Закон Бернулли

ПРОСТО ИВАНОВЫ

Повесть первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

«Волгу», новенькую, еще и двух тысяч не прошла, увели как в анекдоте. Когда и кто — поначалу гадать казалось бессмысленным, но что зимой, это уж точно. Гаража не было, машина стояла, как водится, под окном, затянутая старым брезентом, а закапало с крыш, подошла пора ездить без опаски, распеленал он эту движимую собственность и в общем-то не удивился, увидев вместо своей «Волги» таксистский рыдван с фантастической надписью «500 000 км без капремонта».

Сын похохатывал сдержанно на изумление дотошному следователю и жадно любопытствующим соседям — верно говорят, что любопытство родилось раньше приличий. Аля ахала и возмущалась, Юрка тоже ей вторил, а ему было все равно. «Черт с ней, — сказал он Косте примиряюще, — будем, когда надо, ездить на твоей. Я всегда говорил, что «Жигули» куда лучше!»

Но вездесущий Матвеев, прознавший об уводе скорее всего со слов прикатившего из долгой американской командировки Усманова, деликатно нажал с обкомовских высот на медлительного полковника Клюева, и жуликов нашли с неимоверной, почти сказочной быстротой, вызвавшей у редактора Марьина (опять же информация Усманова) приступ легкой восторженности и желание дать сорок строк под рубрикой «Происшествия», на что согласия дадено не было, — приходилось лишь удивляться, сколько знакомых и незнакомых людей втягивалось в орбиту этого казусного и, как изволил выразиться Усманов, нетипичного случая. Наконец машину целехонькой вернули откуда-то из-под Чирчика или Чимкента, а история постепенно забылась, как обычно забываются почти все истории, и, слава богу, теперь уже никто о ней не вспоминал, кроме него да еще дальнего соседа, кажется, по фамилии Сунчило — тот со дня на день ожидал взлома злоумышленниками своего железобетонного гаража, прочностью не уступающего маннергеймовскому доту. Страхи и заботы дальнего соседа его ничуть не волновали. Скорее по привычке, чем из необходимости, смотрел он по утрам в окно на знакомое место, где «Волга» стояла на приколе и где уже никто не посягал на нее который год, и ездить на ней тоже не хотелось.

А вот Николов поглядывал на «Волгу» с легким, знобящим вожделением, и, по всей вероятности, придется машину продать ему. Нет, зачем же продавать? Надо просто отдать Николову, а всем объявить, что продал. Сложная вообще ситуация: и так плохо и эдак. Если продать — удивятся: к чему ему чужие деньги, своих — куры не клюют. Если отдать, тоже скажут: ну вот, очередное чудачество, самореклама, дешевый альтруизм, корыстное бескорыстие; особенно будет стараться, за глаза, конечно, Бинда, да и едкий на словцо Низаров тоже дымку подбавит.

«Нет, все же надо что-то сделать, а наперед с Костей еще раз посоветоваться и на концерт билеты занести», — решил он, снова набирая знакомый номер. С каждой набранной цифрой тонко дзинькал параллельный аппарат в коридоре. Длинные настороженные гудки вызова уходили как в космос, исчезая бесследно, в интервалах между ними в мембране сухо пощелкивало.

Ему представилась пустая комната, где долго и настойчиво сыпал звонками растревоженный им телефон, разбросанные по затертому казенному дивану старые журналы, в углу на простенькой деревянной вешалке у тонкой перегородки плащи и зонтики и среди них норвежский Костин плащ «на рыбьем меху», однако вполне практичный — и летом, и весной, и осенью.

Он положил трубку и шагнул из кабинета в коридор, но там снова остановился перед зеркалом у полированной тумбочки, где стоял другой телефон: не позвонить ли еще? Наверняка на звонки никто не подойдет, если все заняты за стенкой, т а м  еще одна дверь, а за ней даже днем неярко и ровно плавится сверху бестеневой электрический свет. Невидимые зеркала как бы просеивают его, и, сточенный ими, он отражается в строгом никеле инструментов, матово стекает по белоснежной простыне, под которой бугрится тело, по салфеткам и, скользнув по чистым, до синевы, халатам, падает вниз на темный линолеум пола.

«Я тебе сегодня звонил на работу и не застал», — скажет он вечером Косте.

«Но я оперировал», — ответит ему сын с малой укоризною, а взглядом — поблагодарит…

II

Они теперь очень редко бывали вместе последние шесть или семь лет, хотя жили по нынешним меркам и расстояниям не так уж и далеко один от другого, и только восьмилетний внук Юрка приходит к деду по субботам с матерью пить чай, раскручивать магнитофонные кассеты, листать книжки, альбомы и говорить о своих делах.

Шустрый, понятливый внучек, весьма современный и не изнеженный, хотя, конечно, немного балованный и вертлявый, но успевает на теннис и в музыкальную школу, с мамой почти только по-английски говорит; сначала хотел податься на БАМ, но после Алиного отпуска метит в гражданские летчики: летели из Минвод на Ил восемнадцатом, за настоящий штурвал в пилотской подержался, летчики дали ему — дядя Галим и дядя Володя, а маме не дали, они с ней только разговаривали по очереди, а дядя Галим гладил его по головке и руку маме, он с мамой в сельской школе вместе учился и двойки получал за поведение, — все деду выболтал внук о себе и Але, радуясь, что сам говорит по-русски: «Деда, честно — ай донт толерэйт этот дрянной инглиш, осточертел!»

«Ну, брат, и лексика у тебя, отменна, как у дореволюционного извозчика со Стромынки!» — изумился потрясенный новостями дед, рделось красивое лицо Али, щеки ее полыхали поярче огненных цветов, крупно разбросанных по новому платью, — не от стыда за старорежимных извозчиков, конечно, которые, как известно, не все ведали, что «инглиш» — это есть «английский», «ай» обозначает «я», а «донт толерэйт» — «не выношу»; и тогда дед, помешкав в нерешительности и отряхивая с профессорских штанов несуществующие крошки печенья, которое целехоньким лежало в корзинке вперемешку с конфетами на старинном чайном столике, заговорил на всякий случай о сказках братьев Гримм, перескочил на «Судьбу барабанщика» Аркадия Гайдара и закончил свои изыски в детской литературе клятвенным обещанием привезти внуку из Франции тяжелый металлический танк; можно считать, почти настоящий — модель в одну сороковую величины, сам видел: их там продается много в красивых коробках. Он обещал некий абстрактный танк, но внук безжалостно подавил его жертвенное желание, рассудительно заметив, что  н а ш и  танки всегда были куда лучше французских и всяких других, например, «Т тридцать четыре» или «КВ», а если уж везти из Франции  д о б р о, то что-нибудь  в е с е л е н ь к о е, а танк могут на французской таможне задержать, франки и сантимы зря  а у к н у т с я.

«Ого!» — сказал дед и поперхнулся горячим чаем. Брызги пятнами пошли по нежно-голубой, с тонкими узорчатыми кружевами, праздничной рубашке, отчего дед засмущался и пробормотал ему только понятное: «Вот так ключ от  ц е р к в ы!» — что, по-видимому, тоже подтверждало крайнюю степень изумления.

Потом он переглянулся понимающе с Алей, напомнив свое извечно любимое, что глаза у внука — не отцовы, а  е г о, то есть голубые, и попытался осторожно выведать, а что же именно подразумевает юный друг под этим самым  в е с е л е н ь к и м, а когда услышал в ответ — к у к л у, поющую куплеты, вздохнул облегченно, хотя, как знать, в переводе на русский незнакомые куплеты тоже могли звучать вполне  в е с е л о. Словом, внучек скучать не давал.

Иногда с ними подъезжал и Костя, сам за рулем; входил сын высоким и плечистым, как отец, отчего в этом коридоре делалось сразу теснее, с порога сильно он притоптывал большими туфлями, будто стряхивал с себя на ворсистый половик ученую озабоченность, оставлял их под вешалкой, не забывая похвастать, что размер обуви у него как у Маяковского, поправлял без расчески седоватое крыло гладких волос, молодившее его, проходил уверенно, в носках, в гостиную, и уже за ним, сунув ноги в старые тапочки, тянулись Аля с Юркой, зажигался повсюду свет, и они находили что делать, чтобы всем четверым было занятно, но потом Костя спохватывался, сначала украдкой поглядывал на часы, а затем и впрямую обращался к нему извинительно, говоря что-то вроде такого: «Понимаешь, батя, добить надо страничек пять на машинке, нащупал еще с утра верный ход, сижу сейчас, веселюсь, а по правде — сам терзаюсь. А Юрка с Алей пусть еще с тобой побудут, ладно?»

«Ну, батя, еду скоро я из этого города-санатория к северным морям, получил письмецо, зовут. Жена приедет потом, если будет все хорошо, а пока оставляю ее друзьям», — то ли в шутку, то ли всерьез говаривал он ему время от времени; видимо, все же всерьез и не без уныния подумывая об отъезде насовсем и об Але тоже, вслух же — ни словца о Коновалове.

По праздникам — обязательно являлись все втроем, приодетые, нафранченные, садились в гостиной к телевизору смотреть московскую передачу — демонстрацию или «Голубой огонек», но праздники не столь часты, как того особенно хочется под старость, чтобы подольше видеть рядом с собою давних друзей, понимающих тебя с полуслова, родных, а то и просто добрых и близких знакомых и, конечно, смышленого внука Юрку.

«Вот эти билеты тебе и Але, — скажет он еще. — Очень знаменитый пианист, его во многих странах знают, и во второй раз он к нам не скоро приедет».

Алю всю жизнь они звали Алей или Алкой, хотя ее настоящее имя было другим. И ей самой нравилось только так — Аля. И он мало кому признавался, что не благозвучное было у него отчество — Гермогенович, и он как-то его стеснялся, хотя отцом своим не мог не гордиться. Все это знали и постепенно привыкли, что он — Н и к о л а е в и ч.

«А Юрку можно будет оставить у соседей», — захочется ему еще сказать про внука. И соседи не станут возражать, тем более каких-то два часа, а в десять уже — дома, или в четверть одиннадцатого.

Но он постесняется сказать про внука, только поправит очки и взглянет на Костю почти просяще. Он знает, как занят в эти дни сын, и вообще свободный вечер среди недели для Кости — давно уже неслыханная роскошь, а тут надо в Подмосковье лететь, и встреча получается вроде прощальной, хотя расстанутся на считанные дни.

Жизнь так устроена, что если еще и не стар по нынешним понятиям, но по земле тебя носит изрядно, вот уже не третий и не пятый десяток лет, то в каждом хорошо знакомом человеке, пусть он будет намного тебя моложе или старше, начинаешь видеть самого себя.

Как-то обронил Матвеев слова о том, что в жизни человека нет шагов, остающихся без последствий, он эти слова запомнил не хуже гредовских, а ведь Матвеев куда помоложе, годится Гредову, пожалуй, в сыновья, но ведь в словах этих были не только они оба, а и он вместе с ними  в е с ь, целиком, если вдуматься как следует, и Марьин весь в этих словах вместе со своим неразлучным другом Николаем Коноваловым — тот, кажется, сейчас в Народном контроле, и худой фронтовик, старый совхозный механизатор Сулайнов тоже в этих словах весь — никогда не забудется, как перед операцией попросил он со слезами на глазах: если  ч т о — пригласить соседа Еремина и Зарьяновых — только Нею с матерью, но не отца Неи Ахмета Зарьянова, с которым он, Сулайнов, и на том свете не пожелает быть в одном раю. А вот к Улиеву или Бинде эти слова тоже применимы, но по-особому. Или к начальнику Коновалова бритоголовому Корнееву. Или к Вадиму Федоровичу…

Все-таки великая штука — жизнь! Он вообразил некий жилой квартал, сплошь заселенный только пациентами его и сына — очень большой квартал получался; может быть, и не квартал, а городок, жильцы которого ни за что, наверное, не избрали бы его своим мэром, потому что в этом городе вместе с исцеленными и бодрыми людьми жили и те, кого он с Костей помимо желаний отдал небытию, и было очень жутко встречать их воскресшими. И еще напрасно говорят, что спасенные боготворят спасителя. Не все боготворят, многие о нем забывают, а еще больше помнят со жгучею обидой: старался, мол, но сделал не так, а ведь мог же! А что, если не мог?!

III

Он зачем-то передвинул с места на место зацарапанный телефон под зеркалом на полированной тумбочке, задержал взгляд на зеленой телефонной книге, куда с Инной записано им немало уже навсегда вычеркнутых номеров, представил, что когда-нибудь наступит день, и его телефонные номера тоже кто-нибудь вычеркнет или обведет карандашом навсегда, глянул из коридора в гостиную на пустой экран телевизора у незашторенного окна.

Странным свойством обладает коридор. Чад с кухни почему-то стекал именно сюда, флюиды парфюмерии Инны тоже просачивались из спальни. Табачный дым, если кто курил в гостиной, по какому-то необъяснимому закону сначала оказывался в коридоре. Теперь в коридоре пахло только старыми газетными подшивками, которые Аля все собирается обменять на «Королеву Марго».

В гостиной над телевизором в простенке висит его любимая акварель работы Ивана Квачко — синие скалы, вечерний фиорд с цветом успокоившейся воды: аквамарин плюс холодный свинец, гладкое тело подводной лодки у айсберга и намек на стихнувший океанский ветерок; и тут же в углу рамки небольшая фотография белобрысого пацана, стриженного под «горшок» и улыбающегося очень сосредоточенно и внимательно. Смотрит в объектив, а в руках держит дымчатую кошку, молодую и царапчатую.

Давний Костин снимок — снимок с  и с т о р и е й.

Их было два снимка, остался один…

Жена, уходя в библиотеку, обязательно наказывала, чтобы окна в комнатах и краны на кухне и в ванной были плотно закрыты, утюг, торшеры, радиола и телевизор выключены — на случай грозы, даже если с утра вовсю сияло солнце над городом, который лежал огромной подковой у поднебесных снеговых гор.

Ночами, а иногда и днем налетали на город не грозы, а мелкие дожди, но были они короткими, совсем не похожими на осенние. Земля быстро подсыхала, а промытый летучим дождем воздух становился приятнее и как бы гуще.

«Я читала, будто в Токио и Париже автоматы торгуют свежим воздухом, который называется загородным. Бросил монету, стой и дыши две или три минутки. Это правда? — выпытывала у него Инна. — Я понимаю, в Токио страшная загазованность, там уличные регулировщики без кислородной маски в обморок падают. — Она говорила таким уверенным тоном, словно день назад сама вернулась из Токио. — Но Париж?! Нет, здесь что-то напутано. Париж громаден, зелен и прекрасен!.. Париж — это Нотр-Дам, Монмартр, Пер-Лашез, Елисейские поля! Это — Золя, Жорес, Бальзак, Дюма, Флобер, Тургенев, Эренбург, Маяковский… Это, бог с ней, Плац Пигаль, но никак не автоматы по торговле воздухом!»

Теперь он один наедине с вечереющими предгорьями в громадном окне. Тонкая пыль, осевшая на оконных стеклах в косых вечерних лучах, скоро сольется с фиолетовой темнотой. Желтые свечи тополей тоже загаснут с закатом, и в сыреющей, волглой темноте тополя выступят из мрака серыми боками стволов и будут казаться еще длиннее на фоне дымящихся выше гор звезд. И никто ему не напомнит о кранах, торшере, причудах шаровой молнии, не спросит об автоматах, продающих чистый воздух. Он помрачнел, тяжело опускаясь на диван в гостиной и не зная, что ему делать. Подумав, он решил обождать еще немного — тем временем кончится операция, Костя доедет до дому из клиники, и он застанет их всех троих вместо.

«Квартиру давно след поменять, на кой эта громадина! Непонятный коридор, выстуженные комнаты, тишина, как в саркофаге, пока не включишь радио или телевизор. Летом жарища, зимой холодина зверский, углы коптятся, как в паровозном депо, пол на кухне скрипит. Боковые соседи — сущие психи, детей по интернатам рассовали, чтобы самим можно было всласть буянить». Он не признался, что наговаривает на квартиру и соседей, чтобы отвлечь себя. Все в квартире напоминает ему каждый день и час об Инне, а ночами, в смутном зыбком сумраке предутренних часов, это почти невыносимо. А что касается боковых соседей, то они действительно редкостные скандалисты, но и на них можно найти управу.

Нет, Косте он отдаст три билета, а сам в филармонию, может быть, не пойдет: что-то совсем плохо стало ему вчера, после салюта, когда шел от касс филармонии домой. Может, не надо геройствовать, а есть смысл взять больничный лист, чего он не делал лет десять, а то и больше, и отлежаться до вылета — если обещал прилететь. Но сегодня с Костей он поговорит о другом. Костя тоже никогда не жаловался ему ни на здоровье, ни на то, что времени всегда остается мало и что многое все чаще приходится делать на ходу, хотел бы того или не хотел — на ходу обмениваться новостями, на ходу просматривать журналы, на ходу пролистывать каталоги, на ходу читать газеты.

В них он встречал и свое имя, но это лишь поначалу доставляло ему волнующе-слабую радость, а потом привык, и если вычитывал в газетных столбцах о себе, то читал как о хорошо знакомом, но постороннем человеке и вопрошал себя же: зачем этому человеку, как сказывал, кажется, Хемингуэй, кратковременное бессмертие петитных саг о нем? Почему люди до смерти завидуют, если о ком-то написано, а о ком-то не написано?

В шрифтах он был не слишком силен, хотя в сравнении со многими коллегами и тут понаторел прилично, ибо почти никогда не отказывал редакциям, если речь шла о его выступлении, и за годы он хорошо усвоил, что такое гранки, верстка, корректура, но его до горячечного зла раздражала беззаботная инфантильная легкость бодряческих сказаний о его  д е л е, и со временем он твердо и спокойно распорядился — никаких корреспондентов к себе не пускать, но ничего путного из его распоряжения, конечно, не вышло.

IV

Позавчера проник к нему сутулый, в темных очках, похожий на нескладную птицу журналист не из газеты Марьина, которую он в отличие от марьинской — он хорошо знал, в чем именно это отличие, — не особо жаловал за скоропалительность и верхоглядство.

Дятел не дятел, а так что-то похожее. Пришел растрепанный, как будто бы только что спустился, подолбав кору дерева. Первое, что показалось, — пьяноват или с похмелья, но пришелец оказался трезв, только простужен. Очки он снял и сунул в нагрудный карман потертого пиджака. Глаза его заметно слезились, но чувствовалась во взгляде проницательная цепкость. Руки он не спешил протягивать («И хорошо, — подумалось откровенно, — еще не хватало схватить гриппок»), но зато полупоклон его — и куда только подевалась сутулость — был изящен, исполнен большого достоинства, и это ему понравилось в журналисте, которого мысленно он назвал Сутулым.

Газете накануне больших событий понадобилось «академическое» выступление, вернее не столько оно, сколько солидное имя, авторитетная подпись — он это понимал отлично, и все же «заавторский» материал, довольно пространный, принесенный незваным гостем, приятно удивлял профессиональной грамотностью.

Он посмотрел на пришельца с мимолетным уважением, но подписать материал все-таки не согласился.

— Вас не коробит писать за другого? — неожиданно спросил он у Сутулого, не заглядывая в протянутое тем удостоверение и всем видом давая понять, что доверяет ему и без документа, однако долго распространяться с ним не собирается. — Это же нечто вроде маскарада или игры: пишет один, подписывает другой. А почему вы считаете, что я должен думать и высказываться именно так, как вам хочется, а не иначе?..

Сутулый спрятал удостоверение и снова вытащил авторучку. Это была совсем не простая, а особая авторучка, тяжелая, литая, колпачок и тело ребристые, меж пальцев ложится удобно, перо ее само пишет, если, конечно, водятся мысли.

— Нет, это не игра и не маскарад. Видите ли, есть неизбежные вещи, где мы с вами думаем одинаково или, по крайней мере, обязаны так думать, — возразил Сутулый очень спокойно и даже с оттенком снисходительности, привычно любуясь авторучкой и чуть поигрывая ею. Голос у него был слегка в нос, и картавил немного Сутулый. Похоже было, что его уже спрашивали об этом, и отвечал он устало, чуть прикрыв глаза тяжелыми веками. Он словно заранее освящал сказанное видимым только ему нимбом истины, но истины, так сказать, не в конечной инстанции, ибо он был человеком не глупым, чтобы навязывать свое мнение сразу, да еще и с помощью общедоступных постулатов средней стоимости.

— А насчет маскарада… Знаете, маски всегда, даже самые разные, одна на другую похожи. И мастерить их несложно, — объяснил он простуженно. Острый нос его неприятно краснел. — Все грамотные и писать тоже научились. Но вот в чем загвоздка — или не хотят, или времени, как у вас, в обрез, а газета, поймите, это тоже производство, она каждый день должна выходить, и тут ничего не попишешь. Простыл я, профессор, в ушах скрипит, как ворота на ржавых петлях открывают… Так вот, наоборот, попишешь, да еще и как быстро попишешь, даже за самого дьявола, если будет надо…

— Универсальность? Точнее — универсализм? — спросил он журналиста со скрытой неприязнью, но тот неприязни не уловил. Представилось, как он будет лечить свою простуду, — наверняка народным способом: густо заправит полстакана водки красным перцем, солью, горчицей, кинет туда таблетку аспирина, хлобыстнет эту термоядерную смесь залпом, крякнет, укутается сладостно в полосатый халат и — на боковую под толстенное одеяло.

— Универсальность? Если хотите — да, универсальность. Но универсальность — профессиональное свойство не только одной журналистики. И это более чем странно в наш век усиливающейся профилизации, когда титаны, подобные Леонардо да Винчи или Михайле Ломоносову, просто невозможны, хотя бы из-за узкой специализации знаний, фантастического обилия информации и по другим причинам, — пришелец неопределенно и уклончиво повел при этом рукой.

— А тогда как это понимать — за самого дьявола? Шутить изволите? Сегодня за Люцифера, а завтра за бога Саваофа? — прищурился он на Сутулого, обнаруживая, что в голосе появляется жесткая ирония. — Или уже в полном согласии со статусом не второй, а первой древнейшей профессии?

— Петр Николаевич, я у вас в кабинете или перед «детектором лжи»? — Сутулый нарочито оглянулся по сторонам, стараясь обнаружить этот самый «детектор». И, не обнаружив, позволил себе улыбнуться. — Шучу, конечно… Шуточки, однако! — произнес он осудительно по отношению к самому себе. — И тем не менее не надо, Петр Николаевич, тестов на профнепригодность, — проникновенно сказал ему дальше Сутулый, снова протягивая авторучку. Он казался намного моложе своих немалых лет. — Подпишите и дайте рецепт, как избавиться от простуды. Газета, повторяю, выходит шесть раз в неделю. Не мы с вами такой порядок завели, не нам его менять. Но на такой скорости особливо не поразмышляешь. Песков или Аграновский по месяцу, по два очерк пишут, а мы  т е п е р ь  за день-другой, и вы меня, честно говоря, очень удивляете, Петр Николаевич!

— Чем же? — чересчур сухо спросил он, невольно обратив внимание на то, что слово  т е п е р ь  журналист произнес с каким-то особым, многозначительным нажимом, — Плохо рифмуется Саваоф с Люцифером? Или заранее знаете, что рецепт против простуды будет банальным?

Но внутренне он был уже почти готов взять протянутую авторучку, зная, что Марьин — узнай об этом — непременно осудил бы его.

— Нет, отчего же! Рифма как рифма. Добро и зло, диалектика перехода одного в другое. И наоборот. Все это к вопросу преодоления, как говорил Маркс, узкого горизонта буржуазного права… А простуда, бог с ней, сама пройдет. Вы меня удивляете другим, — отвечал журналист, исполненный самоуважения. — Во-первых, или непониманием простых вещей, или же склонностью к демагогии, которая — согласен — может быть следствием этого непонимания. Есть, конечно, общие и обязательные для всех критерии. Но у каждого свое понимание жизни, искусства, ремесла и прочего. Один, например, обожает графа Толстого и считает, что любой очерк, рассказ или роман должен быть похож на толстовскую прозу, другой судит о прозе по своему разумению и не соглашается. Третий заканонизировал Хемингуэя, Кафку, Мальро или Гойтисоло, хотя сам в английском, немецком, французском или испанском, эскьюз ми, ни уха ни рыла, судит по переводам, зато с превеликим апломбом, будто бы сам с листа их читал и лично знаком с ними, как с соседями по коммунальной квартире. Помните, раньше в общих кухнях у каждого над плитой была своя электролампочка со штепселем и своя розетка, чтобы счетчик много не наматывал и кухонных свар было меньше… К слову, Толстой не терпел Шекспира. Все очень субъективно и тем интересно. Я, Петр Николаевич, именно за это, если можно так сказать, многоцветье… А, собственно, разве вы против? Нет же и нет! Пусть оно будет всегда! Однако в нашем с вами возрасте уже неприлично наивно путать цели двух древнейших, но столь разных профессий. Вы же сами признали мой, то есть, простите, ваш материал грамотным. Так в чем же дело? Подписывайтесь под ним!

— Как инвалид, которому вы так бескорыстно и благодетельно помогли? — неприятно улыбнулся он, окончательно отстраняясь от авторучки. — А на соседей зря киваете, они тут ни при чем. И электролампочка тоже.

— Нет, зачем же инвалид? Подписывайтесь как индивид, — скаламбурил, не повышая голоса, журналист, но продолжил дальше уже самым серьезным тоном. — Подписывайтесь как медик, как наш депутат. По крайней мере, сэкономим время: вы — мое, я — ваше, вместе мы с вами — читательское. Подписчик тоже спешит жить. А соседей оставим и лампочку тоже. Верно говорят — до лампочки!

— Воистину сэкономим, — деланно обрадовался он. — Правда, от такой экономии в газете будут читать только рекламу и объявления!..

И все-таки журналист был ему чем-то симпатичен.

Материала он так и не подписал, обещав, что напишет сам, — обещания он выполнял непременно.

И тогда он, помимо всего прочего, напишет простыми словами, что сегодня ладно может работать тот, кто соединит в себе традиционный для русской и советской медицины высокий гуманизм и стремление к неустанному совершенствованию, к использованию всего передового, что дает современная наука.

Правда, смутно сказал он еще позавчера визитеру, что если редакция ждать не в силах, то можно бы обратиться к его заму по науке Бинде. Хотя Каменщик и в отпуске, но, по слухам, сейчас уже в городе. Это можно уточнить у его родного брата, он, кажется, работает тоже в газете. Каменщиком Бинду сотрудники прозвали за глаза, журналисту, конечно, знать об этом не обязательно. С него хватит аттестации: Бинда человек знающий, авторитетный, может завизировать сразу, а насчет неустанного совершенствования Бинда тоже большой мастак.

Каменщик вообще  д о к а  во многих вопросах, хотя и сторонник тезиса о том, что ничто не ново под луной. У Бинды, конечно, нет и не было никаких поводов объявлять себя в мировоззренческих позициях, скажем, сознательным или стихийным последователем модных новаций Арнольда Джозефа Тойнби или пресловутого Питирима Сорокина — боже упаси! Он считал и считает себя твердым материалистом-диалектиком. И если в приватной беседе или публично с кафедры он мог позволить себе всерьез опечалиться, с горчинкой в голосе сетуя на то, что, к сожалению, не все  н а ш и  философы, социологи, экономисты, психологи, а также люди, ответственные за чистоту нравственных устоев, сами достаточно общественно активны, — то озабоченность эта искренне проистекала от его глубочайшего желания видеть общество социальной однородности и на первой его фазе более целостным, совершенным, а всех его членов — более гармоничными, универсальными членами и по мере сил своих и возможностей способствовать этому на вверенном ему участке работы.

Бинда не прочь при случае блеснуть знаниями и наверняка если бы повстречался с журналистом, то непременно начал бы разговор с упоминаний о брате, а потом бы сразил собеседника сообщением о том, что, к примеру, лозунг французской буржуазной революции конца XVIII века «Свобода, равенство, братство» — это формула, пущенная в оборот французскими масонами, а британский генерал Глабб, сравнительно недавний защитник английского империализма на Ближнем Востоке, превосходно говорил по-арабски и частенько отправлялся в пустыню, ночевал в палатках бедуинов, пил с ними кофе из одного кофейника, за что прослыл среди них своим человеком. Или еще что-нибудь сказал бы Лаврентий Бинда полезного и поучительного перед тем, как завизировать материал.

Он мог, например, пространно рассуждать о путях роста культуры земледелия и преимуществах безотвального способа обработки почвы, о том, что большую прибавку урожаю дают кулисные пары, а конкурентоспособность  н а ш е й  яровой пшеницы на международном рынке весьма высокая — при этом Бинда соответствующей теме интонацией как бы приобщал и себя к отнюдь не сторонним людям — говорил ли он об особенностях конструкций цветных телевизоров или о том, как ехал из командировки в одном купе с «паном директором» — актером Спартаком Мишулиным.

Но Сутулый почему-то лишь при одном упоминании фамилии Бинды поморщился, словно сунули ему в рот кислую барбариску.

Прощаясь с журналистом, не стал он выяснять причины столь отрицательной реакции: кое-что было ясно, а в остальное, сверх этой ясности, вникать не пожелал. Только почему-то вспомнил, как Бинда жучил и распекал принародно сотрудницу, застигнутую им врасплох в рабочее время в отсеке на втором этаже универмага, где торгуют подарочными наборами, чулками, женскими гарнитурами и прочей весьма интимной всячиной. А вот как и для чего сам Бинда оказался там, в деликатном торговом царстве, в это же самое время — ни у кого вопроса даже и не возникло. Но как только хирург Низаров громко спросил об этом, так и вся солидность учиненного Биндой разноса разом рухнула, ибо со стороны охальника Низарова это был довольно прямой намек на  м и к р о р а й о н, хотя Бинда проживал в самом центре города — это знали все, равно как все знали и о том, зачем иногда его зам по науке наведывается в один из отдаленных микрорайонов — в какой именно, тоже знали. Да, хотел он еще назвать журналисту фамилию Низарова, отличного хирурга из своей клиники, но что-то его остановило. Он знал, ч т о  это его остановило, но не будешь же объяснять журналисту, отчего поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, — глупо и смешно это объяснять…

V

Казалось, он давно изучил себя со стороны — этого не очень симпатичного и несговорчивого человека, сдержанного в манерах, но с колючим норовом, знает все его мысли и все разговоры, встречи, поступки, с у д ь б у. Но к ней он был вроде бы безразличен, хотя многие на кафедре прочили ей бакулевскую, амосовскую, шумаковскую и бог весть еще какую известность. А некоторые его коллеги не без оговорок на тот счет, что в таких случаях к любым прогнозам следует относиться cum grano salis, то есть в переводе с элементарной латыни с сугубой осторожностью, все же сходились на довольно устойчивом мнении, что дальше известности отца он не пойдет, даже если далеко перешагнет за свои шестьдесят четыре года. А куда там шагать далеко, если вот она, рядышком, желанная многими пенсия. Но пенсионером, как ни тщился, представить себя не мог.

Не успел и след простыть от журналиста, как в кабинете возник нелепо улыбающийся Николов. Глядя на него, невозможно было тоже не улыбнуться хотя бы в знак признанья полной победы добродетели над коварнейшим из пороков. От Николова пахло сладким дымом заграничных сигарет, дорогим одеколоном, кремом для бритья, и весь он был как наглядная иллюстрация бесспорной пользы хронической и честной трезвенности — всяк в клинике знал, что Николов окончательно «завязал» и стал на стезю беспорочности, каковая вновь привела его в любимцы шефа — а тот любил не за красивые глаза и манеры, а только за дело.

Николову разом удалось сломить нестойкое сопротивление Райхан, прежде не пасовавшей даже перед его любимцем. Серьезная, сдержанная Райхан Ниязова была не просто миловидна, она была красива, и всегда это чувствовала. Когда она приносила ему бумаги или сообщала о желающих видеть его или говорить с ним по телефону, он любовался ее холодноватой красотой — белая шапочка на гладкой прическе, простенькие сережки, белый халат, плотно облегающий стройную фигурку, красные туфельки на красивых ножках с крепкими икрами, — ей все очень идет, она это знает и держится подчеркнуто строго со всеми. А тут то ли галстук модный подействовал, то ли новый кремовый костюм, делающий Николова похожим на киноактера, играющего роль добрых и прогрессивных рационализаторов, но неудачников в семейной жизни, то ли слова, какие Николов ей молвил, — прежде не была Райхан падкой на комплименты, а вот, поди, разулыбалась, словно завтра свадьба, но согнала прочь улыбку, как только посмотрел он на нее и Николова озабоченно.

Не должен был Николов в это время появляться у него, потому что с утра был занят с Костей — так договаривались. Однако появился — толстый и довольный. Наверное, удачно сложилось у них утро с Костей. Видать, и домой успел заглянуть, сюда с хорошим настроением пришел, и опять, черт, ладно приодевшись.

Украдкой он сравнил свою «экипировку» с николовской и остался премного недоволен собой: из-под безупречно накрахмаленного халата торчали рукава дорогого, но уже откровенно лоснящегося пиджака, невзрачный галстук узким клинышком еле закрывал рубашку, взятую из прачечной недавно, но застиранную предельно, тогда как дома в бельевом шкафу на пластмассовых вешалочках провисают и даренные Костей импортные «элеганты», «дюки», «меркурии», и накупленные им самим шедевры белошвейного толка. Сейчас и старики не стесняются, как это лет двадцать назад говорили, постиляжничать, а он что — хуже других? Выходит, хуже. Приодевается только на праздник, да если к нему Аля с внуком пожалуют, а так туфли третий год старые топчет, брюки не глажены.

Нет-нет, пора кончать с неряшливостью и кончать навсегда, это у него, если захочет, неплохо получается, вернее получалось, не только в дальних выездах.

— Пляшите, Петр Николаевич! — озорно предложил Николов, пряча за спину какую-то бумагу и не замечая его титанических терзаний.

Он не остыл от беседы с Сутулым, и шутить совсем не хотелось, однако тон игривый поддержал — водилась за ним манера быстро схватывать любой тон собеседника, если, конечно, собеседник ему импонировал, и редкий случай не выходило тогда толкового и душевного разговора.

— Плясать? Изволь! Но туфли стары… Чем не стихи? — спросил он у Николова, а сам снова подумал о своем непрезентабельном виде, но шутливого тона не изменил. — Одолел, значит, Райхан? Ну-ну… Пират! Молодец! «Чем меньше женщину мы любим…» А что ты за спину, Володя, прячешь? Никак на «Волгу» доверенность, которую я должен подписать? Или приказ на премию?

Райхан выпорхнула за дверь, довольная тем, что ей не пришлось объясняться ни за напористость журналиста, прошмыгнувшего утром к шефу без разрешения, ни за приятное вторжение Николова, оставившего как бы невзначай, но с одобрительным присловьем у нее на столике перед пишущей машинкой коробку любимых ею конфет — не просто в знак дружеской симпатии, а по вполне конкретному случаю успешно сданного ею экзамена, — где и как он о том прослышал, оставалось только гадать.

Николов смутился, но толстую руку из-за спины выпростал быстро:

— Нет, телеграмма. Косте по ошибке принесли, велел вам заодно передать лично с сообщением, что наш утренний эксперимент прошел классно. Поздравьте меня и Костю! Все получилось отлично!

— Поздравляю, — обрадованно сказал он, но Николов не дал договорить, потому что переживал утренний успех и без поздравлений, и этот успех озоровал в нем желанием, чтобы все вокруг тоже были веселы и озорны.

— Трудно, — продолжил Николов весело со ссылкой на Костю, — быть однофамильцем и тем более взрослым сыном ба-а-альшо-о-о-го человека. Хорошо, говорит, еще телеграммы нас путают, а вот если бы девушки?

— Мало ли их на день! — разочарованно бросил он смятым голосом, обидевшись, что Николов его перебил и поздравления не получилось.

— Девушек? — удивился Николов.

— Да нет — телеграмм и прошений, — засмеялся он скорее не вопросу Николова, а собственной обидчивости.

— Но эта, Петр Николаевич, особая. Вы ее всегда ждете.

И взаправду, он всегда, каждый год, ожидал этой телеграммы от старых сослуживцев отца, военных медиков. Не все они окончательно записались в историю. К уважению за те, что они помнили и любили его батю, добавлялся пиетет особого свойства — профессионального, ибо почти все они были  с в е т и л а м и  и любая встреча с ними всегда для него была бы желанной.

Заранее зная текст, он все же перечитал его. Шалва Иванович Багарадзе от имени всех приглашал на традиционный сбор ветеранов — и не лететь было бы неудобно. Три или четыре года ему не удавалось, все откладывал, а теперь надо обязательно. Тем паче лететь не за тридевять земель, а всего лишь в Подмосковье. Сбор в столице, в районе ВДНХ, в огромной генеральской квартире. И сверхэкстренным приглашение тоже, к счастью, не было — можно было все неотложное успеть сделать до вылета: целая неделя сроку, а неделю он считал бездной времени.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Отец его был полковым врачом, потом в окружении знаменитейшего Бурденко, на третьих и вторых ролях, что, однако, зазорным не считал, а почитал за честь. Одно время ходил в адъюнктах Военно-медицинской академии, но перестал, хотя многие отмечали его неординарность в научных исследованиях и, кажется, особенно в работах по изучению проблем консервирования крови. Но академию пришлось оставить, ибо слишком много войн выпадало помимо гражданской: не успел вернуться из Испании, где вместе с республиканцами прошел всю горькую дорогу отступления от Барселоны через Пиренеи до французской границы, как оказался под Халхин-Голом, там работать в операционной палатке, насквозь прокаленной солнцем, приходилось по шестнадцать часов в сутки, и, когда выпадали часы для тяжкого, как камень, сна, успевал подложить под ноги табурет на походную койку и закрыть его шинелью — для ног, они затекали до синевы от долгого стояния за день; а после монгольских суховеев — заметеленные морозные леса севернее Ладоги; приходилось оперировать и своих, и белофиннов — пленных, разумеется; рослыми и терпеливыми оказывались эти «лахтари», зубами только скрипели.

Думалось: ну вот, кажется, все, но были еще  к о м а н д и р о в к и, а следом за ними навалилась она, Отечественная, и снова началась  р а б о т а… В работе Бурденко его и заприметил. И умер отец на  р а б о т е, внезапно, как дед — земский фельдшер. Еще утром по многолетнему обыкновению баловался для бодрости гирями, а вечером отца не стало. Взвод солдат из охранроты госпитального городка на опушке подмосковного бора, где сосны с бугристой подзолоченной корой перемешались с белыми березками, салютовал над гробом бывшего красногвардейца и военного хирурга. Поднялись над лесом потревоженные троекратным винтовочным залпом птицы, и с веток ближних деревьев сухой снег ссыпался на глубокие сугробы вместе с жухлыми, пробеленными седым инеем остатками осенних листьев и редких пожелтевших хвоинок.

Кряжистый Багарадзе, говоривший накануне речь, стоял без шапки, опустив большую упрямую голову. Он не шевельнулся ни при залпах, ни тогда, когда березовый лист запутался в его иссиня-черных волосах и лицо обдало сухими колючими снежинками, которые тут же растаяли на щеках, и влажные следы тонко потянулись по его смуглым щекам, от невидящих глаз к гладко выбритому подбородку.

А за неделю до отцовских похорон под этими деревьями троекратно салютовали в память лейтенанта Зайцева, которого он знать не мог, но могила которого оказалась рядом с отцовой.

О Зайцеве ему рассказали на кладбище перед отъездом. В молоденького лейтенанта ударила шальная пуля. Жил он не в казарме, а в крайней избе. Многие офицеры квартировали по избам. Под вечер хозяйка ушла к соседке, а он сидел у оконца за столом и старательно чистил разобранный «вальтер», а в это время дальний караульный возле склада выстрелил неприцельно: то ли просто наобум, то ли что померещилось в зимних сумерках. Пуля долго летела против сильного морозного ветра через пустырь и огороды, но не миновала оконца, хотя и на излете, но сила у пули еще была.

Ему показывали и крайнюю избу, и большую поленницу березовых дров в аккуратном, чисто подметенном жесткой метлой дворике — у сараюшной стенки, — за которой грузно топталась и сопела старая корова, — поленницу за день до выстрела сложил Зайцев, он по утрам любил колоть дрова и делал это о азартом; и пробитое оконце — маленькое отверстие хозяйка заткнула серой тряпицей, и черные огороды, слегка запорошенные снегом, обдутые сильными ветрами, с бедно торчащими сухими трубками прошлогоднего подсолнечника. Он все это видел и вороненый трофейный «вальтер» вертел в руках, потом словно взвешивал курносый пистолет на ладони; немудрящий, но потрясающий откровенностью дневник лейтенантский перечитывал целую ночь — и все представлял, как приключилась нечаянная беда. Погибнуть бы на фронте было бы лучше, почетнее, что ли. Об отце он знал если не все, то многое. О Зайцеве до дневника он не знал почти ничего.

«За эти несколько месяцев я, пожалуй, накопил больше жизненного опыта, чем за всю свою прошлую жизнь, — писал Зайцев в учебном подразделении. — Приходится дело иметь со всякими людьми. И все вроде бы свои. Одну форму носим, один борщ едим, по одним мишеням лупим. Но одни — люди хорошие и честные, настоящие советские, а другие в эти горячие дни больше думают о своем «я», чем о победе. Такие типы в любую трудную минуту отрекутся от всего, что раньше делали или говорили, если дело повернется к ним боком.

Мир плачет кровавыми слезами, а союзники все обещают второй фронт.

Я ненавижу себя за то, что отсиживаюсь в тылу, а Якушенко нравится. Шутит, что ему не скоро в пекло, отправляют по спискам, а он по алфавиту в последних. Еще раз пошутит — сверну салазки. За кормой у него нечисто. Из сибирских подкулачников. Комиссию обвел. Народной беде вроде рад. Советской власти мало еще лет, не всех воспитали как надо. Много еще сволоты всякой, которая готова в спину ударить.

Когда же кончится учебная карусель и я сумею попасть на передовую? В городе трамваи не ходят, стоят намертво; предмет постоянных шуток: окликают кондуктора, спрашивают: «Скоро ли поедем?» и т. д. Пожилая женщина в очереди за хлебом потеряла сознание, упала: украли хлебные карточки.

Вчера ночью вместе с милицией нас бросили на облаву. По чердакам и подвалам выгребли пятерых вооруженных бандитов, десять дезертиров, много мелкой шпаны, просто беспризорных».

Сказали еще, что у Зайцева — ни родных, ни близких. Все рвался на фронт, потому что до войны были и родные и близкие. Он знал, зачем ему дали читать дневник и об остальном так подробно рассказывают: когда две беды рядом, то это всегда легче, вроде бы одна другую приглушает.

И с тех пор чудится ему неотступно, будто не было между этими похоронами интервала в неделю, будто хоронил он их в один день, морозный, с визгливым снегом под санными полозьями день — и отца, и Зайцева Юрия Васильевича, одна тысяча девятьсот двадцать первого года рождения, и будто бы Зайцев давным-давно приходится ему родным и близким человеком. Но вот из двух болей одной не сложилось, и получается, будто перед Зайцевым он виноват в чем-то. И перед родным батей — тоже.

II

От ВДНХ до городка московским автобусом ехать часа полтора летом и два — зимой, электричкой быстрее, а «Волгой» — совсем рукой подать…

III

— Значит, едем, Володя, — пообещал он позавчера Николову, определив себя уважительно на «мы» и шумно вздохнув.

— Слушайте, Петр Николаевич, — обратился к нему Николов, — а почему к вам наведываются легендарные личности?

Он не понял вопроса, но Николов тут же охотно пояснил, подтверждая усиленным жестом:

— Это же Рузаев был. Журналист, писатель. Сло-о-ожный человек! Он сейчас официально на пенсии, один остался, мать-старушка недавно умерла, отца еще беляки повесили, а дочь взрослая давно в Москве… Вы книгу-то его читали?

— Книгу? Не доводилось. А фамилию вроде бы слышал. Рузаев, Рузаев… Нет, нет, читал я Рузаева!.. Из Софии? Из Афин?

— Статьи сейчас он под псевдонимами пишет, не хочет известности. Да вы по знакомству у Марьина поинтересуйтесь!

— Это что же — похоже: после стерляжьей ухи да пустые щи? Неловко объявлять себя после заграниц в скромном качестве провинциального газетчика?

— Может, и так, но книгу он издал под своим именем. У меня есть, с дарственным автографом, — похвалился Николов. — Хотите почитать?

— Дайте, пожалуйста. Напрокат, как говорится. В самолете осилю. Это вроде мемуаров? Четырех часов, надеюсь, хватит?

— Не хватит, Петр Николаевич, сами увидите, что не хватит. Книга умная, наблюдательная, редкая книга.

— А ты сам, Володя, как с ним знаком?

Николов замялся.

— Просто вышло. В ресторане. Но не жалею. Интересный человек! Спасибо прошлому…

— Ага, лучшего места для общения с классиками не сыскать. Ей-ей, я утверждаю это серьезно! — сказал Николову с улыбкой, и веря ему, и втайне досадуя на себя, что напрасно умничал, вел менторски, запальчиво и дешево разговор с этим Рузаевым, — не так надо было, не так! Он вспомнил его настойчивость и многозначаще оброненное  т е п е р ь, никак не уравнявшее Рузаева с Песковым и Аграновским, о чем собеседник, обрадованно воспринявший его отказ подписать материал, пожалуй, особенно и не сожалел, и все это рождало запоздалое, но редкое и счастливое чувство полного доверия, которое он давно не испытывал так полно, как сейчас.

IV

…Да, сомневающихся в его способностях и будущности было мало, их быстро переубеждали его же операции и смелость, с которой брал он в руки сердце, чтобы сделать это сердце здоровым. Были и такие, которые независтливо, даже с неким тоскливым сожалением, утверждали, что ничего  о с о б е н н о г о  в его операциях нет, да и не будет, потому что давно пора перестать ахать и удивляться самому обыкновенному усердию — троюродному родству таланту.

А случалось, отъезжал он подальше на время, они в ожидании заграничных сувениров (водилось за ними сие обыкновение) еще и замечали с тонкой педагогичностью и нажимом на фольклор, что в чужих руках ломоть велик, то бишь со стороны у другого все кажется лучшим, и что в кардиохирургии не всегда оправдывает себя элементарная настойчивость, а на безлюдье и Фома дворянин. Мол, во всем мире с его миллионами и миллиардами людей живут и здравствуют после пересадки сердца только пятьдесят семь человек (это сегодня пятьдесят семь, а завтра их, может быть, уже пятьдесят шесть или пятьдесят пять), а то, что делает он, марсиански далеко от метода доктора Барнарда, хотя в принципе своем, безусловно, гуманно и, возможно, перспективно, но ведь из чистых принципов рубахи не сошьешь.

Большим и деликатным педагогам, с бескорыстным усердием радеющим за истину (парадоксально, но факт: истину в союзники громогласно вербует всякий, даже не обладающий о ней минимумом представлений), хотелось верить больше, чем другим, но просто не находил времени «Фома», чтобы  к а к  с л е д у е т  разобраться самому во всем, да и где-то в глубине души он скорее интуитивно, чем от трезвого расчета, полагал, что разбираться, пока ладно работается, не стоит.

V

«Однако пора двигать», — он поднялся с дивана и, не включая света, вышел к порогу, взял стек — подарок чудаков его  п е р в о г о  выпуска. На твердой полированной ручке стека назидательная гравировка серебром: «Не перегибайте!» Буковки озорные, витиеватые, ласковые.

Щелкнул, закрываясь за ним, замок.

Идти он собрался не поспешая, чтобы все как следует обдумать по дороге.

«Так ты пойдешь на концерт?»

«Пойду. Не Рихтер, но все же! — скажет сын. — Так, Аля?»

Аля кивнет. А ему вспомнится Коновалов, лучший друг Марьина, снова вспомнится же!

«Ну раз Аля, тогда и я с вами», — передумает он.

Он слушал давно этого пианиста. Один слушал. Вышел на сцену молодой человек в замусоленном черном фраке. Лицо как невыспавшееся, окаймлено черной бородочкой под шкиперскую. Играет немного манерно, но там, где вживается в музыку, — великолепен, сразу же отступают куда-то и зал, и сцена; и видишь как в дымке только музыканта и блеск клавишей. Соседей нет, мира нет — у музыки он особый, мир, и кусочек счастья достается такой скромный, а все-таки жаль, что нет никого рядом, чтобы вот  т а к  сидеть и тоже понимать так эту изумительность. А в первом ряду сидел, наставив объектив японской камеры, тип. Харя, видно, опухла от водки, глаза — щелки. Тип без особой стеснительности жал на скрипучий затвор, когда ему было нужно. А ему это нисколько не нужно. Просто подлое желание, чтобы на него обращали внимание. Это от внутреннего скотства, очевидно, идет. Щелкает раз, щелкает два, три, пять, ну сколько же можно! После антракта оказывается уже в будке для суфлера и пялит камеру уже оттуда, высовываясь из будки, чтобы все его видели. Потом заносит его на балкон, оттуда обстреливает сцену — саморекламщик несчастный.

«За тобой, отец, заехать или на своей повезешь?» — спросит сын. Он ведь ничего не знает об Але и Коновалове, ни-че-го!

«Пешочком, мил друг, полезней… Для здоровья. Для настроения — собственного…» — а сам подумает снова об Але.

«Не скажи, отец, собственного, — может напомнить Костя. — Рассказывают, в прошлый раз ты утверждал на лекции, что считаться с собственным настроением — это привилегия крупных зверей…»

«А ты полагаешь, я — маловат?.. Зря, ведь сам зазывную телеграмму читал».

«Так то, батя, тень отца Гамлета действует», — может предположить Костя не без иронического намека на непререкаемый профессиональный авторитет деда, чуть ли не в генах наследуемый преемниками по родственной линии.

У него с сыном сложились немного странные отношения, как определил ехидный Низаров, — слегка напоминающие отношения двух Робинзонов Крузо при одном Пятнице — Николове.

Основания для ехидства у Низарова были — шесть лет Низаров с Николовым вместе пили — и не только крепкий чай. Должно же это в конце концов, как у всех пьющих долго вместе, закончиться ссорой. Потом оба «завязали», а крупная ссора выветривалась плохо.

Николов их связывал больше, чем кто-либо, а сами они попривыкали к тому, что других друзей видели редко, еще реже ходили один к другому в гости, все  р а б о т а  да работа, чаще встречались в клиниках или в перерывах между лекциями для студентов и даже в других городах. Коллеги считали их исключительной парой (династия!) и совершенно незаметно, но прочно, словно с давних-предавних времен, за ними утвердилась непоколебимая репутация: мол, вдвоем, точнее — втроем — с Николовым — они все  м о г у т. Триумвират-с!..

Были среди коллег и еще семейные альянсы, профессиональная преемственность вообще нередка, однако никто не мог сравниться в глубоком уважительном почтении, которым их окружали не только специалисты, но прежде всего студенты, начиная с восторженных первокурсников и не говоря уже о степенных выпускниках.

Когда у выпускников наступала пора распределения — на кафедрах учащались влиятельные визиты и авторитетные звонки, но лишь немногие счастливые с благоговейной робостью и приумноженным старанием на поприще общественной деятельности (в парткоме и профкоме тому, конечно, были рады) дотягивали последний курс, чтобы напоследок перед аспирантурой не оступиться, не наломать дров и не очутиться ниже оказанного им  д и н а с т и ч е с к о г о  доверия — оно всегда котировалось на равных, как доверие старшего, так и доверие его сына. Николов был из тех, кто не оказался ниже, а, напротив, возвысился до их уровня — не  к а р ь е р н о, а с зигзагами и даже всем известным грехопадением, однако на зависть некоторым из трезвейших неудачников слишком быстро.

Внешне все оставалось, как и прежде. Но он чувствовал, что коллеги чаще стали поговаривать о Косте, а не о нем, больше обсуждали Костины, а не его решения, из дальних командировок с большим нетерпением ожидали возвращения Кости, а не его, хотя Костя в отличие от него не имел обыкновения одаривать ожидающих сувенирами. Усманов тоже мог быть пощедрее в этом смысле — даром, что ли, в какой-то подкомиссии?

Незаметная перемена не обижала его, однако странно настораживала. Неужели он начал сдавать дистанцию? Нет, он по-прежнему физически чувствовал себя эдак лет на сорок, почти ровесником Кости, по-прежнему каждое утро поднимался в шесть, брился своей любимой «опасной» бритвой, даже в отъездах не признавая никаких комфортабельных «жужжалок», будь они со знаком качества или без, умывался, полчаса перебрасывал гантели, приседал и отжимался раз по тридцать, прыгал на месте, становился на счет под ледяной душ — все это стало необходимостью, вошло в неискоренимую привычку.

И еще была у него одна привычка, о которой не ведали ни Инна, ни сын: где бы он ни был, всегда носил с собой миниатюрную серебряную коробочку, а в ней таблетки нитроглицерина, зная, что никоим образом лично ему они не понадобятся, но мало ли что может случиться с соседом, с коллегой, с любым прохожим — этой предусмотрительности, слава богу, он научился, и она была нелишней, да и коробочка тоже была дорога ему.

Сын над ним слегка подтрунивал, ибо гантелям, приседаниям и душу Костя с утра предпочитал «чаканье» на пишущей машинке и вечером тоже садился за нее, окутывая себя, как заправский писатель, сизыми космами табачного дыма — сигаретного или трубочного, смотря по настроению: чем не Марьин? или Эренбург?

А в остальном, начиная с девяти или с десяти утра, круговерть дня захватывала их целиком и внешне мало чем отличалась у обоих: те же конференции, те же операции, те же обходы, консультации и приемы, лекции, надо было умудряться выкраивать время для работы в различных профессиональных и общественных комиссиях и советах, готовиться к докладам и научным сообщениям, делать много незапланированного, полезного и бесполезного, выполнять просьбы различных обществ, редакций, рецензировать пухлые рукописи, сочинять статьи, принимать авторитетных гостей, зарубежных визитеров, отвечать на письма и запросы и даже объясняться в судах. Иногда казалось, что сон — это самое счастливое человеческое состояние, но и во сне, нередко мельтешащем тенями минувшего дня и угрожающем видениями прожитого, он часто выполнял эту изнурительную работу, а со смертью Инны и сон все чаще ему становился в тягость.

Он уже не выезжал на ночные вызовы дежурных больниц, почти забыл то время, когда приходилось срочно соглашаться с телефонными просьбами и мчаться в дежурную клинику, куда в эту ночь свозили всех пострадавших в большом городе, а Костя выезжал — не часто, но все же в исключительных случаях, когда его просили, он старался не отказывать.

Но оперировал он в этих самых  и с к л ю ч и т е л ь н ы х  случаях, как правило, без особого сострадания к пациенту, потому что не мог и не хотел сострадать многим из тех, кого большой город выбрасывал на операционный стол. Нередко от зачумленных, одичалого вида пострадавших несло тошнотворным сивушным запахом, смешанным с запахом крови, йода, валерьяновых капель, табака, — проломленные черепа, перебитые ключицы и ребра, вспоротые животы, выбитые зубы, смещенные позвонки; словом, омерзительный анатомический  т е а т р, где главным действующим лицом и двигателем самых невероятных по своей драматичности сюжетов, скрупулезно заносимых для будущих следствий в пространные протоколы, выступала она, р о д и м а я, или ее многочисленная портвейновая, солнцедарная и прочая родня.

На сей счет он не питал, как и отец, никаких иллюзий и выполнял работу аккуратно, с виртуозностью, однако не пряча брезгливости. Зачем, думал он, постные проповеди о том, что сто граммов спиртного тормозят реакцию, положим, в пять или десять раз или безвозвратно убивают столько-то миллионов нервных клеток, когда лучше снять фильм прямо в операционной и гнать его по телевидению регулярно. Весьма убедительно — он видел в Чехословакии и Венгрии такие фильмы, и действуют они получше, чем стотысячные тиражи уговаривающих листков, издаваемых Домами санпросвета, и назидательные сентенции, время от времени публикуемые в газетах.

Когда ему рассказывал Костя о редкостных клинических случаях этого плана, он немногословно вспоминал о своем опыте, но, разделяя нравственное отношение сына, не говорил о том, что в те давние моменты, когда брался он за помощь в дежурной больнице, то надеялся все же, что каждый из его «клиентов» в дарованной ему новой жизни впредь уже не «выступит» в такой роли — святая наивность, унаследованная от родного отца, по семейным преданиям любившего на сон грядущий почитать вслух домашним раскрываемый наугад затрепанный томик «Завещания» Жана Мелье в красном сафьяновом переплете.

Стоит этот томик теперь рядом с его большими книгами как дорогая память о своенравном, но дорогом родителе и напоминание о собственных простодушных заблуждениях.

Он шел неспешно вечерним городом, замечая очереди внутри магазинов и около телефонов-автоматов… А так на улицах было немноголюдно…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

Как-то полистал он умненькую брошюрку об НТР и НОТ в медицине и, если бы не брошюрка, вряд ли специально стал подсчитывать, сколько раз в среднем за день берется за телефон. Оказалось, что только на работе не менее сорока. Если положить на каждый разговор по тридцать секунд, то это уже два часа. Если по минуте, вдвое — соответственно. Но никто еще не догадался проанализировать, на что именно тратятся эти часы.

По ассоциации вспомнил неожиданно, как в Лондоне вопрошал его один английский коллега, похожий на мистера Пиквика, давний знакомый, доверявший ему как самому себе; человек, не соглашавшийся с ним во многом, но глубоко порядочный, честный и очень искренний, — он только с виду мог казаться чопорным и замкнуто-неприступным колобком, а с ним был склонен к отнюдь не мелкой философии и откровенничал напропалую, подбадривая себя огнем самоуничижительного вдохновения и тем сладким пафосом речений, который является в редкие минуты настоящего откровения вместе с желанием выговориться до самого донышка, чтобы потом снова замкнуться в себе на долгое время и замолчать до новых желанных встреч — а они выпадали не часто. Усманов тоже не чаще, но иногда виделся с Пиквиком.

«Ты только, пожалуйста, не смейся, — просил коллега, — ибо грешно смеяться над убогим. А над всесильным — боязно. Но разве это всесилие, если мы не можем возвращать минуты, часы, дни, месяцы, годы? Даже в воспоминаниях они у каждого свои, разные. Но я не об этом. Я о другом. Хочешь знать, Петр, с каким ощущением еду я на работу каждый божий день?» — и выжидающе смотрел, забыв про бокал и сигарету.

«С каким? Наверное, с таким, что все не слишком прочно и назавтра может кое-что измениться?» — предполагал он в ответ.

«Ну что за чушь — измениться?! И, позволь, где это измениться? — ожесточался коллега. — В профессии? Нет! В моем физическом состоянии? Навряд ли, я в прекрасной форме. В семейном благополучии? Нет! Королеву свергнут? А кто? И когда? Между нами, мальчиками, говоря, ей, по всей вероятности, сейчас даже не угрожает опасность забеременеть, а ты говоришь — свергнут!»

«Я этого не говорю».

«Ах да, прости. Ты хотя и марксист, но ты не вмешиваешься в наши внутренние дела. А я королеву свергать не собираюсь. Ты скажешь, что я не прав, но, по-моему, со временем на мир будут влиять только экологические проблемы, и никакие другие. Я знаю, у тебя найдется тысяча интересных и убедительных аргументов, что это не так или не совсем так, я их уже от тебя слышал, и ты, если можешь, сегодня помолчи, дай мне выговориться».

«Выговаривайся», — разрешал он с едва приметной улыбкой и откидываясь при этом на спинку кресла, тщетно пытаясь водрузить руки на несуществующие подлокотники. От коллеги не ускользали ни эта улыбка, ни это беспомощное движение, он их фиксировал понимающим взглядом, хотел было переменить тему разговора, но не совладал с собой и его понесло с дьявольской взъяренностью задавать самому себе вопросы и отвечать на них с безапелляционной решимостью, простираясь чуть ли не во все сферы быта и духа.

«В культуре что-нибудь изменится? — восклицал Пиквик почти озлобленно. — Едва ли! И культура ли это, раз ее формой и сутью становятся банальность, безразличие, экспорт посредственности, отовсюду заимствованная мешанина. Апогей — крестьянские пляски в казино и стриптиз у ткацкого станка!»

«Но ведь кроме вашей есть и другая культура», — начал было он, но коллега его оборвал решительным жестом и призвал помолчать, сославшись на договоренность. Усманов не дал бы оборвать.

«Ваша культура»! — передразнил он. — Ловко же ты меня припаял к этой культуре, а главное, с ходу и решительно. Почему ты за меня решил, что она  м о я? Не отвечай, помолчи, ради бога. Я наперед знаю, что ты скажешь о нынешнем  н а ш е м  порядке вещей. Ты скажешь, что это — порочный круг, и я не стану перечить тебе, я соглашусь с тобой. Более того, я без твоей подсказки понимаю, что круг этот можно разорвать только в том случае, если революционно выступить против существующих идей, структур и ценностей и творчески, я подчеркиваю, творчески предложить альтернативные».

Слышать это было интересно, жаль, что не было рядом Марьина.

«Но я не революционер! — почти выкрикнул коллега. — Я эволюционер, и, пока живу, меня этот круг устраивает. В принципе я выше идейных дрязг и перебранок. Сердечная хирургия — вне политики, хотя порой она и служит политикам, потому что они пока еще не изобрели ничего лучше этого мышечного насоса, который перекачивает им за сутки по шести тонн крови. Шесть тонн в сутки. Более двух тысяч за год… Простая арифметика. Вот почему у меня и при капитализме позиции прочны на сто лет вперед».

Коллега глянул испытующе. «Не веришь? — пробормотал он. — И я тоже иногда не верю. Всю жизнь этим занимаюсь, а не верю, как вдумаюсь — шесть тонн!.. На каждого. Поразительно! Ты говоришь, что меньше? Нисколько не меньше. Открой своего соотечественника Мясникова, хрестоматийное — «Пропедевтику внутренних болезней», страница сто восемьдесят шестая… Память? На память и тебе грех жаловаться. Но все это подмена тезиса, не так ли?»

Коллега закусил толстую губу добела, потом перевел взгляд на истлевшую до конца сигарету, ткнул ее в пепельницу и закурил новую, продолжив свой монолог уже извинительным голосом. «Ты знаешь, как меня ценят за  д е л о  и балуют. Говорят, к своей должности надо относиться как к номеру в отеле: все равно рано или поздно придется съехать. Это очень верно. Но если должность подкреплена отлично освоенной профессией, то она тоже превращается в тот самый дом, который — «моя крепость». Далее. Любопытен механизм взаимодействия — каузальность, как говорят философы. Именно эта крепость профессии, положения исключает сделки с собственной совестью, не так ли? На сделку с совестью чаще всего идут люди зависимые или подонки. — Коллега запнулся, поняв, что сбился, подумал немного и заговорил тише: — Я, даже если ноги и руки отсекут, но не голову, буду всегда нужен, а на голову никто не посягнет, именно она и нужна! Даже если мое имя начнет жечь пальцы редакторам журналов!» Англичанин стучал пухлым кулачком по розоватой лысине, обижаясь, что его не пеняли в главном, в том самом главном, ради чего он затеял весь этот монолог и сбился с пути объяснения насчет своего  о щ у щ е н и я, с каким он едет на работу каждый божий день.

Он дал ему, вконец запутавшемуся в своих противоречиях, выговориться и услышал снова: «Так ты знаешь, Петр, с каким ощущением еду я на работу? Так вот послушай. Еду я как на рентген. Это куда хуже Голгофы. Это намного техничнее и оскорбительнее. Намного, уверяю тебя!»

Коллега говорил на едином дыхании, но будто телеграфировал ему, разламывая мысли на краткие фразы: «Да, запятая, как на рентген. Точка. Насквозь просвечивают. Точка. Виден ты до последней косточки. Точка. Слышен ты с первого слова, сказанного утром у теплого клозета… Или опускаюсь будто в аквариум, — продолжал он со странной блуждающей улыбкой, словно слегка удивляясь сказанному. — Тоже со всех сторон глаза. Тебя изучают. Рассматривают твои жабры. Плавники. Лысеющую чешуйку. Когда и как хвостом вильнешь, в какую сторону… Но рыбы молча живут, а ты иногда думаешь не только про насос и говоришь, то есть, общедоступно выражаясь, обладаешь собственным мнением».

Он передохнул, стер улыбку с лица, отложил сигарету в пепельницу, рядом приготовил новую и поднял на свет красивый бокал: «Кому-то это, впрочем, безразлично… Тем, кто помоложе, например. Кто не слышал или забыл о Маккарти, о его региональных апостолах, об охоте на ведьм… Я объясню: этому поколению, обогащенному неимоверной бездной информации и до крайнего убожества ограбленному на чувства, некогда в рамках обыденного сознания подумать о собственном назначении и о будущем…»

Он снова отхлебнул из бокала глоток и не поморщился: «Мой друг-социолог выяснил, копаясь в общественном дерьме, много любопытного. Не один, конечно, их сейчас там изрядно копается — анкеты, опросы, тесты, эксперименты… Живое занятие?! Не скажи! Но есть у них примечательное понятие «ценностная ориентация». Так вот, мой друг выяснил давно известное, заслуга его просто в том, что это известное он перевел на проценты. Оказалось, что все сто процентов опрошенных только и помышляют о деньгах, ставя их выше бога, считая самым лучшим удостоверением чековую книжку, — он хитровато прищурился и постучал согнутым пальцем по карману пиджака, висевшего на спинке кресла. — Или, как это у вас я слышал: «один свет в окне — рубль!» Из этих ста процентов девяносто пять озабочены мыслями о работе, благополучии семьи, здоровье и лишь восемь процентов иногда думают о мировых проблемах, включая — опасность войны. И все это в нашем просвещенном обществе!.. Но, слава богу, все это к нам не относится. Да, не относится, — повторил он снова, помолчал, опять поднял бокал на свет и серьезно посмотрел сквозь этот красивый, богемского стекла бокал, как будто видел в нем плавающую золотую рыбку с прозрачно колышущимися плавничками, изнутри светящуюся нежной чешуйкой, и рыбка эта его здорово заинтересовала. Сцены же  г е р ц о г с к о й  охоты, изображенной на бокале, он словно и не замечал. — Тебе, конечно, все это странно и до конца не понять, как мне не понять тебя. Одно знаю: вы люди особые. У вас есть свои беды и проблемы, но у вас нет одного, чем полна  н а ш а  жизнь, — безысходности. А в ней, этой жизни, полно, друг мой, всего, как в кунсткамере экспонатов: и алчности, и амбиций, и себялюбия, и лакейства всех оттенков, и опять той же тупиковости. Это  н а м  ваш Достоевский когда еще сказал: человеку некуда идти. А вы все гадаете, почему это он до сих пор так популярен у  н а с, гадать тут нечего, да и не к чему, — Пиквик резко рубанул толстой рукой по пространству и, глянув исподлобья, добавил назидательно и весьма сумрачно: — Ты улыбаешься, а смешного тут маловато!» Вот тебе хваленая британская сдержанность!

Пришлось срочно уговаривать: ничего смешного  т у т  не говорилось и даже не думалось. Но не успел досказать коллеге о том, что уже в самом принципе ему невозможно не сочувствовать, как тот неожиданно заорал чуть ли не во все горло насчет того, что если ты думающий человек, то надо иметь большую отвагу, чтобы жить в этом мире, где легче всего обитается бездумным тупицам, подлецам и маразматикам, что палец тянется сам к взведенному курку, но отвага застрелиться — это тоже не простая отвага и что ни в чьих сочувствиях и жалостях он пока не нуждается, все эти жалости полезней оставить при себе, а возможно, и для себя.

Однако, наткнувшись на твердый взгляд, коллега тотчас сник так же неожиданно, как и начал, затем, насупившись, потянул из брючного кармана сложенный вчетверо носовой платок, надушенный столь сильно, что острый запах крепчайших духов на мгновенье перебил даже табачный дым, встряхнул чистым платком над столиком. Платок расправился, и его квадрат из дорогого батиста, цветной и узорный, оказался ничуть не меньше парашюта, и коллега, усердно отдуваясь, принялся промакивать этим гигантским платком взопревший лоб, виски, мокрую лысину, заводя платок несколько раз старательными замедленными движениями ниже мясистого подбородка, по горлу, доставая потом за ушами до побагровевшего затылка и накрахмаленного, подмокшего от пота воротника рубашки, потом скомкал платок в пухлой пятерне и напоследок с мстительной небрежностью швырнул его в пластмассовую корзину для мусора, словно это была использованная бумажная салфетка, и только.

Стараясь не смотреть на платок, он как мог смягчил свой взгляд и, отводя его от глаз Пиквика, снова услышал требовательное: «Но я, Петр, вновь тебя спрошу, и ты извини мне эту мою полупьяную паранойю. То ли Гейне, то ли Гёте говаривали: «Необязательно сидеть на дне кастрюли, чтобы чувствовать вкус супа». К чему бы это? Да к тому же — представляешь ты или нет, ч т о  это за ощущение — знать, что тебя  в с ю  жизнь разглядывают, рассматривают, а по телефону подслушивают, — он снова поводил бокалом в воздухе над столиком, разгоняя сиреневый столбик сигаретного дыма, и пшеничная водка в бокале прозрачно заплескалась, — и на почте какие-то дураки вскрывают твои письма или письма к тебе, читают их, а коллеги этих дураков следят, с кем и какие ты водишь знакомства, куда ездишь, когда и зачем; упаси бог, если к вам, делают для третьих дураков выводы, хотя знают, что все останется по-прежнему и никто — я уверен — намеренно меня и пальцем не тронет, если я завтра запишусь в коммунисты. Но само ощущение ты представляешь?..»

Коллега поощрил откровенную обличительность своей громкой филиппики большим глотком из бокала и глубочайшей сигаретной затяжкой — казалось, едуче-острым, парфюмерного запаха горячим дымом должно прожечь легкие, как синим пламенем паяльной лампы, до самых корней. Но коллега зажмурился не от пронзительной боли, а от удовольствия, что откровенно наконец выговорился и выпил вкусной водки, а он тогда тоже задумчиво повертел свой бокал, разглядывая на нем искусный цветной рисунок, изображающий сцену герцогской охоты, охотников в красных камзолах на стройных белых лошадях, трубачей, оруженосцев и вислоухих псов. Он ответил твердо, почти по слогам:

«Не пред-став-ля-ю!»

Сам главный устроитель охоты — герцог — восседал на тонконогом коне и торжественно рассматривал на весу вожделенный трофей — золотистую лисицу, которую он с довольным видом поднял на обозрение всей своей челяди, и выглядел он с ярким румянцем во всю щеку радостным и симпатичным малым, вовсе не эксплуататорского вида.

И сейчас бы ответил, но уже некому. Диковатая случайность приключилась с его знакомым: по дороге в клинику (он в тот день оставил своей «шевроле» брату) его отбросил на каменную стену дома и придавил насмерть грузовик, развозивший уголь в мешках по кирпичным особнякам. Грузовик резко выскочил на тротуар. Очень случайный грузовик, бывает же такое. Простак водитель не мог ничего поделать с отказавшими тормозами и, рассказывают, рыдал на суде, потому что на руках его жены-прачки оставались малолетние дети. В клинику коллегу вызвали по телефону, и брат на суде уверял, что вызов не был спешным, но вызывавший посоветовал пойти именно  т о й  улицей — так короче…

Когда рассказал эту невеселую историю Усманову, тот вздохнул, словно ее сам рассказывал, и обронил негромко, что дело ему это знакомо — и отнюдь не по газете Марьина и ее тассовским перепечаткам, где бегло промелькнуло всего-то несколько строчек.

А бокалы с цветными рисунками герцогской охоты остались, но не все. Друг подарил ему их, а он ему ладную пеньковую трубку и пару золотисто-желтых пачек «Золотого руна» — табачной редкости, которую можно раздобыть, лишь обрыскав пол-Москвы.

Остались не все, потому что как-то от избытка чувств он передарил из подаренной ему полдюжины два бокала и лишь много позже понял, что за причина, по которой дареное не дарят. Но, конечно же, не в бокалах было дело, украсивших дорогой полированный сервант в новой квартире бывшего приятеля, которого он по досадной, затянувшейся на пятнадцать лет ошибке считал настоящим  д р у г о м, а потом без права на амнистию безжалостно перевел в разряд не особенно приятных знакомых. Не особенно приятных помимо прочего еще и потому, что было перед самим собой стыдно: не распознал же крохоборной душонки, доверялся ему чуть ли не больше, чем Инне, и та провидчески сказала, что подведет его непременно дружок на чем-нибудь мелочном, а он тогда усмехнулся, посчитав предвидение одним из проявлений элементарной женской ревности, и продолжал во всем поддерживать друга, помогать ему, как никому другому.

И когда секретарь обкома Матвеев, не скрывая своей брезгливости, поведал ему о  п о д ш е ф н о м, ничего не оставалось, кроме того, что можно было поразиться собственной близорукости: просто-напросто все эти пятнадцать лет приятель в обмен на душевные стриптизы и ведерки яблок с загородной «дачи» выдаивал с его помощью для себя немало. И, даже въехав в новую квартиру, он не забыл затребовать у нового хозяина своей старой пару сотенных за оборудованную кладовку с погребом и стеллажами. Ничто другое, даже то, что дружок сдрючил чужой материал, выдав его за свою писанину, не ошарашило так, как известие о кладовке с погребом. Грустным, комичным и жестоким было это прозрение!..

II

…От никчемных разговоров, особенно телефонных, он уставал больше всего, хотя всеми силами стремился оградить себя от ненужных общений, но рациональная затея эта так и оставалась затеей, не больше. Треть прожитой жизни, если не половину, его ловили — ловили на работе, настырно подкарауливали у домашнего подъезда, встречали в магазинах и на рынке; лет пять назад поехали на рыбалку с Костей и Николовым, отлучился подальше от берега червей подкопать, смотрит — неведомый ему рыбак тоже трудится, совком копает мокрую землю, поддевает жирных червей и — в пластмассовое детское ведерко, потом смотрит на него пристально и, высмотрев, спрашивает: «Профессор, а вы какого мнения о новом типе анестезии?..»

И никакой не коллега, а начальник строительно-монтажного управления. И улыбается не то лукаво, не то насмешливо: ага, мол, не ушел далеко профессор-то! Дошлый нынче пациент, рядовым врачам не доверяет при таком обилии научно-популярной и специальной литературы, от многомиллионного журнала «Здоровье» до Краткой медицинской энциклопедии, чуть что — сразу в спор и дискуссию…

Пришлось гасить его насмешливость; может быть, не совсем вежливо, но по существу: «По поводу анестезии, милейший, добавить нечего. Способ качественный. А вот насчет того, как ваше СМУ строит, — тут не только мое мнение: извините за прямоту, строит весьма хреново. Даже в квартире соседей по вашему дому потолок течет, и балка провисла у Харчевых, например, в двадцать пятой квартире».

От столь подробной информированности у рыбачка челюсть отвисла. Его поразило, что о нем и в авторитетных медицинских кругах слишком много знают. А как не знать? Прежде благочестивые служители культа знали много, теперь — медики…

И так день за днем, год за годом — и неужели в этой калейдоскопической сутолоке он стал сбиваться с маршрута и сдавать?

Похоже, сын действительно выходил вперед? Аля пожаловалась ему однажды (причем пожаловалась явно в  о п р а в д а н ь е — совершенно серьезно), что у нее нет мужа, есть хороший знакомый, умный и добропорядочный квартирант, которого она очень любит, а вот ему ее любить, да еще очень, просто-напросто  н е к о г д а.

Примерно то же самое говорила не о Косте, а о нем и Инна, но Инна отлично понимала, что по-другому жить он не может, а вот Аля до сих пор надеялась на какие-то радикальные перемены — а на какие именно, она и сама не представляла, и все шло по-прежнему, вернее не шло, а стремглав летело, а Костина «подъемная сила» оказывалась динамичнее и напористее.

Неужели в нем, когда заговаривали о сыне, просыпалась в темноте неясных догадок о собственной исчерпаемости госпожа Ревность? Ее он считал вульгарным чувством сытого  с о б с т в е н н и к а, цинично устраивающего комфорт для собственной души любой ценой, наперекор всем правилам чести, приличия и порядочности, лишь бы ему, собственнику, было удобно и хорошо. Но не оно ли, это чувство, пробиваясь откуда-то изнутри его, где жил тишайше — вернее, влачил жалкое существование еще один человек, эгоистичный, завистливый и мелочный, с которым он вечно враждовал и которого притеснял всячески, не давая ему хотя бы немного осмелеть и приподняться, — неужели оно, это постыдное чувство, временами поглаживая его своей рысьей лапой, поглаживало, скрывая до поры до времени свои же безжалостные когти?

И все же не мог представить он сына маленьким, сереньким Ионычем, нужным другим, в сущности, постольку-поскольку. Сын и не подозревал о существовании второго человека. Инна иногда догадывалась, но виду старалась не подать, и тогда он безжалостно наваливался на этого двойника, но у напарника было несколько жизней, он умирал и воскресал, обессиленный, снова, но воскресал-таки почти неистребимо, пытаясь договориться с ним на джентльменских началах, и кое в чем он ему вынужден был поддаться незаметно от Инны, но не от себя.

Он замечал, например, за собой, что иногда помимо желания заставлял себя улыбаться человеку, которому прежде никогда и ни при каких обстоятельствах не симпатизировал, а тут уже через минуту сам верил, что очень уважает этого человека, и улыбка получалась естественной и правдоподобной до настоящности, особенно если речь заходила о его сыне.

Он даже оправдание придумал такой модели поведения, подсказанной неумирающим двойником: вообще без  э т о г о  искусства нельзя работать с людьми, ему, этому искусству, надо научиться, надо уметь управлять своими чувствами и не быть их рабом, не давать им проявляться ни на лице, ни в слове, ни в жесте. Человек, даже самый антипатичный лично тебе, может другим принести пользу гораздо большую, чем ты сам, а посему спеши всем видом выказать ему свое благорасположение, тем паче если он объективен и по-хорошему работоспособен.

Так тщился уговорить он себя, подаваясь в союзники к двойнику, и уговаривал было, но до той самой поры, когда наступал момент действовать, и его самодеятельно выращиваемый маккиавелизм разлетался вдребезги при первом же столкновении о тем или иным неприятным ему оппонентом — льстецом, дароносцем или ходатаем за ближнего — лицедейским замашкам он таки бездарно не научился, прослыв среди более уклончивых, гибких и проницательных коллег-политиков почти неисправимым  о р т о д о к с о м, с которым по части нравственной, да и профессиональной, вести дела в их современном истолковании весьма не благодарно, а то и просто опасно — раз, не без брезгливости вцепившись ради высшего принципа в одного из таких взяточников-ходатаев, дабы неповадно другим было, он довел  д е л о  до исключения ходатая из партии, поразив многих сверхпринципиальной настырностью и мертвой хваткой, ибо ходатай оказался не из серых воробышков, а гусем посолиднее.

Отцову, как говорил сын, з д о р о в о м у  самолюбию такое отношение к себе импонировало, равно как и такое же отношение других к Косте, к своему Косте — кто бы этим другим ни был — и Аля тоже. Ее он понимал и даже не осудил, невзначай узнав нечто большее, чем просто болтовня в пилотской на пути из Минвод, об этом незнакомом ему летчике «дяде Галиме» и о ней самой.

Казалось бы, знал он все настроения: и ее, и сына, все, какие только могли быть. Они ему тоже импонировали, эти настроения. И Аля, и сын были глубоко убеждены в том, что каждый должен быть на своем месте, если не асом, то, во всяком случае, не блеклой посредственностью, работать талантливо и увлеченно, не снижая набранной высоты, — так, как это выходит, например у хлеборобов Гиталова, Довжика и Демеева, у академиков Ремесло, Александрова и Мальцева, у строителя Злобина, председателя колхоза Головацкого, ткачихи Кочетовой, сталевара Проскурина, балетмейстера Аюханова и художника Квачко. Кем бы ты ни был, ты и без честолюбивого прицела вознестись на полку «ЖЗЛ» должен и можешь быть человеком, а быть им возможно только через свое доброе и небездумное отношение к труду, к людям и Родине, а все остальное, в конце концов, лишь дополняет главное и служит ему. Но нельзя быть добрым и хорошим для всех.

Аля, и Костя, и сам он презирали умных болтунов, которые пространно рассуждают о деятельности, а сами не умеют делать ничего, но воображают себя пророками и подлинными людьми. Не будучи прагматиками, и Аля, и Костя все же выше красного словца и слова ставили примат дела, организованного несуетливо и основательно, самым разумным, самым компетентным образом. Вот почему ни Аля, ни сын не признавали никакого героизма в том, что, положим, где-то кто-то денно и нощно, при лютых ветрах в морозах, монтирует домну, чтобы поскорее сдать важный объект — а его, этот объект, можно было бы вполне закончить при умелой организации работ еще теплой осенью. Деликатно запамятовав о последнем, газеты громко восторгаются темпами работ и самоотверженностью монтажников, славят их мужество и настойчивость. Ну, а если признаться по-честному: какой же это, к дьяволу, героизм? Это же — неизбежная расплата, ценой лишений, сверхнужного напряжения механизмов и мускулов, расплата за чьи-то конкретные грехи, нерасторопность и головотяпство, иными словами, расплата за то, что в большом партийном документе было прямо названо  р а з г и л ь д я й с т в о м. А разгильдяйству, случайному или намеренному, оправданий нет и быть не может никогда и ни в чем. Можно написать в газете о пионере, который случайно увидел выпавший узел крепления и спас громадный экскаватор, но почему теперь, когда на стрелочников уже давно не валят, надо молчать о тех разгильдяях, по чьей вине произошла эта, если вдуматься, не так уж и случайная случайность?

Неплохо устроен наш человек: он в любой ситуации может горы свернуть, если понадобится, но ведь и горы сворачивать надо не только силищей, но и с умом — с этой, как полагал Костя, простой и универсальной концепцией не всякий волен соглашаться, но в другом сын был, наверное, прав, считая, что окраска героичного сейчас изменилась, героизм сделался менее внешним, что ли, он постепенно ушел в глубь явлений и даже стал обыденной нормой.

Но, считая так, Костя искренне радовался, когда в тех же газетах писалось об  о т к р ы т о м, а никакой не внутреннем, героизме. Его перевернула всего и возвысила история с молодым военным летчиком, рассказанная «Комсомольской правдой»: этот летчик, катапультировавшись, сломал обе ноги и по морозной земле все-таки сумел добраться до дальней дороги, чтобы потом, после ампутации, после других трудных и мучительных операций рассказать правду о новом самолете, который испытывал и который так его крепко подвел.

Гордость звучала в голосе Кости, когда он рассказывал, о чем говорили два совсем молодых парня, стоявших сзади него в очереди на выставку американской фотографии. Гривастые, в ярко-пятнистых рубашках, заправленных в намеренно застиранные джинсы, они ему сначала показались стилягами и пшютами, и он рад был, что ошибся. А говорили они о начальнике заводского цеха, ему неведомом Всеволоде Онуфриевиче Гордееве, отличном мужике, слегка моралисте, но все равно толковом шефе; говорили о своих девчатах, негромко и нежно; говорили о поездке в совхоз — по-деловому; говорили о  м и л л и а р д е, с полным пониманием говорили, интонацию почти государственную уловил он в их серьезных рассуждениях о большом урожае; говорили о сложностях в мире и завиральных радиоголосах, а потом один сказал негромко другому, что он с громаднейшим желанием поехал бы туда, где нужна его жизнь, чтобы помочь настоящему делу, положим в Анголу, а тот, другой, ответил резонно, что желание весьма похвально, и он, этот другой, его полностью разделяет и, если понадобится, тоже поедет, но жизнь нужна и здесь, потому что здесь тоже не менее настоящие дела и надо уметь видеть их за кажущейся будничностью.

Вроде бы все настроения и Али, и сына он знал, какие только могли быть. Но вот очень ясно иногда проступало, что вроде не все, и это не могло не оставлять у него чувства удрученности и досады.

III

Он подумал об Але, о том, что никогда не будет порицать ее ни за «дядю Галима», ни за что другое, способное вызвать обиду за Костю, и это нехитрое намерение, которым он хотел обмануть себя и свое отношение к сыну, помогло ему еще раз увидеть снова, как шел он вчера домой с этими билетами. Свечерело уже, город салютовал космонавтам. В трех его концах поднимались ввысь огненные букеты и, ярко пополыхав, оседали в темноте, потом доносился строенный звук залпов. И над центральной площадью тоже взлетали ракеты, чертили небо, вспыхивали на белом магниевом фоне розовые разрывы ракетной шрапнели, народу на площади собралось много, и всем проигрывалась по динамикам песня «Широка страна моя родная», потом проигрывались бравурные марши, и снова ухали залпы. Сизая гарь застилала площадь, дымные следы от ракет кисло пахли горелыми пыжами.

Он представил, как народ ходит по площади разодетым и праздничным. Все люди как люди, но фланируют среди них развинченные лохматики. Под мышками у них транзисторы в аккуратных кожаных чехлах, а дома — отсрочка от воинской службы по случаю какого-нибудь хронического катара, нажитого на бормотухе и водке. Смотреть на них тошно, а не смотреть нельзя.

«В сентябре или в мае, спохватившись как будто, о войне вспоминаем мы во время салютов. Море судеб невечных, белых залпов пальба, тонет в нем, бесконечном, мне родная судьба», — неожиданно припоминались стихи, отец и Зайцев.

Потом стало тихо, и на одной пустынной, плохо освещенной и узкой от раскидистых старых деревьев улочке, которую он никогда вечерами не любил за таинственную тишину и мрачность, и еще кое за что не любил, пришлось ему остановиться и не по своей воле вспомнить об  А д р и а т и к е  и еще о многом вспомнить, и он поразился, каким емким может быть время памяти не вообще, а если знать, что он может оборваться навсегда.

Чтобы скоротать расстояние, надо было пройти именно этой улочкой. Он еще слабо поборолся с призрачно шевельнувшимся в нем нехорошим предчувствием, но все же свернул на нее.

Вообще идешь, как сейчас, городом и думаешь: бездна времени прожита, некуда и шагу ступить, чтобы не вспомнить. И самое разное вспоминается, смешное и печальное, но всегда дорогое, уже самой невозможностью пережить это снова наяву.

Вот здесь, на углу, стоял полчаса с дорогим человеком, давно стоял, а врезалась в память эта недолгая встреча. А тут, возле табачной лавки, рядом с которой и поныне холодными зимами и зябкими веснами греются ночами на всегда теплой чугунной крышке колодца теплотрассы то бродячие собаки, то бездомные кошки, приключилась с тобой абсолютно фантасмагорическая для нынешних времен история. Покатался тогда по относительной молодости и дурости — стыдно сказать — на милицейском мотоцикле, не стал спорить с патрулем, потому что по справедливости прихватили и того, с кем сцепился. А перед этим бесплатным рейсом тот волком взвыл и мигом отрезвел — полупьяный обалдуй, однако ударил хулиган первым, и кулак у него оказался не ватным, а родственник — это уже потом выяснилось — твоим же армейский сослуживцем. А полукварталом дальше — из крохотного, уютного для любителей «строить» магазинчика, который скоро пойдет на снос, спешил ты, не зная куда подевать от нескромных взглядов тяжеловесную бутылку шампанского, к  н е й  спешил, оставшейся в памяти неясным, но бесконечно счастливым и горьким воспоминанием, неубывающим, пусть и минуло столько долгих лет и нет никакой надежды, чтобы хотя бы в памяти связать концы оборвавшейся нити. А если свернуть в этот зеленый двор, то невольно переберешь в памяти ту ли еще сценку, когда позапрошлым летом неожиданно напал на тебя здесь какой-то подозрительный тип, и ты уже готов был крутануть тот же хасанский безотказный приемчик, после которого или хряский звук упавшего мешка и — тишина, или же волчий вой долго разливается, на всю округу, но незнакомец, упредив, заключил тебя, все еще не веря, в железные объятия, да так, что кости затрещали — ба, старый довоенный друг, приехал к родной дочери, взрослой уже, и даже не знал, что в кои веки ты бросил якорь  з д е с ь; а в этом сквере, украшенном роскошными газонами, каштанами, акациями, туей, редкими соснами, еще какими-то диковинными кустарниками и казенно сработанным памятником по центру, ты яростно поспорил с давним своим коллегой, и не пустяково поспорил, а по существу, и стали вы один другому неприятными людьми на все времена — и так далее до бесконечности.

Живешь; люди, тебе не знакомые, но которых часто видишь в один и тот же час по дороге на работу, тоже стареют, а город растет и вширь и ввысь, и уже чаще попадаются тебе утрами новые лица, но проходит время, и они становятся вроде бы знакомыми, как давно знаком сам город.

Да что город! На большую карту или на глобус взглянуть страшновато: казавшиеся в отрочестве заманчивыми, романтичными и досягаемыми только в захватывающих книгах самые далекие места теперь для тебя уже давно не «терра инкогнита», и ты о них имеешь собственное, конкретное представление, а многие люди из этих мест — о тебе тоже, о твоей стране, о твоем городе.

Хорошо бы переехать куда-нибудь, чтобы окружающее стало хотя бы на время для тебя в этом смысле  п у с т ы н е й, и начать все сначала, но ведь как начать? — память, спасибо ей, не даст. И жизнь, тут поверишь Сенеке, как басня, ценится отнюдь не за длину, и возненавидеть ее можно только вследствие апатии и лени. И чаще всего немногословные, но полные тепла и бодрости письма, открытки и телеграммы слетаются к тебе, особенно к праздникам, из самых невообразимых мест, как бы говоря о том, что не быть тебе никогда одиноким ни на расстоянии, ни близко среди многих людей и городов, а разве это плохо?

