному столбу. Ее волосы отливали золотом. Лиляна улыбнулась, довольная, что он любуется ее сияющей красотой.

— Я не могу идти с тобой в кино. Приезжает моя тетя, мне надо быть на вокзале.

Она выразила сожаление, что так вышло. Говорят, картина хорошая, и к тому же скоро сойдет с экрана. Впрочем, может быть, она еще успеет посмотреть фильм вместе с тетей. А Младен, если хочет, может проводить ее до трамвайной остановки. Да кстати расскажет толком, куда это он уезжает. А то она ничего не могла понять по телефону. Во всяком случае, раз он предпочитает какое-то там водохранилище Софии, пусть пеняет на себя. Она не станет вмешиваться. Ей он представлялся несколько другим, более современным. А он, оказывается, готов все бросить ради какой-то чепухи.

Младену не пришлось и рта раскрыть: девушка говорила без умолку. А на остановке, наспех попрощавшись, она тут же вскочила в трамвай. На площадке Лиляна остановилась и, хотя мешала входящим, оставалась там, пока вагон не тронулся.

Трамвай ушел, а Младен так и остался стоять на остановке с билетами в руках.

Пока Лиляна была рядом, пока он видел ее загадочный взгляд, манящую улыбку, тонкие ярко-красные губы, стройную фигуру в облегающем костюме, он делал все, что она захочет. Но стоило ей уйти, и он почувствовал себя крайне униженным. Ему показалось, что она жестоко посмеялась над ним. Она даже не попыталась его удержать, спокойно позволила уехать. Ну что ж! Теперь уж ничто не удерживало его в Софии. Он постарается вырвать Лиляну из своего сердца, чего бы это ему ни стоило…

Все это произошло вчера вечером. Так недавно и так давно — словно бы в ином мире. И сейчас, здесь, в горах, вспоминая об этом, Младен испытывал незнакомое доныне чувство: он устыдился, что не столько искреннее желание работать на строительстве, сколько обида, нанесенная девушкой, привела его сюда. Но даже и теперь он не чувствовал ни гнева, ни досады, а по-прежнему мечтал о Лиляне, такой волнующей и желанной. Он снова хотел ее видеть.

6

Зарев проснулся в плохом настроении и хотел поскорее подняться с неудобной кровати, но пол был такой грязный, что он снова сел на койку, брезгливо поджав ноги. Повернувшись, он увидел спину мужчины, брившегося перед осколком зеркала, которое висело на стене.

«Наверное, это и есть Сиджимков, мой сосед», — подумал Младен, но не заговорил с ним, а принялся обуваться.

— Проснулись? Давайте знакомиться: Сиджимков Гаврил, но все зовут меня Гико. Сообщаю это на всякий случай, чтобы вы не удивлялись, если кто вас спросит про Гико. Ну, что вы собираетесь делать? Где думаете остановиться?

— Меня сюда направили.

— Да, вижу. Но это возможно только на время. Мне нужна комната: у меня бывают гости.

Сиджимков держал в руке электрическую бритву так, словно угрожал кому-то. Проследив за взглядом Зарева, он утратил самоуверенность и невнятно пробормотал: «Беспорядок, конечно. Уборщица приходит только раз в неделю, да и то не всегда. А мне некогда заниматься домашними делами…»

— Я буду только рад, если наше совместное пребывание окажется временным, — спокойно ответил Младен. — Дадут мне другую комнату, и я с удовольствием избавлю вас от своего присутствия.

— Да, но вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что кто-нибудь позаботится и предложит вам комнату. Сами идите — требуйте, настаивайте, ругайтесь!

— Я еще не знаю здешних порядков.

Младен завязал шнурки ботинок и принялся разглядывать своего нового знакомого. Сиджимков тщательно брился, то придвигаясь, то отдаляясь от зеркала. Светлые непослушные волосы и синие с металлическим отливом глаза отражались в неровном стекле. Вот Сиджимков положил бритву на подоконник и, взяв большие ножницы, попытался подстричь усики.

— Какие уж тут порядки! — крикнул он, с досадой швырнув ножницы на стол. — Порядки! Даже парикмахера нет. Мы все тут обросли, как дикари. И нет никакой возможности даже по субботам ездить в город. Каждый устраивается, как может. А мне нужна комната.

— Мне говорили, что вам собираются дать хорошую квартиру, когда приедет ваша семья.

— Кто приедет? Какая еще семья? А это уж мое дело.

— Разумеется, не мое, — Младен снова оглядел комнату. — Ну а мне нужен порядок и спокойствие, нужен стол, где можно было бы разложить чертежи и где не валялись бы остатки еды.

— Да-да, конечно, — прервал его Сиджимков, — вам нужно спокойствие. Если вы вообще останетесь здесь надолго. Все так: в первый день начинают думать, как бы получше устроиться, а на второй — как бы улизнуть отсюда. Многие рассчитывают на то, что София все-таки близко, а приедут и видят: до нее так далеко, будто мы где-то в Родопах. Я вот как-то привык. Есть и тут кое-какие хорошие стороны, вы сами увидите. Но стройка не ладится. На одном месте топчемся. Куда деваются материалы, которыми я их снабжаю, — ума не приложу. А столько работы в отделе — весь день головы не поднимаем.

— Ничего, зато вечером наверстываете.

Сиджимков пристально посмотрел на Младена, стараясь понять, что тому известно. Потом аккуратно завязал галстук, одернул пиджак, попытался оглядеть себя во весь рост в осколок зеркала и вышел. Младен кое-как прибрал кровать, хотел вынуть из чемодана одежду, но раздумал, достал только полотенце и мыло.

У источника умывался какой-то юноша. Утро было прохладное, но он был раздет до пояса. Вот он схватил полотенце, висевшее на кусте, и начал энергично растираться. Увидев Младена, он подхватил рубашку и пошел, надевая ее на ходу.

— Погоди, друг, — остановил его Младен, — куда это ты бежишь? Как тебя зовут?

Паренек остановился, недоверчиво посмотрел и коротко ответил:

— Киро.

— А я новый инженер. Ты где работаешь?

— Везде помаленечку. Я тут на практике. Был в трудрезервах. Сейчас в мастерской, учусь у Ивана.

— У Ивана Ушева?

— Да. Остаться бы там подольше!

Паренек поднял голову и взглянул Зареву прямо в глаза. Почему-то Младена смутил этот ясный, открытый взгляд.

— Нравится мне тут, — продолжал Киро. — Я бы остался до конца, пока воду пустят.

— И я тоже, — Младен ощутил необходимость поделиться с кем-нибудь своим решением.

У барака, служившего конторой инженера сектора, рослый крестьянин ковырял палкой землю и исподлобья посматривал на дорогу. Казалось, он кого-то поджидает, Младен замедлил шаги. Крестьянин тотчас же спросил:

— Вы, товарищ, не инженер будете?

— А что случилось?

— Да вот хочу поговорить об одном деле. Смотрю, с жильем тут у вас плохо, а мы рядом живем — вон напротив наше село. Сдавать бы могли комнаты. И еще, говорят, у вас посменно работают, так я мог бы, пожалуй, и по хозяйству успевать и у вас поработать. Да и многие из наших.

Петрун — это был он — сдвинул на затылок шапку и понизил голос:

— Только сперва хочу я спросить: будут ли строить-то?

— Что строить?

— Да эту плотину, что ж еще? Строить-то еще ничего — пускай себе строят. А вот затопит ли наше село?

Петрун напряженно ждал. Эх, кабы сказал ему инженер, что село их не затопит, чего бы он не сделал на радостях! Поле у Петруна одно, поле он ему не подарит, но остальное, что тот ни пожелает, все отдаст.

Младен ничего не ответил и, едва сдерживая раздражение, пошел в контору.

За большим письменным столом сидел начальник сектора и разговаривал по телефону. Он приветливо улыбнулся и кивнул на стул, стоявший возле другого стола.

— Значит, новые силы? — инженер положил трубку и пометил что-то в блокноте. — Очень рад, очень. Так нужны помощники. Просто не знаю, как справимся. Погодите-ка, мы определенно уже встречались. Вы ведь были в одной компании с Весо Русевым и Мирко Савовым?.. Ну, конечно же, это вы! Интересно, а стала инженером та, красивая, — Ольга? Эффектная девушка. Мы все никак не могли понять, кто из вас — вы или Весо — в нее влюблен. Но завидовали обоим. Веселая девушка, находчивая, задорная, но, увы, неприступная крепость. Я вскоре женился и совсем потерял вас из виду. Сейчас мы здесь всей семьей…

Младен был удивлен. Он никогда не думал, что кто-то может ему завидовать из-за того, что он дружит с Ольгой. Она была для него просто другом, так же как и Весо. Вместе с ней он работал и учился. Она была интересным собеседником. Но влюблен? Нет, конечно. Не замечал он и того, что Весо ухаживает за ней.

Помимо воли Младена, как бы в противовес этим мыслям, в его воображении всплыл образ Лиляны. Вот уж с ней просто немыслимо работать вместе. Она совершенно не интересовалась его делом, с ней невозможно было серьезно разговаривать или спорить о чем-нибудь важном. Так-то это так, но до чего же она обаятельна! Как ему хочется снова побыть с ней рядом!

— Значит, вы уже сегодня примете свою смену, — продолжал тем временем начальник Младена. — Жаль, что вы не приехали на день раньше. Вчера как раз проводили совещание со сменными инженерами. Беда у нас — рабочие никак не хотят оставаться на стройке. Поработает человек недельку-другую — вещички собрал, и поминай как звали. Видите сами: не клеится дело, отстаем. Больше года только и спорят: и какой высоты будет плотина, и в каком направлении пойдут оросительные каналы, и еще о тысяче всяких вещей. А мы тем временем вообще не знаем, продолжать работу или нет, а то, может, придется все потом переделывать…

Склонившись над чертежами и графиками, начальник сектора объяснял Младену его непосредственные задачи, говорил о трудностях, с которыми придется столкнуться, пока нет достаточного количества механизмов.

— Нам тут без машин копаться — все равно, что рыть колодец иглой, — заметил Младен.

— Вот именно! И с водой у нас тоже плохо. Один ваш сотрудник из Гидропроекта предложил брать питьевую воду из реки. А ее оказалось недостаточно. К тому же летом наносы забивает песком, а в половодье до них и не добраться. И как только все это принял инженер Тошков? Впрочем, он до сих пор, кажется, здесь не был.

Дверь, не переставая, скрипела. Рабочие приходили за распоряжениями, требовали материалов, кое-кто брал расчет. Молодой шахтер, остановившийся у стола, нервно теребил кепку. Он уже не в первый раз высказывал свое недовольство: сверла плохие, то и дело ломаются, а в мастерской не берутся их чинить.

— Ты уж, Спас, сам договаривайся с техноруком туннеля, — начальник сектора, видимо, хотел избежать ответственности. — Я ему говорил, а он отвечает, что не одни вы у него, и других заказов полно, а ваши сверла только на свалку годятся.

— И вовсе не на свалку! — горячо заговорил Спас. — Правда, грош им цена, но раз нет других, и этими можно работать. А в мастерской просто не хотят с ними возиться, норовят полегче взять работенку, чтобы было в чем отчитаться. Не заинтересованы в том, что вещь еще можно исправить и пользоваться ею. Вот и Иван то же говорит…

Младен присел за соседний стол, чтобы познакомиться с документацией. Перебирая бумаги, он искоса наблюдал за начальником сектора, присматривался к нему.

Видимо, это был внимательный, добросовестный, но крайне нерешительный человек. Необходимость все время принимать самостоятельные решения по-настоящему мучила его. Поэтому обо всем, вплоть до мелочей, он советовался с главным инженером, звонил даже в Софию. Разговаривая по телефону, напряженно слушал, глубокомысленно морщил лоб. Вот и сейчас, когда в комнату вошел старый крестьянин в обмотках, начальник недовольно дул в трубку, вызывал телефонную станцию. Увидев, что старик почтительно снял шапку и неуверенно направляется к его столу, он с досадой махнул рукой, отсылая крестьянина к Младену.

Осанка, удивительно маленький рост, черные шнуры на светлых чулках, которые стягивали внизу шаровары, крошечные удивленные глазки, утонувшие в мохнатых густых бровях, белый кожух, делавший старика похожим на деда-мороза, — во всем этом было что-то старомодное и симпатичное. Младен развеселился:

— Тебе что, дедуся?

— Имя мое Гьоне Спренчов Вейов. Но все меня зовут дедушка Гьоне. Третий день мне идет зарплата, а я еще не знаю, что делать. Сказали мне: «Будешь поддерживать шоссе в порядке», а ничего не объяснили. Стою на шоссе, гляжу на него, когда камень какой отброшу. Хлопцы мимо идут — смеются: «Вот так строитель…» Стар я, что и говорить, но работать еще могу, пригожусь молодым. Им же польза.

— Ну, нашел из-за чего расстраиваться.

— Нет, не говори. Если человек меня уважает, то и я его уважаю, а не уважает — и я не уважаю. Старуха моя меня пилила: «И чего ты пойдешь им помогать? Затопят ведь они наше село». — «Погоди, — отвечаю. — Пока меня ноги носят, пойду погляжу, что это за чудо будет — плотина. В селе нет мне работы, а тут и государству помогу, да и нам с тобой кое-что заработаю. А с государством нам нечего тягаться. Решили строить — так что с нами, что без нас, все одно построят».

— Построить-то построят, да вот конца что-то не видно. — Младену хотелось испытать старика.

— Лиха беда начало. А начал дело — тут уж и конец близко.

Лицо старика казалось удивленным, но говорил он твердо, спокойно.

— Так, так. Ну, не беспокойся, дедушка, уладим твое дело. Завтра утром распоряжусь насчет инструментов и всего остального.

— Вот и хорошо. Больше мне ничего и не требуется. К кому из господ инженеров мне завтра обратиться?

При словах «господ инженеров» старик приосанился, встал по стойке «смирно». Потом надел свою плоскую шапку и степенно распрощался.

Вечером Младен возвращался к себе по освещенной площадке перед главной конторой строительства. Через окно магазина он увидел очередь, вытянувшуюся вдоль прилавка. Младен вошел в магазин. Большинство покупателей были рабочие. Они покупали брынзу, халву и колбасу — немного, только чтобы хватило на ужин. Стояли тут и женщины с большими хозяйственными сумками и несколько крестьян.

В очереди негромко разговаривали. Голоса показались Младену знакомыми, он прислушался.

— Нечего удивляться. Привези свою жену — дадим вам квартиру в новом доме.

— Мне-то что. Да не знаю, как жена решит. Привыкла она к селу-то.

— И тут привыкнет. Хуже ей здесь не будет…

Зарев узнал Ивана Ушева и хотел с ним заговорить, но в этот момент молодой человек в темно-вишневой кепке, который стоял поодаль и только что равнодушно скользнул по Младену взглядом, вдруг изумленно воскликнул:

— Да никак это ты! Какими судьбами?

— Мирко? А тебя каким ветром занесло? Я слышал, ты где-то в провинции.

— А тут, что же — столица? — засмеялся Мирко Савов. — Ты что покупаешь? Не бери ничего. Пойдем к нам поужинаем. Ведь мы все тут: и Светла, и Мартинчо. Ты его не узнаешь, ему уже три года. До чего же здорово, Младен, что мы опять вместе! Ну, рассказывай, как там все наши.

Младен наскоро пересказывал новости, а сам вглядывался в старого друга незабываемых студенческих лет. Симпатичное открытое лицо, задушевный голос, веселый блеск глаз — Мирко все тот же. И все так же чуть-чуть хромает, особенно когда идет быстро, как сейчас. Торопится, хочет поскорее обрадовать Светлу…

— Здесь у нас кухня, — глаза Мирко сияли гордостью, словно он привел друга в сказочный дворец. — А это вот вроде как бы гостиная…

Комната и вправду была очень уютна. Застлана полосатыми половиками. У стены — тахта, покрытая красным пушистым ковром.

— Есть и отдельная спальня, — Мирко приоткрыл дверь. — Иди скорей сюда, Светла. Ни за что не угадаешь, кого я привел.

На пороге показалась стройная темноволосая женщина с ребенком на руках. Вот оно какое это строительство, где все казалось ему холодным, суровым и неприветливым! Младен подхватил мальчугана, посадил его на плечи и закружился по комнате.

— Еще, еще! — в восторге кричал Мартинчо, уцепившись за длинные волнистые волосы Младена.

— Знаешь, Мирко, если я останусь здесь, то прежде всего благодаря тебе, всем вам троим, — сказал Младен, когда Светла пошла укладывать сынишку.

— А-а, не обращай ты внимания на нытиков, на этих старцев если не годами, так сердцем. Они скоро отсюда уберутся. Заместитель — человек понимающий, но уж очень нерешительный, да и бюрократ к тому же. А большинство при умелом руководстве будут полезны. Вот и ты приехал. Молодые укрепляют коллектив. Построим, Младен, обязательно построим! Не смотри, что сейчас такой хаос. Скоро все начнет налаживаться. Через десять дней вступит в действие кабель-кран. Нужны буры и еще три башенных крана.

В комнату вернулась Светла, подсела к мужу, пригладила его непокорные вихры. Младен почувствовал вдруг какую-то неловкость. Мысли снова возвратились к Лиляне. Мирко женился еще студентом, и сейчас они здесь вдвоем, вернее втроем, — счастливые! Светла никогда не унывает, всюду она вносит радость. Ей и шалаш покажется дворцом, если Мирко рядом. А Лиляна? Может быть, увидев такую квартиру, и она передумает? Ведь он даже не пробовал ее убеждать, не попытался рассказать ей о водохранилище. Как только удастся вырваться в Софию, он уговорит Лиляну. Может быть, если она хоть разок приедет сюда, и ее захватит этот размах, покорит величие строительства?

А Мирко все рассказывал о недостатках, ошибках, трудностях. Светла перебила его:

— Может, хватит, Мирко? И ведь всегда одно и то же, Младен. Если его не остановить, сам никогда не кончит. Ни говорить, ни думать ни о чем ином не может. Одно строительство на уме. А кто его спрашивает и что от него зависит? Представь себе, назначили его помощником инженера на испытательной станции. Спокойная работа — так нет, не хочет. Требует перевести на само строительство. А знаешь, у него уже несколько рационализаторских предложений. Последнее вместе с Иваном.

— Какой Иван? Ушев?

— А ты откуда его знаешь? Замечательный парень. Они вдвоем придумали станок для сгибания арматуры. До сих пор вручную делали четыре в час, а теперь будут делать, кажется, вчетверо больше. Сколько точно, Мирко?

Вместо ответа Мирко засмеялся.

— А сейчас кто говорит о строительстве? Я или ты? Не удивляйся, друг, Светла одна из самых горячих энтузиасток.

— Нет, мы и вправду сразу же надоедим ему. Рассказывай ты, Младен. Как, не женился еще? В кого ты влюблен? Я думала, вы все влюблены в Ольгу, даже ревновала Мирко.

Теперь уже Младен перевел разговор на дела строительства.

7

Траян был не в духе: собрался бриться, а мыльного порошка нет — опять жена забыла купить. Дора, всегда готовая угодить мужу, тут же сбегала в магазин и молча подала ему тюбик вместе с газетой. От этого дориного молчания Траяну стало неловко. Положив бритву на стол, он развернул газету.

Обычно он читал газеты по вечерам. К чему торопиться узнать последние новости? Что хорошего можно от них ожидать? И сейчас Евтимов развернул газету без любопытства, рассеянно пробежал заголовки. Но вот что-то привлекло его внимание — он погрузился в чтение.

Это была большая статья о водохранилище. Несколько месяцев назад было опубликовано постановление о его строительстве, а сегодня сообщались подробные сведения о нем.

Дора входила и выходила из комнаты, а Траян все читал вслух, особенно выделяя некоторые абзацы.

— Ты слышишь, Дора? Да постой же, что ты все ходишь!.. Необыкновенно красивая река пробивается среди камней, причудливо извиваясь… Гидрологи утверждают… Два года назад инженеры начали изыскания… смелая идея… Возмутительно! Два года назад! А моя статья в тридцатом году? Тогда это не было «смелой идеей»? Меня назвали чудаком. Четыре года назад я вновь представил проект — ответили, что эта река не является «энергетическим объектом». А два года спустя начали изучать эту же самую реку. Сегодня это уже «смелая идея», «интересный проект». И представь себе, инженер Тошков, этот заносчивый тип, заявляет, что «его отдел под его руководством начал изучение объекта»!

— Как Тошков?! Да он несколько месяцев назад говорил, что вообще не верит в подобные стройки.

Траян отшвырнул газету и ушел в ванную. Но только он намылил лицо — жена позвала его.

— Там какой-то крестьянин тебя спрашивает. Когда-то привозил нам картошку. Я не помню его. Говорит, что ты его хорошо знаешь. Опять предлагает картошку.

— Ну а я тут при чем? Нужна картошка — так возьми.

— Он хочет побеседовать с тобой. Говорит, что когда-то работал на строительстве гидроузла. Там же, где ты. Да и картошка у него, наверно, хорошая, раз он из Верхних Ключей.

Траян едва не порезался.

— Из Верхних Ключей? Пусть подождет, я сейчас.

Когда Траян вошел в кухню, крестьянин сидел, приткнувшись на кончике стула, и отвечал на расспросы Доры. Увидев Траяна, он тотчас встал, снял кепку. Его черные хитрые глазки засветились.

— Узнаёшь ли меня, товарищ инженер? Десять лет прошло, как работали мы с тобой на большой стройке. Кончить тогда так и не пришлось. Как будто теперь кончают. Я по бетону работал. Ты меня все похлопывал по плечу и приговаривал: «Из тебя, Вуто, выйдет бетонщик».

— Так это ты, Вуто!

— Смотри-ка, узнал! Все тот же. — Вуто засмеялся, обернулся к Доре. — Ладили мы с ним.

— Ты что, — прервал его Траян, — картошку привез? Мы возьмем. Об этом ты с женой договаривайся. А я хочу тебя порасспросить о вашем селе.

— Да я затем и пришел, не из-за одной картошки. Не знаю я в Софии никого из новых. Из прежних-то я многих знал. Да вот как раз вспомнил про тебя. Дай, думаю, зайду, посоветуюсь. Да не знаю, — Вуто вопросительно посмотрел на Траяна, — может, и ты из новых?

— Каких новых?

— Да тех, кто теперь у власти. Хочу я спросить тебя о нашем водохранилище. Его нет пока, но уже что-то копают и вроде не на шутку взялись. Говорят — построят.

— Не знаю. Я не из новых, — мрачно ответил Евтимов.

— Так. Но ведь и ты по этой части? Не можешь ты не знать. Посоветуй: что делать с переселением? Стоит ли покупать землю в другом месте? В селе отбою нет от всяких дельцов с портфелями. Да и на стройку все едут люди. Нужны там рабочие руки. Наша молодежь, да и кое-кто постарше все громче поговаривают: «К нам в село работа сама идет. Зачем отдавать чужим наши денежки?»

Вуто оглянулся и заговорил тише:

— Вот я и считаю: если никто из нашего села не станет работать, стройка-то задержится.

— Ну, почему же задержится? Все равно построят.

— Кто его знает. Случись что — и отложат. Сколько раз до сих пор начинать начинали, а до конца не доводили. Есть у нас в селе один знающий человек, Николой звать. Так он говорит: все, мол, перевернется. Ну, мы и выжидаем. Ты что на это скажешь?

Что мог сказать Траян? Поносить строительство, раз он в нем не участвует? В конце концов разве так уж важно, кто строит?

— Не обманывайте себя. И с вами и без вас водохранилище все равно построят. Почитай-ка вот, — Евтимов раскрыл газету. — Строительство объявляется национальным объектом. Понимаешь, что это значит? Деньги будут отпускать, помощь окажут. Со всей Болгарии приедут строители, со всей страны повезут материалы. Водохранилище будет полезно всему народу.

— А нам-то какая польза? С нами что будет?

— А Как что будет? Переселитесь, на новом месте отстроитесь. Ничего страшного. Сейчас-то что у вас хорошего? Бывал я в вашем селе, видел. Живете, как ваши деды жили.

— Господи, да как же так, как же так, милый?

Вуто совсем растерялся. Лукавый огонек в его глазах потух, хитрое выражение исчезло, но неожиданно лицо крестьянина снова осветилось надеждой.

— А почему бы не построить немного поодаль или плотину не сделать пониже? Тогда и нас не затронет и мы попользуемся.

— Нельзя. Тут самое подходящее место. И в моем проекте было указано именно оно.

— Значит, это ты все придумал? Тогда почему же не ты строишь?

Траян ничего не ответил. Старая обида снова обожгла его. Вот даже простой, неграмотный крестьянин видит, как пренебрегли им. Но не все ли равно, кто строит? Важно, что строят и на том самом месте, которое он выбрал. Только хорошо ли они все обдумали? Правильны ли их расчеты? Все ли взвесили? Ведь он, прежде чем составить проект, изучал эту реку несколько лет.

Вуто давно ушел. Траян оставил газету в кухне и больше не вспоминал о ней. Сейчас его занимала новая идея — вот уже несколько недель он делал расчеты турбинно-экскаваторного ковша для рытья колодцев в песчаной почве. Работа увлекала его и поглощала все силы. Поэтому, когда ему позвонили из Гидропроекта, он не почувствовал особого волнения. Не то что раньше, когда он каждый день с трепетом ждал этого звонка. Зачем его вызывают? Главные руководители давно назначены. А может быть, хотят проконсультироваться насчет высоты плотины и возможного засорения водохранилища? Ольга, помнится, что-то говорила об этом, когда приходила в последний раз.

Что ж, он пойдет.

8

У стола начальника сектора стояла девушка. Опустив голову, она теребила полу своей грубошерстной старенькой кофточки домашней вязки. Одна нитка выдернулась, девушка смутилась и стала поспешно наматывать ее на палец.

Начальник сектора был встревожен. Главный инженер сделал ему сейчас сразу три замечания: что дробилка плохо работает, что медленно идет бетонирование первого участка, что вчера в туннеле за три смены проходка ствола не двинулась с места. Нервно постукивая по раскрытому чертежу и не глядя на девушку, он сердито спросил:

— Чего тебе? Тут для девушек работы нет.

— Меня отец… — неуверенно начала было та, но инженер оборвал:

— Что отец? Он тебя прислал? В селе для тебя дела не нашлось? Только время отнимают, — повернулся он к Младену. — Как тут организуешь работу, когда каждый день являются такие вот желторотые птенцы? Иди отсюда, девушка, нечего ждать.

Девушка еще ниже опустила голову и вышла. Младен вертел ручку телефона, вызывая начальника отдела снабжения Сиджимкова. В трубке послышался сердитый голос телефонистки:

— Не отвечают, товарищ, разве не ясно? Наверно, нет никого в отделе. Недавно главный инженер тоже им не дозвонился.

Младен в раздражении повернулся к начальнику.

— Что ты стонешь? Сам выгоняешь тех, кто хочет работать, а потом жалуешься, когда рабочие увольняются.

Инженер тоже вскипел:

— Ишь, не успел приехать, уже командовать вздумал. Сядешь когда-нибудь на мое место — тогда и решай все, как тебе заблагорассудится. А я здесь временно. Завтра приезжает инженер Тошков.

— Тошков? — Младен опешил.

— Да. Он назначен заведовать двумя секторами: плотиной и входом в туннель. А меня понижают: буду сменным на плотине.

— Наш надутый и заносчивый Тошков из Гидропроекта? Поздравляю! Надо бы хуже, да некуда. И Сиджимков этот тоже совершенно невозможен. Никогда не застанешь его на месте. А он мне сейчас до зарезу нужен.

Младен вышел из конторы. Девушка стояла у входной двери. Увидев молодого инженера, свидетеля ее неудавшегося разговора с начальником, она смутилась еще сильнее и снова принялась наматывать нитку на палец.

— Ты что, решила совсем распустить свою кофточку? Не стоит, по-моему, этого делать. Становится холодновато, кофточка еще пригодится, — пошутил Младен.

Девушка подняла голову, и на него глянули синие, полные слез глаза. Ребяческое выражение свежего круглого личика как-то не вязалось с плотной фигурой девушки.

— Отец твой где работает?

— Тут, на стройке. На дробилке, — девушка вытерла глаза рукавом. — Говорит, и для меня найдется дело. А я трудной работы не боюсь. В селе на раскопках работала — на кургане.

— Ну что ж, хорошо. Раз хочешь — устроим. Ударницей станешь. Кто твой отец?

— Петрун, — обрадованно ответила девушка. — А меня зовут Божурка Петрунова. Отец вас знает.

— Петрун? Он что ж… — Младен не договорил. Когда он спрашивал, почему дробилка опять остановилась, Петрун щурил маленькие глазки и с нескрываемым удовольствием отвечал: «Хитрое дело. Не поймешь ничего. Вон Иван целый день в ее нутре возится…» Колючий мужик этот Петрун.

— Ладно, Божурка Петрунова, не робей. Все будет в порядке! — И кивнув девушке на прощанье, Младен быстро двинулся к главной конторе, где надеялся поймать Сиджимкова.

Но уже через несколько шагов Младен остановился. У столба собралась группа парней, с любопытством глядевших, как электромонтеры натягивают провода.

— Вы чем тут занимаетесь? — спросил Зарев.

— Да вот, провод оборвался, — буркнул монтер, разматывая огромный металлический моток.

— Я не тебя спрашиваю. Вы, ребята, где работаете?

— На транспортере. Лента вышла из строя.

— Ну что ж, раз испортилась, надо исправить.

— Исправишь, не исправишь — один черт, — дерзко проговорил кто-то из парней. — Толку нет в этом! Все равно один песок подаем. Щебня-то нет: камнедробилка опять не работает.

— Как так? — удивился Младен. — Вчера ведь только починили!

— Так то вчера. А сегодня опять стоит.

Младен совсем расстроился. От этих неполадок лихорадит все строительство. Он целое утро искал Сиджимкова, чтобы достать цемент, а сейчас сказывается — и щебенки нет. Бетонный завод, сердце стройки, перестанет работать, остановятся тяжелые ковши, бетонщики опять вынуждены будут устроить перекур, дело замрет.

А разве сам он не виноват, что все так складывается? Вот уже три месяца он здесь. А что сделал? Видит непорядки, возмущается, но перед одним Мирко. А подойдет суббота — только и думает, как бы поскорее уехать, как бы не рассердить Лиляну. Однажды не смог выбраться в Софию — задержала работа. Лиляна на следующий же день по телефону сказала, что он испортил ей вечер. Знала бы, что он не приедет, могла бы провести время веселее в другой компании. Что ж, она права. Даже наедине с ней он все время говорит о стройке, словно не замечая, как кривятся в досадливой гримаске ее вызывающе накрашенные губы…

На площади Младен издали увидел развевающийся новый плащ Сиджимкова с меховым воротником, ускорил шаги, догнал снабженца.

— Где вы пропадаете? Никак не мог вам дозвониться.

— Целое утро бегал по делам. Наконец-то все уладилось, — Сиджимков в удовлетворением потер руки.

— Уладилось? — обрадовался Младен. — Хорошо, что я вас встретил. А то телефон только бурчит, никто у вас не отвечает.

— Да меня там сегодня и не было. Едва сумел их убедить. Какие доводы я приводил, какое расточал красноречие! Но важно, что все устроилось.

— Когда можно получать?

— Да хоть сейчас. За мной остается та комната. Вам дадут другую, в новом большом доме. Там и девушки живут.

Младен едва сдержался, чтобы не схватить его за меховой воротник. Он ожидал получить по крайней мере два грузовика с цементом, а этот мерзавец тем временем устраивал свои делишки.

— Очень рад, — сквозь зубы процедил Младен. — Наконец-то вы от меня избавитесь. А то был у вас как бельмо в глазу.

— Напротив, дорогой! Вы мне очень нравитесь. И прекрасному полу, я замечаю, нравитесь! Есть тут одна красотка, тихая такая с виду, скромная, — все на вас заглядывается. Хе-хе-хе. Надо как-нибудь устроить вечеринку с девочками из управления. Некоторые — ничего, подходящие. Знаете, если решилась девушка приехать на стройку, то уж она — не хочу их обижать, но все-таки, мягко выражаясь, не очень строгих правил. Теперь лучше нам обоим. Вы холостяк, и у меня семья далеко. Я в этих делах понимаю.

— Но я-то не понимаю ваших дел! — вспыхнул Младен. — Девушки не строгих правил везде есть. Вы мне лучше о цементе скажите! Нужно было достать еще сегодня утром. Из-за вашей халатности стоит вся работа.

— Не беспокойтесь, полу́чите, — ответил Сиджимков. — Сейчас я иду на склад. Надо хоть немного обставить комнату. Наконец-то привезли вешалки и стулья. И этажерки есть. Надо вовремя ухватить, а то все растащат. Хотите — пойдемте со мной. И спецовку вам выдадут. Зачем портить свой костюм, когда можно получить казенный? Ну, конечно, иногда хочется и получше одеться, — Сиджимков погладил рукав своего плаща, — но для работы это слишком шикарно. Хочу даже поменять свои одеяла. Кладовщику ведь безразлично, что ему возвращать, только бы в отчете значилось одеяло. А вчера привезли такие новенькие, пушистые, просто прелесть. Вы не хотите получить? Это очень просто. Только мигните кладовщику, а лучше — пригласите его на рюмочку.

— Хватит! — крикнул Зарев. — Меня не интересуют ваши махинации с кладовщиком. Мне нужен цемент. И он должен быть сегодня же.

Младен резко повернулся и пошел в свою контору. От болтовни Сиджимкова стало противно на душе. Только и думает, мерзавец, о собственных удобствах. Но не в одном этом дело. Куда девался цемент? На складе его уже нет. Не отправил ли его Сиджимков кому-нибудь на сторону? Надо повидать парторга. Он только приехал и еще не успел познакомиться со стройкой. Но Младен поговорит с ним обо всем. И прежде всего — о Сиджимкове.

Девушка, легкая и стремительная, как птица, догнала молодого инженера.

— Товарищ Зарев, вы думаете обо мне?

— Конечно, Таня, — улыбнулся Младен, — всегда, когда тебя вижу.

— Нет, кроме шуток. Администрация согласна: с первого меня отпустят.

— Правда? Башенный кран уже смонтировали.

— Знаю. Следила за каждым винтиком. И сейчас я оттуда. Скажите, ну почему ко мне с таким недоверием относятся? Я же окончила курсы. И не хуже других.

— Справишься ли ты? У нас ведь еще не было женщин-крановщиков.

— А теперь будут, — стояла на своем девушка. — Когда-то я мечтала стать киноактрисой. Но то все пустое. А теперь ни за что не отступлю — обязательно буду крановщицей. Товарищ Зарев, ведь вы по себе знаете, какое это счастье — работать на самом строительстве. Когда я сюда приехала, мне было совсем безразлично, что делать. Лишь бы заработать на жизнь и быть подальше от Софии. Но как только я спустилась к котловану и представила себе все строительство, то потеряла покой. Быть в двух шагах от стройки и сидеть в канцелярии! Там внизу я буду переносить краном бетон, бревна, арматуру, укладывать камень к камню… Ой, да я опоздала на репетицию.

Девушка стремительно исчезла вдали. Эх, если б все так хотели работать! Может, так и будет, когда наладится дело.

Младен подошел к новому, не оштукатуренному еще снаружи дому, постучался и приоткрыл дверь, на которой была прикреплена написанная наспех табличка: «Секретарь парткома».

В комнате за столом сидел моложавый русый человек. Его глаза приветливо улыбались. Он приподнялся и жестом пригласил Младена сесть. Младен окинул взглядом комнату, словно разыскивая кого-то.

— Мне нужен товарищ Божинов.

— Это я. Прошу вас, присаживайтесь.

Младен опустился на стул. Парторг такого большого, важного строительства рисовался ему совсем другим — коренастым, сосредоточенным, может быть, даже суровым и главное — пожилым.

У стола стоял высокий человек в ушанке и говорил по телефону. Вот он повернулся к парторгу.

— Это вас, товарищ Божинов. Меня по ошибке вызвали.

Парторг взял трубку.

— Что? Какой фильм? О какой девушке вы говорите? Режиссер? Нет, мы не просили режиссера. А, «Ревизор». С Таней вы договорились? Да, конечно, конечно, с удовольствием посмотрим этот фильм.

Мужчина в ушанке, не дожидаясь конца разговора, попросил:

— Потребуйте от завхоза, чтобы он наконец разобрался, что там с трансформаторами. Мне он откажет, а вам — нет.

Божинов заговорил мягким голосом:

— Подожди, еще не все… давай уточним с трансформаторами… Как?.. Считать дело улаженным? Ну, то-то… Сегодня вечером я соберу арматурщиков. Надо с ними поговорить: подали заявления об увольнении… Значит, сейчас же высылаем машину за трансформатором. Скажешь Христо, чтоб на обратном пути заехал взять картину «Ревизор».

Божинов положил трубку и отрывисто сказал:

— Беги, скажи людям. Извините, — обернулся он к инженеру.

Младен беспокойно ерзал на стуле. Сомневался, поможет ли ему этот доброжелательный человек, не знал, с чего начать. Парторг опередил его:

— Инженер Зарев, не так ли?.. Я как раз хотел встретиться с вами. Вот — в блокноте вы на первой странице записаны. Хочу с вами посоветоваться как с партийцем. Я здесь, как вы знаете, совсем недавно, еще всего не успел увидеть и узнать. Но первое мое впечатление: не клеится работа, нет увлеченности, горения. Производственные вопросы, выполнение плана, вопросы быта не поставлены во главу угла. Надо прежде всего подтянуть людей, увлечь, заинтересовать…

Младен утвердительно кивал: это были его собственные мысли.

— Да, именно так — многие приходят только «посмотреть», и за ними не видны те, кто по-настоящему хочет работать. С людьми трудно — принимают всех без разбора. Этим-то и пользуются всякие «скептики», сеют недоверие к стройке. И никто по сути дела не интересуется строителями, тем, чтобы дать им подходящую работу, создать сносные условия. Смешно сказать, но тут есть люди, для которых само слово «водохранилище» непонятно. Копают, но совершенно не интересуются тем, что же они здесь в конце концов строят. Для таких — да и не только для них — на площади надо бы повесить большую карту: пусть каждый видит, что будет на этом пустыре, среди голых скал и оползней.

Младен схватил со стола клочок бумаги и начал набрасывать, как должна выглядеть эта карта и где ее лучше всего поместить.

— Да, вы правы, — Божинов тепло посмотрел на юношу. — Ну а еще что вы бы предложили сделать?

— По-моему, надо решительно избавиться от всех тех, кто не верит в стройку и тем самым мешает ей.

— Вот в этом никак не могу с вами согласиться, — возразил парторг. — Отстранить всех, кто еще не привязался к строительству, значит совсем расстроить и без того не налаженную работу. Лучше попробовать убедить, завоевать людей, вдохнуть энтузиазм. От тех, кто мешает, мы, конечно, избавимся, а пока надо сплотить коммунистов. Они должны показать пример. Соберем коммунистов — каждому дадим задание.

— Этого мало.

— Верно. Нельзя только требовать — надо и давать. Есть люди, для которых лучший довод — удовлетворение их личных интересов. Нужно будет сделать так, чтобы они почувствовали прежде всего материальную заинтересованность. Ничего, потом они постепенно поймут, что их стремления совпадают с общественными.

— Хочу быть с вами вполне откровенным, товарищ Божинов, — Младена покорял этот мягкий голос и доброжелательный взгляд. — Объект трудный, организация плохая, я иногда совсем теряюсь и думаю: справлюсь ли?

Парторг пристально посмотрел на молодого инженера. В его взгляде были и удивление, и возмущение, и упрек. Взгляд смутил Младена больше, чем слова Божинова.

— Для коммуниста нет невозможного. Надо суметь раскрыть способности каждого. Характер формируется в борьбе. Сейчас передний край здесь.

Простившись с парторгом, Младен начал подумывать, не напрасно ли он доверился, ему, рассказал о своих колебаниях. Божинов располагал к себе. Но справится ли он? То ли он излишне тактичен, то ли безволен и из-за этого откладывает окончательное решение вопросов. А чего еще ждать? Уж сколько времени прошло, как началось строительство, а они все чего-то ждут.

И что может сделать он, Младен? Как вдохнуть энтузиазм в других, когда сам он тоскует о Софии? Начинается день — он увлекается работой, но по вечерам, когда остается один в неприветливой комнате, перед ним встают шумные софийские улицы, пестрые афиши, звон трамваев. Ему не хватает воздуха Софии, суеты большого города. Не хватает ему Лиляны.

Младен знал, что она может позвонить, назначить свидание и в последнюю минуту отменить его, пойти куда-нибудь с ним и вдруг оставить его ради каких-то своих знакомых. Она то отталкивает, то привлекает его своими капризами и взбалмошными выходками. Сколько раз он давал себе слово не встречаться с ней и снова искал ее!.. Лиляна никогда не согласится жить здесь и никогда не станет ждать его возвращения. Ему нужно вернуться в Софию или оставить надежду добиться ее.

Временами ему казалось, что там, в отделе Гидропроекта, он яснее видел очертания строительных лесов и блоков, ажурную сетку стрел мощных кранов. С каким восторгом рисовал он прежде грандиозные планы, а теперь, когда попал сюда, где осуществляются эти планы, он как будто перестал ощущать величие и размах строительства, чувствовать порыв тысяч людей к новой жизни. Он уже не видит вершины, до которой хотел добраться. Нет, он остался где-то у подножья, утонул в тумане будней, в мелочных дрязгах и интригах, трудности лишь краем коснулись его, а он на первом же крутом подъеме готов сбросить с плеч рюкзак. За строительными лесами он потерял перспективу, занялся какими-то маленькими винтиками. И сам он не двигатель, а только маленький винтик огромной стройки.

9

Петрун расположился на отдых в кустарнике у дороги, которая вела от площади к плотине. По дороге непрерывно двигались грузовики с цементом, телеги с бревнами и досками; проходили рабочие в телогрейках — одни не спеша возвращались домой, закончив работу, другие шли им на смену.

Петрун беседовал с двумя землекопами — своими односельчанами и время от времени помешивал деревянной ложкой в закопченном котелке, подвешенном над костром.

— Уж очень ты быстрый, Петрун, — сказал крестьянин постарше, — не даешь фасоли свариться.

— Готова она, — ответил Петрун, с удовольствием разжевывая бобы. — Видели ведь, когда я поставил? Почти полтора часа будет. Берите хлеб, закусим. — Он развязал узелок, достал краюху хлеба.

— И в этом году надо бы посадить, а то уж кончается.

— Да разве одна фасоль? — вздохнул Георги, утирая рукой длинные усы; он предвкушал вкусный обед, еще не опустив ложку в котелок. — А картошка? Где ты найдешь такую картошку, как у нас?

— И не говори. А когда еще была такая трава, как в нынешнем году?

— Эх, жалость — все затопит!..

— Еще столько времени до покоса, а какая трава стоит!

— Никак я в толк не возьму, как это мы будем переселяться?

— И к воде сразу разве привыкнешь? — Стойне зачерпнул полную ложку и откусил хлеб прямо от краюхи.

— Ты, Стойне, куда-то ездил в прошлое воскресенье. Где был, что слыхал? — спросил Петрун.

Вопрос этот был сейчас у всех на уме и на устах. Стоило кому-нибудь отлучиться из села, все настораживались: что слышно, нет ли новостей, не покупает ли кто землю в другом месте?

— Ты лучше спроси, где я не был, — не сразу ответил Стойне. — Можно сказать, всю Болгарию исколесил с той поры, как прошел слух об этом проклятом переселении. Такого села, как наше, нигде нет. Так и знайте! Все что-нибудь не ладно: вода есть — леса нет, лес есть — земля неплодородная. А у нас все, что душе угодно, — и сады, и огороды, ну, все, что захочешь. Посадил я во дворе яблоньку. Три года уже обираю. И сам поешь и на продажу остается. Каждый год родятся. И какие яблоки!

Стойне не хватило слов, и он руками показал, какой величины яблоки.

Петрун молчал. Раньше, бывало, слова не даст вставить, без умолку говорит. А теперь молчит, слушает, а сам рта не раскрывает.

Случилось это нынче в обед. Он сидел на ступеньке у камнедробилки, грелся не жарком весеннем солнышке, когда прибежала Божурка и протянула ему многотиражку: «На, батя, читай!» — «Что ж, почитаем, отнесу в село, пусть дома тоже поглядят». — «Нет, ты сейчас причитай, — настаивала она. — И обязательно потом матери покажи». — И девушка ткнула пальцем в правый угол первой страницы.

Петрун взял газету, отставил от глаз подальше и стал читать:

«Я, Божурка Петрунова, решила стать телефонисткой кабель-крана. Обязуюсь выполнять дневные нормы и учиться у своих товарищей. Божурка Петрунова».

Петрун поднял глаза на дочь и опять уткнулся в страницу.

Подумать только — его Божурка! Давно ли пасла овец, такая была пугливая, а теперь вот о ней пишут в газете! Отдавая газету, Божурка сказала: «Люди меня уважают, так ты, смотри, не подводи меня». Как же он ее подведет?

Вот оттого и молчит Петрун.

Он помешал ложкой в котелке и примирительно сказал Стойне:

— На новом месте посадишь такую же яблоню.

— Посажу, как же! А для кого? Кто собирать-то будет? Пока начнет плодоносить, я помру.

— Не спеши помирать, Стойне. Ты же молодой. Еще попробуешь новых яблочек, — попытался отшутиться Петрун.

Но Георги сердито оборвал его:

— Что тут пробовать, когда и сажать негде? — Он подобрал ложкой остатки фасоли и столкнул котелок с камней, на котором тот стоял. — Вот, к примеру, если переселюсь в Софию, где я посажу? Сыновья оба работают. На одном заводе. Неплохо получают. А придет суббота, к нам в село приезжают. Полные сумки картошки, фасоли, яблок увозят. И так каждую субботу. Те деньги, что на заводе получают, и так есть куда пристроить. А теперь, когда и мы со старухой им на шею сядем, каково им придется?

Петрун ничего не мог возразить. В душе он был согласен с Георги, но в то же время начал понимать, что и строительство, вроде бы, ничего плохого не сулит. Да и не смел ничего сказать из-за Божурки.

На дороге показался незнакомец — высокий светловолосый крестьянин в шапке, слегка сдвинутой набок. По всему было видно, что он нездешний. Шел он медленно, с любопытством оглядывая незнакомые места. Заметив собеседников, он перешагнул канаву, остановился рядом.

— Вы, братцы, почему тут едите — разве нет на стройке столовой?

— Есть, как не быть, только недавно открылась. Да там подороже выходит. Когда погода хорошая, мы собираемся тут, по-простому: едим, что с собой принесем.

— Так дешевле, — подтвердил Стойне и повернулся к Петруну. — Я вот хочу подкопить немного деньжонок — купить меньшому сынишке зимнее пальто. В магазине нашем очень хорошие видел…

Незнакомец подсел к ним, протянул каждому свою могучую руку, представился. Зовут его Момчил. Он приехал из Северной Болгарии: услыхал о водохранилище и захотел своими глазами увидеть, что это такое, поработать с месяц на большом строительстве. Расспрашивал Момчил обо всем: как с жильем, с питанием, с оплатой. Если хорошо платят, может привести своих односельчан — целую бригаду.

«Ишь ты, — подумал Петрун. — Наши говорят: не надо работать, тогда не построят водохранилище, а этот вон откуда — с севера приехал и еще других хочет привести. Выходит, и без нас обойдутся…»

— Заработать кое-что можно, — говорил Момчилу Георги. — Отчего же не заработать? И мы тут за этим же. Но все зависит от того, чем заниматься. Проходчики хорошие деньги получают. И бетонщики тоже. А мы — землекопы.

— Да и я тоже землекоп, — ответил здоровяк и улыбнулся. — Что я в этом бетоне понимаю? В глаза его сроду не видал. Крестьянин, он, известно, к земле привык. Нам подавай лопату в руки.

Подходило время смены. Ложки и хлеб убрали в торбы, вместе с приезжим вышли на дорогу. Там над кюветом нагнулся дедушка Гьоне — старательно расчищал его.

Увидев односельчан, старик посторонился, давая им пройти. Рядом с Момчилом он, и без того маленький, казалось, сразу стал еще меньше. Поэтому все разом захохотали, когда Момчил споткнулся и, чтобы не упасть, ухватился за дедушку Гьоне.

— Вы только посмотрите, — бормотал дедушка Гьоне, — куда побросали сверла и молотки! Да еще щебнем присыпали! Черт ногу сломит… Каждый день вытаскиваю из канавы трубы, колеса, проволоку.

Момчил нагнулся, поднял какую-то железку, принялся ее разглядывать. Стойне, тихий и застенчивый, обрадовался случаю произвести впечатление на этого богатыря и начал ему объяснять:

— Это сверло для перфораторов, которыми работают в забое.

Крепыш смотрел изумленно: перфоратор… забой… Никогда он ничего такого раньше не слыхал. Он был любознателен от природы и обрадовался, что увидит тут много нового. Но главное все-таки — как тут платят. Только за этим он и приехал — подработать деньжонок.

Стойне повел Момчила к инженерам. Младена в конторе не было. Нашли его в котловане. Он гневно кричал на бетонщиков:

— Разве так можно лить цементный раствор! Вы что, не видите? Сантиметров десять земли насыпалось на кладку. Сказано ведь: надо тщательно очищать ее от земли, иначе непрочно получится. Сейчас же снимите верхний слой, да скорее, пока бетон не затвердел.

— А Лазо сказал, чтоб мы быстрей кончали…

Младен заговорил мягче:

— Послушайте, товарищи. Надо, чтобы вам было ясно с самого начала: эта плотина не на день строится, а на сотни лет. И нельзя допускать ни малейшей небрежности.

Младена внимательно слушали. Его любили, ему верили — держался он просто, не то что эти прежние «господа инженеры», частенько сам брал инструмент и показывал, как надо работать. Ну а если иногда и покрикивал, — что ж, дело есть дело.

Лазо молчал, насупившись. Потом лицо его понемногу прояснилось:

— Ну ладно, ребята, напортили мы тут — давайте исправлять.

Стойне ждал конца спора, чтобы поговорить с Младеном. Момчил стоял рядом и наблюдал. Из-за чего шум, он, конечно, не понимал, да к тому же никак не мог отличить инженера от бригадира — такая же телогрейка, такие же резиновые сапоги.

— Кто этот, что распоряжается? — громко спросил Момчил. Стойне смущенно пробормотал что-то.

Младен заметил их, подошел, дружески улыбаясь, подал руку Момчилу. Даже в рукопожатии чувствовалась могучая сила этого крестьянского парня. «Такой может горы своротить», — подумал Младен, отвечая на добродушный, открытый взгляд Момчила. Но когда тот заговорил об оплате, его простое лицо стало суровым. Он долго расспрашивал, какая плата самая маленькая, где разместят бригаду, полагается ли ему как бригадиру прибавка. Слышал он о соревновании и ударниках. Если он станет ударником, будут ли ему больше платить? А нормы какие? Очень ли их трудно перевыполнить?

Сначала Младен с удовольствием подробно отвечал на все вопросы, но под конец прервал парня:

— Слушай, если в вашем селе все такие, то не одну норму в день, а две и три выполните. Приводи свою бригаду…

Младен отправился на бетонный завод, и Момчил, который считал, что не все еще узнал и не обо всем договорился, двинулся следом. Они поднимались по узкой деревянной лесенке, ступеньки под ними скрипели и прогибались. Младен, не оборачиваясь, продолжал:

— Дадим вам новое общежитие. Как раз сейчас заканчивают. И печки привезли — большие, в рост человека, круглые. Такие люди, как ты, нам и требуются…

Молодой инженер хотел рассказать еще о значении строительства, но потом решил, что этого расчетливого парня такими разговорами не тронешь. Пусть приводит свою бригаду. На котловане она будет очень кстати — там дело плохо двигается. Эти люди издалека, может, приживутся здесь. А потом работа наверняка захватит их.

На бетонном заводе на Младена обрушилась целая куча неотложных дел. Он занялся ими и забыл о Момчиле. Поэтому даже удивился, услышав рядом его бас:

— Ну, так как же? С кем мне договориться?

— А, ты все еще здесь! О чем же договариваться? Все ведь уже решили.

— Это от тебя зависит? — колебался Момчил. — Уж очень ты молод с виду.

Младен широко улыбнулся. Теперь он казался еще моложе.

— Да и ты, похоже, не старше меня. Теперь, знаешь ли, молодость в почете. Мир принадлежит молодым, как говорит один чудесный старикан — дедушка Гьоне. Словом, нечего тут долго думать. Если собрался привести людей — приводи. Сегодня четверг. В понедельник утром вы должны быть здесь.

Младен говорил как будто хладнокровно, но в душе с волнением ждал, согласится ли Момчил. От всей фигуры парня веяло силой, спокойствием и упорством. Светлая кожа, русые волосы и брови походили по цвету на скалу. Да и весь он словно был частью этой твердой гранитной глыбы.

Под широким навесом повисла туча мелкой серой пыли. Цемент непрерывно высыпали из мешков, и эта туча становилась все гуще. Трещала бетономешалка. Рабочие с серыми от пыли лицами старались перекричать шум мотора.

Младен издали увидел вишневое кепи Мирко, совсем, впрочем, потерявшее тут свой цвет. Он стоял перед бетономешалкой и проверял дозировку. Мимо него по желобу равномерно текла в вагонетку жирная бетонная масса.

Мирко поздоровался с другом коротким кивком. Младен нагнулся к его уху, прокричал:

— Что тут у вас делается? Бетон неодинаковой густоты идет. Один ковш густой, другой — жидкий.

— Да все дозаторы барахлят, — ответил Мирко. — Вот видишь, опять то же самое… Скажи машинисту, чтоб остановился, — крикнул он стоящему рядом рабочему. — Эту вагонетку я бракую…

У кабины управления стояла Божурка. Ветер раздувал колоколом ее широкие брезентовые брюки, забирался под ватник. Из щек вот-вот, кажется, брызнет кровь, такие они красные. Глаза слезятся. Но не от холода.

Божурка, прижимая к себе нагрудный телефон, давала указания машинистам там наверху, в кабине кабель-крана. Желтый платок, которым девушка повязала светлые, как солома, волосы, сполз ей на плечи, но она ничего не чувствовала. Поднеся микрофон вплотную к посиневшим губам, она впилась глазами в тяжело нагруженный ковш и командовала:

— Еще, еще немного к башне… Еще ко мне… Хватит. Опускай… опускай… стой!..

Рядом стоял опытный машинист и внимательно следил за каждой ее командой. Это еще больше смущало Божурку. Только бы не сбиться! Тогда уж ей ни за что не доверят такую работу, а как она ей гордилась! Посмотрели бы теперь на нее свои, деревенские, — увидели бы, что Божурка может не только овец пасти.

— Дайте нам опытного телефониста! — сердятся бетонщики.

— Пропадет зарплата из-за этой девчонки…

Но машинист думает по-иному. Божурка не смеет и взглянуть на него. А он только приговаривает:

— Молодец, Божурка! Отлично, отлично справляешься. Самое главное — следи внимательно. Когда подаешь команду, смотри хорошенько за грузом. С завтрашнего дня спокойно могу оставить тебя одну.

Машинист оставил ее одну уже сейчас. Божурка хотела позвать его, крикнуть, что не справится, но голос перехватило от волнения.

Богатырь крестьянин, так и не отстававший от Младена ни на шаг, замер на месте. Затаив дыхание, он смотрел на угрожающе качающийся ковш и не мог оторвать глаз от него.

«Такое дело доверили девчонке, — думал он. — Ну, как оборвется эта штука, ишь раскачивается! А девчонка-то не боится — командует себе. А мы, здоровенные мужики, чего-то мудрим. Останусь тут! Приведу свою бригаду…»

10

Таня от радости летела, как на крыльях. Взбежала по лестнице, толкнула дверь и, запыхавшись, ворвалась в комнату. Но Божурки не оказалось дома — поделиться радостью было не с кем.

Когда главный инженер сказал, что она свободна и может с завтрашнего дня выполнять обязанности помощницы крановщика, в первую минуту Таня от волнения даже не поняла этого. Она стояла перед большим столом и чего-то ждала. Щеки ее пылали. И вдруг она выбежала из комнаты…

На строительство девушку привела не романтика преобразования природы. Дома угнетала ее тяжелая обстановка. К тому же она не выдержала экзаменов в институт.

Ее сослуживцы по управлению старались пореже спускаться в котлован. А Таня пошла туда в первый же день ради любопытства. И в первое же мгновение ее покорил этот простор, люди, движение. День ото дня она все больше привязывалась к строительству.

Вот и сейчас она побежала бы вниз посмотреть на махину, которой с завтрашнего дня будет управлять. Но сначала надо было разделаться с поручениями. Девушка заглянула в записную книжку. На первой странице стояло:

К собранию 20 марта:

1. Выявить малограмотных среди молодежи.

2. Поговорить с агитатором Руменом.

3. Заменить Цветану Тодорой.

4. Организовать кружок при управлении.

5. Уточнить списки кружков.

Нет, за сегодня даже и не справиться со всем этим. Надо ведь еще побывать в общежитии. Момчил и ребята, наверно, ждут ее.

Ребята!.. Таня уже заранее смущалась при мысли о Момчиле. Да и о других. О Петре с поседевшими волосами, о Тодоре, проводившем ее недоверчивым и насмешливым взглядом, и долговязом, как шест, Недко, не обратившем на нее ни малейшего внимания, когда она при первой встрече сказала, чтобы они всей бригадой ждали ее.

Таня сунула под мышку книгу в черном переплете и отправилась к Момчилу в бригаду. Она шла медленно, словно стараясь отдалить ту минуту, когда войдет к этим рабочим.

С бьющимся сердцем девушка постучалась в дверь общежития. Открыв ее, приостановилась на пороге, снова почувствовав себя совсем маленькой и ничтожной перед этим богатырем. Момчил стоял у огромной, под стать ему, плиты и мешал ложкой в глубокой кастрюле.

— Тебе чего, девочка? — спросил он, не выпуская из рук ложки.

Если она струсит, значит, ни на что вообще не годится. Сейчас она испытает свои силы. Таня набрала в легкие побольше воздуха, призвала на помощь все свое мужество и с притворным спокойствием и важностью произнесла:

— Пришла вести кружок. Ведь парторг предупредил вас. И я вчера заходила, вам напоминала. Все товарищи тут? Тогда я начну.

Таня говорила, чтобы только выиграть время и хоть немного успокоиться. Казалось, еще немного — и она расплачется.

Момчил ничего не ответил. Таня окинула взглядом комнату, надеясь хоть у кого-нибудь встретить сочувствие. Большинство кроватей пустовало. Из тех, кто был дома, некоторые приподнялись, с удивлением разглядывая девушку. У окна пожилой мужчина в очках чинил домашние туфли. Он посмотрел на Таню поверх очков и снова склонился над иглой.

Момчил тоже продолжал варить обед, будто в комнате все было по-старому. Вот он положил ложку на крышку, подошел к шкафу у дверей, достал пакет и набрал в горсть несколько стручков красного перцу. Высыпав перец в бурлящую фасоль, он снова плотно накрыл кастрюлю и только теперь взглянул на девушку.

— Какой еще кружок? Какое чтение? Ты сама видишь, сколько нас тут. Я сказал им, но почти никто не пришел. Не интересуются люди. Кто устал, а кто пошел стаканчик пропустить. Их дело.

Таня прервала его:

— Знаю, видела их. Не нашли другого времени! Ведь я вчера затем и заходила, чтобы предупредить вас.

— Может, и предупредила, да все равно некому слушать. Не для того мы тут, чтоб читать. И в селе есть кому нам почитать. А мы приехали денежки зарабатывать.

Девушка опять хотела возразить, но слова застряли в горле. Зачем настаивать? Лучше уйти. Скажет парторгу, что не может справиться, и все. Но ведь парторг говорил ей: «Знаю, трудное это дело, однако уверен, что никто лучше тебя не сможет. Ты умеешь говорить с людьми, хорошо читаешь, и упорства тебе не занимать. Если у тебя выйдет — это будет успех для всего строительства».

Маленький, коренастый рабочий в упор разглядывал Таню, почесывая за пазухой. Какой-то весельчак подал голос:

— Эй, Ганчо, что у тебя там? Вошь нашел? Так убей ее. Никто на тебя в суд за убийство не подаст, не бойся…

Девушка прижала книгу к груди, словно ища в ней опору, и сказала, стараясь говорить твердо:

— Видно, товарищ бригадир, не одну меня не слушаются, а и вас тоже. Нигде не видела я такой грязи и беспорядка, как здесь. Зайдите в соседнее общежитие — любо-дорого посмотреть. А вам дали пружинные матрацы, новые одеяла, по тумбочке каждому — и во что вы все это превратили!

В углу, на крайней у окна кровати сидел синеглазый паренек и сосредоточенно читал. Когда девушка вошла, он не оторвался от книги, но сейчас, услышав дрожащий Танин голос, перестал читать и пристально посмотрел на нее.

Киро не раз видел эту девушку на молодежных собраниях, встречал и на работе. Вечно она куда-то спешит, всегда такая веселая и озорная. И глаза у нее как у ребенка, который вдруг увидел что-то новое и хочет все узнать, все понять.

А вот теперь она была больше похожа на маленькую девочку из сказки, повстречавшую страшного великана. Пусть только посмеет бригадир ее обидеть! Но Момчил и не думал ее обижать — он просто не обращал на нее внимания. Зато решил поднять перепалку долговязый Недко, расхлябанный и неряшливый парень:

— Ты чего тут всех поучаешь? Кто хочет, пусть читает. Пожалуйста! А меня насильно не воспитаешь. Захочу выпить — пойду и выпью, захочу отдыхать — буду отдыхать. От земли не видно, а туда же — коммунистка, пришла бахвалиться…

Все промолчали. Тодор сдвинул очки, опять взглянул поверх них, не выпуская из рук туфли. По широкому лицу Момчила скользнула снисходительная усмешка. Петр, скрестив ноги, недовольно прищурился. Киро отбросил книгу, прислонился к стене и, нахмурив густые брови, крикнул:

— Не смей обижать девушку! Не хочешь слушать — не надо, никто не заставляет. Она не по своему делу пришла. Ее послали. И мы… я… может, я хочу ее слушать…

Паренек смутился и не нашелся, что дальше сказать. До сих пор он никогда ни во что не вмешивался, поэтому все сразу же повернулись к нему, и это еще больше его смутило. Один Недко продолжал лежать, вытянув ноги в шерстяных носках. Он насмешливо процедил:

— Ах, вон оно что! Значит, девчонка к тебе пришла? Ясно. А мы-то тут при чем? Скатертью дорожка — идите, любезничайте. В добрый час. Кустов везде сколько хочешь.

В поднявшейся суматохе никто сразу не мог разобрать, что произошло. Киро очутился перед кроватью Недко, который отбивался кулаками. Тодор бил туфлей то одного, то другого, пытаясь их разнять. Петр что-то быстро говорил, но его не слушали. В дверях столпились любопытные, прибежавшие из других комнат. Темноглазый Дурхан, обычно молчаливый и стеснительный, сейчас громко кричал:

— Ты девушку не обижай! И Киро оставь в покое…

Весь этот гвалт перекрыл громовой бас Момчила:

— Перестаньте сейчас же или убирайтесь вон из комнаты и из бригады! Чтоб этого больше не было! Так и знайте: девушку послали к нам, и мы ее принимаем. Кто не желает — вот дверь…

Один за другим все расселись по своим койкам. Наступила тишина.

Тане пододвинули стул, и она наконец смогла сесть. Разозленный Недко демонстративно накрылся одеялом с головой. Остальные тоже избегали смотреть на нее. Один только Киро не сводил с Тани глаз. Ласково улыбнувшись ему, она стала рассказывать содержание книги «Покоренная река».

— Я долго думала, какую нам лучше взять книгу. И выбрала эту — ведь так много общего между нашим строительством и тем, что описывается в романе… — бодро начала девушка, но очень скоро заметила, что никто, кроме Киро, ее не слушает.

— Знаете, — сказала она, смутившись, — сегодня я читать не буду. Я ведь зашла только познакомиться, узнать, сколько человек наберется. Читать будем в следующий раз. Сейчас я составлю список желающих участвовать в кружке. Но сначала…

Таня замолчала. Положила книгу на стул, прислонилась к стене.

— Сначала я прочту вам одно стихотворение.

Девушка начала медленно и тихо. Поэма Веселина Андреева о Сашке была одним из ее самых любимых произведений. Она всегда волновалась, когда перечитывала ее. И сейчас она забыла все неприятности и обиды. Голос ее становился все сильнее и громче. Это была уже не робкая, растерянная девушка, которую едва не прогнали из общежития. Нет, она пришла из другого мира, преображенная таинством искусства, магической силой слова.

Один за другим все начали подниматься, покоренные голосом девушки. Даже Недко отбросил одеяло, чтобы лучше слышать. Кто-то отворил дверь. Момчил махнул рукой, чтобы не шумели, а сам, не замечая этого, медленно и легко, едва касаясь пола, двинулся к девушке. Его широко раскрытые, увлажнившиеся глаза смотрели на Таню, но видели перед собой ту, о ком она читала, — юную героиню-партизанку:

…И только там,

где перестало биться сердце,

две капли ее жаркой крови все блестят…

Все замерли. Молчаливые, сосредоточенные, перенеслись они мыслями в то суровое время, родившее стольких героев…

Дверь снова отворилась. Подходило время обеда и второй смены. Рабочие возвращались в общежитие. Шум спугнул очарование стихов, возвратил всех к будничным заботам. Чувствуя себя неловко оттого, что эта маленькая девушка все же одержала над ними верх, так покорила каким-то стихотворением, мужчины задвигались, начали кашлять, сморкаться.

Таня тем временем раскрыла тетрадку и записала Момчила, потом участника Сентябрьского восстания Петра, Киро и Тодора. Записался и кое-кто из вновь пришедших.

