Майкл Ходарковский

Степные рубежи России

Как создавалась колониальная империя. 1500–1800

По всем сим обстоятельствам невозможно сказать, которое бы правительство было лучшее и всякому сообществу полезнейшее; но нужно взирать на состояния и обстоятельства каждого сообщества, яко на положение земель, пространство, области и состояния народа, как выше сказано. В единственных градах и областях полития или демократия удобно пользу и спокойность сохранить может; в величайших, но от нападений не весьма опасных, яко окружены морем или непроходными горами, особливо где народ науками довольно просвещен, аристократия довольно способною быть может, как нам Англия и Швеция видимые примеры представляют; великие же области, открытые границы, а наипаче где народ учением и разумом не просвещен и более за страх, нежели от собственного благонравия в должности содержится, тамо оба первые не годятся, но нужна быть монархия.

В. Н. Татищев. История Российская

Благодарности

Эта книга – плод десятилетних исследований, и ее написание, несомненно, заняло бы куда больше времени без своевременной и щедрой поддержки различных фондов. В 1992–1993 годах я получил стипендию от Института Кеннана по углубленному исследованию России при центре Вудро Вильсона, что позволило мне начать работу над проектом в Библиотеке Конгресса, а грант Совета по международным исследованиям и обменам дал мне возможность продолжить изыскания уже в российских архивах. В период с 1995 по 1997 год стипендии от Национального фонда гуманитарных наук и Национального совета по российским и восточноевропейским исследованиям позволили мне взять беспрерывный двухлетний отпуск, благодаря которому я сумел закончить исследования в библиотеках США, а также архивах России, Украины и Турции.

Не могу не выразить признательности труженикам архивов Москвы, Петербурга, Астрахани, Элисты, Казани и Оренбурга в России, а также Киева (Украина) и Стамбула (Турция). Я особенно благодарен сотрудникам РГАДА, которые были настолько добры, что приглашали меня составить им компанию за чашкой чая – и долгий день в часто неотапливаемом читальном зале казался гораздо короче.

Я выражаю особую признательность тем моим коллегам, которые прочитали всю рукопись книги и оставили подробные комментарии, а также конструктивную критику: Чарльзу Хальперину, Ричарду Хелли, Валери Кивельсон, Альфреду Риберу и Барбаре Розенвейн. Я также благодарен тем, кто прочитал и откомментировал различные части рукописи: Джону Александру, Томасу Барфилду, Юрию Слезкину и Лизе Воллендорф.

Я признателен издателям журналов Comparative Studies in Society and History, The Journal of Modern History и Russian History за их согласие на использование материалов, прежде опубликованных в форме статей в этих изданиях.

На протяжении всей моей работы в Чикагском университете им. Лойолы университет и мои коллеги не прекращали оказывать мне поддержку. Я особенно признателен университетскому Отделу услуг в области исследований; Центру педагогического проектирования, в котором Моника Салинас-Лининг посвятила меня в высокотехнические чудеса подготовки карт и иллюстраций; а также моим коллегам по кафедре, которые встречали каждый мой новый отпуск рукопожатием и улыбкой.

Наконец, что не менее важно, я очень многим обязан моей жене Инзе, которая отнеслась с пониманием к моему писательскому бремени; моим родителям, которые были счастливы провести с внуком время, необходимое мне для работы; а также Лоику, который в скором времени поймет, почему папа должен был ходить в библиотеку.

Введение

Две крупнейшие христианские империи, Римскую и Византийскую, постигла одна и та же участь: посланцы их смерти явились из‐за границы. Эти факты были хорошо известны в Москве XVI века. Здесь знали, что Римская империя рухнула в V веке нашей эры, обескровленная и истощенная, после долгого и в итоге безуспешного сопротивления германским «варварам»; что тысячелетием позже Византийская империя, не сумев сдержать наступление различных кочевых племен, тоже пала перед турками-османами. Москва была решительно настроена избежать судьбы Рима и Константинополя и не жалела усилий на сохранение и защиту своей империи от последовательных волн тюркских и монгольских кочевников, приходивших из Евразийской степи. Конечно, сперва Москва должна была создать эту империю.

Поскольку Россия возникла «на славянском лимесе тюркской степи»[1], ее история, подобно истории ее предшественницы, Киевской Руси, была тесно связана с историей ее степных соседей. Если Киевская Русь быстро и безвозвратно погибла под ударом монгольских завоевателей, то Москва долго и терпеливо трудилась над тем, чтобы одолеть «дикую степь» и ее кочевых обитателей – и преуспела в этом. Как сумела Москва превратить свои опасные южные рубежи в часть Российской империи, а населявшие их степные народы – в подданных царя? Как переменчивые судьбы различных степных союзов повлияли на саму Россию – на ее идеологию, политику и учреждения? Эта книга поднимает вопрос об истории Степи и ее обитателей и рассматривает то, как формировались южные и юго-восточные пограничные регионы Российской империи.

Большинство исследований южного пограничья России в первую очередь посвящены российским военным укреплениям, строительству крепостей и городов, распространению сельскохозяйственных поселений и роли казаков[2]. Эта книга рассматривает другие темы: отношение российского правительства к народам по ту сторону границы, идеологии, лежавшие в основе российской экспансии, цели и стратегии России в регионе, методы укрепления ее влияния, эволюцию представлений о побежденных народах и захваченных территориях, их колонизацию и в конечном счете включение в империю. Конечно, эта книга повествует и о коренных жителях этих земель, о том, как они воспринимали российское правительство и его политику, как они делали выбор между сопротивлением и сотрудничеством, и о неизбежном глубоком преобразовании их обществ под воздействием подавляющего российского влияния.

Читатель увидит, что, вопреки общепринятому мнению, экспансия России на юг и восток ни в коей мере не была случайной, спонтанной и неконтролируемой. Это было целенаправленное движение, и, хотя конкретные мотивы и стратегии этого движения, безусловно, менялись, цель – экспансия и колонизация новых регионов и народов – оставалась неизменной. К концу XVIII века Российская империя на юге и юго-востоке вышла на границы Османской, Персидской и Китайской империй. До этого времени Россия была типичнейшим обществом фронтира, где легко проницаемые пограничные зоны вкупе с недостаточно четко определенными политическими и территориальными границами служили приглашением к постоянной экспансии.

В период с конца XV по конец XVIII века политика России эволюционировала от защиты уязвимых степных рубежей страны и отражения вторжений кочевников к сознательной экспансии и трансформации покоренных территорий и их жителей. Сельскохозяйственная обработка новых земель, а также умиротворение новых подданных, превращение их в оседлых жителей и обращение в православное христианство – все это в XVIII столетии стало рассматриваться как государственная необходимость и цивилизаторская миссия России.

Конечно, большинство обществ на каком-то этапе были обществами фронтира. Лишь к середине XIV века установились относительно стабильные границы латинского христианского мира в Европе. Сначала христианским властителям Европы пришлось принимать оборонительные меры от набегов викингов с севера и венгерских всадников с юго-востока, и лишь затем они перешли к успешной экспансии путем создания поселений (Ostsiedlungen) среди славян и Реконкисты против мусульман на Пиренейском полуострове[3].

К XVI столетию Испания, «чье существование было одним длинным крестовым походом»[4], и Московия, стремительно появившаяся из безвестности с собственным мессианским настроем, воздвиглись как колоссы, охранявшие восточный и западный фланги Европы от исламского мира. Москва и Толедо, разделенные непреодолимой пропастью в вопросах интерпретации христианских догматов, присвоили себе звание защитников всех христиан. Обе имперские идеологии изображали державу защитницей христианского мира, а впоследствии – и просветительницей, несущей свет истины нехристианам.

Как московитская, так и испанская идентичности были в очень большой степени сформированы столкновением с исламским миром. Но южные рубежи Московии были не только идеологической границей христианства и ислама. Помимо этого, они отделяли оседлое население от кочевого, земледелие от скотоводства, суверенную державу, находившуюся под властью единого монарха, от племенных союзов со слабой центральной властью.

Будучи расположена на восточном краю Европы, Москва имела дело с миром, который в географическом и культурном плане отстоял очень далеко от характерных для Европы городов, рыцарских замков, купеческих поселений и земледельческих крестьянских деревень. К югу и юго-востоку от Москвы, за не вполне прочерченной границей лежали обширные просторы Евразийской степи, в разные эпохи населенные различными кочевыми племенами, от скифов и сарматов в VI веке до нашей эры до монгольских и тюркских народов к концу XV века – моменту, с которого начинается наше повествование.

Степными соседями Москвы были преимущественно мусульманские по вероисповеданию союзы кочевых племен, чей образ жизни, военная организация, экономика, культура и религия сильно отличали их от московитов. Различия между Москвой и ее кочевыми соседями усугублялись тем, что кочевники были азиатами, следовательно, принадлежали к другой расе. Впрочем, русские, по-видимому, относились к расовой идентичности по большей части безразлично вплоть до XVIII века, когда они стали более тесно идентифицировать себя с Европой и европейской цивилизацией.

Традиционная западная историография, сформировавшаяся в эпоху расцвета национальных государств, не придавала особой важности истории степных народов, поскольку кочевые племена не были организованы как государства. Степь воспринималась попросту как ничейная земля, отделявшая одно государство от другого. Примером подобного отношения служит знаменитая книга Уильяма Макнила «Степной фронтир Европы» (McNeill W. Europe’s Steppe Frontier. Chicago, 1964), в которой нет ни единого упоминания ни об одном из многочисленных степных народов. Этот труд формирует у читателя убеждение, что степные земли были свободны и ждали раздела между Российской, Габсбургской и Османской империями с последующим заселением жителями этих держав. Как увидит читатель настоящей книги, колонизация Степи, состоявшаяся в XVIII веке, была не результатом технологических новшеств в земледелии, как утверждал Макнил, а успехом России в обеспечении безопасности оседлых поселений от разрушительных кочевых набегов.

Дореволюционные российские историки уделяли значительное внимание вопросам степного пограничья. Но им была свойственна черно-белая картина мира, в которой правом и обязанностью России было расширение границ христианства и цивилизации. Они подробно описывали борьбу Москвы против монгольского господства, а впоследствии и против других, не менее вероломных степных кочевников. Таким образом, экспансия России в южном направлении представала естественным процессом, имевшим целью положить конец крымским и ногайским набегам и колонизировать покоренные земли. Поскольку эти земли прилегали друг к другу, как российские историки, так и общество в целом не видели грани между завоеванием и колонизацией. По факту понятие «завоевание» стало частью понятия «колонизация», которая, как считалось, соответствовала интересам Российской империи и, следовательно, всех ее подданных[5].

Советские историки получили указание отвергнуть этот прежде господствовавший националистический взгляд и сменить его на противоположный. После 1917 года «колонизация» и «колониальная политика» стали негативными терминами, а прежняя империя и ее политика в отношении национальных и религиозных меньшинств подверглись решительному осуждению. Выражение «колониальная политика царского режима» регулярно звучало в 1920‐е и 1930‐е годы, но это время не способствовало серьезным исследованиям, поскольку у советского руководства были иные приоритеты.

В 1930‐е годы государство поощряло национальную сознательность нерусских народов Советского Союза и чувство исторической несправедливости. Но с началом Второй мировой войны возникла потребность в патриотическом единстве, которое объединило бы многоликое население страны, и представление о «Российской империи как тюрьме народов» постепенно было задвинуто под сукно. Вместо него советская идеологическая машина стала подчеркивать «цивилизующую роль России» и ввела понятие «братская дружба народов СССР» под предводительством великого русского народа. К началу 1990‐х годов «нерушимый союз республик» не выдержал испытания на нерушимость, и внезапный распад Советского Союза по национальным границам привел к тому, что национальная, этническая и религиозная идентичность внезапно оказалась в самом фокусе внимания историков, которым теперь не мешали советские идеологические догматы. Результатом стало фрагментированное изображение исторических процессов, в котором каждая группа, объединенная общими интересами, стала отстаивать свое собственное, в высшей степени политизированное и националистическое прошлое.

Хотя систематического исследования южных рубежей России не существует, что может объясняться националистическими и идеологическими путами российской и советской историографии, различные аспекты истории Степи были изучены российскими и советскими историками. В XIX веке, когда некоторые русские писатели и композиторы, такие как Александр Пушкин и Александр Бородин, начали романтизировать кочевников и их прошлое, большинство историков продолжало уделять особое внимание тяжелому опыту монгольского ига и его влиянию на судьбу России. Хотя точка зрения историков на монгольскую эпоху часто была призвана служить оправданием взглядов на настоящее и будущее России, непосредственным результатом их изысканий была публикация сотен ценнейших документов по истории отношений России со степными народами. Советские историки продолжили эту традицию, собрав тысячи документов в тома, которые должны были проиллюстрировать историю отношений России с другими народами. Именно эти многочисленные коллекции опубликованных документов, а также неопубликованные материалы центральных и региональных архивов стали источниковедческой базой настоящей книги.

Эта книга охватывает триста лет истории, за которые евразийская Степь от Дона на западе до озера Балхаш на востоке превратилась из отдаленного пограничья в неотъемлемую часть Российской империи. Повествование начинается в конце XV века, когда падение Золотой Орды превратило Московию в быстрорастущее общество фронтира. К концу XVIII века обширные территориальные приобретения России на юге и востоке превратили ее в одну из самых обширных держав в мире.

Глава 1 показывает, почему конфликт между Российским государством и степными обществами был неустраним, объясняя, что глубинной причиной противостояния на границе была коренная структурная несовместимость двух общностей. В то время как активные набеги были в значительной степени основой степных обществ, выживание и благоденствие Москвы требовало покончить с постоянной вялотекущей войной у ее южных рубежей. Эта глава подчеркивает разницу двух общностей, описывая политическую, экономическую и военную структуру коренных народов, а также роль религии и идеологии в отношениях Москвы с народами Степи.

Глава 2 описывает фундаментальное взаимное непонимание, характерное для отношений между Россией и ее степными соседями. Москва считала все вновь попадающиеся на ее пути народы подданными царя и требовала от них присяги на верность (шерти), вручения заложников (аманатов) и выплаты налогов (ясака), взамен обещая награды и жалованье. Однако в глазах степных народов, воспринимавших свои отношения с Россией через призму собственной политико-культурной системы, взаимные обязательства выглядели совершенно иначе. Россия была лишь одной из нескольких региональных сил, с которой они соглашались подписать выгодный мирный договор, в обмен на который Москва обещала подарки и выплаты. Эта глава рассматривает каждую из вышеизложенных концепций и утверждает, что политика российского руководства на южных рубежах отражала терминологическое и мировоззренческое расхождение, существовавшее до тех пор, пока Россия, наконец, не смогла навязать народам и ландшафту региона свой взгляд на вещи.

Главы 3 и 4 излагают хронологию российского наступления на Степь. Глава 3 посвящена истории отношений Москвы с преемниками Золотой Орды: Крымским, Казанским и Астраханским ханствами, а также ногайцами на протяжении XVI века. Глава 4 рассматривает историю отношений России с новыми народами, встреченными ею в нижнем течении Волги, на Северном Кавказе и в казахской степи, и охватывает следующие два столетия.

Наконец, глава 5 рассматривает различные варианты российской политики в южном пограничье, постепенно превращавшемся в имперскую окраину во второй половине XVII и на протяжении XVIII столетия. Эта глава наглядно показывает, что новые стратегии и новые цели решительным образом отличались от прежнего подхода, тесно связанного с наследием Золотой Орды: новая концепция была более современной и европейской и подразумевала заселение, колонизацию, христианизацию и распространение цивилизации в новых землях.

Книга структурирована вокруг двух осей: тематической (главы 1, 2, 5) и хронологической (главы 3 и 4). И хотя есть опасность, что различные сюжеты будут повторяться, благодаря подобному подходу есть возможность одновременно изложить историю отношений между Россией и Степью в хронологическом порядке и вместе с тем поместить их символические отношения в рамки концептуальной и аналитической схемы. Тематические главы имеют целью представить новый ракурс, позволяющий иначе увидеть традиционный исторический нарратив.

В конечном счете я надеюсь продемонстрировать, что Россия была не в меньшей степени колониальной державой, чем какая-либо из западноевропейских стран, хотя колониальные владения России лежали не за морями, а в пределах ее бесконечно расширявшихся границ; что процесс строительства империи в России обуславливался как метрополией и ее различными экспансионистскими идеологиями, так и взаимодействием России с коренными народами, находившимися у ее границ; наконец, что сложность экономических, политических и культурных отношений этих двух в высшей степени разных миров обусловила особую динамику экспансии России и ее постепенную трансформацию из уязвимого общества фронтира в колониальную империю.

1. Социология фронтира, или Почему мир был невозможен

Сто двадцать человек русских прибыли на реку Яик, чтобы обменять свой хлеб на соль и рыбу яицких казаков. Они возвращались в свою деревню в Среднем Поволжье, когда на них внезапно напал военный отряд – шестьсот казахов и каракалпаков. Все русские были захвачены в плен и уведены в рабство, где им предстояло выполнять черную работу. Один из пленников, Михаил Андреев, захватив двух лошадей, сумел сбежать от пленившего его казаха. Спустя пять дней он достиг Уфимского уезда. Здесь, в яицкой степи, он повстречался с отрядом из двадцати башкир, которые вновь захватили его в плен и забрали в свою деревню. На протяжении двух месяцев он был рабом одного из башкир, пока его не выручил русский чиновник, прибывший собирать ясак (дань или налог с нехристианского населения): в уплату за пленника он вручил отделанную серебром уздечку, пару сапог и меховую шапку. Впоследствии Андреев доложил русским чиновникам, что башкиры собираются в набег на русские города и немало русских и чувашей томится у них в рабстве[6]. Это произошло в 1720 году.

Эта история заставляет задуматься сразу о нескольких вопросах: о том, насколько прочной была власть России над ее так называемыми подданными, о враждебности нехристианского населения страны к властям и о том, как в этих условиях Россия была способна собирать налоги. Но, прежде всего, становится ясно, до какой степени прозрачной была граница со Степью и насколько сложной была ее оборона спустя долгие годы после того, как российское руководство впервые попыталось обезопасить степные рубежи страны. Это обстоятельство существенно затрудняло любые попытки поселиться в регионе и вести здесь торговлю. Подобные истории происходили регулярно. Михаилу Андрееву повезло куда больше, чем многим его соотечественникам, на чью долю выпал куда более долгий плен, не говоря уж о том, что некоторые вообще не вернулись домой.

На протяжении всего рассматриваемого здесь периода южные рубежи России оставались царством неопределенности, громадным степным простором, таившим в себе опасность для тех, кто осмеливался проникнуть туда или просто жил неподалеку. Даже в середине XVIII столетия, когда Россия стала значительно лучше контролировать свои приграничные земли, российские крестьяне, жившие в порубежной зоне, продолжали обрабатывать свои земли, будучи вооруженными до зубов, и часто ничем не отличались от казаков[7].

Борьба между Россией и кочевыми народами за контроль над Степью длилась столетиями. Мы знаем только российскую версию этого долгого конфликта. Нам необходимо узнать эту историю и с другой стороны – увидеть ее глазами многочисленных кочевых и полукочевых народов, для которых Степь была родным домом. Лишь когда их история, столько времени остававшаяся скрытой, будет рассказана, мы в полной мере поймем динамику российской имперской экспансии, а также ее результат – покорение и колонизацию Степи и ее жителей.

В этой главе я показываю, что интересы двух сторон фундаментально противоречили друг другу и избежать конфронтации было нельзя. Она была закономерным следствием абсолютной (и не прекращавшей расти) несовместимости двух очень разных общностей. С одной стороны – христианская Россия, военно-бюрократическое государство с городскими центрами и динамичной земледельческо-промышленной экономикой. С другой стороны – различные нехристианские общества с родовыми общественными организациями и статичной экономикой на основе кочевого скотоводства. Мы увидим, как эти фундаментальные различия, глубоко укоренившись в социальном, экономическом, политическом и религиозном устройстве обществ по обе стороны от границы привели к постоянным конфликтам, не прекращавшимся на протяжении всего изучаемого периода.

Общественно-политический строй степи

Между народами и обществами, находившимися у южных границ России, было немало общего. Большинство из них возникли на руинах Монгольской империи и одной из ее политических преемниц, Золотой Орды, степного тюрко-монгольского общества, доминировавшего на обширном пространстве от Дуная до Аральского моря. Золотая Орда повелевала русскими князьями на протяжении более чем двухсот лет, пока ее окончательное падение в начале XVI века не расчистило дорогу неудержимой московской экспансии в Степь.

На протяжении трехсот последующих лет русские встретили на своем пути народы с разным общественно-политическим устройством. Некоторые из них располагались вокруг городских центров и отличались относительно сложным общественно-политическим устройством (Казань, Астрахань, Крым), другие представляли собой полукочевые общества (кабардинцы, кумыки), а некоторые – были чистейшими кочевниками (ногайцы, калмыки, казахи). В то же время всех степных соседей России объединяла черта, решительным образом противопоставлявшая их России: здесь не было монархий европейского типа, то есть суверенных земледельческих обществ, организованных как государство, с четко определенными территориальными границами. Это были племенные группы, объединенные в первую очередь узами родства и военными союзами и опиравшиеся в основном на скотоводческую экономику[8].

Наивысшим уровнем политической организации степных кочевников был племенной союз, обычно недолговечный и непрочный. Составные части подобного союза оставались экономически и политически независимыми друг от друга. Степные общества не обладали суверенитетом над той или иной территорией в традиционном смысле слова. Вместо этого они двигались вместе со своим скотом, перегоняя его на сезонные пастбища. Подобно суверенным государствам, кочевые народы тоже должны были защищать свои пастбища от вторжений соседей по Степи. Но степные народы отличались от оседлых обществ тем, что часто меняли свои пастбища. Причиной подобной перемены могли послужить климатические трудности, голод или война.

Отсутствие у степных народов городов означало, что сформировались лишь самые зачаточные формы правительства и бюрократии. Даже Крымское и Казанское ханства, обладавшие сложными экономическими и политико-административными системами, не могли в этом отношении сравниться с Россией. Чтобы понять базовую терминологию и структурную организацию обществ, о которых пойдет речь в настоящей книге, необходим более пристальный взгляд на их социально-политическую организацию.

Ногайская Орда

С древних времен, когда Страбон и Геродот описывали кочевой образ жизни народов, живших в причерноморских степях, и до середины XVIII столетия, когда степные пастбища стали быстро превращаться в возделанные земли, огромные просторы Евразийской степи служили естественной средой обитания различных кочевых народов. На протяжении трех веков, рассматриваемых в настоящей книге, западная часть Евразийской степи находилась под властью нескольких кочевых союзов: ногайского в XVI веке, калмыцкого в XVII веке и казахского в XVIII веке.

Нельзя уверенно ответить на вопрос, как ногайцы стали отдельным племенным союзом и какие племена в этот союз входили. Обычно считается, что основу Ногайской Орды составляло монгольское племя, известное под названием «мангыты». В XIII веке к мангытам присоединилось множество тюркских племен, вместе составивших армию золотоордынского военачальника Ногая, впоследствии соправителя Золотой Орды. Столетием позже, когда связи между различными частями Орды ослабели, миру явились ногайцы, сражавшиеся под командованием Едигея, военачальника из мангытского рода, который и стал основателем правящей ногайской династии. К середине XVI века Ногайская Орда, кочевой союз с постоянно изменявшимися племенными границами, насчитывала восемнадцать тюркских и монгольских племен. К этому времени мангыты уже были сильно отуречены, но продолжали доминировать среди ногайцев, и многие соседние народы называли ногайцев Мангытской Ордой[9].

В начале нашего периода Ногайская Орда была устоявшимся племенным союзом, отделенным как от соседей-тюрок (казахов, башкир, татар), так и от соседей-монголов (калмыков). Ногайцы отличались от соседей не языком и не этнической принадлежностью – они говорили на таком же тюркском диалекте, как и многие их соседи, а понятие этноса вообще сложно применять в случае степных союзов с постоянно меняющимся племенным составом. В первую очередь ногайцев определяла их правящая династия, восходившая к Едигею. Согласно неписаным, но соблюдавшимся правилам тюрко-монгольского мира, лишь потомки Чингисхана могли считаться преемниками Золотой Орды или иных частей державы Чингизидов. Едигей был выдающимся полководцем, но не Чингизидом. Это означало, что правители Ногайской Орды, в отличие от более высокородных властителей Крыма, Казани, Астрахани и Сибири, не могли претендовать на наследие Золотой Орды.

Эта особенность была недвусмысленно отражена в политической номенклатуре. Барон Сигизмунд Герберштейн, внимательно изучивший Московию в начале XVI века, отметил, что у ногайцев не было царя (то есть хана), а только князь (то есть бий)[10]. Ногайцами правил бий (на русском языке его называли большой князь). Престолонаследником его был нуреддин (имя старшего сына Едигея, превратившееся в титул), а за ним следовали кейкуват (титул, образованный от имени младшего сына Едигея) и тайбуга[11].

Согласно традиции, каждый титул соответствовал той или иной территории. В XVI веке резиденция бия была в Сарайчике, а его пастбища располагались по реке Яик; пастбища нуреддина находились к западу, вдоль Волги, а кейкувата – к востоку, вдоль реки Эмбы. Титул тайбуга, впервые упоминающийся во второй половине XVI века, возможно, возник в результате падения Казани, захваченной московитами в 1552 году, – события, в котором ногайцы сыграли существенную роль. Хотя нет четкого указания на то, чем занимался тайбуга, не исключено, что он контролировал часть территории и населения бывшего Казанского ханства, а стало быть, северные и северо-восточные ногайские пастбища[12].

Кандидаты на четыре княжеских титула должны были быть утверждены Ногайским высшим советом: керюнюш (корнюш в традиционной русской транслитерации), в котором заседали члены правящей династии (мирзы), племенная аристократия (карачи), прославленные воины (бахадуры), свита бия (имельдеши) и мусульманское духовенство (муллы). У бия была своя администрация (казначей, секретарь, писцы, сборщики налогов) и совет, состоявший из бия и людей, пользовавшихся его наибольшим доверием. Впрочем, его власть, опиравшаяся на этот зачаточный официальный аппарат, была в значительной степени ограничена могуществом и независимостью мирз и карачей[13].

Слабость центральной власти привела к бесконечным междоусобным войнам среди ногайцев. Первое серьезное разделение ногайцев произошло в конце 1550‐х годов, когда ногайский нуреддин Казы покинул свои пастбища вдоль Волги и направился в северокавказскую степь. Его ногайцы стали известны как Казыева Орда или Малая Ногайская Орда. Ногайцы, оставшиеся на реках Волга и Яик под властью Исмаил-бия, стали известны как Большая Ногайская Орда. В начале XVII века Большая Ногайская Орда тоже распалась под ударом калмыков.

Крымское и Казанское ханства

Распад Золотой Орды привел к появлению не только полностью кочевых обществ, подобных ногайцам, но и ханств – примитивных городов-государств, своеобразно сочетавших оседлый и кочевой образ жизни. Двумя наиболее важными ханствами, появившимися в 1430‐е годы в результате распада Золотой Орды, были Крымское и Казанское – и между ними было немало общего. Основателем правящей династии Казани был Улу-Мухаммед, внук прославленного Тохтамыша, хана Золотой Орды, а другой Чингизид, Хаджи Гирей, стал первым ханом крымской династии. Гиреи оказались гораздо более долговечны, и вскоре после того, как в 1517 году пресеклась казанская династия Улу-Мухаммеда, Сахиб Гирей прибыл из Крыма, заявив право Гиреев на казанский престол. Как до этого события, так и после него крымские ханы претендовали на все земли Золотой Орды, включавшие, разумеется, и Казань.

В Крымском ханстве престолонаследник носил титул калгай (калга) и мог быть братом или сыном хана. Обычно калга получал пастбища вдоль реки Днепр, к северо-западу от Крыма. Следующим в порядке преемственности был нуреддин, занимавший пастбища вдоль Кубани, к востоку от Крыма. Неясно, существовала ли подобная система в Казанском ханстве[14].

Власть крымского хана в значительной степени зависела от поддержки карачей, глав четырех важнейших племен: ширинов, барынов, аргынов и кипчаков. После начала XVI века племя мангытов заметно выдвинулось и в Крыму, и в Казани, но ширины и барыны сохранили свою ведущую роль. В 1508 году глава племени ширинов, Агиш, писал великому князю Василию III, указывая в числе прочего на важность своего положения в крымской политике. Он сравнил Крым с повозкой, в которой его повелитель хан – правая ось, а он, Агиш, со своими людьми и 20-тысячной армией – левая[15].

Как в Крымском, так и в Казанском ханстве главные решения принимались в ханском совете (диване) или, при необходимости, на более обширном собрании (курултае), где присутствовали знать, духовенство и «лучшие» люди. В состав знати входили, в убывающем порядке важности, вожди карачей (эмиры), другие вожди (бики) и младшие сыновья биков (мирзы). Если эмиров было немного, биков и мирз насчитывалось несколько сотен. В отличие от ногайцев крымские и казанские ханы опирались на более обширную и сложно организованную администрацию. Например, в 1520‐е годы администрация Казанского ханства включала в себя по крайней мере тринадцать официальных чинов. Как Крым, так и Казань унаследовали административный аппарат Золотой Орды и поддерживали его, чтобы контролировать земледельческие общины, находившиеся на их территории, и собирать с них налоги[16].

Гораздо более скудны наши сведения о двух других ханствах, возникших в результате падения Золотой Орды: Астраханского и Сибирского. Их базовое социально-политическое устройство не отличалось от крымского или казанского. Но их экономическая основа и географическое местоположение приводили к ряду отличий. К примеру, астраханские ханы получали значительную часть своего дохода от торговли, поскольку в степи на Нижней Волге земледелия практически не было. Казанские ханы, в отличие от них, в значительной степени опирались на налоги, поступавшие от многочисленных крестьян, живших на подвластной им территории. Наконец, Крымское ханство, самое могущественное из этих политических образований, использовало несколько ресурсов – торговля, сельское хозяйство и доходы от военных походов.

Казахи

В середине XV века распалась не только Золотая Орда, но и другая наследница прежней Монгольской империи. В Чагатайском улусе, который находился к юго-востоку от Золотой Орды и занимал значительную часть Средней Азии, тоже начались беспорядки. На его руинах возникло узбекское Хорезмское ханство, включавшее в себя богатые города, находившиеся в пустыне к югу от Аральского моря, – Ургенч, Хива, Бухара и Коканд. В то же время несколько узбекских племен бежали из Хорезма в степь к северу от Аральского моря. Здесь они сформировали кочевой союз и стали известны как узбек-казахи (казак или казах означает «беглец», «грабитель»), затем просто как казахи, а в XVIII веке также как киргиз-казахи (киргиз-кайсаки).

В этом союзе участвовали несколько тюркских и тюркизированных монгольских племен: мангыты, кипчаки, найманы, конграты и другие. Многие из этих племен входили составными частями и в другие кочевые союзы. Но если среди ногайцев господствующим племенем были мангыты, то среди узбеков и казахов такую же роль играли конграты. Тем не менее многие племена присутствовали сразу в нескольких племенных союзах, впоследствии ставших различными этническими группами. Нет ничего случайного в том, что для узбеков, казахов и каракалпаков началом исторической и литературной традиции служит один и тот же источник – эпос «Алпамыш»[17].

После ряда войн между Чингизидами Касым-хан и его сын Хак-Назар создали казахский союз, который просуществовал большую часть XVI века. Казахи заняли обширные пастбища от Яика на западе до Иртыша на востоке. К концу XVI века казахи уже были разделены на три отдельные группы: Младший, Средний и Старший жузы (Орда)[18].

Каждым жузом правил хан, а другие представители правящей династии были известны как султаны. Не-чингизидская знать состояла из биев (слово, которое звучало как бег или бек у других тюркских народов), а также батыров (или бахадуров). Более низкое место в социальной иерархии занимали выборные местные вожди, известные русским как старшины, имевшие заметное влияние в ряде вопросов. С точки зрения основополагающих черт политической организации казахи не слишком отличались от других степных обществ, но у них, по всей видимости, не было такой дифференцированной иерархической структуры, как у ногайцев, не говоря уж о Крымском или Казанском ханстве. Власть хана была строго ограничена знатью, сохранявшей свое влияние и независимую политическую базу.

Калмыки

Калмыки были заклятыми врагами всех тюркских народов Евразийской степи. Они были западной ветвью монголов, известной как ойраты или дербен-ойраты, слово, указывавшее на союз четырех монгольских племен – торгутов, дербетов, хошутов и джунгаров. Их соседи, тюрки-мусульмане, называли их калмыками (что на тюркском языке означает «оставлять позади»): вероятно, это название объясняется тем, что калмыки всегда оставались в стороне и не были включены ни в Монгольскую империю Чингисхана, ни в государства, ставшие ее преемниками, – Чагатайский улус и китайскую империю Юань.

В 1440‐е годы, когда по всему тюрко-монгольскому миру возникали новые ханства и кочевые союзы, ойраты объединились под руководством Эсена-тайджи (тайджи – титул вождя). Кровавые походы Эсена и его наследников, увенчавшиеся полным успехом, оставили глубочайший отпечаток в исторической памяти различных народов региона. В тюркском эпосе «Алпамыш», общем для многих народов Центральной Азии, калмыки неизменно предстают в роли самых могущественных и опасных злодеев.

Калмыки во многих отношениях отличались от тюрок-мусульман. Их союз состоял исключительно из монгольских племен, не участвовавших в тюркских кочевых союзах, они говорили на монгольском языке, а их правители не были Чингизидами. В регионе, который бесспорно принадлежал исламскому миру, калмыки были приверженцами ламаизма или тибетского буддизма, пришедшего из Тибета в конце XVI века, – и это, несомненно, еще усугубляло их отличие от соседей-мусульман.

Социально-политическая иерархия калмыков имела много общего с другими тюрко-монгольскими обществами, хотя в некоторых титулах и именах было заметно влияние китайских традиций. Члены правящей династии носили титул тайши и разделялись на три категории в зависимости от своего статуса и богатства. Представителей мелкого дворянства называли зайсангами. Тайши и наиболее влиятельные зайсанги избирали главного тайши (впоследствии его будут называть хан). Существовала придворная и административная иерархия, а также обширная религиозная иерархия, во главе которой стоял лама, представитель тибетского далай-ламы[19].

Первое упоминание о калмыках в русских источниках датируется 1535 годом и сообщает о подчинении калмыков казахам. Действительно, на протяжении значительной части XVI века калмыки были слабее казахов[20]. Но в начале 1600‐х годов калмыки вновь завоевали себе выдающееся положение среди тюрко-монгольских степных обществ. Именно в это время давление монголов с востока и соблазн пустующих ногайских пастбищ на западе привели к тому, что некоторые калмыки покинули Джунгарию. Большинство среди них были торгутами, поэтому именно торгуты впоследствии доминировали среди волжских калмыков. Спустя много лет династическая традиция главных тайши и ханов волжских калмыков продолжала восходить к их предку, Хо-Урлюку, главному тайши калмыков, который возглавил их переселение из Джунгарии в Прикаспийскую степь[21].

Северный Кавказ

Подобно Джунгарии, значительная часть Северного Кавказа оставалась вне контроля государств – преемников обширной империи Чингисхана. Десятки народов жили в этом регионе, представлявшем собой пограничную зону между Золотой Ордой и государством Ильханов в Персии. Когда в 1560‐е годы прибыли русские, построив крепость у реки Терек, они встретили кумыков и кабардинцев – два народа, господствовавшие в северо-восточной части Кавказа. Именно через них русские познакомились с другими народами, жившими в этих краях.

Самым могущественным и многочисленным народом Северного Кавказа были адыги, более известные среди соседей по обе стороны границы как черкесы. Адыги заселяли практически весь Северо-Кавказский хребет от Черного до Каспийского моря. Их язык не был родственным тюрко-монгольским языкам их соседей; он принадлежал адыго-абхазской ветви Кавказской языковой группы. Наиболее могущественными среди различных групп адыгов были кабардинцы. Территория Кабарды, подразделявшаяся на Малую и Большую Кабарду, находилась к югу от реки Терек и почти полностью занимала центральную и северо-восточную часть Северного Кавказа. К юго-востоку от Кабарды находились многочисленные группы деревенских обществ, впоследствии ставшие известными как чеченцы; к югу от нее жили ингуши, осетины и балкарцы.

В северо-восточном углу Кавказа жили кумыки, тюркский народ Северного Дагестана. Кумыки и ряд народов, живших под их господством, были организованы в самое обширное княжество Северного Кавказа, которым правил шамхал (шевкал). Резиденция шамхала находилась в городе Тарки (нынешняя Махачкала, столица Дагестана), здесь же обосновались его двор и администрация. Наследником шамхала был крым-шамхал. Влияние ислама в Тарки было сильным с давних пор. Здесь располагалась резиденция шейх-уль-ислама, главы мусульманского духовенства среди подданных шамхала. Хотя власть шамхала была ограниченной, его княжество отличалось более сложной и централизованной политической организацией, чем большинство других обществ Северного Кавказа.

В Южном Дагестане находилось другое могущественное княжество, в котором правил уцмий кайтагский: здесь господствующей этнической группой были кайтаги (ныне известные как даргинцы). Власть уцмия передавалась по наследству, а его резиденция располагалась в Маджалисе. Поскольку кайтаги находились поблизости от персидского пограничья, уцмии обычно оказывались под влиянием персидских шахов, в то время как большинство других народов Северного Кавказа имели более тесные связи с крымскими ханами и османскими султанами[22].

За вычетом княжеств шамхалов и уцмиев, большинство других народов Северного Кавказа были организованы в общества, отличавшиеся крайней раздробленностью политических структур. В частности, в Кабарде знать была разделена на пши, которых русские называли князьями, и уорков, мелкое дворянство, которых русские называли узденями. Князья пользовались всеобщим уважением, но никто из них не мог быть избран на роль верховного правителя. Использование термина «уздень» в отношении кабардинцев указывает на то, до какой степени Москва на первых порах не знала народы, с которыми она столкнулась. Этот тюркский по происхождению термин применялся к мелкому дворянству кумыков и других тюркских народов Кавказа (карачаевцев, балкарцев), но не использовался среди кабардинцев или других адыгов. Другие аристократы среди кумыков и некоторых их соседей носили такие же титулы, какие были приняты среди других тюрко-монгольских обществ: хан, бек и мирза.

Знать жила за счет дани, которую платили покоренные соседние народы, налогов, которые платило крестьянство, и военной добычи. Дворяне жили в укрепленных горных деревнях, где их крепостные пасли стада их баранов и табуны их лошадей, а свободные крестьяне занимались сельским хозяйством в плодородных долинах и на равнинах Северного Кавказа. Крестьянские поселения (кабаки) были в целом независимыми: их оставляли в покое, требуя только выплаты налогов с обрабатываемой земли и рыбных хозяйств в обмен на защиту со стороны дворян[23].

Другие народы региона были организованы в демократические общины или братства без социальной дифференциации. Чеченцы, к примеру, жили свободными общинами, группами деревень или кланов, объединенных по принципу родства, территории и взаимных клятв; совет старейшин принимал решения по общим вопросам, а лучшие воины организовывали набеги и засады. Подобно многим другим кавказским этнонимам, слово «чеченцы» русские узнали от кабардинцев, называвших их шашан или чечен, по названию деревни. Кумыки называли их мичик или мишик (по названию реки), а грузины – кисты. Сами чеченцы называли себя нохчи, или «люди».

Кроме меняющихся имен и незнакомых понятий, для русских было трудно вообще представить себе народ без государства и единого правителя. Для генерал-губернатора Кавказа П. С. Потемкина было практически откровением, когда в конце XVIII века он отметил, что «понеже из тех народов под названием чеченцев и кумык, никто не составляет настоящей нации, но каждое селение имеет своего владельца, свое управление»[24].

* * *

Возникновение новых степных обществ в XV–XVI веках было прежде всего процессом политическим, никак не совпадавшим с этническими границами. Представители одного и того же племени часто оказывались в разных племенных союзах, отличавшихся разными правящими династиями. Дело происходило в обширных открытых степях Южной Евразии, и по большей части общества этого региона были кочевыми или полукочевыми. Даже общества, базировавшиеся в городских центрах (Крымское, Казанское и Астраханское ханства), собиравшие налоги с земледельческих поселений и таможенные пошлины с торговли, сохраняли кочевой образ жизни, с соответствующей экономикой и военным делом.