Вот о чем он еще подумал вчера, отгоняя от себя смутную тень колыхнувшегося предчувствия, призрак необозначившейся беды. У старомодного трехэтажного дома с лепным фасадом и выкрашенными в желтый цвет фальшивыми колоннами — машинально вспомнил: строили этот дом в первый год после войны пленные японцы — он вдруг ощутил, что идет не по теплому асфальту тротуара, по бумагам, оказавшимся под ногами: целая россыпь поздравительных открыток из одного, а может быть, и нескольких альбомов сразу, конвертов, картонок, еще каких-то сложенных вдвое и вчетверо листков. Очевидно, это были письма, хранимые долго и с аккуратной тщательностью, и очень странно было видеть все это на тротуаре, под ногами.

Но потом, уже через секунду, все объяснилось: откуда-то с верхних веток, что закрывали распахнутую балконную дверь, подсвеченную слабым оранжевым огнем старомодного абажура на третьем этаже, громко упал вниз мужской возглас, а следом в сумеречном воздухе снова закружился рой бумаг, открыток и фотографий. Одну фотографию занесло в сторону, она кувыркнулась несколько раз и плавно легла под толстое дерево, потом столь же громкий женский голос властно потребовал: «Петро, изверг рогатый, брось чудить — не то я тебя!..» — и на удивленье все разом стихло. Вот тогда у него и закололо в сердце, и от этого на миг стало ему нелепо и даже страшновато, но тут же появилось ничем не объяснимое желание поднять упавшую фотографию и взглянуть на нее.

IV

Вчера он понимал, что делает совсем не то, что ему надо было делать, и, когда пальцы его прикоснулись к холодному углу мятой картонки, он ощутил многоликое чувство неловкости, словно кто застал его пристально разглядывающим чужую комнату за незанавешенным к ночи окном.

Сердце сжимало сильнее, и все же он посмотрел на фотографию. Это был недорогой снимок с печатью «фирменного» фотоателье в нижнем углу, с разрисованным фоном: низкое мраморное крыльцо искусственного, почти сказочного дворца, неоглядное море с белыми барашками рисованных масляной краской волн и рисованные такой же краской остроконечные горы, раскидистые опахала пальмовых листьев, не закрывающие контуры белого парохода — собрата тех, что можно было видеть некогда на аршинных плакатах с призывом: «В сберкассе деньги накопил — путевку на курорт купил!», а впереди всего этого дешевого великолепия слегка напоминающий молодого артиста Кадочникова тоже моложавый волоокий человек в большом квадратном кепи, которые когда-то назывались «аэродромами», источающий сладость фотографической улыбки, в расчете на место в витрине фотоателье. Неправдоподобность лимонадной улыбки заставила перечитать вдавленные по самому краю в картон буквы. «Инне от Петра».

«Странные совпадения», — подумал он. А на обороте чернела другая пометка — «город Копейск». Но что за Копейск? Он, этот самый Копейск, конечно, знаком многим. Он знаком всезнающим Юркиным одноклассникам: игра в поиски городов на географических картах процветала среди школьников всех времен и народов; знаком он, по всей вероятности, многим железнодорожникам, и автомобилистам, и летчикам тамошних авиалиний, и речникам, ежели есть в тех краях мало-мальски судоходная река, ну, и, конечно, набитым шестизначными почтовыми индексами толстым справочникам, привязанным к запачканным старыми чернилами и высохшим клеем столам и барьерам прочными японскими лесками, а вот ему этот самый Копейск отродясь не знаком!

А рядом с названием города, до обидного показавшегося ему безвестным и захолустным, — год, число и месяц, когда все это писалось и дарилось в этом самом Копейске, который мог и наверняка был все же симпатичным городком. Это был год, когда  е г о  Костя защитил диссертацию, а у него в Москве вышла большая книга, он ее раза три переписывал, но все-таки она вышла — тоже было много разговоров. И в тот же год вместе с удачей сына был еще подарок: «догнали» его  е щ е  два ордена, один довоенный за Хасан, другой военных лет. Странно все-таки стало делиться время, подзабыли люди очень многое из пережитого. Военное и довоенное! А разве Хасан и Халхин-Гол не были  в о й н о ю? И ту, скоротечную, но нелегкую, финскую, тоже все, даже ветераны, больше склонны называть и называют кампанией, а то и вовсе не называют. А сколько голов полегло в Испании и Китае в это самое  д о в о е н н о е  время? Историки сейчас аккуратно считают — он рад этим книгам, он каждой из них рад, ибо каждая есть убедительное подтверждение известному всем: н и к т о  н е  з а б ы т! Он даже у себя на книжных стеллажах специальные полки завел, на которые ставит с этой волнующей радостью каждую такую книгу, хорошо зная, что любая из них, даже самая косноязычная, прекраснее самого распрекрасного романа, лучше самой расхорошей повести — и в этом его никто и никогда не разубедит. А что до его орденов — никто не посчитал это чем-то необычным: вообще тогда прошел обильный и сиятельный дождь заслуженных наград, в газетах печатались заметки «Награда нашла героя» или «Награда вручена герою», и это было радостно, потому что героев оказывалось больше, чем можно было подумать, а потом пошли большие ордена областям, целым республикам, крупным заводам, комбинатам и снова областям, и хотя некоторые поговаривали: вот, мол, до войны — то были награды, они особо ценились из-за редкости и слово даже почетное ходило в народе — о р д е н о н о с е ц, — но он считал проще: награда есть всегда награда.

Уже не по молодости в одном из эпизодических, но затяжных застолий довелось ему слушать пьяные исповеди и бахвальства своего визави, подполковника, всю войну просидевшего в Туркмении или Таджикистане, но тем не менее увешанного медалями и орденами. Носатый подполковник с упоением молол небылицу за небылицей и сам верил в них убежденно, стучал вилкой по стакану, требуя внимания, его медали и ордена подрагивали и бренчали.

Надоели ему подполковничьи бредни, и он громко рубанул, отделяя слово от слова и всаживая их в сизый табачный дым, будто кол забивал, коротко говоря все, что думал о застольных новеллах уважаемого маэстро, его связях и достославных похождениях, о том, как, в каких штабах и чем все это было отмечено и поощрено.

За столом все стихли. Марьин и Усманов тоже обомлели.

Подполковник дернул своим крупным пористым носом и застыл оторопело, не выпуская вилки из кулака. Тишина его сразила, больно хлестнув по самолюбию. Большие его ноздри раздувались, как у коня, и белели от обиды. Еще бы — только что он мчался в Ставку и говорил по ВЧ, а потом и лично с адъютантом товарища Сталина, руку ему жал Рокоссовский, а тут объявляют все это мурой и чушью! И кто объявляет!

Подполковник сокрушенно мотал головой и трезвел постепенно. Он скрипел зубами, за щеками желваки на его изумленном лице заходили, в обиде оно стало похоже на бабье, но не хватил он кулаком по столу и не закричал, а только, когда в голове стало яснее, унимая гнев, сказал помягче с неожиданной рассудительностью и даже укором самому себе: «Насчет адъютанта, конечно, я того-с… Схлестаковил, каюсь. Но и другое скажу… Тыкайте мне, раз вам так нравится, — пожалуйста. Мне не привыкать, а вас тому, видать, в академиях учили. Не мне вам читать мораль. В конце концов это дело воспитанности, такта… На меня, дорогой Петр Николаевич, многие грязь лили, и вы можете, первым здесь не будете, но вот насчет штабных намеков, покорнейше прошу вас — не смейте».

И через год не забылось ему это внушение.

V

Замолк наверху неведомый ему Петро, утихомирился, стало быть, тезка. «Сколько же ему лет?» — фотография из города Копейска, где никогда в жизни не придется побывать, хотя был где-то рядом, напомнила, что время уходит прочь с непостижимой быстротой, меняя людей и оставляя нетронутыми только лишь старые фотографии, на которых люди давно не принадлежат себе — и этот шумливый тезка тоже.

У затемненной асфальтной обочины, причалив к гранитному бортику, стоял в пружинистом ожидании черный лимузин, и никель его бамперов, дверных ручек, похожих на маленькие ракеты, оконных обводов с гордостью отсвечивал контуры стремительных линий и готовность столь же стремительно податься с места.

Подумалось — такой вот лимузин уж ни за что не оставишь на зиму у окна под брезентом.

Шофер сыто и равнодушно сидел за рулем, выставив локоть поверх приспущенного стекла. Люди быстро привыкают к самым роскошным вещам. Из лимузина тихо пиликала музыка, по его исчерна-лиловым бокам желтыми змейками струился свет уличного фонаря. Шофер был безразличен к балконному шуму, как человек, у которого достаточно соображения не обращать внимания на то, что этого внимания не достойно. И в его сторону даже не глянул, не посмотрел, как выронил он поднятую с асфальта фотографию, как снова она легла на асфальт рядом с разбросанными бумагами и открытками.

Он догадался, что сейчас кто-нибудь должен быстро спуститься сюда за ними, и не ошибся — выбежала растрепанная немолодая женщина в распахнутом халате и тапочках на босу ногу.

Еще раз он попытался дыханием унять боль в груди и подумал, что если не достанет из жилетного кармана свою серебряную коробочку-табакерку, то все может кончиться скверно. Его всегда ранила любая людская обида. Закрыв глаза, не перешагивая через арык, отошел к толстому дереву, боясь упасть, прислонился к стволу и ногтем ковырнул тугую крышку табакерки. В арыке по осени воды нет, забит желтыми листьями, от листьев тонкий горьковатый запах увядания, сыроватой прели. Крышка поддалась не сразу, и, когда он брал со дна белую таблетку, таблетка ускользала, пальцы его подрагивали, потому что он опасался: не успеет. Во рту становилось жарче и суше.

— Ста-а-арый каналья, а напился-то! Сапожник сапожником! — осудила его, приблизившись, баба в бесстыдно распахнутом, куцем, будто с девочки снятом, халате, и, бело сверкнув в темноте толстыми икрами ног, наклонилась, не обращая на него никакого внимания, и принялась подбирать бумаги.

Но осудила она его незло, не стала распаляться больше, должно быть потому, что от нее самой сильно пахло вином, а, когда она подняла оброненный им стек и подала ему, глаза ее расширились от страха и сочувствия, а вином запахло еще сильнее.

— Отец, вам плохо, да? — выдохнула она шепотом. — Надо помочь? Я сейчас, я сейчас!

Но он уже успел справиться с таблеткой. Сочувствие же придало ему силы.

Лицо у нее было слегка оплывшее, простоватое, но в молодости, должно быть, очень красивое. Неподдельная тревога, сделавшая это лицо вновь красивым, перекинула его на миг в собственную молодость — столько он перевидел таких тревожных лиц в первую военную осень, когда на широкой приграничной дороге справа, как во сне неправдоподобном и кошмарном, виделся ему сквозь мелкую сетку нудного дождя весь хаос отступления, переполненные санитарные грузовики и повозки, велосипеды, тачки, тележки беженцев с наскоро перевязанными, разлезающимися под дождем узлами, ненужными коробками, громоздкими ящиками, настенными часами, кухонной утварью; зубной врач-еврей из-подо Львова не мог расстаться с бормашиной; пожилой и жалкий, он просился в повозку какого-то детского сада; а слева — навстречу этому потоку и собственной судьбе, отжимая этот поток к обочине и испытывая на себе взгляды, полные спасительной надежды, сумрачно двигались в пешем строю стрелки еще довоенного призыва, вооруженные самозарядными винтовками с широкими, кинжального вида штыками, и уже более чем наслышанные о том, что «он» прет нещадно и люто, и знающие о том, что обратный путь им, если выпадет, то будет этот обратный путь не легче, чем у тех, кого они видели перевязанными за мокрыми разболтанными бортами полуторок, наскоро переоборудованных под санитарные машины…

Он собрался с возвращающимися к нему силами и тихо сказал, что ему уже лучше, что ему уже совсем хорошо.

— Бывает, — извинительно пояснил он, от души действительно отлегла навалившаяся было тяжесть, и женщина, прижимая к замусоленному халату бумажный ворох, понимающе закивала головой. Она обрадовалась: не надо куда-то бежать, звать на помощь, звонить в «Скорую», объяснять кому-то.

— Мой снова запил, с премии, — сообщала она ему со вздохом, как старому знакомому. — Воздушный лев, десантник бывший, подопьет на праздник или в будни, галдит, память все его на тот берег войны заносит, в грудь себя лупит: на  А н д р и а т и к у  летал! Послушать — сам Штирлиц!

Она так и сказала «на Андриатику», а в мягком голосе ее звучали гордость и осуждение.

— Но трус, меня боится. И наша, выходит, копеечка не щербата, — она мстительно подобрала тонкие губы. — Дружки у него, знаете, прилипчивые, до рюмки охочие. И он с ними. Попал в стаю — лай не дай, а хвостом виляй. Навилялся сегодня с утра самого…

— Не обижайте Петю, — неожиданно попросил он, вспомнив про артиста Кадочникова и надпись на фото.

Она удивилась, но только немного:

— Значит, он и вам телевизор чинил? Тогда ладно, не буду сегодня. Трезвый он у меня золото, ударник, портрет на доске Почета…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

Потом хотелось вернуться снова к тому месту, где кого-то ожидал черный автомобиль, и снова поднять брошенную от боли фотографию — для чего, он не знал, но вернуться хотелось почти неодолимо, и ему больших усилий стоило убедить себя в том, что у старомодного дома с колоннами ему делать нечего, что женщина уже давно все подобрала и ушла, а лучше думать в пианисте, о концерте. Настойчиво пытаясь убедить себя в этом, он остановился на мысли, что ближе к старости чудачества и желания часто бывают необъяснимы, и снова представил свой разговор с Костей.

С чего он должен начать этот разговор? Особый, как ему бы хотелось. Он скажет: «Снова Николов на «Волгу» намекает, как быть?» Или: «Я тебе сегодня звонил». Или рассказать, какой роскошный лимузин он видел, а может, заговорить о скандальной статье в местном журнале? Или надумать в гости к Усмановым?

Он заговорит, конечно, лиха беда начало, ведь надо же решать Косте в конце концов Насчет Али, насчет переезда на север, если сын надумает, то и он вместе с ним потянется, и Николова с собой тоже потянут, и Бинда, конечно, тому будет до безумия рад, а каланча Низаров, скорее всего, поначалу воспротивится из духа противоречия, да потом тоже следом с матерными всхлебами потянется за ними. Но зачем ехать отсюда и сдавать позиции Бинде без всякого боя? Прожить здесь треть жизни, схоронить здесь Инну и стольких друзей, бросить живых — и уехать? Неразумно и, если говорить открытым текстом, даже по-своему бессовестно. Он, конечно, заговорит обо всем этом, но и словом не обмолвится о том, что вчера снова пришлось вытаскивать эту спасительную безделушку, серебряную табакерку.

До Костиного дома оставалось идти недолго.

Про фотографию, подобранную под балконом, можно рассказать, конечно, в ироническом ключе, в назидание и намек: что-то стал Костя догадываться про Алины знакомства. Но потом передумалось, потому что надо будет говорить серьезно, ибо целый мир, безвозвратно ушедший в память и календари, воскресила в нем эта фотография. Надо будет говорить о колючем предутреннем трепете дальних земных огней, сложенных партизанским треугольником.

И о тех  д в о и х, перед которыми он тоже, как перед отцом и Зайцевым, до сих пор вроде бы в чем-то виноват. И о  д р у г о й  фотографии — тоже: о том, какими пронзительными точками горели внизу те земные огни в синей тьме осенней ночи и как ветер на высоте выше горной свирепо задувал лунный свет в открытый люк большого самолета за несколько секунд до повторного  з у м м е р а. И о том, как этот почти ледяной ветер вышиб у него из рук Костину фотографию, резко и бело круганул ее в черном проеме и рывком унес к земле, а ведь он просто хотел переложить ее из кармана в карман, переложить понадежнее и не мог удержаться от искушения взглянуть на нее еще раз, зная, что все равно в полутьме ни Кости, ни дымчатой кошки не увидит на ней. Но все же взглянул, за что ругал себя потом, ругал много и долго, как, обезумев от боли, матерят хирургов в медсанбатах с операционного стола истекающие кровью солдаты. Ругать-то ругал, но облегчения не наступало, потому что посчитал потерю плохой приметой.

Тогда перед дальним вылетом (садились где-то под Киевом, потом у самой границы, потом еще где-то и еще) ему наказали ничего не брать с собой из документов и орденов. «Ну, положим, про ордена, — неодобрительно усмехнулся он, — брякнули совсем зря». Не на парад он собирался, да и незадолго до войны вообще не повезло и к вылету новых орденов еще не завел.

Но он и без объяснений очень понимал, чем может завершиться полет за тысячи осенних верст от подмосковного аэродрома, где у видавшего виды, обшарпанного, но сильного и, наверное, очень заслуженного двухмоторного «дугласа» их никто, кроме одного военного, не провожал, но он знал — о полете знали и беспокоились многие, и не только военные, хотя, впрочем, тогда вся страна или почти вся носила погоны.

Он понимать-то понимал, но тщеславно подумал, что в случае удачи ему  н е п р е м е н н о  придется прокалывать лацкан парадного костюма для орденского штифтика. Он уже и предполагал, что это будет за орденок, большой и желанный орденок. Да и  т а  сторона, думал он, тоже может расщедриться, и это будет кстати — прибыть к Инне сразу с двумя наградами и отцу написать об этом.

В самолет по приставленной низеньким солдатиком железной лесенке залез сначала он, потом военный посадил еще двух молчаливых мужчин и ненадолго сам поднялся к летчикам. Беззвучный редкий дождец еще не кончился, но «дуглас», переваливаясь с крыла на крыло, вырулил сквозь него по мокрой, прибитой воздушными струями забуревшей траве на взлетную полосу, низко нашарив эту полосу в темноте расходящимся в стороны пучком света от фары, спрятанной в левом крыле. В конце полосы кто-то сигналил фонарем. Военный, не дожидаясь их взлета, еще раньше торопливо простился с ними по отдельности — сначала с пилотами, потом с теми двумя, потом с ним, махнул, когда вылез из «дугласа», уже всем им вместе на прощанье и укатил обратно в город, сам сев за руль той же теплой, уютной «эмки», в какой они приехали с ним на аэродром, где уже их поджидали эти двое молчаливых попутчиков. Солдатик тоже махнул рукой, но остался стоять под редким дождичком, и в осенней темноте не было видно его лица, а еще мешали все ясно видеть расплющенные упругим моторным воздухом дождевые капли на квадратном оконце. «Дуглас» загасил фару, задрожал всем корпусом и, хрипло взревев моторами, сумасшедше рванулся на дальний свет мигающего фонаря: сначала трясло, как в телеге по булыжной мостовой, потом мелко-мелко застучало внизу, тяжелый самолет словно легчал с каждой секундой, и еще через неуловимое мгновенье все стало плавно и немо, хотя моторы, надрываясь, выли по-прежнему, но уже самолет не трясло, он будто застыл на месте и только внизу под крыло проскакивали, быстро отдаляясь, неясные одиночные огни — взлетели…

«Мы вам верим как себе», — за сутки до вылета извинительно и полуофициально убеждал его усталый бритоголовый человек с крупными золотыми звездами на погонах. Через отца он с ним познакомился очень давно, но сидевший под большим портретом человек не рискнул подробно вспоминать в просторном зашторенном кабинете их знакомство. С тех пор как он сел за этот громадный стол, виделись они с отцом не часто и почти не переписывались, разве иногда обменивались открытками перед праздником: да и  в р е м я  было дорого. И только прощаясь у высокой резной двери, к которой от громадного стола вела через весь кабинет по навощенному паркету двойная красная ковровая дорожка, взявшись за начищенную медь дверной ручки и пропуская его вперед на полшага, бритоголовый с высоты внушительного роста приглушенно спросил об их общем знакомом, но про того уж  д а в н о  никто ничего не слышал.

«Наверное, в Испании, — бритоголовый побоялся произнести это слово  п о г и б. Он послюнявил указательный палец, потер им о большой и тронул потом еле видимое пятнышко от папиросного пепла на зеленом кителе выше левого накладного кармана, скосив глаза на пятнышко и туго уперев подбородок в жесткий воротник. Когда поднял глаза, они сухо и встревоженно блестели. — А может быть, в Китае или на Халхин-Голе. На финской тоже может… Который палец не укуси, все едина боль…»

«Может, и на финской», — пропустив старую поговорку, слабым эхом безнадежно отозвался он у порога, вглядываясь в собственное уродливо-широченное отражение, как в комнате смеха, на сверкающей меди ручки и удивляясь, как это  т а к и е  вещи могут быть неизвестны за  т а к и м и  дверьми. Он хотел спросить об этом, но бритоголовый, п о н я в, справился с пятнышком, поднял на него сухо блестящие, чуть навыкате глаза и упредил, тронув за плечо успокоительно. Он сказал, что со временем  в ы я с н и т с я, стараясь придать своему голосу убедительной твердости побольше, но ее не хватало, этой самой твердости, которой им обоим очень хотелось.

II

…Двум спутникам надо было прыгать по пути, на костры, а ему не надо было прыгать: «дуглас» через совсем беззвездное — потому что светила яркая луна — небо тащил его над черными горами дальше одного, и сесть и вернуться он должен был с этим самолетом — и было как-то неловко чувствовать себя в громадном «дугласе», как ночью в пустом автобусе, едущем в последний маршрутный рейс на край города только ради одного единственного пассажира. Хорошо, еще Марьин не знает об этом — не то сотворил бы из него героя, великого спасителя и еще черт знает кого.

А еще вместе с никелированным американским «биксом» он взял в свой знаменитый саквояж еще несколько хирургических инструментов — игл, иглодержателей, зажимов. Операция предстояла непростая, и он боялся, что на  м е с т е  не найдется хороших ассистентов, а, скорее всего, будет какая-нибудь девчушка, партизанская сестричка, в том возрасте, когда весь недостаток в знаниях и навыке восполняется молодостью и состраданием к пациенту. Хотя какая там девчушка. Что это он за чушь городит — ведь у  т о г о  человека — личный врач и наверняка найдутся отличные ассистенты, и зажимы с иглодержателями тоже найдутся, но все-таки на душе спокойнее, когда все под рукой, теперь были бы целы голова, глаза и пальцы. Ведь как просто делается — подвалит со стороны неслышно или с хвоста шалый «мессер», чиркнут огненные струи — и поминай как звали! А то и не один «мессер» и не два. Места в небе много… Сбили же вот так Вадима Хвощева, его бывшего однокашника, летел из Москвы на фронт генерала Фокина оперировать, первый раз в жизни летел, и вот на́ тебе такое, его Нина звонила: не долетел самолет, пропал. Пилот тоже пропал. Адъютант Фокина Михаил Иванович исчез…

Или на посадке что-нибудь случится. Бывает часто, что на пути все превосходно, все удачно, а на посадке — хлоп в закрытую туманом гору винтами. Или заманят сесть на фальшивые огни. Он долго стращал себя разными страхами, но ни «мессеры», ни закрытая туманом гора, ни фальшивые огни так и не появлялись.

Было очень жаль улетевшую к земле фотографию, и он сначала не совсем понял: неужели овальная дверца была распахнута настежь вовнутрь самолетного брюха? Неужели  в с е, что он видел, не сон, а явь?

Да, их летело трое — он и двое немолодых попутчиков. Теперь он оставался один. Двое исчезли. Из самолета. Из его жизни. Видел он их считанные часы, сидел почти рядом, даже не напротив, а теперь никогда не увидит. И в том, что на зачуханном промокшем аэродроме где-то под Киевом накормили их порознь, всех отдельно — летчиков, его и тех двух, и в том, что потом он снова сидел даже не напротив, а минута за минутой разглядывал носки своих запачканных в аэродромной грязи тяжелых сапог, мешковатую куртку, брезентовые ремни подвесной системы парашюта, на котором сидел как на тугой, начиненной древесной стружкой подушке, тоже, наверное, был учтенный кем-то из знающих людей смысл: ни они его, ни он их — толком никто никого не запомнил ни в аэродромной столовой, где заспанная официантка поставила перед ним переполненную миску едва теплого гуляша и большую кружку с простывшим вишневым компотом, ни в полутьме чрева нудно гудящего самолета. Гул этот еще два дня стоял, противно колыхаясь в голове.

По тому, как тот, что был пониже, позвал другого протяжно и жалобно — В и к т о р а с, В и к т о р а с, — он понял, что высокий или литовец или эстонец. А больше они и словом не перемолвились до самого момента, когда зелено, будто опоздав, замигала над кабиной летчиков лампочка и раздался сиплый зуммер, от которого липучим холодком прихватило внутри — «приготовиться!».

Они встали, а он не встал. Они не оглянулись на него, хотя он хотел им сделать какой-нибудь ободряющий знак. Из пилотской, тяжело ступая по гудящему дюралевому полу, вышел к ним сумрачный второй пилот, он же и штурман. Вышел в собачьих унтах, и казалось, что в их подошвах залит свинец или спрятаны большие магниты, которые не давали штурману шагать легко и свободно.

Молодость никак не вязалась с его озабоченным лицом и степенной манерой держаться, но закрепиться этой манере помогает сознание большой значимости выполняемого дела. Простые дела штурман оставил, видимо, простакам, а на себя взял миссию нешуточную, всем видом показывая, что без него нет и не может быть успеха. Этим он очень был похож на нынешнего Усманова.

Но штурман лишь чуть-чуть красовался, а все остальное для него было серьезной работой.

Он похлопал тяжелой ладонью по планшету; по шевельнувшимся губам можно было угадать сказанное им: п р и л е т е л и  р е б я т а, хотя  р е б я т а  были намного его старше, потом неодобрительно посмотрел в бьющий холодным ветром проем двери на землю и луну: слишком светло для ночного прыжка, если снизу наведут пулеметный огонь, то — к а ю к. Но про  к а ю к  штурман ничего не сказал, а кивнул одобрительно, но и не освобождаясь от мрачноватости, и даже приобнял каждого по очереди, сначала литовца, потом низкого, пренебрегая строжайшей инструкцией, которая запрещала делать это, потому что бывали случаи, когда десантники невзначай «прихватывали» с собой выпускающего.

Парашюты у них были совсем не такие, как у него и штурмана, — они помещались за спиной, туго набитые и тяжело тянущие книзу, и еще спереди, чуть ли не под самые подбородки, тоже утыкались парашюты поменьше и полегче, и на каждом из них на зеленом авиазенте белел выведенный аккуратно номерок.

«Для чего?» — подумалось ему… А потом он вспомнил, как три месяца назад его разыскал пожилой капитан Шактов, из десантников, геройский человек, и в благодарность за спасительную операцию вручил самолично сшитые из авиазента сапоги: «Примите, доктор, от чистого сердца, материал знатный, легкий, в нем летом нога будет отдыхать как на курорте, а главное, сапогам износа нет!» Но мысли о капитане Шактове оборвались — снова засипел, забился в тревожной дрожи зуммер, самолет слегка накренило, потом выпрямило снова, а через несколько секунд штурман уже один глядел вниз, на дальние колко мерцающие точки земных огней, расположенных треугольником, убеждаясь, что с теми двумя пока все  н о р м а л ь н о, и, убедившись, захлопнул дверцу привычным движением, натянул на ее замок упругую матерчатую резинку с металлическим крючком на конце.

Теперь штурман уже ничем помочь им не мог. Для него они исчезли, а вместе с ними исчезла вся его важность, словно они взяли ее с собой под парашюты и быстро унесли к земле, в иллюминаторные квадратцы били ядовито-желтые блики от моторных патрубков — казалось, что это они рождают надсадно-монотонное гудение.

Штурман знал, что перед ним, хирургом, ему важничать абсолютно незачем, потому как еще неизвестно, что больше оценит высокое начальство — привычное штурманское умение выложить правильно курс по маршруту, обеспечить успешную высадку и возвращение или же то, ч т о́  надлежит выполнить в глубоком вражеском тылу человеку, ради профессионального успеха которого в такую немыслимую даль гонялся туда и обратно целый «дуглас».

В свете луны отчетливо белело зависшее неподвижно над землей самолетное крыло и можно было сосчитать круглые дюралевые заклепки на нем и прочесть маленькие буковки надписи, диковинной для такой высоты: «Не ступать». На этом же самолете он должен был возвратиться назад, но обстоятельства сложились несколько  и н а ч е, чем этого хотели ожидавшие его на земле, как он сам тоже хотел вместе с мрачным штурманом и первым пилотом, лица которого он так и не увидел.

III

А после всего  э т о г о  осталась у него тускло-белая коробочка — серебряная табакерка с тонкой чеканкой по крышке и будто срезанными боками, настолько приветливая и красивая, что ему невольно представлялся добрый мастер-чеканщик, непременно усатый старикан серб, потративший не один день и месяц, чтобы придать этой безделице истинную привлекательность, от которой теплеет на душе у людей, если любят они окружать себя в жизни по-настоящему красивыми вещами.

Старикан серб был добрым джинном его старческой блажи. Так ему хотелось: серб и только серб, а не хорват, не черногорец, не македонец и даже не албанец из Косово и Метохии[1], а именно усатый серб, хотя табакерка, приветно даренная ему в знак его  о с о б о г о  умения, могла быть сотворена вовсе и не на Балканах, на что не совсем утвердительно, как бы стесняясь, намекала вязь серповидных боковых узорчиков, чей робкий глас он старался не воспринимать, поскольку обнаруживающийся их магометанский акцент вносил малую, но все же заметную дисгармонию в уже составленное им представление.

А мог быть скандальный тезка его попутчиком на Адриатику — одним из  т е х  двоих, кто протяжно и жалобно звал  В и к т о р а с а? В тот полет навряд ли, хотя — как знать. Как знать. Спросить? А почему бы не спросить? Только потом, конечно. В запасе еще вечность.

За долгую жизнь он убедился, что невероятное чаще всего происходит не в красивых романах, повестях и рассказах, набитых пряничным вымыслом, роковыми совпадениями, узнаваниями и гибельными утратами, а в этой самой серьезной жизни, которую часто в сердцах клянут за трудности и горести, за серость и обыденность, но всегда жалеют, если она кончается.

Отец знакомил как-то с военврачом второго ранга Колесниковым. Тот в блокадном Ленинграде собрал уцелевших художников и спросил их: «Возьметесь рисовать раны?» — «Раненых?» — не поняв, переспросили они. «Нет, раны…» Художники ходили и ездили по медсанбатам, госпиталям, рисовали, рисовали, рисовали… Сейчас для хирурга нет ценнее десятитомного «Атласа огнестрельных ранений».

Он часто задумывался наедине с самим собой о злой непохожести людских судеб, когда они решаются волей почти случайных обстоятельств, но он никогда не смотрел на недоброту и зло как на нечто обязательное в людском обиходе, а будь иначе, наверное, не смог бы исповедовать всю свою жизнь, в общем-то незамутненную корыстью, веру в самого себя, в тех, кто был рядом с ним, для кого он, в сущности, жил, пусть даже некоторые из них или даже многие совсем не стоили этого. Эти забывали дружбу легко.

Он снова усмехнулся, как тогда, когда вспомнил о рекомендациях и советах, данных ему перед дальним вылетом, и ему совсем не стало обидно за все людские глупости и несправедливости, с которыми приходилось сталкиваться по своей и чужой воле. И он снова подумал о сыне. Как часто в мыслях своих видел он Костю с собою рядом  и н ы м — не отстраненным, а своим, родным той доверчивостью и лаской, которых он желал всю жизнь и которых ему недоставало, может быть, все годы.

«Я становлюсь невыносимо сентиментальным. Лезу в волки, а хвост собачий. Старость?» Он оглянулся назад — тротуар давно опустел, и с дороги неслышно, почти призраково, исчез черный лимузин — или уехал, или сам он отошел, не замечая, далеко от машины. «Да-а, я слишком льстив к себе в мыслях, ибо хочу чего-то большего, чем у меня есть и чем будет, — сказал он вслух. — А могло и ничего не быть!»

Когда он снова положил табакерку в жилетный карман, то заметил, что дерево, о которое прислонился плечом, было очень старым, и трухлявая кора его сыпалась шершавым порошком, стоило тронуть ее даже слегка, но на местах, где коры уже не было — эти места походили на отполированные залысины, — гладкий ствол был особенно крепок, и, наверное, не всякий острый топор сумел бы оставить на нем зазубрину даже при самом крепком замахе. Это старое дерево с молодыми листьями, которые еще не тронула осень, показалось ему настолько прочным, что при мысли о том, как вот тут когда-то стоял кто-то много-много лет назад и думал, может быть, о чем-то  п о х о ж е м, ему стало не по себе, и он признался, что слишком коротка и мимолетна жизнь, сколько много ни живи годов на этой земле. Но без ужаса, а очень спокойно представил он себе, как подойдет к этому дереву еще кто-то, допустим, внук его Юрка, а дед уже не будет  ж и т ь, и эти молодые листья, как и сейчас, повиснут на старых, укрепленных временем и соками земли ветках, которые не видит он в сей миг над головой, а сквозь них видит далекое небо с будто дымящимся Млечным Путем и по бокам его яркими — словно не осень — по-летнему крупными созвездиями.

Всякий раз, когда он смотрел на звезды, думалось о нескончаемой вечности, которую, наверное, не напрасно пытается понять и осмыслить человечество. И сколько и когда бы ни смотрело человечество в бездны мироздания, они всегда не переставали волновать. И века назад. Когда по-древнему величаво звался Лосем паспорт ночного неба — Большая Медведица. И сейчас, когда тайны покидают космос. И в будущем они не перестанут волновать, когда тесной станет земля и человечество шагнет с нее к другим мирам.

И вообще, видел ли он в поле наметанный стог, или безлюдную городскую улицу в каком-нибудь незнакомом городе, или с самолета паутинки разбежавшихся в стороны дорог, — земля становилась ему дороже, и от неведомого чувства, в тоскливом восторге от сознания краткости жизненного мига сжималось сердце, а потом становилось дышать легко.

Так было с ним всегда, но ни за что и никогда не осмелился бы он рассказать об этом чувстве, и только при Косте всегда хотелось ему сделать это, но не мог он и не решался рассказать ему простыми словами о сложном и не всегда доступном пониманию миге, который в жизни значил очень многое, ибо сладостно наполнял ее желанием  ж и т ь, хотя он был немножко фаталист — пытался ничего не бояться.

IV

В последний раз судьба его испытала в одну из бездарных и скучнейших командировок. Получалось все просто и ясно. Он сразу все понял и согласился, только стало очень жаль детишек и женщин. Самолет заходил на посадку и никак не мог зайти, потому что у него что-то не ладилось с шасси. Разумеется, никто не запаниковал, потому что, кроме экипажа, об этом никто не знал. Ну, разумеется, и земли, которая сгоняла в аварийные табуны «скорые помощи» и мощные пожарные машины.

Самолет большими кругами ходил над Москвой. Далеко, в стороне Домодедова, бесшумно сверкала гроза, а внизу, близ Внукова, по-над землей проносились низкие клочковатые облака, но в общем круговой обзор был хорошим. Самолет облетывал московские окрестности почти час сверх всякого расписания, и внизу за этот час все стало знакомым, повторяющимся и привычным: размытая долгими дождями жирная грязь проселков, залитые водой картофельные поля, мокрые березовые и сосновые леса, можжевеловые подлески, купола редких церквей, как бы излучающие какой-то особый свет, поблескивающие рамы огромных парников в пригородных совхозах, кромки белых многоэтажных микрорайонов, широкие лучи автострад.

Ничего никто не подозревал, все сердились, что из-за непогоды расстраивались встречи: от Домодедова до Внукова не ближний свет, а не сажали в Домодедово, где их давно ожидали встречающие.

Наконец самолет тряхнуло как следует, даже крылья заскрипели, с верхних полок на головы пассажиров посыпались свертки, шляпы и портфели, многие зачертыхались про себя и вслух, так и не поняв, что произошло в этот неприятный момент самое счастливое и удачное в их незавидном положении — шасси наладилось, надежно закрепилось и теперь пилотам можно было садиться или же с микронной точностью, или даже небрежно, но в любом случае без опаски «сыграть в ящик».

Стюардессы, конечно, ничего не объявили, они только очень обрадованно сказали, что в Москве температура воздуха плюс шестнадцать градусов, но рядом с ним сидел немолодой военный летчик — летчик посмотрел на него выразительно и молвил с улыбкой и облегчением: «Поздравляю вас. Жить нам еще до-о-олго! Повезло».

Он поругал себя за всю эту ерундовую, как он посчитал, воспоминательную риторику, а потом усмехнулся, потому что сейчас ничего не оставалось делать, как вспоминать и замечать за собой недостатки и промахи, собственные — и в мыслях, и в разговоре, — и снисходительно усмехаться им, часто принимая желаемое за действительное. Но ведь нельзя же переворачивать бочку, находясь в ней самой.

Инна уверяла все тридцать пять лет, прожитых вместе, будто ему не свойственны недостатки. Ему и, конечно, Косте. У Али и даже, маленького Юрки она тоже находила массу достоинств, добрый и светлый человек, е г о  Инна, честная память его и совесть.

«Вы у меня идеальные, — говаривала она; верно, не слишком серьезно, — и мне за то скажите гросс данке». Она была из поволжских немцев, работала в городской библиотеке в небольшом пропыленном городке, где он увидел ее — не в библиотеке, а на курсантской танцплощадке, — увидел впервые, обрадовался ей, крепко взял за теплую тонкую талию и навсегда увел в свою жизнь. Она до конца дней своих так и осталась незаметным библиотекарем и не очень стеснялась своей профессии, находя ее не слишком престижной, но необходимой. Она даже гордилась ею и своим родным братом, погибшим в разведчиках под латвийским городом Карасавой в отряде Михаила Ассельборна.

Это, в сущности, она научила его каждый день открывать что-то новое — и теперь без этого свойства он вообще не представлял себя. Но сама она была не права в том, в чем с ней он соглашался: жизнь — не те дни, которые прошли, а те, что запомнились. И если сутки проходили за сутками, похожие друг на друга, то он знал, что эта схожесть чисто внешнего свойства и стоило немного к ночи, уже в кровати, вспомнить день, становилась резкой и ощутительной разница даже между часами, а часто — минутами.

Однажды он прикинул приблизительно, не строгой меркой, а так, почти на глазок, вычитая для полной очистки совести редкие отпуска, частые поездки и научную болтовню, сколько пустых, бесполезных дней он прожил, и сам удивился — в многолетнем лесу его дней почти все сосны оказывались корабельными. И у Кости лес вырастал не хуже.

V

Инна считала его почти идеальным человеком, книжно сравнивала его внешность то с Линкольном, то с Уолтом Уитменом, но, ударяясь в дифирамбику, твердо держала на земле, не давая без надобности воспарять в высокие эмпиреи, хотя сама не прочь была нарядно порассуждать; например, о том, что в жизни с безжалостным временем справляются и не поддаются тлену только благородная мысль, украшенная разумным действием, и благодарность от чистого сердца за спасенное здоровье — тут она явно подчеркивала особую престижность его ремесла.

Ее простодушная экзальтированность не умиляла его, однако и не вызывала неприязни, и он готов был с приветливым интересом слушать ее рассуждения об исключительности почти любой из профессий, кроме ее собственной и тех, в которых люди вынуждены прозябать жизнь по несчастному стечению обстоятельств, а чаще из-за собственной тупости, инертности и лени. Подкрепляющих сей тезис фактов тут находилось изрядно и совсем недалече.

«Ты помнишь монтера Халела Булкашева? Бывший фронтовик. Десантник… Допрыгался. А какой прекрасный у вас был аспирант Таратаев! А сейчас оба с утра у магазина «Кооператор» околачиваются, с ними этот художник, с двойной фамилией, сшибают у знакомых гривенники на вино. Булкашев нигде не работает, а Таратаев числится сантехником».

«Сантехником? — Халела Булкашева он не помнил. Таратаева с художником — тоже, но разговор поддержал. — Сантехник — специальность неплохая. Если с точки зрения престижности. Сейчас монтеру, сантехнику, телемастеру проще дозваться профессора, чем наоборот».

«Но ведь Таратаев окончательно запился и на работе только числится», — настаивала Инна.

«А сколько профессоров лишь числятся на работе? — весело возражал он, и от приветливости не оставалось и следа. — Причем, заметь, не запившихся, а наитрезвейших, но вовремя и аптекарски поделивших свою жизнь на два периода…»

«Это на каких же?» — интересовалась она, подзадоривая его благородную агрессивность, но не забывая подвинуть ближе к его чашке блюдечко с лимонными дольками.

«А на таких — в одном, то есть первом периоде, наитрезвейший добросовестно вкалывает на свое имя, а во втором периоде уже само имя безотказно работает на него, а там и на покой пора».

«Старо, как мир!»

«Старо, но гипноз имени — страшенная штука отнюдь не только в нашем эскулапстве, — как бы в подтверждение он пристально посмотрел на пустую стену, где раньше висел портрет отца, отданный Инной в реставрацию знакомым мастерам. — Помнишь  т о т  театр? На что мы с тобой пошли? На  к л а с с и к у! А что мы с тобой увидели? Вздор и галиматью, если честно. Не так ли? Я даже программку сохранил!»

«Так», — она и не спорила. Действительно, спектакль по пьесе, издревле почитаемой в глубоко классических, и сама пьеса оказались неимоверно скучной и наивной тягомотиной и не перестали быть таковой, сколько он и она потом сами себя ни переубеждали, что не правы. Им сызмальства памятливо и честно внушали про бездну достоинств великого творения, а оно ни с академической сцены, ни с глянцевитых страниц дорогого, роскошно изданного тома ничуть не грело, и не грело не только их двоих. На сцене вовсю старались знаменитые актеры, но лучше всех, пожалуй, как всегда, был Лев Денкин, драматически звучали известнейшие монологи, время от времени шумели волны и полыхали утвержденные по ходу действия самим классиком синие молнии, а в полупустом зале откровенно зевали и поглядывали то на Денкина, то на часы («Хорошо, мол, но длинно!»), и только в буфете театра царило оживление, подлинность которого неопровержимо подтверждали две образовавшиеся очереди: одна за двухрублевыми баночками растворимого кофе и «дефицитными» сигаретами, другая — к чешскому пиву. И от оживления этого, и от спектакля, и от роскошного тома оставалось потом надолго такое ощущение, будто его кто обокрал.

«А вот с художником — тут, конечно, дело посложнее», — напоследок примирительно согласился он, зная, что следом она обязательно заговорит в древних и современных чудодеях кисти и резца, о странном мастере Сергее Калмыкове, — и не ошибся: от картин этого художника она всегда была без ума, а он не знал, как избавиться от одной из них, даренной ему к юбилею доброхотами, прослышавшими, конечно, не о его покровительстве музам, а об искреннем увлечении жены. Его же калмыковская фантасмагоричность попросту страшила, и дело кончилось тем, что он убедил Инну, что утаивать от широчайших масс редкие произведения искусства под видом их коллекционирования или в качестве даров — самое пошлое занятие.

От нее он узнавал тысячи новостей, подчас весьма неожиданных, но вполне достаточных, чтобы запалить за чаем очередной словесный поединок и сразиться в нем с переменным успехом. Далеко не всегда он выходил из них победителем или хотя бы на равных.

Для Инны не существовало никаких табу.

«Ты только представь, какая сволочь этот Пиночет!» — заявляла она ему вечером, протягивая через кухонный стол газету. И он знал, что одноглазый Пиночет и вся шайка и в самом деле авантюристы, отпетые сволочи, и соглашался с Инной, когда она напоминала любимую мысль опального графа Толстого о том, что если люди порочные связаны между собой и составляют силу, то людям честным надо сделать то же самое.

Но вот когда она назвала отпетым негодяем старшего сына верхнего соседа, сосед был большим начальником, он позволил себе усомниться отнюдь не из уважения к его папаше: парень как парень, отличный спортсмен, и медик неплохой будет через два года.

«Через два года! Твой блондин куда раньше будет скверным папашей и наверняка алиментщиком! — уверяла она с улыбкой, сардоническая презрительность которой должна была осветить, по ее мнению, всю низость содеянного соседским сыном: — Ты представь только: ведет вчера под вечер по лестнице девицу к себе! В квартиру! Родители на даче, думают, сынок грызет гранит и лабрадор науки. А он ведет ее, и ясно для чего, машет сигаретой — быстрее, мол, чтобы соседка не видела, это, стало быть, я. А она, знаешь, даже и не поторапливается, идет как в свою квартиру и ко мне с разлюбезным поклоном: «Здравствуйте!» — говорит. Как тебе эта простота нравов?»

«А что, по-твоему, она тебе должна была сказать?»

«Ну хотя бы отмолчалась, а то здоровается и зыркает невинными глазками».

«Зыркает?!» — Он про себя подивился услышанному про Бориса, но не очень. Усмехнулся: любопытно все-таки. Он хорошо знавал этого сына верхнего соседа и самого Александра Михайловича Улиева, знавал и не испытывал к Улиеву, как Инна, никакой неприязни, скорее наоборот, а старший сын ему и прежде казался неплохим парнем, теперь уверенно выглядел в его представлении лучше родителя, хотя бы уже способностью на  п о с т у п о к.

Он с Александром Михайловичем познакомился сразу после войны, в Москве вместе на курсах учились, но потом их дороги развело, хотя квартиры получили в одном новом доме. После столицы Улиев зашагал по общественной линии, со временем оставил все свои пешие обыкновения и чаще стал ездить на персональной машине не потому, что важничал сильно, а потому, что здоровьем вышел не богатырским, особенно жаловался на почки и легкие. Но болеть Улиев вроде бы как стеснялся, стоически переносил все хвори на ногах, бюллетень брал редко, если уже прижимало крепко, побаиваясь, как бы не сложилось о нем мнение, что он не может работать в полную силу.

Конечно же Улиев не стал с годами постным ханжой, перестраховщиком, Александр Михайлович по-прежнему выглядел симпатичным и знающим человеком, культурным, обходительным и начитанным, по возможности; очень улыбающимся и, даже можно сказать, простецким, готовым при одном случае посочувствовать, при другом случае — рассказать анекдотец, при третьем — дружески ругнуть или отшутиться. Но, даже отшучиваясь, он давал понять собеседнику, что не это главное, а главное — те проблемы, которые одолевали его как незаурядного работника все сразу, и собеседник чувствовал, что, даже рассказывая ему анекдотец, Улиев одновременно не забывает о решении одной из таких проблем, а шутка или анекдотец — это так, третий план, просто фон.

По роду службы Улиев был близок к людям пишущим, а значит, и думающим, но, увы, сам не мог возвыситься над жанром строгих докладных записок, хотя на внушительный совет, к а к  писать, и даже на особое мнение иной раз был не то чтобы горазд, но способен, слывя  и н т е л л е к т у а л о м.

Одно время ему почудилось, что они с Улиевым могут подружиться, и, часом, думалось, что эта дружба украсит их неспокойное житие благородным отблеском с известных фигур, если не с мифических Полидевка и Кастора, то хотя бы Герцена и Огарева, но после одного принципиального  р а з г о в о р а — случился он одним мартовским вечером — далеко не сразу, но постепенно и уверенно все пошло наперекосяк, и они довольно быстро охладели друг к другу, точнее один к другому, правда, к чести обоих, охладели без особой неприязни или, положим там, тихой ненависти, но хорошо поняв, что люди они очень во многом разные.

Многие со стороны считали их издавна близкими друзьями. Когда Улиев заболевал всерьез, он его навещал в отдельной палате клиники, тем более что труда эти редкие визиты абсолютно никакого не требовали: в клинику его приглашали на консультации, и ему как бы невзначай, всякий раз удавалось разыграть искреннее удивление встречей, будто бы видит он своего соседа в палате совершенно случайно: что ты, мол, батенька, снова доверился терапевтам, кои лечат вслепую, давай-ка лучше к нам в хирургию!

Улиев в ответ улыбался благодарно, понимая, что хотя и без труда эти визиты даются его соседу, но все-таки ему ничего не стоило обойти улиевскую палату стороной, а вот ведь не обошел.

Словом, внешне все оставалось пристойно. Более того, он кое в чем продолжал симпатизировать Улиеву, и тот тоже не оставался в долгу, но дружбы в их отношениях уже давно никакой не было. Однако, верный себе, он никому и никогда не говорил о былых откровениях Улиева, о том, ч т о  знал о нем.

Например, Инна о том не могла и догадываться, а он знал давно — Улиев считал себя личностью, человеком творческим. Ближе прочих Улиеву казалась вполне доступной литературная планида. Да что там стихотворение, рассказ, повесть или статья, полагал он, — все это стоит лишь захотеть и выбрать время, можно изладить не хуже других. У него есть что сказать людям и заставить их всерьез призадуматься. Одно время просто безумно хотелось утереть нос некоторым землякам, чьим успехам он и прежде не завидовал, находя их, за немногим исключением, близкими к бездарности. Но времени все как-то свободного не обнаруживалось, а когда наконец выпала бездна этого самого времени, нечто неразумное приключилось с творческим настроем: стоило взять перо, как оно мгновенно тяжелело, а самого Улиева хватал какой-то ступор, и такие богатые мысли, плотно обступавшие его накануне, разлетались, как по сигналу, веером в разные стороны, а на аккуратно заготовленных листах оставались лишь занятные рисунки и закорючки на манер тех, которыми Пушкин иногда под настроение испещрял поля своих рукописей. У Александра Михайловича Улиева настроение писать осталось, но рукописей так и не появилось.

«Вот ты, брат, умеешь как-то совмещать, — жаловался Улиев, — а мне для себя минуты лишней выкроить нельзя. И другие умудряются писать. Этот, как его, — он называл известную фамилию, — съездил в Португалию, какой материал в журнале напечатал, а?! А этот — издал новую штуку, зачитаешься, но ведь сам по виду шаромыжник, летом в старых сандалиях на босу ногу расхаживает, все ближе к пивным вдоль терренкура жмется, зимой без шапки и под мухарем его тоже часто видят, а ведь интеллект, талантище, прогрессист!»

И хотя особой зависти Улиев не испытывал к «талантищу и прогрессисту», а скорее жалостливое сочувствие — за неустроенный быт, дешевую обувь и пристрастие к горячительной влаге, — он не без удовольствия прислушивался к разнокалиберным басням, правдивым и ложным легендам о повышенном сребролюбии иных «жрецов искусства», их жадности, умении преферансировать взатяжную, склонностях наведываться в самые дальние рестораны с накрашенными девочками, чтобы не попадаться на глаза вездесущей общественности, и т. п.

Жаловал он вниманием и легкой иронией также и устные изложения историй, время от времени потрясавших, как ему некогда казалось, и з б р а н н ы й  мир литераторов, художников, композиторов, актеров, музыкантов. Например, про то, как в Доме кино пообщавшийся с Бахусом художник стал выяснять свои отношения с каким-то артистом и порвал на том рубашку; или про то, как литератор имярек развелся со старой женой, взял к себе на дачу молоденькую аспирантку и затеял с бывшей супругой, не пожелавшей уходить из писательской квартиры, большую судебную тяжбу о разделе имущества и дома, а другой литератор на этом сюжете написал пьесу из нравов якобы далекого прошлого, а третий, поглощенный в последнее десятилетие более не творчеством, а коллекционированием хрусталя и ковров, умудрился разбить дорогой казенный сервиз и еще что-то натворить непотребное.

Все эти и многие другие истории на редкость были самыми банальными, скоро забывались, но они вполне уравнивали их знаменитых или почти знаменитых персонажей с простыми смертными, а значит, давали право ему, Улиеву, полагать, что он ничуть не хуже этих персонажей, хотя с ним никогда и ничего подобного не происходило, да и не могло произойти.

Относясь к чужим дарованиям почти безревностно, однако весьма настороженно, благоразумный и наблюдательный Улиев не торопился с одобрительными оценками, и все же, если таковые возникали у начальства, Улиев не медлил, он умел при надобности подать и собственное мнение, как всегда разумно уточняющее сказанное свыше и сбоку.

Ему запомнились слова Улиева, молвленные еще на московских курсах, о том, что у каждого есть в душе заповедная зона и не всякого надо пускать туда, чтоб там не наследили. Эти слова не только запомнились, но и понравились, он их даже несколько раз по случаю повторял при Инне, утаив однако авторство, но и не приписывая его себе. Насчет заповедности Улиев заметил правильно и к месту — говорили по душам, вдвоем, только вот словечко  з о н а  не понравилось, хотя Улиев, исповедуя праведность, всегда оказывался выгодно прав в сказанном.

Никто из слушателей не пренебрегал им, Александр (его только так и звали, не Саша и не Сашка, а — Александр) неизменно приглашался на дружеские пирушки и пиры, спорили при нем о чем угодно, без опаски быть неверно понятыми, и он тоже нередко выкладывал «на стол» в дружеской компании свои моральные ценности. Помнится, особенно любил он осуждать порядки в подготовке журналистских кадров, его слушали без рассеянности, разделяя негодование на тот счет, что многие из столпов учебной журналистики сами никогда ничего не писали и читающему народу вообще не известны — он их называл с ботаническим уклоном, но отнюдь не елочками и не березками, а древами посолиднее.

Переговорить Улиева было трудно. То ли по этой причине, то ли по какой еще, но все облегченно вздыхали, когда Улиев, сославшись на что-нибудь серьезное и, как всегда, убедительное, уходил к себе на пятый этаж в комнату, где проживал вместе с веселым румынским товарищем, обожавшим сухое вино и верлибр и громко декламировавшим стихи при встрече с Улиевым.

Еще на курсах Улиев мучительно переживал свой небольшой, явно ниже среднего, росток, но потом свыкся. В конце концов и Наполеон не был высоким. Но еще мучительнее он переживал буквально все замечания на свой счет, в сущности и неплохие: нет ли каких намеков? А еще мучительнее мучительного всегда было для него, если вдруг обнаруживалось его незнание в чем-то. Но досадовал Александр Михайлович не на то, что есть обидный пробел, а на то, что, вопреки обыкновению, ему не удалось его сокрыть, и незнанье, пусть даже копеечное, все-таки обнаружилось к вящему удовольствию оппонента — тот не злорадствует сейчас в открытую, но и не преминет снисходительно дать понять о своем превосходстве.

Добросовестнейшему, честному и мнительному Улиеву еще тогда вечно мерещились подкопы под его авторитет. Он всегда дорожил мнениями других о себе, прилежно стремился быть во всем безупречным и не подавать никаких поводов для худых разговоров. На курсах он был холост, а там училось немало хороших девчат, и дружбу водить с ними не считалось за грех. Но предусмотрительный Улиев считал эти знакомства рисковыми похождениями и шарахался от них как черт от ладана. Он и потом всю жизнь свою избегал лишних знакомств, лишних друзей и приятелей, не говоря уже о подругах, их у него не водилось, и как удалось ему жениться на бесцветной зубной врачихе Нине Егоровне Рожновой — оставалось превеликой загадкой, как и то, за что осторожную Нину Егоровну соседки за глаза называли «Мата Хари».

Забавно про все это вспоминать и не очень забавно. Александр Михайлович Улиев так наосторожничался с людьми, что даже на свой последний день рождения остался только с женой, младшим сыном и меланхоличным сиамским котом по имени Шуан, которого хозяин вечерами выводил на прогулку. Даже когда, вспомнив про день рождения, он от чистого сердца позвонил Александру Михайловичу и поздравил его, Улиев не скрыл желания прощупать, что за корысть стоит за этим поздравлением. Никакой особой корысти не было, если не считать того, что хотелось заодно узнать, когда будет заседать постоянная комиссия — депутатствовали они с Александром в ней вместе. На заседаниях комиссии Улиев преображался. Ему претили беспочвенные фантазии и пустословие, Александр Михайлович говорил всегда разумные вещи, говорил эрудированно и убедительно, умело соотносил их как с историей вопроса, так и с его перспективой, но когда председательствующий приступал к распределению конкретных заданий, Улиев каким-то чудом всегда оставлял для себя то, что не требовало ни особой решительности, ни особых  п о с т у п к о в.

Интересно, а знает ли. Улиев  в с е  о старшем сыне? Наверняка не знает. Хотя, может быть, и знает. Во всяком случае, докладывать верхнему соседу ни о чем он не собирался, но тогда не удержался от любопытства и спросил Инну:

«А симпатичная? Девушка-то?»

Спросил явно по-мужски, а ведь не хотел.

Инна всплеснула руками: «Вот-вот, вы  в с е, и старые и молодые, заодно, знаем-с!.. А молодежь нынче пошла-а!..»

«Плохая молодежь?»

«Куда лучше! Знаю, сейчас защищать будешь».

«Не буду. И не подумаю, — сшельмовал он, — только подожди чуток».

Он резво бросился в кабинет и вскоре вернулся с книгами.

«Давай-ка почитаем вслух на пару, старуха! — сказал с нарочитой озабоченностью, воздевая на нос очки. — Вот, пожалуйста, слушай: «Наша молодежь любит роскошь, она дурно воспитана, она насмехается над начальством и нисколько не уважает стариков». Так оно?» — зачитал он почти торжественно, остужая ее гнев.

«Допустим, — отвечала она осторожно. — Между прочим, тоже не совсем ново. Но, впрочем, а что же дальше?»

У нее волосы без проседи, правильный греческий нос, черные ласковые глаза, тонкие губы. Лицо живое; конечно, постаревшее, но когда он смотрит на нее, вроде бы исчезают ее морщинки и снова видит он ее молодой, высокой и стройной девушкой, на которую заглядывалась чуть ли не половина курсантов в Красном Куте, а вот из всех выбрала она его одного.

«А дальше из второго твоего соавтора послушай! «Я утратил всякие надежды относительно будущего нашей страны, если сегодняшняя молодежь завтра возьмет в свои руки бразды правления, ибо эта молодежь невыносима, невыдержанна, просто ужасна». И, наконец, хочешь из третьего: «Наш мир достиг критической стадии. Дети больше не слушаются своих родителей. Видимо, конец мира не очень далек». Как видишь, все три автора говорят твоим, Инна, голосом».

Сказал так и вздохнул: зачем напомнил про голос? Когда умер их первенец — Андрюшка, Инна потеряла голос и не могла говорить полгода. Боль сгладилась, не забылась, но отступила вдаль после рождения Кости.

«Насчет конца света — это, конечно, преувеличение, а в остальном весьма своевременно и откровенно».

«Очень даже своевременно. Та же щука, но под хреном, — подхватил он, довольный тем, что не потревожил ее памяти, и теперь уже нарочно не замечая, как она морщится от грубоватой поговорки. — Вот и комментарий, мать, здесь открывает имена авторов цитат, послушай внимательно: «Первая заимствована у Сократа (470—399 годы до нашей эры); вторая — у Гесиода (около 720 года до нашей эры); третье изречение принадлежит одному египетскому жрецу, жившему за 2000 лет до нашей эры. Словом, самые что ни на есть наши современники! А если хорошенько вспомнить, чем закончилось наше с тобой знакомство после «белого вальса» на танцплощадке — еще до нашей брачной эры, вспомнить некий уютный сарайчик, вспомнить, как кто-то в нем потом вопрошал меня, а что делать  п о т о м  будем, если… — то окончательно портрет целомудренных, непорочных нравов поколений готов!»

«Петр! Я прошу тебя! — Инна умоляюще подняла на него свои чернущие, нестареющие глаза. — У нас же любовь! С первого взгляда… А ты крепко курил тогда, а перед самой войной бросил и в войну не начал. Ты курить не начал, а я в бога верить… Многие же по церквам незаметно, а пошли — утешаться…»

Она вспомнила пережитое, и глаза ее влажно блестели.

«С первого? А у них такой любви нет и быть не может? — с ходу воспользовался он ее смущением. — Да что они! Ты возьми вашего Леньку Никифорова, замдиректора. Лысый, а охрабрел-то как! Самое смелое, на что прежде решался, — сто граммов под селедочку на Восьмое марта без дозволенья дражайшей супруги. А в прошлый вторник шел парком, смотрю: сверкает Ленька, старый хрыч, очками на скамейке у собора, а рядом молоденькая дева, по виду лаборантка. Ластится к ней — во! А родная жена тем часом шницель ест — обеденный перерыв… Типично, да?»

Но в другие разы не всегда выигрывал он так легко, как в тот. Например, она спрашивала у него без обиняков: «Вот скажи мне, ты — профессор, депутат, скажи, почему у нас там-то и там недотепы с приличным стажем? Я тебе объясню…» Он выслушивал ее доводы; когда соглашался, а когда нет, но отвечал не слишком корректно, что Советская власть не есть еще окончательная гарантия от дураков и недотеп. Пожалуй, они еще долго не переведутся, да если бы только они… Вспомни, что говорил Горький, вспомни, как яростно клеймил Ильич мздоимцев, чинуш, хулиганов, бюрократов, рвачей…

И, подумав, иногда обещал или  п о д с к а з а т ь  кому-то или самому с депутатским запросом на ближайшей сессии выступить, словом, качнуть дело.

«Качни, качни, — в тон ему напутствовала она. — Остер топор, да сук зубаст!»

«Как это зубаст?»

«А так и зубаст — сразу тебе десять причин в оправдание, самых убедительных. А ты, батюшка, заодно поинтересуйся, почему тебе, видному профессору, не могу я вторую неделю костюма приличного купить, надо только в конце месяца по магазинам бегать, когда у них план горит, — выбрасывают на прилавки вещи поприличнее… И почему твой любимчик Марьин об этом в газете ни гугу, а его дружок Коновалов в Народном контроле помалкивает?»

Она считала, что любой руководитель с вечера должен думать о завтрашнем днем, должен уподобляться на посту грамотному, талантливому исполнителю, который вовремя нажимает на каждую клавишу, чтобы звучала красивая, слаженная сюита. Плох тот, кто ругает своих подчиненных за то, что ничего не получилось или вышло наперекосяк — виноват он сам. Самый главный секрет — расставить людей сообразно их возможностям, доверять им и проверять, но не стараться все делать самому за всех, и тогда не будет недоработок, тогда ругать будет некого!

Словом, крепко она держала его, и д е а л ь н о г о  человека, на грешной земле, и эти словесные поединки воскрешали в его памяти забавные рассказы отца, который слушал в Военно-медицинской академии лекции ученого, лицом поразительно напоминавшего Бернарда Шоу. Насупленно оглядывая из-под кустистых седых бровей аудиторию, ученый начинал свои выступления непременно с сорокапятиминутной (ровно академический час) раскачки, говорил неодобрительно о наступивших порядках, об очередях за хлебом, мануфактурой и керосином, о пожарах, спекулянтах, каких-то малопонятных взрывах, вселенской дурости и грызне в научных и литературных кругах, отвратительной работе почтовых ведомств, ералаше на транспорте, начиная с извозчиков, о морковном чае — словом, тем у него здесь была необъятная масса… А однажды, накануне лекции о нервнотрофической регуляции сердца, он, полупрезрительно сморщившись, заканчивая «академические» рассуждения о пьянстве, продекламировал громким и ровным голосом: «Сами, сами комиссары. Сами все профессоры. Сами гоним самогон по всей РэСэФэСэРы». И так весьма сожалительно посмотрел на первые ряды хихикнувших было слушателей, что те разом осеклись, зная, как был крутоват старик во гневе. С ним, конечно, пытались беседовать. Он с ядовитой вежливостью отсылал желающих  п о д а л ь ш е  и вопрошал: «А сами вы чай пьете цейлонский, но не морковный?» И следующую лекцию открывал публицистичным введением о пайках, костеря на чем свет стоит хапуг, мешочников и бюрократов, засевших якобы повсюду. И, только утешив свои искренние заблуждения и удовлетворившись смятением на лицах слушателей, приступал к основной теме. Но не помешало ему это ерничество стать потом настоящим патриотом и гражданином и обратиться с вдохновенным письмом к молодежи — в ней увидал великий старец воплощение того, о чем он возвышенно думал и мечтал.

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

Когда он медленно подошел наконец к Костиному дому, то первое, что заметил, — все окна в квартире горели, и эта вечерняя, ни с чем не связанная торжественность испугала его. Он знал — в доме никого не ждали — приходить к Косте среди недели было некому. Но у подъезда пофыркивало старое такси, и чубатый шофер читал «Вечерку» под светом маленькой лампочки — лампочка горела без матового плафона, и лицо водителя, на котором лежали резкие тени, показалось ему огорченным и сосредоточенным.

Он стал подниматься на второй этаж.

Каждая ступенька давалась с усилием.

«Петя + Гуля = любовь!» — прочитал выбитое отверткой или долотом на густо крашенной стене. Влюбчивый Петя, соседский сын из второго подъезда, вложил в извечную формулу бездну пещерного старания. Восклицательный знак он пробивал сквозь штукатурку до красных кирпичей. «Отменный олух. И когда успел? Не грех отшпандорить как следует. Поди со временем тоже станет швыряться альбомами с балкона», — неприязненно предположил он, и его собственное имя, варварски врезанное в стену, стало ненавистным, словно плюсовали его не к Гуле, а ладили к самым неприятным для него фамилиям, люто неуважаемым в его родословной, начиная с деда.

Отец пробасил однажды, располагаясь к вечернему чтению Жана Мелье и почему-то очень пристально посмотрев сначала на красную книгу «Завещания», а потом на него: Петр… Петр — не Великий, а просто Иванов. Да-а, просто Иванов и — все тут!»

Задумавшись, постучал кончиками пальцев по красной обложке: «Впрочем, не бывать бы тебе Петькой, коли знать бы, что свет родит таких иродов, как Врангель и Краснов».

«А кем бывать, батя? — спросил он. — Трактором или Сельсоветом?»

Отец посмотрел на него обалдело: «Ты что за околесицу несешь при меньшом-то брате? Врангель, говоришь, ни при чем? Странная, говоришь, логика? Может, лишнего выпил батько?»

Но нет, трезвым был отец, не пил лишнего.

Возразил он тогда бате, общеизвестные примеры привел. Отец выслушал, помолчал-помолчал и выдал ему затрещину, через силу, но все-таки выдал.

Значит, были у отца на то самые веские основания, ибо вообще он рук никогда не распускал. На что милая матушка почти всегда была не в ладах с отцом, а тут согласилась и промолчала, только прожгла отца с виду бесстрастным взглядом, резко встала из-за машинки и вытолкнула младшего сына — Игорька, за дверь, а сама потом будто с чрезмерным вниманием засмотрелась в окно; там за окном, помнилось, над первым этажом старого деревянного дома напротив, пятнели следы от аршинных букв, сбитых напрочь, но все-таки вполне можно было прочитать: «Общество взаимнаго кредита. Ионовъ и К°».

Мама, мама, дорогая мама! Ты совсем редко стала видеться во сне, а если приходишь, то всегда грустной, иногда с Игорьком, иногда без него, не улыбаясь, милая мама. И, встречая тебя, мама, глядя на тебя, плачешь, потом просыпаешься от этих жарко закипающих в горле непрошеных слез и, не успевая застыдиться их, снова плачешь уже не во сне, а наяву, молча, уткнувшись в смятую подушку, кусая ее зубами, а слезы капают и капают.

И сейчас он подумал, что  п р е ж д е  революция жила в семьях, а  т е п е р ь  она почти полностью перекочевала в книги. Но это  т а  революция перекочевала с подпольем, листовками, манифестациями и баррикадными боями, с митингами и гражданской войной, а самое главное ее обретение — новый человеческий  х а р а к т е р — закрепилось в жизни, и это, пожалуй, главнее главного.

Но вот беда — не передается этот характер, как дедовы часы «Мозер» или красная книга «Завещания» Жана Мелье, готовым из рук в руки не передается, как жезл  т а ч а т ь  его надо всякий раз сызнова и сызмальства, кропотливо, упорно, не полагаясь на магическую силу громких заклинаний, не боясь правды в большом и малом. Чтобы стать человеком, надо уметь одно — говорить правду, видеть ее и следовать ей.

Он хорошо помнил и другое — слова писателя, услышанные им в семнадцать лет, в двадцать девятом году. Он их запомнил на всю жизнь.

— Считаю мещанство самой злой и не преодоленной покуда опасностью, — говорил им писатель негромко, но убежденно. — Болезнь сидит глубоко, лечить ее трудно. Ветхозаветный мещанин ничто в сравнении со своим потомком. Нынешняя поросль его, прокаленная огнем революции, хитра, предприимчива и мстительна. Аппетиты его велики, сожрать он может много…

II

На узкой лестничной площадке он заметил следы нервной спешки, две распахнутых настежь двери — одну соседскую и вторую — Костину. Он не успел догадаться, что же тут, собственно, произошло, как уже выбежала ему навстречу испуганная Аля.

Она даже не закрыла двери, но он забыл о них, потому что непонятное волнение уже передалось ему до того, как Аля, схватившись за исцарапанные перила, попыталась рассказать о звонке из клиники — был этот звонок совсем недавно, несколько минут назад, и стало известно, что с Костей приключилось несчастье, какое — по телефону не сказали, а только просили срочно прибыть и звали отца, которому уже звонили домой, но там его не оказалось. Хорошо, соседи приехали на такси и не отпустили машину — эта случайность как-то помогла, но он не радовался ей, вместо с Алей быстро спускаясь вниз по лестнице, не замечая выбитой отверткой надписи на стене и плохо понимая слова, которые слышал отдаленными и совсем глухими, как сквозь плотную вату.

От мотора и кожаных сидений такси очень пахло, стучал, захлебываясь, счетчик. По дороге в клинику на поворотах плотно прижимало к дверце, загорался на секунды, обозначая четким пощелкиванием поворот, мигающий глаз зеленой лампочки со стрелочками между спидометром и намертво остановившимися часами, на которых было ровно шесть, и эта вертикальная линия состыкованных стрелок делила подсвеченные часы ровно надвое, чубатый шофер с хищной увлеченностью кренился по движению, навалившись на руль, и, вывернув машину, снова гнал ее сумасшедше, понимая, что иная скорость ни к чему.

На улицах было много света, мелькали желтые фонари и люминесцентные светильники, брызжущие холодными и ослепительными, как при киносъемках, бело-голубыми лучами, проскакивали аквариумы магазинных витрин, нелепо мельтешили у затемненных подъездов лохматые юнцы с гитарами, прохожие с сумками, портфелями и авоськами стояли в ожидании на трамвайных, троллейбусных и автобусных остановках, и далеко в ночь уходили, молча перемигиваясь с огнями улиц, цветные огни светофоров.

Стекло он поднял, чтобы не задувал ветер, удивился, что в такой разбитой колымаге можно поднять стекло — снова безотчетно и далеко вспомнилось о распахнутом прямо в глубокую ночь овале самолетной дверцы, но он не удержал дорогого воспоминания и посмотрел на заплаканную Алю.

III

Внезапно он представил ее бледное, стертое горем лицо, скрытое траурной вуалью. Они шли тогда с похорон Инны сквозь покорное молчание узкого коридора старых, почти сросшихся кронами тополей к автобусу, который ожидал их за чугунной оградкой длинного, нескончаемого кладбища. Вуаль, хотя и было на душе тошно, показалась ему ложно-драматической данью горю. Инна не любила отживших свой век вычурностей.

За ними тяжело ступал Николов, потом тянулись остальные, много людей, иных он и вовсе видел впервые. Аля ко всему была безучастна. Николов тайком, не поворачивая головы, считывал фамилии, даты и эпитафии с железных крашенных в синий цвет конусов, мраморных плит, деревянных крестов. Костя же отрешенно разглядывал мрачные убранства могил, мокрый асфальт в дождевых лужах, в которых плавали усохшие листья и отражалось серенькое небо.

А его потрясла простая картинка — могильщик, простоволосый большеротый парень в потрепанной синей навыпуск спецовке, воткнув лопату в осклизлую глинистую землю и насадив на отполированный до блеска черенок грубые рукавицы, стоя, аппетитно закусывал поджаристым батоном, розовыми ломтиками сала и большой очищенной луковицей.

Лук сочно хрустел на белых зубах. Парень макал его в соль на тряпочке, расстеленной поверх черного мотоциклетного сиденья, — на этом замызганном мотоцикле парень и приехал. Китайский термосок — разрисованная цветная колбаска, поставленная в тряпицу на попа, лучезарно сияла эмалевым боком. Колеса мотоцикла, спицы, двигатель — все было в засохшей глине. Половину могилы он отрыл и теперь решил отобедать. Подумалось с неожиданно открывшейся неприязнью: да перевернись и рухни мир, а он все будет вот так стоять в перемазанных кирзовых сапожищах и сладко хрустеть горькой луковицей!

Понятно ли было его чувство сыну? Костя равнодушно пропустил сквозь большеротого свой взгляд и задержал его на мотоцикле. Могильщик ясными глазами, в которых не ночевало и мысли, посмотрел на них без сочувствия и всякого интереса и стал отворачивать блестящий колпачок термоса. Отвернув, он опрокинул колпачок донышком вниз, поставил его на сиденье, залил доверху горячим чаем, снова схватил грязной рукой и начал торопливо прихлебывать из него, сдувая белый парок, обжигая и причмокивая.

Жалость и неприязнь к убогой трапезе и этому простоволосому парню смешались неотделимо. Сколько жив на земле его сын Костя, сколько долгих лет он, его отец, хирург — столько не может ни на день привыкнуть к чужим несчастьям, страданиям и горю, а этого землекопа даже видения смертей не пробирают — до чего же закален человек! Но ведь и могилы копать надо. Вот выкопает, сядет на замызганную «Яву», даст по газам и покатит, треща, в конторку закрывать наряд или куда еще покатит, а над остальным неужели ему не надо раздумывать? Быть такого не может, чтобы чужое горе ему было нужно как петуху курево — мол, своих забот полон рот, а пока жуй, коли жуется…

Он тогда вздохнул и отвернулся, тут же наткнувшись взглядом на гранитный томб с начертанным на нем пожеланием безвестного графомана:

«Живи так, чтобы, когда ты умер, твоим знакомым стало скучно».

— Да полно терзаться, батя! Ты, наверное, подумал, человек ли  о н? — угадав его мысли, тихо сказал сын и взял его мягко под локоть, чего никогда прежде не делал.

— Человек, наверное, — ответил он Косте. — Ч е л о в е к!

— Увы, — так же тихо, не повышая голоса, но окончательно веря в сказанное, отрезал сын, отпуская его локоть, — думаю, не совсем человек… Хотя… Человек! С несокрушимой, крепкой психикой. Это уж точно! И глянь, луком репчатым ее укрепляет, однокле…

— Помолчи, Костя! — попросил он его очень внятно.

Аля все слышала.

«Зачем же ты, сын, так люто и так безжалостно?» Сквозь годы, семь лет уже, шлет он ему этот мучительный вопрос.

IV

Сидела Аля рядом с шофером и беспокойно следила за движениями баранки в быстрых руках водителя, ловко угадывающих скорость и дорогу. Проскакивали светофоры, зеленый и красный свет заливал сверху ее бледный профиль и не задерживался на татуированном между большим и указательным пальцами морском якоре на правой руке чубатого, которого — о том сообщала татуировка — звали Мусой, и годом рождения Муса был тысяча девятьсот пятьдесят четвертого; значит, армию отслужил; скорее всего, был на флоте, в береговых частях, пришел работать на такси, а как новичку, ему для первости доверили старую колымагу.

«Выручай, Муса, жми, родненький!» — молча пожелав так, он снова подумал о билетах на концерт — странно о них думать, потому что Косте было плохо.

«Волга» выкатила на прямой проспект, и теперь, казалось, застыла на месте, а все остальное по бокам стремглав понеслось мимо них пестро-огненной сливавшейся лентой. У Али прахом пойдут завтра все уроки в школе, но ребятишки наверняка будут рады: построже, чем Юрке, преподавала она им английский. А Костя уже, наверное, на операционном столе, и плавится над ним электрический свет из большой чаши бестеневой лампы.

V

И действительно, операция уже шла.

У парадного подъезда клиники с плоских щербатых ступенек, сплошь усеянных ворохами нападавших кленовых листьев, к подомчавшемуся такси двинулся поджидавший их Николов. Он двинулся с незатушенной сигаретой, степенно, явно обдумывая, ч т о́  он сейчас должен говорить. Непривычно было видеть его без белого халата, но еще не хватало выскакивать в халате на улицу, когда идет операция.

Докуренную сигарету Николов щелчком точно послал в урну, тряхнул пальцами, будто освобождаясь от невидимого табачного пепла, и поправил аккуратный узел широкого модного галстука.

Низенький и плотный, он, хотя и входил в отнюдь не юный возраст и будучи обремененным немалым семейством и красивой женой, все-таки, окончательно бросив пить, стал немного щеголь. В одежде он старался не выбиваться из моды и, как оперный певец, не расставался с лакированными ботинками на чуть утолщенных каблуках. И когда зашел к нему в кабинет после корреспондента, он «взял» Райхан этими же штиблетами. И галстуком. И улыбкой. Пора бы девчонке замуж.

Дальний фонарь, скрываемый листвой, светил Николову в спину, его толстое поварское лицо тоже матово светилось из темноты и выглядело спокойным, более того, оно улыбалось; казалось, что сейчас он заговорит о футболе.

«К т о?» — спросил он у Николова одними губами, но тот понял.

«Низаров», — отвечал, как будто само собой предполагалось — только Низаров, да некому же, кроме Низарова, у Низарова легкая рука и давно не подрагивает, хотя норова и амбиции — дай боже!

Зря не сказал он позавчера журналисту о Низарове. Но подписал бы Низаров материал?..

Николов тоже взял его под руку — это что же, фатальность? — и ускоренным маршем провел по щербатым ступенькам к громадным входным дверям с очень сильной пружиной. Но частые посетители ослабили ее действие. Дальше они проскочили вестибюлем к лифту. Аля замешкалась с туфелькой. Вахтер держал наготове лифт, чтобы никто не перехватил — еще много людей толклось по этажам большого корпуса.

«Поторопитесь!» — позвал он Алю.

Света в лифте не было. Вахтер чертыхнулся, лязгнул, оставаясь на площадке, дверью — лифт дернулся, поплыл, кабина неожиданно осветилась, и в ней обнаружилось, что принятое за улыбку оказалось страдальческой гримасой, словно у Николова ныли сразу все зубы, и он безуспешно старался стереть ее в темноте, массируя лицо мясистой ладонью — было у него такое характерное движение: с усилием давил растопыренными пальцами на виски, проводил от бровей ладонь вниз, будто втирал ее в лицо до подбородка, и встряхивал потом головой.

Пока старая кабина лифта со щелканьем и поскрипыванием тянула их вверх, Николов пытался объяснить ему, как это все  п р о и з о ш л о  с Костей, но объяснял невероятно сбивчиво и путано, торопливый рассказ его то и дело обрывался. Николов пытался строить фантастические догадки и предположения, и снова Аля испуганно вздрагивала, и вообще рассказ Николова подозрительно смахивал на детектив средней руки. Но в повествовательных способностях своего любимого ассистента разбираться было некогда, не оставалось секунд и на другие рефлексии, он все решительно отбросил на  п о т о м, и анализ всех привходящих причин и обстоятельств тоже, приказав себе собраться потверже и не реагировать ни на что отвлекающее от самого сейчас главного — от операции, которая уже началась.

А сейчас для себя он просто знал одно: его смелый, решительный и честный Костя был всегда впереди, как бывают на передовой, а оттуда к тыловикам не все благополучно возвращаются.

И странное дело: не его успокаивал Николов, а он его: «И верно, — убеждал он Николова, — что решились. Экстренный случай не выбирает правил. Низаров рекламен, но — мастер, бог! Последний шанс. Иначе — это же аксиома! — летальный исход. К чему прописные истины? Да-да, они совершенно ни к чему!»

Теперь, как на лыжах с крутого спуска, скорость бешено нарастает, не упасть, только бы не упасть. Сравнил и отфиксировал чисто автоматически: летальный — от глагола  л е т а т ь? Или еще проще — от  Л е т ы?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Они оставили Алю зареванной в ординаторской на затертом диване, старые журналы посыпались на пол; экономя секунды, не стали поднимать. Быстро, но не суетливо оставил свой макинтош, снятый еще в лифте, на простой деревянной вешалке и собрался идти за Николовым  т у д а, идти вслед или даже впереди.

Сосредоточиваясь, теребя пальцами подбородок, краешком глаза успел заметить в углу ординаторской пожилую медицинскую сестру, признанную мастерицу «спасательных» инъекций. Сначала неприятно встряхнуло от пожарной заботы: стало быть, его опекают, подстраховывают — в случае чего стерильный шприц, подготовленный как надо, тут же пойдет в ход, но потом он отдал должное жестокой предусмотрительности своего любимца и одобрил эту предусмотрительность, хотя решил: сознания он терять не собирается и времени — тоже.

Но тут в ординаторской возник этот интеллектуальный чинуша, его же зам по науке Бинда, он же Масон, он же и Каменщик. Бинда вечно гордился своим всесильным братом, работавшим в солидной газете всего лишь обычным сотрудником, но проворачивающим  в е л и к и е  дела.

По всем статьям Каменщик должен быть еще в отпуске, он взял отпуск за два года, и непонятно, что за дьявол принес его сюда, ужасного законника и моралиста, именно в этот вечер. О том, что моралист и «брамин духа», как окрестил его Низаров, тайком от жены время от времени наведывает в дальнем микрорайоне хроменькую, но молодую незамужнюю сотрудницу из художественной галереи, знают многие, но, вдоволь наговорившись, молчат все, как положено. Должно быть, интересные ведутся там, в микрорайоне на мягкой софе, беседы под сухое вино и томную музыку — интеллектуальные: про Гойю и Гогена, хореографию и Кафку с Достоевским, про Сезанна и про Петрова-Водкина, про Бричкина, Маслова, Коромыслова! Жаль девчонку из галереи…

Изобразив на своем породистом лице, отмеченном постоянной печатью глубокой мысли, максимум сострадания, Лаврентий Бинда не хуже Христа раскинул в стороны куцые руки с розовыми растопыренными пальцами и застыл распято в этой позе. Он решительно загораживал боковой выход в предоперационную, спасая тем самым медицинскую общественность и соответствующие органы от необходимости тщательно расследовать необдуманный поступок старшего коллеги и даже в некотором образе учителя, поступок, граничащий с посягательством отнюдь не только на кодекс чести служителей Гиппократа.

Белые манжеты его рубашки были сцеплены у запястья дорогими индийскими запонками с мерцающими голубыми каменьями, очки пылали благородством, уменьшение отражая в просветленных цейсовских стеклах по колючей розовой спиральке лампы, которая одна горела в плафоне под потолком. Эти очки в массивной заграничной оправе украсили Бинду, дополнив бездну его личных достоинств, еще до отпуска после эфемерного разговора по телефону с директором салона «Оптика»: «А вам, э-э-э, Ксенофонт Игнатьевич, из редакции не звонили разве?» Именем редакции и брата сноровисто вышибались не только дефицитные оправы.

Долгое время Каменщик набивался ему в ученики и, не дождавшись, добровольно, невзирая на опасность сбиться из думающих в разряд ортодоксов, утвердил себя сам в этом ученическом статусе. Поэтому он обладал полным правом на почтительную рассудительность, с которой выговаривал ему что-то о родственниках, на этот раз не о своих, конечно.

Вообще, будь и он на месте Бинды, возможно, сделал бы то же самое: насчет родственников существовал и существует в таких случаях заведенный порядок гласный, писаный или неписаный, — он того сейчас не хотел знать и потому с холодным злом выразил Бинде свое категорическое несогласие.

Николов не вмешивался в инцидент, но торопил взглядом. Тогда он, не спрашивая ничего, властно отстранил Каменщика прочь и, взглядом позвав Николова, двинулся в предоперационную, уже наискивая взглядом знакомую дверь, сквозь матовые стекла которой виднелись ему озабоченные тени, склоненные пониже размытого солнца рефлектора.

«Вам виднее, Петр Николаевич, но поймите, если что случится, вы ответите, и только вы!» — услышав это, он посмотрел на Бинду так, что тот забормотал, что будет жаловаться.

«Не сомневаюсь. Намек ясен — кому и куда», — хотел легко съязвить он, но удержался.

Еще до Бинды, в коридоре, некий круглый человечек подкатился к нему сбоку. Он тоже холодно и властно отстранил человечка, кажется, задев Алю. Он даже не взглянул человечку в лицо, схватывая удовлетворенно твердость своего шага, внутренне собираясь на ходу. И в ординаторской, когда он усаживал Алю на диван и когда вешал свой макинтош, шляпу и шарф, и даже когда с Биндой говорил, он тоже сосредоточивался. Перед  р а б о т о й  он всегда вгонял себя в особое состояние, о котором не забывал не без настойчивости напоминать своим коллегам и студентам, ибо считал его очень важным, едва ли не самым необходимым, помимо  у м е н и я, конечно.

В предоперационной ему помогли переодеться. Тапочки, бахилы, рубаху, фартук, шапочку — всю эту плотно подогнанную амуницию он привычно понес на себе, облаченный в нее, т у д а, подняв, как плененный, ладони на уровень лица, но за шаг до  з н а к о м о й  двери опустил их, тщательно вымытые, и повернул назад, толкнув экипированного таким же образом Николова: забыл маску! Сестричка с готовностью повязала ее вкруг лица и поправила ему очки…

II

Т а м, за дверью, желтоватая резина хирургических перчаток показалась ему неосязаемой. Привычно пахло медицинским спиртом.

— Су-шить… Там-пон! — по слогам, но приказной скороговоркой выговорил долговязый, сухощавый, разбойного вида Низаров. Шапочка сбилась у него набок, держался он зло и развинченно — в своей манере.

Ему подали.

— Та-ак… Зажим! — попросил Низаров еще, но резче, почти фальцетом, сузив веки. Постепенно левый глаз его закрылся совсем, а правым он словно брал на прицел дальнюю мишень.

Грудная клетка уже была вскрыта. «Классически», — удовлетворенно отметил он, приблизившись к Низарову и застыв. Закатанные по локоть рукава халата топорщились валиками, открывая худые шерстистые руки Низарова, донельзя истонченные в запястьях и нелепо татуированные. Говорят, в таких случаях минуты кажутся вечностью. Ерунда, вечностью они не казались» Почти бесшумно работал импортный АИК — аппарат искусственного кровообращения.

Низаров оторвался и, не разжмуривая левого глаза, правым зрачок в зрачок посмотрел на него, неприязненно шевельнул марлевой маской, но потом кивнул чуть ободряюще — то ли здороваясь, то ли соглашаясь с тем, что он уже сделал и что видел как  р е з у л ь т а т.

Халат у Низарова, надетый прямо на нижнюю рубашку, был сильно застиран, и все-таки с замазанных свежей кровью боков («Костина же кровь, Костина!») выступали еще какие-то неясные пятна.

Занимая место Низарова, он посмотрел на  в с е  оценивающе. Минуты оставались минутами, и надо было не терять даром секунд, которые не укоротились и не удлинились с его приходом.

Он, молча согласившись с Низаровым, действовал отчужденно, но четко, и все, кто стоял за ним полукругом, — и Низаров, и ассистенты, и анестезиолог, и реаниматор, и врач по функциональной диагностике, и все другие, разом потеряли для него свои лица, но он тоже удовлетворенно отметил, что действовали они необыкновенно хорошо, чутко угадывая его каждое желание и движение.

«Вот так бы всегда, вот так бы всегда», — дважды повторил он про себя и обреченно увидел, что дела Костины  п л о х и.

Но надежда еще не покинула его, и он ничем не выдал увиденного. Поэтому все, кроме Низарова, восприняли как должное, когда он взял Костино сердце в руки и стал его массажировать, осторожно сжимая в ладони, — но это было последнее средство, на которое можно рассчитывать и которое его не раз выручало. И тут он ощутил почти неодолимое желание снять со своих рук эту эластичную прозрачную пленку, эти мешающие и ставшие ненужными перчатки, потому как начинал понимать: все что, сейчас он делает, наверняка делает зря. Но он не снял перчаток и не перестал массажировать сердце, и эта минута действительно показалась ему вечностью, и стоявшие вполкруга за его спиной и по бокам люди видели, как устало он откинулся назад, потом откинулся всем корпусом и глядя перед собой отсутствующе.

Ему почудились слабые обрывки музыки — не то из автомобильного приемника, не то из настраиваемого транзистора — сквозь неясные шорохи и треск радиопомех. Чертовщина, галлюцинации странно слышать — он хорошо знал, что в операционной музыке взяться неоткуда. Это в предоперационной, если присесть на кушетку, можно слышать все, что угодно, все, что делается в смежной ординаторской, сквозь стену там переговаривались без селектора, хотя аппараты, новенькие совершенно, красовались по его личному повелению и в ординаторской, и в предоперационной.

Но за несколько кварталов от клиники, в зрительном зале, где по обыкновению и при открытой сцене не гасят люстр, действительно в этот миг плескались прозрачные хрусталинки музыки, но он не мог слышать пианиста, а только представил его и застывших в сосредоточенном молчании людей — чудачество!

А тот тип с японской камерой тоже, наверное, в первом ряду?

У пианиста своя манера исполнения, своя трактовка. В Моцарта он закладывает элементы современнейшей музыки, но от этого Моцарт не перестает быть Моцартом, однако на слух это педантов ошарашивает — тех, которые в концертный зал приходят с партитурой, чтобы сверять.