— Если еще кто-нибудь надумает, в другой раз запишу остальных. Товарищ Момчил, ты, конечно, понимаешь, какую пользу может принести нам эта книга. Рассчитываю на тебя… а пока смотри — фасоль пригорит. В следующий раз, надеюсь, и меня угостите…

Девушка быстро прошла между кроватями и скрылась за дверью.

Очутившись на улице, Таня побежала, как будто за ней гнались. Пересекла дорогу. Сухие ветки и сучья захрустели под тяжелыми ботинками. Не останавливаясь, она добежала до небольшой полянки. Оглянулась, увидела, что вокруг никого нет, и заплакала в голос. Потом, успокоившись, отвела руки в стороны и глубоко вздохнула. Как она боялась! Только тот добрый синеглазый паренек у окна и поддержал ее…

11

Своенравна весна в этом краю. Вот уже два дня, как ложбину у входа в туннель словно кто-то засыпал желтыми первоцветами. Река затопила прибрежные заросли и вербы, покрывшиеся нежными, только что распустившимися листочками, которые будто любуются собой в водяном зеркале. Солнце греет совсем по-летнему. В телогрейке или ватнике уже не поработаешь. Им на смену пришли новенькие спецовки. Зелеными пятнами мелькают они на шоссе, на лесах, на мосту. Весь край кажется помолодевшим, нарядным. Но вдруг налетает пронизывающий резкий ветер, и приходится снова бежать в общежитие, чтоб набросить на себя что-нибудь потеплее, достать ушанку или платок.

…Глубоко надвинув на уши темно-синюю лыжную шапку, обернув шею широким красным шарфом, Младен все-таки ежился от холода, постукивал ногой об ногу. Неплохо бы сейчас к двум парам шерстяных носок добавить еще и газету! Кажется, и зимой он никогда так не мерз.

На этой неделе он работал в первую смену и мог уходить домой, как только раздастся гудок на обед. Но не только сегодня, а вот уже десять дней гудок для него не существует. На плотине настали решающие дни. Так что все — и землекопы, и бетонщики, и бурильщики — пришли сюда, чтобы помочь в сооружении отводного канала. Надо перекрыть реку, чтобы вода пошла в сторону по узкому бетонному ложу. Тогда в освободившемся русле заложат пятнадцатиметровую бетонную основу — зуб плотины.

А вода с каждым днем становилась все яростнее и непокорнее. Она, казалось, предчувствовала, что человек скоро помешает ее движению, и призывала снега таять быстрее, придать ей новые силы.

Уже несколько недель воздвигают отводную плотину, и несколько недель упорно сопротивляется река. То беснуется и вздымается, как дикий зверь, готовый поглотить и людей и машины, то вдруг затихает, словно затаивший злобу хищник, который подстерегает укротителя и только выжидает момента, чтобы с удвоенной яростью наброситься на него…

Сегодня главный инженер дважды спускался к котловану. Остальные инженеры тоже здесь — наблюдают, совещаются, спорят. Даже Тошков, в новой шубе, в мягкой коричневой шапке и меховых перчатках, пришел на берег. Он осторожно ступает, стараясь не запачкать боты, щурит глаза и ни с кем не разговаривает. Рабочие чаще всего обращаются к нему, принимая его за самого главного:

— Товарищ начальник, надо отложить работы. Холодно, ветер до костей пробирает. И в январе не было таких морозов. Подождать бы надо, пока потеплеет…

Тошков и сам ничего не имеет против того, чтобы подождать. Уши у него покраснели, руки совсем закоченели. Поминутно он снимает перчатку, чтобы достать из кармана платок и вытереть нос. Но не успевает он дать согласие, как Иван Ушев и Младен Зарев, эти неприятные ему люди, вмешиваются в разговор:

— Осенью тоже пытались построить отводную плотину, и три раза река сносила ее…

— Когда потеплеет, река поднимется еще больше: снега начнут таять быстрее, пойдут весенние дожди. Откладывать нельзя. Надо строить сейчас, пока держатся заморозки…

— Да, верно, март — месяц коварный, — соглашаются рабочие. — И в последний день жди от него подвоха.

— Ветреный месяц, что и говорить, совсем как женщины, — подал реплику и Тошков. Он засмеялся и огляделся по сторонам — произвела ли впечатление его острота?

Подошли Мирко и парторг, продрогшие до костей — они ведь с самого раннего утра здесь.

— Ну, Младен, что ты на это скажешь? — спросил Мирко приятеля.

— Что тут особенно говорить? Или начинать, или расходиться по домам. Стоим, мерзнем на ветру и ждем, кто кого переспорит. Как будто до сих пор мы работали только в теплые дни!

…Ветер, немного утихший, задул с новой силой. Несколько тачек, стоявших одна за другой, с грохотом опрокинулись. Туча пыли поднялась над площадкой. Дурхан, который вез тачку с песком, зажмурился и налетел на Киро.

— Ты куда? — кричал тот какому-то рабочему.

— Ухожу. Хоть ты меня привязывай — не останусь! Здоровье на дороге не валяется.

— Если сегодня не укрепим то, что построили, — десять дней работы пропадут ни за что ни про что. Все унесет.

— Надо хотя бы огонь разложить. Продрогли все…

Костры разожгли у самого берега — там, где шла работа. Люди подходили, садились на корточки, протягивали к огню озябшие руки, грелись и снова уходили таскать к реке песок и камни. С подъезжавших грузовиков и телег непрерывно сгружали сваи и щебень.

…Дурхан поднял воротник и совсем утонул в своем ватнике. Пожалуй, он здесь слишком долго, но он стеснялся попросить заменить его. Юноша тоже был убежден, что больше откладывать нельзя. Он готов и в воду влезть, если это понадобится. Но стоять вот так, баз дела, не согласен. Ему хотелось погреться, но он не решался подойти поближе, боясь потревожить кого-нибудь. У костра образовался широкий круг, и десятки рук тянулись к огню.

Заметив Киро, Дурхан подошел к нему:

— Я думаю…

— Может, и я то же самое думаю, да кто нас спрашивает.

Младен стоял рядом и молчал. Такие же разговоры он слышал утром, и вчера, и позавчера. Нелегко было что-нибудь предпринять. Пробовали и доски и глину — все напрасно.

Когда он приехал на стройку, река почти совсем пересохла. Небольшой ручеек то тут, то там едва пробивался среди песка и щебня. Тогда ничего не стоило перекрыть ее. Он даже удивлялся, откуда возьмется у этой мелкой, ленивой речки вода, чтобы наполнить озеро. Но сейчас, насытившаяся горными снегами, опьяненная ранними дождями, река стала буйной и грозной.

Несколько раз Младен убеждал Тошкова, что пора начинать перекрытие, но тот не соглашался. То говорил, что он здесь недавно и не успел ознакомиться со всеми участками, то уверял, что надо дождаться теплых дней. Потеплело как-то сразу, за несколько дней, и вода хлынула неудержимо. Теперь трудно ее остановить. Вода поднимается, ползет к берегам, становится все выше, выше. И, кажется, нет силы, которая сдержит этот вешний напор.

Младен чувствовал, что и в его душе поднимается и растет любовь к строительству, жажда деятельности и творчества. Сегодня вечером они должны перекрыть реку. Отложить сейчас — значит потерять месяцы, ждать до лета. А строительство и так отстает. Нет, он ничего не станет спрашивать. Сделает это на свой страх и риск. Ведь именно им, молодежи, доверили строительство плотины. Вот и Мирко с ними.

Щегольская шляпа Тошкова показалась опять. Руководитель сектора побывал только что наверху, немного отогрелся, выпил рюмку коньяку и сейчас шел легко и беззаботно, словно пританцовывая. Тошков совсем не думал о том, как произойдет перекрытие, но уже воображал, как он станет рассказывать об этом в субботу в Софии. Вдруг он увидел Младена. «Вечно этот молокосос торчит на моем пути!..»

— Товарищ инженер, — Младен всегда держался с Тошковым официально, — так больше не может продолжаться. Люди на ветру стоят, мерзнут тут с утра, а ничего не делается. Долго мы будем раздумывать? Пора начинать, С плотом ничего не выходит. Надо приготовить камни для перекрытия.

Тошков надменно вздернул голову. Он почувствовал себя задетым — неудачная мысль о плотах принадлежала ему. И вообще как смеет подчиненный говорить с ним так дерзко? Здесь не Гидропроект, где все работали почти на равных началах. Он и сам уже понял, что с потом ничего не получится. Но отступить перед этим задиристым мальчишкой? Ни за что!..

— Снова попробуем плот. Дайте побольше глины, побольше соломы. Принесите доски потолще.

— Нужны шпунтовые доски…

— Чего тут пробовать? Видно ведь, что с глиной и соломой не держит…

— Два раза плот перевернулся.

— Попробуем в третий, — сухо ответил Тошков.

Никто не слушал его. Люди ожесточились, каждый хотел выложить все, что накопилось на душе.

— Эх, дело нешуточное: повернуть реку! Веками текла по этому руслу. Вот я, к примеру, в сельсовет хожу всегда одной дорогой. И не заставишь меня другой улицей ходить. Может, так и дальше, да привык, ничего не попишешь.

— Кто может заставить их лезть в воду? У людей жены, дети…

Группа рабочих окружила парторга. Слова его были тверды и уверенны, как всегда:

— Товарищ Зарев, я так думаю: пусть эта смена отдохнет часа два-три и опять возвращается. А вы проверьте там, в общежитии. Кто отдохнул и согрелся, сменит других. И прежде всего идите вы, Младен и Мирко. Двенадцать часов, как вы здесь. Мирко вон еле ноги таскает. И без вас есть люди, отдохните немного…

— Не время отдыхать, товарищ Божинов. Поглядите на реку. Как живая, дышит, волнуется. Если сейчас не перекроем, снесет все.

Однако Божинов все же настоял на своем. Вместе с Мирко Младен направился к дому. Уходя, он подумал, что надо скорей возвращаться. Выпить коньяку или чаю — и назад.

В теплой, уютной кухне Младен как-то сразу обмяк. Вспомнился дом, сестренка, встречавшая его по вечерам. Она часто и жадно расспрашивала его, мечтала стать инженером, как Ольга. Сколько рассказал бы он ей теперь, и каким далеким показалось ему то время, когда они спорили в отделе с Ольгой и Весо. Что сделали бы они на его месте? Чертить и спорить — одно, а студеная, бессонная ночь на объекте — совсем другое.

Крышка чайника запрыгала, затарахтела. Младен налил себе полную кружку и сделал первый глоток с таким наслаждением, с каким никогда не пил чаю. Затем снова расслабленно опустился на лавку. Нет, будь что будет, он не двинется отсюда до утра. Тягачом не вытащишь…

Если бы Лиляна была здесь и встречала его с таким теплом и заботой, как Светла встречает Мирко!.. О более уютной комнате и мечтать нечего. Он явственно представил себе Лиляну, сидящую на красном ковре, ярком, как ее ногти. Она протягивает чашку: «Младен, выпей еще крепкого чаю…» И он берет, но не чашку, а руку, которая держит ее, такую белую, мягкую…

Чай так и остался недопитым. Дверь без стука отворилась, и в комнату вихрем ворвалась Таня.

— Товарищ Зарев! Идите скорее — ищут вас… Случилось несчастье! Плот перевернулся. А на нем люди!

Младен вскочил, схватил шапку и шарф и выбежал на улицу.

— Постой, и я иду! — крикнул Мирко, с трудом натягивая на распухшие ноги резиновые сапоги.

Младен не стал дожидаться. Он не чувствовал холода. Бегом спустился к берегу, отчаянно ругая себя. Как он мог уйти! Нашел время греться!

— Поднимайте, поднимайте! — кричал кто-то. — Парню ногу придавило.

Младен подбежал к тому месту, где перевернулся плот.

— Погодите! Ко мне, к берегу. Иначе еще больше прищемим. Еще немного… Легче, легче.

— Вытащили!

— Теперь все в порядке.

— Как мог перевернуться такой тяжелый плот? Целые глыбы были на нем!

— Ведь маленькая речушка, а какая вредная!..

— Сразу было видно, что ничего этой ночью не выйдет. Давно пора по домам идти. Ишь опять ветер задул!..

Ветер и в самом деле разыгрался не на шутку. Хлестал в лицо, щипал щеки, колол тысячами игл.

— Да, очень уж разошелся этот ветер. Нужно подождать. Наверное, он скоро утихнет.

— Ты что, рехнулся — стоять здесь в такую погоду!

— Ну, пойдем, что ли?

— Куда вы? — крикнул Младен. — Вернитесь сейчас же. Нельзя же каждую ночь отдавать на разрушение то, что мы сделали за день, и утром начинать все сначала. Не думайте, что завтра будет легче. Да, трудно. Но не сегодня, так завтра те же трудности встанут перед нами. Надо их победить. И чем скорей, тем лучше. Давайте тащите шпунты и железные балки, будем вбивать их крест-накрест.

— Да, дело не ждет, товарищи, — послышался негромкий, мягкий голос Божинова. — Главное — не разбрасываться. Остановим работу на всех остальных участках. Соберем все силы в одном месте: сдюжим, осилим реку.

— Что правда, то правда! — откликнулся кто-то. — Как говорится, чего один не сумеет, то двое шутя одолеют. Соберемся вместе, глядишь, дело веселей пойдет. Подавать надо быстро.

Снова раздался энергичный голос Младена:

— Таскайте на берег камни, да побольше. Будем кидать их на дно.

— Где Момчил? Эх, был бы он сейчас тут…

— Он к себе в село отправился за подмогой. Ведь весна — работы прибавляется.

Ветер налетел с новой силой. Но теперь его не замечали. Неужели это были те же люди? Час назад они стояли недовольные, продрогшие, сгорбившиеся, с руками, засунутыми в карманы. Но одно теплое слово, одно распоряжение, сказанное без колебаний, расшевелило этот человеческий муравейник. Откуда столько людей? Точно из-под земли появились. Какой-то внутренний огонь согрел их. Мелькнул желтый платок: Божурка ругалась с каким-то парнем, слишком медленно принявшим ее тачку. Красный шарф вспыхнул в свете прожектора.

— Таня, и ты здесь!

— А как же без меня, товарищ Божинов? Организовала вот бригаду прежних моих сослуживцев из управления. Сейчас они разгружают машину. По два камня принесут — и то польза. Эй, Киро, ты что это отдыхаешь? Берись-ка за носилки. Камни, камни давайте.

Что там камни! Киро поднимает сейчас почти целый грузовик. Ноги его скользят, он спотыкается, хотя стало не так темно: вспыхнул свет прожекторов и автомобильных фар. У реки послышался голос Младена:

— Есть ли кто в резиновых сапогах? Надо кому-нибудь встать в воду.

Младен увяз одной ногой в иле и не может пошевельнуться. Концы его шарфа развеваются, словно крылья. Но он не чувствует холода.

В отблеске света темная вода походит на широкую изгибающуюся металлическую ленту. Этот миг решает все: или совершится подвиг, или все пропадет. Борьба идет за каждую минуту, за каждую секунду. Река тоже словно ждет этого решающего мгновения: она яростно шумит, пенится. Кто решится войти в нее, вступить с ней в единоборство? Минута, другая. Младену кажется, что прошло больше часа. Молчание тяжелее холода.

Вдруг раздался тяжелый всплеск, и брызги долетели до берега — туда, где стоял Младен.

— Товарищи, — послышался со стороны реки негромкий юношеский голос, — камни все в одном месте. Вот, нащупываю их ногой. Еще немного надо — и все! Давайте большие камни. Самые большие. Идите сюда, скорее! Вода напирает, но мы ее остановим. Скорее!..

Дурхан, тихий, стеснительный паренек, красневший, как девушка, когда к нему обращался кто-нибудь из начальства, стоял сейчас в воде и уверенно распоряжался. Он был невысок, вода доходила ему до пояса, качала из стороны в сторону, казалось — вот-вот унесет.

Фары грузовиков время от времени прорезали тьму. Мерцала светлая полоска реки, вздымавшейся все выше и выше.

— Ребята, поможем Дурхану, а то река унесет его! — крикнул Мирко, который, как всегда в решительный момент, был в самом опасном месте.

Он уже вошел в воду. Послышался еще всплеск, за ним другой. Люди бросались в воду, заходили глубже. Мускулистые руки подавали им огромные камни, доски. На берегу рабочие, тяжело дыша, согнувшись под тяжестью ноши, спешили вниз. В свете фар появлялись, как на экране, фигуры мужчин, парней, девушек. Люди останавливались у воды, с беспокойством всматривались в темноту, испуганно спрашивая: «Выдержат ли?» — и снова торопились наверх за материалами. Нашлись, правда, и такие, что стояли в сторонке, ворчали:

— И что силы зря тратят? Три раза перекрывали ее — и три раза она опять все сносила.

— Я же предлагал отложить до утра. Где это видано, чтоб реку ночью перекрывали?

— Ну, что ж такого, только вот холодно.

— Холодно вам! — крикнула девушка в желтой шали, завязанной крест-накрест. — Холодно вам, бедным, — ручки сложили и стоите, языками треплете. Постыдились бы! Хоть бы по одному камню принесли. Лазар, а ты чего слоняешься? Пошли со мной. Ребята в воду влезли, а тебе лень согнуться!

— Ух ты! Глаза бы не глядели! Баба нами командует!

— Все эта Божурка! Мало того, что на погрузке, еще и здесь.

— Ты не рассуждай, лучше за носилки берись.

— Лазар, иди в воду, смени Дурхана, — крикнула Таня. — Он, бедняга, совсем окоченел.

— Давайте, давайте! — слышался слабый голос Дурхана. — Уже закрепляют.

Еще двое вошли в воду. Никто не замечал, что ночь на исходе, никто не смотрел на звезды. А они стали крупнее, словно хотели помочь своим светом.

— Дурхану нельзя больше оставаться! Тащите его!

— Дурхан, эй, Дурхан!

— Еще немного. Сейчас конец! — ответил юноша.

Но Дурхана уже вытаскивали из воды. Ноги не слушались его, скользили, подгибались. Кто-то подхватил его. Протянули ему рюмку коньяку.

— Готово, перекрыли!..

— Ура! По-нашему вышло!..

Один за другим все выходили из воды. Люди дрожали от холода, но в них зарождалась новая, незнакомая доныне гордость. Гордость за свою силу, за своих товарищей.

Младен испытывал то же чувство. Он не думал, что совершил что-то особенное. Его так захватила работа, что для него было совсем необходимо целые сутки не покидать объекта. Но героизм Дурхана, усердие девушек поразили его. В этот вечер он понял, что нет «обыкновенных» людей. В каждом кроется что-то большое, значительное. Эта ночь связала его со строительством навсегда.

Прожекторы гасли в свете пробуждающегося дня. По шоссе тянулись вереницы людей, как будто расходились с митинга или праздника. Не чувствовалось усталости, напряжения. Все говорили наперебой, радостно и возбужденно. Совершилось большое, важное! Не было знакомых и незнакомых: ночной штурм сблизил всех.

Легким шагом Таня обгоняла идущих. Вот она взбежала по откосу, догнала Младена и молча пошла с ним в ногу, не решаясь заговорить. Но сердце ее было так переполнено, что она в конце концов не удержалась:

— Как я завидую Дурхану!..

Таня была, как всегда, искренна, но Младену показалось, что, она сейчас это излишне подчеркивает, и поэтому он поддразнил ее:

— А у было думал, что ты откажешься от работы, когда увидишь, как здесь трудно.

Девушка, возбужденная и взволнованная, не поняла шутки. Она всерьез рассердилась.

— Вы меня удивили, товарищ Зарев, и, признаться, разочаровали: когда вы приехали на водохранилище, мы в первый же день встретили вас с радостью и надеждой. Думали, вот теперь новый инженер по-настоящему возьмется за дело. Молодой, способный, дело знает, не зазнается. Поймет наши беды, поможет организовать работу. А что вышло? Хотите уехать от нас, мне Тошков сказал. Это правда? Что ж, я сама недавно в управлении работала, знаю, там не то, что здесь: тихо, спокойно.

Она говорила гневно. Наверно, не раз думала об этом. К тому же сегодняшняя ночь сломала все преграды.

— Скажи, пожалуйста, — опять пошутил Младен, — а я-то думал, что как раз сегодня и я кое-что сделал для строительства. Оказывается, ничего подобного.

Таня не стала возражать, обиженная, что он говорит с ней как с ребенком, не принимает ее слова всерьез. Она заторопилась в общежитие. Скорей бы увидеть Дурхана и ребят!..

Дурхан уже был в постели, зубы его стучали, но, увидев Таню, он попытался улыбнуться.

— Совсем как в «Покоренной реке», Таня. И мы можем побеждать трудности.

Он закрыл глаза. Лицо его стало синевато-бледным.

Рядом на кровати лежал Киро. Волосы у него были совсем мокрые, а одеяло едва доставало до подбородка. Таня открыла его тумбочку, вынула полотенце и повязала ему голову. Киро смущенно улыбнулся. Он так комично выглядел, закутанный, словно кукла, что Таня не выдержала и расхохоталась.

Она подняла на ноги всю комнату. Кое-кто спокойно спал, ничего не зная о случившемся. Девушка разбудила их, послала одного за спиртом, заставила Тодора, которого все звали «фельдшером», растереть продрогших ребят. Кто-то помешал угли, и печка весело загудела. Петр поставил греться чайник, раздобыл где-то кирпичи и положил их на огонь.

— Скажи пожалуйста, сразу видно — женщина в комнату вошла! — сказал Петр. — Посмотришь на нее — от земли не видать, а все вверх дном перевернула. Так и надо. А то вон ребята никак в себя не придут.

Таня подумала, что хорошо бы еще дать всем аспирин, и побежала к Светле. Из комнаты доносился веселый говор. Мирко сидел на красном коврике и растирал ноги. У Младена комнату сегодня не топили, и он зашел к друзьям обсушиться и погреться. Завернувшись в одеяло, он пристроился к самой печке. Светла заваривала чай.

— Извини, Таня, — сказал Мирко, — что не могу подать тебе стул, да вот старый ревматизм нынче разыгрался.

Когда-то, еще студентом, Мирко участвовал в демонстрации и несколько ночей провел на холодном цементном полу в полицейском участке. С тех пор в сырую погоду у него ныли ноги.

— Таня, оставайся с нами пить чай, — позвал ее Младен. Он искренне жалел, что огорчил девушку, пошутив некстати. — Мне нравится твоя прямота. Только не будь ты всегда такой серьезной…

Она уже не сердилась. Холод, которого раньше она почти не чувствовала, теперь дал себя знать. Так и тянуло остаться в этой теплой комнате, с этими славными людьми. Но тут же она вспомнила:

— Ждут меня, аспирин надо принести.

— Таня, давай я схожу, — предложила Светла. — А то я одна, наверное, ничего не сделала сегодня ночью. Хоть этим буду полезна. А ты оставайся. Может, и чаю им отнести?

— Таня считает, — поднялся Младен, — что если уж кто ничего нынче не сделал, так это я. Попробую хоть проявить галантность. Аспирин отнесу я.

— Нет, — отрезала девушка, — Дурхан и Киро — из моего общежития. Они ждут меня…

12

Атмосфера в Гидропроекте была накалена. С входом в туннель дело не ладилось. Начальник вызывал то одного, то другого проектировщика, ругал за ошибки. Инженер Тошков, который приехал в Софию на совещание, расхаживал по отделу, нервно пощипывая усики, такие тонкие, что они казались нарисованными, и старался говорить громче, чтобы его слышала Ольга:

— Вызвали и Младена Зарева. Ясно, что им недовольны. Да эти и понятно: неполадки не только в туннеле. С плотиной еще хуже. А что с него спрашивать, если разобраться? Взяли человека, можно сказать, со школьной скамьи и послали на такой ответственный объект! Раньше умные люди выписывали специалистов из-за границы, а мы хотим собственными силами все одолеть, руками, мягко выражаясь, новичков.

Тошков чувствовал себя вправе критиковать без стеснения: он не собирался долго задерживаться на строительстве. Ведь он согласился там работать только потому, что его родственник, занимающий высокий пост, намекнул, что это лучший способ выдвинуться. «Сам понимаешь, совсем другой эффект будет, когда скажешь, что был на строительстве. Ничего, несколько месяцев как-нибудь перетерпишь. К тому же София близко, всегда сможешь заскочить. У главного инженера своя машина. Он тебе не откажет».

— Увидите, то ли еще будет, — важно пророчествовал Тошков. — Я предупредил уже кого следует.

— Чему ж там быть? — отозвался пожилой инженер с острой бородкой. — Нешуточное это дело — строить в таких масштабах. Учимся пока. Одно у нас водохранилище, на Белом Искыре, и то строилось иностранцами целых одиннадцать лет. А наши люди способные, справятся.

— Наши люди, — иронически повторил Тошков — наши люди!.. Если бы не советские специалисты, видели б мы их, этих «наших» людей!

— Не понимаю, почему ты говоришь с таким озлоблением, — сказал пожилой инженер. — У советских инженеров есть и опыт и знания, их советы для нас очень ценны. Но и наши неплохо освоили их опыт, и теперь работа делается именно нашими руками. И неплохо делается.

— Это мы еще посмотрим, — Тошков все сильнее раздражался. Он поглядывал на Ольгу, стараясь понять, следит ли она за разговором. — Вот как вода прорвет плотину, посмотрю я на вас тогда, послушаю, что скажете…

— Насколько мне известно, — не сдавался пожилой инженер, — ты сейчас начальник сектора. Значит, ты отвечаешь не только за вход в туннель, но и за плотину.

— Да, я не мог отказаться и согласился, но, конечно, временно. А фактически за плотину несут ответственность молодые инженеры, с которыми невозможно сработаться. Создали какой-то «коллектив» при попустительстве главного инженера. Ими командует ваш Зарев и занимается прежде всего тем, что подрывает авторитет своих прямых начальников.

Весо Русев, давно прислушивавшийся к разговору, с шумом встал.

— И что стало с нашим Заревым? — спросил он, сделав шаг к Тошкову.

Тот непроизвольно отодвинулся. Рядом с широкоплечим, стройным Весо он казался еще более немощным. Поправив отвороты пиджака, Тошков произнес пренебрежительно:

— Его вызывают для доклада. Ясно, что и он и весь так называемый «коллектив молодых инженеров» не смогут справиться с возложенной на них задачей.

— Но ведь два дня назад и тебя как будто вызывали! — с невинным видом проговорил пожилой инженер.

Весо едва сдержался:

— А как по-вашему, зачем его вызывают?

— Наверное, не за тем, чтобы благодарность объявить, — Тошков иронически засмеялся.

— Благодарность, очевидно, получат другие, например те, кто только и умеет критиковать, — подала голос Ольга. — А вы не допускаете, что его вызывают вовсе не для того, чтобы объявить выговор или благодарность, а просто чтобы дать указания?

— Ого!.. Слово взял еще один адвокат Младена Зарева! — процедил сквозь зубы Тошков. Он побагровел и стал похож на разъяренного индюка. — Тут, перед нами, это нетрудно. Посмотрим, у кого хватит смелости защищать его перед начальством. Их не растрогаешь черными глазами защитника и его подопечного. Факты нужны, факты.

— Тем более, что глаза у меня не черные. Если, конечно, речь идет о моих глазах. — Ольга попыталась шуткой прикрыть свое возмущение. Но тут же замолчала, чувствуя, что еще слово, и она выйдет из себя или, того хуже, расплачется. Она склонилась над чертежом и принялась снова обводить уже проведенные линии.

— Что ж, я мог и ошибиться, — Тошков говорил с нескрываемой злобой, — мне не представилось случая видеть их вблизи, как некоторым моим коллегам. — À propos[7], о глазах. Одна очаровательная молодая особа с зелеными, как у ангорской кошки, глазами, очень интересуется вашей особой.

— Мной? Как это вы, такой опытный кавалер, не нашли более занимательной темы для разговора?

— Но она не меньше интересуется и инженером Заревым.

Девушка вздрогнула.

— Что ж из этого следует? Всякий волен интересоваться кем ему угодно.

— Я очень рад, что вас это ничуть не трогает. — Тошков пристально посмотрел на нее.

Ольга встала и вышла в соседнюю комнату.

— Не могу понять, что тебе за удовольствие дразнить девушку, — возмутился пожилой инженер. — И чего это ты накидываешься ни с того ни с сего на Зарева? Если бы ты не занимал более высокую должность, можно было бы подумать, что ты метишь на его место.

— А ты попал в точку. На его место, только не по работе.

— Не понимаю.

— Тем лучше, — Тошков, тихонько насвистывая, подошел к окну.

— Впрочем, догадываюсь… Зря ты это. Она девушка серьезная.

— А я разве утверждаю противное? Если бы плохо думал о ней, не стал бы…

Тошков замолчал. И так сказал больше, чем следует.

— Не стал бы ревновать? — докончил за него пожилой инженер. — Ясно…

Тошков закурил, посмотрел на дверь, в которую вышла Ольга, и нервно забарабанил карандашом по стеклу.

Беда с этими женщинами. Перка постоянно звонит ему и зовет на бридж. Он никогда ей не отказывает: приятно побыть с дамами из прежнего высшего света. Она, конечно, не первой свежести, но еще ничего — аппетитная и не такая гордая, как некоторые девицы, которые воображают о себе бог знает что. С удовольствием бывает он и у Загоровых. Юлька — девушка красивая и элегантная, хотя держится несколько высокомерно. Но что она собой представляет теперь, когда Загоров растерял всю свою клиентуру? Ничего особенного. Да и вообще что они понимают, эти девушки? Думают, молодость — самое главнее. Не обращают внимания на солидных людей, подавай им мальчишек. И ту зеленоглазую красавицу, что интересовалась Заревым, тоже не следует упускать из виду… Что только находят женщины в этом нахальном юнце?

В отделе стало совсем тихо. Но вот дверь отворилась и появились Весо и инженер Евтимов.

— А где Ольга? — удивленно спросил Весо.

Тошков поправил галстук, и без того бывший в полном порядке:

— Вам инженер Танева нужна по служебному делу или по личному?

— По служебному, — отрезал Весо.

Евтимов тем временем сел за его стол и огляделся. Он казался рассеянным и расстроенным. Вот все чертят, вычисляют. А он здесь чужой, не знает, как сесть, о чем заговорить.

Траян переводил взгляд от одного стола к другому. Кто из этих людей взбирался по уступам скал, терпеливо изучал малейшие изгибы реки, наблюдал за ней столько лет? Кто из них с ревнивым вниманием читал о новых гидростанциях за границей, мечтая о таких же стройках у нас? А теперь они проектируют, они строят.

От этих мыслей Евтимова отвлекла секретарь директора, пришедшая, чтобы проводить его в кабинет шефа. Ольга была уже там. Директор Гидропроекта принял его любезно, но холодно, разговаривал несколько свысока, как с подчиненным.

Когда Траяна впервые пригласили сюда в конце осени, никто и не упоминал о его назначении. Директор больше делился планами института и ожидал от Евтимова скорее одобрения, чем совета. Тогда же он сказал, что ждет коренного улучшения работы, так как назначается новый начальник сектора — опытный инженер Тошков.

Сегодня директор был любезнее, но Траян видел, что он так и не ознакомился с его проектом. Он говорил о трудностях, с которыми связано строительство туннеля: грунт плохо изучен, геологические условия неблагоприятны, частые обвалы замедляют проходку туннеля, план не выполняется. У инженера Тошкова более широкие задачи, а в туннеле нужен свой хороший руководитель.

Евтимов не совсем понимал, чего от него хотят. Он будет в подчинении у Тошкова? Раз ему не доверили руководство, зачем его посылают вообще?

— Я рассчитывал на другие условия. Я думал… — Евтимов подыскивал слова.

— Да, да… — прервал его директор. У него, очевидно, не было времени. Телефон звонил не переставая. — Вам мы поручим туннель. Там такая неразбериха, что только вы один и сможете справиться. Инженер Ольга Танева, — он строго посмотрел на девушку, — лучше других знает, сколько ошибок было допущено и в проектировании, и в изысканиях, и в руководстве.

— Но я, — Евтимов снова обрел свою обычную твердость, — я еще не давал своего согласия.

— Разве вы не поедете? — спросила Ольга. — Я так на вас рассчитывала. Вы моя единственная надежда.

Тут директора снова вызвали по телефону. Ольга, пользуясь этим, доверительно зашептала:

— С тех пор как назначили Тошкова, работа в туннеле совсем разладилась. Так его и за десять лет не построят: шаг вперед, три назад. Обвалы, иногда даже с жертвами, потом расчистка обрушившейся породы, а проходка стоит. И о расширении туннеля единого мнения нет. А вина сейчас падает и на меня: утверждают, что проект не соответствует условиям. Если так пойдет и дальше, могут законсервировать строительство, пока не будут сделаны новые изыскания. А если вы поедете, я уверена, что этого не случится…

Это не было хитростью, желанием его привлечь. Нет! Ольга мечтала увидеть водохранилище построенным, а сейчас от всех неурядиц она порой приходила в полное отчаяние. Отчего же он упорствует? Ведь ей-то хорошо известно, что это водохранилище — мечта его жизни.

— Конечно, — продолжала девушка, — то, что вам предлагают, не соответствует вашим способностям. Но вы должны согласиться. Без вас не справятся. Тошков совсем беспомощен. Этот самонадеянный выскочка держится лишь благодаря своим связям. Вас еще будут уговаривать остаться, когда поймут, какую пользу вы можете принести. Но надо, чтобы вы были там, на месте, чтобы вас узнали, оценили. Все уладится, если вы будете там. И мне поможете выйти из теперешнего затруднительного положения…

В ее голосе и выражении глаз было столько веры и тепла, что Евтимов растрогался. Эта застенчивая девушка, может быть, единственный человек, который верит в него и в строительство. Все его близкие, вся семья были против, их влиянию поддалась и Дора. А с посторонними он вообще избегал говорить на эту тему. Одна только Ольга и ободряла его, вселяла мужество и уверенность. И Траян не мог отказать ей в помощи. Он принял предложенную ему должность.

Когда несколько позже, уже в отделе, Евтимов начал рассматривать рабочий план туннеля и проект его расширения, вызвавший столько споров, он никак не мог собраться с мыслями. Девушка наклонилась к нему, показывая наброски. Ему приятно было слышать ее голос, чувствовать ее дыхание, видеть, как тонкая девичья рука с розовыми ногтями водит карандашом по бумаге. Он не смотрел на чертеж, поглощенный только одним — как бы прикоснуться к этой руке. Взяв угольник, лежавший на столе, он будто случайно погладил им руку девушки. Ольга ничего не заметила. Она думала только о том, как бы лучше и полнее рассказать Евтимову обо всех спорах и разногласиях. Она позвала на помощь Весо.

— Вы ведь уже знакомы с инженером Русевым?.. Весо Русевым, — повторила Ольга.

Траян вздрогнул, оглянулся, словно пробуждаясь. Да, отдел, чертежные доски, усталые глаза, шелест бумаги. Он и забыл, что здесь они не одни.

— Весо, — продолжала девушка, — товарищ Евтимов едет на строительство. Через несколько дней и мне надо быть там, исправить свои ошибки. А их немало.

— Счастливцы! — вздохнул Весо. — Один я остаюсь. Но не удивляйтесь, если мы там встретимся. Постараюсь вас догнать.

— Младен давно уже там, — обратилась девушка к Траяну. — Он очень способный. Вы встретитесь с ним на плотине. Младен Зарев, высокий такой, волосы вьются.

Неизвестно отчего, Траян вдруг почувствовал неприязнь к этому человеку и ответил сухо и сдержанно:

— Никогда не слышал его имени. Наверно, совсем молодой, из новых?

— Да, он из этих молодых, неопытных, которых бог весть почему так выдвигают теперь. И поэтому не удивительно, что кругом только и видим одни ошибки и неточности, — инженер Тошков крадущимися, совсем кошачьими шагами приблизился к ним. — Позвольте, коллега, напомнить вам о себе. Мы с вами встречались у вашей очаровательной тещи. Когда-то были с вами вместе в одной комиссии по приему плана деревянного моста, если вы не забыли. Вы тогда блестяще защищали проект.

— Как же, помню, — Евтимов насмешливо улыбнулся. — И вас, конечно, радует, что таким удачным и экономичным оказался этот мост, созданный коллективом молодых инженеров.

— Да, да, конечно, — неуверенно пробормотал Тошков.

— Только, если мне не изменяет память, вы тогда были против проекта.

— Да, да, — смутился Тошков. — Но потом они внесли значительные изменения и проект стал более или менее приемлемым. Вмешались старшие, опытные коллеги. Да. Я как раз состоял в комиссии, которая должна была внести поправки. Разумеется, это имело значение. Да…

Тошков снова обрел прежнюю самоуверенность, торжествующе взглянул на Ольгу, но встретил лишь ее ироническую улыбку.

— Хоть Ольга ни во что не ставит мое мнение, но я должен сказать, что этот костюм ей удивительно к лицу, — Тошков наклонился к девушке, подчеркивая свое восхищение. — Джемпер и жакет одного цвета. Бездна вкуса!.. — и снова обратился к Траяну: — Все же, мне думается, сейчас перегибают палку, повсюду выдвигая молодежь. Вот, например, на строительстве. Я сам с этим столкнулся. Грандиозное строительство, а доверяют все молодым; а они только пускают на ветер государственные средства. Вы, надеюсь, того же мнения? Я слышал, вы едете к нам. Очень рад, будем вместе работать. Вы, несомненно, окажетесь полезным.

— Нет, — резко ответил Евтимов, — я не одного с вами мнения. Наконец-то у нас нашлись люди, которые поняли, что можно строить в больших масштабах, осуществить самые смелые планы. Теперь перед нами, строителями, открыта зеленая улица: только твори, мечтай! Дается возможность молодым проявить себя, проекты становятся реальностью. И именно теперь, в разгар строительства, находятся люди, которые хотят подрезать молодежи крылья! Невероятная нелепость!..

— Это же наши мысли! — восторженно воскликнул Весо.

— Ты его еще не знаешь. Увидишь, какой он, — Ольга радовалась, словно это она открыла Евтимова.

Но Тошков вскипел:

— Заигрываете с молодежью? Дешевый прием, хотя он, видно, вам удается. Но если вам рассказать, сколько ошибок допускает эта молодежь, с какими безобразиями мне пришлось столкнуться…

— Да, могу себе представить… Бывают люди, которые сами за всю жизнь курятника не построят, а в гору идут, обливая грязью других…

Тошков замолчал. Бешенство душило его. Мало ему дерзкого юнца Зарева, так еще и с этим молодящимся неудачником возиться придется! Ну, да пусть особенно не задирается — вольничать он им не даст. Начальник-то все-таки он!

А Евтимов вовсе и не стремился «заигрывать с молодежью». Он говорил то, что думал. И в то же время ему никак не удавалось заглушить в себе некоторого злорадства. Вот, у них уже не клеится! Пусть! Он не должен был им помогать. Пусть поймут, что без него им не справиться… Но кто это «они»? Это ведь люди, которые строят водохранилище. Их много, и они не так уж беспомощны. Они могут топтаться на месте, ошибаться, но в конце концов построят водохранилище и без него…

— Знаете, — прервала его размышления девушка, — я думала о вас целый день после того, как мы встретились тогда на демонстрации, помните? И до чего же я рада, что вы все такой же — молодой, деятельный!

Помнит ли он ту встречу? Конечно, помнит. Как мальчишка, бежал за ней, стараясь не потерять ее в толпе. Отчего это с ним тогда случилось? Оттого ли, что она заговорила о строительстве и поверила в него, или оттого, что она так молода, жизнерадостна, хороша? Назвать ее красивой, пожалуй, нельзя. Но эти глаза, в которых тонет его взгляд, эти полные губы, какие-то детские и в то же время женственные, — все это не для него. Ее окружают молодые. И Весо, и какой-то Младен, и этот хлыщ Тошков, и как знать, кто еще. Собственно, что ему до всего этого?

Тошков, стушевавшийся было после резкой отповеди Траяна, снова вмешался в разговор:

— Разумеется, товарищ Евтимов еще не стар. Вы в каком году кончили институт? Помню, когда я вернулся из-за границы, только получив диплом, у вас уже было имя.

— Некоторые так всю жизнь и остаются без имени, — усмехнулся Весо.

Ольга рассмеялась. Тошков сделал вид, что сказанное к нему не относится, и тоже натянуто улыбнулся, хотя его коротко подстриженные — чтобы скрыть предательскую седину — усики злобно топорщились.

— Какое счастье для нашего молодого коллеги, — Тошков напыщенным жестом указал на Ольгу, — получить такого испытанного, опытного, знающего советчика.

Он подчеркивал каждое слово, стараясь придать своей речи обидный оттенок:

— Надеюсь, теперь ошибки молодых инженеров будут исправлены. Да… Я, собственно, и сам всегда готов помочь молодым, но они так самоуверенны, не слушают ничьих советов. Думают, молодость и красота — это все.

— Они правы, — отрезал Евтимов и больше не обращал на него внимания, начав деловой разговор с Ольгой. Постепенно чертеж приковал его внимание. Он придирчиво искал и разбирал ошибки, сравнивал Ольгины расчеты со своими, задавал ей вопросы, добиваясь новых решений. И, когда в одном месте Ольга стала настаивать на своем, даже воскликнул:

— Как можно защищать такие несообразности!

Девушка была теперь для него только товарищем, с которым его связывало общее дело.

13

На строительство прибыли два новых инженера: Траян Евтимов и Весо Русев. Младен встретил приятеля, устроил его у себя, провел по всей стройке, и Весо сразу же почувствовал себя как дома. На этот раз Младен воспользовался советами Гико Сиджимкова и отправился на склад, чтобы выбрать одеяло поновее, вешалку и тумбочку. Хотелось создать другу уютную обстановку, избавить от тех разочарований, которые выпали на его собственную долю. Но самого большого разочарования избежать не удалось: главный инженер оставил Весо в отделе.

— Зачем тогда я здесь? — в отчаянии спрашивал Весо. — Думал, раз меня посылают, так буду на самой стройке. А сидеть в канцелярии и чертить планы я мог бы и в Софии. Лучше б там я и остался.

— Нет, ни в коем случае! — прервал его Младен.

Он вспомнил свои колебания, огорчения. В первые недели он видел только неурядицы, тяготился своим одиночеством и скучал о друзьях и Софии. Что тогда значили для него широкие перспективы, новая жизнь, которая вставала за всей этой неразберихой, ошибками и неумением? Тогда он не замечал ни пожилого рабочего, спустившегося к реке, ни юношу на лесах, ни малорослого паренька, ловко орудовавшего буром. Все они были для него обыкновенными людьми, пришедшими сюда только ради заработка.

Они действительно приходили за этим. Но потом… Что-то неуловимо созревало в них потом, и из робкого неуклюжего паренька вырастал герой, неуверенный новичок становился замечательным мастером.

А он, что сделал он сам, Младен? Чем оправдал он надежды товарищей, пославших его? Бесконечные ошибки — то из-за неопытности, то из-за путаных распоряжений сверху. А если бы он с самого начала отдался строительству всем сердцем, то смог бы избежать многих ошибок и преодолеть многие трудности.

Вот сейчас ему пришло в голову, как поставить желоб, через который выливали бетон, чтобы не расслаивалась бетонная масса. До сих пор она получалась то густой, то слишком разводненной. В бетономешалке поплавки дозировочных резервуаров все еще были неисправны, и Младен разрешил добавлять воду на глазок, вместо того чтобы принять меры и обеспечить точность дозировки. А для плотины регулярный приток бетона — самое главное. Почему он не настоял на ускорении снабжения механизмами? Задумал каждый день до начала смены устраивать коротенькие летучки, но и этого не сумел добиться.

Нет, Весо и остальные друзья явно переоценивают его…

На бревне сидели трое рабочих и лениво переговаривались. Один из них спрятал ножичек, которым строгал, и с удовольствием оглядел палку — гладкую, словно отполированную.

— Нос чешется, к чему бы это? — спросил он.

— Откуда я знаю? Очень мне нужен твой нос, — ответил другой и тоже почесался.

— А чего ты спрашиваешь? Ведь это к неприятности, — сказал третий. — Сердиться будешь на кого-то, а может, и ругаться.

Младен, проходивший мимо, остановился:

— Вы на сдельщине? Или смена кончилась? Не время сейчас для отдыха и приятных бесед.

Рабочие вскочили, засуетились. Один раздраженно и дерзко ответил:

— А что делать прикажете, когда нет работы? Вон и бетонщики тоже жаловались — опалубка не готова, некуда бетон выливать.

— Не один на свете бетон, есть и еще чем заняться. Не можете вот хотя бы эти рваные мешки из-под цемента убрать? И не топчите рассыпанный цемент. Вот пустые ящики и лопаты — чего вы ими любуетесь? Соберите цемент в ящик да снесите на бетонный завод… За одни разговорчики хотите зарплату получать, а работы сколько угодно. На новом участке мне только сейчас жаловались, что некому им помочь…

На месте недавно взорванной скалы была теперь ровная площадка. С нее убирали обломки, выскребали каждый камешек большими железными щетками, смывали пыль сильной струей воды. Опалубщики таскали доски, бетонщики вводили раствор в расщелины скалы.

Кругом крики, шум, скрежет и лязг железа, повсюду кипит работа. Навстречу Младену идет Траян Евтимов, злой, нахмуренный. Он хочет пройти мимо, но Младен останавливает его.

— Ну как, поменяли вам комнату? Теперь хорошо устроились?

Траян взрывается, будто только и ждал этого вопроса:

— Как я устроился, интересно знать? Чемодан с приезда стоит нераспакованный. Неделю пожил у Сиджимкова — хватит, сыт по горло. Теперь дали не комнату, а недоразумение — маленькая, окно подслеповатое, кровати нет, только нары с двумя совсем старыми одеялами. На одном громадная заплатка — утюгом прожжено, что ли…

— Это, наверно, те самые одеяла, которые Сиджимков из дому привез и поменял у кладовщика на новенькие. Вот жук продувной, сделал-таки!.. — засмеялся Младен и стал рассказывать о сиджимковской махинации.

Евтимов даже не улыбнулся. Он был недоволен не только комнатой. С первого же дня он чувствовал себя униженным, жалел, что согласился приехать, не находил себе места. Молодые не знали его, даже не слышали его имени, а главный инженер встретил довольно холодно. Траяна назначили ответственным за туннель, и его непосредственным начальником стал Тошков.

В первую неделю он не поехал в Софию. Не хотелось показывать Доре и родственникам свое разочарование. Сейчас же начнут причитать: «Сколько раз мы тебе говорили!» Но ведь еще в Софии он представлял, что ждет его здесь, почему же согласился?

Разочарование его возросло, когда он побывал в туннеле. Первые метры были широкие, забетонированные, приятно посмотреть. Но чем глубже он забирался, тем беспорядочнее все становилось. Бетонированный свод кончался где-то на пятидесятых метрах, проходка шла еще метров на сто. Расширение было сделано только в отдельных местах, и то не полностью. В забое не было погрузочной машины. Грузчики отгребали породу лопатами и насыпали в вагонетки. Сверла — старые, изношенные, ломались, как спички. Компрессоры работали плохо, и приток воздуха то и дело прекращался.

Зато, увидев в первый раз котлован, Траян не мог сдержать волнения. Именно здесь двадцать лет назад он сделал начальную пробу. Впрочем, теперь он уже не радовался, что его предвидение оказалось правильным и после многочисленных изысканий другие решили строить на том же самом месте (только ось плотины была несколькими метрами глубже, чем в его проекте). Горечь и обида не проходили — никто не пришел за ним, никто даже не сказал: «Вот, строим там, где двадцать лет назад начинал инженер Евтимов, который первый решил использовать эту реку».

Веселая болтовня Весо, его беспрестанные восторги еще больше раздражали Траяна. К Младену он относился с предубеждением и некоторым недоверием. Ему казалось странным, что молодежь высоко ставит Зарева. Что он такого сделал, чем заслужил это внимание?

Траян вспомнил, как проходил практику на подобном строительстве в Германии. Там все было подготовлено заранее: башенные краны, экскаваторы, транспортеры и узкоколейка для дрезины. Когда начали стройку, не было суеты и спешки — все шло спокойно, методично, слаженно. Но в то же время здесь, на этом строительстве, несмотря на все ошибки, недостатки, неразбериху, Евтимов увидел нечто такое, чего не было там: веру, искания, творческое горение. Противоречивые чувства обуревали Траяна. Это беспокойство, эти искания постепенно захватили всех. Они стали близки и ему. То он был счастлив, что находится на строительстве, то недоволен, что нашел тут не то, что искал, то снова загорался энтузиазмом.

Грузный светловолосый мужчина в зеленоватой брезентовой спецовке подошел к Младену:

— Так дело не пойдет. Мы уходим.

— Как это уходите, Момчил? Кто уходит?

— Все. Вся наша бригада. Чего тут торчать? Целый день слоняемся без дела. А мы сюда приехали, чтобы заработать кое-что, зачем же еще?

— А не затем, чтобы построить водохранилище? — язвительно сказал Евтимов.

Момчил сердито глянул на Траяна:

— Найдутся и без нас, кому простаивать без толку.

— Нам что требуется? Побольше работы, побольше денег, — примирительно отозвался кто-то из подошедших вслед за Момчилом людей. — Цемента нет, вот в чем загвоздка. А как говорится, нет муки — нет и хлеба.

Весо нахмурился:

— Что ж, никто не держит. Уйдешь — другой бригадиром станет, только и всего.

Весо еще не знал, что Момчила не так-то легко запугать. Вот и сейчас тот медленно заговорил своим густым басом:

— Я за собой никого не тяну. Сами уйдут. Я их сюда привел. Обманул, значит. Бросили дом и родное село, а что вышло? Здешние могут и с такой зарплатой. С собой еду приносят, вечером домой идут, еще у себя кое-что сделают. Да только как они работают? С нами их разве можно равнять?

В этом — ничего не скажешь — Момчил был прав. Его бригада и в самом деле первая. Все ловкие, умелые. Момчил кончит смену — не спешит уходить, а смотрит, как работают другие, расспрашивает. Нравится ему работа бетонщиков. Да и заработать можно побольше. А землю копать невелика премудрость, это и в селе можно. Бетонщиком быть потруднее, тут есть чему поучиться.

Они стояли под башенным краном и не заметили, как в окошке кабины показалась красная косынка — Таня прислушивалась к спору. Ловко, как белка, она спустилась на землю и остановилась прямо перед Момчилом. Богатырь с высоты своего роста смотрел на маленькую девушку. Но теперь Таня уже не боялась его.

— Эх, Момчил, — полушутя, полусерьезно начала она, — не ожидала я от тебя этого. Уходите, да? А кому же я буду завтра читать? Осталось две главы, а я обещала ребятам начать новую книгу. Мало вам платят, бедным? Два дня меньше получали — и уж расхныкались! А те люди, о которых мы читали, которыми ты сам восхищался, они о зарплате думали или о стройке? Да и у тебя в бригаде не все, я уверена, думают, как ты. Петр жизни не щадил ради народной власти, он разве уйдет с тобой? Ни Тодор, ни Дурхан, ни даже Недко не пойдут за тобой. Через два дня закончат площадку. А кому я стану бетон подавать?

Траян Евтимов был принципиально против участия женщин в строительстве. «Не по ним это тяжелое дело, ведь только и умеют, что кружить парням головы». Но эта девушка, кажется, совсем не похожа на других.

— Когда мы с Таней в одной смене, — сказал Момчил совсем иным тоном, — то всегда норму перевыполняем. Хорошо работает, быстро и точно бетон подает. Если, как ты говоришь, площадку закончат и если мы в одной смене с тобой будем, тогда останемся.

— Не беспокойся, Момчил, работа наладится, — вмешался Младен.

— Что тут наладится… Сегодня и сорока ковшей не уложили.

— Сам знаешь, с материалом плохо. Ни бревен, ни досок для опалубки. Только сегодня наконец-то достал материал. Кончат завтра площадку — укладывай бетон сколько хочешь. Сейчас опять иду с Сиджимковым ругаться из-за цемента.

Рабочие разошлись. Младен и Траян снова остались одни.

— Да, не раз тут еще вспомнишь великолепных рабочих, с какими мне довелось иметь дело в Германии, — аккуратных, знающих, исполнительных, — задумчиво проговорил Евтимов.

— Значит, раз сейчас нет тут немцев, что же сидеть сложа руки? — возразил Младен. — Создадим новые, свои кадры!..

— Я знаю одно: пока у нас не вырастут настоящие рабочие, сознательные и опытные, сколько вреда может быть нанесено!

— А у нас они уже есть! Они здесь, на стройке выросли. Прекрасные строители! Вот взять хоть Момчила. Он здесь выучился на бетонщика и стал работать даже лучше бригадира из другой смены — старого опытного мастера. Завтра Весо договорится насчет курсов машинистов. И на вас тоже рассчитываем. Парторг разве не говорил с вами об этом?

Евтимов пробормотал что-то вроде: «Пусть занимается партийной работой. Нечего ему в мои дела вмешиваться». Но тут же заговорил с Младеном спокойнее. Напомнил ему, что, раз нет площадки, лучше пока работать в две смены на укладке бетона, а третья пусть готовит материалы и ремонтирует механизмы, чтобы потом не пришлось простаивать.

— Я не согласен с мнением инженера Тошкова, — продолжал Евтимов. — Надо хотя бы на месяц прекратить работы в туннеле, организовать по-новому все, и прежде всего транспорт. Пока не исправим главного, я не начну. На трассе туннеля плохо изучены геологические условия — отсюда и постоянные неожиданности. Проектировщики все-таки много нам хлопот создали.

Проектировщики — это Ольга. Младен тоже мысленно перенесся в город, но думал не об Ольге. Он испуганно взглянул на часы. Так и есть, пропустил последний автобус, а Лиляна ждет. Она звонила, что взяла билеты в оперу. А он сейчас все еще здесь, вместо того чтобы быть с нею, вдыхать легкий запах цветов, идущий от ее волос, от всего ее тела.

Хоть бы оставили его в покое, дали помечтать. Но чей-то грубый голос уже зовет, врывается в грезы, и вместо театрального зала, залитого светом, перед Младеном свежеоструганные доски, люди в ватниках и куртках, вбивающие огромные гвозди. Скрежещут пилы, они словно вгрызаются ему в голову: глупец, глупец, глупец.

Опалубщик Лазо снова повторяет:

— Товарищ инженер, а скобы ставить? Надо хорошенько все укрепить — очень уж сильно давит.

Младен смутился. Недавно Евтимов обратил его внимание, что надо скорее убрать нависшие камни, а то как бы не случилось несчастья. А теперь Лазо напомнил ему об этом.

Став на верхнюю площадку бетонного блока, который на десяток метров выдавался уже из стены котлована, Младен ясно представил себе очертания будущей плотины. С двух сторон высоко над ним вздымались голые скалы, зубчатые, островерхие, грозные. Он раскинул руки, словно хотел коснуться обоих склонов. Почувствовал себя маленьким и одновременно большим и сильным. Он соединит эти скалы, обуздает воды.

— Лазо, дай-ка план.

Но опалубщик не успел выполнить его просьбу — раздался крик. Рабочие столпились у края, стараясь разглядеть, что произошло. Младен растолкал их и, перескакивая через ступеньки, побежал вниз по лестнице.

Под нависшими скалами лежал Весо. Осколок камня ударил его по голове.

14

Ольга задержалась в отделе позже всех. Она хотела закончить все неотложные дела, чтобы завтра с самого утра отправиться на строительство. Давно не была она там, не терпелось посмотреть, насколько продвинулось дело, повидаться с друзьями. Весо опять там. Он, как только вышел из больницы, сразу же уехал на стройку. Только шрам на лбу и напоминал о происшедшем. Увидит она и Младена. Тот совсем не бывает в городе. А может быть, просто не заходит к ним в отдел?

Последнее время по Гидропроекту поползли слухи, что напрасно назначили Евтимова — он будто бы нарочно тормозит работу. «Вредитель, саботажник», — шепотком говорил кое-кто. Ольга кипела от возмущения. Она была уверена, что Тошков — источник той грязи, которой пачкали имя Траяна Евтимова. Ведь именно Траян обнаружил все ошибки и упущения Тошкова, разоблачил его небрежность и бездарность.

Проходка туннеля двигалась плохо, и Ольга решила, что надо бы прорыть новую шахту между первым «окном» и входом, чтобы можно было ускорить дело, работая еще с двух сторон. Девушка произвела уже первоначальные расчеты, но все же ей хотелось посоветоваться с Евтимовым, прежде чем идти со своим предложением к начальству.

…Ольга уложила бумаги, заперла дверь и спустилась, напевая, в вестибюль. У входа она увидела высокую белокурую девушку в красном жакете и светло-серой юбке. Судя по всему, та кого-то ждала. Ольга хотела пройти мимо, но девушка остановила ее и заговорила, как со старой знакомой:

— Ведь это вас зовут Ольга Танева?.. А меня Лиляна. Вы не спешите? Мы можем пойти вместе. Вам куда? Мне тоже в эту сторону.

Девушка шла легко, то и дело оборачивалась, чтобы видеть, какое впечатление она производит на встречных мужчин. Изящество ее походки, мягкие, женственные манеры сглаживали первое неприятное впечатление от ярко накрашенных губ, слишком резкого контраста между желтым шарфом и красным жакетом, от обесцвеченных перекисью волос и густо намазанных ресниц.

Лиляна щурилась, делая вид, что разговор ее совсем не интересует, а в то же время сквозь ресницы украдкой поглядывала на свою спутницу.

Ольга не могла сразу понять цели этого подробного допроса: часто ли она бывает на строительстве, как там с жильем, есть ли ресторан и гостиница, много ли женщин и есть ли хорошенькие? И с тем же деланно небрежным видом незнакомка как бы невзначай спросила, отчего это Младен не приезжает уже две недели. Да, она так и сказала: «Младен», а не «инженер Зарев».

Ольга однажды видела Младена в театре с этой девушкой, но он никогда не говорил о ней, и Ольге казалось, что это случайное знакомство, которому не стоит придавать значения. Но сейчас она совсем растерялась:

— Вы не родственница Младена… — Ольга замялась. — Зарева?

— Родственница? О нет, — девушка закинула голову и рассмеялась, будто горный ручеек зажурчал. Ольга как зачарованная не могла оторвать от нее глаз. — Разве интересоваться могут одни только родственники? — продолжала Лиляна. — Напротив, у друзей к этому даже больше оснований. Вот, например, Младен всегда так восхищается вами, что совсем заинтриговал меня. Я даже стала ревновать и, признаюсь, давно хотела посмотреть, какая вы.

Ольга недоумевала. Как мог Младен говорить о ней с другой девушкой? Что общего у него с этой белокурой красавицей? И с какой стати та ревнует его? Наверно, они давно знакомы, часто встречаются. А она ничего не знает!

Ольгу начинал тяготить пристальный испытующий взгляд Лиляны, но она не подала и виду. Легкая ирония скрыла дрожь ее голоса:

— Говорите, Младен восхищался мной? Разве можно в вашем присутствии восхищаться кем-нибудь другим!

Лиляна снова взглянула на нее исподтишка: смеется эта девушка, что ли, или просто она так наивна? Нет, пожалуй, ни то, ни другое. Полные губы улыбаются, а глаза серьезны. О, с такой шутить опасно! На первый взгляд как будто и некрасивая, а чем больше смотришь, тем кажется привлекательней.

— Хорошо, когда у человека много друзей, — продолжала Лиляна, стараясь угадать мысли Ольги. «Скрытная, не сразу ее поймешь».

— Вы, верно, имеете в виду моего сослуживца инженера Зарева? — прервала ее Ольга. — Он, вероятно, ваш хороший друг?

— Младен — мой друг? Нет, с ним мы никогда не сможем быть друзьями. Просто я ему нравлюсь. Этого, конечно, мало. И это уже кое-что, когда ты нравишься мужчине. А вы вообще верите в дружбу между мужчиной и женщиной? Я — нет. Все это обязательно кончается объяснением в любви.

— Не скажите!.. Вам, конечно, всякий станет объясняться в любви. А вот у меня много друзей среди сослуживцев. Настоящих, преданных друзей.

— Я бы тоже хотела подружиться с вами. Так, значит, Младен никогда не говорил вам обо мне? И он входит в число ваших настоящих, преданных друзей? А вы не знаете, у него на работе какие-нибудь неприятности? Он не приезжал уже две недели.

Обе следили друг за другом, знали, что слова не выдадут их, и потому старались подстеречь какой-нибудь неосторожный взгляд, выражение лица. Ольга была подавлена. Что хотела сказать эта Лиляна? Разве дружба и любовь несовместимы? Может, поэтому она для Младена только хороший друг? А впрочем, даже и не друг, раз он никогда не говорил ей об этой своей близкой знакомой. Ольга не хотела быть злой, но не удержалась, чтобы не поддразнить Лиляну:

— По службе он не был. А когда приезжает просто отдохнуть или по своим личным делам, не всегда заходит в отдел. Тем более, что в субботу после обеда и в воскресенье мы не работаем. Так что, возможно, он и приезжал, но я не знаю.

— Да, конечно. А вам приходится бывать на водохранилище? Как там? Что оно из себя представляет? Есть ли там интересные женщины?

— Вы меня, кстати, об этом уже спрашивали. Конечно, есть. Младен часто мне рассказывает о разных девушках, от которых он в восторге: Божурка, Таня, Светла, еще кто-то.

Ольга хотела продолжить перечень женских имен, чтобы помучить Лиляну, но вдруг замолчала. Как она не подумала об этом до сих пор? Она ведь и о существовании Лиляны даже не подозревала! Ее Лиляна не боится, но, наверное, узнала что-то другое и сейчас хочет выведать.

Лиляна небрежным жестом подняла руку и взглянула на часы с черным ремешком.

— Ого!.. С вами так приятно было поговорить, что я увлеклась и чуть не опоздала на свидание. Меня ждут приятели. Повеселимся сегодня, поужинаем, потанцуем. Хорошо бы, если бы и вы как-нибудь пошли с нами. У нас ведь есть общая знакомая — Юлька… Юлька Загорова. Мы с ней за последнее время очень подружились. А вы всегда так поздно кончаете? Мое рабочее время удобнее: с девяти до двух. Можно вечером погулять попозже — утром не проспишь.

Лиляна словно забыла, что опаздывает, и продолжала расспрашивать Ольгу. Очевидно, еще не все узнала.

— Значит, вы думаете, Младена задержали по службе и потому он не приезжал? Впрочем, что еще может удержать его в этой глуши? Но, если так будет повторяться каждую субботу и воскресенье, значит, это не очень-то приятная служба. Ну и пусть себе торчит там и занимается своей работой. Никто здесь плакать о нем не станет.

С самого начала Ольге хотелось уколоть эту красавицу, и случай представился:

— Завтра я еду на стройку по делам. Может быть, увижу его…

Лиляна вспыхнула, стала такая же, как ее жакетка.

— Непременно завтра? Хотите, как-нибудь съездим туда вместе? Будет очень весело. Отложите хоть на день, а то до завтра я не смогу собраться. Что надеть на ноги? У меня нет хороших туристских ботинок. Вот эти у меня сейчас расхожие.

Она слегка отставила ногу в тончайшем нейлоновом чулке, обутую в изящную открытую лодочку на очень высоком и тонком каблучке.

— Представьте себе, эти туфли очень удобные, несмотря на тонкий каблук. Я их делала на заказ, они очень устойчивые. В них правильно расположен центр тяжести, как говорит мой сапожник. Он долго работал в Париже. Могу дать вам его адрес, если хотите, — она снисходительно посмотрела на фабричной выделки туфли Ольги и добавила с притворной небрежностью: — Как ехать до водохранилища?.. Когда отправление? Надеюсь, не слишком рано… Ага, понятно. Ну, всего хорошего. Я вам позвоню…

И Лиляна исчезла так же неожиданно, как появилась. Ольга слегка замедлила шаги. Веселая и оживленная, как школьница, получившая табель с пятерками, вышла она сегодня из отдела. Ее радовало все: и теплый вечер, и предстоящая поездка, и новое весеннее пальто. Но встреча с этой вызывающе красивой девушкой омрачила радость.

Ольга думала сразу же пойти домой, еще раз просмотреть документацию и собраться в дорогу, чтобы уехать завтра с самым первым автобусом. А сейчас ей не хотелось домой. Не хотелось думать ни о работе, ни о поездке. Пойти бы куда-нибудь, где собираются легкомысленные, беззаботные люди, поболтать о пустяках. Вот если бы и она могла сказать, как Лиляна: меня ждет веселая компания, поужинаем где-нибудь, потанцуем!..

Ольга повернула назад и снова побрела по центральным улицам, затерявшись в людском водовороте. Проходили мимо шумные компании, парочки оживленно болтали, спорили перед афишами новых фильмов, смеялись, шутили. Идти бы так и идти, пусть ее толкают, лишь бы не думать о Младене.

Ах, эти неотвязные мысли! Отчего ей так тяжело? Оттого, что Младен не доверил ей своих тайн? И чего ради она вмешивается в его жизнь! Может, она уже стала посмешищем всего отдела? И почему это вдруг Тошков ревнует ее к Младену? Младен не дал для этого ни малейшего повода. А то, что она таит в глубине души, никому не известно…

— Оля, что ты здесь делаешь? Ты одна?

Юлька с целой группой девушек и молодых людей преградила ей путь. И тут же пригласила Ольгу на вечеринку к их однокласснице Кики. Там будет много знакомых. Вот и Жужи, и Мики, и Рони. Они тоже идут.

— Вот увидишь, — сказала Юлька, взяв Ольгу под руку, — весело проведем время.

Лиляна тоже собиралась сегодня вечером веселиться и танцевать. Почему бы и Ольге не пойти куда-нибудь?