Все общества к югу от Российского государства были децентрализованы и раздроблены. На одном конце этого широкого спектра находились общества, не имевшие практически никакой политической иерархии, подобно чеченским братствам Северного Кавказа. На другом располагались сложные политические союзы, такие как калмыцкий. Все общества от Кавказа до Джунгарии были организованы для войны. Престиж, доблесть, лидерство и добыча – все зарабатывалось и добывалось на войне. Продолжительный мир был несовместим с самим существованием народов, с которыми Россия столкнулась на своих южных рубежах.

Набеги и война

Война не только укрепляла воинские и общественные ценности, она служила более существенным источником дохода, нежели торговля. Россия естественным образом оказалась в состоянии непрерывной войны, а ее южные рубежи стали мишенью для бесконечных кочевых нападений – военных походов и набегов. Во главе масштабных военных походов обычно находился лично хан или один из его сыновей. В XVII веке хан калмыков мог собрать армию в 40 тысяч всадников, а крымский хан – в 80 тысяч[25]. В небольших набегах участвовало несколько сот всадников, а иногда – до 2-3 тысяч.

Кочевые армии, вооруженные в основном саблями, копьями и луками, были ополчением, которое снаряжало себя само. К примеру, готовясь к походу против Киева в 1501 году, крымский хан Менгли Гирей приказал каждому мужчине старше пятнадцати лет явиться с тремя лошадьми на человека и одной повозкой на пять человек. Если лошадей или оружия не хватало, их можно было занять у других с тем, чтобы выплатить долг в конце похода. Быстрота и мобильность всегда были огромным преимуществом. Кочевые всадники, почти не бравшие с собой никаких запасов, должны были искать фураж в степи, поэтому дальность и эффективность их походов были существенно ограничены временем года и погодными условиями. Время от времени имели место и зимние кампании, но только когда лошади были достаточно сыты, чтобы выдержать короткий поход. Зная, что кочевые армии двигаются без обозов, русские, услышав о приближении набеговых отрядов, прилагали все усилия к тому, чтобы сосредоточить зерно в городах и сжечь сено в полях[26].

В Москве хорошо понимали слабости кочевого образа жизни. В 1560 году Иван IV советовал ногайскому мирзе Исмаилу: «А в осень бы тебе идти того для, занже Крымским людем всем в Перекопи с лошадми и з животиною осеневати нельзя. То тебе и самому ведомо, что в Перекопи в два времена, середи лета и в осень, людем Крымским всем с лошадми и з животиною прокормитися нельзя. Выходят за Перекоп и за Днепр, переходят к Черному лесу, и тут стоят прокармливаются ‹…› И послал бы еси от себя детей своих всех, и племянников со всеми воинскими людми Крыма воевати»[27].

Распространение пороха в конце XV века лишило кочевые армии возможности захватывать города, защищенные укреплениями нового вида и пушками. В 1500 году крымские войска сожгли пригороды нескольких польских городов, но не смогли захватить их. В 1571 году сильная крымская армия достигла Москвы, но опять же не сумела взять город[28]. Крымские татары теперь предпочитали не брать города, а осаждать их, тем самым запирая гарнизон. В то время как часть крымского войска блокировала город, другие могли спокойно ловить и захватывать в плен жителей окрестных земель. Осада продолжалась до тех пор, пока отряд, увозивший добычу, не оказывался вне досягаемости гарнизона[29].

Тем не менее самым типичным пограничным столкновением был не масштабный военный поход, а набег. На своих южных и юго-восточных рубежах Россия была вынуждена иметь дело с нескончаемым военным конфликтом – партизанской войной, целью которой был захват людей, захват имущества, навязывание выгодных торговых условий и сбор дани. Даже когда российские власти были готовы купить сотрудничество племенных вождей и заплатить тем, кто принимал участие в ее военных походах, традиционные ценности воинственного общества препятствовали усилиям России по стабилизации рубежей. Успешный набег по-прежнему оставался главным способом показать свою воинскую доблесть и добиться славы, куда в большей степени, нежели участие на вторых ролях в военных кампаниях регулярной российской армии.

Набеговая экономика только укрепляла традиционные воинские ценности кочевого общества и противоречила интересам Российского государства. К примеру, в ходе одного типичного набега, состоявшегося в 1500 году, военный отряд из тысячи крымских татар захватил 5 тысяч пленников в Литве. За рабов можно было выручить немало денег на рынках Османской империи и Средней Азии; выкуп за пленников тоже мог быть очень велик. Как следствие, российскому руководству было сложно сделать настолько выгодное предложение, чтобы подобные набеги прекратились. Не каждый набег был успешным. Но в целом доход от среднего по размеру набега, в котором участвовало несколько сот всадников, захватывавших десяток пленников и несколько сот лошадей, существенно превышал любые выплаты, которые предлагала Россия.

Конечно, была и альтернатива – перенаправить набеги на другую цель. Например, в 1516 году крымский хан Мухаммед Гирей, твердо намеренный сохранять мир с Москвой, заплатил своему сыну Алпу, чтобы удержать его и его тысячный отряд от нападения на московские рубежи. Вместо этого Алп вторгся в литовские пределы. Но эта стратегия действовала лишь до тех пор, пока другая сторона (в данном случае Речь Посполитая) не предлагала более выгодных условий хану и его сыну[30].

Партизанская война подчинялась немедленным и сиюминутным нуждам. Геополитические соображения мало что значили в мире степной политики, и, даже когда заключался мир, мелкие набеги не прекращались. Вновь и вновь русские послы в Крыму сообщали, что отряды крымских татар готовятся к набегу на Московию, «а царю их ‹…› и царевичам не мочно унять, потому что, государь, наги и боси и голодны»[31]. Неудивительно, что мелкие набеги, как правило, невозможно было предотвратить.

К началу XVI века Москва стала самой могущественной военной силой в регионе. Ее казна была полна, ее армия была реорганизована и вооружена огнестрельным оружием. Когда в 1532 году до Москвы дошла весть о готовящемся вторжении крымских татар, московские войска, вооруженные пушками и аркебузами, расположились возле переправ на Оке. Огневая мощь московских армий была столь впечатляющей, что крымский хан, стремясь дискредитировать Москву в глазах османского султана, сообщил ему, что Москва вооружила враждебную султану Персию 30 тысячами аркебуз[32].

Некоторые кочевые правители рано оценили эту огневую мощь. В начале 1500‐х годов, когда Крым и Москва все еще были союзниками, Менгли Гирей постоянно просил, чтобы Москва прислала вниз на Дон корабли с войсками, пушками и аркебузами, для нападения на Орду. Впоследствии он обратился к великому князю Василию III с просьбой отправить корабли против Астрахани, чтобы в каждом плыло по пять солдат, а на каждые три корабля приходилось по пушке и две аркебузы. Он заверил Василия, что Астрахань падет, если русские атакуют ее со стороны реки, а крымские татары – с суши. Москва не спешила с ответом, и в конечном счете пушки и канониров крымским татарам прислала Османская империя[33].

Спустя несколько десятилетий ногайцы засыпали Москву такими же просьбами об огнестрельном оружии. Письмо ногайского мирзы Исмаила, отправленное Ивану IV в 1553 году, накануне захвата Астрахани московитами, недвусмысленно свидетельствовало о растущем военном превосходстве Москвы: «Нам бы воевати [против Астрахани]; ино у нас на воде судов нет, а к Городу, ино у нас пищалей нет»[34]. Другие ногайцы тоже относили быстрые военные успехи Москвы на счет использования ею канониров, но предвидели, что в скором времени русские минуют Каспийское море и Волгу и пойдут к Яику, Дербенту и Шемахе: «…так-де наши книги говорят, все-де Бесерменские [мусульманские] Государи Русскому Государю поработают [будут порабощены]»[35].

Хотя кочевые всадники в основном были по-прежнему вооружены традиционно, они признали разрушительную силу огнестрельного оружия – и в Степи началась гонка вооружений. К XVIII веку сферы распределения оружия прочно установились. Россия придерживалась запрета на продажу огнестрельного оружия своим нехристианским подданным и соседям, но все же периодически, хотя и с неохотой, вооружала калмыков. Османская империя снабжала оружием крымских татар и кубанских ногайцев, а казахи получали мушкеты из Бухары и Хивы[36]. Тем не менее кочевые армии медленно перенимали новые методы ведения войны, неохотно меняли свою тактику и с трудом учились эффективному использованию огнестрельного оружия.

К концу XVIII века стало ясно, что кочевые армии совершенно беспомощны против российских укрепленных линий и опустошительной огневой мощи современной российской армии. По мере того как русские крепости и поселения приближались, а русские иррегулярные войска, вооруженные легкими, мобильными пушками, проникали глубже в кочевые территории, даже самые удаленные уголки Степи перестали быть безопасными. Империя выдвигала все более суровые требования, и жителям Степи пришлось отказаться от своей стародавней свободы.

Пленники и рабы

Хотя военные походы и набеги кочевых армий ассоциируются с образом горящих русских городов и деревень, ни крупномасштабные военные походы, ни мелкие набеги не приводили к беспорядочным поджогам и грабежам. Главной целью всегда был захват пленников, которые, вне зависимости от того, продавали ли их на рынках Каффы, Азова, Бухары и Хивы или возвращали в обмен на выкуп, всегда приносили хороший доход и были самой желанной добычей в набеге или на войне.

Потери населения в результате набегов кочевников были постоянной проблемой южного пограничья, подтачивавшей силы государства. Во время похода на Литву в 1501 году крымские татары, как рассказывалось, захватили 50 тысяч пленников. Когда в 1618 году ногайцы подписали мирный договор с Москвой, они выпустили на волю 15 тысяч русских пленных[37]. По некоторым подсчетам, в первой половине XVII века было захвачено в плен от 150 до 200 тысяч жителей Московии[38]. И это лишь некоторые самые яркие примеры упоминаний многочисленных пленников. На протяжении веков тысячи безымянных русских крестьян, батраков, ремесленников и солдат стали рабами в далеких странах. Их захватывали возле их деревень и городов, когда они работали в полях, удили рыбу в реках, работали на соляных рудниках, ездили на ярмарку и, конечно, во время битв[39]. Восточная Европа, в первую очередь Россия, стала вторым после Западной Африки поставщиком рабов в мире.

В XVI веке Москва стала проявлять все больше беспокойства о судьбе пленников, что было связано с ее недавно оформившимся самосознанием как Русского православного государства, обязанностью которого перед Богом было спасение православных христиан от плена у неверных. Одну из первых попыток изменить сложившуюся ситуацию в вопросе пленников предпринял в 1517 году Василий III, давший своему послу в Крыму указание требовать возвращения русских пленников без выкупа. Усилия посла были тщетными[40]. Москва добилась большего успеха в Казани в 1551 году, где она сумела навязать свои условия: христианские пленники были освобождены, а мусульмане отныне под страхом смертной казни не имели права владеть христианскими рабами. Москва предупредила, что, если Казань не примет эти условия, это будет означать новую войну[41]. Почти столетием позже, когда все другие меры по борьбе с набегами потерпели крах, Москва начала строительство протяженных укрепленных линий на юге.

О масштабе проблемы свидетельствует то, что в Московии был введен специальный налог на выкуп пленных христиан. Этот полоняничный сбор взимался с 1551 по 1679 год. Всесторонний свод законов Московии, составленный в 1649 году, посвятил одну из своих двадцати пяти глав исключительно вопросу выкупа русских пленников. Все налогоплательщики Московии должны были вносить ежегодную сумму, которую собирал Посольский приказ, поскольку «и благочестивому царю и всем православным християном за то великая мзда от Бога будет, якоже рече праведный Енох, не пощадите злата и сребра брата ради, но искупите его, да от Бога сторицею приимете. И пророком рече Бог, не пощади сребра человека ради». Выкуп устанавливался в зависимости от социального статуса пленных; самый высокий выкуп основывался на размере земельных владений знатного пленника. В одном наиболее ярком случае высокопоставленный русский боярин, Б. В. Шереметьев, проведя три года в Крыму, был выкуплен за 60 тысяч серебряных талеров. В нижнем ряду шкалы выкупа находились крепостные и рабы, которых выкупали по 15 рублей за человека[42].

Освобождение христианских пленников было не только долгом каждого доброго христианина перед Богом, но и вопросом сострадания к мучениям пленников. Московское правительство, обычно непреклонное, когда речь шла о его интересах и источниках доходов, в своем законодательстве проявляло недвусмысленное сочувствие пленникам. По освобождении из плена горожане-налогоплательщики могли поселиться где они хотели, а их семьи получали полную свободу от хозяев, «для полонского терпения» (в награду за страдания в плену)[43].

Чтобы добиться свободы для русских пленников, правительство не жалело усилий. Как правило, русский посол в Крыму получал список русских пленников. Этот список вручался крымскому хану, от которого ожидали, что он освободит их в обмен на выплаты[44]. Куда не могли добраться правительственные чиновники, добирались купцы, выкупавшие пленников и привозившие их в Москву, где они получали немалую компенсацию от правительства или частных лиц.

Москва поощряла всех – чиновников, купцов, иностранных посланников и степных правителей – выкупать на свободу русских пленников. Вожди и знатные люди кочевых племен нередко так и поступали, как для проявления лояльности по отношению к Москве, так и для получения выкупа. Иногда, конечно, их планы проваливались – в частности, так случилось с ногайским бием Юсуфом в 1551 году. Некий русский пленник по имени Юрий был почти продан в рабство в Бухару, когда Юсуф решил выкупить его, отдав взамен двоих своих людей, трех хороших лошадей, верблюда и шкуру. Юрий обещал взамен выплатить Юсуфу компенсацию 200 рублей, но вместо этого сбежал. Разгневанный Юсуф писал Ивану IV, требуя, чтобы царь нашел Юрия и выплатил обещанные деньги[45].

Для кочевников пленный был часто не более чем товаром, продававшимся по хорошей цене. К примеру, в 1538 году ногайцы сочли, что Иван IV предложил недостаточно хороший выкуп за пленного русского князя Семена Бельского. Один ногаец, расположенный к Ивану, объяснил, что король Польши, крымский хан и азовский паша (османский военный губернатор) хотят купить Бельского и что Иван получит Бельского, лишь если заплатит не меньше, чем предлагает польский король. Затем он детально изложил предложение короля. Ногайцы, конечно же, торговались в ожидании наиболее выгодного предложения. Хотя Иван желал завладеть своим врагом Бельским, ранее перешедшим на службу Речи Посполитой, он отказался от предложения ногайцев выменять его на одиннадцать русских. Он объяснил, что «у нас того в обычае не живет, чтобы крестьян [христиан] велети давати кому в окупу [отдавать в выкуп]». В конечном счете Бельский был продан крымскому хану и принял участие в военных походах хана против Москвы[46].

Поставки христианских пленников играли важнейшую роль в работорговле региона в XVI веке. В 1529 году половину всех рабов в османском Крыму составляли выходцы из Украины (Русь) или Московии (Москофлю). Другая половина – черкесы[47]. Османский порт Каффа был центром работорговли в регионе. Османские правила отличали рабов, доставляемых из татарских и черкесских областей, от рабов с османских территорий, таких как крепости Азак (Азов) и Тамань. Первые, как заграничные, облагались полным налогом, а налог на вторых был вдвое ниже. В конце XVI века доходы османского правительства от налога на рабов составляли почти треть всего дохода от османских владений в Крыму[48].

Всепроникающее стремление превратить пленников в источник больших денег путем их порабощения или получения за них выкупа достигло почти комических масштабов в другом спорном пограничье, между Габсбургами и турками в Венгрии. Судя по всему, некоторые люди были «профессиональными пленниками»: они позволяли себя захватить, а затем вызывались собрать деньги на выкуп с семей других пленников и получали от этого доход[49].

Те, кого не выкупали, становились рабами, выполнявшими различные обязанности. В Крыму некоторые обрабатывали землю, работали переводчиками и проводниками военных набегов на русские земли. Те, кого продавали на рынках рабов в Османской империи или среднеазиатских ханствах, становились ремесленниками, батраками или домашними слугами. После нескольких лет рабства рабы могли получить от хозяев свободу. По словам русских пленников, выбравшихся на свободу из среднеазиатских ханств в 1670‐е годы, в среднем они оставались в плену около двенадцати лет, после чего они либо получали свободу от своих хозяев, либо выкупались русскими чиновниками или купцами[50].

Прилагая всяческие усилия, чтобы спасти православных христиан от рабства в землях ислама, российское руководство вместе с тем спокойно смотрело на продажу в рабство неправославных христиан. Ногайцы, в составе московской армии принявшие участие в военных походах в Ливонии, не встречали никаких возражений со стороны властей, когда покупали в Москве немецких и польских пленников. В то же время Москва старательно инструктировала местных воевод (русских военных губернаторов) на пути ногайцев, чтобы они проверяли, нет ли русских среди пленников, которых везут ногайцы[51].

Во второй половине XVI века захватом пленников уже занимались обе стороны. Некоторые ногайские вожди жаловались, что русские воеводы помогают их соперникам, которые устраивают набеги, захватывают множество ногайцев и продают их в рабство. Крымское ханство и Османская империя тоже оказались под ударом все более частых набегов донских казаков и требовали, чтобы Москва приструнила казаков и вернула османских подданных без выкупа[52].

Был и другой вопрос, вызвавший немало дипломатических пререканий, – бегство пленников в Россию. В 1580‐е годы ногайцы постоянно жаловались на своих беглецов, которые добираются до Астрахани и живут там под крылом русских властей. Они требовали, чтобы Москва вернула беглых немцев и литовцев и заплатила компенсацию за беглых русаков. Москва решительно отвергла второе требование, заявив, что русские бежали из плена, кроме того, многие из них присоединились к казакам и, стало быть, вернуть их невозможно. Подобные отговорки были хорошо известны обеим сторонам; в прошлом ногайцы отвергали требования России вернуть захваченных русских под предлогом того, что они уже проданы в Бухару. Теперь пришел черед Москвы ответить тем же самым[53].

До конца XVIII века выкуп оставался наиболее распространенным способом спасения пленных христиан. Хотя строительство укрепленных линий привело к снижению числа русских, попадавших в плен, полностью оно с набегами не покончило. Как масштабные походы, так и набеги продолжали наносить серьезный ущерб растущим русским поселениям. В одном таком походе, в 1717 году, калмыки, вместе со своими временными соседями, кубанскими ногайцами, привели 12 107 пленников, захваченных на Средней Волге. Конечно, более типичными показателями успешных набегов были небольшие военные отряды и небольшая численность пленников: например, в 1673 году отряд из 400 крымских татар захватил в плен 174 русских, а в 1742 году отряд из 800 каракалпаков увел 1000 русских женщин и детей из Сибири[54].

В 1740‐е годы множество русских продолжало томиться в плену в Крыму, на Северном Кавказе и в Средней Азии. Более 3 тысяч человек (в основном русских и некоторое количество калмыков, принявших участие в катастрофической экспедиции 1717 года под командованием князя Бековича-Черкасского) оставались в плену в Хиве. Еще 500 русских находились в плену у туркмен в окрестностях Аральского моря, от 3 до 4 тысяч у каракалпаков и неизвестное число – у казахов. Попытки российских властей убедить казахов, что они должны освободить пленников или, по крайней мере, обменять их на казахских пленных, провалились. Казахи настаивали, что, в соответствии с их обычаем, пленников можно лишь продать или выкупить[55].

Обычаи, впрочем, не были чем-то вечным и неизменным, и отказ от освобождения русских был не в меньшей степени продиктован стремлением получить выкуп, чем обычаем[56]. Да и религиозные объяснения того, почему русских пленников нельзя отпустить на волю, нередко попросту прикрывали оппортунизм. В 1517 году крымский хан Мухаммед Гирей писал великому князю Василию III, что муллы предостерегали его: освобождать пленных детей в возрасте от шести до шестнадцати лет – грех[57]. Но мусульман тоже нередко брали в плен и отдавали за выкуп другим мусульманам, а порой и продавали в рабство, в прямое нарушение исламского закона[58].

Вставший в XVI веке вопрос спасения русских православных пленных от страданий и нечестивости плена у неверных стал свидетельством уязвимости московских рубежей и появившегося у московских властей осознания себя защитниками русских православных христиан. Но к концу XVIII века пленники и те, кто брал в плен, решительно поменялись местами. В то время как русские оказались в сравнительной безопасности, защищенные своей цепью укрепленных линий, все большее число мусульман и язычников, живших по ту сторону границы, становилось пленниками России. Некоторых захватывали силой, многих покупали у посредников, но большинство пришло по своей воле искать новые возможности в русских городах. От всех ожидалось обращение в православное христианство, что позволило бы им остаться в России и получать денежные и прочие выгоды[59].

В середине XVIII века некоторые чиновники начали воспринимать Россию как поликонфессиональную и полиэтничную державу. Они предложили правительству распространить свое покровительство «не только о русских, но какой бы нации и веры ни был, когда бы и как бы к ним ни попал, только б был российской подданной»[60]. Но миссионерское усердие властей по-прежнему определяло судьбу большинства нехристианских пленников, выкупленных Россией: их обращали в христианство и отправляли во внутренние регионы империи.

Торговля и экономика

Традиционная экономика степных соседей России была статичной, односторонней и экстенсивной. Она основывалась на выпасе стад баранов и лошадей, причем лошадь была самым ценным товаром, которым различные кочевники торговали на русских рынках. Для Москвы, нуждавшейся в коннице, торговля лошадьми была важна; для степных обществ она была совершенно необходима. Лучше всех отчаянную потребность кочевников в торговле и их зависимость от иностранных рынков выразил Исмаил, когда в 1533 году его брат ногайский бий Юсуф обратился к нему за помощью. Исмаил объяснил, почему он не может присоединиться к брату: «Твои-де люди ходят торговати в Бухару, а мои люди ходят к Москве. И толко мне завоеватца, и мне самому ходити нагу, а которые люди и учнут мерети, и тем и саванов не будет»[61].

В XVI–XVII веках торговля лошадьми с кочевниками находилась под строгим контролем российских властей и происходила в специально отведенном для этого месте возле Москвы или в нескольких русских городах Поволжья. Лошадей привозили купеческие караваны, называвшиеся ордобазарная станица (путешествующий базар Орды). Подобные купеческие караваны могли быть очень большими; в 1555 году ногайцы отправили в Москву 1000 купцов с 20 тысячами лошадей. В 1688 году калмыцкий хан Аюки послал на продажу в Москву более 9 тысяч лошадей, а семью годами позже отправил 20 тысяч лошадей в Крым. Впрочем, такие большие караваны были исключением. В годы наиболее интенсивной торговли между ногайцами и Москвой, с 1551 по 1564 год, ногайцы в среднем привозили на продажу по 7400 лошадей в год, но обычно речь шла о куда меньших табунах[62].

Типичный ногайский караван торговцев лошадьми прибыл в Москву в 1579 году. Посольский приказ, отвечавший в числе прочего и за торговлю лошадьми, повелел ногайскому каравану расположиться вне городских стен, за реками Москва и Яуза. Лошади были отогнаны, и первые сто лошадей пересчитаны. После того как были взысканы четырехпроцентные таможенные пошлины в пользу Москвы, Владимира и Городка (Касимова), две взрослые кобылы и два жеребца с каждой сотни, первые сто лошадей были отвезены на рынок и была отсчитана следующая сотня. Несколько русских военных охраняли порядок и следили за тем, чтобы все лошади были зарегистрированы и не было драк между русскими и ногайцами. Военных ожидали суровые кары, если бы они позволили невоенным служащим, купцам или духовным лицам купить лошадей. Только военнослужащие имели право покупать лошадей и только после того, как самых лучших забирали для царя. В обмен можно было предлагать сукно или иную ткань, а все предметы, имеющие какое бы то ни было военное значение, были запрещены: медь, олово, свинец, железо, селитра, сера, порох, пули, огнестрельное оружие, копья, сабли и другие железные изделия. Нарушителей арестовывали и приводили к главе Посольского приказа, дьяку Андрею Щелкалову, а их товары конфисковывались в пользу казны[63].

Русский рынок был невероятно притягателен для кочевников. В XVI веке ногайцы стремились в Московию, зная, что смогут купить там самые различные товары: меха, шерсть, головные уборы, доспехи, бумагу, краски, оловянные горшки, гвозди, седла, соколов, листовое золото и серебро. Даже такие традиционные вещи, как доспехи, седла, уздечки и колчаны, ценились больше, если их изготавливали московские мастера. В конце XVII века калмыки все чаще продавали своих лошадей за наличные, чтобы купить многие из этих товаров на русских рынках. В то же время на Северном Кавказе власти разрешали только бартер с местными или персидскими купцами, а в список запрещенных товаров входили золото, серебро, наличные деньги, рабы и охотничьи птицы[64]. Этот список слегка варьировался от региона к региону, за исключением постоянного и всеобъемлющего запрета на торговлю оружием.

Торговля лошадьми была важна для локальной московской экономики и для московской армии, но куда важнее была торговля с мусульманскими государствами на юге, соединявшая Московию с мировыми рынками. Купцы из среднеазиатских ханств, Крыма, Персии и Османской империи привозили товары, высоко ценимые в Москве, а именно шелковую парчу, хлопок и специи, взамен приобретая различные меха, моржовую кость, соколов, доспехи, серебряную посуду и одежду. Русские купцы ездили в Крым и турецкие города Стамбул, Бурса, Токат, Амасья и Самсун, а крымские и турецкие купцы отвозили русские товары в Египет и Сирию. Азов и Каффа были важнейшими торговыми центрами вдоль давнего караванного пути, соединявшего Москву и Киев с Токатом. Торговля была выгодной, объемы были значительными, а таможенные пошлины приносили высокие доходы. В начале 1500‐х годов великие князья московские, казалось, имели бесконечные запасы наличности, и крымские ханы нередко, заняв деньги у еврейских и армянских купцов в Каффе, затем просили, чтобы Москва помогла им выплатить долг[65].

К середине XVI века московская экспансия на юге и изменения в региональной геополитике привели к прекращению торговли с Крымом и Османской империей. Москва стала искать другие пути, выйдя через недавно захваченную Астрахань на связь с Персией и Средней Азией. Русские цари и персидские шахи, объединенные общим противостоянием влиянию Османской империи, находились в тесных дипломатических и торговых связях. В 1620‐е годы, в целях поощрения торговли в регионе и увеличения зависимости местных народов от России, Москва временно освободила от таможенных пошлин персидских и местных купцов, торговавших в Терской крепости и Астрахани. Столетием позже русский чиновник Иван Кирилов описывал оживленную торговлю в Астрахани, где иностранные и русские сукна, меха, кожа и полотна переходили из рук в руки, а персидские шелка и парчи отправлялись в Россию. Кирилов обратил внимание, что большинство астраханских купцов были не русскими, а армянами, индийцами, персами, бухарцами и ногайцами[66].

В XVIII веке Россия все пристальнее смотрела на Среднюю Азию: находившиеся в ней Бухарское, Хивинское, Кокандское, Ташкентское, Кашгарское и Балхское ханства были не только ценными торговыми партнерами сами по себе, но и важнейшими звеньями все более привлекательного «восточного» торгового пути, ведущего в Индию и Китай. Первая серьезная попытка обеспечить российские интересы в Средней Азии имела место в 1717 году, когда Петр I отправил хорошо вооруженный экспедиционный корпус во главе с князем Александром Бековичем-Черкасским в Хиву. Поход закончился катастрофой: многие, включая самого князя, были убиты, а остальные попали в рабство[67].

Тем не менее это событие не покончило с российским продвижением в Среднюю Азию, а лишь притормозило его. В 1730‐е годы, предпочитая постепенную экспансию быстрому военному завоеванию, власти решили построить крепость на полпути между Уфой и Хивой. Крепость, вначале построенная на реке Ор, а затем передвинутая на Яик, получила название Оренбург. Ее задачей было обеспечить безопасность торговли в регионе. Иван Кирилов, главный архитектор российской политики в Средней Азии, видел в Оренбурге нечто большее, чем просто еще одну военную крепость. Со временем Оренбург был призван обеспечить доступ к природным ресурсам региона, стать торговым центром и заложить основу для российского завоевания Средней Азии[68].

В конце XVIII века Оренбург обогнал Астрахань, став самым крупным рынком в Степи, местом покупки продуктов степной экономики, в первую очередь лошадей и баранов, и предметов роскоши с Востока. Как правило, российские власти применяли политику «кнута и пряника», превращая торговлю и доступ к рынкам в средство контроля над людьми, жившими в пограничье. В XVIII веке подобный подход видоизменился и стал применяться более сознательно. Теперь представители властей настаивали, что использование торговли как «пряника» было необходимым средством для умиротворения казахов. В 1770‐е годы русский посол к казахскому хану Нуралы откровенно заявил: «Яицкая степь для Вас так, как сухопутное море с портами; во-первых, большей порт Оренбург, а потом Яицкий городок и вся яицкая до Гурьева городка, также и Астрахань, и во всех сих местах можете Вы производить торги и получите себе немалую чрез сие прибыль, если только тихо и смирно и год от году будете исправнее»[69].

Вплоть до русского завоевания Средней Азии в 1860‐е годы Оренбург оставался передовым военным и коммерческим форпостом империи. Огромные караваны в 500 и больше верблюдов, нагруженные товарами и серебром, пересекали казахскую степь от Оренбурга к Хиве и Бухаре – и обратно. Безопасность этих караванов зависела от того, будут ли их защищать местные казахские и каракалпакские вожди, некоторые из них требовали платы за проход, а другие довольствовались подарками и доступом к русским рынкам. Различные должностные лица указывали, что умиротворение казахов и их отказ от кочевого образа жизни обеспечат безопасность торговли в регионе и сыграют решающую роль в открытии прямого сухопутного торгового пути в Индию, о чем мечтал не один русский царь[70].

В то время как российское правительство, заботясь о безопасности торговых караванов, пересекающих обширные просторы азиатской степи и пустыни, стремилось к сотрудничеству с кочевыми жителями региона и их умиротворению, они сами двигались в том же направлении из‐за растущей зависимости от торговли с Россией. Если Степь была подобна морю, а русские города – портам, кочевники были моряками, которые нуждались в заходе в порт с целью пополнить свои припасы. Многие из этих моряков были пиратами, жившими за счет набегов на порты или грабившими проходившие мимо караваны судов. Другие приходили в порт ради мирной торговли. В этом и состояла главная цель русского правительства: превратить пиратов в купцов и караванных сторожей.

На протяжении всего периода, который мы рассматриваем, экономика кочевых обществ была неотделима от экономики их оседлых соседей и тяготела к различным региональным торговым центрам, вместилищу товаров и людей, которых можно было захватить военным путем или получить при помощи торговли. Возможность доступа к тому или иному рынку часто становилась толчком к миграции кочевников и причиной войн между кочевыми народами или их отдельными частями. В начале XVI века ногайцы оказались разделены на тех, кто жил на западе, занимал пастбища вдоль Волги и зависел от русских рынков, и тех, кто жил на востоке, занимал пастбища вдоль Яика и зависел от торговли со среднеазиатскими ханствами. В 1570‐е годы, потерпев поражение от казахов, ногайцы оказались отрезаны от рынков Средней Азии и были вынуждены переселиться дальше на запад, где они попали в еще большую зависимость от торговли с русскими городами. В начале XVIII века казахи, в свою очередь разгромленные ойратами, начали двигаться на запад и вновь конфликтовать с калмыками за пастбища и доступ к русским рынкам. К концу XVIII века непреодолимое расширение территории Российской империи и радиуса русской торговли еще увеличило зависимость кочевых народов от торговых связей с Россией и привело к их дальнейшему включению в сферу влияния империи.

Хан, или Поиск центральной власти

Одной из самых ярких черт кочевых обществ была слабость центральной политической власти. На первых порах укрепление власти ханов и других местных правителей было краеугольным камнем российской политики в регионе. В конце концов, Москва и сама была предметом аналогичной политики монголов несколькими столетиями прежде. Превращение московских князей в великих князей Московских, а затем в царей всея Руси было в немалой степени результатом политики золотоордынских ханов. В ситуации, когда русские земли были по-прежнему разделены на множество княжеств под управлением соперничавших друг с другом князей, а администрация Золотой Орды начинала приходить в упадок, ханы сочли более целесообразным опираться на одного русского князя, способного мобилизовать лояльное войско и доставить налоги и дань в ханскую столицу, Сарай. Московские князья с готовностью повиновались, в обмен обращаясь к ханам за помощью против непокорных князей. К началу XVI века, когда Золотая Орда прекратила свое существование, московские князья достигли бесспорной власти над русскими княжествами, соединившимися в единое государство – Московию.

Времена переменились, и теперь Москва, в свою очередь, имела дело с различными обломками Золотой Орды, множеством кочевых и полукочевых обществ с зачаточной центральной властью. На несколько веков главным приоритетом московской политики станет прекращение нескончаемых набегов на русские города и деревни и обеспечение мира и безопасности на южных рубежах. Для достижения этой цели Москва прибегла к стратегии, которую некогда применяли по отношению к России ее монгольские повелители, – укреплению власти единого правителя, который мог бы прекратить набеги своих людей и стал бы надежным военным союзником.

Формально такие обладатели верховной власти были и в Крымском, и в Казанском ханствах, а также среди степных обществ – ногайцев, калмыков и казахов. Но даже в Крымском ханстве, одном из самых сложных государственных образований, появившихся в результате распада Золотой Орды, власть хана ограничивали могущественные и экономически независимые дворяне[71]. Еще более слабой была власть хана в кочевом союзе. Когда выбирали наследника калмыцкого хана Аюки в 1722 году, один знатный и влиятельный калмык объяснил русскому чиновнику, что на самом деле неважно, кто станет ханом. Новый хан приобретет титул и выдающееся положение, но доход будет получать только с людей и стад, входящих в его собственный улус. У других тайши есть свои улусы, и они правят ими независимо от хана, без его вмешательства; если же хан вмешается, никто не будет ему повиноваться[72].

На протяжении XVIII века русские чиновники, которым было поручено проводить в жизнь государственную политику в отношении казахов, с постоянным изумлением рассказывали о том, насколько слаба власть казахских ханов над народом. Титул хана не был наследственным среди казахов. Вместо этого наследника избирали из числа султанов: сыновей, племянников или братьев хана. В соответствии с древним обычаем новоизбранного хана поднимали на куске белого войлока (кошме), тем самым возвышая и буквально, и символически. Когда его опускали на землю, с него снимали одежду, кроме нижнего белья. Часть одежды забирали себе султаны, а остальное разрезалось на куски и раздавалось простым людям. Затем хан получал новый наряд, соответствующий его новому положению. Тем не менее сам по себе титул не гарантировал ни престижа, ни уважения других казахов, и нередко кто-нибудь из казахской знати располагал большей властью и пользовался большим уважением, нежели его хан[73].

Москва, верная наследию Золотой Орды, предоставляла титул хана только членам династии Чингизидов, признавая их независимыми властителями, равными русскому царю. Таким образом, к примеру, в Касимове, пожалованном Москвой одному из чингизидских кланов в XV веке, правили исключительно ханы-мусульмане. Спустя долгие годы после того, как Касимов стал частью Московского государства, Москва продолжала называть касимовских правителей царями (ханами) и царевичами. Лишь в 1650‐е годы, когда последний мусульманский правитель Касимова, Сеид-Бурхан, обратился в христианство, его наследника и сына Василия перестали именовать царем или ханом[74].

Проблема вновь встала в 1690 году, когда калмыцкий вождь Аюки получил диплом от тибетского далай-ламы, жалующий ему титул хана. Вскоре после этого, признавая власть и влияние Аюки, крымский хан начал называть его ханом. Москва, продолжая настаивать, что калмыки являются русскими подданными, в конечном счете была вынуждена последовать его примеру. В 1708 году из соображений политической целесообразности – время было непростое, и военный союз с калмыками был необходим – правительство признало Аюки ханом. Это признание казалось небольшой ценой за поддержку одной из самых могущественных кочевых армий в регионе[75].

После смерти Аюки-хана в 1724 году российские власти попытались отменить титул хана калмыков и заменить его титулом наместника. Но семью годами позже, когда стало известно, что официальное посольство из Китая следует к правителю калмыков, чтобы вручить титул хана от лица цинского императора, власти приказали задержать китайское посольство и торопливо отправили русского посла, чтобы Россия даровала ему титул хана первой[76].

На протяжении XVIII века российские власти пришли к мысли, что фигура хана – одно из главных средств для укрепления контроля над кочевыми соседями. Стратегия дарования титула и его постепенное превращение в один из главных инструментов российской имперской политики лучше всего прослеживаются в случае казахов. Две различные стратегии российских властей в казахской степи были четко сформулированы в 1740–1750‐е годы Иваном Неплюевым, первым губернатором Оренбурга, и Мухаммедом Тевкелевым (Таваккуль), бесценным посредником в переговорах с казахами, который после своего крещения стал известен как Алексей Тевкелев. Если Тевкелев рекомендовал укрепить власть хана, чтобы лучше контролировать казахов, Неплюев предупреждал, что это поставит под угрозу интересы России и в любом случае это неосуществимо. Он рекомендовал удерживать казахов в их нынешнем состоянии, слабыми и разделенными[77].

Другие местные должностные лица писали в своих докладах, что для российских интересов наиболее выгодным будет иметь послушного и покорного казахского хана, напрямую назначаемого российским правительством. Они предупреждали, что властям следует действовать в этом направлении со всяческой осторожностью. На первых порах нужно настаивать, чтобы уже избранный хан получил подтверждение своего титула от империи, дабы его статус как российского подданного не внушал никаких сомнений. Кроме того, правительству следует заранее заботиться о лояльности одного или нескольких казахских султанов. Этих султанов надлежит публично восхвалять и вручать им деньги и подарки, чтобы они могли купить себе поддержку других казахов. После смерти хана одного из этих султанов можно назначить наместником, а впоследствии, если он проявит верность России, провозгласить ханом. Таковы были советы двух опытных чиновников, руководивших Оренбургской областью, Тевкелева и Петра Рычкова, в меморандуме 1759 года, адресованном Коллегии иностранных дел[78].

По большому счету, это были идеи Тевкелева, озвученные им в 1740‐е годы, а затем получившие поддержку Рычкова и более подробно им разработанные. Как Тевкелев, так и Рычков считали, что для интересов России чрезвычайно важно лишить казахов возможности самим выбирать своих ханов. Их стратегия заключалась в том, чтобы усилить власть хана, подняв его над его народом и создав прямую связь между ханом и российскими властями. В то же время, чтобы хан не стал слишком могущественным и независимым, они настаивали, что его титул не должен стать наследственным[79]. Их взгляды нашли отклик в Петербурге и стали основой российской политики в последующие десятилетия.

Если подтверждение ханского титула требовало лишь формального русского участия, назначение хана означало впутывание в местную казахскую политику. Российские чиновники хорошо это понимали и требовали, чтобы властям представлялось подробное описание казахских ханов и их наследников, кланов и пастбищ. Но поскольку у казахов не было строгих правил наследования, а правительство и не собиралось такие правила вводить, выбор нового хана практически всегда сопровождался соперничеством и войнами между группами казахов, противостоящими друг другу. Теперь, когда российское правительство должно было встать на ту или иную сторону, военные действия неизбежно затрагивали и Россию. Выбор российскими властями того или иного хана основывался не на его пригодности для поста или популярности среди казахов, но исключительно на его лояльности к России. В большинстве случаев другие наследники отказывались признать русского кандидата и пытались провести собственное избрание, с опорой на лояльных им лично биев, заявляя, что они принадлежат к старшему роду или занимают более высокое положение[80].

Петербург награждал верного хана, строя ему крепости, в которых хан мог жить или укрываться от врагов, и вручая ему дары и денежные награды. Кроме того, российские власти стремились окружить титул хана пышностью. Задачей было сделать это положение более привлекательным для кандидата и вместе с тем поместить процесс коронации полностью в руки правительства империи. В 1792 году Сенат издал детально прописанную процедуру инаугурации казахского хана. Казахские дворяне и именитые люди должны собраться возле Оренбурга. Здесь их встретят и поприветствуют русские военные, а в их честь прозвучит артиллерийский салют. Две кареты будут посланы из Оренбурга, чтобы доставить новоизбранного хана к губернатору. Затем последует роскошное пиршество, а султанам будут вручены подарки. В лагере, возведенном специально с этой целью, хан встанет на колени на ковре в присутствии своих дворян и именитых лиц и повторит доставленную из Петербурга клятву, зачитанную ему по-русски и по-татарски. Он поцелует Коран и возложит его себе на голову. Затем ему будут пожалованы соболиная шуба, лисья шапка, сабля и диплом хана, который он поцелует и возложит себе на голову. В этот момент прогремят пушечные и ружейные залпы, а хан вернется в Оренбург, чтобы продолжить празднество[81].