Он вдруг нашел, что музыка вызывает иногда профессиональные ассоциации, и что Кости  у ж е  н е т, и что прав был тот военный летчик, которого он оперировал перед самым концом войны — запомнился он и запомнилась его фамилия, она была странной — Гредов, — но сам военный был очень хорошим человеком и с ним наедине говорил о том, что в жизни этой самое главное  ж и т ь, жить и чувствовать себя обязанным людям, — не часто об этом говорят вслух, а если и говорят эти слова, то знают, что только напоследок говорятся они не зря. Но Гредов выжил, хотя потом и не случалось так, чтобы увидеться им снова.

Гредов воевал еще до большой войны — в Испании. Он и там летал, на «чатос», на «курносом» — так называли испанцы советский истребитель И шестнадцатый. Но Гредов наверняка еще там и комиссарил. Хороший из него получился бы комиссар, да, собственно, он и был таким комиссаром.

«Профессор, мы с вами еще сравнительно молоды, — говорил он. — И мы борьбу за человека выиграем. Мне, конечно, больше не жить. Но я не верю в силу зла. В конце концов зло смешно. Оно подлежит осмеянию, больше осмеянию, чем сдаче на его милость. А еще — никому и никогда не надо прощать шкурности и хамства. Шкурность и хамство — первые родители фашизма. Я знаю, настоящие люди даже в час гибели дышат свежим воздухом и смотрят на солнце, но о шкуре собственной меньше всего думают…»

В один из ликующих дней новых космических торжеств, постепенно ставших привычными, увидели они с Инной в телевизионном репортаже позади группы космонавтов человека с постаревшим, но знакомым лицом. Он профессионально четко перенес его в обстановку госпитальной палаты.

Гредов?

Ухала маршевая медь, торопливый диктор бодро сыпал громкими словами, радость не загасала, но экран уже заняли осанистые люди в шляпах и осенних пальто, по виду иностранцы, у некоторых в руках кинокамеры, а когда снова показали космонавтов, то человека, похожего на Гредова, сзади них не оказалось.

Он снова увидел его через месяц в киножурнале перед чудовищной двухсерийной ахинеей, на которую его затащила Аля; увидел в кадре, запечатлевшем тот же самый момент, и понял, что не обознался. Чтобы окончательно увериться, он пошел на следующий день в кино уже без Али, потом еще и еще пошел, и снова его охватывало сомнение, когда на экране появлялись иностранцы, а Гредов исчезал безвозвратно.

Косте он о Гредове не успел рассказать. И о Вадиме Хвощеве тоже — с тем сложнейшая история произошла. Но не погиб Вадим Хвощев, и жаль, Костя не узнал. Но Михаил Иванович погиб, летчик погиб, генерал Фокин умер… Остро сожалея об этом, он снял в предоперационной марлевую маску; опустился на жесткую, обтянутую желтой клеенкой кушетку и вдруг ощутил такую отрешенную усталость, словно прожил на белом свете несколько однообразных и безразличных веков.

III

Было слышно, как за тонкой перегородкой — в ординаторской — льстивый голосок продолжал разговор:

— Еще раз извините за вторжение. Журнальчики полистал, старые, со стажем. А я, между прочим, вашему сыну привез марочку из Болгарии…

— Дочь у меня! — мило отвечала за самодельной стенкой женщина Алиным голосом.

«Юрка — дочь? Что за бред?»

Льстивый голосок соглашался немедленно:

— Ах, дочь, верно! Спутал я, извините, с Алиной Хакимовной. Это у нее сын. Расстроен — жена больна. Я час жду. У дверей столкнулся с главным, не узнал меня. Шаг каменный! На такой, знаете, скорости прошагал! Мне бы только его совет. О жене. Все же нешуточная операция… Или с Константином Петровичем лучше? А старик не обидится? Сами знаете… Но я слышал, будто он улетает не нынче завтра в Подмосковье? А надолго?

Сбивчиво говорили в ординаторской о нем и его сыне. Голосок показался знакомым. Он попытался вспомнить. Он всегда помнил хорошо. Он помнил без записных книжек решительно все, что другие предпочитали записывать — фамилии, адреса, многозначные номера телефонов. Отец уверял, что у Кирова Сергея Мироновича была такая же особая память, и он, отец, конечно, знал про Кирова точно.

Невидимая женщина снова перебила собеседника, и вопрос прозвучал очень участливо.

— А как сейчас Людмила Михайловна?

— Плохо. Нельзя ей, знаете, танцевать. Уже шесть месяцев нельзя. Серьезное дело. Считайте — шесть месяцев!..

«Боже, кто бы подумал! Людмила Михайловна! Кто такая  Л ю д м и л а  Михайловна?» Имя, отделенное им от отчества, быстро-быстро запульсировало в сознании неоновыми, вспышками, то ярко, увеличиваясь до сказочных размеров, то мгновенно исчезая в пустой и пугающей черноте. На Пикадилли-серкус, где в ясную погоду ночью светло как днем, видел он самые яркие в его жизни рекламы. Но они полыхали сквозь бисерную кисею дождя, и красный их свет ложился в молочном тумане кровавыми отблесками безмолвно-гигантского пожара, который тушить никто не собирался. Вспомнить, кто она  т а к а я, стало самым необходимым — и он вспомнил, он очень хорошо  в с п о м н и л… Еще до Инны?.. Нет, уже с Инной… И после. Магазинчик, шампанское, улицей почти бежал. Людмила… Люда… Плохо. Расстались плохо. Она не дала права ее любить, не  п о х о т е л а, как с понимающей ироничностью отзывался об этом старый и верный товарищ, перед которым у него никогда не водилось никаких тайн и секретов. Нельзя…

— Ну а репетировать? — допытывалась Невидимка.

— Репетировать, знаете, пока может. А вы в отпуску были?

— Была, в Сочи.

— Ах, в Сочи! Приятно. Город некурящих. Свят, как тысяча богородиц. Погодка как там?

— Говорят, скоро дожди польют, ну а пока мы отдыхали, все шло замечательно, — проворковала Невидимка. — А курят там многие, а море…

— А море?

— О! Море просто чудо!

— Вы нынче в каком санатории отдыхали?

Невидимка ответила, но он не расслышал названия санатория, а она уже снова спрашивала о поездке в Болгарию:

— Значит, вы довольны?

— Я, знаете, очень доволен. Я ездил по индивидуальному туризму, но мой племянник — с группой. Меняли нам по сто рублей. Жили в отеле «Амбассадор», а они в «Акации», но завтракать и обедать ходили вместе. Единственное, знаете, его группа смущала. В смысле маршрута, привязан. А я свободно, куда хочу, туда и качу!

— А куда?

— В Софии покружили, Витоша, знаете, гора, — загляденье. Но дымно, если ветра нет, гуще нашего. На Шипку поднимались, но лучше всего у моря…

— А какой там песок? — поинтересовалась Невидимка.

IV

Ему всегда при подобных разговорах становилось страшно за людей, даром убивающих необратимое время. Быть на Шипке и ничего  т а м, на Шипке, не увидеть. «Витоша, знаете, гора загляденье. Но дымно…» Ему страсть как захотелось встать и глянуть на этого восторженного осла, забывшего, зачем он пожаловал сюда, к нему, в ординаторскую, и прогнать его прочь. Неужели, если бы заболела Инна, он вот так вот распространялся бы о всякой чепухе в ожидании рокового «да» или «нет»! Сил не было слушать, не то чтобы подняться. Интерес к разговору мерк, мысли загасали, возвращая его в отчужденный холодок апатии. Но он толчком воли снова обязал себя беспощадно прислушаться, иначе нельзя, иначе валишься снова в пустую и пугающую черноту, и обрывается все внутри, как в детстве на качелях.

V

— Песок там, знаете, сахар. Песок-сахар. Хорошо!

— Вот мы в позапрошлом году в Средиземном море круизировали, в Адриатике были, там тоже совершеннейший песок.

Пронзительно ударило его дикое словцо  к р у и з и р о в а л и. И  с о в е р ш е н н е й ш и й  п е с о к  он нашел тоже ужасным, фантастически нелепым сочетанием.

— А вы знаете, кого я видел?

— Кого? — полюбопытствовала Невидимка.

— Вашего знакомого. Как его? Толстый такой, забавный, из газеты. Аксельбаум? Во-во! Он самый. Иду раз по Софии, товары, манекены в витринах, смотрю и вижу, шагает он с женой, и с ними рядом этот, как его, Рузаев, он живет недавно у нас, а там вроде как хозяином держится. Так вот оба и жена с ними улыбаются мне, как старому приятелю, приятно улыбаются. Я даже, знаете, не поверил. Но говорю, привет вам, знаете, от…

Слова за стенкой таяли, становилось тише и тише, они удалялись, покачиваясь словно на просвеченных янтарным солнцем зеленых морских волнах, и замолкали совсем.

Он уже поджидал этот тягостный миг, зная, что никуда от него не уйти, и когда этот миг не пришел, а в обволакивающей полудреме стало нежно и покойно, ему не захотелось искать под халатом знакомый жилетный кармашек и он не поднял к нему руки.

Солнечные искорки играли на волнах, ловко перескакивая с гребня на гребень, соскальзывая вниз и снова стремительно возносясь к пенистым шапкам, которые немо гасили эти блики, но искорки рождались невесть откуда снова.

«Вы слышите, Петр Николаевич! Вы меня послушайте», — тормошил его за плечо Николов, и сквозь николовский голос била самая отчаянная радость.

«Наверное, поздно уже? Который час?» — хотел спросить он у Николова, почему-то вспомнив чьи-то правильные слова о том, что дружба — понятие круглосуточное.

Ему почудилось, будто он уловил слово  ж и т ь, когда сильнее стало бросать на волнах. Неожиданно — и это произошло совсем не так, как он ожидал и как всегда бывает — отлегло от сердца, но почему-то он увидел перед собой не море и не белый потолок предоперационной и не склонившегося над ним возбужденного друга, а зеленую незнакомую улицу и ту Алю, которая давно встретилась ему с Костей у дома, когда они еще и не жили в этом красивом, но чужеватом большом городе и когда еще не было на земле большой войны, а дом их стоял целым и нерасколотым.

Аля шла озорная и загорелая, в легком цветастом платье, которое сшила себе сама. Она шлепала по голубому асфальту босыми ногами, а туфли держала в руках. Длинные тени от высоких тополей легли на дорогу, нагретую за день солнцем, и он, выйдя ей навстречу, почувствовал, как поднимается от земли и асфальта приятное, чуть пахнущее нагретым гудроном сухое тепло, и ему было совсем непонятно, почему Алка уходит с дороги куда-то в сторону — ведь асфальт под вечер был очень теплым, и до его дома оставалось всего лишь несколько шагов, а она уходила от него все дальше и дальше, и это было странно.

Николов снова потормошил его за плечо. Он с большим усилием размежил веки. Аля исчезла, и первое, что он увидел будто бы в  о б н о в л е н н о м  свете, — замазанный кровью рукав своего халата и собственную кисть с тяжело вздувшимися венами, упиравшуюся в закрытое халатом колено. Как ласково гладила иногда эти вены своей сухонькой ладонью его Инна. А однажды, совсем для него неожиданно, с какой-то необъяснимой и тотчас исчезнувшей нежностью, как бы нечаянно, их коснулась молодая и умная попутчица, соседка по самолету, с которой он вопреки своему обыкновению разболтался откровенно и даже немного хвастливо. Он с удивлением посмотрел на собственные пальцы и, преодолевая их онемение, попытался сжать их в кулак и разжать снова.

Вокруг снова все стало таким, каким и должно было быть, — вечерним, поздним и будничным. Из операционной, как в замедленном кино, и — ему показалось — с преувеличенно сонным видом, выходили сотрудники. Маска у Низарова сползла ниже подбородка и полузакрыла большой, выступающий вперед плохо выбритый кадык. Низаров однажды в отпуске взрастил густую бороду, и это была страшенной величины борода, он сам ее по утрам, просыпаясь, пугался и потому распрощался с ней без особого сожаления. Низаров поправил маску, молча обвел его и Николова продолжительным взглядом и, так ничего и не сказав, повернул снова  т у д а.

Приоткрылась другая дверь, и он увидел Бинду. Осторожно улыбаясь, Бинда вроде бы и не входил в дверь, а  л е т у ч е  обозначался на пороге. За ним, тоже в белом халате, стоял незнакомый, уже далеко не молодой человек. Наголо бритый и плотный, он правильно и осанисто, как в почетном карауле, держал крепко посаженную голову, но что-то его слегка смущало. Бинда чуть посторонился, уступая ему дорогу. Человек неловко перемялся с ноги на ногу и выступил вперед, не зная куда подевать потертую до блеска на сглаженных углах дерматиновую папку.

VI

От ВДНХ до городка московским автобусом ехать часа полтора летом и два — зимой, электричкой быстрее, а «Волгой» — совсем быстро, рукой подать…

Пушкино,

8 сентября 1976 года

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Повесть вторая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Из открытой степи накатил сырой утренний ветер, разметал по грязным обочинам бензиновый запах, сильно ударил по ногам, забрался зябким холодком за воротник тонкого плаща, и Нея не пожалела, что ушла из дому в братовых сапогах и, как это делает иногда Мэм, пододела под юбку спортивное трико. Неудобно, конечно, будет перед расфранченной публикой, когда приедет в город, но в утренней суете кому какое до нее дело, и ей тоже добраться бы только до  д в о р ц о в о й  минуток за десять до девяти, а там девочки дверь подержат, тем временем сапожищи и брюки быстренько с себя и в сухой шкаф, а на ноги запасные туфли или, в крайнем случае, черные боты, которые надо было домой бы взять вчера, но вот не взяла же, постеснялась этого странноватого Коновалова. Мысли о нем не уходят, теснятся самые разные и неожиданные, и вообще сам он весь как бы поселился в Нее, и хотела бы она думать не о нем с утра, но не получается ни черта, покружит мысль о том о сем, а вот возвращается к нему снова и снова, возвращается беспокойно и озабоченно, очень тревожно.

Предгорная дорога была пуста, и Нея подумала, что напрасно поторопилась: можно было бы разбудить Иришку и маму попозже, да и самой не спешить в такую рань. На остановке ни души. Первыми, конечно, подойдут вразвалочку пожилые братишки в кургузых кепочках набекрень и одинаковых ватниках, похожие на слонят среднего размера, — Ванечка и Алешенька…

Сильный ветер снес в сторону неутомимое чахчаханье электродвижка на МТФ, — это заработал, Нея знала, новенький кормораздатчик. Сам директор совхоза Никита Никитич Ховацкий с месяц назад при ней расхваливал; правда, не преминул некий намек припасти насчет того, что и это полезное во всех отношениях устройство может быть тоже, не ровен час, о п и с а н о — и глянул на Нею почти сочувственно, хорошо понимая, что не отвечает она за своего драгоценного родителя, охочего до разного рода  п и с а н и й  и вовсе не пименовского толка.

Этот же сильный ветер оборвал на полуслове бодрый мужской радиоголос, который громко оглашал в молодом вязком воздухе элементы утренней гимнастики («и-и-раз, и-и-два!»). Голос раздавался с одинокого деревянного столба на пустой площади поселкового базарчика рядом с облупленным Домом заезжих, где окна обычно горят всю ночь напролет не только в комнатенке вечно заспанной дежурной тети Мары. Никогда еще не видела Нея тетю Мару такой, чтобы тетя Мара была бы не в  п о л о ж е н и и. В городских гостиницах обычно выставляют неумолимую табличку «Мест нет», а у них всегда можно остановиться, и если даже какое недоразумение случится, то пара улыбок даже без сунутой в паспорт трешницы («за прописку») мигом наладит добрые отношения. Однажды у них целую неделю прожила гастрольная группа эстрадных артистов, которых из городской гостиницы вытеснил важный симпозиум — то-то было веселья, а недавно участники большого конкурса парикмахеров проживали — им из города особый автобус по утрам подавали. Окно тети Мары одиноко серело занавеской, и, что происходило за ней, угадать было трудно. К высокому забору приткнулась троица вывоженных в обильной грязи милицейских «Уралов» с колясками — Нея знала, что «Урал» — это не мотоцикл, а сущий зверь, о котором говорят с восхищением: откуда хочешь выпрет на своем рогатом руле, — а рядом горбатился грузовик-фургон, на его левом боку в зыбкой, быстро тающей, неверной синеве полурассвета, пронзительно обостряющей зрение, крупно проступало белым — АВТОЛАВКА.

Нея закрыла глаза и вспомнила, как он подошел к ней совсем близко. Коновалов был на голову выше ее. Нея заглянула ему в глаза. «В постели все одного роста», — разом припомнилась ужасная пошлость, но Нея не ужаснулась тогда, а только лицо и ладони обожгло сухим стыдным жаром. «Психичка! — обругала она себя. — Как можно?!»

Вот какие страсти-мордасти, вот какие цирлихи-манирлихи! Нет, у него не светло-серые, а голубые глаза и не просто спокойные, а ласковые и смущенные. Она тогда растерялась от такой близости и почувствовала, что цепенеет. Симпатичен был Коновалов, очень симпатичен; пожалуй, даже красив, но, как ей почудилось, чуть поигрывал в гостеприимного хозяина.

«…Ну что, дочка-портфельчик, садиться будем или как?» — шутливо спросили ее сзади, но шутливость с горчинкой.

Не заметила Нея, как подошли дядьки-братишки и как автобус подъехал, будто неслышно спустился с небес, только воздушные тормоза громко зашипели, и клацнули, открываясь, дверцы.

А как поехали, подумалось: Мэм и Ритка проходу не дадут. Но главное — Бинда, полновластный хозяин дворцовой, Лаврентий Игнатьевич, их маг и волшебник, наперсник служебных излишеств и вообще человек тоже слегка странноватый.

Комнату свою они величали  д в о р ц о в о й  за высоченные стены, лепные украшения на потолке и настоящий паркет, верно, поистершийся, но все-таки паркет, а не дрова, которыми были выложены полы у хлопотливых соседей по этажу.

Соседи занимали комнаты попроще, что не мешало частым летучкам, планеркам, совещаниям, а под конец каждого месяца профсоюзным собраниям с жаркими дебатами. Причем говорили больше о прошлом. Вот и на минувшей неделе Мэм случайно услышала, а потом под настроение повторила в дворцовой: «Раньше у нас были споры — кому выходить в субботу работать, а кому не выходить. Теперь мы не спорим, живем дружно, а которые спорили, в настоящее время у нас уже не работают!»

С первым и третьим этажами они почти не знались, ибо там обитали люди не очень понятные и суровые.

А вообще в их здании, упрятанном от соседних и дальних домов высокими раскидистыми дубами, виделось что-то привлекательное и благородное. Осенью золотистые желуди звонко щелкали о сизые плиточки тротуара. Не асфальт, а именно аккуратные каменные плиточки, выложенные плотно одна к другой, и по ним в сухую погоду идти было особенно приятно, а в дождливую каблуки чуть подскальзывали, но все равно тротуар перед зданием был для подруг тоже их маленькой привилегией, потому что нигде в городе не осталось таких тротуаров — все были перекроены и наращены обычным асфальтом.

Никто не знал точно, когда и кем был отстроен этот в три этажа высокий дом с зеленой железной крышей, стрельчатыми окнами и каменными виньетками над ними, широкими гранитными ступенями полукругом у парадного подъезда, украшенного с боков старинными фонарями на литых чугунных столбах, за давностью лет забылось и само имя уездного архитектора, теперь авторство неуверенно приписывали двум или трем давним деятелям, в том числе знаменитому в этих краях Андрею Сенькову, весьма схожему лицом и одеждой с героическим лейтенантом Шмидтом — старый дагерротип Нея видела в краеведческом музее, — но так или иначе, а их трехэтажный скромный, по современным понятиям, дом не был неприметным, этакая недосказанная, усеченно-прилежная провинциальная копия в миниатюре с Зимнего, который не слишком громко, однако с принципиальной твердостью гордились многие местные старожилы и даже энтузиасты помоложе — из числа активных ревнителей истории родного края. Один из них, разумеется, небесповодно, используя грядущий юбилей архитектора Сенькова (кажется, стопятидесятилетие со дня рождения), напоминал со страниц областной газеты в развитие шумной дискуссии о насущных проблемах регионального зодчества трактат намного обогнавшего XVIII век Клода-Никола Лебу — великого архитектора, как известно, чуть ли не предвосхитившего конструктивизм XX столетия:

«Круг, квадрат — вот азбука, которую авторы должны употреблять в своих лучших произведениях».

За дискуссию редактор был крупно хвален, после чего целый месяц благостно пребывал в каком-то отдаленном, но неординарном санатории — об этом упомянул как-то между прочим всезнающий Лаврентий Игнатьевич Бинда, почти полностью разделяющий всеобщие мнения об уникальности их здания.

Но и до революции и после строение только снаружи надежно сохраняло в своем облике нечто петроградское или, точнее, старопетербургское, от основания до крыши, хотя бы даже в самом виде чудом уцелевших старинных водосточных труб по углам здания. Сотворенные неведомым мастером черные узорчатые пасти жестяных дракончиков, припав длинными языками чуть ли не к самому тротуару, сливали на него дождевую воду. Сейчас дома строят не то чтобы с дракончиками, а вообще без водосточных труб, кои неумолимый прогресс зодчества отверг за ненадобностью решительно и бесповоротно, и человеку, слабо посвященному в таинства нынешнего градостроения (а Нея относила себя к этой категории людей), оставалась неразгаданным, ребусом мысль: так что же, разумеется, не летом, а зимой эстетичней — старомодность водосточной трубы или устрашающий вид тяжелых ледяных сосулин, свисающих над головами прохожих.

Внутри же особняк не единожды основательно перекраивался в прямой зависимости от вкусов и настроений его обладателей и, конечно, от коммунально-бытовых веяний и новшеств. Дворянскому собранию, например, некогда понадобилось расширить главную залу на втором этаже (часть ее представляла теперь дворцовая комната) и соединить ее с большой комнатой, где в старорежимном прошлом гнали для избранных немые ленты через кинопроекционный аппарат марки «Кок» знаменитой фирмы «Патэ».

С натугой, но расширили и соединили. Боевой штаб красных казаков и солдат, а затем пролетарский клуб кожевников против этой эксплуататорской затеи ничего не имели, поскольку шикарно переоборудованная зала и все здание стали народными, и в ней даже выступал однажды наехавший в эти дали близкий товарищ самого Луначарского. Но клубу потребовалось несколько новых комнат для кружковых занятий. Кружок драматической классики не мог репетировать вместе с синеблузниками и духовым оркестром примкнувшей к ним пожарной команды, а сводный хор — с горячо любимыми рабочей публикой конферансье, самодеятельными мастерами художественного слова и артистами оригинального жанра. Комнат новых не было, рассудительный товарищ из центра дал добро, точнее, как сказывают, не возражал, и потому взялись после его отъезда за усекновение и переделку старых помещений, не исключая главной залы, все сделали ладно и поладили миром, после чего — вспоминают старожилы — именно из дворцовой неслось под оркестр бодрое: «Мы синеблузники, мы профсоюзники, мы не баяны-соловьи. Мы только гайки великой спайки одной трудящейся семьи!»

Между прочим, по слухам истинно знающих краеведов, именно в главной зале юная дочь одного из последних градоначальников, дабы выиграть у подруг пикантнейшее пари, совершенно добровольно на удобном бархатном диване стиля рококо отдалась заезжему графу — собирателю народных патриотических песен дореформенного периода. Красный диван на изящно гнутых ножках еще долго служил в качестве неопровержимого доказательства глубоко порочных нравов минувшего, пока не перекочевал в местный драмтеатр, чтобы фигурировать в классических спектаклях, где опытные зрители моментально, как только поднимался занавес, узнавали его, и тогда по залу мягкой волной пробегал взволнованный летучий шепоток.

Дворянское собрание, боевой штаб, пролетарский клуб, курсы младших командиров РККА, исполком Красного Креста, филиал военного госпиталя, Освод и передовая фабрика по выделке школьных и канцелярских принадлежностей — все это оставило свое, вроде бы призрачное и почти незаметное, но в то же время конкретно-вещественное наследство к той поре, когда в подновленном и не раз ремонтированном здании прочно прописались учреждения, неведомые прежним временам, но, верно, необходимые временам нашенским, особенно в безоговорочно наступившую эпоху стремительно прогрессирующей научно-технической революции.

Круглые черные печи, подпиравшие высокие потолки по углам просторных комнат и очень схожие с поставленными на пола старыми паровозами, сломали и повыбрасывали прочь еще лет двадцать назад, заменив паровым отоплением, которое претерпело ряд существенных метаморфоз. И сейчас здание обогревали вовсе не пузатые батареи, вульгарно булькающие под окнами весь отопительный сезон, а тишайшие и чинные ребристые радиаторы особой конструкции, настолько аккуратно упрятанные от нескромных глаз декоративными решетками, что даже не появляется никакой дополнительной нагрузки к размышлениям — когда под крышей уютно и тепло, мало кто думает — а чему сие тепло обязано.

В кабинете Лаврентия Игнатьевича, куда можно было пройти только через дворцовую комнату, висел редкий портрет В. Г. Белинского и летом действовала кондиционная установка, напоминавшая развернутый с тылу большой телевизор или радиоприемник, вмонтированный каким-то чудаком между оконными рамами. Кондиционер, шелестя, исправно процеживал сквозь себя воздух, сея в кабинете шефа прохладу — тихую и упоительную, как свежее майское утро в Прибалтике.

А вообще не то чтобы двадцать или десять лет, а даже в прошлую пятилетку кабинета Бинды не было и в помине. Его сотворили — вопреки традиционным обыкновениям райисполкома препятствовать любым переделкам внутри капитальных строений — сравнительно недавно, года полтора назад, под настойчивым нажимом и личным наблюдением Лаврентия Игнатьевича, при доброжелательной поддержке инстанций, перед коими районные власти спасовали и потом, умно переосмыслив свои прежние оценки и позиции, срочно бросились к Лаврентию Игнатьевичу на подмогу дефицитными материалами. Местная инициатива шефом не игнорировалась, и кабинет вскорости был сотворен на диво — не шибко просторным, но очень компактным, удобным по всем канонам менеджерского искусства и вполне располагающим его хозяина к самым оптимальным решениям.

В дворцовой комнате со стен, до половины выкрашенных снизу в приятный розоватый цвет, смотрели из одинаковых портретных рамок видные люди, и Нее казалось, что первым появление начальства на пороге общих дверей замечал сквозь свои очки строгий Н. А. Добролюбов.

Нея знала, что Лаврентий Игнатьевич Бинда очень не любил вспоминать о прежней работе. До них доходили глухие слухи о большом конфликте, потихоньку назывались авторитетные фамилии, но в конце концов то были слухи, не более, и даже все-осведомленная Мэм могла добавить к ним лишь то, что на прежней «медицинской» работе их шефа, в ту пору ужасного законника и моралиста, за глаза называли Масоном, Каменщиком и «брамином духа» и что настоящая его фамилия в студенческой молодости была другая — П у р г а м а е в, но, повзрослев, он идейно разошелся с отчимом и записался на фамилию родного отца, который, обдумав и прокляв свои прегрешения, возвернулся в лоно бывшей семьи, как только отчима и его тощий чемоданчик увез прочь служебный автомобиль — в другой город, где позже отчим сделал головокружительную карьеру на зависть бывшей супруге и отрекшемуся от него приемышу.

II

Вчера Бинда не выглядел противным, в его маслянистых глазах бегали угодливые, сладенькие зайчики. Очки у Бинды куда побогаче добролюбовских — сам Ксенофонт Игнатьевич, директор салона «Оптика», помогал их оборудовать еще во времена, когда Бинда работал замом по науке у профессора Петра Николаевича Иванова. Под пристальным взглядом Добролюбова Бинда и вовсе сделал вид, что ему никогда в жизни не приходилось стращать подчиненных собственным величием, нагонять на них оторопь. Он пожаловал одобрительной улыбкой прежде остальных Нею, а Марию Михайловну Козину и Ритку Вязову, тоже сотрудниц  б ю р о, по обыкновению вроде бы сначала не приметил, но потом, наверное, памятуя о  ш у м е, приключившемся накануне, уже взявшись за ручку  с в о е й  двери, украшенной стеклянной табличкой с единственным словом «Заведующий», задержал взгляд сначала на Рите, затем на Мэм — так во дворцовой комнате звали Марию Михайловну.

Он посмотрел на них чуть дольше, чем на висевший в простенке между окнами плакат «Книгу — в массы!». Плакат был полным ровесником руководящей таблички. В сытеньких и водянистых глазах Бинды, не остывших от одобрительной улыбки, можно было с усилием прочитать желание, нет, не желание и не просто намерение поздороваться, а не слишком решительную, затаившуюся просьбу забыть о вчерашнем, точнее позавчерашнем, и благополучно не вспоминать про то, что слышали они втроем здесь днем, и про то, что приключилось уже не здесь, а вечером в окраинном Дворце культуры, где Ритки и Мэм не было, но Бинда отлично знал, что им все уже успела передать Нея.

И все-таки плохо знал проницательный Бинда Зарьянову — о вечернем происшествии она ничего еще никому не рассказывала.

Подождав, пока заведующий величественно, словно через четверть часа самолично собирался стартовать в долгое межпланетное путешествие, шелестнув модным белым плащом, сокроется за узкой дверью  с в о е г о  кабинета, обитой коричневым кожзаменителем, Ритка и Мэм понимающе переглянулись и почти в один голос заявили, что Лаврентий Игнатьевич, если не сегодня, то завтра обязательно, о чем-то  п о п р о с и т  не их, а именно ее — Нею.

«Надо же как-то выкручиваться», — сказала Мария Михайловна с тайным смыслом и преисполненным легкого изящества движеньицем поправила свою красу и гордость — дивный, совсем новешенький парик-шиньон, доставшийся ей недавно совершенно расчудесным образом. Мэм всегда знала больше ее и Ритки, и если выразительно посмотрела из своего угла через заваленный стопками книг стол на руководящую табличку двери, то, значит, слова, сказанные ею, не были напрасными.

Дверь была совсем недалеко от стола Мэм, и Мэм первой слышала все новости из святилища Бинды, хотя дверь его обители обтягивал упругий кожзаменитель, через ровные интервалы пробитый медными кнопотулями-блестяшками. По диагонали их насчитывалось по пятьдесят две, снизу вверх и сверху вниз — по тридцать, а по верху двери и по ее низу, как слева направо, так и справа налево, шло по двадцать блестяшек, итого кнопотуль набиралось ровно двести четыре — это Мэм и другие сотрудницы за полгода усвоили хорошо, точно, как и многие повадки своего руководителя.

Блестяшки набивал плотник дядя Альберт, не пожилой и не старый, веселый, хотя и не очень разговорчивый — в души к ним не лез, и они к нему тоже, но сам процесс набивки Нея наблюдала вместе с Мэм внимательно. В первую встречу с ними Бинда и виду не подал, что знает Нею уже хотя бы по тому факту, что Лаврентий Игнатьевич был и остался давним приятелем отца Равиля — но, как человек в высшей степени деликатный, он не позволил себе обнародовать это. Ни об отце Равиля, ни о самом Равиле Бинда не спросил ни слова — будто бы сам никогда не сиживал в свадебном застолье на площадке дальнего загородного ресторана, куда он приехал один, без жены, и вначале скромно помалкивал, прилежно ковыряя серебряной вилкой белое с красными прожилками мясцо крабов, а потом стал тамадой застолья.

Нея с Мэм работали с первого дня организации  б ю р о, а Ритка Вязова появилась месяц спустя. Лаврентий Игнатьевич, дабы не ронять авторитета созерцанием слишком обыденных занятий дяди Альберта, придумал себе вызов на совещание куда-то в верха и, поскольку машины и плутоватого шофера Гриши Бурина тогда еще в штате не водилось, удалился пешком, придавая себе вид руководящего товарища, только что отпустившего в гараж персональный автомобиль, и не обращая никакого внимания на стоящих у трамвайной остановки.

Эта остановка, в сущности, была не только их транспортным спасением. Отлично наблюдаемая изо всех окон большой комнаты, остановка за день дарила им множество радостных, нейтральных и конфликтных ситуаций, созерцать которые можно было вдосталь, но без звукового сопровождения, потому что с осени оконные рамы, были заклеены ровными белыми полосками для утепления и, кроме трамвайного визга, с остановки ничего другого обычно не слышалось.

Рядом с остановкой застекленная будка «Союзпечати» — в ней толстый киоскер, закадычный приятель личного шофера Бинды, по утрам перечитывает газеты в кипах и, не обращая внимания на длинную очередь, не спеша проставляет в накладных цифры заграничной авторучкой — такую же авторучку видели у Гришки Бурина, он не очень смущался, когда похвалялся ею перед Риткой и Мэм. На ручке цветное изображение сладостной девы. Почти мгновенно исчезает ее черный купальник, если перевернуть ручку перышком вниз. Мэм сказала: «Противно!», а Ритка хмыкнула и бесстрастным голосом проехалась насчет голодной курицы, которой все время просо снится.

Машина и раскормленный шофер Гриша в  б ю р о  появились одновременно с красавицей Риткой Вязовой, все втроем — из газетной редакции. Объяснилось такое единение очень просто. Машина изрядно поистрепалась, нуждалась если не в капитальном, то в очень приличном ремонте, и самый раз подоспело время передать ее с баланса на баланс в только что созданное  б ю р о. А поскольку шофер Гриша ленцой и развязностью тоже надоел редакционному начальству, то и его сочли нужным приложением к салатного цвета «Волге», против чего рыжеватый Гриша не возражал, потому что начальство ему надоело больше, чем он начальству, а Грише хотелось жизни поспокойнее и солиднее. По сходным мотивам  п е р е в о д о м  оказалась в  б ю р о  Ритка Вязова, недавняя корреспондентка отдела информации. Она была на шесть лет старше Неи, но казалась еще третьекурсницей в пору не первых, но прочных увлечений. Ритка удачно пародировала неизменный вопрос Бинды, который тот задавал всем, кроме Неи, — о семейном положении, хотя мог бы и не задавать: есть же в анкете графа.

Все они к слабо скрываемому удовольствию Бинды отвечали одинаково и, как он сам позже выразился в одном телефонном признании, — с  б е д у и н с к о й  прямолинейностью; и уже в этом оценочном, наверняка явно не случайном штришке тонко просматривалась полнейшая осведомленность шефа не только об их житейских делах, но и мировых проблемах.

Однако в отношениях с дворцовой комнатой не таким уже и узурпатором был Лаврентий Игнатьевич. Он по-своему баловал подчиненных. Баловал, но, по всей вероятности, и в мыслях даже не имел сколь-нибудь конкретного намерения переступить недозволенное.

III

Лишь под Новый год Гришка Бурин, не скрывая удовольствия, неожиданно вручил им по аккуратному увесистому свертку, перетянутому цветной ленточкой. «Из фонда администрации. Прошу, товарищи женщины, не беспокоиться, тут все оченно законно!» — молвил шофер и заговорщицки подмигнул. В толстом лице Гришки было что-то бульдожье. За это да еще за хитроватость на прежней работе его прозвали «маленьким Черчиллем», о чем Гришка краем уха слыхивал, но догадываться, что речь идет именно о нем, не пожелал.

В свертках оказались некрупные, но очаровательно-золотистые мандарины, индийский чай в красивых цилиндрических коробках и по тяжелой бутылке марочного шампанского.

Они тогда попереглядывались, посудачили и решили: действительно, наверное, все «оченно законно». Лаврентий Игнатьевич полуофициально поздравил их с  н а с т у п а ю щ и м. Ритка Вязова, опасливо скользнув взглядом по общей двери, на радостях вспомнила было о прежних традициях, но ее новаторское начинание верха́ не поддержали, и разукрашенную серебристой фольгой бутылку пришлось немного сконфуженно прятать снова в сверток. Пергаментная бумага громко шелестела. Зато отпустил их Лаврентий Игнатьевич по домам почти на четыре часа раньше обычного (у соседей по этажу, судя по внешним признакам, даже и не готовились к инициативным застольям), а сам почему-то остался в кабинете, и внизу, под густо завещанными снегом старыми дубами его дожидалась въехавшая задом на тротуар зеленая «Волга» вместе с угодливым и балованным Гришкой.

Ритка Вязова отправилась встречать Новый год в третий микрорайон к подругам из театрального училища. Говорила она, что ее будто бы приглашали в старую компанию, но старая компания основательно приелась, все наперед известно, кто чего скажет, что отмочит, и потом еще нет людей страннее на вечеринках, чем журналисты, — в начале получается вроде бы весело, интересно, даже содержательно, к середине впечатление такое, будто не закончилась, а, наоборот, предельно обострилась очередная редакционная летучка с ее спорами, доказательствами, обвинениями до хрипоты, басовитым рыком ответсекретаря и мягкими увещеваниями второго замредактора, а после опостылевших танцев, как говорится, идейный разброд и шатания, крепкий кофе, затянувшиеся шахматные поединки по затемненным углам на продавленных диванах, воспламеняющие кислый порох дежурного остроумия и смертельные амбиции, космически удаленные от ласкеровских и новомодных комбинаций древней игры, но требующие слоновьей выдержки и незамедлительных сатисфакций, а под конец апатия, помятые лица, густой табачный дымище, сизыми космами подперевший потолок, и желание поскорее отвязаться от занудистой компании и остаться одной. Дыма табачного она не боялась, привыкла — отец дома курил помногу, — но приятного в табаке ничего не находила — во студенчестве сама пробовала выкурить пару изящных на вид удлиненных дамских сигареток с обольстительным золотым ободком «Фемина» и на том окончательно зареклась никогда в жизни не брать в рот этой сомнительной радости.

Мэм и Нея встречали Новый год каждая дома. Мэм совсем одинока, она смотрела до двенадцати телевизор, даже не распечатав «административную» бутылку, а вот у Зарьяновых и половины жителей поселка, откуда Нея каждый день загородным автобусом ездила на работу, телевизоров вообще не водилось, потому что ровно половину поселка закрывала большая крутая гора, и кто жил не за нею, тот был в привилегированном положении. Строить ретранслятор для остальных — просто нерентабельно, жители вполне обходились радио или, если что случалось неординарное в мире, огибали треклятую гору, валом валили в клуб, школу, к тете Маре в Дом приезжих или напрашивались к знакомым. Нея не считала себя ущербным человеком, если теперь смотрела телевизор от случая к случаю, а не как пять лет назад — во замужестве.

Но ничего, пригласили ее с мамой соседи Еремины, дочку забрали с собой. Ирка порадовалась елке, разукрашенной конфетками и разноцветными лампочками, поиграла с пушистым котенком и, притомившись, уснула. Ее перенесли на постель, а старый Еремин, раскрасневшись, вскакивал из-за стола с деревянной табуретки, в линялой латаной ковбойке и обвисших солдатских галифе, заправленных в грубой вязки шерстяные носки, махал руками, особенно левой, как ветряная мельница, притоптывал стертыми калошами и рассказывал, как встречал четыре Новых года на войне, жалел старого Сулайнова, тоже их общего соседа, которому повезло на фронте, но не повезло потом — уж на что профессор Иванов кудесник, а не мог помочь, мается до сих пор по больницам да госпиталям, сокрушался Еремин, одна радость в младшей дочке — известной артисточкой стала Сайрагуль.

Его познания о войне были удивительно щедрой на подробности смесью собственных наблюдений и книжности, которой — Нея давно подметила эту особенность — бывалые фронтовики не сторонятся, но, разговорившись по душам, никогда не выдают за нечто собственное. «Немец в Сталинграде при штурме только дома сержанта Павлова потерял больше, чем при взятии Парижа!» — напористо доказывал Еремин, будто ему кто-то сильно возражал?

«Солдат?» — спросила Нея.

«И солдат, и офицеров», — уточнил Еремин.

Она хотела назвать важные факты, о которых вычитала где-то, даже выписала себе в большую тетрадку, и, когда надо было, говорила их на память еще в школе, но ей показалось неуместным встревать в боевые воспоминания соседа. Вот был бы здесь кто из ереминских ровесников и фронтовиков, ну хотя бы ее отец, тогда иное дело, тогда она имела бы полное право сказать, что за пять тысяч с лишним лет человеческой истории не выпало и четырех сотен мирных лет, а убито было четыре миллиарда человек и что теперь (не ровен час) можно за считанные сутки превратить в крематорий весь земной шар.

Легкая наледь разузорила оконца белесыми звездочками и пальмовыми листьями. Старомодный абажур в разлохмаченных кисточках оставлял круг света на крахмальной скатерти, уставленной домашними яствами. Среди тарелок и тарелочек с нарезанными тонкими ломтиками нежно-розового сала, самодельной колбасой, аппетитных солений мерцала заветная бутылочка, на которую с интересом посматривал Федор Егорович. «Ну а вы, соседушки, как заграничные, — в гости со своим винцом!» — восхищенно заметил он им еще на пороге.

Хотя рассказывал Еремин про фронт не впервые, ереминская старуха Марфа Андреевна, подкинув в жаркую печку сухого кизяку и воротившись от умывальника за стол, поправляла мужа сурово, вытирая полотенцем мокрые морщинистые руки. «Ты, дед, лучше сыми калоши, — наставляла она с укоризною, — не шаркай по полу, Ирку разбудишь! Ты в прошлый раз говорил, что наш солдатик нес борщ в термосах заплечных в окопы и не донес, снайпер снял разрывной пулей!»

Крупное лицо Марфы Андреевны терзалось страданием, будто она была там, у окопов, и все видела сама.

— Снял… Разрывной снял, — упрямо подтвердил Еремин и посмотрел на потолок, по стене глазами повел, остановил взгляд на фотографии двух похожих друг на друга коротко стриженных сыновей в красноармейской форме. — Все понятно — война…

Он постучал слева себя каменным указательным пальцем по столу сверху, — на скатерти рядом с пузатенькой рюмкой желтовато-зеленого стекла остались вмятины, рюмка дрогнула, налитая в ней водка заплескалась. «В толк лишь не возьму, — Еремин смотрел на рюмку и не видел ее, — зачем же разрывной? Понапридумывали… Пули, снаряды, бомбы, торпеды, ракеты… Крылатые, надводные, подводные… Химические, бактериологические, нейтронные, метеорологические…»

Умолк Еремин тяжко, снял со скатерти обкуренный палец, хмуро свел брови. «Ну ладно, — пробормотал и, не соглашаясь с веселым мотивом, который с дрожащей хрипотцой бодро бился в старом радиодинамике, накрытом вышитой салфеткой, вдруг запел негромко, на свой лад и совсем не пьяно, перешибая радио самозабвенно зазвучавшими словами:

Виноградную косточку в теплую землю зарою,

И лозу поцелую, и спелые гроздья сорву,

И друзей созову, на любовь свое сердце настрою,

А иначе зачем на земле этой вечной живу?»

Он даже не пел, а с усилием, будто слово за словом только что сам придумал, выговаривал, положив руки на колени и прикрыв глаза морщинистыми веками. Желтоватые веки не подрагивали, и Нее стало страшно. Она вдруг ощутила себя в одинокой пустоте, потому что представила его на миг мертвым. «Боже! — подумала она, то ли сама по себе каменея от ужаса, то ли вспомнив чью-то песню или чьи-то стихи. — Ведь неминуемо придет день и час, в который на земле помрет последний живой фронтовик, останутся только могилы, обелиски, мемориалы, фотографии, книги, фильмы, память останется, а вот их, фронтовиков, живых не будет». И тогда она вспомнит эту поселковую ночь и расплачется. Ведь все так просто и все так сложно! Внешне просто: новогодний стол, старик поет, остальные слушают. А суть приходит потом, не сразу; быть может, с годами.

— Хорошие слова! — вздохнула мама.

Радио тоже смолкло. Звонко тикали в драгоценной тишине ходики.

— Хорошие, — отозвалась Марфа Андреевна неожиданно оттаявшим голосом, — Душу проясняют.

— Точно! — подтвердил Еремин, отходя от мира, навеянного песней. — Давайте выпьем за живых!

Рюмку он взял в левую руку. Еремин все старался больше делать левой рукой. После госпиталя правая с год висела как чужая, потом постепенно и неустойчиво, но все-таки стала оживать, словно соединял ее с остальным телом чуткий, нервный, но не особенно надежный проводок, который передавал ток израненной руке, и, хотя со временем она наладилась почти полностью, Еремин привык пооберегать ее.

И не сумел сдержаться после песни и новой рюмки старый фронтовик Федор Егорович Еремин, отпустил гостей печальным взглядом и заговорил о храбрых пацанах, которые через линию фронта протащили в расположение их полка большую сумку, набитую деньгами. Деньги собирали среди населения в тылу врага сами же эти мальчишки как  з а е м  и ведомость самодельную вели, кто сколько внес, из какой деревни, пофамильно, и если погибал один, то сумку принимал другой, и вот так они добирались болотами, и лесами, и минными полями, шли с ноября по март, а все донесли до последнего рубля. А потом заговорил о ее отце.

Мать накануне не утаила, рассказала, о чем Еремин и Марфа Андреевна сами знали хорошо, как все вокруг знали, что прошлым летом старый Зарьянов помог перекрыть заново крышу, не сам (знает, что на порог ему заказано), а послал людей, и сына подговорили приехать из неблизкой Тюмени на целый месяц.

Вот и вдругорядь (любит это словечко Федор Егорович) вышла хитрость, будто старый Зарьянов снова оказался в сторона, а все доброе устроил Бахыт, — о Бахыте теперь, да и тогда, чаще по радио, говорили и говорят, о чем сам он домой писал и пишет: работы нефтяникам невпроворот, почет, слава, ну и, само собой, деньги, конечно, а вот деньков свободных маловато, особливо на девушек и письма матери. И, видит аллах, останется Бахыт бобылем, хотя уже сорок стукнуло, а он для матери все равно оголец, пацан.

Федор Еремин домой с фронта прибыл, а Ахмет Зарьянов с ним чуть ли не в один месяц, но без военной формы. На фронте и в госпитале он побывал раньше. Но только новой дружбы меж давними соседями не вышло. Нет, ее отец не задирал рук перед вражьими солдатами. Он даже отличался в боях, и его наградили. Позже еще были награды и странное ранение в левую ладонь, навылет. Однако на войне чего только чудного не случается. Вон Сулайнову осколком ремень срезало, а беда после войны дом нашла — не то что у Ахмета Зарьянова.

Но ведь тоже после госпиталя вернулся Зарьянов в строй, недолеченным, по своей воле вернулся, и не в штрафбат, а на подкрепление попал в партизаны, как минер, и действовал там, пока не сказали — хватит, снова наградили, с Пантелеймоном Кондратьевичем Пономаренко и Сидором Артемьевичем Ковпаком сфотографировали — полно ли у кого таких снимков сейчас? А что поговаривают втихую о  р а з н о м, — Зарьянов не раз стучал при этом кулаком по груди, — так то от черной зависти, завидуют многие, черт их на печку не вскинет, начиная от соседа Еремина и до соседских колхозных председателей, своих совхозных директоров, которые, хоть и были разноперые, а прежде скакали одинаково, друг за дружкой, с кресла на кресло, ровно в чехарду какую поигрывали, а он — отец тут почти на крик переходил — на земле прочно стоит и умеет вести хозяйство крепко — и совхозное, и колхозное, и свое личное. А кто личное нынче запретит вести хозяйство, если в самой Конституции о том черным по белому сказано: нет запрета и не скоро будет. И правду умеет он в глаза всем сказать, а кто же за правду полюбит, тем паче по его сигналам не одному жулику досталось поделом и еще не одному достанется!

Нет, не был, не мог быть отец причастен ни к чему поганому, но Нея не могла спокойно смотреть, будь то за обедом или ужином, как этот честный труженик и правдолюбец держит кусок хлеба в левой руке, а ладонь синеет пороховой гарью, въевшейся крапинами в желто-белый пуповидный шрам. И отец с его трезвым, но неласковым характером не смог ужиться в семье, даже, бывало, и руки распускал, а когда Бахыт стал сильнее отца, купил Зарьянов-старший за полцены дом на отшибе, отделился на удивленье всем без скандала и шумного дележа, покончил со счетоводством, и словно пропал для них Зарьянов, только матери неспокойно стало, и время от времени в поселке встречали разных людей, командированных по честным, неанонимным, сигналам нынешнего сторожа соседнего колхоза Зарьянова, который не теряет времени даром и вместе с правдой разводит у себя парниковые огурцы и помидоры, торгует клубникой, лечебными цветами календулы, а под весну картошкой и обычным, но выгодно вздорожавшим чесноком.

Поговорили тогда, под Новый год, и об этом, но нашлись темы и повеселее, Нея сама сбила на них застолье. Посудачили про нового директора птицефабрики, который уволил главного инженера за то, что тот упорно не хотел бросать курить, а инженер, не будь промах, подал в суд, и суд восстановил его в два счета, и тогда директор от волнения и позора закурил сам. Марфа Андреевна вспомнила, как в войну пешком ходила из поселка на городской рынок продавать молоко и пешком же возвращалась, а сейчас не жизнь, а красота настала, всего вдоволь, автобусы в город через полчаса, газ в домах, электричество; похоже, и климат мягчеет, лютые морозы сгинули, а вёсны и половина лета с хорошими дождями, земля родит обильно, кормов скоту припасается вдоволь, вот жаль, конечно, телевизора нет, но это можно пережить. Нея слушала их неторопливые разговоры и радовалась.

Мандарины и марочное шампанское оказались кстати, но более всего рассматривали коробку с чаем. Индусы разрисовали ее отменно изображениями зверей и птиц, и старый Еремин знающе сказал, что в Индии вообще богат животный мир, а потом снова вернулся к войне и вспомнил, как Гитлер хотел дойти даже до этой далекой страны, и если бы Гитлер взял Кавказ, то непременно дошел бы, но не дали ему, кровавой собаке и лютому извергу, ни взять, ни дойти. Трудно было, но не дали. Так трудно, что летом в небе птиц не водилось, вместо них — самолеты. «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат» — это позже, а в начале войны и к середине — никаких соловьев, все начисто исчезли. Может, это и не так, но, во всяком случае, он, Еремин, не помнит соловьиных трелей, а помнит дымные пожарища вполнеба, брошенные дома, пустые села, обгорелые темнолобые танки и сиротливое жнивье, все помнит, ничего не забыл и никогда не позабудет.

«А из школы ты, дочка, зря ушла, погорячилась. Ховацкий наш до сих пор жалеет, а на Муленчука, сама знаешь, нашлась управа, — сказал Федор Егорович. — И хлыста этого, «жигулиста», как его, Виталия Ильича, выперли с треском. И ни должность папаши, ни двойная фамилия не помогли… Подумай, Нея, подумай, может, воротишься?»

«Может, и ворочусь», — уклончиво ответила Нея. Только не «Жигули» — она это помнит прекрасно, — а «Лада» у Виталия Ильича. Почти та же машина, но, как пояснил Бахыт, все же немножко не та, получше, на экспорт идет, ее даже придирчивые канадцы хорошо покупают.

«А вообще, — добавил серьезно Бахыт, — психологи утверждают — за рулем при интенсивном движении человек становится агрессивнее, снижаются доброта, предупредительность и другие хорошие наклонности, а заодно и умственные способности. Да-да, происходит временный, но как бы сдвиг по фазе».

«Способности снижаются, зато повышается страсть к рублю», — подумала Нея, вспомнив, как Бахыт уверял, что лично он за версту при любой погоде сумеет отличить автовладельца, а вблизи тем паче: «Где хочешь отличу — в магазине, кино, ресторане, бане! У них, понимаешь, свое тавро на физии!»

Похоже, прав он в чем-то, ее брат бескорыстный, наивный Бахыт. Все от человека, конечно, зависит, нельзя обо всех чохом. Но сколько видела Нея самодовольных собственников, у которых, стоит им приблизиться к личной «тачке», важно меняется походка, становится высокомерным взгляд, чувство собственного превосходства так и выпирает.

И не прыщеватое лицо долговязого Виталия Ильича, сына самого товарища Мохова-Дробязко из облоно, встало перед ней при ереминских словах, а его худой затылок и большие уши, будто приклеенные к голове чуть пониже синего берета.

Давно, в знойный июльский день, вез ее и Бахыта до города длинноволосый Мохов-Дробязко-младший (точь-в-точь трефовый валет с гадальных карт Марфы Андреевны) на собственной быстрой «Ладе» вишневого цвета, изнутри будуарно выложенной то ли волчьими, то ли медвежьими шкурами, и Нея, глядя ему в затылок, даже смутно не догадывалась, как непросто звать-величать этого небескорыстного возницу.

Трефовый валет едва удовлетворился мятой трешкой. Странный у него выговор: «С бэнзином и тэхсэрвисом у нас нелады, — дребезжал он жидким голоском, пытаясь придать своим рассуждениям бывалость, а жадности — моральное обоснование. — А вот на Западэ!..»

И не знала, конечно, Нея, что именно он займет ее место в совхозной школе, займет без ведома директора совхоза Никиты Никитича Ховацкого, зато с полнейшего одобрения директора школы Муленчука и руководящего согласия самого вождя облоно, сыну которого в совсем недалеком будущем понадобится не только дешевый «бэнзин» для собственной «Лады», но и сельский стаж педагогической деятельности, непременно сельский, а не какой-нибудь иной, и не во имя поддержания семейных традиций, а для вполне конкретных целей. «Калымщик несчастный, ушастик этот! — пряча за насмешкой зависть, только и сказал тогда Бахыт. — Но машина у него люкс! А у нас ребята год очереди, а то и два ждут».

«По два года! А как же с умственными способностями — не боятся их потом растерять?» — не удержалась Нея.

IV

Со временем Нея убедилась, что Лаврентий Игнатьевич Бинда побаивается своего шофера и незаметно заискивает перед ним. Рассудительная и аналитичная Мэм, работавшая до бюро в одном учреждении, тоже хорошо развивающем сообразительность, просветила девочек без обиняков: «Стало быть, знает Гришка о шефе больше общедоступного. На базу ездят, за город, на пикнички или еще куда там».

Ритка Вязова легким движением извлекла из глубин громадного — эпохи бурных хозяйственных перестроек — стола журнал регистрации входящей и исходящей корреспонденции, сняла с открытого стеллажа пухлую синюю папку, завязанную белыми тесемками на манер ботиночных шнурков, привычно утвердила для виду папку справа от себя, а журнал ровно по центру стола, накрытого ближе к Ритке для порядка стеклом. Стекло прижимало к зеленому сукну бесполезный список телефонов, фотографию дочки Эры, табель-календарь и цветную вырезку из чешского журнала — златовласую крестьяночку в нарядной одежде.

Нея заметила новый маникюр — чуть удлиненные ногти Риткиных пальчиков сияли торжественной отполированностью, гордясь тонким дефицитным лаком и еще более дефицитными наимоднейшими кристалликами, коими были осыпаны сверху почти призрачно, однако и вполне реально, в чем убеждало то, что эти кристаллики (названья их Нея даже не ведала) волшебно посверкивали мельчайшими бриллиантиками и переливались на алых ноготках, сообщая каждому движеньицу едва уловимую, но прелестную загадочность. Вязова почти во всем хорошо знала меру и редко переступала ее, а тайно завораживающий взгляд маникюр — это искусство из искусств.

Ритка притворилась, будто бы и не было у нее нового маникюра, раскрыла журнал, полистала его с ленцой, непридирчиво, но чуть презрительно, красивый лобик наморщила, что-то припоминая с усилием, легко тронула черный завиток почти кукольных волос, как бы невзначай упавший на густую бровь. Ждет, хитрюга, чтоб восхитились. Но Нея не станет первой. Если Ритке хочется, пусть сама начнет.

Странно смотреть на нее: и как попала она сюда, большеглазая, стройная, гибкая, похожая в тонком красном джемпере в обтяжку и синей мини-юбке на изящную балеринку с красивыми круглыми коленями, чуть замотанную жизнью и по случайному любопытству присевшую на минутку за этот громоздкий стол. Но все это обманчиво, как и плоская двусмыслица, вычитанная Неей в «юморной» рубрике курортной газетенки: «Всякой балерине нужна поддержка». Усидчивости Ритке не занимать и трезвой рассудительности тоже.

Тем временем Мэм, всегда равнодушная к любым ухищрениям косметики, с хрустом заложила чистый лист бумаги в каретку электрической «Оптимы» и призадумалась. Приятное у Мэм лицо, хотя и чуть чиновничье — заметный, но не вызывающий оттенок неприступности и вместе с тем неугодливой готовности помочь, если будет надо. Посетители по первому разу с ходу обращаются к ней как к старшей, пытаясь скрытой лестью пробудить искомое «надо». Мэм к этому уже привыкла. О прочитанном она судит категорично: «Здесь больше геометрии, чем настоящей прозы!» Халтурные путевые заметки Мэм называет литературой дорожной котомки, бездарных сочинителей пьес с кулинарными рецептами как жить праведно — драмоделами, дрянные стихи — помесью акафиста и докладной записки, серьезную критику вещей, явно ее недостойных, — ненужным излишеством, равносильным старательному преподаванию санскрита, астрономии или древнегреческого на краткосрочных курсах сантехников.

Нея знает: Мэм не может слушать спокойно песни военных лет и о войне — перехватит левой рукой правую под худенький локоток, правой подопрет подбородок, закроет глаза и крепится, чтобы не заплакать.

Безоговорочной бывает Мэм не только к прочитанному. «Не могу, — заявила она недавно, — видеть врачей, работающих официантами, или агрономов, торгующих газированной водой, или еще кого, кто не по специальности. Такое явление должно запрещаться Конституцией. Нельзя так: либо счастье, либо совесть!»

«А я — по специальности? — хотела спросить Нея у Мэм. — А Ритка? А Бинда?», но удержалась, ибо Мэм непременно попросила бы ее не путать божий дар с яичницей: Мэм свято верила, в отличие от Неи, в особое предназначение их конторы и отстаивала свое мнение решительно.

Нея с Мэм при уклончивом нейтралитете Ритки Вязовой не соглашалась, заявляя, что плохие люди, как правило, приличных книг не читают, а учить в наше время хороших людей любить настоящую литературу — это почти то же самое, что учить человека дышать или рыбу плавать.

Но разговоры эти их редко ссорили, потому что велись без притворства и касались не только их  б ю р о, а со всей откровенностью становились исповедями; может быть, о самом-самом главном, когда ты делаешься ответственной за все, за все в стране и даже мире.

И тогда стены дворцовой комнаты сказочно раздвигались, и виделась им необъятной вся громадная наша земля. Начиналась она, конечно, со звонкой брусчатки самой Главной площади и потом, будто в гигантском калейдоскопе, проходили несуетливо перед ними знакомые по тысячам фотографий и кинофильмов и все-таки каждый раз волнующие виды стартовых площадок Байконура и сугубо деловые, с нефтяными вышками — Каспий и Тюмень, величественные белокаменные соборы старой Руси и журнальные снимки новых каналов в знойных песках Туркменистана, узбекских плантаций хлопка, верениц комбайнов на целинных землях. И, наверное, умещалось все в этом расчудесном калейдоскопе, о чем они слышали и знали и к чему никогда не были равнодушны, — были тут и окованные серебром древние фолианты Матенадарана, и таинственные запасники Эрмитажа, неоглядная ширь молдавских виноградников, серебристый отблеск белых куполов Пулковской обсерватории, прокаленные сибирскими морозами стальные рельсы новой магистрали, уходящей через вековую тайгу к далекому Амуру, овеянные партизанскими легендами белорусские леса, пограничные дозоры на Даманском и Жаланашколе, белокурые латвийские рыбаки в мокрых штормовках, кряжистые бородачи из экипажа ледокола «Арктика», красногалстучная ребятня «Артека» и степенные долгожители горных долин, бодро изъясняющиеся с телеэкранов уже не с кавказским, а с неким научно-газетным акцентом от частных общений с пытливыми геронтологами и дотошными корреспондентами, среди которых еще не водилось человека, безразличного к самому существенному секрету долголетия — не пьет ли современник Лермонтова и Одоевского сухое виноградное вино, а если пьет, то не закусывает ли он его козьим сыром.

И, как положено среди наших людей, разговор неизбежно переключался на международные события и на большие  п е р е г о в о р ы, в которых — и они это хорошо усвоили от начальства, немало гордившегося оным обстоятельством, — участвует их земляк, близкий знакомый профессора Иванова-старшего Усманов; словом, не было на планете уголка, который не просматривался бы вдоль и поперек из их дворцовой комнаты не просто любопытства ради, а с вполне точным, конкретным желанием видеть всех простых людей только в мире и счастье, как далеко они ни жили бы отсюда.

И счастливая мысль воспаряла надо всем этим — как мы богаты всем замечательным, что есть в этой жизни, и мысль эта перебивалась другой справедливой мыслью о том, что Жизнь не столь длинна, чтобы ее можно было бы поганить бесчестием и крохоборством, корыстью и завистью. И дух захватывало от великодушных и счастливых сопереживаний, от высокого чувства слиянности со всем лучшим, что дарит человеку глубокая осознанность кровного родства с большой страной, раскинувшейся на одну шестую земного шара, и разом куда-то и надолго исчезали прилипчивые суетные мелочи бытия, неисчислимые житейские заботы, и думалось, что их во много крат станет меньше, если  к а ж д ы й  хорошо будет знать — г д е, в какой стране и в  к а к о е  время и  ч е г о  р а д и  он живет.

Когда в детстве дома говорили о светлом будущем, Нея представляла его по-разному. В это светлое будущее радостью вписывались хлебные караваи с хрустящей румяной корочкой, пузатые кринки топленого молока, настольные игры в больших картонных коробках, красивые книжки с разноцветными картинками, буйно цветущие по весне яблоневые сады хозяйств местного сушкомбината, находилось в этом светлом будущем место для соседского фильмоскопа, который аптекарский сынок ленивый Кузьма Слежнев торжественно извлекал из черного фанерного футляра, чтобы показать одногодкам, за гривенник с каждого, диафильмы на густо выбеленной для этих сеансов стенке коровника — «Синдбад-мореход», «Чук и Гек» или трофейные диафильмы о невероятных похождениях Синей Бороды. За просмотр Кузьма набирал по рублю и больше, он копил на новый велосипед, но его родители делали вид, что ничего не знают. И велосипеду с никелированной фарой, настоящей «динамкой» и безотказным ручным тормозом тоже находилось место, но почему-то в этом светлом будущем Нея никуда не могла пристроить неказистые плетни и куцые огородики, кизячные пирамиды во дворах соседей, шумливый базарчик возле заброшенной церквушки, тихих баптистов с улицы Юннатов, громогласного судебного исполнителя Кокушкина, саманные крыши окраинных домов поселка и глубокие ямы у новых домов на берегу полуречушки-полуручья. Летом эти ямы заполнялись водой, вода мгновенно желтела и оставалась потом мутной, но в ней купалось отрадно, потому что она была теплее, чем в ручье.

…Работы у Мэм пока не было, а левую печатать с утра осудительно: Лаврентий Игнатьевич не жалует. Правда, иной раз находит на него демократическое затмение и, сообразив, что на машинке отстукиваются писания, ничем не напоминающие  е г о  циркуляры, он дефилирует мимо, не заглядывая в зачиненный в машинку лист, поощрительно кивает Мэм с фланга, понимающе улыбаясь.

В принципе Бинда мужик думающий, не в пример некоторым соседям по этажу, которых Мэм за тихоходную сообразительность называет «тыквами», и что́ у него могло произойти с профессором Ивановым — одному богу и обкому известно, но так или иначе еще не было случая, чтобы Лаврентий Игнатьевич вознамерился сам вспомнить про былую свою гиппократовскую планиду, к которой, как обнаружилось, он всю жизнь питал тайное отвращение, считая себя человеком сугубо творческим — о том, по крайней мере, убедительно свидетельствовали его печатные, далекие от медицины, труды (особенно много их было в студенческой молодости) и постоянная близость и служителям Терпсихоры, Мельпомены, Клио и других муз, и наконец, давнее личное членство в едва ли не самом авторитетом творческом Союзе.

На трамвайной остановке тоже ничего особенного не происходило, если не считать парочку, которая целовалась под широким черным зонтом. В будке «Союзпечати» толстый киоскер лениво разглядывал порочную авторучку, временами переворачивал ее в пухлых пальцах и косил оценивающим взглядом под черный зонт и на красивые ноги девушки в черных ботиках, как бы сравнивая. Небо во все три окна уныло: крапал дождь. Оставалось одно — радио. Они знали, что целый час, с девяти до десяти, можно спокойно и почти что дозволенно заниматься чем хочется. Нея позавидовала парочке — счастливые люди: целуются с утра. Появление посетителей пока исключалось. Единственный «действующий» телефон был на столе у Бинды, а параллельный аппарат близ рабочего места Мэм, исполнявший роль секретаря шефа, отключался сразу же, как только шеф брал трубку, а брал он ее часто.

Если из кабинета долетали рокочущие переливы его голоска, время от времени с привычностью признанного периферийного эрудита, изрекающего умные сентенции, значит, затеян с кем-то из закадычных собеседников очередной долгий разговор на темы текущей жизни, международных событий, кулинарии, литературных новостей, астрономии, охоты и рыбалки, обрядов и празднеств, разных обычаев и традиций. Бинде всласть наговориться трудно: он из тех, кто, упиваясь собственным многознанием, любит толковать по  л ю б о м у, окромя, как было сказано выше, гиппократовского, поводу сам, мало внимая другим. Но, по справедливости говоря, иное из его монологических речений слушать весьма занятно и даже полезно.

«Откуда у человека берется оптимизм? — любил риторически вопрошать Бинда и пояснять следом, разумеется, в расчете на благодарного слушателя. — Это когда человек меньше думает о себе, а больше о других. Не я выдумал, что любовь только к себе, вернее, память о себе в конце концов производит бессилие. Запомнить надо: чуть меньше ненужного ячества, желания утвердить себя над другими, чуть больше умения видеть в других достоинства, тебе не присущие, — и жить станет интереснее, осмысленнее, чище!»

В другой раз, особо не заботясь, слышат ли его в дворцовой комнате или не слышат, Бинда с трогательной глубиной чувства, по привычке не обращая внимания, опрятны мысли и фразы или нет, и наверняка поглядывая на портьеру — водилась за ним эта неистребимая привычка, — настоятельно, отговаривал кого-то из друзей: «Юрентий Викентьевич, опаздывать не советую! Опыт! Еще папаша Хэм утверждал, что утренняя близость с женщиной оплачивается по меньшей мере страницей хорошей прозы. Поэтому да здравствует утро, тем более ты сам знаешь с кем. Отсюда выводы… Учти! — И почти без перехода заинтересовывал испытанным средством: — Да, старик, слышишь, недавно выдали мне милую притчу. Звонит, значит, муж домой жене и говорит: «Дорогая моя, солнышко, у нас в коллективе сегодня вечером отчетно-перевыборное профсоюзное собрание, да-да, сама понимаешь, наверное, надолго, но ты не беспокойся, я у нее и заночую». Усек? Ха-ха-ха-ха!..»

Ссылки на авторитеты у Бинды неистощимы и утомительны. Казалось, он весь начинен раскавыченными цитатами, пространными выдержками из самых различных и неожиданных источников. Противостоять ему попросту невозможно. Но за всей этой вселенской мешаниной, подаваемой нередко со спесивой беспечностью, проглядывали мысли дельные и здравые.

Бальзак выпил за жизнь пятнадцать тысяч чашек крепчайшего кофе. А кто считал? Отважный Дмитрий Донской в конце Куликовской битвы потерял сознание от перенапряжения, то есть, если говорить современным языком, от избытка эмоциональных перегрузок. Кто знает точно? Летописец? А не запнулся ли княже? Не был ли ранен? Или контужен?

Правда, иной раз он мог совершенно убежденно утверждать, что в многотомную Библиотеку всемирной литературы среди ее авторов наряду с Флобером вошел и  Ф а у с т, но это в целом не умаляло масштабности интеллектуальных горизонтов Лаврентия Игнатьевича и даже наводило на грешную мысль: а был ли вообще Гёте? Но мысль возникала мимоходом, ибо вспоминалось, что в одно из прежних собеседований было сказано, что в достославном городе Веймаре на втором этаже Дома Гёте можно видеть в застекленном шкафу золоченые корешки сто одного тома его сочинений, а это, брат, штука бесспорная и неопровержимая, недаром Бинда написанную им собственноручно и ладно изданную книгу «Нефтяник с полуострова сокровищ» разнес с различными дарственными надписями по одинаково авторитетным кабинетам многих солидных учреждений и непреходящий запас ее экземпляров — по утверждению Мэм, треть тиража — держал в собственном сейфе, чтобы одаривать ими понравившихся ему визитеров. Но ценные мысли он дарил все же охотнее, ибо книга стоила гривенник, а переговоры насчет ее переиздания затягивались, хотя и небезнадежно.

Вот и вчера кому-то Лаврентий Игнатьевич мудро втолковывал, наслаждаясь своим сопереживанием, по поводу творческих и семейных обязанностей: «Пойми же ты, головушка садовая, Райкин прав касательно рождения наследников — есть вещи, говорит, которые надо делать самому даже при наличии здорового коллектива. То же, я скажу тебе, милый мой друг, относится и к книгам. За тебя напишут, будь уверен, но напишут уже совсем не так, как это можешь сделать ты сам. Каждому — свое. Не надо трактору летать, а утюгу плавать. Зачем по мелочам упираешься, как вол на пахоте? Зачем размениваешься на заметки и статейки? Читаемо, братец, читаемо, но все равно тебе никогда не угодить и благодарности никакой вовек не услыхать. Публика эта умная, но, скажу откровенно, чванливая и неблагодарная. Это и ежу понятно! Всяк мнит о себе гораздо больше, чем может вообразить. Поэтому паши свое и только свое, а плуг у тебя не хуже, а лучше других. Дерзай, брат, и твое имя украсит полку живых классиков. А что касается ее, — Нея так и не узнала кого, — могу лишь дружески сочувствовать. Даже великие говаривали, что против супружеской неверности, как против смерти, нет никаких средств».

Долго еще говорил Лаврентий Игнатьевич, и казалось, что бедам неведомого Юрентия сочувствующий Бинда был даже рад немного, поскольку они позволяли ему блеснуть красноречием.

Но сочувствие его все-таки было искренним. А в конце разговора он неожиданно перешел на школьные темы и заявил, повысив голос: «Я тебе скажу, что родители двоечников и троечников должны платить государству за обучение своих оболтусов. Это слишком большая роскошь бесплатно воспитывать остолопов!»

«Правильно!» — согласилась с ним тогда Нея, а сейчас под легкий перестук пишущей машинки Мэм она не спеша заполняла чертежным почерком карточки на технические новинки из переданной ей Риткой Вязовой внушительной кипы научных вестников. Нея вполне могла бы написать все нужное быстро на листке бумаги и передать Мэм, чтобы та отпечатала текст на карточках, как предписывалось инструкцией, но не хотелось тревожить Мэм и мешать ей — вот закончит человек и будет спокойно перечитывать «Сагу о Форсайтах», да к тому же авторы инструкции не были замшелыми догматиками и силой пункта третьего специальных примечаний допускали замену машинописи чертежным почерком.

Итак, б ю р о  трудилось. Но да не пожалует читатель снисходительной усмешкой упрощения бегло поданную картину. За кажущейся простотой действий его сотрудников даже при минимуме читательского терпения вскоре обнаружатся события и дела не примитивного свойства, и в том нетрудно будет убедиться, если и дальше довериться некоторым размышлениям, наблюдениям и конечно же воспоминаниям нашей, безусловно положительной, героини.

V

А к Восьмому марта Гришка Бурин, жеманно изобразив книксен и подобие светской улыбки, торжественно вручал ей, Ритке Вязовой и конечно же Мэм по дюжине живых гвоздик. Разумеется, это было чудовищно. Букетик из трех чахлых цветочков, завернутый в целлофан, частники у старой стены давнишнего кинотеатра в сквере торговали за два с полтиной. Но Гришка вручал именно отборные настоящие гвоздики — алые, с укрупненными, как нарочно, до неправдоподобной величины лепестками, будто выстриженными сверху и по краям аккуратными мелкими зубчиками, и с темно-зелеными, тугими и сильными стеблями, готовые простоять дома в обычной воде целехонькими и свежими не полдня, а неделю, коль не больше: и это было уже не чудовищное, а несказанно приятное и удивительное превышение всех норм восьмимартовского внимания, если таковые нормы имеются в отношениях начальства с подчиненными. И хотя Нея догадывалась о том, к а к  Лаврентию Игнатьевичу удалось раздобыть эти алые гвоздики в загородном цветоводческом совхозе, она не отказалась ни от цветов, ни от предпраздничной премии, с деликатной, но размашистой скромностью положенной им троим в безмарочные конверты рукою шефа, предусмотрительно упомянувшего тонкими, но вроде не совсем злыми устами Гришки Бурина, что в данном месте никаких нарушений — ни моральных, ни финансовых.

Но бог с ними, с этими гвоздиками!

Именно утро было самым благодатным временем для дворцовой. С девяти до десяти можно совершенно спокойно общаться с соседями по этажу, верно, не уходя далеко и надолго — в длинном трехэтажном доме, кроме  б ю р о, занимавшего в общей сложности кабинет шефа, их дворцовую комнату и еще одну пломбируемую на ночь подсобку, где на хитроумном множительном аппарате иногда работала Мария Михайловна, размещались три или даже четыре агентства по снабжению техникой и документацией, о чем свидетельствовали стеклянные доски с гербами и длинными надписями, вывешенные на всеобщее обозрение у главного входа.

В агентствах вечно толокся народ и порядки царствовали строгие. Дальних — с первого и третьего этажей и другой половины здания — сотрудников они почти не знали, а с ближними по этажу установились доброприятельские отношения, почти на равных, без ревности и зависти. К ним заглядывали за чайной заваркой, а, когда становилось туговато с баночным кофе, то и за кофе, и всякий раз говаривали о том, что если со стороны глянуть, то в  б ю р о  тишь и благодать, вроде бы и посетителей мало за день набирается, ну десяток, от силы другой, а ведь работы тоже невпроворот: Риткин журнал регистрации всегда был внушительных размеров, и кипы литературы, бланков-направлений, конвертов на столах почти никогда не уменьшались, внушая соседям охранительные мысли о том, что возможное сокращение, о котором они с волнением и беспокойством поговаривали тоже, дворцовой комнаты не коснется — на сей счет гарантия полная, а если и коснется, то плотник, он же завхоз, дядя Альберт давно сам себя сократил.

С утра Бинда слушал по радио последние известия и с государственным видом читал передовые статьи трех, по его разумению, главных газет, потом просматривал остальную периодику. По средам он с тем же видом наваливался на самую многостраничную в Советской стране газету, и личное время его непосредственных подчиненных удлинялось почти до полудня. А поскольку газета эта, как стала еженедельной, никогда еще не выходила постной, то гарантия удлинения получалась твердой. Сотрудницы знали, что Бинда все чаще всматривается в рубрику «Поздравляем юбиляра», ибо ему скоро пятьдесят лет, из них десять он член едва ли не самого авторитетного творческого Союза, а таких грех забывать.

В это время, по-студенчески именуемое «окном», Мария Михайловна принималась за письма по розыску исчезнувших родных — в минувшую войну у нее пропали все до единого, но Мэм пока еще никого не нашла, хотя ответы иногда приходили обнадеживающие, а однажды приехала за ней из Приморского края женщина, по всем документам двоюродная сестра, а оказалось — однофамилица, и не только однофамилица, а имя и даже отчество совпадали, только день и месяц рождения были другими.

Утром, если было настроение, Ритка Вязова бралась за диссертацию. Еще в редакции она закрепила за собой в заочной аспирантуре тему и по-шахтерски старательно разрабатывала несложный пласт, давно посдавав на «отлично» кандидатские минимумы и буксуя где-то на середине «кирпича» — так она с легким пренебрежением называла свою диссертационную работу.

Ритка — натура деятельная и прагматичная. «Не пиши я диссертацию, я взялась бы за роман! Правда, не знаю о чем. А диссертацию — знаю. Посчитайте, — предлагала она, — в году триста шестьдесят пять дней. Если в день по страничке, то сколько за год? А если по две? А мы столбенеем, как это Дюма, Бальзак или Пушкин помногу писали. А вот так и писали, что жить зря не хотели!»

И еще Ритка убеждала, будто лично ей диссертация нужна не для тщеславия, а для самоуважения, что далеко не одно и то же, как может показаться на первый взгляд. Неужели она хуже тех сноровистых одногодков, — она, презрительно посмеиваясь, называла фамилии защитившихся корысти ради, не имеющих ни одной мало-мальски ценной мыслишки. Верно, сейчас ни кандидатская, ни тем более докторская при  н о в о м  ВАКе ни на халтурку, ни при любой протекции не пройдут, и слава богу! Она за себя ничуточки не боится, но почему бы не перетряхнуть каким-нибудь образом тех, кто защитился прежде и давным-давно закостенел с тех пор при добропорядочном звании кандидата или доктора наук. Надо, уверяла Ритка, чтобы через каждые пять лет кандидат или доктор практически подтверждали право и умение быть при сей степени. А не сумеешь подтвердить — адью, мон шер ами, ауфидерзейн, майн либер фройнд или гуд бай, диа френд!

Ритка Вязова рассуждала умно. Слова свои она любила не меньше, чем свое смуглое и красивое тело, и с ней соглашался даже сам Бинда. Сначала он возмутился ее занятием, но потом смирился, ибо она устроила ему демарш с помощью юридической консультации.

«Конечно, наше  п р о и з в о д с т в о, — сказала Ритка Бинде, насмешливо поигрывая интонацией, — ничуть не пострадает, если я буду брать положенные мне по закону дни и отпуска и просиживать их дома или в публичной библиотеке. Но вы, Лаврентий Игнатьевич, умный человек, реалист, а потому подумайте, пожалуйста, не лучше ли мне заниматься здесь? Я ведь, когда надо, работать умею, вы это сами хорошо знаете».

Риткин стол при этом оказался абсолютно чист, исчез даже толстый журнал регистрации, и только выписка, принесенная из консультации, торжественно закрыв чешскую златовласку под стеклом, доказывала права Ритки на  л ь г о т ы.

Бинда, набычившись, подумал, но согласился с Вязовой в первый раз, чтобы соглашаться и потом. «Не больше страницы в день», — все-таки поставил он условие, охотно принятое другой высокой договаривающейся стороной. Ритка Вязова при ее ладном бюсте, красивых, словно точеных руках, голубых глазах была стройной и высокой особой. Нея ей чуть-чуть завидовала во всем — и в том, как ладится у Ритки с диссертацией тоже, а у нее, Неи, все пошло прахом после университета в аспирантуре: с темой слишком ретиво вперед забежали, руководитель отбыл в мир иной по старости, а другой попался неважнецкий, все больше намекал на отношения неформальные, и с мужем не повезло, а с учительством — из-за этого «жигулиста» Виталия Ильича. И жила Ритка не за тридевять земель от работы, а в самом центре, двухкомнатная секция на двоих с дочкой, внизу гастроном, рядом оперный театр, зеленый сквер, автобусная остановка, стоянка такси, ресторан при гостинице, два квартала — и Дом одежды, Салон молодоженов, прачечная рядом, даже стереокино и стадион неподалеку — ну что еще надо? Мужа? Судя по всему, мужа Ритке не надо, пока есть относительная молодость и наука, а вот ей, Нее, хороший муж, если признаться начистоту, работящий муж, не помешал бы, а дочке — какой-никакой, а отец тоже не помешал бы.

Как Нея развелась, Равиль полгода наведывался в гости к Ирке, оставлял в подарок то коробку конфет или печенья, то куколку, то еще какую-нибудь безделушку, а потом сгинул, но почтовые переводы поступали от него по-прежнему регулярно, иногда со штампами других городов, но все-таки приходили, и Нея, поначалу решившая отказаться от них из гордости (что же это, неужели она без них не воспитает Ирку!), была благодарна Равилю.

Сколько одиноких ночей без сна в постылой холодной постели мучительно думала она о дочке, заклиная судьбу — лишь бы не стала для Ирки жизнь бесполезным подарком, на который, забывшись, расщедрились она и Равиль; лишь бы выросла дочка небалованной и честной, лишь бы обошла ее далеко стороной самая страшная людская болезнь и беда — безразличие; лишь бы не знала Ирка тысячеликого лицемерия, ни своего, ни чужого, и еще лишь бы не знала она трудной, мучительной скорби себялюбивого одиночества.

А к Равилю Нея не ощущала никакого зла и постепенно даже стала относиться как к человеку, не понявшему ее. Все чаще она думала о нем, представляла его нездоровым, похудевшим, печальным, и ей делалось не по себе. Все-таки, наверное, в чем-то и она не была права: ну подумаешь, увлекся он этой Зиякуль, с кем не бывает, и серость его выводила Нею из себя, но, может быть, то вовсе не серость была, а  с к р о м н о с т ь? Зря, наверное, она взяла так сразу круто: развод, и точка.

Плохо ли, хорошо, но он никогда не был вспыльчивым, держался на удивление всем почти в любых обстоятельствах ровно и спокойно. Были и у него свои странности, но Нея не обращала на них внимания. Например, не мог носить он никаких колец, перстней, запонок, галстучных зажимов и заколок, даже часы надевал по необходимости, стараясь при первом же удобном случае сунуть их в карман или выложить на стол, в полушутку уверяя, что все эти побрякушки одинаково его закрепощают, сковывают, а часы заставляют думать о скоротечности и необратимости времени — по этой же причине он немедленно приглушал, а то и выключал радио, стоило ему заслышать позывные «Маяка», но выключал безо всякой нервности, убежденно, что иначе быть не может. Кроме того, Равиль истово презирал телевизор, видя в нем главного пожирателя времени и реальную угрозу для интеллекта его неумеренных поклонников.

Он был фантастически работоспособен и фанатичен в работе, его очень ценили коллеги-геологи — и практики, и те, кто подался в науку, а дома он был тенью Неи, никогда особо горячих слов не говорил ей, но всегда старался делать все, чтобы ей было хорошо. Потом появилась у него Зиякуль, так сказать, на стыке геологии и археологии: он был в своей экспедиции, Зиякуль — в своей, и судьбе стало угодно, чтобы их экспедиции встретились. Небо не обрушилось на землю и археологические тайны минувших эпох окончательно не прояснились оттого, что ему и Зиякуль экспедиционных утех оказалось мало. Как всегда, нашлись добрые люди и передали обо всем Нее, сам же он молчал, и Нея у него сначала ни о чем не спрашивала, выжидая, как же он будет себя вести дальше.

А дальше все шло по-прежнему, своим чередом — тихо и покойно. Даже наедине с ней — вспоминать об этом тягостно — дыхание его не было ни жарким, ни прерывистым, и обращался он с ней с немужской робостью, в которой она мучительно ощущала не то чтобы стыдливость или вялое безразличие, а настойчивое тайное желание поскорее исполнить некую повинность и уйти от всего, что напрасно она хотела разбудить в нем. Но иногда он вспыхивал добро и нежно, а потом неожиданно загасал, словно опомнившись и снова сорвавшись в постылое безразличие, еще продолжая по инерции обманывать ее ненастойчивой лаской. Но, чувствуя вымученность его безотрадного притворства, она тогда впрямую начинала догадываться женской интуицией о самом для нее страшном и главном, обжигающем лютой обидою — о том, что если и думал он в те действительно нежные секунды о ней, то думал оценивающе, сравнивая ее еще с кем-то. Утрами он поднимался виноватым и неразговорчивым, и подошел день, когда он рассказал ей обо  в с е м.

Его поразило спокойствие, с которым она выслушала исповедь. Но и он не каялся, а говорил о себе как о постороннем. Сошлись на том, что им не жить вместе. Теперь, в ее положении, удачно снова выйти замуж — дело сложное. Хороших людей много, воздыхателей еще больше, и мерещится она им преимущественно в пляжных позах. Но ей пока ничего и никого не надо, были бы живы-здоровы Ирка, мама, да и ладно, отец с ее Равилем тоже.

Всех воздыхателей Нея невольно сравнивала с тихим Равилем, и сравнения эти выходили не в их пользу. А переводы между тем становились солиднее и солиднее, а последний даже перешибал половину Неиной зарплаты — семьдесят пять целковых пришлись кстати, и хотя Нея поклялась ни рубля не расходовать из денег Равиля на себя, но тут не устояла, потому что финского пошива осеннее пальто, которое Мэм привезла из Москвы и которое Мэм не подошло, Нее пришлось впору.

И все же не помешал бы ей муж — старательный, выносливый, желательно красивый, но в конце концов не с лица воду пить, сойдет и обычный, но нынче вздорожали ослики-то — мужья. Все чаще подумывалось о Равиле и серенькой, никудышной Зиякуль — ну что особого нашел он в этой тощенькой, недоучившейся аспиранточке каких-то археологических наук? А Мария Михайловна нет-нет да и скажет: «Ладно, я-то баба конченая! А вы, девоньки, почему замонастырились? Ритка в мужиках разочаровалась, а ты, Неечка?»

Неечка зажеманится немного и снова почти безразлично подумает о Равиле и очень тревожно о  Н е м. Теперь недосягаем Он для Неи — стоило Ему всего лишь дважды поговорить с ее Иришкой. Нея, как ей казалось, вовсе не претендовала на роль разрушительницы его семейного очага, да и Он по натуре своей вряд ли отважился подыграть в бездарном спектакле, похожем на предложенный ей Равилем и Зиякуль, но, сколько Нея его ни убеждала в третий раз, он и глянуть на Иришку не пожелал, став скучным и хмурым, а тут еще история со стихами приключилась, будь она неладна, — стихи ее тоже оказались ему не нужны, и это Нею обидело не меньше…

Иришка не росла капризной, деспотичной девчонкой, хотя Нея и мама в ней души не чаяли. Она была подвижна, любопытна и сообразительна. Пугало только то, что она все понимала не по-детски и даже сказала однажды серьезно, что папа у нас не очень хороший, но лучше если бы он приехал насовсем и больше никогда не уезжал.

Равиль женился на археологине и жил с ней плохо. Дважды его родители наведывались с откровенным предложением сойтись, но Нея была непреклонна, говорила, что ей работать в школе — лучше и не надо, а Равиль и они — городские, но если бы его родители пришли еще, она согласилась бы, но они не приходили.

«А хочешь, Нея, я тебя познакомлю с соседским парнишкой, скромный, работящий, толковый? — снова встряхнет ее своим предложением Мэм. — На заводе «Морфизприбор» главный механик или главный инженер. Правда, разведенный и алиментщик; кажется, двадцать пять процентов, но ведь не в этом главное. Годы-то идут, живем набело, черновиков нет… На руках будет носить и тебя, и твою Ирку! — уверит добрая Мэм серьезно. — Ведь если на тебя повнимательнее глянуть, цены тебе нет! А?»

«Ну что вы! — попытается возразить и покраснеет от смущения Нея. — Вы еще меня не знаете!»

«Это я не знаю? — изумится Мэм, становясь Марией Михайловной. — Знаю! По всем статьям и статям ты человек современный и действительно с высшим образованием. А что аспирантуру бросила, так не ты виной. Иностранный и без того знаешь, даже этот не нарадуется, Брюх, тьфу, что это я говорю, даже Лаврентий Игнатьевич не нарадуется. Раз-два и аннотация с английского готова, три-четыре — с французского. Ему, конечно, и другой резон есть радоваться — лишнюю единицу в штате не держать, да плюс еще одну». Тут Мария Михайловна обнаружит своим голосом нечто такое, о чем она, конечно, твердо догадывается, но сказать прямо не может за отсутствием прямых доказательств, исключая разве что новогодние свертки и восьмимартовские премии и гвоздики. А Нея послушает Марию Михайловну и не подумает о премиях, а подумает с привкусом саднящей досады о незнакомом ей принце-алиментщике с «Морфизприбора», и сладко зайдется у нее сердце от жалости к себе.

Ритка Вязова с небольшой ревностью в таких случаях тоже прислушивается к негромкому говору Марии Михайловны, предчувствуя, что та будет очень хвалить Нею и не очень хорошо, однако довольно беззлобно говорить о Ритке, но потом, может быть, и на следующий день — Нея знала эту нехитрую дипломатию Мэм, — обязательно подхвалит Ритку или за новую кофточку, или за науку, или за сообразительность при исполнении очередного поручения Бинды, — в принципе не такая уж и бездельная у них контора, как это иногда можно подумать, случается, работы свалится столько, что и поздние вечера прихватывают, сидят до ломоты в спинах, пишут головы не подымая, размножают тексты и таблицы, конверты заклеивают, реестры составляют, шлют запросы, опросы, заявки, анкеты, а все надо и надо, и если серьезно вдуматься, то никак нельзя обойтись без них  ч и т а ю щ и м  и  п и ш у щ и м  людям, а у нас вся страна недаром самая читающая в мире, и кто-то должен, нет, не должен, а прямо-таки обязан выполнять и техническую работу, и творческую работу, и подчас трудно разобраться, где кончается одна и начинается другая.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

И, наверное, прав Бинда, когда с первых же дней он внушил им, что чтение — как он сказал с нажимом и полуснисходительным взглядом, выделяя это слово — м н о ю, — газет и журналов в рабочее время пусть никого не удивляет, ибо оно является такой же нужной работой, равно со всем остальным выполнением функций, возложенных на коллектив Уставом и Положением нового, сравнительно молодого, но отнюдь не полгода назад учрежденного Общества.