Девушки из компании недовольно переглянулись, увидев, что Ольга идет с ними. «И зачем эта Юлька ее тащит? Будет воображать, будто невесть что из себя представляет!» Мужская часть компании оценивающе оглядела Ольгу с ног до головы. Девушка до самого подбородка была закутана большим воротником светлого пальто, ниспадавшего крупными фалдами.

— Славное у тебя пальтишко, — сказала Юлька, окидывая подругу опытным взглядом знатока моды, — хорошо сидит.

— Тебе, правда, нравится? — искренне обрадовалась Ольга. — Я еще и сама не знаю, хорошо ли. Всего второй раз его надеваю. Сегодня слишком тепло, но мне захотелось его надеть. Знаешь, ведь до сих пор я ходила в своем стареньком, школьном.

Жужи, прищурив холодные невыразительные глаза, незаметно разглядывала Ольгу. Ей хотелось промолчать, но пальто ей понравилось, и она не выдержала:

— Кто ваш портной, мадемуазель?

Ольга удивилась. Странным показалось ей это обращение и еще более странным то, что этим надменным барышням могло понравиться ее пальто.

— Мой портной? Да я вообще в первый раз шью у портного. Не думаю, чтоб он был очень известен и… подходил вам.

Жужи отодвинулась, обиженно пожав плечами. Юноша, которого все звали Рони, подошел к Ольге:

— Браво! Хорошо вы ее поддели. А то воображает, что только одна она понимает в моде и умеет одеваться.

Рони не мог простить Жужи, что та вчера весьма пренебрежительно отнеслась к его новому галстуку. А он гордился этим галстуком, ведь его прислал из-за границы двоюродный брат. Правда, галстук не был из Нью-Йорка или Вашингтона, но Рони хотел поразить всю компанию, а Жужи опередила всех и заявила, что галстук неважный.

— Но он из Америки, — попытался возразить Рони.

— Американская безвкусица, — стояла на своем Жужи. — Уж не думаешь ли ты, что там нет людей с плохим вкусом, как, например, твой братец?

Рони тогда не нашелся, что ответить. Жужи давно завоевала авторитет непогрешимого знатока в вопросах элегантности и слыла арбитром мод. Вся их компания подчинялась ее оценкам, а эта новая девушка не обратила на нее ни малейшего внимания и так здорово отбрила. Рони торжествовал…

Хозяйка вечеринки, Кики, радушно встретила Ольгу, но, опасаясь, как бы та не помешала общему веселью, усадила ее подальше от патефона, чтобы она не смущала танцующих. Однако Ольга быстро привлекла внимание мужской части компании своими находчивыми ответами, веселым лукавством и чистосердечием.

Девушки с любопытством и завистью разглядывали ее черные локоны и темные ресницы, не нуждавшиеся в косметических ухищрениях.

— Какая у тебя чудесная завивка! — не удержалась Кики. — В школе у тебя не было таких волос. Я видела в парижском журнале — в последнем «Л’Офисьель» — точно такую же прическу: короткие завитки падают на лоб. Представьте себе: у Ольги парижская прическа, и притом — последний крик моды!

— Да, — неохотно согласилась Жужи, — она некрасива, но у нее интересная головка.

— Как ты можешь так говорить — некрасива! — запротестовали юноши.

Ольга не смутилась. Ее полные губы дрожали от сдерживаемого смеха.

— Оказывается, я, как мольеровский мещанин во дворянстве: сама того не зная, следую моде. В последнее время я сильно от нее отстала. Раньше меня хоть Юлька просвещала.

— Кто это Юлька? — спросил Рони. Он был новичок в этой компании.

— Йоли, разумеется, — объяснила одна из девушек.

— И твое имя переделали! — удивилась Ольга.

— Тут тебе и классики не помогут, — засмеялась Юлька.

До сих пор она не принимала участия в разговоре, наблюдая со стороны, — боялась, что Ольга будет чувствовать себя неловко, что ее кто-нибудь обидит. Но сейчас с удовольствием видела, что приятельница прекрасно обходится и без ее помощи.

Юлька давно искала случая снова сблизиться со своей старой подругой, отойти от теперешней компании, которая стала ее тяготить. Сама она никогда не решалась сказать правду в глаза этим надменным девицам и теперь с тайным злорадством слушала хлесткие ответы Ольги.

Тодди, до сих пор напрасно пытавшийся завязать с Ольгой разговор, вмешался:

— Вы так кстати притянули Мольера. На филологическом учитесь?

Ольга усмехнулась:

— И не будучи филологом, можно помнить о мольеровском мещанине. Тем более, что на каждом шагу встречаешь людей, похожих на него.

— Разве ты не знаешь? — Юлька обрадовалась, что наконец-то может представить Ольгу. — Она инженер. И к тому же строит водохранилище.

На миг все смолкли. Взгляды обратились к Ольге: одни с завистью, другие с удивлением, иронией.

— Инженер? — наконец вымолвил Рони. — Я сразу понял: в вас есть что-то особенное.

Жужи решила снова дать бой. Она была неглупа, внимательно следила за событиями, сама работала, но ненавидела все, что лишало родителей и ее беспечной, блестящей жизни. Она всегда отрицала все новое и старалась заразить своим неверием окружающих.

— Неужели вы думаете, что водохранилище построят? Конечно, если бы для этого было достаточно одних разговоров, тогда, я не сомневаюсь, их построили бы не одно, а пять.

— Как вы угадали? — язвительно возразила Ольга. — Именно пять больших водохранилищ будет построено в первую очередь.

— Пять на бумаге, — вызывающе повторила Жужи.

Ольгу задело это, но она не показала виду:

— Я не раз бывала на строительстве. И я вижу не только планы, но и то, как наши строители побеждают невероятные трудности — и победят. Через несколько лет вы сами получите возможность убедиться в этом, когда будете прыгать с вышки в новое озеро или поражать всех на пляже каким-нибудь сверхнейлоновым купальником.

Ольга замолчала. Не хотелось говорить о самом сокровенном с этими пустыми людьми. Тодди попытался объяснить, почему он считает строительство нереальным. Доводы его не отличались оригинальностью: нет специалистов, средств, механизмов. А возглавлять строительство должны непременно иностранцы.

Жужи с удовольствием слушала его разглагольствования и одобрительно кивала головой:

— Ты забыл о самом главном, Тодди. Им не хватит времени. Допустим даже, что мадемуазель права. Все равно в лучшем случае нужно три, четыре, даже все пять лет. А до тех пор мы вообще забудем, что коммунисты когда-то стояли у власти…

Жужи многозначительно усмехнулась, вынула зеркальце из красной нейлоновой сумочки и принялась рассматривать свое подгримированное лицо. В ее воображении вставали не какие-то местные инженеры, упаси от них боже, особенно от женщин-инженеров, как вот эта дерзкая выскочка. Нет, она видела иностранцев — изысканно одетых, располагающих уймой свободного времени и денег. С ними можно каждый вечер ужинать, пить вино, танцевать и возвращаться домой в их автомобиле. А наши молодые «самородки» из Софийского политехнического шьют костюмы в ателье или, того хуже, — покупают готовые, в танцах наступают на ноги и в лучшем случае знают одно танго. Ну, а эта всезнающая девица, наверно, и танго не танцует. Кстати, вот случай выставить ее в смешном виде!..

— Кики, когда-нибудь будет музыка? Я понимаю, ты это делаешь из деликатности по отношению к нашей гостье. Вы, вероятно, так заняты, что вам некогда заниматься танцами?

Все были поражены этим выпадом. Только Ольга ничуть не смутилась.

— Напротив, я очень люблю танцевать. Вы уже знаете новое па румбы?

— Тогда, пожалуйста, музыку! — крикнул Рони. — Кики, у тебя хорошие пластинки? Я принес одну заграничную — поставим ее. Первый танец, надеюсь, со мной?

— С удовольствием.

Ольга от души забавлялась, глядя на всю эту разряженную компанию. Рони танцевал хорошо, и она с увлечением отдалась быстрому ритму, не замечая, что все следят за ними.. Вдруг дверь отворилась, вошла Лиляна. В первое мгновение она с удовольствием смотрела на танцующую пару, но, узнав Ольгу, застыла от удивления. Дипломатичный Мики поспешил представить ее:

— Лиляна, блестящее украшение нашего букета. Роскошный мак…

— Я бы предложил что-нибудь более декоративное и тепличное. Ну, скажем, розовая камелия, — подал кто-то реплику.

— А как мы назовем наш новый цветок? — спросил Рони. Танец кончился, но ему не хотелось расставаться с Ольгой. — Что бы такое придумать?

Ольга попыталась освободиться, но он крепко держал ее руки.

— Не трудитесь, — пошутила Ольга, — к сожалению, я не могу обогатить ваш букет. Но от этого он не утратит своего аромата.

Рони не сводил с нее глаз и все еще сжимал ее руки. Ольга очень понравилась ему.

— Хотите, как-нибудь вечером встретимся? — он наклонился к самому уху Ольги. — А сегодня я провожу вас.

Этот шепот и разгоряченное дыхание были Ольге глубоко противны. Так она и пошла с первым встречным!

— У некоторых цветов есть шипы, охраняющие их от грубых прикосновений. — Ольга вырвала руки. Рони от неожиданности отпрянул назад.

— О! — с притворным удивлением воскликнула Лиляна. — С каких это пор фиалки заимели шипы?.. Что ж вы мне не сказали, что идете к Кики? Пошли бы вместе. Впрочем, у меня была одна очень интересная встреча, после того как мы с вами расстались. Угадайте, кого я видела?

«Неужели Младена?» — подумала Ольга, но ничего не сказала, только смотрела тревожно и выжидательно.

— Не догадываетесь? Инженера Тошкова. Я встречала его у вас, Юлька. Он, как всегда, такой элегантный, в весеннем костюме из светлого габардина. И новый плащ. Он совсем как юноша. Настоящий кавалер. Никто не говорил мне столько любезностей в такой короткий срок. И не банальных к тому же. Вообще он очарователен. У него большие неприятности, — она обращалась к Ольге, как к старой знакомой. — Рассказал мне кое-что о водохранилище и о некоторых людях, которые нас с вами интересуют. Упоминал, между прочим, об одном немолодом инженере. Чего только не наговорил о нем! Но меня больше интересует тот, кто помоложе.

Она многозначительно подмигнула и улыбнулась Ольге, как сообщнице. Ольга промолчала, будто сказанное совсем ее не трогало.

— Завтра я сама еду туда и все узнаю.

— Но это очень важно. Надо принять меры.

— Я думаю, — прервала ее Ольга, — инженер Тошков завтра сам сообщит мне то, что я должна знать.

Лиляна не привыкла, чтобы ей противоречили. Она покраснела, что сразу портило ее лицо.

— Если вовремя не принять меры, пострадает строительство.

— А я и не знала, что вы так интересуетесь строительством.

— Не строительством! — резко ответила Лиляна. — Ломаного гроша я не дам за это ваше строительство. Меня интересуют там некоторые люди. А когда кто-нибудь меня интересует, я не советую становиться мне поперек пути.

— Путь широк, — не теряла самообладания Ольга. — Для всех есть место: и для грузовиков, и для легковых машин, и для пешеходов. Для тех, кто идет на работу, и для тех, кто ищет только развлечений. Для вас путь всегда открыт. Наверно, вас там ждут и пропуск вам не нужен.

Очутившись на улице, Ольга заторопилась. Боялась, что кто-нибудь догонит ее. Но, миновав два квартала, она замедлила шаг. Только теперь она почувствовала усталость. Казалось, воздух был напоен не вечерней свежестью, а свинцом.

Что мог сказать Тошков Лиляне? Наверно, затевает что-нибудь против Младена и Евтимова. Но неужели Младен не сумеет постоять за себя? Он и сам говорил, как трудно ему приходится. Однако в последний раз, когда она его видела, он с увлечением рассказывал о стройке и ни разу не вспомнил, что когда-то собирался уехать. Нет, невозможно, чтобы строительство не увлекло его! Наверно, все время думает об этой надменной красавице и из-за нее допускает ошибки, а вовсе не оттого, что он не способен справиться…

Девушка перешла площадь. Потянуло холодом. Ольга плотнее запахнула пальто. Подумала, что Младен не увидит ее в нем. А впрочем, все равно он бы ничего не заметил. Надо будет надеть серые брюки и спортивную куртку. Так лучше. Может, она и не станет искать встречи с ним. Будет, занята в туннеле и едва ли выберет время, чтобы пойти на плотину.

А Лиляна? Неужели она так и поедет в этом красном жакете и открытых лодочках? Конечно, она хороша. Кто это сегодня о Лиляне сказал, что она «интересная и декоративная»? Так вот какой у Младена вкус!

«А что мне за дело до его вкуса? Нравится ему Лиляна — так и пусть». Ольга постаралась себе внушить, что Рони пришелся ей по душе. Когда он позвонит, она пойдет с ним куда-нибудь — потанцуют, повеселятся. А почему только Рони? Столько знакомых приглашали ее провести вместе вечер, а она всегда отказывалась. Какая она была глупая-глупая!

Она не поедет завтра. Попросит, чтобы ее заменил кто-нибудь другой. Да нет, ерунда все это, девичья истерика! Откладывать нельзя. Еще подумают, чего доброго, будто она испугалась своих ошибок. Надо ехать, выяснить, почему Евтимов остановил работы в забое, почему все против него. Ведь его даже обвиняют в саботаже.

Завтра она едет! Водохранилище — это ведь не только Младен…

15

Три дня назад случился новый обвал. Обошлось без жертв, но несколько часов люди были отрезаны в забое, и теперь многие боялись входить в туннель.

Траян решил по крайней мере месяца два не вести проходку, пока не закончат подготовительные работы. За это время надо расширить площадку для погрузки породы, отремонтировать рельсовый путь, устроить в туннеле разъезды, увеличить число вагонеток и дрезин, капитально отремонтировать неисправные, наладить и электрическое хозяйство и, что важнее всего, расширить и забетонировать свод и стены туннеля по крайней мере метров на пятьдесят от забоя. Только тогда можно снова продолжать проходку широким фронтом.

Проходчики поддержали эту реорганизацию. Но Тошков был против. За несколько дней нельзя было добиться заметных сдвигов, тем более, что снабжение материалами все еще не наладилось. Тошков воспользовался этим и заявил, что они не могут идти на «сомнительные эксперименты», когда не выполнено и двух процентов плана. Работы в забое возобновились, опять началась «погоня за метрами». Тогда-то и произошел последний обвал. И снова все остановилось.

Главный инженер колебался. Он был согласен с доводами Евтимова, но в то же время опасался, что, если полностью прекратят проходку, выполнение плана задержится еще на два месяца. К тому же у него не было уверенности, сможет ли потом Евтимов наверстать упущенное.

В управлении строительства было назначено совещание. Вызвали Тошкова и Траяна. Прежде чем отправиться, Траян пошел еще раз в туннель.

У самого входа ему встретился бригадир.

— Как дела? — спросил Евтимов. — Пожалуй, трудновато будет нам справиться?

— Что поделаешь, товарищ инженер, нелегко, да не в этом дело. Было бы желание — работа пойдет. Вот теперь с вагонетками. Просто досада. На котловане вагонетки освободились, а нам сюда не дают. Ждут, видите ли, распоряжения начальника сектора, а он, говорят, еще не изучил вопрос. До каких же пор будет изучать? Да к тому же после обвала и людей нет. Боятся, не хотят идти. Только сегодня стали понемногу возвращаться.

Начало туннеля было хорошо освещено. На равном расстоянии друг от друга поблескивали электрические лампочки. Дно туннеля устилали широкие прочные доски, на которые опирались рельсы узкоколейки. Своды были широкие и забетонированные.

Евтимов вместе с бригадиром пошел вглубь. Дальше лампочки попадались все реже и реже, кое-где было совсем темно. Вагонетка сошла с разбитых рельсов, на ней лежал и сладко похрапывал какой-то рабочий.

— Кто это тут развалился? — Бригадир принялся расталкивать спящего. — Илия, ты? Ты почему же не поставишь вагонетку?

Парень потянулся, испуганно огляделся и расправил затекшие плечи.

— Эту поднимем — другая перевернется. Дальше вон дрезина стоит. Один рельс отошел, да еще и вода его затопила. Пока не сделают хороший настил, работа с места не сдвинется.

— Да разве это настил? — возмутился Евтимов. — Скажи лучше — трясина. Набросали досок кое-как, шею можно сломать. И почему тут такая темнота?

— Проводка опять не в порядке. Помигает, помигает и потухнет. Да и лампочки, по правде сказать, воруют.

— Вечно у нас то одного нет, то другого не хватает… Вот и с карбидными лампами беда. Людям приходится добираться до забоя почти в полной темноте, — послышались из глубины туннеля голоса. — Только и знаем, что стоим да на лопаты любуемся. День ото дня дела все хуже и хуже. Дрезина стала, вагонетки полные, а как их вывезешь? Куда породу девать? Жены скоро нас домой пускать не будут — даже на папиросы денег нет.

Высокий худой паренек полез под вагонетку, старался поднять ее. Инженер и бригадир помогли ему. Евтимов еще не всех рабочих знал, но уже запомнил этого юношу с падавшим на лоб чубом и веселым лицом. На одном производственном совещании тот резко и дельно говорил о беспорядках в туннеле.

— Ты где работаешь? — спросил Евтимов.

— В верхней галерее. Трудно там, — юноша сказал это с улыбкой, будто речь шла о самой легкой и приятной работе. — Ползком приходится пробираться. Отверстие узкое, сантиметров пятьдесят, не больше.

— Спас — крепильщик, — пояснил бригадир, — но чуть где потруднее — он уже там. Для него нет смен.

Евтимов с бригадиром остановились около груды отбитых камней. Над их головами угрожающе нависали глыбы. Слышался равномерный гул. Время от времени он затихал; очевидно, механизмы работали с перебоями.

— Пока мы не укрепим стены, опасность обвала неизбежна. Мы рискуем жизнью людей, — говорил Евтимов.

— Так уж сразу и упадут эти камни! — засмеялся Спас. Улыбка на его запорошенном пылью лице казалась какой-то застывшей. — Сначала шум слышится, рокот. Вот к этому всегда надо прислушиваться. А то случается и неожиданно. В последний раз мы только спустились — и обвал произошел. Подпорки в сорок сантиметров, а подломились, как спички.

Траян молчал.

— Товарищ инженер, где вы тут? — подошел рабочий. — Там звонили из управления: ждут вас. Говорят, должен специально обсуждаться вопрос о нашем туннеле.

Траян не любил бывать на совещаниях. Ему казалось, что обычно там выступают люди, которые ничего не понимают, только критикуют руководство, а другие, тоже ничего не понимающие, считают эту критику правильной и тем самым подрывают авторитет ведущих инженеров. Он считал, что раз уж ему доверили работу, то должны полностью на него полагаться. Сам он привык советоваться с техниками и рабочими, но только с теми, кто имел уже опыт и мог кое-чем поделиться.

В тусклом электрическом свете был виден рабочий, возившийся с буром. Со свода туннеля на его голую спину падали капли. Евтимов присмотрелся, как тот действует, потом сам взял инструмент и показал, как надо держать его.

Взгляд инженера скользнул по полу. Он нагнулся совсем низко и вдруг поднял голову.

— А это что? Контрсвод сделали?

— Вот теперь за него и примемся. Инженерша тут была, она тоже про это говорила.

— Только теперь? А если скала обрушится?

— Да ведь инженер Тошков велел торопиться, продвигаться вперед. Не было времени. К тому же и людей мало. Самые лучшие уходят. Трудно их удержать. Ничего почти не зарабатываем. Надо подтянуть людей, поговорить с ними. Потолкуйте об этом с парторгом.

— При чем тут парторг? — недовольно сказал Евтимов. Он не верил в успех, когда в работу вмешивались «политики»: только забивают людям головы своими идеями и еще больше отвлекают их от работы. — Он техник?

— Кто? — удивился бригадир.

— Да парторг.

— Нет. Техников и без него хватает. Но он человек толковый. И с людьми умеет говорить. Было время, и я отчаялся, решил — уйду. Парторг узнал, что я увольняюсь. А он слышал о моей работе. По радио несколько раз упоминали мою фамилию. Вызывает он меня в контору. Не помню уж точно, что он мне говорил, но будто в душу заглянул. Слушаю его и поначалу, конечно, возражаю. А потом замолк, только слушаю. Как поговорил он со мной, словно другим человеком я стал: не могу уйти со стройки, сердцем прирос.

— Да ты, наверно, зарабатываешь неплохо?

— Не в том суть. Дело — вот что главное. Когда я пришел, то, верно, сперва все о заработке расспрашивал. А теперь я и за работу отвечаю и за людей, смотрю, чтоб людям было хорошо, да и работа шла… Берегитесь, дрезина собьет!

…Евтимов вышел с совещания первым и сразу же отправился к себе. Длилось оно недолго, но после него остался неприятный осадок.

Час назад, когда он входил в узкую длинную комнату, полную народа, главный инженер дочитывал последнюю страницу доклада. Нахмуренный молодой человек в бежевом свитере неохотно подвинулся, давая место. Траян услышал только заключительные слова:

— План по туннелю за истекший месяц, стыдно сказать, выполнен едва на пятнадцать процентов, если не меньше. У инженера Евтимова, может быть, и были благие намерения, когда он попытался применить новый метод работы, но, поскольку этот метод означает срыв плана, не думаю, чтобы он оказался возможным. Проходка туннеля не двигается с места. Мы должны прямо сказать: так больше продолжаться не может!

Траян не собирался выступать. Но его вывели из себя слова главного инженера и особенно выступление Тошкова:

— Мы возлагали на товарища Евтимова большие надежды. Да. Полностью ему доверяли. А что получилось? За месяц в туннеле не подвинулись ни на метр. Это промедление можно прямо назвать заранее обдуманным. Не хочу употребить более сильное слово. Да!

Евтимову часто приходилось спорить. Обычно он спокойно выслушивал мнения противника, хладнокровно опровергал возражения, с фактами в руках доказывал правильность своей точки зрения и умел защитить ее. Но, когда раздался хриплый голос этого самодовольного хлыща, Траян, всегда такой невозмутимый, уравновешенный, почувствовал, как кровь бросилась ему в голову.

Не перехватил ли он в таком состоянии через край? Траян медленно шел по дороге и старался вспомнить каждое свое слово. Нет, пожалуй, и сейчас, когда он немного успокоился, он повторил бы то же самое:

— Что я застал, когда приехал? Люди в туннеле сидели без работы из-за нехватки инструментов. Без конца портились насосы, электромоторы, трансформаторы. Вот и до сих пор, несмотря на все мои предупреждения и требования, нет предохранителей для воздухопроводов и они при взрывах падают и разбиваются. Каждый знает, что бетонирование стен туннеля должно отставать от проходки самое большее на пятнадцать-двадцать метров. А что было до моего прихода и особенно когда начальником сектора стал инженер Тошков? Вместо того чтобы организовать целостную проходку на короткие расстояния и одновременно бетонирование, что было совершенно необходимо при такой породе, допустили — тут и я могу сказать, как мой коллега Тошков, — допустили, и вполне обдуманно, чтобы работы велись только в нижней галерее, причем бетонирование не производилось. Всякий может убедиться, что сейчас забетонировано только двести пятьдесят метров. В этом причина частых обвалов, образования пустот. Грунт в этом месте требует немедленного бетонирования А при теперешнем положении вещей, когда туннель месяцами не бетонируется, происходит вымывание породы и увеличивается возможность обвалов. Почему приостановили реорганизацию, которой я добивался? Что это? Намеренные проволочки, безответственность или просто полное невежество? Мне необходимо по крайней мере два месяца, чтобы наладить организацию, и то при условии, если начальник отдела снабжения Сиджимков будет добросовестно выполнять свои обязанности и вовремя доставлять материал. А вместо этих двух месяцев мне дают на реорганизацию две недели и обвиняют здесь, перед всем коллективом, во вредительстве! Могу ли я теперь оставаться на объекте? Могу ли я нести ответственность за все ухудшающееся положение, а главное за человеческие и материальные жертвы?..

Евтимов присел на скамью, стараясь собраться с мыслями. Голова шла кругом. Чем больше он раздумывал, тем больше убеждался, что не сказал ни одного лишнего слова. Мог бы даже и еще добавить: об инертности главного инженера.

Но что будет, если он уедет отсюда? Тошкову ни за что не справиться. Пришлют другого, он не справится и его сместят, но в конце концов найдут подходящего человека. Да, но чего ради терять время и средства? На плотине инженеры хоть и неопытные, но полны энтузиазма, желания учиться, и дело у них пойдет. А туннель придется бросить на безответственного невежду. Разве так он представлял строительство своего водохранилища? Конечно, тогда он не мог предвидеть всех трудностей, неизбежных на таком огромном объекте.

Евтимов встал и пошел дальше, не замечая, что его догоняет какой-то невысокий молодой человек. В первый момент Евтимов не узнал парторга. Траяну почти не приходилось с ним разговаривать, и сейчас он ждал, что тот осудит его за выступление. Пускай! Все равно он решил уехать. Займется своими проектами, а то он их совсем забросил.

— Несмотря на равнодушие и бездеятельность Сиджимкова, мы обеспечили стройку цементом до конца месяца, — дошел до сознания Траяна сквозь его собственные мысли приятный голос Божинова. — Если прекратятся простои камнедробилки, строительство плотины пойдет. Мне кажется, там уже все наладилось. Весо Русев и Иван как будто наладили сита. Младен Зарев занят сейчас организацией еще одного бетонного завода. Так что скоро потребность в бетоне будет полностью удовлетворена, хватит и на туннель.

Траян молчал. Он шагал, подняв голову, подставив лицо ветру. Божинов, не показывая виду, что его задевает это молчание, продолжал спокойно и мягко:

— Еще месяц назад, когда вы впервые выступили с предложением на время реорганизации остановить работы в забое, я подумал, что это, пожалуй, очень рискованно; ведь мы и так отстали. Знаю я и то, что в Советском Союзе никогда не начинают проходку, пока не будет завершена необходимая подготовка. Но нам надо хорошенько все прикинуть. Разумеется, в это время бетонирование будет продолжаться, и даже усиленными темпами.

— Для меня вопрос ясен, — холодно заговорил Евтимов. — Все, что я сделал за эти несколько недель, было совершенно излишне, раз Тошков опять начинает работать по-своему. В таком случае я не вижу необходимости оставаться здесь. Для того чтобы выполнялись абсурдные распоряжения Тошкова, мое присутствие вовсе не обязательно. Любой молодой инженер без всякого опыта справится не хуже меня. Даже лучше: он легче примирится с подобными темпами работы и не станет возражать против всяких нелепостей. Данные геологических изысканий, по-видимому, неизвестны инженеру Тошкову. А рабочие планы нельзя применять без проверки. Они разработаны в кабинете, не вполне соответствуют местным условиям и потому должны постоянно исправляться. Я вызвал проектировщика для уточнения планов. Жду его со вчерашнего дня. Поймите, Тошков спешит с проходкой только ради одной цели: ему лишь бы написать в отчете — «за месяц пройдено столько-то метров». А главный инженер как будто не понимает этого. Но это же водонапорный туннель! Его нельзя строить кое-как, он тогда не выдержит давления, а оно будет немаленьким. С тех пор как я здесь, уже дважды были обвалы — к счастью, небольшие, без человеческих жертв, но работа-то стоит! Проходка прекращается до тех пор, пока не вывезут обвалившуюся породу. Без конца допускают ошибки, даже нечто большее, чем ошибки: закрывают глаза на недостатки, чтобы не обидеть того или другого. А мы все топчемся на месте. Да что тут говорить!..

Траян махнул рукой. К чему оставаться здесь? Сегодня же он возьмет чемодан и уедет.

Может, он бы так и сделал, если бы на месте Божинова был кто-то другой. Траян невольно вслушивался в то, что говорил парторг. Его ясный взгляд, задушевный голос и простые слова доходили до сердца.

— Мне нравится ваша принципиальность и непримиримость. Нравится, что вы видите перспективу работы. Вы здесь недавно, и я еще плохо вас знаю. Но думается, мало только констатировать ошибки и возмущаться. Надо бороться до конца. Вот, например, отсутствие заинтересованности, равнодушие к работе. По-моему, это один из самых больших наших недостатков. Вы говорите: «Мое присутствие здесь излишне». Почему? Разве все, что вы сделали, не было оценено по достоинству многими людьми, и мной в том числе? А вот все ли возможное вы сделали? У вас есть огонек, интерес к работе. А попытались вы разжечь этот огонек у других? Наши строители — чудесные люди, но надо поговорить с ними по душам. А вы и на собраниях не бываете.

— Чего ради я буду ходить на эти собрания? Чтобы тупоголовые невежды читали мне нотации? Одно из двух: или мне доверяют, или нет. Я не слепой — вижу, что парторганизация и руководство не питают ко мне ни малейшего доверия. Что бы я ни предложил — все тотчас же отвергается. В каждом моем распоряжении видят вредительство. Нет, мне здесь не место.

— А вы не допускаете, что иногда тоже можете ошибаться? На собраниях-то и осуществляется общественный контроль!

Неожиданно голос парторга стал строже. Это озадачило Евтимова, но он продолжал все с той же откровенностью:

— Да, безусловно. И я принимаю замечания. Иногда простой рабочий заметит что-нибудь, и я соглашаюсь, если это толково и исходит от человека, который понимает в деле. И все же я знаю, что, уехав, поступлю правильно.

— Нет, неправильно. И для вас самого и для строительства. Вы обладаете двумя качествами, необходимыми инженеру-строителю: знаниями и опытом. Вы упорны и настойчивы, у вас есть организаторские способности…

Незаметно они миновали территорию строительства и вышли на шоссе. Луга были уже скошены, и копны сена желтели в лучах полуденного солнца. Кругом простор, тишина, удивительное спокойствие.

Только деревянная арка отделяла их от строительства. Но Траян чувствовал, что его неодолимо влечет назад, за эту арку, туда, где шум, беготня, тревоги. Он теперь внимательно вслушивался в слова Божинова.

— Начальный период строительства требует огромных усилий. И каждому нужна помощь. Партия — великая сила, вы недостаточно на нее опираетесь. А она во многом может помочь вам, хозяйственникам, инженерам. Главное — привить людям веру в строительство. Поверив в него, они не смогут оставаться равнодушными, будут гордиться, что участвуют в таком деле.

— И обо мне можно сказать то же, — медленно заговорил Траян, неожиданно решив поделиться всем, что накопилось в душе. — Едва ли кто-нибудь так, как я, мечтал увидеть осуществленным это строительство. Если бы вы знали, сколько ожиданий и разочарований пережил я, прежде чем приехал сюда! Но и здесь их было немало. На меня смотрят недоверчиво, враждебно. Мало кого интересуют мои исследования, мой опыт. Предпочитают Тошкова из-за его связей. Не доверяют мне руководство. А мне оно нужно не ради самолюбия — надеюсь, вы мне верите, — а ради того, чтобы строить, создавать это водохранилище, задуманное когда-то мною. Ну, ничего! Я найду способ быть полезным и вне строительства. Развитие нашей гидроэнергетики мне слишком дорого, чтобы я мог оставаться в стороне.

— Да, — после долгого молчания произнес парторг. — я не знал. Никогда не приходилось задумываться об этом. Надо будет этим заняться. Но я хочу спросить вас: разве вы правы, когда отрицаете коллективные методы работы? На собраниях много времени тратится зря — это верно, но и достигается согласованность в работе, вносятся ценные предложения, участвуют все строители.

— Уж не хотите ли вы, чтобы я советовался с инженером Тошковым? — раздраженно спросил Евтимов.

Автомобильный гудок и шум мотора заглушили его слова. Траян глянул на подходивший автобус, и ему показалось, что кто-то машет ему из окна. Он не успел разглядеть, кто это: автобус уже въехал на территорию строительства. Уж не Ольга ли? Сегодня ведь должен был приехать проектировщик.

Вместе с Божиновым они миновали арку и подошли к автобусу. Пассажиры уже вышли, но Траян никого из знакомых не заметил. Он собирался проститься с Божиновым, да все никак не мог решить, что же сказать ему. Если бы и другие думали так! Главный инженер относится ко всему совсем иначе.

Сзади послышались шаги и знакомый звонкий голос заставил его остановиться.

— Товарищ Евтимов, здравствуйте! Наконец-то я добралась. Очень опоздала? Или вы меня не ждали? Я не успела на первый автобус. Представляете — проспала!

В самом деле, Ольга! Приветливая, оживленная, как всегда. Евтимов впервые видел ее в спортивном костюме. Засмотревшись на девушку, он не сразу вспомнил, что надо познакомить ее с Божиновым.

— Божил Божинов? Так это вы? Младен Зарев всегда говорит о вас с восторгом. Он сейчас здесь? Тогда вы должны мне помочь, — она как будто обращалась к Божинову, но старалась, чтобы и Евтимов ее слышал. — Вы не представляете, что меня ждет! Сколько же ошибок нашел инженер Евтимов в чертеже, если он вызвал меня сюда, да еще «срочно»! Он такой строгий, требовательный. «Не соответствует геологическим условиям, не изучена местность». Но я так рада, что здесь никакой выговор не испортит мне настроения.

Ярко-желтый шарфик оттенял ее черные локоны и черный свитер. Траян не сводил глаз с девичьей фигурки, стройность которой особенно подчеркивал этот спортивный костюм. Присутствие девушки сразу изменило его настроение. Все так же с грохотом проносились грузовики, все так же мелькали брезентовые куртки и ватники, но это все стало совсем другим.

Вдвоем с Ольгой они спустились в туннель. У входа разложили на бочке чертеж. Едва Евтимов взглянул на него, как нахмурился и сердито заговорил:

— Куда годится это дно? Когда вы чертили, вы подумали, почему оно должно быть именно таким?.. Так было в общем плане? Это не оправдание. Надо критически относиться ко всякому плану. Вот из-за подобных ошибок и несообразностей у нас и создалось тяжелое положение. Проектировщик должен чаще бывать на объекте. Что это за чертежи, которые делаются только в канцелярии!

Когда они вошли в туннель, Евтимов рассказал, как он думает организовать работу. Девушка двигалась осторожно, внимательно рассматривала забетонированные стены. Вот она остановилась, взяла долото у стоявшего поблизости рабочего и принялась ковырять бетонную облицовку.

— Но тут плохо сделано! Совсем тонкий слой. Вот — чуть тронешь, и уже осыпается. Не выдержит давления.

Она шла вдоль стены, где было совсем сыро, опиралась по временам на воздухопровод, чтобы не поскользнуться, и все так же внимательно вглядывалась в своды.

— Смотрите, тут даже трещины! — воскликнула она. — Нет, идите сюда. Как же можно так работать? Кто отвечает за это: вы или инженер Тошков?

Траян засмеялся. Ничего не скажешь, деловая! Еще немного — и они поменяются ролями: она станет пробирать его. Он ничего не ответил. Сейчас, кажется, даже стало не так темно, как обычно. Будто солнечный луч пробился сквозь какую-то щель.

— Вы знаете, что Тошков прислал на вас целый донос? Будто бы вы умышленно стараетесь замедлить строительство туннеля. Вы должны опровергнуть это.

Траян спокойно возразил:

— Что тут опровергать? Я не занимаюсь глупостями.

— Дело серьезное. Поговаривают о комиссии, наказании.

— Вот и хорошо — пусть приезжает комиссия. Увидят по крайней мере, как безответственно ведется работа: пробивают туннель сквозь гнейсовые скалы, даже не укрепляя их.

Евтимов снова почувствовал раздражение и не замечал, что больно задевает Ольгу.

— Чертежи не соответствуют техническому проекту. Не знаю, куда только смотрят в этом проектном бюро. Не уточнены, например, профили.

Он замолчал, потеряв нить мысли. В мерцающем свете лампочки виднелся нежный профиль Ольги. Его слегка освещенные контуры, казалось, были нарисованы тончайшей кистью китайского художника. Все утонуло во мраке, светилось только это милое, прелестное лицо. Как мог он так резко говорить с ней, разве она виновата? На душе у него потеплело. Траян больше не мог спорить о туннеле. Не хотелось ни говорить, ни думать.

Тяжелые сапоги зашлепали по грязи. Мимо прошли забойщики, их голоса разносились далеко под сводом:

— Как фамилия того, другого инженера, я не знаю. Никогда его не видел в туннеле. Но при нем все-таки левов пятьдесят-шестьдесят в день зарабатывали. Двигалась понемногу проходка. А как пришел этот Евтимов, что стало? Поставили нас, забойщиков, крепильщиками, теперь и двадцати левов нет!

— Чем виноват человек? Не видишь, что ли, целыми днями из туннеля не выходит? Говорят, ошибки были, оттого и скала обрушилась.

— Оттого, что он из туннеля не выходит, мне ни тепло, ни холодно!

— Работал я с Тодором Стоичковым в Кознице и по восемьдесят левов получал. А здесь это временные непорядки. Своими глазами вижу. Эх, вот Тодор Стоичков не меньше инженеров понимал. Как он скажет, так мы и делали. Уж он не работал кое-как. Дадут ему эти негодные сверла, что ломаются, как спички, — он работу не начнет. А дадут хорошие — любо-дорого послушать, как они у него в руках поют. Будто и не скала перед ним, а вата…

Голоса затихли. Траян и Ольга медленно пробирались вперед. Девушка, стоя на качающейся доске, искала глазами, куда бы ступить.

— Надо было вам надеть сапоги, — сказал Траян.

— Ничего, у меня обувь крепкая, — девушка посмотрела на свои спортивные ботинки, тонувшие в грязи.

На миг она представила Лиляну в красных туфельках и тонких чулках. Наверно, Младен предпочел бы видеть крохотные следы ее высоких каблучков, а не эти отпечатки огромных ботинок. Эх, Младен!

У Ольги потемнело в глазах, ей вдруг показалось, что она куда-то проваливается. Ну и пусть, так лучше. Она пойдет дальше, еще дальше, только бы не видеть ни людей, ни света.

— Там дальше мокро, — прервал Траян ее мысли. — Нет, так не годится, надо обязательно найти резиновые сапоги. Спас, — крикнул он высокому парню, — поищи где-нибудь сапоги.

— Коста! — Спас обернулся к парню, свесившему ноги с перевернутой вагонетки. — Ты долго будешь так загорать?

— Жду, когда привезут крепежный материал.

— Тогда снимай сапоги, да побыстрее. Потом на вагонетке доедешь.

Ольга села на воздухопровод, сняла ботинки и стала надевать сапоги. В первый момент ей было неприятно в этих чужих сапогах, но потом она развеселилась. Она умела приноравливаться к условиям, во всяком положении находить что-то забавное. Нельзя сказать, что теперь ей стало удобнее: сапоги были ей велики и тяжелы, ноги скользили. Но она не досадовала, не жаловалась, не старалась привлечь к себе внимание. Повернув к свету блокнот, она быстро записывала замечания Траяна. Только раз, когда надо было подняться на цыпочки, чтобы достать до верхней галереи, она сильно поскользнулась, но не вскрикнула, а засмеялась. Бригадир, который шел с ними и производил измерения, тоже рассмеялся.

— Не из пугливых наш инженер. А тут раньше работала одна девушка-техник, так она, уж не знаю, притворялась или нет, только, как погаснет лампочка или света вдруг не дадут — тут частенько это случается, — кричала не своим голосом. Темноты уж очень боялась. А вечером, как пойдет гулять, куда только страх девается! Может, конечно, потому, что там она не одна была…

Дрезина протянула за собой состав, нагруженный породой. Бригадир оглянулся, проверяя, в порядке ли вагонетки. На последней сидел рабочий без сапог. Бригадир немного поворчал на него: забираться на вагонетки было запрещено.

Ольга и Евтимов приближались к забою. Слышался глухой гул. Шипение компрессоров раздражало непривычное ухо. Идти становилось все труднее, очень мешала невывезенная порода.

Внезапно погас свет. Послышались голоса и топот. Потом все смолкло.

Ольга не в силах была пошевелиться. Такого страха она еще никогда не испытывала. Темнота сковывала ее. Девушке показалось, что вокруг никого нет, что она совсем одна.

Что могло случиться? Неужели обвал?

Представив самое страшное, она стала успокаиваться.

— Товарищ Евтимов, вы где? Что будем делать? Останемся здесь или попробуем выбраться?

Неизвестно было, сколько это могло продолжаться, и Евтимов предложил пробираться к выходу. В темноте засветился огонек, это шахтер с зажженной папиросой прошел мимо. Он был спокоен — очевидно, уже привык к подобным происшествиям.

— У вас нет карбидной лампы? — спросил Траян.

— Кончился карбид. Было немного, да другая смена взяла.

Свет папиросы помог им немного продвинуться вперед. Они шли по воде, протягивая вперед руки, стараясь не наткнуться на что-нибудь. Траян чувствовал себя виноватым в том, что так случилось, но девушка делала вид, что происшествие совсем ее не смущает.

— Теперь я по крайней мере поняла, что означает выражение «хоть глаз выколи». Темнота окружает нас словно плотной стеной. Интересно, повреждение местное или и в Софии сейчас тоже темно? Когда построят наше водохранилище, света будет хватать всем. Надо только скорее строить!

Траян двигался, как во сне. Он не видел Ольги, но чувствовал, что она совсем рядом. Слышал ее звонкий бодрый голос, ощущал ее дыхание. Стоит только протянуть руку, и он сможет обнять ее, такую желанную, милую. Ни разу прежде, когда он бывал с девушкой, эта мысль не приходила ему в голову. Но темнота пробудила в нем странное чувство. Он протянул руки, чтобы обнять Ольгу.

А та, не слыша его голоса и шагов, встревоженно вскрикнула:

— Товарищ Евтимов, где вы? Тут вода, мы не утонем? Вы близко? Дайте мне руку.

Рука была протянута с такой доверчивостью и чистосердечием, что он не посмел обмануть это доверие.

— Тут какой-то ящик или вагонетка, — отозвался он наконец. — Посидим.

Послышались шаги и голоса. Снова сверкнул огонек папиросы. Шахтеры спокойно разговаривали.

— У нас в туннеле что зима, что лето — все одно. А смотри, как плотина за лето выросла.

— Сверла — дрянь. Так и ломаются. А запасных нет.

— Да все так! Взять хоть бетономешалку. Как испортится, кончаем работу. За всю смену гроша ломаного не заработали. Теперь вот свет погас. Я давно говорю: надо запасную машину на случай аварии.

— Есть одна, ее скоро пустят…

Голоса смолкли вдали. Раздался какой-то треск. Девушка вздрогнула, придвинулась к Траяну.

— Спичек нет ли у вас? — спросила она.

— И как это я сразу не догадался! Подождите, у меня тут и газета — можно сделать факел.

Он скрутил газету жгутом и поджег. По стенам заплясали тени.

— Удивительно романтично, правда? — сказала Ольга. — Долго мы еще здесь пробудем?

Траян не сводил глаз с лица девушки. Оно казалось ему то близким, то далеким, как видение, как мечта. Он мог наклониться, сжать девушку в объятиях, прильнуть к этим маленьким пухлым губам. Но синие глаза смотрели так доверчиво и, как ему показалось, укоризненно… Газета выпала у него из рук, не догорев.

Снова их обступила темнота. Они прошли еще несколько шагов и опять остановились, столкнувшись с проходившими шахтерами.

— Эй, кто это стоит на дороге? Что вы тут делаете?..

Траян не ответил. Он пробирался ощупью. Темнота сделала его смелее. Он шагнул вперед, ища руку девушки, и вдруг услышал, как зашелестела бумага.

— О! — воскликнула Ольга, — мой блокнот. Все время держу его в руках, а не догадалась, что из него тоже можно сделать факелы. Только бы не сжечь те листы, где я записывала ваши замечания. Я вырву страницы из середины. Посветите мне спичкой. Хорошо, что темно и меня не видно. Кто знает, на кого я сейчас похожа! Наверное, настоящий трубочист.

Он сделал несколько факелов и стал зажигать их один от другого, идя впереди и освещая дорогу. Чем ближе к выходу, тем прочнее становился дощатый настил.

Когда впереди уже засиял дневной свет, лампочки вспыхнули.

— Ну вот, теперь все в порядке, — улыбнулась девушка. — До чего же все-таки хорошо, когда светло!

Она побежала вперед, стараясь скорее выбраться из туннеля. Но ноги ее едва отрывались от земли. Она оглянулась:

— Ох, уж эти сапоги!..

16

Шофер служебного автобуса кричал, высунувшись в окно кабины:

— Говорю вам, больше некуда. Машина битком набита. Беру тех, у кого есть разрешение от администрации. Ну что за бестолковый народ! Вроде бы интеллигенция, а простых слов не понимают.

Он вышел из машины и заговорил с шофером грузовика:

— Не пойму я этих людей. Не хотят здесь жить — не брались бы за эту работу. А то с четверга начинают просить место на субботу. Ни разу без ругани не уехал.

— Не прав ты, Христо, — отозвался Весо, тоже собравшийся в Софию. — У людей семьи. Надо их навестить. Есть, конечно, и такие: приедут в понедельник вечером, а утром во вторник начинают думать, как обратно вернуться. Ну как, поехали, что ли?

— Куда тут ехать? Не видишь, сколько народу набилось? А не повезешь — ты же во всем и виноват. А я не могу перегружать машину. Решил стать стотысячником. Пусть управление обеспечит нормальное сообщение, больше машин даст, что ли.

Наконец дверца с шумом захлопнулась. Шофер дал сигнал, и машина тронулась. Те, кто не смог уехать, отправились на поиски попутной машины. А те, кому повезло, весело улыбались, будто одержали какую-то победу. Кое-кто вез с собой объемистую сумку с продуктами: их легче было купить в хорошо снабжавшемся магазине при строительстве. И все вслух делились планами о том, как они проведут время в Софии.

— Я, как приеду, — говорил Весо, — сейчас же под душ, а потом за билетами в оперу.

Позади двое уговаривались встретиться в пивной:

— Не знаю, смогу ли.

— Приходи, чего там! Жду тебя в девять.

— Не знаю. Я тебе позвоню. Посмотрю, как дома обстановка сложится.

— И ты спрашиваешь разрешения у жены?

— Как все мужья. А что это Сиджимкова не видно? Ты ему сказал о нашем уговоре?

— Сказал, не беспокойся. Он пристроился в машине главного инженера.

Траян Евтимов молчал. Ему было как-то неловко, что и он оказался среди тех, кто любой ценой старался ускользнуть в конце недели в город.

В сущности он не испытывал особого желания попасть в Софию. Ужасно неприятно, когда знакомые начинают расспрашивать о строительстве и о его работе. Что он может сказать о себе? Сменный инженер какого-то заброшенного туннеля. Но Дора часто звонит и сердится, что он уже больше месяца не был дома. А теперь, когда начнут строительство шахты, придется бывать в городе еще реже.

Убедившись, что полная реорганизация работы в туннеле не удастся, Евтимов стал обдумывать другие возможности ускорения проходки. Он поддержал предложение Ольги. Тем более, что и в его проекте предусматривалось строительство шахты для ведения проходки еще в двух направлениях.

После долгих обсуждений это предложение было принято руководством. Но в то же время недовольство против Траяна росло. Одни невзлюбили его за то, что он относился к ним свысока, другие воспользовались тем, что он не всегда посещал собрания, и всюду рассказывали, как он не слушает ничьих советов и один решает все сложные вопросы.

В Гидропроекте высказались за его увольнение и наказание. Но Божил Божинов решительно выступил против. Остановились на компромиссном решении: Траяна отстраняли от работы в туннеле и посылали в Буковицу для сооружения шахты. А предлог выдвинули такой: идея шахты принадлежит инженеру Евтимову, так кому же, как не ему, претворять ее в жизнь?

Траян знал, что в Гидропроекте не особенно верят в его успех, считают, что он со своим проектом шахты непременно провалится. А Тошков старался держать Евтимова подальше от управления, чтобы тот не мог рассказать о его промахах.

Разрабатывать проект шахты было поручено Ольге. Теперь она чаще бывала на строительстве, и ее уже не могли упрекнуть, что она не изучает на месте условий работ. Значило ли что-нибудь для Траяна ее участие в работе?

Не раз во время бесконечных совещаний ему хотелось бросить все и уехать, но появлялась Ольга и что-то удерживало его. Одна мысль, что она приедет, доверчиво попросит его совета, оживит все вокруг своим застенчивым лукавством, придавала Траяну бодрости, делала самый пасмурный день солнечным, праздничным.

Автобус вдруг остановился. Евтимов в недоумении посмотрел в окно и увидел, что это уже София. Он вышел из машины, пересек улицу. Рюкзак с бельем, который он нес, держа за ремни, ударял его по ногам.

Шум, уличная суета прервали ход его размышлений. Он стал думать о доме. Траян любил приезжать неожиданно, чтобы сделать Доре сюрприз, и оттого никогда не звонил заранее. Дора как будто еще сильнее радовалась, когда он появлялся вот так вдруг, без предупреждения. Дальше все пойдет по заведенному порядку: Траян отправится в ванну, потом будет бриться, а Дора накрывать на стол и поминутно заглядывать к нему, чтобы рассказать обо всем, что произошло в его отсутствие. Потом придут ее родители или они сами отправятся туда.

Сегодня Траяну никого не хотелось видеть. Они побудут с Дорой вдвоем. Ему так много надо ей рассказать.

Открывая входную дверь, он неожиданно почувствовал досаду, неприязнь ко всему городскому, к этим людям, которым живется спокойно и легко. Они только все отрицают, бесконечно брюзжат, не имея ни малейшего представления о том, что творится там, в двух шагах от города, — о борьбе, лихорадке строительства, о трудностях, возникающих каждый день. Он подумал, что на строительстве у него не остается времени прочесть газету, а теперь он проведет полтора дня в полном безделье. За это время можно было бы докончить чертеж помпы и прикрепить желоб к верхней галерее (это было его предложение), чтобы более быстро и легко удалять грунт и скальную породу.

…Дора ходила за ним по пятам, помогала доставать вещи из рюкзака, стояла рядом, пока он брился.

— Рассказывай, Траян!..

А сама без конца перебивала его, не давала ему произнести ни слова.

— Какой ты грязный! А рубашки, просто ужас! Не знаю, как я их отстираю, — почти никогда нет тока, воды не согреешь. Да и я забываю, в какие часы разрешено пользоваться электричеством четным номерам, в какие нечетным. Только понадобится — оказывается, именно сейчас нельзя. А штраф накладывают большой. Ни погреть ничего, ни погладить. А знаешь, что случилось с Юлькой? Пошла она как-то с приятельницами к Жужи. Без приглашения, но получилось что-то вроде вечеринки. Не успела Жужи поставить кофейник, выключили ток. Спиртовки у них не было, примус испорчен — так что нельзя было вскипятить ни чаю, ни кофе. А больше ничего Жужи не приготовила, не ждала их.

— И они ушли без кофе? Ах, бедная Жужи!

— А ты только послушай, что было со мной. Такая неприятность! Собралась я к Лили, на день рождения. Перед этим зашла к парикмахеру. Только он мне накрутил волосы и я села в сушилку — свет погас! Ужасно! Так и сидела я с накрученными волосами под холодной сушилкой и ждала, пока дадут ток. Хорошо, хоть недолго пришлось ждать, я еще успела к Лили.

— Действительно, ужасная неприятность!

— Ну что ты смеешься, Траян? А люди смеются над тобой. Говорят: «И твой муж продался коммунистам. Строят свое водохранилище, народные деньги тратят, а мы тут сидим без света».

— Да, Жужи, Рони и Кики остались без кофе, а ты пошла в гости с плохо подвитыми и просушенными волосами, какой ужас! Действительно, жаль миллионов, вложенных в строительство!

— Что тут смешного? Послушай, что я тебе еще расскажу. Ты ведь знаешь рыжую Перку. Муж ее раньше был полковником, она и теперь еще этим гордится. Не может понять, что теперь все по-другому. Так вот, ее племянника исключили из союза молодежи: он порвал какие-то лозунги, в школе вел себя плохо, не знаю, что там еще. Тогда Перка пришла к нам просить, не сможешь ли ты что-нибудь сделать. Она ведь убеждена, что у тебя сейчас есть связи. И знаешь, в какое неудобное положение я попала? Когда она была у нас, выключили свет. Перка иронически улыбается, смотрит на меня сверху вниз и цедит сквозь зубы: «Какого мнения ваш супруг об этих перебоях с током? Ведь он работает на каком-то строительстве?» Она это произнесла по-французски — barrage. «Он, разумеется, понимает, что из этой безумной траты денег ничего не выйдет. Инженер — умный человек, полковник его весьма ценит. Тем более удивительно, что он связался с этими. И именно сейчас, когда дело идет к концу».

Траян, сначала улыбавшийся, стал раздраженно барабанить пальцами по круглому столику.

— А ты? Ты согласилась с ней?

— Я, конечно, ей возразила, сказала, что со временем будет больше электроэнергии, что сейчас это неизбежные трудности, переходный период. А она еще больше возмутилась: «Зачем вы притворяетесь? Разве вы не видите, что с каждым днем становится все хуже? И это называется социалистической культурой!»

— И ты ничего не сказала?

— А что я могла сказать? И тетя Зорница ее поддержала. Она тогда гостила у меня неделю.

— Я об этом сразу догадался. И все-таки удивляюсь.

— Чему тут удивляться? Так думают все.

— Не им удивляюсь, а тебе. Как ты можешь слушать этих слепых, недальновидных людей, у которых нет ни воображения, ни перспектив! Почему ты не выставишь их за дверь? Ты изменилась, Дора.

— Ну, что ты! Я вовсе не придерживаюсь их взглядов, просто подумала: тебе интересно узнать, что они говорят.

— Нет, — Траян отодвинул пепельницу и встал. — Меня нисколько не интересует, что они думают. В тот день, когда Жужи не могла вскипятить кофе, а ты не догладила свой воротничок…

— Я гладила твою рубашку, вот эту, что ты сейчас надел…

— Пусть так. Ничего страшного, если бы я один раз надел плохо выглаженную рубашку. Хочешь, я тебе расскажу, что случилось в это время у нас на строительстве? Я был в туннеле, когда вдруг выключили ток. Карбидные лампы были не заряжены. Темно, как в могиле, со стен капает, под ногами вода, кругом вагонетки, рельсы, камни. В туннеле тогда со мной была одна девушка. Она не испугалась, не стала жаловаться. Только и сказала: «Надо скорее строить, обеспечить Софию электричеством».

Эти слова напомнили ему о листке из Ольгиного блокнота, лежавшем в кармане куртки. Он хотел его вынуть — на пол упала смятая бумага.

— Какое-то письмо, — сказала Дора, поднимая листок.

— Нет! — поспешно ответил Траян и протянул руку к последнему «факелу», который они с Ольгой так и не успели зажечь тогда в темном туннеле. Этот листок, попавший на глаза жене, вдруг смутил Траяна.

— Он тебе нужен? — удивленно спросила Дора.

Траян уронил измятый листок.

— Нет, выброси его, Дора! — против воли сказал Траян. В его голосе слышалась тревога и страх. — Тебе надо переехать на строительство.

Неужели он так боится этого мимолетного воспоминания? Что для него эта случайно встретившаяся девушка, озарившая его сиянием своей молодости? Ведь Дора — это его жизнь, его молодость, его любовь. Он делил с ней все: свои юношеские мечты, удачи и невзгоды — и важное и незначительное. Ей он первой рассказал о своем водохранилище. И она все еще молода и хороша. Но даже не это главное. Он связан с ней каждой своей мыслью, каждым переживанием, каждым вздохом. Ведь это его Дора! Двадцать лет изо дня в день невидимые нити соединяли их. Разве можно разорвать тысячи этих невидимых нитей?

Почему он вдруг сказал об этом переезде? Испугался, что может отдалиться от Доры, и оттого так поспешно зовет ее к себе?

Дора привыкла угадывать все мысли мужа, но сейчас она не могла понять причины его внезапного решения. Правда, вначале, когда Траян только что уехал, он говорил ей, что они должны быть вместе. Но потом ни разу не напоминал ей об этом. И вот снова начал этот разговор, да так настойчиво.

— Я, конечно, приеду, посмотрю. Но, знаешь, с нашими жильцами такие неприятности: хотят захватить гостиную. Прямо хоть не выходи из дому! Однажды, когда я отлучилась, они поставили в гостиную свой шкаф. Я, видите ли, одна там расположилась, а они втроем задыхаются в маленькой комнатке! Так лучше бы тебе бывать здесь почаще.

— Нет, Дора. Я хочу переселиться с тобой туда на все время, пока идет строительство. Никто не тронет нашу гостиную.

— Но ты же сам говорил, что там ничего нет, пусто, никаких удобств. А особенно сейчас, когда тебя перевели на шахту.

— Ах, Дора, ну что значат эти самые удобства? Там работа поглощает все твое время, тебя самого, начинаешь интересоваться только тем, что относится к строительству. Да и сейчас уже там стало совсем неплохо: новые дома, много приятных семей. Развлечений, конечно, никаких, но кто об этом думает? Работают все, и каждый только и занят своим делом. А по вечерам на плотине светло, как днем: прожектора сияют, целая гирлянда маленьких солнц. В ясные ночи лунный свет лежит серебряной дорожкой, и кажется — видишь озеро. Ночная прогулка по озеру, о которой мы когда-то мечтали, помнишь? И какие там чудесные люди! Конечно, есть и мелкие душонки, но их почти не замечаешь. А здесь я задыхаюсь.

Дора удивленно смотрела на мужа. Да это прежний Траян! Свернувшись в кресле и положив голову на его спинку, Дора попросила:

— Говори, Траян. Когда же мы увидим озеро?

— Это совсем не главное. Что озеро? Спокойная водная гладь, которой будут любоваться туристы. Важна не эта неподвижная гладь, а то, что скрывается под ней: стихия, дающая энергию, тысячи киловатт в час. Эти как будто тихие воды приведут в движение сотни машин, электрический свет зальет город, во все стороны побегут оросительные каналы. Дора, через десять лет здесь все преобразится.

— Тебя словно подменили, Траян! Давным-давно я не слышала, чтобы ты так говорил.

Действительно, что происходит с ним? Давно ли он колебался, не мог решить, оставаться ли там, чувствовал себя униженным, ненужным, непонятым? А сейчас он говорит так, как будто он единовластный хозяин этого строительства. Что так волнует его? Само строительство или воспоминание о девушке? Часто это сливается для него в одно. Неужели она имеет над ним такую власть, что он проглотил все обиды, даже эту последнюю, и безропотно согласился перейти на второстепенный участок? Да, но там он действительно полный хозяин, там он сможет работать по-настоящему.

Он погрузился в свои мысли. Слова Доры были неприятным напоминанием о действительности:

— Траян, подумай хорошенько, прежде чем окончательно связать себя со строительством. Представь себе, Захариевы со мной не здороваются. Жена Захариева сказала Перке: «Зять доктора Загорова продался коммунистам». А Перка не преминула, конечно, передать это маме. Представляю, какая у нее была при этом язвительная улыбочка: «Вы теперь благодаря вашему зятю породнились с новыми властями. Я думала, что хоть ваша дочь достаточно разумна, а оказывается, она у вас тоже «прогрессивная». Подумай только, какая наглость! А вдруг ты ошибся, Траян?..

— В чем ошибся? Меня не интересует ни новая, ни старая власть. Меня интересует только строительство. Но раз эти твои гусыни — ты, кажется, очень дорожишь их мнением — не одобряют его, это еще больше меня убеждает, что я на верном пути.

— Но послушай, Траян! Говорят, все изменится. И скоро.

— Что изменится?

— Режим. Земледельческая партия придет к власти. А ты, как говорят, приспособился, изменил своему кругу.

Траян вскочил и принялся расхаживать по комнате. Потом подошел к креслу, в котором, забравшись с ногами, сидела Дора.

— Теперь и я тебя спрошу: что с тобой происходит, Дора? Как ты можешь слушать и повторять глупую болтовню приятельниц твоей матери и сестры? Да ведь они нарочно закрывают глаза на все, что делается у нас. Раньше ты не любила подобных людей, а сейчас тебя так и тянет к ним.

Дора промолчала. Как объяснить ему, почему она чувствует себя такой одинокой? Нет, когда Траян здесь, она не одинока. Но, когда его нет, она чувствует себя несчастной, отрезанной от жизни и людей. Свободного времени много, и она не находит себе места, не знает, чем заняться. Невозможно же целыми днями сидеть одной и сознавать свою ненужность, неприкаянность, никчемность.

Те же чувства мучили Траяна. Что бы он ни говорил тут Доре, но порой он чувствовал себя на стройке одиноким. Никто из руководителей не сближается с ним. Боятся или не доверяют? Дора права: ему не верят. Одни считают, что он неискренен, другие думают, что он приспосабливается. И никто не может понять, как искренне его желание работать вместе со всеми, сделать прекраснее жизнь своей родины. Сколько сил, энергии и воображения нужно для этого! Мало возиться с сухими цифрами, надо видеть будущее. И ради этого будущего он хочет работать. Поэтому он согласился перейти в Буковицу.

Неожиданно Траяну пришло в голову, как разрешить проблему, над которой он бился уже несколько недель: чтобы уменьшить нагрузку подъемника, можно опускать бетон в туннель через специальное отверстие и выливать его по желобу прямо в вагонетки.

Траян бросился к письменному столу, принялся набрасывать схему. Услышав в прихожей голоса Юльки и тети Зорницы, он сделал Доре знак, чтобы она не пускала их к нему.

Но от болтовни тетки избавиться было не так-то просто. Эта высокая костлявая особа тотчас ворвалась в комнату и засыпала его восклицаниями:

— Траян, здравствуй! Как хорошо, что я тебя застала! Как это можно? Ты непременно должен мне помочь в одном деле. Ты еще не знаешь, что творится в нашей стране. А ты как будто поддерживаешь коммунистов? Вот и поможешь в моей беде. Только послушай, что со мной случилось.

— С тетей Зорницей всегда случается что-то необыкновенное, — пошутила Юлька. — Сейчас хотят расширить ее магазин, слить с соседним. Ей, правда, будут платить за это.

— Скажи, как это можно? С какой стати за счет моего магазина будут расширять соседний?

— А ты взгляни на дело с другой стороны, — улыбнулся Траян, — как будто за счет соседнего магазина расширяют твой.

— Подожди, подожди, это совсем другое дело…

— Все то же самое, только так тебя оно больше устроит.

— Конечно, устроит, почему бы и нет, лишь бы тот магазин присоединили к моему. Но я должна в этом разобраться. Вы, может быть, смеетесь надо мной?

Дора отвела гостей в спальню. Юлька сейчас же присела у трельяжа и принялась подпиливать свои и без того отточенные ноготки. Она хотела скрыть этим свое смущение. Опять не отважилась заговорить с Траяном, а ведь и пришла только затем, чтобы посоветоваться с ним.

Юлька решила продолжить занятия в университете и чувствовала в то же время какую-то неловкость: после того как прошло столько времени, начать все снова? А что скажут ее родители и знакомые? Впрочем, мнение матери было ей давно известно. Она не раз говаривала: «А зачем Юле учиться? Дора вон тоже начинала, но вышла замуж — и конец учению. А Юлька красивее. Ее в первый же год кто-нибудь подхватит». Но сама Юлька теперь думала по-другому.

Тетя Зорница тем временем капитально устроилась в кресле, достала вязанье, правда, больше для виду. Она предпочитала поговорить:

— Не могу понять, отчего Траян согласился уехать на это водохранилище. Разве в Софии для таких людей, как он, нет больше места? Обидно смотреть! Молодые инженеры сидят в учреждениях, а он не так уж молод — и еще не стар, разумеется, — поспешно добавила она, — мы с ним примерно одного возраста. Да, так он пропадает в этой глуши. Но тут и Дора виновата: во всем ему потакает, вечно по головке гладит. А, чтоб вам пусто было!.. Это я не по вашему адресу, Дора, это я про спицы.

Юлька, поигрывая напильником, рассеянно смотрела в окно.

— Дора, признайся, что тетя Зорница права. В душе ты не всегда согласна с Траяном, но привыкла ему уступать и во всем с ним соглашаться. Впрочем, может, в этом ты тоже права: Траян такой умный.

— Умный! — воскликнула тетя Зорница. — Видели мы, какой он умный! Бросить Софию, прелестную квартирку. Конечно, она у вас не так уж велика, да и квартирантов вселили… Они дома? Как бы не услышали… Да, но все же это столица. А куда его понесло? Променял кукушку на ястреба! Люди вон изо всех сил стараются перебраться в Софию из провинции, из сел понаехали. Просто не пройдешь, кругом эта деревенщина. Знакомого лица на улице не увидишь. А наш умник мало того, что сам уехал, да еще и Дорочку за собой тащит! Хватит тебе жить его умом!..

Дора с беспокойством посмотрела на дверь — не услышал бы Траян.

— Тетя, не говори так о Траяне. Все равно вы не помешаете мне уехать. Да я бы давно уж уехала, если б не эти квартиранты. Из-за них и сижу здесь.

Зазвонил телефон. Дора пошла за Траяном. По совету тети Зорницы она переставила телефон к себе в спальню, чтобы квартирантам ничего не было слышно.

Траян рассердился было, что его отрывают от работы, но едва взял трубку, как лицо его прояснилось.

— Дора, — сказал он, повесив трубку. — Завтра я не останусь. Рано утром придется уехать.

Траян отнюдь не казался недовольным. Напротив, к нему как будто вернулось хорошее настроение, и он снисходительно обратился к родственницам:

— А вы все никак не наговоритесь? Ну что ж, Юлька, я только что разговаривал с твоей соученицей. Она осталась после работы, чтобы докончить план, который нам до зарезу нужен. Сейчас я зайду за ним в Гидропроект.

Он стремительно вышел из комнаты. Юлька догнала его.

— Траян, пойдем вместе. Я хотела с тобой поговорить об одной вещи. Это для меня очень важно, но я не решалась тебя беспокоить, ты ведь был занят.