Попытки российских властей взять под контроль своих непокорных кочевых соседей, наделив фигуру хана большей властью, достигли лишь частичного успеха. Подобная политика часто приводила к обратным результатам, способствуя формированию сплоченной оппозиции, выступавшей против хана, который, как многие считали, продвигал интересы России в ущерб казахам. В других случаях, когда хан принимал решение использовать свою возросшую власть против России, властям приходилось искать помощи влиятельных казахских аристократов и именитых людей. Эти качели, когда власти то объединяли казахов, то разделяли их, закончились лишь в 1820‐е годы, когда казахи Младшего и Среднего жузов непосредственно вошли в состав административных и политических учреждений империи и титул хана стал излишним.

Религия

Вскоре после падения Византии под ударом турок в 1453 году московский царь оказался единственным суверенным монархом православного христианского государства. Лишь в 1589 году, после весьма долгих дипломатических усилий, Москва сумела добиться согласия других православных патриархов на то, чтобы царь назначал своего собственного патриарха, независимого от них. В следующем году находчивые русские посланцы к грузинскому царю расписали все в совершенно иных красках. По версии послов, константинопольский патриарх Иеремия приехал в Москву, чтобы умолять царя от собственного лица и от лица патриархов Антиохийского, Александрийского и Иерусалимского назначить в России собственного папу взамен еретического папы в Риме. Они все будут молить Бога помочь царю освободить христиан и одолеть мусульман[82].

Сообщение послов отражает тщеславие Москвы, а также ее взгляд на мир и ее политику. Подразумевалось, что православные патриархи, подобно коренным жителям региона, будут бить челом верховному правителю, дабы он благосклонно отнесся к их смиренным ходатайствам. Московский царь и московский патриарх имели бесконечную власть, а освобождение других православных христианских братьев руками Москвы было только делом времени. Сколь бы отличной ни была реальность, официальная московская риторика ее удачно маскировала.

Даже до взлета православной христианской Московии, с ее версией божественной миссии, казавшиеся безликими степные просторы, «дикое поле», отделяли христиан от мусульман и крестьян от кочевников. Не случайно само русское слово «крестьянин» имело двойное значение. К концу XVIII века, когда «дикое поле» стало более «цивилизованным и христианским», религиозное противостояние еще больше утвердилось.

Конечно, с обеих сторон звучали призывы к религиозной солидарности, на самом деле исходившие из сиюминутных политических соображений. В 1487 году хан Золотой Орды упрекал Нур-Девлета, брата крымского хана Менгли Гирея, за то, что тот служит великому князю. Он пригласил его присоединиться к Орде, потому что, по его словам, «ты живешь промеж неверных, непригож ся видеть так»[83]. Столетием позже крымский хан Мухаммед Гирей использовал тот же самый аргумент в письме к ногайцам, приглашая их принять участие в его походе против шиитов в Сефевидской Персии, поскольку ему подобает вместе с ними бороться за дело ислама. Впрочем, как будто понимая, что одной ссылки на религию недостаточно, он предложил деньги за этот поход и пообещал им снабжение от османского султана[84].

Турки и крымские татары неоднократно стремились объединить мусульман – ногайцев, казахов, каракалпаков и башкир – в широкую антирусскую коалицию. В не получившем подтверждения докладе описывалась первая подобная попытка, якобы предпринятая османским султаном Сулейманом Великолепным в письме, отправленном им ногайскому мирзе Исмаилу в 1551 году. Султан, как сообщалось, обвинил Ивана IV в высокомерии и надменности по отношению к мусульманам и посетовал на войну Ивана с Казанью и на его власть над степью и реками, на которые заявлял претензии сам Сулейман. В письме звучал призыв к исламской солидарности: «А ведь-де наша ж вера бусурманская. И мы-де смолылись все бусурмане, и станем от нево боронитца за один. Ведь-де ведаете, что ныне на Крыме мой посажен царь, как ему велю, так делает. Из Астарахани присылали жо ко мне царя просить. ‹…› И ты бы, Исмаил мирза, дружбу мне свою учинил великую, чтобы еси поберег Казани, людей своих послал на помочь Казани, до куды яз царя пришлю. Да ты бы, Исмаил мирза, пособил моему городу Озову от царя Ивана казаков. И станешь пособлять; и яз-де тебя на Озове царем учиню»[85].

Но религиозные разногласия не могли предотвратить сотрудничество между христианской Москвой и ее мусульманскими соседями, и призывы единоверцев часто играли второстепенную роль по сравнению с более срочными политическими и военными целями. Письма ногайских вождей Ивану IV часто начинались со следующих уважительных слов: «Бог сотворил вас христьяны, а нас сотворил мусулманы», указывавших на то, что религиозные разногласия не должны мешать русско-ногайскому союзу[86]. Когда сложившаяся ситуация требовала лести, ногайские правители, вопреки всякой сообразности, называли царя «всево хрестьянства государем» и даже потомком Чингисхана[87]. В конечном счете, впрочем, московский правитель оставался неверным, и Белек-Булат-мирза откровенно высказал это в письме к царю. Его письмо началось такими словами, одновременно учтивыми и снисходительными: «Хотя он нечестив, а мы хотя мусулманы; кой же есмя в своей вере» (хотя Иван IV неверный, а мы мусульмане, у каждого своя вера)[88].

Москва не собиралась обсуждать, кто является неверным и чья вера выше. Крестоносный дух Москвы явствует из документа 1552 года, в котором митрополит Макарий благословлял Ивана IV и его «христолюбивое воинство» на бой против казанских татар, «твоих изменников и отступников, иже всегда неповинне проливающих кровь християнскую и оскверняющих и разоряющих святые церкви»[89]. Завоевание этим христолюбивым воинством Казани и Астрахани еще больше укрепило религиозную рознь между христианской Московией и ее нехристианскими соседями.

Впрочем, христианская солидарность все равно играла вторую скрипку по сравнению с геополитическими интересами Москвы. Подобно русским князьям, никогда не стеснявшимся использовать монголов против своих соперников, Москва обращалась к услугам своих нехристианских народов в войнах против христианских монархов Запада. Незадолго до подписания Андрусовского перемирия с Польшей в 1667 году царь написал польскому королю письмо с призывом заключить мир, поскольку оба разделяют единую христианскую веру. Возможно, слова царя прозвучали столь лицемерно, что король ответил с иронией: сначала, сказал он, необходимо посовещаться с крымским ханом[90].

Продвижение московитов на Северный Кавказ, где позади линии, разделявшей христианство и ислам, можно было найти других православных христиан, служит живейшей иллюстрацией взаимодействия религии и политики. C середины XVI века, когда Россия пришла в этот регион, христианская идентичность Российского государства играла важнейшую роль в его экспансионизме. Единственные христиане с государственным образованием, оказавшиеся по ту сторону границы, были грузины. Окруженные мусульманскими народами Кавказа и вынужденные платить дань то персам, то туркам, грузины часто жаловались на надругательства над христианством, чтобы добиться помощи русских. Они просили Москву избавить их от турок, захвативших значительную часть их земли, а также от шамхала и его людей, которых они называли «неверные собаки горские люди Шамкалски тадбою крестьян ночью пленит и ясыри в полон ведут да от хрестьянские веры в бусурманскую веру нудят христиан»[91].

Христиане были не единственными, кто обращался к могущественным единоверцам за помощью и вмешательством. В то время как грузины умоляли Россию о помощи, дагестанский шамхал, встревоженный быстрым продвижением русских в регионе, писал в 1589 году османскому султану. Он рассказывал, как русские захватили его реку, построили крепость и готовятся послать против него большую армию. Он предупреждал, что русские завоюют его страну и обратят его народ в христианство, и «Дербени твоей и Шамахе и Ширвани и Гонже и всем городом, что ты поимал у Кизылбашского [персидского шаха] и у Семена Олександрова зятя [грузинского царя] – как устояти? Все те городы будут за царем за Московским; а бусурман в тех городех высекут – и за те души Богу тебе ж ответ дати. А как те городы поемлет, а государева рать будет в соединенье с Кизылбашским шахом и с Олександром царем и с Семеном Олександровым зятем, – и ты не удержишь тое рати и до Царягорода. И толко та рать придет на Царьгород с сее стороны, а фрянки и Шпанской король [короли Франции и Испании] придут з другие стороны, – и тебе как усидети и самому в Царегороде? Поймают тебя, а бусурман всех высекут, а иных в свою веру крестьянскую приведут – и наша бусурманская вера вся розоритца от тебя, толко [если] не вступишся за нас»[92].

В то время, когда между религией и государственным суверенитетом не было четкой границы, да и невозможно ее было провести, важнейшие государства региона часто заявляли претензии на земли и народы, исходя из общей религии. Русские послы всегда были готовы заявить о российском суверенитете над Западной Грузией, потому что «Иверская земля изначала православные хрестьянские веры греческого закона». Они слышали аналогичные аргументы от турок, настаивавших, что черкесы и кумыки – мусульмане, а следовательно, подданные Османской империи[93]. В 1645 году один из правителей Южного Дагестана, уцмий Кайтагский, отвергнув притязания Москвы на то, что два правителя в Северном Дагестане являются российскими подданными, недвусмысленно высказал свой взгляд на вещи: «И вам буди ведомо: Казаналп и Бурак мусульманы, а мусульманом у хрестьянского государя как в холопех быть, они холопи государя нашего шаховы»[94].

Конечно, подобная бескомпромиссная риторика была своекорыстной и лживой одновременно. К середине XVII века многие мусульмане оказались в пределах Российского государства, а многие христиане стали подданными Османской империи. Многочисленные требования крымских ханов вернуть им Казань и Астрахань, потому что два ханства были мусульманскими со стародавних времен и принадлежали династии крымских ханов, были неубедительны для Москвы[95].

Невзирая на всю риторическую мощь религиозных призывов, подобную солидарность часто приносили в жертву более прагматическим нуждам. К примеру, грузины, чтобы получить помощь Москвы против шамхала, чьи регулярные набеги разоряли грузинские деревни, непрестанно жаловались, что христианство попрано и страдает. Но когда военной помощи не было, грузины не колеблясь сотрудничали с персами или турками. Лучшими информаторами России среди местного населения нередко были представители исламского духовенства. Наконец, как христиане, так и мусульмане использовали пилигримов в качестве шпионов, а вопросы веры – как прикрытие для политических целей[96].

Религиозные и политические соображения приводили к постоянным столкновениям и порой затрудняли примирение. Во время российского вторжения в Дагестан в 1722 году крымский хан писал шамхалу Адиль-Гирею, чтобы тот не верил словам московитов, а вместо этого объединил всех мусульман против неверных во имя ислама[97]. Пятнадцатью годами позже, вскоре после того как дагестанский правитель Эндери был вынужден поклясться в верности России, он получил инструкцию отправить свои войска на войну России против Османской империи. Он ответил, что ему неприлично помогать гяурскому царю против царя мусульманского[98].

Все региональные державы – Россия, Османская империя и Персия – использовали религию для геополитических целей. Часто сообщалось, что на Кавказе появились турецкие агенты с письмами от султана, призывавшими местное население взбунтоваться против притеснений со стороны русских. Петербург тоже посылал своих агентов к христианам, жившим под властью турок или персов, подстрекая их к восстаниям. В 1724 году русские агенты были отправлены к армянам Карабаха и Карадага, чтобы убедить их, что империя их защитит, если они пожелают избавиться от персидского ига[99].

По факту другие мусульмане большую часть времени находились дальше, чем русские, и самые различные правители региона добивались помощи от «гяурской» России против своих местных соперников-мусульман, с которыми они вели нескончаемые междоусобные войны. Самой по себе исламской идентичности было недостаточно для объединения народов Кавказа, и это стало еще более очевидно в 1780‐е годы, в ходе первого крупного восстания против русских под предводительством шейха Мансура. В ходе этого восстания один исламский клирик написал российским властям и предложил убить Мансура, если ему выплатят 2000 рублей и сохранят его имя в тайне. Российские власти сочли предложение достаточно внушающим доверие, чтобы заплатить духовному лицу 500 рублей аванса за предложенное убийство. Другие отказывались присоединиться к восстанию: авары подтвердили свою верность России, а кабардинцы приняли решение сохранить нейтралитет[100].

Кабардинским аристократам часто была нужна русская помощь против разрушительных набегов их единоверцев из Крыма и Северо-Восточного Кавказа. Василий Бакунин, проницательный и знающий русский чиновник на Кавказе, в 1748 году успокоил правительство, что у кабардинцев нет иного выбора, кроме как быть в добрых отношениях с Россией. Он сообщил, что, хотя кабардинцы практикуют ту же религию, что и крымские татары и кубанские ногайцы, они часто страдают от их набегов и никогда не покинут Кабарду, чтобы поселиться на другом берегу Кубани и стать крымскими подданными[101].

Ярким примером крымско-кабардинских отношений служит одна история. Став в 1708 году крымским ханом, Каплан Гирей потребовал, чтобы к его двору было доставлено 3 тысячи кабардинских рабов (есир, ясырь) в честь его восшествия на престол. Таков был древний обычай в регионе, традиционно служившем главным поставщиком рабов в Крымское ханство и Османскую империю. Кабардинцы ответили, что в былые годы крымский хан сменялся раз в пятнадцать – двадцать лет. Теперь же, в силу общей неустойчивости крымской политической ситуации, чуть ли не каждый год на престоле оказывается новый хан, и кабардинцы не в состоянии предоставлять столь многих рабов столь часто. Они добавили, что большинство кабардинцев приняли ислам, что их дети учатся в деревенских школах и мечетях, и «разве можем мы посылать эту молодежь в рабство, как если б они были какими-нибудь неверными?». Но призыв к мусульманской чуткости не сработал. Вскоре после этого армия Каплана Гирея вторглась в Кабарду. Кабардинцы пообещали вручить рабов, но затем обманули крымских татар и уничтожили все их войско. Каплан Гирей еле-еле избежал плена, нашел убежище среди ногайцев и так и не вернулся в Крым[102].

Несмотря на разногласия среди нерусских народов, имперские чиновники продолжали считать, что религиозная идентичность или отсутствие таковой у местного населения диктует их поведение и их мораль. В начале XVI века русские чиновники объясняли неспособность местных жителей соблюдать клятву верности тем, что они мусульмане и, стало быть, не заслуживают доверия[103]. Двумя столетиями позже генерал-губернатор П. С. Потемкин пришел к прямо противоположному выводу, доложив в 1784 году, что коварная природа кабардинцев связана с их недостаточным пониманием догматов ислама[104].

Действительно, к концу XVIII века российские власти начали видеть в исламе средство для борьбы с языческим варварством и лучший способ укротить нехристианских подданных и сделать их частью империи. В 1780‐е годы Екатерина II предложила опираться на пророссийское исламское духовенство в распространении ислама среди казахов в противовес исламскому духовенству Бухары и Хивы. Поскольку казахи были незнакомы с самыми базовыми исламскими обрядами и считались слишком дикими и невежественными для обращения в христианство, Екатерина полагала, что они будут более покорными и цивилизованными, если для начала станут добрыми мусульманами[105]. План императрицы состоял в том, чтобы набрать лояльных мулл среди казанских татар, обеспечить их наличностью и отправить к казахам «к удержанию киргисцев в верности к нам, и к удалению их от набегов и хищничества в границах наших». Она представляла себе казахов в роли иррегулярных российских войск, а Степь – преображенной в результате строительства новых городов, мечетей, школ и рынков[106].

Время для осуществления великого екатерининского плана преображения казахской степи еще не настало, но правительство сделало важный шаг в деле укрепления и легитимизации своей власти над растущим числом мусульман Российской империи. В 1788 году указом Екатерины в Уфе было создано Духовное магометанского закона собрание (впоследствии Оренбургское магометанское духовное собрание). Главой собрания был исламский клирик с титулом муфтий (наивысший ранг среди улемов, официальных толкователей исламского закона), назначаемый российским правительством. Собранию была вручена власть над всеми мусульманами Российской империи, за исключением крымских татар[107].

Собрание и муфтий неоднократно защищали российские интересы. В 1790 году, надеясь успокоить волнения среди казахов, правительство отправило к ним муфтия Мухаммеджана Хусаинова (Мухаммед Джана аль-Хусаина). После переговоров несколько именитых лиц признали, что местное мусульманское духовенство пыталось поднять казахов на борьбу за освобождение мусульман от угнетения неверной России, но муфтий, исходя из своей интерпретации Корана, сумел убедить их, что мусульмане могут быть подданными Российской империи, это отнюдь не противоречит их закону[108].

Однако не каждый поддавался на такие аргументы, и религия чаще не успокаивала российских мусульман, а, напротив, поднимала их на совместную борьбу против неверных русских. Хотя в конце XVIII века власти проявили готовность принять мусульман в качестве подданных Российской империи, существовало четкое понимание, что империя является христианской и православной, и полноправными в ней могут быть только христиане и те, кто обратится в христианство. Религия оставалась важнейшим маркером идентичности для всех народов, живших в Российской империи.

Идеология и дипломатия

Тщетным будет любой поиск меморандумов, излагающих внешнюю политику России ранее середины XVIII столетия, – и вообще каких-либо попыток обсудить и сформулировать отношение России к людям, жившим на ее южных границах, и российскую стратегию по отношению к ним. Нет ничего удивительного в том, что в высокоцентрализованной Московии никто не спрашивал мнения чиновников на местах, а любое обсуждение подобных вопросов ограничивалось узким и тайным кругом царских советников. Тем не менее эволюция российского восприятия южных соседей и отношения к ним становится совершенно очевидной, если проанализировать изменения в использовании титулатуры и дипломатических процедур[109].

Иван III был первым, кто присвоил себе титул «царь», но за пределами Московии этот титул никто не признал, и Василий III вернулся к менее спорному титулу «великий князь». Тщательно продуманная коронация Ивана IV царем всея Руси в 1547 году показала, что Москва вновь чувствует себя уверенно. В католической Европе лишь папа мог пожаловать королевский титул, а в Степи ханом мог стать только потомок Чингисхана. Присвоение титула «царь» указывало на огромные дипломатические и политические амбиции: это означало, что московский правитель заявляет о своем равенстве с королями Европы и степными ханами.

Более того, бросив вызов Священной Римской империи и папе, Иван IV показал, что московский властитель считает себя наследником Византии, является императором и единым христианским правителем, который сохраняет истинную христианскую веру. Кроме того, принятие титула царя и последующее завоевание Казани и Астрахани недвусмысленно бросали вызов крымскому хану, претендующему на роль единственного наследника Золотой Орды. Москва должна была стать столицей Вселенной, как она являлась московитам, где правил царь, повелитель всех христиан, «белый царь». Другими словами, Москва была одновременно Третьим Римом, новым Иерусалимом и новым Сараем[110].

Поздно явившись на международную арену, Москва очень сильно беспокоилась о своем статусе и престиже и, не жалея сил, убеждала соседних монархов, что она является законной обладательницей равного с ними, а то и высшего статуса. Одним из самых откровенных примеров являются инструкции, полученные московским посланником, отправлявшимся в 1553 году к польскому королю Сигизмунду III. В случае если бы его спросили, почему Иван называет себя царем, посол должен был ответить, что еще великий князь Владимир Святой был назван царем, когда он вместе со всей Русской землей был окрещен греческим царем и патриархом, а затем и великого князя Владимира Мономаха называли царем и, наконец, потому что он, Иван, захватил Казанское ханство[111]. Хотя собственное кредо Москвы сформулировано не было, инструкции посланнику отчетливо показали, что Москва черпала свою легитимность сразу из нескольких источников: традиции христианской Византии, Киевской Руси и Золотой Орды.

Ставкой в борьбе за царский титул был сам суверенитет Московского государства, в его законных и признанных границах, а также имперские замыслы московского властителя. Польского короля и христианский Запад было нелегко убедить аргументами Ивана IV. В 1582 году Антонио Поссевино, папский посол и посредник, отказался называть Ивана царем без согласия папы. В конце концов был достигнут компромисс – титул царя содержался лишь в русской версии польско-московского мирного договора[112].

Убедить мусульманских соседей, Крым и Османскую империю, в том, что Москва – суверенное государство, равное своим западным соседям, тоже было нелегко. В 1474 году Иван III отправил посла в Крым для переговоров и подписания мирного договора (ярлыка докончательного). Посол получил инструкции попросить у крымского хана текст договора с Речью Посполитой и настаивать, чтобы имя российского монарха в мирном договоре было указано в точности так же, как имя польского короля, то есть «се яз Менли-Гирей царь пожаловал есмь, взял есми с своим братом, с великим князем Иваном, братство и любовь»[113].

Правильную титулатуру московского властителя нужно было защищать любой ценой. В 1515 году московский посол в Османской империи должен был внимательно следить за тем, чтобы титул его царя не умалялся и чтобы султан называл великого князя Московского «братом» на основании того, что великий князь – брат римского императора Максимилиана и других славных властителей. Чтобы убедиться, что титул передан правильно, посол должен был попросить русский перевод османского текста и взять его с собой в помещение русского посольства, чтобы сравнить с версией, привезенной из Москвы[114].

Дипломатический протокол тоже должен был отражать новые завоевания московских правителей, что было непростой задачей. В 1655 году Крымское ханство отказалось признавать титул царя, описывавший его как повелителя Литвы, Малой и Белой Руси, Волыни и Подолья. В ответ на протесты московского посла крымский чиновник заявил, что, даже если это некогда было правдой, теперь титул устарел и не соответствует реальности. Москва не только требовала, чтобы ее монархов правильно титуловали, но и инструктировала своих послов разговаривать напрямую с крымским ханом или султаном и отказываться преклонять перед ними колени. Не один московский посол был изгнан из присутствия различных мусульманских властителей и китайских императоров за дерзкое и неуважительное поведение[115].

Конечно, упрямство московских чиновников и послов за границей отнюдь не объяснялось исключительно бюрократической негибкостью. Речь шла о чести, престиже и достоинстве, которые Москва стремилась обрести. Честь, впрочем, была продуктом определенной политической культуры, и нет ничего удивительного в том, что взгляды Москвы часто отличались от взглядов ее соседей. Одним из постоянных камней преткновения был христианский обычай московитов снимать головной убор в знак уважения. Мусульманский же обычай требовал, чтобы голова была покрыта. Ряд конфликтов по этому поводу свидетельствует об удивительном упрямстве и бескомпромиссности московитов. Например, в 1536 году ногайский правитель Шейдяк горько жаловался, что великий князь приказал ногайскому послу в Москве снять шапку. Чтобы снизить напряженность в московско-ногайских отношениях, Шейдяк предложил дозволить ногайским послам оставаться с покрытой головой, но и русским послам тоже не обнажать головы в его присутствии[116]. В 1604 году два соперничающих ногайских правителя получили приглашение приехать в Астрахань уладить свои разногласия. Во время обеда, когда гостей обносили чашей в честь великого государя Московского, один из соперников-ногайцев, Иштерек, фаворит Москвы, снял шапку и преклонил колено, чтобы выпить чашу. Другой ногайский мурза, Джан-Араслан, отказался снять шапку, объяснив, что таков мусульманский обычай и что мусульмане не обнажают голову даже во время молитвы. Русских его доводы не убедили, и он был вынужден последовать примеру Иштерека[117].

Снимать шапку в честь русского государя стало прежде всего проявлением подчинения, и этого требовали как от мусульман, так и от немусульман. К забавному компромиссу в 1661 году пришли русский посол у калмыков, дьяк И. С. Горохов, и калмыцкий тайши Дайчин. Во время приема Горохов предложил Дайчину встать и снять шапку, когда он упомянет имя царя. Когда Дайчин ответил, что у калмыков нет такого обычая, Горохов упрекнул его, сказав, что все монархи так поступают и, если Дайчин продолжит сидеть в шапке, он тем самым выкажет неуважение. Смущенный Дайчин объяснил, что не хотел оскорбить царя. В качестве компромисса он приказал переводчику встать и продолжать переводить, сняв шапку. На этом Дайчин и Горохов и сошлись[118].

Наблюдательные люди из числа местных жителей обратили внимание, что в Москве обнажить голову означает признать свое подчиненное положение. Один из них, кабардинский князь Сунчалей Черкасский, провел несколько десятилетий на московской службе в пограничной Терской крепости (Терки) и был хорошо знаком с московским политическим словарем. В 1618 году, пытаясь убедить Москву не принуждать уцмия Кайтагского Рустем-хана приносить присягу царю, Сунчалей рассказал, что уцмий – независимый властитель, который не платит ясак и никому не дает заложников. Чтобы русские не ошибались по поводу статуса Рустем-хана в отношении других местных правителей, он добавил, что Рустем-хан не обнажает голову в присутствии шамхала[119].

Честь соответствовала статусу, а статус – подаркам, игравшим важнейшую роль в степных обществах. Циклы взаимного бесчестья порой казались бесконечными. С русскими послами при ногайских дворах обошлись плохо, когда они отказались предоставить ожидаемые подарки и денежные выплаты, и в ответ ногайских послов вышвырнули из Москвы[120]. Иллюстрацией того, насколько чувствительными были эти вопросы, служит обмен письмами между Иваном IV и ногайским бием Урусом. В сентябре 1580 года Урус сообщил Ивану, что ногайцы находятся в состоянии войны с Москвой, потому что Иван отправил к нему посла в ранге служилого татарина, чей низкий социальный статус означал, что Урус получит лишь небольшое количество подарков и денежных выплат. Москва ответила, что пошла на такой шаг, потому что ногайцы задержали русских послов[121]. Урус снова попытался объяснить свою обиду, заявив, что считает великим бесчестьем, когда к его братьям и племянникам посылают детей боярских, а к нему лишь служилого татарина. Он спросил царя, разве не счел бы тот оскорблением, если бы иностранная держава прислала посла к его сыну, но не к нему. Именно этой обидой, а также тем, что московский посол обратился к нему, не слезая с коня (и заявил, что таков был приказ царя), Урус объяснил то, что задержал московского посла у себя на целый год. Иван, уверенный в зависимости ногайцев от Москвы, не был тронут призывом Уруса. Он ответил, что русский посол не спешился, потому что Урус и его люди тоже были верхом, и напомнил Урусу об унизительном обращении с русским послом, которого насильно стащили с коня и затем, подобно пленнику, пешего доставили к Урусу[122].

Московская дипломатия опиралась на подробнейшие инструкции, была негибкой и в высшей степени централизованной. Посольство должно было регулярно писать в Москву по мере продвижения к своей цели[123]. Посол, которому запрещалось проявлять какую-либо личную инициативу в переговорах, вез с собой несколько версий (списков) предлагаемого мирного договора. Он должен был представить первую версию и настаивать на том, чтобы другая сторона ее приняла. После долгих переговоров посол должен был, дав понять, что готов пойти навстречу, попросту заменять один готовый текст договора другим, пока другая сторона не согласится на один из вариантов[124].

Дипломатическая терминология, которой придерживалась Москва при подписании договора с южными соседями, была разнообразной и включала в себя термины, частично совпадающие друг с другом по смыслу. Некоторые из них были русскими по происхождению (например, рота, термин, используемый во времена Киевской Руси, означал клятву и присягу быть в дружбе; впоследствии на смену ему пришел термин правда), другие были унаследованы от Золотой Орды (например, ярлык, монгольское слово, обозначающее любой письменный документ), а некоторые, позаимствованные у Крымского ханства, были очевидно исламского происхождения (например, шерть, от арабского слова шарт, изначальное обозначение договора между Москвой и Крымом). Термин «шерть», означавший договор между российским правительством и мусульманскими или прочими нехристианскими народами на южных и восточных рубежах России, распространился в начале XVI века и продолжал использоваться до середины XVIII века.

Согласно традиции, стороны, подписывавшие шерть, должны были принести клятву в соответствии со своими религиозными ритуалами. Язычники призывали своих духов, мусульмане приносили клятву на Коране, а калмыки-буддисты – на своем молитвеннике, в то время как великий князь целовал крест, положенный сверху на соглашение[125]. Впрочем, на протяжении XVI века значение слова «шерть» постепенно эволюционировало: если в начале века речь шла о симметричных дипломатических отношениях, то в конце века это был договор о подчинении царю. С точки зрения Москвы шерть теперь была присягой верности новых подданных царя. В полной мере осознавая свое новоприобретенное могущество, Москва считала, что многочисленные наследники Золотой Орды придерживаются отвратительной религии, не имеют важнейших признаков суверенных государств и все больше зависят от экономической и военной мощи Москвы. К середине XVI века христианская Московия при помощи дипломатического языка демонстрировала, что обладает более высоким статусом, не дожидаясь, пока сможет подтвердить его военными победами.

Впрочем, честолюбивые претензии Ивана IV не были достаточно убедительны ни для христианских правителей Запада, ни для крымских ханов. Антонио Поссевино советовал папе Григорию XIII пойти навстречу русскому князю и называть его царем, несмотря на то что он сам присвоил себе этот титул, «принимая во внимание обширность владений этого государя и надежду приобщить его к лучшему: ведь перо от лишних взмахов не сотрется»[126]. Крымские ханы продолжали считать себя единственными и верховными наследниками Золотой Орды и в переписке с великим князем всегда титуловали себя «великой орды великий царь». Впрочем, великий князь не возражал против этого и не пытался настаивать на статусе царя в своих контактах с Крымским ханством. Когда московские великие князья и крымские ханы не воевали друг с другом, они называли друг друга братьями и друзьями, не забывая, впрочем, о религиозном водоразделе: «Многого христианства государю, брату», как писал крымский хан Ивану IV в 1580 году[127].

Пока Крым представлял собой серьезную военную угрозу, московские властители ставили вопрос о своем статусе лишь время от времени и осторожно. Картина была совершенно иной, когда речь шла о ногайцах, которые к середине XVI века были зависимы от Москвы. Титулатура и тон ногайских писем тоже изменились. Ногайские правители, проинструктированные московскими послами, возвеличивали великого князя в письмах, которые они отправляли в Москву. В письме, отправленном ногайцами Ивану IV в 1548 году, к наименованию «всево христьянства государю» они добавили титул «белый царь», который дотоле в мире степной дипломатии был уделом только наследников Золотой Орды[128].

Конечно, лишь Чингизиды могли считаться законными правителями Орды. Многие претенденты, несмотря на свою военную и политическую мощь, так и не добились признания, не сумев доказать своего происхождения от Чингисхана. Таким образом, когда промосковски настроенный ногайский мурза Белек-Булат писал Ивану: «В той земле он сказывается Чингисовым прямым сыном и прямым царем государем называется. А в сей земле яз де Идигеевым сыном зовуся [А в этой стране я зовусь сыном Едигеевым]», он стремился поддержать претензии Ивана и вместе с тем укрепить собственное положение. Затем он осыпал Ивана другими звучными титулами, которые, впрочем, порой противоречили друг другу: «Чингисову сыну Белому князю православному государю»[129]. Двадцатью годами позже ногайский бий Урус в одной и той же фразе назвал Ивана «всего христианства государю, великому князю, белому царю»[130].

Поскольку подавляющее большинство ногайских писем сохранилось лишь в копиях русских переводов, можно выразить сомнение, действительно ли ногайцы записывали все эти титулы или же их вставили раболепные московские переводчики. Как бы то ни было, настойчивое желание Москвы присвоить самые различные титулы имело своей целью укрепить статус Московского государства и сделать его правителей более легитимными. Русский царь был превыше всего: наследник византийских императоров и ханов-Чингизидов, христианский повелитель Запада и «белый царь» Востока. Насколько важным для Москвы было наследие Золотой Орды, демонстрирует тот факт, что после завоевания Казани в 1552 году, Астрахани в 1556 году и Сибири в 1598 году в царской сокровищнице в Москве появились короны этих ханств[131]. Лишь в начале XVII века, после исчезновения Ногайской Орды и укрепления верховной власти Москвы в бывших золотоордынских владениях, претензии Москвы на ордынскую легитимность потеряли свою значимость.

2. Концепции степного фронтира и стратегия Москвы

Не хвались в поле едучи, хвались из поля.

Русская поговорка

Фронтир

К югу от Московии границ не было: провести их можно было бы лишь в том случае, если бы соседние народы сумели определиться и договориться, как поделить это пространство. Но среди кочевников не было представления о суверенитете над территорией, поэтому провести границу в степи было попросту невозможно. К тому же подобную границу было бы нелегко защищать от набегов кочевников. Поэтому на юге владения Москвы ограничивал невидимый рубеж, проходивший через казавшуюся бескрайней степь, известную как «дикое поле»: это название одновременно указывает на открытость степных просторов, их неподвластность и опасность.

Важно провести разделение между понятиями «фронтир» и «граница». Фронтир – это регион, лежащий на периферии заселенной или развитой территории, политико-географическая область, находящаяся вне политического объединения. Граница, напротив, – четко проведенная линия, разделяющая суверенные государства. Если сформулировать иначе: чтобы была граница, необходимо хотя бы два государственных политических объединения. Именно государство строит, поддерживает и укрепляет границы, как на физическом, так и на ментальном уровне. На западе, где Россия имела дело с другими суверенными государствами, их территориальные пределы были обозначены границами. На юге и востоке, где колонизационные усилия России встретили на своем пути различные народы, не имевшие государственной организации и четко очерченных границ, Россию от ее соседей отделял фронтир[132].

Вплоть до конца XVII века границу и фронтир обозначали разными терминами. Самый старый термин, использовавшийся в Киевской Руси, – межа – так называли границу, разделявшую различные земельные владения[133]. Рубеж и граница – два других термина, которые использовались как синонимы слова «межа», но со временем они приобрели значение линии, разделяющей города и княжества[134]. Как «рубеж», так и «граница» указывали на западные границы Московского государства и приграничные земли (места порубежные). С начала XVII века, когда Московия стала видеть в себе территориальное национальное государство, термины «рубеж» и «граница» стали обозначать национальные границы Московии с другими суверенными государствами[135].

Но на юге и юго-востоке ни один из этих терминов не использовался. Лежавший на юге степной фронтир описывали при помощи различных двусмысленных терминов. В эпоху Киевской Руси термин дикое поле означал ничейную землю, отделявшую Русь от ее кочевых соседей. Термины край и украина (край, периферия – отсюда происходит название Украина) использовались как на Руси, так и в Московии. Фронтир был усеян пограничными крепостями (украинными государевыми острогами), а люди, жившие в них и вокруг них, были известны как крайние люди. За пределами южных бастионов Московии простиралось поле, степные земли, неподконтрольные ни одному из государств[136].

В Сибири, к примеру, с точки зрения российских властей, граница проходила между местными народами, платившими ясак правительству, и теми, кто его не платил. Местные жители, отказывавшиеся немедленно подчиниться русским губернаторам, классифицировались как враждебные, немирные люди[137] и считались проживающими по ту сторону границы. Проходило немного времени, и Россия направляла войска в новые немирные землицы[138] (непокоренные территории), чтобы построить новые крепости и начать сбор ясака с местных жителей. Таким образом, граница двигалась вперед, захваченные территории становились известны как новоприводные земли[139], а их население – как ясачные иноземцы[140].

Такая концепция фронтира – зоны, отделяющей государственное образование от народов с более примитивной общественной организацией, – была типична и для Западной Европы. В средневековых европейских державах были свои многочисленные марки – фронтиры, отделявшие христианские поселения от языческой глуши. Но в отличие от России, где управление окраинами поручалось государственным чиновникам, защита и расширение европейских марок были прерогативами могущественных и часто независимых аристократов, носивших титул маркграфа или маркиза[141].

Концепция фронтира как предела, внешнего рубежа, границы цивилизации отразилась в различных европейских географических названиях, войдя в названия стран (Украина, «край» или «окраина»; Дания – по-датски Danmark или «датская марка») или провинций (маркграфство Бранденбург со столицей в Берлине, испанская провинция Эстремадура или Крайна, прежде принадлежавшая Габсбургам, а ныне входящая в состав Хорватии). Во всех случаях, начиная со времен Римской империи, фронтир означал возможность дальнейшего расширения территории государства[142].

Идея limites naturelles, или естественных границ, была одним из оправданий экспансионистской политики западноевропейских государств в XV–XVI веках. Франция заявляла, что ей предначертано судьбой иметь границу по Рейну, а Испания делала подобные заявления по поводу Пиренейского региона[143]. Концепция естественных границ соответствовала интересам христианских монархов христианской Европы, где территориальные конфликты и споры происходили между христианскими государствами. Те случаи, когда к политике примешивалось богословие и одно христианское государство оказывалось для другого еретическим, приводили к самым кровавым войнам.

В России раннего Нового времени в принципе отсутствовали понятия естественного права или естественных границ и не было законов о натурализации иностранцев. Россия была пропитана собственным мессианским настроем с конца XV века, и ее экспансионистская идеология в основе своей сформировалась в результате столкновения с языческими и мусульманскими народами, находившимися к югу и востоку от нее. Военные и политические интересы Москвы не могли быть отделены от идеологической и богословской риторики, на которую опиралась ее экспансия. Лишь в XIX столетии виднейший русский историк С. М. Соловьев использовал концепцию естественных границ в запоздалой и анахронической попытке оправдать экспансию Русского государства, заявив, что сама природа указала на грядущую обширность государства[144].

В 1480‐е годы пределом владений Москвы была река Ока. В начале XVI века Москва считала, что Рязань и Путивль находятся на крае ее южного фронтира, но уже в 1521 году Василий III заявлял, что московские государевы украины лежат дальше к югу, вдоль притоков Дона – рек Хопра и Медведицы[145]. С конца XVI века Москва начала строить засеки, укрепления, составлявшие единую оборонительную линию, целью которой было предотвратить набеги кочевников на московские города и деревни. Городки, находившиеся около оборонительных линий, стали известны как понизовые или украинные городы[146]. Со временем подобные укрепленные линии удлинялись и передвигались к югу, отмечая новую границу московских владений и становясь наиболее эффективным инструментом российской колонизации.

Московские претензии на суверенитет над степными землями не слишком соответствовали реальности, в которой Москва была не способна контролировать ни Степь, ни степных жителей. Порой жалобы на беспомощность были всего лишь дипломатическими оправданиями, но в большинстве случаев Москва действительно была не способна прекратить разбой в Степи. Об этом свидетельствовало письмо Ивана IV от 1538 года, отвечавшее на жалобы ногайцев: «И вам гораздо ведомо, лихих [разбойников] где нет. На поле ходят казаки многие, казанцы, азовцы, крымцы и иные баловни казаки. А и наших украин с ними же смешався ходят, и те люди как вам тати, так нам тати и разбойники, и на лихо их никто не учит, а учинив какое лихо, розъезжаются по своим землям»[147].

Лучше всего представлять себе московский фронтир как многослойный феномен, в рамках которого политическая, налоговая, административная, юридическая и религиозная границы сосуществовали, но не совпадали. К примеру, несколько городов, хотя и находились официально в московских или литовских пределах, продолжали, как в старину, платить дань Орде (к Орде потягло) или Крыму[148]. Но не только «налоговая» граница отличалась от политической. Если фактической границей Русского государства были его укрепленные линии к югу и новопостроенные крепости на востоке, юридические притязания Москвы значительно выходили за пределы того, что в действительности находилось под ее контролем. Клятва верности, приготовленная российскими властями для ногайского бия Иштерека в 1604 году, предусматривала, что ни он сам, ни ногайцы не должны поддерживать связи с османским султаном, крымским ханом, персидским шахом, бухарским ханом, Ташкентом, Ургенчем, Казахской ордой, шамхалом или черкесами или оказывать кому-либо из них помощь[149]. Тем самым Москва недвусмысленно обозначала, что ее южные пределы простираются в Степи от Крыма до Северного Кавказа и Средней Азии.

Хотя сухопутные границы на юге не были отмечены и в целом оставались нечеткими, политический словарь Москвы был всячески нацелен на концептуализацию и нормализацию отношений со Степью. Определяя свои риторические политические границы, Москва опиралась на несколько ключевых понятий, традиционно использовавшихся в тюрко-монгольском мире: шерть, аманат, ясак и поминки. Все эти термины применялись вдоль южных и юго-восточных рубежей. Лишь последний термин был переведен на русский язык: остальные существовали в первоначальной тюркской форме: Москва усвоила политическое наследие Степи.

Начиная с середины XVI века, сохраняя традиционную терминологию, Москва начала наполнять ее собственным содержанием, а именно – рационально понимаемой идеей суверенитета. Отныне эти политические термины должны были подчеркивать безусловное политическое превосходство царя. Как обычно, политическая риторика и реальность отличались друг от друга, и многие степные народы продолжали видеть свои отношения с Москвой в свете традиционного значения этих терминов.