А еще Бинда интересовался газетой, которая чуть потоньше самой толстой, но зато выходит почаще. Поэтому утра по вторникам и пятницам тоже уходили у него на  ч т е н и е. Иного варианта он и не мог представить, никакому другому мнению не доверялся и ни в какие, даже самые талантливые, пересказы прочитанного другими тоже не верил, предпочитая во всем обладать собственным мнением.

В интервалах между чтением Бинда, если не случалось посетителей, ответственных заявок из других городов или заезжих визитеров, обычно отбывал в райисполком на комиссию или в другое общественное  п р и с у т с т в и е, не забывая при этом поручить своим сотрудницам работу. И снова, правды ради, Нея могла сказать, что далеко не вся эта выдуманная им работа оказывалась бесполезной. Проходили иногда недели и даже месяцы, но потом выяснялось, что некогда выдуманное Биндой, как они иронически называли, дело для работного дома приносило пользу, экономя время им и всем, кто с ними был связан.

А еще, как уже мог догадаться проницательный читатель при упоминании о странной привычке Бинды поглядывать на портьеру, авторитетный руководитель действительно не переносил вида ржавой водосточной трубы в кабинетном окне, а потому частенько, вроде бы невзначай, поглядывал, чтобы оно было хотя бы на четверть задернуто портьерой, и если оно задернуто не было, то Лаврентий Игнатьевич мог рассердиться, но, разумеется, только на самого себя. И, как уже было упомянуто, Бинда обожал телефон. Если бы за телефон плата взималась, как в некоторых странах, поразговорно, то, наверное, даже могучая Советская страна призадумалась: а не посадить ли Бинду на блокиратор? Но и тогда бы вряд ли что-нибудь изменилось, потому что Бинда платил только за личный телефон из собственного кармана, да и к тому же до поштучных расчетов за телефонное время — кроме междугородных переговоров, у нас пока на большей территории страны не дошло, а зря.

Загруженными выпадали последние дни месяца, когда один за другим начинали поступать толстые журналы и разные научные вестники. Их Лаврентий Игнатьевич делил на четыре стопки, себе оставлял поменьше и поинтересней, потом давал поручение по каждой стопке.

Мария Михайловна от этих поручений, как не имеющая высшего образования и должностного статуса  к о н с у л ь т а н т а, освобождалась вчистую, но шеф никогда не был против, если видел ее читающей любой из поступающих журналов, и, более того, коль скоро позволяла ситуация, он милостиво обменивался с Мэм по поводу читанного, давая понять, что эти обмены не иначе как демократия в действии. Даже если Мэм приходила на работу в цветном китайском свитере и толстой поношенной юбке поверх трикотажного спортивного трико — морозы одно время держались несусветные, а чинные радиаторы за декоративными решетками в аккурат распаялись. Даже сам Лаврентий Игнатьевич тогда солидаризировался с коллективом, а также с выпавшими на долю их дружной трудовой семьи испытаниями и сидел за столом не снимая новенькой монгольской дубленки, что несколько позже закончилось для горкомхозовского руководства вполне заслуженным возмездием: отказом от содействия в подписке на Плиния-старшего.

Интересно, что в минуты духовных общений с шефом Мэм редко прибегала к своим хлестким афоризмам и только, помнится, раз выдала насчет того, что ненавидит людей, которые ладят кукиш в кармане и мыслят соками желчного пузыря, имея в виду, конечно, не желчный пузырь Лаврентия Игнатьевича, — и тот немедленно и бесцитатно проводил сию фразу в телефон, как только затевал очередной безразмерный разговор.

Нее, разумеется, не нравилась эта хитроумная избирательность в Бинде, точно, как и коробили ее по первости его слишком приветливые, явно не служебного свойства взоры, в которых, как на давней свадьбе ее, не таясь, читались малоприятные для нее разгадки. Но ей импонировала решительность, с каковой Бинда отстаивал интересы их конторы, — вот где сказывались навык и опыт его прежней работы, откуда он ушел, как уже было сказано, при несколько загадочных обстоятельствах, так и не проясненных для большинства его знавших: то ли то было понижение, то ли повышение, а может быть, то было просто передвижением в  с т о р о н у. И считался ли конфликт с профессором Ивановым конфликтом или это было чем-то иным — ведь ни Бинда, ни Иванов никогда не говорили один о другом неодобрительно.

Во всяком случае, у шефа сохранились пристрастия не к помпезным речам, но к этаким задушевно-служебным беседам, их он любил вести с консультантами обычно в присутствии редко случавшихся именитых гостей, которые если и забредали к ним, то тут же щедро угощались Биндой умными рассуждениями о делах и несомненной пользе всего Общества-а-а…

«…а-а содействия вращению Земли», — съехидничала вполголоса Нея позавчера, когда в дворцовую комнату заглянул «на огонек» видный заезжий поэт, очень похожий на свои портреты и на снимки в полный рост в журналах, книжках и газетах, — высокий, со всезнающими пронзительными глазами и чуть красноватым острым носом, в распахнутой замшевой куртке и просторном, слегка заношенном, вероятно самом любимом свитере, выпущенном на слегка помятые от частой езды в машинах брюки, и огромных, хорошо начищенных штиблетах, сотворенных поэту, конечно, на спецзаказ в каком-нибудь особом московском, киевском или тбилисском ателье. Поэтому было все равно, где отмечать командировочное удостоверение, лишь бы стоял штамп.

При встрече Бинда и поэт оба воскликнули радостно, безмерная радость наплыла на их лица, крепко они пожали друг другу руки, причем поэт довольно громко вспомнил старую фамилию Бинды, назвав его  П у р г а м а е в ы м, на что Бинда реагировал досадливой отмашкой — оставь, мол, зряшное. Помедлив секунду-другую, они порешили усилить значительность столь важного для них события и потому смачно облобызались на глазах присутствующих, начисто игнорируя мнение о том, что эта входившая из моды в обыкновение привычка целоваться мужчинам при встрече вовсе не украшает их гражданских и прочих добродетелей.

Бинда, расслышав Неину остроту о некоем Обществе содействия вращению Земли, поперхнулся и торопливо придержал очки в дорогой заграничной оправе, сбившиеся после крепких объятий. Поэт же сунул из красивой и, несомненно, заморской пачки в губы непривычно удлиненную сигарету — прикурить он был должен вот-вот и прикурил-таки, щегольски щелкнув позолоченной зажигалкой. Он дал присутствующим возможность если не прочитать крупные буковки, тиснутые золотом на отчаянно задымившейся сигарете, то хотя бы оценить ее неординарность — красивая пачка и необычная зажигалка тоже убирались весьма замедленно. Поэт посмотрел на Нею, затягиваясь дымом, с интересом. Она еще не переступила порога начальственного кабинета. По всей вероятности, в первый момент Бинда хотел прикинуться, будто ничего особенного не произошло, и даже перевести все на шутку, но скованное величием гостя и его, п у р г а м а е в с к о й, к нему дружеской близостью, собственное остроумие ничего не подсказало Бинде в столь критический момент, и тогда он решил дать услышанному от Неи  п р и н ц и п и а л ь н у ю  оценку.

— Вы что-то сказали, товарищ Зарьянова? — потер он ладонью о ладонь, словно с мороза. Нея увидела совсем близко выкаченные на нее водянистые глаза, увеличенные стеклами очков, отечные мешки под ними и еще ближе повернутый к ней громадный живот и огромные плечи. Их не всегда заметная ширина заставила Нею вспомнить, о чем горделиво говаривал Бинда в патриотическую минуту и о чем редко кто из его знакомых не ведал — как полтора года носил он на правом плече  т р и д ц а т ь  т р и  килограмма железа, причем не простого, а скорострельного, — именно столько весила в ту пору половина станкового пулемета. Учебными или же боевыми порохами овеивалось сие славное деяние — народу известно не было, зато он иногда слышал от самого Бинды читаемый вслух с воспоминательной улыбкой припев давней песни:

Эх, короб, кожух, рама!

Мотыль с шатуном.

Возвратная пружина,

Приемник с ползуном.

И еще народ точно знал, что ровным счетом никаких секретов этот припев не выдает, ибо эти станковые пулеметы с вооружения давно сняты и украшают собою сейчас музеи, комнаты боевой славы и арсеналы киностудий.

Поэта Бинда решил не смущаться. Во-первых, с поэтом он еще как Пургамаев был неплохо знаком по Москве, учились медицине вместе, но ведь и сам поэт не пошел по родной специальности, оставив акушерские и прочие дела прежним сокурсникам и сокурсницам, пребывающим в массе своей анонимными для миллионов других людей. Впрочем, знать об этом. Нее совершенно в диковинку, ибо абсолютно не соотносились один с другим эти два человека, а тем не менее именно этот поэт некогда официально рекомендовал способного Пургамаева в творческий Союз; приятельские отношения между видным поэтом и Биндой тоже были заметны даже невооруженным глазом. Во-вторых, силу этих отношений (и это не могла не заметить наблюдательная Нея) удваивал другой факт: поэт наведался к своему бывшему однокашнику не только затем, чтобы отметить командировочное, вспомнить с ним о старых профессорах, читанных ими курсах и забавных студенческих проделках, а вполне с конкретной целью — увезти с собой за публичное выступление, то есть за организованную встречу с читателем, которого принято в рецензиях называть широким, энную сумму денег.

Словом, Бинда ощущал себя в эту минуту не просто приятелем поэта, но и его сподвижником, меценатом, почти соавтором того успеха; который уже был на пути к поэту благодаря усилиям  б ю р о, а если сказать попроще и посправедливее, то благодаря личным, его, Бинды, усилиям, которые венчались обещанным поэту предоставлением едва ли не самого крупного зала в городе для благодарных оваций восторженной публики.

Таким образом, Лаврентий Игнатьевич Пургамаев, и он же Бинда, мог позволить себе продемонстрировать приятелю, с которым не виделся восемь лет, а не переписывался еще больше, не только финансовое и общественное свое могущество, но и руководящие качества в отношениях с подчиненными, принципиальную требовательность в сочетании с необходимым даже в самых жестких ситуациях тактом и грациозной деликатностью.

— Итак, вы что-то сказали, Нея Ахметулаевна? — еще раз с вежливой официальностью поинтересовался Лаврентий Игнатьевич безо всякой угрозы. — Попрошу оставить коллег и зайти ко мне.

— Сказала, — не стала упорствовать Нея, послушно появляясь в кабинете за узкой спиной поэта, обтянутой замшей старой куртки.

— И вы считаете сказанное смешным? — продолжил с той же официальной вежливостью Бинда, но очень вольно облокачиваясь на стол. Твердая же интонация его голоса говорила, что он  т а к  не считает.

— Нет, не считаю смешным. Пусть кондуктор трамвая считает, — сказала Нея загадочно и грустно, но в глазах ее печали никакой не было, потому что смотрела она в окно на ненавистную Бинде водосточную трубу и как бы приглашала шефа вместе с ней засвидетельствовать незыблемость заоконного вида, где знакомая Бинде труба играла роль опостылевшей примы в скучном накрышном спектакле-пейзаже. И еще в глазах ее печали никакой не было, потому что Нея зримо представила картину позапрошлогодней давности, однако свежо рассказанную Мэм, словно это случилось именно вчера — как Бинда возвращался за полночь домой с товарищеского ужина, устроенного в честь юбилея местного классика. Региональный классик, жарко дыша ему в лицо жареным луком, отпустил его последним, ласково облобызал на прощанье, но такси не вызвал, ибо телефон случайно или намеренно доконал кто-то из приглашенных еще в самом разгаре ужина. Мэм уверяла, что откусили трубку, а корпус упал сам по себе и разметался на куски. Словом, остался дорогой гость наедине с тихой зимней ночью и дальней дорогой. Холодина ужасный, снег скрипит, даже сторожей ночных нет — обогреться в будке, сейчас везде автоматическая сигнализация. Потопал Бинда, стуча зубами, домой по трамвайным рельсам и уперся лбом в последний трамвай — без кондуктора и пассажиров. В парк шел трамвай, то есть в другую сторону, но вожатый из альтруистических чувств открыл перед Биндой двери, чтобы по пути сдать первому встречному милицейскому патрулю. Загромыхали не спеша, все дальше удаляясь от пургамаевского дома, но тут Бинде пришла на ум светлая мысль — купить проездные талончики, десяток на тридцать копеек. Нашарил пятерку, вручил вагоновожатому, от сдачи отказался. Бескорыстное обаяние их будущего шефа — сообщила Мэм — подействовало безотказно, развернув на ближайшей стрелке громыхающий вагон именно туда, куда хотел Бинда, а показавшийся ему несговорчивым вожатый с большим желанием сопроводил его не только к подъезду, но и на третий этаж, где бережно передал на родном пороге обрадованным домочадцам, заодно гостеприимно пригласив их посетить бакинский цирк, чью рекламу он возил по городу на крыше трамвая.

Бинда опешил. Он и предположить не мог, что Нея может знать о его трамвайной эпопее, о которой он поведал только самым-самым близким людям и больше никому. Потом — он не числил себя в дураках и, не будучи таковым, прекрасно понимал, что Нея бесцеремонным приглашением взглянуть на опостылевшую ему трубу не просто озорует, а форменно издевается над ним, причем издевается абсолютно ненаказуемо. И в-третьих, что было не менее важно, чем предание полному забвению трамвайного рейса в давнее противоборство с трубой, — задуманная им по испытанным канонам Демосфена и Цезаря комбинация риторических вопросов не разыгрывалась — она размыкалась. Не такого ответа он ожидал. Он ожидал, что Нея возразит, мол, а что я тут особенного сказала, а она вопреки его ожиданиям говорит беспардонное «нет»!

Если бы она возразила — а, мол, что тут особенного, он тогда ненавязчиво, без менторства и поучений, сумел бы ответить не столько ей, сколько другу-поэту, разверстать перед ним грандиозное полотно знаков, каждый из которых свидетельствовал бы о полезности и важности деяний возглавляемого лично им  б ю р о, но Нея своим «нет» шла на отступление, принять которого великодушно он не мог, потому что рушилось задуманное им микровыступление, могущее осветить его фигуру в глазах видного поэта светом особой важности.

— Почему же? — не скрыл досады Бинда, подался к окну и спешно закрыл его портьерой. — Почему же вы не считаете сказанное вами смешным?

Трубы не было видно. В кабинете потемнело.

Удлиняя фразу, Лаврентий Игнатьевич выигрывал время на обдумывание того, что он должен сказать весомого и убедительного в новой ситуации, но в ум, как назло, ничего внушительного не приглашалось.

— А-а, в самом деле, — только и мог сказать он, возвращаясь от портьеры на место с видом глубокого огорчения, вызванным будто бы внезапно раскрывшимся перед ним пороком у человека, о котором он только несколько секунд назад был самого доброго мнения. — В самом деле, ни-че-го смешного. Одна пошлость!

Он удрученно поискал рукой правый висок, страдальчески сморщившись, сильно потер его указательным пальцем, делая им круговые движения, будто втирал целебную мазь — при этом дорогие очки запрыгали на переносице, — и, не зная, как избавить себя от разочарования, Лаврентий Игнатьевич оставил в покое висок и нащупал выключатель настольной лампы.

— Это верно. И еще добавьте — подлость, — согласилась Нея грустно и сожалительно, и тут, в кабинетном затемнении, Бинда внезапно понял, что именно  т а к  она, эта неудавшаяся аспирантка, от которой даже муж дал деру, сельская учителка, которая если и чего умеет, так только заикаться на двух иностранных языках, под прикрытием грусти на глазах других сотрудниц и видного поэта откровенно потешается над ним, его ответственной работой и самой идеей Общества! Это ли не компрометация его лично и его служебного авторитета?!

Бинда переменился в лице.

— Милая, а я, — негромко молвил он, включая настольную лампу, склонив набок большую голову, и выдерживая краткую паузу, — а я ведь тебя и уволить могу!

Дорогие очки его грозно сверкнули.

Поэт, останавливая скандал, предостерегающе, как это делают регулировщики ГАИ, поднял руку. На безымянном пальце в зеленоватом свете лампы блеснул бриллиантом богатый перстень. Меж средним и указательным густо дымила сигарета.

«Ну зачем же так строго!» — можно было прочитать сквозь сладковатый дым в его прищуренных глазах. В бюро курили редко, и острый запах быстро сгорающей сигареты чувствовали все, даже Бинда, державший на своем столе на всякий случай тяжелую пепельницу из настоящего хрусталя, морщился от едкого дымка. Нея где-то читала, что хитрые никотиновые магнаты пропитывают табак специальным составом, чтобы сигареты сгорали побыстрее, а значит, и быстрее раскупались.

Звянькнул внизу за окном на остановке невидимый трамвай.

— Уволить? Вы? — поинтересовалась с язвительной вежливостью Нея, жалея, что Ритка Вязова и Мэм ее плохо расслышат. Она осматривала грузного Бинду в упор и, оценивающе: «Обозвать тебя, что ли, Пургамаевым или Брюхом?» Свет лампы ярко бил из-под круглого абажура, и Нея отступила на шаг, не сводя взгляда с высокого начальства и как бы изучая, чего же стоят на самом деле его вспаренный розоватый лоб, прилипшие седоватые волоски на блестящих от пота зеленых залысинах, ставших болотными в цвете только лишь из-за абажурного света, мясистый нос, брезгливо опущенные толстые губы, скошенный подбородок, под которым намечался еще один, пока не упиравшийся в узел пестро клетчатого, по моде крупно завязанного галстука, украшающе прикрывавшего меж бортами свободного покроя пиджака с накладными карманами свежайшую сорочку, тоже озелененную светом лампы. Бинду-Пургамаева опоясывал вкруг импортный ремень шириной в ладонь Ильи Муромца, округлая привлекательно-узорчатая металлическая пряжка этого ремня походила на мушкетерскую и должна была отвлекать от мыслей о несколько повышенных габаритах того, что опоясывал этот плетеный кожаный ремень. Толстые губы Лаврентия Игнатьевича, став темнее, начинали тихонько подрагивать. Выдержав небольшую паузу, Нея согласилась, отводя взгляд на портьеру:

— Можете уволить. Но учтите, по су-ду. Только по суду! После трех выговоров и с согласия месткома.

Она отпарировала в тон ему, негромко, и добавила внушительно:

— А кстати, местком у нас, как вам хорошо известно, это — я. Такова воля коллектива и ваша. Итак, по су-ду!

Бинда рассмеялся деланно. Он грузно стоял перед Неей и поэтом, не зная, оставаться ли ему в таком положении или же сесть за спасительный руководящий стол, мигом дарующий привычную уверенность в мыслях, но, подумав, так и остался стоять, иначе бы пришлось усаживать и поэта, и Нею, а вести дальше разговоры в ее присутствии он, по-видимому, не намеревался.

Нея посмотрела на мушкетерскую пряжку, освещенную настольной лампой.

— А ежели на один слог сместить ударение, это уже по вашей части, Горислав Александрович, — она зло повернулась к поэту, который медленно водил дымящейся сигаретой по хрустальному дну массивной пепельницы и тотчас отдернул руку, — то получится посуду. Знаете, как в распространенной песенке народной: «Мустафа, не бей посуду, Мустафа, не пей вино! Мустафа, тебя не любят Рита с Машей, ты — . . .»

Дальше Нея выразительно не договорила, полагая, что все ясно.

Чмокнув, поэт с силой затянулся сигаретным дымом, опустил уголки жестких губ, выпуская зеленовато-сиреневый дым, улыбнулся, ощерив мелкие, как у длинной щучки, зубки. Тонкие губы его довольно залоснились, острая ситуация его забавляла, но, не отметив командировочного и  п у т е в к и, он не мог позволить себе нечто большее, чем улыбка, и потому согнал ее, а заодно с ней и выражение явно преждевременного удовольствия.

Бинда же истолковал это по-своему: как уважение поэта к его сотруднице за независимо проявленное мнение, и тут же в срочном порядке убедил себя в том, что во всем виноват сам, что иной раз полезно прислушаться и к подчиненным, тем более если они не монстры, а напротив, очень работящие и симпатичные молодые женщины, с которыми иной раз не повредит этакая уважительная фамильярность.

— Вы, Нея Ахметулаевна, — молвил Бинда без заискивания, но вполне товарищеским голосом, — не только бард, но и, смотрю я, калачик тертый!

При этом Лаврентий Игнатьевич любовно прикоснулся к мушкетерской пряжке и сделал то, что ему не надо было бы делать после измотавшей его пикировки, — он очень мимолетно, но все же с удовольствием остановил взгляд на легком вырезе ее легкого платьица.

Нея давно уже выросла из этого платьица и намеревалась вскорости перешить его дочке.

Чтобы на будущее окончательно прояснить свои отношения с шефом, она не без легкого вызова показала знание и этой темы:

— Тертый. Тертый, да не вами!

Нее почему-то захотелось, чтобы он по-мужичьи ответил: «А жаль, что не мной», но Бинда-Пургамаев уже в ключе пересмотренного к ней своего отношения покачал головой и милостиво отпустил ее, в задумчивости повертев толстый указательный палец на белой кнопке лампочного выключателя.

II

С приходом Бинды на новый руководящий пост к узкой двери заведующего, со стороны кабинета, плотник дядя Альберт приделал приспособление, похожее на несуразный деревянный шкаф, у которого вместо спинки была вторая дверь, открывающаяся вовнутрь кабинета. Все это, вместо взятое, почему-то именовалось тамбуром. Но вторая дверь уже через месяц рассохлась и только открывалась, закрыть же ее не представлялось возможным, подогнать тоже, потому как дядя Альберт ушел в отпуск и так из него и не возвратился по уважительным причинам долгосрочного лечения от хронических общений с «зеленым змием». А через главную дверь, хотя ее и обтягивал кожзаменитель с блестяшками, все было слышно, и потому Бинда, когда было надо законспирироваться от сотрудниц, вел  п е р е г о в о р ы  по телефону вполголоса.

— Ну здорово ты его! — одобрила Мэм. Ритка же все еще провожала гостя слегка затуманенным взором. Гладко потянув книзу тонкий красный джемперок и прикрыв глаза длинными ресницами, она прошептала нараспев с восхищенным вздохом:

— Похож, девоньки. Похож!

— Кто на кого? — не поняла Нея, уловив эти бережные движения. Она знала, что теперь долго не остынет от беседы с Биндой.

— Он! На фотографии свои! Горислав… Похож!..

— А-а, Горислав! — Нее как-то не поверилось в освещенные настольной лампой угодливую улыбку поэта, его мелкие зубки и бриллиантовое кольцо, мятые брюки и нитку, прицепившуюся на них сзади.

— На кого же он должен быть похож? На папу римского? Или на Алкивиада?

Кто такой папа римский, Ритка знала, но Алкивиад ей явно знаком не был, и она слегка насторожилась.

А белая нитка не очень длинная. Значит, сказала бы Мэм, блондинка симпатизирует ему. Если намотать нитку на палец, можно угадать имечко, наматывая на палец по витку на букву по алфавиту: А, Б, В, Г, Д, Е… Елена… А может, и не Елена, Ева или Екатерина…

Но про блондинку Мэм ни слова, она хватила по главному.

— Жучок твой Горислав, — вот как сказала Мэм Ритке Вязовой и кивнула на едва прикрытую дверь, не допуская возражений. — Слышишь, как с приятелем торгуется? Слышь, как Брюх наш постанывает, а ведь он добрый, не из собственного кармана, а из государственного платит…

Ритка поражение прислушалась:

— Ничего себе поэтик заломил цену!!

За дверью погас свет и снова загорелся.

— И после этого как еще его стихи о бескорыстии слушать, а? — тихо спросила Мэм, тоже немного потрясенная своим открытием. — А может быть, я не права, Нейка, как ты мыслишь на сей счет? Прикинь: у тебя зарплата, у матери корова и дом. Понятно, и он не на вокзале обитает. Но у тебя зарплата, а ему надо же от книги до книги жить на что-то. И семью содержать. Жена, поди, капризная фифа — то подай, это купи, туда свози, и везде на людях, мало тратить — скупердяем прослывешь, все в оба смотрят, каждый шаг фиксируют, а много — где они, эти много? Нетути! — Мэм сокрушенно развела руками над столиком и снова свела ладонь к ладони, словно собиралась молиться. — А не включить ли и нам свет? Ты думаешь, литератор много получает? — вопросила она, глядя на высоченный потолок, не опуская рук. — Только и слышишь, как жужжат, рокочут: гонора-р-р-ры! Рестораны, курорты, дачи, поклонницы! Глазищи от зависти выкатывают, считают, что раз писатель или поэт, значит, сидит на мешке с червонцами! А кто говорил, что писатель иной даже приличной заметки в газету сочинить не может, измучается весь! По статистике, литератор в среднем зарабатывает восемьдесят рублей в месяц, если разделить гонорар за книгу на время, потраченное на нее. А книгу за неделю не пишут. Кладовщик с поваром и те больше получают, не считая всяких там приварков. И мы с тобой и Риткой получаем на целых шестнадцать рублей больше…

— Нет, Горислав, Центральный зал, понимаешь, не пройдет! Ты же слышал сам! Выступишь в другом месте. И это никакой не нажим, зал просто занят! Занят — и все! Столичный мюзик-холл нагрянул! А за ним впритык югославы едут! — раздавался за дверью уверенный баритон Лаврентия Игнатьевича, и Нея ясно представила, как шеф при словах «ты же слышал сам» указал перстом на телефон. — И сумму ты, мил человек, заломил невероятную! Без ножа режешь! Мы таких денег дать не можем. Не можем — и все! Я очень сожалею, но ты, брат, прости! Откуда я знал раньше, когда пообещал тебе твердо и этот зал, и эту оплату? Прости, но ведь ты не откажешься выступать! Ведь и это тоже  д е н ь г и!

Что говорил поэт, расслышать было невозможно, но говорил он долго и убедительно.

— Хорошо, — согласился потом Бинда кисло. — Тебя устроит еще двойная зарплата консультанта? Это почти две сотни.

— Почти или две? — переспросил поэт. Точность он обожал.

— Почти. Только сам получишь, по доверенности. Григорий напишет, ладно.

— Позволь, так что же это выходит, Лавруша? — не на шутку встревожился поэт. — У тебя шофер по совместительству еще и консультант? Так понимать?

В дворцовой комнате замерли. Видения новогодних свертков, алых гвоздик и Гришкиной ухмылки явственно выткались перед Неей.

— Как хочешь, так и понимай, — устало ответил Бинда. — Но больше и рубля не могу.

Потом одним звонком шеф затребовал за дверь Мэм. Он всегда вызывал ее к себе одним звонком, но этот хрипатый звонок обычно поднимал следом Ритку Вязову, которой положено было два звонка. Нея поднималась после третьего, а Ритка после третьего успокоенно садилась — не ее очередь идти за поручением, как правило бестолковым, ибо  д е л ь н ы е  вещи Бинда обычно предлагал без канцелярского антуражу.

Лаврентий Игнатьевич велел Мэм звать Гришку. Мэм перепоручила это Ритке Вязовой. Разрумянившийся Бурин возник на пороге не очень быстро, но, узнав, зачем его вызвали, то есть просили, вмиг пожелтел, взбеленился и стал громко доказывать при поэте, что ему нет дела, чью ставку он получает — дяди ли Альберта или еще кого, поскольку получает он ее «оченно законно», ибо тянет лямку за двоих — за шофера и еще за механика, про третью свою должность при Бинде он пока не говорит, но если понадобится, то скажет при ком угодно, а отдельно механики зарабатывают вдвое больше, чем ему положил шеф, и платить свои кровные он никому не собирается, даже если бы сюда пожаловал сам Александр Сергеевич Пушкин или Сергей Есенин, отчества которого он, к сожалению, не помнит, но который с Пушкиным и другими поэтами, наверное, скопидомами и крохоборами не слыли, по городам в поисках заработков не шастали, и вообще, если Бинде его эта речь не нравится, то он добровольно пойдет куда надо, нет, зачем идти, лучше напишет, бумага — это серьезный документ, тем паче бумага с полной подписью, а он анонимок не сочинял и сочинять не собирается, а от полной подписи никто не вправе отмахнуться, а если и отмахнутся, то не на таких отмашчиков находилась управа.

Выпалив все это разом, Гришка хлопнул дверью, и все остальные, кроме обескураженного Бинды, никак не ожидавшего от своего водителя неблагодарной выходки, посмотрели вслед Бурину с любопытством.

— А ты тот ли фрукт, Лавруша! — с намеренной растяжкой молвленные поэтом слова, казалось, вот-вот должны были резко отписаться в воздухе буква к букве и от осудительного напряжения, с каковым произнес их поэт, обязаны были вспыхнуть в зеленом свете лампы каким-нибудь другим, ну, например, оранжевым светом, вспыхнуть ослепительно, в одну или несколько строк, а, может быть, и дугой. Но обязательно на манер огненных слов, кои увидел на дворцовой стене развратно пирующий царь Валтасар, сын последнего вавилонского царя Набида, — Нея познакомилась с оными архидревними монархическими особами при подготовке красочного проспекта для большой технической выставки, открывающейся в раздалеком Багдаде:

А ты

т

о   л

т   и

еще

ФРУКТ

ЛаВрУшА!!!

Но слова, напористо молвленные поэтом, конечно же никакой дугой или лесенкой не отписались и не засветились другим светом, сухо потрескивая и шипя каждой буквой, как пороховинки на горячей сковородке. Зато почувствовалось не менее явственно, чем если бы и произошло ожидаемое волшебство, — сам поэт прозрел бы в два счета и не пожелал зачислять в актив командировочных встреч уточнительные беседы с представителями организаций, где в рабочее время менее всего озабочены ассонансами, перекрестными рифмами, а предпочитают строгую прозу фактов и доказательств:

— Может, и в самом деле по тебе, Лавруша, обэхаэсэс давно плачет?

— А ты больше слушай! — посоветовал Бинда поэту и снова надавил выключатель на бронзовой подставке лампы. Свет погас.

— Вот садись-ка на мое место, — продолжал Бинда, — и я посмотрю тогда, как это ты, семь пядей во лбу, справишься лихо, чтоб было всем хорошо — горбатому Ивану, кривому Роману, глухому Прокопу…

— Оставь свой фольклор! Я, дорогой, запомни, на своем месте, а вот ты! — Поэт не договорил и, обозлившись, ушел, даже забыв раскланяться с дворцовой на прощание. Через минуту следом за ним подался и Лаврентий Игнатьевич. По лицам сотрудниц он понял, что все в полном или почти полном  к у р с е.

Но уже на следующий день он держался так, словно ничего не произошло, и, что самое интересное, Гришка тоже держался точно так же. Мэм это истолковала по-своему: «Успели столковаться. У обоих, а может, и у троих рыльца в пуху». Она всегда знала про истории, приключавшиеся с прежними ее начальниками, но, к чести ее, была на эти темы не очень словоохотлива.

III

Шеф обедал дома и возвратился рано. Рита ходила к тетке, а Нея с Мэм по традиции заглянули в «стоячку» — так они называли пирожковую, где девчата на раздаче и пожилая кассирша давно их считали своими.

По особым случаям отмечались втроем в ресторанчике ближнего парка. В последний раз навестили его в день рождения Ритки — салат, традиционный лангет, болгарский рислинг, черный кофе, заварное пирожное, три апельсина. Потом Нея вычитала из очень затрепанной книги «В мире вежливости», что к лангету правильнее заказать красное вино. Через месяц ошибку исправляла Мэм. Тогда же увидели они странную, скромно, но опрятно одетую, худую старуху. На ней было все старомодное — широкополая шляпа с искусственным цветком, чистенькая кофточка из поплина, забытого бабушками, длинная шерстяная юбка и домашние башмаки ибсеновских времен. Вопреки нежеланиям официанток старуха прорвалась к одинокому пианино в конце зала, подняла крышку и быстро-быстро стала наигрывать мелодию за мелодией, причем хорошо получалось у нее это спешное попурри, наверное, из музыкального мира ее молодости. Она торопилась, зная, что ей долго играть не придется, но нисколечко не фальшивила, а на изможденном лице музыкантши блуждала счастливая улыбка, выцветшие глаза лучились счастьем. Официанткам стоило немалых усилий вежливо выставить бабушку. Бабушка не сопротивлялась, а только горделиво спрашивала, задерживаясь у каждого столика и поддерживая худой сморщенной рукой широкополую шляпу: «Вы слышали, как я играю? Вы слышали? Мерси, оревуар, моя шер ами!»

Оказалось, старуха не просто случайная посетительница. Она наведывается через день и выжидает момент, чтобы прорваться к пианино. От официанток они узнали, что еще есть другой исполнитель, моложавый степенный мужчина при темном фраке — с бабочкой и стеком. Он запросто величает себя то композитором Глазуновым, то композитором Щедриным, элегантно раскланивается и предлагает прослушать его сочинения, но приходит сюда реже старухи.

IV

Через час — они едва успели пообсохнуть от дождя, тот все-таки полил снова и прихватил их по дороге от пирожковой — в дворцовой комнате торжественно раздались три звонка. Нея поднялась навстречу им безрадостно, больше думая о том, что скоро конец рабочего дня и еще о том, как ей поудобнее добираться до опостылевшего автобуса, который отчалит от остановки в дождь конечно же переполненным.

За окнами мутные весенние воды неслись вниз по улицам, захватывая по пути все, что попадалось, и застилая дороги живым упругим слоем, который вспенивался желтоватыми «усами» под автомобильными колесами и обдавал брызгами и без того вымокших прохожих, а тут, в дворцовой комнате, по продолжительности начальственных звонков можно было судить, что Бинда хорошо обдумал свое выступление перед Неей и поведет, не обращая внимания на дождь, спокойные обстоятельные разговоры, предвестником коих была одобрительная улыбка, которой он утром встретил Нею.

В кабинете Бинда заулыбался еще одобрительнее. Собственный кабинет ему очень нравился. Продуманным, рациональным убранством, деловитым уютом выточенного на спецзаказ официального гарнитура, крепким столом в углу с тяжелой довоенной настольной лампой, белыми шторками окна и особенно кремовыми панелями, кабинет удачно напоминал святилища из серьезных кинофильмов, где решались большие судьбы, и, когда о том говорили Бинде, ему это льстило.

Правда, вот что было действительно плохо — неважнецкие двери, тонкая перегородка с дворцовой да еще тронутая рыжей ржавчиной водосточная труба просматривалась в окно совершенно четко, и никакие дубовые кущи не были способны сокрыть ее от глаз.

С трубой Бинда справился бы очень быстро. Конечно же он вполне мог поставить вопрос ребром на том же райисполкоме, где его авторитет постепенно вырастал не в формальный, — ответственные работники аппарата оказались хорошими людьми, понимающими и любящими литературу, особенно подписные издания: а не пора ли, дорогие товарищи и друзья, взяться по-настоящему и с умом за красоту нашего замечательного современного города и демонтировать обветшавшие атрибуты прошлого, без сожаления распрощаться с ними; но ему было очень жаль не самую трубу, а симпатичных жестяных дракончиков, и потому, идя на поводу этого беспринципного чувства, он великодушно продлил им жизнь, а сам распорядился насчет портьер, их сшили в ансамбль к белым шторкам, приладили к металлической перекладине на пластмассовые бесшумные колечки, и почти все стало ладно: когда труба начинала мозолить глаза, Бинда задергивал портьерой четверть окна и успокаивался.

Итак, Лаврентий Игнатьевич заулыбался еще одобрительнее, на сей раз без льстивости, но как бы предлагая забыть про все шумное и нехорошее, и Нея не сразу заметила вымученность этой улыбки — лишь только тогда, когда увидела его громадное красное ухо, добела сплющенное телефонной трубкой. Но говорил он весьма непринужденным голосом, хотя рука зажимала трубку накрепко и выдавала напряжение.

Странноватый это был разговор: сначала ни на «вы», ни на «ты». О чем говорили, Нея тоже сначала не уловила, но почувствовала себя сразу же причастной, потому что Бинда сбросил улыбку, вздохнул в трубку и заговорил с медленными и значительными паузами, теперь уже с готовностью нажимая на «ты».

— Верно. На чужой роток не накинешь платок. Ну да ладно: забудь. А ты теперь, я слышал, партийным богом стал? Поздравляю от души, поздравляю! А верно, что на собрании лишь один Корнеев голосовал против тебя? Хотя, прости за бестактность, давай к делу — переводчик будет! Скоро. И не потому, что ты нынче двойное начальство… Рабочий день сегодня полный?

Трубка, по всей вероятности, в чем-то не слишком, но все-таки сомневалась. Бинда выжидал ответ, закусив нижнюю губу и уперев потный лоб меж большим и указательным пальцами левой руки. Было видно, что его горячее поздравление на собеседника подействовало мало или совсем не подействовало, и разговором Лаврентий Игнатьевич скорее озадачен, чем недоволен.

О это сложное искусство телефона! Нея за полтора года убедилась, что Бинда достиг в нем если не полного, то очень большого совершенства, гранями которого были одновременно и артистизм, исполненный почти самого естественного обаяния, и вежливость, достойная королей, и жесткий гнев, смиряемый лишь полной капитуляцией оппонента, и всепогодная неопределенность обещаний.

— Смотри, — вроде бы безразлично и даже суховато сказал в трубку Бинда, выслушав. И добавил уже с выражением бесспорного изъявления уважения к несомненному превосходству собеседника в прозорливости: — Вам виднее…

Нея ожидала продолжения разговора и расположилась повнимательнее рассмотреть роскошный настенный календарь АПНовского издания, висевший под редким портретом Белинского за спиной Бинды, как шеф довольно резко припечатал трубку сверху аппарата, но без досады — скорее тень удовлетворения неясно заколыхалась на его переменчивом лице.

— К вам просьба, Нея Ахметулаевна, — улыбнулся ей третий раз за день Бинда, правым мизинцем плавно отвел манжету рубашки и посмотрел сквозь дорогие очки на часы, словно видел их впервые. Блеснули снежной свежестью манжеты и на них белые дорогие каменья заграничных запонок. Часы у него особые, делегатские, посверкивающие изумрудным цветом большого циферблата. — Сейчас три десять, или, если говорить точнее, пятнадцать десять…

Часами Бинда гордился. Словно литые из металла, затем грубо обработанного на токарном станке, то ли японские, то ли пензенские, но в общем по самой последней моде — без стрелок, с микробатарейкой — на зеленом циферблате меняются цифры как на спортивном табло, а секундное окошечко так и пляшет, так и пляшет — особой, армейской точности, не часы, а чуткий хронометр!

Как все сугубо штатские люди, Бинда любил иногда подражать военным, но тут сообразил, что подражание ни к чему, и мгновенно стал снова штатским и вовсе не начальствующим, а решившим посоветоваться с Неей, вернее, даже не посоветоваться, а просить ее об одном, если можно так назвать, одолжении.

Дело в том, что не сейчас, а чуть раньше его, Бинду, просил кое о чем один неплохой приятель, которому, впрочем, как и этому, только что звонившему, нужен переводчик. Нет, не постоянно, а совсем ненадолго, пустяковое: не больше часу, может быть, и меньше. Мини-текстуля с английского. Они обычно писем заграничных не получают, а тут залетело шальное. Надо бы помочь.

— Надо бы помочь, — повторил Бинда, ласково трогая на бронзовой подставке лампы знакомую кнопку, но не нажимая ее. За окном дождь хлестал по-весеннему. Портьеры свисали, собранные по краям, и потому было видно, как стекла рябило от сплошняка стекавших по ним волнистых струй.

— Ну, если вы говорите надо, то, значит, надо, — сказала Нея. — Пусть несут, переведем. Или пусть по телефону прочитают… Хотя что это я? Если там не знают английского, кто же сумеет прочитать?

Бинда поддержал ее улыбку и отпустил кнопку.

— Сейчас там нет никого вообще, — сочувственно развел он холеными руками, давным-давно отвыкшими от легендарных  т р и д ц а т и  т р е х  кэгэ. — По крайней мере Коновалов именно это и дал понять, хотя прямо ничего не сказал. Но к пяти он будет, и вы, пожалуйста, ровно к пяти, нет, лучше чуть-чуть позже. Григорий вас отвезет, дождина не помеха, к пяти прольется, по сводке его вообще не обещали, но Григорий все равно вас отвезет, я скажу.

V

«Коновалов…» Пургамаев-Бинда так и сказал: Коновалов. Ей сразу вспомнились три Коноваловых. Первым — хрестоматийный Коновалов, неграмотный булочник-босяк, в чьем представлении все излюбленные им герои, как уверял искренне почитаемый ею классик, существовали вместе — подлиповцы Сысойка и Пила, костомаровский Стенька Разин, гоголевский Тарас Бульба, Макар Девушкин и Варенька из Достоевского.

Еще когда в первый раз читала Нея этот жутко правдивый, но показавшийся ей слишком растянутым рассказ, в котором светилась искренняя радость автора, научившегося обожествлять и на разные лады очеловечивать море и узнавшего, видимо, совсем недавно о Гулливере, лилипутах и жестоком Ксерксе и потому возжелавшего нетерпеливо расцветить рассказ связанными с ними литературными сравнениями, она интуитивно уловила главным авторское желание поспешно убедить каждого в том, что напарник и собеседник, добровольно просвещающий любознательного, тихого, молчаливого и задумчивого Коновалова, вызволившего Капу из проституток, — фигура начитанная и неординарная, высоко возвышающаяся над ним, но без всякой радости превосходства и гордости, повествующая под видом рассказа о Коновалове не столько о нем, сколько о себе, отдавая напарнику те черты, о которых на людях признаваться стыдно и неловко, хотя в принципе это были очень добрые и великодушные черты. Однако обилие их в одном человеке, полагала Нея, было бы попросту неправдоподобным. Но прошло время, и потом она призналась себе, что была не права — и в одном человеке бывает привлекательного и доброго на десятерых, и тоже обнаружила в себе неожиданное свойство неопытного книжника — совмещать самым наивным и нелепым образом персонажей самых различных времен и народов. Ей могло казаться, что капитан Немо вполне был способен помочь Робинзону Крузо, а Пьер Безухов и Андрей Болконский непременно нашли бы общий язык с молодым лейтенантом Травкиным, и Овод понял бы Сотникова, как тот — Павку Коргачина, и в этом фантастическом смешении, где надо всем царствовали героизм и благородство, настоящие доброта и любовь, была у нее несказанная безграничная власть колдовски повелевать героями, заставлять их встречаться друг с другом в самых неожиданных ситуациях, которые она сама придумывала им и конечно же себе тоже.

Со вторым Коноваловым было попроще. Она дожила до аспирантских лет, но никогда в жизни не летала на самолетах и, наконец, разок решилась, воспользовавшись каникулами и дарованными на зиму Аэрофлотом скидочными льготами, — полетела в гости к Бахыту. На удивленье полет оказался делом обычным и даже нудным, потому что их старый, скрипучий, заполненный пассажирами едва на треть большого салона самолет подолгу застревал в аэропортах, где им внушали про скверные метеоусловия на трассе и где хорошо, а где неважнецки кормили, но там и там время тянулось невыносимо медленно, она перечитала все захваченные с собой журналы и газеты, даже выучила длинное стихотворение, написала школьным подругам семь писем, передумала все, что было можно о своем научном руководителе, оставалось только наблюдать местный аэропортовский быт, зимней порою мало чем похожий на зазывные рифмованные и нерифмованные рекламы Аэрофлота, да иногда отбиваться от назойливых ухаживаний дорожных кавалеров, которым она без обиняков доверительно сообщала, что замужем и уже на  п я т о м  месяце, и когда те немедленно отставали, местный быт становился еще зануднее.

Попутчик ее, чуть рябоватый сержант-ракетчик, тоже предпринявший в начале рейса безуспешную попытку нравственного сближения, на третьей посадке смекнул, что ожидание взлета выпадает долгое, занял неподалеку от нее место и, нимало не смущаясь, снял тяжелую шинель, извлек откуда-то иголку с ниткой и стал аккуратно пришивать к погонам яркие, такие же какие сверкали на его новехоньком кителе, лычки — взамен потемневших, которые он умело спорол безопасным лезвием. Сержант держал иголку умело и неторопливо, как заправский портной, накладывал шовчик, старательно склонив чубатую голову набок, и Нея поняла, что за этой неторопливостью сержанту, наверняка летевшему в краткосрочный поощрительный отпуск, не терпелось быть еще молодцеватее и наряднее не только на виду у попутчиков и попутчиц и вообще всех гражданских пассажиров, но в особенности у тех, кто встретит его, когда скрипучий самолет наконец дотащит их до конечного аэропорта, а там, как он сказал Нее, его должен встречать по телеграмме родной брательник, знаменитый на всю страну, едва ли не самый молодой в ней академик, лауреат самых авторитетных премий Соколенко, который занимается делами чрезвычайной важности — тут Соколенко-младший понизил голос с такой большой значительностью, что Нея, кажется, действительно вспомнила — есть такая большая Знаменитость — Соколенко, но уважение к этой Знаменитости не перешло на весьма брехливого и нахальненького сержантика, который подшивал новенькие лычки с видом, будто бы ничего не произошло, будто бы Нея его не отчитала за нахальство как следует.

А вообще конечно же скучновато ему одному в дороге, порезвиться хочется, хорошего знакомства хочется — тоже, и если в предотпускной суете до конца не удалось навести лоск, то что ж тут плохого — наверстать в дороге. А ракетчик он, видать, неплохой: серые глаза прищуривает зорко, на кителе полный ряд не только надраенных значков, но и настоящих медалей.

Не поспешая, со стороны толпы, окружившей большой, громко кукарекающий телевизор (передавали детский мультфильм), подошел военный патруль — пожилой офицер в пенсне, отлично скроенной шинели и начищенных хромовых сапогах и два молодых солдата с кинжалом на ремнях. Поведение лауреатского брата их очень заинтересовало. Офицер, сняв щегольскую перчатку с правой руки, попросил предъявить документы. Брат лауреата сконфуженно посмотрел на Нею. Что-то подозрительное показалось ей в его поведении. «Не шпион ли? — на всякий случай бдительно подумала она. — Больно молод для боевых медалей».

«Бывает же! — удивился офицер, заглядывая в раскрытую красную книжицу. — И я тоже, представьте, Василий. И я тоже Коновалов!»

Он хохотнул ребячливо, солдаты тоже заулыбались совпадению, поняв, что наказания теперь не будет. Сержантик умоляюще смотрел на Нею, у него даже губы побледнели от боязни, что она проговорится про академика Соколенко, и Нея великодушно решила не унижать его за хвастливую ложь. «А не по-уставному действуете, сержант Коновалов, — внушил офицер, но уже не строгим голосом, возвращая Коновалову документы.

— Продолжайте, счастливой дороги!»

Офицер понимающе глянул на него, потом на Нею, и солдаты снова заулыбались, теперь уже ей, рассматривая ее с мальчишеским удовольствием. Наверное, пожилой офицер в пенсне был добрым человеком. Таким он и запомнился Нее — Коновалов-третий. А второго Коновалова конечно же никакой брат — академик и лауреат — не встречал.

«Ну бывай, сестренка! — бесшабашно махнул он ей рукой на прощанье, когда их воздушный ковчег приземлился окончательно и все, Кроме сержантика, выстроились в очередь за багажом. — Извиняй меня, пожалуйста! Если пацан будет, назови Васькой — не прогадаешь!»

И уже тогда ей стало неловко за то, что обманула она этого разбитного паренька в солдатской шинели, очень хотевшего иметь в братьях академика и лауреата.

Нея подождала, пока Бинда скажет, кто же такой Коновалов и куда ехать с Григорием, и Лаврентий Игнатьевич сказал:

— Н а р о д н ы й  к о н т р о л ь.

— Контроль так контроль, — как можно безразличнее ответила Нея. Первое, что она подумала, услышав про Народный контроль, было: если оттуда сами просят Бинду о каких-то одолжениях, ну хотя бы о переводе, значит, за Биндой никаких грехов не числится. Числились бы, не просили, это уж факт. Значит, она чуть-чуть попозже появится там у их Коновалова.

— Ну вот и лады! — воодушевленно сказал Бинда и посмотрел на нее сбоку.

Нея учуяла новый, не ловкий для шефа его же вопрос. И точно, помявшись, Бинда, уже отпуская ее (он даже вынес свой живот из-за стола), спросил:

— Ну а как вам, Нея Ахметулаевна, понравилась  х о х м а  с магнитофоном, а?

Бинда выделил  в а м, имея в виду всех обитателей дворцовой комнаты, полагая, что первейшей новостью с утра там было вчерашнее происшествие в зале, где выступал известный командированный поэт, чтоб этому поэту — не стал скрывать Бинда — пусто было, ханже и позеру неблагодарному!

— Мария Михайловна и Маргарита Андреевна, наверное, много и счастливо смеялись? — досадливо спросил он, тронув на животе пиджачную пуговицу. Фасонная пуговица прочно держалась на серых нитках. Костюмы себе Бинда в магазинах не покупал, шил только на заказ в ателье «Люкс» или в крайнем случае на дому второразрядного портного с нелепой фамилией Индейкин, который, расстаравшись, мог творить чудеса. С Индейкиным Бинду свел Гришка, о чем сказала мимоходом Мэм.

Нея уверила:

— Нет, не смеялись.

Бинда в превеликом сомнении перевел взгляд с пуговицы на Нею:

— Неужели было жалко меня?

Таким изумленным взглядом смотрел на нее незнакомый ювелир, когда после ухода отца из дому она приносила в скупку золотое мамино кольцо. «Вы с ума сошли — продать эту прелесть?..» Купить кольцо ювелир наотрез отказался, но абсолютно бескорыстно предложил денег взаймы — из своих, личных, чем дотла разрушил наивное Неино представление о ювелирах как о сплошных гобсеках и плюшкиных. «Берите, товарищ Зарьянова, не бойтесь и не смущайтесь. Я запишу с паспорта ваш адрес, не вернете долг — тогда разыщу через милицию!»

Приехавший потом Бахыт отнесся к ее рассказу как к явлению совершенно фантастическому, но за реальность оного неопровержимо говорило уже то, что долг надо было возвращать и возвращать как можно скорее.

— Все, Лаврентий Игнатьевич, гораздо проще. Рита и Мария Михайловна пока еще ни о чем не знают.

— Ой ли! Быть того не может!

— Может.

— Золотце вы мое, Нея!

— Ахметулаевна, — холодновато уточнила Нея.

— Нея Ахметулаевна, — поправился Бинда. — И когда вы им обо всем поведаете?

— А зачем? — возразила Нея без всякого вызова. — Надо будет — сами узна́ют.

— Это уж точно! — согласился Бинда, слегка помрачнев. — Узна́ют, беспроволочный телеграф у нас действует исправно! — И, прежде чем отпустить ее в дворцовую комнату, он, с усилием отводя взгляд от окна, пофилософствовал немного на тот счет, что иногда плохо знаешь, казалось бы, давно знакомых людей, с которыми больше пуда соли съел вместе, делил все радости и невзгоды несытой студенческой жизни, сделал им и делаешь им столько добра, а они в ответ платят не просто непониманием, непонимание случается меж людьми, а платят элементарной черной неблагодарностью, стремятся свести в удобный момент счеты, уколоть, да уколоть побольнее, чтобы все видели. Имея таких друзей, на сто лет не надо никаких врагов, друзья их полностью заменят… Эх, люди-люди!..

Нее стало жалко несчастного Лаврентия Игнатьевича. Ей даже захотелось чем-то помочь ему, и она теперь знала, что поможет ему своим переводом в Народном контроле. Она сделает этот перевод для неведомого ей Коновалова с блеском, чтобы еще раз утвердить марку  б ю р о, а значит, и его шефа.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

Коновалова она представила пожилым, замученным бесконечной работой и застарелой язвой желудка бюрократом, упоительно предающимся в очень редко выпадающее свободное время чтению Вальтера Скотта, мудрых медицинских книг, дегустациям морковного сока и выцветающим с годами воспоминаниям о любовных играх невозвратной молодости.

Наверняка если бы Коновалов сел вчера в зал послушать поэта, то Коновалову-четвертому непременно выпала бы неблагодарная роль мишени? Как поэт сказал? «Когда я читаю стихи, то обычно останавливаюсь в аудитории на двух лицах. На одном — приятном, доверчивом и симпатичном, а на другом — прохиндейском. Читаю стихи и слежу за реакцией».

Но Коноваловы не ходят на вечера поэзии, решила Нея; впрочем, составляя великодушно для Коновалова другой, но его же портрет — добродушного увальня, этакого сибарита, которому ввиду пристрастия к сочным житейским утехам и дела нет до утонченных сфер духа.

Когда вчера поэт со сцены, в углу которой чернел громадный полированный рояль, смотрел в зал фосфоресцирующими глазами и касался их взглядом ее лица, Нея переживала великое чудо преображения, и ей не верилось, что всего лишь несколько часов назад она стояла рядом с этим человеком, даже не сменившим в одежде ничего из того, что было тогда на нем, но ставшим великаном, мессией и пророком в глазах сотен людей, жадно смотревших на него и внимавших его словам, которые жгли, испепеляли, возвышали.

Нее страстно хотелось, чтобы в эти мгновения и навсегда она была для его строгих глаз симпатягой, приятной и доверчивой, и она ужасалась при мысли, что на ее лице он обнаружит вдруг след прохиндейского, и холодела от такой мысли, а душа ее уходила под каблуки новеньких туфелек, и сама она даже не думала о том, что поэтический вечер затягивается и каким образом она будет добираться за полночь домой или же пойдет ночевать к Ритке Вязовой, но тогда как ей, Ритке, не раздобывшей билета, объяснить все это?

Но лиц в зале было много, а сидела она в десятом ряду, и, хотя поэт ей был виден отлично, она не могла ручаться за то, что он видит ее и может подумать о ней как о молодчине, — это ведь она дала бесспорно запомнившийся ему отпор Бинде, отпор дерзкий и бесстрашный, о котором тоже, наверное, поэт когда-нибудь сочинит стихотворение, а может быть, и целую поэму.

Сам Бинда восседал по центру второго ряда и бесспорно хорошо просматривался всевидящим поэтом. Но что для него теперь был Бинда? Бывший однокашник, бездарь не бездарь, но, во всяком случае, типичный неудачник, каких немало; местное начальство, нетворческое и безденежное, — и все, пожалуй. А вот для сладкого чернявенького директорчика этого роскошного окраинного дворца, известного на весь город талантливого устроителя и постановщика популярных вечеров отдыха «Для тех, кому за тридцать пять», Бинда остался прежним Биндой и отнюдь не Пургамаевым. Действительно, перед началом вечера директорчик увивался на высоких каблуках вокруг Бинды с преувеличенной старательностью, оставлявшей в тени главного виновника торжества, которому вовремя не было даже предложено снять макинтош в директорском кабинете и который, впрочем, все понимал преотлично. Директорчик тоже знал преотлично: поэт взволнует зал, сорвет аплодисменты, уедет, след его простынет, а Лаврентий Игнатьевич Бинда останется, и еще неизвестно, кем он будет завтра, не говоря уже о послезавтра.

По левую руку Бинды сидела жена, видом учительница старших классов. Она равнодушно взирала на сцену и немного оживилась лишь тогда, когда поэт, начав читать, запнулся ботинком о микрофонный шнур. На месте жены Нея не дала бы спуску Бинде и усадила бы его самого на свое место, а сама села бы справа — этикет: женщина в левой половине зала должна сидеть непременно справа от мужчины, а в правой — слева. Это давно всем известно, кроме Лаврентия Игнатьевича.

Года два назад, еще при прежней должности, Бинда ездил за границу (конечно, руководителем группы) и привез портативный магнитофон в ярко-желтом кожаном футляре с броской наклейкой сбоку. Наклейку, рекламирующую суперавтошины «Мишелин», а посему никакого отношения к радиотехнике не имеющую, шеф, по мнению Неи, приладил к магнитофону сам для пущего эффекта. «Но самое любопытное было в том, — рассказывала Ритка Вязова, — что как-то раз похвастал своим магнитофоном Бинда перед очередным визитером, а тот раскрыл секрет «мага»: действительно, кассеты голландские, фирма «Филлипс», батарейки бельгийские, а вот сам «маг», к смятению Лаврентия Игнатьевича, оказывался, по утверждению визитера, знавшего толк, в электронике, — чистокровного, без всяких примесей, рижского производства, только в экспортном исполнении. «Давай я тебе заводскую марку покажу, футлярчик снимем, убедишься!» Ритка передавала эти слова визитера с улыбкой и утверждала, что футляр снять помрачневший Бинда, дабы окончательно не разочаровать себя, не позволил, но потом наедине с тихим ужасом убедился в неопровержимой отечественности «мага», перестал на время им похваляться, но потом принялся за прежнее, сообщая юмористической балладе о случившемся легкие оттенки непоказной гордости за родную радиопромышленность.

Нея видела, как сосед Слева Бинды недовольно покосился на «маг» и тихо сказал что-то. По мимике вроде того — уберите, бога ради, не пижоньте, но если уж вам так охота, то пристройте  е г о  невидно, прикройте чем-нибудь, газеткой, что ли.

Но Бинда не внял. Поэт очень спокойно кончил читать первое стихотворение, переждал аплодисменты взволновавшегося до полного восторга зала и в отстоявшейся тишине протянул со сцены правую руку к Бинде. Нея сочла это неким экзерсисом, предваряющим с высоты его титанического роста начало нового стихотворения, и снова восхитилась и замерла. Указующей дланью поэт мог, если бы захотел, достать до Бинды — изогнулся далеко вперед, за сдвоенный микрофон, стал в белых лучах нижних прожекторов громадным и спокойным. Он несколько секунд молча и чуть сомневаясь всматривался в Бинду и вдруг, будто признав за ним криминал, не забыл привычно подвинуть к себе микрофон и произнес будничным, но требовательным, усиленным в динамиках голосом, не терпящим никаких возражений:

«Вот вы, во втором ряду! Вык-лю-чи-те-ка свою шарманку! Без моего разрешения не записывайте! А я, уважаемый, на пленку не раз-ре-ша-ю!» И в подтверждение, разогнувшись и снова став громадным, возмущенно постучал по громко забулькавшему микрофону несколько раз указательным пальцем.

Нея обмерла. Она ожидала всего — наводнения, землетрясения, пожара, но такого  э к з е р с и с а  никак не ожидала. Поэт  п л а т и л  Бинде-Пургамаеву его же монетой. Все кругом замерли, не дыша. Как же — читал поэт оду о великих печалях, великой любви, о холоде и голоде и вдруг вроде бы как мелкого жулика словил. Тишина воцарилась невероятная. В ней Лаврентий Игнатьевич громко, на весь зал, щелкнул клавишей, выключая магнитофон, суетливо передал его на колени жене, но потом сел независимо, выставив вперед живот и красный нос.

Поэт не стал долго ждать и начал нараспев читать стихотворение о красноносом подлеце, который в трудное время войны наживался на спекуляции. К Лаврентию Игнатьевичу Бинде формально эти стихи никакого отношения не имели, да и не могли иметь, но поэт испепелял его взглядом и строками, с решимостью апостола правды и справедливости мстя за урезанные ничтожным Пургамаевым гонорары и невыплаченные две сотни  к о н с у л ь т а н т с к и х  рублей.

Лаврентий Игнатьевич заерзал в кресле, повернулся к соседу слева и стал что-то с жаром объяснять, прикрывая рот ладонью, похоже, оправдывался. Сосед безразлично дернул плечами и всем видом дал понять, что ему интереснее слушать не Бинду, а поэта.

II

— Ну как, права я была? П р о с и л? — подала голос Ритка Вязова, когда Нея вернулась за свой стол. На всякий случай надо было поднять словарь Мюллера — шестьдесят тысяч слов и выражений, откуда он в Народном контроле? — и загрузить словарь в сумку.

Нея нарочно пропустила мимо ушей вопрос Ритки, попыталась небрежно взвесить темно-синий том в руке, но не удержала его:

— Ну и фолиант! Гвозди можно заколачивать!

— Задание на выезд? — теперь тихой проницательностью наливались глаза Мэм.

— Ага, — решила Нея поощрить нетвердую союзницу святой правдой ответа.

— И всего-то? — разочарованно протянула Ритка. — Тогда о чем же вы столь долго любезничали, маркиза?

Дождь молотил в открытую форточку, на стол сеялись приятные мелкие брызги.

— Во дает! — восхитилась дождем Ритка. — Такси, что ли, спросить? А тебя транспортом снабжает шеф?

— А то?

— И куда? — поинтересовалась Мэм. Ей по душе пришлась святая правда, и она жаждала ее еще.

— К какому-то Коновалову. Лаврентий Игнатьевич адрес дал.

Мэм успокоилась, но Ритка навострила уши. Она стояла у открытой форточки и ловила красивым личиком дождевые брызги, приятно жмурясь. Нея вспомнила, что у Ритки есть большой Друг в Народном контроле, и решила про контроль не говорить. Хватит с нее Коновалова. Коноваловых много, как Ивановых, Ахметовых и Петровых. Они есть и в Народном контроле, и в газетах, и в санэпидстанции. Однако Ритка не стала уточнять и, разжмурив большущие глазищи, пропела:

— Э-эка ты ласково после тарабаров — Лаврентий Игнатьевич!

— Тише, бабоньки, слышно же! — громким шепотом предостерегла Мэм, косясь на внутреннюю дверь.

— А на черта! Брюх свет врубил и снова на телефоне повис, — отмахнулась Ритка пренебрежительно и с издевочкой. — Ты что, не знаешь, кого он между тремя и четырьмя часами телефонным способом… милует?

Прыснули со смеху, и Ритка рассудительно молвила:

— Вот мы все хихоньки, а там, глядишь, — она повела глазами в потолок, — нам нового начальника подбирают!

— Может, и подбирают, — подтвердила Мэм.

Нея поняла, что, пока она была у Бинды, девчата что-то разузнали. Ритка не выдержала первой:

— Ой, Нейка, что я слышала! Наш Брюх-то не только с поэтом, а вообще мастак. Мастак, да захомутался! Мэм знает.

Мэм кивнула.

— В каких еще аферах? — спросила Нея, не справляясь с томом Мюллера, который не хотел помещаться в сумке.

— С грошами! — мстительно сказала Ритка. — С мандаринами! С гвоздиками! Со ставкой незаконной для персонального холуя — Гришки! И кое с чем еще, за что по головке не погладят.

— И откуда все это известно?

— От соседей, — Ритка кивнула от окна на стенку. — Там у Полинки Роговых сестрица учетчицей писем в редакции работает, я их как облупленных знаю, врать не будут, она сказала мне, что письмо поступило не почтой, а один персональный пенсионер передал и ушел, а когда распечатали, оказалось, про Брюха и его проделки.

— Пенсионер?

— Пенсионер. Только в письме подписи нет и адреса, но это дела не меняет. Теперь Брюху туго придется, раз письмом заинтересовались, надо бы расчесать крепенько, потом «По следам наших выступлений» тиснуть!

— А пенсионер настоящий? — спросила Мэм.

— Кто знает! Но там собираются с нами по отдельности беседовать, пройдут или проедут по домам.

— Ко мне долго ехать придется, — отчужденно сказала Нея, продолжая бороться с неподатливым Мюллером.

— А у них машина, быстро обернутся.

— И зря. Уедут с пустыми лапами.

— А это почему?

— Да потому, — раскачивала Нея сумку, втискивая словарь, — да потому, что мне всегда были и будут противны анонимки, даже если в них голая правда! Ну лопали мы эти мандарины! Ну любовались гвоздиками! Ну Гришка полдачи купил без домика на «левые» деньги и на те, которые отваливает ему Брюх, но ведь Гришка и за механика вкалывает!..

Мюллер наконец сдался. Нея застегнула «молнию», сумку швырнула на пол.

— Тише! — потребовала Мэм. — Заголосила, как на собрании!

— А! — отмахнулась Нея. — Брюх сейчас, как глухарь на току, ничего не слышит, перья распустил.

— Так ты что предлагаешь — отказаться от беседы? — Ритка растерялась без поддержки подруги.

— Надо подумать. Отойди от форточки, простынешь!

— Не. Я — девка закаленная, — неспроста вышла у Ритки двусмыслица «Нея — девка закаленная».

— Стоит ли думать? — Мэм поправила шиньон и, задумчиво сузив глаза, посмотрела в окно на трамвайную остановку, где под навесом собралось несколько мокрых зонтов. — У Бинды в газете братец сидит, в аккурат, кажется, он у них главный фельетонист. Вот вам и ситуация! Неужто братец о братце фельетон напишет? Ни в жисть!

— Прикажут — напишет! — убежденно сказала Нея. Она тоже встала, подошла к окну и тоже посмотрела на остановку. — На первый случай надо сказать этим вашим Салтыковым-Щедриным, что будем толковать с ними, если покажут письмо с настоящей подписью и не на задворках, а пусть несут сюда, честно, без всяких финтов. Я так считаю. И еще я считаю Бинду не совсем конченым, его можно воспитывать!

— Ого, нашелся наконец Песталоцци! — притворно восхитилась Ритка. К остановке подкатил трамвай, и зонты зашевелились. — Но, в общем, тебе пора выдавать премию или новый кулек мандаринов, а поверх дюжину гвоздик и три червонца из ставки, которую Гришка, наверное, делит с Брюхом пополам. А теперь пусть на троих: тебе, себе и шефу!

— Говори, говори, Вязова, — преувеличенно спокойно подбодрила ее Нея. — Говори, но думай. Не обязательно сейчас, но думай. Хотя ты и диссертацию клепаешь, а умственное зажигание у тебя позднее…

— А ты мою диссертацию не трожь, коли со своей не совладала. Хорошо? — озмеенно предложила Ритка. Мэм поднялась и встала между ними:

— Вы что, бабоньки, обалдели или как? Мне кажется, вам надо бы на дождик вместе, поостыть. Ну-ка, заканчивайте!

III

Гришка Бурин вдруг стал на редкость разговорчив. Он вез ее к Народному контролю, а сам рассказывал, как совершенно недавно узнал от шефа, что Нея Ахметулаевна живет от работы в тридцати трех километрах и каждый день долго трясется, в автобусах в оба конца.

— Я заезжал бы за вами, если бы он позволил! — горячо уверял ее Гришка. — Но он вроде и не против, а сам кивает на бензиновый лимит. Верно, отвечаю, лимит. Тогда намекаю: надо бы позаботиться о быте сотрудников, помочь им поближе к работе квартиру получить, связи-то вон огромные какие!

Гришка оторвал разлапистые руки от баранки, для форсу оплетенной в мелкую клеточку оранжевым шнуром, и показал ими в стороны, какие огромные связи у шефа. Гришка любил отрывать руки от руля. Рассказывала же Ритка Вязова, будто крутил он баранку далеко-далеко, за океаном. И вот осталась на всю жизнь обретенная там, у геологов на Кубе, такая темпераментная водительская привычка. Первый и второй заместители редактора страх как боялись Гришкиных рассказов, потому что он излагал их, как правило, на ходу за рулем и раза три чуть оптом не угробив весь командный состав редакции да еще и заезжего, точнее захожего путешественника Ивана Мотовилова, который не по личной прихоти, а в силу гражданского зова пересекал страну пешком, держась избранной им географической параллели, но не обходя в первую очередь облисполкомы и местные газеты, даже если те располагались значительно выше или ниже параллели, ибо они подкрепляли отважного пенсионера-путепроходца — первые гостиницами и слегка натянутым радушием, вторые — после небольших препирательств с малоответственными работниками отделов информации, норовившими тиснуть о нем собственный материал, — оперативным печатаньем его единственной, размноженной на гектографе, статьи и досрочно выписанным повышенным гонораром за эту статью.

— И еще спрашиваю я шефа, — продолжал Гришка Бурин, зорко наблюдая за дорогой, по которой два года назад ушел Иван Мотовилов (проспект за городом переходил в первоклассную автостраду с регулярным движением междугородных автобусов), — почему бы не устроить вашу дочку в детский садик, ведь, оказывается, отца давно нет, а мама, то есть бабушка, старенькая, дом тоже не новенький, а я-то знаю, как в крестьянстве за хозяйством нелегко ухаживать, сам в деревне воспитывался. До шестого класса!

Нея помалкивала и терялась: не таким уж подлецом был вблизи этот сельский воспитанник Гришка Бурин, но разговор о себе поддержать не решалась хотя бы потому, что ей было всегда очень неловко, когда речь заходила впрямую о ней, а потом, кто поручится, что назавтра Гришка не доложит все Бинде — не криминал, конечно, но опять-таки, зачем Лаврентию Игнатьевичу лишние подробности, хватит с него забот и прежних и новых, свалившихся с этой выходкой корыстолюбивого поэта, и тех забот, которые еще грядутся с анонимным письмом, заинтересовавшим газету.

— И знаете, что шеф мне насчет вашей дочки и вас сказал? — Гришка, не надеясь на ее интерес, помедлил и, как бы решаясь на что-то важное, процитировал сказанное ему шефом или, может быть, выдуманное им самим, — Нея тут тоже здорово растерялась, но ведь придумать такое было бы трудновато Гришке: — «А ты, доброхот-альтруист, коль такой участливый, так возьми Зарьянову на собственную жилплощадь и на собственное довольствие!» Так и сказал, Нея Ахметулаевна, про доброхота-альтруиста, спасибо ему, новые слова узнал, а еще добавил, мол, очень говорит, поверь мне, о т з ы в ч и в а я  девица, привлекательная, без мужа. Что тебе еще, Григорий, надобно? А то, что она с дитем, так «довески» сейчас в моде, не надо ничего самому соображать, зря трудиться, уже готово все!

— Ну и фрукт! — вырвалось у Неи словечко, оброненное поэтом.

— Фрукт! — согласился Гришка, качнув рыжей головой. — Заметался! Обкладывают его, как серого волка, флажками. Народ живет хорошо! Народ, он все видит! А я его вчера при этом поэте меж глаз саданул. Вишь, надумал расплачиваться моими кровными!

— Так вы не делите? — не удержалась Нея.

— Что не делите? — не понял Бурин. — А что мне с ним делить можно? Машина старая, добитая, бесконечный ремонт. В гараже тому трояк, этому, а если что стоящее сменить или подремонтировать, трояком не отделаешься. Запчастей нет, куда ни кинь, везде клин!

Нея, конечно, знала, что Бурин сгущает краски, но кое в чем он, наверное, говорил правду:

— Другой бы хозяин давно спасибо мне сказал и помогал бы, чем мог. А этот — н-н-е-е-т! — Гришка замотал желтой головой так, что «Волга», с ходу подряхлевшая в Неином воображении, завиляла по мокрому асфальту, а свешивающийся на мелкой цепочке с ключа зажигания брелок в виде страшненького скелетика отчаянно забился в беспомощной дрожи.

Успокоив себя и машину, Гришка свернул с широкого проспекта, и тут Нею как знамение осенило: неспроста Брюх (Бинда снова превратился для нее из Лаврентия Игнатьевича, которого она совеем недавно жалела, в противного Брюха) посылает ее перевести какой-то текст. Перевести — значит оказать услугу, значит уже в какой-то мере Коновалов будет обязан Брюху. Брюх точно рассчитал, у него опыт приличный, и мозги еще не растерял, вращаясь на орбите: пока его  д е л о  еще формируется, чему Брюх помешать не властен, пока это дело путешествует от газеты неведомыми (а может быть, и ведомыми) ему маршрутами, он пытается упредить это  д е л о  любыми способами. Нет, неспроста посылает он ее в Народный контроль, неспроста! Он вполне мог бы послать и Риту, она не хуже знает иностранный. И личиком не хуже, а лучше вышла. Но у Риты в Народном контроле большой Друг, в чем она, Нея, очень сомневается. Мэм — так та вообще ни о каком Друге не слышала и заявила ей наедине, что иногда бабы этих больших Другов — она так и сказала — не Друзей, а Другов — специально выдумывают как одну из форм самозащиты. А Ритке такая защита не помешает, у нее руководитель диссертационной работы — великий донжуан, однако, зная о Друге, пусть и мифическом, он черта с два к ней сунется, если не захочет сломать шею. К тому же Ритка терпеть не может Бинду, и даже если нет у нее в Народном контроле никакого друга, ни большого, ни малого, она тому же Коновалову сумеет в сердцах наговорить столько, что Брюх потом долго не разминирует.

Вот и едет она, Нея Зарьянова, ныне не замужняя и красивая особа двадцати семи лет, в Народный контроль, в роли троянского коня, нет, троянской — простите — кобылы, чтобы челкой своей и копытцами пробить Пургамаеву-Бинде-Брюху легкую дорожку к оправданию и полной реабилитации. Пусть впредь давит он руководящее кресло им на радость — и будет она снова брать аккуратно завернутые, муаровой ленточкой перемаханные коробочки и пакетики с бутылочками и апельсинчиками, чайком и гвоздичками, а в конвертиках премии, путевочки в Ялту, — все будут они брать, что ни сунет он им через старательного Гришеньку. Едет она, Нея Зарьянова, в Народный контроль и преотлично знает, как внимательны и заботливы становятся к ней все мужчины, умные и тупицы, черствые бюрократы и отзывчивые люди, холостые и женатые, старые и молодые. Трое до сих пор открытки присылают к каждому празднику, а один из них, топограф из Якутии, в стихах всякий раз изъясняется. Она им ни словечка в ответ, другие все постепенно отстали, а эти пишут и пишут.

Не ехать к Коновалову? Подсказать Гришке поворачивать оглобли? А что она скажет Бинде? Страшновато. Когда видишь человека в лицо, говорить всегда страшно. Или прибыть к Коновалову и начать с того, что доложить официально, при свидетелях, что Бинда ничего не делает бескорыстно и что Коновалову надо быть настороже. Но не идиотичным ли будет такое заявление, если за Биндой никаких  д е л  нет, есть чьи-то наговоры, чей-то интерес ошельмовать его, спихнуть в грязь, пусть мажется и оправдывается; человека легко замарать, защищаться бывает труднее.

Дождь монотонно обливал все на земле и широкое крыльцо внушительного здания Народного контроля с колоннами и навесами — тоже. Почерневшие от сырости безлистые кусты коротко стриженных газонов сплошняком разбегались по обе стороны парадного подъезда. Гришка бросил машину боком чуть ли не на плоские гранитные ступеньки — прижал к ним «Волгу», чтобы Нея, выходя, не попала под струи.

— Пожалуйста… Ну я сейчас шефа домой отвезу, потом за вами приеду и буду ждать вон там, возле знака, — Гришка указал на синий квадрат железки с буквой «Р» в центре и надписью пониже, на отдельной табличке — «Только для служебных машин».

— Спасибо, Григорий, но не надо меня ждать.

— Велено, — упрямо ответил он.

— Я лучше автобусом.

— В такой-то дождь?! Да еще и куда! А за городом грязи намесило, представляю!

— Да нет, видите, развеивается, дождь перестанет. А не перестанет, автобус и в дождь довезет. Езжайте, Григорий. Пожалуйста!

— Поеду, но вернусь. Иначе не могу, приказано. А я хоть и ругнул его, ослушаться не могу, пока он сам своего приказа не отменит.

— Хорошо, вы скажите, что довезли.

— Это можно, — как бы вслух подумал Григорий, но встрепенулся. — А вдруг с автобусом что-нибудь случится? Мало ли! Тогда как?

— Ничего не случится. Езжайте, передайте, что я вам тут сказала.

— Ну хорошо, воля ваша, — Гришка поддал послушную машину еще на сантиметр ближе к крыльцу, обождал, пока Нея, накрыв голову сумкой с тяжелейшим Мюллером, проскочит в двери, те, слава богу, легко открылись вовнутрь, и — отъехал.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

Иногда она замыкалась в себе, в своих переживаниях, до потери конкретного мира, конкретных людей и была занята собой так, что могла в рассеянности попутать тех, с кем встречалась, говорила; и путала на самом деле, даже глядя человеку в лицо, думая опять-таки о своем. И тогда, чтобы не опростоволоситься, она заставляла себя отвлечься от своих мыслей, еще раз вглядеться в собеседника или собеседницу и удостовериться в том, что перед ней именно тот человек, который перед ней, а не тот, о ком она думала только что.

Она испугалась непонятных смещений реального с былым, поделилась с Мэм и, по ее настоянию, выстояла редкую, но долгую очередь к врачу. Она была последней в этой очереди к рассчитывала на самое худшее. Но веселый старичок, добрый знакомый Мэм, с удовольствием осмотревший ее, должно быть, немного сверх положенного по его программе, высказался вполне убедительно и оптимистично: никакой болезни у нее нет, да и не было, а раз не было, то и не будет; а такая чепуха иногда случается с любым здоровым человеком, если он не телеграфный столб. И если чепуха такая случается не иногда, а чуть почаще, то, значит, самый верный путь — не обходить, а, напротив, побольше общаться с людьми, не избегать радостей жизни. Он упор сделал на последнем слове, упор весьма многозначительный и расшифровал его без смущения. «Ты прости, дочка, мою профессиональную откровенность, — скороговоркой извинился он, — но брат наш, мужик, тоже разный. Не красней и ханжой не будь».

Разговорился старичок, и выходило, что одни мужики радуют при встречах только полусилком влитым вином, мюнхгаузенской похвальбой, постельным забытьем и прочими развлечениями холостякующих жуиров, а есть люди, с кем поговоришь, а потом ночь не спишь, думаешь, и лучше хочется быть, и чище, и дышится легко, хотя там и здесь, возможно, как и положено у живых людей, встречи отнюдь не редко заканчиваются одинаково, одним и тем же, но ведь какая пропасть между «там» и «здесь»; а иной оправданья себе так ищет: я, мол, хороший, но иногда впадаю в плохие поступки, чтобы самому знать, насколько они плохи, чтобы потом их не творить и уметь бороться с ними в себе и других людях, зная о плохом нетеоретизированно; правда, в рецепт он, как врач, все это не запишет и вообще никакого рецепта ей не выпишет, но он уверен, что хороших людей у нас несравненно больше, чем плохих, иначе жизнь пошла бы вспять, к пещерным временам, а для начала шутливо предложил ей пойти вместе с ним на футбол, как-никак, а игра будет памятной — открытие сезона.

— Я вижу, ты, дочка, спортом, наверное, хорошо занималась, да подзабросила. А ведь зря забросила! Я вот и то по старости лет дважды в неделю на теннисный корт хожу. Я, милая, с самой Мариной Крошиной, звездой Уимблдона, игрывал. Не знаете Марину Крошину? И Августина Вельца, ее тренера, тоже тогда не знаете? — изумился незлобиво доктор, что-то быстро записывая в карточке, лежащей на столе. Он перешел на «вы»; наверное, потому, что Нея уже успела одеться за матерчатой ширмочкой: — Марина играла в Англии. Играла в Штатах. Но это, я вам скажу, не игра. Не игра, а волшебство это! Блеск, виртуозность, талант! Сейчас она играет за Украину… Да-да, талант и благородство! — Старичок отложил ручку, с удовольствием несколько раз сжал в кулак и разжал крепкие пальцы, взглянув потом на Нею победно, предложил ей сесть на стул и снова взялся за ручку.

Нея заметила странную привычку у него: левую руку не то чтобы прятал, а свободно держал в широком кармане белого халата и сидел за столом слегка скособочившись. И когда он осматривал ее, то руки́ тоже не вытащил из кармана, обошелся затертым до черноты старомодным деревянным стетоскопом, похожим на чеховский — видела Нея в Ялте, очень давно («Дышите глубже! Вот так! Теперь покашляйте. Хорошо! Хватит»), — давление измерять не стал, только пульс посчитал и ниже коленок по ногам постучал деревянным молоточком («Полный порядок, рефлексы у вас на месте!»).

— Вообще в любом спорте, доложу вам, — продолжал с удовольствием старичок, — важно не только, кто у кого выиграл, но и как играл. Вы слышали про Бориса Шахлина? Правильно, знаменитый наш гимнаст, неоднократный чемпион мира и Олимпийских игр. Так вот он справедливо считает, что будущее спорта не в противоборстве бицепсов, а в острых конфликтах характеров и умов. Умов, заметьте! Устарело безнадежно: была бы сила, ума не надо! Спорт учит всему, а следовательно, он учит жизни! Не я это сказал… Поверим?

— Поверим! — кокетливо откликнулась Нея. Просвещенный старичок и его энтузиазм нравились. Она призналась, что выступала в баскетбольной сборной университета, как ни странно при ее не особливо высоком росте, но после учебы не все сложилось так, чтобы продолжать заниматься и спортом. Дом — работа, работа — дом, ребенок, трудновато без мужа.

— Ах-ха-хха! — то ли сокрушался, то ли закашлялся доктор. — Вот оно как!

И она увидела, что он очень искренне огорчился.

— Я вас понимаю, — медленно сказал он. — Вы молоды, красивы, вас в большой город тянет из захудалого, простите, скромнецкого поселка, где, говорите, даже телевизора нет. В большом городе много всяких соблазнов, тьма интересного. Но, скажите мне, если, конечно, хотите, разве у вас в совхозе, где всю жизнь живет ваша родная матушка, жил брат и еще много людей, — все люди скучные и работать не интересно?

— Я работала, но потом ушла.

— Учить, что ли, стало некого? — Старичок был поглощен разговором искренне, но это не помешало ему выйти после вопроса и выглянуть за дверь — не осталось ли кого из очереди, а когда он убедился, что не осталось, вернулся снова за стол и сел в раздумчивости, не зная, слушали ему внимательно Нею или же вести врачебную запись, эту дань формалистике.

«Да нет, учить есть кого, и работа интересная, и люди нескучные», — хотела прямо рассказать обо всем Нея, но осеклась на полуфразе.

Как после директорской чехарды совхоз принял Никита Никитич Ховацкий, хозяйство круто, почти сказочно, пошло в гору. Сумел новый директор заинтересовать людей, и люди поверили в него, стали стараться на совесть. Ховацкий стариков, вроде Сулайнова и Еремина, не обходил и молодежь очень жаловал. Люди все как проснулись от безразличия.

Об этом теперь часто и бодро писал в своих книжках, газетных статьях и журнальных эссе, увлеченно рассказывал в длинных передачах телевидения и радио аккуратно наезжавший в хозяйство на видавшей виды машине седовласый старательный литератор, человек исключительно трезвый, приветливый и чудаковатый, в высшей степени любознательный. Молодо посверкивая очками и держа наготове раскрытый блокнот, он изводил своими подробнейшими вопросами людей и уйму времени, но зато все с удовольствием валили на телевизионную половину поселка, когда узнавали, что писатель-аграрий (так он шутливо величал себя сам) будет выступать на экране самолично.

В прошлом альпинист, солдат, комсомольский работник и газетчик, он рассказывал об их жизни и проблемах увлеченно, живо, не бросаясь лозунгами, в ы с о т а м и  и  р у б е ж а м и, рассуждая вроде бы как с самим собой. После передач и статей к ним приезжали за опытом, отвлекали от работы, но Ховацкий таким наездам радовался, а городской телефон и домашний адрес писателя-агрария у него были всегда при себе: дружба получилась между ними нешутейная.

Всем приятная хлопотливость литератора была бескорыстна и разве что иногда вознаграждалась заботливо положенными в емкий багажник его машины свежей гусятинкой, от которой он не отказывался, свиными ножками на холодец, а летом ящичком местных груш, саженцы которых возили в свое время к Ивану Владимировичу Мичурину в Козлов, или пакетом кисловатого винограда.

Сосед Еремин гордился своим знакомством с публицистом и при случае показывал книгу с дарственной надписью, зачитывая место, где говорилось о нем, то есть о Еремине, и приводились слова, которых он, правда, не говорил, но мог вполне сказать, потому что мыслил с литератором на одной волне.

Пожалуй, один только Ахмет Зарьянов оставался в стороне, подозрительно следя за газетами, телепередачами и директорскими новшествами. А новшества поражали районное и областное руководство, и, сказывают, даже кто-то и где-то осторожненький упрек пугливым шепотком обронил в кулуарах Никите Никитичу: мол, не слишком ли стараетесь вы, новоявленный «маячок», в тутошних краях и не таких прытеньких видывали, да вот заканчивалось все весьма непарадно.

Но Ховацкий, некогда прошедший пограничную службу, не был пуглив. Он умел и поддержать людей, и ободрить, и, коли было надо, спросить по строгости. Прежде механизаторов со стороны приглашали да еще на уборочную наезжало много бестолковых, хотя и старательных, горожан, а теперь свои помогали другим. Фермы переоборудовали, молокозавод собственный построили с внутренними телеустановками. У доярок работа теперь не от зари до зари, а сменная, с двумя выходными. Коров по дворам ни у кого держать смысла нет, совхозного молока в избытке. Клуб открыли, библиотеку, вечерний профилакторий, амбулаторию. Совхоз стипендиатов в трех вузах содержит, закончат, вернутся в хозяйство. Молодежь не разбегается, как прежде, из села. Но сказать обо всем этом доктору — спросит лукаво: так почему вам, Зарьянова, плохо в таком раю живется?

А ей жилось и работалось бы неплохо, если бы отец ее Ахмет Зарьянов не заприметил, что у Ховацкого с директором школы Муленчуком складываются  о с о б ы е  отношения. Не мог Муленчук терпеть, как он выражался на педсоветах, «никакого диктаторства», и Зарьянов-старший, как истый правдолюбец, принял сторону директора совхоза, и пошли письма в районо, облоно, министерства и комитеты о школьных непорядках, личных злоупотреблениях Муленчука и белых пятнах его биографии.

В школе и в самом деле далеко не все было ладно, но педсоветом порешили, чтобы сознательная комсомолка Зарьянова подействовала на несознательного беспартийного отца. В принципе Нея не возражала, но оттого, что записали в протоколе столь мудрое решение, п р а в д и в ы х  писем не уменьшилось, а вот  ч а с ы  ей стали урезать, и наконец Муленчук на очередном педсовете в присутствии важного товарища из облоно, который накануне восседал на нескольких Неиных уроках и что-то сосредоточенно черкал в блокноте на задней парте, объявил сладчайшим голосом о том, чтобы никто и ни в коем случае не думал, будто его решение самоличное и каким-то образом связано с известными всем  с и г н а л а м и  (фамилия Зарьянова при сем не упоминалась), но, по всей очевидности, Нее Ахметулаевне все же рациональнее взять начальные классы, ибо товарищ Эстерлев (важный представитель облоно при этом выразил монашеским лицом явное неудовольствие), неустанно заботясь о всемерном повышении качества учебно-воспитательного процесса, советует поступать именно так, а на место Неи Ахметулаевны, чьи добрые усилия оцениваются по достоинству, заступит сразу же после отпуска Виталий Ильич. Двойной фамилии Муленчук тоже предпочел в известных видах не упоминать: «Он среди нас, товарищи, прошу любить и жаловать!» — несмотря на массу личных достоинств педагогических добродетелей, директор так и не отучился говорить «он» или «она» в присутствии тех, о ком речь. Нея проследила за направлением пылкого, ласкового, почти влюбленного директорского взора и увидела сначала мешковатый из дорогого, не иначе заморского, светло-коричневого, материала двубортный костюм, а в нем длинноволосого прыщеватого молодого человека. Перезрелый юноша стеснялся своей слишком броской обновы и потому, сидючи в дальнем углу учительской на краешке стула, смущенно комкал в руках синий берет. Наткнувшись на любвеобильный взор Муленчука, Мохов-Дробязко-младший скромно потупил взгляд, отложил синий берет на свободный соседний стул и затеребил позолоченную цепочку с автомобильными ключами.

С Виталием Ильичом, тотчас же вспомнила Нея, она уже однажды встречалась. На шоссе. Это он милостиво подвез ее и Бахыта до города на вишневой «Ладе», выложенной изнутри шкурами. По-божески подбросил, обожатель автокомфорта — за трояк. «Трефовый валет», кажется, не узнавал ее или прикидывался, что не узнает, стеснительно пряча под стул остроносые штиблеты. Но она-то хорошо запомнила его худую, чисто вымытую шею, жидковатые длинные волосы, от которых пахло дорогим шампунем, дребезжащий голосок, жалобы на трудности с высокооктановым «бэнзыном» и приличным техсервисом.

Все озадаченно молчали. Муленчук погасил пылкость во взоре и принялся тщательно разминать папироску. Сигарет курить он тоже, как Зарьянов-старший, не научился.

Когда Муленчук заговорил снова, его притворный голос заметно усложнился — и вроде зазвучал уверенно, с прежней ободряюще-любовной интонацией, но эту натренированную педсоветами и собраниями интонацию насквозь прошибала растущая обеспокоенность, и было похоже, что солидный директор не по своей воле съезжает вниз, как с высокой детской горки скользит.

«Виталий Ильич у нас («Ах, уже у вас!» — отметила Нея) преподаватель молодой, однако уже опытный и отзывчивый. Предмет знает хорошо, как фактически, так и методологически. К тому же ему, — принудительно улыбнулся директор, и улыбка вышла совсем жалкой, — и квартиры не надо, а ежели надумает, авось уломаем всем миром уважаемого Никиту Никитича…»

Тому, что далее говорил директор, как он раскуривал папироску и, волнуясь, оправдывался перед товарищем Эстерлевым, помрачневшим от упоминания его фамилии, Нея предпочла не быть свидетелем. Вставая, она слишком громко двинула стулом по полу. Всколыхнулся на звук представитель облоно, как при скрипе пера, пишущего персонально на него докладную. Она спокойно поставила стул на место и, не обращая внимания на явно взволновавшегося товарища Эстерлева, вышла прочь. Ей потом все рассказали, как заступались за нее онемевшие на  т о м  собрании учителя и как старшеклассники ходатайствовали за нее, но в школу она после этого зашла только раз — написать заявление «по собственному желанию» и забрать трудовую книжку, куда старательная секретарша директора, ее ровесница, вписала все благодарности и заверила их круглой печатью.