Дора не сводила глаз с телефона, как будто перед ней была невидимая собеседница Траяна. Она и раньше чувствовала какую-то смутную тревогу, когда Траян заговаривал об Ольге. Невольно вспоминались его слова: «Женщина, которая работает, гораздо интереснее».

Вот они втроем полдня сидели и переливали из пустого в порожнее. А в это время Ольга, склонившись над чертежной доской, работала над проектом. И бумага, белая и холодная, как гипс, оживала под ее руками. Карандаш чертил вены и артерии, в которых скоро забьется жизнь. Здесь станут работать шахтеры, зашумят компрессоры, загрохочут взрывы. И Траян пойдет по штольням, начерченным рукой девушки. Разве вспомнит он тогда о жене, никчемной и праздной, оставшейся где-то в стороне от настоящей жизни? В руке его трепещет белый лист, и на каждом метре этой трассы, намеченной Ольгой, он будет чувствовать присутствие девушки. А она, Дора, так и останется сидеть в своем мягком кресле и болтать с тетей Зорницей…

Только старую деву ничуть не тронул этот телефонный разговор. Она занималась своим вязаньем и ворчала, что современные девушки не сидят дома, не занимаются хозяйством, а берутся за мужские дела.

17

Близился к концу ясный сентябрьский день. Солнечные лучи скользили по светлым плитам мостовой, застревали в густых кронах каштанов. Младен снял плащ, перекинул его через руку. Молодому инженеру было как-то не по себе: он настолько привык к спецовке, что его собственный удобный, любимый светло-серый костюм казался ему с чужого плеча.

Он шел медленно, взгляд его невольно задерживался на дерзких декольте летних пестрых платьев, скользил по нарядно убранным витринам и красочным афишам, по лицам прохожих.

Младен заметно волновался: ведь ему предстояла долгожданная встреча с Лиляной. Он давно не был в городе, не звонила и она ему. А нынче, как только приехал, он первым делом позвонил. Младену показалось, что девушка обрадовалась, услышав его голос, но встретиться в этот вечер согласилась не сразу. «Ну, да ладно, — сказала она наконец, — тогда поужинаем вместе». В первую минуту он не задумался над ее словами. Разве не все равно, ужинать или идти куда-нибудь? Важно одно — быть вместе.

Они условились встретиться на бульваре, и сейчас Младен еще издали начинал вглядываться в каждую молодую светловолосую женщину. Неожиданно он заметил в толпе знакомое лицо. Краснощекая девушка в светло-синей жакетке, с коротко остриженными волосами горделиво шагала навстречу в новеньких, видно только что купленных туфлях. Божурка! Младен заулыбался. Божурка показалась ему такой близкой: она ведь тоже оттуда, со стройки, откуда он сам приехал всего два часа назад.

— Ты что тут делаешь? — Младен радостно тряхнул руку Божурки.

Там, на стройке, ему бы и в голову не пришло поздороваться с ней за руку. К чему еще эти церемонии? Ведь они члены одной большой семьи, встречаются по нескольку раз в день. А сейчас казалось, что он не видел ее недели. Она словно олицетворяла строительство. Молодость, свежесть, упорство, здоровье — все это слилось в Божурке.

— Я здесь с самого утра, — не меньше, чем Младен, обрадовалась девушка. Божурка чувствовала себя чужой в большом городе, хотя внешне и выглядела уверенной.

— Купила вот туфли да остригла волосы. Теперь надо мной, наверное, смеяться будут?

И доверчиво прибавила:

— Давно мне хотелось отрезать косы! В селе у нас уже две девушки подстриглись. И Петра тоже.

— Тебе очень идет — настоящая софиянка.

Что-то дрогнуло в сердце Божурки. Слово «софиянка» напомнило ей городских девушек, что прокладывали новое шоссе. Тогда она была стеснительной, робкой девочкой с двумя длинными косами, совсем тонкими к концам, связанными ниткой, в царвулях[8], надетых на толстые шерстяные чулки. Божурка наклонилась и посмотрела на свою ногу в шелковом чулке и ладной туфельке. И почему-то именно в эту минуту девушке стало жаль родное село.

— Товарищ инженер, отец мне говорит, чтоб я уехала с ними, когда будут переселяться. Он бросает работу на водохранилище. Хочет посмотреть, как там, на новом месте.

— А ты?

— А я ему сказала: пока не построим, никуда не поеду.

Младен не успел ей ничего ответить. Лиляна шла к нему. В первый момент он даже не узнал ее. Лиляна показалась ему такой красивой, что он не мог поверить своему счастью, тому, что она пришла из-за него.

Лиляна бесцеремонно разглядывала Божурку. «Что общего у Младена с этой девчонкой? Почему он так радостно жал ее руку, с таким оживлением говорил с ней? У него, однако, весьма неплохой вкус». Эта мысль заставила Лиляну внимательнее посмотреть на Младена, и она с неудовольствием отметила, что галстук и темные ботинки не соответствуют его светлому костюму.

А Младен глядел на нее как зачарованный. Он моментально забыл о Божурке, которая застыла в изумлении перед этой изысканной горожанкой.

— Познакомь же меня с твоей приятельницей, Младен, — сказала Лиляна и первая протянула руку. Но, едва прикоснувшись к шершавой ладони Божурки, она отдернула свою, чуть заметно пожав плечами. — Так вы, значит, тоже со строительства?.. Очень приятно познакомиться… А сейчас, вы уж извините нас, мы очень торопимся. До свидания. Надеюсь, мы еще увидимся с вами… — И Лиляна, холодно кивнув Божурке, пошла ко входу в парк. Младен покорно двинулся за нею. Он заметил недовольство Лиляны, но, в чем была его причина, понять не мог.

Они не виделись больше месяца. Вначале Лиляна звонила ему, сердилась, что он не едет, шутливо грозила найти компанию; она ведь не собирается стать монашкой. «Я не могу сидеть в четырех стенах, — выговаривала она ему. — Меня не интересует твоя стройка. Раз ты не приезжаешь, у меня найдутся другие знакомые, которые мне звонят, приглашают меня. Я ведь люблю веселиться, танцевать».

И все же она ждала его. Высокий, с какой-то особенной угловатостью в движениях, широкоплечий, с мужественным лицом, он нравился ей. Только был, по ее мнению, слишком серьезен.

— Я думала, что ты мне не позвонишь, что ты сердишься на меня за те мои слова, — сказала Лиляна, пройдя немного. — Мне нравится, что ты не злопамятен.

— Красивой женщине все прощается. А я уж забыл, что ты так хороша.

Младен все еще не избавился от ощущения, словно он видит ее впервые. Ее женственность, ее воздушное платье и легкий запах духов кружили ему голову.

А Лиляна была довольна этим впечатлением. Она остановилась перед Младеном, давая ему вдоволь налюбоваться своей красотой. Потом сделала несколько легких шагов, как манекенщица, демонстрирующая новую модель. Ей хотелось показать, как хороша ее фигура.

В этот вечерний час улицы были полны народа, и они с трудом пробирались сквозь толпу. Он обнимал девушку за плечи, как бы охраняя ее от толчков прохожих. Младену хотелось, чтобы эта толкучка продолжалась как можно дольше, чтобы они шли и шли по бульвару, шли молча и чтобы он все так же чувствовал ее рядом с собой.

— Мы зайдем поужинать в ресторан, а потом потанцуем. Ты элегантен сегодня, — Лиляна отстранилась, чтобы оглядеть его. — Да, совсем не похоже, что ты вышел из джунглей. (Ей нравилось дразнить его этим словом.) С тобой не стыдно показаться. Мы проведем чудесный вечерок.

Девушка стала напевать модную джазовую песенку, двигаясь в ее ритме.

Уходящий день терял блеск своих красок. Яркие астры на клумбах парка, зеленые лужайки, пожелтевшая листва платанов — все приобретало одинаковую сероватую окраску. Только волосы Лиляны светились, как маленькое солнце. Младен взял ее под руку и повел в боковую аллею, где было меньше прохожих, но больше влюбленных. На каждой скамейке начинался, развивался или, увы, перелистывал последние, печальные страницы чей-нибудь роман.

Младен молчал. Он думал только о том, что сейчас обнимет Лиляну и прижмется к ее алым губам. И вдруг его взгляд упал на скамейку, где какой-то школьник неумело пытался поцеловать девочку. Младену стало неловко, и он разжал руки.

— Лиляна, — почти неслышно прошептал он, хотя в аллее уже никого не было, — я хочу поговорить с тобой о чем-то очень важном.

— Очень важном? — засмеялась девушка. — Уж не о войне ли в Корее?

Младен был слишком взволнован, чтобы шутить, улыбаться. Он был готов в этот миг принять самое важное в жизни решение.

— Неужели ты никогда не будешь серьезной?

Его срывающийся голос, блестящие глаза смутили ее. Ах, неужели он никогда не научится шутить? Этот тихий вечер создан для любовного объяснения, но не для решения серьезных вопросов. И Лиляна прижалась к нему, подставила губы…

…Младена неприятно поразил яркий свет и шум в ресторане. Он-то думал, что они сядут в тихий уголок, где им никто не будет мешать. Он спросит Лиляну, согласна ли она пожить на стройке года два-три, расскажет ей о своих сомнениях, о трудностях и успехах. Наверное, она не такая легкомысленная, какой любит казаться, поймет, что для него значит ее присутствие.

И вот все это развеялось при виде переполненного зала ресторана. Зачем она решила в субботний вечер прийти именно сюда, где негде присесть и нужно ждать, когда освободится столик?

— Пойдем куда-нибудь еще. Тут свободных столиков нет.

— Как нет? Да тут все наши! Они пришли пораньше занять место. Будет очень весело…

Лиляна говорила возбужденно и делала знаки кому-то в глубине зала. Потом, не оглядываясь назад, словно была уверена, что он не отстанет ни на шаг, начала пробираться между столиками и танцующими парами.

Младен постоял немного у входа, а затем неохотно последовал за ней. Он никого не знал в этой компании, и все эти незнакомые люди были ему неприятны. Лиляна, не обращая внимания на его недовольство, шутливо представила присутствующих.

— Все здесь, — сказала девушка, как режиссер, который проверяет свою труппу, — только Юльки нет.

— Она обещала прийти после концерта. Она давно пригласила на него не то свою знакомую, не то родственницу, я толком не понял, и ей неудобно было отказаться в последний момент, — объяснил Рони, который с некоторых пор проявлял особый интерес к Ольге и упорно ее преследовал.

Младену было безразлично, кто там еще придет. Вечер для него потерян! Ему казалось, что он выглядит чрезвычайно глупо под перекрестным огнем то плоских, то остроумных шуток о незнакомых ему людях и неизвестных происшествиях. Лиляна безуспешно старалась втянуть его в разговор. Девушка с тонкими, как ниточки, бровями спросила ее, где она до сих пор прятала такого красавца.

— Я храню его для себя. А то вы так воинственно настроены, как бы не отняли, — ответила Лиляна и откинулась на спинку стула. Над ней, что-то нашептывая, сейчас же склонился какой-то юнец с кричащим галстуком. Время от времени она делала вид, что шокирована его словами, но все же продолжала слушать с явным удовольствием, заливаясь веселым смехом и приближая свою щеку к его лицу, как бы для того, чтобы лучше слышать. Но из-под спущенных ресниц Лиляна зорко наблюдала за Младеном и, когда все пошли танцевать, осталась с ним.

— Почему ты не пригласил меня на танец? — спросила она, недовольно нахмурив брови.

— Есть кавалеры лучше и интереснее меня.

— Конечно, они веселее. А ты надулся, ни с кем не разговариваешь. Лучше бы мы и не приходили сюда.

— Нужно было сказать, что здесь мы будем не одни.

— Да, но я сговорилась с ними раньше. Откуда мне было знать, что ты соблаговолишь выйти из своих джунглей?

Если бы Младен в этот момент встал и ушел, может быть, Лиляна и последовала бы за ним. Но он смотрел на ее руку, лежавшую на скатерти, белую, изнеженную, с ярко-красными ногтями. Потом взгляд его остановился на ее плече, к которому прижимался этот пижон в галстуке, и на маленьком прозрачном ухе, наполовину скрытом золотистыми волосами, — только несколько мгновений назад этот тип, шепча, протягивал к нему свои толстые губы…

Младен умоляюще посмотрел на Лиляну:

— Зачем ты меня мучаешь?..

Один миг, один взгляд, одно слово — как много могут они изменить!..

«Это ли тот сильный человек, каким она себе представляла его? Безвольный, ничуть не лучше остальных мужчин, когда они влюблены. К тому же еще и ревнивый — не разрешает самого легкого флирта, который ее развлекает. Да, он действительно огрубел там, на стройке. Разучился танцевать, не может приласкать и развлечь красивую девушку. А что это была за деревенщина, с которой он любезничал? Безвкусица! Ну и ладно. В конце концов на кем свет клином не сошелся. Есть и другие, не менее интересные», — думала Лиляна, досадливо отвернувшись от Младена.

Тем временем девушки и молодые люди вернулись с танцев шумные и довольные, словно закончили бог весть какое важное дело. И вместе с ними к столику подошли инженер Тошков, Юлька и Ольга.

— Представьте себе, какой счастливый случай! — заговорил Тошков. — Прихожу это я после обеда в Гидропроект — по служебным делам, разумеется, и оказывается, что у нас в профкоме раздавали билеты на концерт. Наша секретарь отказалась от своего билета в мою пользу. Вхожу в концертный зал, ищу место — билетер мне показывает кресло, дает программку. До начала остается несколько минут, мне приходится побеспокоить двух дам, я прошу извинения, сажусь и — надо же, такое счастье! — вижу рядом с собой самых очаровательных дам, которые после концерта позволили сопровождать их…

Ольга еще издалека, почти от входа, увидела Младена. Что он делает здесь, в этой компании? Правда, об этом же она спрашивала и себя.

Она пришла сюда, не только чтобы проводить Юльку. Она знала, что здесь будет Лиляна, и ей хотелось увидеть еще раз девушку, которая нравится Младену. Впрочем, нет. Просто ей хочется развлечься, повеселиться с этими молодыми людьми, которым, очевидно, тоже приятно побыть с ней. Ей хотелось не думать о Младене. И когда она встретила его удивленный взгляд, то не смутилась. Она знала, что ему безразлично ее присутствие. Но ей-то не безразлично!.. Пожалуй, из веселья сегодня ничего не выйдет…

Ольга медлила, не торопилась сесть. Все взгляды были обращены к ней. В голубом вечернем платье, с короткими кудрями, свежим лицом и чуть тронутыми помадой пухлыми губами она казалась моложе своих сверстниц. И значительно красивее.

В первый момент Младен обрадовался Ольге. Потом в его взгляде отразилось удивление; по сути дела он только теперь заметил, какая она хорошенькая.

Он и не знал, что Ольга дружит с такой легкомысленной компанией. При этой мысли ему стало неприятно. И с какой стати Тошков ухаживает за ней, зачем этот неприятный человек сует свой нос куда не следует?

Младен с еще большей силой почувствовал, насколько он чужой среди этих людей. Что общего может быть у него с Лиляной? Его влечет к ней ее красота, волнует ее опасная игра: казаться доступней и легкомысленной. А может быть, она и в действительности такая? Младен невольно перевел взгляд с Лиляны на Ольгу и заметил, что та укоризненно посмотрела на него.

Да, она права. Каким бессмысленным был его сегодняшний приезд в город! Как на экране, мелькнули перед ним его рабочий стол с неоконченными планами, строители, которые придут завтра получить задание, и плотина, с каждым днем становившаяся все выше. Момчил наверняка будет недоволен, потому что сегодня не успели подготовить площадку для бетонирования. К тому же, торопясь на автобус, Младен забыл передать Сиджимкову заявку на понедельник.

— Что случилось? Где ты витаешь, Младен? — Лиляна потянула его за рукав и улыбнулась. При Ольге она решила подтвердить свои права на него.

Тошков попытался стать центром разговора. Ему хотелось блеснуть и доказать Ольге, да и всем остальным, что на строительстве он сто́ит много больше всех этих молокососов: если бы не он, работы так и велись бы первобытным способом, механизация — дело его рук…

— Ах, оставьте эти водохранилища! — вмешалась Жужи. Она давно старалась привлечь к себе внимание Младена. Он, может быть, и из «новых», но понравился ей с первого взгляда. — Хватит нам газетных статей. Они и так каждый день забивают наши головы социалистическими стройками.

— О! Неужели ты читаешь газеты?

Жужи читала газеты аккуратно и внимательно. Но ей не хотелось показывать, что ее интересует что-либо, связанное с теперешней властью. Поэтому она поспешно ответила:

— Только «Вечерние новости». И то в основном спорт и радиопрограмму, чтобы знать, когда будет музыка, а когда доклады и пропаганда. Но иногда заглядываю и на первую страницу. Там пишут о новых магазинах и новых товарах. Но какие товары? Болгарские! Приходится привыкать. Из-за этих высоких пошлин нельзя достать ничего заграничного.

Младен молчал и наблюдал, как Тошков и молодой человек, которого, кажется, звали Рони, безуспешно пытались улаживать за Ольгой. Ему казалось, что Ольга глядит на него грустно и вопросительно.

Лиляна перехватила взгляд, которым они обменялись, и решила позабавиться — вызвать ревность у этой девчонки. Уверенная в себе и в чувстве Младена, она не боялась Ольги. Правда, сегодня та выглядит намного интереснее, особенно когда злится. Не так уж она безлична и смиренна, какой показалась при первой встрече. Ты посмотри, какая самоуверенная девчонка — безо всякого грима обходится!

Лиляна вынула из сумочки маленькое четырехугольное зеркальце и с удовольствием убедилась, что ей опасаться Ольги нечего. Она игриво облокотилась на стул Младена:

— Следующий танец наш, да? — Лиляна смотрела ему в глаза, и он опять забыл обо всем, кроме ее недавних поцелуев.

Оркестр заиграл вальс-бостон. Тошков склонился в молчаливом приглашении перед Ольгой. Рядом с ним вырос Рони, уже изрядно выпивший, и потянул девушку за руку. Тошков одернул пиджак и приосанился.

— Нет, прошу извинить, дама моя.

— Как так ваша? Ха-ха. Значит, ваша? А теперь будет моя.

Сидевшие за столом рассмеялись: Рони непревзойденный шутник!..

— Эта дама моя, — кипятился Тошков, — я привел ее. Значит, в этот вечер она будет только моя. Да.

— А-а, — закричал Рони, — я и не знал, что о таких вещах говорят публично.

Оба держали Ольгу за руки. Обычно бледное лицо Тошкова побагровело. Он по-петушиному высоко задирал голову. А Рони, напротив, обмяк. Плечи его опустились, нижняя губа отвисла, он что-то невнятно бормотал. Все смеялись. Глядя на них, кто-то ободряюще крикнул: «Держись, Рони! Давай! Неужели упустишь девочку? Сейчас тебе везет!»

Ольга быстро взглянула на Младена. Он сидел неподвижно и не сводил с нее глаз. В свою очередь Лиляна не отрываясь смотрела на него. Чувствовалось, что при малейшей попытке Младена защитить Ольгу она готова была удержать его за плечо.

Сильным движением Ольга освободила обе руки.

— Я ухожу, Младен. Не можешь ли меня проводить?

Юлька встала было, чтобы идти вместе с ней. Тошков засуетился.

— Я… я… Это мое право!

— И я так считаю, — сказала Лиляна, не снимая с плеча руки Младена. — Раз инженер Тошков пригласил свою даму, то обязан и проводить ее. Я вовсе не намерена идти одна по темному парку.

— Это ваше полное право… — Ольга схватила пальто со спинки стула и быстро вышла из ресторана.

— Но почему? Куда она пошла? Я провожу ее, — в голосе Тошкова не чувствовалось уверенности, он глядел на Лиляну, чья улыбка предназначалась и ему. — Да, я провожу…

Лиляна держала Младена за плечо, но еще сильнее удерживал его ее взгляд. И все же, когда Тошков вышел вслед за Ольгой в темный парк, Младен резко отстранился и встал.

— Извините, — сказал он, обращаясь только к Лиляне, остальные танцевали, — ее родители мне не простят, если узнают, что я оставил ее ночью одну.

Младен не смог догнать Ольгу, хоть и очень спешил. Он было хотел вернуться, ведь целый вечер он ждал, когда они вдвоем с Лиляной пойдут по темному, тихому парку. Но потом вспомнил, как она кокетливо улыбалась инженеру Тошкову, подавая руку со словами: «О, товарищ начальник», — и остался стоять в аллее. Что перед самим собой скрываться? Он хорошо видел, как Лиляна смеется над ним, унижает его, что она не та женщина, с которой он мог бы связать свою жизнь. И, несмотря на все это, Лиляна манила его к себе, он не мог от нее отказаться.

Почему же он заступился за Ольгу? Только из-за дружбы? Какая упрямая девочка! Такая хрупкая, изящная. И какой хороший товарищ! Младен уже не жалел о неудавшемся вечере, а только беспокоился, как бы Тошков не догнал Ольгу.

Фары мчавшегося автомобиля вспыхнули и погасли. Мысли Младена опять вернулись туда, в ярко освещенный зал ресторана. Они там еще, наверное, танцуют. И конечно, чувствуют себя свободнее, избавившись от его присутствия, обнимают гибкое тело Лиляны и безнаказанно шепчут ей разные пошлости. Может быть, и Тошков вернулся, занял его место. Что ж, он может ей понравиться. Он кавалер, развязен, и притом — начальник, у него собственная квартира. А для Лиляны это имеет значение. Ведь намекала же она Младену, что при такой маленькой зарплате, как у него, двоим нелегко устроиться. «Я не намерена работать, когда выйду замуж, — сказала она однажды. — Пусть обо мне заботится муж!»

Лиляна часто подсмеивается над его привязанностью к строительству. «Уж не думаешь ли ты, что молодая женщина, особенно если она красива, согласится похоронить себя в этой глуши? Да на это только какая-нибудь дурнушка или старуха согласится». Почему же он должен подчиняться ее капризам? Куда девалось его красноречие? Почему он не может убедить ее, что смысл жизни надо искать именно там, на стройке, что там его мышцы делаются крепче бетона, что пламя, вспыхивающее при каждом ударе о камень, разгорается в его душе. Она бы увидела, что человек среди этих скал — песчинка, а стоит ему взять в руки орудие труда — и он всемогущ. И неужели это он, один из сынов Антея, черпающих новые силы, прикоснувшись к земле, трепещет сейчас при мысли о затуманенном взгляде, полном обещания и обмана?..

18

Деревянные ступеньки общежития скрипели и прогибались, даже когда по ним поднималась своей легкой, быстрой походкой Таня. Она остановилась у двери восьмой комнаты, взялась за ручку. Против обыкновения дверь была закрыта на засов.

— Это я. Открой, — в голосе Тани слышалось нетерпение.

Ей открыла Божурка, в одной комбинации и с гребнем в руке. С порога Таня удивленно оглядела комнату: подметено, убрано, кровати оправлены, аккуратно застелены, на столе из зеленого кувшинчика выглядывают фиолетовые безвременники. Таня не знала, похвалить ли ей Божурку или сделать вид, что ничего не заметила: как бы та не загордилась. Эта перемена не была случайна. Божурка менялась с каждым днем. Стеснительная, скрытная деревенская девочка, как зверек, забивавшаяся в угол, она стала доверчивой, общительной, услужливой.

— Зачем ты убрала? Ведь сегодня моя очередь, — спросила наконец Таня.

— Мне это совсем не трудно. Я ведь знаю, что у тебя нынче и без того дел по горло…

Божурка была права. Таню после смены вызвали в редакцию многотиражки. Потом она зашла в комитет за списками членов кружка. И только взяла в библиотеке книгу, как вспомнила, что нужно передать по радио сообщение об отличившейся бригаде бетонщиков.

Сейчас Таня искала свою затерявшуюся в книжном шкафу тетрадь и тут же давала Божурке поручения:

— Завтра до обеда у нас спевка. Я напишу пригласительные, а ты их раздай. Это одно. А второе — ты должна написать статью в многотиражку.

Божурка сидела на кровати, поджав под себя ноги, и, опершись на подушку, старательно выводила буквы на листке из тетради. При словах Тани девушка испуганно приподнялась и отложила листок. Что она может написать в газету? Ведь там пишут об опытных, отличившихся мастерах. А она не сделала ничего особенного.

— Знаешь, Таня, сначала, когда я сюда пришла, я очень боялась, что не смогу справиться и меня выгонят. В деревне ведь отец то и дело мне говорил: «Из тебя человека не выйдет». А я больше не хотела пасти овец. Целыми днями ему твердила, что хочу учиться дальше, но он и слышать не хотел. А здесь мне все помогают. Инженеры сказали: «Из тебя, Божурка, выйдет хороший работник». Сначала-то мне не верилось, что это возможно, но раз уж инженеры так говорили, то и я старалась не ударить лицом в грязь. Ко всему присматривалась, что мне расскажут и покажут, запоминала. А как же иначе можно? Ведь дело-то мне какое большое доверили!..

Божурка говорила, а Таня, будто и не слушая ее, что-то записывала.

— Вот твоя заметка и готова. Я записала то, что ты сейчас рассказала, — очень интересно получилось.

Таня снова вернулась к своим делам. Нужно было еще посмотреть последнюю лекцию, которую будут обсуждать в кружке. Но тут дверь с шумом распахнулась. Вбежала бывшая Танина сослуживица по управлению и затараторила; сегодня у них вечеринка, нужно успеть выстилать блузку, так что не может ли Таня дать ей свой таз?

— На вечеринку ты всегда готова бежать, а на хор ни разу не пришла, — упрекнула ее Таня.

— А что я — глупая, чтобы терять время? Живем только раз, надо спешить повеселиться, пока молодость не прошла. Гико Сиджимков нас приглашает. Комната у него большая — есть где потанцевать.

Таня знала об этой вечеринке. Только что Сиджимков встретил ее и пригласил вместе провести вечер. Она отказалась, но Сиджимков настаивал: у него, дескать, к ней важное дело.

— Я буду в редакции. Вот там и поговорим, — возразила Таня.

— Да ну ее! Вечно там шум, толчея. И лишних ушей много. А мой разговор их не терпит.

Сиджимков выжидающе смотрел на девушку своими кошачьими глазами и старался угадать, чем бы заинтересовать ее. Тут он вспомнил, как она когда-то рассказала ему о своей прежней мечте стать киноактрисой: даже пробные снимки уже делали на студии, но они получились неудачными. Есть зацепка! Ею и надо воспользоваться…

— Я ведь к чему этот разговор веду, — снова заговорил Гико, — на днях должны приехать киношники, будут снимать документальный фильм о нашем строительстве. Одного из них я знаю. А я давно уже задумал что-то вроде маленького сценария. Так, небольшой сюжетик, и знаешь, ты будешь в центре.

— В центре? Ты ведь понятия не имеешь о производстве, не знаешь людей. Это совсем нелегко — написать сценарий для документального фильма.

— Конечно, нелегко! — обрадовался Сиджимков. — Поэтому я и хочу, чтобы ты мне помогла. Мы напишем его вместе. Ты знаешь людей, подскажешь, кого снимать. Я именно об этом и хотел поговорить. А ты будешь героиней. У тебя такое выразительное лицо и такие глаза! Знаешь что? Тебя снимут в кабине. Ты будешь выглядывать в окошко. Крупным планом: улыбка, глаза. Мы это устроим. Все зависит от меня. Заходи завтра вечерком, поговорим. Значит, завтра в девять…

Тетрадь соскользнула с колен, упала на пол, и этот шорох вернул ее к действительности. Таня подняла голову. Ну вот, ни строчки не прочитала! В первый раз идет на кружок, не подготовившись. Киро перегонит ее. Ох, и упрямый же он, этот Киро. Девушка улыбнулась, вспомнив о нем. Симпатичный парень! Но что это он позволяет себе говорить о ней со Светлой? К чему бы это? Он даже школы не закончил. А вот Сиджимков — тот с высшим образованием. Всегда аккуратен, даже элегантен. Смотрит на нее, разинув рот, словно хочет проглотить. И все хочет понравиться ей. Только очень уж самоуверен. Это в нем и привлекает ее и отталкивает. Нет, она его боится и не пойдет завтра вечером. А как было бы чудесно, если бы ее сняли в фильме! Особенно в кабинке башенного крана, ее крана.

— Таня, — окликнула Божурка, — ты не опоздаешь?

Девушка вскочила. Взглянула на круглый будильник с треснутым стеклом, быстро натянула брюки и вязаную кофточку — по вечерам стало уже прохладно. Красная косынка высовывалась из кармана ватника. Таня открыла шкафчик, вынула хлеб, отломила кусок брынзы и выбежала. На лестнице она столкнулась с Младеном, который жил в том же доме.

— Ты что несешься, как ураган? Чуть меня с ног не сбила!

— Опаздываю! Твоя плитка у нас в комнате. Извини, взяли ее без спроса…

На кружок Таня все равно не попала. Внезапно хлынул дождь. Он и до этого накрапывал, словно раздумывал, стоит прибегать к решительным действиям или не стоит. Но тут решился и полил как из ведра. Таня еле успела юркнуть под навес. Теперь она по крайней мере могла спокойно поесть. Только бы Зарев нашел плитку и вскипятил себе чай. Девушка продрогла, и ей казалось, что ничего не могло быть сейчас лучше чашки горячего чая.

А Младен в это время действительно хлопотал у плитки. Он наспех срастил концами перегоревшую спираль и поставил на плитку котелок с водой. Младена знобило, во всем теле он чувствовал ломоту, болела голова. Ему хотелось выпить горячего крепкого чаю и поспать часок-другой. Неожиданно раздался телефонный звонок. Молодой инженер неохотно снял трубку. Звонили из проходной.

— Какая девушка? — едва не крикнул Младен.

— Босая и вся мокрая.

— Как босая?

— Так вот. Туфли у нее есть, только она их через плечо перекинула. Говорит, что вы ее знаете. И еще… — вахтер запнулся, было ясно, что он сам не верит, — говорит, что она инженер.

— Какой инженер? Как ее зовут? — раздраженно спросил Младен и вдруг догадался: — Ольга? Танева? Пусти ее немедленно. Я сейчас приду.

Вода в котелке кипела, выплескивалась на плитку. Младен выдернул вилку шнура, накинул куртку и побежал вниз по лестнице.

Ольга смеялась и выглядела такой счастливой, словно сбылась ее самая заветная мечта. Младен не замечал ни слипшихся сосульками прядей мокрых волос, ни намокшей одежды, ни закатанных, забрызганных грязью брюк, ни босых ног, что шлепали по грязи.

— Оля! — повторял он. — Оля!

Она была похожа на маленькую девочку, в первый раз очутившуюся далеко от дома.

— Пошли скорей, переоденешься. А то ведь простудишься!

Они побежали к Мирко. Дождь стихал, последние крупные капли падали на землю. Прохожие оборачивались, всматриваясь в босую спутницу инженера. А Ольга не смущалась. Она даже не замечала любопытных взглядов. Что-то новое и радостное трепетало в воздухе. Дождь ведь не всегда печален. Капли пели. И ее ноги не тонули в грязи. Она наслаждалась заботой и нежностью, такими необычными со стороны Младена.

Светла еще не вернулась из библиотеки, где работала уже несколько месяцев. Мирко сам только что пришел домой, чтобы переодеться и обсушиться. Он предоставил в распоряжение Ольги всю одежду, что нашлась в доме.

Чайник еще не успел закипеть, когда Ольга появилась на пороге.

— Очень гостеприимный дом! И я как следует воспользовалась вашими вещами.

В домашних туфлях Мирко, в Светлиной юбке, которая была ей длинна и широка, в мужском свитере, в рукавах которого утопали даже кончики ее пальцев, она тем не менее не выглядела смешной. Ее волосы, почти просохшие, опять начали виться.

— А что скажет Светла! Я намочила все полотенце, вытирая свои волосы. Все раскидала, искала что потеплее.

Ольга сунула руки в рукава свитера, как в муфту, а лицо спрятала в высоком воротнике. Она удобно устроилась на пушистом красном коврике и завернулась в одеяло, которое дал ей Мирко.

— В проходной мне не верят: «Разыгрываешь нас, что ли? Ну какой ты инженер? Где это видано, чтобы инженеры ходили босиком?» Ах, да тут настоящий рай! И как можно жаловаться на плохие бытовые условия? Вот внизу на шахте у инженера Евтимова, там действительно все еще в первобытном состоянии: контора — в бараке, окно только навешено и не замазано, новые доски пахнут свежестью и смолой, а перед письменным столом вместо стула ящик. В углу уже стоит этажерка, на ней книги и репродуктор. И представьте себе: Евтимов устроил там же какой-то топчан и иногда остается ночевать.

— Уж не обвиняешь ли ты нас, что мы утопаем в роскоши? — спросил Мирко.

— Немножко есть.

— Раз тебе так нравится здесь, — предложил Младен, — давай обменяемся: ты оставайся здесь, а я вернусь в проектное бюро.

Младен шутил, но Ольга видела за его словами нечто большее: он не стремится в Софию, когда она там, а предлагает поменяться. Взгляд ее затуманился, и все вокруг померкло. Но она ответила:

— Я бы осталась, с радостью осталась. В Софии меня ничто особенно не привлекает и никто меня не ждет, — она подчеркнула интонацией последнее слово и продолжала быстро, взволнованно. — Настоящая жизнь здесь, на строительстве. Я недавно разговорилась с одним пареньком из Буковицы, его зовут Спас. Он буквально живет стройкой! И другие, наверно, тоже. А ведь есть здесь и такие, что думают только о своих софийских знакомых, о спокойной, без волнений работе в учреждении. Я сама это испытала. Сидишь за письменным столом, думаешь о плане, о бетоне, о креплениях, о направлении проходки. И ни разу не подумаешь о людях, о тех, кто, как кроты, роются под землей, о тех, кто каждую секунду рискует быть раздавленным под обломками скал. Конечно, в Софии приятнее. Так пусть там остаются более «способные», а здесь, на стройке, работают те, кто не сумел найти теплое местечко в Софии.

Ольга замолчала. Мирко и Младен недоумевали, из-за чего она вспылила.

— Ты несправедлива, Оля, — укоризненно сказал Мирко.

— К вам это не относится, — смутилась девушка, поняв, что в своем раздражении зашла слишком далеко. — Я не имела в виду вас.

— Может быть, это относится к твоему обожателю инженеру Тошкову? — насмешливо сказал Младен.

Мирко засмеялся. Ольга тоже принужденно улыбнулась. Как спокойно говорит Младен об этом ее «обожателе». Никакой тревоги, ни малейшего волнения. Значит, ему действительно все равно, что будет с ней.

— Ты прав. Именно о нем я и думала, — она говорила с притворным равнодушием, — а сейчас я должна ему представиться, ведь мне нужно осмотреть вход в туннель. Мирко, ты не пойдешь со мной? А то я боюсь, что Тошков тоже потащится в туннель.

— Пусть хоть разок побывает там, — возразил Мирко. — Вот удивятся проходчики! Большинство из них еще не имели счастья видеть его петушиную физиономию. Зато Евтимов — полная противоположность Тошкову.

— Вы должны знать, что за человек Евтимов, как он относится к людям!

— А мне кажется, что ты слишком доверяешь ему, — возразил Младен.

— Это верно, — горячо вырвалось у Ольги, — я ему доверяю во всем. Я верю в его способности, верю в его проекты — это не случайные выдумки, в них чувствуются большие знания и опыт. Он старше нас по летам, но сердце у него моложе. Все его недооценивают, и ты тоже, Младен. Вы даже не внедрили ни одного его предложения.

— При проходке были такие потери, что никакой рационализацией не компенсировать.

— Он в этом не виноват. Всему виной обвалы и недоработанные планы. Я не могу понять, на чем основано доверие, которым пользуется у начальства Тошков. Главный инженер поднял вопрос о том, что проходка задерживается. Завтра у нас в Гидропроекте совещание. На нем я тоже должна высказаться. Будет большое начальство. И мне страшновато. Младен, а ты не можешь прийти? Мне будет легче, когда со мной рядом друг.

— Да я и так завтра или послезавтра должен быть в Софии. Могу поехать сегодня вечером вместе с тобой, — сказал Младен.

Когда вернулась с работы Светла, Ольга усердно сушила электрическим утюгом свои брюки. Младен ушел подготовить работу на завтра, когда его не будет, и записаться на автобус.

Ольга давно искала случая поговорить со Светлой о Младене, но не решалась. А Светла рассказывала ей о своей работе в библиотеке, об интересе рабочих к книгам. Ольга рассеянно слушала. С тех пор как они сегодня бежали с Младеном под дождем, у нее из головы не выходили стихи Элюара:

Когда мы смотрим друг на друга,

Искрятся скатерти снегов,

И солнце близится, и окна

Объятья раскрывают нам,

И вдоль всего пути добра

Нас ожидают с нетерпеньем

Одни раскрытые объятья,

Одни распахнутые крылья,

Одни распахнутые ночи,

Одни распахнутые дни.

Сегодня вечером она непременно прочтет Младену эти строки.

Младен вернулся с новостью: только что приехал какой-то хоровой ансамбль на двух огромных машинах. Скоро начнется концерт. Они все сейчас пойдут на него, а потом Младен и Ольга присоединятся к ансамблю. Удалось договориться о двух местах в одной из машин.

— Давайте, давайте, скорее собирайтесь! — торопил он друзей. — А то опоздаем к началу…

Столы в рабочей столовой сдвинули в сторону, а стулья расставили длинными рядами. Большинство мест уже было занято.

Младен прокладывал в толпе дорогу. Вся их группа устроилась в первом ряду, отведенном для инженеров и начальства. Здесь они встретились с Евтимовым. Он был подтянут, в хорошем настроении и выглядел — Ольга оказалась права — очень молодо.

Таня, как всегда возбужденная в подобных случаях, командовала:

— Так нельзя. Их должен кто-нибудь приветствовать сначала или поблагодарить в конце.

— Скажи ты, Мирко, — рассеянно кинул Младен.

— Э, нет. У нас по этой части Светла. Обратись к ней…

Импровизированную эстраду заполнили хористы ансамбля — девушки в белых блузках и черных юбках. Освещение было слабое, и артистов можно было различить, пожалуй, только по росту да цвету волос. Дирижер, худощавый юноша, низко поклонился залу, и темные волосы упали ему на лицо. Концерт начался.

Ольга не могла заставить себя слушать. Она думала только о том, как они поедут вместе с Младеном. Она взглянула на него, хотела поделиться предчувствием чего-то радостного. Он не отрываясь смотрел на сцену. Ольга проследила направление его взгляда и опустила голову. Песня в ее душе замолкла. На сцене стояла Лиляна.

…Когда концерт закончился, Младен пробормотал: «Встретимся у автобусов», — и тут же исчез.

Ольга вышла вместе со Светлой. У дверей образовалась пробка. Какой-то высокий мужчина остановился на дорожке и задерживал все движение.

— Момчил, какими судьбами! — удивленно воскликнула Светла. — До сих пор я тебя никогда не видела ни на вечерах, ни в кино.

— Эх, Светла, ты всегда найдешь у меня какой-нибудь недостаток. Мне в смену сейчас заступать. Всю бригаду строем привел.

— Ну, тогда я надеюсь вскоре увидеть тебя и в библиотеке. Все приходят за книгами. Даже Тодор и Недко. Один ты не идешь.

— Может быть, и удивлю тебя, — серьезно ответил Момчил.

Площадь тонула в полумраке. Только фары двух автобусов выхватывали широкую полосу. Хористы уже были в машинах.

Ольга стояла у автобуса и ждала.

— Садитесь, — крикнул шофер. Ольга не шевельнулась… Она все повторяла про себя те стихи, словно боялась забыть их.

— Есть кто-нибудь еще? Поехали, — донесся до нее голос шофера.

— Садись, — подтолкнула ее Светла. Ольга встала одной ногой на ступеньку и все еще медлила. Наконец-то, вот он!

— Сюда, сюда! — голос ее был тих, но в груди, казалось, звучали радостные колокола. — Быстрей! А то останешься!

— Извини, я не поеду сегодня, — Младен был одновременно смущен и взволнован. — Ко мне неожиданно приехали гости.

Девушка ничего не ответила. Она быстро, не оглядываясь, вошла в автобус. Младен смотрел в освещенные окна. Он хотел попрощаться с Ольгой, но не мог отыскать ее среди остальных пассажиров.

Машины тронулись. Оставшись в темноте, Младен долго глядел вслед удалявшимся красным фонарикам.

19

— Можно мне вас называть просто по имени? — спросила Лиляна. Она сняла свой красный жакет и смотрела, куда бы его повесить.

Светла была удивлена этой скороспелой дружбой, но прямота девушки понравилась ей.

— Ну что ж, давайте… Лиляна, так ведь?

— А разве плохо? Мне не нравится Лили, да и не подходит ко мне. Все мои близкие, и инженер Зарев тоже, называют меня Лиляна. Может быть, вы находите, что это слишком серьезно для меня? Вы правы. Я не настолько серьезна.

Светловолосая девушка звонко смеялась и кокетливо посматривала на всех. Траян Евтимов сидел в углу на тахте. Рядом стоял Младен. Светла накрывала на стол, но остановилась со скатертью в руках, прислушиваясь к веселой болтовне.

— Говорят, имя много значит в судьбе человека. У меня есть одна знакомая, намного старше меня. Так вот она совсем не нравилась мужчинам. Звали ее Ангелина. И один астролог ей предсказал, что если она сменит имя, то обязательно выйдет замуж. Что ж вы думаете? Как только она стала Ниной, на второй же месяц отпраздновала свадьбу. Мне очень нравится ваше имя, Светла. А может быть, это человек делает свое имя приятным или неприятным? Но ваше имя мне нравилось еще до того, как мы познакомились. Я услышала его в первый раз от Младена Зарева. Он очень любит рассказывать о строительстве. Если ему дать волю, он проговорит двадцать четыре часа. А мне и двадцати четырех секунд более чем достаточно. Представьте себе: вечер в Парке Свободы, закат догорает на деревьях, на зеленых лужайках, на цветах и дорожках. На каждой скамейке — влюбленная пара. Свежесть, тишина, сумрак, поют соловьи. Правда, я не уверена, поют ли в этот час соловьи или нет, но, одним словом, поэтическая обстановка. Мы идем вдвоем. И как вы думаете, о чем он мне говорит? О стройке, об этом… Младен, как его имя, такое еще странное?.. Вспомнила, о Дурхане и еще о какой-то Тане. Ну, посудите сами, какое мне дело до этой девушки? И что говорить о какой-то там стройке? Каждый хвалит свою работу, подумаешь, чудо! Видела я это ваше чудо.

Светла все еще стояла со скатертью в руках. Девушка ее забавляла. Она взглянула на Младена. Нахмурив брови, он не отрываясь мрачно смотрел на Лиляну. Светла тоже не любила, когда о стройке говорили с пренебрежением, и потому прервала девушку:

— Да нет, вы еще по-настоящему и не видели нашего, как вы говорите, «чуда». Не были на плотине, не спускались в туннель. Даже площадь в темноте не разглядели, наверное.

— Но ведь я для этого и осталась. Хотя не представляю, как я туда пойду, когда у меня нет ни брюк, ни специальной обуви, — девушка вытянула ногу в прозрачном нейлоновом чулке и открытой туфельке на тонком высоком каблуке. — Однако завтра, когда рассветет, я постараюсь осторожно пройти туда. Я не собиралась у вас оставаться и только в самый последний момент сунула в сумку пижаму. Подумала, может быть, меня оставят переночевать и я смогу осмотреть это хваленое водохранилище. А то мне надоело о нем слушать. Да, в туннеле ведь работает инженер Тошков? Вот он мне все и покажет. А его здесь нет? Неплохо было бы его пригласить. Он такой милый и к тому же прелестный собеседник. Он бы уже успел мне наговорить кучу комплиментов.

— К сожалению, инженер Тошков просил его не беспокоить сегодня вечером, — выговорил наконец Младен. — А может быть, он и уехал.

— Конечно. Инженер Тошков каждую субботу и воскресенье в Софии. Поэтому он все такой же, ничуть не одичал, как некоторые молодые люди. А я не люблю слишком серьезных мужчин. Светла, ваш муж такой же серьезный и скучный?

Даже рюмки на столе весело зазвенели от дружного смеха. И чуть ли не громче всех смеялся Траян Евтимов. Ему было приятно смотреть на эту красивую девушку, которая в маленькой комнате чувствовала себя, словно в большом салоне, опускалась на простой деревянный стул, как в кресло, и, кокетливо посматривая на одного, насмешливо улыбалась второму, решив очаровать всех сразу.

— Ну, напрасно вы так нападаете на наших мужчин, — улыбнулась Светла. — До дикарей им еще далеко. Младен чудесно поет, а мой Мирко играет на скрипке. И остальные молодые инженеры тоже очень веселые, устраивают целые концерты.

— А я и не подозревала о таких талантах инженера Зарева. Любопытно было бы послушать. Может быть, мне здесь посчастливится?

Лиляна села на тахту рядом с Евтимовым. И стала опять разглядывать комнату, которую достаточно было окинуть одним взглядом.

— А у вас мило и уютно. Грешный человек, я не могу без удобств. И даже когда еду на Витошу — правда, это случается не так часто, — то и там стараюсь устроиться с комфортом. Да, жить можно и здесь, но я из Софии ни на шаг. Разве что в гости поехать.

Лиляна внимательно оглядела мужчин. И осталась довольна: Младен был самый красивый. Траян Евтимов тоже ей понравился, седина его не портила. Он внимателен, в нем чувствуется умение ухаживать и светская учтивость. Понравился ей и спортивный костюм Евтимова — в елочку. Костюм не новый, но видно, что сшит у хорошего портного. И вообще хорошо, что он даже внешне как-то выделяется. А то здесь не отличишь мужчину от женщины, рабочего от инженера. Все, не исключая Мирко и Младена, одеты в брезентовые брюки, ватники или куртки. Чтобы еще больше подчеркнуть различие между собой и остальными, Лиляна так положила ногу на ногу, чтобы всем было видно, какие они у нее стройные. И, не поворачивая головы в сторону Младена, сказала:

— А почему это инженер Зарев стоит? Он, верно, уже приготовился петь соло?

Младен не торопился сесть рядом с ней, хотя все время только об этом и думал. Он боялся выдать свое смятение.

Лиляна, конечно, приехала сюда из-за него. Она осталась только ради него. Но как держать себя с ней при посторонних? Ему хотелось поскорее рассеять недоразумение их последней встречи. Собственно, никакого недоразумения не было. Он приревновал Лиляну, не мог спокойно видеть ее легкомыслие и кокетство. Его и сейчас это раздражало. Может быть, она хотела скрыть от чужих глаз свое чувство? Но что-то уж слишком она его прячет. Вот снова начала бессмысленную болтовню с Евтимовым.

— Инженер Евтимов — самый приятный собеседник, — сказала Лиляна Светле, когда та подходила к столу. — Уже ужин? Я помогу вам накрыть на стол. Это предоставьте мне. — И она лениво, с кошачьей грацией поднялась со стула. — Где ножи и вилки? А куда вы кладете хлеб? Ведь я ничего не знаю. Больше мешаю. Но когда приеду в следующий раз, то помогу вам уже как следует… Вилки нашла, а где ножи?

Светла заразилась ее веселым, беззаботным настроением.

— Дело в том, что резать ножами нечего. Я думаю, сделать яичницу.

— Что, яичницу? Дайте я сделаю. Яичница по-панагюрски — это моя специальность. И единственная, конечно, — она взглянула на свою светлую юбку и красный свитер. — Мне нужен фартук. Я возьму, да? — И, не дожидаясь разрешения, взяла цветастый фартук и надела его.

— Жаль, что у вас нет зеркала побольше — посмотреть бы, как я выгляжу. Какой миленький ситчик! По-моему, он очень подходит к свитеру.

Весело напевая, Лиляна поднялась на цыпочки, чтобы оглядеть себя в зеркало, схватилась за вешалку и свалила ее. Почувствовав себя виноватой, она на мгновение смутилась, но тут же весело рассмеялась, заражая всех своей беспечностью.

— А кто будет поднимать вешалку? Я ее уронила, а поднимает пусть кто-нибудь другой! Не могу же я одна заниматься этим. Для чего тогда созданы мужчины?..

Никто и не подумал сердиться. Младен был ошеломлен ее дерзким кокетством, которое в другой женщине показалось бы ему просто неприятным. Ее молодость, задор, беспечность оживили все вокруг. И никогда комната Мирко не казалась ему такой приветливой, даже нарядной. О чем еще можно было ему мечтать, как не о такой же комнатке у озера, где по вечерам его встречала бы Лиляна?

— Мне кажется, инженер Зарев не очень мне рад, — Лиляна продолжала говорить о нем в третьем лице. — А я с таким нетерпением ехала сюда. Всем нашим надоела своими вопросами: сколько осталось? Когда доедем? Меня даже стали расспрашивать, уж не замужем ли я и не работает ли мой муж тут, на стройке. А я им сказала, что еду к жениху уговорить его оставить водохранилище и поискать работу в Софии, тогда мы сможем пожениться.

Девушка сказала это шутливо, но глаза ее не смеялись. Она искоса, но очень внимательно поглядывала на Зарева: как он реагирует на ее слова?

— Вряд ли такой человек найдется на всем строительстве, — заметил Мирко.

— Так ли? — удивилась девушка. — Ну, о вас я не говорю. Вы муж очаровательной Светлы. Но другие? Инженер Евтимов, вы женаты? Неужели бы вы не пожертвовали стройкой ради любимой женщины?

Евтимов не спешил ответить.

— А, долго думаете, — нетерпеливо и недовольно сказала Лиляна. — И инженер Зарев тоже все раздумывает? Я хотела, чтобы вы мне ответили так, как вам подсказывает сердце, а не разум.

— Я думал о другом, — пробормотал Младен.

— А не о другой? — она старалась шуткой прикрыть свое разочарование.

— Я вот хочу задать вам тот же вопрос, — отозвался Мирко. — Вы бы уехали из Софии из-за мужчины? Могли бы остаться на стройке?

— Ни в коем случае, — не колеблясь, ответила девушка.

— А если заставят?

— Кто это может меня заставить?

— Ну, например, ваш муж, если он здесь работает.

— Ну и пусть работает! Я из Софии никуда ни поеду… Но я еще не получила ответа от наших холостяков. Так как же, а?..

— К сожалению, я женат, — сказал Евтимов.

— Что вы говорите! Жаль! Однако вашей жены здесь нет?.. Умная женщина.

Светла наблюдала за Младеном. Всегда остроумный и находчивый, сейчас он сидел в стороне и не принимал участия в разговоре. С присущим ей тактом Светла поняла, что ему не по себе, и постаралась переменить тему разговора.

— Вы сказали, Лиляна, «умная женщина», и я вспомнила о Тане. Вы знаете, ее смена сегодня ночью побила все рекорды. Уложила двести шестьдесят пять кубометров бетона. Прими к сведению, Младен.

— Только не сейчас! — взмолилась Лиляна. — Нет ничего скучнее этих норм и кубометров. Младен может испортить самое чудесное настроение.

— Если бы я не боялся испортить вам настроение, — насмешливо сказал Евтимов, — я бы рассказал Младену и Мирко о новой советской книге, которую я только что получил из Софии.

— Уж не о бетоне ли эта книга? — перебила его Лиляна. — Неужели вам мало того, что вы целый день роетесь в нем? Вы еще и книги покупаете! А когда вам читать? Студенты изучают бетон на первом курсе. А вы знаете, что мне сообщил как-то Младен… — Она помедлила и прибавила: — Зарев. Это интересно. Я вам расскажу. Идем мы с ним как-то по Русскому бульвару, разговариваем оживленно и даже лирично — если, впрочем, этого можно ожидать от молодого инженера, — он меня держит под руку. Вдруг выпускает мою руку и буквально прилипает к витрине книжного магазина. Увидел, оказывается, новую книгу по технике. Я его едва оттащила. Вот тогда-то он мне и сообщил, что — представьте только себе! — каждый месяц откладывает из зарплаты на книги! Как это можно? Человек читает, когда он учится.

— Неужели вы запретите вашему мужу покупать книги? — изумилась Светла.

— Ну, если он так богат, что может тратить деньги на книги, пожалуйста. Но прежде всего пусть подумает о еде и одежде.

Лиляна не шутила. Младен хорошо знал, что означают эти две поперечные морщинки на ее лбу. Ее выщипанные брови поднялись, выражение лица стало холодным.

— Учебники стареют, — серьезно пояснил Евтимов. — В строительном деле постоянно появляются новые методы, возникают новые проблемы. Вот и сейчас у нас идет спор…

— А вы какого мнения? — воспользовался случаем Мирко. — Что вы считаете более целесообразным? Наша плотина прежде всего должна быть водонепроницаема, а не только прочна. Силикатный цемент доставлять труднее и нужно его больше. Пуццолановый же дороже…

Инженеры забыли о женщинах. Спор с цемента перешел на мощность машин и механизмов. Евтимов еще раньше упрекал их, что они не до конца используют производственные мощности. Например, кабель-кран. Предусмотрено, что он выдерживает от восьми до двенадцати тонн, а они применяют пятитонные ковши. Даже минимума не достигают. И сейчас молодые инженеры наперебой рассказывали Евтимову, что заказаны новые, десятитонное ковши и построен еще один завод по производству бетона.

Младен все еще был заместителем начальника по сооружению плотины, но, так как начальник отсутствовал, ему ничто не мешало проявлять свою инициативу. Мирко отвечал за опалубку. Единственным препятствием для ускорения строительства он считал плохое снабжение. Нынче, правда, заявки на цемент были сданы Сиджимкову заблаговременно, и теперь ожидали, что прибудет большая партия стройматериалов и оборудования.

— Я вам точно говорю, что наибольшие потери происходят из-за неправильного учета и страха перед ответственностью, — снова заговорил Траян. — Возьмем, например, бетонирование свода туннеля. В тех местах, где твердая порода, необходим слой бетона в шесть сантиметров. Вполне достаточно. А у нас в туннеле чересчур усердствуют и закладывают по восемь сантиметров. Конечно, есть места, где такая толщина необходима. Но не на нашей скале. А кому это докажешь? Главный инженер знать ничего не хочет. Только парторг еще прислушивается.

Разговор продолжался. Теперь Евтимов рассказывал о шахте. Он вынул лист бумаги и чертил.

— Ох, и скучный же вы народ! — не выдержала Лиляна. — Словно нарочно решили мне досадить. Светла, и как вы их терпите? А я только было решила ездить к вам почаще, подумала: теперь у меня тут есть хорошие и гостеприимные друзья. Если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету.

— А кто же Магомет? — спросил Евтимов. Он веселился от души.

— Один из двух, так как другой ведь гора.

— Да, но гора — это нечто массивное, твердое, а не хрупкое и нежное, — продолжал словесную игру Евтимов.

Мирко, углубившийся в изучение чертежа, не слышал всего, о чем говорили:

— Какая гора, какой массив? Да тут дело идет об одной скале, которая не представляет особых трудностей. Вот отсюда бы и начать…

— Ого, только попробуйте! — хорошее настроение опять вернулось к Лиляне. — Увидите, какие трудности могут возникнуть.

— Да вы спросите у инженера Евтимова, — поднял голову от чертежа Мирко. — У него опыт больше нашего.

— Вполне возможно, — в голосе Лиляны послышалась ирония; она засмеялась. — С этой точки зрения я его не знаю. Но в его опыте я не сомневаюсь. — Она лукаво поглядела на Траяна: — Он производит впечатление умного человека, и любовь для него не может не быть на первом месте.

Мирко не мог понять, почему все смеются. И больше всех — Младен. Он опять был очарован. Подсев к Лиляне, он зашептал ей на ухо что-то, чего потом и сам не помнил. Девушка склонилась к нему и смеялась:

— Что ты бормочешь? Мне щекотно. Говори громче…

В жизни бывают мгновения, которые никогда не повторяются. И не знаешь, благодарить за это судьбу или досадовать на нее.

В дверь неожиданно постучали, и на пороге появился рабочий в ватнике. Он смущенно остановился, увидев многочисленное общество. Младена, сидевшего в углу, он не заметил и поэтому обратился к Мирно:

— Товарищ инженер, мы везде ищем инженера Зарева. Мы бросаем работу на восемнадцатом участке.

Младен порывисто поднялся, даже оттолкнул Лиляну, прижавшуюся к нему.

— Что случилось? — грубо спросил он. — Покоя людям по ночам не даете!

— Меня послал Момчил. Цемент кончается.

— Как так? А разве грузовики не прибыли? Ведь Сиджимков мне сегодня обещал до шести часов завезти несколько машин цемента.

— И вы поверили Сиджимкову! — гневно перебил Евтимов. — Еще неизвестно, куда он отправил этот цемент. От этого человека можно всего ожидать.

Младен, торопясь на концерт, забыл справиться о цементе. Но, в конце концов, разве он не вправе отдохнуть? Ведь есть и другие сменные инженеры. Почему все обращаются только к нему?

— А почему вы не позвонили в отдел снабжения?

— Мы, когда вас не нашли, пошли к Сиджимкову, — ответил рабочий, — но ни в отделе, ни дома его не оказалось. Нашли его на вечеринке. Да он раскричался и прогнал нас. Ну, тогда и Момчил рассвирепел…

Все поплыло перед глазами Младена: комната, вешалка с красным жакетом и тахта, покрытая ярким ковром. Он почувствовал, что взгляды всех присутствующих устремились на него. Как же он, инженер, коммунист, мог допустить такое? Что скажет парторг, который доверял ему и постоянно с ним советовался? Неожиданно Младену представилась Ольга на ступеньке автобуса. Лицо ее было в тени, голос вздрагивал: «Быстрей, а то опоздаешь!» Что бы сказала она, узнав об этом?

Мирко, уже одетый, готовый идти, стоял у двери. Младен заговорил с ним:

— Нужно поехать с грузовиками на станцию. Вчера я видел, что там сгружают цемент для другой стройки. Я даже сказал заведующему складом — он мой однокашник и хороший приятель, — что, если понадобится, я возьму цемент взаймы… Да, но мне нужно лично поговорить с ним. Без его согласия никто не даст. Так что, Мирко, я сам поеду. Без цемента я не вернусь. На всякий случай ты им позвони сейчас же, предупреди о моем приезде. Лазар, беги на автобазу за машинами! Живо! Завтра мы расправимся с Сиджимковым, этим проклятым ослом. А Момчилу скажите, что цемент будет через два часа.

Младен протянул руку к вешалке, где под красным жакетом висела его куртка. На секунду он остановился и обернулся к Лиляне. Сощурив глаза, она смотрела на него с пренебрежением. Молодой инженер пробормотал общее «извините!» и быстро вышел.

20

Младен уступил свою комнату Лиляне, а сам собирался ночевать у Евтимова. Он вернулся поздно ночью, довольный, что ему удалось получить пять грузовиков с цементом. Ему пришлось доехать с ними до бетонного завода, потом он отправился на восемнадцатый участок успокоить все еще бушевавшего Момчила: «Есть цемент — не готова площадка, а готова площадка — нет бетона. Когда же мы будем зарабатывать, как люди?»

Момчил по-прежнему все переводил на деньги, но Младен не хотел ни в коем случае упускать его бригаду бетонщиков, выходившую в передовые. Момчил был наблюдателен, со смекалкой, упрям и трудолюбив и не терпел, когда его обгоняли в работе. Стройка увлекала его все больше и больше.

Когда Младен проходил мимо одного из домов, то увидел, как кто-то выпрыгнул из окна. Луна словно ждала этого момента: прорвала цепь облаков и осветила прыгавшего. Даже издали в нем нетрудно было узнать Сиджимкова. Он поспешно поднялся, но с первого же шага принял вид человека, спокойно и невинно гуляющего при лунном свете.

Как ни был зол Младен на Сиджимкова, сейчас он, не стал трогать этого пошляка. Он очень устал, да и Лиляна не выходила у него из головы. Разве это та женщина, которую он хотел бы любить всю жизнь? И все же невозможно было не думать о ней — белокурой красавице, которая сейчас спит в его комнате. Все там полно ее очарованием, и теперь ему никогда не прогнать из этой комнаты ее пленительный образ. Может, она когда-нибудь все же придет к нему?

Какая-то тень метнулась в его сторону. Зарев узнал рабочего с плотины.

— Это вы, товарищ инженер? — заговорил тот. — Цвятко поранил руку у ковша. Я был в аптеке, но она уже закрыта. Бинт нужен, а то перевязать нечем. И как все этой ночью неудачно получается! Только наладилось с цементом — дозатор испортился и завод встал. Хорошо, что мы нашли товарища Мирко. Он на стройке и днем и ночью. Да и вы, как он: даже сон вас не берет.

В словах этого тихого, скромного бетонщика звучала такая теплота и доверие, что Младен даже смутился.

— Подожди, посмотрим, что можно сделать, — глухо сказал он. — Бинта у меня нет, придется разбудить девчат: у Тани всегда все есть.

Младен поднялся по деревянной лестнице. Белели некрашеные ступеньки. И каждая раздражающе скрипела.

Перед комнатой девушек Младен остановился. Сердце его замерло. В двух шагах — его комната, там сейчас Лиляна. А что если постучать и войти, будто бы за бинтом и борной? Может, она и не рассердится? Ей, наверное, очень идет пижама.

В волнении он сделал шаг к своей двери. Позволит ли она ему войти? Если позволит, значит, вот она какая! А если не откроет, то что о нем подумает?.. А вообще, что с вами происходит, товарищ инженер? Неужели вы, как и Сиджимков, пустились в ночные похождения?.. Младен отступил назад.

В коридоре послышались шаги. Это Таня возвращалась с ночной смены. Она достала из своей тумбочки бинт и все остальное, нужное для перевязки, и вынесла в коридор Младену.

Рабочий ждал его на улице. Младен передал ему медикаменты, а сам направился к Евтимову, пригласившему его переночевать у себя. Дом Траяна находился на противоположном склоне. Младен долго шагал в темноте по липкой грязи. Эта вынужденная ночная прогулка отвлекла и успокоила его.

Ощупью он нашел ручку двери, на цыпочках вошел в комнату и через два шага наткнулся на стул. Тот с грохотом отлетел в сторону.

— Кто там? — спросонья вскинулся Траян. — А, это вы? Ничего, ничего, зажгите лампу…

— Да нет, не надо. Я уже присмотрелся… Мне очень совестно, что я беспокою вас. Но наша гостья приехала так неожиданно и еще более неожиданно осталась ночевать.

Раньше Младен относился к Евтимову с некоторым предубеждением. Как всякий молодой, самонадеянный, полный новых идей человек, он считал все, принадлежащее прошлому, консервативным и был убежден, что люди старше его не могут понять нового и не могут приобщиться к нему, а только стоят в стороне и критикуют. Но чем дальше, тем больше привлекали его в Траяне жизнелюбие, пытливый ум, логика мышления и прекрасное знание техники. Способность быстро ориентироваться и творческие находки Евтимова поражали Младена, а его твердость при отстаивания своих принципов просто покоряла, и молодой инженер уже находил в беседе со своим старшим коллегой все большее удовольствие и пользу.

Но в эту ночь Младену хотелось поговорить с ним совсем о другом. Ему нужна была отдушина, необходимо было поделиться с кем-нибудь своими мучительными раздумьями, связанными с Лиляной, понять самому, что помешало ему войти к ней. Если бы он не видел Сиджимкова и Таня не появилась в коридоре, он бы вошел? Нет, все-таки нет. Причина была глубже. На первый взгляд совсем незначительная подробность, но она открыла ему глаза, он увидел Лиляну совсем в другом свете.

Невзначай брошенная Лиляной фраза о книгах напомнила ему многое. Раньше, увлеченный ею, он просто не придавал этому особого значения. Взять хотя бы то, какую незавидную роль она заставила его играть тогда в ресторане, в компании ее дружков. Он должен был стеречь пальто Лиляны, в то время как она танцевала и кокетничала с другими. Он или Тошков — для нее это в сущности безразлично.

Сегодня он понял это особенно ясно. Разве о такой женщине мечтал он в трудные студенческие годы? И ее ли взгляд, полный пренебрежения, будет поддерживать его при каждой трудности, которая встанет на их пути?

— Я, наверное, разбудил вас своим вторжением? — виновато проговорил Младен.

— Ничего, ничего. Это неважно. Ведь мы тут одна большая семья.

Траян сказал и сам удивился своим словам. Он всегда так ценит порядок, комфорт, уединение и вдруг сейчас рад видеть своего молодою сослуживца, энергичного и честного юношу, к которому он еще недавно питал предубеждение. Комната была тесная. Две кровати около стены, тумбочка между ними и стол заполняли ее почти всю. Как всегда в первый раз на новом месте, Младен чувствовал себя неловко. Усталости словно и не бывало. Он не знал, заснул ли Евтимов, а если нет, расположен ли вообще к ночному разговору. Но между ними была темнота, она уничтожала отчуждение, стеснительность, сближала и объединяла их. Молодой инженер заговорил снова:

— Моя гостья, может быть, вам досаждала сегодня вечером?

— Напротив. Была очень мила. Она интересная девушка. Красивая и привлекательная. Быть с ней в компании приятно. Но недолго — не всегда. Простите, я не обижаю вас? Может быть, вы близки с ней?

— Мы хорошие знакомые. А в сущности мне кажется, что я ее совсем не знаю.

Младен смотрел в темноту и продолжал, словно разговаривая сам с собой.

— Она очень капризна. Сердится, что я не приезжаю в Софию каждую субботу. А вот моя мать — старая женщина, а понимает, что дело нельзя оставить ни на час, и не упрекает меня. Но с Лиляной все иначе. Сидим мы с ней как-то в кафе. Я беспокоюсь, как там, на бетонном заводе. А она спрашивает, о какой другой женщине я думаю. И никак не хочет понять, что другая-то — это плотина и вообще стройка. Нет, мы с ней очень разные люди.

— И что же? — спросил Траян.