Шерть: мирный договор или клятва верности?

Фразы о подчинении [индейцев], должно быть, происходят от невежества переводчика или иной какой ошибки; поскольку я совершенно убежден, что они никогда не имели в виду и не имели подобных намерений, и их нельзя поместить под власть наших законов, на несколько веков, и у них нет ни одного слова, которое могло бы хоть отчасти передать значение подчинения, и если мы им в полной мере это объясним, сущность подчинения, наказания и т. д., это может принести огромный вред.

Письмо сэра Уильяма Джонсона лордам торговли, 1764[150]

Они ему, хану… посланцов отправить советовали токмо затем, чтобы с Россиею быть в миру, а в подданстве быть не желают.

Объяснение видных казахских лиц русскому послу Мухаммеду Тевкелеву, 1731

Взлет Москвы в конце XV века в первую очередь проявился в изменении дипломатической практики; теперь Москва все активнее настаивала на своем политическом превосходстве над многочисленными соседями. Москва превращалась в довольно типичную представительницу теократических государств и империй, в которых религиозная и политическая доктрины соединялись в единую мессианскую концепцию. Китайские императоры правили по мандату Неба и считали любых других правителей варварами, ищущими их благосклонного покровительства. Османские султаны последовательно принижали других правителей, считая их служителями Высокой Порты, в том числе императора Священной Римской империи, которого называли королем Венским, и российских монархов, которые не могли добиться от Порты признания императорского титула вплоть до 1774 года, когда это было специально оговорено в Статье 13 Кючук-Кайнарджийского мирного договора[151].

Окончательное признание того, что российский император равен османскому султану, стало итогом трехсотлетней борьбы за политический статус и престиж России. Впрочем, первое событие, показавшее, что Москва воспринимает себя по-новому, случилось вдали от южных рубежей страны. В 1487 году ганзейским купцам, приехавшим заключить новый торговый договор с Новгородом, был вручен документ, разительным образом отличавшийся от тех, что заключались с Москвой в прошлом. Новый договор поднял ряд политических вопросов, в том числе заботу Москвы о сохранности православных церквей в ливонских городах. Особенно бросался в глаза контраст с прежними договорами, в которых Ганза и Новгород выступали равными партнерами. Новый документ был составлен как петиция ганзейских купцов к великому князю, который благосклонно жаловал им то, о чем они просили. Купцы выразили протест, и Иван согласился на компромиссные формулировки нового договора. Тем не менее его политическое послание было услышано: Новгород отныне был частью Московии и великий князь был его верховным повелителем[152].

Ганзейские купцы были не единственными, кто возражал против растущих аппетитов великих князей. Крымские ханы продолжали считать князей своими подданными и требовали, чтобы их называли ханами, то есть верховными властителями. Когда в 1516 году Василий III велел крымскому хану отправить войска против Литвы, Мухаммед Гирей указал великому князю на его неподобающий командный тон и риторически вопросил: «Ино князь великий боле, или царь боле?» [Кто важнее, великий князь или хан?] Московиты продолжали признавать главенство Крыма, хотя некоторые в Крыму поняли, что по факту великие князья стали суверенными правителями и не должны больше подчиняться ханам[153].

Московские князья отличались редкостным упорством и всегда, когда это было возможно, требовали, чтобы к ним обращались в соответствии с их представлениями о самих себе. В 1558 году несколько пророссийских ногайцев советовали беку Исмаилу: «Не соромся де, князь Смаил, пиши государем [не позорься, князь Исмаил, признавай Ивана своим государем]. Немцы-де посилнее тебя, да все-де у них государь городы поимал». Чтобы не оставлять никакой двусмысленности и заслужить милость Ивана, Исмаилу советовали написать: «Смаил князь тебе государю холоп со всеми нагаи [ногайцами]»[154].

Получение клятвы верности от тех, кого Москва считала своими подданными, стало краеугольным камнем политики Москвы по отношению к народам, с которыми она сталкивалась на своих южных и восточных границах. Начиная с самых первых встреч русские чиновники постоянно требовали, чтобы местные правители клялись в верности и признавали себя подданными царя. В 1589 году по приказу из Москвы командир Терского города, отдаленного военного форпоста на Северном Кавказе, проинструктировал кумыкского шамхала отправить своих послов с просьбой принять его в число подданных царя. Когда послы в Москву не прибыли, командир получил указание предупредить шамхала, что против него будет послана большая армия, «для того, что он нашего жалованья себе не поискал»[155].

Время шло, и самодержавный повелитель России, а также централизованное государство, которое он представлял, уже не могли кодифицировать свои отношения с кочевыми союзами иначе, чем играя роль сюзеренов, благодетельствующих своим подданным. Статус различных народов, нехристианских и не организованных в государства, уже не обсуждался, а московский дипломатический язык стал не таким дипломатичным. В 1616 году ногайский бий Иштерек написал в Москву, назвав царя Михаила другом, в соответствии с практикой многих своих предшественников. Но то, что воспринималось в Москве как лесть чуть более столетия назад, теперь звучало как непростительная фамильярность и дерзость. Иштерек получил суровый выговор от московских чиновников: «И холоп николи государю не пишется другом»[156].

Если в XVII веке Москва создала образ царя как благосклонного суверена, готового вознаграждать своих подданных взамен за их службу и верность, столетием позже для российского императора, воспринимаемого как воплощение цивилизованных европейских ценностей, было попросту немыслимо стать кем-либо, кроме покровителя и защитника варварских соседей России. Это отношение весьма откровенно выказал Мухаммед Тевкелев, татарин-переводчик Коллегии иностранных дел, которому было поручено добиться от казахов присяги на верность российской короне и принять ее. Отвечая видным казахам, объяснявшим, что они отправили посла в Россию для того, чтобы заключить мир, а не для того, чтобы стать российскими подданными, Тевкелев заявил, что «понеже Российская империя в свете славное государство, и такому славному монарху с вами, яко с степными зверьми, быть в миру неприлично»[157].

Впрочем, «звери», судя по всему, не оценили, как им повезло стать российскими подданными. В 1762 году казахский хан Нуралы, сдавшись на уговоры русских послов, принес присягу на верность взошедшей на престол российской императрице Екатерине II, только чтобы впоследствии объяснить, что он не отвечает за свой народ, враждебно относящийся к российским властям, поскольку многие их жалобы остались без ответа. Более того, казахи пренебрежительно называли самого Нуралы «русским»[158]. Несмотря на явно враждебную реакцию казахов и на очевидный факт, что Москва, стремительно относившая все новые встреченные народы к категории своих подданных, выдавала желаемое за действительное, российские власти продолжали настаивать на присяге.

Получить присягу было несложно, куда сложнее было добиться ее выполнения, поскольку стороны очень по-разному понимали эту присягу. С конца XV столетия основой московско-крымских отношений была шерть, письменный документ, содержащий условия мира и военного союза. С течением времени Москва распространила использование этого термина на отношения с другими степными народами и начала понимать шерть не как мирный договор, а как присягу нехристианских народов на верность московскому государю. Обычная процедура заключалась в том, что один или несколько местных правителей приносили присягу от имени своего народа в присутствии московского чиновника. Москва всегда старалась удостовериться, что подобная присяга «великому государю на вечное подданство» происходит в соответствии с обычаями новых подданных[159].

На протяжении всего периода московские летописцы, переводчики Посольского приказа и писцы старательно и планомерно конструировали образ раболепных подданных царя. Ранним примером политической несообразности является рассказ о военной экспедиции по ту сторону Урала в 1483 году. Московские чиновники так описывали встречу с хантами и манси и церемонию формализации мирного договора между местными вождями и московитами:

А мир их таков: подкинувше елку в жерьдь протолсту, протесав на четыре, а под нею послали медведно [медвежью шкуру], да на медведно покинули две сабли остреи вверх супротивно, два на медведно же положили рыбу да хлеб. А наши поставили вверх елкы крест; а югричи по своему жабу берестену доспену и с нохти, да привяжут под крестом низко да под жабою над нами как почнут ходить вокруг елки в посолон. Дрожат две сабли, подкнув елку остреи вниз. Да человек стоячи, приговаривает: «Кто сьсь мир изменить, по их праву бог казни». Да обойдут трижды, да наши поклонятся кресту, а они на полдень. А после того всего с золота воду пили; а приговор их также: «Кто изменить, а ты, золото, чюй»[160].

Это событие нашло отражение и в русской летописи, но описано оно было уже иначе: местные князья «имали мир… на том, что лиха не смыслити, ни силы не чинити никоторые над перьмскими людьми, а государю великому князю правити во всем»[161]. Очевидно, из Москвы все виделось совершенно по-другому, чем с берегов сибирской реки. Неотредактированный рассказ очевидца обнажает огромное противоречие между неприкрашенным рассказом о событии и его позднейшей интерпретацией, родившейся в московском «идеологическом отделе». В то время как местные правители считали, что они заключили мирный договор с недавно прибывшими чужеземцами, Москва полагала, что они принесли присягу на верность великому князю и проявили покорность Москве.

Подобным же образом и другим коренным народам навязывался статус подданных, примеров чему множество. Когда в 1673 году в Москву прибыли посланники хорошо известного и яростно независимого ойратского хана Галдана Бошокту – первое подобное посольство в Россию, – они, конечно, были удивлены, услышав от русских чиновников, что их хан входит в число подданных царя. Русские чиновники никогда не уставали делать выговор степным правителям, которые неправильно писали письма в Москву. Когда же их протесты не срабатывали, они переписывали письма. Таким образом, письма монгольского правителя Лубсана, в которых он обращался к царю как к менее значительному местному правителю, стали в русском переводе «челобитьем мугалского царевича». Когда Лубсан предложил мир и попросил военной помощи, русские чиновники похвалили его за то, «что он ищет государевой милости» и увещевали его, «шерть бы свою не нарушал»[162].

Василий Бакунин, компетентный переводчик и знающий русский чиновник, находившийся в первой половине XVIII века на южной границе, объяснил, что калмыцкие тайши думали о своих прежних присягах: «Калмыцкие владельцы прежних шертовальных записей за присягу, или в какой они силе писаны отнюдь не признавали, да и название их, то есть шерть, не токмо российскому, но и калмыцкому языку не свойственно, а ссылались они только на пункты, размененные с князем Борисом Алексеевичем Голицыным, но что они тех шертей не знали, вероятно и потому, понеже в найденных с тех записей копиях написано, что и подлинные шертовальные записи писаны на российском языке, а по-калмыцки только руки ко оным приложены»[163].

Даже не зная содержания документов, которые им подавали на подпись, местные правители имели по крайней мере один сильнейший стимул выполнить требования России. Не случайно эта процедура часто сопровождалась выплатой денежного содержания или другими платежами и подарками. Когда российская казна была пуста, правительство признавало, что без ожидаемых даров получить подписи местных правителей будет весьма трудно[164].

На протяжении XVIII века некоторые кавказцы, долго находившиеся на службе у Российской империи, советовали властям смотреть на коренные народы более реалистично. В 1714 году князь Александр Бекович-Черкасский в письме Петру I недвусмысленно заявил, что «они люди независимы и некому не подвластны». Бекович-Черкасский объяснил, что кабардинцы находятся в таких же отношениях с Россией, как кумыки – с Персией, и персидские шахи регулярно выплачивают значительные средства кумыкам, чтобы сохранить с ними дружественные отношения[165]. Обращаясь к этому же вопросу в своем докладе Сенату в 1762 году, грузинский князь и подполковник российской армии Отар Туманов решительно сообщил, что народы Северного Кавказа, хотя и считаются российскими подданными, на деле ими не являются[166].

Невзирая на эти дельные советы, российская столица отказывалась принимать во внимание реальное положение дел на местах, и власти упорно продолжали требовать присяги на верность российскому государю. Заметным исключением стали осетины. В 1740‐е годы, воспользовавшись лазейкой в русско-турецких и русско-персидских мирных договорах, признававшей политическую независимость осетин, российские власти отправили к ним христианскую миссию. Но вопреки желаниям ревностных миссионеров Сенат приказал не принимать осетин в российское подданство, чтобы поспешные усилия по получению от них присяги не обеспокоили их и не помешали их обращению в христианство. Приоритеты правительства были очевидны: оно было готово отсрочить принятие осетин в подданство, чтобы дать им время стать православными христианами[167].

К середине XVIII столетия, благодаря новому политическому словарю и более грамотным переводам на местные языки, не осталось никаких сомнений по поводу того, как Россия воспринимает политический статус своих соседей. Устаревшая политическая терминология была заменена современной имперской. Местные правители уже не подписывали шерть. Вместо этого они и их подданные оказывались в российской протекции. Они приносили присягу на верное подданство, а нарушение этой присяги считалось клятвопреступлением.

Тем не менее политические термины и понятия как старой, так и новой России по-прежнему не соответствовали традиционным понятиям местных обществ. Одно столкновение демонстрирует, сколь острым было противоречие между российской идеей политического протектората и понятиями местных народов о покровительстве, основанном на родстве. Когда в 1779 году аристократы Большой Кабарды отказались приносить присягу России и заявили, что они традиционно находятся под русским покровительством как гости или союзники (кунаки), но не как подданные, русские войска вошли в Кабарду, заставив кабардинцев просить мира и приносить безусловную присягу на верность[168].

Где нельзя было применить силу, действовал искус подарков и наград. Столкнувшись в 1786 году с российским требованием присягнуть императрице, простые казахи согласились, последовав совету религиозного руководителя, муфтия, сказавшего, что закон не запрещает им лгать христианам и, следовательно, они могут согласиться на требования русских, чтобы получить от них подарки[169].

Кого-то вводили в заблуждение, кого-то подкупали выплатами и подарками, кого-то устрашала русская армия – но все разнообразные народы в южном пограничье России должны были смириться и стать верными подданными. Политическую идентичность местных жителей как подданных российской короны следовало создать заново при помощи присяги на верность. Так начинался долгий и трудный путь их политической интеграции в православную Российскую империю.

Аманаты: заложники судьбы

Дожил есми до старости и преж сего веривали во всяком деле моему слову, а закладу есми и шертованья никому не давал.

Кабардинский правитель алкас русскому послу, 1589

…горских аманатчиков старатца склонять ко обучению российской грамоте и приводить в людкость, а от варварских нравов отводить… и тогда бы и в аманатах нужды не было когда дети их в училище были и могли бы современем совсем и к вере христианской притти…

Доклад астраханского губернатора Петра Кречетникова императрице Екатерине II, 1775[170]

Какие бы ни приносились присяги на верность, Москва не имела особых иллюзий по поводу того, насколько серьезно ее соседи относятся к этим присягам, устным или письменным. Взгляды Москвы вкратце выразили два ее посланника ко двору грузинского царя Александра в 1598 году. Советуя царю не доверять мусульманам, они рассказали о двух кабардинских князьях, которые поклялись в верности русскому царю, а затем нарушили свою клятву, поскольку они «бусурманы, в правде не крепки, обема [обоим] им верити нелзя»[171]. Судя по всему, одной присяги недоставало, и Москва требовала заложников, чтобы гарантировать верность новых подданных московскому государю.

Заложники были одним из средств обеспечения ненарушения мирного договора со стороны местных правителей, но вместе с тем и зримым символом господства Москвы. Было очевидно, что тот, кто вручает заложников, тем самым отказывается от своего суверенитета, и эти два обстоятельства упоминались вместе: о местном правителе сообщали, что он стал подданным на службе государя и предоставил в качестве заложника своего законного сына или принес присягу и выдал заложника[172]. Подобные заложники, известные как аманаты (тюркский термин, происходящий от арабского аманат –  нечто, врученное на сохранение), выбирались из числа местных жителей и передавались российским властям.

Русские чиновники настаивали на том, чтобы заложников выбирали из лучших семей, и порой отказывались принимать аманатов из тех семей, которые казались им менее важными. Наиболее часто заложниками становились представители семьи правителя – его сыновья, братья и племянники[173]. Вопрос о том, кого можно послать в русские города в качестве аманата, был источником многочисленных ссор между российскими властями и местными жителями. Самыми ценными заложниками были сыновья местного правителя, и в первую очередь его потенциальный наследник. Впрочем, даже если правитель вручал русским старшего сына от первой жены, он не заслуживал доверия: в 1589 году грузинский царь Александр предупреждал русских послов, что «шевкалу верить не можно; хотя он и сына даст в заклад или брата своего – и то не во что: сынов у него много, что собак»[174].

Таким образом, заложники были не слишком надежной гарантией верности своих народов московскому государю. Кроме того, многие местные жители отнюдь не были готовы немедленно подчиниться наглым требованиям соседа. В 1606 году, в первую встречу с калмыцким правителем Хо-Урлюком, посланцы пограничного сибирского города Тара объявили ему ультиматум: Хо-Урлюк должен был принести присягу верности московскому государю и вручить ему заложников или покинуть землю, на которой он находился. Оскорбленный подобными требованиями Хо-Урлюк приказал казнить московских послов. Спустя три десятилетия калмыки по-прежнему отказывались предоставлять заложников, а однажды решительно заявили, что никогда не сделают этого, поскольку их вожди – потомки Чингисхана (что было неправдой). Лишь в 1657 году правители Пунцук и Манджик согласились отправить четырех аманатов в Астрахань. В письме в Москву они заметили, что, хотя калмыки никогда так не поступали, они решили пойти навстречу упорным требованиям астраханского воеводы[175].

Эта перемена, когда калмыки, ранее отказывавшиеся удовлетворять московские требования по выдаче аманатов, в конечном счете выполнили их, была типичной для отношений степных народов с Россией. Конечно, вручение или обмен заложников – это была широко известная и распространенная практика, как в Евразийской степи, так и в других областях мира. Например, сторона, проигравшая войну, вручала заложников победителю в знак своей покорности. Кроме того, две равных стороны могли обменяться заложниками в знак своих мирных намерений. Но Москва требовала заложников, не одержав победы на поле боя и не выступая одной из двух равных сторон. Неудивительно, что первоначальная реакция степных правителей варьировалась от гнева до удивления. В конечном счете, однако, Москва могла задействовать убедительный аргумент, который практически всегда успокаивал сомнения местных правителей, – обещание подарков.

Действительно, это был самый лучший стимул, чтобы добиться выполнения российских требований о предоставлении заложников. В обмен на присягу и аманатов местные правители получали деньги, шерстяные изделия и различные предметы роскоши, «чтоб иные земли, на то смотря, приложилися к твоему к государеву к Терскому городу»[176]. Даже самым гордым правителям было сложно противиться предложениям Москвы. В 1589 году, в ответ на требования поклясться в верности и передать аманатов, кабардинский правитель Алкас отвечал: «Дожил есми до старости и преж сего веривали во всяком деле моему слову, а закладу есми и шертованья никому не давал». Но его слова русским было недостаточно, и они продолжали настаивать на письменной присяге. В конце концов Алкас посовещался со своими узденями и согласился пойти навстречу русским при условии, что Москва будет выплачивать ему регулярную ренту, позволит его народу свободно охотиться и ловить рыбу в реках, будет перевозить их через реки и помогать им против врагов[177].

Не менее гордый калмыцкий правитель Дайчин пытался объяснить, что калмыки никогда не давали никому заложников и если он поступит так, то будет обесчещен в глазах Крыма, Персии и собственного народа. Но и он в конечном счете уступил требованиям российских властей, поскольку искушение русскими подарками, платежами и торговыми преференциями оказалось сильнее, чем страх бесчестья. Понимая важность подобной уступки для калмыков, правительство, в знак примирения, приказало поселить калмыков не в обычном жилище для заложников, а в специальном доме и выплатить необычайно большую сумму денег[178].

Заложники жили в специальном жилище (на аманатном дворе) в одном из пограничных городов. Обычно это была дешевая отдельная хижина. Бóльшую часть времени заложники находились под охраной и должны были оставаться по своему постоянному месту проживания. Хотя им полагалось предоставлять еду и одежду, аманаты часто становились жертвами злоупотреблений местных чиновников: их нередко обманывали, били и кормили отбросами[179].

Хотя подобные злоупотребления были обычным делом, существовало понимание, что заложники не являются пленниками. Впрочем, они могли стать пленниками, что позволяло оказывать более сильное давление на непокорных степных правителей. В 1641 году, «чтоб он, Алегук-мурза, з братьею, пожалев своих аманатов, позналися и в своих винах нам, великому государю, добили челом», Москва приказала своему воеводе в Терском городе перевести сына Алегука, жившего там в роли аманата, в тюрьму, сократить его содержание с пяти до двух рублей в месяц и, что, вероятно, было еще более существенно, лишить его еженедельных двадцати пяти кружек пива[180].

Обращение с заложниками могло быть разным: одни сидели под замком и даже порой в кандалах, другие могли регулярно ездить домой. Но большинству заложников было чрезвычайно тяжело переносить резкую перемену в питании и образе жизни, когда после ничем не стесненной жизни в степи они оказывались в ограниченном пространстве русского города. Некоторые пытались бежать, другие умирали в плену от болезни и дурного обращения[181].

После определенного периода времени (от десяти дней до года) заложники должны были быть освобождены, награждены небольшими суммами денег и подарками и заменены новыми аманатами. Однако, если заложники были ценными, власти задерживали их как можно дольше, пока «их народы не станут зависимы и верны». Если многочисленные просьбы об освобождении подобных пленников или замене их другими не имели воздействия на российские власти, степняки порой принимали решение освободить своих родичей, совершив дерзкий набег на русский город или заключив союз с противниками Москвы[182].

В XVIII столетии практика заложничества была прикрыта новой риторикой. Инструкции из Петербурга, полученные оренбургским губернатором Иваном Неплюевым в 1742 году, предписывали удерживать в заложниках сыновей казахского хана и знатных людей под предлогом их военной службы в русской армии. Старательно выполняя приказы, Неплюев отверг нового казахского аманата, присланного Абулхаир-ханом взамен прежнего, поскольку он «не той матери ‹…› но от вышеупомянутой калмычки, пленницы Абулхаировой, которая ‹…› весьма не в таком содержании, как настоящая ево жена, но содержится в образе рабыни», и потому ценность его была значительно ниже. Абулхаир неоднократно протестовал, заявляя, что его сына уже десять лет удерживают заложником в Оренбурге, что его сыновья – посланники, а не заложники и что он стал подданным ее императорского величества по собственной воле и отправил детей на военную службу, а не чтобы они стали пленниками. Но эти протесты не возымели никакого действия[183].

Удержание заложников было не только средством обеспечения верности степняков России, но и служило удобным аргументом в дипломатических баталиях, которые Россия вела с соперничающими державами, оспаривающими у нее суверенитет над теми или иными народами. К примеру, русские чиновники неустанно убеждали своих коллег из Цинского Китая, что казахи являются подданными России – ведь они вручают заложников[184]. Тем не менее положение с подданством в пограничных регионах было куда менее однозначным, чем того желали российские власти, и вполне обычным делом для различных народов было вручение заложников и выплата дани сразу нескольким «сюзеренам» одновременно.

Как правило, взгляды российских властей и местных правителей на институт заложничества различались, как и на ожидания от него. Москва продолжала считать аманатов подтверждением присяги степных народов на верность и их безусловной и исключительной покорности российскому царю и императору. Степняки, со своей стороны, с неохотой соглашались на предоставление заложников, видя в этом неприятное, но вместе с тем необходимое действие, сопровождавшее договор о ненападении и военный союз, заключавшийся в обмен на выплаты и подарки из Москвы. Подобный мирный договор с Москвой вовсе не обязательно исключал возможность такого же мирного договора с какой-нибудь другой стороной. Но с точки зрения русских, подобное двойное «подданство» было неприемлемо, и, сколько бы местные правители ни уверяли, что вручение заложников кому-либо еще не противоречит их верности российскому императору, Москва реагировала на их речи подозрительно[185].

Московская практика удержания аманатов продолжалась на протяжении всего XVIII века, несмотря на несколько предложений покончить с заложничеством и заменить его более эффективной системой осуществления власти над степными народами. В начале 1760‐х годов русские чиновники в Оренбурге предложили заменить аманатов казахским судом, который находился бы в Оренбурге и состоял из десяти человек, двое-трое из которых были бы русскими, а остальные представляли бы казахов всех сословий, «дабы [казахи] оный не за аманатство, но за милость и правосудие почитали»[186]. В то же время оренбургский губернатор Д. В. Волков обратил к императрице страстный призыв создать школы и заняться образованием детей степных элит: «Для чего, например, не иметь к малолетним их аманатам лутчего, нежели к скотине, призрения? Для чего не обучать их не военному ремеслу, но гражданским наукам и благонравию?»[187]

На протяжении нескольких десятилетий подобные призывы не находили отклика, но пришло новое поколение русских чиновников, начавшее разрабатывать эти идеи в более широком колониальном контексте. В 1770–1780‐е годы астраханский губернатор Петр Кречетников представил себе Кавказ, преображенный цивилизующей дланью российского правления. На его Кавказе местные языки и обычаи должны были уступить место русским, а христианство прийти на смену исламу. Поскольку одним из главных препятствий на пути к цивилизации было невежество, Кречетников предложил создать школы в Астрахани для сыновей местной знати. Здесь их можно было постепенно познакомить с русским образом жизни и привлечь на военную службу, «и тогда бы и в аманатах нужды не было когда дети их в училище были и могли бы современем совсем и к вере христианской притти…»[188].

Подобных же взглядов на цивилизующую роль России в казахской степи, которую следовало преобразить при помощи российского правосудия, закона, языка, сельскохозяйственных поселений, цивилизации и христианства, придерживались в Оренбурге, где в 1780–1790‐е годы российские чиновники создали пограничные суды, а также школы для детей казахской знати. Впрочем, сыновей ханов посылали в Петербург, где они жили при императорском дворе, получали образование, возводились в военный чин с соответствующими почестями и нередко вступали в ряды русского дворянства[189]. К концу XVIII века бывшие заложники, обреченные на жизнь в пограничье, стали превращаться в привилегированных подданных империи.

Ясак: дань или торговля?

То, что называли торговлей мехами, на деле было неустойчивым сочетанием различных обменов, от подарков до кредитных сделок, до бартера, до вымогательства, до воровства.

Ричард Уайт[190]

В то время как заключение мирных договоров и институт заложничества были призваны формализовать политическую зависимость нехристиан от Москвы, был и еще один, более осязаемый способ продемонстрировать зависимый статус степных народов перед лицом русского государя – натуральная подать (ясак). С точки зрения московских чиновников, мир и выплаты ясака часто были неотделимы друг от друга. Москва считала территории, еще не выплатившие ясак, враждебными, а воеводы получали инструкции призвать местное население, «чтоб они великого государя ясак и поминки приносили по окладу сполна и во всем служили ему великому государю верно», а также требовать, чтобы ясак платили не деньгами, поскольку «перед сибирскою ценой по московской живет прибыль»[191].

Как и факт выдачи заложников, сбор ясака служил оправданием территориальных и политических притязаний царя, заявлявшего о своем сюзеренитете над степными народами. В 1559 году ногайский бий Исмаил в письме к Ивану IV оспаривал московские границы и жаловался, что астраханский воевода незаконно взимает ясак с людей, живших в устье Волги, которых Исмаил считал своими подданными: «…c пахотных хлебом емлет, а с ловцов рыбою емлет, а нам не дает». После многочисленных жалоб Иван согласился, что Бузан, один из небольших притоков дельты Волги, станет границей, по ту сторону которой Москва не будет требовать ясак[192].

Само понятие «ясак» (от монгольского слова яса, закон), как и в случаях с шертью и аманатами, Москва заимствовала из тюрко-монгольского мира. Ясак, на первых порах бывший лишь одним из многочисленных налогов, взимавшихся Золотой Ордой, в русском применении стал общей податью, которую государство взимало с нехристианских народов. Впрочем, ясак мог быть разным по своей сущности: коренное население Сибири выплачивало его пушниной, а жители Казанского края платили натурой и деньгами[193].

И все же, вопреки желаниям российского правительства и находившейся в его употреблении терминологии, сама по себе выплата ясака тем или иным народом отнюдь не означала, что этот народ находится в российском подданстве. К началу XVIII века некоторые государственные мужи осознали, что на превращение непокорных кочевых народов в платящих ясак подданных империи требуется время и терпение. Это особенно было очевидно в казахской степи, где в 1730 году русские чиновники взяли с казахов обещание ежегодно выплачивать такой же ясак, как тот, что платили башкиры. Правительство предостерегало своих излишне ревностных агентов, чтобы те не настаивали на выплате ясака, но принимали его, лишь если казахи предложат ясак по собственной воле. В обмен на то, чтобы «вышеозначенных кайсаков в подданство ее императорского величества принять», русские чиновники перестали требовать ясак и заложников и стали указывать казахам на преимущества российского подданства: торговля с Оренбургом, свобода пасти стада, где они пожелают, и отсутствие ясака, подобного тому, что с казахов требовали ойраты[194].

Заверения российских властей могли бы быть более убедительными, если бы не было народов, ранее поверивших подобным же обещаниям и впоследствии оказавшихся под бременем все новых и новых требований. Обвинителями России выступили беглые башкиры, рассказавшие казахам, что в прошлом они стали российскими подданными по собственной воле, не раз оказывали России услуги и выплачивали ясак. Со временем, однако, российские власти лишили их привилегий и свобод, увеличили налоги, потребовали рекрутов на военную службу, навязали тяжелые повинности, начали обращать их в христианство и довели до такого отчаяния, что они решили бежать. Башкиры предупреждали, что казахи могут вскоре оказаться в таком же тяжелом положении[195].

Степь играла важнейшую роль с точки зрения стратегических и политических интересов России, но в экономическом плане Сибирь была гораздо важнее. Здесь власти требовали ясака пушниной и были куда менее склонны к компромиссам, хотя их позиция все равно порой оказывалась двусмысленной. Каждый раз, когда местные жители приносили русским чиновникам меха, они получали вознаграждение от царя[196]. Русские тщательно проводили грань между ясаком, который выплачивали местные жители, и благосклонным вознаграждением или дарами русского государя. Но нет никаких указаний на то, что местные жители проводили какое-либо различие между этими понятиями: они видели в этом обмене попросту торговую сделку.

Подобные сделки сопровождались раздачей правительственного вознаграждения, включавшего в себя, как правило, топоры, ножи, оловянную и медную посуду, сукно, кремни и табак. Впрочем, самым популярным товаром были бусы, в особенности хрустальные разноцветные (одекуй)[197]. Кроме того, Москва снабжала местные народы рожью, маслом и рыбьим жиром. Ожидалось, что по получении ясака местные власти устроят пир для представителей местного населения[198].

В XVII веке, когда Москва из‐за собственных финансовых проблем часто оказывалась не способна регулярно поставлять вознаграждение и припасы, местные жители не стеснялись жаловаться. В некоторых случаях они считали, что полученное ими вознаграждение неудовлетворительно и им навязывают низкокачественные товары. По некоторым сообщениям, местные жители выражали свое неудовольствие, избивая русских чиновников, «и твоих государевых подарков бросают и собакам на шею вяжут и в огонь мечут, а твоего государеву ясаку дают невежливо и ногами пинают и по земле бросают, а называют нас холопей твоих худыми людьми»[199].

Власти прекрасно осознавали, что на самом деле находятся в торговых отношениях с местным населением. Сообщения от русских агентов, собиравших ясак, недвусмысленно указывали, что местные жители вручают ясак только в обмен на вознаграждение от государя, а если они считают это вознаграждение недостаточно хорошим, они не выплачивают весь ясак. Агенты добавляли, что вознаграждений и припасов у них осталось мало, а если их не будет, выплата ясака полностью прекратится. В ответ на это Москва инструктировала своих сибирских чиновников выплачивать небольшое вознаграждение в обмен на ясак и говорить местным жителям, что они не должны видеть в этом торговлю, а лишь вознаграждение от государя, и им следует быть довольными тем, что они получили[200]. Но из последующих действий правительства становится понятно, что подобные объяснения оказались недостаточно убедительными для местных жителей. В 1766 году Ясачная комиссия, стремясь увеличить поставку пушнины в Сибири, предложила стандартизировать сложившуюся практику и рекомендовала предоставлять в обмен на ясак подарки общей стоимостью в 2 процента от стоимости пушнины[201].

Эволюция ясака от обмена товарами между местными жителями и представителями российской власти в фиксированную подать, регулярно выплачиваемую правительству, была долгой и медленной. Непокорные местные жители долго не признавали представления российского правительства о том, что подданные должны платить налоги или служить в армии. России еще только предстояло навязать свою власть кочевым жителям Степи и странствующим сибирским охотникам. К концу XVIII века политический язык империи и политическая реальность понемногу стали сближаться.

Дары и выплаты: вознаграждение или вымогательство?

Понеже сего пригорного народа в тех сторонах безмерно боятся, а паче в страхе персияне, которые для опасения своего кумыцким князьям и шевкалом будто жалованье дают, и ежели разсудить их дела, то подоно дани, и расход великой от шаха персидского владельцам кумыцким повсягодно бывает.

Из доклада князя Бековича-Черкасского Петру I, 1714

Ни присяга на верность, ни какое бы то ни было число заложников не могли обеспечить верность тех, кого Россия считала своими подданными, столь эффективно, как платежи из Москвы. Регулярные платежи и подарки местному правителю и его дворянам были, в сущности, единственным способом добиться сотрудничества местных жителей. Подобно другим концепциям пограничья, система платежей и подарков продолжала практику Золотой Орды и тоже основывалась на двусмысленностях и различных интерпретациях участников процесса[202].

Ко времени крушения Золотой Орды платежи и подарки превратились в сложную систему, в которой их трудно было отличить друг от друга или от дани и податей. С середины XIV века, когда монгольские ханы поручили московским князьям сбор дани и налогов с других русских князей, московиты регулярно доставляли дань (по-русски дань, выход, дословный перевод арабского слова харадж, употреблявшегося в Золотой Орде) в резиденцию хана вместе с набором прочих податей (ясаком).

Русские князья соглашались доставлять в Москву свою часть дани и ясака до тех пор, пока Орда продолжала их требовать. Всегда была надежда, что «а переменит Бог Орду, дети мои не имут давати выхода [не будут платить дань] в Орду»[203]. Но и после распада Орды эти платежи не прекратились. В 1531 году великий князь Василий III был по-прежнему наделен исключительным правом собирать дань и другие татарские подати (татарские проторы) для выплаты Орде, Крыму, Астрахани, Казани, Касимову (царевичев городок) и всем Чингизидам (царям и царевичам), служащим великому князю[204].

Постепенно традиционная терминология, выражавшая отношения Москвы с кочевыми наследниками Золотой Орды, изменилась. В московском словоупотреблении слово «дань» заменилось жалованьем, а подати – подарками (поминками). Эти семантические изменения были важны для Москвы, поскольку жалованье представляло собой выплату друзьям и подданным Московии, сделанную божественной милостью царя, а поминки были подарками правителю и его дворянам, отражавшими меру их чести и доброго расположения к Московии[205].

Если в глазах Москвы жалованье и поминки были вознаграждением за верность и особые службы, оказанные царю, кочевые соседи Москвы ожидали, что жалованье будет выплачиваться без каких-либо условий, а поминки будут продолжением традиционной дани и налогов, которые издавна платила Москва. Иван III прекрасно понимал это: в 1473 году он проинструктировал своего посла к крымскому хану начать переговоры по этому вопросу и для начала отказать Крыму в поставке даров в прежнем объеме; лишь если все протесты посла не возымеют успеха, ему надлежало подписать договор, обязывающий Москву продолжить поставки даров[206].

Спустя сто лет московско-крымские отношения не изменились. В 1598 году, после опустошительных крымских набегов на Москву, власти отправили в Крым посла Семена Безобразова. Он получил тысячу золотых монет и инструкцию выведать намерения Крыма в отношении Московии. Посол должен был сохранить наличие денег в тайне даже от своих переводчиков и раздать их только в том случае, если в Крыму планировался поход против Московии: в этом случае надлежало вручить 700 золотых монет хану, 200 – калгаю и 100 – нуреддину[207].

Даже в 1665 году, чтобы заключить мирный договор с крымским ханом, царь должен был согласиться на требования Крыма и продолжить платить дань, величина которой все росла[208]. Невзирая на всю риторику Москвы, русское правительство прекрасно осознавало, что пока военная мощь России неэффективна против Крыма, мир с крымским ханством можно только купить. Москва начала протестовать против крымской дани уже в 1470‐е годы, но продолжала ее выплачивать на протяжении более чем двухсот лет. Лишь Карловицкий мирный договор, заключенный в 1699 году, освободил Москву от обязательства выплачивать эту дань.

На протяжении веков аппетиты южных соседей России на платежи и вознаграждения не уменьшались. Выплаты можно было совершать деньгами, зерном, одеждой, любыми ценными товарами. В ключевые моменты правительство было готово расплачиваться за лояльность или нейтралитет местных правителей даже людьми и стадами. К примеру, в 1723 году Петр I, стремясь уравновесить влияние Ибрагим-паши, османского коменданта Эрзурума, приказал передать шамхалу Адиль-Гирею три ногайских улуса, ранее принадлежавшие бию Иштереку, чтобы гарантировать мир с шамхалом[209].

Понятие «поминки» могло включать в себя практически любой вид платежа: уважение можно было проявить при помощи дани, налогов, финансовой помощи и займов. Власти тщательно проводили различие между разными видами поминок. Первый набор даров вручался по прибытии русского посла ко двору правителя (поминки здоровальные), затем избранным представителям знати вручались девятные –  обычные дары, включавшие в себя девять товаров (к примеру, хорошая коллекция даров включала в себя сорок собольих шкур, одну кунью шубу и несколько меховых шуб меньшей ценности). Некоторые поминки включали в себя товары, на которые был особый запрос (запросные), а другие представляли собой прямые денежные платежи (казною помощь). В Крыму больше всего ценились такие дары, как меха (особенно соболя), соколы, моржовые бивни, золотые дукаты и доспехи. Несколько раз крымский хан просил о пушках и серебряных кубках, потому что «у нас так сделати мастера доброго не добыти, а у тебя у брата моего такие есть». В 1530‐е годы ногайцы запросили и получили из Москвы доспехи и шлемы, позолоченные седла и сабли, меха и меховые шапки, красочные масла и краски, а также более 300 тысяч гвоздей и фламандские сукна[210].

В бесконечном хоре растущих требований различные местные правители и аристократы требовали дополнительных платежей и подарков по особым случаям: свадьба дочери, рождение сына, выплата займов купцам, финансирование строительства новых крепостей или особые услуги, которые, по их словам, они оказали[211]. Требовалось больше подарков, потому что Менгли Гирей своим людям уже раздал все, что имел, потому что Мухаммед Гирей хотел получить вознаграждение за то, что откупился от ногайцев, тем самым избежав их набегов на Московию, потому что московские послы не привезли достаточно подарков и потому что все большее число ногайцев бежало в Крым и крымский хан должен платить им все больше денег[212].

Платежи и подарки были необходимы местному правителю для поддержания сложной сети покровительства и верности, для чего он распределял ценные вещи среди влиятельных знатных лиц. Поэтому Москва была обязана непрерывно снабжать кочевых правителей деньгами, надеясь получить их военную поддержку или хотя бы обеспечить их нейтралитет. Своекорыстность кочевых армий не была ни для кого тайной. Некоторые местные аристократы с готовностью заявляли: «Да князь ли великий, [польский] король ли – кто меня более почтит, того яз боле и дело стану делати» [кто больше заплатит, тому и буду лучше служить], в то время как другие тайно были на жалованье у Москвы, получая поминки секретные[213]. Тот факт, что услуги кочевых армий было легко купить и продать, означал, что Москва почти все время участвовала в аукционе наряду с другими державами: Речь Посполитая была готова перекупить крымских татар и ногайцев, а Османская и Персидская империи – народы Кавказа[214].

Но это продолжение старинной практики – выплаты дани и налогов кочевникам – все в большей степени противоречило представлению Москвы о себе самой как о суверенном христианском государстве. По крайней мере с 1470‐х годов, когда посланцы Москвы получили инструкцию договориться о снижении традиционной дани крымскому хану, московские государи не прекращали попыток уменьшить эти платежи и найти для них новое обоснование. Русские послы в Крыму и у ногайцев получали инструкции предлагать меньше подарков, отвечать отказом на бесконечные требования выплаты разных налогов, которые русским казались необоснованными, а также платить лишь тем представителям местной знати, которые проявляли лояльность к Москве.

Попытки Москвы изменить традиционные отношения с кочевниками вызывали шквал протестов. В письме к Ивану IV, сообщившему, что он послал ногайцам все, что на момент отправки было у него в распоряжении, ногайский бий Исмаил жаловался на незначительное число подарков и риторически вопрошал: «А людей у нас ныне умножело, с кем нам делити, что ты присылаешь?» В начале XVII века ногайцы продолжали жаловаться, что русские послы привозят «сухие» письма, то есть одни письма без платежей[215].