Эти благодарности с нескрываемым удовольствием перечитывала Мэм и докладывала о них Бинде. «А с пропиской городской как?» — вопрошал Бинда сразу ее и Мэм. «Прописка, — ответствовала Мэм, — у двоюродной сестры». — «И все законно?» — интересовался Бинда, но по удовлетворенности в интонации его голоса было понятно, что новая работница, на свадьбе которой ему доводилось некогда сиживать, вполне подходит еще и потому, что теперь она вполне свободна от мужа, с отцом которого он очень хорошо знаком.

Надо ли, чтобы знал обо всем этом заботливый доктор, спросивший у нее простодушно:

— Учить, что ли, стало некого?

И Нея, подумав, ответила:

— Да нет, учить есть кого. Но только в младших и средних классах, а старшеклассников мало. Кто работать уходит, кто в армию, кто в город доучиваться — считается, при поступлении в вуз или еще куда, что городской аттестат сильнее.

— Нуте-с? Вот никогда не слышал! — заприметил недосказанное доктор. — У меня три взрослых сына инженеры, внучка — вам коллега, работает в Смоленске, и все, представьте, сельские школы пооканчивали!

Он поставил в записях разовой карточки жирную точку и отложил старомодную ручку с давно позабытым всеми перышком «86» в желобок мраморной подставки тоже старомодной чернильницы в виде пузатенькой вазочки с никелированной крышкой, которая поблескивала на солнышке.

— А вы? — спросила Нея, пряча неловкость.

— Что я? И я тоже сельскую оканчивал. Только, представьте, очень давно, — вздохнул старичок. — Потом в город подался на заработки, когда родители в голодный год поумирали. Кем только не был! Страшно вспомнить. Потом Советская власть помогла стать врачом. Много на селе работал, переквалифицировался, когда надо было.

— Ну а тогда, Василий Максимович, почему сейчас не на селе? — Она назвала его по имени-отчеству, которое услышала накануне от медсестры в регистратуре, и это очень понравилось доктору.

— А потому что, дорогая Неля, — сказал он, заглядывая поверх очков в графу ее карточки и с ошибкой считывая там ее редкое имя. — А потому что, дорогая Неля Ахметулаевна, если говорить честно, по нынешней моей специальности на селе пациентов даже среди стариков глубоких не найдешь. А тем, кто помоложе, там работать надо, а не копаться в своих чувствованиях, не вам в обиду будь сказано. На селе, известно, народ здоровее и нравственно, и физически.

— Об этом сейчас спорят.

— Спорят, да. Как говорили прежде, нехай. И в городе и в селе бывает, женятся в восемнадцать и через год разводятся, даже раньше. В двадцать лениво берутся за ум, а в сорок уже поучают, как жить. Брюзжит старик, думаете? Но, дорогая Неля, в наши дни на гитарах бренчать, пить вермут в подворотнях и пугать собак трескучими мотоциклами было недосуг…

Старичок при этих словах не ожесточился, хмыкнул весело, ожидая Неиных возражений, но она возражать не стала, и оба они рассмеялись, поняв друг друга.

— А я все-таки, Василий Максимович, университет закончила, в аспирантуре училась, сложить годы — семь лет.

— Немало, немало. Семь лет! И многому вас научили, простите за нескромный вопрос?

Нея снова подумала и решила ответить серьезно, не ручаясь — свои ли она говорит слова или чьи-то, но она в них верила и потому говорила их как свои:

— Вопрос, Василий Максимович, больше сложный, чем нескромный. И да, и нет, И многому, и почти ничему. Ученик, студент, аспирант, как и любой человек, живет не под стеклянным колпаком. Он живет в мире страстей, удач и ошибок. Страдают не только герои Шекспира. А если слушать школу, то все предельно ясно, справедливо и честно. В вузе и жизни выясняется, что далеко не все ясно и не все справедливо. А не лучше ли об этом говорить сразу? На уроках серьезных проблем учатся лучше, чем на уроках розовеньких удач…

— Сумбурно, но истинно, — согласился доктор.

— Вот именно сумбурно. И вместе с тем семь лет научили не только сомнениям. Но на старшеклассников, сами понимаете, не жалко знаний тратить, а в начальных классах можно преподавать и без аспирантского стажа…

— Это что же, Сухомлинский завещал?

— Нет, не Сухомлинский. Но я весь курс университета на английском языке прошла и аспирантуру тоже. Я даже с настоящими англичанами разговаривала, — похвалилась Нея.

— Отменно. И я разговаривал, — неожиданно глухо отозвался доктор и перестал быть веселым. — Вернее, они со мной поговорили. В Мурманске. Мне тогда было шестнадцать. Вы что, Неля, не верите, что мне могло быть шестнадцать? — горько усмехнулся доктор. — Вот, дочка, их разговорчики.

Он выставил на край стола левую руку. Нея вздрогнула. Пальцы были без ногтей и расплющены, а на месте большого пальца торчал обрубок.

— А я всю жизнь, Неля, мечтал быть хирургом. Ну хотя бы как Ивановы. Не дали.

— Вас пытали? — прошептала Нея.

— Пытали, дочка. Пытали, да не выпытали! — Доктор снова быстро убрал руку в карман халата и повеселел, — Не грустите, милая! Не всем же быть Толстыми, Сухомлинскими или Ивановыми! Я же вам сказал, двадцать лет как в теннис играю. Теперь нас любой, даже самый страшный дьявол уважает!

«Любой дьявол…»

II

Николай Васильевич Коновалов оказался не из тех, кого можно было назвать дьяволом, чудовищем или чинушей, правящим службу холодновато-вежливо и деловито, с осознанностью собственной важности и строгой, монастырски впечатанной в чело досадой на неизбежность докучливых визитеров. Нет, на холодного чинушу Коновалов никак не смахивал. И лицо его отнюдь не было обглодано застарелой язвой. И об утехах молодости еще не сложилось у него воспоминательной дистанции. И вообще не виделся он порочным малым. Подтянутый, в костюме, покроем похожем на пургамаевский, и тонкой шерстяной, на спортивный манер, рубашке, с короткой стрижкой, крепкой загорелой шеей и сильными большими руками он выглядел штангистом среднего веса, случайно оказавшимся не в спортивном зале, где он хозяйничал бы на полных правах, а в кабинете, обставленном без вызывающих излишеств, однако же с вполне заметными отступлениями от общепринятых стандартов.

Сбоку нескольких разноцветных телефонов у отлично выточенной модели реактивного истребителя, меченного алыми звездочками, красовался транзисторный приемничек с длинным прутиком антенны. Он был включен, и когда за окнами вверху ворочался гром, в приемнике тоже следом потрескивало и тихая мелодия музыки обрывалась.

Перед Коноваловым на столе с аккуратно сложенными друг на друга папками лежала панка потоньше из плотного красного картона, а с левой руки на специальной тумбочке закрытые удобными чехлами покоились портативная пишущая машинка, табулятор и еще что-то; очевидно, тоже необходимое в работе. На табуляторе стоял маленький, с детский кулачок, глобус, цветной и привлекательный, хотелось толкнуть его пальцем, чтобы он завращался. Перехватив ее взгляд, Коновалов улыбнулся и поправил очки, которые тоже очень шли к его энергичному, немного припухлому — от усталости — лицу.

— А эта штукенция — подарок матушки, она у меня всю жизнь преподавателем географии проработала. А самолетик мне ребята знакомые выточили и подарили как бывшему авиационному волку. Они еще летают, а я вот уже очки ношу да бумаги начальству кропаю и в письмах тону… Но, знаете, не скучно!..

И в подтверждение определенным жестом он как бы скинул сказанное прочь, желая заговорить о другом, наверняка о том, для  ч е г о  к нему пришла Нея, посмотрел на нее остуженными глазами. Темноволос, а глаза светлые — просто удивительно! Очень спокойные глаза, совсем не строгие. Однако легкая тень приятного, но уже слабо волнующего воспоминания все же скользнула с короткой радостью по открытому лицу Коновалова и сразу исчезла, как исчезает тень высокого облака над вечереющими предгорьями.

Он мог ей и не сообщать об этой штукенции, но сказал же, и она сразу о нем что-то хорошее узнала — и что мать он любит очень, и что есть у него хорошие, на всю жизнь, друзья-летчики, и что он сидит вот здесь, а сам по-прежнему тоскует по ним, хотя и уверен, что его работа не  с к у ч н а я.

— Так вы от Бинды? — спросил он испытующе, но не глянул ей в глаза и вроде бы чего-то постеснялся, но сразу же справился с собой — так показалось Нее.

Она кивнула. Плащ Нея оставила внизу в пустом гардеробе и, пока шла длинным широким коридором и читала таблички с фамилиями, поняла, что по сравнению с другими, где на каждой двери было по две, по три и даже по четыре таблички, у Коновалова было большое преимущество — он один занимал большой кабинет с двумя, нет, с тремя столами. Один стол — с приставным столиком в углу — свой, а другой, длинный, обставленный с той и другой стороны стульями, обтянутыми зеленоватой материей, предназначался, очевидно, для совещаний.

— Ну тогда помогите мне, пожалуйста, разобраться с этим письмом, — Коновалов встал и поднял тонкую папку, заранее отложенную от кипы других бумаг, раскрыл ее и придержал лежащие в ней листки. Бросилось в глаза не  н а ш е  оформление абзацев, чудной рисунок машинописного шрифта, педантичная аккуратность строк, положенных чужой машинкой. — Тут по-английски, полторы странички чистого текста, думаю, времени много у вас не займет.

Он подошел к ней совсем близко. Коновалов был на голову выше ее. Нея заглянула снизу ему в глаза. «В постели все одного роста», — вдруг припомнилась ужасная пошлость. Лицо и ладони Неи сухо обожгло стыдным жаром. «Психичка! — обругала она себя, — Как можно?!» Нет, у него не светло-серые, а голубые глаза и не просто спокойные, а ласковые, смущенные. Она растерялась от близости и почувствовала, что цепенеет. Симпатичен был Коновалов, пожалуй, даже красив, но, как ей почудилось, чуть поигрывал в гостеприимного хозяина.

Коновалов передал ей папку-картонку, и Нея, растерявшись, увидела, как эта папка прошла мимо ее руки и застыла в воздухе, хорошо, что Коновалов не отпустил папку, иначе бы оказалась она вместе с лежащим в ней письмом на красной ковровой дорожке. Но Коновалов будто бы и не заметил ее волнения, прошагал к длинному столу, наклонившись, взял из тумбочки стопку листов и сказал так, словно знал ее десять лет, а может быть, и больше:

— Вы тогда, пожалуйста, присаживайтесь за дальний стол, располагайтесь. Вот вам бумага. Хватит? Или еще? А, может, на диктофон? Без всяких там бюрократических проволочек.

Устраиваясь за длинным столом, она сумку поставила на пол, к ножке стола, сумка еще не высохла. С нее стекали одна за другой капли, образуя на дорогом новеньком ковре блестящую лужицу. Мюллер плакал дождевыми слезами, и ей стало неудобно за Мюллера и себя. С трудом справилась она с растерянностью и спросила:

— Это как? — Хотя прекрасно знала  к а к, а в памяти всплыла картина принародного посрамления Бинды в роскошном окраинном Дворце культуры — х о х м а  с магнитофоном.

— Оргтехника! Проще простого! — с вдохновением объяснил Коновалов. — Диктофон у меня рядом с глобусом. Я включу, вы начитаете перевод на пленку, потом я выключу. Вот и все, пожалуй. Ни чернил, ни бумаги… А еще, — добавил он с неловкостью за правдивость того, что он решился сказать, — мне на память останется ваш голос.

Нея обомлела. Снова жарко ей стало. Она увидела, что Коновалов уже не «играет», а говорит что думает, и между сказанным им только что и тем, что он подумал и даже продумал, наверное, нет никакого барьера условностей, хитростей, недомолвок. Она ему нравится, она ему нравится! Он ей тоже. Но не надо давать повода, надо сделать официальнейший вид. А почему, собственно, надо? Может быть, как раз не  н а д о? В конце концов она вовсе не пешка в руках Бинды и его хитроумных комбинациях по спасению подмоченного реноме, а возможно, и шкуры! Пусть Бинда отвечает сам за себя, а она возьмет и скажет сейчас Коновалову все начистоту, что думает об этой комбинации Бинды. Она собралась с духом и уже решилась, но что-то оборвалось в душе, и вместо того, чтобы заговорить о Бинде, Нея, прежде чем углубиться в работу, сказала:

— Не надо диктофона. Я лучше вам напишу. К тому же я не читаю с листа. — Она кивнула на сумку: — Может, и словарь понадобится. Напишу. Это проще…

— Ну хорошо, работайте, — согласился Коновалов и тоже сел за свой стол, подвинул какие-то бумаги и взял карандаш.

Нет, заговорить о Бинде надо после. Текст совершенно чепуховый, Мюллер останется нетронутым в сумке, пусть там и лежит. Строительная фирма рекламирует свое непревзойденное умение. К ним тоже иногда залетают подобные письма, а иногда что-нибудь и похлеще. Там, за кордоном, берут городские справочники наши и посылают по разным адресам всякую всячину, денег на рекламу не жалеют капиталисты. Переведет она это дурацкое письмо, нет, почему дурацкое? Она вовек не встретилась бы с симпатягой Коноваловым, если бы там не догадались прислать это письмо зачем-то Коновалову. Ага, понятно зачем, есть фраза:

«Учитывая благородный характер деятельности Вашей организации и ее деловые контакты со многими другими организациями, просим Вас быть заинтересованными в качестве грандиозного строительства, которое повсеместно у Вас ведется и которое сможет быть еще качественнее, если Вы будете применять наши изделия».

Что ж, агитируют за изделия неплохо. Надо перевести до конца, записать перевод, потом уже заговорить о Бинде, а то не успела войти и сесть, что-то сделать путное, как с жалобой, а если прямо назвать, то с доносом.

III

Она старательно записала перевод первого абзаца и украдкой, но отнюдь не в духе служебной почтительности, посмотрела на Коновалова. Тот держал остро заточенный карандаш, склонившись над бумагами, но глаза их встретились. Коновалов не успел отвести взгляда, обоим стало неловко. Коновалов с преувеличенной деловитостью зашуршал бумагами, досадливо свел темные брови, сморщив загорелый лоб — наверняка успел он в прошлую субботу или воскресенье, выдавшиеся солнечными, побывать на природе — в горах ли, на даче или на охоте, хотя в очках какой из него охотник, рыбак еще туда-сюда. Хотя нет, рыбак из него и охотник — ловкий, сноровистый, быстрый, и очки не помеха. Она думала именно об этом и не видела текста письма, буковки, отстуканные на особого шрифта машинке, расплывались, хотя врубалась она в строки с удесятеренным вниманием. Наконец они вроде бы стали ровнее, и тут она споткнулась о неясное ей слово, и вместо того, чтобы извлечь на помощь Мюллера и расправиться с его помощью с этим противным словом the tabernacle, она перевела его как «молитвенный дом», вспомнив the tabernacle в контексте у Теккерея, а оно в конце концов оказалось «временным переносным жильем». Все-таки как деловитость нашей эпохи корректирует даже, казалось бы, незыблемые атрибуты прошлого.

Нея отбросила мысль об атрибутах и стала думать снова о Коновалове, невольно все ближе и ближе продвигаясь к обжигающей всю ее другой мысли — сказать ему что-нибудь не служебное, например то, что она не представляла его таким, какой он есть. Но ведь не спросишь же его: «А вы, часом, не вырезаете, как Страдивари, Гварнери и Амати, скрипки? На досуге?»

Нея была убеждена, что он великолепно знает, кто такой Страдивари, но ведь не предложит же ей Коновалов: «Давайте вырезать скрипки вместе».

Она обеспокоилась, что переведет и перепишет этот капиталистический текст слишком быстро, и они потом с Коноваловым, вежливо улыбнувшись друг другу, расстанутся  н а в с е г д а, если только Коновалов не скажет ей именно вот в эти минуты, спешащие одна за другой, не скажет чего-нибудь, ей  в с е р ь е з, но он таки ничего не скажет, потому что у него нет никакой решимости, и она его безнадежно потеряет, даже и не обретя. Нее стало жалко себя, и она посмотрела на Коновалова. Тот оторвал взгляд от бумаг и улыбнулся:

— Что-нибудь не слишком понятно? Так вы пропускайте. Мне дословно ни к чему. Тема, общий смысл, просьбы, выводы. В общем-то я понял, что-то строительное, да?

— Да, — обрадовалась Нея, — строительное. Я вам все пишу, только одно слово тут не ложится в контексте, я его пока латинскими буквами обозначу и сделаю прочерк подлиннее. Пусть вместо голоса у вас останется мой автограф, да еще на двух языках. Это же лучше, честное слово, лучше!

Сказала, и сердце оборвалось.

— Конечно, лучше, — просто отозвался Коновалов, и она увидела, что ему стало хорошо. Он смотрел на нее благодарно и по-мужски. Нея уже знала этот взгляд по двум, до Коновалова, с которыми была  б л и з к а. Один был Равиль, ее муж, другой — это случилось позже и давно кончилось — Другом. Тот красивенький, с молодой гривкой, умненький и нагловатый отличник, Боренька Цариков, который собирался на ней жениться на первом курсе в университете, а потом раздумал — не в счет, хотя у нее с ним было все.

Подумав об этом, она еще раз призналась, что все-таки зря показался ей Равиль после двух лет, как они пожили вместе, с е р ы м  воробушком, хотя уважать его можно было, но любить — скучно и тягостно. Она его, тихоню и скромницу, очень жалела по-своему, но не очень была рада, когда ее воробушек чудом при своей застенчивости нашел себе Зиякуль — такую же  с е р у ю  воробьиху, и в один прекрасный день упорхнул из ее, Неиной, жизни, а она, Нея, — из большой и чинной квартиры его родителей, собрав свои нехитрые вещички в чемодан и взяв за руку свою дочь, их внучку.

Его родители даже на лестничной площадке, в расчете на то, что услышат соседи, театрально продолжали требовать оставить внучку у них, но в антракте между переполненными их горячей любовью к внучке тирадами открытым текстом грозились подать на нее в суд, правда, не очень веря в собственные обещания.

Но соседи так ничего и не услышали, потому что почти все были на работе. Хотя  ш у м  в подъезде поднялся отменный, открылась только дверь внизу, в цоколе, где спокойно обитал многие лета никогда не просыхавший монтер Виктор, которого, однако, все ценили за умение и безотказность починить не только что-нибудь по электричеству, а вообще.

Виктор даже головы не поднял вверх и, ссутулившись, подался на выход во двор, миновав который можно было пройти мимо деревянных сараев, а потом оказаться прямо у небольшого винного магазинчика, не истребимого никакими коллективными жалобами, письмами, актами районной санэпидстанции, постановлениями уличного комитета и товарищеского суда и даже более официальными повелениями: магазинчик на срок закрывали; однажды в нем даже стали торговать разливным молоком, но спустя время он неизбежно обретал свою прежнюю вывеску «Соки-воды», и карусель закручивалась сызнова.

Коновалов, радостный, отвел взгляд на часы:

— Эге, уже без двадцати шесть.

— Мне уже тут немного, — пообещала Нея, зная, что теперь, после  т а к о г о  взгляда, Коновалов ей обязательно скажет что-нибудь не служебное.

— А вы можете смело сократить перевод, если куда спешите, — Коновалов посмотрел за окно на хлеставший дождь. — Впрочем, куда ж вам в такой ливень? А я вас с удовольствием подвезу домой… Или куда еще. Тем паче у вас ни зонта, ни плаща…

— …ни вертолета, — уточнила Нея и решила сказать про плащ, который она оставила внизу, но не стала говорить.

— Вот-вот, действительно, ни вертолета! — «ни вертолета» прозвучало сильнейшим аргументом.

— Давайте-ка я попрошу машину. Вообще-то я всегда только пешком хожу, но тут особый случай, да и время ваше не надо терять…

— Нет, — сказала Нея не совсем уверенно, — это ваше время терять не надо.

— Мое? А почему мое? Время никогда не может быть целиком и полностью вашим или моим, — чуть назидательно сказал Коновалов.

— Оно принадлежит нашей эпохе, — догадалась Нея не без иронии.

Коновалов оценил, но заколебался в полнейшей с ней солидарности:

— Нет. То есть да. Его обычно делят. На двоих, на троих, на четверых…

Она еще раз уловила, что Коновалов любит негрубый юмор, и ей захотелось удержать его внимание на чем-нибудь остроумном, ну, если не слишком остроумном, то хотя бы занятном, однако не слишком анекдотическом, чтобы не посчитал ее обожательницей плоских притч и баек. Ведь как ни крути, а первый диалог незнакомых прежде людей, но почувствовавших взаимную симпатию, — это прежде всего желание и дальше нравиться один другому, чтобы стать потом хорошими знакомыми, добрыми товарищами, а быть может, и неразлучными друзьями. Может быть, рассказать ему, как ранним зимним утром, еще не рассвело, шла она как-то Кривоколенным переулком, а потом Телеграфной улицей (странные названья, а уцелели!) мимо церкви Федора Стратилата, рядом детская поликлиника и неподалеку жэковский агитпункт, заглянула в зарешеченное церковное окно и увидела служителей культа — молодой медленно ходил вдоль стены и включал одну за другой электрические люстры, а пожилой, седоволосый, в тяжелой золоченой ризе и круглых очках стоял на одном месте и внимательно просматривал свежую газету. Или во Владивостоке — это уже точно знала, хотя на Дальний Восток никогда не летала, — при въезде поставили колонну, а наверху — кораблик с парусами, под колонной молодцеватый бронзовый моряк опирается на якорь, но ведь герб-то Владивостока — тигр. Стоял раньше и тигр, но он был похож больше на крупного теленка, и его заменили колонной. Или рассказать о том, что Бинда, наверное, не очень бескорыстно задумал эту комбинацию с переводом, — может быть, не прямо рассказать, а намекнуть, хотя тут уже будет не до юмора — ни до тонкого, ни до грубого.

— Но, Николай Васильевич, вы не знаете, где я живу.

— Вот и узнаю, — пообещал он, набирая номер.

При желании можно было истолковать это обещание расширительнее, но Нея засомневалась вдруг: надо ли истолковывать?

— А то ведь, Николай Васильевич, ехать  д а л е к о, за город. Тридцать три километра.

Кажется, Коновалов слишком хорошо понял ее, и это ему не очень понравилось. А кому понравится альтернатива — прослыть джентльменом или же службистом? Джентльмен — дождь ли не дождь — всегда поможет. Службист всегда вовремя откланяется. Эка, он радостно воскликнул «без двадцати шесть!». Ну это, конечно, она примитивно оценивает ситуацию. И тем не менее, если не более, все в конце концов сводится к очень простым и понятным вещам.

В трубке пошли низкие гудки. Хорошо слышно было, как они идут. Длинный гудок, гудок покороче, снова длинный. Нет, не успеет она рассказать ни о церкви Федора Стратилата и владивостокском тигре-телке, ни о коварных задумках Бинды-Пургамаева. Да и надо ли обо всем этом говорить, а если надо, то чего ради? Перед ней абсолютно незнакомый человек со своими сомнениями, безусловно большими заботами, со своим пониманием забот других людей, и если признаться начистоту, то перед ней человек приятный, но немолодой; наверное, отец почтенного семейства, человек с устоявшимися привычками, знакомствами и ритмом жизни, где все по-деловому расписано, незыблемо и затвержено надолго вперед, человек с упростившимися с годами планами и желаниями, которые никак не могут пересекаться с миром ее надежд. Строго говоря, у каждого возраста свои возможности, радости, желания и мечты. Надеяться на иное — играть с жизнью в лотерею, в которой выигрыша нет и, наверное, быть не может. Есть, конечно, счастливые исключения, их, к счастью, немало, как и тех людей, кто желает их выдать за правило, которое они лишь подтверждают. Обманываться не следует.

Она изумлялась перемене своего настроения, и эта перемена мгновенно передалась Коновалову.

— У вас что там, свиданье на тридцать третьем километре? — вроде бы отчужденно засмеялся Коновалов, настороженно следя за гудками.

— Да нет, не свиданье. Я там живу. Совхоз имени Фрунзе.

— Вот это да! — изумился Коновалов, но быстро справился с легкой тенью смятения.

«Службист все-таки!» — подумала она без неприязни, понимая, что вывод этот не очень справедлив уже хотя бы потому, что она еще не знает, чем весь этот разговор закончится. И тут она поняла другое: ей надо, во что бы то ни стало надо перебороть наползающее на нее постылое равнодушие ко всему, что было вокруг нее, — и к этому дурацкому дождю за окном, и к этому голубоглазому Коновалову, и к переводу, в котором она не сразу опознала странное слово the tabernacle, и к своей сумке, куда надо было заталкивать еще бутылки с молоком и сливками, если удастся заскочить в магазин, ко всему, что с ней уже было в жизни и еще будет.

И она снова заставляла сама себя укорить, на этот раз в бездонной и даже злобной бездушности: еще не успела узнать человека, а уже спешит отделаться от его, скоропалительно приговорив к презрению.

В трубке щелкнуло:

— Гараж слушает.

Довольно сухо, словно угадывая ее мысли, Коновалов спросил в трубку про машину.

Там наступила настороженная пауза, потом женский голос четко и вроде бы радостно выкрикнул словно на, сторону: «Козлов! На выезд!»

Коновалов тоже обрадовался:

— Ну, Нея Ахметулаевна, давайте ваш перевод сюда, почитаем и поедем. Машине ходу от гаража ровно восемь минут, как раз успеем.

Успеем так успеем. Нея согласна. Пожалуй, все хорошо идет и лучшего не надо. Он ничего не заметил и ничего не угадал. Это просто замечательно, что люди еще не научились читать один у другого мысли. И если бы объявились такие умельцы, то им пришлось бы нелегко. Но почему ей стало снова страшно, когда Коновалов спросил, есть ли у нее  о т е ц, и стало еще страшнее, когда она ответила, что отца  н е т, а Коновалов  и з в и н и л с я. Выходит, извинился за ее правду, которая одновременно была и неправдой. Нея навсегда вычеркнула отца из своей жизни, для нее он стал лишь однофамильцем. Но ведь он жил, этот однофамилец, и жил не за тридевять земель, а почти рядом.

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

Когда говорить не о чем, обычно толкуют о погоде, футболе, хоккее или об итальянских неореалистах. Но о погоде, как о церкви Федора Стратилата, толковать бессмысленно, а в футболе и хоккее межсезонье. Оставались неореалисты. «Волга» лавировала меж других омытых дождем, а потому казавшихся очень новыми, машин, пожилой водитель делал вид или на самом деле был целиком поглощен дорогой. Мокрый проспект охотно принял их в себя. Он показался Нее шире, чем есть, — она редко ездила на легковых машинах. Ей удалось укротить или обмануть равнодушие старым наивным и тем не менее неплохим способом, уверив себя в том, что ничего в этом мире не может быть скучным, даже сама скука, и что живем набело, и что просто преступно — не чувствовать себя живым человеком, и что еще будет время для безразличия — это когда  о н а  придет, та самая, в саване, с косой. Но о  н е й  применительно к себе всякая мысль становилась абсурдной. Нея верила в собственное бессмертие. Ну, конечно, она может заболеть, расшибиться, сломать ногу или руку, долго лежать в больнице без памяти и так далее, но чтобы умереть — никогда! И если же она все-таки представляла себя умершей, то ей становилось жалко до слез и себя, и Иринку, и заплаканную маму, и всех соседей, и Равиля, который бросил все свои геологические дела и прибыл самолетом к гробу, и Мэм с Биндой и Риткой Вязовой — всех-всех остальных, наконец понявших, какого замечательного человека они безвозвратно потеряли, и этим человеком, конечно, была она.

Но теперь Нею не устраивал такой образ мыслей. Празднично посматривая по сторонам, она радовалась тому, что правильно сделала, что не дала унынию заграбастать себя и что не заговорила с Коноваловым о виденном ею в Кривоколенном переулке, тоже правильно — и без Кривоколенного переулка разговор с Коноваловым получался после неореалистов вселенским, а там, если будет время, и до Кривоколенного переулка очередь дойдет! Давно Нея не ощущала такой остроты жизни, как сейчас. Странно, но, может, в чем-то прав Бинда, изрекший однажды, что люди XX века постепенно теряют искусство беседы, все вытесняют печатный станок, радио, телевидение, а в обиходе царствует стереотип «как дела?». Выходит, — резюмировал их глава, — без бутылки вина, водки, джина или хотя бы пива и толкового разговору нет. Может быть, по себе судил Бинда? Да нет, не из увлекающихся.

Накануне шофер вмешался в разговор, и теперь, возможно, поняв, что сделал это не к месту, с преувеличенной старательностью вглядывался сквозь струи, хлеставшие по стеклу. А Нея уже говорила с Коноваловым о способах перевода с иностранного, о том, как лучше осваивать незнакомые слова. И Коновалов не удержался от вольного анекдота на эту тему, анекдот она слышала еще на первом курсе университета от будущего мужа, тогда он, скромница и тихоня, был чуть живее, но спустя столько лет она засмеялась услышанному снова, будто прежде никогда не знала, к а к  лучше учить иностранный язык и с  к е м. Говорили они о художниках-мультипликаторах и французских детективах, женской стрижке и двойниках, фильме «Конформист», последних полетах космонавтов, большом урожае прошлого года, и снова почему-то разговор выносило на  а в т о б у с н у ю  тему, и Нея чувствовала, что Коновалов терзается, когда слышит про эти  т р и д ц а т ь  т р и  километра, хотя пытается ничем себя не выдать, даже заметил рассудительно, что многие в Москве на работу ездят каждый день и не на такие расстояния.

Она рассказала Коновалову, как училась в Москве в целевой аспирантуре, училась и недоучилась, пришлось оставить — и не только потому, что с темой забежали вперед, но и, наверное, еще из-за собственного характера, который, по ее мнению, у нее слишком  п о к л а д и с т ы й  там, где следует возразить, а надо бы с характером, наверное, как-то по-иному, а тут еще малый ребенок, да не рядом, далеко, с матерью.

Давно, очень давно не была она так откровенна, как в этом разговоре с Коноваловым, и он, казалось ей, и не только казалось, а она чувствовала, что не могло быть как-то иначе, тоже был с ней искренен и доверчив. Такие люди — редкость, и нельзя не любить их, разумеется дружески, чисто и бескорыстно. Она даже была благодарна ему за то, что он резко осадил ее сразу за наивные мудрствования о том, что  р а н ь ш е  якобы было лучше, и за то, что ей с заметным превосходством втолковывал аксиомы о творчестве. Он обладает правом на превосходство, и она будет находить и обязательно найдет предлоги для новых интересных встреч. Но почему обязательно интересных? И что такое вообще — интересная встреча и может ли быть в жизни интересно без встреч?

На лодке плавать у озерного берега привлекательнее. Ветерок обдувает остроконечные пики зеленого камыша, белеют кувшинки, водоросли колышутся в прогретой солнышком воде, поверх которой юркие «писари» вычерчивают круги, и чем дальше от берега, тем вода прозрачнее, безылистее, но скучнее, и в жизни, наверное, идеал счастья далеко от ее берегов.

Но все равно в жизни у тебя должен быть особый человек, которому надо доверяться во всем до конца, и если такого человека нет, то жизнь беднее. Равиль ей за все время не написал ни одного письма, и она ему тоже ни Одного не написала.

Она представила, какие ободряющие и неясные письма напишет Коновалову, если уедет он далеко или близко; положим, в командировку или еще куда, и как хорошо будет ему там прочитать: «Только великие, вероятно, видят на много лет вперед, и в том смысл им вселенский, а я люблю тебя и только тебя. Теперь, а не годом раньше, мне кажется, что обретен смысл жизни, хотя и существует точка зрения Посторонних…» «Что же случилось? Случилось то, чего я не хотела. А все потому, что решилась смести нелепые барьеры между тобою и мной, и смела. Прости меня за извечную женскую тягу к порядку, то есть сначала внести хаос, чтоб потом, вороша все, прикидываться упорядочивающей». Или просто напишет: «Хочу тебя снова видеть очень. Ты — молодец, просто молодец за все!»

Вот только уже писано такое, и жаль — не Коновалову.

Но она должна быть и станет ему другом, человеком, с которым и ему всегда легко — да-да, в самом деле, не надо сомневаться, что каждому нужен такой человек и ему, наверное, тоже, чтобы этот человек понимал тебя, как ты его, сразу же, с полуслова, чтобы было тебе с ним всегда тепло, чтобы ты смогла разделить и радость и печаль. Нея подумала и обнаружила, что нет у нее пока такого человека, кроме мамы. А у него, наверное, есть. Не наверное, а точно есть! И первый такой человек, — это, конечно, его жена, умная, интересная, не чающая в нем души, и, разумеется, Нея во всем этом ей не конкурент. Хотя бы краешком глаза взглянуть на жену Коновалова и сравнить себя с нею — достойна ли она, неведомая Нее женщина, этого человека? Или хотя бы заговорил бы о своей жене Коновалов. Если мужчина заговаривает с малознакомой женщиной о том, как он любит жену, то для развития определенного сюжета у такого, мужчины нет и не будет никаких шансов, точно так же их не будет, если он вздумает нелестно отзываться о своей жене. Но, собственно, что в нем особенного и необычного? Почему она не может посмотреть на него, как смотрела на остальных мужчин? И почему он о своей жене — ни словечка?

А что, если неяркая звезда их дружбы-любви и взаправду замерцает на людском небосклоне? Что, если?.. Это же будет прекрасно! Она будет светить только им двоим и больше никому. Такая любовь не нуждается в лишних свидетелях. Эта любовь не будет похожа на любовь Ромео и Джульетты. Или Данте и Беатриче. Или Петрарки и Лауры. Она не будет похожа на сладенькие подцирюленные амурчики из цветных — закордонных фильмов и праведные производственно-лирические саги отечественной выделки. Она не будет похожа ни на чью любовь. Она будет только их любовью. Ну, а если не будет она значить многого для него, то пусть не значит, лишь бы жил он на этом свете, лишь бы знала она, что он жив, и больше ей ничего не надо.

Тю-тю-тю, милая, — сказала она себе с невесть откуда взявшейся суровой трезвостью, — ты влюбилась как кошка! И влюбилась с первого взгляда, от книжной тоски и голодухи. Стоило тебе встретить под дождем хорошего человека, как ты готова черт тебя знает на что! А разве хороший человек недостоин этого? А кто тебе сказал, что тон хороший? Его лицо? Его глаза? Его работа? Или то, как он снял в машине шляпу и положил ее себе на колени, чтобы казаться еще красивее? Или то смятенье, которое он не мог, да и не захотел тщательно скрывать, когда услышал, что ему придется поехать вместе с ней и не вернуться к себе домой в срок, в обычный срок, выверенный неделями, месяцами, годами педантичной службы? Ведь недаром он кривовато усмехнулся и насмешливо спросил: «Простой, говорите?» — когда она, не очень подумав о последствиях экзальтированного восклицания, сказала, что было у нее на уме: «А хорошо, что вы такой простой человек!» Очень странно, скорее не странно, а с явным ощущением собственного превосходства посмотрел он на нее тогда, унизив этим взглядом ее — куда тебе, мол, понять, какой я человек, — и предложив молча не соваться к нему в душу. Это, конечно, задело ее, и, чтобы показать, что она не только достойна быть с ним рядом, но и чего-то гораздо большего, она стала говорить не о том, о чем ей хотелось и думалось, а о том, что могло и должно было вызвать в Коновалове к ней особое почтение, высокий пиетет за обладание современнейшими познаниями, и через несколько минут поняла, что перестаралась, и устыдилась собственной навязчивости казаться лучше, чем она была на самом деле.

И, как только она снова стала сама собой, она сразу уловила, как переменился к ней Коновалов, и в ответ на ее грустновато-шутливое «Вот доедем, а там, наверное, не скоро увидимся» спросил запросто: «Ну так почему бы вам не позвонить мне?» — «Я хотела бы, — ответила она радостно, — но Бинда, могущественный телефонодержатель, никому аппарат по пустякам не дает». — «Знаю я его немного», — откликнулся Коновалов, но Нея подумала о своем: а может, э т о  вовсе не любовь, а так просто, нечто вроде того, о чем вычитала она из мудреной статьи одного хорошенького писателя — «самораскрытие людей в их общении друг с другом, в столкновениях со сложными вопросами современной жизни». Она почему-то запомнила эту стыковку слов — «со сложными». Писатель был хорошим, но выходило это прилипчивое «сосло». А еще, помнится, удивила ее эта статья, читанная вслух Мэм в дворцовой комнате, и огорчила. А Ритка Вязова ехидно поморщилась: до чего же становятся похожими писатели, когда начинают давать оценки коллегам, даже если и говорят при этом, казалось бы, на разные темы. В самом деле, одинаковыми словесами говорят и тот, кто последний роман опубликовал лет пятнадцать назад и с той поры ничего нового не пишет, но охотно выступает в жанре поучений и рекомендаций; и тот, кто пишет безо всякой поденной халтуры.

Но много ли этого самого «самораскрытия» у нее, Неи Зарьяновой, с Коноваловым и у него с ней? Не очень много, чтобы вообще можно было бы ей даже робко надеяться на  ч т о - т о  большее. Она знает: их разобьют, далеко разведут по сторонам желания, совсем нетипичного для нашего прекрасного бытия, не предрассудки старины, а обязательность приличия. Ведь главное — это сохранить приличие и безупречность своего реноме, а Коновалову иначе и нельзя, он не Сент-Экс. А почему ей позволительно? Не потому ли, что она острее чувствует, чем он, вместе с неповторимостью каждого мгновения зыбкую, но все-таки возможность его повторения в будущем?

Мысли путались.

II

У железнодорожного переезда — его прежде Нея никогда не замечала — шофер неожиданно и беспричинно ругнулся, потом стал ворчать что-то осудительное о пешеходах, словно сам родился сразу же за рулем. В потоке машин им навстречу двигалась современная свадьба — с праздничным нахальством автокортеж разламывал все движение на своем пути, и ему согласно уступали. Когда люди женятся, они сломя голову спешат оповестить об этом как можно громче своих ближних и дальних, знакомых и незнакомых. Те же, кто разводится, почему-то не торопятся в машины, украшенные цветами и яркими лентами.

Вдруг кортеж сбавил ход и остановился: дорогу ему загородил громадный заляпанный грязью бензовоз. Чубатый парень в поношенной телогрейке выскочил из кабины бензовоза и, зло шевеля губами, полез под заднее колесо. Коноваловскому шоферу надо было как-то разминуться с головным широким вездеходом, где за спиной водителя виднелись жених с невестой.

Выжидательно и медленно потянулись секунды, и можно было повнимательнее приглядеться к сидящим в торжественной машине.

Нея вслух удивилась, что свадьба выкатилась «на люди» поздновато, под самый вечер, да еще и в такой ужасный дождину. Коновалову все это как будто сугубо безразлично, он даже не усмехнулся, когда бросил ей полувопрос-полуответ: «А что? Была бы охота…», но потом, как ей показалось, с едва уловимой жадностью скользнул взглядом сначала по нарядной невесте, а затем по Нее — как-то очень быстро скользнул, сверху вниз и снизу вверх и еще из стороны в сторону, словно торопливо примеривал ей, Нее, место в  т о й, свадебной, машине и в  э т о й, рядом с собой.

Нея, захолодев, почувствовала свое сердце. Оно заколотилось сильнее, шальными толчками погнало затяжелевшую кровь прямо к вискам, голова враз просветленно отяжелела, как после крепкого вина, стало жутковато и радостно. Она хотела, чтобы это счастливое наваждение продлилось дольше, но оно прошло тотчас же, и Нея облегченно вздохнула. А на мордатого жениха Коновалов даже не смотрел.

Крупное лицо жениха, с мрачным удовольствием восседавшего рядом с невестой, не понравилось. Насупленная самоуверенность отпечаталась на нем. Наверное, нагловатый жених привык всегда быть первым, ну если не быть, то по крайней мере обладать всеми почестями, которые положены первому.

Сейчас жених обладал ими сполна, но скоротечный свой триумф переживал с обреченностью внезапно ущемленного баловня, впервые осознавшего истину: а ведь все могло быть лучше — и не очень представительная машина, на которой они выехали, и погода, выдавшаяся абсолютно несносной, и, между прочим, сама невеста, которая, как дура, радовалась свадьбе, дождю и тому, что все на них глазеют С любопытствующим одобрением.

Большеглазая невеста выглядела намного старше и опытнее своего избранника, но была еще хороша собой. Чувствовалось, что смиренная роль паиньки не для нее, и Нея злорадно подумала, что в обиду себя его избранница не даст. Жених ревниво ощупал Нею загоревшимся взглядом и радостно, незаметно от невесты, толкнул в бок соседа. Тот тоже восторженно заулыбался, обнажив под жесткими усиками кривой рот, забитый металлическими зубами, но улыбка его обеспокоенно спа́ла, как только повнимательнее присмотрелся он к Нее, нечто вроде смятения заплясало в его сальных глазках. Она вздрогнула, — померещилось? Фиксы, кривой рот, дюжие плечи. Неужели тот «фиксатый»? Сломанный автобус, загородная дорога, пугающая темень, жуткий страх, асфальт, выбитый колесами, обжигающий холодом босые ноги, лысый шофер, рукавом утирающий кровь, будка ГАИ, пожилой дежурный.

Нет-нет, ошиблась она, привиделся ей снова  т о т, всплывает он в памяти непрошено, как только увидит она любого, чем-то похожего на него человека. Тот был без усов, но — что за примета — усы?..

III

Разминулись со свадьбой, Нея погнала прочь неприятные мысли, заставляя себя вспомнить про собственную свадьбу — тоже взбалмошную и громкую. Равилев отец, тучный экс-ответработник, и по ночам, казалось, не снимавший строгий серый френч и серые галифе, заправленные в хромовые сапоги, всю жизнь зависавший между областным и районным ярусами, развил тогда бурную деятельность, собираясь зафрахтовать, разумеется в порядке разового исключения, чуть ли не треть таксомоторного парка. Отца кое-как отговорили Равиль со своей рассудительной матушкой не творить глупостей, быть поскромнее, не то много ли ума и желания надо, чтобы на свет родилась какая-нибудь препаршивенькая анонимочка, которой хотя и грош цена, но все-таки внимание окажут, а статься может, и повышенное. Отец немного подумал и согласился, но все равно свадьба вышла пышноватой и шумной.

Всех на ней переговорил, перепел и перепил дородный отцов приятель, который явился на свадьбу в загородный ресторан один, без жены, и вначале скромно помалкивал, прилежно ковыряя серебряной, явно не ресторанного реквизита вилкой белое, с красными прожилками, мясцо крабов (дары отцовских доброжелателей из числа ударников общепита) на чудо-тарелочке дулевской выделки, лишь изредка сквозь дорогие очки поглядывал на Нею подбадривающе и в то же время оценивающе. Этот отцов приятель и был не кем иным, как Лаврентием Игнатьевичем Биндой. Дважды или трижды пустела и вновь полнилась перед ним большая хрустальная рюмка, и его на удивленье и радость не особливо красноречивым гостям вдруг озарило. «Итак, — сказал он негромко, но внушительно, шутливо ткнув толстым пальцем в красивый галстук. — Игуменья за чарочку, а сестры, — он обвел нарочито серьезным взглядом застолье, снова подбадривающе задержав его на Нее, — за ковши. Прошу наполнить ковши!»

Никто против не был. Самозваное диктаторство остроумного гостя большинству пришлось по душе. «Ковши» наполнялись быстро и бодро осушались, а Бинду понесло молодечески — да так, что Равилев отец не без основания (в зачет Лаврентию Игнатьевичу пошли этакая раскованная пикантная свойскость и умение легко импровизировать — качества в серьезные дни наши, увы, не столь частые) перевел его под одобрительные возгласы всего застолья в сан тамады.

«Тебе твой сан дороже должен быть всех радостей, всех обольщений жизни!» На Нею сызнова залихватски сверкнули дорогие очки.

Каждый тост деятельный Бинда сопровождал изящным многоглаголанием, упиваясь собственной эрудицией и находчивостью. Его устные баллады слушали с обожанием. Он мог говорить и складно говорил буквально обо всем.

Отец Равиля в закусочной паузе меж тостами наклонился к Нее и с пьяноватым восхищением прошептал: «З-зам по науке у с-самого Ив-ва-н-нова! И б-брат в газ-зете, тот с-самый!» Этой авторитетнейшей аттестации хватило, чтобы отныне Нея смотрела на столь именитого гостя новыми глазами. Откуда было ей знать, что придут деньки, когда ей посчастливится работать под его непосредственным руководством.

А Бинда за время шумного застолья, руководяще давая слово то одному гостю, то другому, сам источал полезнейшую и просто любопытную информацию  б и т а  за битой, воспламеняя даже самых косноязычных сладострастным желанием тоже высказать нечто интересное для всех и, конечно, самоценное. Бинда дошел до того, что уведомил гостей, жениха и невесту, а также их дорогих родителей и не менее дорогих родственников о том, что в телефонном справочнике достославного города-курорта Сочи, протянувшегося вдоль Черноморского побережья на 146 километров, значатся двадцать четыре ресторана, из коих особенно хороши «Кавказский аул», «Лазурный», «Платан» и «Старая мельница»; любопытно, что следом за разделом рестораны идет «родильный дом» (слабый смех родителей Равиля и директора загородного ресторана), и вообще в справочнике пятьдесят четыре Ивановых (возгласы: «Так то — Россия!»), не считая двух Ивановских, трех Иванченко и одной Иванчуковой, двадцать три Шевченко, три Евтушенко и ни одного Горького, хотя Горький в этих местах в начале века работал на строительстве дороги, так вот, ни одного Горького при одном Федине и двух Фадеевых («Вот это подсчет!»).

«Боже! Как это у вас пошло, притворно и никчемно!» — приготовилась выкрикнуть Нея, но Равиль до боли сдавил ее руку, и Нея смолчала.

«Так давайте выпьем, — как всегда неожиданно подытожил свои «социологические» выкладки ученый человек, — за тех, кто среди тысяч и миллионов людей не теряет индивидуальности! — И, помолчав, добавил сквозь загадочную улыбку уже вроде бы как самому себе: — После свадьбы у нас всяк тысяцкий!» Глянул победно из-под очков с невиданной в этих краях оправой, строго проследил, чтобы все осушили «ковши», и уже потом с удовольствием выпил сам.

IV

Она вроде бы внимательно слушала Коновалова, но смысл сказанного не доходил до нее, его речь качалась волнами: прилив — отлив, отлив — прилив.

Высокие городские дома, промытые дождем площади и скверы остались позади, машина вырвалась за город, но простора не было: вдоль шоссе мелькали с обеих сторон яблоневые и вишневые посадки, карагачевые рощи, шеренги постаревших тополей, роились мазанки, хаты и хатенки, финские домики, особнячки, окруженные огородами, хозяйственные сараи и сарайчики, типовые аккуратные сельмаги и кургузые ларечки с наваленными кучей деревянными ящиками из-под консервов и вина, помпезные ворота-арки с насквозь выцветшими и промокшими флагами и лозунгами, изредка попадались украшенные у подножий искусно выложенным орнаментом камешков или кирпичными уголками гипсовые шедевры в виде юного пионера, воздевающего горн к серому небу, причем галстук пионера стараниями местных ревнителей эстетики был выкрашен в подлинный алый цвет, а трусы — в не менее подлинный синий, рубаха оставалась, естественно, белой; пионера сменял горный орел, с нептичьей гордостью отвернувший голову от города и вцепившийся сильными когтями в увенчанный алебастровым лавром круг, где явственно значилось «45 лет», и было не совсем понятно, к кому или чему она, эта цифра, относилась, но, разумеется, только не к самому орлу, потому что сорок пять лет назад о таких орлах в этих краях, очевидно, понятия совсем не имели; затем к дороге вырывался густо выбеленный известью круторогий архар, который с нескрываемым высокомерием кичился перед всяким, кто на него смотрел, сначала рогами, мощным корпусом, а потом уже и атрибутами бесспорного превосходства в активной способности продлевать жизнь своего скульптурного рода.

Прежде Нея с нескрываемой злой ироничностью относилась к этому придорожному, вокзальному или парковому торжеству монументальной безвкусицы, утвержденной большинством голосов на каких-то таинственных в своей анонимности худсоветах. Было время, когда в парках, на улицах, даже на фасадах зданий вместе со страшенных размеров вазонами охотно селилось множество бездарных статуй, призванных, по мысли их создателей и распространителей, возбуждать у граждан страсть к общеполезным деяниям, особливо к физической культуре и спорту. Прежде остальных во внеконкурсном почете были изваяния дискоболов, пловцов и теннисистов. Потом это гипсовое племя вроде бы исчезло, и казалось, что исчезло насовсем, как выпали из общепитовского антуража вездесущие васнецовекие «Три богатыря» и шишкинское «Утро в лесу» с его косолапыми, но неуемная творческая мысль, оказывается, не угасла, а воспламенилась со временем сызнова, конкретизировавшись в основном в крупногабаритных изваяниях представителей фауны.

Теперь же Нея относилась к этим чудищам, как она их прежде называла, чуть по-иному, смешливей и ласковей. Она находила свое отношение похожим на чувства героини одной простенькой сказочки к заколдованному страшилищу, которое, как известно, под конец расколдовалось и обратилось в прекрасного царевича. Ожидать столь чудесного превращения от гипсовых знакомцев было трудно, но, мимолетно встречаясь с ними по крайней мере дважды на день, она попривыкла к ним, про себя называя пионера с горном и раскрашенными трусами Пашей, орла — Орликом, а круторогого архара — Кешей, хорошо зная, что если в окнах автобуса промелькнули рога Кеши, значит, до города всего-то шесть остановок, крылья и хищный клюв Орлика — три, а пионер Паша горнил у ворот дома отдыха, который еще с десяток лет назад считался дальним, а сейчас почти слился с городом — всего одна автобусная остановка.

Нея не стала говорить обо всем этом Коновалову — зачем бы ему такие подробности?

Неподалеку от Кеши, за поворотом, метрах в двухстах, сбоку шоссе под тополями примостилась широко застекленная будка ГАИ, в которой обычно дремал за телевизором дежурный. Передачи у него по телевизору всегда одни и те же: дорога слева, дорога справа, дорога сверху.

Однажды, позапрошлым летом, в глухую темень (сломался автобус) она драпала сломя голову от двух непрошеных попутчиков, которые увязались за ней еще засветло в городе, возле универмага, и намерения, судя по всему, у них были отнюдь не из самых приличных. Тополя скрипели под пугающим ветром, по холодному асфальту отчаянно шлепали голые подошвы ее ног, но холода она не чувствовала, наоборот, асфальт, скорее, обжигал, ветер бил в лицо, она бежала, задыхаясь, а кричать было стыдно.

Как назло, автобус выдался малолюдный. Пассажиры почти все один за другим быстро посходили, и к выбеленному Кеше, который был еле различим у обочины, в замызганном салоне стало пусто, а там поломка, и надо же, на самой остановке, последние пассажиры сошли пугливо, парни стали приставать.

Их лица, одежду, рост она со страху не запомнила, только у одного был кривой рот, забитый металлическими зубами, и сальные глаза. Вместо лиц в памяти остались какие-то мятые пятна и еще сивушный запах, но пальцы молодых ублюдков были неестественно толсты и гадки, хватали они боями) и цепко.

Шофер, здоровенный лысый мужик, открыл двери, но сам не вмешался. Он громко орал, что вот заведет мотор и отвезет их: всех в милицию и что милиция тут совсем рядом. «Фиксатый», подхохатывая, резко сунул ему волосатый кулак: «Заткнись, сявка! Твое ли дело!..»

Тогда, себя не помня, она сильно ударила сумкой в переносицу другого мерзавца и выпала в передние двери на асфальт, чуть не сломав на ступеньках ноги. По дороге к спасительной будке она бежала босиком, потеряв туфельки, они потом нашлись, у одной начисто отлетел каблук, бежала и слышала за спиной настигающий сап и густую матерщину, но тут поворот, а за ним — будка засветилась в темноте аквариумом, к счастью, дежурный был на месте, и она к нему прибежала уже одна, типы повернули назад и растворились в густеющей ночи.

«Такую девку отдать на позор! — возмущенно тряс планшетом перед лицом шофера пожилой милиционер. — Котлета унитазная! Дети у тебя есть, трухач несчастный?! Ну, Артемьенко, с тобой еще сочтемся!» — «При чем тут дети? Вы с теми, товарищ капитан, лучше сочтитесь! — плаксиво огрызался водитель, утирая разбитый нос рукавом замасленной рубахи и высмаркивая кровь. — Вам хорошо с пистолетом! А мне? Мог бы кривой зажигалкой их по шеям, так по судам замотают, знаю! А вы отчего не стреляли? Убегли паразиты! Натворят еще делов! Помяните мое слово — натворят!»

V

Да, речь Коновалова качалась волнами: прилив — отлив, отлив — прилив. О ком это он так деловито и в то же время нежно говорил? Неужели о каком-то президенте, который по молодости пишет красивые стихи? Вряд ли о президенте. О сотруднице или сотрудницах? Нет, о сотрудницах так нежно не говорят. Хотя почему бы ему не сказать? Он любит людей, старается видеть и видит при своей-то строгой работе в каждом хорошее, и это помогает ему жить правильно и честно. Если у нее отнимут Коновалова, убеждала Нея себя, она будет самой обездоленной. Но разве это обязательно — обездоленной? Слово-то какое горькое и пропащее!

И вдруг Нея поняла, что это он о жене говорит — о жене своей Лидии Викторовне. И была эта Лидия Викторовна, неземная умница и вечная любовь его, краше всех ему на свете, и такая несказанная гордость оживала в голосе Коновалова, что Нее до смерти захотелось взглянуть на эту царицу сказочную, у которой все всегда ладится, бездна ума, знаний и нежности. Неужели он так  в с е г д а  о жене? Неужели можно так  в с е г д а? Выходит — да, можно и надо только так, а не иначе. А если так, то Коновалов для нее потерянный человек, еще не обретенный, и на обретение это — никаких надежд.

И вдруг Нея снова испугалась, что ее давняя, страшная тоска нелюбви обернется сухим жаром обжигающего чувства, и властвовать над этим чувством у нее не найдется сил ни душевных, ни физических, и тогда Коновалов, уже одна мысль о котором прочь гнала бесприютное ощущение отчаянной одинокости, ибо да, разгадала Нея в нем хорошего человека, — войдет в нее весь: и дома она будет с мамой и дочкой, а думать сможет только о нем, с печалью вынужденной разлуки и желанием увидеть его хотя бы издали; и на работе она будет заниматься какими-то серьезными или несерьезными делами, куда-то что-то писать, сочинять тексты телеграмм, разбирать почту, а думать станет снова неотрывно только о нем, думать светло и затаенно, вспоминать в нежной грусти его лицо, его руки, его слова, его жесты, что и как он ей говорил, — нежно и мучительно вспоминать, боясь уронить хотя бы крохотную былиночку этих воспоминаний; пойдет фильм новый смотреть с Мэм или Риткой, экран подарит им чужие страсти, а она снова будет думать о нем и не рассеянно и бесцельно, а гордо и снова с неутоленным желанием и чуточку еще о себе; к ночи долгой и одинокой глаза прикроет — он и тут будет ее первой мыслью, первым видением и первым  ж е л а н и е м, от которого колющим холодком ознобит ее изнутри: ну пусть же скажет или знаком каким даст понять — в темноте ли, сумерках или на ярком свету она по первому зову взберется, задыхаясь счастливо и прерывисто, на самую крутую высокую гору, он будет хорошо вести ее туда, а она, радостно постанывая, ловя его губы своими, припухшими от бережных нескончаемых ласк, примет все, что он ей отдаст в этот краткий и вечный миг.

Чей-то неприятный взгляд она ощутила сзади, обернулась и сквозь летучую кисею дождя увидела совсем близко ветровое стекло следом бегущей машины, по стеклу скользко шмыгали «дворники», рисуя веер, снова заливаемый струями, за этим мутным веером — напряженное лицо. Первую секунду она даже не сообразила, что это Гришки Бурина лицо. Как в детективе, Гришка на салатного цвета «Волге» пронзал дождь и катил за ними не отставая и не обгоняя их. Как только взгляды их столкнулись, Гришка от неожиданности тормознул и подбородком ткнулся в баранку, но мгновенье спустя выпрямился снова и прикинулся полностью безразличным ко всему, кроме дождя и дороги.

«Теперь Бинде Гришка все доложит», — подосадовала она, словно Бурин мог увезти с собой все то, о чем она передумала наедине с собой и переговорила вдвоем с Коноваловым.

Сказать о Гришке Коновалову она не посмела, да и не стоило занимать время ерундой. Гришка же, зачуяв неладное, вильнул к обочине, где «голосовал» до нитки промокший мужчина в гимнастерке без погон, черневшей особенно сильно на худых плечах. Мужчина наклонился к окну и просяще что-то стал выспрашивать у Гришки. Седые волосы мужчины тоже вымокли, и струйки воды текли со лба. Поворот скрыл их торг. Хитрец Бурин, ничего не скажешь, сам под удар себя подставляет, думает, что все доносчики, как он, по собственной психологии судит — мол, скажет обязательно шефу эта фифа Зарьянова, что левых пассажиров Бурин возит, — выбрал, сволочь, верно и безошибочно: лучше быть леваком, чем слыть фискалом.

А дождь неожиданно оборвался. Они обогнали загородный автобус-коробочку, и Нее показалось, что в окне его она увидела немолодую женщину, которую знала.

Одно дело когда сидишь, а чаще всего стоишь в переполненном автобусе-коробочке — потряхивает на выбоинах, качает на поворотах, дорога кажется узкой и несносной, со всех сторон иногда так сжимают, что можно оторвать ноги от пола и все равно будешь висеть зажатой. Это если из города ехать сразу же после работы. Обычно из города кто только не едет, и та пара типчиков тоже была из города, а в город утром люди подбираются почти все знакомые — годами вместе колесят по одному и тому же маршруту. Передают мелочь на билет, все спокойны, даже если и теснотища.

«В елочку, становитесь в елочку», — не первый год советует толстая женщина в зеленом пальто и серой шляпе. Ее слушаются, становятся «в елочку», чуть свободнее получается. Нея знает, что эта женщина работает на строительстве высотной гостиницы маляром, а живет она в соседнем поселке и на остановке появляется почти всегда вместе с двумя просто одетыми пожилыми дядьками, своими братьями. Братья похожи на слонят среднего размера. Одного женщина называет Ванечкой, другого Алешенькой, а они ее кличут Машуткой. Дядьки сходят на городской окраине. Почти всегда Нея оказывается рядом с ними. От дядькиных телогреек зимой и от сатиновых рубах летом пахнет машинным маслом и жареными подсолнечными семечками. Шеи у дядек крепкие, жилистые, в морщинах и черном загаре, а глаза по-детски голубые и брови белые. С ней они охотно здороваются и называют по-прежнему «дочка-портфельчик», хотя портфельчик Нея давно не носит.

На прошлой неделе их и женщины не было. Потом Ванечка и Алешенька появились одни на остановке с печальными лицами. Что-то произошло. А что именно, спросить неловко. И сегодня дядьки утром были печальные.

А из легковой машины на дорогу и по сторонам смотреть куда приятнее, желается, чтобы шофер машину гнал помедленнее. Нея видит, что Коновалову тоже не хочется, чтобы машина мчалась быстро. Недаром он тронул водителя за плечо. Вот проводил Коновалов долгим взглядом мужика в старой ушанке и высоких охотничьих сапогах, со спины удивительно похожего — тут Нея засомневалась снова — на ее отца. Мужик крупно шагал по обочине, толкая впереди себя легкую тележку на велосипедных колесах. На тележке большой белый бидон-фляга, Нея не успела рассмотреть лицо, бидон помешал, а через секунду к дороге выскочили старухи с туго набитыми кошелками, ожидавшие рейсового автобуса под бетонным навесом остановки, стенки павильона исписаны почем зря мелом, карандашом, гвоздиками. Старухи выскочили напрасно: с дизельным выдохом красно-белой кометой мимо них, мимо всего сущего стремительно промчался с неземной скоростью ковчег счастливых и беззаботных туристов. И после волшебного видения слишком обыденным показалось все на дороге и вокруг — дома, поля, деревья, удаляющееся вдаль по мокрому и скользкому проселку стадо овец.

Дальние деревья стояли в тумане, ближние проскакивали за спину с обеих сторон дороги, на мгновение вырастая в полный рост и уступая место другим, а за ними, как на медленно вращающемся круге, торжественно и лирично, будто бы часть гигантской декорации, проплывали крытые белым шифером дома, вспаханные с осени земельные нарезки цветочных плантаций совхоза «Горный садовод» (отсюда Бинде везли гвоздики), садовые дорожки яблоневых массивов, снова поле с прошлогодними стогами сена, заботливо укрытыми сверху полиэтиленовой пленкой — еще недавно немыслимой, а сейчас пленки много, — «большая химия» не подводит.

Неохотно отставали серебристые опоры высоковольтной линии. Она тянулась из тумана в туман — от самых дальних гор и до горизонта. Обгоняли двух ребятишек, мчавшихся на трескучих мопедах, привыкли ребята к холоду, рубахи пузырем от ветра, мелкий дождь в лицо, а им ничего — им дорога кажется шире и длиннее. В детстве всегда она такой кажется, а еще и заманчивой, ждешь чего-то удивительного за каждым новым километром и поворотом, а повзрослеешь, уже никаких тайн не оставляет ни дорога, ни многое другое — все четко становится на свои места, но иногда проступают сквозь придорожный изменившийся со временем пейзаж желанные видения давно минувшего и полузабытого — и эта вконец обмелевшая степная речка, мелькнувшая из-под короткого моста, видится тебе вновь полноводной, летом в запрудах светлая ледяная с гор вода, а шершавые каменные валуны горячи от солнца, как глиняная стенка тандыра — круглой печки — во дворе у мамы, где пекутся вкусные лепешки; и эти растопыренные, воздетые к серому небу куцые кроны толстых карагачей вновь, как в теперь уже далеком детстве, становятся стройными деревцами; люди постарше, из старожилов, знают: их сорок пять — сорок пять карагачей, посаженных «девяткой» вдоль берега в честь Девятого мая сорок пятого победного года — «девятку» видно с предгорий, а за карагачами двухэтажное здание с деревянной лестницей на второй этаж и редкостной в этих краях красной черепичной крышей, над которой полощется выбеленный солнцем и промытый дождями флаг — бывшее правление колхоза, а сейчас, кажется, ветлечебница. Коновалова это здание не заинтересовало — эка невидаль для него, но, будь они знакомы подольше, Нея непременно бы пошутила, быть может и не совсем удачно, что фамилия Коновалова имеет к этой лечебнице самое прямое отношение.

На спуске проскочили треугольный знак справа дороги. Фигурка животного, показалось Нее, была нарисована на знаке. Она никогда не обращала на этот знак внимания, а тут — на тебе, силуэт оленя, кажется, но откуда бы здесь оленям взяться — не заповедник же.

Нея засмеялась.

— Знаете, что вспомнила? — Она не хотела называть Коновалова по имени-отчеству полностью, чтобы не старить его, а называть по имени не решалась. — Однажды, года два назад, тоже в марте, дочка показывает на такой же олений знак и спрашивает: «А олень  р о г а е т с я?» Не бодается, а именно — рогается! Смешно!

Нея утаила от Коновалова начало дочкиного вопроса. «Дядя Саша», — спросила тогда дочка.

— Что ж, дети удивительно чувствуют слово, его изначальный смысл, — не улыбнувшись, сказал Коновалов. Нея заметила, что он уловил ее недоговоренность и вроде как бы ждет от нее, пояснит ли она дальше что-нибудь или не пояснит.

И у нее сердце упало, когда он вроде бы безразлично, а скорее всего действительно безразлично, просто приличия ради, чтобы как-то продолжить разговор и не молчать, спросил о погоде:

— А погода хорошей выдалась  т о г д а?

«Ну, раз о погоде, значит, вот и тупик», — созналась себе Нея.

— Теплой выдалась.

Он кивнул удовлетворенно. Две белохвостые сороки, проваливаясь в мокром воздухе и поднимаясь одна над другой, низко перелетели дорогу, обогнули влёт придорожные тополя. За тополями шли чуть ли не до самых предгорий яблоневые сады. Их светло-коричневые стволы и ветки были особенно гладки. Отдельными семейками готовились расцвести через неделю-другую побеленные по колено вишенки. Умчался за спину ненавистный кирпичный домина садового сторожа, с редкой оградой. На деревянных кольях торчало несколько глиняных горшков. На крыше дома красовалась новейшей конструкции телеантенна, в ограде и за ней бродили мокрые куры. Двое компаньонов Зарьянова что-то ладили у сарая, третий на корточках возился с паяльной лампой. Нея успела разглядеть тусклый блеск стекольных ячеек — готовились к пересмене рамы для парников.

— Сколько петухов, и все белые! — услышала изумленное восклицание Коновалова, почти ребяческое. Нею поразило то, чего она сама не заметила: петухи на отцовом подворье и в самом деле альбиносы.

Она признала вслух:

— Вот что значит свежий глаз! А я уже не вижу — белые петухи или цветные. Все едино.

То ли слова вышли неуклюжими, то ли еще что, но Коновалов довольно зло спросил:

— При чем тут «все едино»? Спекулянт. Кляузник притом.

Больно это хлестнуло ее. Выходит, неспроста он спрашивал про отца. Потерянным голосом попыталась Нея объяснить что-то и увидела, как неловко стало Коновалову за свою грубость — иначе бы не решился он на сердитый комплимент.

— А вы цепки на слово, — сказал он. — Признайтесь, наверное, стихи пишете?

Признаваться при шофере не очень хотелось. Слова коченели, но она подумала, кои веки она еще увидит этого показавшегося ей угрюмоватым водителя, и разве с ним она разговаривает, и разве он ей дорог в этом разговоре, которому суждено скоро закончиться, и призналась обеспокоенно:

— Пишу.

Страх не уходил: а вдруг попросит что-нибудь почитать и тогда что же, она ему ни за что не откажет. Но Коновалов потрогал осторожно краешек ее сумки с запрятанным там Мюллером, не стал ни о чем просить, только сказал с едва уловимой насмешливостью:

— Я тоже писал стихи, даже печатался.

— А потом?

— Потом перестал, — как о само собой разумеющемся сказал Коновалов.

— Может быть, зря?

— Не зря. Марьин тоже считает, что не зря.

— Нет, зря, — настаивала Нея, даже не спросив о Марьине.

— Это почему? — спросил Коновалов.

— Да потому, что у вас должны получаться хорошие стихи, — ответила Нея. Она снова вспомнила неприятное — как в последнюю из ставших привычными встреч захотела прочитать свои стихи Другу, и тот принялся их слушать, наклонив голову набок и перекатывая со вниманием в сильных пальцах тонюсенькую «граненую ножку пустой рюмки. От рюмки остро пахло дорогим коньяком. Увлеченная, она читала с настроением, смятенно волнуясь, и вдруг увидела через стол в лимонном свете громоздкого торшера, что Другу стихи ее вовсе не нужны. Друг сильно сжимал хрусталь пальцами, старался отвлечься созерцанием его тончайших граней и узоров от несветского зевка и терпеливо желал, поскорее бы она закончила, чтобы можно было приступить к тому, ради чего он ее слушал, — ему не чужда была педантичная добропорядочность, и  с е б я  он никогда ей сам не навязывал. Нее не стал после этого нужен Друг. Она рассчитала его быстро и мигом, хотя, возможно, ее стихотворные опыты вовсе не стоили столь отчаянной решительности и безоговорочного приговора.

— Почему именно хорошие стихи? — обеспокоился Коновалов, предчувствуя, что Нея ему снова хочет сказать приятное, и Нея сказала со вздохом, выдержав паузу и решившись, сказала — пусть будет это ее  п р и з н а н и е м:

— Плохие люди хороших стихов не пишут.

— Вы снова за свое! — вроде бы недовольно поморщился Коновалов. — Зачем такие незаслуженные похвалы?

Тогда она снова решилась:

— А я говорю, что думаю.

Неловко стало Коновалову.

— Всегда ли говорите? — коротко спросил он, пряча за отрывистостью неловкость.

— Конечно, нет! — вздохнула она и погладила сумку с Мюллером с другой стороны. Руки их сошлись близко. Очень сожалела Нея, что не может сказать ему так: «Если бы говорила всегда, то я должна сейчас просить у тебя прощенья, что раньше не встречала тебя, что ездила в этот заповедник в Подмосковье с  д р у г о м  Сашкой». Она с мучительным, заново переживаемым усилием разжаловала Сашку в друга с маленькой буквы и окончательно решила, что больше никаким звонкам и письмам к нему ни за что не бывать.

Она ощутила желание сдвинуть сумку с этим пудовым Мюллером, сбросить ее на пол, аккуратно закрытый куском старого, списанного, но дорогого ковра — не свой же из дому притащил сюда угрюмый водитель, при котором она хотела обнять Коновалова, а там будь что будет. «Ведь и ты, милый, этого хочешь», — она подумала нежно, а сама внезапно сказала:

— Знаете, — сказала она, когда машина свернула с главной дороги на глинистый проселок и до ее дома оставалось не больше пяти километров, — если смотреть на эти горы дольше, особенно весной или летом, то покажется, что за ними обязательно должно быть море. Такое огромное синее море!..

— И белый пароход, — серьезно продолжал Коновалов. Когда автомобиль сворачивал на проселок, ее провожатый, как ей показалось, незаметно напрягся внутренне и отклонился всем корпусом в противоположную сторону.

— Да, белый пароход, — согласилась она, щемяще вспомнив виденное всего раз в жизни синее море. — Недурно утром отплывать бы белым пароходом на работу! Да, да! Фантастика? Но, как говорится, есть и проза жизни: утром автобусы наши очень ладно ходят, а вот обратно добираться трудно!

Это скользящее, отвергающее близость движение Коновалова обидело ее. Точно — он не хотел никаких сближений. Ей показалось, что Коновалов вообще ее плохо слушает, но в эту секунду он спокойно сказал измененным, сухим, рассудительным голосом, огорчившим ее своей посторонностью:

— Пожалуй, нет за такими горами никакого моря… Хотя…

Ее обрадовало, что он слушает. Но испугала обыденная отчужденность голоса, поняла, что Коновалов все еще выбирает — как же ему быть, что же ему делать, ведь все можно вернуть на свете, но только не эти мгновения, которые не решат без тебя грядущих событий, если ты сам не решишься на что-то.

Чего же ты, Коновалов, медлишь? Давай! Нею бросило в жар, как там, в холодном вестибюле перед выходом к машине, когда Коновалов деликатно помог ей надеть ее плащик и будто невзначай разгладил плечики его. Она загадала с такой же решимостью, с какой некогда отлучала от себя теперь уже давно и навсегда бывшего  д р у г а  Сашку: все будет у нее с Коноваловым хорошо, если он продолжит за этим своим замедленным, но все-таки обнадеживающим  х о т я  что-нибудь такое о море, с чем она согласится; и все будет плохо у нее с ним, вернее  н и ч е г о  не будет, если он замолчит или скажет о другом, пусть даже о том, о чем она думает беспокойно, скажет банальнейшее и такое желанное «Я тебя люблю».

И Коновалов сказал:

— Море, говорите? Чего же это я? Забыл! Ведь за этими горами — вы, Нея, в самом деле правы — море. Настоящее море, Только не Черное…

Нея вспыхнула радостью, и он, отзываясь на эту радость, быстро-быстро стал вдруг почему-то говорить о каком-то летчике Гредове, который учил их летать в авиационных курсантах (она сразу представила его, как могла по-женски представить, в пилотской кабине — и нашла, что эта кабина вполне подходит для Коновалова). Их — это его, Коновалова, и еще Евгения Марьина, его хорошего знакомого и больше того — друга, с которым Коновалов любит ходить по этим горам, и бывает, что зараз они вместе проходили по тридцать кэмэ, чему она не очень поверила, но рассказывал Коновалов увлеченно, и ей самой захотелось пройтись не спеша горным поднебесьем рядом с Николаем Васильевичем, нет, Николаем, нет, Колей. Но вдруг она со всем ужасом и со всей ясностью увидела рядом с ним не саму себя, а ту, единственно для него дорогую и близкую, которую он во второй раз назвал за сегодня, — Л и д и е й  Викторовной в первый раз, когда он что-то рассказывал о ее работе, а она прослушала, задумавшись о своем, и вот сейчас, уже на самых последних километрах, — во второй раз — просто Лидой. И выходило, что нет, не было и никогда не будет для Коновалова человека ближе, дороже и умнее, чем эта Лида, которую она тоже вслед за Коноваловым, как это ни странно, зауважала, испытывая, однако, к ней уважение большое, но неприязненное.

Мимо трех домиков проехали быстро. Теперь за гору и — все, опустевший там базарчик, Дом заезжих с невзрачными занавесочками в окнах и мотоциклами у высокого забора — конец ее пути с Коноваловым. Амен. Финал, конец лирическому отступлению. Вспомнилось резко, как он сегодня сказал серьезно ей: «Сделайте перевод. Я вам на тысячу лет буду благодарен». А она ему ответила, и, выходит, права, очень права оказалась: «Зачем на тысячу? Хоть бы на сегодня. И на этом спасибо вам».

«Лирическое отступление! — озарило ее. — Не наступленье — отступление. И от-ступ-ле-ни-е, быть может, пре-ступ-ле-ни-е», — тревожно забились, сталкиваясь слова.

Нея знала начало этого странного, волнующего состояния, и она, как бы наказывая себя за все случившееся с ней и пережитое в этот благословенный для нее день, подавила  в о з н и к ш е е  в ней  н а ч а л о.

Стала Нея уговаривать себя уничижительно: напишет она, конечно, восторженная, экзальтированная дура, стихи, напишет еще, и хорошие стихи это будут непременно, но только почему в этом слове  о т с т у п л е н и е  ощущает, она не лирику возвышенную и светлую, а горечь вынужденного отхода, не бегства, а именно  о т х о д а — на манер того, о котором рассказывал с застывшими слезами на глазах старый сосед, с которым они с мамой встречали Новый год, когда биндовские мандарины пригодились кстати, и все рассматривали красивую коробку с чаем из дальней экзотической страны.

Коновалов деловито молчал. Шофер сбавил ход, «Волга» медленно огибала высокую гору, которая грузной массой приблизилась вплотную к дороге, как в цирке к первому ряду гигантский слон. На зеленом верху горы торчало несколько железных полумесяцев. Могильные оградки были выкрашены в синий, уже сливавшийся с сумерками цвет. А внизу, в окнах стандартных домов, похожих один на другой, бледно горели лампочки — где с разноцветными абажурами, где без, голые, как в коридоре студенческого общежития. Это Ритка Вязова так сравнивала, когда с Мэм навещала ее, сильно приболевшую, дома — как она им тогда была благодарна!

У нее сил не хватит сразиться за Коновалова с неведомой для нее Лидией Викторовной, да и нет в ней желания строить свое новое счастье за счет несчастья других, не по-людски это, уговаривала она себя напоследок. Она подумала почти нехлюдовскими словами о том, что покидает что-то прекрасное, дорогое, которое никогда уже не повторить, на душе стало грустно, ненадежно и очень буднично.

Мэм тогда — а это был Риткин день рождения, — опечаленно глядя на седую старушку, прорвавшуюся к фамильному пианино, предложила: «А что, давайте, девчонки, встретимся здесь, за этим столиком, ровно через сто лет. Сколько же, Рита, тебе годков стукнет — ай-ай-ай!!»

Вот именно тогда, при этих словах, впервые в жизни Нея ощутила себя невечной, и ее охватил не то чтобы страх, как поздним вечером на безлюдной дороге, когда за ней гнались два ублюдка, а мгновенное оцепенение, внезапная и совершенно будничная осознанность ненадежности времени, ускользающего от нее без следа. Но сейчас она, как могла, воспротивилась противному и расслабляющему, как больничная скука, чувству и на удивление себе не поддалась ему, уговаривая с нарастающей обеспокоенностью, почти исступленно, несуществующего злого и бестолкового бога и все заменяющие его на земле и в небесах страшные силы помочь ей немного и только раз в этой жизни хотя бы уже тем, чтобы не мешать ей на пути, который она выберет к этому человеку.

Но ни Ритке Вязовой, ни Мэм, ни самой себе не признается она в том, что могла и может обратить это свое лирическое отступление в наступление, — знала и чувствовала Нея за собой такую далекую, а быть может, и близкую возможность…

VI

Нея надумала обернуться и приветливо помахать на прощанье этому славному Коновалову, но что-то удержало ее, и она, не оборачиваясь, зашагала по размокшей от дождя тропинке к знакомому полноводному ручью, который по весне, переполняясь от быстро тающих снегов, мог запросто превращаться в полуречушку. Вслушиваясь, как удаляется автомобиль, она ступила на самодельный мостик с обломанными перильцами. Скользкие доски, переброшенные через ручей, сильно прогнулись и жихнули по темной, взбухшей воде, но Нея успела быстро оторвать от них ноги и проскочить на другой берег, чувствуя, как всю ее буйно охватывает отчаянная, почти хмельная радость. Она упруго зашагала к дому, стараясь не задевать жестких прошлогодних травинок, с которых осыпа́лись на ноги капли, тяжелые и обильные, и чулки становились мокрыми.

Однажды, когда не вполне ясный в своих причинах приступ альтруизма одолел Лаврентия Игнатьевича в удобное для приятных непродолжительных командировок летнее время, она оказалась на полнедели по его воле и вместе с ним в небольшом городе, раскинувшемся по оба берега задумчивой и сравнительно широкой реки с коротким названием, которое людям знающим напоминало о давних пришельцах, примерно проученных на Куликовом поле.

Удивляло, что в половине десятого вечера возле реки было еще светло, и, хотя оранжевый слиток солнца давно исчез за далеким горизонтом, куда за городской околицей уходили несказанной, удивительно простой красоты березовые колки, вода светилась подволоченным светом, и казалось, что старая река, протекавшая через городской парк, горела ровным пламенем.

Это был знатный парк с детской железной дорогой, пляжем, лодочными станциями, дюжиной каруселей, самолетных аттракционов, колес обозрения, наборами автоматических игр, имитирующих автомобильные гонки, танковые атаки и морские бои. Особенно восхитили Нею серебристые кони и зеленые рогастые олени с красными глазами и такого же цвета седлами — на карусельных кругах.

Семинар, на который они прибыли под воскресный день, неожиданно отменили, и съехавшиеся с различных мест его несостоявшиеся участники не спешили с возвращением по домам. Удобная трехэтажная гостиница, облицованная финскими глазурованными плитками, и располагающий к приятным беседам ресторанчик при ней с неожиданно вкусной кухней надежно осваивались заезжим народом, который сразу оценил еще и другие прелести нестесненного великими заботами времяпрепровождения, как-то: посещением просторной бильярдной, где было установлено три игровых стола, совершенно удивительной  с а у н ы, утренним и вечерним купанием на реке. Тот же, кто был помоложе, ввечеру отправлялся на местную танцевальную площадку в том же очаровательном парке, где старательный оркестрик некрикливо наигрывал отечественные, а также импортные мелодии, под которые чинно танцевали пары.

Из всех гостей только Лаврентий Игнатьевич появлялся в гостинице и парке в пиджаке и при галстуке. Он непринужденно с предупредительно-понимающей улыбкой дарил Нее интересные рассказы на самые неожиданные, но всегда пристойные темы, удачно и тонко юморил, вел себя раскованно, однако и не слишком навязчиво, мгновенно уступая ее желанию, если оно вдруг появлялось, остаться наедине. Смог ли вести себя так с ней Коновалов, окажись он рядом?..

Все же, наверное, надо было заехать на работу за черными удобными ботами, снять туфли, спрятать их вместо Мюллера в сумку, но она постеснялась Коновалова. Если ночью снова закрапает, а потом и польет, как это часто случается у них в предгорьях, дождь, то, считай, пропали туфельки, пока она доберется завтра утром до остановки. Нея огорчилась при этой мысли, но радость пересилила, хотя в другой раз огорчение взяло бы верх. За модными сапогами на рынок съездить не удалось, а в маминых ичигах или братовых кирзачах топать до автобуса тоже неловко, но придется, куда же денешься, если дождь выпадет.

А милая матушка в белой косынке и старенькой кофточке уже стояла у калитки. Она часто встречала ее вот так и, кажется, видела, что Нея подъехала на легковой машине. Машин матушка не одобряла, Нея это хорошо знала. Мать считала, что ездить в автобусе — это хорошо и прилично, а ездить на такси слишком накладно, позволить себе такое можно только в каких-нибудь исключительных случаях, например, если Бахыт неожиданно прилетит в гости или родственники Мэм, Марии Михайловны, обнаружатся, должен же в конце концов кто-нибудь из них да объявиться живым! А на других машинах, считала матушка, Нею  п р о с т о  катать не будут. Сколько раз она предостерегала, милая и наивная матушка, от Бинды и даже как-то самолично собралась в город, чтобы посмотреть со стороны на Неиного начальника, а если понадобится, то заступиться за дочку — не таких начальников матушка повидала на своем веку, чтобы чего-нибудь бояться! Никак не могла его вспомнить она по Неиной свадьбе, а как увидела, вспомнила сразу и почему-то успокоилась. Только щегольские подтяжки, которыми Бинда хвастал откровенно, поразили: широкие, с цветными чередующимися рисуночками — шляпа, тросточка, кружка пива, снова шляпа… Не иначе как-заграничные.

Вот о чем подумала Нея за мать, проходя мимо запертого дома Ереминых по скользкой тропинке к заборчику. И Нею тут будто током ударило: у мамы по лицу текли слезы.

— Что? — испугалась Нея, заскользив по тропинке, теряя радость и чуть не падая, — Что, мама?

Первая мысль — о дочке. А может, у Сулайновых беда?

— Нет, нет, не Иришка. Радио.

Ничего не поняла Нея.

— Радио! — повторила настойчиво мать. — Там говорили. Страшно мне стало, доченька, страшно!

Мать тревожно расширившимися глазами спрашивала у нее ответа, и горестные морщинки на лице ее блестели от слез.

— На люди вышла. Сил нет одной слушать. Через час снова будут передавать…

— Но, мама, войны же нет! Это — о переговорах!

Нея приуспокоилась и обняла мать, объясняя ей, как ребенку, все, что можно было объяснить, даже про незнакомого Усманова сказала, он ведь дипломат, этот старый знакомый неведомого ей профессора Иванова, которого, однако, знают и хвалят многие люди, и Сулайнову он все же помог, и, наверное, не только одному Сулайнову. И как это бывает часто, незнакомая фамилия подействовала больше всего, и мать глянула, услышав эту фамилию, с большой надеждой на Нею, потому что дочь никогда ее не обманывала.

В быстро вечереющем небе, высоко над поселком и горами, гудел самолет. Небо очистилось от туч, готовясь к спокойному отчужденному сиянию дальних ночных звезд, и Нея посмотрела вослед самолету. Три звездочки, ярких и пронзительных, согретых живым теплом, он уже быстро нес по холодному небу от гор в степь удаляющимся треугольником, и дольше, и правдивей всех, ей показалось, мерцал в сырой вышине зеленый огонек.

Владивосток,

23 января 1978 года

ЗАКОН БЕРНУЛЛИ

Повесть третья

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Ну же и ерунда получилась, а все равно было жутко. Дюжий палач в черной маске, за прорезями которой яро светились его мстительные глаза, безнатужно, с легкостью необыкновенной, которая обычно является в сновидениях, поднимал упеленатую в серые холсты фигуру к веревочной петле, приуготовленной по всем правилам его страшного ремесла, задерживал голову жертвы у края намыленной веревки, чтобы видела огромная молчащая толпа, потом, хотя и тяжела была жертва, легко опускал палач ее вниз на лавку, распеленывал, старательно смазывал голую спину йодом, и экзекуция начиналась: били шпицрутенами, затем почему-то хоккейными клюшками били, а йод спасал от заражения крови.

«Приснится же несусветная чепуха!» — Коновалов вспомнил про свой сон и про то, как промаялся, отходя от него в полудреме до мутного, к долгому затяжному дождю — рассвета, без привычного щебета птиц, а потом, когда по стеклу и заоконному карнизу хлестко затарабанили, не легче градин, крупные капли, встал с постели и, опережая звонок, вдавил кнопку старенького будильника, чтобы тот не тренькал зря.

Он порадовался, что чепуховые сны забываются точно так же быстро, как дни отпусков, проведенные в санаторском «сидении», похожие своим безмятежным затворничеством и счастливым бездельем один на другой.

Будильник не затренькал, и тогда снова сквозь неясную полудрему всплывали из близкого и далекого забытья то гладкое лицо лысого Корнеева, тускло поздравляющего Коновалова с почти единогласным избранием в партком («Ну, батенька, один голос против — разве это в счет! И вообще, когда единогласно избирают — это, поверьте мне, слишком хорошо, даже чуть подозрительно!»), то какие-то старинные гербовые бумаги (на прошлой неделе пришлось три вечера подряд засиживаться в архиве, тамошний начальничек, мужичок деловитый и сытенький, самолично изумился, так сказать, живой связи времен), на бумагах буквы в замысловатых каллиграфических завитушках, слова со старорежимными ятями и ерами, бумага, пожелтевшая от времени, с чернильным штампом архива в углу и крупно выведенным номером — доклад царю о деле польского студента и резолюция его величества крупным почерком на полях. Читалась она будто с большого экрана в кинотеатре. «Заслуживает смертной казни. Но слава богу, смертной казни у нас нет… И не мне вводить ее. Провести 12 раз скрозь тысячу человек. Н и к о л а й».

«Скрозь… Скрозь… Скрозь…»

Мстительный, кровожадный и ничтожный Палкин — тезка, упивающийся собственной ничтожностью.

Стряхивая замучившее сновидение, Коновалов знал, что теперь уже не сумеет заснуть, и точно — не заснул, прислушиваясь в полудреме к стуку капель и ровному дыханию Лидии Викторовны. Мишка же спал в соседней комнате, разбудить его можно было только из пушки, но таковой не водилось (верно, в тенистом парке у многоглавого собора рядом с каменным крыльцом в продуманном беспорядке валялись бесполезные чугунные стволы, отлитые в древности), и потому выручали способы попроще. Сначала с вечера Мишка ставил в железную миску другой будильник, с пружиной посильнее, обкладывал ее дно пятаками, но даже этого чертова сооружения Мишке показалось мало, и вскоре он заменил миску большой кастрюлей, добавил монет почти на рубль, и по утрам камнепадный грохот с неистовым медным перезвоном мгновенно, и каждый раз ровно в половине восьмого, лишал морфеевых грез всех соседей, правда, не причиняя особых беспокойств самому рационализатору.

А навесной дождь потом лил почти весь день, омолаживая город и окрестности. В полуоткрытые окна большого кабинета залетали свежие брызги. Изредка дождь затихал, и тогда ветер с набухшего влагой неба порывисто трепал тяжелые портьеры, надувая их на манер парусов.

Коновалов снова вспомнил про свой сон, когда стало чуть посвободнее от визитеров, бумаг, деловых и неделовых звонков, раздававшихся нередко сразу же по нескольким телефонам. Бездисковый нынче почему-то не надрывался больше всех. По нему — напрямую с шефом, больше ни с кем. Обычно к концу работы Коновалову начинало казаться, что от этого аппарата исходит излучение перегрева — после напряженных переговоров, команд, уговоров, приказаний, просьб, советов, реплик, констатации, комментариев, пожеланий…

Шефа Коновалов давно считал руководителем знающим и не оторванным от жизни, от земли, от хлеба, и в том была его сила, которую шеф с удовольствием передавал подчиненным, почти всегда окончательно уверенный в собственной правоте и не способный поменять решение моментально, но если и случалось нечто подобное, то и на этот, и на другой, и на третий случай у шефа всегда был готов почти неопровержимый аргумент, сразу против которого возражать было бесполезно: не то чтобы шеф плохо слушал, а в силу неотразимости оправдания.

Теперь же бездисковый аппарат загадочно молчал на удивление Коновалову чуть ли не с утра.

«Может, замкнуло?» — Посомневавшись, Коновалов поднял к уху остывшую трубку.

— Слушаю вас, Николай Васильевич, — раздался в ней знакомый голос.

Коновалов голоса не ожидал и в ответ механически сказал привычное:

— Доброе утро, Вадим Федорович. Хотел посоветоваться.

Шеф любил, когда с ним держали совет.

— Дбр… тро… — тоже привычно откликнулся он, но следом же громко чертыхнулся, с веселой восторженностью уличив Коновалова в том, что по некоторым данным сейчас уже далеко не утро, а предпоследний час рабочего дня, если отсчитывать по нормам, за превышение которых работников надо наказывать по профсоюзной линии: охрана труда и охрана здоровья должны быть всегда на высоте, а ежели работник засиживается допоздна после шести часов вечера, то, значит, надо попристальнее посмотреть, а хороший ли это работник, коль скоро он не укладывается в нормальный рабочий день?

Сказав это, шеф деликатно извинился:

— Подождите одну минутку, — и в отложенной трубке было слышно, как он внушительно выговаривал кому-то по другому телефону. Коновалов прислушался и не удивился тому, что шеф выговаривал этому кому-то если не слово в слово, то почти — его, коноваловские слова, сказанные накануне о важных письмах при докладе на большом совещании у руководства, верно, аранжировка была шефова.