— Она мне нравится как женщина. Но вы же видели, как она держится. Вы, может, скажете, чтобы возбудить ревность? Нет и нет! Это в ее характере.

— Я понимаю вас. Вы бы хотели, чтобы она полюбила вашу работу, жила вашими тревогами.

Младен в эту ночь не мог ничего скрывать, даже того, чего не доверил ни Ольге, ни Весо:

— Сначала, когда меня сюда назначили, я хотел отказаться, остаться в Софии. Из-за нее. Но стройка как-то незаметно увлекла меня. И, когда я приезжал в город, даже когда бывал с ней, я не мог не думать о работе. А только заговорю об этом, она мне зажимает рот.

Младен закрыл глаза и явственно почувствовал на своих губах прикосновение ее мягкой, благоухающей ладони.

Теперь молчание нарушил Евтимов:

— Зарев, вы спите?

— Нет, не спится.

— Я вот все думаю о вашей девушке. Красивая, остроумная, но все же она из прошлого. Современные девушки совсем другие.

— Уж не хотите ли вы, чтобы она была синим чулком — не причесана и в обвисшей юбке? — обиделся Младен.

Он мог находить недостатки в Лиляне, но его задевало, когда это делали другие.

— Совсем не хочу, — рассеянно ответил Траян.

Сегодня Ольга была в Буковице. С чем можно сравнить весенний день, утреннюю росу, ласточку, которая отряхивает крылышки после теплого дождя, цветущую ветку яблони? С молодостью!

Молодость и свежесть — вот что принесла с собой Ольга. И весь день Траян был полон ароматом молодости и свежести. И когда он говорил о современных девушках, то думал только об Ольге.

— Современная девушка красива, изящно одета, остроумна и жизнерадостна, — продолжал Траян. — Но пусть смыслом ее жизни будет не только стремление нравиться мужчинам. В ней должен чувствоваться живой человек, а не изнеженный цветок.

Все мысли Доры были только о Траяне, она понимала его, интересовалась его работой, верила в него. Но не о ней думал он сейчас. Из всех, кто был на строительстве, только Ольга не сомневалась в его успехе в Буковице. Как смогла эта хрупкая девушка вдохнуть в него силу и уверенность? И он оправдает ее доверие!

Темнота располагала ко все более и более откровенному разговору. Траян, обычно сдержанный, молчаливый, раскрывал теперь самое заветное.

— Я, конечно, жалею, что уже не молод. Я бы хотел начать все сначала, не иметь опыта, но и не знать сомнений и колебаний. Мне хочется быть таким же восторженным, как вы, молодежь. Люди пожилые — или мрачные неудачники, или надменны, если им повезло. Молодые же неопытны, но у них есть воля, упорство, энергия. Я бы хотел жить завтрашним днем. И пусть моя память не будет обременена воспоминаниями о прошлом.

Младен задумался над образом современной девушки, который нарисовал Евтимов. Он вспомнил Ольгу, всегда такую подтянутую, жизнерадостную. А какой замечательный она товарищ! Всегда тебя выслушает, все поймет. Младен увидел Ольгу, стоящую на ступеньке автобуса. Как она звала его и как потемнело ее лицо, когда он отказался ехать…

И долго еще мужчины, молодой и пожилой, лежа в темноте с широко открытыми глазами, думали, сами не подозревая того, об одной и той же девушке.

Потом мысли Младена обратились к последним словам Траяна — о молодости, о грузе колебаний и воспоминаний о прошлом. С тех пор как он увидел Евтимова за делом, и особенно после успешной организации работы шахты, Младен по-настоящему оценил своего старшего товарища. Он давно уже заметил ту неприязнь, которую питало к Траяну руководство стройки, но раньше не решался об этом заговорить. Сегодня он должен сделать это.

— Мне хочется быть честным до конца, — сказал Младен. — Когда вы пришли на стройку, все, и я в том числе, встретили вас неприязненно.

— Чем же это я заслужил такое отношение к себе? — иронически улыбнулся Евтимов.

— Я вам скажу сейчас, — продолжал Младен. — Я вас очень уважаю и потому буду откровенен. Всех раздражает, что вы держитесь высокомерно. И, хотя Ольга только и говорила о вас, о ваших знаниях и опыте, даже нам, молодым инженерам, казалось, что в вашем поведении есть что-то нарочитое. Простите, что я называю вещи своими именами.

— Говорите, говорите!

Евтимов слушал с большим вниманием. Никто еще не говорил ему ничего подобного. Ему нравилась прямота этого юноши.

— Как вам это объяснить? Вы для нас словно бы пришли из другого, чуждого мира. Даже Тошкова считали мы своим человеком: мы ведь уже два года работали с ним над проектом. А о вас думали, что вы не разбираетесь в современном строительстве. Может быть, вы говорили о том же самом, что и мы, а нам казалось, что ваш язык и терминология чужие. Только теперь я убедился, как мы преувеличивали.

— Да?

— Мне кажется, что и вам нужно было известное время, чтобы привыкнуть к нам. Конечно, сейчас мы изменили свое отношение…

— Не все, — с горечью перебил его Евтимов.

— Может быть. Но мы, молодежь, стали понимать вас.

Евтимов долго ничего не отвечал. Потом неожиданно поднялся:

— Зарев, я вас не потревожу, если зажгу лампу? Мне пришла в голову одна идея.

— Конечно! Пожалуйста…

Как был, в пижаме, Траян пододвинул к кровати стул и начал быстро что-то набрасывать карандашом на листке блокнота.

— Все вчерашнее утро я думал, чертил. А сейчас вдруг меня осенило — говорил он. — Вам не приходилось просыпаться по ночам, когда вас долго занимала какая-нибудь мысль? Не знаю, известно ли вам, но я против второго подъемника в шахте. Ольга в отчаянии, что я не одобряю ее проекта. Но инженер-строитель не может безоговорочно принимать все, что ему дают проектировщики. Нужно искать на месте, придирчиво проверять, выполним ли этот проект или его следует улучшить.

Младен, опершись на локоть, внимательно следил за рукой Траяна. Он завернулся в одеяло, потому что в майке было холодно, а пижама осталась там, в его комнате.

— Здорово придумано! Мы ведь тоже смогли бы использовать вашу идею на плотине. Взгляните, — Младен взял карандаш у Евтимова, — мы значительно ускорим процесс, если на тринадцатом участке станем сразу укладывать бетон. А желоб нам почти ничего не будет стоить.

— Дайте-ка, — Евтимов чуть не вырвал карандаш, — тут все дело в наклоне. Если здесь подложить два бревна, то…

Лампу давно нужно было бы погасить. Утро уже заглядывало в окно. Первый солнечный лучик впрыгнул в комнату и упал прямо на чертеж и на две руки, которые то и дело передавали друг другу обгрызенный карандаш.

— Вы правы, — говорил Младен, — строитель должен уметь быстро ориентироваться. Знаете, меня просто поражают некоторые наши рабочие. Как быстро и главное почти безошибочно умеют они прикинуть, что и как. А ведь теоретической подготовки подчас никакой. Зато у них большой опыт, наметанный глаз. Да, как это важно — в каждом строителе пробудить творческое начало!..

— Самое важное — разбудить и полнее раскрыть свое собственное творческое начало, — сказал Евтимов. — А для этого нам сейчас прежде всего необходимо хоть немного поспать.

Он захлопнул блокнот и погасил лампу.

За ночь землю покрыла изморозь. На ветках деревьев, казалось, лежали белые зайчата с взъерошенной шерсткой. Но вот подул сильный ветер и сдул блестки инея.

Светла, спрятав под платок блестящие черные волосы, вела за руку маленького Мартинчо. Ветер пригибал к земле, как деревце, непоседу-мальчонку, и тот едва поспевал за матерью. Щеки его покраснели, нос закоченел, но он не обращал внимания на мороз и ветер.

— Папа где работает? На бетоне?

— Ты ведь знаешь: на бетоне.

— А у Борко, у большого Борко из первого класса, папа работает в туннеле. Он важнее, да? Борко говорит, что он самый важный, раз прокладывает туннель. А наш папа что прокладывает?

— На стройке все одинаково важны: и землекоп и главный инженер.

— И ты важная?

Светла улыбнулась. Да, по-своему и она тоже приносит пользу стройке.

Светла оставила сынишку в небольшом домике за лужайкой, где недавно открыли детский сад, и быстрым шагом направилась к библиотеке.

У двери ее уже ожидали двое. Одного из них — широкоплечего, в низко надвинутой синей кепке — Светла узнала еще издалека.

— Или ты очень рано пришел, Иван, или я опоздала.

Она и вправду немного опоздала. Едва Светла открыла библиотеку, в ней оказалось полно народу. Люди входили, почтительно здороваясь, снимая шапки. Только один, хмурый и небритый, не снял свою, а, наоборот, еще глубже нахлобучил, словно боялся с ней расстаться.

Пожилой человек с испитым лицом нагнулся над каталогом.

— Дядюшка Нако, да для тебя уж и книг нет, — пошутила Светла, — ты все проглотил.

— Где уж тут глотать, когда зубов нет? — прошамкал тот в ответ.

В это время вошел Младен. Он было направился к Светле, но, увидев Ивана Ушева, обратился к нему:

— Ну, Иван, с мастерской все решено. Мы ее организуем так, чтобы все повреждения устранять самим, на месте, а не терять целые недели и месяцы из-за отправки машин в город. Я нынче на день уезжаю в Софию, а завтра встретимся.

Как ни занят был Младен, как ни погружен в заботы, он не мог удержаться от шутки. Увидев рабочего, который упорно не хотел снимать шапку, Младен с подчеркнутым вниманием стал вглядываться в него. Криво усмехаясь, тот стянул ее.

— Слушай, ты бы побрился, — сказал Младен с напускной строгостью, — что тебе, денег жалко?

— Конечно, — ответил парень и, застыдившись всеобщего внимания, вышел.

— Светла, — спросил Младен с беспокойством, — ты видела Лиляну?

— Нет. Я ждала ее к завтраку, но она не пришла. Может, еще не встала.

— Ее нет в комнате.

— Странно. А не пошла ли она осматривать плотину?

У Младена отлегло от сердца. И как он об этом не подумал!

Молодой инженер поспешно вышел. Он сделал всего несколько шагов и остановился. Навстречу шли главный инженер и Тошков. А между ними шагала Лиляна. Мужчины — один полный, другой худой — оба смотрели на девушку, а она расточала улыбки направо и налево. Лиляна подняла воротник красного жакета, а руки сунула в рукава, как в муфту. Увидев Младена, она направилась к нему, оставив своих кавалеров.

— Младен, у вас тут так много любезных людей! Товарищ главный инженер пригласил меня завтракать. Мы пили чай, и я согрелась. А сейчас он подвезет меня в Софию. А ты едешь в город? Подожди, я спрошу — может быть, захватим и тебя. Инженер Тошков тоже едет с нами.

— Я поеду на автобусе, — сухо ответил Младен.

— Но почему? Одно местечко найдется. Они мне не откажут.

— Не утруждай себя.

Машина настойчиво давала сигналы.

— Они спешат на какое-то совещание, — сказала девушка. — Значит, ты не поедешь с нами? А в Софии ты долго пробудешь?

И, не дождавшись ответа, она направилась с Тошковым к машине.

Младен пошел к автобусной остановке. Там он увидел Траяна Евтимова.

— Сейчас лишь мне сообщили, — сказал тот, — что я должен присутствовать на этом совещании. Видишь, все уезжают. Я знаю, они не поверят мне, а может быть, даже попытаются отстранить. Но на этот раз я буду драться как следует.

Сзади послышался нарастающий рокот мотора. Машина главного инженера промчалась мимо. Мелькнуло улыбающееся лицо Лиляны. Она приветливо кивнула им.

21

Дора говорила по телефону. Она отвечала матери односложно и резко, как будто та была виновата, что Траян, возможно, не приедет и на этой неделе.

— Жаль, — сказала Фани Загорова, — отец непременно хотел его видеть. Ему нужно поговорить с Траяном. Есть важные новости, которые сообщил ему их общий друг. Ты догадываешься, о ком идет речь?

Дора неопределенно хмыкнула.

— Если Траян все же не приедет, пойдем в кино? — предложила мать. — На французский фильм. Там чудесные туалеты и такая шляпка с перышком! Среднее между шляпой с широкими полями и беретом. И перышко. Так шикарно выглядит! Перка только из-за этого перышка два раза смотрела фильм. А после кино зайдем к нам. Мы получили из-за границы кофе, настоящий мокко. Я взяла билет и Юльке. Знаешь, она совсем переменилась с тех пор, как снова стала учиться. Все время занята. Позавчера Ольга у нас была. Как всегда, в прекрасном настроении. И рассказывает необыкновенные вещи. Я даже не знаю, в шутку или серьезно. То я ей верю, то она меня просто раздражает…

Дора согласилась пойти даже к Перке, как ни неприятна была ей эта рыжая сплетница. Она просто не знала, что делать дома одной.

Дора мысленно поставила рядом эту чопорную женщину и людей со стройки, о которых ей рассказывал Траян. До своей работы на строительстве он снисходительно и недоверчиво улыбался, когда читал в газетах о соревновании и ударниках. А теперь сам с воодушевлением говорил о каких-то передовиках и отличниках.

Дора стыдилась расспросов, что именно делает ее муж на стройке и почему остальные инженеры приезжают домой каждую субботу, а он не бывает целыми месяцами. Она и для себя не могла найти ответ на этот вопрос.

Перка встретила их в просторном холле, обставленном тяжелой мебелью.

— О, и соломенная вдовушка осчастливила меня своим приходом! Что у вас новенького? По-прежнему одни? Неужели инженер Евтимов все еще не убедился, что пышные описания, рекламирующие строительство, только фразы, rien que des phrases[9]. Правда, и наш друг Тошков тоже там. Насколько я помню, он начальник вашего супруга, но, tout à fait entre nous[10], он там временно. Это ступенька для быстрого повышения. Ему уже обещали. И, представьте себе, Тошков совсем не изменился: всегда находит время мне позвонить, все так же изящен, не огрубел, элегантен, tiré à quatre épingles, toujours charmant[11] и частенько заезжает. Но расскажите мне о ce cher[12] Траяне. Что он говорит о строительстве?

— А разве она его видит? — воскликнула Фани Загорова, раздосадованная пренебрежением, с которым Перка говорила о Траяне. — Он уже почти месяц не выберет времени приехать.

— О, как же вы его так долго оставляете одного? Ох, уж эти мужчины, эти мужчины!

— Нет, этого о Траяне сказать нельзя, — вступилась за зятя Фани.

— И Дора того же мнения? — Перка кокетливо поправила волосы, словно увидела мужчину, которому хотела понравиться. — Мужчинам нельзя верить, милая Фани. Nous en savons quelque chose[13].

И обе засмеялись: вспомнили утренний разговор по телефону по поводу одной близкой знакомой. Дора не знала, кого они имеют в виду, забеспокоилась. «Вдруг Перка что-то узнала? А может быть, Тошков что-нибудь слышал? Нет, она не допускает мысли, чтобы Траян…» Эта рыжая особа досаждала ей все больше и больше своим аханьем и многозначительными взглядами.

— Фани, ты знаешь, кого я встретила? Доди здесь! Хочет продать свою фарфоровую группу: два слона. Ты ведь их помнишь — стояли в холле на камине. Это был подарок из немецкого посольства на новоселье. Какие у них были связи! А сейчас мы совсем не имеем знакомств. Я хочу сказать, среди «новых», тех, у кого есть деньги. Ах, боже мой, — воскликнула Перка, — и как это мне раньше не пришло в голову! Дора, милая, я рассчитываю только на вас. Доди негде держать этот фарфор, он такой огромный. Потом она купит себе еще лучше. Но an attendant…[14] Как я не подумала о вас? Вы с вашими связями среди «новых» можете быть мне очень полезны.

— Но я не знаю никого из тех, кто располагал бы большими деньгами. И вообще с тех пор, как уехал Траян, я никого не вижу.

Дора действительно не имела никаких знакомств среди «новых», по выражению Перки. Она давно порвала свои прежние связи, а новые не завязывались. Ей не доверяли и одни и другие, сторонились ее. Даже инженеры, которые работали вместе с Траяном, видимо, не хотели сближаться с беспартийными. Дора была искренна в своих отношениях с людьми и поэтому испытывала разочарование при каждой неудавшейся попытке к сближению.

Перка — это было ясно по ее виду — не поверила. Она притворно улыбнулась: знаю, знаю, не кривите душой.

— Это останется строго между нами, tout à fait entre nous. Даже Доди не будет знать, кто ей оказал услугу. Но, конечно, не преминет отблагодарить в свое время, а вы же видите, что оно уже не за горами. Ее муж рассказывает…

— На меня не рассчитывайте, — прервала Дора. — Я не то что не хочу, но не имею возможности оказать услугу кому бы то ни было. Снова вам повторяю: я никого не знаю.

Перка недовольно поджала губы и покачала головой.

— Подумайте хорошенько. Этот режим не вечен. Не пришлось бы и вам когда-нибудь просить за мужа… Ну, раз так, мы обойдемся и без вашей помощи. Доди могла бы продать каракулевое манто кому-нибудь из евреев, тех, что уезжают в Израиль. Но я ей отсоветовала. Мы должны одеваться, как и прежде. Пусть не думают, что мы сдались. Я никогда не выхожу без шляпы и даже перо не снимаю. Просто чтобы подразнить. Доди говорит…

Дора не могла больше сдерживаться.

— Оставьте, пожалуйста! Каракулевыми манто и перьями на шляпах вам никого не удивить. Но своим вызывающим поведением вы показываете, что ничему не научились. Вы не можете ни разобраться в том, что происходит вокруг вас, ни оценить честные поступки людей.

Перка втянула голову в плечи и тихо сказала Фани Загоровой:

— Кажется, стало опасно говорить при вашей дочери. Я начинаю думать, что она уже коммунистка.

— Нет, — ответила Дора, — я не коммунистка, но скажу вам откровенно, мне не хотелось бы видеть опять у власти тщеславных и пустых людей, рабов всего иностранного.

— O, ma chère, mais elle parle comme un bolchevique![15] — Перка выпрямилась. — Она изменила нашему классу!

— Я никогда не причисляла себя к вашему классу. Я не против буржуазии. Сама в какой-то мере принадлежала к ней. Но я против тунеядцев, суетных спекулянтов и всяких других чуждых народу людишек, с которыми у меня никогда не было ничего общего.

Дора с силой захлопнула за собой дверь. Но, когда она вышла на улицу, ее снова охватило чувство одиночества и отчужденности.

22

В чайной за длинным столом сидели дед Стоил и Георги. Было еще рано. Да и они пришли сюда вовсе не для того, чтобы выпить. Просто здесь можно было спрятаться от поднимавшегося ветра. Им казалось, что «софиец», как его все называли, никогда не был таким пронизывающим. Что-то он им навеет?

С тех пор как опять заговорили о компенсации, все село приуныло. Сначала ее ждали осенью, да беда миновала. Только было вздохнули свободно — может, и вообще ничего не будет, но как бы не так! Даже из села, если подняться на холм, видно, что плотина растет, как живая. А сегодня утром из автобуса, делавшего остановку в селе, вылезли двое с толстыми портфелями.

— Что там ни говори, а пока я не увижу деньги в руках, — дед Стоил вытянул ладонь и похлопал по ней другой рукой, — не поверю. Только то не обманет, что в руках держишь… Ведь до сих пор как было? Придет комиссия оценивать дом, двор и прочее имущество, напугает жену и ребятишек, а через месяц другое указание, другая комиссия. Осматривают сарай, прикидывают и наконец отрежут: «Тебе этот сарай ничего не стоит. Две балки по бокам, одна сверху — что тут оценивать?» Скажешь ему: «Милый человек, да ты посчитай, сколько он мне стоил. Двадцать дней клади по двадцать левов — четыреста левов. Жена таскала глину, помогала — клади ей еще половину. На крыше сотня черепицы по сорок стотинок. А бревна, а гвозди? Не меньше тысячи пятисот или тысячи шестисот выходит. А вы оцениваете в триста левов!» И знаешь, что он отвечает? «Ты прав по-своему, а я по-своему. За эту развалюху больше трехсот левов дать не могу».

К собеседникам подошел мужчина, низенький, рябой и курносый. Он приложил к уху ладонь, чтобы лучше слышать, так как Георги наклонился к деду Стоилу и говорил тихо. Мужичонка не разобрал, о чем идет речь, но знал, что тема сейчас одна, больше говорить не о чем, и поэтому смело вступил в разговор:

— Разорили нас, совсем разорили с этим водохранилищем. Луга отобрали. Прошлой весной у карьера овец пасли, а теперь туда и не подойти. Ума не приложишь, куда их выгонять.

— Да кого тебе выгонять-то, пустая голова?

— И правда, некого.

Рябой потоптался еще, ожидая продолжения разговора, не дождался и присел за другой столик.

Избавившись от свидетеля, Георги снова пододвинулся к деду Стоилу и зашептал:

— Правду тебе скажу, я уже и не думаю теперь о нашем селе. Видно, конец ему пришел. Я купил участок под Софией. Пару волов продал — эх, какие волы были! — Он вздохнул и помолчал. — Сейчас в Софии можно найти материал. Как дадут деньги за здешний мой дом, буду работать вместе с мастерами, работы я не боюсь, как-нибудь сколотим там домишко.

— Я тоже работы не боюсь, да вот лет-то уж мне порядочно: на Иванов день семьдесят пять стукнуло. Если бы в селе было ТКЗХ, я бы первый в него вступил, все какая-нибудь работенка бы для меня нашлась. А в Софии что мне делать? Только в дворники и гожусь. Вот дедушка Гьоне — он меня помоложе года на два, на три, а может, и побольше, — так он был стрелочником. И на водохранилище дело нашел. Я не отказываюсь от нового, что здесь строится, но уже стар я, не прокормиться мне самому на новом месте. А тут у меня земелька, двор. Хорошо ли, плохо ли, а прожили бы со старухой.

— Сыновья… — начал было Георги, но дед Стоил не дал ему договорить.

— Что там, я за них не в ответе. Два года назад как отделились. Я им дал, что мог. Только младший при мне. А средний завел дружбу с Вуто. Не по сердцу мне это…

Дверь уже даже не успевала закрываться. Все столики были заняты, и посетители начали подсаживаться к большому столу, подключались к беседе, потому что всех тревожило одно и то же.

— Всю ночь с боку на бок верчусь, а все не могу решить, куда податься. То ли в какой госхоз, то ли в город. Специальности у меня нет, сыновья разлетелись. Просыпаюсь в два часа и все думаю: куда идти? Был бы помоложе…

— Да все мы сейчас как во сне ходим — и старые, и молодые. Работа меня не гнет, а вот это горе согнуло. Лучше бы меня отравили, все равно суждено умереть…

— Ну-ну! Помереть всегда успеешь, лучше думай, что делать будешь. Ты, Вею, куда записался?

Плотный, широкоплечий крестьянин, кровь с молоком, даже позавидуешь, а как зашла речь о селе, потемнел весь. Рука его, лежавшая на столе, задрожала.

— Никуда. Останусь тут.

— Как тут?

— Утоплюсь.

— Это ты говоришь после того, как стаканчик, да небось и не один, пропустил!

— А куда идти? — уже мягче ответил широкоплечий крестьянин. — Сыновья не хотят переезжать.

— Так ты — к ним в Софию!

— К ним-то к ним, да на душе кошки скребут. Знаешь ведь поговорку: один отец может прокормить пятерых сыновей, но пять сыновей не прокормят одного отца…

Разговор становился все оживленнее, каждый говорил для себя, не обращая внимания, слушают ли его. Просторное помещение с низким потолком, где обычно больше пили, чем говорили, сейчас превратилось в настоящий зал заседания.

— Не верю я, что можно эту реку остановить.

— Говорят, тысячу лет назад на этом месте было озеро.

— Эх, проживем тысячу лет, тогда увидим.

— И то мало.

— А все равно где-нибудь прорвется!

— Конечно, прорвется. Это ясно как божий день. Только бы нам убраться подобру-поздорову. Хоть бы заплатили скорей да успеть отстроиться. Дом или хоть хибарку какую поставить.

— И чего нам только не хватало? И лук тебе, и перец, и картошка — все что душе угодно.

— И опять все будет. Только бы цену дали хорошую.

— Да нашему селу цены нет! Иду я сейчас полем и насмотреться не могу…

И в тот же момент луг — вот он, перед глазами своего хозяина. И тот уже не видит, что на нижнем краю болото, а на верхнем мешают косить пни, не помнит, что хотел продать его за полцены, лишь бы избавиться. Нет, он видит только зеленые травы, высокие и сочные, они превращаются в такие громадные стога, каких в их селе и не видывали.

Да как же оставить все это богатство?

— И я говорю: пусть хоть поменьше, не тридцать декаров, а десять — да только тут, в нашем селе.

— Наша земля — она же все родит!

— А где найдешь ты еще такой воздух, такую воду?

А до начала строительства чего только не говорили эти же люди! И место это вредно для людей, и река капризна, и земля камениста. А сейчас дороже, благословеннее своего обреченного села для них ничего не существует.

Все обернулись, когда шумно открылась дверь и Злати остановился на пороге. Ватник ловко облегал его высокую фигуру, а сдвинутая на затылок кепка делала его еще выше. Парень этот долго колебался, прежде чем пойти на стройку. Со своей специальностью он везде мог неплохо заработать. Но ему хотелось работать на водохранилище. Правда, не на том, которое затопит их село. Когда же убедился, что, если он и не пойдет, все равно туда со всей страны придут сотни других, то решился.

Из глубины зала, из-за стола, уставленного пустыми бутылками, парня окликнули:

— Иди, сюда, Злати. Эх, ты! Сам рубишь сук, на котором сидишь. Отец и мать у тебя умные люди, так неужели ты позволишь какой-то бабе, да еще не из нашего села, учить себя?

Злати разозлился, что задевают его жену, но даже не посмотрел в ту сторону. Он направился к деду Стоилу.

— Дедушка, помоги мне отца уговорить. Дома без конца ссоримся. Он все меня попрекает, как-будто я один там работаю или только от меня зависит решение важных государственных вопросов. Да к тому же со злости снюхался с Николой Дражевым. Поговорил бы ты с ним, а?..

— Я только что сказал Георги: мы не должны идти против.

— Против кого?

— Да государства!.. А вообще, если начистоту, трудно. Я понимаю, что водохранилище полезно для страны, но зачем же нам-то страдать? Вот в чем загвоздка, вот чего я не пойму. Берегли мы наше село, защищали его. Три войны пережили. Во время последней я был в обозе. И коня отдал. Был у меня такой гнедой…

Но деду Стоилу не удалось рассказать давно уже известную всем историю. К их столу подсел было Гроздю, но, увидев своего шурина, остановился. Георги позвал его:

— Иди, иди, Гроздю. Что будем пить?

— Ничего я не хочу. Вчера вечером выпили, так мне еще и теперь муторно.

— Так я ж говорю о кофе!

— И кофе не хочу. На нервы действует.

— Ничего с тобой не будет, — сказал Злати.

— И хорошо, что не будет, — огрызнулся на шурина Гроздю. — Ослабли мы все, пали духом. Меня вот все гложет забота, как мы со скотиной-то обойдемся. А без нее нам и жизни нет. Как тут не ослабеть? И похудеть и заболеть недолго.

— Да что ты один, что ли? — отозвались с соседнего столика. — Все село изболелось душой. Ох, уж такое горе! Кто из нас это переживет? Да как знать, может, все и переменится еще.

— Хватит вам себя небылицами тешить! — вмешался Георги. Он уже примирился с переездом, и мысли его были заняты теперь стройкой в Софии. — Что изменится? Разве можем мы идти против государства? Это тебе не прежние времена: шепнешь тому, смажешь ладошку другому и надеешься, что все по-прежнему останется. А тут государственный план. Ведь это же для общей пользы делается.

— Так-то оно так, — отозвался худой, сгорбленный крестьянин. — Я уж прикидываю, не продать ли мне свою скотину? Много ведь к нам покупателей съехалось из окрестных сел, да и из дальних мест.

— Какие это покупатели! Грабители! Вот и мы надумали продать корову, да только не берут.

— Почему? Возьмут, если махнешь на все рукой и не будешь торговаться. Мы уже двух коров продали, а старых на мясо придется пустить.

— Все мы годны только на мясо, — вздохнул дед Лазо. Он вошел совсем незаметно и долгое время сидел в углу насупившись, ни на кого не глядя. Морщины густой паутиной покрывали его щеки. И цвет лица у него был тоже стариковский, как у мытой-перемытой дождями, жженой-пережженной солнцем черепицы.

На его слова никто не обратил внимания. Каждый, сгорбившись и устремив взгляд на пол, думал о своем. Злати тоже умолк, но потом, увидев, как все приуныли, заговорил нарочито громко, чтоб его услышал отец.

— Что вы все нос повесили, притихли, словно мыши в мышеловке? Спросите-ка наших, что работают на стройке. Как пойдут туда, у них будто крылья вырастают. Люди работают, денежки копят, нормы перевыполняют, думают о соревновании, о плане. Каждая смена хочет работать лучше другой. Вот мы, хоть и не опалубщики и не наше это дело, а тоже интересуемся, много ли уложили за смену бетона, сколько метров прошли в туннеле. А когда там обвал был, так как-будто это нас самих засыпало. Вечером, как соберемся в кафе пропустить стаканчик, — то-то веселье.

Он мог рассказать им о многом. Вот и сегодня один парень из их бригады залез на самый высокий столб, привязался веревкой и в ус не дует, знай себе молотком постукивает. Смелый парень! А внизу за него переживают, кричат, чтобы спускался скорее. Зато потом, когда все сошло удачно, всех охватила такая радость, словно в своем доме прибили они эту перекладину. Да, там думают совсем по-другому!

И он удивляется на отца, что тот злится по делу и без дела. Что будет с нашим боровком? Это ведь боровок-то необыкновенный: черный, с тупым рылом! Если бы дать подрасти, потянул бы пудов двенадцать, а то и все четырнадцать. Ну как тут не злиться? По правде сказать, и Злати немного жаль, что не успеет вырасти поросенок. Но все же не в этой животине суть жизни. Пусть отец и все его дружки сходят на стройку, посмотрят, что там делается, какая махина разворачивается…

Слова Злати повисли в воздухе. Никто на них не то что не стал возражать, даже никто не откликнулся. Дед Лазо еще ниже опустил голову, словно стыдился за сына. А дедушка Стоил удивленно глядел на парня. Он знал Злати еще мальчонкой: смирный был такой, молчаливый, ни во что не вмешивался. Знай себе пилит, строгает — больше ни о чем и не думает. Когда это он научился так говорить? Будто уж и не тот вовсе Злати. А разве он один? Изменились все, кто пошел на стройку. Взять хоть Петрунову дочку, Божурку, — словно подменили девчонку. Да, верно говорят: из одного дерева и икону и лопату можно сделать — все зависит, как взяться…

За соседним столиком сухонький крестьянин медленно, скрипуче говорил:

— Я поверил, что нас переселят, еще когда наши делегаты с собрания вернулись. Уже тогда я сказал: раз решили начать выплачивать с двадцатого, возврата не будет. И вот сегодня двадцатое, и они приехали с портфелями. Значит, будут выплачивать.

— Да уж выплачивают! Стойко из нижней слободки уже денежки дома пересчитывает…

Эту ошеломляющую новость принес Вуто. Его усики топорщились больше, чем всегда, глазки блестели, словно он опрокинул не один стаканчик. Но Вуто сегодня и капли в рот не принял. Его самого до крайности взбудоражила новость, которая электрическим током пронизала сейчас всех.

— Что? Кто сказал?..

— А ты видел деньги, видел?..

— И сколько ему дали?..

И вдруг разом все замолчали, словно онемели.

— Значит, платят!.. — запоздало выговорил кто-то, но слова застряли у него в горле.

Кончено! Вода уже идет: холодные волны заливают их. Пропало село, будто потонуло. Кончено, нет больше жизни! Они склонили головы друг к другу, как овцы в жаркий полдень. Ни слова, ни шепота. Никто не пошевельнулся, ни одна рука не потянулась к стакану. Даже двое пьяных молча таращили глаза, полуоткрыв рты.

И среди этого общего молчания голос Вуто прозвучал как-то особенно неприятно.

— Пусть деньжата нам сейчас дадут, а уж переселяться следующей весной будем. Я и говорю: наши, что работают на водохранилище, пусть так сделают, чтобы озеро подольше не заполнялось. Вот мы и знали бы, чем сперва заниматься: хлеб ли убирать, дома ли сносить или, может, новые строить. Я говорил инженерам, — Вуто даже сейчас не удержался, чтобы не похвастаться, что он с инженерами на короткой ноге, — да, говорил это я им: затянули бы вы строительство годков этак на десять. И нам польза, и вам хорошо: пока строят водохранилище — работа обеспечена. А за десять-то лет сколько воды утечет…

— Столько, что десять водохранилищ наполнить можно, — поддержал его рябой.

— Неизвестно, что еще наполнишь, — отозвался другой.

— Только голову Вуто умом не наполнишь, — крикнул Злати.

Его слова словно бы прорвали плотину: недовольство и негодование, накопившееся у всех на сердце, рванулось наружу. Но устремилось оно не против Злати, как того можно было ожидать, а против Вуто.

— Если бы Вуто нас не обманывал: «Ничего не будет, вы меня слушайте. Никола Дражев еще никогда не ошибался», — мы бы все вовремя устроили. До большого начальства в Софии добрались бы. А как прошлой весной отложили до осени, Вуто опять захорохорился: «Видите — отложили. И осенью опять отложат…»

— Эх, нет в селе серьезных людей, чтоб нас вели, только и есть, что такие вот недотепы…

Галдеж поднялся невообразимый. Все кричали разом и на Вуто и друг на друга. Но еще одна мысль тревожила всех. Она словно носилась в воздухе.

Пожилой крестьянин с легкомысленно тонкими, совсем не подходившими к его угрюмому лицу усами не произносил ни слова. Время от времени постукивая по столу согнутыми в кулак пальцами, он вновь и вновь возвращался к назойливой мысли: «Какого же я маху дал! Ведь уговаривал меня зять купить в Софии два небольших домика на соседних участках. Деньги бы нашлись: можно было продать кое-что. А Вуто отговаривал тогда…»

— Только наш Христо правильно поступил, — сказал он вслух, — вовремя уехал. И грузовик ему дали, и на телеге он перевез кое-что. Еще осенью купил себе дом под Софией, устроился — любо-дорого посмотреть. Как говорится, забыл, что и в деревне жил.

— Ну, уж и забыл!.. Да он — как я: ни из села, ни из города, серединка на половинке.

— Может, и так, — пытался вступить в разговор Вуто, — а все ж неплохо купить домишко в Софии. Вот получим деньги…

Договорить ему не дали:

— Это ты-то?.. Ты? Хватит притворяться! Знаем мы тебя: вы с Николой Дражевым еще прошлым летом купили по дому, когда и денег никаких не получали. По ночам на телегах барахло перевозили. Думаете, никто не видел и не знает?

— За двумя зайцами гонитесь. И тут и там хотите с барышом быть. А ну, шагай отсюда, а то у меня даже в глазах потемнело…

Вуто пожал плечами, однако быстренько отошел. Он попытался было пристроиться за каким-нибудь другим столиком, но скоро понял, что нигде его не примут, и поскорее ушел от греха подальше.

— А ну, Лазо, пошли. — сказал, поднимаясь, дед Стоил.

Он был на несколько лет старше деда Лазо, но ходил бодрее и на палку почти не опирался, только расчищал ей себе дорогу. Жизнь Стоила была не легче, чем у Лазо, но он не любил надоедать людям, прятал свою беду глубоко в сердце, и глаза его всегда мягко лучились добротой и участием. А вот дед Лазо вечно был недоволен, точно все кругом виноваты перед ним.

На площади у сельсовета стояли двое весов, соединенных досками. На них взвешивали скот перед отправкой на мясокомбинат. Людей собралось тут много, каждому хотелось знать, на что он может рассчитывать, как выгоднее продавать скот — на вес или с головы.

Старики тоже остановились.

— Продаешь, Ставри? — спросил Стоил.

— Я б и себя продал, коли нашелся бы покупатель, — зло ответил Ставри.

Дед Стоил только покачал головой. Да, нелегко расставаться с добром. Вот и скотина — ее ведь растишь, заботишься о ней, словно о ребенке. Что там ни говори, как ни смотри вперед, а трудно примириться. Всю жизнь прожил в этой долине, здесь вырос, здесь трудился, сам на ноги встал, потом детей поднял. А теперь получается, словно ничего этого вовсе и не было. Ни радостей, ни печалей, ни воспоминаний — ничего не останется. Ни одного холмика, ни одной борозды не узнаешь, ни одной вербы не увидишь. Все скроется под водой…

Навстречу старикам попалась соседка Стоила. Всегда аккуратная, ладная, сейчас она шла как слепая. Платок сполз на плечи, прядь седых волос сбилась на глаза, домотканый фартук съехал набок. И только когда Стоил остановился вплотную перед ней, она заметила его.

— Что случилось, Чима?

В вытянутой руке женщина держала деньги. Как взяла их, так и забыла опустить руку.

— Получила за корову? — громко спросил Стоил.

Чима вздрогнула, убрала руку, еще крепче сжав и так уже скомканные бумажки.

— Получила, получила… — глаза ее блуждали, она говорила словно сама с собой. — Но ее еще не увели. Дома она. Иду вот взглянуть…

С болью в сердце представляла себе женщина ту тягостную минуту, когда в последний раз выведет свою буренку из хлева. Та узнает голос хозяйки, услышит знакомые шаги и радостно замычит. И до самого вечера смирное животное, наверное, все будет искать кривые улочки, канавки, где скользили его копыта, ворота, перед которыми оно привыкло останавливаться и нетерпеливо постукивать рогами.

— Не будет у меня больше такой, — чуть не простонала Чима. — Душой я к ней приросла. Из тысячи ее узнаю. Только у нее одной такая блестящая черная шерсть и белое пятнышко на лбу..

Дальше дед Стоил пошел один. Но не домой. Ноги сами привели его на бахчу. Столько лет уже привык он ходить этой дорогой, перебираться через речку, ступая на большой камень, что лежит на ее середине. И не было еще случая, чтобы он не обрызгался, когда перепрыгивал на другой берег. Такой уж неловкий уродился. Вот и сейчас забрызгался почти до колен, но даже не заметил этого.

Старик остановился на меже, оперся на палку и посмотрел вокруг. Мысли — как рой черных мух, облепили они рану в душе. И не прогонишь их, не отмахнешься.

Самое время теперь копать да сажать. Солнце уже обогрело землю. От дождей стала она пышной и мягкой, как женская грудь. И хочется ей, чтоб приласкала ее мужская рука.

В прошлом году пахали, сеяли и до самых заморозков не были уверены, удастся ли им собрать весь урожай. И сейчас опять: то одно, то другое — время проходит, а они не знают, что делать. Раз платят, то, может быть, придется уезжать раньше, чем они соберут урожай. А все уже зазеленело. Земля глядит грустно бездонными своими, темными глазами.

— Как быть теперь? — наедине дед Стоил любил думать вслух. — Как-то все будет? Переезжать ли мне к дочери в Софию или вместе с сыном обживаться на новом месте?.. Ведь я к чему привык? Встать с первыми петухами, обойти двор, заглянуть на бахчу. А на что мне теперь эти колья, что так заботливо вытащил я прошлым летом из гряд фасоли и спрятал под сараем? И как это я своими руками разрушу сарай, который только в прошлом году обнес новой оградой, даже калиточку сделал, и где придирчиво следил за порядком, чтоб ничего не было разбросано, неубрано, чтоб все лежало на своих местах?..

Дед Стоил вдруг начал пристально вглядываться в сумерки: на противоположном конце поля что-то чернело. Как и подобает хорошему хозяину, который до последней минуты оберегает свое добро, он заспешил туда, где, как ему показалось, был человек. Подойдя поближе, старик узнал сына.

— И ты пришел, отец? — сказал тот. — А я подумал — обойду поля. Ведь это последний наш год тут…

Долго еще после этого отец и сын молча стояли рядом и глядели, глядели на голую землю. Словно хотели всю ее унести с собой.

23

Глиняный пол большой комнаты был разрисован концентрическими кругами, и этот «слоеный пирог» создавал такое впечатление, будто на земле постлан пестрый половик. К выбеленной стене были придвинуты две широкие кровати и две скамьи. На одной кровати, свернувшись, как котята, спали трое малышей. Старший встрепенулся, пошевелился и, не разжимая ресниц, пробормотал:

— Мама, я видел во сне водохранилище.

— Ох, чтоб ему пусто было!

Бабушка Катерина веретеном спихнула с колен котенка, поднялась с трехногого стула и подошла к постели:

— Что с тобой, дитятке? А ты не тонул, внучек?

— Да нет, — малыш протянул ручонки и раскрыл заспанные глаза. — Я его только увидел: такое большое, с наше село.

— Ох, и еще больше оно будет, дитятко. А что ты не утонул, это к добру. Спите, спите, а то сейчас придут матери — заругают.

Бабушка Катерина разогнула спину, поправила фартук, собрала прилипшие к нему волокна шерсти, смотала их в клубок и воткнула в кудель. Прялку поставила к стене у окна и, почти прижав лицо к стеклу, стала всматриваться своими маленькими, бесцветными уже глазами в узкий длинный двор. Круглый свинарник, сплетенный из хвороста, дрожал под ударами запертого в нем борова. Левее свинарника — кошара. Такой просторной казалась она теперь, когда осталось в ней всего несколько овец. Белые и пестрые куры важно вышагивали по двору, словно боялись ступить в грязь, и далеко обходили курятник. Им никак не хотелось входить в уродливый ящик, сколоченный из старых, сломанных досок.

Густые облака затянули небо, стало значительно темнее, уже невозможно было различить, что делается под навесом. Но бабушка Катерина знала и так, не глядя: дрова, аккуратно сложенные, дальше — бревна, доски, дырявые кружки, сломанные корзины. В одном ящике покрепче — лучинки на растопку, разбитые старые горшки, черепки. Старуха давно собиралась их выбросить, но дед Лазо не разрешал: «Пусть лежит, может, пригодится».

Да, на своем дворе бабушка Катерина знала каждый камешек в заборе, каждую соломинку. Когда муж привел ее, молодую, в этот дом, тут была только одна комнатушка с дымящимся очагом. Окна — без рам и без стекол. Их тогда наскоро заклеили газетами. После, как родилась Стоименка, пристроили большую комнату, а прежняя стала служить кухней. Когда появилась на свет вторая дочь, сделали навес и кошару обнесли плетнем. Ну, а когда родился Злати, пристроили еще одну комнату — с другой стороны кухни — и сделали чулан. Да такой чулан, что до июня в нем сохранялись капуста и соленья!

В кухоньку выходило четыре двери. Четвертая вела в огород. Когда открывали хоть одну из них, в кухне дуло, как в трубе. Сквозняк прохватывал Катерину, но пока была молодая — терпела, ничего ведь не поделаешь. А сейчас по два кожуха надевает, и все равно холодно. Хорошо хоть, что там больше хозяйничает сноха. Вот и сейчас слышно, как гремит. Поднимается по лестнице на чердак. Третья ступенька с каких пор скрипит, когда ее только починят? Должно быть, фасоли набрала на чердаке на ужин.

— Аничка, ты какую фасоль взяла?

Послышались шаги, дверь открылась, и на пороге показалась высокая молодая женщина. На чистой шерстяной юбке весело пестрел ситцевый фартук.

— Самую хорошую, мама.

— Правильно сделала, сношенька. Но вообще-то ты ее приберегай, а то, как знать, соберем ли осенью урожай, чтоб ему пусто было, этому водохранилищу…

— Ах, мама, да хватит вам с этим водохранилищем. Будь что будет. Ведь живут же люди и в других местах.

— Живут, а мы не можем в другом месте жить. Как мы бросим дом и участок?

— Так нам же заплатят! А участок тоже получим на новом месте.

— Тебе легко так говорить!.. Ты пришла сюда на все готовое. А мы с отцом начинали на пустом месте, по крупице собирали и дом и все добро. Как же мы сейчас все бросим?

— Зачем бросать? Все возьмем с собой. Ведь сказали, что государство нам дает машины, чтоб весь скарб перевезти. И не одну машину, не две, а сколько потребуется. Я же видела, как Христовы переезжали.

В семействе деда Лазо Аничка спокойнее всех относилась к предстоящему переселению. Да и о чем было жалеть ей? Во-первых, она не здешняя уроженка, и потом — это, пожалуй, даже важней — Аничка принесла с собой в дом приданое, а девать его некуда. Есть у нее красивые дорожки, вышитые занавеси и подушки, скатерть, а стелить их негде. Захотела постелить дорожку, так свекровь не дала: «Зачем ее пачкать? Вон сколько грязи наносим! Убери, пусть будет новая». Или вот ведь ее Злати: плотник, хороший мастер, а что в этом для дома толку? Когда она сказала свекрови, что неплохо было бы ему настелить деревянный пол — не ходить же вечно по глине! — бабушка Катерина даже рассердилась: «Ну да, чтоб никогда чисто не было! Ни у кого в селе деревянного пола нет, что ж мы, умнее всех?» Злати хотел сделать шкаф и стол — бабушка Катерина опять против: стол, видишь ли, будет комнату загромождать. И доски нам хватит. Зато как удобно! Поели — прислонили ее к стене, и опять в горнице просторно.

Злати сказал: «Когда переедем, сделаем дом из двух комнат: одну — нам, а другую — отцу с матерью. А здесь уж пусть как хотят». И Аничка мечтала об отдельной комнате, о том, как она все в ней расставит и постелет по-своему и у нее будет светло и чисто. А то зачем она столько ткала, вязала, покупала пух и перья для одеял и перины? Здесь, в старом доме, комната, правда, была большая, но спали все вместе, постели были без матрацев, а только на подстилках из козьей шерсти. Окна маленькие и низкие. Выглянешь в них, так даже неба не видно. Самое большее, увидишь морду борова сквозь дыры в стенке плетеного сарая.

Бабушка Катерина любила свою сноху. Только это ее спокойствие, когда все они так взбудоражены, старухе было не по душе. Она собралась уже резко ответить Аничке, но не успела.

Неожиданно открылась дверь, словно ветер ее распахнул, и в комнату влетела Стоименка.

— Мама, выплачивают!..

— Значит, правда. Кончено, — старуха вздохнула устало, поправила платок. На глазах ее показались слезы. — Кто тебе сказал?

— Гроздю…

— А отец знает? — глухо спросила бабушка Катерина.

Стоименка вытаращила свои и без того выпуклые глаза и затараторила:

— Тоже знает. Ох, мама! Вам хорошо, для вас все ясно, а что нам делать? Гроздю записался в Новую Загору, один брат его хочет в другое место, а младший, хромой, — с ним же никогда не договоришься! Гроздю не согласен отдать дом за сколько оценили, а брат говорит: «Сколько дадут, то и возьмем, потом легче будет». Вчера вечером переругались — чуть дело до драки не дошло. И мне до чего ж не хочется уезжать далеко от вас. С золовкой мы не ладим, а тогда целыми днями с ней с глазу на глаз придется быть. Гроздю говорит: «Меня родня не интересует, я смотрю, где работа лучше». С братом ссорится, на меня ворчит. До сих пор слова мы худого друг другу не сказали, а из-за этого проклятого водохранилища поругались. А вы как? Со Злати едете?

— Куда нам ехать? — старуха неожиданно выпрямилась и стала такой высокой, какой ее Аничка никогда не видела. — Я остаюсь здесь. А молодые пусть едут, куда хотят.

— Мы тебя не оставим, мама, — кротко перебила ее Аничка. — Злати хочет, чтоб мы поехали в Софию. И вы с отцом поедете с нами. Он уж подыскал место в кооперации, но не хочет уходить, пока не кончат водохранилище. Он накопил денег, пока там работал, и теперь собирается на них купить участок. А на то, что мы здесь получим, — построимся. Вот увидите, все хорошо будет. Даже скажете потом: «И почему это мы раньше не уехали. Ведь тут лучше».

Стоименка и мать слушали ее, словно громом пораженные. Как молоко, закипая, выплескивается из кастрюли, так вскипела Стоименка.

— У людей такое горе, а ты радуешься! Стыдилась бы, бессовестная!

— Радуется вот! — гневно прибавила и бабушка Катерина. — Все ей у нас чужое. Свысока смотрит. То ей не нравится, другое не нравится. Можно подумать, что раньше во дворце жила. Погляжу я на тебя, так без крыши над головой останешься!

Аничка вздрогнула, побледнела. Никогда свекровь не говорила с ней таким тоном.

— Мама, зачем ты так говоришь? Разве я помогу, если начну охать? Государство нас переселяет, государство нам и дома дает. А у Злати руки золотые, он везде найдет работу. Вы же знаете, ему уже два раза премии на водохранилище давали. И в многотиражке о нем писали.

…В горнице тем временем стало многолюдно. Соседки, услышав о выплате, сошлись потолковать к бабушке Катерине, как к старшей. Они сидели кто на постелях, кто на лавках. Катерина примостилась в сторонке, у окна. Она не участвовала в разговоре, а размышляла, как это плохо, что ее старик и Гроздю не своей головой думают, а следуют за Вуто. Сколько раз она им говорила: «На чужой веревке не спускайся в колодец, может, она гнилая», — не слушают.

Бабушка Катерина оторвала нитку и убрала в кошелку намотанное до конца веретено, раздувшееся посредине, как живот откормленного щенка. Она отодвинула кошелку к стене и прислушалась к разговору. Женщины не спешили расходиться. Дома у них все из рук валилось, только и думали — узнать бы что-нибудь новое, услышать, кто и как приготовился к отъезду.

Об этом и велась беседа.

— Я говорю хозяину: хоть бы недалеко от села, чтоб можно было прийти да вспомнить — там был двор Карагёла, там — Гёздере.

— А мы, как уедем, уж и не увидимся. Какие только соседи попадутся? Дал бы бог хороших. Человек добрым словом гору сдвинет. Ведь и там люди живут. Не съедят же нас.

— А у нас спора нет, куда ехать. У меня три сестры в Софии. У мужа — братья. Всё и нам местечко найдется.

— Ох, уж эта София! — наконец вмешалась бабушка Катерина. — Кто откуда ни едет — все в Софию. Вот и нас хотят туда же. Я старику говорю: поедем опять в село, а он — нет, не хочет с сыном расставаться.

Старуха укоризненно взглянула на Аничку, будто та была во всем виновата. Но веселый нрав быстро пересилил горе. Ее тонкие губы вытянулись в лукавой улыбке:

— Видно, придется мне купить сумку и ходить, как учительница, за покупками.

Она повесила на руку корзинку с веретенами и важно прошлась по комнате.

— И как это ты можешь смеяться, бабушка Катерина? — сказала Джина.

— А что ж, сесть и реветь, вроде вас?

— Бабушка Катерина, а ты бывало, как соберемся, все нам пела, — отозвалась какая-то хохотушка.

Старуха покачала головой. Смех замер у нее на губах. Прежняя тяжесть сдавила сердце.

— Один рот и для песен и для плача, — сказала она, вздохнув, — сейчас мне больше плакать хочется. О смерти, а не о песнях думать приходится.

Женщины разошлись. Стоименка тоже собралась домой. Аничка вышла по хозяйству. Вдруг дверь снова распахнулась:

— Бабушка Катерина, мама!

Худенькая, бледненькая сероглазая девушка остановилась на пороге. Она прижимала обе руки к сердцу, словно старалась удержать его в груди.

— Спренчо приехал в отпуск на два дня. А если они уедут, что будет?

Ее тяжелые косы упали почти до колен. Иглика села рядом с матерью и зарылась головой в ее фартук. Стоименка хотела было отругать дочь, но пожалела ее.

— Тебя не спросят. Будет то, что скажет отец.

— Мама, да мне же с ним жить, а не отцу!..

— Ты что, с ума сошла из-за этого Спренчо? Мала еще о замужестве говорить. Даже приданое не приготовила.

— Он меня и без приданого берет.

— Да ты совсем еще дитя, — вмешалась бабушка Катерина, — и в хозяйстве ты ничего не смыслишь.

— Бабушка, я все равно уйду к нему, так и знай! Я слово дала.

— Ты отцу-то не проговорись, — сказала бабушка Катерина, — а то он тебе всыплет…

— И как мы ее отпустим в Герман? — вздохнула Стоименка. — Совсем ведь там без родных будет. Нет, подождем. Вот все устроится, посмотрим, кто где, тогда и замуж выдадим.

— А зачем вы записались в Новую Загору?

— Отец так решил.

— Хоть бы меня спросили!

— А они нас спрашивали? — оборвала дочь Стоименка. — Довольно! Каждый день и встаем и ложимся с этими разговорами. Куда ты от нас денешься?

— Ну да, а когда Спренчо придет со службы, что он, меня искать, что ли, будет? На другой женится. Бабушка, скажи хоть ты ей!..

Девушка бросилась к старухе, прижалась к ней. Чистые девичьи слезы точно смыли досаду, накопившуюся в душе старой женщины. Она провела рукой по лицу внучки, еще не обветренному и не огрубевшему от солнца и забот, погладила ее шелковистые волосы. По старческим узловатым пальцам, обезображенным годами и тяжелой работой, разлилось живительное тепло. Бабушке Катерине на миг показалось, что руки ее снова ловки и гибки, что и к ней вернулась молодость. Как хорошо понимает она горе внучки! Она найдет сейчас теплые и ласковые слова, чтобы утешить ее. Но в это время раздался громкий голос зятя, незаметно вошедшего в комнату:

— Женихи, что ль, все перевелись, что ты так ревешь? — насмешливо сказал Гроздю.

Он толкнул ногой один из трехногих стульев, оставленных женщинами посреди комнаты, тот перевернулся.

Иглика никогда не решалась возражать отцу. Как он ее ни огорчал, она смирялась. Но сейчас, смахнув слезы жестким бабушкиным фартуком, она встала:

— Да и девушки тоже не перевелись. Где мы потом встретимся, коль разбросает нас в разные стороны? А я за другого не выйду, так и знай!

— Если любит, на краю света сыщет. Ну, хватит чепухой заниматься, подумаем лучше, что делать будем, как жить дальше. Я тебя дома искал, — мрачно сказал он жене. — Пойдем собираться. Не сегодня-завтра постучат к нам в дверь те, с портфелями.

— А ты видел деньги? — спросила Стоименка и снова вытаращила глаза.

Она выросла в бедности, и только выйдя замуж за Гроздю, сына состоятельных родителей, поняла, что значит иметь деньги. Но вместо того, чтобы почувствовать облегчение и зажить спокойнее, она стала алчной, хотела иметь все больше и больше.

— Я не видел. Другие видели. Платят наличными.

— Уже сейчас? — ахнула бабушка Катерина.

Стоименка неожиданно разрыдалась. Она и слезинки не пролила, когда умер ее первый ребенок. А сейчас опустила голову и закрыла лицо фартуком. Прощай все: и прекрасный новый дом, и накопленное добро, и приятная жизнь в селе. Мать, сестры, золовки — все были рядом, а теперь, если даже Иглика уедет в Герман, жить ей, как кукушке, одной в Новой Загоре.

— Гроздю, хоть бы не туда нам ехать!

— Замолчи! Уже записались.

Снова послышались всхлипывания девушки. Иглика плакала, сама не зная о чем, то ли о покидаемом селе, то ли о предстоящей разлуке со своим Спренчо.

Аничка прислонилась к стене. Никто не замечал ее, да и сама она не могла жить их жизнью, плакать их слезами. Молодая женщина не могла понять, как можно до такой степени предаваться отчаянию. И она уехала из своего села, покинула родителей, чтоб быть здесь, с мужем. Разве легко ей было расстаться с родным домом, улицами, лугами? Теперь вот, не успела еще привыкнуть на новом месте, снова надо уезжать. Конечно, ей тоже грустно, что она будет совсем далеко от родных. Сейчас она часто у них бывает, а когда переедут в Софию, кто знает, когда сможет она навещать своих стариков. Но все же, раз она со Злати, ей везде будет хорошо…

Вошел дедушка Лазо, мрачно всех оглядел, снял шапку, повесил ее на гвоздь у двери и стал снимать кожух, потом опять надел его. Одежда стояла на нем колом, и был он похож на большого старого пса со взъерошенной шерстью.

— Что нюни распустили? — крикнул он. — Слезами горю не поможешь. Займитесь-ка своими делами! А там посмотрим, как и что: с чего начнем, как поднимемся и куда поедем.

Голос его осекся. Он хотел сесть и едва не упал на низенький стул, на тот, что сам смастерил из ствола черешни. Он срубил ее, чтобы не мешала яблоне. А какая яблоня! Ветви с плодами почти до земли свисали, приходилось подпорки ставить. И каждый год плодоносила. Да как! До пасхи сохранялись яблоки, сочные и свежие. Как же он теперь ее срубит? Это все равно, что руку себе отрубить. Но делать нечего. Нужно взять топор и рубить, рубить. Дедушка Лазо опустил натруженную руку, в ней действительно был топор. Нет, он не может! Пусть рубят другие…

Старик сидел неподвижно и смотрел на очаг. И взгляд его, потемневший и безжизненный, как бы сливался с остывшей золой

24

Божурка пошла не по главной улице, а в обход, по лугам. Ей хотелось походить, полюбоваться, может быть в последний раз, на них, на живописные холмы, на пестрый весенний ковер, вот на эту стайку желтых цветков, которые, словно только что вылупившиеся цыплята, рассыпались по зеленому лугу.

Вот под этот камень каждый год, как только увидит первого аиста, она клала свою мартеницу[16]. С этого дня начиналась весна, и всякий следующий день приносил что-то новое: то раскроются почки, то одуванчики расцветут, то картофель взойдет, то покажутся побеги фасоли. И сейчас она наклонилась низко-низко, чтобы рассмотреть развернувшийся у самой земли листочек.

— Растет! — обрадовалась девушка. Каждое зернышко, которое она бросила в грядку и притоптала ногой, теперь словно бы тянулось к ней. Через недельку уже можно будет воткнуть прутья, и вьющиеся по ним стебли с каждым днем станут подниматься все выше и выше.

Божурку опьяняло это зеленое приволье. Жужжание, журчание, легкие взмахи прозрачных крыльев! Ей хотелось бегать, кататься по траве, сплести венок из васильков и украсить его цветами клевера. Вон они краснеют! Она хотела, как всегда, одним махом перепрыгнуть через поваленный ствол старой вербы, огораживавший их поле, но зацепилась подолом за ветку и нагнулась, чтобы отцепить платье.

— Это ты, Божурка? — услышала девушка над собой, подняла голову и увидела женщину с мотыгой на плече.

— Ты куда идешь, тетя?

— Куда? — женщина оглядела принарядившуюся девушку. — Могилу искать. Вы же все там стараетесь, чтоб нас вода залила быстрей. — Женщина заметила смущение Божурки и добавила спокойнее: — Иду последний раз взглянуть на картошку.

— Как последний? — кротко спросила девушка. — Ведь у нас она еще только взошла. И в первый раз окучивать рано.

— Наша тоже только показалась, хоть участок у нас и выше. Я про этот год говорю: он же последний. Вот о чем толкую.

Женщина ушла. Божурке стало грустно. Казалось, потускнели желтые цветы, в темную землю попрятались свежие раздвоившиеся листочки.

Божурка направилась к дому. Все, кого она встречала, останавливались поговорить с ней. Взрослые спрашивали, как дела на стройке. Молодые говорили о гулянье сегодня вечером. Девушки не спускали глаз с ее жакета, синего, мягкого. Отгибали борт, чтобы рассмотреть белую шелковую блузку, блестящую и отглаженную. Одни радовались от всего сердца, другие глядели на нее с завистью.

— Какая ты важная, Божурка!

— Настоящая горожанка…

— А кофточка какая!

— А погляди на боты. Здесь их тоже продают, да где взять денег?

— Это ты сама купила или отец дал денег?

Божурка не знала, кому раньше ответить. В прошлом месяце она поработала особенно хорошо и получила премию. На нее и купила боты и все остальное.

— Эх, хорошо работать и получать свои денежки! Мой отец и заикнуться мне про новое пальто не дает.

— А знаете, вчера вечером Данче к своему ушла.

— Небось и еще кое-кто из вас об этом подумывает, а? — сказала худая и некрасивая девушка.

Несколько миловидных лиц залились румянцем.

— А что ж, врозь прикажешь разъезжаться, если старики упрямятся? Записались в такое дикое место, где ни родных, ни соседей! — нарушила смущенное молчание звонкая, бойкая девушка. — Ну и пусть там сами, как сычи, сидят. Мы-то почему должны страдать?

Божурка открыла низкую калитку и прошла через сад, отделенный от двора оградой из досок, чтобы не заходила скотина. Только цветы самосейки веселили двор и дом. На всем остальном лежала печать заброшенности, обреченности. От стен здесь и там отвалилась штукатурка, и наружу, словно ребра, выпирали толстые прутья. В заборе недоставало кольев, некоторые покосились, вот-вот свалятся.

Дверь в дом была заперта. Божурка снова вышла на улицу, прислушалась. Из-за угла доносился неторопливый говор. Там, на широком перекрестке, как обычно, собрались женщины. Кто принес трехногий стул, кто сидел на скамейке перед домом. Мать, присев на пороге, сучила нитку. Тетка вертела прялку. При появлении девушки все взгляды обратились к ней.

— Божурка, ты оттуда? Скажи, как там?

— Спасибо, все хорошо. Уложили восьмой блок. Работаем сверх нормы.

Мать с гордостью взглянула на дочку. Некоторые женщины поджали губы. Ишь, пришла хвалиться, что такая важная стала. Очень их интересуют блоки и нормы, пропади они пропадом! Им только одно интересно, одно их гложет.

— Зальют нас? Ты вот о чем скажи.

— А зачем же тогда все это строится? Растет плотина. Вот ведь удивительно: камень, а растет, точно живой!

— Плотина-то растет, а с ней и наша мука, — заговорила одна из женщин.

И все разом вздохнули:

— Ох, то ли еще увидим!

Спицы опять задвигались, прялка завертелась, веретено зажужжало. Разговор на несколько минут прервался, но вскоре возобновился с новой силой.

К перекрестку, где собрались женщины, выходило несколько улиц, которые извивались, словно ручейки. В послеобеденный час мало кто проходил здесь, да если и проходил, женщины, поглощенные разговором, не обращали внимания. Но сейчас, когда послышались шаги, все с любопытством оглянулись. Внизу на повороте показался солдат и быстро свернул за угол.

— Кто бы это? Уж не Спренчо ли?

— А он разве должен был приехать?

— Приехал, потому что переезжают. Помочь им.

— А не из-за Иглики?

— Если любят, так пусть и поженились бы. И не из-за переселения, а потому, что подходят друг другу. Да и что ж им расставаться? А уж этот пустоголовый Гроздю как надумает что, так слова не даст против вымолвить.

— И почему он против Спренчо? Парень как парень. И мать его за Иглику.

— Вот и я поспешила выйти замуж этой зимой, — отозвалась нарядная молодуха. — Между молотом и наковальней оказалась. Если поеду с Радко, буду далеко от мамы, а если ехать с нашими — далеко от Радко. Что делать?

— Ох, и девчата и парни головы потеряли.

— А Гроздю-то опять ездил туда, в Новую Загору. Все хозяйства обошел.

— Ну и что? Как там? Что он рассказывает?

— Да разве ж из него слово вытянешь? Говорит, жить можно. Для мужчин есть работа и на стороне: поблизости железная дорога, там уголь дают и хлеб каждый вечер в пекарне теплый.

— Как так? Значит, не надо самим месить? А разве дома печей и духовок у них нет?

— Ох! А мы-то как прогадали! Только два года назад построили дом. И снаружи оштукатурили.

— И зачем, спрашивается, строили? Ведь знали, что тут будет водохранилище!

— Откуда нам было знать? Никола Дражев сказал моему хозяину, чтоб спокоен был: ничего, дескать, не случится. Пусть его бог покарает!.. И хоть бы мы дом из хвороста, а то ведь из кирпича строили, попрочнее. Да его и вода не снесет, будь она проклята вместе с этим Дражевым!.. Пойду, а то свекрови что-то неможется.

Божурка тоже пошла с матерью домой и всю дорогу молчала. Но как только вошла в комнату, сняла жакет, бросила его на стул и, упав на постель, зарыдала.

Горе пересилило радость. Песня, что звучала у нее в груди, замолкла. Когда она слушала разговоры женщин, у нее словно комок в горле остановился. Она только теперь душой поняла, что их села скоро не будет. Как хорошо им тут было, когда они маленькими девочками ходили в поле за ключевой водой. Шлепали босыми ногами через болотце, а потом на лугу рвали цветы и плели венки. Потом там же как-то вечером она встретила Ганчо. На стройке сейчас много видных парней, но такого, как Ганчо, нет.

Он ей ни разу ничего такого не сказал, пока в армию не ушел. Только вечером на гулянье пройдет мимо нее, ущипнет и сам покраснеет больше, чем она. А недавно, уже на стройке, Божурка получила письмо. Она дивилась, от кого бы оно, разглядывала конверт, а письмо оказалось от Ганчо. Он спрашивал, будет ли она его ждать, пока он в армии. Он найдет ее, где бы она ни была.

— Божурка, доченька, что с тобой?

Она не ответила, а заплакала еще сильнее.

— Что ты, детка? Уж не больна ли? Ох, уж это водохранилище, все беды от него. Сама хожу, как ошпаренная, будто кипятком обварили. Но раз и ты и отец там работаете, так я не смею слова сказать. Уж о нас судачат. Божурка, доченька, почему вы не откажетесь, а все ходите? Зачем работаете на этом проклятом водохранилище?

Девушка поднялась, слезы на глазах высохли.

— Уж не думаешь ли ты, что там только из нашего села? Со всей Болгарии приехали люди. Это же всенародная стройка.