Но когда из Москвы приезжало мало подарков, степные аристократы становились куда менее учтивыми. Русские послы возвращались в Москву с сообщениями, что их отказ удовлетворить требования по выплате обычных податей вызывает бешенство местных дворян, которые нападают на послов и грабят их. В одном из таких случаев, в 1557 году, русское посольство решило защититься от ногайского отряда и открыло мушкетный огонь, убив одного ногайца и ранив пятерых других. Юнус-мирза, оскорбленный и разгневанный, потребовал, чтобы посольство возместило ему потерю его человека, передав пятьсот живых баранов или русских товаров на сумму в тысячу баранов. Когда русские отказались, он сам захватил товаров на семьсот баранов. Подобных случаев было немало, и дурное обращение с русскими послами часто было предметом споров двух сторон. В конечном счете жалобы Москвы наталкивались на один и тот же аргумент со стороны степняков: они пытались забрать у послов лишь то, что принадлежало им по праву[216].

Хотя требования выплат не прекращались, аргументы высказывались самые разные. Некоторые представители знати выбирали смиренный тон и просили выплат, заявляя, что «мои люди голодны и бедны». Другие требовали уважения к традиции и угрожали, что гнев их будет велик, если к ним не отнесутся с тем же уважением, что и к их предшественникам. Старшие братья возмущенно требовали больше денег, чем привозили их младшим братьям; некоторые чувствовали себя обиженными и обесчещенными, когда сами не получали денег, а их братья получали; некоторые заявляли, что их ранг более значителен, а потому они имеют право на более обширные выплаты[217].

Честь и стыд, два центральных понятия в любом традиционном обществе, были у кочевников тесно соединены с распределением платежей и подарков. Согласно обычаю, дань и налоги доставлялись ко двору правителя, а наиболее значительные аристократы получали менее значимые подарки. Но по мере того как центральная власть у кочевых народов слабела, дань уменьшалась, а то и исчезала. Вместо этого начинали играть роль другие выплаты, а также подарки, которых все в большей степени требовала независимая и могущественная знать.

Понимая, что местные аристократы все сильнее зависят от снабжения из Москвы, правительство осмелилось предпринять усилия по изменению традиционных отношений с кочевниками, забрав распределение подарков от местного правителя в свои собственные руки и награждая лишь тех аристократов, которые показали лояльность Москве. Эта стратегия неуклонно подтачивала традиционные структуры кочевых обществ, меняя их общественную иерархию и приводя к яростному междоусобному соперничеству за престиж и честь, измеряемые величиной платежей из Москвы. Один ногаец, Уразлы-мирза, став кейкуватом, третьим в порядке наследования, писал Ивану IV в 1549 году, выражая свое разочарование: «Во всяких людех есть и болшие и меньшие. А ты то ведая про то, о чем гораздо не спрашиваешь. И то бывает, что болшой брат в меньшенстве живет, а меньшой брат в болшинстве бывает. Всяково человека есть что из стари ведется пошлина [издавна повелось, что выплаты нужны всем]. И коли наша пошлина до нас не дойдет, и мы после того разгневаемся. Да чтоб еси поминки свои прислал мне пансырь доброй да саблю добру с золотом, да шолом [шлем] бы добр»[218].

В XVII–XVIII веках российские власти вошли в контакт с другими главными персонажами драмы пограничья: с кабардинцами и кумыками на Северном Кавказе, с калмыками и казахами в каспийской степи. Но динамика отношений правительства с новыми соседями России осталась прежней. Эти связи опирались на платежи из Москвы, как бы их ни называли – налоги и обязательные подарки (кочевники) или выплаты и вознаграждения (российские власти)[219].

Самое неприкрашенное описание отношений между коренными народами и соседней империей оставил кавказец на службе российского императора. В 1714 году в своем докладе Петру I князь Бекович-Черкасский утверждал, что регулярные выплаты и подарки – единственный способ привлечь народы Северного Кавказа к России. Он привел пример таких отношений между кумыками и персидским шахом:

Понеже сего пригорного народа в тех сторонах безмерно боятся, а паче в страхе персияне, которые для опасения своего кумыцким князьям и шевкалом будто жалованье дают, и ежели разсудить их дела, то подоно дани, и расход великой от шаха персидского владельцам кумыцким повсягодно бывает.

Я вашему величеству единый образ представлю, как онаго народа персияне боятся, а именно: который владелец кумыцкой возхощет более жалованья, то не просьбою, но угрозою и разорением местечек и деревень персидских оное получает, понеже когда уведомится шах о таком того владельца насилии, то пишет к нему, чего ради такое злодейство показал, и оный ответствует: не имею от его величества жалованья, как другие получают, того ради не могу людей своих воздержать; и тогда по желанию его прибавляют ему жалованья, чтоб не продолжал разорения[220].

Власти прекрасно понимали, что отношения России с южными соседями по сути своей ничем не отличаются от этого описания, но никто не говорил это вслух.

Прагматизм очень медленно отвоевывал позиции у полного отрицания или политически корректной риторики официальной России. Спустя тридцать четыре года после доклада Бековича-Черкасского другой представитель коренного народа, родом из другого угла Евразийской степи, бывший Мухаммед, ставший генералом Алексеем Тевкелевым, вынужден был спорить со своим столичным начальством, доказывая, что казахским ханам Младшего и Среднего жузов следует регулярно платить, поскольку это единственный способ предотвратить их набеги и поддержать ханов, дружественных по отношению к России, а еще «понеже киргисцы [казахи] для подарков всего зделать в состоянии»[221]. Власти практиковали регулярные выдачи денег и зерна, чрезвычайные выплаты, вознаграждения и подарки кабардинским правителям, калмыцким тайши, казахским ханам и другим местным правителям. Уже никто не спорил, что лояльность кочевников можно обеспечить лишь постоянными платежами, в какой угодно форме.

Перевод или колонизация?

Друг и брат! Когда губернатор так обратился к нашим вождям, им были очень приятны эти слова, а затем губернатор написал две бумаги, в коих, как он сказал нашим вождям, содержались те самые слова, которые он только что произнес по отношению к ним, и он пожелал, чтобы вожди подписали обе бумаги, и он пошлет одну из них президенту Соединенных Штатов, а другую они оставят себе, дабы добрые слова, которые он произнес, не были забыты ни белым, ни красным народом. Наши вожди радостно подписали эти бумаги.

Друг и брат! Можешь судить о том, как чувствовали себя наши вожди, когда они вернулись домой и обнаружили, что губернатор закрыл их глаза и закупорил их уши добрыми словами, и добился от них подписания документа, по которому они, не зная того сами, уступили свои земли.

Письмо вождей делаваров президенту Джефферсону, 1805[222]

Связь Москвы с соседями напрямую зависела от нескольких избранных людей – переводчиков. Их роль не сводилась к дословному переводу слов с одного языка на другой. Перевод призван был служить опорой интересам и стратегиям Москвы, следовало переводить московские термины на местные языки и передавать местные заботы подобающим имперским языком. Другими словами, переводчики были важнейшим инструментом московской политики и важнейшими действующими лицами в долгом процессе колонизации сознания степного населения[223].

Различные народы и языки вдоль южных и восточных границ России объединяло не только политическое наследие Золотой Орды, но и татарский язык, по-прежнему являвшийся языком межнационального общения от Северного Кавказа до среднеазиатских степей. Чтобы поддерживать связи с соседями, Москва содержала в Посольском приказе штат переводчиков для письменных переводов и толмачей – для устных. Эти группы занимали разное место в официальной иерархии. Переводчики были грамотны, переводили документы, и им платили больше, нежели толмачам, которые обычно были неграмотны и могли переводить только устную речь[224].

Несмотря на очевидную потребность в переводчиках и толмачах на татарский и другие языки Степи, Москве их всегда отчаянно недоставало. Местные власти регулярно жаловались на это. В 1589 году терский воевода Андрей Хворостинин писал в Москву: «Да здесь, государь, ставится поруха великая твоему государеву делу в толмачах, что послати в шевкалы и в Грузи и в Тюмень и в Черкасы и в ыные земли него, толмачей нет. А прислали нам из Астрахани толмачей полонеников [бывших пленных], которому год минул, как вышел из полону, а иному и нет году. И мы, холопы твои, тех толмачей посылати не смеем»[225].

Действительно, большинство толмачей были бывшими пленниками, выучившими разговорный местный язык в плену. Одним из них был толмач Иван Наумов, нанятый Посольским приказом на службу в 1682 году. Родом из Украины, он был казаком Войска Запорожского, затем попал в плен к крымским татарам и был продан в рабство в Стамбул. Он провел двадцать два года гребцом на османском военном судне, пока оно не было захвачено флорентийским флотом. Флорентийцы освободили его, и после долгого путешествия через земли Священной Римской империи и Польши Наумов добрался до Москвы. Здесь он подал ходатайство принять его на работу толмачом, заявив, что говорит на греческом, арабском, турецком и итальянском языках. После экзамена у толмачей Посольского приказа он был признан компетентным[226]. Если история странствий Наумова была довольно типичной, факт признания его компетентности типичным не был. Тонкости местных языков и культур ускользали от большинства толмачей, а порой вставал вопрос о том, есть ли у них хотя бы самые базовые познания в языке, с которым они работают.

В 1580 году один иностранный наблюдатель утверждал, что московиты «знают только русский язык», а единственный греческий переводчик на службе великого князя был обучен греками и узнал от них «тот испорченный язык, на котором говорят нынешние греки, а не древний или тот, на котором отцы церкви писали книги и своды»[227]. Впрочем, столетием позже значительно выросший Посольский приказ включал в себя штат из двадцати трех переводчиков и двадцати толмачей. Языки, которыми они владели – некоторые заявляли, что владеют двумя-тремя языками, – ясно выражали приоритеты московской внешней политики. Переводчики знали следующие языки: латинский (8), татарский (8), немецкий (6), польский (5), нидерландский (2), шведский (2), греческий (2), английский (1), турецкий (1) и монгольский (1). Кроме того, несколько переводчиков на татарский и калмыцкий языки были прикреплены к Казанскому дворцу, который вел дела Казанской области и Поволжья[228].

Если переводчики с татарского и турецкого языков в Посольском приказе слегка уступали численностью специалистам по европейским языкам, среди толмачей знатоки азиатских языков были в абсолютном большинстве: двенадцать переводили на татарский язык, трое на турецкий, трое на персидский и один на калмыцкий. Кроме них, было два толмача на греческий язык, один на латинский, один на итальянский и один на английский. В целом переводчики и толмачи, специализирующиеся на азиатских языках, были в большинстве.

В то время как в отношениях с Западом Москва больше использовала переводчиков, в землях к югу и востоку она опиралась главным образом на толмачей. Имена почти всех этих толмачей были русскими – прямое указание на то, что это были освобожденные русские пленные. У переводчиков на татарский и турецкий языки тоже были русские имена, но тюркские фамилии – свидетельство того, что этот более образованный контингент Посольского приказа состоял из коренных жителей Степи, обратившихся в православие.

Москва ценила своих переводчиков. В конце XVII века средний переводчик, работающий при Посольском приказе, получал весьма хорошее по московским меркам содержание: 300 четей земли (одна четь составляла примерно 1,2 акра, или 0,5 га), 80 рублей ежегодного жалованья и 32 рубля ежегодно на другие расходы; толмачи получали примерно половину. Переводчик часто должен был заниматься не только переводом: его вполне могли послать в непростую миссию к степнякам – и порой щедро вознаграждали за успех. Одним из примеров может послужить Мухаммед Тевкелев, которого в 1730‐е годы отправили к казахам: в результате он из простых переводчиков стал генерал-майором русской армии и вице-губернатором Оренбурга – и не случайно приобрел новое имя, Алексей Тевкелев. Тем не менее, как свидетельствуют нескончаемые жалобы переводчиков на задержку платежей, их жалованье, подобно жалованью многих других московитов, задерживали или попросту не выплачивали[229].

Переводы на местные языки обычно были двухступенчатыми: оригинал переводили на татарский язык, а затем на местный. Временами перевод осложнялся негибкостью русских чиновников. Политические и религиозные соображения могли еще больше осложнить задачу перевода. Во время московского посольства к грузинскому царю Александру в 1596–1599 годах выяснилось, что грузины больше не могут переводить письма из Москвы, поскольку грузинский переводчик умер. Грузины предложили московским послам переводить письма на турецкий язык, а затем грузины будут их переписывать по-грузински. Послы ответили, что, хотя их толмачи знают турецкий язык, они неграмотны, не могут читать ни по-русски, ни по-турецки и потому не могут переводить документы. Более того, послы заявили, что «в грамотах писаны многие мудрые слова от Божественного писания и толмачом тех слов молвити по-турски не умеют, что в турской речи тех слов не говорят». Грузины продолжали настаивать, а русские – отказываться, говоря, что так никогда прежде не делалось и нельзя хорошо перевести «через три языка». В конце концов раздраженные грузины предложили: «Коли уж вы грамот перевести не хотите, что в грамотах, сказываете, писаны слова мудрые от Божественного писания ‹…› вы из тех грамот дело нам прочтите, а толмач бы протолмачил по-турски; а мы по-турски все умеем». На этом и порешили[230]. Вопреки заявлениям московских послов, переводы «через три языка» были единственным средством коммуникации с населением Степи и использовались вплоть до середины XVIII века, когда российские власти научились пользоваться услугами степных жителей, владеющих русским языком.

Помимо полной некомпетентности и забот о важных богословских нормах, переводам мешали намеренные усилия по искажению смысла и избирательная редакторская правка: к примеру, письма от степных правителей, часто написанные к царю как к равному, переводились как мольбы к русскому государю. Переводчики и цензоры прикладывали огромные усилия, стараясь избежать точного перевода во всех случаях, когда оригинальные формулировки угрожали достоинству русского государя; они переписывали их приемлемым политико-дипломатическим языком. Существующие копии переводов часто испещрены поправками. Редакторы вставляли полный титул царя и вводили в текст такие отсутствовавшие в оригинале вежливые выражения, как «его царского величества», «великому государю» и прочие. Часто редакторы меняли тон письма, из дерзкого делая его скромным и приглушенным[231].

Политическая важность переводов и способность Москвы к манипулированию ими не составляли особого секрета. Московское посольство в Крыму в 1500 году получило инструкции ни при каких обстоятельствах не вручать крымским татарам русскую версию предлагаемого мирного договора. Если бы татары стали настаивать на этом, текст следовало перевести с русского на татарский в русском посольстве, а если бы крымский хан повелел перевести текст в его присутствии, русский писец должен был зачитать текст вслух, а толмач – перевести[232]. Видимо, русская версия и ее татарский перевод имели разночтения, которые Москва не хотела предавать гласности.

В самом деле, переводы часто намеренно искажали суть дела. В большинстве случаев степняки не получали письменной копии того документа, который они должны были подписать. Они были вынуждены зависеть от русских толмачей, передававших им содержание документа. Русский переводчик Василий Бакунин утверждал, что до 1724 года калмыки вообще не были знакомы с содержимым тех договоров, которые они подписывали и которые в Москве считались присягами на верность. В отличие от прежних документов, написанных по-русски с добавлением подписей тайши, документ, подписанный калмыками в 1724 году, был написан на калмыцком языке и многократно обсуждался на встречах калмыков, прежде чем они согласились подписать его[233].

Перевод был серьезным делом с серьезными последствиями. Переводчики и толмачи ходили по проволоке, натянутой между двумя сторонами, и часто боялись за свою жизнь, опасаясь, что результат их перевода будет сочтен оскорбительным или провокационным. Антонио Поссевино, папский посол в Москве в 1581 году, вспоминал, как русский толмач, боясь царского гнева, не хотел переводить Ивану IV один из вопросов Поссевино. Степь была не менее опасна, чем Москва, и русские толмачи, сопровождавшие посольства к кочевым народам, часто считались ответственными за нехватку подарков, становясь мишенями для угроз, избиений и дурного обращения[234].

Насилие против русских толмачей и жалобы степняков на них, возможно, не всегда были неоправданны. Российские власти знали о злоупотреблениях своих толмачей и часто соглашались со многими обвинениями в их адрес: что они крали подарки, брали взятки, искажали содержимое московских писем, сговаривались с одними представителями степной знати против других или попросту лгали и обманывали местных жителей в торговых сделках[235]. Конечно, в ситуации, когда Москва нерегулярно платила жалованье толмачам, искушение воспользоваться незнанием русского языка в Степи было сложно преодолеть. Кроме того, Москва щедро награждала тех толмачей, которые могли заявить, что добились от степняков присяги на верность русскому царю, и тем самым, возможно непреднамеренно, подталкивала их к искажению документов[236].

Хотя обычно толмачи встречали у местных жителей подозрительное отношение, некоторым удавалось добиться доверия. В 1560 году ногайский бий Исмаил обратился к Ивану IV с просьбой включить в московское посольство к ногайцам конкретного толмача, поскольку он «здесь к твоей службе пригодился, да и нам пригодился». У Москвы тоже были свои предпочтения. Когда нужно было сообщить секретные сведения сторонникам Москвы среди крымских татар или ногайцев, московские послы получали строгую инструкцию пользоваться услугами какого-то конкретного толмача, а не другого. Любопытно, что московитский толмач, которому в данном случае не доверяли, носил имя Петр Новокрещенный – фамилия, которую часто давали людям, обращавшимся в православие. Толмач, о котором сделали запрос ногайцы, звался Тузар – тюркское имя, искаженное московскими писцами. Если эти примеры сколько-нибудь показательны, это значит, что прежнее языковое и расовое родство продолжало играть более важную роль, чем новая религия толмачей или место их жительства[237].

В начале XVIII столетия новые имперские заботы требовали все большего числа переводчиков и толмачей. В 1726 году Лаврентий, митрополит Астраханский и Ставропольский, писал Синоду, что в Астрахани нет компетентных переводчиков на калмыцкий и татарский языки, а есть только неграмотные толмачи[238]. Существенно, что на этот раз вопрос поставили церковные власти: правительство все в большей степени стремилось обращать местное население в православие. Под воздействием нового миссионерского настроя власти впервые начали планомерную работу по повышению количества и качества переводчиков и толмачей. Кроме того, заново была осознана важность переводов для обращения новых подданных империи в христианство[239].

Со временем социальное происхождение переводчиков и толмачей изменилось. На смену бывшим русским пленникам, познакомившимся с местным языком и обществом в условиях рабства, пришли толмачи, сами происходившие из местных обществ. Они были новообращенными христианами, которые свободно жили среди русских и владели русским языком не хуже своего родного. Играли роль и чисто прагматические нужды: чтобы обеспечить более эффективное имперское управление, требовались более аккуратные переводы и более компетентные переводчики, способные выражать мысли на новом имперском языке. Власти научились опираться на детей степной знати, часто получавших образование в школах для переводчиков, основанных в Казани, Астрахани и Оренбурге, а иногда ехавших учиться и в Петербург[240]. В XVIII веке в Коллегии иностранных дел появилось новое поколение переводчиков на восточные языки, хорошо подготовленных и получивших хорошее образование.

* * *

Эта глава продемонстрировала, что отношения России с ее южными и восточными соседями в большой степени основывались на многочисленных ошибках, взаимном непонимании и намеренных искажениях. Все это складывалось в набор ошибочных представлений друг о друге, лишь отражавших структурную несовместимость русского и степного обществ. Каждая сторона воспринимала другую через посредство собственного общественно-политического строя и проецировала на нее свой образ. Таким образом, политику российских властей в регионе следует понимать не просто как набор инструкций из столицы, а как результат попыток России навязать региону и его обитателям понятия и идентичности, с которыми многие были не согласны.

3. Укрощение «дикого поля», 1480–1600-е годы

Москва и Большая Орда: новый взгляд на «стояние на Угре»

За более чем двести лет своего существования Золотая Орда, могущественная конфедерация кочевых и полукочевых племен, господствовавшая на обширной территории от Западной Сибири до Москвы, сумела дать отпор многочисленным посягательствам как со стороны отдельных элементов огромной империи, так и со стороны внешних сил. Но к концу 1470‐х годов начался необратимый упадок. Золотую Орду раскололи враждующие между собой семьи Чингизидов. Соперники располагались на окраинах золотоордынских владений: в волжских городах Казань и Астрахань, в Крыму и в Тюмени (Западная Сибирь). Ядро Золотой Орды уцелело и продолжило свое существование под названием Большая Орда: это был союз кочевых племен, охватывавший степи от Дона до Яика. Ханы Большой Орды считали себя наследниками золотоордынских ханов и стремились восстановить свою власть над другими объединениями, прежде входившими в состав Золотой Орды.

В это самое время, в 1474 году, посол великого князя Московского Ивана III, уезжавший в Крым, получил подробные инструкции с ответами на самые различные вопросы, которые мог задать крымский хан Менгли Гирей. Ожидалось, что Менгли Гирей будет настойчиво требовать помощи Москвы против Ахмеда, хана Большой Орды, и посол должен был ответить, что Москва не может порвать отношения с Ахмедом, потому что «осподаря моего отчина с ним на одном поле, а кочюет подле отчину осподаря моего ежелет [каждый год]»[241]. Когда в следующем году Менгли Гирей вновь предложил союз на тех же условиях, раздраженный русский посол объяснил, что, если великий князь объявит войну Ахмеду, Москве придется иметь дело с двумя врагами на двух фронтах – Казимиром, королем Польши и Литвы, и Ахмедом, ханом Большой Орды[242]. Великий князь по-прежнему боялся бросить вызов хану Ахмеду и был заинтересован лишь в помощи Менгли Гирея против Польши и Литвы.

У Крыма и Москвы было немало общего. Оба государства сражались со своими традиционными врагами, стремясь вернуть себе то, что они потеряли. В случае Москвы речь шла о территориальных потерях, «древней русской земле», находившейся теперь под властью Литвы. Крым боролся за верховенство в бывших землях Золотой Орды и возвращение царева улуса –  людей и скота, которые, по словам Менгли, в свое время принадлежали его отцу, а теперь находились под властью Ахмеда. Двум второстепенным правителям, московскому и крымскому, предстояло заключить союз и быстро выдвинуться на первые роли в политике региона.

В 1480 году Иван написал Менгли Гирею, предложив союз против Польши и Большой Орды. Обстоятельства наконец принудили его искать более тесных связей с Крымом: дело было не только в его возросшей уверенности в своих силах после решительной победы над Новгородом, не только в угрозе союза между Польшей и Большой Ордой против Москвы, но и в ветре перемен, захлестнувшем Степь. Менгли Гирей, пережив несколько государственных переворотов, укрепился на своем престоле благодаря помощи османской армии, а его брат и прежний соперник, Нур-Девлет, покинул Польшу, где находился в изгнании, и предложил Ивану свои услуги. Выгода от заключения союза между Москвой и Крымом была очевидна обеим сторонам: Нур-Девлета, возможного претендента на крымский престол, можно было не опасаться, пока Москва и Крым остаются друзьями и союзниками; взаимовыгодная торговля могла продолжаться и расширяться; крымские набеги были перенаправлены с пограничных московских городов и деревень на польско-литовское пограничье, а давние враги Москвы и Крыма, Польша и Большая Орда, принуждены были иметь дело с могущественным военным союзом[243].

В то самое время, когда Иван, поборов свою нерешительность, рискнул заключить союз с Менгли Гиреем, польский король Казимир IV заплатил хану Ахмеду, чтобы тот принял участие в совместном с поляками военном походе на Москву. Ахмед, недовольный тем, что Москва стала нерегулярно выплачивать дань, и надеявшийся воспользоваться разногласиями между Иваном и его младшими братьями, не мог отказаться от возможности пограбить. Летом 1480 года, когда армия Ахмеда приблизилась к московской границе вдоль реки Угры, два союза окончательно сложились: Москва и Крым противостояли Польше и Большой Орде. Их соперничество могло бы продолжаться еще долго, если бы не еще один ключевой игрок, который до поры до времени оставался за кулисами. Тюменский хан Абак (Ибак, Ивак) и ногайцы наблюдали за развитием ситуации из‐за Волги.

Прибыв на берег Угры, Ахмед оказался лицом к лицу с московским войском, ждавшим по ту сторону реки. Ни та ни другая армия не были готовы нанести первый удар, и, не сумев вторгнуться в московские земли, хан Ахмед был вынужден отступить. Это событие стало известно в российской историографии как «стояние на Угре» и подарило русским летописцам и будущим историкам один из самых устойчивых мифов истории России, а именно что «стояние на Угре» покончило с «татарским игом», а могущество войск великого князя сыграло решающую роль в окончательном крушении Золотой Орды[244].

Образ победоносной Москвы был старательно взлелеян московскими хронистами, прекрасно понимавшими всю необходимость обеспечения растущего Московского государства идеологией, опирающейся на веру в превосходство русского православия. Некоторые летописцы порицали великого князя за отнюдь не геройское поведение в ходе противостояния с Ахмедом, и, хотя виновными в этой нерешительности оказывались злые советчики Ивана, их упреки, безусловно, означали, что подобное поведение недостойно русского князя. Другие летописцы подчеркивали постыдное бегство армии Ахмеда, приписывая его страху перед московской армией, чуме, начавшейся среди татар, или холодной погоде. В любом случае российская историография считает, что «стояние на Угре» покончило с двумя столетиями «монгольского ига»[245].

В отличие от русских летописцев сам Иван III в письме 1481 года к Менгли Гирею оценивал произошедшее гораздо скромнее: «Ахмат… царь приходил на меня, ино Бог милосердый как хотел, так нас от него помиловал»[246]. Утверждалось, что вскоре после своего отступления Ахмед писал Ивану III, требуя выплаты дани, и угрожал, что вернется, объясняя, что ушел лишь потому, что у его людей не было одежды, а у его лошадей – попон. Хотя ученые убедительно доказали поддельность этого послания, показательно, что фальсификатор XVII века назвал причиной отступления Ахмеда нехватку еды и одежды, а не победоносное московское войско[247].

Вероятно, мы никогда не узнаем, что в точности случилось на берегах Угры в 1480 году, поскольку золотоордынские чиновники уделяли гораздо больше внимания сведениям о собранной дани, чем записям о сражениях, а московские летописцы описывали происходившее весьма выборочно. Но косвенные свидетельства вкупе с общим представлением о том, как сражались кочевники, и о политической ситуации в Степи в XV веке могут помочь реконструировать события 1480 года у южных московских рубежей.

Когда хан Ахмед прибыл на берега Угры, он уже не располагал важнейшим преимуществом кочевых армий – неожиданностью. Скорее всего, Ахмед не стремился нанести Ивану внезапный удар и опустошить Московию. Вместо этого, вероятно, он рассчитывал применить обычную стратегию запугивания, когда московские князья от одного вида огромной армии хана соглашались на переговоры о мире и возобновлении выплаты дани. Но на сей раз армию Ахмеда встретили московские войска, собравшиеся на другом берегу Угры. Форсирование рек всегда было нелегкой логистической задачей для кочевой конницы, даже если враг был далеко. Теперь же, когда московские войска уже расположились у всех известных бродов, попытка пересечь реку становилась в высшей степени рискованной[248]. Ахмед решил дождаться прибытия союзника, польского короля Казимира. Но войска короля так и не прибыли, связанные Менгли Гиреем, вторгшимся в южные пределы Польско-Литовского государства. Московско-крымский союз оправдал себя.

Ахмед ждал более трех месяцев, ожидая, что великий князь предложит ему мир и вручит дань. Но на этот раз Иван, воодушевленный церковными деятелями и опиравшийся на союз с Крымом, на уступки не пошел. В середине ноября 1480 года, когда похолодало, а соседние пастбища истощились, Ахмед прекратил поход и повернул назад. Отступление его армии на зимние пастбища, лежавшие дальше к югу, вполне соответствовало обычной схеме: кочевая конница ходила в походы летом. Зимние кампании тоже порой имели место, но они, как правило, были более узконаправленными, короткими и могли состояться лишь в том случае, если предыдущей осенью лошадям удавалось хорошо отдохнуть и как следует наесться.

Впрочем, могло быть и другое объяснение внезапного отступления Ахмеда. Уже не впервые Ахмед приближался к московской границе лишь для того, чтобы быстро отступить, разграбив несколько небольших городов[249]. Московские летописцы не раз объясняли это быстрое отступление Божественным вмешательством или могуществом московской армии. Настоящей же причиной были вести об очередном набеге на улусы Орды, где после ухода мужчин в поход не оставалось никого, кроме беззащитных женщин, детей и стад скота. Подобная тактика в кочевом военном деле была самой обычной. В самом деле, некоторые летописцы сообщали, что Иван отправил русские войска и татарскую конницу вниз по Волге для нападения на улусы Большой Орды. Не исключено, что Ахмеда побудило вернуться и известие о том, что на его улусы готовится нападение ногайцев[250].

В начале января 1481 года хан Ахмед погиб в сражении с ногайцами, во главе которых стоял Абак-хан[251]. Абак первым делом отправил посла в Москву, чтобы сообщить великому князю о смерти Ахмеда. Посол был щедро вознагражден Иваном и отправлен назад[252]. Как мы видим, Абак хорошо знал, кому будет выгодна смерть Ахмеда и где можно ожидать большого вознаграждения за подобную весть, – вполне вероятно, что между Москвой и ногайцами уже было налажено сотрудничество. В самом деле, в 1549 году ногайский бий Юсуф считал, что истоки московско-ногайской дружбы восходят к ногайскому бию Темиру, который был на Угре в лагере хана Ахмеда, а потом убил Ахмеда «братства для з белым князем» (Иваном III)[253].

Смерть хана Ахмеда положила конец последней попытке Большой Орды восстановить свою власть над всей прежней золотоордынской территорией. Еще два десятилетия Большая Орда, ослабевшая и разделенная между сыновьями Ахмеда, продолжала причинять неприятности своим соседям, периодически нападая на пограничные города и грабя торговые караваны, но к масштабным военным походам она была уже не способна. Иван окончательно прекратил платить дань Орде, а Менгли Гирей заявил, что для него Орда больше не является угрозой[254].

Причиной упадка Большой Орды было несколько факторов, одним из которых действительно был подъем Москвы и рост ее торгового и военного влияния. Вне всякого сомнения, нерешительность Ахмеда на Угре тоже отражала растущую военную мощь Москвы. Принимая во внимание, что в московских верхах не утихала борьба различных группировок, имевших разные рецепты внешней политики, следует воздать должное великому князю: решение заключить союз с Крымом и ногайцами против Орды было умным и прагматичным.

Тем временем вне московских пределов, по ту сторону Степи, происходили весьма значительные события. Когда в 1475 году турки-османы заняли стратегический порт Каффу в Крыму, они считали, что их контроль над Крымом обеспечен. Но в последующие годы крымская группировка, представлявшая интересы Большой Орды, сумела свергнуть османского протеже Менгли Гирея. Османам пришлось вмешаться вновь – и в 1480 году он прочно уселся на крымском престоле[255]. Заинтересованность Османской империи в крымских делах и ее поддержка Менгли Гирея означали, что отныне зимним пастбищам Большой Орды угрожают крымские набеги.

Еще бóльшие опасности подстерегали Орду с востока. В середине XV столетия борьба за пастбища и за контроль над торговыми центрами со стороны новых кочевых союзов, появившихся в среднеазиатских степях, привела к традиционным кочевым миграциям. Под давлением узбекских и казахских кочевников ногайцы были вынуждены двигаться на запад – и начали захватывать пастбища Большой Орды[256]. В 1470‐е годы восточный берег Волги оказался закрыт для улусов Большой Орды: слишком велик был риск ногайских набегов. К 1480 году, несмотря на угрожающие действия хана Ахмеда, Большая Орда была в безнадежном положении. На западе ей угрожала возросшая военная мощь Москвы, на юге она потеряла донские пастбища, захваченные крымскими татарами, а на востоке утратила пастбища в междуречье Волги и Яика, принадлежавшие теперь ногайцам. Уничтожение кочевых остатков Большой Орды и захват их новыми, более агрессивными хозяевами было теперь делом времени.

Конец Золотой Орды, 1481–1502 годы: вперед на Казань

С середины XV столетия яростные междоусобицы, царившие в Золотой Орде, стали приводить к растущему числу мятежников и изгнанников, стремившихся убежать от своих врагов. Некоторые из них уходили в открытую Степь и становились казаками, грабителями, которые кормились своими набегами и пользовались абсолютной независимостью[257]. Но все большее число знатных татар предпочитало блужданиям в Степи службу у московских князей. На первых порах татарские князья и аристократы довольствовались тем, что в обмен за вознаграждение принимали участие в отдельных военных походах московских князей, но в скором времени они выразили готовность поселиться в Московском государстве и поступить на постоянную военную службу, обеспечив себе стабильный доход: земельные владения, выплаты зерном, деньгами и щедрые дары. Одним из известных примеров является прибытие в Москву Касима, сына золотоордынского хана Улу-Мухаммеда. В 1452 году великий князь Василий II даровал Касиму пограничный город в мещерских землях. Городец-Мещерский, впоследствии получивший название Касимов, стал резиденцией многочисленных Чингизидов на протяжении более чем двухсот лет[258].

К концу XV века татары на московской службе были довольно многочисленны и играли важную роль. Менгли Гирей нередко обращался с особой просьбой, чтобы все татарские князья, мирзы и казаки принимали участие в походах против Большой Орды. Кроме того, Москва стала местом изгнания соперников и самого Менгли Гирея. К примеру, Иван III с одобрения Менгли Гирея приютил его братьев Айдара и Нур-Девлета, даровав последнему город Касимов. В московских владениях родственники хана находились слишком далеко от Крыма, чтобы представлять угрозу его власти, и были под неусыпным оком московского князя – и вместе с тем их можно было использовать против врагов Крыма. Иван III прекрасно осознавал сложившееся положение и, когда ему это было необходимо, не стеснялся в письмах напоминать Менгли Гирею о тяжелом бремени, которое он несет, заботясь о крымских князьях-беглецах[259].

Иван писал эти письма не только с целью добиться признания Менгли Гирея, что он верный союзник. Содержание Чингизидов в Москве и в самом деле обходилось недешево. В то время как пограничный город Касимов служил им резиденцией, провизия и доходы Нур-Девлета и его окружения поступали из города Кашира и множества окрестных деревень[260]. Впрочем, эти расходы были оправданны, поскольку Нур-Девлет обеспечивал Ивану важнейший политический рычаг для давления как на Большую Орду, так и на Крым и сыграл решающую роль в достижении победы Москвы над Казанью.

С самого своего возникновения в 1440‐е годы Казанское ханство внимательно наблюдало за своим богатым западным соседом, княжеством Московским. Взаимовыгодную торговлю время от времени затрудняли масштабные походы казанцев на Москву с требованиями дани. Впрочем, куда более частыми были небольшие набеги на пограничные московские города. К 1470‐м годам Москва была готова воспользоваться бесконечными междоусобицами в Золотой Орде и политическими разногласиями в Казани. Группировка, находившаяся у власти в Казани, опиралась на альянс с Большой Ордой, а оппозиция все чаще и чаще обращалась за помощью к Москве. Несколько раз на протяжении 1470‐х годов Москва посылала войска в помощь оппозиции против правящего хана, но каждый раз Казань и Большая Орда с успехом отражали московские нападения[261].

В 1487 году, благодаря браку Менгли Гирея и Нур-Султан, вдовы казанского хана Ибрагима, Иван III получил новый повод вмешаться в казанские дела, на этот раз более успешно. Когда Нур-Султан написала Ивану с просьбой поддержать ее сына Мухаммеда-Амина, бежавшего из Казани в Москву, Иван воспользовался случаем, чтобы начать новый поход на Казань. Он отправил татарскую конницу Нур-Девлета против Большой Орды, а московские войска – против Казани. В августе 1487 года Иван торжественно сообщил своему союзнику Менгли Гирею, что его войска взяли Казань, свергли и увезли в Москву Алихана (Алегана) и его семью и возвели на трон Мухаммеда-Амина[262].

Казань было бы невозможно захватить без помощи Менгли Гирея и Нур-Девлета. В то время как Менгли Гирей беспокоил Орду из Крыма, Нур-Девлет устраивал набеги из московских земель; именно они не позволяли Орде оказывать помощь осажденной Казани. Уцелевшие сыновья покойного хана Ахмеда, Муртаза и Сеид-Ахмат (Седехмат), постарались столкнуть Нур-Девлета с его братом и давним соперником, Менгли Гиреем. Осенью 1487 года Муртаза написал Нур-Девлету, заклиная его покинуть Москву и объединить силы против Менгли Гирея.

В этом письме Муртаза обращался к Нур-Девлету как к брату и хану (царю) и называл его «вере нашей подпора, бесерменем и бесерменству нашему помочь». Муртаза напоминал Нур-Девлету о том, что его отец, хан Ахмед, был некогда другом Нур-Девлета, покуда Менгли Гирей не посеял между ними рознь, и сообщал, что Муртаза вновь желает мира. Он окончил письмо упреком, что Нур-Девлет служит Москве: «Про твое величество, своего брата, что ты живешь промеж неверных, непригож ся видеть так… Нечто из тое из поганые земли избыти захочешь мысль твоа будет, ино яз к Ивану… о том же грамоту свою послал есми»[263]. По-видимому, призыв к исламской солидарности должен был подкрепить вполне прагматические цели Муртазы, желавшего войны против Менгли Гирея.

Иван в большей степени, нежели кто-либо другой, извлек выгоду из бесконечного соперничества Крыма и Большой Орды. И Муртаза, и Сеид-Ахмат отправляли послов в Москву, стремясь добиться, чтобы в их конфликте с Крымом Иван занял нейтральную позицию[264]. Обеспокоенный тем, что Нур-Девлет превращается в угрозу для него, Менгли Гирей попросил отправить его обратно в Крым. Но Иван отказал ему, заверив своего союзника, что исходит исключительно из его же собственных интересов. На протяжении нескольких лет Иван продолжал отговариваться тем, что присутствие Нур-Девлета в Крыму может быть опасным для Менгли, поскольку «колко лет брат твой Нурдовлат на царстве был, а те же люди ему служили, которые ныне у тебя». Наконец, в 1489 году он пообещал отпустить Нур-Девлета, если таково желание Менгли Гирея[265].

В действительности Нур-Девлет так и не уехал в Крым; впрочем, и на службе у Москвы он больше, судя по записям, не появлялся. Его имя попросту исчезло из всех записей. В 1490 году татарский контингент на московской службе возглавлял сын Нур-Девлета Сатылган, а на следующий год, когда Менгли Гирей попросил Ивана отправить против Орды Нур-Девлета, его снова заменил Сатылган. Предполагается, что Нур-Девлет умер в Москве около 1491 года[266].

Вопрос о возвращении Нур-Девлета стал первым симптомом грядущих конфликтов Москвы и Крыма. Их союз, безусловно, был основан на общности интересов, и, вероятно, союзники не испытывали особого доверия друг к другу. Менгли Гирей, будучи не готов положиться на Ивана, беспокоился, как бы его брата не использовали против него. В свою очередь, Иван, вероятно, опасался, что возвращение Нур-Девлета обеспечит Крым лидером, хорошо осведомленным о дорогах в Москву и о ее оборонительных сооружениях. Он не желал идти на такой риск, даже если это означало столкновение с Менгли Гиреем. Спустя двадцать лет аналогичная ситуация возникнет вокруг Абдуллатифа, сына Нур-Султан и казанского хана Ибрагима, вновь свидетельствуя о возросшей уверенности московских князей в своих силах.

После победы над Казанью значение Ивана в Степи возросло неимоверно. Взятие Казани в 1487 году подарило Ивану контроль над городом, игравшим важнейшую роль для торговых интересов ногайцев. Вскоре после падения Казани посланцы Абак-хана и ногайских мирз Мусы и Ямгурчи прибыли в Москву, чтобы заверить великого князя в своей дружбе, попросить у него права беспошлинной торговли и потребовать освобождения свергнутого Алихана и его семьи. Несмотря на суровый тон письма Абак-хана, Иван ответил, что будет считать друзьями лишь тех, кто станет союзниками нового хана Казанского. Возвращать Алихана он не намеревался[267].

Пока Большая Орда воевала с Крымом, Иван установил полный контроль над Казанью. Мухаммед-Амин, которого Иван называл «братом и сыном», тем самым не оставляя вопросов по поводу своего главенства, полностью зависел от великого князя Московского. Когда же Мухаммед-Амин пожелал заключить союз с ногайцами, женившись на дочери Ямгурчи-мирзы, и казанский хан, и Ямгурчи были вынуждены обратиться к Ивану за разрешением[268].