— Да пойми же ты, мой милый, это не прихоть и не кляуза! — уговаривал он несомневающимся тоном. — Письмо подписано секретарем парткома, директором завода, председателем профкома. А ты знаешь, что за продукция у них идет с конвейера? Знаешь. Правильно — электродвигатели! А ты знаешь, что это за двигатели?.. Правильно! Тоже знаешь. Это хорошо! Так вот еще знай одно — что они совершенно правильно жалуются всем «треугольником». Слушай, а замечательный дождище! Если бы его не было, его надо было придумать! Хлеб добрый будет… Стихия… Но давай дальше. Потом грезить будем.

Шеф моментально сбил задумчивую мечтательность прочь и пришпорил конька деловитости:

— Так вот, мы тут считаем политику поставщиков по отношению к заводу не только возмутительной. Если говорить прямо, то это — произвол и разнузданность! Я тут кое с кем советовался. Мнение наше разделяют по поводу этой квазилогики!

Шеф помолчал немного, позволяя собеседнику осмыслить нешуточную многозначительность намека «кое с кем», а заодно и «квазилогики». Иной раз он был не прочь грубовато или, наоборот, с мягким доброжелательным уроком озадачить собеседника редким словцом и заметно досадовал, если значение этого слова не схватывалось на лету. Вчера он как бы невзначай обронил при Коновалове всегда понятливому Корнееву фразу о  х а р и з м а т и ч е с к и х  склонностях самого Гавриила Романовича. Корнеев немедленно согласился, а Коновалов так и не обнаружил этого слова ни в одном из многочисленных словарей Лидии Викторовны, и за ужином Мишка ему всерьез и сочувственно посоветовал написать письма сразу в редакцию «Вечерки» и Академию наук — вечно занятым ученым, конечно, некогда будет ответить с ходу, а из редакции наверняка напишут побыстрее что к чему и даже, может быть, напечатают вопрос в газете.

…Шеф пережидал паузу дольше обычного и, переждав, воскликнул негромко, уже отлично понимая, что никакого сопротивления его напору не будет:

— Эка! Нашлись акробаты, выставили кроссворд: не возьмете станки, морально устаревшие — ты это заметь особо: уста-рев-ши-е! — не возьмете, то мы вам сумеем поставить новое оборудование, к сожалению, только через год-полтора! Каково? А у завода план утвержден под новое оборудование!.. Ты пораскинь умом и представь, если бы такое они заявили лет двадцать назад!.. Шестивесельные шлюпки!..

Несколько секунд шеф наслаждался неотразимостью любимого им океанического термина, хотя на флоте он не служивал, и вообще сказанного, а после новой паузы продолжил.

— Дорогой мой, — сказал он дальше безо всякой перефразировки словами Коновалова, — странно видеть на гербовом бланке выше официальной печати и подписи «треугольника» слово  п и р а т с т в о. Да-да, странно, ибо это не роман Стивенсона, Адамова или Юлиана Семенова! Но согласитесь (здесь шеф не сказал «согласись», а именно «согласитесь»), произвол поставщиков действительно напоминает флибустьерский! Видите ли, гореть на сверхнормативных излишках залежного старья они не желают, любыми способами сплавляют морально устаревшее оборудование. А кто желает?!

Коновалов слушал, а сам вспомнил  й о г а — этого пожилого йога-любителя он видывал почти каждое утро неподалеку от своего дома, когда спешил на работу одним и тем же, как у мадагаскарского слона, маршрутом, где выверен каждый шаг и по его пути привычно все до мелочей.

Нынче пусть не каждый третий, но наверняка четвертый, собираясь жить долго и небезрезультативно, чтобы задать работу геронтологам будущего, исповедует если не систему Амосова, то Микулина, несмотря на незамаскированные попытки ее публичного охаивания; если не Микулина, то одну из систем йогов или же, на худой конец, старательно копирует тесты из программы физической подготовки, присланной в ксерокопии чуть ли не из самого Звездного городка или переписанной из журнала «Авиация и космонавтика». Гантели, эспандеры, скакалки, шагомеры, обручи «хула-хуп», массажеры, палки, шведские лестницы, прочий спортивно-гимнастический инвентарь время от времени становятся едва ли не пресловутым «дефицитом».

Йогу же инвентарь ни к чему: по утрам йог самоутверждался у памятника в сквере, выставляя к небу мослатые ноги в старом, будто выстиранном в хлорке, трико и донельзя измочаленных кедах. Йог стоял на голове долго и неподвижно, посматривая снизу сладостным оком на любопытствующих прохожих. Его худые руки привычно упирались в расстеленную на холодном газоне областную газету, и стоял он вниз головой легко, вроде как тихо радуясь этому умению и всеобщему вниманию. Коновалову показалось, что сегодня, под мелким дождичком, йог подмигнул ему с жуликоватой порочностью.

— Но пойми, романтичного в таких действиях ничего нет! — убеждал шеф. — Они, эти самые действия, ставят под угрозу выполнение пятилетки целым заводом! А это означает грозную цепь неминуемых последствий!

Тут голос у него снова густо наливался медом всегда известной и любимой им истины. Но шеф обычно не только сам отрадно вкушает собственное угощение из провидческих фраз, смакуя его, но и спешит аппетитно поделиться им с тем, кто, не разделяя его гурманического восторга, все же ловит почтительно на другом конце провода очередные прорицания, из которых материализуется Большая Истина и ее послушные родственники и детишки — истины и истинки помельче.

— Что за цепь? — вопрошает он дальше, вроде бы и сам бесконечно, интересуясь. — А вот что, друг милый, послушай сюда! Где-то не доделают из-за срыва плана блюминг. Раз… Где-то не сойдет вовремя со стапелей судно. Два… Где-то затянут пуск домны или пластмассового завода, французское оборудование к сроку не подоспеет или отечественные недотепы подведут. Три… Сорвут сдачу нового дома, а твой внук не пойдет в детсад. Хотя твой, впрочем, пойдет… Но мало ли еще натворится бед при нашей любви к электричеству — оно крутит роторы двигателей марки нашего завода, а это значит — двигателей башенных и портовых кранов, трамвая и лифта, автокара и электровоза, электробритвы и авианосца!..

Коновалову вслед за утренней картиной с йогом явилось виденное в Москве прошлым летом, кажется, на узкой и шумной улице Чернышевского, с ее неумолчной толчеей, аптечными и продуктовыми витринами, вязким асфальтом, плавящимся на несносной жаре (но леса за городом уже не горели, их научились охранять), лязганьем троллейбусных проводов и штанг, — после чего он убедился, что шефу ничто человеческое не чуждо. Никак не ожидал Коновалов, но столкнулись они один с другим пристальными взглядами. Коновалов смотрел с высоты своего роста и тротуара, а шеф — снизу, из подвального окна некоего шумного заведения. Войти в сие заведение сразу было нельзя — для этого, прежде чем оказаться у каменных ступенек, ведущих вниз, надо было миновать подобие калитки в неопределенного цвета заборе. Возле забора с внутренней стороны расхаживали в томительном выжидании освободившихся пивных кружек изнывающие от жажды мужчины, а в очереди у пивного автомата почему-то было много артиллерийских офицеров. Знающие цену времени и порядку, они пили умеренными глотками, молча и сосредоточенно, не вступая с окружающей средой ни в братания, ни в конфликты, а меж собой — тем более.

Там же, внизу, в самом пивном баре, закусочной или шашлычной, шеф, не пожелавший оставаться «во дворе», расположился у подоконника, как в глубокой траншее, видна была его крупная голова и широкие плечи нового пиджака, а за спиной густо курился табачный дым и, наверное, было шумно. То ли свободных мест не оказалось, то ли не рассчитывал шеф долго торчать там в обороне — во всяком случае он стоя дотягивал из пузатой кружки мутное пиво и не лишал себя другого удовольствия — разгадывать кроссворд — журнал, раскрытый на последней странице, щегольская никелированная авторучка и новая соломенная шляпа белели рядом с горкой рыбной шелухи и блюдцем маленьких просоленных сухариков на клейком замызганном подоконнике. Завидев Коновалова, шеф не удивился, а перестал пожевывать сухарик и сотворил кружкой приглашающее движение — мол, заходи, пожалуйста, экая встреча, рассудим. Но Коновалов, хотя и не прочь был промочить пересохшее горло, сделал вид, будто ничего и никого не заметил в пивной траншее, спокойно прошел мимо и лишь через несколько кварталов понял, что прошел мимо зря, но возвращаться было нелепо.

Дома они увиделись через полмесяца, но оба держались как обычно, словно ничего не произошло, а и в самом деле, что же крамольного приключилось в тот суматошный длинный субботний день, когда Коновалов проездом из отпуска был в Москве пару суток, а шеф — неделю в командировке?

— А экспорт?! — шеф понизил голос, переходя на шепот почти заговорщицкий. — Ведь действия поставщиков ведут к тому, что нашей продукции  т а м  могут предпочесть другую. А сейчас она идет в двадцать семь стран мира — от Польши до Монголии, от Колумбии до Гвинейской Республики!..

Голос шефа снова возвысился до торжественных высот. Сказанное им обладало, причем весьма нередко, второй и даже третьей глубиной. Глубины эти угадывались не сразу и не всеми. Его широкий образ мыслей иным людям, деловым росточком помельче, великоват и неудобен. А Коновалову почти впору. Во всяком случае редко бывает так, что в чем-то не поймет он шефа. В Этом у Коновалова полное или почти полное сходство с Корнеевым. И на этот раз Коновалов не был уязвлен той легкостью, с какой в  е г о  вкусе и  е г о  манере говорились  е г о  же слова, но не от его, Коновалова, имени. Обычно он в таких случаях не обижался — лишь бы результат был толковым, а тут толк, судя по всему, намечался.

Вообще надо отдать должное шефу — он умеет не только говорить, но и обладает достоинством мудрых — умением хорошо слушать и потом уже оставлять все мудрое из услышанного при себе, но оставлять не как жадный царь Кащей, а как сметливый организатор новой формации, умеющий распорядиться умной идеей с наибольшей прибыльностью для дела.

В спорах с ним товарищам повыше приходится быть осмотрительными или, как выразился сам Гавриил Романович, словно босиком ходить по битому стеклу.

Наконец шеф поинтересовался, где будет проводить отпуск его собеседник, спросил про здоровье его жены и внука и закончил разговор почти ласковыми пожеланиями не ездить в проклятущие лишь из-за громаднейшего отдаления Карловы-Вары, а придумать что-нибудь попроще и понадежнее, что тоже определило степень неформальных отношений с тем непростым, пока еще не известным Коновалову лицом, и обратился снова к Коновалову с ласковым извинением, после чего заверил его, что теперь порядок с заводом будет полный.

— Слышал? — Шеф особенно один на один легко переходил на «ты». — Спасибо тебе, брат, что вовремя сумел меня сориентировать и слова точные тогда, на совещании, сказал, вот мне они тоже пригодились… Так о чем ты хотел совет держать?..

Пока шеф говорил о заводе, хотя и советоваться было, честное слово, не о чем, Коновалов придумал в конце концов наскоро, не пожалев, что поднял трубку бездискового: среди прочих бумаг голубел на его столе распечатанный заграничный конверт с красивой бело-голубой маркой, изображающей древнюю ладью под наполненным ветром огромным прямым парусом и воинов с копьями и овальными щитами по борту.

— Письмо тут, Вадим Федорович. Шведы прислали.

— Шведы? — встрепенулся шеф.

— Шведы… Вроде бы…

— А при чем здесь мы? Народный контроль при чем?

— Не знаю.

— Гм… А письмо уж не король подписывает? — пошутил шеф отчужденно.

— Нет, не король.

— Уже неплохо. Но ты, кажется, что-то смыслишь в переводе?

— Увы, мало что смыслю. Carpe diem[2] знаю, по-немецки слегка кумекаю, но, конечно, не лучше вашего, Вадим Федорович. А тут английский, — отвечал Коновалов, вспомнив давний рассказ шефа о том, как тому доводилось комендантствовать в небольшом городке на юге Саксонии.

— Английский? — пропуская латынь и скрытый комплимент, спросил шеф таким тоном, будто если бы письмо было на шведском, то проблем не обнаружилось никаких, проблем перевода — тоже.

— Английский, — без энтузиазма подтвердил Коновалов. — Да еще и текст специфический, термины строительные и промышленные. По-моему, реклама изделий.

— Политики нет? — как бы между прочим, но бдительно поинтересовался шеф, наверняка сбросив ногу под стол на ковер и чуть подвинувшись вперед.

— Как нет, есть! Я же говорю — реклама, — легко ответил Коновалов, представив озадаченное лицо шефа.

— Ну да, — понял шеф мгновенно свою оплошность. — Политика, брат, теперь во всем. Попробуй не отреагируй!

Шеф демонстрировал дальновидность и прозорливость, полное понимание ситуации. Он всегда старался ненавязчиво внушить подчиненным умение разбираться в самых сложных случаях. Однако факт с письмом шеф сложным не находил.

— Отдайте на перевод знающим людям. Кому конкретно? Да кому сочтете нужным. Но чтоб, сами понимаете, без лишнего трезвона. Действуйте! Потом мне, если будет что интересное, доложите в рабочем порядке.

И все же шеф нравился Коновалову постоянной готовностью к самым неожиданным вещам. Однажды под вечер он не вызвал, а, как всегда, п о п р о с и л  Коновалова зайти к нему с документами на крупного взяточника и махинатора. Коновалов выгреб из сейфа бумаги, принес.

Шеф нередко любил (впрочем, какой там любил, просто сказывались прежние привычки) работать по ночам — кабинет его напоминал большой грот, в глубине которого светилась под зеленым круглым абажуром настольная лампа. Но стоило Коновалову несколько раз обнаружиться на своем рабочем месте тоже после десяти часов вечера, как последовала довольно суровая начальственная выволочка, из коей сквозь деланный гнев шефа уловил он большую симпатию к себе и подумал, отчего же этот подхалим Корнеев не сможет додуматься до столь элементарно простого хода: собрать груду-другую деловых бумажищ и затеплить над ними вахтенную ночную лампу, да так, чтобы на бдящий свет оной наткнулся  с а м — серебристоволосый, грузный, припадающий на правую ногу — особенно заметным это припадание становилось, когда Вадим Федорович украшал грудь боевыми и трудовыми наградами, что случалось в год дважды — на Девятое мая и на Седьмое ноября, причем трудовых наград было намного больше, чем боевых; собственно, из истинно боевых скромно алела Красная Звезда, белели два кружка медалей, но то были по-настоящему боевые медали!

Шеф долго и пристально вчитывался при нем в каждую строчку, а потом неожиданно быстро собрал все бумаги в папку, сдвинул в сторону и неожиданно взял из небольшой стопки книг самую старую, с ерами и ятями, раскрыл почти наугад и стал читать негромко, но обращая внимания на проснувшийся «крупный» телефон:

«Достоевский сбросил солдатскую шинель и облачился в сюртук, серые брюки, жилет и высокий стоячий накрахмаленный воротничок… Крахмаленная манишка и черный атласный галстук дополняли его туалет…»

Здесь шеф остановился, книгу закрыл, положил поверх стопки, посмотрел на полуспортрвного покроя шевиотовый костюм Коновалова, его модную рубашку и не менее модный галстук, вздохнул:

«Вот ведь, Николай, прежде с какой тщательностью люди следили один за другим. И в добром и в худом смысле! — Он оттянул крепкими длинными пальцами крупный узел импортного, скорее всего чешского или сирийского, галстука немного вперед, подвигал кадыком из стороны в сторону, освобождаясь от затянутости. — Это пишет друг и современник Достоевского. Писал то есть. Причем для себя писал! Без прицела — станет ли знаменитым его друг или пребудет в безвестности… А теперь разве что один Корнеев внимателен…»

Шеф умолк, ожидая, что скажет Коновалов. «К чему это гнет старикан? — пронежившись, подумал Коновалов ласково о шефе. — Неужели его шарахнула мания величия, и он рассчитывает, что я в будущем накатаю о нем пятикилограммовый том воспоминаний? При моих-то ничтожных способностях! А впрочем… Люблю же я его. А он Корнеева чтит».

Лирическо-интеллектуальные отступления шефа редкий случай были картинным наигрышем, хотя случалось и такое. Но, к большой чести Вадима Федоровича, он никогда не боялся откровенно признаться, скажем, в том, что мало что смыслит в философии Кроче, однако если Антонио Грамши счел необходимым подвергнуть крочеанство глубокой и последовательной критике, то почему бы нам — утверждал Вадим Федорович — не знать больше о том, кого марксисты ценят за развитие культуры, за очищение ее от провинциализма и замкнутости. Не боялся шеф быть заподозренным в нескромности, когда напоминал не без гордости о своем личном знакомстве с Бруно Ясенским и охотно ссылался на его слова, которые подкрепляли позицию шефа и его действия:

«Изменились отношения между людьми и вещами, между людьми и государством. Расширились масштабы каждой личности, старая кожа капиталистических отношений лопнула».

Но Коновалова, несмотря на неожиданный поворот разговора, принесенное им из сейфа  д е л о  интересовало намного больше, чем внимательность и прочие добродетели Корнеева, и не меньше, чем друг великого Федора Михайловича и сказанное шефом. Но промолчал Коновалов, только кивнул.

«Да-да! — почему-то обрадовался этому кивку шеф. Он как с раскрытой книги считал с лица Коновалова свое мнение. — Представь себе, я вот тоже точно так же думаю: теперь людям некогда. Завертелись, закрутились! Все дела да дела! Дневников не ведут. Дневники — это удел провинциальных барышень прошлого столетия да еще чудаков начала нынешнего. Все и вся заменяют газеты и прочая периодика. И читать-то совершенно нет времени, только заголовки, да текст — в лучшем случае по диагонали, а не по диагонали, ежели впрямую по тебе бьют, только я, по правде, что-то давненько не припомню такого — чтобы  в п р я м у ю, а?»

Он тогда сокрушенно покачал головой и, перехватив обеспокоенный взгляд Коновалова, успокаивающе сказал: «Николай Васильевич, Коля, не волнуйся. Понимаю, нам сейчас не о Достоевском думать. Ты — о  д е л е. Что ж! — он озадаченно вперился в принесенную Коноваловым папку, посмотрел на нее, оттопырив нижнюю губу. — Возможно, ты и прав: первым делом — дело, а беллетристика потом. Во всяком случае, на сей раз я Корнееву дело не отдам и тебе прямо скажу, что не сойдет с поганых рук этому…» И тут шеф тяжело вспомнил не о шлюпках шестивесельных, а ввернул такое слово, которое не найдешь ни в одном словаре, даже в далевском дореволюционного издания, резко припечатал увесистой ладонью принесенные Коноваловым бумаги, давая понять, что весомое слово имеет отношение к взяточнику и махинатору, но никак не к товарищу Корнееву, чей авторитет по-прежнему не желает признавать товарищ Коновалов.

II

«А если не будет интересного, тогда как?» — хотел спросить Коновалов шефа, но воздержался, потому что вопрос был совершенно излишним, поскольку самой хорошей чертой шефа он считал его оправданную большим опытом манеру давать полную свободу действий тем, с кем работал, лишь бы только они об этих действиях и результатах обязательно докладывали; стало быть, если не будет ничего интересного, то тоже надо будет доложить.

Коновалов всегда удивлялся кинофильмам с острым сюжетом, какие обычно повествовали о чекистах, юристах, следователях, милицейских оперативниках, где, как правило, все действие разворачивалось только лишь вокруг какого-нибудь одного факта, события или поручения. Фильмов о работниках Народного контроля ему еще не доводилось видывать, и он не знал, как там в этих фильмах будет, а лично у него никогда не получалось вот уже шестой год подряд, чтобы он работал только лишь с каким-нибудь  о д н и м  фактом, их вечно скапливалась тьма-тьмущая. Казалось, они лезли один на другой, подобно крупным льдинам на большой реке в начале весны, ломались с треском надвое и натрое, давили и жали со всех сторон, и ни один из них нельзя было обойти стороной, перепоручить кому-нибудь или попытаться решить вопрос, что называется, с кондачка.

Но хаос виделся лишь глазу непосвященному. Для Коновалова же хаоса давно не существовало, хотя подчас обращения были самого невероятного содержания. Бывшая солистка балета, которую, по ее словам, знала сама Кшесинская, деликатно жаловалась на директора и официанток местного ресторана «Восток», запрещающих ей играть в обеденной зале на пианино, принадлежавшем некогда ее родному дяде — графу, признавшему Советскую власть без всяких осложнений. Солистка аккуратно звонила Коновалову с интервалом в месяц, справлялась о его здоровье и в отличие от многих неудовлетворенных собеседников никогда не угрожала обратиться повыше с жалобой уже на самого Коновалова, потому что он практически ничего не предпринимал, чтобы облегчить ей доступ к фамильному пианино, а только лишь был в разговорах с ней вежлив и внимателен, чего, впрочем, ей вполне хватало для окончательного вывода, с каковым она всякий раз заканчивала разговор: «Вы, товарищ Коновалов, настоящий чуткий работник. Спасибо вам. До свидания!»

Некий Герман Постников время от времени самокритично сообщал, что перпетуум-мобиле ему сотворить не под силу, но тут же уведомлял об открытой им новой системе календаря и вообще исчисления времени, просил содействия в скорейшем признании изобретения и проверки оного в действии на примере одного крупного промышленного центра и двух сельских районов.

Затем Герман Постников просил воздействовать на своего коллегу, тоже человека творческого и тоже автовладельца, чтобы тот не ставил свою машину у входа в их учреждение так, что Постников из-за этого не может вывести свою: она оказывается как вроде бы запертой, — эти козни соперник строит изо дня в день, рассчитывая на слабость выдержки и нервов конкурента, а ведь зря это все, ибо они с ним должны быть союзниками и братьями по самой идее календаря.

Каждый день Коновалов становился обладателем нескольких сценариев, по которым параллельно одно другому, а иногда и пересекаясь в действии и решениях, разыгрывались большей частью серьезные драмы, реже комедии, водевили и скетчи — со множеством действующих и бездействующих лиц, заинтересованных сторон, мнений и сомнений, амбиций, желаний обмануть государство, стремлений принести ему пользу, справедливых требований оградить от разного рода незаконностей, со множеством реальных пожеланий, самых невероятных прожектов, включая изобретения вечного двигателя, прочих заявлений, жалоб, с и г н а л о в, просьб, от которых нельзя было отмахнуться, и круговерть подчас образовывалась невероятная, но давний навык прежней работы выручал, хотя за  н о в ы е  шесть лет Коновалов перевидел столько, сколько раньше в редакциях ему и не снилось.

Восторженных стихов сюда почти не присылали, рукописи носили редко, и темы обращений отстояли далеко от поэзии, не желая приближаться к одной в девяноста девяти случаях из ста, но было в коноваловском восприятии их нечто важнее поэзии и даже, как он находил, красивее и значительнее. Искреннее беспокойство за жизнь, желание видеть ее чистой и справедливой, собственная причастность буквально ко всему — это возвышало его в собственных глазах. Коновалову не казался необыкновенным государственный масштаб мышления во многих письмах. Он воспринимал их как должное. И людская обеспокоенность за то, чтобы у нас везде и всюду было хорошо, и гнев и боль за любую нерадивость, и те умные предложения, сообразительности которых он поражался, — все это всегда находило в душе Коновалова некий горделивый, тщательно скрываемый от других отклик, который помогал ему быстро настроить на те или иные  д е л а  все необходимое, и в их решении Коновалов считался очень удачливым, хотя ни грамма удачливости во всем этом никогда или почти никогда не было, просто всегда были честное желание и бескорыстный интерес, но никогда — той холодной, старательной добросовестности, которая способна страшнее головотяпства угробить любое дело.

А с иностранным языком Коновалов был не в ладах всю жизнь. В сельской школе когда-то учили его немецкому, перебрались родители в город, угораздило на французский, потом переехали в другой город, там почему-то изучали испанский и английский, в училище, а потом на заочном отделении в университете и в Академии общественных наук он с трудом балансировал между твердым, добросовестным «удовлетворительно» и редкоустойчивым «хорошо».

Вот Женька Марьин и его Люда, они и «шпрехают» и «спикают». У Женьки упорства хоть отбавляй, английский стал его такой же привычкой, как изнурительная утренняя зарядка, а Люда иняз заканчивала, ей сам бог велел. Даже его, Коновалова, драгоценная Лидия Викторовна, и та в английском не промах, потому что дружит с Алей Ивановой, а у той дружба что служба — требует многого и от себя, и от подруги, слабостей не прощает, всем прочим недостаткам тоже спуску не дает, в юбке, но все замашки, говоря словами нынешних социологов, неформального лидера коллектива.

Но Алю не станет он упрашивать, и жену тоже, а Марьин в отъезде, тогда лучше уж Михаила спросить — хотя не выйдет: у них, кажется, в школе испанский преподают, а в испанском он и сам «силен».

III

Перебрал на память всех знакомых «полиглотов», пролистал блокнот с адресами и телефонами, увидел недавнюю запись: телефон Лаврентия Бинды — тот заходил дня три назад, как всегда якобы случайно. Он полжизни все случайно да случайно сталкивается с Биндой, никакой особой дружбы между ними никогда не было и доверительного приятельства тоже, хотя здоровались они по обыкновению один с другим за руку. Одно время Бинда вознесся высоко, куда выше зама по науке у профессора Иванова, и память у него на знакомые лица будто закоченела — на приветствия в лучшем случае отвечал снисходительно — панибратским кивком, чаще всего издали, давая понять, что этого вполне достаточно. Коновалов стал видеть его в третьих, а то и во вторых рядах президиумов разных собраний, заседаний и совещаний, а то на групповых газетных снимках, где Бинда с нежностью льнул поближе к центру кадра. Держался Бинда намного увереннее, но потом, видимо, прознав, что Коновалов тоже не засиделся на старых местах, возвернул к себе прежнюю простоту и доступность в общении. Встречая в местах избранных или общедоступных Коновалова, он непременно называл его на «ты», вернее хотел так называть, силился вспомнить какую-нибудь связывающую их вместе легкую историйку, чтобы покровительственно посмеяться для настроения, но историйки не находилось и, разумеется, не могло найтись. Тогда Бинда удовлетворялся вполне традиционным «Как дела, старик?», не задерживая себя выслушать ответ Коновалова о том, к а к  они, эти самые дела, поскольку эти дела Бинду, очевидно, интересовали не более, чем особенности конструкций нефтяных качалок или проблема жизни в гипердалеком созвездии Тау Кита.

И когда Бинда был волею судеб замом по науке у профессора Иванова, эта демократичность помогла ни к чему не обязывающей легкости их общений точно так же, как помогала она потом, когда Бинда перестал быть замом. Он ушел от Иванова без шума и треска, кажется, сверхстарательный Корнеев занимался его  д е л о м. Корнеев по  с и г н а л у  самого же Бинды даже был на операции в клинике у Иванова. Об этой операции на следующий же день заговорила половина города — кто осудительно, но большинство с одобрением, понимая, что Петр Николаевич Иванов тогда права не имел мешкать. Бинда, к его чести, не стал сочинять никаких «телег» на почтенного профессора и его сына, обнаружив, что на новом общественном поприще, да еще и при могущественной поддержке старшего братца, ему будет, как никогда прежде, не хуже, а лучше, причем лучше намного.

И вот три дня назад Коновалов почувствовал, что Бинду его, коноваловские, д е л а  нынче как-то  и н т е р е с у ю т — ни с того ни с сего вдруг спросил задушевно Бинда о Лидии Викторовне и Мишке, неуловимым подтекстом дав знать, что ему кое-что  в е д о м о, еще кое-чем поинтересовался, почему-то многозначительно сказав, что в случае  ч е г о  журналист, юрист и медик всегда найдут себе место, а скорее всего не найдут, а это место дадут, при сем Бинда имел в виду, наверное, свое новое положение.

Приличия ради Коновалов поинтересовался этим положением, и тут через какие-нибудь десять минут обнаружилось, что без  б ю р о  не то чтобы город и область, а планета и вся Галактика были бы просто-напросто несовершенны. Чтобы не огорчать Бинду, Коновалову пришлось с показной охотой поверить, и теперь эта вера его оборачивалась возможностью попросить Бинду, чтобы его сотрудники, о высокой квалификации которых Лаврентий в прошлый раз слагал гимны, помогли с переводом, это дело четверти часа, не больше.

Как водится, начал Коновалов издалека, вспомнив только что приключившуюся с Биндой историю в окраинном Дворце культуры — о реплике известного поэта Коновалову уже успели поведать невзначай.

— А это правда, что вчера пришлось стать знаменитым? — весело спросил Коновалов. История с магнитофоном его и в самом деле позабавила, к тому же он любил, когда пижоны получают по заслугам.

— Угораздило, — ответил Бинда очень досадливо, но отнюдь не мрачно, как бы великодушно прощая чудачества великих. — Поэт он бесспорно талантливый, но, по-моему, нет таланта без придури, если говорить откровенно.

«Только не с тобой — откровенно», — мысленно откомментировал Коновалов, потверже сжимая телефонную трубку. В трубке вроде как жестким крылом зашуршала большая птица, и Коновалов ясно представил, как Бинда с плеч своего конечно же новенького пиджака — «комильфо», он всегда носит только костюмы с иголочки, — пытается стряхнуть перхоть.

— Откуда известно? — наконец спросил Бинда как из пустоты.

— Известно. Дело нехитрое.

— Но-о… — Бинда изумился деланно. — Поэзия и контроль!

Коновалов ему сразу же возразил, тоже полушутливо, сказал, что и в поэзии финансы — не последний фактор, и коль есть такое давнее произведение, как «Разговор поэта с фининспектором», то почему с нынешними инспекторами не может быть никаких разговоров о поэзии?

«Нашелся инспекторишка!» — подумал он о себе за Бинду. Тот уловил некий намек в плосковатой шутке и встревожился.

«Нипочем зря напугал человека!» — усовестил себя Коновалов и посетовал вслух, что ему не удалось попасть на вечер поэзии: не хватило билетов.

— Так мне бы позвонил, я мигом бы устроил! — взбодрившись, сказал сожалеюще Лаврентий Игнатьевич, но окончательно с тревогой не расстался.

— Закрутился, понимаешь, не успел, — сказал неправду Коновалов, замечая, что, говоря с ним, Бинда пытается решить совсем не новую и не простую для него задачу: как называть Коновалова — на «ты» или на «вы». Сам же Коновалов этих решений умело избегал. Чувствуя замешательство собеседника, он привычно маневрировал глаголами, по выработанной привычке не давая повода для излишней фамильярности, но и не впадая в отпугивающую сухую протокольность. И уже не интуитивно, а наяву угадывал Коновалов намерение  п р о щ у п а т ь  его на несомненно более важную тему, чем казус с магнитофоном, но, чувствуя это, Коновалов и виду не подавал, развивая ситуацию, чтобы создать абсолютно удобный и ни к чему не обязывающий его, Коновалова, момент, когда он естественно, как не об услуге или одолжении, спросит о переводе.

— Ну так в следующий раз не надо теряться, — настаивал Бинда. — Надо звонить, не стесняться, через нас интереснейшие штуки иногда проходят…

— Спасибо.

— …а что касается поэтов, они такие, ославят, потом доказывай, что не верблюд. Ну да бог с ними, обижаться грех. Может, сейчас что-нибудь надо?

— Да нет, вроде бы нет, ничего не надо… Хотя… — Коновалов понял, что удобный момент наступил и сказал как можно безразличнее о том, что перед ним лежит бумажица на аглицком, в полторы странички.

— Перевести, что ли? — нетерпеливо уловил понятливый Бинда. — Или размножить? Там как с  п о л и т и к о й, в бумажице-то?

— С политикой? — засмеялся Коновалов совпадению. — С политикой лады. В полном соответствии с духом Хельсинки, Женевы и Белграда. Переведешь, сам убедишься.

Бинда охотно подхватил «ты»:

— Ну, если ты уже все знаешь, зачем тебе переводить? Ага, чтоб надежнее было?

— О! Вот и цена набивается умеючи! — воскликнул Коновалов, безуспешно пытаясь перевести разговор снова в плоскость неопределенного ни «вы», ни «ты», но не тут-то было, Бинда уже, заметно обрадовавшись, прочно перешел на «ты»:

— При чем цена? Тебе мы сделаем по первому разряду. Я ж тебе втолковывал, какие у нас  к а д р ы, — последнее слово Бинда произнес с усмешкой и явным намеком на иной смысл. — Неужели ты звонил, чтобы удостовериться, была со мной, поэтом и магнитофоном хохма или не была?

— Представь себе, — решил охладить Бинду Коновалов, — только поэтому. Хотелось узнать, верно ли болтают.

— Верно. Все, как есть, верно, — вздохнул Бинда. — Болтают. На чужой роток не накинешь платок. Ну да ладно. Забудь. А ты теперь, я слышал, двойным начальством стал? Поздравляю! — Не льстивое, а искреннее вдохновение звучало в голосе Бинды, но через секунду оно сменилось глубокой озабоченностью, природу которой, однако, Бинда старался выдать за столь же искреннюю, что и только что высказанную радость: — А верно, что на собрании лишь один Корнеев голосовал против тебя?

«Откуда бы знать тебе — Корнеев или не Корнеев? И вообще откуда тебе известно, что на закрытом собрании действительно был один голос против», — озадаченно подумал Коновалов, намеренно пропуская вместе с поздравлением и вопрос о Корнееве.

Кажется, Бинда истолковал как надо возникшую паузу, смущенно упомянул про собственную бестактность и пообещал быстро подослать переводчика не потому, что Коновалов нынче стал двойным начальством, а по другим, абсолютно неподчиненческим мотивам.

— Рабочий день сегодня полный?

— Полный, до конца. А может, не надо ваших людей отвлекать? — как можно безразличней спросил снова Коновалов, уверенный, что выиграл дуэль без ущерба на будущее для родной «конторы».

— Смотри. Вам виднее, — вдруг сказал отрывисто Бинда, переходя на «вы», сухо распрощался и, к удивлению Коновалова, закончил разговор прежде, чем слегка ошарашенный собеседник смог медленно положить трубку и заключить: «А ведь каждый нынче с норовом». Именно так и заключил Коновалов: «Бинда — за собственную независимость, я — тоже». Он хотел извиниться, но закрутился, даже забыл про разговор с Биндой, как примерно за час до конца рабочего дня позвонили  с н и з у  и сказали, что к нему прибыл  п е р е в о д ч и к  по фамилии Зарьянова.

— Зарьянова? — переспросил он, сомневаясь.

— Да, Зарьянова Неля Ахметулаевна. Извините, Нея Ахметулаевна.

Он поразился совпадению фамилий. Если бы ему сказали Иванова, Петрова, Ахметова, Сидорова, но — З а р ь я н о в а!

Правда, Алю Иванову он ни с кем не спутал бы, и как только услышал бы об Ивановой вообще, безотносительной к чему-либо, то сразу же затаенно подумал бы только о ней — об Але, представив ее такой, какой однажды видел на дне рождения мужа — женщиной в его вкусе, красивой и сильной, слегка кокетничающей с ним, на что Лидия Викторовна, по прихоти которой он оказался в очень симпатичной компании, смотрела с той долей деланной, хотя и хорошо разыгрываемой ревности, которая скорее выдает одобрение увиденному, нежели досаду, и вот тогда его посетила странная мысль о возможном  п р и к р ы т и и  этой одобрительностью — чего-то другого, явно недоброго по отношению к нему, допущенного Лидией Викторовной.

Итак, З а р ь я н о в а!

Из исследованного за день, но покамест неотправленного «куда следует» скопища бумаг он подвинул на всякий случай к себе поближе скрепленные удобной булавкой листки заявления исписанные старательным почерком — почти половина ученической тетрадки, странички в клетку, для задачек по арифметике. Но тут задачка чуть посложнее.

Прикрыл эти листки большим конвертом, тоже на всякий случай.

— Что ж, пусть пройдет Нея Ахметулаевна. Просите  З а р ь я н о в у!

— Есть просить Зарьянову, — четко ответили там, как ему показалось, с полным пониманием и даже готовностью, если скажут, принести эту желанную Зарьянову на третий этаж прямо на руках.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Коновалов и так не был стар, а по румяному и не слишком отягощенному заботами лицу, темным, без единой серебриночки волосам ему вообще редко давали больше тридцати, и это отсутствие внешней солидности ему прилично вредило на первых порах.

Новость о Коновалове, как это с таинственно-необъяснимой обычностью и водится в подобных случаях, примчалась задолго до его появления в штате. Она безгрохотно прогарцевала по всем инстанциям и, одобренная ими, так же тихо перестала быть новостью, и когда типографии заказали аккуратную табличку с его фамилией, это уже никем не обсуждалось, даже наборщиками. Мало кто возражал против, все с уважением отмечали авторитетность его послужного списка, умение работать с документами, хотя Коновалов еще и не приступал к такой работе, о чем недвусмысленно, но и абсолютно беззлобно говаривал только один Корнеев.

И даже когда со щек Коновалова исчез румянец и текущие заботы стали все явственней обозначаться на них, Корнеев, долгосрочный и бессменный зам шефа, продолжал с высот пройденного им считать Коновалова чуть ли не дитем и предполагал, — разумеется, в полушутку, — что крайний стаж коноваловской работы в Народном контроле будет  т р и  года — не больше.

Бритоголовому и плотно сбитому Корнееву было за шестьдесят, но на пенсию он не собирался. Голову Корнеев всегда держал как на параде или в почетном карауле, хотя служил некогда только в железнодорожной охране. Его невозможно, было представить без полувоенного покроя френча, крупных карманных часов на длинной позолоченной цепочке и неизменной дерматиновой папки, которую он загружал, отправляясь по делам в  г о р о д, или выезжая в командировки, или занимая на планерках у шефа свое постоянное место справа от него за длинным совещательным столом, совершенно неотразимыми документами. Он прочно обжил это место справа от шефа. Папка была изрядно затерта по углам, но редко им раскрывалась, потому как память его была всегда великолепна. О памяти и вездесущности Корнеева ходили легенды. Он их — со временем заметил Коновалов — не раздувал, но и опровергать не стремился и вел себя всегда невызывающе, больше предпочитая слушать других, чем говорить сам, а если уж высказывал мнение, то все знали, что оно будет глубоко осмысленным, богато аргументированным и, разумеется, правильным.

Вот и на прошлой неделе, когда в кабинете шефа речь шла о крупных браконьерах, Корнеев, величайший поборник методов убеждения, не без удовольствия слушал слова шефа о том, что, безусловно, прав он, товарищ Корнеев, когда утверждает, что каждый из граждан связан с государством тысячью жизненных нервов, и разве оно вправе разрезать все эти нервы только потому, что этот гражданин самовольно разрезал какой-нибудь один нерв!

Тут шеф затруднился и вопросил Корнеева:

«А как там, Евстафий Спиридоныч, дальше?»

Уже то, что шеф назвал Корнеева по имени-отчеству, было само по себе редкостным явлением. Все как-то привыкли, что у Корнеева есть только фамилия, и раз Вадим Федорович самолично величает его по имени-отчеству, значит, слова Корнеева ему особенно понравились.

Польщенный Корнеев с готовностью поднялся над огромным, как палуба авианосца, столом, любовно погладил стершийся уголок дерматиновой папки и, словно вслушиваясь, правильно ли он говорит, продолжил с убежденностью, вовлекая в нее всех слушающих, и шефа в первую очередь:

«Государство должно видеть и в нарушителе лесных правил человека, живую частицу государства, в которой бьется кровь его сердца, солдата, который должен защищать родину, свидетеля, к голосу которого должен прислушиваться суд… Наконец, самое главное — гражданина государства… Государство отсекает от себя свои живые части всякий раз, когда оно делает из гражданина преступника».

На этом месте Коновалов уже не мог сдержаться и с внятным возмущением молвил, что Корнеев тут ни при чем, а если и при чем, то он просто-напросто с выражением пересказывает Маркса, раннего Маркса, и, насколько помнится ему, Коновалову, место это любят ученые юристы, знатоки проблем судебной этики, при цитировании они ссылаются на сто тридцать вторую страницу первого тома. А что касается обсуждаемых конкретных браконьеров, и в частности недавнего заведующего облоно небезызвестного Мохова-Дробязко и его великовозрастного сына, владельца новенькой «Лады» вишневого цвета, в багажнике которой охотинспектор Толочко обнаружил…

Тут шеф, заслышав про Мохова-Дробязко, властным движением руки остановил Коновалова и вперился посуровевшим взглядом в Корнеева. Шеф не любил, когда его в чем-то подводили, и это все прекрасно знали.

На непроницаемом лице бритоголового зама появилось подобие легкого замешательства, которое он, впрочем, сразу же снял скептической гримаской на половине липа. Другая же половина оставалась бесстрастной. Потом обе они выравнялись, и было очень учтиво сказано товарищем Корнеевым о том, что, во-первых, никакого авторства он и не думал присваивать; во-вторых, ему весьма радостно видеть, как он выразился с помощью философского словечка, не кажимые, а явственные глубины эрудиции уважаемого Николая Васильевича Коновалова; и, в-третьих, по его мнению, несколько опрометчиво, вернее не совсем этично, упрекать даже опосредствованно, то есть косвенно, Вадима Федоровича в незнании авторства, поскольку Вадим Федорович еще и не договорил и он, Корнеев, тоже не договорил, а уважаемый Николай Васильевич Коновалов несдержанно вмешался, что настоящего работника вряд ли украшает.

Но Вадим Федорович не стал цепляться за спасательный круг, с готовностью протянутый ему Корнеевым, и тонуть тоже не стал, а сделал вид, что вообще не слышал ни громко упомянутой двойной фамилии Мохова-Дробязко, ни трехступенчатого ответа зама и по-штурмански спокойно развернул планерку на сто восемьдесят градусов.

Безразмерную удобность обыкновения не вспоминать досадных вещей, невыполненных обещаний, крупных разговоров и мелких обид, случались ли они год назад, на прошлой неделе, вчера или сию минуту, не сразу оценил Коновалов по достоинству, тогда как многие из его коллег не сомневались в бесспорной выгодности такой позиции, как уверяли в редкие часы неслужебных откровений ее сторонники, помогающей лучше не только видеть в людях хорошее, но и глубже сосредоточиться на новых проблемах, позначительнее и поважнее прежних.

Так вот, Корнеев не то чтобы невзлюбил Коновалова с первого взгляда или со второго почувствовал к нему неприязнь, но, приглядываясь к новому сотруднику, постепенно пришел к выводу, что к новой работе у Коновалова вкуса нет. Из этого вывода Корнеев секрета не делал, однако и не настаивал на нем особенно, тем более что шеф был о Коновалове иного мнения.

И все же по тишайшему, но глубокому убеждению рассудительного Корнеева, к которому Вадим Федорович благоволил традиционно, любому сотруднику, даже самому неприлежному, наиболее оптимальный срок работы на одном месте не меньше чем три года: в первый год он, так сказать, входит в курс дела, знакомится, присматривается, оглядывается, пробует себя и т. п.; во второй год все имеют возможность убедиться и если убеждаются в том, что работник никуда не годен, то в третий год начинают подыскивать и подыскивают ему новую должность, чтобы она престижно не уступала прежней. Коновалову прочилось вполне благополучное возвращение в редакцию, но уже в новом, повышенном качестве. И все-таки напрасно старался вдумчивый Корнеев в своих неторопливых прогнозах. Он благополучно ошибся в них и, к чести его, не стал потом ни настаивать на их точности, ни «подсиживать» Коновалова по работе, разве что не отказывая себе в удовольствии высказаться по поводу той или иной коноваловской оплошности, но высказаться, конечно, с разумных позиций старого работника, искренне желающего помочь работнику молодому, хотя отнюдь и не начинающему.

За шесть лет  н о в о й  работы Коновалов самым трудным считал первый год. Он крепко уставал каждый день, намного больше, чем в редакции, его приводили в тихую ярость собственное неумение и бестолковые недоработки других. Глядя на иных из сослуживцев, нельзя было не удивиться прыти, с какой они, пошуровав в буфете, спешили исчезнуть, как только отобьет шесть вечера.

Дома он стал нервным, да и на работе разок-другой-третий срывался, на изумление коллегам и к вящему удовольствию Корнеева уже стал серьезно подумывать об ультимативном визите к высокому руководству, как вдруг его из «рядовых» подкинули на место отбывшего в центр Махулина. Метаморфоза эта походила больше на цирк, но теперь он уже не имел никакого права категорически просить заменить его кем-то более способным, более усидчивым, более выдержанным, твердо полагаясь при этом еще задолго до изреченного Биндою насчет судеб журналистов и юристов на справедливость старой офицерской поговорки о том, что в случае чего дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут, и на самый худой конец ниже рядового не разжалуют. В поговорке Бинда благополучно путал фронт с далекой и жаркой Кушкой, но в оной Коновалову служить не приходилось, хотя жары одно время отведал ничуть не хуже туркменской. Настоящий же фронт Коновалов, разумеется, видывал с обычной для его одногодков ревностной завистью только в кино да спектаклях, читал о нем в книгах и слышал от бывалых людей. Из бывалых он особенно уважал рано умершего своего отца, белобилетника, по здоровью начисто освобожденного от воинской службы и тем не менее прошедшего фронт, а умершего на заводе, в ночную смену. Отец был старательным и башковитым, по отзывам всех, кто его когда-либо знал; но, пожалуй, даже больше отца уважал Коновалов своего бывшего инструктора по авиационному училищу Николая Ивановича Гредова, человека с немного странноватой фамилией. Гредов прошел всю испанскую войну, захватил Хасан и Халхин-Гол в финскую кампанию, воевал в Отечественную, — это был великолепный авиатор, из тех, о ком говорят — летчик милостью божьей. Но почему был? Гредов и сейчас жив-здоров, вот только добраться до него не совсем просто даже с удостоверением почетнее, чем у иных ответственных работников Народного контроля.

Коновалов вытащил жестковатое, обтянутое элегантной алой кожицей удостоверение с позолотой твердых слов на обложке, развернул удостоверение, оно раскрылось буквально со скрипом, так залежалось в красном полиэтиленовом футлярчике, откуда он его со дня получения извлекал всего несколько раз.

Ему даже при его молодом и, как однажды заметил наедине шефу откровенный Корнеев, неавторитетном лице этим утруждать себя не приходится: люди почему-то верят, о т к у д а  он, и никогда не верили прежде; когда он говорил, что из редакции, долго и придирчиво рассматривали его документ, сличая фотографию с оригиналом, пытаясь обнаружить просроченность удостоверения или еще какую-нибудь недействительность.

Последний раз его уже не корреспондентский мандат придирчиво изучал человек, о существовании которого он мог не подозревать еще десятилетие, если бы не поручение Лидии Викторовны по домашнему, так сказать, хозяйству.

Три громогласных представителя общественности, наскоро выделенные очередью, требовали от директора гастронома правды и справедливости, а директор гастронома не верил, во-первых, в полномочия делегированных, во-вторых, в свершившийся на их глазах обман. Пенсионные книжки двух представителей и устные заверения третьего, помоложе, на него не производили должного впечатления, и тогда Коновалов, вообще на склонный к жанру коммунальных баталий и околоприлавочной публицистике, вынужден был вмешаться.

«Шукшина на вас нет!» — возмущался один из пенсионеров, судя по обличью в далеком прошлом познавший полной мерой радость труда, причем труда физического; может быть, даже и на манер любимого Коноваловым Силыча — Новикова-Прибоя, а ныне и вовсе близкий к литературно-критическим и театральным кругам. Чувствовалось, как медлительные кулаки местного Силыча натекали тяжелым весом, и он держал их чуть ли не боксерски перед собой, встряхивая ими перед белым халатом директора. Директор, похожий и отглаженным белым халатом, и важным выражением лица не на торгового работника, а, скорее всего, на специалиста авиационного завода или кандидата каких-либо точных и, безусловно, престижных наук, возражал напористо.

«При чем же тут Шукшин, скажите мне, пожалуйста? — негодовал он и вытягивал вперед чисто вымытую ладонь. — Объясните-ка!»

Кулаки он старался не замечать. Сходство с кандидатом точных наук усилилось, когда после вмешательства Коновалова делегация под одобрительные реплики очереди прошла в директорский кабинет с большим столом, украшенным всеми ценными атрибутами оргтехники, заставленным телеаппаратурой — дистанционный контроль за торговыми залами, табуляторами и еще какими-то приборами.

«А при том, что, если бы Шукшин еще пожил немного, он как следует вашего брата вывернул бы наизнанку, вы этого, э н е р г и ч н ы е  люди, давно заслуживаете!» — кипел благородным гневом пенсионер и тоже на директорскую ладонь не смотрел. Все сочувственно внимали Силычу. Тогда директор, не подозревая о возможных симпатиях, апеллировал к Коновалову: «Я убедительно вас попрошу, уважаемый… — тут он спаузировал на мгновение, мучительно взвешивая, как получше в столь деликатной ситуации назвать Коновалова, и выбрал-таки, быстро приставив безошибочно подсказанное натренированной интуицией: — …уважаемый товарищ инспектор, ог-ра-дить меня от оскорбительных обобщений данного гражданина, — он сверкнул глазами на Силыча. — Вместо того чтобы разобраться спокойно и по-деловому, он прибегает к непристойным намекам — слышите — еще и Шукшина вспоминает! А ведь я и самому товарищу Корнееву могу пожаловаться!»

Но акт все же был составлен, и директор подписал его под словами о том, что товар продавался по завышенной цене и явно «левый», не обнаруженный ни в одной из накладных, то есть директор подписывал себе  п р и г о в о р, а не подписывать было нельзя, ибо по виду Коновалова директор моментально смекнул, что предложение прикрепиться к «столу заказов» не пройдет и что лучше товарища Корнеева не вспоминать, а закончить на акте, чем идти вглубь и вширь. «Акт — еще не факт!» — говаривал сам товарищ Корнеев. И друг шефа Улиев — тоже.

Еще раз всмотрелся Коновалов в свое фото на удостоверении, чуть прихваченное с уголка красной печатью. Гм, физиономия молодцевата, но, сказать надо самокритично, не из самых приятных. И напугать ею можно не только директора магазина. До Алена Делона далековато, но если на крутой лоб надвинуть фуражку с боевой авиационной кокардой, или «курицей», как ее называют в пилотском обиходе, то эти глаза из-под разлетистых темных бровей вообще засмотрят по-орлиному, можно и немигающе, ясно, твердо, только очки снять бы. Когда Коновалов не был слишком уверен в себе, он напускал на себя эту твердость, видел, что люди верят ей и сам тоже начинал в нее верить.

«Орел в куриных перьях!» — вспомнил Коновалов присказочку Гредова. На фотографии он был снят без очков, и тот же директор, помнится, заглядывая в документ, уважительно переводя взгляд наверх, к его лицу, извинительно попросил снять очки, чтоб засвидетельствовать полное сходство оригинала с фотографией, и, убедившись, с возросшим уважением возвернул удостоверение в огромные руки Коновалова.

«Добро должно быть с кулаками!» Коля, ты весь — прекрасная иллюстрация к этому тезису, а ведь был когда-то немощен, худ и долговяз, ветром тебя по аэродрому носило», — иронизировал над ним его старый друг Женя Марьин, с которым Коновалов вместе «икарился» и «дедалился», то есть занимался авиацией. Не очень многие ребята остались летать, кого куда разбросало ребят из теперь уже не близкой молодости, по которой вообще большинство людей казались хорошими и лишь к иным испытывалась неприязнь и очень редко — ненависть.

Но в жизни действует закон: на расстоянии плохие люди или забываются совсем или же открывается в них со временем масса милых, по твоей же вине не замечаемых раньше, когда были вместе, достоинств, и Коновалов, хороня неприязнь, охотно вначале писал многим, а вечерами с удовольствием опустошал почтовый ящик, где вместе с газетами редко не обнаруживалось письма или открытки, и на другой день с еще большим желанием и энтузиазмом бескорыстия бросался выполнять вычитанные минувшим вечером просьбы, как правило начиная с самых трудных, но конечно же при единственном и всенепременном условии — если просьбы эти не перечили его совести и элементарным пониманиям порядочности.

Все это Женька Марьин, не без иронической насмешечки деятельно помогавший ему в альтруистических акциях, называл и называет «бюро добрых услуг Коновалова и К°». А если просьба издалека или просьба местная в чем-то расходилась с такими пониманиями, то ответное письмо Коновалова навсегда отшибало у получателя память на коноваловский адрес.

Неподкупная принципиальность, разумеется, делала ему честь, и немалую, но постепенно он обнаружил, что писем становится меньше, и наконец, теперь уже на годы и годы, образовался сравнительно небольшой, но прочнейший круг, где, хотя письма писались друг другу редко, перезванивались меж собой тоже не часто, а встречи были еще реже, но, как это ни странно, даже при такой пародии на коммуникабельность все знали  д р у г  о  д р у г е  если не все, то очень многое — кто где сейчас, сколько времени, кем, женат или не женат, есть ли дети или нет, как здоровье, что предполагается дальше.

Трех ребят их выпуска постепенно, одного за другим, прибрал к себе Гредов, и вроде бы незаметно уехали они, но потом будто какая-то невидимая и великая сила подняла разом двух из них на праздничную высоту, о чем знали не только их бывшие однокашники, а вся страна и весь мир.

Это был хороший, заслуженный бесконечным трудом и собственным горбом успех, осиянный большими наградами, газетной, журнальной и киношной славой, нет, скорее, не славой, а доброй рабочей известностью, никого в стране не удивляющей, поскольку все остается верным, как в теперь уже не молодой песне насчет того, что, когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой. Любой не любой, а вот эти славные ребята стали героями, и Коновалов отлично знал, что они нисколечко не зазнались от головокружительного километража своих орбитальных полетов и особого положения.

С остальными ребятами было попроще. Еще со школы любимчик всех преподавателей физкультуры, отличный гимнаст, спортсмен-разрядник еще с восьмого класса, Володя Лавский с годами превратился в солидного дядю этак килограммов на девяносто. При новой встрече, когда Володя прилетел навестить своих к старости вздувавших развестись и разошедшихся родителей, Коновалов не признал в друге прежнего стройного и подтянутого Володьку, но это был именно он, тоже громко изумившийся метаморфозе, происшедшей с Коноваловым. Вместо худого и долговязого, каким Лавский ожидал его увидеть, он встретил чуть ли не своего двойника и вынужден был откровенно признать, что Коновалов выглядит весьма солидно, но намного спортивнее его, Лавского, некогда гимнастической красы и гордости сначала школы, потом аэроклуба, потом военного авиаучилища и даже целого округа. С мечтой о переходе к Гредову Лавскому пришлось расстаться. И не только с ней, но и с самолетами как таковыми — летать стал Лавский на вертолетах: не сам пожелал, а обстоятельства так сложились. Тоска, конечно, по сравнению с прежним, но ничего, можно и  н а д о. Дома все в порядке. Жена в меру строга, в меру ревнива, трое детей — все девочки, «Жигули» вишневого цвета, дважды переворачивался, оба раза благополучно, зарплата с километр длиной, можно было бы и поменьше, но раз дают, значит, положено, отказываться неудобно, ибо на работе он не просто рядовой летчик-вертолетчик, а  и с п ы т а т е л ь. Риск, конечно, больше в газетном представлении, но все равно работенка хлопотная, всякое может приключиться и приключалось, но, видишь, жив и здоров, как бык, а под старость лет для пионерских сборов уже набирается забавная антология всяких таких случаев.

Двинули они тогда, вспомнив старину, помнится, на два дня в горы, бог с ними, с этими родителями, пусть разводятся, а они пошли вчетвером — Володька, он, Женька и еще один газетчик, добрый парень; правда, постарше их лет на десять — Алексей Горбачев, в прошлом тоже авиатор, и потому внимал Горбачев их разговорам так, словно разговоры эти были о нем самом — чудесное свойство авиационного братства. Видит ли рыбак рыбака издалека — это еще не известно, а вот к Коновалову в одну из командировок — переправлялся через реку на пароме — подошел его лет парень и, поглядывая на красный закат, сказал: «У нас в райцентре гостиница завалилась, строят новую, ночевать в исполкоме вам ни к чему, остановитесь у меня». За ужином он похвалился, что сразу признал в Коновалове военного летчика — и не ошибся, недаром, видать, сам семь лет служил в авиационных частях.

Горбачев слушал вместе с ними истории про то, как незнакомого ему дотошливого Гибраева однажды всем отрядом проучила за скупость: распотрошили скрытую им от товарищей посылку с конфетами и фруктами. Теперь поумневший Гибраев обучал гражданских летчиков то ли в Алжире, то ли в Гане.

Бывший отличник боевой и политической подготовки Андрюша Мастинов слесарил в небольшой ведомственной типографии, а заодно освоил там переплетное дело и охотно выручал дипломников, аспирантов, соискателей и авторов непризнанных творений, заключая их труды за весьма умеренную плату в ледериновые и коленкоровые обложки с обязательным орнаментом по краю. Слава Воронин и Гек Бочарников трудились на целинных землях, причем не в качестве пилотов сельхозавиации, а самыми настоящими механизаторами, и это, — уверяли они, — им нравилось.

Осетин Феликс Заметов, известный среди курсантов тем, что когда врач-хирург «браканул» его на медицинской комиссии, он встретил его вечерком у дома и решительно уговорил не делать глупостей, с чем врач на удивленье Феликсу согласился без охоты, но быстро, — обслуживал теперь арктических полярников, летал на станцию «Северный полюс-23» к зимовщикам, неважно жил с женой Галкой, ругался с ней и мирился, она несколько раз уезжала от него, но потом снова возвращалась на Север.

У Коновалова с некоторых пор с женой тоже отношения были не ахти какие замечательные. Все чаще и чаще он и Лидия Викторовна старательно делали вид, что ничего не случилось. Эту искусственность, нараставшую в геометрической прогрессии, прекрасно видели все — и соседи, и теща, и его мать, и даже прознавший о чем-то Бинда, а о Михаиле, Лидином сыне от первого брака, уже вымахавшем в пятнадцатилетние отроки с не очень сносным характером, но вполне терпимым, — и говорить не приходилось. Лидия Викторовна умудрилась родить Михаила в восемнадцать, закончить с ним на руках медицинский институт, который ей разонравился под самый финал, и потому она, отработав положенное по распределению, с удовольствием подалась в гуманитарные науки и весьма преуспела сначала в филологии, а потом, к всеобщему удивлению, и в социологии. Времени у нее хватало на все.

И в домашних делах Лидия Викторовна тоже считала себя мастерицей на все руки и, конечно, была в том права. Когда находило на нее настроение, она даже не ленилась заказывать немыслимо долгие телефонные переговоры с Омском, терпеливо поджидать за каким-нибудь премудрым исследованием или книгой длинного-предлинного звонка с междугородной станции и потом еще дольше разговаривать со своей матушкой-пенсионеркой, славной Еленой Михайловной, и после взаимных расспросов о здоровье, родных и знакомых выпытывать у нее кулинарные тайны так, как будто бы никогда не жила с нею под одной крышей и этот день их разговоров последний, после чего должно наступить нечто всемирное, их разлучающее, ну, потоп, например, или межобластное светопреставление или жесточайший лимит на высокооктановый бензин или обычный керосин для несносных «летаков», чьи комфортабельные услуги в глазах славной Елены Михайловны давно потеряли авторитет, и потому наезжала она к ним фирменным поездом «Сибирь».

Крепкой и сбитой была эта славная Елена Михайловна. В свои шестьдесят пять она со спины выглядела молоденькой женщиной-спортсменкой. Отличное здоровье ей сохранила половина жизни, проведенная в топографических экспедициях с мужем Виктором Викторовичем Викторовым, ныне уже покойным, но благодарно не забытым ни друзьями, ни наукой.

Приезжала к ним «баба Лена», как правило, раз в год на неделю, обычно зимой, без телеграммы, явочным, как она говорила, порядком, и Коновалову, Мишке, Лидии Викторовне от души нравились эти ее приезды, незамысловатые гостинцы, которые она с собой привозила, ее живые рассказы о прожитом и пережитом старшими Викторовыми — крепостными и вольными, умелыми подпольщиками, настоящими революционерами, связи которых простирались дальше Омска в обе стороны, — до сих пор она какие поздравления получает на праздники из Питера и Москвы, из Владивостока и Киева: соседи иногда читают и ахают — История!

И все это было сущей правдой, и Коновалов даже всерьез подумывал — живи с ними «баба Лена», все, возможно, было бы в их семье иначе — благополучнее, добрее и уютнее. Но славная старуха была деликатна, их с Лидией Викторовной настроений старалась не замечать, нотаций не учитывала, гостеприимством никогда не злоупотребляла, вежливо отказывалась погостить еще недельку-другую и вообще сколько захочется и уезжала тем же фирменным поездом «Сибирь» в Омск, где жили немногочисленные родственники ее покойного мужа и две родные сестры, помоложе ее.

«Пустая затея!» — коротко отозвалась Лидия Викторовна на его идею предложить «бабе Лене» переехать к ним навсегда. Увидев, что Коновалову невдомек, Лидия Викторовна снизошла до более подробного объяснения: «Пойми же ты, она от папиной могилы никуда не уедет. Впрочем, тебе этого не понять!»

«Да, уж куда мне, безнадежному тупице», — снова ожесточаясь, молчаливо соглашался, Коновалов и заставлял себя умерить закипавшую обиду, поискать повод для шутки, хотя бы самой ничтожной, чтобы разрядить напряженность, но ни повода, ни шутки не находилось, и обида разбухала, и Коновалов тогда старался остаться наедине, чтобы еще раз со всей сладостью горького одиночества почувствовать, насколько он бездарно несчастен тогда, когда мог быть вполне счастлив.

Если бы у Коновалова спросили, где же он встретил в первый раз Лидию Викторовну, и если бы надо было отвечать на этот вопрос, то он ответил бы, что у них не было первой встречи, он Лидию Викторовну нигде впервые не встречал — просто она была с ним всегда. И не чушь это, и не ерунда, а подлинная истина. Лидия Викторовна была с ним всегда-всегда, всю его сознательную жизнь, даже когда они не были знакомы и не видели друг друга.

Вот какое чувство было у Коновалова, хотя он отлично знал, что все у них с Лидой началось самым банальнейшим образом — с театра, билеты в который ему насильно всучил Женька Марьин, а сам подался к своей Люде. «Места люкс! — внушил он ему прямиком. — Смотри, не продешеви. В другой раз таких мест вовек не видать!»

Коновалов не знал, куда, вернее кому, сбыть второй билет, но он не был, конечно, столь наивным, чтобы продать его коротыге-пижону в тот момент, когда через пижоново плечо его в упор спросила очаровательная незнакомка про лишний билетик, спросила так, что пижон зараз понял, что в этом безнадежном для него конкурсе он проиграл окончательно и потому с завистливой смиренностью отошел на шаг в сторону.

Они сели, конечно, рядом, и на местах люкс нашла на Коновалова такая отчаянная храбрость, что он не только познакомился с соседкой, но и проводил ее до дому, на что соседка фантастически быстро и охотно согласилась, и Коновалову стало не по себе то ли от собственной неотразимости, которой он прежде за собой никогда не замечал, то ли от волнующей радости, которая без труда читалась на красивом лице Лиды — так бесконечно мило и нежно звали его фею.

Они шли, обрадованные знакомством, нарочно пешком, чтобы затянуть и продлить время, и говорили меж собой вроде бы непринужденно, но на самом деле стараясь выглядеть друг перед другом намного значительнее и умнее самих себя, и в этом в сущности вечном и очаровательном притворстве, которое рано или поздно настигает каждого из нас, мало что убедительного получалось у Коновалова, он в сердцах досадовал, что не знает ничего о верлибре, переписке скульптора Фальконе с Дидро, шедеврах Малого Трианона, полотнах Франсуа Буше и других мастеров, которые всецело подчинялись стилю рококо, а потому с идеальной полнотой воплощали именно тот тип художника, который нужен был французской аристократии восемнадцатого столетия. Он не пытался отнекиваться или согласно кивать, а попробовал перейти в наступление и без особого труда обнаружил, что его Лида весьма слаба в географии, и тут он возблагодарил свою матушку за то, что она готовилась дома по вечерам к школьным урокам вслух, и его недюжинные познания русской докембрийской платформы, палеозойских складчатых областей и кайнозойских впадин, а также великие множества сведений о ледниках и реках, озерах и подземных водах, лесостепях и пустынях, высотных зонах высокогорных областей, а также об охране природы — в буквальном смысле потрясли Лиду, а в сочетании с бравым видом его авиационной формы это потрясение закончилось у безлюдного темного подъезда сладчайшим поцелуем и крепким объятием, сопровождаемым ласковыми словами: «Мой милый авиа-Васко да Гама!»

Но Лида уже тогда по всем статьям была хитрее его. Она без кокетства, с одобрительной восхищенностью дала понять, что всем желанием и смыслом ее не особо удачливой, однако и не столь несчастной и безнадежной жизни было и есть ожидание человека, очень похожего на Коновалова, — романтичного и незаносчивого, смелого и открытого до полного откровения, умного, настойчивого. Она сказала, что теперь, встретив его и обращая своей судьбе за это мильон благодарений, она хорошо понимает, почему до большой войны, как рассказывала ей мама, девушки увлекались пилотами, комсомол и страна шефствовали над авиацией, а Чкалов был заслуженно любимцем Сталина и всего народа. И вообще по Лиде выходило, что тысячу раз был нрав гениальный конструктор Туполев, справедливо повторявший, что авиация — это таран, пробивающий брешь в рутине и увлекающий за собою многие отрасли техники, но к его правоте, слушая Лиду, надо было приплюсовывать еще и правоту о том, что многих из самых лучших людей мир получает именно от авиации.

«Куприн! Вы вспомните Куприна!» — призывала она Коновалова страстно, будто бы тот совершил святотатство, забыв о купринских гимнах первым русским авиаторам, в числе которых был и сам писатель, воспевавший молодость русских летчиков, не знающую, как он говорил, ни оглядки на прошлое, ни страха за будущее, ни разочарований, ни спасительного благоразумия…

Коновалов пугался ее романтических вскриков и собственного незнания истории отечественной авиации, оказывается накрепко повязавшей себя с историей отечественной литературы, а Лида, уже не замечая его испуга, взволнованно декламировала, остановившись посередине тротуара и не обращая никакого внимания на редких прохожих:

«Вечная напряженность внимания, недоступные большинству людей ощущения страшной высоты, глубины и упоительной легкости дыхания, собственная невесомость и чудовищная быстрота — все это как бы выжигает, вытравляет из души настоящего летчика обычные низменные чувства — зависть, скупость, трусость, мелочность, сварливость, хвастовство, ложь — и в ней остается чистое золото…»

Она декламировала теперь вполголоса, но так убежденно, что Коновалов тут же невольно проецировал на себя сказанное и со всей жестокой строгостью экзаменовал себя молча и мгновенно: завистлив ли он, скуп, трусоват? мелочен, сварлив, хвастлив и лжив? Итог в общем подбивался утешительным, но чистого золота в своей душе Коновалов так и не ощущал. А Лида наседала еще напористее, и вслед за Куприным выходило, что другие большие писатели, например, Экзюпери и наш Виноградов, тут вовсе тоже не исключение, ибо дело не в рекламной известности, а в самой сути того естественного отбора, который неизбежно происходит потому, что авиация не любит людей блеклых, эгоистичных и черствых, а качества, ею даруемые, остаются потом на всю жизнь, даже если человек покидает авиацию, то она его — никогда, оставаясь с ним навечно не только в душе, но и в том к ней искреннем почитании, которое этот человек передает всем, и прежде всего своим детям.

«Значит, ваш папа тоже летчик?» — простодушно спросил Коновалов, почувствовав, какой нешуточный пожар любви к авиации всех видов пылает в сердце этой милой девушки.

«Нет, не летчик. Мой папа — топограф», — ответила она охотно и тут же сказала, что летчикам и всей авиации без топографии никак нельзя, а это значит, что папина профессия и занятие Коновалова вполне родственны, ибо не могут друг без друга. В ее словах явственно звучал и другой смысл, от которого Коновалова обдавало сухим жаром, и в этом мартеновского накала жару одиноко трепыхнулась, но тут же, подобно тонким крылам мотылька, мгновенно и бездымно сгорела бдительная мыслица о том — как же так, если папа у нее топограф, то в географии она ничего не смыслит и слушает элементарнейшие вещи восхищенно, чего никак не должно быть, если папа топограф.

Коновалов никак не ожидал увидеть в ее ласковых, сияющих глазах столько собственных добродетелей, но ему все-таки захотелось поверить каждому из отражений в отдельности и всем отражениям вместе, и он поверил, а чем все это закончилось — известно; вернее, еще не закончилось, а тягостно затянулось надолго, а насколько надолго — этого уже никто не мог ни знать, ни ведать, даже сама Лидия Викторовна и вся ее социология.

Коновалов не был из тех, кто завидовал бы успехам ближних, но постепенно он убедил себя в том, что Лидии Викторовне он далеко не пара: ну бывший спортсмен, бывший летчик, бывший журналист средней руки, честный, добросовестный, принципиальный, работящий, однако же не хватающий с неба звезд, проживший уже половину жизни, но так и не сделавший ничего такого, что его самого бы удовлетворило и возвысило в собственных глазах, и внутренне он терзался от всего этого, вспоминая правильный чкаловский принцип: лучше быть хорошим шофером, чем плохим летчиком.

II

Летчиком он был неплохим, хотя по медицинским тестам для нынешнего ведомства Гредова не подходил по трем или четырем (из множества) статьям, а потом нашлась статья посерьезнее, и его списали из авиации вообще, и, окажись у него решимости столько же, сколько у осетина Феликса Заметова, быть бы ему в авиации и быть бы ему даже при Гредове, но, увы, у него не оказалось такой решимости, хотя безвольным он не был.

Женька Марьин и Лидия Викторовна в голос кляли его за бегство из журналистики. Только они одни расценили его  п о в ы ш е н и е  как бегство и расценили правильно, точно так же, как и сам он расценивал. Но Коновалов твердо вознамерился лучше стать неподкупным воителем за правду вдали от типографских талеров и в том найти призвание, чем прозябать в посредственных журналистах, которых мало кто принимает всерьез. И потом, когда ему  п р е д л о ж и л и, он для солидности ответил, что над этим предложением хорошенько  п о р а з м ы с л и т, а на самом деле внутренне возликовал и сразу же согласился. Вначале казалось, что зря согласился, но потом, еще раз трезво сориентировавшись, решил после первого трудного года на новом месте остаться, пока будет нужен, и пошли недели за неделями, месяцы за месяцами, наполненные до краев  р а б о т о й, — важность и полезность ее он ощущал каждой своей клеточкой. Коновалов втайне любовался будничной, как он полагал, героичностью своего нового положения, кардинально уточнившего его былые представления об истинных моральных ценностях.

А через год или полтора он с приятным удивлением обнаружил, что умеет не только составить акт и помочь вывести на чистую воду изжулившегося ловкача завскладом или директора базы, но и разобрать до мельчайших деталей  д е л о  с куда более запутанной интригой, включающей в свою хитроумную орбиту махинаторов посолиднее, чем, скажем, главный инженер периферийного плодоконсервного комбината или спевшаяся группка оптовых изготовителей маек типа «Ну, погоди!» и лжезаграничных полиэтиленовых сумок, разукрашенных изображениями сигаретных пачек «Лорд», «Кемел» и «Мальборо».

Он заметил, что владеет агрономией ничуть не хуже Корнеева, специалиста с приличнейшим стажем, но человека втайне очень ревнивого, хотя в общем-то бесподлостного; лучше, чем Корнеев, может разбираться в тонкостях организации производства животноводческой продукции на промышленной основе, — это шеф уловил, можно сказать, моментально, но поручать деликатные дела Коновалову не спешил.

Теперь ему не казались прозаическими, а стали вполне близки проблемы орошаемого земледелия. На местах не раз и не два он дельно подсказывал районщикам и областникам, как верно наладить транспортировку, хранение и правильное использование минеральных удобрений, причем не элементарное — бери лопату и кидай дальше, а с учетом требований агрохимических картограмм и рекомендаций к ним.

Лидия Викторовна не без ироничности, в которой, однако, уловил он знакомый оттенок восхищения им как ее говорящей собственностью, заметила, что он в завидной для нее универсальности своей уподобился герою недочитанного ею производственно-лирического романа бывшего однокурсника. Фамилия персонажа была то ли Штырев, то ли Болтов, словом, отдавала железной окалиной, и обладатель ее умел неправдоподобно многое: водить мотоцикл, ставить одноактные пьесы, колоть дрова, сочинять романсы, заниматься самбо, играть на балалайке, разумеется, крепко влюбляться и еще крепче любить представительниц из самой гущи трудового народа.

«Роман как роман», — возразил он ей ради того, чтобы возразить, а сам подумал, что она в сущности, наверное, как всегда, права — и в точном определении качества творения ее упитанного однокурсника (он знал его в лицо — тот иногда наведывался в редакции), и в том, что обретенное в бесконечных бдениях многоумение ее мужа — это, как она говорила, уже в принципе своем не только бесполезное, но и вредное, развращающее вседозволенностью дилетантство: стремление пытаться видеть и делать все скопом и, пожалуй, ничего не уметь делать по-настоящему. Она всякий раз заговаривала об этом, когда ей надо было, чтобы Коновалов вышел из себя, чтобы внутренне оправдать себя же в своих глазах наивным расчетцем — коли он злится, значит, правду она говорит, но Коновалов сдерживал свой норов и делал вид, что ему из всего сказанного дорогой женой ближе остального и понятнее тот самый знакомый оттенок восхищения, которого он безусловно заслуживает, — ведь в самом деле, теперь Он умеет и знает многое, наверное, больше, чем Штырев или Болтов, правда, за вычетом романсов, балалайки и пьес.

Например, он знал устройство «Беларуси» и «К-701», прицепного «шлейфа», если не до последнего винтика, то хотя бы до той степени, которая позволила представителю «Сельхозтехники» без тени иронии заявить на авторитетном совещании в присутствии высокого начальства о том, что Коновалов все-таки не прав уже потому, что требует знания материальной части каждым приезжим механизатором такого же досконального, каким обладает сам, наверняка проработав прежде не один год на тракторном заводе.

А однажды его изумило и позабавило предложение известнейшего садовода-селекционера, который обращался к нему вовсе не с жалобой на кого-то, а с убедительной просьбой посодействовать раздобыть черенок чудо-сорта, необыкновенно устойчивого против яблоневой плодожорки. Коновалов посодействовал. Селекционер, принимая черенок, просиял и после беседы под конец на полном серьезе сказал, что Коновалову малопочтенно губить молодость и время в бумагах, даже самых полезных, бумагами можно заняться в возрасте, а сейчас ему надобно идти на работу к ним, в помологический питомник, начальство у них на пенсию вышло, а дело живое, уменью и знаниям Коновалова приложенье прекрасное всегда найдется, и зарплата директорская куда выше. Он поблагодарил селекционера и отшутился беззаботно, что берет его предложение про запас.

Но все-таки с тайным сожалением сознавал он, что беззаботные годы прошли и не вернутся, а со всех сторон его все плотнее обступают существенные и мелкие проблемы, невесть откуда берутся разнокалиберные хлопоты, которых прежде он никогда не замечал, хотя они не переводились и не переведутся всю жизнь, но вот выходит, что с возрастом они укрупняются, становясь значительней и оттесняя прочь еще совсем недавние, казалось бы устоявшиеся, увлечения и интересы. Время бесхитростных радостей уступало поре серьезных житейских забот, неясных предчувствий и тревог, ответственности перед всеми, но самым непоправимым были жестокие и невосполнимые потери, когда навсегда уходили в небытие знакомые и друзья.

Нелепо умер улыбчивый и немного беспутный, но всегда очень бодрый и здоровый его ровесник инженер-строитель Герка Суворин, едва ли не первый друг Марьина: выпил на свадьбе приятеля лишку, шутил, смеялся, балагурил, а по дороге домой прихватило сердце, думали, дурачится Герка, шуткует, силком положили его на скамейку в сквере, и, пока жена вызывала «скорую», Герки не стало.

Петя Клименко в дальней командировке попал в автомобильную катастрофу, его привезли домой в запаянном цинковом ящике, в котором и схоронили, задрапировав гроб алой материей. То были архинелепые смерти, но еще нелепое оказался уход Леньки Володина, в принципе умнейшего парня, кандидата наук, написавшего несколько небесполезных книжек, — то ли по неудачной любви, то ли по каким другим мотивам не признал Ленька права на жизнь.

Много думал об этом Коновалов и часто не соглашался с самим же собой, потому что знал — нельзя жить только воспоминаниями, радостными или печальными, которых накапливалось все больше и больше.

Он считал, что день прожит зря, если за нескончаемой круговертью официальных заданий, мероприятий, проверок не сделано лично им, Коноваловым, ни одного доброго дела для людей, знакомых или незнакомых, будь то выполнение чьей-то просьбы об устройстве серьезно заболевшего рабочего в клинику знаменитого профессора, или ходатайство об установке телефона актеру драматического театра, или чтение рукописи чьей-либо брошюры, напоминание милицейскому начальству о прописке родственника незнакомого ему пенсионера, разбитого параличом — родственник вызвался ухаживать за больным, покупка тонометра для неведомого ему терапевта из дальнего райцентра, ходатайство за несправедливо уволенную работницу суконного комбината — да мало ли еще что.

Он не сразу, всегда очень обдуманно давал согласие, но коли давал, то все знали, что обещание свое выполнит. Самых ненадежных людей видел Коновалов в тех, кто с ходу бодро заверяет, что сделает все, приложит максимум сил, стараний, энергии.

Видывал Коновалов и работничков похлеще. Раз по большому заданию проверял он с бригадой подготовку к весеннему севу в соседней области. Из аэропорта, не хуже столичного, заехали представиться начальству. О появлении их, разумеется, уже знали, двери распахивались сами собой. Главный кабинет, по высоченным углам которого витала незримо власть немалая, оказался просторным, на велосипеде кататься можно, в углу чуть ли не малая ВДНХ — золотые снопы прошлогодних колосьев, увитые алыми, с позолотой, лентами, торжественные папки приветственных адресов, муляжи щедро произрастающих в округе овощей и фруктов, сувениры, оставленные всевозможными гостями, портативные макеты местных фабрик, сколки бесценных руд, уложенные, будто неведомые ордена, в кожаные футлярчики на бархатные подушечки, различнейшие схемы и диаграммы, образцы продукции, увенчанной почетным пятигранником Государственного Знака качества. Вдоль стены, оббитой блестящей полировкой, карта области — громадная. Про такие области прежде любили приводить наглядности ради сравнения насчет того, что на территории можно свободно разместить шесть Бельгий, пять Голландий, треть Франции, хотя мало кто представлял ясно, зачем это их размещать именно тут и есть ли в этом размещении какая-нибудь надобность.

Хозяин кабинета, толстый и вальяжный, в недавнем прошлом занимал немалые посты и потому ничуть не удивился появлению комиссии, хотя дела в области шли не ахти как. Работая в центре, он, говорят, не терпел полых фраз и говор свой служебный уснащал иногда, а по некоторым источникам весьма часто, проперченным словцом, от чего пугливо вздрагивали, словно лошадки под оводом, молоденькие стенографисточки. Поправив свободный ворот расшитой на украинский манер косоворотки, хозяин с непоказным радушием рассадил гостей по могучим креслам, призвал попить с дороги боржоми-лимонаду-чайку, отведать изумительный виноград «дамские пальчики», кто курит, побаловаться сигаретками из подарочного набора, вызвал звонком стенографистку. Глянув на ее могучие стати, Коновалов понял, что для хозяина кабинета времена молоденьких стенографисток уже миновали и никаких проперченных словечек от него уже не услышать. Обладатель расшитой косоворотки надиктовал при всех телефонограмму.

— Запишите, Галина Михайловна, — попросил он необъятную стенографистку, — и срочно отправьте по районам. Запевка вам известна. Если подзабыли, возьмите у товарища Рудиной. Не забудьте сослаться на последнюю конференцию и данные статуправления. Там Каурова — женщина безотказная, даст! — ухмыльнулся он, четко напирая на двусмысленность сказанного, но тем не менее оставляя самым важным деловой, а не фривольный акцент. — И самое главное запишите так: «Проверкой, проведенной в период с такого-то, прописью, числа по такое-то, прописью, число авторитетной комиссией во главе с лично товарищем Коноваловым Николаем, э-э-э, Васильевичем, — фамилию дайте полностью, имя-отчество пишите сокращенно Эн Вэ, — в вашем районе установлены серьезные недостатки, связанные с подготовкой и проведением весеннего сева. Далее. В ряде мест обнаружена нехватка запасных частей и горюче-смазочных материалов, не все трактора выведены на линейку готовности. В хозяйствах района плохо налажена подготовка механизаторских кадров, не созданы необходимые культурно-бытовые условия на полевых станах. Желают лучшего организация торговли и общественного питания, снабжение газетами и журналами. Итоги социалистического соревнования зачастую подводятся формально. Об устранении вышеуказанных недостатков сообщите срочно и непосредственно мне. Точка. Подпись. Хотя о газетах и журналах снимите, пожалуйста. Не время читать. Есть радио. Транзисторы, понимаете, и на столбах…

— Оставьте о газетах, — внезапно попросил Коновалов.

— Оставьте! — сказал хозяин кабинета. — Заодно спросите у Калачева, это наш редактор, почему он мою статью маринует?

«Кто не умеет писать, тот не умеет мыслить. Кто не способен мыслить, тот не способен руководить», — вспомнил Коновалов слова шефа и еще вспомнил, как шеф однажды и навсегда обязал всех сотрудников хотя бы раз в полгода выступать в газете или журнале, желательно с критическим материалом. «Не забывайте, что сорок вторым вопросом анкеты перерегистрации членов РКП(б), которую 17 сентября 1920 года с удовольствием заполнил Ильич, было: «На какие темы выступаете перед рабочими и крестьянами?», а сорок третьим: «Пишете ли Вы статьи в газетах, где и на какие темы?»

Толстая стенографистка переселила сказанные ей руководящие слова в скорые для расшифровки извивы и загогулины и, сложив большой блокнот, с достоинством удалилась, а хозяин кабинета, короткими глотками отпивая желтый лимонад из хрустального фужера, удовлетворенно подытожил, подождав, пока закроется за ней двойная дверь:

— Время экономим таким образом. Есть, конечно, у нас упущения. Есть, и немалые, не скрываем, сами увидите! — Он на секунду оторвался от фужера и плавно повел им в воздухе. — Но мы приложим максимум стараний. Народ у нас деловитый!.. Николай, э-э, Васильевич, а нынче Гавриил Романыч где отдыхает? С печенкой, слышал, снова у него нелады, язви ее черт! Знаете, прочитал в журнале «Здоровье» любопытную статью…

Трогательная забота хозяина кабинета об авторитетной печенке Гавриила Романыча и переданные приветы лично товарищу Корнееву не помешали Коновалову провести рейд без поблажек и скидок, без летучих, на скорую руку сымпровизированных чаепитий в укромных комнатах особого назначения при столовых и ресторанчиках.

«Бонапартствуете лихо! — незаметно, но с нажимом молвил Коновалову на прощанье через неделю хозяин кабинета. — Сам любил комсомольский задор, нельзя и вам без него. Но гостеприимством зря брезгуете. Зря! И под ноги все-таки советую… Да-с, угадали — посматривать!..»

III

В работе Коновалов забывал про время, истово веруя только в одно: нельзя на пустяки транжирить это время, а одной из разновидностей пустой траты часов и лет он посчитал (и высказался однажды вслух) занятия своей Лидии Викторовны.

Коновалов действительно уважал жену, и она действительно уважала Коновалова, но оба они, всеми признанные умницы, уже давно тяготились этим взаимным уважением и, не договариваясь, без слов, с желанием ожидали каких-либо изменений в этой весьма странной ситуации, которая длилась уже если не третий, то второй год их пятилетнего совместного жития-бытия. Долгое время прежде казалось нескучным за жаркими И нежаркими спорами, товарищескими застольями, отпускными вояжами по Карпатам, Прибалтике, Закавказью и даже Дальнему Востоку, но потом все это как-то разом опостылело — Коновалову опостылело и Лидии Викторовне тоже. А точнее все перестроилось на иной лад с тех пор, как он случайно, как в бездарном спектакле именитого театра, заехавшего на гастроли, обнаружил в любимом женой томике Вольтеровых повестей  о д н о  свежее письмецо, полное замечательной невинности и вовсе не намеков, а прямых указаний на отношения меж адресатами, от прямой и сокрушающей откровенности которых Коновалов не мог опомниться долго, а когда опомнился, то ни слова не сказал никому о своей находке.

Он мог бы тогда, конечно, повернуть круто отношения с женой, и однажды даже вознамерился это совершить, и, чтобы утвердить себя в этом решении, надумал еще раз перечитать злополучное письмецо, взял с отвращением к себе и к ней знакомый томик, раскрыл, но, увы, письма уже не было меж знакомыми страницами, не было его и вообще. Оставалось лишь усмехнуться едко собственной растяпистости и перед тем, как поставить томик обратно на стеллаж, перечитать язвительно-преглупейшее место, показавшееся теперь ему если не символическим, то отнюдь не смешливым:

«— О праведное небо! О великий Оромазд! — воскликнула, обливаясь слезами, прекрасная царевна Вавилонская. — Кто изменил мне и ради кого! Так, значит, тот, кто ради меня отклонял благосклонность принцесс, бросает меня ради какой-то галльской комедиантки! Нет, этого позора я не переживу.

— Ваше высочество, — сказала Ирла, — таковы молодые люди на всем земном шаре. Будь они влюблены в богиню красоты — бывают мгновения, когда они способны изменить ей с любой трактирной служанкой.

— Все кончено! — воскликнула царевна. — Больше я никогда не увижу его. Прочь отсюда, пусть запрягают моих единорогов».

Поскольку он не метил в монархические особы, то обливаться слезами не стал, но жена ему сделалась отчужденным человеком, с которым он уже не старался быть откровенным. Он тихо начинал ненавидеть и ее, и ее молодящихся подруг, особенно когда приходил домой с работы за день вымочаленным от усталости и заставал их не часто, но все же заставал втроем, вчетвером, а иногда и всех вместе за кухонной вечерей. Он путал их лица и по именам — Тоню с Таней, Раю с Варей, Майю с Айей, знал, что одна прилежно терзала себя социологией, другая трудилась на радио, третья работала в издательстве и знала почти всех литераторов по имени-отчеству — и классиков, и современников, четвертая летала стюардессой на дальних линиях и нередко привозила хорошие вещички. С каждой из них в отдельности не было скучно разговаривать, особенно с Розой, но вместе это было невыносимо.

Пожалуй, запомнил он лучше остальных и тезку жены Лиду, очень похожую на его давнюю знакомую по редакции Ритку Вязову. Эта Лида однажды изрекла путное и потому запомнилась. Социолог Таня (или Тоня?) разглагольствовала о сочетании удовольствия и пользы. Лида ее прервала и сказала: «Конечно, проблема архиважная. Ну а поскольку между удовольствием и пользой середины не ищут, и если они нам одинаково, как ты уверяешь, доступны, то мы обычно выбираем первое…» Розу он тоже ни с кем не путал. Роза наезжала редко, она работала в далеком приграничном районе врачом и, кажется, была по-настоящему увлечена и делом и своим мужем-пограничником, рыжим здоровяком, которого Коновалов видел всего раз, но который ему с ходу понравился, Тоня с Таней и Рая с Варей почему-то были безмужними, и если все наезжали вместе, начинались в гостиной за столом сначала ни к чему не обязывающие разговорчики о моде, потом шли школьные и студенческие воспоминания, затем их постепенно вытесняли исповеди со слезами и всхлипами. Собрания эти превращались в противные для Коновалова сборища, где они несли перед тем, как разойтись и разъехаться, занудливую чепуху, лезли целоваться, громко хохотали и снова печалились. Чепухе противились он и Роза, очень редко Лидия Викторовна, находившая в слушанье этих исповедей и раскаяний некое тайное удовольствие, но эта их оборона тонула в хоре взаимных упреков, обвинений и прочей ерундистики, настоянной на двух-трех стопках водки или бутылке-другой сухого вина, а чаще всего того и другого вместе.

«Прочь отсюда, пусть запрягают моих единорогов», — тихо, но довольно внятно пробормотал он при них в последний раз, ни к кому не обращаясь персонально. Никто не остолбенел от этого предложения, напротив, все, бросив спорить, засмеялись, а социология даже взвизгнула как от порочного удовольствия: «О! В лучших домах Филадельфии читают Вольтера! Какой приятнейший сюрприз!»

Лидия Викторовна смятенно посмотрела на нее, но справилась с собой и соизволила изречь с усмешливой назидательностью, тоже вроде бы ни к кому не обращаясь: «Подобного рода шалости прощаются друг другу среди родных, иначе жизнь протекала бы в постоянных раздорах».

Мало кто чего понял, но Коновалов знал: это уже не с той, е г о, а с  с о с е д н е й  страницы, относилось ли это к царевне Вавилонской и ее единорогам или же к его намеку о письме, который Лидия Викторовна принять не пожелала.