— Хоть бы она провалилась, эта ваша стройка! Чудо какое! Мы и не знали, что на таком необыкновенном месте живем.

— Помогай, не помогай — все равно и без нас построят.

— Ну и пусть построят, а ты не ходи. Чтоб на нас не наговаривали.

— Когда-нибудь ты, мама, будешь гордиться, что я работала там. А вы можете уезжать, куда хотите. Пока не закончим стройку, я отсюда ни на шаг.

— Ты это отцу заяви.

Петрун вошел мрачный. Ему сказали, что перед одним домом остановились два грузовика, там вытаскивают пожитки и грузят. А сейчас, когда шел мимо школы, своими глазами видел, что рабочие уже разбирают здание. А оно ведь совсем новое — только десять лет назад построили. Ему захотелось растолкать всех, вырвать из рук кирки. Неужели у этих людей нет сердца?

Не глядя на жену и дочь, Петрун сказал:

— Я больше не пойду на стройку. Так и знайте! А Божурка пусть доработает до конца месяца — и чтобы ноги ее больше там не было.

Девушка вздрогнула. Глаза ее снова наполнились слезами. Как же это? Сейчас, когда дело близится к концу, ее не будет там? Божурка вспомнила, как пришла на стройку в первый раз, как всхлипывала перед дверью конторы и была готова таскать камни, только бы ее приняли! Как однажды вывихнула ногу и, прихрамывая, ходила на работу. Ей дали тогда отпуск, но она его не использовала. Болело ли у нее что — она никогда не жаловалась и не оставалась дома. И сейчас не останется! Отец, если хочет, пусть уходит — его дело. А она — ни за что!

Божурка надела боты, отряхнула жакетку и не спеша вышла. Она уже дошла до калитки, когда заметила, что в кармане шуршит газета. Там была напечатана ее фотография. Она стоит у телефонной будки, а ковш проходит прямо над головой. А под фотографией написано, как она пришла из деревни, как стала передовой работницей. И большими буквами ее имя: Божурка Петрунова.

Она захватила с собой эту газету, чтобы показать матери, и вот забыла. Девушка остановилась, хотела вернуться, но махнула рукой и быстро зашагала вниз по улице.

В конце ее, у сельсовета, слышался шум толпы. Народ собирался в клубе. Там люди со стройки должны рассказать, как будет производиться денежная выплата.

Божурка догнала двух женщин. Они оживленно разговаривали между собой, явно чем-то взволнованные. Девушка замедлила шаги, прислушалась:

— Иглика была на гулянье. Он ее проводил до калитки. Я своими глазами видела, как она потом вышла с узелком, и только хотела ее окликнуть — она шмыгнула мимо в переулок, что ведет к реке. Думала, по делу пошли. Они ведь с Пенкой на одном стане ткали. А у нее, оказывается, вон какое дело-то! Отец узнал — как сумасшедший кинулся к Спренчовым.

— Чудачка Иглика: средь бела дня сбежала! Хоть бы подождала, пока стемнеет.

— Вот глупая — замуж спешит!

— А я считаю — пусть все парни и девчата здесь переженятся. Чтоб с чужими не родниться. Если в другом месте поженятся, конца-края наговорам не будет.

— Ты это говоришь, потому что у тебя только парни. А Стоименке каково теперь, когда дочь сбежала?

— Так ведь ты же сама слышала, как бабушка Катерина пела: «Зазноба матери милей».

В конце улицы показался Гроздю, но толпа преградила ему путь. С другой стороны дедушка Лазо, размахивая палкой, кричал:

— Не дам! Внучку свою не отдам кулакам!

— Да, Лазо, ну какой же Спренчо кулак?

— В родстве с Дражевыми; сваты с Николой.

— Пораскинь мозгами, подумай: что общего у Спренчо с отцовскими сватами?

— Мозги у меня на месте. Не хочу родниться с ними. Вот он, Дражев! Подлец! Чтоб у него язык отсох! Это он нас обманул. — Лазо кинулся с поднятой палкой.

Двое мужчин бросились их разнимать, хотели вырвать палку из руки дедушки Лазо, но старый крепко ее держал и не отдавал. Дед был разгневан не только из-за Иглики. Ярость его усилилась оттого, что комиссия по оценке перешла уже на их край. Конец всем надеждам! Кончена жизнь!

Плотный мужчина с седеющими волосами и открытым лицом, отец Спренчо, подошел к старику:

— Дедушка Лазо, давай поговорим спокойно. Мы хотим, чтобы девушка была у нас. Она уже наша.

— Ты что, ее вырастил, что она ваша? Вы за ней приданое взять хотите!

— Не нужно нам приданое. Мы ее сами оденем. Раз Спренчо она нравится, так и нам тоже.

Дедушка Стоил вышел из дому посмотреть, что происходит. Он пробрался сквозь толпу и схватил Лазо за рукав:

— Подожди, не кипятись. Кому ты грозишь? Зачем ты становишься им поперек дороги? Уж такое время пришло. Пусть молодые идут с молодыми.

Толпа двигалась то вперед, то назад. Нельзя было понять, кого занимает ссора, а кто идет на собрание в клуб. Божурка изо всех сил старалась протиснуться — ее оттерли в сторону. Однако, когда показался Гроздю, тащивший за руку плачущую Иглику, все расступились. Девушка попыталась вырваться, но отец дал ей пощечину и еще сильнее дернул за руку.

В этот момент показался грузовик. Девушки и парни, сидевшие в кузове, громко пели. Фары ярко горели, клаксон оглушительно ревел.

Машина свернула к клубу, и толпа раскололась. Иглика рванулась в одну сторону, Гроздю в другую. Он выпустил руку дочери. Девушка выскользнула и исчезла в толпе.

— Воры, разбойники! Уж не на грузовике ли собираются они ее увезти? — кричал Гроздю, стиснутый толпой.

Рабочие с водохранилища удивленно оглядывались по сторонам, не понимая, что произошло. Момчил вылез из машины последним. Он подумал, что Гроздю ругает товарищей, и схватил его своими сильными руками за плечи:

— Что кричишь? Ты же еще не знаешь, зачем мы приехали. Кто здесь вор и разбойник? Мы стараемся для общей пользы, а ты ругаешься.

— Оставь меня, — старался вырваться Гроздю. — Дочь у меня украли. Разбойники.

Момчил добродушно рассмеялся.

— Так бы и сказал. Оказывается, мы приехали как раз вовремя — повеселимся на свадьбе. Ну, и дело сделаем.

Наконец-то Божурке удалось пробраться к грузовику. Она обрадовалась друзьям по работе — Тане, Момчилу. Он привлек к себе всеобщее внимание. И не только фигурой, но и веселой речью. Он быстро сломал ледок первых минут знакомства. Вокруг него тут же образовался кружок слушателей. Все молодежь. В клуб пошли только те, кто постарше.

Гроздю и Стоименка вернулись домой, но не спешили войти в комнату. Что им делать там без Иглики? Они сели на покривившийся порог и погрузились в тягостное молчание. Над селом повисла большая плотная туча. Она надвинулась на луну, закрыла ее. Край тучи, словно очерченный золотым карандашом, светился.

— Только этого еще нам не хватало перед самым отъездом, — выдавил из себя Гроздю и снова надолго замолчал.

Наконец Стоименка вытерла концом фартука глаза.

— Гроздю, но ведь рано или поздно это должно было произойти. Любят они друг друга. Уж больше двух лет любят…

— Какая ты мать, если так легко отступаешься от своего ребенка? — огрызнулся Гроздю.

— Эх, Гроздю, разве же мне легко с ней расставаться? Но ведь это же жизнь. Да и Спренчо парень хороший. Правда, ремеслу он не обучен, но мы же знаем их семью. О них только хорошее все скажут: работящие, смирные, по корчмам не ходят, не распутные. С ними Иглике будет хорошо. Мне за нее не страшно. А могла же наша дочь в кабалу попасть, если бы ее выдали в Новой Загоре за незнакомого… Вполне могло бы так случиться. Там люди все чужие, как им верить, если не знаешь семьи? Хоть и были бы рядом, да глядеть, как она мучается, а мы ничем помочь не можем, во сто раз хуже.

Гроздю все молчал, но на душе у него стало теплее. Ишь ты, Стоименка-то!.. Никогда не слышал, чтоб она говорила столь кротко и рассудительно.

— Так-то оно так. Стоименка, но как мы оставим ее в другом селе, далеко? Появится ребенок, а ты не можешь ни поглядеть на него, ни показать, как за ним ухаживать…

— Ничего, Гроздю, устроимся.

Туча уплыла, и снова проглянул блестящий круг луны. На дворе все посветлело, стало выглядеть значительно новее и красивее. Даже грязные лужи заискрились серебристыми бликами. И таким же сиянием заполнили души родителей мысли о дочери. Они вытеснили все тревожное и злое, холодное и грубое. Тепло и любовь к Иглике светились в их глазах.

25

— Иван, потуши лампу. Ребенок не может заснуть.

Иван Ушев поднял глаза от книги. Мальчик сидел в кроватке и, подперев кулаком пухлый подбородок, сосредоточенно разглядывал книжку с картинками.

Иван радостно засмеялся. Ребенок, совсем как он, оперся головой на руку и поднял левую бровь.

«Вылитый отец, — подумала и Недка. — И его тоже не оторвешь от книжки». Но вслух она строго сказала:

— Ну, кому нравятся картинки, может смотреть их завтра хоть целый день. А сейчас спать.

— А почему папе можно?

— И он ложится… Я не шучу, Иван. Целый день ты на ногах, — повернулась она к мужу — И в какую только смену работаешь, никак не пойму.

— Сейчас, сейчас закончу, мне тут немного осталось, — ответил Иван, просматривая книгу и выписывая что-то на отдельный листок. Ему не терпелось устранить ошибки в чертеже нового приспособления, на которые ему указал инженер Русев.

В нынешнюю зиму группа молодых инженеров организовала ремонтную мастерскую, и многие из механиков, которые в прошлые годы зимой были без работы и покидали водохранилище, теперь остались. Хотя они и не получали столько, сколько летом, все были довольны, потому что им удалось многому научиться. Одно дело, когда умеешь только двигать рычагами, и совсем по-другому идет работа, если ты сам привинтишь каждый болт, прочистишь каждый подшипник, разберешь и потом снова соберешь сложную машину. Теперь каждая поломка устранялась на месте, за несколько дней, а иногда даже за несколько часов — не то что раньше, когда из-за малейшего повреждения приходилось отправлять машину в город и ждать неделями.

Весо Русев и в мастерской все напевал. Никогда не покидало его хорошее настроение. Он увлекал всех и своими песнями и работой. Шрам над бровью от удара, который он получил еще в свою первую неделю на стройке, теперь был едва виден, но это не мешало Весо шутить: «Я крепко привязан к строительству. Кровь за него пролил».

Иван не проливал кровь, но у него она быстрее текла по жилам, стоило ему лишь подумать о любимом деле. Поэтому и сейчас он не послушал жену, не лег, а закрыл лампочку газетой и пододвинул стол ближе к свету.

Недка сидела напротив и штопала крошечный детский чулок. Время от времени она поднимала голову и ласково посматривала на мужа.

Как хорошо, что они опять вместе после долгой разлуки! А Иван сильно изменился за это время. Не внешне, нет, разве что немного огрубел. Она совсем другое имела в виду: подумать только — ее Иван сам делает чертежи! А когда-то отец не хотел выдавать Недку за него, потому что он был простым молотобойцем.

— Если бы я в свое время учился, то мог бы достичь большего, — словно угадав ее мысли, неожиданно проговорил Иван. — Вон посмотри на Киро: окончил училище механизаторов, сейчас на аттестат зрелости будет сдавать, сможет и дальше учиться. Хороший парень, скромный. Лучше меня теорию знает, а слушает, расспрашивает, старается. Инженер Зарев говорит, что водохранилище — это настоящий университет. На заводе работаешь только на одном станке, а тут чего только нет…

Он замолк и углубился в свой чертеж: замерял, вычислял, сравнивал с тем, что было в советской книге. Когда потянулся за линейкой, встретил устремленный на него взгляд Недки.

— Ты чего не ложишься?

— Я подожду тебя… Иван, знаешь, что я надумала?

— Скажи, буду знать.

— Только ты не смейся!

— Почему я буду смеяться? Скажи!

— Видишь ли, Иван, я хочу работать.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Да… и работать на водохранилище. Я вижу, столько женщин работают. Что я, хуже них?

Иван отложил карандаш и линейку. Он не ждал от жены ничего подобного. И как это ей пришло в голову? Когда два месяца назад Недка приехала на стройку, ей здесь не понравилось. Она и из дома выходила только в булочную или в магазин. А недели через три сама попросила Ивана показать ей строительство. Она все не могла понять, что здесь такое: ни на город, ни на село не похоже. Все работали, все куда-то спешили. Девушки в брезентовых брюках уверенно шагали и оживленно переговаривались. И работали наравне с мужчинами. Особенно Недку удивляли те девушки, что, как и она, приехали из деревни, а теперь научились управлять механизмами и даже командовали мужчинами.

— А что ты сможешь делать? — немного помолчав, спросил Иван.

— А другие, когда пришли сюда, всё умели? А что мне иначе делать целый день? Тут не село, где всегда найдется работа по дому. С кем ни встретишься, все о стройке говорят. Слушаю радио — то того, то другого называют. Вот и мне хочется ума немножко понабраться. Да и от тебя только о стройке и слышу. По сердцу пришлось тебе это водохранилище.

— Недка… — только и смог сказать Иван.

Но вложил он в это восклицание и свое удивление, и радость, и любовь. «Голубка моя», — подумал Иван, глядя на милое лицо с изогнутыми бровями, на худенькие плечи под серой кофточкой. А она, ободренная тем, что он ее не осуждает, рассказала о своем знакомстве с женщиной, которая работает у водяного насоса.

— Она сидит себе на пороге и вяжет. Только время от времени подойдет посмотреть, все ли в порядке. И ребенок с ней. Она тоже из деревни. А муж ее работает проходчиком. Она мне все рассказала. Трудного там ничего нет, только надо быть внимательной. Если я не все запомнила, ты мне покажешь лучше ее.

— Конечно, покажу, — обрадовался Иван, — но не думаешь ли ты, что у насоса можно только сидеть да вязать? Месяц назад там произошла авария, два дня были без воды. А все из-за того, что электромотор испортился. Надо же знать его устройство.

— Ты мне объяснишь. Я потому и не боюсь, что мне есть кого спросить. Ты ко мне будешь заходить.

— Конечно, буду проверять, не случилось бы чего, пока привыкнешь. А откуда ты знаешь, что там нужен человек?

— А та женщина мне сказала про ночную смену. У них была одна, но ночью запиралась и спала. А насос часто останавливался. Стойка говорит: «За ночную смену платят больше, но кто же ей за сон будет платить!»

Когда Недка приехала, она не знала, что такое смена, и не слышала об электромоторе. А как заговорила теперь! Иван обрадованно выпрямился, задел головой импровизированный абажур. Газета упала. Свет залил румяные щеки и сжатые губы спящего мальчика. Он потянулся, почмокал во сне и снова затих. Иван посмотрел на сына.

— А он?

Недка улыбнулась. Конечно, о нем она прежде всего подумала. Они вызовут ее младшую сестру, пусть побудет у них до осени, а потом сынишку отдадут в детский сад.

Иван подошел к жене, хотел обнять ее, но только поправил съехавший платок.

— Я думаю и его снять, — стыдливо сказала Недка.

— Что снять? — не сразу понял Иван.

— Платок. Смотрю на всех женщин на стройке — они без платков.

— Сними, — ласково сказал он и сам развязал платок, — без него ты еще красивее.

Оба радостно засмеялись. Ребенок опять зашевелился и повернулся на другой бок. Мать склонилась над ним: «Спи, спи», — тихо сказала она. Потом отошла от кроватки и прошептала:

— Скажи, Иван, ты согласен?

Муж в сущности был согласен, но, когда она его спросила, он невольно напустил на себя важность:

— Подожди, такие вопросы сразу не решаются. Подумаем.

— А что тут думать? Я и не к такой работе привыкла. И знаешь что? — Недка остановилась, подбирая слова. — Я смотрю, как все гордятся, когда о них говорят по радио, и ты все сердце отдаешь работе, а мне хочется, когда он вырастет, — она взглянула на спящего сына, — чтоб гордился не только тобой, но и мной. Когда будем рассказывать ему, как отец его строил водохранилище и что его фотографии были в газете, даже в кино снимали, можно будет сказать: и мама тоже работала на этом водохранилище…

Ивану стало весело и радостно.

— Эх, Недка, знаешь, как здесь будет хорошо, когда все закончим…

Но Ивану не пришлось договорить. В окно постучали! Его звали в туннель — произошла авария.

— Иван, а может, без тебя обойдутся? Ведь ты и вчера вернулся в два часа ночи. Когда же отдохнешь?

Он заколебался. Он и вправду страшно устал. Постель манила его — ляг, засни, не думай ни о чем. Но мысль о сыне ободрила его. Что же мы ему расскажем? Как отец на койку променял дело и товарищей?

Иван не спешил бы так, даже если бы за ним гнались. Все высокие деревья в округе уже срубили. И только дубовая поросль напоминала, что тут недавно был лес. У сильно разросшегося куста Иван услышал голоса. Один показался ему знакомым:

— Чего ты вырываешься? Пошли! Я тебе скажу что-то очень важное…

Иван невольно замедлил шаги. Так и есть: опять этот негодяй Сиджимков пристает к какой-то девушке.

— Отстань! Пусти руки!

Сухие ветки затрещали, И молодой рабочий совсем остановился в изумлении. Неужели это Таня?

— Пошли, пошли. Не прикидывайся.

— Пусти, а то закричу…

Иван перемахнул через кусты, раздвинул заросли своими сильными руками. Сиджимков отпрянул и хотел исчезнуть в темноте. Но Иван уже схватил его за плечи, тряхнул.

— А я думал, ты с Пенкой. К той приставай сколько угодно, но Таню оставь в покое! Понял?

— Не лезь не в свое дело! — огрызнулся Сиджимков. — Какой-то слесаришка, а путается под ногами.

Сиджимков, как зверь, у которого вырвали добычу, опять рванулся к девушке, но она спряталась за широкую спину рабочего.

— Иван, — стыдливо прошептала Таня, — помоги мне. Я шла со смены. Он меня подстерег на дороге. Мы с ним уговаривались сниматься в фильме. И он теперь таскается за мной, даже по ночам стучит к нам в дверь.

— Вот почему его никогда на месте не найдешь!

— Замолчи, а то морду тебе набью.

— Ты?.. Ты еще будешь мне угрожать?

— Дрянь! Сниматься — так она согласна. Вчера вечером не то мне говорила!

Иван пошел с Таней. Девушку трясло, словно в лихорадке. Она сама виновата: терпела его ухаживания, ей даже приятно было его слушать. И как она могла верить этому низкому человеку?

У освещенного входа в туннель суетились проходчики. Несколько человек окружили пожилого рабочего, который возбужденно рассказывал. Они работали на расширении нижней галереи, и вдруг раздался такой взрыв — казалось, лопаются барабанные перепонки, — сзади рухнула огромная глыба. Воздухопровод дал сильную трещину. Отбойные молотки захлебнулись без воздуха и перестали работать. Тогда один из подрывников лег на трубу и закрывал собой трещину, пока они не пробились наружу. Да, опасения Евтимова сбылись: после его ухода из туннеля Тошков отменил план Траяна и приказал ускорить проходку. За месяц было пройдено около сотни метров. Этот кажущийся успех, особенно после застоя в проходке во время реорганизации, которую начал Евтимов, произвел сильное впечатление. Тошков получил благодарность. А несколько недель назад плохо закрепленный в спешке свод рухнул. Были засыпаны люди. Они, правда, отделались легкими контузиями, но работа опять застопорилась. Только после этой серьезной аварии стали принимать меры по исправлению механизмов, на чем и настаивал Евтимов.

Прошло немного дней — и вот опять обвал!..

Ивану и механику удалось заварить трещину в воздухопроводе. Но она оказалась не единственной.

— Отложи до завтра, Иван, — сказал механик, еле державшийся на ногах.

Иван тоже очень устал. Даже сам чуть не предложил перенести на завтра. Но эта мысль, высказанная механиком, заставила его устыдиться самого себя. Как же отложить, если дело не доведено до конца? Он с еще большим рвением принялся за работу и не ушел до тех пор, пока все не было закончено.

Близился рассвет. На землю упал промозглый туман. Иван шел и думал о том, как потихоньку войдет в теплую комнату, еще за дверью снимет ботинки и проберется на цыпочках, чтобы не разбудить Недку и сынишку.

Вдруг ему показалось, что кто-то идет со стороны испытательной станции. Вот остановился у самой ее двери. У плотины, едва выделяясь в тумане, показался еще один. Что нужно здесь этим людям в такой час? Иван двинулся к ним, прячась то за вагонетками, то за кучами песка. Но, подойдя ближе и еще не успев разглядеть их, Иван услышал знакомый смех. Инженеры Младен Зарев и Мирко Савов неожиданно встретились у большого термометра, который висел на стене у двери. Оба, обеспокоенные внезапным похолоданием этой ночью, пришли узнать температуру — не придется ли укрыть бетон рогожей?

— Иван, а ты что тут делаешь так рано?

— Да для меня это поздно; я еще не ложился.

— Эх, горячие сердца! Не ждут!

И они, подняв воротники и спрятав руки в карманы, зашагали в предрассветной мгле.

26

Столовая помещалась в большом зале, где по вечерам демонстрировались фильмы. Сейчас за длинными столами и тут и там уже уселись самые нетерпеливые и ждали, когда наступит время обеда. У черной доски рядом с кассой толпились рабочие, читая меню.

В другом конце зала через широкое раздаточное окно были видны огромные котлы. Зеленые крышки легонько приподнимались, и вырывавшийся пар окутывал толстого повара, на котором едва сходились завязки белого фартука. Дядюшка Никола с черпаком в руке не сводил глаз с часов. Он не обращал никакого внимания на собравшихся у окна рабочих, а внимательно следил, как большая стрелка приближается к маленькой. Еще немного, и они сойдутся.

Среди мужчин, ожидающих обеда, был и Дурхан. В этот день красили общежитие, и каждому пришлось самому подумать об обеде.

— Дядя Коля, налей мне, пожалуйста. Я во вторую смену. Опоздаю.

— Смена начнется через два часа. Времени тебе хватит. А до двенадцати еще три минуты.

— Да у меня тут одно дело есть до работы, — смущенно, тихим голосом упрашивал парень, а глаза его, большие и влажные, как у серны, глядели умоляюще.

— Нельзя, — повар поднял черпак. — Нельзя, пусть хоть твой отец придет, и ему откажу. Подождешь, ничего с тобой не случится.

— От нас требуют, чтобы мы работали сверх плана, — отозвался другой, — а ты не можешь начать раньше.

— Хоть бы суп роздали, а то стынет уже.

Тем, кто ждал, казалось, что большая черная стрелка застыла на месте.

— Вот теперь поговорим, — торжественно произнес наконец дядя Никола, взял глубокую тарелку и помешал черпаком в большой зеленой кастрюле.

Дурхан получил тарелку супа и сел за свободный столик. Киро принес хлеб и пошел за своей порцией. Столовая наполнялась. Бригадир Спас, работавший теперь в Буковице, подсел к ним. Георги подобрал все из тарелки, сделал последний глоток, собрал крошки в ладонь и отправил их в рот.

— Ну, Георги, наелся?

Рабочий из туннеля улыбнулся:

— Ничего, опрокинул тарелочку.

Он вылил в стакан оставшийся лимонад и одним духом выпил.

Спас удивленно поглядел на пустую бутылку:

— Ты что же, Георги, пить бросил?

— Знаешь, что я себе скажу? Надоело мне выслушивать критику на собраниях. Уже два месяца капли вина во рту не было и не будет. А то ведь только и слышишь: хороший производственник, но приходит на работу выпивши. Я себе и сказал: «Человек ты или скотина, чтоб над тобой люди смеялись?» А ты чего ж не обедаешь?

— Да я не голоден. Вечером в Буковице у нас было торжество по случаю первых ста метров, пройденных в обоих направлениях. В одном даже больше — метров сто двадцать будет. Так вот устроили вечеринку. Чего там только не было! Даже шашлык.

Спас довольно покрутил головой, а его курносый нос, казалось, еще вдыхал приятный запах.

— Столовую у вас открыли?

— Давно. Интересно у нас получается. Сначала ничего не было. Работа совсем не двигалась. На курсах учились, водопровод прокладывали, готовились, организовывали. Проходит месяц-другой, а до настоящего дела не доберемся. Я приуныл даже. А инженер Евтимов говорит: «Ничего, что сейчас медлим. Подготовка — важное дело. Потом перегоним тех, кто в туннеле работает». И вот наконец взялись, и работа пошла, как по маслу. Понимающий наш инженер, дело хорошо знает. Теперь его все признают, не то что раньше.

— А у нас опять не ладится. Три месяца все одну трубу чинили. Я хотел в село уйти, сейчас там помочь нужно. Но как я тут брошу? Ведь мы парторгу обещали, что никто не уйдет, пока не наладим. Неудобно как-то.

— Да, я тоже подумывал уйти ненадолго. Жена одна осталась хозяйничать. За что ей там сначала приняться? Трудодни вырабатывать или за детишками смотреть?

— Значит, и ты в село не пойдешь?

— Как же уйти? — сказал Спас, проводя рукой по жестким русым волосам. — Разве что когда наладим работу, а сейчас очень трудная пора. Мягкая глина, крошится, как брынза. Потом, инженер говорит, примемся за скалу. Может, тогда удастся ненадолго съездить. Я им письмо написал. Только что послал. А сердце все болит: как там хозяйство? Во сне вижу наше поле. Теперь оно в кооперативе.

— Внимание! — раздался голос из громкоговорителя. Все замолчали. В этот час радиоузел сообщал, кто отличился за прошедшую неделю.

— Ишь, опять бригада Момчила!

— Это хорошо, — сказал Спас. — Но почему о нас, с Буковицы, никогда не говорят? Ребята порадуются, когда о них скажут. С большой охотой работают, не хуже ударников.

— Пусть работают, это им зачтется.

— Зачтется-то, конечно, зачтется, да обидно. Мы там на шахте совсем оторваны, на нас внимания никто не обращает.

Дурхан уже хотел уходить, но остался послушать сообщение. Когда упомянули их бригаду, он покраснел и опустил голову, хотя никто и не смотрел на него. Их часто хвалили, и он каждый раз радовался. Да и как не радоваться? Кем был Дурхан, пока не пришел на стройку? Кто о нем слыхал? Он рано остался без отца и не смог даже выучиться читать и писать. А теперь он и читать умеет, и специальность у него есть, и каждый его знает и уважает. В газетах о нем писали, даже в Советском Союзе. Но порой ему бывало очень грустно. Особенно с тех пор, как к Ивану Ушеву приехала жена. Халиме никогда бы не решилась на это. Да и мать не пустит. А он показал бы ей, где работает, рассказал бы, как он первый перекрывал реку. Пусть видит, какие чудеса они совершили.

— Киро, пора.

Киро не замечал, что Дурхан дергает его за рукав, не слышал его слов. В дверях показалась Таня. Она кого-то искала. Киро приподнялся и опять сел.

— Пошли, — повторил Дурхан.

— Иди, торопиться некуда.

— Я по часам вижу, — добродушно сказал Дурхан, удивленный поведением товарища.

— И я вижу…

Киро не договорил. Таня подошла к их столу, как всегда, пошутила:

— О, все ударники собрались. Значит, только меня недостает.

Из-за соседнего стола ее окликнули:

— Таня, ты там радиоузлом занимаешься, что же вы о нас никогда не вспомните? Разве только Момчил ударник? В эту неделю наша бригада вперед вышла.

— Лучше, если о нас не будут говорить, — отозвался другой, — а то, глядишь, сядем в лужу.

— Неправильно. Почему же сядем? А может быть, отличимся? Как знать, кому что писано?

Все засмеялись. Только Таня едва улыбнулась. С тех пор как Сиджимков накинулся на нее в кустах, она держалась настороженно. И как она не поняла с самого начала, что он за человек? А все из-за тщеславия — кинозвездой захотела стать! Пусть все видят, какая она ловкая и умелая. Мало ей, что о ней писали, что фотографии были в газетах. Нет, думала, о ней еще и фильм сделают. И, кроме того, ей льстило, что Сиджимков окончил институт. Но как знать, не было ли и это ложью? Он ведь выдавал себя за холостого, а потом она узнала, что у него есть жена. А вот Киро, такой работящий и добрый, глаз с нее не спускает, а к нему она относится свысока. Считает себя выше его…

Дедушка Гьоне был на шоссе. Он разгребал кучу песка и бросал его в сторону. Лопата была ему явно не по росту. Он поворачивался то туда, то сюда, но не спускал глаз с приближающегося рабочего. Старик приметил его еще издали: знаю, что за птица, и давно за ним следил.

Таня остановилась поговорить с Гьоне. Но он подмигнул ей — молчи. Таня сообразила, что нужно остаться. Что-то произойдет. И все же она не могла удержаться от улыбки. Свисающие брови, растрепанные усы и седые волосы, торчавшие из-под шапки, делали деда похожим на лохматого пса.

Рабочий был уже близко, котомка болталась у него за плечами. Чувствовалось, что ему хотелось бы проскользнуть незаметно. Но дедушка Гьоне остановил его.

— Что у тебя в узелке?

Крестьянин смутился на миг и отпрянул. Потом поспешил принять независимый вид.

— А тебе что за дело до этого?

— Ну, ну! Я тут и вахтер и сторож. Мне за это жалованье платят. Это моя работа — знать, кто что приносит и выносит. Давай узел, — дедушка Гьоне протянул руку.

— Не трогай меня, — закричал рабочий, — рис рассыплешь!

По дороге непрерывным потоком шли люди. Двое рабочих, несших какое-то колесо на железном шесте, остановились передохнуть.

— Ты чего буянишь? Дай человеку посмотреть. Это же его обязанность.

— Пусть смотрит! — зло ответил рабочий. — А чего там смотреть? Рису купил в магазине, несу домой.

Дедушка Гьоне заглянул в узел: в самом деле рис. Но почему так много? Он засунул руку глубже и нащупал что-то круглое. Вытащил одну за другой три электрические лампочки.

— А вот это тоже рис?

— Гляди-ка, уж чересчур крупный! — засмеялись рабочие, подняли колесо и пошли дальше.

По дороге шли еще двое, слегка покачиваясь.

— О-оставь ч-человека! — забормотал один.

— Не поддавайся, друг, — сказал другой, державшийся увереннее. — Чего пристал к человеку? — угрожающе обратился он к дедушке Гьоне. — Невидаль какая! Твои они, что ли?

— Не мои и не твои, — крикнул старик, приосанился и воткнул лопату в землю. Ее ручка доходила ему почти до шапки. — Это государственное, понимаешь? Я тут для того и поставлен, чтоб задерживать таких вот прощелыг, вроде этого.

— Так вот почему «перегорали» лампочки в туннеле! — грустно сказала Таня. — И зачем они тебе? У вас в селе нет электричества и не будет. Ведь вы же переселяетесь?

— Да нужно же в Софию готовиться, — признался задержанный.

— Вот негодяй! — крикнул дедушка Гьоне ему вслед. — Хорошо, что я тут сегодня был. Палец у меня нарывал, так инженер дал мне отпуск на два дня. Тут в аптеке мне его перевязали. А вчера вечером старуха говорит: дай я тебя вылечу. Заварила щелочной воды, налила в консервную банку и велела опустить руку. Утром просыпаюсь — ничего нет. Ну зачем, говорю, мне отпуск? Пойду на работу. Вот я и вернулся. А моя старуха — она умеет лечить.

Все разошлись, а дедушка Гьоне все рассказывал и похваливал свою старуху.

27

Компания доктора Загорова по игре в бридж распалась. Инженер Тошков пошел в гору, ждал, что его, как начальника сектора строительства, наградят, и опасался, как бы связи с людьми вроде Загорова не помешали его карьере. Толстяк уехал в провинцию, а Перка старалась заходить пореже, чтобы не встречаться с Дорой, к которой она с некоторых пор питала нескрываемую ненависть. «Подумать только, как мог человек нашего круга изменить нам и продаться коммунистам?!»

Стоян Загорев сидел в углу за карточным столиком и раскладывал пасьянс. Когда заканчивал, то нетерпеливо перевертывал карты, словно от результата пасьянса зависело будущее. В то же время он внимательно прислушивался к разговору, который происходил в другом конце комнаты.

— Ты должна убедить Траяна уехать скорей. Зачем им прислуживать?

— Кому прислуживать, мама?

— Тем, кто у власти. Не бери много вещей. И смотри, чтоб соседи не увидели, как ты выносишь чемоданы. Хоть суд и решил в вашу пользу, все равно вас из квартиры выселят. Вот тогда ты сама убедишься: все, что пишут в газетах, только пропаганда. Инженер Тошков понял, к чему все идет, и уже там и сям закидывал удочку, стремясь устроиться на работу в Софии. Он отличился, и его приглашают сюда. Он очень настроен против Траяна.

Дора на следующий день собиралась ехать на водохранилище. Она не стала звонить Траяну, боясь, как бы он не отговорил. В последнее время он не настаивал на ее приезде, видимо, ему было это безразлично. Она сама виновата, за столько времени он отвык от нее. Траян изменился. Но и она уже не прежняя. Дора тяготилась своей жизнью в городе, чувствовала, что настоящая жизнь проходит мимо, а она остается в стороне. За последние месяцы Дора мало встречалась с знакомыми, да они были все такими же. Они исходили ядом отрицания, не видели вокруг ничего хорошего. Без Траяна Дора не имела возможности встречаться с другими, новыми, деятельными людьми. Когда она видела Ольгу — а это бывало очень редко, — то словно попадала в другой мир, незнакомый и недоступный. К Ольге она относилась немного неприязненно. Ей казалось, что из-за нее уехал Траян, из-за нее между ними возникла отчужденность. Траян и в самом деле очень переменился. То он был восторженнее, чем раньше, то рассеян и раздражен. Его ничего не интересовало, кроме строительства. Ночью он вскакивал с постели, зажигал лампу, чертил что-то в блокноте и ворчал: «Мне не нужно было уезжать. Кто знает, что случится этой ночью в туннеле? Сейчас мы подошли к самой трудной породе». Иногда приезжал в субботу вечером, а в воскресенье рано утром уже опять был в дороге.

Дора не решалась поделиться с кем-нибудь своими тревогами. Ей только хотелось убедить родителей, что она по-настоящему рада, что едет, что увидит вблизи всех тех замечательных людей, о которых ей столько рассказывал Траян.

Юлька молчала и не упрекала ее, как это всегда случалось раньше в подобных случаях. Она сидела в кресле, поджав под себя ноги, и рассеянно листала какую-то книгу. В душе Юлька то соглашалась с сестрой, то находила, что в известном отношении права мать. Тетя Зорница прервала ход ее мыслей:

— Поезжай! Восхищайся! «Ударники», «отличники» — да они только и думают, как бы урвать побольше денег! Для того и придумали этот порядок. Представь себе, Фани, наша дворничиха носит нейлоновые чулки!..

— А что в этом плохого? — удивилась Дора.

— Как — что плохого? Пошла это я вчера купить чулки. Я не могу позволить себе такую роскошь — каждый день носить шелковые. Да и фильдеперсовые у меня одни. Я их, кстати, предпочитаю даже шелковым. Вот и сейчас в них, — она показала свои худые ноги. — Но я отвлеклась. В магазине были и простые чулки. Я спросила продавщицу, какие из них прочнее. А она мне, знаешь, что ответила? «Не знаю, я не ношу бумажных». Значит, я должна ходить в бумажных чулках, а она, продавщица и наша дворничиха, — в нейлоне!

— Ах, Зорница, — вздохнула Фани Загорова и посмотрела в зеркало над камином, — в этом ты не права: женщина работает, так пусть и покупает, что хочет.

— Пусть покупает! А мы с тобой будем ходить в заплатанных блузках и целыми днями распускать пуловеры?

— Кто хочет торговать своим старым барахлом, тот будет ходить в перевязанных пуловерах и бумажных чулках, — не сдержавшись, перебила ее Юлька, — а кто работает, будет одеваться в шелка. Знаешь, из-за таких разговорчиков, как твои и Перкины, я возненавижу буржуазию.

Зорница ахнула:

— Ты посмотри! И маленькая туда же… Это она от Траяна и от Доры набирается. А может, и от вашей Ольги — вы ей все в рот глядите. Что эта инженерка ни скажет, все необыкновенно!

— Ты, Юлька, не обращай внимания, что Дора говорит, — вмешалась Фани Загорова.

Дора нервно перебила ее. Назревала ссора. Тогда подал голос из своего угла доктор Загоров:

— Не увлекайся, Дора. Я и Траяну говорил то же. Я не отрицаю прогресс. Нужно быть слепым, чтобы ничего не видеть. И я не верил, что за столь короткий срок можно будет сделать так много. Но по-моему ты идеализируешь людей. К сожалению, люди остались все те же — грубые эгоисты, завистливые, алчные. Человеческую природу сразу не переделаешь. Труд можно механизировать быстрее, чем за одно поколение, но изменить за тот же срок человеческую душу невозможно.

— Но я же изменилась, отец, — волновалась Дора, — я смотрю на жизнь уже другими глазами…

Мать с ужасом слушала ее.

— Что же, ты стала коммунисткой?

— Разве честные стремления могут быть только у коммунистов? Разве только они могут радоваться подъему нашей страны?

Фани Загорова покачала головой, скрестила руки на полной груди и вздохнула:

— Ты всегда была какая-то особенная. Да и Траян со своими безумными идеями сбил тебя с толку. В чем ты видишь прогресс? В том, что мы с твоим отцом остались в одной комнате?

Дора не любила спорить. Но за долгие месяцы одиночества в душе ее накопилось много неясного и невысказанного. Ей было тяжело оттого, что Траяну стало не о чем говорить с ней, что она не знает самых элементарных вещей из того, что составляет сейчас смысл его жизни. Она не решалась его спросить — он мог рассердиться, — какая разница между башенным и кабель-краном. И вообще, когда речь заходила о кранах, в ее воображении возникала водоразборная колонка. Но и разговоры о ситце и занавесках глубоко опротивели Доре.

— Когда я слушаю, что говорит Траян, и сравниваю с теми разговорами, что ведутся здесь…

Тетя Зорница не уловила иронии в словах Доры и подхватила:

— И правда, человек одичает от таких разговоров. Собрались четыре женщины, а о чем говорим? О стройках и кранах. Разве больше нет интересных тем? Предоставьте это мужчинам, взгляните лучше, как живут другие женщины, как следят за собой. Вчера я была в гостях и там встретила одну из новых — молодая женщина, очень следит за собой. Представьте, коммунистка, но интересуется модами и вопросами красоты. А посмотри, Фани, как живут американки. У нас вот лимонов нет, а то бы и мы такой же способ лечения применили. Мне дали рецепт. Когда привезут лимоны, сколько бы ни стоили, куплю. Значит, так: утром, как проснешься, режешь пополам лимон. Одну половинку трешь на мелкой терке и сейчас же, натощак, съедаешь и запиваешь стаканом холодной воды. А вечером — вторую половину. Да, и тоже с холодной водой. Вот почему они молоды и красивы. Чудесно!..

— А ты откуда знаешь? — насмешливо спросила Юлька.

— Все американки так делают.

— Ну да, если американки! — Юлька многозначительно покачала головой, едва удерживаясь от смеха. — Только знаешь, я на снимках видела и старых и некрасивых американок. Но те, наверно, не знают этого рецепта.

Зорница не заметила этого выпада. Взволнованная тем, что она еще слышала в гостях, она продолжала рассказывать:

— А в Белграде витрины просто чудо! И какие вещи — все что угодно! И все импортное!

— А у нас ты так ничего хорошего и не видела, тетя Зорница? — сердито сказала Дора.

— А где, где я могу видеть?

— Я люблю прежде всего отыскивать хорошее в жизни. Ты же не можешь отрицать, что и у нас есть прекрасные вещи.

— А что прекрасного? Скажи мне. Да ты погляди, мы же возвращаемся назад. На западе люди имеют электрические печки, электрические кипятильники, пылесосы, холодильники, а мы? Мы вытащили керосиновые лампы!

— Так для этого же и строят водохранилище, чтоб было больше электричества.

— Что строят? Это же нам не по силам. Что это за стройки? Вон построили новый театр — стены мраморные, а публика в свитерах.

— А я видела и в вечерних платьях, — вмешалась Юлька. — Да, кстати, если ходят в свитерах, так это делает им честь: предпочитают истратить деньги на театр, а не на тряпки.

Юлька умела одеваться. У нее было немного нарядов, но она с таким вкусом умела подобрать их, что всегда выглядела элегантно, и казалось, будто у нее масса платьев. Девушка находила время подумать о туалетах, но даже когда она дружила со своими разодетыми приятельницами, красивая одежда для нее не превращалась в вопрос жизни.

— Вы словно с завязанными глазами живете — не видите, что у нас отняли деньги и я должна искать работу.

— Нет, тетя Зорница, мне кажется, это ты сознательно закрываешь глаза, чтоб не видеть и не слышать многого.

Фани Загоровой надоедали долгие споры. Особенно если они не касались повседневных тем. Она вмешалась, чтобы высказать свое возмущение по поводу того, что в магазинах выбор товаров беден. Вот уже две недели она не может найти гладкий коричневый бархат к светлому пальто. И нужно-то ей совсем мало: только двадцать сантиметров на воротник, а нигде нет.

Доктора Загорова все это начинало всерьез злить. Он смешал разложенные карты, несколько раз провел ладонью по колоде, кинул ее на стол и встал.

— Прекрати, Фани, свои россказни. И оставьте Дору в покое. Почему вы ей не даете уехать к мужу? В конце концов, может быть, Траян и окажется прав. Он находится на стройке, он умен, не парит в облаках, смотрит на вещи реально, ему виднее, чем всем нам. Не нужно воспринимать вещи односторонне. Кто верил когда-то, что большевики продержатся в России тридцать лет? Мы смеялись над Траяном, а ведь он оказался прав.

— Ах, Стоян, ты в самом деле преувеличиваешь, — вздохнула жена.

— Вы смотрите на вещи только через призму ваших желаний. Мне это тоже может не нравиться, но надо взглянуть правде в глаза. Будем объективны. Кто знает, если б я был помоложе… — он неопределенно махнул рукой. — Но сейчас, в моем возрасте и с таким здоровьем, я не могу ни бороться, ни работать с ними.

Юлька внимательно слушала спор, но не принимала в нем участия. Она была сбита с толку, не знала, на чьей же стороне правда. Это раздвоение началось с того дня, когда к ним пришла Ольга. Потом уехал Траян. Через некоторое время она снова поступила в университет. Безмятежная, полная лени жизнь, к которой тянули ее привычки детства, прежняя компания, все еще привлекали ее. Но доходы отца таяли, а мать никак не могла отвыкнуть от безделья и мелочной суеты. Юльку возмущали ничем не оправданные хныканье и жалобы матери. Девушка слушала рассказы Траяна о людях на строительстве, и ей становилось стыдно за себя. Вокруг все работали. Юльку поражали бодрость, жизнелюбие, прекрасное настроение ее однокурсников, многие из которых жили в несравненно худших условиях, чем она, а с восторгом и радостью откликались на все новое. Отец был нерешителен, привык во всем сомневаться. Колебания и сомнения не покидали и девушку.

Мать позвали к телефону. Сначала она обрадовалась: «Ах, Перка, как это ты обо мне вспомнила? С каких пор не звонила!» Но потом лицо ее все более и более мрачнело. Слышалось только: «Да… Но как же?.. Откуда ты знаешь?.. Почему?..»

— Страшные вещи, — с беспокойством сказала Фани Загорова, положив наконец трубку.

Дора была вся внимание. Как только она поняла, что мать говорит с Перкой, то подумала, что эта женщина не может сообщить ничего хорошего.

— Что случилось? Уж не с Траяном ли? Да говори же!

— С ним. Перка виделась с Тошковым. Он ей рассказал, что творится на стройке.

— Да что такое? Говори, — вмешался обеспокоенный Загоров.

— Что говорить? Его, может быть, отдадут под суд.

— Кого? Тошкова? — озабоченно спросила старая дева, которой очень нравились светские манеры инженера.

— Да при чем тут Тошков? Тошкова повысят. Вернут в Софию Траяна.

Дора беспомощно оглянулась. Что за глупости наговорила Перка? А может быть, и правда что-то случилось? Траян так давно не приезжал. А от Тошкова всего можно ожидать. Траян говорил о нем с таким презрением. Наверное, и там не скрывал своего мнения.

— Мама, повтори, что именно сказала Перка.

— Да я не все поняла. Она вечно тараторит и все на что-то намекает. В Гидропроекте настроены против Траяна. Донесли, что он нарочно тормозит строительство. Его обвиняют в том, что он и раньше пытался вредить, но благодаря Тошкову ему помешали, потому-то и послали на шахту. И еще какого-то Божина или Божинова тоже должны отстранить, потому что тот защищал Траяна. Странное дело. Как это может быть? Наши считают Траяна коммунистом, а те ему не доверяют!

Дора, не прощаясь, вышла из комнаты.

28

Евтимов поднялся из шахты. Его глаза, привыкшие к полумраку туннеля, где он провел все утро, щурились от весеннего солнца, он даже приложил руку ко лбу, прикрывая их. Голова у него была тяжелой. Сейчас он пойдет домой и отдохнет. Долгие недели будильник поднимал его рано по утрам, и он тут же отправлялся в туннель, чтобы посмотреть, как работает третья смена. Да и без будильника он вскакивал после беспокойного сна, ткнулся к лампе и устало опускал руку. С тех пор как ему доверили Буковицу и он почувствовал себя ответственным за этот сектор, открытый по его настоянию, Траян все больше и больше увлекался работой. Здесь почти никто не вмешивался в его дела — сектор считали второстепенным, — а он хотел доказать, что они помогут проходке туннеля, где дело по-прежнему двигалось черепашьими шагами. В Буковице Евтимов по-настоящему оценил помощь парторга, его энергию и умение увлечь строителей. Он сам стал поощрять соревнование, к которому еще несколько месяцев назад относился отрицательно, считая его чистой пропагандой. Постоянным помощником Траяна стал бригадир Спас, с которым он часто советовался.

Они еще не прошли сыпучий грунт. Скала давила сверху. Копнешь раз — и земля осыпается на метр. Спас был прав: нужно работать только отбойным молотком и киркой. Необходима осторожность. Крепильщики пойдут рядом с забойщиками. Крепить надо немедленно.

— Именно так, — говорил бригадир. — Вчера на моих глазах крепления — прочные, толстые, сам подбирал — сломались. Каждая смена должна заново проверять и менять треснувшие подпоры.

Туннель сейчас походил скорее на густой лес могучих деревьев, чем на широкий проход. Крепления были расположены так близко одно к другому, что местами выходили на рельсы, и поэтому узкоколейка не доходила до забоя.

«И такая трудная работа будет продолжаться не меньше месяца, — думал Евтимов. — Пока не пройдем сыпучую породу и не доберемся до камня, нас будут подстерегать всяческие неприятности. Есть и еще одна опасность — вода! Хорошо, что мы приготовили два насоса. Только бы она не забила внезапно.

У временной постройки, служившей конторой, на сложенных досках сидели рабочие и неторопливо переговаривались.

— Мой сын в школе учится, во Враце. По русскому и французскому у него пятерки, а по болгарскому — двойка.

— Вот те раз! Так ведь болгарский же легче?

— Да и по-моему легче, а вот поди ж ты. Удивляюсь я на него. Говорю: «Как же это ты на чужом языке и говоришь и пишешь, а болгарский тебе не дается?» Да ведь у него какая философия? Родной язык — это одно. А если он будет знать иностранные, так я его пошлю учиться дальше. Я стараюсь здесь заработать копейку, чтоб и ему и нам хватило. Но постоянной работы нет. Вот сейчас, к примеру, опять стоим. А в получку что дадут?

— Стоим, — повторил с мрачным видом худой рабочий и громко зевнул. — Наши уж, поди, кукурузу сажают.

— У нас давно посадили. Письмо я получил.

— А мы позднее садим, — сказал хмурый. Впрочем, когда он заговорил о селе, лицо его просветлело, глаза оживились. — Мы на высоком месте. Наше поле — мое, значит — было на очень хорошем месте, да забрали его в кооператив. А нам дали напротив, на голых скалах, и представь себе, рожь там родится — загляденье. Вот поди ж ты, разберись. Прошлым летом столько было зерна — амбар ломился. И поставки выполнили и нам осталось.

— Почему не работаете? — прервал их разговоры Евтимов.

Рабочие проворно поднялись, одернули пиджаки, сняли кепки.

— Ошибка получилась. Пошли исправлять.

— Какая ошибка? — с тревогой спросил инженер.

В это время подбежал запыхавшийся паренек.

— Товарищ инженер, мы наткнулись на бетон.

— Какой бетон? Вы ведь водопроводный канал расширяете?..

— Так точно. Именно там и копаем. Дядя Колю сам киркой попробовал, и бетон показался.

— Скажи Колю, пусть придет сюда.

…На столе у Евтимова разложено несколько чертежей разных размеров. Он сам, бригадир Колю и молодой землекоп склонились над большим чертежом, на котором разорванной паутинкой темнели тонкие изогнутые линии.

— Вот, — сказал бригадир, вынимая из кармана смятый листок кальки, — и у вас так же обозначено. Тут мы копали сегодня утром, и именно в этом месте показалось что-то крепкое, твердое. Я ударил, чувствую: камень, а не земля. «Эй, говорю, что это за камень такой твердый, откуда ему взяться?» Очистили от грунта, смотрим — бетон…

Евтимов не слушал его. Он выверял чертежи и понял, что отклонение дано неправильно, ведет вправо, к фундаменту бетонного завода. В нижнем углу чертежа стояла знакомая подпись — «инженер Ольга Танева». Евтимов прикрыл подпись рукой, чтоб никто не прочитал, и устало закрыл глаза. Ему показалось, что девушка рядом с ним, что он держит ее руку, вдыхает аромат ее волос. Как было бы хорошо, если б это сбылось…

— Значит, — проговорил Колю, — хорошо, что не стали копать дальше. Я так и подумал: чертеж, должно быть, неправильный. И что это за народ там, в Софии! Разве так можно? Все напутали! — Он опять склонился над чертежом, от которого Евтимов по-прежнему не отнимал руки. — Мы уткнулись в фундамент бетонного завода. Так оно и есть: и бетон тот же, что залили осенью.

Молодой землекоп с восхищением глядел на бригадира: «Ишь ты! Инженер не мог сразу сообразить, а он тут же догадался».

Траян молчал. Если бы это был другой проектировщик, какой шум он бы поднял! А сейчас не произнес ни слова. Он не испытывал гнева, только жалость. Старался оправдать девушку. Она работает с таким усердием и молодым задором и все же ошиблась. Нужно ее вызвать и потихоньку исправить все.

— Значит, по этому чертежу мы не будем работать? — спросил звеньевой. — Он не годится?

— Почему не годится? — раздраженно спросил Евтимов. — Ошибаться может каждый. Подожди, надо посмотреть.

— А сейчас что? Остановим работу? Будем ждать, пока приедет проектировщик, а до тех пор ребята гроша не заработают.

— Не волнуйся, Колю! Для твоей бригады подыщем другое дело.

Оставшись один, Евтимов еще раз просмотрел чертеж, попробовал сделать некоторые поправки, но не смог сосредоточиться. Траян прошелся по комнате, остановился у окна. Его взгляд утонул в спокойной зелени, расстилавшейся вокруг. Здесь и там поднималась запоздавшая чемерица. Первоцветы желтели на месте, где прокладывали водопровод. И было жаль уничтожать их. Две маленькие долинки то сливались, то расходились. Спутать их было легко. В другой раз в подобном случае он бы рассердился, а теперь только улыбнулся: девушка больше думала о чемерице, о распускающихся первоцветах, низкие стебли которых виднелись среди розеток нежно-зеленых листьев, чем о котловане. Она одинаково восторженно говорила о строительстве и о наступающей весне. И все, к чему Ольга прикасалась, на что глядела, о чем говорила, — все преображалось. Он чувствовал свежее дыхание теплого южного ветра и не знал, весна или сама молодость рядом с ним.

Евтимов часто спрашивал себя; пошел бы он на стройку, если бы не повстречал эту девушку? Впрочем, разве недостаточно было ему внутреннего побуждения, когда дело касалось водохранилища, мечты его молодости? Ему казалось, что он бы согласился даже выполнять работу дедушки Гьоне, только бы видеть, как подвигается стройка, дышать ее воздухом, наблюдать, как растут бетонные блоки, как углубляется туннель, ощущать себя частицей строительства своего водохранилища.

Дверь неожиданно распахнулась, ворвавшийся внутрь ветер разбросал по полу бумаги со стола. Евтимов кинулся, чтобы подобрать их.

— Товарищ инженер, вас немедленно вызывают в шахту. Спас просил передать, что забила вода…

В туннеле на него пахнуло сыростью. Электрические лампочки тускло отражались в лужах, которые, увеличиваясь, начали сливаться в маленькие потоки, а потом превращались в настоящую реку. То, чего Евтимов опасался, произошло.

Перед спуском он не успел переобуться, вода заливала ботинки, ноги промокли и закоченели. Но Траян не чувствовал этого. Только что они получили новую погрузочную машину, и он боялся, как бы она не пострадала от воды. Пока рабочие запускали два специально приготовленных на случай аварии насоса, Евтимов хлопотал над машиной — он хотел оттащить ее в безопасное место. Его позвали к телефону — Траян досадливо отмахнулся. И только когда позвали во второй раз и сказали, что очень срочно, вышел из туннеля.

У телефона была Светла:

— Сейчас же приезжайте сюда. Вас ждет большой сюрприз!

Неужели Ольга? Он даже не подумал, что еще не вызвал ее, да если бы и вызвал, за такое короткое время доехать невозможно.

— Уже приехала? Почему не идет сюда?

— А что ей там делать? Где вы ее устроите? А мы все приготовили. Таня убрала вашу комнату. И жена ждет вас там.

Евтимов ничего не понимал.

— Зачем убирала? Какая жена?

— Да ваша же… Ваша супруга.

Дора приехала? Он совсем не ждал ее. Что это ей вдруг пришло в голову? Правда, в последний раз, когда он был в городе, она ему сказала: «Ты так редко теперь бываешь, что в один прекрасный день я неожиданно приеду сама». Он пытался разубедить ее, говорил, что сейчас там все не устроено. «Меня больше пугает не это, а мое одиночество и наша отчужденность, — грустно ответила она. — Мы привыкли жить врозь. А потом можем перестать и понимать друг друга».

— Так вы приедете? — нетерпеливо спросила Светла.

Ну, конечно же! Как мог он думать об Ольге? Что она для него? Дуновение молодости — и только. Дора, его Дора приехала! Он обрадовался, засуетился. Потом вспомнил об аварии. Прежде чем уехать, он спустился в шахту. Сегодня же вечером он вернется в Буковицу. Или послать кого-нибудь из инженеров? Дора ведь надеется, что он останется там с ней. Но разве он может остаться? Из двух насосов, что установили в шахте, один работал плохо, с перебоями. И кто знает, спадет вода или будет прибывать.

Спускаясь в шахту, Евтимов вспомнил одного студента испанца, своего однокашника по институту. Он был старше Траяна и уже женат. «Мне очень приятно путешествовать с женой, — говаривал он. — Но это вовсе не значит, что делать это без нее мне не будет еще приятнее».

Веселый был гидальго, не делал из жизни трагедии. Почему бы и ему не взглянуть на вещи проще? Дора, наверное, рассердится, что он не приехал сразу. Понравится ли ей строительство? Там, у плотины, все кажется более интересным и величественным, чем здесь, в Буковице. Он покажет ей все. Будет водить ее повсюду. Она видела, что было здесь раньше, до начала строительства, когда они вдвоем бродили среди скал.

29

Дора приехала с битком набитыми чемоданами. Рабочий, у которого она спросила, где живет ее муж, инженер Евтимов, удивленно посмотрел на ее летнее пальто и шляпку, казавшиеся здесь такими неуместными.

— Ну и тяжеленные! — крякнул он, подхватив ее чемоданы. — Вот товарищ инженер обрадуется. Но сейчас в нашем магазине все есть. И даже из одежды. Я вчера купил сынишке матроску — совсем как софийская.

— Я не знала, думала удивить мужа.

Она, конечно, собиралась удивить его своим приездом, а не содержанием чемоданов. В сущности же удивляться пришлось ей. Дора совсем иначе представляла себе их встречу. Она знала, что Траян работает в шахте, но думала, что это недалеко и его тут же позовут или ее отведут к нему. А те, кого она спрашивала, даже не знали, где он живет.

Дора стояла на площади, прижимая к себе маленькую лаковую сумочку, и нервно постукивала ногой по песку. Неужели инженер, который вложил в это строительство свои сокровенные мечты, значит здесь так мало, что даже не знают, где он живет?

Как раз в это время мимо проходила Таня, возвращавшаяся со смены. Заметив незнакомую женщину, она остановилась, как всегда, готовая помочь.

— Ты отнеси чемоданы в дом двенадцать, за пекарней, — узнав, в чем дело, сказала она рабочему. — А я отведу товарища отдохнуть к инженеру Мирко Савову, пока дозвонимся Евтимову.

Дора подчинилась уверенному тону девушки. Пройдя немного, они остановились у одноэтажного дома. Таня постучала в окно.

— Светла, ты дома? Я тебе привела гостью.

На крыльцо вышла молодая женщина с чудесными черными волосами и блестящими глазами. Ее белые зубы приятно гармонировали с матовой кожей. Светла приветливо улыбнулась и вытерла о пестрый фартук мокрые руки.

— А мы вас давно ждем. Заходите, пожалуйста. Извините за беспорядок. У меня обеденный перерыв, и я забежала прополоскать белье. Уже кончаю. А потом — на работу. Вы обедали? Тогда приготовьте себе чай. Все в буфете. Плитка на столе в углу. А ваш муж не знает, что вы приехали? Я ему позвоню, когда пойду в библиотеку.

Светла подняла большой таз и вынесла его на улицу. Потом сняла фартук, поправила воротничок клетчатой блузки, причесалась и надела куртку.

— Вы, пожалуйста, не стесняйтесь. Располагайтесь, как дома. Мирко — это мой муж — придет не скоро. Если в библиотеке никого не будет, я забегу на минутку, ведь вам, может быть, что-либо понадобится.

Таня не проводила Дору на квартиру Евтимова, потому что у него в комнате, наверно, был беспорядок — ведь мужчины вообще ужасные неряхи. А инженер Евтимов почти все время живет в Буковице. Нужно будет позаботиться, чтобы ему дали комнату получше и побольше, раз к нему приехала жена. А сейчас надо бы хоть наскоро прибрать там.

И Таня, простившись с Дорой, отправилась вслед за рабочим, потащившим чемоданы инженеровой жены.

Дора осталась одна в чужом доме. Сняла пальто и хотела его повесить на дверь, где было вбито несколько гвоздей, но не нашла свободного места, положила пальто на спинку стула и присела на тахту. Хорошо, что они оставили ее, дали возможность собраться с мыслями. Дора рассеянно водила рукой по длинному ворсу ковра. Он блестел, словно залитый лучами заходящего солнца, а скользившие по нему пальцы казались еще тоньше и нежнее. Какая безжизненная, слабая и бесполезная рука!

Дора не обедала, она опоздала на утренний автобус и смогла уехать только с дневным. Ей очень хотелось чаю, но она не решалась хозяйничать в чужом доме. Стеснительная по натуре, Дора не умела быстро сходиться с незнакомыми людьми. Ей показалась чрезмерной непринужденная любезность молодой женщины с милей улыбкой. И что общего у нее с Траяном? Почему девочка привела ее сюда, а не прямо в его комнату? Что из того, что он жил один и там не убрано? Она для того и приехала сюда, чтобы навести порядок, создать мужу уют. А теперь получается так, словно она чужая, а они ему близки. Почему не она сама, а посторонняя женщина сообщит Траяну, что приехала его жена?

С того момента, как Дора вышла из автобуса, ее не покидала мысль: уж не сделала ли она ошибку, приехав? Может быть, ее легкомысленная мать была все же права, отговаривая ее? Она почувствовала себя затерянной и беспомощной, лишь только миновала арку, и атмосфера строительства охватила ее. Движение машин, спешка, будничная рабочая одежда, сосредоточенные лица и в то же время простор, свежесть, кипение жизни. А эти молодые женщины? Обе работают, а сами такие жизнерадостные, будто собрались на праздник. И только теперь Дора поняла, какой ничтожной она должна была казаться Траяну со своими праздными разговорами.

Вот уже год, как они живут врозь. Он может теперь легко обойтись и без нее. Прежде она чувствовала, что необходима ему. Он тянулся к ней не только из-за внимания, которым она его окружала, но и для того, чтобы поделиться с ней каждой мыслью, каждой находкой. И раньше им приходилось расставаться, но он часто звонил ей, писал, спешил поскорее вернуться. Сейчас он сравнительно недалеко от Софии, но проходят недели, а они не видятся, не знают ничего друг о друге. Между ними выросла какая-то невидимая стена. И чем больше проходит времени, тем она делается выше. Вот и сейчас ее заперли, как птицу в клетке. Неужели и тут она будет в стороне от жизни? Разве Дора виновата, что она такая неловкая и необщительная?

Что удерживает Траяна на водохранилище? Только ли работа? Может быть, причиной этому молодая женщина с красивыми, ласковыми глазами — Светла?

Дора подумала так и даже покраснела от смущения, словно Светла, как раз вошедшая в комнату, могла подслушать ее мысли.

— Только что дозвонилась, — говорила Светла запыхавшись. — В Буковице произошла авария: вода прорвалась. Установили насосы, чтобы откачивать. Но ваш муж приедет, как только положение улучшится. Он очень предан своему делу. Его любят молодые инженеры. Только вчера вечером Мирко и инженер Зарев восхищались им.

Дора ничего не могла понять из того, что наспех рассказывала Светла, накрывая на стол.

— Вы так и не пили чаю? Потом поужинаем вместе, а сейчас я должна вас чем-нибудь угостить. Ах, да! И как до сих пор не пришло мне в голову! Сегодня Мирко принес вишневку. Хочет выпить: ведь опалубщики перевыполнили месячный план. Наши мужчины здесь совершенно посходили с ума. В день моего рождения, в годовщину свадьбы муж не догадался гостей позвать, а в честь перевыполнения плана готов устроить банкет! Знаете, от опалубщиков очень многое зависит. Если опалубка не закончена, значит, не готова площадка для укладки бетона. Все это связано одно с другим.

Дора совсем растерялась: авария, опалубка… О какой площадке идет речь?

— Вы техник?

— Техник? — весело засмеялась Светла. — Совсем наоборот: я окончила филологический и сейчас работаю в библиотеке. Все-таки это связано с филологией. Целый день я среди книг, среди людей. Все идут ко мне. Просто удивительно, как здесь люди растут. Ведь я наблюдаю за ними все время, беседую с ними, слежу, какие книги начинают их интересовать. Это просто захватывающее дело. Я живу вместе со стройкой, с ее людьми. Потому и говорю их языком. И вы узнаете эти вещи. Ведь мы здесь все об одном говорим и думаем. Мужчины вообще ничего другого и знать не хотят. Даже когда в Софии бываем. Однажды вечером выходим из оперы — несколько человек с водохранилища были — и вместо того, чтобы говорить об артистах, о музыке или о публике, опять начали о строительстве. А ведь мой муж хорошо играет на скрипке. И литературой интересуется. Иногда мы устраиваем небольшие концерты. Но они так увлечены стройкой, что даже ссорятся иногда. Едва их помиришь. И из-за чего, думаете? Какой метод лучше. Недавно три дня не разговаривали. Сами увидите и привыкнете.

— А вы легко привыкли? — Дора с уважением глядела на эту женщину намного моложе себя.

— Легко ли привыкла? — удивленно повторила Светла. — Мы сюда приехали одними из первых. Только вот те дома были выстроены. Не было ни столовой, ни пекарни, ни бани, ни магазина. За продуктами ходили за пять километров, в село — его теперь затопят. А сейчас здесь чудесно. Все можно купить. Да и в удобствах ли дело? Посмотрите в окно. Вы видите вход в туннель, свод? Оттуда начнут. И все это будет затоплено. Озеро подойдет прямо к нашему дому. Вы представляете, как будет красиво? Когда спускается туман, я воображаю, каким будет озеро. Не могу даже описать вам, что это за красота! А вдали видите снежные вершины?.. Конечно, и вы быстро привыкнете.

— Я тоже так думаю, — улыбнулась Дора. — Только вам придется составить для меня словарик всех этих слов: «опалубка», «кабель-кран» и так далее.

Светла достала из ящика стола расческу, провела ею по черным кудрям. Потом подошла к репродуктору.

— Я и не догадалась включить радио, чтоб вам не было скучно. Скоро будут передавать выступление нашей самодеятельности. Таня — девушка, которую вы встретили, — будет декламировать. Она талантливая девушка… А теперь мне опять нужно идти…

На пороге Светла остановилась. Радиоузел передавал результаты соревнования двух бригад бетонщиков.

— Ого! Вы слышали? Уложили сто сорок ковшей бетона за смену! Это рекордная цифра. Опять Момчил победил. Молодцы ребята!

Лицо молодой женщины осветилось блеском бархатных глаз и улыбкой, но в голосе ее послышалась грусть, когда она прибавила:

— Если б тут был Мартинчо, сынишка наш, вот бы обрадовался! Он очень любит Момчила, тот такой сильный. На этих днях я жду сынишку назад: он гостит у моей матери.

В окно постучали.