Подобно ногайцам, Менгли Гирей все в большей степени зависел от Москвы. Он просил все больших денежных выплат и подарков и ожидал, что получит соболиные меха, соколов и моржовые бивни для торговли с Тебризом и мамлюкским Египтом. Еще в большей степени Менгли Гирей нуждался в военной помощи Москвы, поскольку война между Крымом и Большой Ордой не стихала. Весной 1491 года Менгли призвал Ивана послать касимовских и казанских татар, чтобы они покончили с Ордой после того, как успешные зимние набеги оставили ее без лошадей: «…сеи зимы у недруга ноги подрезав, кони есмя взяли у него без остатка»[269].

В то же самое время Менгли искал помощи против Орды в Стамбуле. Султан пытался примирить двух соперников, но надолго их не хватило. Взаимные набеги стали более частыми, когда ханы Большой Орды (Найманского [Нагаманского] улуса) разорвали перемирие с Менгли Гиреем, начав нападать на улусы, принадлежавшие крымскому клану барынов. Когда хан Астраханский встал на сторону Орды, ногайцы предложили союз Менгли Гирею и приготовились к нападению на Астрахань. Менгли Гирей получил помощь от еще двух союзников: османский султан прислал ему 2 тысячи янычар, а Иван III – татарскую и русскую конницы. Вскоре после этого московский посол сообщил из Крыма, что в Орде царят беспорядки и ее мангытский клан, покинув хана Шейх-Ахмеда, ушел вверх по Днепру. В ноябре 1491 года Менгли Гирей с радостью сообщил Ивану, что Орда покинула Крым и была разгромлена ногайцами мирз Мусы и Ямгурчи. Он добавил, что от этого Орда уже не оправится: «После того те Ахматовы царевы дети из лиха им не выйти»[270].

Радость Менгли Гирея продлилась недолго. Ослабевшая, но не уничтоженная Большая Орда продолжала оставаться его смертельным врагом и помогать его противникам внутри самого Крыма. В прошлом не раз терявший престол, он понимал всю опасность сложившегося положения, как и его жена Нур-Султан, писавшая в Казань своему сыну Мухаммеду-Амину, что она намеревается отправить другого своего сына, Абдуллатифа, в Казань или Москву, где он будет в безопасности[271].

В эту пору вся Степь была оплетена сложным узором соперничающих кочевых союзов, сражавшихся друг против друга и с готовностью грабивших разделенную и ослабленную Орду, чей хан Шейх-Ахмед был свергнут и заменен Муртазой. Политическая стабильность в Крыму долго не продлилась, поскольку клан ширинов был по-прежнему враждебен Менгли Гирею; лишь прямая поддержка османского султана и союзы с Москвой и ногайцами позволяли хану удерживаться на престоле. Но и ногайцы были разобщены и обездолены. Мирзы Муса и Ямгурчи воевали друг с другом, и, когда Муса выбрал союз с Крымом и Казанью, Ямгурчи отправил посла в Тюмень, предложив Абак-хану воевать вместе с ним против Муса-мирзы и Казани. Вскоре после этого Абак прибыл из Тюмени на приволжские пастбища, чтобы, как говорили, заявить претензии на улус своего отца – Большую Орду[272].

Конечно, разобщенность кочевых народов отражала децентрализованную сущность кочевых союзов, чьи составные части испытывали притяжение соседних оседлых обществ. Муса-мирза, чьи пастбища были ближе к Казани, естественным образом был больше заинтересован в торговле с Казанью и, следовательно, в союзе с Москвой и Крымом. Ямгурчи, занимавший в 1491 году пастбища вдоль Эмбы, завязал более тесные связи с сибирской Тюменью. С другой стороны, ширины, один из могущественных крымских кланов, чьи пастбища находились вокруг Перекопа и в меньшей степени подвергались набегам Орды, были склонны к союзу с Ордой и использованию ее влияния для продвижения собственных интересов в Крыму[273].

В этой атмосфере московско-крымский союз выдержал еще одно испытание на прочность в 1492 году, когда польский король послал щедрые дары Менгли Гирею и в обмен на мир предложил отдать ему Киев, традиционно плативший дань Орде, а также доходы от пограничного населения. Менгли сообщил об этом Ивану. Несмотря на заверения Менгли, Иван проинструктировал своих послов в Крыму внимательно наблюдать, не отправит ли Менгли послов в Польшу и, если отправит, не будут ли эти послы лицами высокого ранга. Подозрения Ивана оказались беспочвенными. Менгли настаивал, что союзник должен верить его слову, и, чтобы развеять все его сомнения, нанес опустошительный удар по Литве, захватив множество пленников, которых продал в рабство[274].

Еще одним дружественным жестом со стороны Менгли стало то, что он отправил в Москву своего пасынка Абдуллатифа, попросив Ивана III добром содержать его и хороших слуг дать. Если Менгли заботился прежде всего о делах политических, его жена Нур-Султан просто выразила Ивану свою материнскую признательность. Отправляясь в хадж в Мекку, она написала ему письмо с благодарностью за то, как он хорошо позаботился о ее сыновьях – Абдуллатифе, получившем во владение Звенигород, и Мухаммеде-Амине, который стал казанским ханом[275]. В 1496 году фортуна изменила ее сыну: Мухаммед-Амин был свергнут. Взволнованная Нур-Султан получила письмо от Ивана, который дал убежище казанскому беглецу и заверил ее, что ее сын в безопасности и получил в удел московские города и деревни (Каширу, Серпухов и Хотунь); Абдуллатиф стал теперь казанским ханом. Счастливая мать вновь поблагодарила Ивана, «тех земель государя», за покровительство, оказанное ее сыновьям[276].

Союз Крыма и Москвы по-прежнему был основан на общих интересах, а именно на борьбе с их врагами, Ордой и Польшей. В 1498 году Менгли писал Ивану, приглашая его в поход против Орды, которая, как он сообщал, голодала, потерпев сильнейшее поражение от кабардинцев (черкесов) и находилась в отчаянном бегстве, ища себе убежища. Сеид-Ахмат явился за защитой в Астрахань, но его не пустили в город, и ему пришлось оставаться снаружи, «за городом стоят, слуги их голодны и пеши и безсилны». Шейх-Ахмед бежал дальше на юг и нашел убежище в Шемахе. В 1500 году он попросил у османского паши в Каффе дозволения перебраться на днепровские пастбища, чтобы избежать постоянных нападений ногайцев и кабардинцев. Паша отверг просьбу Шейх-Ахмеда и посоветовал ему примириться с Менгли Гиреем, объяснив, что «то земли и воды не мои, а земли и воды волного человека царя Менли-Гирея; будешь царю Менли-Гирею брат и друг, и ты и мне будешь брат и друг». Когда один из князей-Чингизидов (огланов) Большой Орды бежал в Крым с 3 тысячами своих людей, он сообщил Менгли Гирею, что Орда расположилась в кабардинском пограничье, недалеко от Пятигорска (Бештау), и у ее людей нет ни одежды, ни еды, ни лошадей[277].

Понимая, что Орда смертельно ранена, Менгли Гирей раз за разом просил у Москвы помощи, чтобы прикончить ее. Но в то время как крымские татары активно помогали Москве в ее войне с Польско-Литовским государством, нет данных о том, что Иван ответил тем же и послал свои войска против Орды. В 1501 году Иван пообещал своему крымскому союзнику, что пошлет против Орды Мухаммеда-Амина с большим войском из князей, мирз, казаков, а также русское и казанское войска, но лишь после того, как Менгли Гирей обещал передать Ивану Киев и Черкасск. Летом этого года Крым и Москва нанесли опустошительный удар по Польско-Литовскому государству. Попытки польского короля Александра умиротворить Крым новыми обещаниями многочисленных подарков не достигли цели, и Менгли Гирей продолжил устраивать набеги, в результате которых он сжег литовские города и захватил 50 тысяч пленных. Когда пришли вести о том, что силы Орды находятся вблизи Дона, Менгли Гирей обратился к Ивану с просьбой прислать лодки с войском, чтобы вселить страх в Орду[278].

Северокавказская степь оказалась не более гостеприимной, и набеги со стороны кабардинцев вынудили Шейх-Ахмеда с 20-тысячным отрядом двинуться на запад и форсировать Дон: позднее он объяснил, что по этой причине его люди быстро ушли и даже «пашни не пахали». Затравленный и отчаявшийся Шейх-Ахмед отправил посла напрямую к османскому султану Баязиду, попросив дозволения перебраться на пастбища к западу от Днепра в окрестностях Белгорода (османский Аккерман, ныне Белгород-Днестровский), но вновь встретил отказ. В попытке поймать Шейх-Ахмеда в ловушку, Менгли Гирей расположил свою конницу на восточном берегу Дона, чтобы Орда не смогла прорваться обратно к Астрахани. Тем временем, опасаясь, что ногайцы окажут помощь Шейх-Ахмеду, Менгли Гирей вновь обратился к Ивану с просьбой отправить конницу через степь, а флот с аркебузирами и пушкарями вниз по Дону. Так и не дождавшись прибытия русских, Менгли повернул назад[279].

Летом 1502 года Орда уже не могла найти себе убежища. Ордынцы бежали, кто в Москву, кто в Литву, но большинство пошло на службу к Менгли Гирею. Когда до Крыма дошли вести, что обнищавшая Орда кормит свои стада на реке Сула у Днепра, Менгли Гирей решил действовать без московской помощи и выступил с большим войском, вооруженным аркебузами и пушками. 3 июля 1502 года он торжественно сообщил Ивану, что захватил Орду и ее улусы и вывозит все в Крым. Простого поздравления от Ивана, отметившего, что «Бог твое прошенье тебе дал, отца своего цареву Орду достал еси», было недостаточно, и Менгли Гирей попросил Ивана прислать ему «добры поминки», чтобы он мог направить гонцов с доброй новостью ко всем своим друзьям, в том числе к османскому и египетскому султанам[280].

На этот раз заявление Менгли Гирея о том, что Орде нанесен последний удар, не было ни преувеличением, ни попыткой выдать желаемое за действительное. Однако Шейх-Ахмед смог бежать и в течение некоторого времени ускользал от Менгли Гирея. Его видели в районе Казани, в низовьях Камы, с четырьмя тысячами всадников и несколькими улусами. В поиске новых союзников Шейх-Ахмед отправил своего посла к Ивану и пообещал разорвать отношения с Литвой, если Иван поможет ему стать астраханским ханом. Иван пообещал, но на тех же условиях, которые выдвигали османы: если Шейх-Ахмед примирится с Менгли Гиреем[281].

Не желая искать мира со своим главным врагом в Крыму, Шейх-Ахмед пошел к Астрахани, соединил силы со своим дядей Абдул-Керимом, ханом Астраханским, и пригласил ногайцев присоединиться к союзу, направленному против Менгли Гирея. Иван поспешно написал Менгли, успокоив его по поводу готовящегося нападения и заверив, что ногайцы находятся в мире с Москвой. Посланцы ногайского мирзы Ямгурчи в скором времени прибыли в Крым, сообщили Менгли Гирею, что они считают его своим союзником и «государем нашим», и пообещали согнать Шейх-Ахмеда со своих пастбищ[282].

В 1504 году Шейх-Ахмеду пришлось вновь двинуться в путь, и он побывал во многих местах. Его видели у Астрахани, где он пытался свергнуть своего дядю Абдул-Керима, в Киеве, где он искал помощи великого князя Литовского и короля Польского Александра, и в Белгороде, где он вновь обращался к османскому султану. Когда Шейх-Ахмед снова вернулся в Киев, его политический капитал окончательно иссяк. Подобно брату, Сеид-Ахмеду, закончившему свои дни в литовском плену, Шейх-Ахмед оказался под стражей в Вильне, где его использовали как козырь на переговорах с Менгли Гиреем. Узнав, что Александр попросил мира с Крымом, Иван быстро и решительно вмешался, убедив Менгли продолжить набеги на литовские земли. В очередной раз Менгли Гирей сделал выбор в пользу союза с Москвой. В полном энтузиазма письме к Ивану Менгли строил планы о том, как его московский «брат» поможет ему построить новые города в нижнем Поднепровье, которые станут опорой для дальнейшего расширения Крымского ханства, и в скором времени Москва и Крым будут править в литовских землях[283].

В 1506 году Крым, Москва, ногайцы и Литва по-прежнему были главными силами в регионе, но набор действующих лиц в большой степени изменился. В Москве теперь правил сын Ивана, Василий III. На польско-литовский престол взошел Сигизмунд I, а ногайских мирз Мусу и Ямгурчи сменили соответственно Алчагир и Алач. Большая Орда прекратила свое существование, так и не сумев оправиться после убийства хана Ахмеда в 1481 году и разгрома 1502 года, закончившегося для многих крымским пленом. Лишь Менгли Гирей продолжал жить, наблюдая за тем, как его друзья и враги уходят в мир иной. Теперь, когда Орда была побеждена, а Казанью правил его сын Мухаммед-Амин, находившийся под неусыпным оком Москвы, Менгли обратил свое внимание на другую ценную часть золотоордынского наследия – Астрахань. В 1508 году Менгли написал Василию и добился его согласия на отправку войск вниз по Волге против Астрахани[284].

Но задуманному Менгли Гиреем Астраханскому походу помешали ногайцы, которые после падения Большой Орды покинули привычные пастбища в междуречье Яика и Эмбы и заняли приволжскую степь. Появление ногайцев в непосредственной близости от Московии и Крыма заставило Василия пойти на мир с ними. Весной 1509 года, вместо нападения на московские земли, значительные ногайские силы присоединились к войску астраханского хана Абдул-Керима и выступили в поход против Крыма. Спустя несколько месяцев Менгли сообщил Василию, что послал против ногайцев большое войско, разгромил их и захватил их улусы и многочисленные стада. Русский шпион в Крыму, мулла Баба-Шейх, подтвердил весть о победе Менгли. По его словам, победа была настолько сокрушительной, что более двадцати дней ушло только на то, чтобы перевезти в Крым через Перекоп всю захваченную добычу[285].

До поры до времени московско-крымский союз держался благодаря щедрым денежным выплатам Москвы и военным походам против главных врагов, соответственно Польши и Большой Орды. Но в 1509 году Большой Орды уже не существовало, и Василий заключил мир с Польшей без предварительных консультаций с Менгли Гиреем. Теперь, когда поток платежей из Москвы обмелел, а многочисленные призывы крымского хана послать войска на Астрахань так ни к чему и не привели, Менгли Гирей уже не мог игнорировать растущие разногласия с Москвой[286].

Непростым вопросом была судьба пасынка Менгли Гирея, Абдуллатифа. На протяжении пятнадцати лет письма из Крыма то упрашивали великих князей, то с угрозами требовали вернуть Абдуллатифа в Крым, но безуспешно. Когда, несколькими годами раньше, Иван предупреждал Менгли, что литовцы никогда не отпускают своих пленников, он мог бы заметить, что Москва придерживается аналогичного принципа. Последующие восемь лет, в течение которых Абдуллатифа удерживали в московских владениях, вплоть до его таинственной смерти в 1517 году, показали, что Москва все сильнее уверена в своих силах.

Все началось в 1502 году, когда Иван сообщил Менгли Гирею, что Абдуллатиф не оправдал его ожиданий, получив отцовский юрт (удел) – Казань. Великий князь Московский объяснил, что вся Казанская область пострадала при Абдуллатифе, нарушившем клятву, которую он дал, когда поднимался на казанский престол, и чинившем насилия как против русских, так и против мусульман. Поэтому Иван был вынужден сместить Абдуллатифа и вернуть казанский престол Мухаммеду-Амину[287].

Упрямство Ивана III, не желавшего разрешить Абдуллатифу вернуться в Крым, несмотря на все обращения Менгли Гирея и мольбы Нур-Султан, вовсе не означало, что он как-то особенно плохо относится к крымскому князю. Иван был не менее суров к своему внуку Дмитрию, виновному в дерзости по отношению к нему, или к тем жителям Рязани, которые, нарушив его запреты, ушли к донским казакам; их семьи были казнены или проданы в рабство. Твердость Ивана и суровость наказания должны были наглядно продемонстрировать, что нелояльность по отношению к великому князю с рук не сойдет: «…ведь жалует всякой того, кой служит и норовит»[288].

В 1509 году великий князь Василий проявил больше милости, чем его отец, и вернул Абдуллатифа из изгнания. Из Крыма попросили дать ему в удел Каширу, но Василий вежливо отказал. Вместо этого, приведя Абдуллатифа к присяге в присутствии крымских послов, Василий заявил: «…место его в своей земле дадим»[289]. Он получил в удел город Юрьев-Польский, «с данью и со всеми пошлинами». В свое время отец Василия, Иван III, выделил Мухаммеду-Амину Каширу. Теперь Василий, вручая Абдуллатифу Юрьев вместо Каширы, тем самым подтвердил свое право отдавать Каширу, кому пожелает, не превращая ее в удел князей-Чингизидов. Разумеется, желание держать Абдуллатифа подальше от Крыма и Литвы могло быть еще одной причиной, почему Василий засунул его в безопасный и отдаленный город к северо-востоку от Москвы[290].

Сомнения Василия в верности Абдуллатифа очевидны из текста шерти, согласно которой Абдуллатиф не имел права находиться в сношениях с Польско-Литовским государством и должен был жить в мире с другими татарскими князьями на службе великого князя: Янаем в Касимове и Шейх-Авлияром в Сурожике (городе к северу от Звенигорода). Не должен был Абдуллатиф и «из великого князя Васильевы земли вон не ити никуде без великого князя веленья», не посылать войска против Казани и не нападать на московских казаков, отправляющихся в Степь. Абдуллатиф обещал проявлять благосклонность ко всем христианам, не чинить насилия христианам и христианским церквам и помогать русским, бежавшим из плена, вернуться в московские земли. Василий и Абдуллатиф согласились не принимать беглецов друг от друга, за исключением четырех крымских аристократических кланов. Обе стороны поклялись соблюдать этот договор, и крымские послы поклялись вместе с Абдуллатифом[291].

Эта шерть, подобно многим другим, которые за ней последовали, прекрасно отражала всю двойственность крымско-московских отношений. В то время как Москва называла эту шерть присягой, которую Абдуллатиф принес великому князю, в действительности она была письменным двусторонним договором, скрепленным взаимными клятвами Василия и Абдуллатифа, которого представляли крымские послы. Хотя шерть не оставляла сомнений, что Абдуллатиф менее значим, чем Василий, обязан жить в христианских землях и не поддерживать связей ни с кем за пределами московских земель, Василий называл его братом и даровал ему полную автономию в Юрьевском уделе.

Подобные несоответствия были результатом сложного переплетения старого и нового в степной политике. Де-факто Москва отдалялась от своих степных соседей; де-юре она продолжала оставаться частью политической системы Золотой Орды. Поэтому крымские татары продолжали считать Москву зависимым от них государством. На выход из привычных политических конструкций и приведение их в соответствие с новой реальностью у Москвы уйдет два столетия.

Конец крымско-московского союза

В начале XVI века стало очевидно, что Москва быстро превращается из захолустного княжества в крупную региональную державу, экономическую и военную силу, и это изменение статуса нуждалось в политическом и дипломатическом подтверждении. Василий уже не желал тратить большие суммы денег на денежные выплаты и подарки, удовлетворяя нескончаемые аппетиты Крыма. Но любая попытка сократить количество даров или вручать их только тем, кто был лоялен Москве, оборачивалась плохим обращением с московскими послами и набегами на московское пограничье.

В 1509 году Менгли Гирей прислал Василию список жалоб, звучавших все чаще: доспехи, переданные ему, плохого качества; его купцам в Москве приходилось платить тамгу (таможенную пошлину); у русского посла не было списка подарков, и его избили, поскольку многие крымские аристократы подарков не получили[292]. В то время как Москва сокращала свои платежи Крыму, польский король Сигизмунд вновь связался с Менгли Гиреем и выразил готовность платить 15 тысяч дукатов ежегодно. На сей раз, будучи не в силах отказаться от столь значительной суммы и убедившись, что Москва не собирается помогать против Астрахани и отпускать Абдуллатифа, Менгли Гирей принял предложение и перенаправил крымские набеги с литовских земель на московские.

В ответ на враждебные действия Крыма Василий решил укрепить свои отношения с османским султаном, которого великий князь считал теперь равным себе. Инструкции Василия послам, которых он в 1514 году отправил в Порту, довольно откровенно демонстрируют его представление о себе. Они должны были настаивать, чтобы султан в своих письмах называл великого князя братом, «как князь великий с Максимилианом цесарем и королем римским и с иными государи со своею братьею». Заранее было подготовлено несколько версий договора с Османской империей; одна из них предусматривала союз между Москвой и Стамбулом против Менгли Гирея и Польши, но султана эта идея не впечатлила[293].

После смерти Менгли Гирея в 1515 году его сын и наследник Мухаммед Гирей снова начал переговоры с Москвой. В своем первом письме Василию он выразил готовность возобновить союзные отношения, если Василий удовлетворит ряд крымских требований. Новый крымский хан обвинял Василия в том, что он обманул его отца Менгли Гирея. Дело в том, что Василий тремя годами раньше напал на Смоленск, не уведомив Менгли, а Менгли, подписав перемирие с Польшей, отдал Смоленск польскому королю. Мухаммед напоминал великому князю, что именно его отец Менгли Гирей подарил отцу Василия, Ивану III, города Брянск, Стародуб, Почап, Новый Городок, Рыльск, Путивль, Карачев и Радогощ. Он сказал Василию, чтобы тот заглянул в старые дефтеры (реестры) и убедился, что Иван III получил от Менгли Гирея тридцать пять городов, ранее принадлежавших крымским ханам. Иван регулярно платил дань с этих городов, «и мы тех городов, тебя брата своего томячи, не просим их, толко которые в сей грамоте писаны… ныне ту восмь городов, о которых писали есмя, отдашь нам». Кроме восьми городов, Мухаммед-Амин хотел выплаты традиционного ясака с городов Одоев и Рязань[294].

Эти требования обнажают саму суть конфликтов и политических отношений в регионе. Три державы – Польско-Литовское государство, Москва и Крым – боролись за власть над одними и теми же землями: два первых государства стремились завоевать эти земли, занять их и присоединить, а третье требовало только права собирать дань. Мухаммед Гирей намеревался продолжать традиции Золотой Орды, получить титул Великого хана и вместе с ним все платившие дань земли вдоль южных рубежей Москвы и Литвы. Ничего случайного не было в том, что в письме к Василию Мухаммед Гирей называл себя «великие Орды великий царь»[295].

С точки зрения Крыма прекращение набегов на польско-литовские земли было оплачено щедрыми денежными платежами и подарками польского короля. Если Москва хочет стабильности вдоль своих рубежей, она должна следовать этому примеру. Никто не выразил этих мыслей лучше, чем Аппак-мирза, крымский сторонник Москвы: «А с королем во друзех как не быти? И лете и зиме казна от него, как река, безпрестани течет, и малому и великому всем уноровил». Он предупреждал русского посла, что король пообещал удвоить свои выплаты, если крымские татары помогут ему взять Москву, и единственный для Москвы способ нейтрализовать влияние короля – посылать больше денег и подарков, чем он[296].

Но в Кремле придерживались иных взглядов. Со своей точки зрения, Москва платила крымским татарам за союз в войне с Польшей. Прекращение крымских набегов на Польшу повлекло за собой отказ Москвы от прежних щедрых выплат и поставок предметов роскоши. Еще большую роль играл тот факт, что Москва уже не признавала крымских притязаний на сюзеренитет над русскими городами и землями. Времена Золотой Орды миновали.

В ответ на инициативу Мухаммеда Гирея Василий отправил в Крым собственное посольство. Льстя Мухаммеду Гирею и называя его великим ханом великой Орды, Василий вместе с тем не пошел на компромисс ни по одному из существенных вопросов. Посольство привезло деньги и подарки, но дало понять, что в будущем Москва регулярных выплат не обещает и они зависят от способности Мухаммеда Гирея сохранять мир с Москвой. Кроме того, московский посол получил инструкции не платить никаких налогов (дарагов и пошлин) отдельным крымским чиновникам или знатным лицам, а в случае, если бы его попытались к этому принудить, он должен был напомнить Мухаммеду Гирею о договорах, согласно которым послы от подобных выплат были освобождены.

Посольство должно было успокоить Мухаммеда Гирея и объяснить, что отношения Василия с ногайцами и Астраханью основаны лишь на торговле и не направлены против Крыма. Вместе с тем желание Мухаммеда Гирея получить восемь городов и дань с еще двух следовало отвергнуть как неразумное: эти города достались Василию по наследству, а под властью его отца оказались по Божьей воле. Расширив географию территориальных притязаний Москвы, Василий пожаловался на крымские набеги в землях Мещеры, назвав область «наши украины, мордовские земли». Кроме того, посольству была поручена весьма щекотливая миссия. Посол должен был тайно вручить послание Ахмеду, брату Мухаммеда Гирея. Следовало заверить Ахмеда Гирея, что, если он решит отправиться в Москву, как он того пожелал, ему будут рады, а если он пожелает покинуть московские пределы, он тоже сможет это сделать в любой момент. Вместе с тем посол не должен был обещать Ахмеду какой-нибудь конкретный город по прибытии его в Москву.

В то время как Ахмед тайно выяснял возможности эмиграции в Москву, вопрос возвращения Абдуллатифа продолжал осложнять крымско-московские отношения. В 1512 году Абдуллатиф, обвиненный в помощи крымскому набегу, был вновь взят под стражу и сослан. Просьбы освободить его и вернуть в Крым были отвергнуты, и даже визит Нур-Султан в Москву и Казань в предыдущем году, а также личное вмешательство османского султана не вернули Абдуллатифу свободу. В 1515 году Мухаммед Гирей попросил сделать жест доброй воли – освободить Абдуллатифа, чтобы он мог сопровождать свою мать во время хаджа в Мекку. Но ни призыв к религиозной чувствительности, ни обещание услать Абдуллатифа далеко от Москвы не убедили Василия. Пойдя на компромисс, Василий вернул Абдуллатифа из нового изгнания и сделал то, что отказался делать шестью годами раньше, – даровал ему Каширу[297].

Российская стратегия прямых переговоров с османским султаном через голову крымского хана до известной степени оправдала себя. Мухаммед Гирей знал, что Порта заинтересована продолжать выгодную торговлю с Москвой через османские города Каффа и Азак (Азов). Полномасштабная война остановила бы эту торговлю. Не желая ставить под удар свои отношения со Стамбулом и продолжая надеяться на уступки Москвы, Мухаммед Гирей решил подождать[298].

Но когда в 1516 году в Крым прибыл еще один московский посол, Иван Мамонов, а никаких видимых изменений в позиции Москвы не произошло, терпение Мухаммеда Гирея начало истощаться. Обычных дипломатических объяснений уже было недостаточно. Хан потребовал, чтобы посол выплатил казну и преподнес три разных вида подарков. Когда он захотел подарков для своего сына, Альпа, посол упрямо возразил, что ни Альп, ни кто-либо другой в его списке не упомянуты. Москва, очевидно, отказывалась вознаграждать тех, кто совершал набеги на ее рубежи. Аппак-мирза, сторонник Москвы, сказал Мамонову, что необходимо преподнести щедрые подарки, такие как подносит польский король. Демонстрируя крымский взгляд на политическую иерархию в бывшей Золотой Орде и место Москвы в этой иерархии, Аппак-мирза предупредил посла, что большинство знатных людей в Крыму не одобрит поведение Москвы и сочтет, что, хотя Василий и называет Мухаммеда Гирея ханом (царем), он не повинуется ему и действует независимо: «…царя князь великий не послушав сам, а царем наряжает»[299]. Когда московский посол отказался что-либо менять, крымские татары арестовали, заковали в цепи и избили русского толмача и секретаря, а Мухаммед Гирей сообщил Мамонову, что Альп отправился нападать на московское пограничье, поскольку «сыну ми своему дать нечего»[300].

Крымские татары могли жаловаться на свою бедность или демонстрировать свою лояльность, но все это сводилось к одному и тому же – желанию получить больше подарков из Москвы. Другой сын Мухаммеда Гирея, Богатур, использовал наглядную метафору, чтобы описать скудость московских даров: «Что мне великий князь послал хоти, то яз стану жвати да на люди свои плевати, ино и тут моим людем никому и ничего не достанется». Когда и эти слова не подействовали на посла, он объяснил, что, когда один из его братьев хотел вторгнуться в московские пределы, Богатур заплатил ему 40 тысяч алтынов (1200 рублей), чтобы он этого не делал, и хотел компенсации за свою помощь Москве. Когда и этот аргумент не подействовал, Богатур захватил подарки силой[301].

Продолжая надеяться, что Москву удастся уговорить на совместные действия против Астрахани, Мухаммед Гирей заявил Ивану Мамонову, что готов заключить мир с Москвой и, вероятно, сможет убедить всю крымскую знать сделать то же самое, когда они соберутся почтить годовщину смерти Менгли Гирея. Но Василий должен был выполнить два условия – вернуть Абдуллатифа и послать против Астрахани флот с аркебузирами в полной амуниции. Чтобы убедить Василия, что победа над Астраханью уже близка, Мухаммед Гирей сообщил, что все главные ногайские мирзы уже предложили ему свои услуги. Когда же Астрахань падет, Мухаммед Гирей пошлет свои войска против Польши. Порицая Василия за его требование, чтобы крымские татары начали с похода на Польшу, Мухаммед Гирей риторически вопрошал: «Князь великий боле, или царь боле?»[302]

Василий, не отвергая напрямую претензий Мухаммеда Гирея на более высокий статус, вместе с тем отвечал твердо, предложив обмен пленными и проигнорировав вопросы, поставленные крымским ханом. Уверенность Василия отчасти основывалась на разведывательных данных, поступавших из Крыма. Тайные друзья Москвы сообщали, что власть Мухаммеда Гирея слаба, что крымская знать расколота на сторонников Москвы и сторонников Польши, что ногайцы – тяжелое бремя для хана, а крымские татары их презирают и что из‐за бескормицы многие обитатели Крыма покидают полуостров и уходят со своими стадами в Степь. Наконец, брат Мухаммеда, Ахмед Гирей, сообщил Василию, что хан боится нападения Астрахани; заверяя великого князя в своей лояльности, он объяснил, что без его помощи хан не сможет организовать крупномасштабный поход на Москву. Василий ответил на эти сообщения с благодарностью, поощряя своих сторонников и дальше работать на него[303].

Цели и стратегия Москвы были ясны: не допустить, чтобы кто-либо смел оспаривать ее суверенитет и законность ее экспансии. Великий князь не имел намерения помогать Крыму укреплять власть над бывшими территориями Золотой Орды. Не желал он и придерживаться старинной практики снабжения Крыма данью в различных формах и видах. Москва рассчитывала держать Крым с его амбициями в узде при помощи Астрахани и ногайцев – естественного противовеса Крыму. Но ногайцы погрузились в тяжелейшие междоусобные войны, и Астрахань была единственным серьезным препятствием, мешавшим Крыму начать масштабный поход на Москву.

Эти же соображения подтолкнули Москву к тому, чтобы разместить в Касимове и Казани старинных соперников династии Гиреев – потомков покойного Ахмеда, хана Большой Орды. В своем письме в Москву крымский хан упрекал Василия в том, что он не прислушался к предупреждениям ширинов, самого могущественного клана в Крыму, и не удалил из Касимова их врага Шейх-Авлияра, племянника хана Ахмеда. Мухаммед Гирей объяснил, что его сын Богатур совершил набег на Касимовскую область (Мещерский юрт) в 1517 году, чтобы Москва поняла, что Касимов издавна находится под властью Крыма. Он заявил, что подобные набеги будут повторяться и впредь, если Василий не передаст Касимов сыну Мухаммеда Гирея[304].

Как в этом, так и в других письмах Мухаммед Гирей изображал себя другом Москвы, еле выдерживающим давление со стороны антимосковской знати. Действительно, крымская аристократия осуждала хана, считавшего Василия другом, в то время как он даровал Касимов врагу Крыма и отказался посадить на казанский престол Абдуллатифа вместо умирающего Мухаммеда-Амина. Вопрос о казанском наследстве становился все более актуальным. Казанские аристократы предупреждали, что, поскольку у Мухаммеда Амина наследников нет, они могут отправить посольство к астраханскому хану с просьбой прислать его сына управлять Казанью. Таким образом, не только Касимов, но и Казань могла оказаться в руках соперников Крыма[305].

Но ни просьбы, ни предупреждения, казалось, не могли повлиять на решимость Москвы бороться за собственные интересы, пользуясь соперничеством между различными потомками Чингисхана. Посланник Василия в Крыму получил инструкцию тайно предложить касимовский престол Ахмеду Гирею, стороннику Москвы. А в 1517 году, чтобы подчеркнуть решимость Москвы отстаивать свою независимость и продемонстрировать, что ее отношения с Крымом изменились, Василий отправил посла к османскому султану с инструкцией ехать в Стамбул через Каффу, не через Крым. Если бы хан пригласил его следовать через Крым, посол должен был ответить, что его отправили к султану, а не к хану. В то же время Василий снизил статус своего посольства в Крыму, отправив туда представителя менее высокого ранга и дав ему инструкции тянуть время и искать различные оправдания, когда встанет вопрос похода на Астрахань, смещения Шейх-Авлияра, свободы Абдуллатифа или недостаточного объема подарков. Кроме того, посланник должен был отказать крымским татарам в выкупе за русских пленных, вместо этого предложив двусторонний обмен пленными, что безошибочно указывало на серьезнейшее изменение настроя Москвы по отношению к прежнему сюзерену[306].

Выбор курса по отношению к Москве в большой степени зависел от доставки денег и подарков. Крымская знать по-прежнему была расколота – одни защищали интересы Москвы и получали за это хорошее вознаграждение, другие были на жалованье польского короля. Самые заметные представители промосковской партии, Аппак-мирза и Ахмед Герей, неустанно напоминали Василию, что, если он хочет уберечься от набегов крымских татар или поставить их себе на службу, необходимо посылать больше денег. В своем письме к Василию Аппак-мирза указывал, что деньги куда красноречивее, чем слова: «Восе от короля черленое золото, белое серебро льется, и то что молвит. А он всех тех обычаи тешит, а нам чего сухим языком домазати?» Лишь недавно, сообщал он, послы короля привезли двенадцать возов, груженных сукном, хлопком и меховыми шубами[307].

Щедрые платежи из Польши оказались эффективным средством, позволившим на время откупиться от крымских татар, но в долгосрочной перспективе Польско-Литовское государство оказалось неспособным играть в регионе столь же стратегически важную роль, как Москва: оно находилось слишком далеко от Степи, чтобы быть активным игроком в быстро меняющейся степной политике. Москва продолжала контролировать ханские престолы в Казани и Касимове, пользовалась все большим влиянием среди ногайцев и могла как поддержать, так и уничтожить хана Астраханского, главного врага Крыма. В 1517 году, после ряда московских побед над Польшей, Мухаммед Гирей вновь начал переговоры с великим князем. Даже весть о смерти Абдуллатифа при сомнительных обстоятельствах (Василий утверждал, что Абдуллатиф умер от неизвестной болезни прямо перед своим отбытием в Казань) не удержала Мухаммеда от поисков сближения. В 1518 году Мухаммед Гирей сообщил Василию, что вернул королю его ежегодные 15 тысяч золотых дукатов, послал большое войско против литовского пограничья и готов восстановить союз против Польши и Астрахани[308].

В 1518 году Василий отправил посольство в Крым с готовым текстом договора на татарском и русском языках, возобновлявшего союз Ивана III и Менгли Гирея. Договор предусматривал совместные действия Москвы и Крыма против потомства золотоордынской династии («детей Ахмада») и Польско-Литовского государства. Крым обязывался воздержаться от нападений на пограничные города великого князя и тех, кто находился у него на службе. Спорные города, на которые крымские татары недавно заявляли претензии, признавались принадлежащими Василию. Московские послы в Крыму освобождались от пошлин и защищались от дурного обращения. Взамен московский посол должен был обещать помощь Москвы против Астрахани и Киева, дары в не меньшем количестве, чем обеспечивал король, а также позволить Сахибу Гирею, брату Мухаммеда Гирея, взойти на казанский престол. Но если бы в Крыму стали настаивать, чтобы русские послы принесли клятву и подписали документ с такими обязательствами, то от этого следовало отказаться[309]. Похоже, Василий не собирался выполнять свои обещания.

Уступки и обещания Москвы были сочтены недостаточными, и в 1519 году в политике Крыма решительную победу одержала польская партия. Сообщали, что Ахмед Гирей, самый могущественный сторонник Москвы в Крыму, был убит ханом, а его сыновья бежали просить убежища в Каффе. Калгаем стал Богатур Гирей, все время находившийся на жалованье короля Польши. В письме к Василию Богатур поднял старые проблемы, требуя от великого князя помощи против Астрахани, признания крымской власти над спорными пограничными городами, принадлежавшими Крыму со времен Тохтамыша, и денежных выплат, которые традиционно получал от Москвы калгай[310].

Хан тоже отправил письмо Василию, которое было доставлено Аппак-мирзой лично. Просительный тон прежних писем сменился угрожающим: если весной Василий не пошлет войско против Астрахани, московско-крымское соглашение будет признано недействительным. Кроме того, Мухаммед Гирей требовал 30 тысяч рублей на покрытие своих долгов, а также восстановления дани с Рязани и трех других пограничных городов (Одоевского ясака)[311].

Василий поцеловал крест, поклялся соблюсти условия договора и пообещал прислать войска против Астрахани. Тем временем он направил Шах-Али, сына Шейх-Авлияра, занять казанский престол. Поступив наперекор советам своего сторонника Аппак-мирзы, Василий вновь оскорбил Мухаммеда Гирея, проигнорировав как желания хана, так и собственное обещание возвести на казанский престол Сахиба Гирея. Теперь и Касимов, и Казань находились в руках давних врагов крымской династии и зависели от Москвы. После этого даже Аппак-мирза отказался представлять интересы Василия в Крыму и предложил свои услуги королю Польши. Компромисс с Москвой стал невозможен[312].

Мухаммеду Гирею пришлось ждать еще два года, прежде чем он смог организовать масштабный карательный поход на Москву. Астрахань оставалась главным препятствием для его власти над Степью. В 1521 году, решительно порвав со своей обычной политикой, он отправил посла в Астрахань и предложил перемирие своему врагу, хану Джанибеку. Мухаммед объяснил, что его дружба с Москвой закончилась, потому что Василий предал его, возведя на казанский престол Шах-Али против воли местного населения. Теперь, в ответ на ходатайство от народа Казани, он послал своего брата Сахиба Гирея, чтобы он стал казанским ханом. Мухаммед готов идти на Москву и приглашает Джанибека присоединиться к нему. Но преодолеть старую вражду было нелегко, и астраханский хан отказался от перемирия[313].

Тем временем Василий продолжал придерживаться своей стратегии установления прямых связей с Османской империей, в обход крымского хана. Султан Селим был готов признать изменившийся статус Москвы, обращаясь к Василию как к великому князю и царю. Стамбул хотел мира и торговли с Москвой: в столице империи был огромный спрос на меха, соболей, черных лисиц, моржовые бивни и соколов. Василий предложил обеспечить безопасность торгового пути по Дону через Азов и Каффу, в обход Крымского ханства, потому что «крымской царь того не хочет, чтоб нам с тобою в дружбе и в братстве и в любви в крепкой быти»[314].

Крымский хан и великий князь вдвоем пытались воздействовать на османского султана. В конечном счете, как бы он ни был заинтересован в торговых возможностях, он был еще и защитником всех мусульман, и Василию приходилось отвечать на серьезные обвинения, выдвинутые против него Мухаммедом Гиреем. В письме к новому султану, Сулейману I, Василий оспаривал легитимность крымских притязаний на Казань. Он утверждал, что Казань никогда не была частью Крымского юрта и казанские ханы всегда были независимыми (опришными). В обоснование своих слов он показал, что ни один из прежних казанских ханов не принадлежал династии Гиреев и фактическим правителем Казани был его отец Иван III. Василий утверждал, что, отправив Шах-Али занять казанский престол, он попросту выполнил желание народа Казани. Что же до утверждений Мухаммеда Гирея, что Василий разрушал мечети и строил на их месте церкви, так это ложь и абсурд[315]. По всей вероятности, торговые интересы были более убедительны, чем аргументы Василия. Как бы то ни было, Порта сохранила добрые отношения с Москвой в ущерб Крымскому ханству[316].