IV

В кабинет незнакомка вошла, не постучав, но порог переступила без решительности, будто недоумевая: т у  ли дверь отворила! Мелкие дождинки еще не просохли на ее длинных ресницах, даже не просто длинных, а удлиненных, — отметил Коновалов, — зная о навыках Лидии Викторовны с помощью мудреных утренних штучек-манипуляций наводить на ресницы длину, изумляющую простодушных мужчин. Большие карие глаза смотрели влажно и почти испуганно. Сильнее стал сырой запах дождя. Но желтая кофточка ее с короткими рукавами и свободная, не в обтяжку, зеленая юбка были сухи. Не сильно замочены и новые туфельки. Значит, незнакомку Бинда выручил машиной. А вот большая сумка почему-то мокра. Наверняка хлестануло струей с крыши, когда выходила из машины. Одевается скромно, без крикливых претензий, но очень продуманно, отметил Коновалов. Вероятно, именно такой продуманной тщательности у замужних женщин нет, как бы они ни следили за собой, — развивал далее Коновалов свои шерлок-холмсовские наблюдения.

С  т е м  Зарьяновым никакого сходства.

Хотя…

Коновалов прогнал эту мысль прочь и, скосив на Зарьянову взгляд, очень тайно подумал о другом, на миг представив себя вместе с ней. Не получилось такого представления. «Ну и ладно, не судьба, — с досадой, тоже очень тайною, вздохнул он и поспешил уговорить себя окончательно — красивая, но ограниченная девочка, пичуга-верхоглядка».

Он вздохнул незаметно, но счастливо и облегченно и улыбнулся ей, однако не как близкому человеку, но и не слишком озабоченно, чтобы, не дай бог, она не подумала о нем как о бюрократе и чинуше. И ее лицо омылось открытой улыбкой, отчего у нее на щеках появились нежные ямочки, которыми она наверняка ежедневно любовалась дома перед зеркалом, зная, что они очень идут ей.

Вообще Коновалов научил себя не спешить с окончательными выводами о людях, как бы эти люди поначалу ни были ему приятны или, напротив, антипатичны. Невеликого мнения был он, например, о любимчике Корнеева — суетливом и даже подхалимистом инспекторе Гарпенко, прозванном в «нарконтролевском» миру за пристрастие к громким реляциям «Ку-ка-ре-ку». Все знали, что Гарпенко фронтовик, но ведь не один же он воевал. Однако немало удивил всех Гарпенко — и Коновалова тоже, — когда принес на работу перевязанную тощей бечевкой стопку маленьких книжек и стал их раздаривать по кабинетам. Оказалось, что Гарпенко раздаривал написанную им книжку, и написанную небесталанно. И все же первым, кто ее получил из его рук, были не коллеги по отделу, и даже не шеф, а Корнеев. И Улиев тоже.

Она ступала по ковру легко, карие глаза ее сияли радостью, но движения выдавали знобящую робость и смущение, и, кроме того, по всей вероятности, она была еще подавлена, так сказать, официальным величием виденного перед входом в его кабинет, пока шла по коридору, поднималась на третий этаж, — к чему он сам давно попривык и к чему обращались взоры если не всех, то очень многих посетителей, особенно приезжих издалека.

Но были, конечно, среди приезжих и люди особливо независимые, из тех, кого уже никакими чудесами, да и вообще уже ничем в этой жизни, не удивишь и не проймешь, разве что подцепишь слегка каким-нибудь каверзным вопросом, неожиданно сымпровизированным, как это случилось недавно: зашел в отдельную поликлинику на профосмотр, а там в одном из кабинетов сидит почтенного ранга товарищ, недавно издавший довольно заковыристую книжку, л е в а я  нога у товарища обнажена по колено, не очень эстетического вида нога, волосатая, как положено, возлегает на чистенькой простыночке, и невидимые ультразвуковые лучи ласково обрабатывают ее большой палец. Товарищ даже не взглянул на него, вошедшего, тогда он и вопросил: «А не  э т о й  ли ногой пишутся некоторые книжки?» Серьезный товарищ и ухом не повел, но через полминуты рассмеялся-таки, без поблажек, посчитав шутку не обидной, но полноценной.

Попавшему впервые на  е г о  этаж внушал легкую оторопь вид сосредоточенных в размышляющем молчании людей, затянутых в строгие пиджаки с галстуками, ожидающих приема в тревожном волнении, — такие обычно ходят маятниково несколько шагов по красной ковровой дорожке туда, потом обратно и снова туда, или, опустившись отрешенно на диван, глубоко затягиваются табачным дымом, не замечая ни его запаха, ни его вкуса, ни пепельницы на столике; другие занимают этот столик и становятся похожи на студента, который не успел подготовиться к самому серьезному экзамену и надеется наверстать все за те несколько минут, отведенные ему, надышаться перед вызовом за строгую дверь: лихорадочно перелистывают в который раз знакомые-презнакомые записи, ожесточенно трут лоб и скребут затылок, заглядывают на потолок в поисках искомого, но с потолка сеют ровный свет из матовых плафонов люминесцентные лампы; третьи негромко, но возбужденно переговариваются, что-то страстно доказывают один другому, называют какие-то варианты, советуют исследовать и анализировать, сопоставлять и отправлять, звонить и телеграфировать, действовать решительней и быть осмотрительней — обрывков каких только советов не наслушаешься, даже если и не хочешь слышать, шагая по длинному коридору, пока не остановишься перед высокой дверью с табличкой, украшенной довольно не мелкими буквами, из коих, уверенно складываясь, его несолидная фамилия становилась значительнее и весомее.

Он, конечно, хорошо понимал, что добрая дружба с обладателем этой простецкой и весьма распространенной фамилии не как с бывшим спортсменом, экс-пилотом, экс-журналистом и вообще, кажется, неплохим малым, а как с человеком, непосредственно причастным именно к этой табличке, — импонировала бы многим, и в якобы случайном визите Пургамаева-Бинды заключался, возможно, именно этот смысл с какими-то прозрачными видами на будущее, — есть люди, которые не живут, а только занимаются тем, как лучше бы подстраховать завтрашний и послезавтрашний день, как выгоднее улыбнуться тому, от кого сегодня, а завтра тем паче, будет что-то зависеть, но чтобы это что-то было непременным, не эфемерным, а реальным.

Соискателей такой дружбы Коновалов еще прежде научился видеть на расстоянии. Разные то были люди по своему обличью, характеру, положению, но объединяла их всех едва заметная льстивость, нередко умело маскируемая под уважение, но Коновалов считал себя максималистом по отношению к самому себе и наверняка был таковым, поэтому провести его на приспособленческой мякине практически было невозможно. Эта неуязвимость была ему лучше всякой брони, когда время от времени заводился хоровод жалоб, заявлений, сигналов и всего такого прочего вокруг того или иного крупного дела, в котором невзначай, а потом все крупней и крупней выяснялось, что здесь сталкивались интересы не только того, кого это дело касалось непосредственно и конкретно, но и тех, кого оно вроде бы совсем не должно было никак касаться, а вот, поди, тянулись к  т е м  отнюдь не слабые ниточки-паутиночки, могущие возникнуть по недоразумению или какой-нибудь необъяснимой случайности, а прямо-таки морские канатищи, намертво вяжущие хитрыми узлами виновников и их неожиданных доброжелателей.

Небезлюбопытны были и другие уловки завоевать его расположение — уловки похитрее и тоньше. Их дипломатическая изощренность Коновалову даже немного нравилась своей кажущейся безобидностью. Мнимость ее он распознавал быстро, но как охотник не гасил азарта, желая всякий раз добраться до истинного смысла, сокрытого под невинной личиной — скажем, чьего-нибудь интеллигентского намерения заинтересовать какой-нибудь редкостной книгой из сферы его былых и нынешних увлечений, а после раздобыть для него эту самую книгу, но не подарить, а просто дать  п о ч и т а т ь.

Дарить — безнадежное дело. Все хорошо знали: подарков ни от кого, кроме стародавних друзей из авиационного и журналистского кланов, он не принимал, а перед друзьями в этом смысле тоже никогда не оставался в долгу: если ему дарили, он не то чтобы немедленно, но скоро отзывался и находил самый невероятный повод, однако же всегда убедительный, чтобы отвалить иной раз такой ответный подарок, какой другу и не снился. Верно, никогда он не имел дел с драгоценностями и прочей пошлой мишурой, которая, как он правильно полагал, может нравиться лишь людям ограниченным.

В желании дать  п о ч и т а т ь  хорошо просматривалась корысть двоякая: во-первых, поглубже расположить к себе на правах какого-никакого, но все же единомышленника, а во-вторых, что прагматически было главнее, — заручиться возможностью для новой с ним, Коноваловым, встречи. Встречи, будто бы ни к чему не обязывающей, но (и здесь Коновалов почти не ошибался в предвидениях) с такой же мелкой необязательностью, эфемерной и вовсе необременительной просьбой о том о сем — просьбой, которую он и без дать  п о ч и т а т ь  постарался бы выполнить, потому что первым делом жизни он почитал за долг — помогать хорошим людям, а из рук плохих он никогда и никаких книг не брал.

Вот почему, когда на порог его квартиры в субботний день явился засмущавшийся сосед-химик с позарез нужным ему, Коновалову, томом, по корешку, украшенному черно-золотым тиснением буковок «Энциклопедическій словарь. Брокгаузъ и Ефронъ. 1907», он поблагодарил соседа сердечнейшим образом сколь за словарь, столь и за телепатическое наитие (Коновалову словарь тогда был действительно нужен, причем именно этот том, а не какой-либо другой!). Но, поблагодарив, он без особых обиняков попросил напрямик объяснить сразу, в чем  д е л о, после чего совсем закрасневшийся сосед уверил, что ни в чем. Однако через год химик все-таки дал знать о себе очень осторожно, робко спросил сначала о «Брокгаузе», а затем уже о том, на что, между прочим, имел полнейшее право. Оставалось только поражаться скромности и долготерпению химика, которому «Брокгауза и Ефрона» он возвернул конечно же немедля, но с чувством некоей досадливости за свою забывчивость с примешавшимися к ней невысказанными укорами владельцу «Брокгауза» и брезгливостью к самому себе за то, что не смог помочь человеку раньше, еще год назад.

V

Коновалов еще раз одобрительно улыбнулся Нее, жестом пригласил присаживаться в любое из кресел, подвинутых вплотную к столику, примыкающему к его столу, спросил сам себя втайне и беспринципно, на всякий случай — в  к а к и х  отношениях она может быть с этим пузатым и своенравным Биндой, кроме, разумеется, чисто служебных. Более того, хотя Коновалов не считал себя великим физиогномистом и психологом, он интуитивно определил по ее внимательному, изучающему взгляду, что Нея способна быстренько распрощаться со смущением и робостью и, что называется, задать перцу.

— Дождь? — спросил он, как о самом главном. Чуть подмокшие иссиня-черные волосы Неи были стянуты на затылке в гладкий узел. Белый воротничок желтой кофточки красиво облегал ее нежную загорелую шею. Коновалов заставил себя отвести глаза и уткнулся взглядом в Неину сумку. — Да поставьте же ее хотя бы сюда! — Он легко поднялся и крепко захватил белый ремешок этой большой сумки, ощутив, как она тяжела. Нея испуганно потянула сумку к себе, но потом спохватилась и успокоенно подчинилась ему. Он поставил сумку на пол к ножке кресла, и Нея согласилась, что  т а к  будет правильней, и с доверчивым любопытством посмотрела на него, потом на маленький глобус и модель реактивного самолета — безделицы  с о  з н а ч е н и е м, которыми Коновалов любил окружать себя и на работе.

Коновалову сразу понравились ее глаза, такие глаза были раньше у жены его, Лидии Викторовны, — миндалевидные, чуть озорные, но доверчивые, словно подсвеченные изнутри ласковостью. Глаза Неи поняли разом буквально все и, как почудилось Коновалову, без всяких там условностей, с ходу расшифровали его вопрос о ней и о Лаврентии Бинде.

Он вновь отвел взгляд, поражаясь, как много может сказать немой вопрос, скрывшийся за ее ласковой доверчивостью.

— А эта штукенция, — неловко пояснил он, кивнув на глобус, — подарок матушки. Она у меня всю жизнь преподавателем географии.

В карих глазах Неи еще стоял укор за  т о т  вопрос. И снова Коновалову стало неловко еще больше, и он, преодолевая охватившее его совсем некстати смущение, пояснил:

— А самолетик ребята знакомые сами выточили и подарили как бывшему авиационному волку. («Зачем это я хвалюсь так дешево?») Они еще летают, а я вот уже очки ношу да бумаги начальству кропаю и в письмах тону… («Ого, да так недолго и самого себя разжалобить!») Но, знаете, не скучно! — поспешил Коновалов отвести от себя любое подозрение в нетвердости воли и духа.

Он заставлял себя не смотреть на Нею, чтобы не выдать смущения, спросил, пытаясь поставить голос потверже:

— Так вы от Бинды? — Он снова сел за стол.

Нея почему-то промолчала. Тогда он посмотрел на нее и вновь увидел в ее глазах (или захотел увидеть?) нечто важное и ту зыбкую границу, за которой начинается слишком заметная откровенность. Нет, не захотел, а увидел! Он хорошо заприметил все сразу — взгляд с авиации остался у него цепким, почти фотографическим, хотя после пустяковой операции (неудачно «дернули» гланды, или миндалины, так их, кажется, правильнее называть) стал носить очки.

Так вот он все сразу заприметил. Густой желтизной отливало золотое колечко-перстенек на тонком безымянном пальце ее левой руки. «Вдовий знак?» — смутно взволновавшись, посочувствовал ей Коновалов. Ногти не были наманикюрены, но подчищены пилочкой изящно и аккуратно, а черные, поначалу показавшиеся искусно удлиненными ресницы оказались отнюдь не искусственными. Помада не касалась свежих губ.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

Нет-нет, вовсе это не палач в черной маске являлся ему в жутком дурацком сне, с этими скользкими шпицрутенами и хоккейными клюшками, а сам майор Харцев, Это же его узкое худое лицо скептика и нудяги было обтянуто гладкой материей, и глаза его сквозь прорези посверкивали мстительно, насмешливо и радостно.

Странно, но за прожитые после авиации годы Коновалов видел его в снах чаще, чем Гредова, и всегда Харцев являлся не один, а в компании с Женькой Марьиным, которого Коновалов с детства любил безмерно, и Женька ему платил такой же любовью.

Но, любя дружески Женьку, Коновалов всегда знал, что Марьин во всем сильнее его и лучше, но, зная про это, он никогда не подобострастничал другу, а только учился потихоньку у него  в с е м у, избегая внешне копировать походку, голос, манеры давнего кумира.

Майор Харцев не был первым, кто растолковывал им закон Бернулли. Но Женька, именно Женька, а не он, Коновалов, и не отважный осетин Феликс Заметов, и не милый Володя Лавский, и никто другой из ребят не встали тогда у доски и не дали отпор Харцеву.

А Женька встал и дал. И Коновалов хотел было встать рядом, но разве мог он тогда  з н а т ь, сколько знал Женька, никогда не хваставший знаниями и силой, а «солнышко» крутить на турнике лучше его никто не умел и гирями легко играть тоже. За глаза преподавателя аэродинамики курсанты звали «майором Почему». Если же он болел, то урок вел преподаватель из города, штатский, Глядов Павел Федорович, неторопливый, обстоятельный и даже слегка застенчивый, он весь светился тихим торжеством и без конца поправлял толстые очки, добро прищуриваясь, словно говорил о давних своих товарищах и коллегах — о Можайском и братьях Райт, о Лилиентале, Вуазене, Жуковском, Чаплыгине, Туполеве, Поликарпове…

Он был неистощим на всякого рода истории, например о том, как до революции покровительствующий  а в и а т и к е  миллионер Рябушинский построил в Подмосковье частный аэродинамический институт и задумал помыкать Жуковским, из чего, разумеется, ничего не вышло; или о том, как в первый полет на крупнейшем в мире тяжелом самолете «Илья Муромец» отправились шестнадцать пассажиров и собака; или о том, как великий старец Жуковский отметил с молодым Туполевым создание знаменитого ЦАГИ — Центрального аэрогидродинамического института — в холодном и голодном декабре 1918 года стаканом простокваши в чудом уцелевшем московском кафе где-то на Мясницкой, а сам Туполев, когда стал конструктором, прежде чем приступать к разработке нового типа самолета, уединялся с художником Кондорским и «надиктовывал» ему образ нового самолета, — художник еле успевал зарисовывать со слов конструктора, потом из дерева творился макет в натуральную величину, и таким образом симпатии многих новая, еще не рожденная машина приобретала гораздо скорее, чем при самом внимательнейшем изучении многих квадратных километров тщательно исполненных чертежей; или о том, как в первую мировую войну кайзеровское командование послало на Париж, Лондон и Петроград «цеппелины» с бомбовым грузом и вместе с ними потеряло секрет дюралюминия, который для русских металлургов тогда уже не был новостью…

А однажды Глядов, искренне восхитившись их молодостью, помолчал и потом, смотря притихшим курсантам в глаза, посоветовал, чуть взволновавшись:

«Вот что, дорогие мои ребята. Сколько бы ни прошло лет, вы всегда отвечайте, что вам двадцать! Вам жить и летать на больших скоростях!»

Почувствовав, что его не вполне поняли, он улыбнулся и шутливо, но с полной убежденностью пояснил:

«Теория относительности: чем больше скорость, тем медленное время. И не обязательно ворочать скоростями выше световых. Вале быстро летать, а потому и медленно стареть».

И он удовлетворенно встретил заливистый звонок, поправив толстые очки и добро прищурившись.

От постного Харцева никаких интересных историй и пожеланий курсанты никогда не слыхивали. Его дружно недолюбливали все, кроме вредного старшины Дармограя, рьяного ревнителя воинских уставов, но после субботних и воскресных отлучек дышавшего луком, табаком, селедкой и ромом «баккарди», бутылками которого были щедро уставлены полки всех больших и малых магазинов. Ром этот обладал коварным таинством несоответствия употребленного объема и последующего эффекта, и потому Дармограй угощался им из пивной кружки.

«Так почему летает самолет?» — спросил Харцев Женьку на зачетном занятии, поставив его у доски по стойке «смирно» и придирчиво оглядывая сверху донизу.

Надо было ответить: «Самолет летает согласно закону Бернулли», как записывали накануне в конспектах под скрипучую диктовку Харцева. И все было бы хорошо.

Но Женька, выдержав до конца неприязненный взгляд, сказал, глядя в узкое лицо Харцеву и чеканя слова:

«По чему? Самолет летает по не-бу!»

Странная возникла тишина в классе. Коновалов слышал, как на железнодорожной станции тонко прогудел маневровый паровозишко.

«Шутить изволите, молодой человек?» — вполне миролюбиво поинтересовался майор. Сухое лицо его оставалось бесстрастным.

«Курсант Марьин», — в тон поправил его Женька, не отводя взгляда. «Интересно, целовался ли когда-нибудь майор с девушками?»

«Ну, хорошо, — поправился Харцев, — хорошо, хотя и плосковато, курсант Марьин. А скажите, курсант Марьин, вам известна такая фамилия — Бернулли?»

Женька молчал.

«Вот, пожалуйста! Когда не надо, вы молчите, — констатировал Харцев, прислушиваясь к паровозным гудкам. — Но не всегда молчание золото. Может, все-таки вспомните? Бернулли, между прочим, не из внеземных цивилизаций, тут разговор не о летающих тарелках, импровизаций не надо. Минуту даю, — он посмотрел на плоские карманные часы, выложенные на стол рядом с журналом, и, убедившись, что часы на месте, проговорил: «Либо в стремя ногой, либо в пень головой…»

«Нет, не надо. Минуты много! — отозвался Женька. — Либо со сковороды отведать, либо самому сковородиться».

«Ну так, пожалуйста, — обрадовался Харцев. — Что же вы можете сказать еще?» — поинтересовался он далее, потрясенный неслыханной поговоркой. Он все же был терпелив, этот Харцев. Десять лет он повторял фамилию Бернулли — столько же лет преподавал курсантам аэродинамику. И карманные часы о том же свидетельствовали официальной гравировкой на крышке. Часами Харцев гордился.

«Ну-с, вспомнили? — досадуя, что афоризм израсходован зря, Харцев снова скосил строгий глаз на часы. Он молча полюбовался часами и потом вдруг изрек назидательно: — Знающий человек — это чувствующий человек, а чувствующий человек — это весь человек».

Слова были явно не его — правильные, но чужеродные ему, они как бы отклеивались от всего майорского облика и пусто зависали над классом.

«Вспоминать не требуется, — не торопясь, сообщил Марьин. — Несколько их было, Бернулли. Если бы фамилию можно было склонять, то можно было сказать — Бернуллиев».

«Как несколько?» — опешил преподаватель.

«Очень просто, товарищ майор. По крайней мере, шесть Бернулли», — с едва заметной укоризнинкой сказал Женька.

Класс слушал.

«Правильно, — спохватился майор, дабы окончательно не попасть впросак, и добавил громче, чтобы все слышали: — Прошу перечислить!» — словно перечисление входило в программу.

Женька перечислил: Бернулли Якоб, Бернулли Иоганн, его младший брат, потом Бернулли Даниил, сын Иоганна, а еще Николай Бернулли, племянник Якоба и Иоганна, Николай-младший, сын Иоганна, наконец, Бернулли Якоб-второй, племянник Даниила, член Петербургской Академии наук, автор ценных трудов по механике…

Залпом выданный Женькин ответ удивил Харцева. Если бы майор был поумнее, он и вида не подал, что его  Б е р н у л л и  затерялся в столь авторитетной плеяде, но Харцев сам не ведал, кому же из названных Женькой Бернулли принадлежит накануне объясненный майором закон — связь между давлением и скоростью в потоке жидкости или газа. С миной, будто ему сие доподлинно известий, майор экзаменаторски спросил об этом Женьку. Марьин с ходу ответил, что закон принадлежит Бернулли-старшему — Якобу, профессору математики Базельского университета, — здесь Женька не смог совладать с искушением поделиться многознанием, — семнадцатый век.

«Но, товарищи курсанты, товарищ майор объяснял нам отнюдь не  з а к о н, а он объяснял  у р а в н е н и е  Бернулли, а оное было выведено сыном младшего брата Якоба — Даниилом Бернулли, восемнадцатый век».

Съежился майор Харцев неприятно. Не всегда он выглядел таким. Когда он брал мелок, то преображался удивительно, буквально вспыхивал вдохновением. Но тут не до мелка. А вдохновение, помнит Коновалов, молодило майора. Торопливо, боясь запоздать, скакала его рука по доске, выписывая замысловатые формулы и уравнения. Энергия великой притягательности жила в них, околдовывая и Харцева, и всех, кто следил за его торопливой рукой. В них фигурные и квадратные скобки соседствовали с чопорными греческими буковками, гордящимися древним возрастом и знатным прохождением. Круглые скобки надежно заковывали и обжимали то здесь, то там внушительные дроби, в числителях и знаменателях которых тоже гордо значилась латынь. Мел крошился, истончаясь на высоких знаках корней квадратных и кубических с их длинными козырьками, напоминающими боковой срез навесов загородных автобусных остановок, под которыми круглоликие путники-нули скапливались вперемежку с иной цифирью в тесной, но ровной очереди, устроженной самим Харцевым, ожидая властного вывода за скобки. Уравнение оживало волнующей Харцева жизнью, и волнение это, как по электрической цепочке, передавалось курсантам. Но стоило ему закончить объяснение, положить с победным пристуком мелок на место, как сам он тускнел и ровная скука обволакивала класс.

«Закон Бернулли является одним из важнейших законов теории вероятностей, — одолевал Харцева Женька тоже с немного победным видом. — Он является простейшим случаем так называемого закона больших чисел. Первые доказательства закона были сложны и запутанны, лишь в середине прошлого века великий русский математик Чебышев нашел необычайно изящное и краткое его доказательство. Позвольте, товарищ майор, изобразить на доске?»

Женька почти слово в слово пересказывал читанную накануне мудрую книгу, о которой Харцев не имел понятия и которую Марьин спешно раздобыл, чтобы при случае всенародно загнать майора в «пятый угол». Но майор уже совладал с настигнувшей его было оторопью и в «пятый угол» не загонялся. Он согнал со своего лица неприязненность и смотрел на выписываемые Женькой формулы так поощрительно, словно сам ничего другого не ожидал от курсанта, и, когда Женька закончил говорить про какую-то монету, при бросании которой можно с помощью доказательства Чебышева определить, сколько раз она сверкнем «орлом» или «решкой», и как бы невзначай напомнил классу, а на самом деле Харцеву, о том хрестоматийном факте, что сам принцип образования подъемной силы не объяснить досконально без классического труда Николая Егоровича Жуковского, которого, как всем известно, Владимир Ильич Ленин хорошо знал, любил и называл отцом, русской авиации, — Харцев согласился с Женькой, Чебышевым. Даниилом Бернулли и монетой, а также с Николаем Егоровичем Жуковским, его замечательным трудом «О присоединенных вихрях», а также созданной им известнейшей теперь «вихревой теорией воздушного винта».

Но ответом Женьки Харцев не восхитился, а воспринял его как должное:

«Вы заметили, товарищи курсанты, что курсант Марьин хотя и своевременно напомнил вам о классических трудах отца русской авиации Николая Егоровича, однако, надо признать, несколько отклонился от заданной темы. А почему? Потому, что он рассказал о швейцарской семье Бернулли. Но это, товарищи курсанты, вовсе не беда. Пусть закон Бернулли и уравнение Бернулли не одно и то же, пусть. Будущий офицер, будущий летчик должен знать как можно больше. От знаний вреда еще никому не было, и то и другое он должен знать. Желательно. А почему? Потому, что это только Борис Годунов говорил: учись, мой сын, — наука сокращает нам быстротекущую жизнь. На самом деле, наука помогает авиации», — и поставил в журнале напротив Женькиной фамилии жирную четверку.

А прошлым летом — когда по случаю недельного приезда Володи Лавского ходили с ночевкой в горы вчетвером — чудно думалось Коновалову в палатке. Замечательно было в горах. Мир, оставшийся внизу и сокрытый в прохладном тумане, тоже казался прекрасным, потому что думалось о нем отдаленно и без докучливых подробностей. Он вдоволь нагляделся на крупные звезды, горевшие над мохнатыми елями, забрался в спальный мешок, оказавшийся ему коротким, и, будто оттолкнувшись от неведомого берега, поплыл куда-то далеко в лодке без весел. Рядом он чувствовал дыхание Женькино и умилялся другу, снова молча глядя в ночное небо, — полог палатки был откинут, и свежий горный ветер холодил лицо. Володя Лавский и Горбачев остались за палаткой у костра, но голосов их почему-то не было слышно, только какие-то неясные шорохи наполняли тишину начавшейся ночи, по которой текла тихая звездная река.

«Милые мои, — удивляясь собственной сентиментальности, думал Коновалов, — как же мне без вас на этом свете, среди этих звезд? В этой жизни? Жизнь… Вот спит рядом Женечка, Женька, Женище. Сколько у него жизней? Но только не одна. И у Володи, и у Алексея, и у него, Коновалова, тоже не одна — много. Не забавно ли, что пацан, собиравший вместе с ним у просмоленных железнодорожных шпал немецкие патроны, которому потом его дед, судебный исполнитель в селе со странным названием Тургань, читал вечерами вслух толстую красную книгу, — это был он, его друг Марьин?

А как мечталось ему тогда, как мечталось — признавался Женька. Мечты были разные, но большей частью несбыточные и очень схожие с коноваловскими. Хотелось, например, Марьину, чтобы к соседке, солдатской вдове Енютиной, вернулся без вести пропавший на фронте сын Иван, а ей бы к пенсии добавили побольше и накинули еще сотки три к огороду. И у Коноваловых тоже была такая соседка, только с другой фамилией — Софья Петровна Седых, из эвакуированных, в дочку ее, веснушчатую Любку, сам он тогда втрескался по уши. Хотелось еще Марьину, чтобы не болели у деда почки, а по всей стране объявили бы новую денежную реформу, чтобы враз лопнули бы все капиталы у другого соседа, изворотливого и хитрого спекулянта Дормухова. И у Коноваловых тоже был среди соседей жулик Кондратовский, схлопотавший все-таки восемь лет тюрьмы, но освобожденный потом по амнистии.

А еще хотелось Марьину подкатить к дедову дому на новенькой легковой машине; пожалуй, лучше всего на аккуратненькой «бээмвушке» — были такие немецкие автомобильчики уже послевоенных лет, низенькой посадки, чем-то похожие на коричневых лягушек, директор МТС в Тургани Петр Иванович Володин разъезжал на такой, человек справедливый и уважаемый в округе, депутат. И не просто подкатить незаметным пассажиром, а чтобы самому за рулем — тормознуть на виду у всех соседских пацанов, особенно заносчивых владельцев велосипедов, не спеша выйти с независимым видом и непременно в военной форме (тогда еще было не вполне ясно, в какой именно: в авиационной или танкистской), пройти к дому, передать выздоровевшему деду гостинцы из города (лучше всего из Москвы), а потом развернуться широкой грудью (а на гимнастерке два ряда медалей и большой орден, тоже еще не ясно какой) и громко пригласить: «А ну, пацанва, налетай кататься! А вы, — это к велосипедникам, — хиляйте прочь на своих крутилках!»

И Коновалов тоже когда-то жил такими мечтами.

Недавно ездил Марьин в то село, потом признался, что всплакнул над дедовой могилой. «Старею, что ли? — спросил. — Не хотел, понимаешь, а они сами катятся и катятся, слезы. Хорошо еще, что один был…»

А после села жил Марьин в городе, и шустрый пионер в перешитом костюмчике старшего брата, радующийся грамоте ДОСААФ за второе место по городским радиосоревнованиям больше, чем всем остальным своим школьным Похвальным грамотам, и худой подросток, тайно уходивший на стадион вместе с одноклассником подтягиваться на турнике, чтобы стать хотя бы немного сильнее, — это тоже  б ы л  он, Марьин? И неужели курсант училища, среди летчиков знаменитого тем, что в нем занимались Тимур Фрунзе и Василий Сталин, и студент-заочник, успевший за год сдать все экзамены и зачеты без «хвостов», работать слесарем, наборщиком, затем корректором в типографии, писать в газеты да еще подлетывать летом дважды в неделю на загородном аэроклубном аэродромчике, — это тоже был он, его друг Марьин? И нынешний солидноватый дядя с мальчишескими замашками, способный вкалывать все двадцать четыре часа в сутки, выкуривать по три пачки едучих сигарет и так же легко бросать курить на полгода и больше, вставать среди ночи ради какого-нибудь дружеского розыгрыша, затеять далеко не безвинный затяжной роман, — это он, все тот же Марьин, его верный и самый близкий друг?

А лодку уже прибивало к зеленому острову. Коновалов отвлекся от воспоминаний. Остров не был знаком ему. Там росли вековые ели Шренка, изредка слышались голоса никем не пуганных птиц. Остро пахло хвоей. У крайней ели горел костер, потягивало дымком и концентратной похлебкой, а сбоку сидели на пнях и беседовали майор Харцев и Даниил Бернулли.

«Простите, уважаемый, — обращался Харцев к ученому, — у вас какое звание?» — «Звание? Почетный член Петербургской Академии наук», — отвечал Даниил Бернулли с достоинством. В колеблющемся красном свете костра Коновалов, ощущая его тепло, удивленно заметил, что оба они обуты в стоптанные кирзовые сапоги со сношенными голенищами.

«Нет, я спрашиваю, уважаемый, про воинское звание», — сурово настаивал Харцев, теребя потертую портупею. Золотом блеснул его майорский погон под луной. Бернулли смущенно потрогал на себе белый парик ломоносовских времен и недоуменно пожал затянутыми в строгий камзол плечами — такие камзолы Коновалов видел на старинных гравюрах и в кинофильмах на исторические темы. Подпоясан же был Даниил Бернулли солдатским ремнем. «Значит, вы рядовой или из неаттестованных, что ли? — продолжал уточнять Харцев. — А почему?»

Ответа Бернулли расслышать не удалось.

Потом они долго молчали, глядя на костер и не оборачиваясь.

«…А у нас на Алтае работают сызмальства. Ну как это? Разве подпаском быть — каторга? Подрос, железками увлекся, в школу бегал и в МТС. Там напросился учеником слесаря, значит, уже, считай, не колхозник, а рабочий класс, — вдруг тихо, но потом все громче и громче заговорил Даниил Бернулли глуховатым голосом Горбачева. — Может, добавить в костер дровишек? Не надо? А вообще холодает, звезды, глянь, в тучах».

Коновалов, как только это услышал, посмотрел на небо и не увидел туч. Звезды сияли как прежде, почти немигающе, крупно и торжественно. Бернулли смахнул сизые пепелинки, слетевшие на его камзол от костра, встал с пня и тоже глянул вверх:

«Тучи. Да-а… Потом война. На фронт, сколько ни просил, не брали. Отец ушел, братья ушли, а меня заворачивали, возрастом не вышел, едва шестнадцать исполнилось. Но бугай я был здоровенный (Бернулли на рыбацкий манер всплеснул ладонями далеко в стороны, показывая, какой он был бугай). А повестки снова не слали. Паспорта нам вот-вот должны были выдать, а ехать за ними в район. И вот в один прекрасный день потряслись впятером на телеге. В сельсовете нам справки выписали, и я надоумился: ведь шестерку запросто можно переправить на восьмерку, что мелом на доске, что в сельсоветской справке. Так и сделал. Уговорил возницу, теперь он полный кавалер ордена Славы, считай, что Герой Советского Союза, и еще трех хлопцев, чтобы говорили, что мне действительно восемнадцать лет, а справку на паспорт в свое время я не смог получить, якобы батяня, мол, запил, дома надо было быть. Словом, нагородил, поверили в районе, выписали паспорт, и я с ходу на пару годков повзрослел и уже с военкомом разговаривал по-другому, да и там со мной тоже долго не хороводились, определили в авиацию, поднатаскали, а потом — пошли города и городишки, деревни и деревеньки… Летали на «крепостях» к черту в зубы на Констанцу, на Плоешти».

Бернулли шевельнул в костре длинным гибким прутом. Взвились вверх трескучие искры и загасли.

«…Глаза закрою, вижу! Обалделое царство! Содом и Гоморра… Не как в песенках у Высоцкого, страшнее — пискотня в шлемофоне, взрывы, трассирующие очереди, прожекторы, белое зарево вполнеба с черным дымищем; когда нефть горит, страшно смотреть на море и берег, а когда не горит, тоже страшно… И крючки помню — рыболовные. Ага, крючки».

Бернулли прикурил от конца прута, швырнул его в костер. Повторил, отгоняя сладковатый дым заграничных сигарет:

«Крючки. Американцы — народ предусмотрительный, крючки у них в «боингах» на случай вынужденной посадки вместе с «НЗ», червяки консервированные… Мы эти крючки в Умани на самогон меняли. Крючки и еще шоколад. Наш — «Гвардейский», а ихний «Блэк стар».

Бернулли помолчал. Продолжил он изменившимся голосом:

«А под Белой Церковью два наших бомбера шли с задания и на контркурсах — бах! — лоб в лоб. Оба в дым, шар огненный, треск, грохот…»

Снова приумолк рассказчик.

«…И вдруг видим — белый парашют, стрелок-радист спускается. Ни царапины! Фантастика! Мы к нему: Илья!.. Он молчком — от нас, мы за ним, он за пистолет. Мать зовет, потом швырнул пистолет за спину, нас узнал, — глаза белые, губы трясутся, и как закричит он, а у нас мурашки по телу. «Где, — кричит, — где мой командир, ребята-а-а?!» Свалился в траву, нервы не выдержали, — Бернулли помолчал немного. — А в Минске, рассказывали, после немецких бомбежек слепые из инвалидного дома посередке шоссе шли, и один к другому за полотенца были привязаны… А сам я однажды видел, как девочке-пятилетке миной ножку оторвало, она, понимаешь, в полном сознании, даже не кричит, а плачет, спокойно плачет: «Мамочка, — плачет, — на чем теперь мне в школу ходить? Как я котика Мурку таскать буду?» Вспомню, меня всего трясет!»

Майор Харцев командирским движением руки прервал Бернулли и сам напомнил о костре почему-то чистейшим голосом Володи Лавского. На Коновалова они по-прежнему не смотрели. Постепенно голоса их зыбко удалились, хотя они сами остались сидеть рядом, и это было как в немом кино. Потом голоса вернулись снова, и Харцев без привычной фальшивинки, чисто Володиным голосом заметил насмешливо, что это выгодно теперь — выйти на пенсию двумя годами раньше, ходить по пионерским сборам, выступать с воспоминаниями, писать мемуары.

«Какие там мемуары!» — отмахнулся Бернулли, но Харцев возмущенно устрожил его: «Если не люди вашего времени, то кто лучше о нем скажет?»

При этом Харцев к вящей радости Коновалова назвал Даниила Бернулли Алексеем. «Вот хорошо, — без злорадства сквозь сон подумалось Коновалову. — Путать Бернулли с Горбачевым начинает. Значит, на первой медкомиссии завалят вчистую, и аэродинамику станет преподавать курсантам кто-нибудь посмышленее».

Даниил Бернулли, сидя недвижимо у костра — сначала огонь съеживался и загасал, потом стал жарче, это чувствовал и Коновалов, — ответил Харцеву, что дело не в мемуарах и не в пенсии. Он давно мог выйти не то чтобы на пенсию, а вообще из жизни, и это не треп: он давно тревожен в памяти перед теми, кто не дожил до Победы, особенно перед командиром полка и перед парнем, который с ума сошел.

Наверное, надо обо всем этом написать хотя бы не для истории — для себя, для всех, кому это будет интересно, и тогда, быть может, легче на душе станет.

Майор Харцев и Бернулли замолкли, а Коновалов чудом снова оказался в лодке, и широкая звездная река опять подхватила его, бережно и плавно понесла прочь от зеленого острова, от костра, свет которого еще долго не исчезал в тумане ночной темноты, потом исчез, будто огромным пологом его перекрыли, но тепло еще долго оставалось, оно преданно пробивалось сквозь влажные волны воздуха, пахнущего травами, мелким дождем и елями, и казалось, что костер совсем рядом.

Утром вылезли по очереди из палатки слегка замерзшие, извлекли из громаднейшего рюкзака Володи Лавского мыло, зубную пасту, «безопасный» бритвенный станочек и долго спускались по мокрой то ли от дождя, то ли от росы тропе к прозрачному ручью. Близ тропы, внизу, неведомые улучшатели природы обложили его бережок красными кирпичами и соорудили нечто вроде запруды для купанья. Со дна сквозь ясную студеную воду проглядывали то дочерна проржавевшие, то медально поблескивающие консервные банки, изредка вода гнала мимо сорванной где-то ветерком разлапистый лист горного клена, или надломившуюся веточку дикой вишни, или чистый лепесток желтой розы отцветающего шиповника.

Растирая могучую волосатую грудь жестким вафельным полотенцем, Лавский говорил Горбачеву: «Жаль, что твой ночной рассказ не слышали эти сони и Бинда-старший. Тот обязательно исполнил бы свой репертуар: «боинги», крючки, Плоешти, паспорт… А знаешь, я ведь тоже перед законом небезгрешен. Ты восемнадцатилетним стал с шестнадцати лет, а я с семнадцати. А сколько у нас по стране таких? Мно-о-го! Слушай, Марьин, ты теперь близок к верхам, подскажи, чтобы провели закон насчет пенсий и вообще — исчислять нашенскому поколению возраст на год-два меньше. Я серьезно говорю, не шучу: полстраны себе годы добавляли, чтобы попасть на фронт. Подумаешь об этом, ребята, и жить хочется, жить, а не на пенсию!.. У нас в десантных войсках сплошь такое встречалось… А сейчас, интересно, сумел бы, не дай бог случись что, патлатик нынешний себе годы набавить?»

Марьин и Горбачев не усомнились.

«А мне вот что-то не верится, — упрямствовал Володька, — хотя я сам не раз читывал о верности традициям и заветам, о преемственности поколений, о… А впрочем, ребята, старею, наверное. О нас же то же самое говорили: куда, мол, вам, желторотым, вот мы его, супостата, шашкой, шашкой, как Клим и Семен — вождей по именам запросто старики называли».

«А Жаланашколь? — спросил его Горбачев. — Разве это не убедительное доказательство  д е й с т в и е м? Там же ребята девятнадцатилетние давали кое-кому прикурить…»

Горбачев собрал в полотенце бритвенный прибор, мыльницу, зубную щетку и поднялся.

«Ну что умолк? — грубовато спросил Володька, — Выходит, твоя логика…»

Горбачев перебил:

«Логика, братцы, тут не только моя. Логика тут проще простого, помните Пабло Неруду, — как он об Испании? Я помню, могу наизусть: «Испания не умерла. Она учит бороться за свободу. Нет, не умерла ты, земля трудолюбия, пшеничных колосьев, виноградной лозы и самоотверженной отваги».

«При чем тут Испания?» — «Как — при чем?» — возмутился Горбачев, упрямо поднимаясь по тропе и не оборачиваясь.

«Вот говорят, что легенды о прошлом, ребята, — это голос будущего, встревоженного настоящим, — продолжал он. — Говорят. Складно сказано, да не совсем правильно!»

«А как правильно?»

«Да вот так. Как для моего покойного бати Испания была святым понятием свободы, так и для нас вместе с ней не в прошлом, а в настоящем — Вьетнам, Лаос, Ангола… Мне батя рассказывал, по всей стране, в каждом городе на видных местах вывешивались карты, а на них отмечали красными и черными флажками ход боев в Испании».

«Мы это и из литературы прекрасно знаем, — заметил Володька, взглядом приглашая Коновалова в союзники — поднимались они рядом. — Пионеры тогда носили пилотки, испанками назывались. В кино видели. А сейчас и детишки не те пошли».

«Снова ты за свое. Как в старом анекдоте про боржом, то тебе не то, это. Хотя по глазам вижу — ерничаешь. А зачем? Не поймешь тебя иногда, где ты шутишь, а где серьезно. У Женьки научился. Давай, давай! Но есть же на свете очень и очень серьезные, ответственные вещи, над которыми умненько высмеиваться точно так же бестактно, как травить анекдоты у могилы родного отца».

Горбачев остановился, переводя дыхание:

«Согласен, конечно, детишки пошли не те. Давайте посидим немного, спешить некуда. Смешно сравнивать школьника тридцатых годов и нынешнего. У моего Игоря с третьего класса английский, да сам ты жаловался, что у твоих по математике такие программы, что умной твоей головушке не под силу. Акселерация не только в физическом смысле, но и в духовном. Но разве загасает революционность? Простите, не загасает. Иначе мы были бы не мы. Остается все, что было свято для наших отцов, для нас».

Про Игоря Горбачев сказал чуть дрогнувшим голосом. Сдержанный до грусти, но отнюдь не благостной, он у Марьина, который именовал его с оттенком одобрительной иронии не иначе как натурфилософом, числился в ранге почти святого человека, совсем не пившего, курившего чрезвычайно редко, державшегося за правило — не продавать честную полноту жизни сладостным скоротечным или же долгим мгновениям мелких и крупных пороков. И вовсе не болезни сотворили его убежденность в том, что только такой образ бытия единственно стал для него приемлем, — сам он был на зависть прочно скроен и отменно здоров, а уверенность в несомненных преимуществах трезвости над любой захмеленностью, чистого воздуха над никотинным дымом, стакана простой воды над кружкой пива, глотком водки или рюмкой медалированного вина, верности постаревшей жене над сомнительной радостью полуслучайных утех, — эта уверенность его была несокрушима, хотя сам он никогда не настаивал на собственной правоте, снисходительно выдерживая все шуточки и насмешки по поводу своей, так сказать, нетипичности.

«Ну что вы ко мне пристали?!» — возмущался он совсем незлобиво. — Вам-то, наверное, лучше, чем мне. Вон Марьин верно глаголет: «С утра выпьешь — весь день свободный!»

Если бы Горбачев обладал незаурядным художественным даром, неважно каким, лишь бы незаурядным, то столь непорочный образ жизни, несомненно, помог бы ему сотворить немало прочных, как его нравственное и физическое здоровье, произведений. Но, увы, бог обнес его большим талантом, на что Горбачев ни себе, ни друзьям не жаловался. Шолохову, Герасимовым и Кукрыниксам не завидовал, работал добросовестно, и, где бы он ни работал, все равно эта всепоглощающая добросовестность была его главной отличительной чертой от других.

Из года в год он правдами и неправдами, при содействии друзей и без, старался доставать и доставал сдвоенную профсоюзную путевку на южные целебные грязи, куда ездил вместе с матерью подлечиваться единственный сынишка Игорек, который уже вырастал из школьного возраста, но не креп здоровьем, и это Горбачева (Коновалов знал от Марьина) удручало сильней всего остального, но он все еще надеялся на магическую силу целебных грязей, предписанных сыну пожизненно, и каждой весной искал новых путей, как раздобыть на лето путевку, а самому тоже выкроить отпуск и пристроиться там, у моря, то ли в дешевеньком доме отдыха, то ли «дикарем» на любую подвернувшуюся квартирку или угол…

«Вот вчера звонят мне железнодорожники, — продолжал Горбачев, усаживаясь поудобнее на поваленный бурей, подбуревший ствол осины, — говорят, для газеты интересно. Пацана с поезда сняли. В чемоданчике паек, ложка, перочинный ножик, карта и лыжные ботинки. Спрашивают: ну хлеб, колбаса — понятно, а вот зачем тебе лыжные ботинки? Снега-то нет. А он молчал-молчал, а потом бряк: «В Анголе, — говорит, — воюют в ботинках на толстой подошве», — и фотографию из «Комсомольской правды» показывает. От самого Мурманска, представляете, через всю страну на поездах зайцем к южной границе двигал, но с географией у него в школе явные нелады. Родители на всесоюзный розыск подали, их телеграммой сразу успокоили. А почему не самолетом? — спрашивали мальца, ответил, что самолетом сложно, много формальностей, а потом еще и много задержек с рейсами из-за погоды, а поезда в любую погоду катят по расписанию. С большим пониманием мужик… Для тех, кто мне звонил, вся эта история не только казус, недаром — «для газеты будет интересно», а меня она трогает, честное слово, ведь я тоже из дома сбегал в Испанию…»

Друзья славно заулыбались. «Ах, как узка аудитория! — Марьин медленно повел вкруг рукой, указуя полотенцем на необозримую горную панораму и как бы даря ее этим жестом друзьям. — Узка и страшно далека от благодарных слушателей, особенно наших подруг. Не хватает, знаете ли, сцены, зала, стола президиума во главе с лично товарищем Гариным и, разумеется, красной скатерти с графином. А не пора ли соорудить нам скатерть-самобранку? Самое время!..»

«Так поспешим же!» — почти хором ответствовали остальные и громче всех Коновалов, снова вставая на ноги.

Марьин вгляделся в подаренные им горы, слегка отуманенные наступающим утром. И Коновалов тоже вгляделся за другом вслед.

Разговор взволновал его. Еще не зримое отсюда солнце ало закрашивало взбитые белые облака над дальними пиками. Рядом зеленые холмы и горы, покрытые внизу березовыми рощами, а повыше соснами и елями, крупно бугрились, и бесконечная гряда их уходила к югу, к синему горизонту. Ближние громадные ели, как солдаты в зеленых накидках, настороженно и молча спускались вниз, перешагивали через реку и, не замочив сухих колен, снова поднимались в горы. И еще Коновалову казались ближние и дальние горы вовсе не горами. Ему казалось, что там под исполинскими зелеными одеялами спят громадные солдаты, и стоит звонкой трубе сыграть подъем, как встанут они, задевая головами небо, и тут уже никто не пройдет на нашу сторону — ни тут, ни там, где гор не было, а только бескрайняя степь широко простиралась окрест, ожидая восхода солнца.

А может, вовсе то не солдаты, а гредовский экипаж — и в нем Марьин, Балбышев, Тюлень, Лавский, Савельев и, разумеется, он, Коновалов…

II

Они вчетвером медленно поднимались по глубокой тропе наверх — к палатке. Поспешить все-таки не удалось. За много лет — Коновалов хорошо, еще со школы, знал этот маршрут — тропу вытоптали тысячи тяжелых ботинок альпинистов и просто горных ходоков-любителей, туристов издалека и ближних собирателей диких ягод, лечебных трав. Ее каждую весну углубляли снежные воды, а каждую осень — затяжные дожди, и потому временами она была настолько глубока, что даже могла напомнить окоп, вернее не окоп, а длинный ход сообщения, и чтобы почву не размывало дальше, по обе стороны тропы чьи-то заботливые руки посадили яблони. Яблони были юны и нежно цвели бело-розовым цветом. Их было много на этом уже освещенном молодым утренним солнцем зеленом склоне, заросшем буйной травой, марсиански торчащими лопухами, голубенькими глазками невзрачных цветов, названия которых никто не знал. И тут он увидел не замеченное им при спуске к ручью: темные округлые плешины, которые оставил давний огонь, охвативший тогда еще сухую траву. Их зловещие обводы подступали прямо к тонким яблоневым стволам, и многие из стволов и даже нижних ветвей были безобразно обуглены.

Коновалов видел, как вздрогнул Марьин, ощутив жар загасшего давно на спасительном дожде пламени и нынешнюю живую боль молодых яблонек, особенно тех, что молча тянулись к небу в самом центре отгоревшего пожарища. Но даже те, которые обгорели больше других, силились цвести под утренним солнцем и — цвели нежно.

Закуковала кукушка. Она куковала весь их обратный путь к палатке, и Горбачев уже на привале, присев над давно потухшим костерком, старательно и надежно обложенным со всех сторон крупными остроконечными камнями, чтобы огонь всегда был на своем месте, кривая и щербатая, крошившаяся скала высилась рядом, — сказал со  з н а н и е м: «Вот кукушечка дает! Пять лет даст, десять, двадцать!!»

«Живи, Алексей, живи долго!» — разрешил Володька, с наслаждением вытаскивая из рюкзака припасы для завтрака и раскладывая их на расстеленной здесь же газете Марьинского издания.

Эти тяжелые остроконечные камни таскали сюда некогда Марьин с Коноваловым, а место облюбовала Лидия Викторовна. «Время собирать камни, не так ли?» — вопросила она тогда, шутливой улыбкой сглаживая библейскую серьезность вопроса. А как, интересно, спросила бы Нея, окажись она там, среди них, а Лидии Викторовны не было бы вообще? Прошлым летом, в приезд Володьки Лавского и памятный их поход, когда они подошли туда, все осталось, как будто бы и годы не минули приличные. Оглушительно трещали птицы, ветерок гулял в верхушках елей. Так же отцветал желтыми розами огромный куст горного шиповника — Лидия Викторовна, подобно многим из лучших своих современниц, в последние годы помешалась на лечебных растениях, — и над шиповником роились дикие пчелки. Только вот закопченные огнем сизые гранитины заросли густой травой. И Коновалов снова подумал, как быстро и необратимо время. Чтобы избавиться от невеселых мыслей, он стал поспешно выдергивать траву с корнем, стараясь придать костровому ложу тот вид, который бы успокоил, не будоражил пережитого и прожитого за весь год.

Марьин принялся помогать ему. Марьин, наверное, тоже понимал, что все это нелепо, но продолжал с ожесточением выдирать упрямую неподдающуюся траву. «Рано же еще разводить костер!» — сказал несмышленый Володя Лавский, но, так ничего и не поняв, тоже стал помогать им.

Но встревожившие Коновалова мысли не уходили. Горбачев недоуменно посмотрел на него. Травы Горбачев не коснулся: «Ты о чем задумался, Коль?» — и даже отошел от палатки, с которой возился: подбивал колышки, растягивал брезент, смахивал хвою, налипшую за ночь.

«Да так, Лексей, пустяки среднеарифметические. Думаю, если честно признаться, о том, о чем там, в низине, некогда думать, все недосуг как-то, а вопросы эти все навещают и навещают».

«Поди, и о смысле бытия тоже?»

«И о смысле», — согласился вместо него Марьин, выдирая неподдающуюся траву.

«Ну тогда думайте, пожалуйста, вслух», — попросил Володька.

«Не могу вслух, вроде как самореклама, нарциссианство, пошлость элементарная. Знаешь, есть недалеко от Дели Кутуб-Минар — святое местечко, там высоченная железная колонна с незапамятных времен. Завоеватели всевозможные и свалить ее пытались, и прямой наводкой из пушек молотили, а она стоит и будет стоять еще тысячелетия. И примета такая есть: кто обхватит руками, но со спины, чтобы пальцы рук сзади сошлись, тот всю жизнь будет счастлив».

«Ну ты, конечно, не утерпел попытать судьбу у этого счастливого железа?» — спросил Горбачев Марьина.

«Было дело».

«Ну и как?»

«Обхватил, верно, с трудом. Шофер помог, а на обратном пути у машины переднее колесо лопнуло, у всех все в порядке, а у нас вот такая штука на счастье, к ужину чуть было не опоздали, — Марьин усмехнулся, воскресив перед собой растерянное лицо индуса в чалме. — Звали его, как помнится, Пихар».

«Отполирована, поди, колонна до блеска?» — поинтересовался Горбачев.

«Да, счастья всем хочется. Отполирована снизу, до уровня пояса», — подтвердил Марьин.

«А Пихар сам пробовал?»

«Нет, Пихар не пробовал. Пихар мне помогал».

«И ты ему не предложил?»

«Отчего же! — возразил Марьин. — Предложил, но он сказал, что железо это дарит счастье только гостям…»

«Все мы на этой земле гости», — философски и некстати заметил тогда Коновалов, потому что Марьин сказал ему тогда, что если это он, Николай Коновалов, говорит серьезно, то ему в самый раз податься в баптистские проповедники.

Но тут вмешался Володька:

«Ну тогда докажи, что это не так, товарищ материалист, а я послушаю, нет, мы все втроем послушаем, внимать будем очень благоговейно и желательно под соответствующее оформление — то самое, которое наш дорогой многоуважаемый товарищ Горбачев и баптисты, насколько известно мне, отрицают, — при этих словах Володька зажал правую кисть в кулак и выставил вперед разом мизинец и большой палец. — Токмо, разумеется, не здесь, в горах, а там, дома, при юридических свидетелях, желательнее при свидетельницах, и не уродинах, конечно!»

Жаль, что тогда Неи не было с ними, да и не мог он знать тогда Нею, а сейчас Коновалову захотелось пригласить Нею в его в общем-то не бедное душевное одиночество, но как только мелькнула у него мысль об этом, он со всей решимостью погнал мысль прочь, и то, что он ее погнал прочь, показалось ему весьма похвальным и добропорядочным, чуть ли не символическим знамением высокой верности, верности… тут нарядная мысль о высокой верности отчаянно взбуксовала, и, как ни пытался он ее конкретизировать, она совершенно не соотносилась ни с чем и ни с кем, и тогда он, вздохнув, с той же решимостью погнал прочь и эту мысль.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

Коновалов давно находил, что из красивых женщин ему могут нравиться не все подряд, а только похожие на его Лидию Викторовну, или те, на которых похожа она, что, полагал он, далеко не одно и то же. Лидия Викторовна была похожа на Нею, а не наоборот! Он нашел эту открывшуюся ему особенность чуть ли не фатальной.

Сделав вид, что услышал от нее ответ — от Бинды она, это точно, он встал из-за стола, быть может, слишком быстро, не надо было так стремительно торопиться, когда нет замедленности в движениях, то и поручение может показаться слишком пустячным, но здесь оно на самом деле было не иным, и Коновалову ничего не оставалось, как смириться с тем, что он не может обратиться к ней с просьбой посущественнее, а вот отвлекает пустяками, тогда как в  б ю р о  ее ждут дела совсем неотложные.

Но ни о чем об этом он решил не говорить, просто протянул ей тонкую красную папку и попросил  р а з о б р а т ь с я  с лежащим в ней письмом:

— Тут по-английски полторы странички, я думаю, времени много у вас не займет.

Передавая ей письмо, он снова увидел, что Нея одного роста с Лидией Викторовной. «Нея. Не-я. Не я? Если не я, то кто же ты?» — глупая каламбурица замельтешила в уме.

Он никогда не числил себя в ловеласах и удивлялся прыти иных своих знакомых, которые почем зря расходовали свое время на любовные и полулюбовные похождения, успешные и безуспешные, но всегда безудержно хвастливо подаваемые в откровенных беседах, если таковые случались, не просто хвастливо, а даже с заметными оттенками некоего геройства. Похождений Коновалов не практиковал, но беседы иногда случались, однако нашего героя они повергали в изрядное смущение и даже краску.

Порой он даже хотел выдумать что-нибудь похожее на отважные рассказы видавших виды ратников любовного фронта и адресовать выдуманное на свой счет, чтобы отвести их если не презрительные, то откровенно насмешливые вопросики.

Но никакой фантазии у него на эту тему, как, впрочем, и на любые другие, не обнаруживалось, и год за годом за ним укрепилась не расшатываемая никем и ничем репутация наисовершеннейшего семьянина. Но Коновалов этой репутацией не гордился потому, что его дела на семейном фланге обстояли далеко не так блестяще, как это казалось со стороны любому до самого последнего времени. По правде говоря, прятать-то было нечего, и ему надоело ловить на себе сочувствующие взгляды, которые угадывали в нем то ли элементарно обманутого супругой мужа, то ли величайшего страстотерпца, напрасно скрывающего ото всех свои одинокие терзания. Вот и сейчас он досадовал на себя, чувствуя, как загораются щеки.

— Вы тогда, пожалуйста, присаживайтесь за дальний стол, располагайтесь, — Коновалов воспользовался мигом, чтобы не показывать Нее своего пунцового лица, и зашагал к длинному столу, наклонился над одной из тумбочек и вытащил оттуда стопку бумаги, сказал как мог тоном попроще: — Вот вам бумага («Ну и остолоп же ты, братец мой! Ясное дело бумага, а не банановые листья!»). Хватит? Или еще? («Да к тому же еще ты, оказывается, осел Буриданов, кретинюга — извлек чуть ли не полста листов и спрашивает, хватит ли. На месте ее можно и оскорбиться — не верят в ее переводческие способности, дают больше бумаги, а надо-то не на роман и не на повесть, а всего полтора листика!»)

Вдруг Коновалов издали увидел диктофон, который зря занимал года полтора место, а теперь показался ему спасением.

— А может, на диктофон? — предложил он. — Без всяких там бюрократических проволочек.

— Это как? — не поняла Нея. Она уже расположилась за длинным столом, смущаясь, однако, того, чего Коновалов не хотел замечать: с ее сумки, приставленной к ножке стола, на ковер стекали дождевые капли. Ему с ужасом открылось другое, а именно то, что с диктофоном в случае ее согласия вряд ли ему быстро совладать, потому что он давно позабыл, где и как, на что нажимать и в какой последовательности включать и выключать, а если сорвется лента, как однажды уже случилось, и пойдет, наплясывая, огромными шуршащими кругами по полу, то выйдет превеликий конфуз.

— Оргтехника! — не теряя бодрости, принужденно восхитился Коновалов. — Проще простого. Диктофон у меня рядом с глобусом, я включу («черта с два включишь!»), вы начинаете перевод на пленку («если бы так!»), потом я выключу («просто и доступно до умиления!»). Вот и все, пожалуй. Ни чернил, ни бумаги… А еще мне на память останется ваш голос («Ну этого, старик, я от тебя никак не ожидал! — спохватился он. — Ни к чему тебе под старость лет эти заигрывания, совсем ни к чему. Стоп»).

Ему показалось, что Нея хочет спросить его о чем-то, не относящемся к их разговору об оргтехнике, но вроде как передумала. Наученный опытом бесед с людьми, Коновалов не стал торопить с наводящими вопросами. Если человек хочет сказать, то он скажет. У Неи времени подумать будет предостаточно, она посидит за столом, перевод сделает быстрее быстрого и вот тогда-то и скажет свое.

Коновалов глянул на Нею одобрительно. Лишь бы не истолковала она его желания превратно. Зря он сказал про то, что жаждет ее голос оставить на память, чересчур мило вышло.

— Не надо диктофона, — ответила Нея. — Я лучше вам напишу. К тому же я не читаю с листа. Может, и словарь понадобится («Библиотека сегодня закрыта», — подумал Коновалов, услышав о словаре). Напишу… Это проще.

— Ну, хорошо, — с облегчением вздохнул Коновалов, вернулся за свой стол. — Работайте.

Про себя он прикинул, что Нее понадобится минут пятнадцать, чтобы аккуратно переписать перевод, и еще какое-то время, чтобы обдумать то, о чем она ему хочет сообщить, но не решается, — или ему все это уже просто мерещится, во всяком случае, у него есть добрая четверть часа, и он может «повкалывать», позарез ему нужно сейчас связаться с начальником ОБХСС — посоветоваться по вчерашнему групповому заявлению колхозников, но звонок отвлечет Нею, непременно отвлечет, ведь Коновалов больше всего будет говорить не о Сидорове или Петрове, а о  З а р ь я н о в е, и тут фамилию Зарьянова не сокроешь, начальник ОБХСС деятель прямоватый, не чета полковнику — однофамильцу марьинского Клюева, никаких уловок не признает, ему все надо подавать прямым текстом в лоб, можно, конечно, позвонить из соседнего кабинета, но там подручные вездесущего Корнеева  т а к  удивятся, что потом придется терять время на ненужные объяснения — и отнюдь не с Корнеевым, а с шефом, постоянно внушавшим сотрудникам, что самый оптимальный способ досконально разобраться с любым делом — это как можно меньше посвященных в его обстоятельства; нет, он лучше завтра позвонит, ибо до конца рабочего дня остается всего-то чуть больше получаса, лучше повнимательнее изучить заявление и постараться понять, почему оно не появилось на свет раньше, а именно тогда, когда ущемили интересы троих подписавшихся; как только стал зажимать их новый председатель колхоза, так и обнажилась у него масса грехов, а ведь он не такой уж и новый, третий год как сменил старого, ушедшего на пенсию, который умел ладить со всеми, верно, и хозяйство из средних не вылезало, но и громких заявлений тоже не водилось, а сейчас колхоз в передовых, зато чернильные «телеги» поштучно и целыми обозами тянутся в самые разные ворота, выходит, не всем по нутру действия нового председателя.

Неи для него уже не было.

Он не пожалел, что еще позавчера, после того как ему принесли это групповое заявление, не поленился запросить архив и теперь с наслаждением вчитывался в другую бумагу, архивную, которая подтверждала его догадку об одном из авторов заявления, активном борце за справедливость и не менее активном завсегдатае базарных рядов, особенно по весне, когда у горожан в чести парниковые огурцы и помидоры.

Официально этот несносный, весьма искушенный в чернильных баталиях автор числился сначала в передовиках совхоза имени Фрунзе, потом колхозником соседней сельхозартели «Красный труд». Причем и там его называли ветераном, называли тоже совершенно официально, потому как помнили учиненный с помощью двух областных газет разнос местному руководству за безгражданственность, близорукость и черствость в отношении к бывалым фронтовикам, одним из каковых являлся Зарьянов, ущемленный тем, что его фотография со стенда участников войны была снята на том основании, что его слишком часто видят на базаре. Если бы однофамилец Неи Зарьяновой не погряз в рыночных увлечениях, у него могла быть хорошая биография. Но человек почему-то захотел напоследок иной, легкой жизни.

«Легкой, говорите? — с издевкой вопрошал старый Зарьянов Коновалова в прошлую с ним, года три назад, беседу и ехидно ухмылялся. — А ты, начальник, идейно не охорашивайся, знаем все это с тех пор, как ты под стол пешком ходил!»

Коновалов напомнил, что вместе с ним на брудершафт не пивал.

«Пивал не пивал, все едино — к чертям на закуску, начальник, спешим. И вы, и мы! Упирайся не упирайся, а все там будем!..» — смежив веки, смиренно проговорил Зарьянов.

«Так уж и все?» — возразил Коновалов.

«Факт!» — ухмыльнулся собеседник и расклеил веки, придав лицу глуповато-наивное выражение.

Но, ухмыляясь, он не забывал оценивающе оглядывать все вокруг себя. Особенно пристально он прощупывал стоимость увиденного на Коновалове костюма, и нечто вроде сочувствия мелькнуло на его лице, но буквально через миг оно обрело такое выражение, с каким, вероятно, осматривался на незнакомой земле матрос Колумба — небритый, полуголодный, с непроветрившимися мыслями о бунте, полный опасливого недоверия, любопытства и еще неосознанного ощущения того, что он оказался намного удачливее тех, которых великий генуэзец на правах командира приказал за непослушание развешать на реях.

И хоть Коновалов виделся ему если не Колумбом, то все равно немалым начальником, он довольно бесстрашно предложил Коновалову: «Стань лучше на мое место! Рубль, он тоже трудов любит — и короткий и длинный тем более. Полиэтилен, чтобы раздобыть, это, знаешь, сколько побегать надо вдоль вагонов, чтобы с проводниками договориться? А органика? Нынче все по науке. Это раньше — сунул рассаду, сыпанул навозу и жди — заалеет помидорчик. А нынче — не то, и товарный вид важен, и вкус тоже. Совхозники с кооперацией тоже нынче не в дреме, зевать нельзя».

Помолчав, провел заскорузлой рукой по ватным штанам, шевельнул сапогами и заключил глубокомысленно: «Ремесло не коромысло, плеч не оттягивает, а выручить может».

Времени у Зарьянова оставалось и после парниковства, и он это время употреблял на сочинение бумаг, натренировав почерк почти до каллиграфической красоты, с каковой заполняются Похвальные грамоты и наградные листы. Прежний председатель, встретив три комиссии по зарьяновским «телегам», не только не отстал от него, но и кое-чем стал пособлять, чтобы жилось в округе спокойнее, и взаправду — нехитрая тактика сработала.

Зарьянов уже давненько не сигнализировал ни о непорядках в «Красном труде», ни об упущениях в его бывшем совхозе, исключая, верно, дела в школе и директора ее Муленчука. Но и про Муленчука что-то тоже давно не слышно. А наводил Зарьянов критический огонь по соседним квадратам — доставалось райпо, райфинотделу, раймилиции, но последние годы что-то приутих, и вот на тебе, снова взялся за прежнее, и тяжба разворачивалась некороткая и сложная, сулящая приличную нервотрепку всем, кто будет втянут в орбиту полуправды-полусклоки.

Значит, снова неизбежна с ним встреча и увещевательный разговор, не летучая блицбеседа, а обстоятельные дебаты с непременными экскурсами и в историю, и в военные эпопеи с привлечением воспоминаний на партизанские темы, как это было в тот раз, когда Коновалов ловил себя на мысли о том, что при всей неприязненности к Зарьянову слушать его нескучно, о чем бы он ни толковал.

Карандаш Коновалова тогда не касался чистого листа — для проверки записывать нечего, все становилось ясным.

Подписывался Зарьянов весомо: участник войны, орденоносец, бывший партизан бригады Алексея. Сначала думали — понаприписывал заслуг, но нет; оказалось, все его, все на месте, даже кое о чем Зарьянов предпочитал не писать в заявлениях, оставляя, по-видимому, для того, чтобы этим моральным запасцем повергать членов комиссии в положительнейшее изумление при казенной встрече.

Коновалов не зачислял себя в обо все спотыкающиеся индивидуумы, и ему казалось, что проблемные интеллектуальные размышления — это, скорее всего, удел Лидии Викторовны, Жени Марьина, профессоров Ивановых, перед которыми он особенно благоговел, на худой конец Бинды-старшего и его экс-научного братца Лаврентия, но никак не его, Коновалова, сравнительно неглупого, но и не великого ума, это дело. И все-таки, думая о природе зарьяновых, Коновалов изумлялся простецкой мысли о том, как все и вся чертовски тесно связано и плотно одно с другим переплетено на этом свете в извечной борьбе добра и зла, и сколько в этой нескончаемой схватке оттенков, и как людям платить тоже приходится за все и вся, расплачиваться, разумеется, не деньгами — в их всемогущество, в их эквивалент положения и репутации, как любой нормальный человек, Коновалов не верил, а расплачиваться гораздо бо́льшим — мучительными сомнениями, несбывшимися надеждами, суетной ненужностью невыполнимых обещаний, запоздалыми раскаяниями. Неужели Зарьянову, думал он, наплевать на все и он необратимо вышел на позиции, где честность не ночевала, и все замыслы вернуть его к людям утопичны и чрезвычайно неблагодарны?

Видел Коновалов растерянность беседовавших с Зарьяновым людей и его торжествующую, почти державную ухмылку. Они же видели дома, в саду и огороде одно, но они же видели в его альбоме и другое: по таким слегка порыжелым фотоснимкам, но таким затертым на сгибах письмам от друзей-партизан о человеке можно увлекательный кинофильм снимать!

Завтра надо посоветоваться с начальником ОБХСС, прокурором и пора наконец разобраться до конца с этим Зарьяновым.

Он почувствовал, что Нея смотрит на него, и заставил себя улыбнуться ей, возвращаясь к шведскому письму. Хорошо бы его побыстрее «закрыть», раз напросился в разговоре с шефом — Коновалов покосился на голубой телефон, потом одобрительно вновь глянул на Нею:

— Что-нибудь не слишком понятно? Так вы пропускайте, мне дословно ни к чему, — он уже пожалел, что оторвал эту симпатичную девчонку от дела в такой дождище. Лидия Викторовна с Мишкой собираются в театр сегодня, и Лидия утром мрачновато намекнула, что было бы неплохо, если бы и он с ними пошел, а то ведь что получается — везде в последнее время она ходит одна или с сыном, она понимает, что Коновалов (любила Лида называть его по фамилии) предельно занят на службе, горит во имя непостижимых интересов ближних на своей благородной и не особливо благодарной работе, но ведь общество еще состоит и из семьи, а посему не худо иногда уделять малую толику времени и здесь. Коновалову захотелось увидеть Лиду с Мишкой побыстрее. Все-таки без них начинал он скучать к вечеру и ругать себя за невнимательность и бессердечность.

II

Надо, чтобы Нея, как ее, Ахметулаевна, поторопилась.

— Тема, общий смысл, просьбы, выводы, — подсказал он, что, по его мнению, требовалось выделить в переводе, и, чтобы она не мудрила долго, добавил, что он в общем-то тоже кое-что понимает из текста и знает, о чем в нем идет речь, — что-то строительное, да? — Но не категорически, конечно, заметил он все это, а  с о в е щ а т е л ь н о. Человеку всегда приятнее, если с ним на равных советуются.

— Да! — вспыхнула она радостью. — Строительное.

Ее лицо осветилось стыдливым румянцем, но она подняла на Коновалова глаза и не опускала их, пока не выговорилась, а говорила она с отчаянной решимостью, словно боялась, что он резко оборвет ее:

— Я вам все пишу, только одно слово тут не ложится в контекст, я его пока латинскими буквами обозначу и сделаю прочерк подлиннее. Пусть вместо голоса у вас останется мой автограф, да еще на двух языках. Это ж лучше, честное слово, лучше!

Коновалова поразило, как было сказано все это, особенно последняя фраза. Эта девочка  п р е д л а г а л а  нечто большее, чем автограф на двух языках, автограф был лишь прозрачным прикрытием, он это почувствовал сразу и обомлел от сказанного ею, вернее, от того, что вдруг открывалось за этим, и на миг его горячо захлестнула безотчетная молодцеватость, как в давние и наивные курсантские времена где-нибудь на вечерней танцплощадке, когда салагам-первокурсникам страсть как хотелось в ответ на пристальный девичий взгляд браво щегольнуть золотистой окантовкой погон, еще не украшенных ни голубыми просветами, ни даже лейтенантскими звездочками, щегольнуть мускулистой статью плеч, осиной талией, затянутой не положенным по уставу, но красивым офицерским ремнем, выгодно доставшимся в тайный, но вполне справедливый обмен на хромовые сапоги в придачу к присланным из дому яблокам, но тут он вспомнил с неосознанной обидою, что еще не было у него тогда развитых гимнастикой крутых плеч и бицепсов, ни красивого офицерского ремня, и выменивал этот самый ремень на присланные из дому яблоки не он, а Женька Марьин; верно, погоны оба они носили тогда одинаковые с Балбышевым и Лавским.

И усмехнулся Коновалов столь искушающему наваждению, ставя себя хладнокровным усилием воли в обычное положение человека, который привык всегда быть намного разумнее любых обстоятельств, какими соблазнительными они ни казались. Он представил на своем месте Бинду — тот ни за что не отказался бы от этого  н е ч т о. Да и Женька Марьин, наверное, тоже, хотя как знать.

Бедная, бедная девочка, ну зачем же ты так откровенно? Неужели — подумал он о себе в третьем лице — Коновалов похож на сластолюбца, жаждущего обольщать переводчиц с английского? И затем он с жесткой решительностью принялся сбивать наступавшую на него мысль — а может быть, не такая уж ты, девочка, б е д н а я, и хорошо знаешь, как надо жить в наш век на белом свете, и думаешь, если на двери солидная табличка, значит, при определенной ситуации тебе пофартит, да?

Коновалову стало неловко перед собой, когда он вспомнил про табличку, но он любил эту табличку, в чем, правда, никому не признался бы никогда. И, досадуя на эту любовь, он почти раздраженно пожелал Нее: «А все-таки поторапливалась бы!», но вслух согласился вроде бы как механически:

— Конечно, лучше, — и, глянув на часы, сотворил вид, будто ему важнее всего время как человеку, который торопится на неотложное дело. — Эге, уже без двадцати шесть!

После этого голос у нее изменился заметно, а когда она смятенно сказала, что ей  у ж е  тут немного, Коновалов, празднуя свою нелепую победу, решил поднажать, но необязывающе, с неким великодушным условием, которое он легко дарует вовсе не известному ему человеку — из тех, кого он совершенно не знает, да и знать не стремится:

— Да вы можете смело сократить перевод, если куда спешите. Впрочем, куда ж вам в такой ливень? — спросил, обнаруживая, что ему вовсе не хочется быть  п о б е д и т е л е м, а сам подумал: «А почему бы не на свидание?» — и представил ее спешащей сквозь ливень к какому-нибудь дальнему кинотеатру или затрапезному кафе. Хотя все может быть иначе — ни кинотеатра, ни кафе, — дома ребенок, посуда недомытая, сердитый муж скоро возвратится насквозь промокшим с работы, потребует ужин. Надо помочь ей быстрее добраться домой. Подбросить — ну, если даже не по пути, самое большее минут десять или двадцать уйдет, ну пусть даже полчаса, все равно в театр не опоздать, если попридержать машину.

Как бы затверждая нарисованную им унылую картину возвращения ее усталого мужа домой, за окнами будто раскололось пушечное ядро, рокот грома удалился по-над крышами куда-то в направлении вокзала, по оцинкованному подоконнику захлестали толстые дождевые струи, подогнанные с угла дома заметавшимся ветром, и они заплясали на виду у Коновалова и переводчицы, рассекаясь и дробясь на гигантские капли.

Коновалов перехватил обеспокоенный взгляд Неи:

— А я вас с удовольствием подвезу домой… Или куда еще. Тем паче у вас нет ни зонта, ни плаща…

Он хотел добавить что-нибудь остроумное, чтобы Нея, подбодрившись, оценила его юмор, но она сама добавила:

— …ни вертолета.

— Вот-вот, — с готовностью подхватил он, снова сожалея о своей быстрой победе, — действительно, ни вертолета! — а сам испытующе глянул ей в лицо: не знает ли она, ангелица, и з р я д н о  проторчавшая в бездельной конторе у отпетого бабника Бинды, что называют на своем языке любители ловеласных утех «термином» в е р т о л е т — аэродромное знакомство, так, кажется, или еще что-либо похлеще. «Ого, братец, куда тебя заносит, — попридержал он себя. — Не надо нервничать, при чем тут твои нервы, и эта девочка, и этот дурацкий  в е р т о л е т, и вообще, какое у тебя право есть — думать о людях только плохо? Нет у тебя такого права».

— Давайте-ка я попрошу машину, — сказал он, и Нея, должно быть, удивилась оттенку примирения, прозвучавшему очень явственно, хотя они и не ссорились. «Ну и даешь ты, Коновалов!» — выругал он себя, потому что нет ничего бестактнее, чем ставить человека в зависимое положение: Нея могла подумать, что он делает ей какое-то одолжение с этой машиной, которую еще надо вызвать, суметь опередить других, потому что в такую погоду желающих пройтись пешком не будет, все навалятся на гараж, и следует поспешать — самое время звонить.

— Вообще-то я всегда только пешком хожу, — объяснил он, берясь за трубку, — но тут особый случай (он хотел сказать про театр, но потом не стал), да и время ваше не надо терять…

Нея оказалась сообразительна:

— Нет, это ваше время терять не надо.

Не понравилось это возражение Коновалову.

— Мое? А почему мое? — с еле заметным вызовом спросил он («Что ты, милая, понимаешь во времени, умеешь ли ты ценить его?» — было подтекстом). — Время никогда не может быть целиком и полностью вашим или моим, — многозначительно изрек Коновалов фразу и посчитал ее удачной.

Нея отпарировала иронией:

— Разумеется, оно принадлежит нашей эпохе.

«Ну и ну, — снова сказал сам себе Коновалов это «ну и ну» не в первый раз за время беседы, — а ты, оказывается, непростая штучка!»

— Нет, не эпохе, то есть да, — запутался он, лихорадочно соображая, как бы ответить поумнее, и наконец сообразил. — Его обычно делят. На двоих, на троих, на четверых…

Тут он почувствовал, что его несет не туда, куда он хотел, невольно возникает подтекст довольно-таки скабрезный — может еще подумать, что он делил время на жену и еще трех душевных знакомиц. «Слишком богатое становится у тебя воображение, Коновалов!» — осадил он себя. Ведь это же надо так подумать, а нормальному человеку в мысли такое никогда не придет. Вот и Нее не пришло тоже, поскольку она возразила, будто бы и не слыша этой его последней умности:

— Но, Николай Васильевич, вы не знаете, где я живу.

— Вот и узна́ю, — ответил он, не подумав, потому что его занимало другое: в диспетчерской сегодня могла дежурить Мурикова, а с ней у него за шесть лет так и не наладилось никакого душевного контакта, то ли он ее невзлюбил, то ли она его, во всяком случае не было еще такого раза, чтобы она хотя бы на полминуты, но не затянула бы с вызовом или не понапридумывала еще какой-нибудь оправдательной галиматьи, чтобы он сидел и ожидал машины в то время, как другие его коллеги спокойно разъезжались.

«Занято».

Еще раз набрал номер и тут услышал такое, от чего не возрадовался, ясно представив себе отход Лидии Викторовны и Михаила в театр по дождю, без него, под аккомпанемент дождя и тихих проклятий Лидии Викторовны:

— А то ведь, Николай Васильевич, ехать далеко, за город. Тридцать три километра.

Пришлось засмеяться, зная, однако, что молвленное Неей наверняка не шутка, а правда, но все же еще надеясь на первое:

— У вас, что там, свиданье на тридцать третьем километре?

— Да нет, не свиданье. Я там живу. Совхоз имени Фрунзе.

Коновалов только успел сказать: «Вот это да!» — как в трубке раздался хрипатый голос Муриковой: «Гараж слушает». — «Проклятье!» — чуть не сказал вслух Коновалов. Ведь назавтра эта Мурикова всем растрезвонит: сами об экономии печетесь, а госбензин чуть ли не на дорогу льете, вот Коновалов за вечер за полста и даже больше километров наматывает.

Коновалов вознамерился — если Мурикова надумает вступить с ним в дискуссию по поводу бензина или еще по какому бы то ни было поводу, хотя бы и о шестидесяти километрах, то он поддаст ей такого жару…

— Машину, — попросил он убедительно, надеясь, однако, что разговор продолжится, и подумав, что диспетчер напрокат единорогов не выдает. Но Мурикова словно предчувствовала, что дискуссия на сей раз совершенно излишня, и выжидательно умолкла, вслушиваясь в довольно грозное дыхание Коновалова.

А Коновалов в ожидании продолжал размышлять: еще какой шофер попадется; может, и такой болтун, все назавтра по секрету будут передавать новость о том, как Коновалов и куда ехал с девочкой. Но решил плюнуть на все Коновалов и быть до конца хорошим, и стиснул он трубку телефона так, будто хотел скомандовать открыть огонь по рейхстагу.

Еще несколько секунд, и он услышал:

— Козлов! На выезд!

Коновалов обрадовался искренне. Театр так или иначе горел. Звонить домой и объяснять ситуацию — в это Лидия Викторовна не поверила бы, даже если бы и шеф или даже сам Корнеев стали официальными свидетелями. А Козлов был отличный шофер, преотличный!

И Коновалов ощутил прилив легкой крылатой радости, как во студенчестве после успешной сдачи экзамена.

— Ну, Нея Ахметулаевна, давайте ваш перевод сюда, почитаем и поедем! Машине ходу от гаража ровно восемь минут, как раз успеем. — Он глубоко вздохнул, и его заполнило усталое облегчение, будто удачно отмахал трудный марш-бросок.

Нея поднялась из-за стола и, оставив на нем толстую кожаную сумку (Коновалов решил почему-то, что в этой сумке долита быть гастрономная снедь, какую не всегда купишь в селе), подошла с листком к нему и положила осторожно, удивившись, что он быстро сложил в папки все бумаги, которые лежали перед ним.

— Нея, простите за нескромность. У вас есть отец?

Нея отчужденно посмотрела на него темно-карими глазами. Секундно вспомнилось, как почти такими же глазами спокойно прожгла его незнакомка, встреченная им однажды у лесного родника в горах. Зимой вода в этом роднике тепла и мягка. У женщины было лицо старой девочки. Она быстро поднялась с земли. Большие и ясные глаза ее смотрели на Коновалова с печальным превосходством и твердой неприязнью, наверное, потому, что он застал ее у родника на коленях что-то быстро шепчущей — то ли молитву, то ли заговор.

— Извините, — сказал Коновалов Нее, отводя глаза. У него отлегло от сердца.

«Только бы внизу не столкнуться с Корнеевым», — подумал он, но потом решил, что, напротив, увидеть бы Корнеева было бы совсем не худо. Как изумленно глянули бы на них его спокойные, всепонимающие глазки, а он, Коновалов, пропуская вперед Нею, с достоинством распрощается с ним только одним кивком и, оборачиваясь, сядет вместе с Неей в машину, и если случится такая встреча внизу у парадного входа, то, голову на отсечение, не удержится Корнеев, проедет следом за их машиной, долго будет ехать, но потом, конечно, свернет в сторону, потому что Коновалов непременно даст знать, что не такой уж он простак, чтобы не заметить этого явно повышенного корнеевского любопытства.

III

Да, шофер в аккурат попался замечательный. Они давно были знакомы и прониклись друг к другу самым искренним уважением и участием. Сергей Сергеевич Козлов знавал еще его покойного отца и был об отце самого высокого мнения. Они служили вместе два последних года войны, и Коновалов-старший одно лето даже был его непосредственным командиром.

Уже запирая сейф, Коновалов вздохнул:

— Надобно бы срочнейшим образом позвонить в одно место, ибо речь идет о необходимой защите самых высоких наших интересов! Но, увы, уже поздно, да и в такой дождь важнейшие дела не решаются…

Нея угадала.

— Не находите ли, — полуспросила она, вспоминая манеры Бинды, — что сейчас мир устроен странно? В обиходе люди стали о пустяках говорить сложными словами, а о важных делах — пустяковыми.

Она почти угадала: Коновалов собирался позвонить в книжный магазин — Лидия Викторовна наказывала не забыть подписаться на «Детскую всемирку». «Конечно, Миша уже далеко не дитя, но книги сейчас становятся единственным богатством, которое что-то реально значит!» — весомо сказала она.

Коновалов согласился с Неей, снова отметив, что не так она проста, как ему показалось поначалу, когда они пошли хорошо освещенным коридором и закончившие работу сотрудники провожали их недолгими, но не лишенными сдержанной любознательности взглядами, уважительно прощаясь при этом с Коноваловым. Мимолетные взгляды эти стали особенно любознательными, когда в холодном вестибюле Коновалов помогал ей надеть ее плащик. От холода по смуглой коже ее рук пошли гусиные пупырышки, и Коновалову хотелось, чтобы она поскорее согрелась в машине.

Он снова вернулся к мысли Неи о серьезном и пустяках и позволил себе возразить ей осторожно:

— Не всегда. Есть вещи, о которых невозможно говорить пустяковыми или пустыми словами. Тогда лучше молчать совсем.

Он вкладывал в категоричность интонации всю чугунную силу невысказанных им аргументов, и Нея с ним согласилась. Они продолжили об этом разговор в машине, и шофер, выводя «Волгу» на переполненную транспортом магистраль, рассекающую город насквозь, поддержал Коновалова по-своему:

— Верно, Николай Васильевич, говорите. — В его голосе не было ничего от той угодливости, с которой прощались с Коноваловым некоторые коллеги в коридоре. — Но только не молчать. Возьмите, как было у вашего бати на фронте.

— И у вас тоже, — перебил Коновалов.

— И у нас тоже, — подтвердил Сергей Сергеевич, довольный таким приобщением. — Дисциплина, порядок — это все понятно. Но разве смогли бы мы воевать без шутки, даже самой пустяковой? Не скажите!

Сергей Сергеевич примолк, то ли обдумывая, что же и как сказать дальше, то ли занявшись обгоном громадного дизельного грузовика, который, покачиваясь на больших рессорах, с грохотом гнал черный дым из-под себя, застилая сзади все и вся.

— Но как только дело до боя, — продолжал он, — тут уже серьезное слово комиссары ладят, и мы слушаем серьезно, как оно есть в жизни, которая там, в тылу, и которая здесь, на передовой. До смерти четыре шага, вы слышали. Нет, не четыре, когда как — когда двадцать четыре, а когда и один. Ну к чему я это? Да к тому, что нельзя пустыми словами говорить о земле, о Родине, о матери, о друзьях. Да и о врагах тоже, ведь враг, он не такой дурак, как на карикатурах.

Сергей Сергеевич сказал и снова замолк, посчитав, что самое главное он выразил. Но потом добавил:

— Хотя есть и дураки.

Коновалов подумал, что это все, но водитель вдруг принялся рассказывать, и было интересно — никак не ожидалось, что Сергей Сергеевич заговорит именно так:

— Мне сын привез из Америки учебник русского языка…

Тут Коновалов подивился: когда это водительский сын успел побывать за океаном, но удивления не высказал и продолжал прилежно слушать вместе с Неей.

— Так вот, — говорил Сергей Сергеевич, — все тексты в этом учебнике примерно такие, — и Сергей Сергеевич нараспев стал произносить слова с нарочитым акцентом, будто бы читал по бумажке: — «Токарь Иван Иванович Иванов встает очень рано. В тесной комнатенке — енк, онк — русские суффиксы уменьшительного характера, — в тесной комнатенке он выпивает стакан рассолу, кладет в карман партийный билет, запевает «Интернационал» и быстро идет на завод, чтобы успеть раньше других дать свою норму. Рассол — национальный напиток. «Интернационал» — партийный гимн у большевиков. На углу он видит нищего старика, просящего подаяние за день до выборов в Верховный Совет…» Ну и так далее. Смешно? Нам — да. Потому что мы себя знаем. Но ведь этот вредоносный бред  т а м  внушается школьникам, мальцам! Мы с вами не влюблены в капитализм, но ведь, говоря о его пороках, мы никогда не опустимся до подобного идиотизма. Выходит, придурь-то у  н и х  не простая, от которой лечить можно, а с умом это скотство, с прицелом, да еще с каким, ребята!..

Шофер ожесточенно и косо повел губами, мол, безнадежное, неисправимое дело.

Внезапно Коновалову стало стыдно за себя, — какой все-таки несносный он и высокомерный: только себя полагает хранителем истины. Поделом тебя сразил шофер, и Нея тоже поделом подсекла, когда заговорил высокими словесами об этой чуть было не потерянной подписке. «А ведь разве не может быть такого, — спросил он себя, — что Нея не умничает и не рисуется, а просто ей хочется быть самой собой, а быть такой просто не с кем. С Биндой, что ли? Ведь ничего не зная о человеке, ты уже возомнил себя чуть ли не душеведом-прозорливцем».

Коновалов, виновато отводя от себя разговор, спросил Нею, где она изучала иностранный язык. Нея ответила, что в  о с н о в н о м  в университете, и добавила, что разве это неудивительно сейчас: персонаж с языком. Не понял сначала Коновалов. А оказалось просто, даже слишком просто:

— Раньше люди на двух и на трех языках говорили, и это не казалось чем-то сверхъестественным. Вот Пьер у Льва Толстого или Андрей Болконский… Да что там Болконский, у нас в университете преподаватель, ему под восемьдесят, девять языков знал, английский и французский еще с гимназии. А сейчас если кто иностранным более или менее сносно владеет, так на него чуть ли не пальцами тычут — вот, мол, какая диковинка, а?

Все было в рассуждениях Неи как будто бы правильным, и даже Сергей Сергеевич молчаливо согласился с ней, но Коновалову такие, в лучшем случае наивные, рассуждения было слушать неприятно, и он, собравшись с духом, негромко, но внушительно стал ей возражать, что совершенно напрасно мы сейчас иногда очень бездумно смотрим в собственное прошлое и безо всякой на то надобности начинаем его украшать тем, чего на самом деле никогда не было, да и не могло быть. Намеренно выбирая из прошлого только значимые и добропорядочные, с нашей точки зрения, фигуры, мы руководствуемся, конечно, благими намерениями. Мы часто вспоминаем о том, как жило дворянство, как оно лучше говорило на французском, нежели на своем родном русском языке, какие благородные идеи занимали умы его лучших представителей, но при этом невольно как-то забываем, что дворяне были ничтожным меньшинством великого  н а р о д а, упомянув о хрестоматийности своих аргументов, довольно резко говорил Коновалов. Но в конце концов чем это может обернуться и оборачивается? — спросил он у Неи.