— Иду, Цветка, иду, — крикнула Светла.

Дора опять осталась одна. Из репродуктора лилась музыка Шопена. Дора опустилась на тахту, прислонилась головой к стене, закрыла глаза. Как разнообразна жизнь! Только что говорили об ударниках, о соревновании, о процентах, а теперь — романтика: грустный ноктюрн, скорее не грустный, а лиричный, полный нежности и томления, повторяющаяся мелодия и бурные аккорды в конце. И эти аккорды будили в ней смутные чувства: печаль, ревность. Да, ревность к молодой, красивой женщине, которая так приветливо встретила ее, к Тане, к Ольге, ко всем «новым» женщинам.

Отдавая всю свою нежность и заботы Траяну, она никогда не думала о себе, о своих личных радостях, о своих успехах. Она жила для него, все делала для него. Словно у нее не было собственной воли, личности, способностей. Она была только его тенью. Разве он меньше любил бы ее, если бы у нее было свое дело, свои желания и успехи? Нет. Ничуть. Напротив. Она теперь понимала, что хотел сказать Траян своей фразой: «Женщина, которая работает, гораздо интереснее». Она не могла забыть этих слов. Ведь вот Светла. Не утратила же она женственности и, верно, не меньше любит мужа и заботится о нем. Ей вспомнилась и Ольга. Работа не мешала девушке заботиться о своей внешности, быть элегантной. А сколько в ней свежести! Жизнь так и бьет ключом. Горный поток, чьим журчанием так и манит насладиться.

Музыка кончилась. Начались выступления участников самодеятельности. Какой-то парень то и дело заикался, и Дора встала было, чтобы выключить радио. Но парень уже кончил, объявили следующий номер, и Дора услышала знакомый девичий голос. Таня!.. Она начала тихо, едва слышным шепотом: «Мама, Фернандес убит…» Постепенно голос ее креп, делался глубже, сердечнее. Словно она была здесь, в комнате. Доре казалось, что она видит девушку.

Голос умолк, а Дора все еще стояла выпрямившись Одна строфа произвела на нее особое впечатление:

И другое. Это то,

Что понять особо трудно:

Вот дерутся? А за что?

Только ли за хлеб свой скудный?..

Дора тоже спрашивала себя: почему здесь, на водохранилище, работают с таким напряжением и усердием? Неужели только ради хлеба? Нет, верно, есть что-то другое, что Траян часто пытался ей растолковать. Каждое слово, сказанное им в последнее время, приобретало для нее особое значение. «Бетонщик, который укладывает бетон в фундамент небольшого дома, считает эту работу своим ремеслом, но, когда он приходит на большую стройку, особенно на водохранилище, ремесло превращается для него в призвание: он начинает сознавать, что это не обычная стройка, а созидание, преображающее всю жизнь страны. Он так сроднится со стройкой, что она становится для него целью жизни. Трудности его не страшат. Напротив, он гордится, что участвует в преодолении этих трудностей…»

Дора подошла к зеркалу, пригладила волосы, слегка подкрасила губы и вышла.

На улице она опять почувствовала себя неловко. Ей казалось, что все смотрят на нее, что она смешна в своем весеннем пальто. Только она одна разоделась и ничем не занята. Рабочие несли деревянную раму. Она отскочила в сторону, чтобы дать им дорогу. Грузовик, надсадно воя, пытался опрокинуть назад свой неуклюжий кузов. Девушки несли железные прутья. Дора отходила все дальше и дальше в сторону. Наконец ей удалось перейти дорогу.

У магазина стояли молодые женщины с хозяйственными сумками. У одной на руках был маленький ребенок. Говорили о детях: один начал два дня назад ходить, другой плакал всю ночь, у него прорезывался зуб. Все это рассказывалось со множеством подробностей. Каждая делилась общей или личной заботой и радостью. Только Дора одна чужая всем и всему. Легковая машина стояла на площади. Дора глядела на машину, на грузовики, которые выезжали из ворот, всматривалась. Ждала Траяна.

Старик, худой, с седыми усами, в штанах, перетянутых крест-накрест шнурами, подошел и сощурил на нее плохо видящие глаза:

— Вы не жена ли инженера Евтимова будете? Он сейчас уедет с главным инженером. Вот он там, напротив, в конторе. Велел мне найти вас и привести к нему.

Траян уезжает, как же так? Верно, старик чего-нибудь не понял. Устав от ожидания и беспокойства, она не поспевала даже за своим медленно шагавшим провожатым. Но вот Траян идет навстречу. Лицо его посвежело от солнца и ветра. Красив и молод, как прежде.

Он не обнял ее, но зато долго не выпускал ее руки, очевидно искренне обрадованный. Дора забыла, что так долго ждала его, что сердилась на него.

— Видишь, как я обещала, так и сделала — приехала неожиданно.

— Да, ты меня приятно удивила. Но я должен тебя огорчить: уезжаю сейчас.

— Куда?

— В Софию, вместе с главным инженером, в его машине. Едем еще за одним насосом. Только бы получить его! Нужно немедленно доставить сюда, а то получится большая неприятность. Не сердись на меня, Дора, и устраивайся. Светла и Таня позаботятся о тебе. Я вернусь уже завтра.

— Как же ты уедешь, Траян? Больше месяца не приезжал, а сейчас, когда я наконец здесь, ты…

— Я все понимаю, но ничего не в силах изменить, — перебил он ее.

Машина упорно сигналила.

— Я поеду с тобой. Жалею, что приехала.

— Об этом не может быть и речи. Завтра рано утром я буду здесь. А сейчас извини, должен спешить, потому что вода…

— Товарищ Евтимов, главный инженер ждет вас…

— Иду. До свидания, Дора, до завтра.

Значит, он спешит вернуться из-за воды, а о ней должны заботиться посторонние! Дора даже не успела сказать ему, что уедет в Софию на автобусе и даже не подумает больше приезжать сюда. Когда он вернется, ее уже не будет.

Она не дождалась, пока Траян сядет в машину, и побежала к домику Светлы, полная решимости немедленно уехать.

30

Неожиданно вернулась зима. Выпал мокрый снег, подул сильный ветер и превратил снежинки, облепившие тросы кабель-крана, в кусочки льда. Над бетонными блоками кружились крупные белые мухи. На рабочих площадках в беспорядке валялись доски и бревна. Но никто не убирал их. Лед за одну ночь сковал их, словно прибил к земле огромными гвоздями.

Строители шли быстро, не останавливались, даже чтобы словом перекинуться. Они опять подняли воротники, натянули ушанки и кепки до самых бровей.

Ветер свирепел, рвался через щели в кабину башенного крана. Таня туже подвязывала красный шерстяной платок. Пальцы ее окоченели, и она никак не могла сделать узел. Поверх поношенных брюк она надела брезентовые, но ветер надувал их, как баллон, и пронизывал ее до костей.

Девушка открыла окошко и посмотрела вниз. Двое рабочих стояли на площадке перед краном и кричали, чтоб она начинала. Из-за похолодания укладку бетона приостановили и занялись переноской бревен и камней.

Окошко хлопнуло от ветра, Таня отпрянула внутрь, потерла руки, чтоб согреть их, потом взялась за рычаг, но «челюсти» не раскрывались. Она схватилась за маневровую рукоятку и попыталась сдвинуть рычаг. «Челюсти» не двигались. Таня снова открыла окошко, но теперь уже взглянула вверх. Волосы от ветра выбились из-под косынки и перепутались. Придерживая их одной рукой, девушка озабоченно смотрела на стрелу. Трос в одном месте заело. Нужно добраться до самого верха стрелы и поправить его. Девушка вздохнула. «Ой, и почему я сейчас не дома, не с мамой?» — подумала она. Ей представилась маленькая теплая кухня, чайник на печке, а мать осторожно ступает, что-то ласково говорит ей.

В первый раз она не решилась одна подняться на стрелу, чтобы смазать ролики на конце. Позвала машиниста, который учил ее. А тот и говорит: «Ты уже умеешь. Полезай сама». Она полезла, но дыхание ее прерывалось на каждом шагу. Она стала насвистывать, чтобы придать себе смелости. Поднималась все медленнее, и чем выше была, тем ей казалось страшнее. Она подумала о тех, кому приходилось преодолевать большие трудности, о партизанах, о героях из прочитанных книг, — и устояла. Потом уже она забиралась туда чуть ли не каждую неделю. Поднимется она и сейчас, только вот очень холодно.

Сильная рука рванула дверь кабины.

— Ты почему не подаешь? Мы там внизу ждем, замерзли совсем. Кричим тебе, а ты притворяешься, что не слышишь.

Девушка смотрела испуганно. Этот человек имел полное право ее бранить. Как это она поддалась слабости? Что она раздумывает и медлит?

Таня подпоясала ватник, подвернула отвороты брюк, чтоб не мешали, и вылезла из кабины.

Железные перекладины стрелы покрылись льдом, и ноги девушки скользили. Ветер опять растрепал ее волосы, они застилали глаза, мешали видеть. Но она не могла подобрать их. С трудом отнимала то одну, то другую руку от заледеневшей балки и засовывала в карман ватника, чтобы хоть немного погреть. Наконец она достигла верха. Стрелу слегка покачивало под напором ветра. Смотреть вниз Таня не решалась. Она протянула руку, приподняла трос и перекинула его через блок.

Спускалась Таня уже спокойнее. Даже решилась посмотреть вниз, где ее ждали такелажники. Она попыталась помахать им рукой, но в этот миг услышала какой-то шум, похожий на удар о железо, сильный свист и жужжание, как будто огромный жук закружился вокруг ее головы.

Девушка онемела. Свист доносился со стороны кабель-крана. Порвался стальной трос и закрутился серебряным обручем, а кошка медленно ползла вниз вместе с грузом.

— Стойте, стойте, — крикнула девушка, но ее никто не слышал.

Таня не заметила, как соскользнула со стрелы, которая всегда вселяла в нее такой страх, как добралась до лестницы, спустилась по ней и, не заходя в кабину, очутилась на рабочей площадке. Такелажники удивленно глядели на нее. Таня показала рукой и крикнула дрожащим голосом:

— Кабель-кран… тросы…

Больше она ничего не успела сказать. Она побежала дальше, перескакивая через балки, и наконец влетела в диспетчерскую.

В кабине дежурила девушка-диспетчер. Не понимая, что случилось, она с тревогой повторяла в телефонную трубку:

— Что вы делаете? Почему не поднимаете? Почему бросили кошку?

Таня перехватила у нее трубку:

— Остановите, остановите! Тросы у кабель-крана! Несчастье! Оборвались! Спутались! Тросы! Остановите!

Щеки ее пылали, уши пощипывало, но она не замечала холода и повторяла:

— Машинист! Машинист! Эй, кто там?

Вместо ответа в трубке раздался встревоженный голос:

— Посмотрите, не видно внизу инженера Зарева? Сообщите и инженеру сектора. Позовите кого-нибудь из механиков. Хоть Ивана Ушева. Повреждение очень серьезное. Спускаюсь.

Таня отошла от телефона и только теперь взглянула на изумленного диспетчера.

— Могут опять позвонить. Не уходи.

Таня убежала. У бетонного блока увидела Мирко, бросилась к нему. Они кинулись на поиски Младена. На площадке, над которой был спущен ковш, стояли строители, глядели вверх, где перепутались тросы, ворчали:

— Глаза б не смотрели! Нашли время оборваться!..

— Эх! Плакали наши денежки. Раз кабель-кран остановился, значит, и работе конец.

— На руках мы, что ли, бетон таскать будем? Ведь тут тонны…

— Да, дело нешуточное. Кто знает, когда исправят.

— А ну, пойдем погреемся. И откуда такая стужа нагрянула?

— Придет главный механик — все наладят. Он, верно, на другой объект ушел.

— Как же, ушел! Будет он тебе в такой холод тут торчать!

Со всех сторон стекались люди. Поглядывали наверх, качали головами, пожимали плечами. Ведь надо же! Только молодым инженерам наконец-то удалось пустить кабель-кран на полную мощность, как случилась эта беда. Провода соскочили, перепутались с крепильными тросами и зацепились за верхние ролики кошки. Случалось и раньше, что они соскакивали, но ни разу так не перепутывались.

Машинисты собрались на строительной площадке. Обсуждали, прикидывали, что делать. Весо Русев, ответственный за механизмы, внимательно слушал. Выход был только один, но выполнить это было нелегко.

— Товарищи, иначе нельзя. Один из вас, кто посмелей да помоложе, должен забраться наверх, к самым проводам, и там отцепить провода от крепильных тросов. Ну, кто согласен?

Рабочие молчали, жались, вглядываясь в вышину, где в опаловой мгле терялись очертания троса. Высота — сто метров, а от одного ската котлована до другого больше двухсот. И ветер набрасывается с такой силой, вонзает тысячи ледяных игл. Внизу и то невозможно долго находиться, а каково-то там наверху висеть на тросе?

Светлые глаза парторга потемнели. Неужели нельзя найти другой способ? Как же подвергать людей такой опасности? Нужно еще подумать.

— Можно, — предложил Весо, — перерезать провода — минутное дело. Но тогда нужно будет привозить новые из-за границы, а это означает остановку кабель-крана более чем на месяц.

— Только этого еще нам недоставало! — сердился главный инженер. — Оборвем одно звено, распадется вся цепь. Нечем будет подавать бетон и другие материалы. Поглядите, как все приуныли без работы. Представляете себе, что такое остановить строительство плотины на целый месяц?

Машинист спустился из кабины кабель-крана. Он попытался привести в движение блок, чтобы хоть спустить трос. Но блок не действовал.

— Если у нас нет нужного человека, то надо вызвать с другого объекта, — предложил главный инженер. — Или попросим прислать нам специалиста с прокатной базы.

Многие с облегчением вздохнули. Вот и решение проблемы. Но Младен Зарев стал возражать. Это значит опять ждать дни и недели. У них ведь уже есть опыт: прежде чем создали ремонтную мастерскую, из-за самой незначительной поломки их заставляли ждать месяцами. Божинов подошел к машинистам. В его голосе было тепло, но слова заставляли холодеть.

— Видите, товарищи, другого выхода нет. Нужно, чтоб кто-нибудь, кто полегче и половчее, поднялся и устранил аварию. Посмотрим, кто самый смелый.

— Я не берусь, мне не по силам, — отозвался рыжеватый парень с приплюснутым носом. — Сам признаюсь. Повиснуть на ветру на стометровой высоте! Мороз по коже подирает!

— Я бы поднялся, — послышался низкий неуверенный голос, — но я ничего не понимаю в этом деле. Если мне объяснят…

Глаза Дурхана горели, как в ту ночь, когда перекрывали реку.

— О тебе не может быть речи, Дурхан, — сразу сказал парторг.

— Парторг прав. Тут нужен знающий человек, — сказал пожилой машинист.

— У меня жена и трое детей, — отозвался другой и так надвинул кепку, что закрыл лицо, потом протиснулся сквозь толпу и исчез.

«И правда, ведь так страшно», — думала Таня, не сводя глаз со стальных тросов. С сильно бьющимся сердцем слушала она этот разговор. Ах, если бы она что-нибудь понимала! Вот случай показать, что и она беспокоится за стройку. Но не по силам ей это дело. Правда, если нужно, силы найдутся. Обычно она так боялась подниматься на стрелу, а сегодня и не почувствовала, как оказалась наверху. Но здесь нужен более умелый и опытный человек. Все-таки это сугубо мужское дело.

Невольно она подумала о Киро. Он бы решился? Что бы ни случилось, он всегда впереди. Когда ломалась машина и не было Ивана, звали Киро. Он не знает еще о случившемся, оттого его, наверное, и нет.

Это даже лучше. Хоть бы и не приходил. Пусть на этот раз обойдутся без него.

А он уже бежал. Запыхавшись, пробивался сквозь толпу, на ходу расспрашивая об аварии.

Киро оказался рядом с Таней, но не заметил ее. Она смотрела на его густые заиндевевшие и немного топорщившиеся брови, на слегка выдающиеся скулы, на морщинки в углах губ — морщинки, говорившие об упорстве. Прядь кудрявых волос падала ему на лоб. Разве впервые она видит, как красив Киро? Почему она не сводит с него глаз? Почему ему нужно было прийти именно сейчас? На днях машинисты кабель-крана получили переходящее знамя. Киро, помощник машиниста, прикрепил знамя к блоку. Когда ковш с бетоном поднимался наверх, знамя гордо развевалось над строительством и было видно издалека. А сейчас оно бьется на безжизненно повисшем блоке.

Младен Зарев говорил с Иваном и парторгом. Киро стоял рядом и внимательно прислушивался к разговору. Он не вмешивался, но его мысли можно было прочесть по выражению лица. Только бы они согласились! Таня скажет ему, чтоб он не подымался. Этого нельзя допустить. Девушка взглянула в его синие ясные глаза и опустила голову. Как могла она переносить нахальный, грязный взгляд Сиджимкова? И как могла воображать, что она выше Киро?

Люди, чтобы согреться, шли на бетонный завод, в контору, потом опять возвращались. На большинстве участков не работали, но и не уходили.

Инженер Тошков узнал об аварии во время обеда. Он кончил обедать и легкой пружинящей походкой отправился к месту происшествия.

— Неприятное дело. Да. Это значит, что инженер Весо Русев не следил за работой и допустил поломку такого важного и нужного механизма. А машинисты? Они что, спали в это время? Вот в чем дело. Да?

— Дело совсем не в этом, товарищ Тошков, — прервал его парторг. Голос его был почти груб. — Сейчас важнее найти человека, который поднялся бы наверх и устранил аварию. Да!

Тошков пожал плечами. Он поправил меховой воротник зимнего пальто и хотел отвечать. Неожиданно послышался тихий голос Киро:

— Я поднимусь.

Наступило молчание.

— А не отложить ли до завтра? — предложил кто-то. — Может, потеплеет.

— А может, еще больше похолодает, — Киро говорил все так же тихо. — Стоит вся стройка. Бетон замерзнет в ковше и в бетономешалке. Нам его потом не вынуть. Зачем откладывать? И завтра опять же кому-нибудь придется подниматься.

Строительная площадка мгновенно наполнилась людьми. Слышались вопросы: «Кто это Киро? Какой Киро?» Один рабочий подал парню рукавицы. Другой снял ушанку и надел на него вместо темно-синей кепки. Киро смущенно и растерянно улыбался. Оправдает ли он их доверие? Потом еще раз взглянул на помрачневшее небо, вспомнил мать, которая все еще оплакивала двух братьев, погибших на войне. Они отдали родине жизнь, так неужели он отступит сейчас?

Киро обвязался монтажным поясом, сел на блок и улыбнулся:

— Поднимайте!

— Рейку, дайте ему рейку, чтобы было чем поправить тросы! — крикнул кто-то.

— Ну и стужа! Должно быть, градусов двенадцать холода!

— Не так уж холодно, да ветер очень сильный.

— Так и щиплет, проклятый. Пошли погреемся.

Киро не слышал этих разговоров и уже не думал об опасности. Его тревожило другое: сможет ли он устранить аварию? Тросы зашевелились, закачались, и блок начал медленно подниматься вместе со своим живым грузом.

Оказавшись в воздухе, раскачиваемый во все стороны, Киро почувствовал страх. Он смотрел на медленно удалявшуюся землю, и ему хотелось спрыгнуть, вернуться на нее. На секунду перед ним мелькнула Таня: маленькая беспомощная девушка махала рукой, и ему показалось даже, что она что-то кричит. Но он не расслышал. Только заметил красный платочек и огромные испуганные глаза.

А блок поднимался все выше и выше.

Никто из собравшихся не шелохнулся. Подходили еще люди, останавливались, тоже смотрели вверх.

— На рожон лезет этот мальчишка, — словно про себя сказал рослый рабочий. — А молодец! Эх, только бы справился, ведь нешуточное дело. Только бы выдержал!

— Не надо было ему позволять. Я еще раньше говорил, — отозвался пожилой рабочий.

— А по-твоему как? Остановить стройку?

— Вот если бы мороза не было…

— Да, если бы… Вчера была весна, сегодня зима.

На листе железа развели огонь и грелись возле него. Машинисты собрались у кабины — оттуда лучше видно и можно будет по первому же знаку привести в действие мотор. Они стояли понурившись, чувствовали себя виноватыми: Киро не побоялся подняться, а они, более опытные, испугались.

— Таня, — крикнул технорук, — сбегай на второй кран, пусть остановят работу.

Девушка не двинулась с места. Она, не отрываясь, всматривалась туда, где двигалась черная точка.

А Киро уже не думал о тех, кто остался на площадке. Все под ним затягивал белый туман. Деревья представлялись низкими заснеженными кустами. Людей он не различал, а огромные бетонные блоки походили на серые ящики…

Подъем закончился. Киро приподнялся и схватился одной рукой за толстый стальной трос, зацепился за него скобой пояса. Другой рукой попытался снять провода. Левой он не мог так же хорошо действовать рейкой и поэтому чаще перегибался вправо. Уши у него замерзли. Не выпуская рейки, он похлопывал по шапке, пока не закрыл ею уши.

Юноша шаг за шагом двигался вперед, распутывая провода. Но холод и усталость все больше сковывали его. Под порывами ветра тросы тихо, монотонно жужжали. То ли от холода, то ли от этого жужжания ему захотелось спать. Снова мелькнуло худое, увядшее лицо матери. Старики родители надеются только на него. Но ведь и вся стройка надеется тоже. Киро встрепенулся, начал повторять про себя: «На меня надеются. Я должен это сделать. И сделаю».

Киро показалось, что по телу разливается тепло. Он почувствовал себя бодрее и начал энергичнее наносить удары рейкой по проводам. Но тут тоже нельзя было перехватить через край. Если какой-нибудь из кабелей сорвется, то с огромной силой отскочит назад и может задеть его по рукам, по голове. Ему, пожалуй, не устоять под таким ударом.

Внизу, на площадке, все молчали: пристально смотрели вверх, прислушивались. Младен ходил взад и вперед. Он предпочел бы сейчас быть на месте Киро, там, на воющей высоте, чем переживать эти тревожные минуты ожидания. Мирко зажигал сигарету от сигареты и, как все некурящие, бросал их, не затянувшись и двух раз. Он то поднимался к машинистам на кабель-кран, то спускался на площадку.

Самым неожиданным было то, что парторг стал на всех покрикивать:

— Сложите костер, чтобы согреть Киро, принесите коньяку или водки — и наконец сказал: — Так нельзя! Это не может столько продолжаться: он не выдержит и сорвется. Дайте ему знак, чтобы спускался.

Замахали руками, закричали:

— Спускайся, спускайся!

Киро, надвинув на уши меховую ушанку, ничего не слышал. Да если бы и услышал, не послушался бы. Он двигался дальше, обхватив рукой заледеневший металлический трос, упираясь в него локтем. Пальцы одеревенели и не слушались. Рукавицы мешали ему, он сбросил их. Проверил, хорошо ли закреплен монтажный пояс, и отпустил ненадолго руки. Тело его закачалось над бездной.

Внизу потеряли счет минутам. Не помнили, сколько времени прошло с тех пор, как Киро застенчиво сказал: «Я поднимусь».

— Спускайся, спускайся! — закричал снова Младен. Голос его от волнения стал хриплым, замерзшие губы едва двигались. Кто-то схватил Младена за рукав:

— Смотрите!

Что-то отделилось от кабеля и полетело вниз. Собравшиеся на площадке вскрикнули и отшатнулись. Одни закрыли глаза, другие протягивали руки, словно хотели подхватить падающее тело. Потом раздался голос Тани:

— Это не он… Он наверху.

На скованную холодом землю упала рейка, которой орудовал Киро. Теперь он поправлял нижние провода ногами. Метр за метром оставались позади. Еще немного — и все будет в порядке. Пальцы прилипали к ледяному металлу, и он с трудом отдирал их. Пронизывающий ветер раскачивал его между небом и землей. Киро просунул руку между роликами. Отделил один, другой. Зажглись электрические лампы, свет прожекторов залил все вокруг. Остался последний — только бы не сорвались провода! Они смахнут его одним ударом. Киро уперся коленом в кошку, одной рукой ухватился за фалангу между роликами, другой стал медленно отпихивать провод. Еще рывок — Киро сжался, и провод стал на место, не задев его. Юноша разогнул ногу и сел на блок.

— Спускайте, — прошептал он, хотя никто его отсюда не мог услышать. Огромным усилием воли ему удалось снять шапку и подать знак.

Тросы закачались, блок легко скользнул вниз.

Когда парторг снимал Киро с блока, то увидел, что руки юноши все в крови и распухли. С губ тоже стекала тонкая струйка крови, а лицо было неподвижно.

— И-исправил, — тихо сказал он.

— Скорее к костру его! К огню!..

— Дайте водки!..

— Лучше ведите домой!..

Киро медленно шел, поддерживаемый Дурханом. Он спал на ходу. На миг открыл глаза и увидел Таню. Она закутывала во что-то теплое и мягкое его руки. Платок, ярко-красный платочек. Юноша попытался улыбнуться.

— Таня, исправил, — повторил он. Хотел еще что-то сказать, но веки стали тяжелее свинца.

31

Лето наступает не сразу. Полевой календарь отмечен сначала распустившимся первоцветом, потом свежими листочками на темных, словно высохших ветках, и наконец ожившие ветки теряются в буйной зелени. Деревья шумят. В этой симфонии звуков и цветов участвуют и птицы, и пчелы, и бабочки. Всяк славит весну по-своему.

Но на водохранилище эти листки календаря были заранее сорваны. Деревья и даже высокие кусты вырублены: они не должны оставаться на дне озера. Птицам поэтому негде было вить гнезда.

Машины прогнали крылатых обитателей скал и ущелий. Моторы не желают признавать времен года. Днем и ночью, зимой и летом они гудят, стучат, свистят на разные лады, словно хотят заменить собой соловьиные трели и стрекотание кузнечика.

По всему было видно, что близок уже день, когда тяжелые железные затворы опустятся и преградят путь воде. Начнется наполнение нового озера.

Туннель, правда, доставлял много хлопот.

Обвалы продолжали оставаться тут обычным явлением. Только успевали вывезти скальную породу, едва проходили два-три метра — опять стоп! Начинай все сначала. А Тошкова, казалось, это совсем не беспокоит. Ему, впрочем, было не до того. Большую часть времени у него отнимали интриги и поиски теплого местечка в Софии.

Плотина же росла быстро. Единственным препятствием все еще оставалось снабжение строительными материалами. Младен подозревал, что Сиджимков занимается темными делишками — перепродает материалы, предназначенные для водохранилища, частникам. Он уже несколько раз замечал непорядки в снабжении и говорил Тошкову. Но в последнее время Сиджимкову удалось завоевать расположение начальника сектора, и Тошков не разрешал даже упоминать об этом. Тогда Младен решил сам вывести на чистую воду проходимца.

…У башенного крана слышался смех и веселые восклицания. Таня, которая пришла до начала смены, спустилась на мостик к такелажникам поболтать. Но от ее внимательного взгляда ничего не ускользало.

— Цвятко, убрал бы доски. Или ты их нарочно разбросал, чтобы люди падали? Я смотрю, Стойчо два раза споткнулся уже об арматурное железо, а не догадался поднять. Верно, боится, что тебе будет стыдно.

Голос Тани звучал, как звоночек. На нее не сердились, когда она делала замечания.

На толстом бревне сидели опалубщики. Бригадир, развернув чертеж, делал на нем пометки. Таня подсела к ним:

— Что это тут у вас?

Оказалось, опалубщик Ангел с помощью Мирко Савова усовершенствовал дисковую пилу.

— Работать ею теперь намного удобнее. И легче и материала меньше расходуется, — объяснял бригадир.

— Какой это Ангел? Черноватый, худой? — вспоминала Таня. — Смотри, кто б мог подумать! Все смеется, шутит, а вон что придумал! Где он? Поздравить его надо!

Таня встала, чтобы найти опалубщика. Вместо него она увидела Киро. Весь в пыли, будто вылез из мешка с цементом, он шел с бетонного завода довольный, что сумел починить дозатор. Таня хотела отойти в сторону, избежать встречи, но Киро остановился перед ней сам.

— Таня, разрешили мне! Уезжаю в конце месяца!

Как уезжает? Строительство не закончено, а он уезжает! Так вот как он предан делу? А она-то верила Киро, как себе самой. Девушка почувствовала боль, к горлу подступил комок.

— Так и не дождешься конца строительства? Я, признаться, думала о тебе иначе.

— Что ты подумала? Что я не вернусь? Да я только еду… — Киро запнулся. Как бы она не подумала, что он хвастается!

— К своим едешь?

— Нет, в Софию.

Киро не смог продолжать. Прямо на них шел опалубщик, неся на плече длинную балку.

— Берегись! — крикнул он.

Киро схватил девушку за руку и увлек в сторону.

— Не смотрят, — ворчал плотник, — а случись несчастье, скажут — виноваты другие.

Таня не испугалась балки, ее смутило неожиданное прикосновение Киро.

— Берегись! — снова послышалось рядом. Девушка вздрогнула, отпрянула. Киро только теперь отпустил ее руку. Таня закрыла глаза: оказывается, есть что-то поважнее и машин, и водохранилища. Киро уезжает. Она прислонилась к перилам. Парень царапал щепкой по отполированному прикосновениями множества рук дереву.

— Значит, в Софию?

— Да. Мне разрешили держать экзамен на аттестат зрелости. Как сдам, сейчас же вернусь.

— Правда? Ты только поэтому и уезжаешь?

Она радовалась за Киро. Как он вырос! Теперь он может смотреть на нее свысока — так же, как она, раньше пыталась держаться с ним.

— Знаешь, Таня, я никогда и не думал, что мне удастся подняться выше обыкновенного машиниста. По правде говоря, в мечтах я залетал высоко. Но на что я мог надеяться? Отец старый, мать больная. Нужно содержать и их и себя. Боялся, что не кончу школу. А здесь каждый тебя поощряет, помогает, дает возможность проявить свои способности.

Юноша умолк. Всего он еще не сказал.

— Таня, если бы не водохранилище, я, может, и не встретил бы тебя. Ведь ты… — он запнулся, подыскивая слова, — ведь ты останешься здесь до моего возвращения?

Таня опустила голову, попыталась отшутиться:

— Конечно. Без нас разве смогут закончить? Ну, я пойду. Такелажники меня зовут.

— Нет, сначала скажи: будешь ждать?

Киро был выше ее ростом. Она подняла на него свои ясные глаза. И в них он прочел ответ. Но вслух девушка ничего не сказала. Она побежала, не чувствуя под собой земли.

32

Дора развесила на полянке выстиранное белье и возвращалась, набрав по пути большой букет. Ноги ее тонули в мягкой траве. Она с наслаждением прислушивалась к жужжанию пчел, которые, осмелев, садились на букет. Женщина не могла нарадоваться летнему дню, тому, что она опять с Траяном. Жизнь среди людей, незнакомых ей до сих пор, оказалась интересной.

Буковица стала довольно большим поселком, но знакомились здесь легко. Дору интересовал каждый новый человек, она охотно вступала в разговор со всеми.

Она бывала в домах и общежитиях, спускалась в шахту и сама не заметила, как увлеклась строительством. Она поняла, что стройка — это не только кладка кирпича, котлованы и заливка бетона. Стройка — прежде всего люди, мужчины и женщины, труд и напряжение, радости и горести, объединяющие людей с разными интересами и характерами.

Из зрителя Дора постепенно превратилась в участника этого волнующего дела. Прежде, когда на нее что-либо производило особое впечатление, она делилась этим со Светлой. В Буковице не было постоянного корреспондента многотиражки и радиоузла, и Дору попросили регулярно давать сведения об отличившихся строителях, о непорядках и вообще обо всем, что происходило на их отдаленном объекте. Так же просто она принялась за устройство библиотеки в Буковице. Книги брала у Светлы, а потом устроила и небольшую читальню, где всегда были свежие газеты и журналы.

Возле их дома был насыпан песок. В нем играли дети — прокапывали канаву и складывали из камешков плотину.

— И ты помогаешь строить, Борко? — спросила Дора пятилетнего сына монтера.

— Я еще маленький, работать не могу. А ты где работаешь?

— Я? Нигде, — улыбнулась Дора. Ей хотелось услышать, что ответит этот малыш, рассуждавший, как взрослый.

— А ты разве бабушка? — спросил кто-то из детей.

— Бабушка, бабушка, — закричали все.

— Почему бабушка? — это ей было неприятно слышать даже от детей. — Вовсе нет.

— Отчего же тогда ты не работаешь? — вступил в разговор мальчик постарше. — Папа говорит, что теперь все должны работать. А моя мама — телефонистка! — с гордостью добавил он.

Слова детей доставили бы Доре огорчение, если бы она не работала. Но теперь она могла со спокойной совестью передать этот разговор Траяну.

Он был дома. Дора расставляла цветы и весело болтала:

— Траян, правда, какие чудесные лужайки в Буковице? А цветы? Я никогда еще таких не видела. Жаль, что не могу их нарисовать.

— Да, — согласился Траян. — Но, если бы кто-нибудь из наших художников по ошибке очутился в Буковице, ему бы и в голову не пришло нарисовать, например, вот этот угол комнаты с цветами. Скажет — не типично. И побежит искать бетономешалку или подъемный кран, которые не сможет изобразить, потому что они для него совсем чужие. А ведь в сущности эти цветы — часть нашей жизни здесь.

— Траян, ты меня удивляешь! Ты начинаешь превращаться в романтика.

Дора стояла у окна, и Траян видел только ее силуэт. Она представлялась сейчас ему не такой, как всегда: выше, стройней. Лицо ее, скрытое в тени, казалось моложе. Даже голос — мягкий, певучий, ласковый — звучал бодро и твердо.

— Дора, — сказал Траян, — иди сюда, давай поговорим.

Она думала, что он будет возражать против ее последней затеи — библиотеки, и готова была спорить, отстаивать, защищать свое решение.

— Нет, ты меня не разубедишь. Раньше по крайней мере у меня была уверенность в том, что я тебе необходима. Но теперь я вижу, что мои заботы иногда тебе досадны и даже мешают. Да и мне кажется эгоистичным и мелким заниматься только тем, как бы создать для тебя уют. Я так много слышала от тебя, да и сама читала в газетах столько репортажей и фотографий со стройки. Но не обращала на них внимания, они меня не волновали и даже надоедали. Мы, горожане, представления не имели, что вблизи Софии совершается что-то величественное. Теперь мне стыдно за себя. Я тоже хочу положить в это здание хоть один кирпич.

К стремлению Доры работать нужно было бы прибавить еще одно, что таилось глубоко в ее сердце. Она надеялась, что так она станет ближе Траяну, исчезнет отчуждение, выросшее между ними в последние месяцы. Он смотрел на нее изумленно и растроганно, угадывая ее мысли и чувства лучше, чем она могла предположить. Траян испытал нечто подобное с месяц назад. Он возвратился домой поздно ночью. Дора задремала, ожидая его. Из ее рук выпала книга. Он поднял. Книга о строительстве туннелей. Тогда он не понял, зачем она читала эту книгу. Теперь же ему стало ясно, что ей хотелось быть ближе к стройке, а может быть, и к нему.

— Дора, я совсем не возражаю. Напротив!

Она стояла к нему спиной, глядя в окно, не желая выдать своего волнения. Сквозь пелену, застилавшую глаза, она увидела маленького Борко, запыхавшегося, гордого от сознания важности возложенного на него поручения.

— Дядя Спас сказал, товарищ инженер, чтобы вы скорей шли в шахту!

На этот раз Дора не обиделась, что Траян прервал разговор на полуслове.

33

В комнате, казалось, никого не было. Только временами слышалось жужжание веретена, повторявшееся с механической точностью.

— Мама, — позвала Божурка. Она лежала, вытянув ногу, на широкой жесткой кровати. — Дай мне вон ту книгу с фотографиями.

Женщина оборвала нить, положила веретено в корзину и подошла к кровати.

— Болит нога-то, доченька?

Три месяца назад огромный ковш с бетоном, которым Божурка управляла по телефону, упал рядом с ней, задел ее и сломал ногу. Девушку тут же отвезли в Софию и доложили ногу в гипс. Теперь гипс сняли. Божурка вернулась в село, но вставать ей не разрешали.

— Мама, — девушка приподнялась, пытаясь заглянуть в окошко над кроватью, — почему это шумят на улице?

— Да как же не шуметь, доченька? Ведь наши свояки собираются. Уж и грузовик пришел. И не один — два им дали. Вроде и добра-то не было, а уж до отъезда целую телегу отправили. Все село сбежалось помочь им да посмотреть, что будет. В шести домах собираются, и в верхней слободе тоже. На нашем краю первыми грузятся Стояновы. Только бы мне закончить эту кудель, ведь последняя, тогда пойду и я погляжу да помогу. Ох, и до нас очередь скоро дойдет. Хоть бы нога-то у тебя быстрей зажила!

Зашуршала газета. Божурка аккуратно сложила ее и сунула под подушку. В газете была фотография водохранилища. Мать не должна видеть. Будет ругать, что опять думает о стройке. С тех пор как она сломала ногу, мать и заикнуться ей не давала о водохранилище. А девушка не могла не думать о стройке. Она привыкла к людям, к работе — ко всему. В несчастном случае виновата она сама: заговорилась, вот и попала в беду. Еще легко отделалась — могло случиться и худшее. Теперь, когда вернется, станет внимательнее. А работать будет не хуже Тани. Только бы опять взяли на работу. Она верила, что ее примут снова. Инженер Зарев так заботился, чтобы ее устроили в больницу, чтобы ее лечили лучшие врачи, и даже два раза навестил ее. И со стройки часто к ней заходили.

— Мама, я встану, похожу. Дай мне стул, я обопрусь.

Мать, не оборачиваясь, смотрела во двор, широкий, грязный. Чего только не было под навесом: дрова, корзины, топоры и тесло, кадушки, гнилые доски и мешки. Разве все это увезешь? А за ним огород, где они посадили фасоль, тыкву, кукурузу и картофель. Маленький огород, но им хватало на долгую зиму.

Девушка прильнула к другому окну. На улице толпились мужчины, женщины, дети. А люди все шли и шли. Они печально покачивали головами и вполголоса переговаривались. Машина, нагруженная доверху, медленно тронулась, забрызгав грязью собравшихся. Разозлившийся мужчина без шапки раскричался у самого окна.

Божурка отпрянула, отошла в глубь комнаты. Девушка знала, что ее ждет, если она заговорит о возвращении на водохранилище. Отец рассердится, может даже прибить ее. Но что бы ни было, она пойдет. Нога уже совсем зажила. Спиро — тот высокий опалубщик — все передает ей приветы. Даже сказал: «Если и с короткой ногой останется, все равно женюсь, только бы пошла». Немало девушек вышли замуж на стройке. Но она будет ждать Ганчо.

Мимо дома проехала телега, груженная черепицей. В нижней слободке уже стали разбирать опустевшие дома. Из соседних сел и городов приезжали сюда за строительным материалом.

Рядом с телегой бежал мальчик. Увидев толпу, он остановился и стал возбужденно рассказывать:

— Если бы видели! Разобрали дом тети Гины. Ничего не осталось. Только одна стена, и труба торчит. И ее сломают. Все увезли: двери, окна, черепицу.

Божурке захотелось плакать. То, что люди уезжали в другие села, не казалось ей таким уж ужасным. Страшнее было то, что разрушают дома. Вот так постепенно исчезает их село. И, если не придет вода, села все равно уже не будет. Но вода придет!

Шум усиливался. Мать выскочила на улицу и засуетилась около вещей. Она пыталась помочь, но больше мешала.

— А нельзя ли было, раз уж переселяться, так всем вместе и поближе к селу?

Но охать да ахать было некогда. Грузовик уже въезжал во двор по упавшему забору.

Хозяин и двое его братьев стояли на машине и принимали вещи. Соседи помогали выносить все, что осталось в доме. Женщины ходили по опустевшим комнатам и сокрушенно качали головами:

— Не могу узнать их дом: то ли он, то ли нет.

— Через несколько дней ты и своего не узнаешь.

У дома две подруги утешали девушку, которая плакала, закрыв лицо фартуком.

— Не нужно, сестрица! Может, там еще лучше будет!

— Я не об этом, — всхлипывала девушка. — Где меня будет искать Добри, как вернется из армии?

И девушка снова спрятала голову в фартук.

Хозяйка суетилась по двору среди вещей: стол, стулья, большая лохань, огромная корзина и рядом маленькая с бердами от ткацкого станка. Но она их даже не замечала, а шарила в грязи, собирая раскиданные щепки.

— Возьми, возьми, — сочувственно сказала соседка — там придется на килограммы покупать.

— Ох не вижу, что и беру. Голова в огне. Ведь все вот этими руками нажито.

Муж крикнул ей, спрыгнув с грузовика:

— Хватит подавать эти щепки! Столько вещей остается, а она с мусором возится. Давай по порядку. Сначала большое ведро и корзинку с посудой. Стол положим сверху, на дрова. Давай колья. А ты что согнулась, как верба? — крикнул он дочери. — Тебе делать, что ли, нечего? Третий грузовик нам не дадут. Надо, чтобы все поместилось.

Тут женщина увидела, что новый медный казан, купленный после свадьбы младшего сына, еще не уложен. Подавая его, она взглянула на сноху, принимавшую вещи на грузовик. Та прижала к себе казан и зарыдала.

— Не горюй, Калина, — сказала ей золовка, — через неделю и мы поднимемся, да только помогать нам будет уж некому.

— Вот-вот, теперь-то всем помогаем. А мы, последние, как справимся одни? Говорю мужу — давай собираться, чего ждать? Другие уж на новых местах устроились и забыть успели, что переселялись.

Грузовик тронулся, освобождая место. Во двор въехала вторая машина, и погрузка продолжалась. Мотовила и трости были связаны толстой веревкой. В корзине хрюкал поросенок. Другой путался у всех под ногами.

Хозяин спрыгнул с машины и пошел посмотреть, не забыто ли что под навесом. Вот на крючке висит торба для овса. И фонарь остался на гвозде, вбитом в балку. Сколько раз ходил он с этим фонарем поглядеть скотину, сколько раз снимал и вешал эту торбу. А теперь? Коня продал две недели назад, а торба? Зачем она в Софии? Он стоял, глубоко задумавшись. Ему казалось, что он не испытывал такого горя, как теперь, даже когда коня продавал. Руки его бессильно повисли вдоль тела.

— Стоян, поехали, шоферы опаздывают, — раздался чей-то голос.

Стоян как-то сжался, снял торбу и медленно вышел.

— Пойдем, жена…

Оба направились к машине. В эту минуту показалась старуха. Она торопилась что было сил. В руках сжимала каравай хлеба, но даже не догадалась завернуть его. Старуха шла неверным шагом, глядя прямо перед собой и что-то шепча. Она подошла к грузовику и остановившимися глазами поглядела на груду вещей. Губы ее дрогнули, она растерянно оглянулась и увидела дочь.

— Доченька, неужели ты уезжаешь из села? Доченька, доченька-а!..

Этот протяжный крик, рвущийся из глубины души, потряс всех. Женщины смахивали слезы, мужчины нахмурились, склонив головы.

Старуха причитала в полный голос:

— Неужто ты не могла подождать, дитятко? Куда же ты денешься? Неужто забыла, что здесь родилась, выросла, здесь замуж вышла, детей родила? Куда ты едешь, где я тебя отыщу, когда увижу? Среди каких людей доведется жить, скажет ли кто доброе слово? Сестра-то едет совсем в другую сторону. А я с кем останусь, где свою голову приклоню? Почему ты не подождешь? Может, и не построят это проклятое водохранилище. Все ведь тебя корить будут, что первая уехала из нашего села. Будь проклята эта стройка, чтоб ее водой размыло, громом поразило! Может, не стали бы строить.

Женщины обнялись и плача опустились на порог. Никто не решался позвать Стояницу в машину. Только Вуто, который уже давно пронюхал, куда ветер дует, вмешался:

— Ничего, бабушка Анна, только живым быть, а там поглядим. Пусть выстроят это водохранилище, всем будет польза. На пароходе поплывем по нему и тебя возьмем, — сказал он, покручивая тонкие усики.

Женщины прикрикнули на него, а старуха опять запричитала:

— Вуто, уж хоть ты бы помолчал. Чтоб у тебя язык отсох! Ведь это ты все говорил: «Не бойся, бабушка Анна, ничего им не построить». Обманывал ты нас, чтоб мы вовремя не могли обдумать, что делать, куда переселяться. И как тебя только земля держит! Нам говорил одно, а сам подрядился на строительство на своей телеге камни возить. Все тебе денег мало! Ты их даже из камня умеешь делать. Чтоб тебе удачи в жизни не видать! Чтоб тебе сквозь землю провалиться!..

Вуто смутился, отошел и направился вниз по улице. Шоферы включили моторы. Машины дрогнули, вещи покачнулись и заскрипели. Стояница поднялась, взяла руку матери и поцеловала.

— Прощай, мама. Пока ты здесь, я приеду, посмотрю, как ты.

Женщины подошли ближе, обнялись. По исказившимся от горя лицам текли слезы. Потом все заговорили разом, что-то наказывали, но в этом общем шуме ничего невозможно было разобрать.

Наконец Стоян, усталый, небритый, без шапки, поднялся на грузовик и велел жене и дочери садиться. Грузовики тронулись, накрытые половиками вещи накренились сначала в одну, потом в другую сторону. Мать с дочерью, вытирая слезы, махали друг другу, пока машина не скрылась за углом.

— Увидимся ли когда со Стоей? — протянула одна из соседок.

— Она, бедная, все глаза выплакала.

— Родной край, кому его не жаль?

На улице показалась телега, и собравшимся пришлось расступиться. Колеса натужно скрипели от чрезмерной тяжести. Пестрый половик развернулся и свешивался к заднему колесу. Ведерко упало и, глухо звеня, покатилось по камням. Возчик слез с телеги, поднял его и подобрал половик. Колеса заскрипели опять.

Провожавшие все еще не разошлись. Печально глядели они вслед удалявшейся телеге. Каждый думал, что и ему предстоит то же самое.

— Кто раньше уедет — на новом-то месте быстрей свыкнется.

— А Стояновы все увезли?

— Только плетень остался. А так все с собой взяли.

— Кошку-то взяли?

— Неизвестно, что будем сами есть, а тут еще кошек тащить!

Худенький старичок отозвался нерешительно:

— Сказать бы надо, чтоб, когда дома начнут ломать, трубы оставили, пока у аистов птенцы не подрастут…

Старший брат Стояна пошел посмотреть, не забыто ли чего в доме и во дворе. Вернулся он с фонарем, что так и остался висеть на крюке под навесом.

— Ну, в добрый час, — сказал он. — Поспешили они только. Могли бы еще несколько недель повременить. Все бы вместе и поднялись.

— Да ведь ты же знаешь Стояна: всегда был очень быстрый. Как увидел, что школу разобрали да в нижней слободе стали дома сносить, понял, что все кончено. И правильно сделал.

Женщины еще постояли немного, потом стали расходиться. Каждая поняла, что незачем откладывать и обманывать себя, а нужно собираться.

— Чего ждать? Надо уж кончать скорее с этим…

— Очень я терзалась, пока решали, куда ехать. А сейчас ничего. По правде говоря, меня даже тянет посмотреть, как устроимся на новом месте. Все мысли уже там. И муж говорит: «Пора ехать, а то мне надоело смотреть на этот беспорядок да слушать причитания. Чужим теперь все тут стало».

Улица опустела. Остался только старший брат. Он еще раз обошел двор, увидел забытую корзинку и внес ее в дом. Без дверей и оконных рам дом показался ему совершенно незнакомым, словно он был здесь впервые.

Вот здесь, у очага стоял трехногий стул, на котором он любил сиживать вечерами. Сколько переговорили они тут о водохранилище! Если бы словами можно было остановить строительство!

Через несколько месяцев запрудят реку и вода начнет прибывать. Сначала зальет нижнюю слободу, потом дойдет и до их дома.

Новая жизнь постепенно и неуклонно входит в свои права. Они хотели остаться в стороне от нее, но это не помогло, плотину построили и без них. Прав был его сын. Молодые раньше прозрели. Раньше поняли то, о чем говорят ему сейчас этот опустевший двор и покинутое жилище. Новая жизнь. Только бы было все лучше.

34

По крутой тропинке Ольга поднялась на поляну, глубоко вдохнула в себя аромат буйных трав, среди которых прятались последние осенние цветы. Она только что выбралась из шахты и, как ночная бабочка, не могла привыкнуть к свету. В ушах ее все еще звучал дробный стук отбойных молотков и гром взрывов. Ей пришлось пройти сотни метров, не поднимая головы, сквозь лес креплений, которые поддерживали грозно нависшую скалу.

Ольга радовалась, что недоразумение с фундаментом бетонного завода уладилось без вмешательства Гидропроекта. Младен приехал в Буковицу и взял на себя исправление трассы. Евтимов же был занят откачкой прорвавшейся воды. Ольга тогда два дня провела на стройке. И опять они, как некогда, сидели напротив за столами в конторе. Младен тоже был прежним: веселым, остроумным, внимательным. Иногда он замолкал и как-то по-особенному глядел на нее. В эти минуты девушке казалось, что вот-вот Младен скажет ей то, чего она так давно уже ждет.

В этой надежде Ольгу укрепил и еще один, совсем недавний случай. Две недели назад она была в опере вместе с Весо и Младеном. Давали «Фауста». Ольга надела тогда свое вечернее голубое платье, которое ей очень шло. Настроение у нее было чудесное, в глазах светилась радость, то и дело звенел ее смех.

Младен не сводил с нее глаз. Даже во время спектакля она чувствовала на себе его взгляд. Выходя, Младен и Весо пропустили Ольгу вперед. Пройдя несколько шагов, Младен догнал ее и пропел: «Позвольте предложить, красавица, вам руку». И когда они пошли, почти прижавшись друг к другу, прошептал: «Оля, это ты изменилась или у меня открылись глаза?» Потом отпустил ее руку, и они, теперь уже втроем, шли, смеясь и перебрасываясь шутками, совсем как раньше.

С того вечера Ольга не видела Младена и не знала, верить ли перемене, происшедшей в нем, или это было сказано в шутку. Ей хотелось расспросить кого-нибудь о нем. Сколько раз собиралась поговорить со Светлой и все не находила удобного случая, да и смелости не хватало…

Ольга увидела внизу Евтимова, который, должно быть, искал ее, и помахала рукой. Он не заметил ее и все оглядывался. Девушка добежала до края поляны, где был пологий спуск с холма, и позвала:

— Эге-гей! Идите сюда!..

Теперь Траян увидел ее, но слов разобрать не мог. Тогда Ольга сложила руки рупором и крикнула во весь голос:

— Тут просто рай!

Евтимов легко взбежал по тропинке.

— Рай? — спросил он, не сводя с нее глаз.

— Как у вас чудесно! Я бы согласилась пробыть в туннеле двадцать четыре часа, только бы потом хоть пять минут подышать этим воздушным нектаром… Эге-гей!..

Девушка закинула руки за голову. Ее стройное тело четко вырисовывалось в потоке солнечных лучей.

— Тогда оставайтесь с нами.

В эту минуту Траян забыл все: строительство, туннель, Дору. Эти цветы, этот луг, жужжание пчел означали для него только одно — молодость. И в этом «раю» — девичьи полураскрытые губы, словно ожидавшие поцелуя.

Девушка покачала головой: нет! Взгляд ее стал далеким и загадочным. Траян, чтобы не выдать охватившего его волнения, сказал с нарочитой сухостью:

— Машина идет на плотину. Вы можете поехать на ней. — И неуверенно добавил: — Я тоже еду. Меня вызывает главный инженер. Наверно, опять какие-нибудь неприятности. Мы с ним не понимаем друг друга.

— Да, я заметила.

— А может ли быть иначе? — нервно заговорил Евтимов. — Он относится ко мне с предубеждением. У него, как и у всех бюрократов, устаревшие понятия. Он хочет руководить, сидя в канцелярии. И потом никак не может мне простить, что в верхах был принят мой проект шахты и ему пришлось смириться. Если бы не парторг Божинов, нелегко бы мне пришлось. Главный инженер думает, что я хочу сесть на его место. Но я уже давно смирился, что меня отстранили, направили на самую дальнюю линию. К тому же и она ведь может попасть в центр внимания.

Евтимов умолк. Ему стало стыдно, что он так много говорит о себе. Но перед кем же излить душу, как не перед этой девушкой, так много сделавшей для него?

— Однако вы мне еще не ответили, задержать ли для вас машину.

— Что? — зазвенел девичий смех. — В такой чудесный день ехать на машине? Ни в коем случае! Пешком по лугу. Пойдемте вместе?

Траяну показалось, что он всегда мечтал вот о такой прогулке, но не решался показать свою радость.

— Тут не одни луга. Есть овраги и заросли. Около четырех километров придется пройти.

— А как же вы ходите в стужу и метель? Неужели дадите мне заблудиться? — она лукаво взглянула на него. — Пошли!

— Да… Нет… Подождите!..

Его охватило смятение. Он боялся упустить эту минуту. Сколько красоты и свежести может принести с собой один осенний день! Он хотел запомнить этот день навсегда. Унести это воспоминание с собой в туннель. Когда обрушится порода, когда забьет вода, когда подломятся крепильные опоры — слышать голос Ольги…

А она уже двинулась быстрым шагом вперед. Евтимов крикнул:

— Подождите, я с вами. Только там несколько слов скажу…

Когда Траян вернулся, девушка нетерпеливо ждала его. Она чем-то напоминала резвого жеребенка, которому хочется побегать, а его не пускают. Она убегала от него, возвращалась, болтала все, что приходило в голову, напевала, то и дело наклонялась, чтобы сорвать цветок.

— Смотрите, какой я букет набрала, а вы — ни стебелька!

Он сорвал бы для нее все цветы, но боялся показаться смешным. Поэтому и не спешил догонять девушку, когда та убегала вперед и звала его.

— Скажите, а под нами сейчас туннель? Я совсем запуталась в этих лугах. И как это геодезисты так легко ориентируются? Мы уже подошли к забою? Не знаю, что делать с этим туннелем. Я хотела посоветоваться с вами насчет проходки. Дело в том, что обшивка местами разошлась, да и недостаточно прочна. С Тошковым мы никак не можем договориться. Он совершенно невыносим. И вообще, сколько раз я сюда приезжала и ни разу его на стройке не видела. Всю работу переложил на плечи ответственного за технику.

— А знаете последнюю сплетню? Впрочем, может быть, это и правда. Инженер Тошков женится на одной красивой блондинке, по имени Лиляна. Ждут только его перевода в Софию.

Девушка лишь судорожно глотнула воздух. Сколько слез пролила она из-за этой Лиляны!

— Мне не хочется сейчас говорить о делах. Взгляните, как бегут вон те два облачка. Давайте посмотрим, кто из нас первым будет у того дерева, облако или я?

Ее широкая юбка развевалась по ветру, синий шарф мелькал в зелени, берет, как большая незабудка, упал в траву. Ольга даже не подняла его. Только добежав до условленного места, она остановилась.

— Ау! Где вы?

— Берет, — сказал он, подойдя, крепко сжал ее руку и долго не выпускал.

Девушка, смеясь, отняла руку.

— Я нарочно его не подняла, чтобы вы меня не потеряли из виду. А то я далеко бы убежала.

Потерять ее!.. Но он и вправду становится смешон, как гимназист на первом свидании. Она словно угадала его мысли.

— Вы удивительно молоды, товарищ Евтимов. Можете шалить, как мальчишка. Мне это нравится. Не люблю ученых сухарей, пусть они и очень умны. Ведь веселость не помешает даже самой серьезной работе. Мне симпатичны люди, которые, хоть сами и не молоды, умеют найти общий язык с молодежью, пошутить, повеселиться.

Она, наверное, думала, что, говоря это, доставляет ему удовольствие. На самом же деле каждое ее слово напоминало Траяну о его возрасте. Неужели он потерял рассудок и поверил, что можно отбросить гнет лет? Он воображал себя молодым, а она думала о его годах. Солнце неожиданно зашло за тучу, и на лицо Евтимова тоже упала тень.

Ольга шла, прижимая букет к груди, он медленно шагал за ней. Вдруг он нагнулся и стал с ожесточением рвать цветы, потом догнал Ольгу и, нерассчитанно резким движением подавая свей букет, слегка толкнул ее.

Словно желая избавиться от его прикосновения, Ольга высоко подняла цветы и спросила шутливо:

— Кому мы подарим их, товарищ Евтимов?

И вдруг голос ее осекся. Какая-то птица испуганно метнулась из высокой травы. Вместе с ней улетела и песня, звучавшая в девичьем сердце.

Собирая цветы, Ольга не переставала думать о Младене. Каждый стебелек был для него. Но как отдать ему букет? Он, может быть, и не думает о ней? Тогда почему же прямо не скажет ей об этом? Удивится ли он, обрадуется ли, увидев ее? В последнюю встречу с ним она улавливала нежность и тепло в каждом его слове. Подумала: теперь все переменилось, каждый день ждала — вот он позвонит. Нет, не позвонил…

Траян не заметил перемены, происшедшей в Ольге, Он не мог разобраться в сумятице собственных мыслей и чувств.

— Я словно в первый раз вижу эти луга, — сказал он.

— Вот, а хотели ехать на машине, — поддразнила его девушка. Но сама почти жалела, что не послушалась его. Теперь была бы уже там. Ею овладело нетерпение. Дорога показалась бесконечной.

Евтимов едва поспевал за ней. Ему-то хотелось только одного: чтобы эта дорога никогда не кончилась. Какое счастье забыть прошлое и начать жить сначала!

Девушке нечего было забывать. Напротив, она хотела бы удержать в памяти все встречи с Младеном, продлить хотя бы в памяти последний вечер. Пусть его слова были шуткой, но взгляд — неужели он не сказал ей больше, чем слова?

— Сколько цветов на этой поляне, — рассеянно сказала она.

— Дора говорила…

Ах, эта память, ничего она не дает забыть. Воспоминания так и влекут назад. С Дорой его связывает многое, с ней он чувствует свои годы. А эта девушка зовет его к будущему.

Вдруг Ольга замедлила шаги. А если то, о чем она думает, только обман? Как узнать это? Она заговорила тихо, словно про себя:

— Вы удивитесь, конечно, моим словам. Но иногда не можешь больше молчать. Мама считает, что я лучше его, что я имею право на счастье. «Раз он тебя не ценит, значит, он тебя недостоин, — говорит она. — Выкинь его из головы, даже разговаривать с ним не смей». А я думаю, что все это не так. Особенно в последнее время… Может, и он то же чувствует, но не решается признаться. Я всегда прятала свое чувство за товарищеским обращением, за шуткой. Вы удивлены, что я все это рассказываю вам? Что из того, что вы гораздо старше меня? Я вас считаю товарищем, другом, если позволите, конечно. Нас сближает не только общее дело. Я могу говорить с вами обо всем. Я вам не надоела?

Девушка шла, не оборачиваясь, голос ее дрожал.

— Я знаю его давно. И с первой встречи полюбила. А он ничего не замечал, был увлечен другой женщиной. Но теперь она ушла из его жизни. Я ему не безразлична, но не могу понять: связывает ли нас работа или что-то другое.

Траян не замечал, что они уже миновали поляну, перешли ручей и поднимаются на последний перед стройкой холм. Он не ждал такого разговора, не мог понять, почему она ему говорит все это. Раз так… Он решил быть посмелее, но их разделяли заросли. Девушка шла впереди, погруженная в свои мысли.

— А почему вы думаете, что он не замечает? Почему не подумаете, что он просто не осмеливается признаться?

Ольга удивленно взглянула на него. Она не ждала ответа, просто высказывала вслух свои мысли и не думала, что ее кто-то слушает. И все же, словно про себя, сказала:

— О нет, он вовсе не застенчивый.

— Но, может быть, разница, — Траян помолчал и добавил, — может быть, разница стесняет его и делает нерешительным.

— Какая разница? Ах, да, конечно. Он способнее меня. Но разве это препятствие? Может быть, между нами все же стоит другая женщина?

— Нет, нет! — с внезапным порывом воскликнул Траян.

Девушка печально улыбнулась. Ресницы ее дрогнули.

— Простите, если я вас расстроила. Но все-таки лучше, когда есть с кем поделиться.

— А почему вы рассказываете это именно мне? — спросил Траян, неожиданно охваченный неясным предчувствием.

Девушка не смутилась, повернула к нему лицо.

— Вы всегда так хорошо ко мне относились, и я считала вас другом. А молчать я больше не могла!

Траян шел неверным шагом. Ольга опять обогнала его. Цветы падали у нее из рук.

Они остановились у ворот. Девушка, грустно улыбаясь, спросила:

— Мы увидимся позже?

Траян не двигался с места, пока синий берет не скрылся за проезжавшими машинами. Он не мог понять, почему она так спешила. Что делать теперь? Догнать ее или идти к главному инженеру, который ждет его?

Кто-то потянул Евтимова за рукав:

— Вас зовут. Приехала ваша жена из Буковицы.

В первый момент он даже не понял, о ком идет речь. Все мысли его были еще об Ольге, а перед ним стояла Дора, держа в руках связку книг. Она улыбалась, радуясь, что встретила его. В клетчатой юбке и светлой кофточке, она выглядела по-девичьи стройней и нарядной. Но Траян не заметил этого. Он только рассеянно сказал:

— Я думал, что меня ищет Ольга.

— Она была в Буковице. Почему ты не пригласил ее к нам?

— Она не в гости приехала, — раздраженно ответил Траян.

— Именно поэтому ей и не мешало бы отдохнуть.

— А ты зачем приехала? — голос его звучал мягче.

Шофер сказал ей, что в кабине есть свободное место. Он оставил его для девушки-инженера, но та пошла пешком. Вот Дора и решила отвезти книги Светле.

— Я думала, мы вернемся вместе, — ласково сказала Дора.

— Не жди меня. Могу задержаться. От этого разговора с главным инженером ничего хорошего ждать не приходится.

Дора тяжело вздохнула. Хорошо, что у нее есть свое дело. Она зайдет к Светле за новыми книгами. Возьмет и шахматы. Пойдет потом на плотину посмотреть, как она выросла за последние две недели. Дора, для которой раньше казалось странным, что Светла может интересоваться бетоном, теперь сама озабоченно спрашивала: «Сколько ковшей бетона уложили сегодня?»

Евтимов слышал, что Тошкова срочно вызвали в Софию, а Младен должен отвечать и за работы в туннеле, пока все «не выяснится». Траяну было ясно, какие тучи собираются над его головой. Дела в туннеле не улучшались. Целый месяц не могли наладить работу после обвала. Чтобы избежать ответственности, Тошков хотел все свалить на Траяна, утверждая, что тот преднамеренно развалил строительство, а теперь в Буковице просто заметает следы. Сиджимков, который был виноват в несвоевременной доставке материалов, что без труда могли доказать Траян и Зарев, наушничал и писал анонимные доносы. Помимо всего прочего, Сиджимков обвинял Евтимова в нетерпимом отношении к партийцам и, в частности, к нему. Парторг же якобы знал об этом и молчал.

Вся эта грязная возня, конечно, глубоко ранила душу, но, с другой стороны, Траян был твердо убежден, что никто не сможет поставить под сомнение его успешную работу в Буковице. В шахте сделано намного больше, чем у входа в туннель, хотя тут работы велись значительно дольше. Когда плотину закончат, наполнение котлована можно будет начинать только после того, как соединят оба туннеля. Вход в туннель будет закрыт мощными затворами, а бетонирование и облицовку продолжат со стороны шахты.

35

От ворот Ольга почти бегом направилась к плотине. Она искала Младена. Его только что видели, сказали ей. Вот тут был, а потом ушел куда-то.

Девушка обошла почти всю стройку и добралась до «воздушной стороны» — того места, где плотина сливалась со скалой. Ее сейчас облицовывали светлыми, розоватыми плитами. К этой высокой стене прилепилась узкая крутая лесенка. Ольга знала, что инженер Зарев несколько минут назад поднялся наверх. Девушка на миг растерялась.

— А лестница меня выдержит? — спросила она у рабочих.

— Эка невидаль! Нас и то выдерживает, а мы потяжелее будем. Полезай, не бойся!

Ольга стала подниматься по дощатым перекладинам, которые гнулись и угрожающе поскрипывали. Взглянуть вниз она не решалась — там открывалась страшная бездна, и где-то совсем вдали извивалась река.

Вот наконец и последняя перекладина. Но выбраться самой на площадку у Ольги уже не было сил. Пришлось попросить подать ей руку.

— Это потому, что я тут в первый раз, — оправдывалась она.

Девушка стояла, пораженная увиденным. Вот это был темп! Одновременно работали кабель-кран и пять башенных кранов. Их стрелы, разрезая воздух, то поднимаясь, то опускаясь, казалось, плели какую-то огромную невидимую сеть. Ковши с бетоном угрожающе покачивались, огромные каменные плиты аккуратно ложились на площадку. Люди трудились увлеченно, самозабвенно.

На другом конце площадки стоял высокий человек и махал рукой, видимо, что-то приказывал. Ветер раздувал его зеленую куртку. Младен! Ольге показалось, что он стоит на самом краю стены, и она инстинктивно рванулась к нему.

Младен тоже увидел ее и улыбнулся, вспомнив сегодняшний сон. Ему приснилось, что он в опере, но почему-то вместо Маргариты на сцене Ольга. И хотя теперь она была в спортивной куртке, он видел ее такой, как тогда, в опере: в голубом платье, которое подчеркивало округлость ее плеч. Нежные девичьи руки сложены на коленях, глаза устремлены на сцену, пухлые губы полуоткрыты.

Младен смотрел на приближающуюся девушку как-то смущенно. В первый раз он не знал, как вести себя с ней: в обычном дружеском тоне он уже не смог бы говорить, а иначе не привык.

— Я думал, что меня не найти, — вымолвил он наконец.