Казалось, Москва полностью переиграла крымского хана, но в 1521 году он внезапно получил помощь откуда не ждал. Как это уже не раз случалось в прошлом, движения кочевых народов в Центральной Азии создали цепную реакцию, оказавшую непосредственное воздействие на геополитику Степи. Ногайцы, более не способные сопротивляться нападениям со стороны казахов, покинули свои пастбища к востоку от Яика и двинулись на запад, форсировав Волгу и заняв пастбища астраханского хана. Московские послы сообщили, что ногайский мирза Шейдяк (Шиидяк, Сеид-Ахмад) нанес решающее поражение астраханским войскам и захватил весь улус. Лишь сама Астрахань пережила этот разгром, но, как предсказывали послы, после такого поражения астраханские ханы не смогут оправиться уже никогда[317].

Положение Крымского ханства в одночасье улучшилось. В то самое время как ослабла угроза со стороны Астрахани, Казань оказалась под контролем Крыма: местная знать, недовольная чрезмерным влиянием Москвы, совершила переворот, посадив на престол Сахиба Гирея. Более того, союз с польским королем продолжал действовать. Мухаммед Гирей понял, что пришел час войны с Москвой. Летом 1521 года большая армия – примерно 50–60 тысяч всадников под личным командованием хана – выступила из Крыма. Когда хан решил взять с собой проводников, знающих броды через Оку, масштаб его планов стал очевиден[318].

Московское государство, захваченное врасплох, не было готово противостоять огромной и стремительно двигающейся армии. Мухаммед Гирей уничтожил московские войска, отправленные с целью преградить ему дорогу, и быстро достиг стен Москвы. Новый казанский хан Сахиб Гирей опустошил Нижегородскую и Владимирскую земли и подошел к Москве с юго-востока, чтобы присоединиться к своему брату. Великий князь был вынужден последовать примеру многих своих предшественников и бежал на северо-запад собирать войска, оставив столицу на своего зятя Петра, крещеного Чингизида из Казани[319].

Крымская и казанская армии ограничились грабежом небольших городов и деревень, и, когда московские бояре послали щедрые дары с обещанием возобновить выплату дани, Мухаммед Гирей снял осаду. Москву взять не удалось – она была теперь очень хорошо укреплена, а крымские татары не могли долго ее осаждать из‐за опасности нападений на их беззащитные улусы в Крыму. Мухаммед Гирей отправился назад, узнав, что Астрахань начала набеги на крымские владения. Тем не менее поход 1521 года, предпринятый соединенными силами Крыма и Казани, причинил огромный ущерб и оставил глубокий отпечаток в памяти московитов. Называлась сильно преувеличенная цифра – 800 тысяч человек, уведенных в крымский плен[320]. Черные дни Золотой Орды, как выяснилось, не закончились.

Астрахань в очередной раз оказалась помехой и препятствием для господства Крыма в регионе. В 1523 году Мухаммед Гирей решил покончить с этой проблемой. Его нападение на Астрахань увенчалось полным успехом: город был взят. Но столь долгожданная и наконец достигнутая победа оказалась пирровой. Мухаммед Гирей и его сын калгай Богатур были предательски убиты ногайцами бия Мамая и мирз Шигима и Темеша, а крымская армия у Астрахани была совершенно разгромлена. Тех, кто спасся бегством, преследовали, и многие, как рассказывали, утонули, пытаясь переплыть Дон[321].

За короткий срок ногайцы успели нанести решающий удар, вызвавший падение Большой Орды, и существенно подорвать силы Крымского и Астраханского ханств. Они стали важнейшим и притом часто непредсказуемым фактором в геополитике Степи. К 1530 году их власть на обоих берегах Волги уже не ставилась под сомнение, а их отношения с Москвой играли все более важную роль.

Ногайцы и Казань, 1530–1550-е годы: аннексия Казани

Убийство Мухаммеда Гирея и последовавшая сумятица в Крымском ханстве позволили Василию обратить свое внимание на Казань. В 1523–1524 годах он предпринял два похода, но Казань покорить не смог, и ему пришлось довольствоваться основанием Васильсурска – нового военного форпоста на казанском направлении. Крепость носила имя великого князя, указывая на размах его планов и твердость намерений. Тем временем казанский хан Сахиб Гирей привез из Крыма тринадцатилетнего племянника Сафа Гирея и усадил его на казанский престол. События в Крыму, ослабленном и раздираемом гражданской войной, убедили Сахиба Гирея, что он сможет захватить крымский престол, если добьется благосклонности османского султана Сулеймана. В 1524 году Сахиб Гирей отправился в Стамбул, где терпеливо ждал до 1532 года, после чего действительно занял крымский престол и стал одним из самых могущественных и известных правителей за всю историю Крымского ханства[322].

Москва была твердо намерена любыми средствами вернуть себе контроль над Казанью. Василий прибег к экономическому давлению, запретив московским купцам торговать на казанской ярмарке и создав ярмарку в Нижнем Новгороде. В 1530 году московские войска вновь выступили в поход на Казань, достигнув городских стен и подвергнув город бомбардировке. Москва не прекращала и дипломатических усилий, ставя целью привести к власти в Казани своих сторонников. В следующем году сочетание военного, экономического и дипломатического давлений принесло ожидаемые плоды. В Казани произошел переворот, Сафа Гирей был свергнут и бежал к своему тестю, ногайскому бию Мамаю.

При всем недовольстве Сафа Гиреем казанцы не могли прийти к согласию, кто должен его заменить. Один из кандидатов, Шах-Али, прежний промосковский хан, был дискредитирован. Наконец было достигнуто компромиссное решение: на престол взошел Джан-Али (Яналей), брат Шах-Али, живший в Касимове. В течение трех лет Джан-Али представлял в Казани пророссийскую партию, пока в 1534 году не случился еще один переворот, в результате которого Джан-Али был убит, а в Казань вернулся Сафа Гирей[323].

Во всей этой перетасовке правителей Казани, Крыма и Астрахани важнейшую роль продолжали играть ногайцы, которыми правили многочисленные сыновья покойного бия Мусы – Шигим, Шейдяк, Мамай (Шейх-Мамай), Кучум (Кошум), Юсуф и Исмаил. Среди ногайцев тоже были как сторонники Москвы, так и сторонники Крыма. В сентябре 1532 года послы и торговцы лошадьми мирзы Кучума прибыли в Москву продавать своих коней. На следующий год Юсуф поддержал пророссийскую партию в Казани, выдав свою дочь Сююмбике замуж за казанского хана Джан-Али. В 1534 году, оценив важность набирающего обороты стратегического партнерства между ногайцами и Москвой, бий Шейдяк совместно с другими мирзами отправил в Москву большое посольство, надеясь получить такое же большое вознаграждение[324].

Москва решила отделаться расплывчатыми обещаниями и продолжать тянуть время, как она делала в прошлом. Но на сей раз тактика не оправдала себя: разгневанный Шейдяк заявил, что касимовские казаки ограбили несколько торговых караванов, посланных ногайцами в Казань, что в ходе одного из этих грабежей было захвачено шестьдесят купцов и товары на 200 тысяч алтын и что Москва так и не вернула ни пленников, ни товары. Кроме того, просьбы главных ногайских правителей, Шейдяка, Мамая и Юсуфа, о дополнительных подарках не были удовлетворены.

Шейдяк был готов воспользоваться тем фактом, что после смерти Василия в 1533 году на московском престоле оказался малолетний Иван IV. Чтобы подчеркнуть, что Шейдяк выше по рангу, чем новый великий князь Московский, он запретил Ивану называть себя отцом и братом Шейдяка. Вместо этого он сам стал обращаться к Ивану как к своему сыну. И, не оставляя у Москвы никаких сомнений по поводу своих политических амбиций, Шейдяк потребовал признания за ним такого же статуса, как за покойным крымским ханом Мухаммедом Гиреем, а также выплаты дани – ему самому 60 тысяч алтын, а его брату Мамаю столько же денег, сколько крымскому калгаю. Шейдяк подтвердил свои претензии недвусмысленной угрозой: «Учнешь же спор или затейку чинити, отец наш праведно: и князь к вам до Москвы дохажывал»[325].

Москва могла не придавать значения самонадеянным заявлениям ногайцев до той поры, пока разведка сообщала, что ногайцы сами в осаде – с востока на них наступают казахи, а с юго-запада – крымские татары. Но в 1535 году ситуация переменилась. Бий Шейдяк написал Ивану IV, хвастаясь, что он окружил казахов и захватил казахский юрт Ахмед-хана (Ходжи-Мехмеда) и его пятнадцать сыновей и теперь располагает 300 тысячами всадников. Не скрывая своего презрения, Шейдяк называл Ивана неверным[326].

Угрозы и ругательства на Москву не действовали, а вот прагматические соображения играли важную роль. Консолидация власти в Крыму в руках Сахиба Гирея и переворот в Казани, в результате которого у власти оказалась крымская партия, создали могущественную и опасную антимосковскую ось. Когда в 1535 году московская разведка сообщила о готовящихся набегах со стороны Крыма, правительство немедленно отправило послов к мирзе Исмаилу, чьи ногайцы занимали приволжские пастбища. В обмен на подарки для множества мирз, а также канонира, аркебузира и полный воинский доспех для самого Исмаила мирза обещал не допустить набегов крымских татар или его собственных ногайцев на московские земли. Оборона от Казани и Польши оставалась делом самой Москвы[327].

Тем временем положение ногайцев ухудшалось, пока не стало отчаянным. Давление со стороны казахов, не остановившееся, несмотря на эфемерную победу Шейдяка, и продолжающаяся вражда с Крымом привели к тому, что пастбищ недоставало и ногайцы воевали за них уже между собой. Не выдержав натиска казахов, Мамай был вынужден бросить свои пастбища вдоль Яика и присоединиться к Юсуфу, кочевавшему в окрестностях Казани. Вновь начавшееся переселение казахов и ногайцев нарушило функционирование торгового пути, соединявшего Казань с Бухарой, и подорвало доходы Шейдяка. Многие из его мирз, обнищавшие и отчаявшиеся, ушли в Астрахань[328].

В 1536 году Шейдяк отправил своих послов в Астрахань, угрожая набегом, если беглых мирз не вернут. Посольство в Москву, отбывшее в то же время и состоявшее из 60 человек и 500 лошадей, потребовало вернуть награбленное имущество, а также вручить в знак дружбы сукна, доспехи, золотое седло и уздечку, меховую шапку, 300 тысяч гвоздей, краски и масло для красок. Шейдяк объяснил, что его люди напали на московское пограничье лишь потому, что московские казаки каждый год угоняют у него 10 тысяч лошадей. Москва была настроена неуступчиво; в ответ она лишь строго упрекнула Шейдяка за то, что он вообще поднял этот вопрос[329].

Упрямый Шейдяк вновь отправил послов в Москву, сообщив Ивану IV, что ногайцы объединились и он стал их ханом (царем), Мамай – калгаем, а Кучум – бием. Выбор терминов указывал далеко не только на честолюбие Шейдяка, но и на масштабность его политических устремлений, а также был отчаянной попыткой убедить великого князя, что он, Шейдяк, равен крымскому хану и имеет право на традиционную дань со стороны Москвы. Конечно, Иван знал, что Шейдяк – лишь претендент на власть и никто, кроме Чингизидов, не имеет права на титул хана и получение дани. И сколько бы Шейдяк ни предупреждал, что Иван должен без каких-либо оправданий и отсрочек заплатить дань, сравнимую с той, что получал крымский хан, все было тщетно.

Москва была твердо намерена вознаграждать лишь тех, кто отказался от набегов и доказал свою лояльность. Одним из таких ногайских мирз был племянник Шейдяка Урак, чьи пастбища располагались вдоль Волги. В письме к Ивану в 1537 году Урак объяснял, что ногайские мирзы поручили ему охранять Волгу от крымских набегов, а Москве он служит так же, как казаки Ивана: «Мы збратьею Келмагмет, да яз Урак на Волзе стоим, на сем свете Волги нам не мочно оставити… Яз не в Нагаех живу, яз как бы в твоем дворе живу». Он обещал, что останется на стороне Ивана, даже если его дядя Шейдяк объявит войну Москве[330].

Благодаря усилиям Урака ногайцы оставались в мире с Москвой. В конце концов, у Москвы и ногайцев совпадали стратегические интересы. С точки зрения Москвы ногайцы были решающей силой, способной помешать крымским набегам и оказать Москве помощь в завоевании Казани. Действительно, на протяжении 1540‐х годов ногайцы сорвали несколько крымских походов против Москвы и сами не раз устраивали набеги на крымские земли. Крымский хан Сахиб Гирей начал сомневаться даже в ногайцах, находившихся на крымской службе: например, когда в 1541 году крымское войско не смогло оперативно форсировать Оку и разграбить московские земли, он обвинил в этой неудаче ногайца Баки-Бея[331].

С точки зрения большинства ногайских мирз, Москва была естественным противовесом их соперникам в Крыму и Астрахани, и, когда крымские татары снабдили Астрахань пушками и легким огнестрельным оружием, ногайцы тоже запросили у Москвы несколько канониров и пушку, «какову мочно взяти кочевным людем». Что еще более важно, ногайцы, отрезанные казахами от рынков Средней Азии, попадали все в большую зависимость от Москвы как рынка сбыта лошадей. В одном лишь 1548 году Мамай отправил в Москву своих купцов с 16 тысячами лошадей, а Юсуф послал 400 купцов и 2 тысячи лошадей[332].

Баланс сил в регионе неуклонно менялся в пользу Москвы. В 1547 году Иван IV был коронован царем всея Руси, что стало отражением кристаллизовавшегося образа московского политического богословия, растущих геополитических амбиций Москвы и ее превращения в крупную военно-экономическую державу в Восточной Европе. В политическом пространстве Степи обряд коронации и титул царя означали, что статус Ивана равен статусу Чингизидов. Таким образом, это был прямой вызов правителям Крыма, Казани и Астрахани. Даже если бы жители Степи согласились признать это одностороннее заявление, с их точки зрения выглядевшее незаконным и наглым хвастовством, оставалось одно непреодолимое различие между русским царем и всеми другими Чингизидами: Иван не был мусульманином.

С этого времени идеологическое противостояние между Москвой и исламским миром стало более отчетливым, и вопросы их отношений стали чаще облачаться в одежды религиозных различий. Если некоторые ногайские мирзы стали называть Ивана «белым царем» и «христианским государем», новый ногайский бий, Мамай, продолжал именовать Ивана «белым великим князем» и четко указывал на различие между им самим, мусульманским правителем, и христианином Иваном. Мамай требовал, чтобы Иван отпустил всех мусульманских пленников, в первую очередь его племянника Дервиша (Дербыш-Али), наследника хана Астраханского[333].

Твердым принципом московской политики было не отпускать домой князей-Чингизидов, которые просили убежища в Москве. Их придерживали как потенциальных промосковских марионеток, позволявших узаконить различные претензии Москвы в землях бывшей Золотой Орды. Впрочем, на этот раз, несмотря на то что сам Дервиш предпочитал остаться в Москве, запрос бия Мамая был удовлетворен. Поклявшись служить московским интересам среди ногайцев, Дервиш получил дозволение покинуть московские пределы. Причиной столь необычной уступки было пришедшее осознание, что помощь ногайцев абсолютно необходима для решающего московского военного похода на Казань. Ногайские мирзы поняли это и не стеснялись говорить об этом, выпрашивая дополнительные подарки и вознаграждения: «А с Крымом есми завоевался христьянскаго для государя, а с Казанью есмя его же для завоевался»[334].

В Москве понимали, что передача Дервиша ногайцам укрепит их притязания на Астрахань. Но пока что Астрахань находилась далеко, ногайцы казались союзниками, а завоевание Казани было главным приоритетом. В 1549 году казанский хан Сафа Гирей умер, и казанское правительство отправило в Крым посольство с просьбой назначить нового хана. Пришло время решительных действий.

Летом 1549 года московское войско под командованием Шах-Али, следуя за своими ногайскими союзниками, вновь оказалось под стенами Казани. Ногайский бий Юсуф (1549–1555), унаследовавший власть от своего покойного брата Мамая, прислал Ивану своих послов и 200 купцов с 3 тысячами лошадей. Дав понять, что именно его помощь обеспечила Сафа Гирею казанский престол, Юсуф предложил Шах-Али свою помощь во взятии Казани. Набивая себе цену, Юсуф сообщил, что недавно принимал посла от османского султана, и затем предложил Ивану свою дружбу. Юсуф запросил конкретных подарков (бумагу, шафран, меховые шубы, краски, сукна и доспехи) и поднял уже привычный вопрос о московских казаках, построивших несколько укреплений на Дону и разграбивших его караван близ Воронежа[335].

На сей раз позиция Юсуфа объяснялась не только привычными заботами о безопасности, торговле и подарках, но и давним сильнейшим желанием отомстить Крыму и Казани. За два года до этого хан Сахиб Гирей нанес страшное поражение ногайцам. Те, кто попал в плен, стали жертвами страшной расправы: одних посадили на кол, других повесили вниз головой, третьих обезглавили, сложив из отрубленных голов башни (башта). После этого ногайцы претерпели унижение от казанцев: под командованием Юнуса, сына Юсуфа, они осадили Казань, но город был хорошо защищен пушками и мушкетами, и спустя семь дней они оказались вынуждены отступить, понеся большие потери. К 1550 году русский царь и ногайский бий заключили союз против Казани[336].

Юнус-мирза объяснил Ивану, почему он так стремился отомстить за себя в войне против Казани, и это объяснение – один из редких шансов получить представление о том, как складывались отношения между различными частями бывшей Золотой Орды. Юнус и его отец Юсуф были обмануты Сафа Гиреем, который обещал вручить им власть над горным и Арским берегом Волги (то есть частью восточного берега Волги у реки Казанки) и сделать Юнуса казанским бием с правом получения той дани, которую традиционно платили казанцам, но не сдержал обещания. Юнус предложил Ивану сделать ханом Шах-Али, а его самого бием. Он предоставил Ивану подробные рекомендации, как подходить к Казани, какие дороги отрезать в первую очередь, и обещал предоставить дополнительную помощь, если Иван выделит пятьдесят – шестьдесят лодок на перевоз ногайцев через реку[337].

В то время как Юсуф и его сын Юнус устанавливали более тесные отношения с Иваном, готовясь брать Казань, брат Юсуфа мирза Исмаил пытался добиться помощи Ивана против Астрахани. Он сообщил Ивану, что астраханский хан Аккубек бежал к кабардинцам, после чего они взяли Астрахань и вернули престол беглецу. Исмаил предложил Ивану воспользоваться междоусобицей в Астрахани, захватить город и посадить на престол Дервиш-хана. Исмаил объяснил, что без помощи Москвы ногайцы не могут взять Астрахань: «Пушек и пищалей у нас нет, ни судов нет же».

Чтобы уверить Москву в своей лояльности, Исмаил добавил, что отверг предложение османского султана Сулеймана I вступить в антимосковский союз Крыма, Казани и Астрахани. Русский посол у ногайцев подробно изложил предложение султана, показывавшее, до какой степени экспансия Москвы тревожит османов. В своем письме Исмаилу Сулейман обвинял Ивана в высокомерии и надменности по отношению к мусульманам. По его словам, Иван контролирует степные просторы и реки, по праву принадлежащие Османской империи, его казаки заблокировали Азов и потребовали выкуп, нанесли поражение крымским татарам у Перекопа, завладели Астраханью, нападают на ногайские улусы и захватили Дервиш-хана. И теперь Иван воюет с Казанью. «А ведь-де наша ж вера бусурманская. И мы-де смолылись все бусурмане, и станем от нево боронитца за один», – продолжал султан. Наконец, понимая, что призыва к исламской солидарности недостаточно, Сулейман пообещал сделать Исмаила ханом в Азове, если он поможет Казани и Азову, которые, как признал султан, находятся слишком далеко от него, чтобы он мог оказать им помощь[338].

Но все надежды на исламскую ось рухнули, когда летом 1551 года Москва возвела на казанский престол собственного кандидата, Шах-Али. Московское правительство умело воспользовалось сумятицей в Крыму, вызванной убийством крымского хана Сахиба Гирея. Его победы против Астрахани в 1546 году и против ногайцев и кабардинцев в следующие годы разожгли былую враждебность крымских карачи, опасавшихся слишком сильной ханской власти. Поверив, что Сахиб Гирей стал слишком независимым, османский султан дал добро на государственный переворот, в результате которого хан погиб[339].

Накануне решительного похода на Казань ногайские пастбища были распределены следующим образом: Юсуф-бий и Дервиш-хан занимали пастбища вдоль Яика у Сарайчика; Исмаил и сыновья Кучума находились на Волге близ Астрахани; сын Мамая Казы (Касай) и другие находились на Сырдарье неподалеку от Казахской орды; наконец, Шейдяк и его сыновья были в окрестностях Ургенча[340]. К лету 1551 года Москва, желавшая захватить Казань, могла рассчитывать на сотрудничество волжских ногайцев Исмаила и Белек-Булата, а также ногайцев Юнус-мирзы, находившихся в междуречье Волги и Яика[341].

Вместе с тем Иван и ногайский бий Юсуф вновь отчаянно спорили по обычным вопросам – о подарках и набегах. Зная, что Юсуф не может задействовать войско, ожидая набегов Шейдяка и сыновей Мамая на Сарайчик, Иван отверг требования Юсуфа самым суровым и бескомпромиссным тоном. В 1551 году он писал Юсуфу о ногайцах, захваченных в плен во время набега на московское пограничье: «И в нашем государстве ныне обычай таков, который на наши украины войной придет, и тот жив не будет». Отказавшись принять письмо Юсуфа, Иван повторил, что пленников возвращать не будет, а тех, кто нападал на московские земли, ждет суровая кара. За дурное обращение с русскими послами Иван решил отплатить той же монетой и приказал ограбить ногайских послов[342].

Открытые угрозы уже, казалось, не имели на Москву никакого действия, и Юсуф попробовал прибегнуть к другому подходу. В письме, написанном Ивану в сентябре 1551 года, он сообщил, что новый крымский хан Девлет Гирей предлагает ему присоединиться к Крымскому походу на Москву. Юсуф не забыл упомянуть, что под его командованием находится армия в 300 тысяч всадников, а у каждого из его восьми сыновей по 10 тысяч собственного войска и он по-прежнему раздумывает, не принять ли предложение нового крымского хана[343]. Другими словами, Юсуф был готов поторговаться.

Ни Юсуф, ни другие ногайские мирзы еще не осознали, до какой степени изменилось московское самовосприятие и, следовательно, московское отношение к Степи. Теперь, когда Москва была центром христианской Вселенной, ее царь, помазанник Божий, был твердо намерен прекратить традиционные платежи и покончить с требованиями Степи раз и навсегда. Москве больше не подобало уступать старинным методам вымогательства.

В январе 1552 года Иван послал еще одно письмо Юсуфу, написанное тем же бескомпромиссным тоном. Иван доказывал свое право на Казань как юрт, завоеванный его дедом и унаследованный им. Казань принадлежала ему как по праву завоевания, так и по праву династического наследования[344]. Кроме того, притязания Ивана любопытным образом поддержал промосковски настроенный мирза Белек-Булат, назвавший Ивана прямым наследником Чингисхана. Неясно, сама ли Москва выдвинула подобное притязание или Белек-Булат прибег к лести с целью добиться милости Ивана. Как бы то ни было, важность крови Чингизидов была очевидна любому, кто имел дело с политикой в Степи[345].

Тем временем Казань, взбешенная почти полной потерей суверенитета и тем, что Иван присоединил к своим владениям западный берег Волги вокруг Свияжска, была готова взбунтоваться. Стремясь к мирной аннексии Казани, Москва отправила своего наместника, чтобы сменить непопулярного хана Шах-Али, но было слишком поздно[346]. Казань отказалась принимать русского наместника, перерезала русский гарнизон и предложила ханский престол Ядыгар-Мухаммеду из астраханской династии. Конечно, подобный переворот был бы невозможен без молчаливого согласия ногайцев. В своем письме Ивану, написанном в апреле 1552 года, Юсуф резко обвинил его в нарушении письменного соглашения, в котором Иван пообещал разделить власть с ногайцами, чтобы у Ивана в Казани был свой хан, а у ногайцев – свой бий. Он напомнил Ивану, что Юсуф сдержал свое слово и не помогал Казани против Москвы, а Иван нарушил соглашение и солгал ему[347].

Разочарование ногайских мирз перед лицом бескомпромиссной политики Москвы было единодушным. Казы-мирза сообщил Ивану, что все ногайцы согласились: мира с Иваном не будет, пока он не вернет им вдову хана Сафа Гирея, дочь Юсуф-бия Сююмбике, ее сына Утемиша Гирея и других знатных казанских пленников. Даже сторонники Москвы, мирзы Исмаил и Юнус, подтвердили, что Казань – юрт крымских ханов и в прошлом ногайцы делили ее с Крымом. Но Иван был непреклонен. Единственное, что он пообещал ногайским мирзам, – наделить Утемиша Гирея по достижении зрелости городом в московских владениях[348].

Ивана было не отвлечь и не запугать – он готовил крестовый поход против мятежной Казани. В октябре 1552 года, после недолгой осады, московские войска под личным командованием Ивана, вооруженные артиллерией и современным осадным снаряжением, взяли город штурмом. Казань, добавленная к московской короне и упомянутая среди многих других владений в титуле царя, стала одним из московских городов, где правил русский наместник. Аннексия Казани была полной, а ее завоевание представлялось победой, которую Бог даровал православному государю.

Спустя три месяца в письмах к ногайским правителям Иван вновь повторил, что Казань является московским юртом со стародавних времен и он покарал казанских жителей за их мятеж. Затем он с нескрываемой гордостью рассказал, как мужское население города было перебито, женщины и дети взяты в плен, а Ядыгар-хан пощажен – не повешен, но отвезен в Москву и наделен землей. В качестве дружеского жеста по отношению к ногайцам Иван заверил их, что они могут свободно приезжать в Казань и торговать там, а казакам он приказал покинуть берега Волги ради спокойствия ногайцев[349]. Таким образом, ногайцы оказались перед суровым выбором – либо подстраиваться под Москву, либо воевать с ней.

Ногайцы и Астрахань, 1550-е годы

Аппетиты Москвы не ограничивались аннексией Казани, и это было очевидно из писем Ивана к Исмаилу, написанных в начале 1553 года. Иван попросил Исмаила дать ему знать, когда лучше начать поход на Астрахань, а также посоветовать ему, как лучше завоевать Крым[350]. Впрочем, эти планы пришлось на время отложить, когда в Кремле узнали, что Юсуф готовит масштабный поход против Москвы. Согласно имевшимся сведениям, астраханский хан обещал помочь Юсуфу переправить войска через Волгу. Затем, поскольку степь вдоль реки Хопер была сожжена, ожидалось, что около 120 тысяч воинов Юсуфа пойдут по Крымскому шляху на Воронеж и Рязань, а затем дождутся, пока Ока замерзнет, чтобы легко ее пересечь. Для снабжения войска должны были взять с собой верблюдов, овец и зерно[351].

Сложно представить себе, до какой степени Юсуф мог бы опустошить московские земли, если бы этот поход состоялся. Но в конечном счете Исмаил отказался участвовать в кампании под предлогом того, что крымские татары могут начать набеги на его земли, когда он их покинет, и отговорил Юсуфа от войны с Москвой. Причины своего отношения Исмаил объяснил Юсуфу красочной и весьма откровенной метафорой: «Твои-де люди ходят торговати в Бухару, а мои люди ходят к Москве. И толко мне завоеватца, и мне самому ходити нагу, а которые люди и учнут мерети, и тем и саванов не будет»[352]. Исмаил понял то, что предстояло понять и многим поколениям будущих кочевых правителей: близость ногайцев к московскому пограничью и их растущая обездоленность делали их все более зависимыми от Москвы.

Пытаясь убедить Ивана, что Москва получит выгоду от некоторых уступок, Исмаил предложил Ивану освободить пленного казанского хана Ядыгара и посадить на астраханский престол Дервиш-хана. Иван, ценивший услуги и советы Исмаила, вместе с тем твердо объяснил ему, что Ядыгара вернуть нельзя, поскольку он по собственной воле крестился, принял имя Семен, женился и владеет поместьем. Иван добавил, что он так облагодетельствовал пленника исключительно ради Исмаила[353].

Иван одинаково отвечал и друзьям, и врагам, и, когда Юсуф попросил освободить его дочь Сююмбике, он получил ответ, которого следовало ожидать. В письме к Юсуфу Иван объяснил, что дочь Юсуфа вышла замуж за Шах-Али и живет в Касимове, а к внуку Юсуфа он относится как к своему собственному. Чтобы Юсуф не сделал ошибку и не прибег к угрозам и попыткам запугать его, Иван категорически заявил, что враги Москвы находятся на его милости и он может поступить с ними, как ему вздумается, поскольку «за свою правду уповая на Бога, ни от которого недруга страху не держим»[354].

Вера в Бога не мешала Ивану опираться на помощь таких нечестивых друзей, как Исмаил и Дервиш. Весной 1554 года по совету Исмаила Иван послал Дервиш-хана и 30-тысячную армию вниз по Волге, где она объединилась с ногайцами Исмаила и осадила Астрахань. В отличие от Казани Астрахань удалось взять спокойно и без особого сопротивления. Астраханский хан Ямгурчи бежал в Азов, не пытаясь сопротивляться московским войскам, осадившим город, и Москва провозгласила Дервиша новым ханом Астраханским. Исмаил получил в распоряжение тридцать московских стрельцов. Ожидалось, что он будет охранять подступы к Астрахани с суши, а Иван возьмет под контроль водные пути[355].

После того как Исмаил фактически подарил Астрахань московитам, вражда между Юсуфом и Исмаилом, до поры до времени дремавшая, вспыхнула с новой силой. Как и в прошлом, в ногайских междоусобицах пророссийская партия воевала против антироссийской. Казы-мирза сообщил Ивану, что именно союз с Москвой стал причиной войны между Исмаилом и Казы-мирзой, с одной стороны, и Юсуфом, с другой стороны. В 1554 году произошел ряд столкновений, и вначале ни одна сторона не могла претендовать на победу, но все изменилось, когда Араслан-мирза, сын Кучума, неожиданно перешел на сторону врагов и убил Юсуфа. Обращаясь к Ивану за вознаграждением и уверяя его в своей лояльности, Араслан убеждал царя, что выбрал союз с Москвой, а его люди и стада пришли на волжские пастбища: «Волга нам матерью учинилась, а лес нам отцом учинился»[356].

В начале 1555 года участники победоносной пророссийской коалиции захватили руководящие позиции среди ногайцев: Исмаил стал бием (1555–1564), Казы – нуреддином, а Араслан – кейкуватом. Добыча, захваченная у Юсуфа, была огромной, как стало ясно в ноябре 1555 года, когда Исмаил отправил в Москву тысячу послов и купцов с 20 тысячами лошадей и 4 тысячами овец. Новый правитель ногайцев был опьянен своей победой: тон писем Исмаила в Москву изменился. Теперь в своих письмах к Ивану он обращался к «сыну моему белому царю». В необычном личном письме к И. М. Висковатому, главе московского Посольского приказа, Исмаил написал: «Там живучи нам дей [здесь] служишь». Он объяснил, что в былые годы Казань ежегодно платила ему дань в десять кадей меда и 60 рублей наличными. Он потребовал восстановления этой выплаты, а также многочисленных подарков[357].

Но положение Исмаила вскоре изменилось к худшему, и тон его писем в Москву перестал быть таким самоуверенным. Сыновья Юсуфа стали мстить за отца и захватили улусы Исмаила и Сарайчик. В отчаянии Исмаил пытался убедить Ивана, что остается бием ногайцев и лоялен Москве. Он сообщил Ивану, что Дервиш-хан предал их и объединился с крымскими татарами, которых он переправил через Волгу. Исмаил уговаривал Ивана вновь захватить Астрахань силой и просил построить русские крепости вблизи Астрахани, в устье реки Самары, на реке Иргиз и на Переволоке (там, где расстояние от Дона до Волги является кратчайшим). Эти крепости помешали бы его врагам форсировать реки и защитили бы пастбища Исмаила, раскинувшиеся от Волги на западе до Эмбы на востоке и Самары на севере[358].

В июле 1556 года Иван, более уверенный в своих силах, чем когда-либо, упрекнул Исмаила за непочтительный тон его писем и сообщил ему, что направил войска против Астрахани. Иван заверил Исмаила в покровительстве Москвы и предложил ему и его семье поселиться в Астрахани, если она будет взята, или в Казани, если поход потерпит неудачу. Поход был успешным. Дервиш-хан бежал при приближении московских войск, и Астрахань сдалась казакам без сопротивления. Вскоре после этого, ожидая, что крымская знать начнет массово дезертировать, Исмаил предложил немедленно нанести совместный удар по Крыму. На этот раз он обратился к Ивану как к «всего крестьянства [христианства] государю, белому царю»[359].

К концу 1556 года стало очевидно, что лишь поддержка Москвы позволяет Исмаилу сохранять титул бия. Но не менее очевидно было и то, что еле сдерживаемое недовольство других мирз против Исмаила и его московских друзей само по себе не исчезнет. Новый кейкуват Юнус (старший сын Юсуфа) и нуреддин Белек-Булат писали Ивану со своих пастбищ на нижней Волге, требуя, чтобы он забрал своих воевод из Астрахани, позволил им использовать пастбища в устье Волги и прислал деньги и подарки, соответствующие их новым титулам. В обмен они предложили дружбу и союз против Крыма. В ответ Иван ограничился тем, что приказал воеводам дозволить ногайцам торговлю в Астрахани[360].

Царь отнесся с большим вниманием к жалобам Исмаила, подтвердившего, что устье Волги традиционно являлось ногайским юртом, а хан Астраханский прежде ежегодно платил им 40 тысяч алтын. Он с горечью напомнил Ивану, что так и не получил никаких выплат из Астрахани, что астраханский воевода Иван Черемисинов не поделился с ним таможенными доходами и отказался вернуть ногайских беглецов. Изложив свои жалобы, Исмаил обещал, что начнет войну против Крыма, если эти вопросы будут решены. Иван послал ему еды, пообещал сменить астраханского воеводу и заверил Исмаила, что он может рассчитывать на защиту царских стрельцов[361].

Летом 1557 года пререкания из‐за раздела улусов привели к новой опустошительной междоусобной войне среди ногайцев. Большинство мирз встало на сторону Юнуса против Исмаила. Московские послы сообщили о большой сумятице в ногайском стане. Исмаил бежал, а его улусы были поделены между Юнусом и его союзниками. Понимая, что они не смогут полностью одолеть Исмаила, пока его поддерживает Москва, Юнус и другие мирзы заверили Ивана в своих добрых намерениях. Они объяснили, что изгнали Исмаила за убийство своего отца, а не за союз с Москвой. Если Иван желает взять Исмаила к себе на службу, они не будут возражать, но он не должен помогать Исмаилу, предоставляя ему стрельцов[362].

Тем временем в Москву приходили многочисленные доклады, сообщавшие, что ногайцы голодают, что они потеряли большинство своих лошадей, что они разоряются, грабя друг друга. К разрушительной гражданской войне добавились наводнения и суровые зимние бури, и среди ногайцев начался голод. Исмаил жаловался, что за последние четыре года схваток со своими недругами он растерял все свои стада и имущество. Теперь, когда его участок земли у Сарайчика был затоплен, отчаявшийся Исмаил просил Ивана послать ему лодки с семенами, зерном, медом, подарками и деньгами[363].

Летом 1558 года положение ногайцев стало еще более отчаянным. Некоторые ногайцы ушли за Яик и присоединились к казахам. Два сына Исмаила переправились через Дон и ушли в Крым. Покинутый и голодающий Исмаил был вынужден отправлять своих людей за Волгу и Куму покупать рыбу и зерно на Кавказе. Но даже природа отказалась помогать ему: его люди, возвращаясь назад, застряли на западном берегу Волги из‐за начавшегося ледохода. Исмаил, полностью зависимый от московской помощи и доведенный до отчаяния войной и голодом, написал Ивану: «А кочевати нам мочи нет»[364].

Не имея возможности уйти куда-либо, страдая от дезертирства своих людей, Исмаил решил построить себе укрепленную резиденцию на реке Бузан, к востоку от Астрахани. В еще одном письме к Ивану, которого он теперь называл «государем нашим», Исмаил подробно перечислил все свои обиды и обманутые надежды. Он напомнил Ивану, что остался верным Москве, хотя его люди покинули его, обвиняя в том, что он сделался русским («ты деи будешь русин»). Какова же была награда за его верность? Обещания Ивана поместить Исмаила в Астрахань и выделить ему две трети таможенных доходов не были выполнены. Ежегодные выплаты из Казани прекратились. Подарки из Москвы были столь скудными, что их невозможно было разделить между мирзами Исмаила. Новый астраханский воевода Иван Выродков обложил ясаком зерно и рыбу, ничем не делился с Исмаилом и был открыт для сотрудничества даже в меньшей степени, чем прежний воевода. Исмаил беспокоился, что о неуважении к нему воеводы «услышат други и недруги; да учнут говорити, его же дей людми да емужь владеть не дает». Астраханцы устраивали набеги против него. В частности, он обвинял четырех ногайских мирз, нашедших убежище в Астрахани, что они настраивают против него воеводу, нападают на него, а затем делят добычу с воеводой и толмачами. Одним словом, Исмаил и его люди голодали и подвергались унижениям. Исмаил снова попросил Ивана без промедления прислать пять лодок зерна и двести стрельцов, чтобы защитить его зимой от крымских татар[365].

Очевидно, вопреки ожиданиям ногайцев, московское завоевание Казани и Астрахани отразилось на них крайне отрицательно. Новоприсоединенные земли управлялись согласно политике московского правительства: побежденное население платило ясак, а ногайцы перестали получать традиционную дань, оказавшись в полной зависимости от службы московскому государю. Когда требования ногайцев вернуть прежние порядки остались без ответа, Исмаил предложил соглашение по разделу земли между ногайцами и Москвой. Он напомнил Ивану, что Волга и Яик всегда были ногайским юртом и принадлежали соответственно нуреддину и бию: «И ныне Волга у тебя, как у нас же, потому что есмя в братстве… А на усть Волги люди брата нашего белово царя. И то как нашиж люди, потому есмя улусных людей своих голодных и нужных там пооставили были».

Но и это предложение, куда более скромное, было отвергнуто Москвой. Теперь ногайцы были бедны и раздробленны – и Москва не была заинтересована вести переговоры с этими кочевниками, она считала нужным обращаться с ними как с другими московскими подданными и награждать их в том случае, если они будут служить «государю всего хрестьянства, белому царю». Иван IV недвусмысленно объяснил, что позаботится об Исмаиле, лишь если тот нападет на Крым. Согласно московскому плану, московские войска должны были спуститься по Дону и Днепру и объединить силы с ногайцами и кабардинцами. В качестве поощрения Исмаилу Иван даровал ногайцам трехлетнее освобождение от таможенных пошлин в торговле с Москвой[366].

Поход на Крым так и не состоялся. Вместо этого Иван обратил свое внимание на ослабевшего западного соседа и вторгся в Ливонию. Но действия на Ливонском фронте были тесно связаны с событиями в южном пограничье. Традиционная тактика кочевников состояла в том, чтобы вторгаться в Московию тогда, когда московские войска будут находиться далеко от дома, поэтому страх перед крымскими набегами никогда не ослабевал. Исмаилу и его ногайцам Москва доверила беспокоить крымских татар и предотвращать их набеги. Летом 1560 года Исмаил послал своих всадников против Крыма, но они были перехвачены ногайцами Казы-мирзы, ставшего врагом Исмаила по причине неудовлетворенных политических амбиций. Некогда Казы был нуреддином и наследником Исмаила, но, когда Исмаил провозгласил наследником своего сына Тин-Ахмеда, он бежал на пастбища вдоль реки Кумы. До самой смерти в 1577 году Казы и его сторонники предпочитали степи Северного Кавказа приволжским пастбищам, а союз с Крымом службе у московского царя.

Исмаил заверил Ивана, что напал бы на Крым и уничтожил бы его, если бы не набеги Казы. Чтобы уничтожить своего соперника, Исмаил запросил 2-3 тысячи московских солдат, в том числе 600 стрельцов, поскольку резиденция Казы была хорошо укреплена, так что захватить его без стрельцов и пушек не представлялось возможным. Была и другая причина, помешавшая ему осуществить успешные набеги на крымские земли, заявлял Исмаил, – астраханский воевода Иван Выродков поддерживал врагов Исмаила и помог им взять Сарайчик, захватить стада, взять в плен множество калмыков и прочих и продать их в рабство за границу.