Нея подавленно молчала, и тогда Коновалов доверил ей свой вывод о том, что в конце концов все это оборачивается вопреки настойчивым общим формулам тем, что у непредубежденного и и малоискушенного читателя вольно или невольно создается наивное мнение насчет «нравственного качества» минувшей эпохи.

— Тогда скажите мне, — строговато, но доброжелательно вопрошал Коновалов, чувствуя за собой безмерную правоту и красивость им говоримого, — для чего тогда совершалась Революция? Не для того ли, чтобы вырвать великое большинство народа из скотской жизни, чтобы дать возможность человеку стать человеком, увидеть мир и решительно переделать его по Марксу и Ленину?

— Решительно и с умом, — вставила Нея.

— И с умом! — возбужденно согласился Коновалов, сожалея, что не бесконечен этот праздник взаимного дарения мыслей, и он спешил говорить обо всем, о чем думалось ему и Нее.

— А вот писателям, похоже, мало той жизни, которой они живут, — утверждал Коновалов, радуясь, что Нея слушает его внимательно и смотрит с доброй благодарностью. — Они свою личную жизнь, не все, конечно, но довольно многие, находят слишком скудноватой, а потому тороваты на вымысел, примысел, домысел. Быть может, я не прав, но, заметьте, чтобы стать хорошим писателем-документалистом, которого не только читали бы, но и к чьему мнению еще и прислушивались бы, одной одаренности и даже таланта сейчас маловато. Нужна отвага, смелость, нужна честность и принципиальность. Нужно великое самообладание, потому что приходится писать не о выдуманном, а о  ж и з н и. Вот штука-то! Жизнь!..

— Говорите, говорите, — попросила Нея, тронув легонько его за руку. Коновалов неожиданно смутился, но решил высказаться до конца:

— Писатель-документалист, если хочет жить в ладу со своей совестью, обязан быть готов на активное сотрудничество с собственными героями и на большое противоборство с антигероями. Не всегда последнее безопасно, бывают и жертвы… А писатель-беллетрист почти всегда живет в ладу со своей совестью и со своими героями, даже самыми что ни на есть злодейскими. Он их всех волен даже умерщвлять, продлевать им жизнь, одаривать благородными или скверными поступками, — витийствовал Коновалов, удивляясь, как у него все это складно получается, и немного гордясь этим. — А в документалистике надо и умерших и живых людей по их именам точно называть, а не по выдуманным. Конечно, бывают исключения, случаются приемы, — тут Коновалов передразнил кого-то: — «Автор по вполне понятным причинам не называет героев действительными именами».

Нея засмеялась:

— А когда автор не называет действительных фамилий, то сама документалистика су-ще-ству-ет, а не живет, и тогда ей, по сути, не важны живые люди. А ведь человек — это часть твоей личности, каждый колокол звонит по тебе. Не смотрите на меня так удивленно. Этой истине Джона Донна триста лет. Хемингуэй стряхнул с нее пыль старины и вернул эту истину двадцатому веку.

«Умница! — похвалил Нею Коновалов, хотя и не вслух. — Но не слишком ли претенциозно: Донн, Хемингуэй! А почему не Петров, не Сидоров, не Радищев, а Донн?»

Нея заговорила о том, как училась в аспирантуре, и был среди аспирантов один бывший публицист Голосов, не без резона сообразивший, что наукой заниматься безобиднее и приятнее, чем его прежним ремеслом. А вот Лаврентий Игнатьевич Бинда посчитал бы наоборот. Так кто же все-таки прав, — судить трудно.

А вот ей целевую аспирантуру пришлось оставить из-за того, что, во-первых, трудно учиться, имея малого ребенка, — хотя он с матушкой, но душа не спокойна; во-вторых, из-за своего, как она сказала, п о к л а д и с т о г о  характера, она слишком забежала с темой вперед, а надо было не особенно поспешать, умные люди ее наставляли еще заранее, а источники приходилось читать почти все исключительно на английском языке.

Коновалов изучающе слушал Нею, в душе не отойдя от Джона Донна и горячо желая спросить, а кто же он, этот Джон Донн, но самолюбие не позволяло спросить. Коновалов жалел Нею, как мог только жалеть свою сестру, если бы она была у него, такая сестра, но сестер у Коновалова не было, и сквозь жалость, испытываемую к Нее, накатывалось на него какое-то тревожное представление, а именно: как это могли  н а с т а в л я т ь  «умные люди», когда она днями, неделями, месяцами находилась далеко от дома, от дочери, от семьи, мужа, близких, подруг, и выходила в этих его представлениях невероятно постная картина с почему-то лысым деканом и моложавым отставным публицистом Голосовым, — от этой картины Коновалову становилось тошно, но от другой — гораздо более ужасной — его бросало в ревнивый жар.

IV

Коновалов ощущает себя будто со стороны, отрывается от себя и спокойно смотрит на того Коновалова, который остался рядом с Неей. Тот, оставшийся Коновалов, не чувствует, что находится как бы на сцене или в телестудии, где уже идет передача напрямую в эфир или же видеозапись.

На студии, вживаясь в роль, стараются держаться куда естественнее и проще. И разве не смешно, если она бережно говорит  т о м у, оставшемуся Коновалову:

— А хорошо, что вы такой простой человек!

Чуть жеманным взглядом она экономно, оставляя место и для иных возможных чувств, восхищается немножечко собой и тем оставшимся с ней Коноваловым и, поскольку никого другого рядом с собой не видит, смотрит в глаза Коновалову без хвастовства и доверчиво.

Тот оставшийся Коновалов от бережности ее не тает, хотя эта бережность и сладка ему, — усмехается со значительностью:

— Простой, говорите?

Но сквозь значительность слегка тянет первобытным неудовольствием и разочарованностью в ожиданиях. Т о т  Коновалов хотел бы оценки повыше.

Нея немного молчит. Ей определенно любо излишне завышенное самомненьице Коновалова и его невысказанное возражение: мол, никакой я не простой или хотя бы не такой уж я  п р о с т о й.

— Так мне показалось, — говорит Нея.

Ах, сколько раз убеждался Коновалов, что лучше всего прикинуться простаком, существом не ограниченным, но и особо не претендующим на возвышенные и критические размышления насчет нравственного качества минувшей эпохи и прицелов на будущее.

— Вы сказали: «Так мне показалось». Но может, без «так»?

Коновалов отсек «так». Выходило утвердительное «Мне показалось». Да нет же, выходило вовсе не утвердительное, а полувопросительное, и причем полувопрос получался с немалым сожалением и звучал обидно. «Мне показалось? Мне напрасно показалось, вы совсем не тот человек, за которого выдаете себя, которым хотите не быть, а казаться, и зачем вам вся эта игра, скажите мне по-честному, признайтесь!»

Коновалов не признается. Труднее всего говорить правду, но ее надо говорить, как надо помнить сказанное некогда, еще в прошлом веке, американским живописцем и графиком Сарджентом — его репродукции обожает Лидия Викторовна: «Всякий раз, как я пишу портрет, я теряю друга». И не говорит Коновалов  в с е й  правды, это выше его сил — признаться.

Он снова восхищается ее способностью тонко играть на словах и фразах, на оттенках их смысла. Он думает совершенно непроизвольно об этом, унижая себя, а не ее обидной льстивой мыслью: ее муж, наверное, неспроста «дал деру» от нее, она в полуфразе проговорилась сама об этом и пожалела, но было поздно, Коновалов фразу услышал, хотя притворился, что не разобрал, о чем речь шла, и специально не переспросил. Наверное, не выдержал ее муж интеллектуальных нагрузок и решил удалиться от нее, но не от родительского дома, а дать ей одну из комнат ни у него, ни у его высокопоставленных родителей совести не хватило, и на алименты, поди, тоже не хватает совести у этих чересчур совестливых людей типа ее бывшего мужа. А интересно Нея говорит: «Трудно быть мужем поэтессы: представляете, как ей скучно с мужем? А чтобы не было так, ему надо каждый день новую кожу менять». Он ей возражает: «Кожу менять не надо каждый день, и вообще из кожи не надо лезть, надо оставаться самим собой, а не семицветной радугой, которая, по словам одного классического героя, есть оптический обман, не более».

— Самый лучший способ поговорить с мужчиной — это поговорить о нем самом, — цитирует кого-то Нея.

— Это из чьих рецептов?

— Андре Моруа, кажется.

— А-а-а, — вяло отзывается Коновалов-оставшийся. Ее эрудиция начинает ему слегка надоедать, что-то вроде толстовского: изюм в булке — хорошо, но нельзя же печь или есть хлеб из одного изюма.

Коновалов-оставшийся намеревается выдать это толстовское выражение в противовес Моруа, но не решается за точность и потому не выдает, лучше уж здесь по-испытанному — молчание золото.

И тут Коновалов снова замечает, что на Нее, кроме колечка, нет никаких других украшений, ни золотых, ни пластмассовых, и что ее припухлые губы не крашены никакой помадой, и что ее розоватые ногти тоже не наманикюрены, и что на ее гладких щеках с милыми ямочками нет никакой пудры, и все это почему-то очень волнует Коновалова-оставшегося, и он вдруг тихо, чтобы ничего не расслышал Сергей Сергеевич, говорит ей: «Ну так почему бы вам не позвонить мне» — в ответ на ее простовато-бездумное: «Вот доедем, а там, наверное, не скоро увидимся». Коновалову-оставшемуся очень интересно знать, где это там — в совхозе имени Фрунзе или вообще там — там в смысле времени, которое медленно потянется для него особенно сегодня вечером, когда он возвратится домой, никого дома не застанет, пройдет в свою комнату и засядет за недочитанный журнал, который не может одолеть целую неделю — все некогда и некогда. Закончит чтиво где-то за полночь, выйдет на балкон, поразят его молчаливые темные окна, ночная тишина во дворе, синие сполохи электросварки с дальней стройки, и снова удивится он свету в соседской лоджии, что на втором этаже в доме напротив: торшер, столик, стулья — за столиком под субботу завсегдатайская троица расписывает очередную «пульку», режется в преферанс почти до утра.

А в самом деле, почему бы Нее не позвонить ему когда-нибудь просто так. Или «просто так» в наше время исключено, поскольку звонят один другому, один другой или другая одному только тогда, когда есть  и н т е р е с?

У бесшлагбаумного железнодорожного переезда, где асфальт был побит изрядно и оба встречных автопотока как бы натыкались на незримую стену, замедляя движение под отвесными трассами дождя, колодки тормозов их машины тоже взвизгнули резко, все сильно подались вперед. Нея успела схватить сумку, иначе бы та оказалась на полу, водитель зло чертыхнулся: их машина чуть не столкнула наземь вовсе не пьяноватого, но шибко настырного молодого парня в модном заграничном плаще с погончиками на плечах и складным зонтиком в правой руке. Очевидно, парень был из тех, кто всегда уверен в бесценной вечности своей персоны — не то чтобы «Волгой» — бульдозером не возьмешь. Он ткнул небрежительно нераскрытым зонтом в стекло водителю: куда, мол, прешь, сивка, неужто не видишь, кто перед  т о б о й. И, презрительно скривив рот, остался стоять, зажатый встречными потоками машин.

Пока Сергей Сергеевич, оглядываясь назад, ругал пешехода вообще как человеческого типа с малопонятной логикой и психологией поведения, Коновалов заметил в густо роящемся потоке встречных машин свадебный кортеж, радостно продирающийся через переезд с чувством праздничного превосходства над оттираемыми им, кортежем, абсолютно будничными такси, служебными и личными автомобилями, цистернами, молоковозами, грузовиками для перевозки мебели, санитарными и милицейскими машинами — все охотно уступали дорогу, прижимаясь к мокрому гранитному бордюру или просто сбавляя ход. И еще Коновалов заметил, как Нея быстро выделила взглядом главу этой нескромной колонны из нескольких малолитражек — работягу-вездехода, капот которого нелепо украшали мокрые красные ленты, тяжело хлопающие по ветровому стеклу, и громадная кукла — общепонятный символ подобных торжеств.

— Поздно же! Почти вечер и в такой ужасный дождину! — изумилась Нея насмешливо. Верно: свадебные кортежи в городе обычно выезжают с утра и не в будние дни.

— А что? — Коновалов постарался как можно посвободнее и легче пожать плечами и даже не усмехнуться. — Была бы охота…

Но самому ему не озорно, а со вполне осознанной мстительностью захотелось, чтобы их шофер вопреки всем дорожным правилам покруче развернул машину влево и поставил ее поперек свадебного кортежа, чтобы высыпали под дождь мордатый жених и его самодовольные дружки, чтобы поднялся на дороге превеликий ор и прибежал бы сюда тот настырный парень со складным зонтом и непременно узнал бы, охнув, в мордатом женихе своего закадычного приятеля, и все вместе они начали бы дружно и остервенело поносить виновников неурочной заминки, нешуточно грозясь словами и кулачищами, но, завидев красивую Нею, тотчас бы присмирели и с галантной великодушностью даровали бы им простительное: проезжайте, мол, с кем не бывает!

Вот тогда бы и позволил себе усмехнуться Коновалов сакраментально, со значением, при Нее и сказать ей по этому случаю что-нибудь запоминающееся, ибо этому полувоенного покроя автомобильчику совершенно были противоестественны и розовая кукла, и намокшие желтые шары, и разноцветные ленты, протянутые от радиатора через верх ветрового стекла по всей крыше, и нелепые ездоки.

Совсем недавно Коновалов возвращался из дальней поездки, и самолет против обычного посадили в промежутке трассы — не в крупном порту, как это всегда водилось, а на мало кому известном аэродроме. Любой аэропорт угадывал Коновалов сначала по взлетно-посадочной полосе и редко когда ошибался. Если полоса была широка и длинна, то и здания аэропорта, наземных служб, привокзальная площадь, да в конце концов и сам город соответствовали ей чин по чину. Но в жизни своей Коновалов даже не подозревал, что теперь может существовать на свете столь неказистое место, прямо-таки ископаемая редкость в дни стремительного и общедоступного комфорта. Но такое неказистое место все-таки существовало, и Коновалову почудилось, что приземление на оном с негаданной волшебной счастливостью отбросило его в давнюю молодость, и он вопреки всем не разделил общего уныния, сразу вспомнив курсантскую пору и славного инструктора Гредова и еще очень  м н о г о е  вспомнив с пронзительно-горьковатой четкостью.

Он с самого верха поданного трапа, задержав выходивших пассажиров, попытался увидеть — определившись в момент, где тут юг, где север, восток и запад, — д р у г о й  аэродром, знакомый ему до каждого кустика и каждой травинки, но конечно же ничего не увидал, растерявшись почти обмануто, но все еще надеясь.

Мощь здешней бетонной полосы никак не вязалась с захудалым ландшафтом вокруг, — у Создателя с большой буквы, когда в незапамятные времена, еще до громады этой шикарной бетонки, он проделывал здесь свои творческие эксперименты, просто не оказалось никакого воображения.

Но это, знал Коновалов, было не совсем так. Сколько минуло лет, а хорошо помнилось ему, как в офицерах Женька Марьин истребовал в одну из суббот свободный аэродромный вездеходик, заполнил его желающими и, ко всеобщему удивлению, проехав верст сорок по горячей степи, затащил их в пыльном городке не в ресторан, источавший лимонадные танго и щекочущий ноздри шашлычный запах, а в полузатемненные комнатенки одноэтажного краеведческого музея, где в кассе с пяти рублей им не могли дать сдачи и, уважив авиационные погоны и небывало великое по здешним понятиям число посетителей, пропустили бесплатно, по графе «рядовых» военнослужащих.

Был, конечно, потом и ресторанчик, была и толстенькая официанточка Римма, обслуживающая надоевших ей клиентов с таким выражением лица, словно во всех подробностях знала их самые нехорошие секреты; приметив офицерскую компанию, она ожила и враз стало милою Риммочкой, с которой напоследок было жалко расставаться, потому как Риммочка, кроме кулинарных, обнаружила немалые познания в новоанглийской экономике и литературе; были и томные танго и сочные шашлыки; был и егозливый певец в клетчатом костюме и лакированных туфлях — уже в летах, но удачно молодящийся — с припудренным кукольным личиком, светло-карими, как у лисенка, глазками, он волочил за собой по деревянной эстраде длинный шнур, словно привязь, и, сладостно подергиваясь, вталкивал в микрофон слово за словом под разухабистый аккомпанемент бойкого оркестришка, песенка выходила преглупейшей, но бодрой: «Сигарета, сигарета, только ты не изменяешь. Я люблю тебя за это — ты сама об этом знаешь». «А-Алик! «Жу-рав-ли-и»! — зычно призвали его с мест наперебой. — «Дымилась роща»! «Я встретил вас»!.. «Мой старый папа бакен зажигал»!..» Заметив душевное тяготение Риммочки к летчикам, занявшим столик неподалеку, он подмигнул Марьину, верно угадав в нем старшего, браво поправил черную бабочку, озарил друзей подкрепляющей их дух улыбкой, сотворил музыкантам дирижерский жест и пружинисто замаршировал на месте, высоко подымая колени и суча кулачками возле груди и разукрашенного на испанский манер широкого поясного ремня. «Там, где пехота не пройдет, где бронепоезд не промчится, угрюмый танк не проползет, там пролетит стальная птица! Турбина, громче песню пой, неся вразмах стальные крылья…» Любимец зала и ресторанного руководства, Алик охотно слушался публики, радушно пел все подряд, потому что просьбы немедленно по исполнении подкреплялись отнюдь не словесными щедротами, — и Коновалов, расчувствовавшись, порывался было к Алику со своим желанием услышать песню об эскадрилье «Нормандия-Неман», но Женька осадил его предостерегающим взглядом, не забыв, впрочем, издали ответить на улыбку Риммочки.

Но если все это было и упомнилось до сих пор, то, пожалуй, только потому, что Коновалов не забыл другого — лица своего лучшего друга, который разглядывал небогатое убранство и редкие экспонаты музея с превеликим тщанием, чем поверг в благоговейное изумление старую кассиршу и прихрамывающего музейного смотрителя, которые потихоньку и молча продвигались вслед за офицерами из комнаты в комнату, не пытаясь что-либо объяснить, лишь смотритель скорее по привычке, чем из необходимости, в самом начале их появления коротко изложил прозвучавшую извинительную просьбу — экспонаты руками не трогать и обратить внимание на подлинность всего. «Муляжей и макетов мы не держим», — гордо сказал он, качнув фронтовой медалью.

Бодрой красногалстучной стайкой обогнали их пионеры. Попискивали деревянные полы. Во дворе музея блеяли козы, жалуясь на жару и плохой корм. «Ребята, — тихо тогда сказал Марьин, посмотрев на носки припыленных сапог и все-таки осторожно потрогав какой-то почерневший от веков котел, — а ведь если как следует вдуматься, то мы ни черта не знаем о той земле, на которой стоим. А в этой земле всего полно, вы только посмотрите!»

И, немного подтрунивая над Марьиным, но все же увлекаясь его страстностью, они смотрели, то тихо ликуя и восхищенно замирая, то смутно тяготясь сознанием, что все эти выставленные на обозрение древние предметы — лишь бледные тени нескончаемой вечности, овеществленная непроглядь минувших эпох, которые тоже принадлежали  ж и в ы м  людям, но немилосердным, воинственным и жестоким, — насквозь прозеленевшее железо наконечников стрел, дротиков и копий, украшения из бронзы, сохранившие смертоносные вмятины аттические шлемы, устрашающие терракотовые маски, походная утварь древних разбойников, прославивших себя пиратскими набегами и поставлявших в сопредельные и дальние края рабов. «Социальная организация этих племен носила характер военной демократии», — четко вещала белая табличка в запыленной витрине, освещенной изнутри матовыми лампочками. Табличка стояла между медным ковшом из какой-то знаменитой пещеры первого века новой эры и остродонной амфорой под статуэткой богини земледелия Деметры. Удивило, что глиняная богиня восседала на своем троне, как Авраам Линкольн в кресле, глядя прямо вперед себя и строго положив руки над подлокотники, — разумеется, не в кабинетном, а как бы парящем над временем и обстоятельствами, и опираясь, уж ежели говорить скрупулезнее, даже не на подлокотники, а на атрибуты власти и могущества — то ли древнеримские, то ли еще какие — Коновалов точно не знал, а спросить у друга тогда просто-напросто не решался, дабы не прослыть примитивом.

Ровно через полгода они узнали, что убит Джон Фицджеральд Кеннеди. «ЦеРэУ, Хант, возможно Мао, а быть может, все они вместе и еще… Нефть всегда пахла кровью», — многозначительно сказал тогда Марьин на политинформации. Тревог стало больше.

Вспомнив об этом, Коновалов глотнул воздух, раскаленный близкой пустыней, белым кругом солнца и горячим бетоном. Сухой, прессованно-душный воздух, почти невыносимый после комфортабельной прохлады самолетного салона («За бортом температура минус сорок пять градусов, на борту — плюс двадцать два», — старшая стюардесса очень была схожа с Лидией Викторовной, и на Коновалова, когда разносила по салону пластмассовый поднос с лимонадом и минеральной водой, тоже глянула небезразлично). Впереди и сзади него по крутому обшарпанному трапу, стуча каблуками, спустились в зной умаявшиеся пассажиры, изнемогавшие больше от многочасового полетного безделья, чем от встретившей их сумасшедшей жары. Колючей жарой обдувал верхний ветер, а нижний — будто о ноги сухо терлась большая теплая кошка. Никакого автобуса, конечно, не оказалось, и трап подали только один, а не два. Знакомое обвораживающее чувство снова подсказало близость волнующего свиданья с боевыми машинами, стреловидные крылья, которые хищно скошены к сигарного вида фюзеляжам, но, увы, громадный аэродром ударил пустотой стоянок, рулежных дорожек и взлетно-посадочный полосы — ни боевых машин, ни их крылатых скоростных теней не увидел Коновалов, слегка разочарованный несостоявшейся встречей с молодостью.

Нестройной толпой все побрели вслед за местной дежурной — дочерна загорелой пожилой женщиной в голубой вылинявшей униформе, спортивных тапочках на босу ногу и с безразличными глазами — к приземистому строеньицу и плоской крышей, которое внутри оказалось не складом и не мастерскими, как поначалу расшифровал его Коновалов, а самим аэровокзалом, где женщина отпустила их на все три стороны (четвертая была аэродромом), предупредив, что самолет отправится далее через двадцать пять минут или полчаса («Попрошу не задерживаться!»). Точность такая была подозрительна, и верно — самолет не отправился далее и через час.

«Ну, залетела ворона в высокие хоромы!» — иронично молвил здоровенный красавчик при галстуке, в строгом черном костюме. Он держал в могучих ручищах по большому чемодану, истекая по́том и щурясь как бы прицельно и оценивающе, но было видно, что прилетел он именно сюда, и дальше ему лететь ни к чему, хотя, возможно, и хотелось бы.

На бесхитростно-простой привокзальной площади, просматриваемой с низкого крыльца допотопного аэровокзала вдоль и поперек, жарилось на солнце несколько горбоносых, густо припудренных пылью грузовиков, затянутых выгоревшими добела брезентовыми тентами, — как понял Коновалов, эти машины исправно исполняли здесь обязанности автобусов. Они поджидали прилетевших. И точно — когда грузовики, сердито урча, довольно быстро разъехались, вместе с ними исчезли могучий здоровяк, его чемоданы и еще половина нетранзитных пассажиров. Остальные покорно принялись коротать время. Значит, все-таки не случайно здесь сели — надо было, и сели. Оставшиеся сдержанно молчали или переговаривались очень тихо. Иные мужчины курили нехотя на крыльце, чтобы как-то убить время — табак в несносную жару был особенно горек и противен. Иные пытались что-то вычитывать из пожелтевшей газеты, спрятанной за треснутым стеклом витрины. Из-за надежно закрытой двери буфета проникали запахи вездесущих пирожков с капустой и плохо сваренного кофе.

Неприятный дядя с гладкими волосами и крупногубым худым лицом, по всей вероятности, хронический курортник, вдохновляясь собственным красноречием, разворачивал правдивые истории о личном посещении сухумского  о б е з ь я м н и к а  и сочинского  д р е н д р а р и я  — вид чахлой зелени здешнего газона, щедро океросиненного самолетными выхлопами, с его рассказами соперничал как хромой воробей с заморской жар-птицей. За фанерной перегородкой справочного бюро еще громче орал телевизор. Слушать его и словоохотливого члена профсоюза было выше сил. Хотелось воды. Несколько автоматов, стоящих без навеса на прокаленном воздухе близ пары чахлых деревцев, так же надежно не желали поить жаждущих, и только крайний с обиженным шипеньем, отфыркиваясь и стуча, нехотя прыскал в подставленный стакан, единственный и щербатый, после каждой опущенной монетки слабо прогазированную горьковато-теплую воду. «Цивилизация, однако!» — пробормотал Коновалов, не отдавая стакан крупногубому сказителю, а ставя стакан в отместку за его байки в сторонку. Сказитель, похоже, неслышно матюкнулся, но Коновалов весьма сочувственно глянул на желтую цистерну, красовавшуюся неподалеку от автоматов, с крупной надписью по бокам — «квас». Цистерна тоже была задраена надежно, и, чтобы на сей счет ни у кого не возникали искушающие, ложно обнадеживающие сомнения, некто очень категорично и распорядительно навесил на нее амбарного вида замок.

В сухой духоте павильончика автобусной остановки на деревянной лавке, сунув черную руку под небритую щеку, спал в счастливейшем уединении мужчина — видом отставший от своего рейса по причинам не всегда уважительным.

Но какими все это показалось Коновалову пустяками, когда он увидел, как, растревожив спящего мужика и шуганув к приземистым кустикам пыльного газона бродячего пса, на привокзальную площадь вырвался с бесшабашной радостью откуда-то из голой степи с того направления, где, по всем признакам, должен быть под таким жарким небом степной город, всамделишный свадебный кортеж — две серо-оранжевых легковушечки, а впереди горластый вездеходик, к пропыленному радиатору которого спиной прижималась большая златовласая кукла с растопыренными в стороны пухлыми ручками, словно боялась она гудящего сзади ее клаксона, этой серой пыли, вихрящейся из-под колес, пустоты площади и бешеной скорости. Ни жениха, ни невесты не успел разглядеть Коновалов, пока шумный кортеж свершал свой тщеславный вираж вкруг обалдевшей от жары площади. Но, несомненно, были же и невеста, и жених, раз так бесшабашно и разудало появилась здесь эта автотроица и так же стремительно исчезла с глаз долой — только пыль, поднятая колесами, надолго затмила солнце, а слабеющий вдали рокот автомобильных движков вскоре сменился нарастающим свистяще-слитным и тугим гулом опробуемых турбин: наконец-то их самолет готовился взлететь.

Вместе со всеми Коновалов шел обратно горячим бетоном к трапу, не отворачиваясь от плотного, жесткого, как сухая доска, ветра, безмолвно сожалея, что не увидел счастливых, как говаривали в старину, лиц брачащихся.

Быть может, печально, но у них с Лидией Викторовной свадьбы с кортежем не было. Обошлось без красных лент, без розовых кукол, без пьяно-радостных возгласов «горько!»: нечто вроде спокойного товарищеского ужина, где собрались самые близкие друзья и решалось давно уже решенное. Да и не водилось в их времена разъезжать на купеческий манер, хотя, возможно, что же тут плохого и осудительного в этой сегодняшней моде?

V

Коновалов видит, как радует его предложение о телефонном звонке Нею, и пугается. Он хочет сказать ей, что вообще-то звонить ему всегда или почти всегда безнадежно, телефон занят то разговорами с другими городами, то граждане одолевают, то сам он названивает по городским инстанциям — самое верное дело звонить по городским телефонам, если нет секретарши, — линия эта всегда безотказна, потому что контролируется домашним главнокомандующим, то бишь женой.

Он ничего не говорит об этом, но Нея смеется:

— Я хотела бы, но Бинда могущественный телефонодержатель, никому аппарат по пустякам не дает.

«По пустякам?» — возмущается неслышно Коновалов, а вслух произносит с ленцой, утверждающей окончательное:

— Знаю я его немного.

Его — стало быть, Бинду.

Коновалов хочет спросить у Неи об истории, приключившейся на вечере поэзии с магнитофоном и репликой поэта, но не спрашивает. Через правое плечо он искоса смотрит назад и неожиданно изумляется, заметив на хвосте их «Волги» машину Лаврентия Бинды. Ее номер слишком запоминающийся — четыре пятерки. Бинда, когда был у него недавно, хвалился. Он вечно выискивал побольше подходящей для него символики, которая бы убеждала сначала его, а потом и всех, кто с ним имеет дела, в его неординарности. Например, ритуал рукопожатий при встрече и расставании для Бинды всегда был значим столько же, сколь отлично сшитые пальто и костюм, модельная обувь, щегольская зажигалка, хотя он не курил, броский брелок вроде страшненькой человеческой черепушки или с таинственной геммой золотой перстень, украшающий толстый безымянный палец и многозначительно намекающий на верность его владельца неким привязанностям, возможно и супружеским.

«Чего он тут, на загородной дороге, болтается?» Коновалов оборачивается назад, назад оборачиваться ни к чему, ситуация создается совершенно ложная, если Бинда заметит его, надо будет останавливаться, что-то говорить, хотя с какой стати и зачем он ему должен объяснять что-нибудь? Ничего он ему объяснять не будет, машину не остановит — велика честь. За перевод спасибо, но не более. Интересно, а что скажет Нея, как она поведет себя, когда увидит свое начальство рядом на дороге? Но Нея ничего не видит. Она думает о телефоне, о телефонном держателе, нет, она не так сказала, а кажется — державный телефонодержатель, а этот держатель жмет за ними, как сыщик Мегрэ.

«Волга» выскакивает из дождевой завесы — становится даже как-то странно без водяных струй. Вокруг сразу больше простора. Правда, небо низкое. Лохматые тучи холмисто ворочаются по-над горами, клочки тумана задевают высокие деревья.

Но вот и Нея оборачивается, смотрит назад. Еще раз смотрит. Она спокойна. Значит, решает Коновалов, Бинды в следом идущей машине нет. Есть только его шофер с раскормленным лицом, возможно, доносчик, а возможно, просто калымщик. В такую несносную погоду всегда можно зашибить деньгу, и немалую: пассажиры раскошеливаются охотнее.

Коновалов считает инцидент исчерпанным.

Нея с любопытством оглядела переполненный автобус, который они медленно обошли на подъеме. «Нет ли знакомых, ищет», — отметил Коновалов. Он всегда чувствовал себя неловко, когда его, расположившегося в комфортабельном одиночестве, на заднем сиденье «Волги», осматривали из окон забитых до отказа троллейбусов, автобусов и трамваев. Приходилось отводить глаза или прилежно высматривать что-нибудь несуществующее по ходу движения. Шеф же ездил на «Волге» привычно и свободно, вольготно развалившись на сиденье рядом с шофером, зажав рукой удобную скобу над стеклом дверцы и выставив локоть вперед под прямым углом.

Ба! Что за встреча, — по дороге, просыхавшей от дождя, на ветру, тащил велосипедную тележку сам Ахмет Зарьянов. В тележке алюминиевый бидон, конечно с медком. На Зарьянове старая ушанка, заношенные охотничьи сапоги, по-прежнему прибедняется, правдолюбец. «Окунец щучку ест, а щучка — окунька! И мы, грешные, разве не норовим порою один другим закусить?» — прозвучали в памяти зарьяновские слова.

Коновалов инстинктивно тронул плечо Сергея Сергеевича, тот знал эту просьбу — и поехал помедленнее. Хорошо, скоро, совсем скоро, — наверное, завтра или послезавтра, — спросит он этого Зарьянова, откуда это он после проливного дождичка катил свою тележку, а Зарьянов непременно подумает, что на него кто-то из односельчан накапал, и призадумается, разубеждать Зарьянова Коновалов не станет.

А Нея даже не посмотрела в сторону своего однофамильца, а он — Коновалов — не дурак ли форменный, коль вздумал уточнять степень родства Неи с этим отпетым типчиком. Да если бы тот был ее родным отцом, разве хуже стала в его глазах эта чудная, замечательная дивчина!

И все-таки, полагал Коновалов, не в лоб он должен был ее спрашивать «у вас есть отец?», а как-то иначе. Мучился и терзался Коновалов, обдумывая сызнова, к а к  надобно спросить или уже никак не спрашивать. Обидится Нея и будет права — всякого затрапезного прощелыгу, бидонщика в буквальном смысле с большой дороги, склочника и барыгу он ей определяет в дядья или, хуже того, в родные отцы! Ведь этого зовут Ахметом, а она Ахметулаевна, раздраженно бичевал себя Коновалов, вспомнив свой пародийный сон, палача в черной маске, шпицрутены и хоккейную клюшку.

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

Мелькнула за извилистой мелководной речкой карагачевая аллея, — интересную историю об аллее слыхивал Коновалов от здешнего секретаря райкома, когда лет пять назад возили сюда больших заграничных гостей. И гости тоже были рады услышать перевод этой истории, покивали вежливо и удивленно, но кивали они уже за низким и длинным столом, накрытым цветной скатертью и уставленным никогда не виданными ими яствами.

Жаль, очень жаль все-таки, что Корнеев не повстречался им у парадного входа. Коновалов посмотрел назад — дорога была пуста.

А в этом двухэтажном доме с облупившейся по сырой весне штукатуркой и красной черепичной крышей намеревались организовать колхозный музей, но потом передумали и отдали дом под современную ветлечебницу, музей наверняка еще может подождать, а вот коровы не могут.

Сильная лошадь везла громоздкую телегу. Возница в старой накидке уронил голову на грудь и сладко спал. Голова моталась из стороны в сторону. Картина эта напомнила Карего — дедову конягу. Скупым, по рассказам отца, бережливым до скаредности был дед Трофим, каждую щепку тащил в дом отцов родитель, ничем не брезговал. Трудно в новых для них краях строились воронежские переселенцы, вразнос ругая Столыпина, насулившего златые горы. В семье побаивались молчаливого неприступного Трофима, не очень любили. Один Карий, сообразительный конь, его понимал. Ехал как-то дед летом на покос, — тут Коновалов вроде бы как наяву услышал родной голос отца, смешливый и грустный, и зримо вообразил подводу с дедом, знойный проселок, и то, как дед разморился на жаре, уснул, и то, как проснулся — стоит телега, солнце пышет в зените. Карий ногами перебирает, но ни с места, шмели и оводы жужжат, тепло от нагретого проселка вверх струится. Тряхнул дед вожжи, нукнул — не послушался коняга, только передернул всей кожей, согнал оводов с натертых боков, а сам стоит по-прежнему и на обочину глазом ведет. Глянул дед — доска уткнулась крупная в подпудренный горячей пылью ежевичный край пшеничного поля. Вот это находка! Усвоил Карий привычку хозяина подбирать все по дороге. По великой переселенческой бедности такие привычки. Смешно и грустно. А ведь никому не расскажешь. А умер дед от сыпняка, после германской…

Сколько же еще до дома Ахмета Зарьянова? С километр, не больше. И вдруг Коновалов ахнул про себя. В очищенном дождем небе неправдоподобно гигантски изгибался громадный мост радуги. Это была его первая радуга после зимы. Одним концом радуга упиралась в мокрые горы, а другим повисала над землей, как оборванная вкривь пожарная лестница. «Вечерняя радуга — быть хорошей погоде. А ежели в радуге больше красного цвета, то к ветру», — вспомнились отцовы приметы.

С противоположной стороны, на горизонте, предзакатное солнце, прикрытое с мартеновски-огненных боков разорванной грядою сизых и лиловых тучек, бордово высвечивало край неба. Дымчатые следы дождевой мороси летуче двигались в посвежевшем холодном воздухе, горная тяжесть его ощущалась почти физически, оживляя затухшие видения отроческой поры: брезентовые палатки предгорного аэродрома, траву в дождевой росе, строгую самолетную линейку, Гредова — то смеющегося, то сосредоточенного…

Взбодренно торопясь, проскакивали навстречу и с моторным взревом исчезали позади легковые автомашины, грузовики, колесные трактора с прицепными тележками — все обновленные дождем, быстро спешащие в город.

Сейчас, на спуске, справа будет знак с изображением оленя — распорядился выставить этот знак какой-то чудила, потому что в здешних краях живого оленя можно увидеть только в зоопарке. Другое дело прежде (сказывают старики) — любую из предгорных дорог безбоязненно перепархивали куропатки и фазаны, а в густых приречных камышах водились тигры. Старики ссылались на местных лекторов, один из которых так и оповещал аудиторию: «Здесь когда-то бродили тигры!» Сейчас дичь отошла подальше от этих мест, тигр остался лишь на картине художника Клутова, со слов очевидцев колоритно засвидетельствовавшего нападение желтополосатого хищника на роту царских солдат: пугая тигра выпученными от неожиданности глазами, в белых полотняных гимнастерках поверх пузыристых шаровар, заправленных в сапоги с широкими голенищами, бравы ребятушки занимают круговую оборону, топорща ржаные усы и каленые штыки, — эту картину Коновалов мельком видел в музее, ввергнутом через год в безнадежно долговременную реставрацию, которая в конце концов закончилась как кончается все на свете, но картину по каким-то мотивам было решено не вешать.

Знак с оленем по утвержденной кем-то разнарядке ставят аккуратно, когда обновляется придорожное имущество, перецарапанное острой песочной пылью обочин, битое внезапными градами и перемытое затяжными ливнями, ремонтируются просевшие от нагрузок мосты и мосточки, перекрывается заново асфальт, вконец выщербившийся под жесткими шинами и сталью гусениц, красятся и прямятся километровые столбики, по шальной водительской нечаянности задетые на немалых скоростях. Уверенно, не обращая никакого внимания по сторонам и на транспорт, почтительно идущий в обход, как того требует повелительный знак или просто какой-нибудь не шибко аккуратно сработанный указатель в виде стрелы или просто корявой надписи на куске фанеры, хозяйствуют тогда на дороге неулыбчиво-медлительные мужики и дочерна загорелые мускулистые женщины, все в грубых однопальцевых рукавицах, замазученных оранжевых жилетах и огромных штанах. Не спеша ворочают эти люди большими лопатами, подравнивая едко пахнущий гудрон, исходящий тонким сизым дымком, перед огромными, пышущими дизельным духом тракторами-катками.

Нея тоже заметила знак.

— Знаете, что вспомнила? Однажды года два назад, тоже в марте, дочка показывает на такой же олений знак и спрашивает: «А олень  р о г а е т с я?» Не бодается, а именно — рогается! Смешно, — хохотнула по-девчоночьи Нея и, вспомнив, посерьезнела: — А через месяц дочке в пионеры вступать, надо ей галстук пионерский сшить, в «Детском мире» их нет…

Коновалов проклинал ее однофамильца. Вместо того чтобы разговаривать с Неей по-человечески, он должен думать об этом типе, раздваиваться.

— Что ж, дети удивительно чувствуют слово, его изначальный смысл, — почти механически отозвался Коновалов на этот смех Неи. Пожалел Коновалов, что в этот миг он даже не может заставить себя улыбнуться, не получится светской улыбка, а выйдет скверной, натянутой. Знак с оленем, скорее всего, можно увидеть в Подмосковье, а у нас только в заповедниках да вот еще по дороге в совхоз имени Фрунзе. Стало быть, два года назад Нея с дочкой была в Подмосковье, а возможно, кто-то из ее  з н а к о м ы х  показывал ей здешний охотничий заказник. Коновалов настраивал свои шерлок-холмсовские способности. Почему она назвала март? Значит, март ей очень запомнился. Здесь или в Подмосковье — узнать очень просто, даже не спрашивая впрямую. У нас в марте было тепло все эти весны, кроме прошлогодней. В Москве в марте всегда холодно или почти всегда.

— А погода хорошей выдалась? Т о г д а?

— Теплой выдалась, — запнулась Нея.

Коновалов принял это как тень позднего раскаяния. «Ну вот и ясно все, — рассеянно заключил он и никакой радости не ощутил от подтверждения своей догадки. — Ездила в заповедник. Тепло в марте здесь, не то что в Москве. Погода выдалась теплая, а ты, милая, с головой себя выдала», — отметил Коновалов и тут же снова устыдился своих изысков.

Мимо дома Зарьянова проехали медленно. Сергей Сергеевич знал, что Коновалов никогда не выезжал в увеселительные прогулки. Он обернулся и спросил взглядом — может, остановиться совсем, но Коновалов дал знать незаметно — не надо, тихо поехали дальше, не очень спеша, и это Сергей Сергеевич понял сразу.

На зарьяновском подворье в ожидании хозяина старалась целая артель: два мужика чинили парниковые рамы, третий колдовал с паяльной лампой — синее пламя ее выбивалось из горелки с аэродромным ревом. Готовые рамы громоздились на полуоткрытом чердаке большого сарая, куда можно было подняться по кривой самодельной лестнице и если оступиться, то можно угодить было справа в темную деревянную кадку, а слева на пирамиду из автомобильных покрышек, сложенных одна на другую. Дом Зарьянов благоустроил, сменил телеантенну, развел кур.

— Сколько петухов, и все белые! — проговорил сквозь зубы Коновалов, представляя, как он будет беседовать с правдолюбом Зарьяновым и как тот будет изворачиваться, нажимать на высокие словеса, козырять прошлыми заслугами и намекать на незнание Коноваловым  ж и з н и, где далеко не всегда все просто и заманчиво, как в бодрых песнях.

Нея ничего не поняла, обрадовалась.

— Вот что значит свежий глаз! — почти воскликнула она и призналась с сожалением: — А я уже не вижу — белые петухи или же цветные. Все едино.

— При чем тут «все едино»? — обозлился Коновалов не на шутку, и лицо его стало жестким. — Обычный спекулянт, кляузник притом.

Она что-то растерянно ответила, и Коновалов, чтобы загладить быстрее свою вину — ведь он ей не то чтобы толком, а вообще ничего не сказал о Зарьянове, — как можно естественнее похвалил ее:

— А вы цепки на слово. Признайтесь, — неожиданно попросил он требовательно, с нарочитой сердитостью и захотел, чтобы она призналась. — Наверное, стихи пишете?

— Пишу, — ответила она чопорно, и Коновалов удовлетворился не без иронии: слава богу, читать она их ему не станет, уже близок совхоз имени Фрунзе, но подбодрить эту славную девчонку надо, и он сказал утешительно, как говорят об излеченной болезни:

— Я тоже писал стихи… Даже иногда печатал.

— А потом? — спросила она с замирающим страхом, видимо, поняв, что сия прекрасная болезнь еще не прошла и еще можно на что-то надеяться.

— Потом? — Коновалову захотелось ответить любимыми словами Леонардо да Винчи, но он не ответил ими:

«Ручей нанес так много земли и камней себе на ложе, что и сам принужден был покинуть свое русло».

Машина принырнула вниз, будто застыв на секунду-другую в мокром воздухе, и знобящий холодок поднялся внутри от колен до груди, где разошелся щекотливой пустотой еще до того мига, как машина снова выскочила на скользковатый подъем, однако выскочила без никаких пробуксовок, а со стремительного налету, и Коновалову в какой-то момент, когда впереди увидел он закатное небо, почудилось, что он не в машине, а в боевом истребителе, выходящем вот так круто и неодолимо на боевой разворот.

Никакого боевого разворота, конечно, не случилось. А Сергей Сергеевич и не шевельнулся. Когда сам за рулем, то почти не ощущаешь этих штучек, отдаленно напоминающих ощущения так называемых отрицательных перегрузок при пилотаже в авиационной зоне. Их бледное подобие — «воздушные ямы» — обычно страшат пассажиров. Экс-пилоту Коновалову эти ямы нравились, и еще, смешно кому-нибудь признаться, нравились аттракционы в виде «мертвых петель», «виражей» и прочего, чем могут еще похвалиться парки культуры и отдыха, — Лидия Викторовна полунадменно, полуснисходительно посматривала на эти его увлечения.

— Потом, спрашиваете? А потом перестал писать, — просто докончил он.

— Может быть, зря? — еще не теряя надежды на его сожаление, спросила Нея, слегка побледнев от автомобильного «нырка».

— Нет, не зря, — проговорил он убежденно.

— Нет, зря! — в тон ему ответила она. Такая настойчивость показалась ему очень знакомой — она была у Лидии Викторовны, такая настойчивость.

— Это почему?

Нея поправила съехавшую на самый край сиденья сумку, погладила ее краешек, вздохнула:

— Да потому, что у вас должны получаться хорошие стихи.

От этих слов Коновалова приятно обдало внутренним жаром, он предугадывал скорый комплимент, который будет важен для него и для Неи, поспешил спросить:

— Почему именно хорошие?

Нея подумала и сказала:

— Плохие люди хороших стихов не пишут.

«Как бы не так», — хотел возразить Коновалов, вспомнив про одно давнее свое знакомство с большой знаменитостью из поэтического мира, оказавшейся элементарным пошляком и циником, но, польщенный, благодарно улыбнулся с легкой укоризною:

— Вот вы снова за свое. Зачем такие незаслуженные похвалы?

Он снова интуитивно почувствовал, что на этот раз Нея не сможет отказать и в похвале самой себе. И точно, она сказала:

— А я говорю что думаю.

— Всегда ли? — отбросил Коновалов размышления о Зарьянове.

Он с улыбкой ожидал категорического «всегда», а услышал тихое:

— Конечно, нет!

И уловил в ее взгляде какую-то нежную странность, замешательство и вызов одновременно и посчитал свой вопрос неуместным.

И, видимо, она тоже так решила.

Водитель взглядом вызвался прибавить скорость, и Коновалов нехотя разрешил ему. Машина свернула на проселок.

— Знаете, если смотреть на эти горы дольше, особенно весной или летом, то покажется, что за ними обязательно должно быть море. Такое огромное синее море!..

— И белый пароход, — поддержал Коновалов. Она радостно согласилась, а он еще раз посмотрел сначала мельком на нее, потом на горы — спокойно и повнимательнее. На ближайших горбатых прилавках — с поворотом дороги они стали еще ближе, вырастая в переднем стекле, — дождь за день почти совсем смыл скучные снега, рыхлые и ноздрястые, полугрязные от городской копоти; снега повыше оставались намного чище, а еще выше, за дальними восклицательными знаками — так смотрелись из низины разбросанные по горным склонам знаменитые ели Шренка, — снега вообще вдохновенно розовели, негусто наливаясь пламенем заката, который был на высоте ровен и нежарок.

«Сказать ей про ель Шренка? Да что я, энциклопедия, что ли? Или затейник какой?» — негодующе спросил себя Коновалов, вспомнив про театр, Лидию Викторовну и Михаила. Отвернувшись от гор, он незаметно для соседки старался разглядеть за спиной Сергея Сергеевича спидометр — его, конечно, не скорость интересовала: ехали они снова быстро, дорога была пуста, только на выезде из поселка, где на старом столбе красовался побитый камнями дорожный щит, повстречали они точно такую же коробочку-автобус, какую обогнали на главной дороге, — крытый автобус, в больших городах на автобусных маршрутах такие давно уже не ходят, их отдают теперь по организациям и учреждениям, геологическим партиям и в похоронное бюро, где они мрачно именуются катафалками. Когда умер у Коновалова дед, заказывали такой катафалк.

— Да, белый пароход, — подхватила Нея, — недурно утром отплывать бы пароходом. На работу! Да, да! Фантастика? Но, как говорится, есть и проза жизни: утром автобусы наши очень ладно ходят, а вот обратно добираться трудно!

Коновалов согласился. Не скорость его интересовала, а  с к о л ь к о  точно они уже километров отмахали, не на глазок, а точно. Спрашивать вслух он посчитал страшно неудобным, хотя неловкость эту можно было бы вполне закамуфлировать неделанным изумлением: «Вот, мол, и расстояньице! Так сколько, Сергеич, на нашем спидометре уже намотано? Тридцать, говоришь? Разве это много? А помнишь, как возили югославов? Вот тогда наездили! Но и для дня лихо. Лихо!»

Однако актер из Коновалова был никудышный, и он безуспешно напрягал зрение. В наступающих сумерках, когда еще и дальние горы, и дорога, и низкое небо были еще светлы, спидометр ничуть не волновал шофера, хорошо знающего одно: раз Коновалов едет на необычное расстояние, стало быть, начальству надо, а ежели не надо, то вое равно виднее.

— Пожалуй, нет за такими горами никакого моря.

Он это произнес, будто советовался с собой — убить или не убить ее желание видеть за этими горами голубое диво моря. И вроде было ему безразлично. Убить как будто бы даже легче, не надо притворяться, по крайней мере: р-раз — и готово.

Коновалов испугался своего настроения и быстро добавил сомневающееся «х о т я…» — одновременно спасительное для него и моря. Что же это он, выходит, служебный чин, вельможа, едет сюда, вроде как одолжение ей делает, едет на государственных колесах, на автомобиле с новым и сильным двигателем, на машине, которая, если будет надо, несмотря на всю дальность, сумеет и без крыльев донести его до дому за считанные минуты, еще недоволен!

А каково же ей — каждый день и вечер туда и обратно, как челнок, каждую неделю, каждый месяц, каждый год! И он снова заинтересовался горами, стараясь придать своему голосу больше естественности:

— Море, говорите? Чего же это я! Забыл! Ведь за этими горами, вы, Нея, в самом деле правы — море. Настоящее море. Только не Черное.

Она искренне обрадовалась перемене его тона, ее глаза снова залучились доверчиво, и Коновалов захотел ей рассказать и, сожалея, что дорога скоро кончится и они наверняка расстанутся навсегда, стал рассказывать, как он любит эти необыкновенные горы. Он хотел говорить медленно, но машина мчалась так быстро, и домики совхозного поселка вырастали, приближались к ним прямо на глазах, что ничего лирического из его слов не составилось, она узнала-то всего, что есть у него давний закадычный друг журналист Евгений Марьин, с которым за день, если пойдут в горы, может без устали протопать километров тридцать — сорок, и это не гипербола, а страшенное удовольствие — в снег ли, в жару, за разговорами или молча хорошо топать, когда вокруг свежайший воздух пронзительно пахнет хвоей, птицы не умолкают, город далеко внизу, а над головой высокое поднебесье.

— Зараз тридцать кэмэ?! — изумилась она, так и сказав аббревиатурой нараспев — «кэ-мэ».

— Ага, — согласился он, гордый. — Зараз!

Потом, прикинув с сожалением расстояние до приближающихся домиков, хотел поместить в рамки скромно нарисованной им картины Лидию Викторовну и Мишку, но до половины пути к домикам ни жене, ни Мишке места не находилось. Тогда он возмутился самим собой гневно: это как же выходит? Выходит совершенно несправедливо, ведь Лидия Викторовна и Михаил тоже неизменные их спутники в дальних и ближних походах, и, пока приближались поселковые домики, яблоневые сады и огороды, Лидия Викторовна оказалась у него на картине с первого плана. Он не слишком того желал, но она оказалась, и ничего с этим нельзя было поделать!

А когда подъехали к совхозным домикам совсем вплотную, так, что стали видны большие скворечники, поднятые над шиферными крышами на длинных, прилежно ошкуренных шестах, Сергей Сергеевич сбавил ход почти до нуля, потому что дорогу, густо заляпанную коровьими лепешками, перегородил неразумный и грязный, невесть откуда взявшийся бычище, обрывок толстой веревки мотался у него на шее, а глаза налились кровью, — картина, нарисованная Коноваловым, обратилась в писанную золотом икону, сияющую большим нимбом вкруг головы Лидии Викторовны, и на иконе, в свою очередь, уже не нашлось места ни горам, ни елям Шренка, ни даже бывшему своему «вождю» по газете Жене Марьину, которого во все времена — хоть и часто, бывало, цапался с ним — он уважал и любил, несмотря ни на какие передряги, безумно, — была на той иконе лишь одна Она — Лидия Викторовна.

И даже Мишке не нашлось места, хотя Лидия Викторовна вполне могла взять Мишку на руки, как это все века делает с божьим сыном рублевская Богоматерь, но руки его Богоматери были заняты. Она держала в руках по диплому. В правой — диплом медика и кандидатскую диссертацию, а в левой еще какой-то диплом, добытый на мудреных курсах, и сборник трудов в коленкоровой обложке, изданный с ее участием. На сборник, хотя в нем всего лишь одна ее статья, и та написана в соавторстве с кем-то, сообщил он как бы нейтральным голосом, поступило уже шесть заявок с просьбой на перевод и переиздание, из них три заявки стран социалистического содружества, а две из капиталистических и одна — из развивающейся, чей сравнительно молодой президент пишет красивые стихи, но в политике — а это не только его дело — нередко якшается не с теми, с кем надо было бы. Коновалов по голосу сам уловил, что хотя и заявок было шесть, но могло бы и наверняка будет шестьдесят, а молодой президент наверняка пропадет пропадом от своих стихов и неразумной политики, если только завтра же не посоветуется лично или хотя бы по телефону с Коноваловым или же не возьмет правильный пример с мужественного и героического ангольца Агостиньо Нето, не признающего фальшивой позолотцы, кое для кого очень удобной середины, когда действуют по принципу «и вашим и нашим».

И вот уже подтекстом выпирало коноваловское желание работать не в Народном контроле, а рядом с товарищами Громыко, Ильичевым и другими нашими славными стратегами большой дипломатии, в которой никогда не умирала и не умрет великолепная школа товарищей Чичерина и Литвинова.

Ведь если вдуматься серьезно, то стихи волен сочинять каждый, а в политике не след быть рабом импровизации и конъюнктуры, — как только Коновалов высказал этот тезис, Нея глянула на него со смутной обеспокоенностью, и он решил пояснить, что если  н а м  была далеко не безразлична республиканская Испания, схлестнувшаяся в первых открытых боях с международным фашизмом и прочей дрянью помельче, то сейчас и подавно не в правилах настоящих интернационалистов спокойно взирать на любую из нынешних ситуаций, где бы она ни создавалась, будь то в Анголе или Эфиопии, Афганистане или Кампучии, Никарагуа или Иране. Коновалов сознательно ниспровергал в пользу душевной обеспокоенности и тревоги дремотную успокоительность, как он выразился, метафизического способа познания, ибо понимал, что ни одна из этих ситуаций, в конечном итоге победных для революции, не была коварным делом «руки Москвы» и не возникала сама по себе — на все были объективные причины. Он свято верил: и сегодня миром правят те же законы, что и в героические испанские времена, но сегодня  н а ш е й  правды в этом неспокойном и противоречивом мире стало несравненно больше. Песенка исторически отжившего окончательно спета, оно, слава богу, разваливается на глазах и далеко не само по себе, но верно замечено, что победоносными могут быть сейчас не только армии правого дела, — вот почему нам сейчас особенно надо смотреть в оба.

Нея подавленно молчала, и Коновалову показалось, что он  с н о в а  в чем-то  п е р е у с е р д с т в о в а л: то ли слишком усердно раззолачивал икону, то ли слишком вольно отозвался о президенте, которому приходится вертеться хуже, чем живому карасю на раскаленной сковородке, то ли чересчур увлекся другими своими внешнеполитическими рассуждениями, которые, по правде говоря, оценить по достоинству мог только Женька Марьин, у него хватало на все деликатности и терпения.

В широком окне углового дома отразилась их «Волга». За незадернутыми белыми занавесочками стояла рядом с цветочным горшком керосиновая лампа наготове — стало быть, электричество иногда, а может, и не иногда подводит, хотя поселок давно уже не на движке.

II

Ехал Коновалов с переводчицей, и день был к вечеру серым, но море плескалось за горами, и постепенно на душе у Коновалова стало снова спокойно, потому что он радовался этой первой и последней встрече, а в том, что встреча эта последняя, никаких сомнений у него не было. Иногда хорошим людям лучше всего встречаться только раз в жизни, уговаривал он себя. Есть закономерность — свидятся два человека и от этой часовой встречи оба больше узнают один о другом, чем те, кто живет бок о бок и десять, и двенадцать, и пятнадцать, и больше лет.

«Сделайте перевод, — попросил он ее сегодня, — и я вам на тысячу лет буду благодарен».

«Ну зачем же на тысячу? — рассмеялась она, — Хотя бы на сегодня, и то вам  с п а с и б о  за это!»

Она ушла, и Коновалов, вспомнив, к а к  она уходила, вдруг ощутил, что сам сделался меньше.

Коновалов подумал, что ей надо помочь, но так, чтобы она не знала, что это он ей помогает. А как? Поговорить с Биндой? Тот сразу же поймет и оценит такой разговор на свой аршин. Он поговорит с шефом и в горсовете тоже поговорит, в конце концов депутат же он, там тоже поудивляются, не спросят, но непременно в кулуарах закружится вопросик: а что за корысть? Лидия Викторовна непременно узнает о его альтруизме, ничего, конечно, не спросит, но выводы для себя сделает, и, возможно, повторится прежний сюжет с ее знакомцем-архитектором, которому лет пять назад он и Марьин вместе били физиономию — не самый деликатный способ внушения, но в том случае оказавшийся наиболее предпочтительным и верным.

III

Дома Коновалов, конечно, не застал ни Лидии Викторовны, ни Михаила. Кофейник на плитке не остыл, значит, ушли недавно. Его билет лежал на кухонном столе голубым укором. Никакой записки. Раньше Лидия Викторовна писала ему шутливые и нежные, иногда сердитые записки, сейчас записок она уже никаких не оставляла.

Коновалов расшнуровал в коридоре ботинки, подтер за собой следы на паркетном полу и потом долго, ни о чем не думая, вернее, пытаясь ни о чем не думать, мыл руки в ванной, выложенной сверкающим синим и желтым кафелем, украшенной цветными рисунками из красивых журналов — Мишкина затея.

Он уговаривал себя стать беззаботным — это ему вроде бы удавалось. С легким ощущением нежданно подаренной счастливости Коновалов отметил, что он хорошо устал за день и что это тоже хорошо — вот так стоять с чистым вафельным полотенцем, небрежно наброшенным на плечо, а рядом белый полусаркофаг, который можно заполнить теплой водой, размять хвойную таблетку и возлечь в нем, и будет в нем, конечно, намного приятнее, чем египетскому фараону.

Ужинать не хотелось, и в кухню Коновалов прошел снова скорее по привычке, повертел в руках голубой билет, положил его на подоконник, уставленный небольшими цветочными горшками. Ощущение легкой счастливости не задержалось, когда он снова подумал о Нее. А еще он вспомнил со стыдом, как становились в машине фразы все короче и короче, а паузы — длиннее, длиннее и тягостнее, когда еще они не говорили о море. «Может быть, это мещанство, но, знаете, как я мечтаю о двухкомнатной квартире! — сказала она, когда шофер вывернул машину на последний проспект перед кольцевой загородной трассой. — Я с этой квартиркой связываю много светлого и теплого», — добавила она с немного игривой многозначительностью, кокетливо глянув ему прямо в глаза. Вызов, надежду и обещание — все это вместе увидел на секунду Коновалов в этом взгляде. «Боже, как еще долго ехать! — со страхом подумалось ему. — Нет-нет, не прошли для нее даром биндовские университеты…»

Кожаная сумка с чем-то тяжелым лежала на середине широкого сиденья «Волги», как бы разделяя их, хотя Нея сидела далековато от Коновалова и не пыталась ни на сантиметр приблизиться к нему, а сам он тоже занял позицию вполоборота к ней, как можно дальше от нее отстранившись и прижавшись бедром к дверце. Почему-то  о н и  всегда или часто (определить со всей точностью, когда и как именно, он, разумеется, не мог) стремятся положить посередине, словно предупреждая о нешуточности дела, положить обычно дамскую сумочку или книгу или еще что, давая тем самым ощутить некую невидимую пограничную черту, переступить которую возможно и дозволительно, но не так быстро и не так сразу.

Помнится, еще в раздалекой юности, когда ехал он под утро на такси из своей однокомнатной квартирки в микрорайоне в другой конец большого города вместе с не забытой им и по сей день журналисточкой Риткой Вязовой, она точно так же положила на сиденье свою большую сумку, а на сумку — пахнущую смолой ветку, и никак не давалась в руки ему, вдруг опомнившемуся, насмерть обиженная. Все часы, которые они провели вместе у него в микрорайоне после абсолютно идиотского концерта заезжего сатирика Павла Курбатова — теперь уже он понимал, — желались ею  и н ы м и, чем получились. До половины третьего ночи, забыв похвалиться новыми пластинками и чудо-проигрывателем, он нес по кочкам этого самого Курбатова, грозясь назавтра дать в досыл сердитую реплику и постепенно ополовинивая прихваченную по дороге бутыль югославского коньяку, говорил Ритке Вязовой о том, какой должна быть настоящая политическая сатира, толковал о политике, свергал редактора, а также диктаторские режимы в Испании и Португалии, читал свои и чужие стихи, а она про все это слушала с интересом и тоже сама говорила. Но давно же это было! И то была Ритка Вязова, посмотревшая на него утром в редакции так, будто бы ничего не произошло между ними, будто бы она не обрядилась вчера в его удобную полосатую пижаму так запросто, словно эта пижама была ее собственной. Она ее натянула на себя, чтобы не мять новенькой юбочки, отутюженной с большими стараниями и тщательностью. Он удивился той легкой домашности, с какой она проделала это переодевание, даже не попросив его отвернуться. С удовольствием обнаружив, что пижама оказалась не мешковата, а пришлась ей впору, она повесила чудо-юбочку на спинку стула, снова сунула ноги в мягкие тапочки, предложенные ей еще с порога, и по-свойски уселась на диванчик-раскладушку перед столом, как будто бы все должно было быть только именно так, а не иначе.

Но, по правде говоря, между ними тогда действительно ничего не произошло, хотя еще и как могло бы произойти, а тут сидела рядом с ним молодая женщина, с которой он знаком всего день, даже меньше, чем день, но этой женщине столько же лет, сколько было ему и Ритке Вязовой  т о г д а — девять, нет, уже ровно десять лет назад!

Внезапно позвонили в дверь — электрический колокольчик задергался торопливо и в нервном нетерпеливом ожидании, отчего под конец каждого удара мелодия мгновенно обрывалась, слышалось нечто вроде сдавленного похрипывания, потом бой бил снова и в тот миг снова захлебывался в электрической хрипотце металла.

Так могла звонить только жена, и он, удивляясь невиданно раннему ее возвращению, испугался одновременно — не случилось ли чего слишком серьезного, что Лидии Викторовне пришлось срочно возвращаться из театра.

«Не все сразу, не все сразу!» — громко предупреждая, успокаивающим голосом говорил Коновалов, подвигаясь в шлепанцах к двери и внутренне соображая, как действовать, с чего начать, если что случилось непредвиденное.

Звонок оборвал бой. Коновалов, справившись с замком, потянул дверь на себя и первую секунду, какие-то ее доли, никого не увидел в освещенном тусклой лампочкой коридоре. Неделю назад он лампочку эту вворачивал сам, так и не дождавшись, пока это сделает сосед, живущий напротив, — сосед не числился в скупердяях, но, наверное, смог бы месяцами выжидать, пока кто-нибудь, но не он, заменит перегоревшую двенадцатикопеечную лампочку.

На площадке стояла крохотная девчушка лет пяти, толстенькая и смышленая, при тонких косичках, забавно торчащих в стороны, в синем спортивном костюмчике и аккуратных белых сапожках. Незнакомая девчушка просительно смотрела на Коновалова снизу, почти от пола, красивыми карими глазами и молчала.

— Вот так подарок! — искренне восхитился Коновалов. — Ты к Мишке, маме тете Лиде или ко мне?

Но что-то заставило его поумерить свое восхищение, скорее всего то, что Коновалов понаслышался накануне от жены и соседей страшных россказней о случившихся где-то квартирных кражах и ротозействе жильцов, о подсылаемых ворами детишках и тетках, которые ходят по квартирам под видом всякого рода переписчиков, учетчиков и прочая и прочая, вытаскивают блокнот или тетрадку, просят у хозяев карандаш для записи, а когда те уходят за карандашом, тянут все ценное, что попадается на глаза и под руку, пока хозяин ищет карандаш, воришек и след простыл.

А один «активист» под видом сбора литературы для библиотеки, якобы отправляемой на БАМ, хаживал по домам и собирал в рюкзак особо ценные книги.

На вешалке у двери рядом с его плащом висело пальто жены, отороченное снизу дорогим белым мехом, полулегальным полуподарком знакомого полярного летчика, который, по старой дружбе подарив ему мех для жены, все же не отказался от предложенных денег.

Коновалов предлагал их приличия ради, чисто символически, что ли, полагал, что летчик их не возьмет. Но летчик деньги взял и даже пересчитал их, а Коновалов расстался с ними без сожаления, он вообще всегда легко расставался с деньгами, только отметил, что, по всей вероятности, житуха у летчика не такая уж роскошная даже при тех немалых деньгах, зарабатываемых им в ослепительном блеске арктических льдов и при неверном свете северных сияний. Во всяком случае, когда они вместе с ним учились в авиационном училище, а потом прослужили в одном полку два года, в жадинах тот не числился.

Глядя на молчащую девчушку, Коновалов здорово засомневался, что ему придется каким-то образом прозевать этот дорогой белый мех, но он поколебался в этом демобилизующем бдительность мнении, как только девчушка, собравшись с духом, сообщила ему:

— К вам на балкон упало мое пальто! — и почему-то, не переступая порога, оглянулась назад. Так оглядываются дети, когда знают, что где-то сзади находятся старшие.

«Ага, — со злорадной молниеносностью подумал Коновалов. — На балкон, значит! Старый, отвлекающий трюк!»

Он еще раз повнимательнее посмотрел на девчушку, и та показалась ему еще подозрительнее. «Вот выйду на балкон за пальто, а там — никакого пальто. Пока вернусь, женкиным песцам приделают ноги, а бежать за песцами в шлепанцах по лужам — смех один… Или уже никак дуреть я стал в своей сверхбдительности?» — подумал Коновалов, а вслух спросил:

— На балконе, говоришь?

Он ощутил себя владельцем неплохой квартиры, коли можно было так спрашивать  у т о ч н я ю щ е — на балконе. Дело в том, что помимо балкона в коноваловской квартире была еще со стороны двора громадная лоджия. Он посмотрел внимательно еще раз на девочку, попросил ее переступить порог, прикрыть дверь.

— Нет, не на балконе, а на лоджии.

— И что же, снизу упало пальто? — подсказал Коновалов.

— Снизу, — серьезно подтвердила девочка.

— А как это — снизу? — сдерживая улыбку, спросил Коновалов. — Разве бывает, чтобы снизу?

— Нет, сверху, сверху! — обрадованно закричала девочка и от радости даже стала подпрыгивать на месте.

«Ну и шкура же я подлая!» — серьезно возмутился Коновалов, порадовался обнаружившейся самокритичности, но все-таки быстрее, чем положено, зашаркал шлепанцами по навощенному паркету в самую большую из комнат, огибая один за другим гарнитурный стол, сервант, диван.

Дверь на лоджию подалась не сразу, потому что ей помешал резной стул, вставленный, наверное, Лидией Викторовной (кем же еще!) между диваном и стеной. Коновалов быстро извлек стул, перенес его в одной руке к пианино, открыл дверь. За ней на цементном полу, прикрытом зеленым линолеумом, лежало легкое детское пальтишко. Коновалов поднял его с облегчением. Острая влага воздуха приятно вдохнулась полной грудью. Пальтишко было новым и казалось игрушечным. Оно упало с верхнего этажа. Наверное, кто-то из родителей кидал его вниз девочке.

Коновалов уже не помнил, когда Михаил носил пальтишки такого размера и было ли когда на свете такое время. Теперь Мишке невесты названивают: «Позовите, пожалуйста, Мишу-у-у!»

Девочка ждала. Она с трудом оторвала взгляд от гобелена с празднично вытканными на нем сказочными зверями, диковинными цветами в подножиях золотистых деревьев и старинным замком, над которыми блестел ниточным серебром рогатый месяц, и не сразу возвратилась из только что виденного ею мира, улыбнулась и сказала спасибо.

— Я побежала, хорошо? — спросила она у Коновалова. — Там, не во дворе, а на улице мальчишки снимают кота с дерева. Мурзика, он на третьем этаже живет. Его пес на дерево загнал. Не полковничий, а другой, бродячий, наверное.

Полковничий пес был зол и страшен. По утрам хозяин разглаживал овчарищу железной расческой во дворе, и псу эта процедура очень нравилась.

Девочка, тряхнув косичками, убежала, а Коновалов подался в другую комнату — «уличную», как он ее называл, потому что балконом она выходила на улицу. Под самым балконом росло дерево, единственное старое дерево перед домом. Остальные деревья были малолетками и тоще торчали из мокрых, не высохших от дождевой воды лунок. В ярко брызжущем свете уличного фонаря стайка мальчишек и девчонок галдела под старым деревом. Спасением Мурзика руководил чей-то очкастый папа в берете, спортивных бриджах, белых кедах и черной куртке. Папа держал над головой хоккейную клюшку и водил ею в сыром воздухе, пытаясь дотянуться до ветки, на которой сидел взъерошенный кот, испуганный не столько клюшкой, сколько всеобщим вниманием.

Коновалов вспомнил свой сон, когда увидел эту хоккейную клюшку. Он зачем-то поправил в углу свернутый на шершавое древко кумачовый флаг, который вывешивался с перил балкона по большим праздникам. Под солнцем и дождями флаг этот заметно вылинял, а после затяжного ливня сильно намок. Не скоро Первомай, но месяц пройдет незаметно, и флаг надо будет вывесить, забухают оркестры медью, заспешат празднично одетые люди на демонстрацию, радио зальется в песнях, маршах и призывах, а там еще праздник и еще — День Победы…

IV

Прошлой осенью — она в горах была особенно холодна — в горном санатории, где Коновалов околачивался после пустяковой операции, вот так вот вышел вечером на балкон из безлюдной большой комнаты, которая одновременно была и библиотекой, и танцевальным залом, и Красным уголком, а внизу два незнакомца сидели спинами к нему на удобной скамейке, освещенной светом окон первого этажа, откуда еще доносился стук ножей и тарелок заканчивающегося ужина, и говорили о нем, Коновалове, — он потом кое-что разузнал об этих модно одетых новичках, почти его ровесниках, и при желании мог завернуть историю не хуже любой сименоновской.

Главный врач санатория, ласковый администратор и медик, очень знающий, помявшись, назвал их фамилии, но они Коновалову говорили не больше, чем имена запасных членов американской сборной по вольной борьбе, пожаловавшей из-за океана, чтобы убедительно проиграть очередную встречу.

Сначала они говорили о том, что каждый школьник государству за год обходится примерно в сто пятьдесят целковых, каждый студент — в девятьсот, а от школьной парты до вузовского диплома расходуется на одного в среднем шесть тысяч рубликов; потом он вдруг услышал свою фамилию — логического перехода в разговоре не уловил, но прислушался.

— Лучше, конечно, не связываться, — внушительно советовал низкий толстяк тихим голосом. — Раньше Коновалов в газете работал, сам писать может да плюс огромные связи, авторитет, безупречная репутация думающего робота. По крайней мере, так о нем Корнеев говорит…

— Думающего? Тем хуже. А что еще говорит Корнеев?

— Еще говорит, что мужик с характером. Научился, говорит, вышагивать только прямо — с достоинством скромным, но впечатляющим. Знает, говорит, когда надо — смотреть в лицо встречному и лица не видеть. Советует учесть.

— Твой Фантомас только и делает всю жизнь, что советует. Психопат…

«Любопытно слышать», — подумал Коновалов.

— А как он по этой части? — поинтересовался тот, что назвал Корнеева Фантомасом; он был повыше и сидел небрежнее, чем его упитанный спутник. Объясняя, что же конкретно он имеет в виду под словами «по этой части», высокий выразительно щелкнул указательным пальцем сбоку в подбородок.

Собеседник сквозь усмешечку бросил досадливо:

— То-то и оно — не пройдет. Лакает, но иногда, и только с преданными друзьями. На шестидесятилетии Корнеева под видом беленькой боржомчиком пробавлялся, а потом выступил будто вполпьяна, сочувственно-прочувственно. («А вот и неправда!» — подумал Коновалов, вспомнив, что на корнеевеком юбилее он и быть не мог, поскольку ездил в командировку на сев, откуда привез приветы Корнееву и самому Гавриилу Романычу, точнее, его печенке). Так вот, ни бутылкой, ни ящиком его не купишь, даже если и «Наполеоном» ящик забьешь.

— Смотри, каков Дантон неподкупный выискался! — неприятно проговорил высокий. — А как насчет этого?

Высокий выставил вперед руки-грабли и не без удовольствия сотворил ими сверху вниз ласковый замедленно-волнистый жест, будто обрисовал в воздухе контуры невидимой гитары.

Толстяк неопределенно хмыкнул:

— Надо бы продумать, — и замолчал. Огонек брошенной им сигареты прочертил искристую дугу в темноте и розово засветился из травы.

— Слушай, ты что расшвыриваешься, есть же урна!

Высокий про урну сказал с раздражением. Остывая от него, он упер широкие ладони в скамью, вытянул ноги вперед, легко оторвал модные штиблеты от земли, свел их натренированно, как это делают гимнасты, выполняя «угол» на брусьях, и глухо постучал ими носок о носок.

— И все-таки непонятный малый этот Коновалов.

Они снова помолчали. Первым нарушил тишину толстый:

— Сложный, ты хочешь сказать? Компьютер в третьем поколении?

В ответ высокий промычал что-то неопределенное, потом усмехнулся, закончив упражнение со штиблетами:

— Не сложнее нас с тобой. Рисуется! — И еще раз усмехнулся неприятно. — Говорят, красится — хной или басмой. Мне парикмахерша, его знакомая, доложила. Надо бы ее покрепче прощупать. Займись без ума, это рядом с новым ломбардом.

Предложение толстяку не понравилось, и он прикинулся непонятливым, спросил пискляво, однако не подобострастно:

— При чем тут парикмахерша, ломбард?

— При том! — зло отрезал высокий и убрал ноги под скамейку. — Вижу я, до жирафа дойдет быстрее, чем до тебя! — В его голосе вновь металлически зазвучала озлобленность, но он укротил ее тут же и поучающе выставил, как пистолет, в живот толстяку длинный указательный палец. — Учти, он рисуется, но иногда. С умыслом. Сам себе на уме. Опасный типчик…

Тут Коновалов, не красивший в жизни своей ни волосинки и не водивший знакомств ни с одной из парикмахерш страны, не выдержал, подался на холодные перила и негромко, но жестко спросил сверху:

— Неужто опасный?

С холодных перил сорвались кленовые листья, и полет их вниз был плавен и красив.

Собеседники задрали головы на голос и остолбенели от неожиданности. Лица, как на больших похоронах, — незнакомые.

— В хреновом спектакле, компьютеры милейшие, вам надо сыграть. А Корнеева возьмите главным режиссером! — злорадно посоветовал Коновалов в пространство и удалился почти величественно.

На другой день в санатории их уже не было. Забылось о них, но совсем недавно в кулуарах значительного совещания он столкнулся с низеньким толстяком — тот выполз к небольшому столпотворению у книжного лотка в перерыв откуда-то сбоку, из-за колонн, весь вспотевший и фиолетовый, словно из чернильницы: костюм, рубашка, галстук, жилет, лицо — все было в темных и светлых, но фиолетовых переливах. Коновалов с насмешечкой решил приблизиться к нему, но тот развернулся очень знакомой спиной и, не желая узнавать Коновалова, стал требовать тоже знакомым, чуть писклявым голоском у молоденькой продавщицы показать ему альбом цветных репродукций с картин Ван-Дейка — дорогой и роскошно изданный альбом.

Кто-то поддал Коновалову в бок по-свойски, но сильно. Пришлось качнуться, как в тормознувшем автобусе, и задеть плечом незнакомого толстячка, который сварливо буркнул:

— Нашли место баловаться!

— Извините великодушно! — раздалось в ответ раньше, прежде чем Коновалов успел что-то сообразить. Прижав крепкую лапищу к широкому цветастому галстуку, ему и толстячку обезоруживающе улыбался Иванов-младший. Это был он собственной персоной. Разодетый, как богатый манекен, но все-таки еще бледноватый после больничной лежки, он весь исходил энергией действия и, кажется, уже успел перебывать в двух или трех дальних вояжах.

— Что вы, что вы, Константин Петрович! — испугался сосед, узнав Иванова. — Ради бога, пожалуйста! А я пойду.

— Но вы читали, что в наш город попала шпага маршала Нея? И бронзовые часы с фигурой маршала Тюренна объявились? — вдогонку вопросил его громко и вдохновенно Иванов, будто речь шла о судьбах Вселенной.

Сосед ошалело затряс головой:

— Нет-нет! Не читал. Я газеты дома читаю…

— И ты, конечно, не читал? — с преувеличенной укоризною обратился Иванов-младший к Коновалову, когда сосед исчез за колоннами, потрясенный известием о шпаге маршала.

Он был обрадован встречей с Коноваловым и разглядывал его весьма хитровато, определенно зная что-то сверх обычного. Вспомнилось, как Бинда разглагольствовал в прошлый раз: «Нас губит информация. Представь, человек не успел дела сотворить, а уже кто-то кому-то брякнул, тот еще кому-то. В конце концов мнение готово, а дела так и нет!»

Коновалов решил сам перейти в наступление и слегка прозондировал:

— Надеюсь, и маршалы склоняются? Кто? Тюренн. Ней… Кого? Тюренна… Нея… А? С приездом тебя, Костя.

— Сам ты Тюренн! Спасибо! — засмеялся Иванов. — Это же декан исторического факультета. Забавный дядька, мой бывший пациент, станцевал на краю, но, как видишь, обошлось — сердце бычье, выдержало! Молодец, хотя и трусоват… А сколько знает! Волшебник!

Он любовно посмотрел на колонны, за которыми исчез толстячок, и тут моментальным взглядом Коновалов сфотографировал необычный значок на широком лацкане новомодного пиджака Иванова — не желтую лауреатскую медаль, которую тот все же показал народу в радостный для него день отцова торжества, а красно-белый пластмассовый кружочек — вроде тех, какие вместе с разноцветными буклетами раздают на заезжих иностранных выставках расторопные гиды с отглянцованными улыбками. Но этот не был значком с выставки, легко кольнувший прямо в сердце настойчивостью ласковой мольбы-надежды, откованной в мелких буковках четырех четких слов, перевести и понять которые моментально и точно хватило даже незавидного коноваловского запаса.

На белом поле значка в красном запрещающем овале увидел Коновалов классически-завершенный силуэт. Он сразу узнал тот знакомый по стародавним учебным альбомам тревожный силуэт, теперь уже казалось, столетней давности. MAKE LOVE — умоляли буковки поверху. NOT WAR — без восклицательного знака вторили им буковки снизу. Ни точки, ни запятой:

ЛЮБИТЕ

НЕ ВОЮЙТЕ

И силуэт по центру, точнее — в самом центре.

Если бы Коновалов только знал историю этого значка, он вновь поразился бы старой истине о том, что мир так тесен, но он ничего не знал, ни о пацифистских речениях английского друга Иванова-старшего, ни о странноватой кончине этого честного человека, с которым Усманов не спорил до хрипоты, как Иванов, а был деликатен и уважителен. «Пиквик»…

А силуэт нельзя было не узнать — это был красавец «Вотур», не чета летающим утюгам вроде «Суперсейбра», «Канука», «Скорпиона», а тем паче палубным корытам «Кугуар», «Бэнши», «Катлас», «Демон»… Славный Гредов пояснял, влюбленно лаская взглядом изящные формы красавца, с интонацией, в которой мешались восхитительные нотки бесспорного признания достоинств «Вотура» и уважительно-спокойное пренебрежение ими же, и обоснованное сознание собственных возможностей, и усиленное ими абсолютное бесстрашие матерого истребителя, готового хоть сей  м и г  задать хищному красавцу  б е н ц а — и безо всякого хвастовства причем:

«Всепогодный… Он же штурмовик. Он же легкий бомбардировщик. Квадрат почти идеальный, все по пятнадцать, легко запомнить: размах крыла — пятнадцать, длина самолета — пятнадцать с половиною, взлетный вес — пятнадцать, потолок тоже пятнадцать… Красив, змей! Но… бить можно. Пушек — две. Экипаж — д в а. Реактивных снарядов… Пулеметов? Пулеметов, ребята, нет!»

Вот какой значок был у Иванова-младшего, правильный значок.

«Бить — быть…» Игра гласных и согласных…

Коновалову захотелось тогда в благодарность за подаренное невзначай воспоминание о славном Гредове крепко обнять Иванова, но как это выглядело бы нелепо среди прочных колонн и после зондажа якобы о маршале  Н е е. Лысый Корнеев, отбившийся в перерыве далеко в сторонку, обалдел бы при виде такой телячьей нежности, но ни за что не разгадал бы ее истоков.

А еще подумал Коновалов об Але — ведь он больше всего думал о ней и в горном санатории.

А ведь зря он поторопился тогда, на балконе. Черт с ними — и с этой хной и басмой, с парикмахершей и ломбардом, — надо было бы набраться терпения и дослушать — к чему они это все клонили?

V

На голое дерево полез один из мальчишек в белых кедах, его подсаживали другие. Мальчишка скользил по сырой коре, но постепенно приближался к Мурзику. Раздавались советы:

— За ноги тащи его, Генка! Чтоб в лужу не упал! Вот так! Мурзик, Мурзик!.. Генка, сам держись крепче! За шиворот его, только осторожней, а то ему может быть больно. Вот-вот-вот! Теперь отпускай его отсюдова, он сам будет держаться, не бойся! Теперь папе передай Мурзика! Вот-вот, осторожней. В-все!!!

Знакомая девочка в легком красном пальтишке стояла чуть в сторонке и участливо смотрела, как проходит операция по спасению кота. Она увидела Коновалова на балконе и счастливо улыбнулась ему. Хорошо, лучше, чем празднично, почувствовал себя Коновалов, уходя в комнату, хорошо — и от ее улыбки, и от этих соседских стараний с Мурзиком, и даже — от воспоминанья о нелепых ночных видениях.

Из кухни радио пропикало девять часов вечера. «Передаем последние известия», — торжественно-необычным голосом сказал диктор. Коновалов обрадовался. Он всегда любил этот ставший редким в последние годы голос и вообще не представлял без него жизни — своей и страны, страны и своей. «Однако», — усмехнулся снова про себя Коновалов, подумав так. Он искренне удивился, когда однажды увидел диктора вблизи — тот оказался невысокого роста, с приятным лицом, в очках, а Коновалов в мыслях представлял его плечистее и выше себя, грудь колесом, бицепсы, как у борца.

«Однако!» — повторил Коновалов, в сущности соглашаясь с этим  о д н а к о. И в самом деле, сколько он себя ни помнил, всегда этот голос приходился в конечном счете к добру. Да, да, к добру, даже если и говорил он, как в далеком детстве, об оставленных нашими войсками городах, — города эти все равно были освобождены.

Диктор рассказал о новостях внутри Союза. Потом выдержал небольшую паузу. Коновалов услышал, как перед микрофоном в Москве прошелестела бумажная страница. Голос, раздавшийся следом, потвердел. Он строго оповестил страну — и от этой строгости Коновалов почему-то ясно представил себе всю необъятность Родины — о том, что в Москве проведена важная пресс-конференция для советских и иностранных корреспондентов.

Затем диктор снова выдержал паузу, как бы выясняя, все ли слушатели обратили внимание на неординарность сказанного, и, убедившись, что  в с е, продолжил тем же голосом:

— Сделано следующее заявление…

Снова возникла пауза, а в ней — напряженность.

— …В связи с пребыванием в Москве, — далее стал читать диктор, и Коновалов стал у двери ванной, обклеенной Мишкой немыслимо яркими вырезками и картинками из самых разных наших и заграничных журналов.

Диктор читал:

— …за рубежом, главным образом в Соединенных Штатах Америки, появились слухи, разного рода версии относительно исхода имевших место переговоров…

Вспомнился Усманов, важный знакомый Женьки Марьина, недавно вернувшийся из долгой командировки в Нью-Йорк. Но он только издали казался важным и неприступным, а когда вместе с Марьиным они пришли к Коновалову домой и попросили его почитать записки для журнала, написанные еще  т а м, увиделось, что этот Женькин знакомый просто чудо-человек, и оставалось только жалеть, что не доводилось с ним быть раньше ни в знакомстве, ни в дружбе, и не потому, что иногда он ездит по Америкам, совсем не поэтому.

Коновалов прошел на кухню, чуть прибавил громкость, подвинул к пустому столу расшатанный венский стул, сел и стал слушать. Он слушал строго и внимательно. Внезапно ему сильно захотелось курить, как в далекой молодости перед парашютным прыжком. Коновалов потянулся к брючному карману, но вспомнил, что не курит давно, уже больше двух лет. И число, и месяц даже вспомнил, когда выкурил он сигарету — последнюю в своей жизни. «Если вы прибыли тушить сигарету о тарелку, то мы можем подать вам еду в пепельнице», — скислилась тогда о сверхостроумного ресторанного уведомления, заключенного в золоченую рамку, Аля Иванова, но попросила у него разрешения не отвечать на его же, как она сказала, прямой и  с л и ш к о м  ответственный вопрос.

«Ну и время же летит по-шальному!» — подумал он. Ему показалось, что живет он в этой квартире, по крайней мере, двести или триста лет, а владельцем ее чувствует себя разве что в момент, когда супруга деловито осведомляется, уплатил ли он за жилплощадь, телефон и свет, что одновременно звучит и напоминанием о зарплате, а стало быть, еще и о том, что на белом свете он не один. «Профессиональная компетентность, крепкий характер, тактическая зрелость, уважение к подчиненным», — когда же это он подписывал вместе с теми, кому было положено, х а р а к т е р и с т и к у  на Марьина, где каждое слово обязано было быть  п р а в д о й, и оно было ей — не то что слово, но и запятая даже… А иных правил у Гредова не водилось, да и не могло водиться.

Жена с сыном из театра должны были прийти скоро, спектакль короткий у заезжих звезд, зато окомплиментят их отменно, и марьинская газета в этом хоре тоже будет не последней, но и — это Коновалов знал точно — не первой, ибо Женька, как никто, умел дозировать необходимое с желаемым и даже, если был в отъезде, его сотрудники знали, как надо действовать.

Коновалов думал о Гредове и Марьине, но видение недальнего, сыреющего в дождевом тумане села накатывало на Коновалова и не отпускало.

Тогда он глянул в незашторенное окно и вмиг отшатнулся, как от черного зеркала, в котором вдруг явственно почудился ему мстительный человек из предутреннего сна, но за окном было все обычным — горел на дальнем столбе яркий светильник, поздний вечер, голые по ранней весне саженцы, резкие тени и непросохшие лужи от дождя.

Он услышал, как из его комнаты зазвонил телефон. Нет, не междугородная связь — там звонки резкие и долгие, почти беспрерывные. «Кто бы это мог быть?» — досадливо поморщился Коновалов, вставая на звонки. Ему хотелось дослушать радио, он не мог не дослушать его. Но он не мог не взять трубки и поспешил на звонки, рассчитывая побыстрее закончить разговор или, в крайнем случае, попросить того, н е и з в е с т н о г о, перезвонить ему через несколько минут.

«Да!» — отрывисто сказал он в трубку, оборвав новый звонок, но в ответ трубка только сухо пощелкивала. Такое иногда случалось, когда стеснительные барышни названивали Михаилу. Лидии Викторовне домой вообще редко кто звонил, а если и звонил, то никогда не прятался за молчанием. Коновалов, даже обрадовавшись, хотел было положить трубку, но тут услышал, что  т а м  перерешили, надумав говорить.

— Вечер добрый! — пресно сказала трубка и помолчала. — Извини за вторжение, но у меня к тебе есть деликатный разговор… Во-первых, я к тебе — только не удивляйся — с теплым приветом от Али Ивановой и самого Иванова-старшего, ты еще помнишь таких?..

— Помню. Спасибо. Все помню.

— Вот и чудесно. И во-вторых, но это главнее — я хочу, ежели ты не против, спросить вот о чем…

«Корнеев», — спокойно узнал Коновалов этот замедленный голос.

В возникшей тишине он услышал, как неожиданно прервался на кухне, все-таки, наверное, закончив говорить, густой дикторский голос, и долгая пауза плотно заполнила зыбким ожиданием чего-то неясного пространство, отделявшее Коновалова от радиодинамика.

«Гм… Так бывает перед самым важным сообщением», — успел подумать он, пока снова не заговорил Корнеев, и еще успел Коновалов спросить сам у себя, пока безответно и даже робко:

«Но что же еще на свете может быть важнее?..»

Мангышлак, 6 мая 1978 года —

Алма-Ата, 10 ноября 1982 года

Примечания

1

Косово и Метохия — автономный край, включающий юго-западные районы Сербии, населенные албанцами, проживающими в Югославии. С 1969 года именуется Косово.

2

Carpe diem — лови мгновенье, букв. — день (лат.).

Content

Закон Бернулли

ПРОСТО ИВАНОВЫ Повесть первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ Повесть вторая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЗАКОН БЕРНУЛЛИ Повесть третья

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

Примечания