— А я знала, ты всегда на высоте, — пошутила она и прибавила: — Растешь вместе со стройкой. Все так говорят…

Она замолчала, растеряв все заранее приготовленные слова. Он был еще лучше, чем она его рисовала в своем воображении. Вьющиеся волосы трепал ветер, острые, угловатые черты лица казались мягче, но ее смущал этот пристальный взгляд. Неужели правда? Неужели надежды сбываются? Но нет, не нужно убеждать себя в этом. Ведь можно ошибиться. Можно!

Чтобы скрыть смущение, Ольга заговорила о строительстве. Они присели на балку, посматривая вниз, на широко разлившуюся речку. Огромный ствол дерева, принесенный дождями, преграждал воде дорогу в обводной канал. Образовалось мелкое озерцо, как бы задаток будущего водохранилища. Две еще не срубленные вербы раскинулись зелеными островками. Склоны, покрытые травой, казались крутыми берегами, изрезанными заливами.

Младен говорил о будущем озере. Но не о синей воде и моторках, а о том, как пройдет вода через подъемную башню, как откроют затворы у входа в туннель. Скоро озеро начнет наполняться. Если они опоздают хоть на месяц, то пропустят время летних дождей и таяния снегов. Нужно спешить! Только бы закончить проходку туннеля.

Как хорошо, что он может всем этим поделиться с Ольгой. Все ее интересует, не кажется скучным. Она его понимает, радуется его радостями.

Он рассказал и об обиде, нанесенной ему сегодня несправедливым замечанием главного инженера: опоздал, видите ли, на полчаса! А того не знает, что Младена вызвали на стройку в полночь и он оставался тут почти до рассвета.

— Я не против критики. Самому часто труднее увидеть свои ошибки, но обидно, когда это незаслуженно. Но все равно, пусть делают, что хотят — оскорбляют, унижают. Верь мне: я буду здесь техником, чернорабочим, землекопом, пока не положим последний камень, не пойдет вода, не завертятся турбины электростанции. Я, кажется, имею на это право. Ведь я был тут, когда закладывали основание плотины, вместе с Дурханом преграждали мы реку, отогревали с Мирко бетон, ведь тут Весо и Иван наладили камнедробилку, а Киро снова пустил кабель-кран…

Скала была залита солнечным светом, и казалось, что не облака, а она плывет. И они на ней, как на палубе большого корабля.

— Оля, мы ведь вместе достроим?

Младен не видел сейчас ни облаков, ни земли — ничего, кроме этой маленькой руки, которая беспокойно гладила дерево. Словно невзначай он накрыл ее своей ладонью. Девушка не отнимала руки. Он сжал ее.

— Ты посмотри, что вышло из тех черточек и линий, которые мы наносили на белый ватман! Трудно было даже вообразить себе что-либо подобное. Знаешь, Оля…

Он не договорил. Сколько лет он ее знает, а не видел, как нежны очертания ее лица. С мальчишеским озорством он спросил ее неожиданно:

— А Маргарита может быть без светлых кос?

— Ты об опере? — робко спросила она, вспомнив тот вечер и прикосновение его руки, когда он подавал ей пальто.

— Даже вижу ее во сне.

— Так она тебе нравится?

— Да, и опера, и девушка. Но не блондинка, а темноволосая, которая позволяет дерзкому ветру гладить ее кудри. Сегодня утром — это когда я опоздал на работу — я видел ее во сне. А она пришла в действительности.

Возле них суетились строители. Ковш с бетоном двигался в воздухе. Над головами вздымалась стрела крана. Слышался свист, грохот, крики.

— Оля, для меня этот шум машин как любимая песня. Каждый звук знаком и близок. Мне так хорошо рядом с тобой.

А девушка не слышала ничего. Строфы Элюара заглушали все. Наконец-то она прочтет ему это стихотворение, которое так давно носит в сердце.

К Младену подошел парень, весь в цементной пыли.

— Зовут вас на бетонный завод.

Младен вскочил.

— Пойдем, Оля. Пойдем вместе. А потом спустимся в туннель. Теперь я тебя не отпущу.

Он не выпускал ее руку, словно и на самом деле собирался так с ней ходить.

— Мне нравится это стихотворение. Повтори его. Как это? «Когда мы смотрим друг на друга…»

Они сбежали по лестнице, миновали мостки, обошли вагонетки. В их сердцах звучала песня, лица светились счастьем. Рабочие глядели на них, ласково улыбаясь. Дедушка Гьоне вышел им навстречу, хотел о чем-то спросить, но Младен быстро прошел мимо.

Бетонный завод гудел, будто дышал запыхавшийся великан.

Когда они вошли в туннель, Ольга словно забыла о Младене, все ее внимание поглотила работа. Как ни была она благожелательна и мягка, но, если дело касалось работы, она становилась неузнаваемой — строгой и настойчивой.

— Подожди! Осторожнее! Споткнешься о трос, — сказал ей Младен. — Дай руку. Правее. Тут воды меньше.

— Берегись!..

Показалась дрезина. Рабочие с кирками и лопатами прижались к стене. С последней вагонетки, держа в руках карбидную лампу, спрыгнул проходчик.

— Дай-ка лампу, — Ольга направила свет на стену. — Неважно сделано. Тонка бетонная облицовка. В проекте она предусмотрена большей толщины. Посмотри, Младен. Тут же нужно еще укрепить.

Они пошли дальше. То и дело Ольга останавливалась и оба внимательно рассматривали стены.

— Смотри, Оля. То хорошо сделано, а то совсем никуда не годится. Значит, работа не контролировалась. На слово верили.

Глухим эхом отзывался лязг вагонеток. Вот путь Ольге и Младену преградила чья-то мощная фигура. В слабом свете было видно, как рабочий старательно опрыскивает стену из шланга.

— Момчил, ты теперь здесь? — удивилась девушка. — Сколькими же ты специальностями овладел?

— Приказали быстрей закончить. За пять дней уже уложили двести кубометров бетона. Для арматурщиков нужна площадка. Потом меня послали на облицовку. А теперь опять на бетон поставили. Да только вижу, не ладится тут дело. Работают не так, как нужно. Мне тут бросить все хочется и опять на плотину уйти.

Скрипнули тормоза. Бригадир крикнул с вагонетки парнишке-подручному:

— Масленку, Гошо, подай, масленку!

Тот разглядел в полутьме Младена и Ольгу:

— Товарищ инженер, что-то неладно там. Шум какой-то временами слышится. Пойду скажу ребятам в забое. А то и опомниться не успеют, как засыплет…

— А почему там работают? — спросила с тревогой Ольга. — Ведь тут и то нет креплений. А порода, сами видите, какая. Как же вы, не укрепив, дальше пошли?

— Так приказали: спешить с проходкой.

Упал кусок породы. Посыпались мелкие камешки. Какой-то шутник подхватил:

— Камень — стук, а сердце — тук.

— Оля, вернись, — сказал Младен, — тут опасно.

— А ты?

— И я иду. Только позову людей.

Раздался сигнал дрезины, и им опять пришлось отойти к стене. Двое крепильщиков, опершись на лопаты, спокойно разговаривали.

— Ты женат?

— Нет. Да я пока и не думаю о женитьбе. Еще погуляю. Успею натерпеться.

— А я вот скоро стану свекром. Мой в армии. Был тут в отпуске, да, не спросившись меня, сговорились.

— Я пришел сюда в январе… нет, постой, в феврале, на Трифона. Виноград подрезали, а на другой день я пошел. И в первый же вечер мы тут напились. Те-то зарплату получили, им было на что пить. Ну и я с ними. И пьют же тут! Просто страх берет.

— Пьют. Да и как не пить? Работа тяжелая.

В другой раз Младен обязательно вступил бы с ними в разговор, но теперь только сказал коротко:

— Выходите, товарищи! Немедленно кончайте работу!

Издалека донесся гул и треск.

— Оля, иди наверх.

— Неладное дело, — как бы про себя бросил бригадир и громко крикнул: — Все наверх!

Девушка сжалась. Она никогда не испытывала такого страха. Ноги подкашивались, дыхание прерывалось. Она пошла к выходу, но тут же вернулась.

— Младен, — Ольга напряженно вглядывалась в темноту. — Младен! — и она бросилась к нему. — А ты?

— Беги, тебе говорят!.. Сейчас приду. Только посмотрю, все ли ушли.

Показалась большая группа рабочих. Люди бежали, кидая в беспорядке кирки и лопаты. Электрическая лампочка вспыхнула и опять погасла. Стало совсем темно. Раздался страшный треск, посыпались земля и камни.

— Мы отрезаны!.. — послышался далекий голос. Стало очень тихо. Все молчали. Только со стуком падали куски породы. Кто-то вздохнул. И опять тишина. А потом стоны и вдруг чей-то дикий вопль:

— Пустите меня! Я хочу наверх! Мне страшно! Я не хочу быть заживо погребенным!

Ольга, дрожа, схватила Младена за руку.

Мощный толчок потряс землю, будто скала раскололась.

— Молчи! — крикнул Младен. — Мы не дети. Нас спасут, наверху же не сидят сложа руки.

И вдруг голос, словно из-под земли:

— Я говорил, нужно было лучше крепить. А инженера Тошкова никогда не найдешь. Распоряжается из кабинета.

Еще один толчок. Новый поток земли и камней обрушился со свода.

Девушка лежала без движения; глаза, рот были полны песка. Она не ощущала боли, только дышать становилось все труднее. Без страха подумала: «Еще один вдох — и конец».

И в тот же момент до нее донесся стон. Младен звал ее. Она должна ему помочь. Ольга не знала, откуда у нее взялись силы освободиться от давившего ее песка. Младен рядом. Еще усилие. Она вытащила руку. Освободила лицо. Теперь можно дышать. Открыла глаза. Темнота. Хотела встать, но земля давила на ноги. Она потянула руки, ища Младена. Встать не было сил. Как во сне, она услышала чьи-то глухие голоса. По забою шли проходчики с карбидной лампой. Ольга огляделась. Совсем близко от нее, вытянувшись во весь рост, лежал Младен лицом в ее сторону. Ольга протянула руки, хотела освободить его голову от земли. Нащупала плоский камень. Слабым голосом позвала на помощь и потеряла сознание.

36

В это же время Дора и Светла выходили из библиотеки. Они остановились на площади у огромного стенда трудовых показателей. Двое ребятишек, став на цыпочки, пытались разглядеть цифру, на которую указывала стрелка.

— Папа всегда выполняет на сто процентов, — сказала Иринка.

— А мой на двести, — и Борко показал на стрелку. — Лучше моего папы никто не работает.

Люди проходили мимо быстрым шагом. Некоторые бежали. По направлению к шахте пронесся грузовик. Но Дора и Светла ничего не замечали, заглядевшись на ребятишек.

Светла весело рассмеялась. Но вдруг смех ее оборвался. Она испуганно схватила Дору за руку:

— Что-то случилось!

На дороге все чаще появлялись бегущие люди. Мелькнул белый халат медсестры. Главный инженер прошел, не поздоровавшись. Женщины посмотрели друг на друга глазами, полными ужаса.

— Траян был у главного инженера, — удивилась Дора. — А что если от него он пошел в туннель?

Голос ее осекся. Губы дрогнули.

Обе побежали вниз. У входа в туннель суетились люди, тащили лопаты, кирки, тачки. Среди шума и крика можно было разобрать отдельные восклицания:

— Людей засыпало! И инженер там!

— Какой инженер? — беззвучно спросила Дора. Отчаяние придало ей силы. Она стала яростно прокладывать себе дорогу в толпе. Какой-то рабочий возбужденно рассказывал:

— Я первый услышал, что начался обвал. Сказал инженеру Зареву, он был там с Таневой. Она пошла к выходу, но потом вернулась за ним. И тут раздался страшный треск. Я бросился к выходу. Меня камнем по руке ударило, даже рукав разорвался. Вот, смотрите. И Павел со мной был. Он упал, еле-еле я его успел вытащить. Теперь его увезли в амбулаторию: в голову ранило. Ведь говорил же я, что случится несчастье. У меня на этот счет глаз наметанный. Уж сколько лет в шахте работаю!

И только теперь Дора увидела Траяна. Она его едва узнала. Усталое, постаревшее лицо. Дора взяла мужа под руку, прижалась к нему:

— Траян! — прошептала она.

Он нервно вырвал руку.

— Оставь меня! Разве ты не знаешь? Людей засыпало. И Ольга там.

Услышав про обвал, Траян бросился сюда. По дороге дедушка Гьоне сказал ему, что Ольга и Младен остались в туннеле.

— Ты сам видел, как они вошли туда? Ты уверен в этом?

— А как же? Я ждал инженера Младена, надо было с ним потолковать. А они тут как тут. За руки взялись, бегут и смеются. Молодость! Да, вот так-то человек и не знает, что его ждет, когда придет его последний час…

Значит, все это обман. Как он мог так заблуждаться? Эта зеленая поляна, молодость, цветы опьянили его. Он вообразил, что она говорила о нем, но свой букет Ольга нарвала для Младена. А он, безумец, чего-то ждал!

Траян не спрашивал, все ли живы, да никто бы и не смог ему ответить. Он прислонился к стене, в кармане зашуршала бумага. На ней только час назад, ожидая глазного инженера, он писал Ольге. Слова сами просились на бумагу, ему хотелось признаться ей, прежде чем она уедет в Софию. А они в это время шли, взявшись за руки, и смеялись.

Траян видел, как колеблется обеспокоенное человеческое море. Доносились крики: «Еще землекопов надо!», «Давай сюда!», «Возьми тачку!», «Лампы, лампы карбидные приготовьте…» Распоряжения были противоречивые, путаные. Но он не вмешивался. Ему представлялась Ольга и рядом Младен. Вспомнил, как однажды погас свет в туннеле. Ему так хотелось тогда обнять девушку.

А если их засыпало? Как он может стоять сложа руки? Кровь бросилась ему в голову. Он снял мешавший ему пиджак, швырнул его на руки Доре и стремглав бросился в туннель. Прежде всего он проверил, в порядке ли вентиляция, потом велел постучать по трубе. По ответному стуку поняли, что люди живы и слой обрушившейся породы не очень плотен: стук слышался довольно отчетливо.

Траян расставил людей, организовал вывоз породы. С других объектов прибыли вагонетки (те, что обслуживали туннель, остались там, за обвалом).

— Роемся, как кроты, а все, видно, напрасно, — ворчал какой-то рабочий. — И геологи приходили, и инженер-начальник, а что получилось? Засыпало людей. Копаешь, копаешь, а потом порода обрушится и начинай все сначала.

— Кто занимается разговорами, пусть лучше убирается отсюда! — прикрикнул Евтимов. — Нам бабы не нужны. Люди ждут от нас помощи, а не пустой болтовни. Ты что стоишь, разинув рот? — обернулся он к побледневшему, как полотно, парню. — Только другим мешаешь…

А парень лишь теперь начал приходить в себя. Он не видел, как принялись расчищать породу и нагружать вагонетки. Он смотрел в одну точку, словно пытался разглядеть, что происходит там, за глыбой обрушившейся породы. Там остался Димитр. Совсем недавно они были рядом в забое. «Ловчее, ловчее, Данко», — приговаривал Димитр. А Данко, заслышав первые глухие удары, испугался: «Не могу. Уйду. В туннель никогда больше не спущусь. Уеду я с этой стройки. Как ты можешь к этому привыкнуть?» Димитр в ответ засмеялся: «Эх, ты, трусишка. Работай-ка получше. Нечего стенку подпирать! Погремит и перестанет, а если обвал начнется, убежим. Не впервой, привыкли. А со стройки лично я ни за что не уйду, пока не пророем туннель, пока не пойдет по нему вода. Хочу видеть, для чего я работал…» И вот теперь Димитр остался там. Его засыпало в забое…

Данко неожиданно успокоился. Выхватил лопату из рук рабочего и изо всех сил стал откидывать землю. Он заметил, что у левой стенки туннеля порода рыхлее, и начал осторожно копать. Но порода словно оживала — снова и снова закрывала она прорытое отверстие.

— Здесь, товарищи, здесь надо рыть! — кричал Данко. — Давайте крепления…

Траян чувствовал себя виновным, что не сразу организовал спасательные работы, ни на минуту не выходил из туннеля. Инженеры, бригадиры, проходчики сменялись. Один Траян оставался на месте. Только к вечеру следующего дня, увидев, что сверло пробило последнюю перемычку породы и его подхватили с той стороны, Траян разогнул спину и засмеялся, услышав голос Момчила:

— Эй, друзья! Давайте скорее, а то мы прогуляли сегодня смену. У нас все живы. Только голодны, как волки.

— Дора, — позвал Траян. Он хотел, как всегда, поделиться с ней своей радостью.

Но ее никто не видел.

37

Дора не спала всю ночь. Поверх одеяла она набросила на себя пальто, но не могла никак согреться. Так вон он каков, настоящий Траян, ее первая и единственная любовь, человек, которому она верила, как самой себе! Правдивый Траян, за честь которого она могла бы поручиться головой. Мужчина, которому она отдала свою молодость, радостями и скорбями которого жила. Каждый день с ним, все ее заботы, все помыслы неотделимы от него. Она стала его тенью, его эхом. И никогда не подозревала, что он думает о другой женщине. Одно время он настойчиво звал ее на строительство. Может быть, он страшился себя и искал в ней поддержки? Может, чувствовал опасность, угрожавшую ему, и думал, что своим присутствием она предотвратит это? Потом перестал ее звать. А когда она сама стала говорить о своем приезде, он переводил разговор на другую тему или старался убедить, что ей там не понравится. А она, глупая, и не подозревала ничего, обнимая его все с той же преданностью и любовью.

И сейчас бы она ничего не знала, если бы не случайно брошенный ей на руки пиджак. Дора силилась вспомнить, как все произошло. Траян, возбужденный, встревоженный, перед тем, как идти в туннель, снял пиджак и дал его ей. Она взяла и отошла в сторону. Траян скрылся во тьме туннеля. А она дрожала от волнения, от обиды на него, так грубо говорившего с ней. Проходили часы. Она была легко одета и быстро озябла на ветру. Потом вошла в контору. Слабо мерцала электрическая лампочка. Тогда только она увидела, что держит в руках пиджак, и уже решила было отнести его Траяну: ему, верно, тоже холодно. Сделала несколько шагов к двери, остановилась. Нет, она не пойдет к нему! Он опять ее оттолкнет. Дора все не могла согреться и накинула на плечи пиджак, машинально поправила воротничок, сунула руки в карманы. Что-то зашуршало. Может быть, какое-нибудь распоряжение, которое раздосадовало Траяна, из-за которого он разнервничался и нагрубил ей?

Дора никогда не читала писем, адресованных мужу. Она знала: если он сочтет нужным, то сам покажет ей. Подозревать — значит унижать его и себя. Но эта смятая бумажка не была письмом, она поможет ей узнать, что сердит и, может быть, напрасно раздражает Траяна. Она долго расправляла смятый клочок бумаги. Потом подошла поближе к свету и стала читать.

Руки ее задрожали. Потемнело в глазах. Ей казалось что эта темнота охватывает и ее рассудок:

«Не уезжай сегодня! Останься. Я жду тебя завтра в Буковице. Пойми, жду тебя. Меня опьянил аромат цветов, слов, глаз, губ. Сегодня я прозрел…»

Письмо осталось незаконченным, обрывалось на середине фразы. Но эти несколько неровных строк, как иглы, вонзились ей в сердце. Траян, ее Траян! Нет, это невозможно! И она опять, поднеся записку к глазам, читала и перечитывала ее. А она-то думала, что он очень занят, что всего себя отдает строительству. «Работа для мужчин всегда на первом плане», — оправдывала она его. Но вот, оказывается, что заполняло его душу! Почему же он ей не сказал правду? Как мог он жить с ней с такой ложью в сердце, говорить с ней, смотреть ей в глаза? Ведь он знал, как она верит в него. Как он мог так лгать?

Под напором ветра скрипнула непритворенная дверь. Дора опомнилась. Он не должен ее здесь видеть. Но куда идти? Как добраться ночью одной в Буковицу? Нужно собраться с мыслями. Нужно скорее уйти отсюда. Она выбежала на шоссе и вышла к арке. Было уже совсем темно. Никто ее здесь не найдет. Теперь она совсем одна.

Дора все еще сжимала в руке записку. Осторожно сложила ее, опустила в карман. Она шла прямо через холмы, сквозь заросли, не разбирая дороги. Потом выбралась на поляну. Светало. Никого не было. Третья смена еще не поднималась из шахты.

Крадучись, Дора вошла в комнату. Она еле держалась на ногах от усталости, но не хотела ложиться. Присела на стул, сотрясаясь от рыданий и озноба. Почему не ее засыпало в туннеле?

Для нее все кончено. Но как она сможет жить без Траяна? Кому же верить? Кому выплакать свое горе? Сколько лет она верила только ему. Только он может найти слова, которые успокоят ее. Нет. Теперь она ничего не может ему сказать. Она не останется здесь с ним. Но вернуться в город и начать прежнюю жизнь тоже невозможно.

Дора вынула свернутую бумажку. Нет, это ложь! Тут какая-то ошибка, недоразумение. И она опять перечитывала эти строчки. Они написаны им, это его почерк, знакомый до мельчайшей черточки. Дора не видела, что уже наступил вечер. Ей было все равно, день теперь или ночь. На душе было темно и безнадежно, словно ее засыпало в туннеле.

Она не слышала, как вошел Траян, как зажег лампу. Только когда остановился рядом с ней и сказал устало: «Все живы», — она вздрогнула, молча протянула ему записку. Траян с недоумением посмотрел на нее. За это короткое время столь многое изменилось. Какое значение имеет теперь написанное им? Он смял записку и бросил на пол.

— Дора, я тебе потом все объясню. А сейчас прости, очень устал. Только знай, что это не серьезно. Она так молода. Я и без этого хочу положить конец всему: я подаю заявление об уходе. Ведь меня подозревают в саботаже! Меня обвиняют! Главный инженер приказывает явиться в Софию. Хотят наложить взыскание. А там еще неизвестно, что будет. Я не останусь здесь больше ни дня. Завтра утром уедем. С водохранилищем все кончено. Ты довольна, что мы вернемся в Софию?

Она молчала. Траян сел на кровать и принялся стаскивать перепачканные грязью ботинки.

— Дора, ты соберешь сама в дорогу? Ладно? Я смертельно устал.

— Ты можешь ехать, Траян. Я останусь. Я начала дело и не могу его бросить. А ты поезжай. Так будет лучше для нас обоих.

Он не мог спорить, веки его слипались. Уже сквозь сон проговорил:

— Я уеду во что бы то ни стало. Завтра же. Мне необходимо поговорить с министром. Я должен опровергнуть ложные обвинения. А потом — конец! Конец туннелю, конец водохранилищу. Я вернусь за тобой. Уедем в Софию.

Дора ничего не ответила.

38

Каждое утро, прежде чем идти в библиотеку, Дора заходила в шахту посмотреть, что сделано, узнать у бригадира Спаса, нет ли чего нового от Траяна. Две недели назад он звонил ей. Попросил прислать документы, о водохранилище не хотел даже и слышать, звал ее в Софию. «Раз обо мне такого мнения, ты не должна там оставаться». И тут же принялся расспрашивать о туннеле, велел Спасу звонить каждый день, держать его в курсе. И только ни слова о ней самой, о случившемся. Дела заслонили для него все. Она тоже не стала спрашивать его ни о чем, даже о том, был ли он в Гидропроекте.

Нынче Спас не смог связаться с Траяном, и это тревожило бригадира:

— Так же нельзя. Вдруг мы снова что-нибудь напутаем? Скажите хоть вы ему, чтоб приезжал. А то работаем вслепую.

Дору тоже охватило беспокойство. Почему Траян не позвонил? Может быть, он и вправду отказался работать на водохранилище? Но почему это ее тревожит? Ведь ей безразлично, вернется Траян или нет. Даже было бы лучше, если бы не возвращался и не звонил.

Библиотека показалась сегодня Доре неуютной и неприветливой. Не успела она разложить журналы на столах, как отворилась дверь.

— Дядюшка Желю, ты, как всегда, первый — настоящий передовик. Подожди-ка, погляжу, есть ли хоть одна книга, которую ты еще не прочитал.

Лицо Желю худощавое и морщинистое. Но его добрый взгляд, казалось, разглаживал морщины.

— Да ведь чтение — это как болезнь: забирает не сразу, зато уж потом не оторвешься. Однако я не за этим пришел. Ты мне скажи, когда инженер вернется? А то мы без него как без рук. Спас — он неплохой парень, старается, соображает. Но тут ведь что ни день, то новое. А наш инженер толковый. Я же с ним на плотине работал. Что и говорить, опытный, бывалый человек. Мы же все работаем на совесть, а сейчас без него, как цыплята без наседки. Может, он и там нужен, да только бы поскорее возвращался.

Проводив Желю, Дора принялась за дело: убрала на полки книги, вытерла пыль, подшила новые газеты. Она придумывала себе все новые и новые занятия, только бы не присесть, не остаться наедине со своими мыслями. Из-за этого принялась даже приделывать трубу к времянке, хотя до заморозков было еще далеко.

В дверь постучали. Не дождавшись ответа, в комнату вбежали Светла и Таня. Увидев Дору, склонившуюся над печкой, всю перемазанную сажей, гостьи рассмеялись.

— Что случилось? — спросила Светла.

Дора ответила не сразу. Она чиркнула спичкой, в печке весело зашумело.

— Ну вот. Теперь хорошо, — улыбнулась она. — Печка дымила, разжечь было трудно. Для нового общежития привезли вчера трубы, я взяла и удлинила одну. Вот эту. Сразу тяга стала лучше. А то наш холодильник — его еще называют библиотекой — выходит на север, и, как задуют ветры, читатели замерзнут. Да и я тоже.

— К зиме, значит, готовитесь, — обрадовалась Таня. — А товарищ Евтимов звонил? Когда вы его ждете?

Дора неопределенно пожала плечами.

— Таня, кто будет говорить? — спросила Светла и, не дожидаясь ответа, прибавила. — Мы вроде делегации к тебе. Я прямо скажу: товарищ Евтимов должен вернуться, тогда мы быстрее сможем закончить водохранилище. Все инженеры на плотине так говорят. И Младен тоже. Ему теперь лучше, только на щеке останется маленький шрам. Он даже начал работать, и его сразу же вызвали в Софию. Младен говорит о твоем муже: «Редкий человек. Только Евтимов может наладить дела в туннеле, руководить всей стройкой».

— Я все понимаю, но мне неясно, что могу сделать я, — грустно ответила Дора.

— Мы так думаем, — вмешалась Таня: — если дело кончится в его пользу — мы, кстати, в этом не сомневаемся, — а он не вернется, значит…

— Значит, — смелее подхватила Светла, — ты не хочешь оставаться на стройке и отговариваешь товарища Евтимова вернуться. Я понимаю, ты не привыкла к такой жизни. Правда, сначала мне показалось, что тебе здесь нравится, но в последнее время ты стала такая задумчивая, грустная. Конечно, жить здесь нелегко. Но ведь речь идет еще об одном только годе.

— Меньше года, — снова заговорила Таня. — Хотя бы до тех пор, пока кончим проходку туннеля и пустим воду. Вы должны понять, что товарищ Евтимов необходим на строительстве. Целый коллектив — инженеры, бригадиры, проходчики, — все на его стороне. При последнем обвале все убедились, как был прав ваш муж, когда требовал тщательной предварительной подготовки. Теперь никто не хочет идти в туннель. Говорят: «Мы только инженеру Евтимову верим».

Дора смяла газету, которую вертела в руках, и бросила в корзину для дров. Опять ей напоминают о том дне, который она старалась забыть. И о той страшной ночи, когда она одна шла в Буковицу.

— Я и не думаю уезжать, — сказала Дора. — Я останусь до конца строительства.

Таня и Светла переглянулись. Ну, тогда все в порядке! Евтимов обязательно вернется, ведь все уладится, в этом не может быть сомнения. Уже вернулись несколько инженеров, с которыми разговаривали в проверочной комиссии. Они говорили, что все обвинения против Евтимова оказались клеветой и интригами.

— Ты даже не представляешь, что делается сейчас на плотине, — продолжала Светла. — Настоящий улей! Только об этом и говорят. Кого не вызывали в Софию, тех комиссия опрашивает на месте. И парторга Божинова тоже вызывали. А Мирко вернулся только вчера вечером. Был у Ольги и больнице. Она поправляется, переломов нет, только сильная контузия была. Да, совсем забыла! Сиджимкова арестовали — открылись злоупотребления: продажа на сторону материалов со строительства.

Дора ждала, что еще скажет Светла о Траяне, об Ольге и поэтому последнюю новость приняла без воодушевления.

— И самое важное! Сенсационная новость! Наших инженеров пригласили в Сирию строить там водохранилище. Ты только представь, Дора! Поехать бы всем! И вы с инженером Евтимовым должны поехать!

— Да, но раньше я должна умыться, — пошутила Дора. — Если кто придет, выдай книги, Светла. Вот картотека.

Они долго еще разговаривали. И уже перед самым уходом Светла сказала:

— Сегодня у меня просто полный короб новостей. Вынимаю их, вынимаю, а все не кончаются. Вот еще одна: Младен женится.

— Что ж, хорошо, только бы девушка его стоила, — ответила Дора без особого интереса.

— Он бы ее стоил! Младен, конечно, хороший парень, но вот не сумел сразу разглядеть чудесный цветок, а бегал за какими-то там Лили или Лилянами.

Дора, перебирая карточки читателей, спросила, не поднимая головы:

— На ком же он женится?

— А разве ты не догадываешься? — удивилась Светла. — Да ка нашей же Ольге!..

— На Ольге? А она?

— На седьмом небе.

Дора выпрямилась. Значит, Ольга и не думала о Траяне…

Когда Светла и Таня ушли, Дора отложила карточки, задумалась. Новость не радовала ее. Ее не интересовали намерения и чувства Ольги. Траян, что думает теперь Траян?

Дверь распахнулась. Спас был так взволнован, что заговорил, еще не переступив порога.

— Я пришел узнать, это правда? Вы уже знаете, верно. Нет?.. Говорят, товарищ Евтимов возвращается сегодня. Вот это да! Тогда все будет в порядке. Все его ждем. Очень уж он нам сейчас нужен, а то опять как бы не случилось чего. Если не приедет, вызову его по телефону.

— Где теперь его искать? — грустно ответила Дора и добавила словно про себя: — И мне не звонил. Я ничего не знаю.

— Ну, тогда, может, и не приедет. И спросить не у кого, — расстроился Спас. — А без него никак нельзя. Кто теперь все исправлять будет? Мы с ним работали и знаем, что он за человек. Я не говорю, что нестрогий он, напротив, очень требовательный. Но на него не обижаешься, потому что он знает дело и к рабочим по-человечески относится. Теперь мы на такой глубине, что тянуть да откладывать нельзя. Я намедни спрашиваю инженера, что его заменяет, а он не может ничего решить. Ответственности, что ли, боится? И опять все на нас, мы должны решать. А наш инженер быстро бы распорядился. Я все-таки пойду позвеню ему…

Дора снова осталась одна. Как теперь поступит Траян? Все его ищут, ждут, всем он нужен. А ей разве не нужен? Тяжелая слеза упала на карточку. На месте фамилии Желю расплылось фиолетовое пятно. Дора опустила голову и разрыдалась.

Вдруг опять заскрипели ступеньки. Кто-то поднимался по лестнице. Сердце Доры забилось сильно-сильно. Шаги были ей знакомы. Вот сейчас откроется дверь. Открылась!.. Лицо Траяна светилось радостью. Он кинул у порога рюкзак, снял куртку и подошел к Доре. Испуганно и настороженно взглянула она на него. Он поцеловал ее в лоб и взял за подбородок, как всегда, когда бывал в хорошем настроении.

— Дора, — сказал он, словно ничего и не произошло, — вот я и вернулся. Мы остаемся. Наконец-то все встало на свои места, можно снова работать, работать, работать…

— Хорошо, — беззвучно сказала она, — ты оставайся. Это твое дело. Решай, как хочешь. Я могу сегодня же уехать в Софию. Только сдам книги и найду заместительницу.

— Дора! Ты все еще на меня сердишься? Разве ты не знаешь, что ты для меня значишь? А то не было даже увлечением. Просто солнечный день, хорошенькая кокетливая девочка. Молодость, мимо меня прошла сама молодость. Ты знаешь, ведь она первая вдохнула в меня веру в строительство. А теперь, когда вся ответственность ложится на меня, мне необходима твоя поддержка. Я обещал закончить в срок. Я тебе сказал, что меня назначили главным инженером? Если тебя не будет, мне не выдержать. Меня никто больше не интересует. Ведь у нас с тобой одна цель: кончить водохранилище. Ты всегда мне верила и понимала меня.

Она и теперь его понимает. Работа для него на первом плане. Это она знала всегда. И это ее не мучило. Она верила не только в его способности. В них она и теперь не сомневается. Она верила в его любовь. А разве может любовь исчезнуть бесследно? Да, молодость прекрасна. Но неужели она в позднее лето своей жизни не имеет права на счастье? Почему только молодость, жестокая молодость, может срывать все цветы и плоды?..

— Пока я был в Софии, — с увлечением рассказывал Траян, — я все думал о туннеле, о том, как избежать обвалов. И у меня зародилась одна мыслишка. Вот увидишь, каковы будут результаты. Ты случайно не знаешь, Спас сейчас в шахте? Я схожу ненадолго, посмотрю, как там у него. Ладно?..

Дора стояла у окна и смотрела вслед Траяну. И она, и Ольга — все это для него второстепенно. Она не сомневается, что он любит ее, но по-своему. Прежнее чувство возвращается к нему, а может быть, оно и не исчезало никогда. Таков Траян. И нужно принимать его таким, раз она его любит. Жизнь без него немыслима. А боль, ну что ж, она постарается скрыть ее…

39

В феврале уже потеплело. Выпали обильные дожди, и проснулась задремавшая на короткую зиму река. Потревоженная, разъяренная, вздымалась она, сметала все на своем пути.

Река рванулась по старому своему руслу и натолкнулась на плотину. Тогда она ринулась в стороны, разливаясь на огромном пространстве.

Мост, по которому добирались раньше в село, снесло. Божурка и Таня шли по холмам — по берегу будущего озера. Божурка шла медленно, опустив голову, словно ища чего-то. Но то, чего она искала, найти было невозможно: село исчезло.

Таня пыталась отговорить подругу идти на это место, но Божурка упорствовала:

— Хочу поглядеть, что стало с нашим садом. Он был на самом высоком месте. Может, в нем расцвели уже желтые первоцветы.

Дорога показалась Божурке страшно длинной. А ведь раньше как быстро добиралась она от села до стройки, даже в мороз и метель! Мать, бывало, не пускает, а она: нет, пойду.

— Мама даже говорила: «Уж не приколдовал ли кто Божурку к этому водохранилищу?»

Они были уже в селе. Дома, разобранные до основания, груды камней и битого кирпича — остатки построек. Некоторые дома, правда, остались почти целы, но без окон, без дверей, без крыш, они все равно мертвые. За полуразрушенным забором испуганно блеснули глаза кошки, она стремглав бросилась девушкам под ноги.

— А не похоже даже, что это наше село, что мы тут жили, — сказала Божурка, растерянно озираясь по сторонам. — Подожди, не могу сообразить, где мы. Ага, так… Тут была кузница, потом мостик — его теперь нет, — потом сворачивали к школе, потом на холм…

Все было чужим и незнакомым. От Божуркиного дома тоже остался лишь фундамент, колодезь засыпали, сад потоптали при переезде. Только на самом высоком месте, откуда была видна плотина, зеленели еще не расцветшие подснежники да снежные вершины — там за холмом — были все те же.

Девушки пошли назад. Ничто не удерживало их на этом пустыре. Взявшись за руки, они ступали среди разбросанных камней и размякшей глины, которую ветер усеял соломенной трухой, и проваливались в залитые талой водой колдобины. А тихий ветерок проникал сквозь зияющие щели оставшихся стен и, казалось, тихонько напевал какую-то песенку.

Вдруг Божурка вскрикнула:

— Гляди!

Среди развалин показался домишко. Из его трубы струйкой вился дым. Избушка казалась очень старой и ветхой. Она покосилась от времени, но все еще крепилась, да и крыша была почти целая. Если бы вокруг нее стояли дома, на нее никто не обратил бы внимания. Но теперь ее желтевшая на холме изгородь сразу бросалась в глаза, выглядела необычно, сказочно. Подруги боялись подойти. Потом Таня пробежала несколько шагов вперед, остановилась у дома и принялась его боязливо осматривать. Дверь была притворена, и к ней вели свежие следы. Два окошка с деревянными перекладинами посредине и мутными стеклами, пыльными и затянутыми паутиной, почти не пропускали света. Сквозь них ничего не было видно. Девушка спряталась за угол и постучала в окошко. Стучать в дверь побоялась.

Никто не отозвался. Девушки хотели уже уйти, но внутри послышался кашель и на пороге появился старик, хмурый, с торчащими усами.

— Ну, конечно же, это мне только показалось, что кто-то стучит, — говорил он сам с собой. — Показалось. Кому сейчас стучать? Живого человека в селе не осталось.

— Дедушка Гьоне! — воскликнула Божурка. — Ты здесь?

Старик улыбался. Усы его еще больше встали торчком, как иглы у ежа.

— Смотри-ка — Таня! И Божурка. Здравствуйте, девушки. Так ведь ты же сломала ногу? Значит, уже вернулась? И зачем вы пришли в такую глухомань?

— А ты, дедушка Гьоне? Почему ты тут живешь? Один, да?

— Один, дочка. Наши все уехали, а дом-то не разобрали — что с него взять? Да и денег на разборку не стоило тратить. А он высоко стоит. Не зальет его. Я тут должен оставаться, пока не закончат стройку. Тут мне совсем близехонько, вот я и прихожу ночевать. Только старуха моя сердится. Прошлое воскресенье взял отпуск и навестил своих, денег им отвез маленько. Так старуха меня бранит. «Чего ты там, как сыч, один торчишь, когда к нам переберешься?»

— И тебе не страшно? — спросила Таня.

— Сейчас, как потеплело да посветлело, ничего, а зимой одному жутко. Дрова, что были, пожег. А нарубить негде. Все вырыли. Да и наши всё повывезли. Только одеяло и осталось.

— Дедушка Гьоне, а что ваши говорят? — с беспокойством спросила Божурка — Довольны они?

— Ворчат. То одно, то другое. Все вспоминают, как в селе жили. Ведь людям рот не заткнешь.

Девушки возвращались на строительство. Божурке хотелось поскорее выйти из села. Здесь ее ничто больше не удерживает. А как закончат стройку и Ганчо придет из армии, они построят себе где-нибудь новый дом, с садом.

Подруги уже подошли к стройке. Плотина, высоко поднимавшаяся над водой, была теперь видна издалека. На ее краю висят две люльки. На одной — длинноногий Недко. Он крепко зажал в руках шланг и, не глядя вниз, на воду, чтоб не кружилась голова, аккуратно покрывает раствором верхнюю часть плотины. В другой люльке устроился Момчил. Он весело насвистывает и беззаботно отвечает на шутки товарищей, что под его тяжестью оборвется трос:

— Ничего. Падать тут мягко — сразу в ванну.

Момчил не боится головокружения, но и он не смотрит на воду, не заглядывается на красиво очерченные берега нового озера. Главное для него — сделать плотину крепкой и водонепроницаемой. Все знают: там, где Момчил, все будет сделано на совесть, прочно. «Здесь работал Момчил», — и он выводит огромное и немного покривившееся «М». Ничего, что скоро вода скроет эту букву. Момчил знает: здесь он стал мастером.

— Момчил! — крикнула ему Таня, направляясь по бетонному мосту к плотине. — Напиши «Т» и «Б» — пусть знают, что и мы с Божуркой здесь работали.

И вдруг девушки пустились бежать. Им показалось, что раздался гудок к началу смены. Но это был сигнал паровоза, который совершал свои последние рейсы. Они остановились и от души рассмеялись.

40

Никто не спал этой ночью в Буковице. Все спешили к шахте. Никто не спрашивал, кто из какой смены, где работает. Только столпившись у подъемника, задавали каждому, кто поднимался, один и тот же вопрос:

— Ну как там?

— Не повезло нам, — расстроенно говорил проходчик из второй смены. — Третья смена уже пришла.

— А она успеет закончить проходку? — спрашивал рабочий из первой смены. — Докуда дошли? Сколько взрывов было?

— Да только один, — раздраженно ответил проходчик, — уж ко второму все приготовили, так на ж тебе, времени не осталось. Третья смена уж очень спешит, не рано ли они пришли?

— Бригадир остался внизу, — слышался в темноте чей-то голос, — поглядеть, что там будет. Нам показалось, что слышим уже взрывы с той стороны. Наверно, этой ночью произойдет сбойка.

— Посмотрим, кто вперед — наши или с той стороны…

— А мне даже не верится, что сегодня кончим. По плану через восемь дней должны встретиться.

— Что план! Мы вчера вместо трех пять раз взрывали. И позавчера тоже. А три дня назад так даже шесть — каждая смена по два. Да одни мы на пять метров больше прошли.

Небритый молодой рабочий в шахтерской каске, из-под которой выбивался светлый чуб, кричал из клети подъемника:

— Кто принесет сверла? Эй, Душко, ты, что ли? Слетай-ка. Да только давай самые лучшие. Ведь последние! Начинаем атаку!

Спас с утра не выходил на поверхность. Только теперь захотел поразмяться, но постоял немного наверху, выкурил сигарету и опять спустился на семидесятиметровую глубину. Мимо него медленно шла дрезина. Спас стал на край вагонетки, направлявшейся в забой. Он все боялся — не упущено ли что-нибудь, не задержится ли проходка.

— Эй, Владо, ты чего торчишь? — крикнул он одному из грузчиков. — Беги к первому окну и погляди, там ли подрывник. Пусть придет сейчас же. К взрыву надо торопиться. Начинаем скоро. Может, в последний раз.

У забоя Спас легко спрыгнул с вагонетки и насторожился: откуда-то со свистом вырывался воздух.

— Стоил, беги, закрой контрольный кран! Потом поднимайся наверх, найди механика. Скорей! И надо же этому случиться именно теперь…

Проходчики стояли, опустив молотки. Когда они работали, их телам передавалась вибрация молотков, их окутывал легкий туман пылинок, мелкие капли пота блестели, словно чешуйки. Люди казались выше и сильнее. А сейчас они стояли хмурые, как будто утратили свою силу.

— Опередят нас с той стороны, — сказал угрюмый проходчик, махнув недовольно рукой. — Еще со вчерашней ночи, мне кажется, слышны взрывы оттуда.

— Как это нас опередят? — возразил запальчиво Спас. — Наверстаем!

— Порода, дьявол, твердая. Трудно пробивать.

— Восемьсот тридцать метров прошли, а на последних двух испугались?

— Нет, только зло берет. Я и запасные сверла приготовил и тебе еще заказал, чтоб не терять зря времени в случае поломки. А тут стоять приходится. Есть на что злиться.

…Как только дали воздух, проходчики оживились. Молотки опять ожесточенно вгрызлись в породу. Скала поддавалась туго, но молотки вонзались все глубже и глубже, оставляя за собой легкое облачко пыли.

Спас не уходил. Он не спускал глаз с рук проходчиков. Все его тело дрожало от напряжения, он впивался взглядом в скалу, как будто мог помочь. И когда один опустил молоток, чтобы вытереть пот, Спас быстро перехватил его:

— Передохни пока, дай-ка я…

Шпуры были наконец сделаны, взрывчатка заложена. Люди отбежали назад, но, едва замер отзвук последнего взрыва, снова бросились в забой. Нет, скалу пробить все еще не удалось. И опять проходчики заняли свои места, а сверла запели свою песню.

— Неужели это будет последний взрыв?

— Подожди, вот когда встретимся, тогда видно будет. Только бы не было отклонения. Не разминуться бы!

Оживление нарастало и в шахте и на поверхности.

Дора тоже не могла усидеть дома. Она допоздна была в библиотеке, но несколько раз уже ходила на шахту и опять возвращалась. Она была возбуждена, ей тоже хотелось увидеть, как рухнет последняя преграда в туннеле и он откроется во всю длину.

Дора теперь редко виделась с Траяном. Он почти все время проводил то в управлении, то на плотине, то в туннеле. И это для Доры было даже лучше. Уехать из Буковицы, бросить работу у нее не хватало сил, но ехать к мужу она тоже не могла. Хотела забыть и не могла. Хоть бы Траян поговорил с ней, даже и не это — только бы сел, как прежде, рядом, погладил по волосам, а она склонила бы голову ему на плечо. Когда она видела, как всецело он поглощен работой, как восторженно рассказывает о своих успехах, она искренне радовалась за него. Но боль не утихала. Как ни занят он, все же мог бы найти минуту, сказать ей несколько ласковых слов, которых она так давно ждет.

Дора посидела немного дома и снова направилась к шахте. Она шла не спеша по освещенной луной дорожке. Над ней темнел купол неба, величавый и таинственный. В эту ночь будет закончена проходка. Траян — как он будет рад! — станет весело шутить со всеми, а она, замкнувшись в себе, отойдет в сторону. Нет, она не может больше жить без его нежности и тепла. Сегодня она откроет ему свое горе. И это будет первая спокойная ночь за долгие месяцы.

У входа в шахту творилось такое, что трудно было что-либо понять. Возбужденные, все говорили разом. Какая-то девушка с косами заглядывала в подъемник, но не решалась войти. Дора остановилась рядом с ней, и желание у нее было то же: спуститься, поглядеть, как будут пройдены последние метры, поскорее увидеться с Траяном. Он, верно, в забое. При такой напряженной работе мог произойти нечаянный взрыв, случиться обвал. А Траян так неосторожен, когда дело касается его самого.

Девушка глядела испуганно. Она не знала точно, что такое конец проходки, но волнение окружающих передалось и ей. Дора улыбнулась девушке:

— Давай, Спаска, спустимся вместе!

Внизу, в туннеле, напряжение все росло и росло. Встречные забои разделяли теперь всего три-четыре метра. Третья смена готовила очередной взрыв. Все молчали. Взгляды были прикованы к скале, где одно за другим пробивали отверстия.

Вот за дело взялись подрывники, гулко ударили взрывы.

— Подождите! Не спешите! Последний заряд еще не взорвался!..

Нетерпение охватило не только проходчиков. И крепильщики и грузчики — все, кто работал в туннеле, хотели тут же войти в забой. Несколько человек бросились вперед, едва отгремел последний взрыв, не дожидаясь, пока рассеются дым и пыль. Спас уговаривал подождать, но и сам не выдержал.

Через образовавшиеся отверстие пробивался свет.

— Встретились! Ура! — кричал русый парень с пыльным веснушчатым лицом.

— Ура! — загремело со всех сторон. Кричали и те, кто не видел этой пробоины в скале. Два проходчика от радости хлопали друг друга по плечу. Спас заглянул в отверстие: что происходит по ту сторону?

— Спас, ты тут? — послышался голос Евтимова. — Поздравляю. Расчеты оправдались. Теперь еще один взрыв — надо расширить проход.

— Что сказал инженер? — посыпались вопросы. — Где угощение — здесь или там?

Светловолосый парень в веснушках побежал к выходу. У подъемника он столкнулся с Дорой.

— Пробили! — прокричал парень. — Мы пробили. Давайте ракию.

— Это правда?

— Как все было?

— Скажи, видно что-нибудь на той стороне?

— Ну, наконец-то пробили!

Парень рассказывал, возбужденно размахивая руками:

— Все сам видел. Как последний взрыв ахнул, я сразу туда, первый прибежал, еще дым не осел. А с той стороны — свет. И слышно, как в соседнем забое тоже «ура» кричат.

— А инженер Евтимов там? — взволнованно спросила Дора. — Ты его видел?

— Все там. Инженер Евтимов сказал, что расчеты правильные. Наши уж так довольны! Иду за ракией.

— А инженер там остался или сюда перебрался? — с тревогой спросила Дора.

Но веснушчатый парень ее не слышал. Он уже был в подъемнике.

Дора обняла девушку, с которой спустилась, и они вместе пошли к забою. Та в смущении держала Дору за руку. И обе они думали о тех, кого любят, кто был там, внизу, и пробивал туннель.

Сначала они встречали целые группы людей, но чем дальше, тем их становилось меньше.

— Спаска, вон твой! — крикнула Дора.

Молодой забойщик, весь в пыли и грязи, упоенный победой, обнял девушку, поцеловал в обе щеки.

Дальше Дора пошла одна. От подъемника до забоя было метров восемьсот. Навстречу ей шли проходчики. Она спросила о Траяне.

— Да он был там, в забое, — ответил ей кто-то.

— Вернитесь, — остановил ее другой проходчик, — тут не расчищено. Опасно.

Дора не слушала. Она хотела отыскать Траяна. Она даже не поняла, что он в противоположном забое. Сейчас кончат проходку, он будет с ней, расскажет ей, они вместе порадуются, и она скажет ему все. Но о чем?… О том, что так продолжаться не может, что она любит его, как прежде.

Обрушившуюся землю еще не вывезли, идти было трудно. Местами от сотрясения разбились электрические лампочки. Навстречу уже никто не попадался. Где Траян? Почему он не идет? Спросить было некого. Уж не случилось ли что, ведь ее хотели вернуть? Столько людей поднялись из забоя, только его нет.

— Подождите, отойдите! — крикнул кто-то. — Взрывают!

Дора остановилась, прислонилась к стене, пережидая. «Один… два… три…» — считал взрывы проходчик. Густое облако пыли дошло даже до них.

— Не спешите, еще будет, — сказал проходчик. — Пусть пыль рассеется.

Но Дора не могла ждать. Охваченная беспокойством, она бросилась вперед.

Раздался запоздалый взрыв. Дору отбросило в сторону, швырнуло на землю.

— Траян!..

Но никто не слышал ее шепота.

…Показались два шахтера. Эта шла новая смена. Один поднял карбидную лампу.

— Женщина! — крикнул он товарищу.

— И чего им тут нужно?

Свет лампы упал на безжизненное лицо Доры. Шахтер наклонился, поднял неподвижное тело и поднес к подъемнику. Дора была мертва.

41

Уже никто не ходит по дну озера. Оно давно скрылось под водой. А она все прибывает и прибывает, заливает метр за метром, камень за камнем, одну зеленую травинку за другой. Весна. Идут проливные дожди. Бывало, раньше в эту пору пенящиеся буйные вешние воды хлынут неудержимо, и река выходит из берегов. Теперь вода подкрадывается потихоньку и незаметно, исподволь наполняет озеро. Врезается в берега, вычерчивает причудливые заливы, ползет вверх, все выше и выше. Бегут ручейки, ручьи, потоки, спешат влиться в новое озеро. А пойдет дождь — крупные капли бороздят водную гладь.

Бараки, дома, мастерские, стоявшие недавно на берегу реки, уже снесены. Сейчас рабочие разбирают механизмы, убирают жестяные балки, снимают опалубку, грузят последние доски и бревна на телеги, чтобы увезти их наверх, куда не дойдет вода.

На площади слышится гудение заведенных моторов, грузовики готовы тронуться. Толпятся рабочие с узелками, сумками, чемоданами. Каждый день кто-нибудь уезжает, закончив работу.

— Эх, не доведется увидеть, как его наполнят до конца…

— Представляю, какое оно будет.

— А я уж на лодке катался, знаю, какое оно. С меня хватит.

— Хотел я остаться, пока не положат последний камень, — с самого начала я здесь. Да вижу — не нужны уже рабочие. Есть, конечно, еще работа, но день ото дня все меньше ее становится.

Кое-кому не терпится поскорее попасть домой. Вот рабочий догоняет уже тронувшийся грузовик, бросает в кузов свой чемодан и протягивает руки, чтобы ему помогли взобраться.

Таня идет медленно, останавливается на площади и печально смотрит вслед уезжающим. Скоро и она уедет отсюда. Ее кран уже разобран и дожидается отправки на другой объект.

Через несколько дней ее здесь не будет, а жаль расставаться со стройкой, хочется еще что-то сделать, помочь. Вон в кучу собраны шланги, водопроводные трубы, проволока. Надо проследить, чтобы убрали все: еще пригодится на другой стройке, Таня садится на ящик и принимается сматывать проволоку. Но все валится из рук. Она как будто не рада, что строительство, которому отдано столько сил, близится к концу.

Многое, очень многое связывает ее со стройкой. Башенный кран, которым она научилась управлять, для нее живое существо: она чувствовала силу его длинной подвижной руки, поднимающей легко, как перышко, груз в десятки тонн. Он подчинялся ей, становился послушным и кротким, выполнял каждый ее приказ. И тогда она ощущала себя могучей птицей, гордо парящей в вышине. И когда плотина росла на глазах, казалось, это она, Таня, отдавала ей свою силу.

А теперь крылья ее подрезаны. Кончилась работа на башенном кране, еще работает кабель-кран, но скоро и его разберут. Все разъедутся. А она уедет совсем скоро. Как она будет жить без своего крана? Как она будет жить без Киро?

Кран, положим, найдется для нее и на другом строительстве. Но Киро остается здесь до конца, до тех пор, пока не положат последний камень на плотине, пока не разберут последнюю машину.

Таня потянула проволоку, но она не поддавалась. Девушка встала, хотела посмотреть, что случилось. Перед ней стоял Киро, держал другой конец и смеялся:

— Брось, Таня. Нашла чем заниматься. Я тебя повсюду ищу. Хотел тебе сказать, — Киро покраснел, — меня посылают в машиностроительный техникум, а потом, может, заочно буду и дальше учиться.

Таня не знает, радоваться или печалиться. Хорошо, что Киро будет учиться, он такой способный, далеко пойдет. Но, значит, им придется расстаться? А как же их мечты? Они мечтали все вместе — инженеры, техники, рабочие — поехать на другую стройку. И представляли, как хорошо пойдет у них там дело.

— Недолго осталось, — оживленно продолжал Киро, — а представляешь, мне хочется, чтобы строительство никогда не кончалось. Разлетимся в разные стороны. Тяжело расставаться, крепко мы сдружились. А тебе?

Лучше бы он не спрашивал! Девушка плотно сжала губы и молчит.

— А ты, — повторил Киро, — что ты теперь думаешь делать? Я не хочу расставаться. Хорошо бы и тебе устроиться на работу там, где я буду. Как ты считаешь? Ну да ладно, успеем об этом договориться… Пойдем на озеро? Я еще не катался на лодке.

По берегу одиноко брел Траян. Он увидел Таню и Киро, но они не заметили инженера. А может, просто избегали его: боялись, вдруг этот одинокий человек с печальным, задумчивым лицом смутит их молодой смех, омрачит ни с чем не сравнимую радость первых признаний.

Или они подумали, что их жизнерадостность будет ему неприятна? Он любил молодежь, но сейчас и ему не хотелось никого видеть.

Он никогда не спрашивал себя, чем была в его жизни Дора. Он знал, что она всегда рядом, отзывчивая, нежная, красивая. Да, очень красивая. Все острее он чувствовал свою вину перед ней, все яснее понимал, каким недостойным было это увлечение Ольгой — смешное ребячество в его годы. Он видел, что Дора подавлена, печальна, но ни разу за долгие месяцы не спросил, простила ли она его, забыла ли, успокоилась ли. Ни разу не сел с ней рядом, не рассказал, что увлечение это было мимолетным, что оно совсем не изменило его чувства к ней. Не погладил ее по волосам, как бывало, когда он говорил ей, что только она его истинная, глубокая любовь.

Вечно он спешил, говорил с ней только о работе. А может, это происходило оттого, что он чувствовал себя виноватым и избегал объяснения? Никак не решался начать и ждал, что время постепенно излечит все?

— Почему, почему я ничего не сказал?

Траян говорил вслух, не боясь, что его услышат. Ему хотелось кричать, выплакать свое горе. Идти бы так и идти неизвестно куда, смотреть на зеленый берег, синеющие волны и не думать ни о чем, спрятаться от тоски, уйти от тягостных мыслей.

Траян чуть не упал, поскользнувшись о рассыпанную старую черепицу. Незаметно он очутился среди развалин села, наполовину затопленного. Далеко от берега из-под воды торчала одинокая труба.

На этих мертвых развалинах только аисты сердито стучали длинными клювами. Из года в год прилетали они сюда, и всегда их встречали нетронутые гнезда. Куда им деваться теперь? Одинокие и бездомные, птицы отчаянно били клювами по разбросанной соломе, по разбитым кирпичам и жалобно кричали.

Траян медленно побрел обратно. И он был одинок и бездомен, как эти бедные птицы. И он искал свое гнездо. Вон как та большая черная аистиха на берегу озера. Распластав крылья, она в недоумении озиралась. Птица несколько дней назад свила себе гнездо у самой воды. А теперь вода поднялась и гнездо исчезло. Птица вьется над водой, мечется, улетает и возвращается, долбит клювом землю. Она выбирает новое место, снова принимается строить — и опять на самом берегу, не подозревая, что через несколько дней и это гнездо скроется под водой.

Траян сидел на берегу и задумчиво водил веткой по земле. Он не заметил дедушки Гьоне, бесшумно приблизившегося в своих резиновых царвулях, тонувших в густой траве. Лишь когда старик подсел к Траяну, тот увидел его. Старик положил на землю пестрый разноцветный узелок с хлебом и снял шапку. Свалявшиеся седые волосы упали ему на лоб. Он опять надел шапку, снял царвул, перевязал веревкой портянку. Повернулся к Траяну, сочувственно взглянул на него и заговорил:

— Вот скоро и конец, товарищ инженер. Правильно говорится: начал дело — тут уж и конец близко. А ты что закручинился? Эх, не думай о том, что прошло, думай о том, что впереди. Вчера толковали мы с инженером Заревым. Говорит, поставят меня сторожем рыбу караулить: в озеро-то рыбу пустят. Не знаю, что и делать. Нравится мне тут, да старуха и заикнуться не дает. Что делать? Надо к ней ехать, присмотрит она за мной, одежонку починит. А то вон я на что похож…

Траян не слушал стариковской болтовни.

Прибрежные луга тихи и спокойны. Не слышно больше шума машин. Это — спокойствие после завершенного труда, после достижения цели. Но у Траяна в душе нет покоя. Куда он денется? Предложили ему ехать на новый объект начальником строительства. Но он не может и думать о другом строительстве. Как он уедет отсюда? Здесь осталась Дора. Этому водохранилищу отданы его мечты, его помыслы. Как он расстанется с Дорой?

Вдали, за озером, высокие горы окрасились розовым светом. Снег лежит на зубчатых вершинах. Одна из них словно бы подняла голову и хочет пробить небесный свод. Скалы, утонувшие в белой туманной дымке, угрожающе нависли над сосновым лесом и ущельями.

Взгляд Траяна скользит по вершинам, тонет в блеске снегов. Туда тоже добралась весна, и из-под этих снежных сугробов хлынули буйные потоки, устремились вниз. Они видны даже отсюда. Снега тают и наполняют озеро.

Маленькие глаза дедушки Гьоне, выцветшие от времени, неотрывно следили за Траяном. Старик вздохнул и покачал головой:

— Что тебе сказать? Ты не думай все об одном. У меня в ту войну сына убили. Что ж делать, слезами горю не поможешь. Прошлого не воротишь. Смотри-ка, как солнце заходит, небо все красное. Ветер будет ночью. Пойду погляжу, как там дела с рыбой…

Старик поднялся и теми же бесшумными, мягкими шагами пошел к заливу, где обычно приставали лодки.

Сейчас залив был пустынен. Только одна лодка приближалась к берегу. Таня и Киро замахали руками. Из лодки выпрыгнул Младен. Ольга протянула ему загорелые руки, ее голубое платье трепетало, как парус. Младен не сводил с девушки глаз.

— Оля, ты опровергла общепринятое мнение: я окончательно убедился, что голубой цвет идет брюнеткам.

— Младен, перестань! Лучше помоги мне, я никак не выйду.

— Хорошенькое дело! Обвала не испугалась, а сейчас прыгнуть боишься?.. Ну, так и быть, помогу голубой русалке выйти из волн.

Немного погодя еще одна лодка причалила к берегу. Вышел юноша с длинным шестом в руках. Он измерял глубину озера.

— Сколько? Сколько? — закричали все четверо в один голос.

— После прошедших дней вода поднялась на тридцать восемь сантиметров.

— Это замечательно! — Таня всплеснула руками.

— Вода подгоняет наших облицовщиков, — сказал Киро. — Она не опередит их? Успеют они кончить?

— Когда вода дойдет до водосливной плотины? — оживленно спросила Ольга.

Все четверо повернулись к плотине. Она еще высоко выступала из воды, массивная, величественная, стройная. Даже те, кто видел ее ежедневно, не могли сейчас надивиться: неужели это они воздвигли такое замечательное сооружение?

Сотни, тысячи людей будут проходить по плотине, пловцы станут прыгать с трамплинов, приедут туристы полюбоваться озером. Но разве знают они, какой пронзительный ветер завывал здесь зимними ночами, разве знают, сколько тут пережито тревог и волнений? Им не узнать о радости Момчила, уложившего за смену рекордное количество бетона в тот день, когда применили придуманную Мирко подвижную опалубку.

Пройдет несколько недель, уберут кабель-кран, и не останется следа подвига Киро. Исчезнет телефонная будка, где Божурка едва не распрощалась с жизнью.

Что же, плотина могущественнее их, строителей, воздвигших ее? Нет, ничто не забудется! Исчезнет под водой и седьмой блок, и шестнадцатый, вода дойдет до слива, величественным водопадом устремится вниз, но не забудется подвиг людей, создавших это грандиозное сооружение, людей, выросших здесь и ставших сильнее и тверже этих бетонных блоков.

— Счастливцы вы — строили плотину! — вздохнула Ольга. — А я что? Всего-навсего проектировщик. Младен, говорят, вас пошлют за границу строить такой же объект. Мы непременно поедем, правда? Ушевы обязательно поедут. Ну и, конечно, одним из первых — Мирко со всем семейством. Светла и там станет библиотекарем, только не пришлось бы ей учить арабский! И Момчила надо обязательно взять, пусть видят, какие у нас в Болгарии богатыри. Но знаешь, куда бы мы ни поехали, я тоже буду строить. Не хочу больше сидеть в канцелярии.

— А кто станет чертить планы? — пошутил Младен. — Без тебя мы пропадем. Планы — это первое, что мы должны положить в чемодан.

— О нет, я сначала положу что-то другое. Младен, ты знаешь, о чем я говорю? О голубом платье из тафты — моем единственном вечернем платье. Ты заметил, я с тех пор только в голубом и хожу.

— Разве тебе мало, что у тебя глаза голубые?

— И у Киро глаза синие, — перебила Младена Таня.

И все четверо засмеялись, громко, радостно, как может радоваться только молодость.

— А дедушка Гьоне? И он тоже поедет с нами? — спросила Ольга.

Старик медленно шел вдоль извилистого зеленого берега. Подойдя к Младену, он замер по стойке «смирно». Инженер по-прежнему оставался для него начальством.

— Дедушка, а ты куда пойдешь, когда тут работы кончатся? — спросил Киро.

— Он здесь остается, — засмеялся Младен.

Белые взъерошенные усы старика раздвинула широкая улыбка.

— Да это еще не решено, — заговорил он как-то смущенно. — Не было еще решено. Но, раз сам товарищ инженер говорит, значит, так тому и быть. Старуха пусть себе ворчит. А я тоже скажу, мне это дело по душе. Думали ли мы когда, что у нашего села такое чудо вырастет. И в голову не приходило и во сне не снилось, что дедушке Гьоне такое дело поручат. Было время, сетью я рыбу ловил. А после Балканской войны гранатами ее глушили, полные корзины уносили.

— А теперь ты не ловить рыбу будешь, а охранять, — поддразнила старика Таня.

— Я свое дело знаю, — обиженно ответил старик, словно он уже приступил к новым обязанностям. — Молода меня учить…

— Не сердись, дедушка Гьоне, — ласково успокоила его Ольга, — видишь, какая у нас радость. Собираемся на другую стройку, вот только все тут закончим.

Все замолчали, засмотревшись на горы. Чего только не таилось в них? И гайдуцкая песня, и партизанский подвиг.

Дедушка Гьоне посмотрел на молодых, потом опять загляделся на бурный поток, устремившийся вниз из-под горных снегов.

— Я говорю, товарищ инженер, может, и там когда-нибудь построят водохранилище. Я здешний, места хорошо знаю. Вода ключевая, лес сосновый кругом. Вон там, видишь, наверху. Еще мальчонкой я туда взбирался. Был бы помоложе, и сейчас бы пошел. Мне бы твои годы, товарищ инженер, обязательно пошел бы, стал бы там строить. Хочется мне еще пожить. Эх, кабы я помоложе был! Мир молодым принадлежит, молодым…

Снег розовел в лучах заходящего солнца. Озеро темнело. Все четверо стали взбираться на гору, и скоро только их смех приглушенно доносился до старика.

Дедушка Гьоне остался один на берегу озера.

Примечания

1

Почтительное обращение к старшему. (Здесь и далее примечания переводчиков. — Ред.)

2

Подлинный Розенталь (франц.).

3

Настоящий Севр (франц.).

4

Саксонский фарфор (франц.).

5

Моя дорогая, я просто не узнаю твоего мужа (франц.).

6

Между нами (франц.).

7

Кстати (франц.).

8

Крестьянская обувь из сыромятной кожи.

9

Только фразы (франц.).

10

Строго между нами (франц.).

11

Одет с иголочки, всегда очарователен (франц.).

12

Об этом милом (франц.).

13

Уж мы-то знаем кое-что об этом (франц.).

14

Годик нужно подождать (франц.).

15

Но, моя дорогая, она говорит, как большевик! (франц.)

16

Мартеница — шелковый шнурок, который в первый день весны девушки кладут под камень и загадывают какое-нибудь желание.

Content

Вблизи Софии

Могучий поток новой жизни

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Примечания