Возможно, Москва наконец осознала весь масштаб злоупотреблений и коррупции в Астрахани, когда воеводу обвинили в том, что он извлекает прибыль из продажи пленников вместо того, чтобы везти их в московские земли и обращать в христианство. Кроме того, могла сыграть свою роль весть о том, что Исмаил удалился от Астрахани и собирается вести переговоры с Крымским ханством. Как бы то ни было, Москва решила умиротворить Исмаила. В 1561 году Иван сообщил ему, что астраханский воевода Выродков схвачен, закован в цепи, а следующей весной будет отправлен в Москву[367].

Чувствуя, что Москва настроена на компромисс, Исмаил решил добиваться дальнейших уступок. Он напомнил Ивану, что Москва сумела завладеть Казанью и Астраханью с помощью Исмаила, а Иван нарушил свои обещания по поводу казанской и астраханской дани. Теперь Исмаил просил лишь о том, чтобы ему дозволили пасти свои стада в окрестностях Астрахани и переселить тумаков (общину пленников-земледельцев, предположительно тюркского происхождения) из Астрахани на реку Бузан. Отрицая какие-либо обещания ногайцам в прошлом, Иван согласился, что Исмаил может получить в свое распоряжение тумаков, но лишь если поселит их на Яике, не на Бузане, поскольку «наши воеводы к нам писали, что Астороханские люди все плачют, а сказывают, что им без Бузана прожити немочно». Чтобы его аргументы звучали более убедительно, Иван провел аналогию с Сарайчиком и риторически вопросил, согласятся ли жители Сарайчика отказаться от своей пашни, если русские решат там поселиться?

Последние аргументы сторон в споре о реке Бузан отразили – и навсегда запечатлели – два образа региона и соотношения сил в нем, прежний и новый. Исмаил пытался объяснить Ивану затруднительность своего положения, настаивая, что его авторитет у ногайцев слабеет, поскольку речь идет о старинном юрте ногайцев и его люди говорят ему: «…в Волгу со сто тысяч рек течет, а ты одного Бозана не можешь выпросити». В ответ Иван тоже сослался на традицию, заявив, что Бузан был пашней, со времен Золотой Орды («при прежних царях») принадлежавшей Астрахани, и должен остаться рубежом между Астраханью и ногайцами[368]. Обращение к золотоордынской традиции, очевидно, было призвано покончить с этим вопросом.

Москва сумела закрепить свою власть в новоприсоединенном регионе как благодаря своему экономическому и военному превосходству, так и при помощи немалого дипломатического искусства. Объясняя завоевание Казани и Астрахани другим христианским правителям, Москва не постеснялась назвать эти два ханства бывшими русскими владениями. В то же время, отстаивая свои позиции перед тюркскими соседями, Москва уверенно опиралась на золотоордынскую легитимность.

Когда это было необходимо, Иван IV проявлял понимание к религиозным чувствам в регионе, населенном мусульманами и находившемся под скипетром христианского государя. Не забывая ни об османском султане, ни о растущем числе мусульман в его собственных владениях, Иван объяснял Исмаилу, что московская политика в регионе неизбежно оказывается ограничена деликатными вопросами религии. В 1563 году, отвечая на обвинение, выдвинутое Исмаилом против семи знатных астраханцев, тайно сотрудничавших с Крымским ханством и Казы-мирзой, Иван написал примечательное риторическое послание:

Тех нам князей затем вскоре нельзя свести, что преж сего как есмя посылали рать свою, и в Асторохани воевод своих учинили, так есмя Астороханским князем свое жаловалное слово молвили, чтоб они от нас розводу и убивства не боялись. А мы государи крестьянские, а то люди бесерменские. И толко нам так учинити, что тех князей свести к себе, ино наше слово непрямо будет. И мы о том себе помыслим гораздо, как бы нашему слову порухи не было, нашеб слово прямо было, а виноватыеб в своей вине были, а астороханскиеб люди от того страху не розбежались, и не молвилиб выных землях иные люди: великой дей государь слово свое молвил, на своем слове не устоял. И то слово нашему имени не пригоже. Да и то слово молвят: Вера дей вере не друг. Христианской дей государь мусулманого того для изводит. А у нас в книгах крестьянских писано николи не велено силою приводити к нашей вере; но хто какову веру захочет, тот такову веру и верует. А тому Бог судит в будущий век кто верует право или не право; а человеком того судити недано. А и у нас в нашей земле много мусулманского закону людей нам служит, а живут по своему закону[369].

Письмо Ивана не достигло адресата. В январе 1564 года ногайские послы принесли весть, что Исмаил умер и власть унаследовал его сын Тин-Ахмед (Тинехмат) (1564–1579). Когда новый ногайский бий поклялся продолжить политику отца, Иван повелел выплачивать ему 400 рублей ежегодно. Тин-Ахмед и его тесть, кабардинский князь Темрюк, чья другая дочь недавно стала второй женой Ивана, были готовы к нападению на ногайцев Казы, их смертельного врага и крымского союзника[370].

Астраханская кампания 1569 года

Политика Москвы в регионе всегда принимала во внимание возможную реакцию османского султана, правителя могущественной империи и защитника всех мусульман. Хотя завоевание Казани и Астрахани Москвой на первых порах вызвало беспокойство в Стамбуле, вопрос о сдерживании Москвы оставался второстепенным, потому что Порта вела длительную борьбу с Габсбургами на западе и Сефевидской Персией на востоке. Но к началу 1560‐х годов стало очевидно, что нельзя больше закрывать глаза на быструю экспансию Москвы в южном направлении вдоль Волги и Дона, угрожающую стратегическим интересам Османской империи. Набеги донских казаков нарушали сухопутные коммуникации османской крепости Азов, а русские воеводы в Астрахани не пропускали мусульманских паломников из среднеазиатских ханств, следующих в Мекку.

В 1563 году в Стамбуле был составлен план османско-крымской кампании против Астрахани, предусматривавший прорытие канала, соединяющего Дон с Волгой. Но крымский хан отговорил султана Сулеймана, указав, как трудно будет снабжать войска в ходе этой кампании. План осуществлен не был. Спустя четыре года султан узнал, что московиты строят крепость на реке Терек в восточном углу Северного Кавказа. Неуклонная экспансия Москвы в южном направлении внезапно начала угрожать жизненно важным связям Порты с ее новыми владениями на западном берегу Каспийского моря. Под угрозой оказалась и власть Крымского ханства над несколькими областями Северного Кавказа и черкесскими подданными. Порта вернулась к плану послать экспедиционный корпус с целью построить канал, соединяющий Дон с Волгой. Если бы этот канал удалось построить, Османская империя смогла бы завоевать Астрахань и установить свое господство над всем Северным Кавказом, важнейшей спорной областью с Персией, а также взять под свой контроль один из самых выгодных торговых путей, соединяющий Бухару, Хиву, Ургенч и Ташкент с османскими рынками.

В 1567 году в Москву пришла весть, что новый османский султан Селим II готовит армаду в 7 тысяч кораблей, которую сам приведет в Азов, после чего вместе с крымским ханом пойдет на Астрахань. Крымский хан Девлет Гирей выразил русскому послу свое беспокойство по поводу экспансии Москвы, заявив, что прежде Иван посылал дать Казани, затем захватил Казань и Астрахань, а теперь и Терский город основал. Чувствуя за собой мощь османской армии, Девлет Гирей вновь написал Ивану, выставив более суровые условия для достижения мира. Он потребовал, чтобы Иван передал Казань и Астрахань Крымскому ханству, ведь Астрахань и Казань со стародавних пор были частью исламского мира и юртом крымских ханов, а также послал множество ценных подарков и отказался от мысли строить крепость на Тереке. В противном случае, предупреждал хан, мира не будет.

Крымские заявления об общей исламской идентичности, объединяющей Крым с Казанью и Астраханью, царя не впечатлили. Он ответил, что оба города были юртом его предков и стали неотделимой частью Московии. Если же речь идет о мусульманских юртах, то у Ивана есть Касимов, и если Девлет Гирей желает дружбы, он может прислать сына – Иван сделает его ханом в Касимове. Ответ Ивана развеял последние сомнения Девлет Гирея по поводу участия в Османской кампании против Астрахани. Крымская знать, получившая из Польши обещание больших денежных выплат и опасавшаяся, что победа Москвы над поляками приведет к строительству новых московитских крепостей на Днепре, тоже советовала хану не заключать мир с Москвой. Даже ногайский бий Тин-Ахмед, неоднократно обращавшийся в Москву с различными просьбами и получавший отказ, пообещал оказать помощь Девлету Гирею. Весной 1569 года обширные османско-крымские силы начали поход[371].

Прорытие канала из Дона в Волгу в месте, где они сходятся ближе всего, оказалось слишком масштабным начинанием, и работа была вскоре заброшена. Османско-крымский экспедиционный корпус подошел к Астрахани в сентябре 1569 года. Вместо продолжения кампании в столь позднее время года было принято решение не штурмовать город, но построить поблизости крепость и перезимовать в ней в ожидании подкреплений, которые должны были прийти в следующем году. Крымский хан попытался убедить османского военачальника отказаться от дальнейшей кампании и вернуться в Азов. Он не горел энтузиазмом, поскольку в случае успеха штурма усилилась бы османская власть в регионе, ослабив влияние Крымского ханства. В конечном счете османы отступили под воздействием слухов о большой русской армии, спускающейся вниз по Волге, и персидском войске, отправленном на помощь Астрахани.

Снабжение солдат в столь дальних походах оказалось невозможной задачей, и отступление османской армии через сухие и негостеприимные степи Северного Кавказа унесло много жизней; согласно источникам, лишь треть османских сил вернулась в Азов. Более века спустя, в 1689 году, подобная же судьба по тем же самым причинам выпала на долю русского экспедиционного корпуса, отправленного в Крым. Регулярные армии, нуждавшиеся в снабжении, еще не были способны провести масштабную кампанию в неблагоприятных степных условиях[372].

Хотя Астраханская кампания 1569 года потерпела полный крах, она убедила Москву, что к Порте следует относиться серьезно. Селима II не удовлетворили объяснения Ивана IV, что он не желает причинять зла мусульманам и исламской вере и завоевал волжские ханства лишь для того, чтобы гарантировать их лояльность. Султан настаивал, что Астраханская область и Кабарда на Кавказе – старинные османские области, населенные мусульманами. Он требовал, чтобы паломники и купцы из Бухары и других мест могли проходить через Астрахань на своем пути в Мекку. В 1571 году, стремясь предотвратить еще одну кампанию против Астрахани, которую Москве в этот период времени было сложно защищать, Иван IV сообщил султану, что Терскую крепость сносят, а путь через Астрахань снова открыт[373].

Ивану удалось избежать войны с Османской империей, но не крымских набегов. На протяжении 1570‐х годов, пользуясь общественными неурядицами в самой Московии и зная, что московские войска находятся на Западном фронте в Ливонии, крымские татары организовали ряд крупных и мелких набегов. Самым болезненным был поход 1571 года, когда обширная крымская армия в 100 тысяч всадников под руководством самого хана сумела форсировать Оку и добраться до Москвы, не встретив никаких препятствий на своем пути. Не желая рисковать и штурмовать город, крымские татары разграбили и сожгли московские предместья и захватили множество пленных.

После успешного похода Девлет Гирей пригрозил новыми набегами, если Иван не отдаст ему Казань и Астрахань. Иван IV, отчаявшийся и еле выдерживавший натиск с запада и юга, отправил послов к хану с деньгами и подарками и обещал вернуть Астрахань. Девлет Гирей упрямо настаивал, что Казань тоже должна принадлежать ему. Чтобы показать серьезность своих слов, хан вновь пошел на Москву весной 1572 года. Однако на сей раз русские войска были готовы к встрече с крымскими татарами и нанесли им ряд поражений. Девлет решил пойти на компромисс и написал Ивану, что удовольствуется и одной Астраханью. Но Иван уже не желал ничего уступать. Он проинструктировал своих послов, чтобы они уменьшили число подарков хану и твердо стояли на том, что Казань и Астрахань останутся частью Московского государства[374].

Сдерживание ногайцев, 1577–1582 годы

Обещание Тин-Ахмеда во всем следовать своему отцу означало, помимо прочего, еще и то, что Москву продолжали осаждать жалобами и просьбами по поводу реки Бузан, строительства крепости в дельте Волги, возвращения пленных ногайцев и, конечно же, получения денег и подарков. Запросы были привычными, ответы Москвы – тоже. Как-то раз, в 1564 году, пытаясь воздействовать на процесс принятия решений в Москве, Тин-Ахмед написал дьяку Андрею Васильевичу, пообещав ему, что будет обращаться с ним как с одним из собственных карачи, если тот возьмет на себя отстаивание интересов Тин-Ахмеда перед царем. Эта довольно неуклюжая попытка завербовать московского чиновника в той же манере, в какой действовала сама Москва, выплачивавшая содержание своим сторонникам среди ногайцев, указывала на глубокое непонимание самой природы московского самодержавия[375].

Пока набеги на южное пограничье Московии приносили больше денег, чем Москва была готова послать своим друзьям, крымские татары и ногайцы продолжали устраивать набеги. Попытка Москвы оттеснить ногайцев от Волги не дала желаемого результата. Информаторы среди ногайцев сообщали, что как бий Тин-Ахмед, так и Урус-мирза отправляли своих всадников участвовать в крымских набегах на московские земли.

Москва оставалась глуха к жалобам ногайцев, но и ногайские правители не прислушивались к жалобам Москвы. В 1577 году Тин-Ахмед отверг обвинения московского посла, настаивая, что в набегах участвовали не его люди, а люди Уруса. И, несмотря на это, с горечью говорил он, Москва присылала Урусу больше денег, чем ему. Когда тот же вопрос был поставлен перед Урусом, он ответил, что, если из Москвы не будет поступать достаточно денег, он не сможет контролировать собственных людей и что он рассматривает возможность уйти в Крым. Урус самым логичным образом сослался на прецедент времен Золотой Орды, позволявший точно оценить стоимость союза с Москвой: его предок Нуреддин некогда получал платежи от хана Золотой Орды Тимур-Кутлуга, а его отец, Исмаил, получал меховой одежды, меда и тканей из Казани на общую сумму 40 тысяч алтын и аналогичную сумму из Астрахани. Теперь, поскольку все эти юрты принадлежали Москве, Иван должен был платить ему такие же деньги. Тогда он сможет не только убедить своих людей остановить набеги, но и вернуть тех, кто покинул его и ушел в Крым[376]. Его аргументы были как нельзя более прозрачными: контроль Москвы над регионом, прежде принадлежавшим ханам Золотой Орды, уже не подвергался сомнению, но точно так же не подвергалась сомнению и обязанность Москвы платить те же деньги, которые платили ее славные предшественники.

В то время как ногайцы старались восстановить и поддержать старинную систему дани, Москва пыталась превратить традиционные платежи в вознаграждения, вручавшиеся лишь тем, кто показывал свою лояльность. Но посылать правильные денежные суммы и подарки было не так просто. Если какой-либо мирза получал вознаграждение, другие мирзы немедленно требовали такую же или более значительную сумму. Отцы хотели получать не меньше денег, чем их сыновья, дяди – не меньше, чем их племянники, а политические соперники претендовали на более высокий статус относительно друг друга и, следовательно, на большие суммы денег. Подобная спираль вымогательских требований была бесконечной, поскольку отражала иерархии почета и родства среди ногайских мирз.

Политика Москвы, выборочно награждавшей верных ей мирз вне зависимости от их статуса, в сущности означала лишение ногайского бия возможности распределять платежи. С одной стороны, подобная тактика позволяла Москве увеличить свое влияние на отдельных ногайских мирз, обойдя правителя стороной и поставив размеры вознаграждения в прямую зависимость от лояльности Москве. С другой стороны, попытки превратить дань в воздаяние за службу еще сильнее подрывали власть ногайского бия, разжигали внутреннюю рознь и разрушали всю традиционную иерархию ногайского общества. По крайней мере, одно из последствий было для Москвы в высшей степени нежеланным. Заняв место ногайского бия, Москва фактически брала на себя ответственность за своевременную доставку денег, и, если их не было, именно она становилась мишенью недовольства мирз.

Нелегко было разрешить эти противоречия. Всегда находились мирзы, которые считали, что получают недостаточно денег. Они нередко выражали свой гнев, избивая и унижая московских послов и переводчиков и захватывая деньги и подарки силой[377]. Московская стратегия, казалось, привела исключительно к возрастанию требований. Стремясь прекратить бесконечные претензии на его казну, Иван предложил компромисс. Не желая продолжать выплату огромной дани, Иван решил выделять Тин-Ахмеду и Урусу соответственно по 8 и 5 тысяч алтын. Других мирз он упрекнул в том, что они выставляют чрезмерные требования[378]. По-видимому, Москва сочла более целесообразным уклониться от прямого распределения денежных выплат, предоставив ногайским правителям самим удовлетворять ненасытные аппетиты своих знатных собратьев, имея при этом в распоряжении куда меньше средств.

После смерти Тин-Ахмеда летом 1579 года Урус (1579–1590) отправил в Москву своего посланника, чтобы известить «всего хрестьянства государя, белого царя», что теперь ему подвластны все ногайские улусы вдоль Яика и Волги. Он предложил уверения в своей верности в обмен на денежные выплаты, освобождение от таможенных пошлин и возвращение пленных ногайцев. Поздравив Уруса с тем, что он стал ногайским бием, Иван заверил его, что желание дружить является обоюдным, и согласился выполнить большинство его просьб[379].

Невзирая на заверения и обещания, за политикой нового ногайского бия внимательно следили. Московский посланник сообщил, что ногайцы обменялись посольствами с Бухарой, Ташкентом, Ургенчем и Сибирью, обсудив вопросы торговли, мира и брачных союзов. С особой подозрительностью Москва взирала на посольства из Крыма. Впрочем, на этот раз крымские татары собирались в набеги не на Москву, а на Персию. В своем письме к Тинбай-мирзе, ногайскому нуреддину на Волге, крымский хан попросил его присоединиться к крымскому походу на Персию, чтобы вместе защищать исламскую веру. Взамен хан обещал Тинбаю вознаграждение от османского султана. Считая, что отношения с Иваном более выгодны, Тинбай переслал письмо в Москву и был щедро вознагражден царем[380].

Сердечное согласие Урус-бия и Ивана не продлилось долго. Недоверие Москвы к намерениям ногайцев и недостаточность денежных поступлений из Москвы вновь привели к взаимным обвинениям. В сентябре 1580 года Урус сообщил Ивану, что ногайцы воюют с Москвой, потому что Иван прислал к ним в качестве посла всего лишь служилого татарина. Урус заявил, что низкий ранг посла и недостаточное количество денег – личное оскорбление для него. Московиты ответили, что их действия – лишь ответ на задержание ногайцами московских послов. Но послов задержали, потому что они не привезли денег, отвечали ногайцы. Пока денег и подарков было недостаточно, цикл взаимных жалоб и ногайских набегов на московское пограничье был обречен воспроизводиться снова и снова.

Чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное его чести, Урус решил атаковать Касимовскую и Рязанскую земли. Вся ногайская знать и старейшины прибыли в улус Уруса для обсуждения вопроса. Мнения разошлись. Некоторые поддержали решение атаковать московитов; другие возразили, что живут на деньги, присылаемые царем, и, если царь прикажет казакам отнять у ногайцев Волгу, Самару и Яик, они погибнут вместе со своими улусами, а казаки завладеют их женами и дочерями. В конечном счете весть о готовящихся набегах дошла до Москвы, и поход пришлось отменить[381].

Отказ от большого похода вовсе не означал отказа от меньших по масштабу набегов. В 1581 году ногайцы присоединились к крымским и азовским татарам, совершившим ряд нападений на московские владения – Тулу, Каширу, Шацк и Алатырь. Надеясь предотвратить набеги и набрать несколько тысяч ногайских воинов для своей войны с Литвой, Иван отправил послов, получивших указание тайно передать Урусу 50 рублей и другие суммы нескольким другим мирзам – и заверить их в мирных намерениях Москвы.

Но пустые заверения и пустяковые 50 рублей не могли удовлетворить Уруса. В апреле 1581 года посол Уруса прибыл в Москву и был лично принят Иваном. Слово Уруса было резким и твердым. Его предки не жалели усилий, помогая Ивану, даже когда это означало вражду с собственными братьями и дядьями, а Иван вместо благодарности унизил их достоинство. Урус потребовал, чтобы ему вернули немецких и литовских пленников, бежавших из его улусов в Астрахань, и ежегодно выплачивали 500 рублей, как его покойному отцу Исмаилу[382].

Иван заверил Уруса, что не имел мысли его оскорбить, и пообещал, что пленники, бежавшие в Астрахань, будут выданы ногайцам. В обмен он попросил Уруса выделить 2 тысячи всадников для похода на Литву. В случае продолжения ногайских набегов Иван пригрозил, что перестанет удерживать свой народ от переселения в пограничные области Кадомы, Темникова, Шацка, Алатыря, Арзамаса, Курмыша, Свияжска и Тетюшей, а также поднимет против ногайцев казанских, донских, волжских и астраханских казаков[383].

Угрозы Москвы, казалось, не впечатлили Уруса, который, так и не получив ответа на свои жалобы, заключил союз с Крымом. Весной 1581 года 30-тысячное ногайское войско присоединилось к крымским татарам, совершив набеги на все московское пограничье от Белева до Алатыря. В результате этих набегов Московское государство потерпело страшный урон и потеряло множество людей пленными. Иван, обвинив Уруса в нарушении мира, обратился к нему с безнадежным морализаторством и поинтересовался, неужели он не стыдится своего нападения на русские земли? Ведь причиной отсутствия войск вдоль границы было доверие, которое московиты испытывали по отношению к Урусу. Но поскольку ни угрозы, ни стыд на Уруса не действовали, Иван в конце концов сдался и пообещал выплачивать деньги в том объеме, которого требовали ногайцы[384].

Получив деньги для ногайского руководства, Урус потребовал еще. Уверенный в своих силах, он обратился к Ивану как к равному, послав множество поклонов от властелина мангытов к властелину христиан, и предложил отправить ногайский контингент на войну с Литвой, если Иван достойно его вознаградит. Более того, Урус потребовал, чтобы Иван почитал его больше, чем своего отца, – другими словами, платил ему больше денег и преподносил больше даров, потому что лишь ханы Золотой Орды (великие цари) прежде владели Казанью и Астраханью, ныне находящимися в руках Ивана, а также потому, что сам Урус теперь пользуется особым уважением, недавно получив дань в 100 тысяч таньга «бухарской монетой» из Бухары и Ташкента[385]. С точки зрения Уруса, более высокий статус как московского царя, так и ногайского бия требовал более значительной дани; цена мира между ногайцами и Москвой выросла.

Чтобы обезопасить свое южное пограничье от ногайских набегов, Москва была готова платить деньги, выплачивать ежегодные пенсии и преподносить дары, а также позволила ногайцам торговать в Москве и Казани. Но на дальнейшие требования о выдаче немецких и литовских пленников, бежавших в Астрахань, а также о компенсации за беглых русских пленников прозвучал отказ. Доводы московского руководства звучали очень знакомо: русские бежали из плена, многие из них стали казаками и поэтому не подлежали выдаче. Ногайцы, должно быть, были знакомы с подобной аргументацией – не раз, когда русские требовали освободить русских пленных, они отвечали, что не могут, поскольку пленные уже проданы в Бухару[386]. Указывая на границы своих возможностей, Москва лишь воспроизводила традиционные отговорки ногайских правителей, и сложно было что-либо этому противопоставить.

На сей раз доводы Москвы были подкреплены действиями волжских казаков. Пришел черед Уруса жаловаться на казацкие насилия и жестокость: по его словам, казаки сожгли этим летом Сарайчик и не только избили кнутами всех, кто остался жив, но выкопали из земли мертвых и ограбили их могилы, чем глубоко оскорбили ногайцев. Кроме того, боясь новых нападений со стороны казаков, он не мог воспользоваться междоусобицами, которые разгорелись среди казахов. Ответ Москвы вновь подозрительно напоминал традиционный ответ ногайцев: казаки-де разбойники и Москва их не контролирует. Запрос ногайцев об удалении всех казаков с берегов Волги и Яика остался без ответа, но стороны заключили мир, прописав в шерти его условия. Урус пообещал контролировать своих людей и удерживать их от набегов на московское пограничье, а Москва пообещала внимательно следить за казаками, которые совершили разбой[387]. Похоже, что и царь, и ногайский бий имели куда больше власти над своими непокорными вассалами, чем они утверждали.

Ослабление ногайцев, 1582–1600 годы

Потерпев ряд унизительных поражений в войне с Польско-Литовским государством и Швецией, Иван IV был вынужден искать мира с западными и северными соседями. В январе 1582 года он заключил десятилетнее перемирие с Речью Посполитой, а в следующем году – со Швецией. Теперь Москва могла перенаправить свои силы на южное пограничье, продолжавшее страдать от разрушительных походов крымских татар и ногайцев. Москва решила укрепить свою оборону на южном направлении, присоединив к береговому разряду (полкам, традиционно охранявшим ключевые пункты у Оки) украинный разряд («пограничные полки»). Кроме того, московские войска были отправлены на подавление беспорядков в Казанской земле, где язычники – марийцы (черемисы) и чуваши, а также татары-мусульмане восстали против все более навязчивого присутствия Москвы в регионе. Чтобы смирить Казанскую землю, потребовалось несколько масштабных и беспощадных походов, продлившихся три года.

В середине 1580‐х годов в Казанской земле как грибы росли новые крепости, отмечая продвижение московской военной колонизации в сторону Сибири. В 1584 году на реке Вятке были заложены крепость Уржум и Малмыж, а через два года московиты уже строили крепость Уфу на реке Белой, далеко к востоку от Вятки. Двигаясь вдоль по течению рек, московиты расширяли свои владения и к югу, вдоль Волги. В 1586 году была воздвигнута крепость Самара, а в течение следующих четырех лет – Царицын и Саратов[388].

Для ногайцев строительство новых крепостей на Волге означало возросшую зависимость от Москвы, которая могла теперь лучше контролировать речные переправы и доступ ногайцев к ближайшим пастбищам. Урус-бий предпринял последнюю попытку добиться помощи против московской экспансии, попросив крымского хана обратиться от лица ногайцев к османскому султану. Но помощи ждать не приходилось – у Высокой Порты были другие первоочередные задачи, а Крым был погружен в династическую борьбу.

В 1586 году, воспользовавшись нестабильностью в Крыму, ногайцы согласились помочь одному из претендентов, Саадату Гирею, отомстить за смерть отца и вернуть себе крымский престол. Правящего крымского хана Ислама Гирея спасло лишь вмешательство османов. Тот факт, что ногайцы поддержали восстание, направленное против османского влияния, еще больше увеличил пропасть между ними и Портой. В 1587 году Урус написал в Стамбул и, как будто дразня султана напоминанием об упущенной возможности помочь ногайцам и расширить влияние империи, объяснил, что «чья будет Астрахань, и Волга, и Еик, того будет вся ногайская орда». Поэтому, сообщил султану Урус, он против собственного желания покоряется московскому царю[389].

Конечно, его «покорность» долго не продлилась: ногайские заявления о том, что они покоряются против собственной воли, как правило, были лишь средством повысить ставки в переговорах. В 1588 году, столкнувшись с враждебным отношением астраханских властей, некоторые ногайцы решили покинуть Волгу и перебрались на пастбища у Дона, под османско-крымскую защиту. Новый крымский хан, Казы Гирей, торжествующе написал в Москву, что к нему в Крым явились 100 тысяч ногайцев.

Число ногайцев было сильно преувеличено. К тому же их покорность Крыму оказалась столь же недолговечной, как и их прежняя покорность Москве. Прибыв на берега Дона, ногайцы немедленно оказались под ударом своих прежних соперников. Некоторые ногайцы были вынуждены бежать обратно на астраханские земли, а другие оказались в плену у казы-ногайцев. Это столкновение привело к серии набегов астраханцев и казы-ногайцев друг на друга, столь яростных, что к 1590 году множество ногайских вождей с обеих сторон, в том числе и бий Урус, погибли[390].

Тем временем два могучих похода крымских татар в 1587–1588 годах убедили Москву отказаться от каких-либо попыток использовать претендента на крымский престол Мурада Гирея, вначале бежавшего в Москву, а затем отправленного в Астрахань, где он возглавил контингент нерусских войск. Опасаясь еще более разрушительных набегов в случае, если Мурад Гирей не будет отправлен назад в Крым, Москва согласилась разрешить ему либо остаться в московских землях, либо покинуть их. В 1590 году, вскоре после того как Мурад Гирей принял решение уехать, его вместе с сыном нашли в Астрахани мертвыми, по всей видимости их отравили. Москва обвинила в убийстве Крым, но аналогичные инциденты с Нур-Девлетом и Абдуллатифом указывают на виновность самой Москвы[391].

Гражданская война среди ногайцев не стихала. После смерти Уруса титул бия перешел к его племянникам, сначала Ур-Мамеду (Ураз Мухаммаду) (1590–1597), а затем Тин-Мамеду (Дин Мухаммаду) (1597–1600). Их приходу к власти и особенно приходу к власти их младшего брата Иштерека (1600–1618) решительно воспротивилась группировка ногайской знати во главе с сыном Уруса Ян-Арасланом. Это была типичная схватка двоюродных братьев – Иштерека, представлявшего род Тин-Ахмеда и его сыновей Ур-Мамеда и Тин-Мамеда, и Ян-Араслана, представлявшего род Уруса. Москва определилась с выбором в 1600 году, когда царь Борис Годунов впервые открыто вмешался в ногайские дела, пожаловав Иштерека титулом бия. Иштерек был провозглашен бием в ходе традиционной ногайской церемонии, проведенной в Астрахани. Впоследствии Иштерек признался, что никогда не смог бы выжить и тем более стать бием без помощи Москвы[392]. Твердая московская поддержка партии Тин-Ахмеда привела к длительной гражданской войне среди ногайцев, и есть свидетельства, указывающие на то, что правительство специально стремилось их ослабить.

В эти годы ногайцы не могли представлять сколько-либо устойчивой опасности южным рубежам Московского государства. Но крымские татары по-прежнему оставались угрозой, что подтвердилось в ходе двух масштабных походов 1591 и 1592 годов. Успешно отразив первый из этих походов, Москва оказалась совершенно неготовой к крымскому нашествию в следующем году. Крымские татары опустошили Рязанскую, Каширскую и Тульскую земли, забрав с собой множество пленных. Москва, вынужденная считаться с некоторыми из требований Крыма, отказалась от попыток влиять на внутриполитическую борьбу в ханстве и пообещала возобновить денежные выплаты. Крымские татары могли теперь присоединиться к войнам Османской империи против Габсбургов и сделали мишенью своих набегов Венгрию[393].

В 1598 году Москва оставила свою традиционную оборонительную линию вдоль Оки и выстроенных вдоль этой линии пограничных городов. Вместо этого московское правительство стало опираться на приграничные полки, разместив их в южных городах, расположенных треугольником, смотревшим на юг, а также на цепь свежепостроенных крепостей: Ливны и Воронеж (1586), Курск (1587), Елец (1592), Кромы (1595), Белгород и Оскол (1598), Валуйки (1599) и Царев-Борисов (1600)[394].

К 1600 году южная оборонительная линия Московского государства ушла далеко на юг от Оки, традиционного природного барьера, где русские войска встречали множество кочевых армий со времен Золотой Орды. Передвижение пограничных московских укреплений на юг, вглубь Степи, было знаком уверенности Московского государства в своих силах и относительной безопасности столицы от степных набегов. Кроме того, оно свидетельствовало о том, что наследие Золотой Орды утратило былую значимость. Наследники Золотой Орды, бывшие города-государства Казань и Астрахань, вошли в состав Московского государства; ногайцы ослабели и впали в зависимость от Москвы; крымские татары были в мире с северным соседом. Поглотив несколько составных частей Золотой Орды, Москва унаследовала обширные пространства, которым предстояла полная трансформация по московским лекалам. Прежний неуправляемый фронтир превратился в московское пограничье.

4. От степных рубежей к имперскому пограничью, 1600–1800 годы

Ногайцы

В начале XVII века Москва и ее степные соседи на какой-то момент поменялись ролями. На протяжении XVI столетия Московское государство становилось все более самодержавным, а кочевые степные общества были терзаемы непрестанными гражданскими войнами. Но в 1598–1613 годах именно Москва переживала тяжелейший кризис: пресечение правящей династии Рюриковичей, опустошительный голод, кровавая гражданская война и иностранная интервенция. Однако и на протяжении этой гражданской войны, известной как Смутное время, значение южного пограничья не уменьшилось, а угроза набегов и военных походов с Юга не исчезала ни на миг.

Переговоры между послами царя Бориса Годунова и ногайским бием Иштереком, прошедшие в 1604 году, показали, что Москва серьезно обеспокоена враждебной политикой своих мусульманских соседей. Клятва верности, подготовленная для Иштерека московскими чиновниками, подчеркивала, что он и его ногайцы, известные как Большая Ногайская Орда, не должны ни в какой форме поддерживать сношения с турецким султаном, крымским ханом, бухарским ханом, Ташкентом, Ургенчем, Казахской Ордой, шамхалом или черкесами или оказывать помощь кому-либо из них. Московское руководство считало, что ногайцы должны пасти свои стада у Астрахани, в междуречье Волги и Терека, и воевать исключительно против враждебных казы-ногайцев (Малой Ногайской Орды), отрядов волжских и донских казаков, изменивших Москве, и, в первую очередь, Крыма. Иштерек ответил, что согласен вести подобную политику при условии поддержки со стороны Москвы. Он объяснил, что сможет послать значительные силы против Крыма, лишь если астраханские стрельцы будут отправлены на оборону его улусов, которые в противном случае рискуют стать легкой добычей для казы-ногайцев, казахов или калмыков[395].

В скором времени шерть, заключенная Иштереком с Москвой, потеряла всякое значение, поскольку в России начался новый виток гражданской войны, а Астрахань открыто восстала против Москвы. Как столица, так и повстанцы боролись за дружбу Иштерека, который решил не оказывать поддержку ни той ни другой стороне, предпочтя откочевать на традиционные ногайские пастбища между Волгой и Яиком и начать набеги на московские владения. Жалобы официальных представителей Москвы не возымели действия, и ногайцы продолжали захватывать в плен множество русских, продавая их затем на рынках Средней Азии. Положение изменилось лишь в 1613 году, когда четырехтысячный передовой отряд калмыков форсировал Яик и заставил ногайцев бежать на юго-запад, за Волгу. Там, в степях Северного Кавказа, Иштерек оказался под ударом кабардинцев; в поисках безопасности он отправился дальше на запад, в окрестности Азова[396].

В 1613 году гражданская война в России подошла к концу, и на трон взошел царь Михаил Романов. В Москве теперь была новая царская династия и новое правительство, но южная политика Москвы осталась прежней. В 1615 году в лагерь Иштерека прибыло русское посольство с целью добиться от него принесения присяги новому царю. Получив дары, Иштерек дал ожидаемую клятву, которая так же не имела смысла теперь, как и в прошлом. В скором времени Иштерек заключил антимосковский союз с польским королем и принес присягу на верность османскому султану. Будучи убежден, что Россия ослабела надолго и не сможет защитить его от приближающихся калмыков, Иштерек искал покровительства и вознаграждения в других краях.

Информаторы Москвы подтвердили, что Иштерек принял посольства от польского короля, османского султана и персидского шаха. Сигизмунд III, король Польши, убеждал ногайцев продолжать набеги на Россию в обмен на денежные выплаты и даже предложил Иштереку перебраться на днепровские пастбища и присоединиться к запорожским казакам. Османы, не потерявшие надежды завладеть Астраханью, приветствовали присягу Иштерека султану и предложили ему военную помощь для того, чтобы «из Астрахани крестьян [христиан] выгнати»[397].

Но хотя в распоряжении Иштерека было предостаточно возможностей для заключения союзов и принесения присяг на верность, его возвышению помешало старое соперничество. Крымский хан Джанибек Гирей был взбешен, узнав, что Иштерек связался с Портой в обход Крыма. Претендуя на звание правителя всей Степи к северу от Крыма, Джанибек Гирей потребовал, чтобы Иштерек принес присягу ему, а не османскому султану. В ответ Иштерек бросил ему вызов, заявив, что он, как и крымский хан, подданный османского султана и, следовательно, равен ему по положению.

В 1616 году крымское войско, принимавшее участие в Османском походе против Персии, пересекло Северный Кавказ и разгромило кабардинских союзников Иштерека. Опасаясь, что следующий поход Джанибека Гирея будет направлен против него, и столкнувшись с новым нарастанием соперничества среди ногайцев, Иштерек бежал в Астрахань, вновь поклялся в верности царю и пересек Волгу в поисках убежища от крымских татар и казы-ногайцев. Позже в этом же году в ходе московско-османских переговоров обе стороны согласились, что Москва должна приструнить зависимых от нее донских казаков от набегов на османское пограничье, а османы удержат подвластных им азовских татар от нападений на Россию. Ногайцев Иштерека и казы-ногайцев османское правительство назвало независимыми, тем самым поместив их вне зоны влияния Порты[398].

В отличие от османов Москва не желала отказываться от претензий на господство над ногайцами. Опасаясь набегов крымских татар, Иштерек предпочел остаться на пастбищах вдоль правого берега Волги. Оттуда он поддерживал устойчивые связи с соседями, персидским шахом Аббасом и калмыками, в то же время требуя от Москвы щедрых денежных выплат – и получая их. Однажды Иштерек захотел, чтобы Москва выплатила ему столько же денег, сколько она платит крымскому хану и османскому султану. Но даже повышенные денежные выплаты не были способны купить верность Иштерека или мир с ним. В 1618 году бий Иштерек и нуреддин Шайтерек умерли при невыясненных обстоятельствах. Принимая во внимание московскую политику в регионе и серьезные сомнения правительства в верности Иштерека, нельзя исключать, что Москва была замешана в их смерти. Астраханские воеводы сообщали в Москву, что в интересах правительства было бы хорошо, чтобы ногайцы воевали друг с другом, потому что «только де они тое свою недружбу замирят, и впредь от них… государевым украийнам без войны не быть»[399].

В самом деле, после смерти Иштерека Большая Ногайская Орда погрузилась в нескончаемые усобицы. Каждая ногайская партия, стремясь привлечь российские власти на свою сторону, обвиняла другие ногайские партии в неверности русскому государю. Астраханские воеводы посылали стрельцов в помощь различным партиям, а также «видя у них такую недружбу, на обе стороны ссорили порознь, тая от них друг от друга», «чтобы ту их рознь и войну привести к конечному их разоренью». В 1619 году около 3 тысяч ногайцев пришли в Астрахань и попросили разрешения поселиться в окрестностях города, присоединившись к юртовским и едисанским татарам. Другие бежали дальше на восток и переправились через Яик, но после нападения калмыков были принуждены вернуться в Поволжье. Из Астрахани в Москву сообщали, что Большая Ногайская Орда теперь разделилась надвое, а ногайская знать вручила заложников и принесла клятву верности. Воеводы добавляли, что больше не ожидают от ногайцев никаких проблем[400].

Ногайцы, измученные бесконечными усобицами, обедневшие и зависимые от Москвы, казалось, и правда смирились. Но мир в южном пограничье Московского государства всегда был иллюзорным. Степь уже готова была изрыгнуть из себя новых воинов, многочисленных калмыков, более воинственных, чем их ногайские предшественники, и в большей степени готовых взять под свой контроль степные пастбища. Русские воеводы и ногайцы, уже давно привыкшие к набегам передовых калмыцких отрядов, теперь оказались перед лицом новой и страшной угрозы: весь калмыцкий народ двинулся в Прикаспийскую степь. В 1632 году, когда большинство калмыков, согласно донесениям, занимало пастбища вдоль рек Тобол, Ишим и Тургай (ныне Северный и Центральный Казахстан), некоторые улусы уже кормили свои стада у берегов Эмбы и Яика. На следующий год калмыки были уже у ворот Астрахани[401].

Появление калмыков в Прикаспийской степи означало, что успехи московского правительства по стабилизации южных рубежей оказались недолговечными. Ногайцы были не способны защитить себя от более многочисленных и воинственных калмыков. В 1622 году, узнав, что калмыки форсировали Яик, ногайцы бежали в Азов. Там они заключили еще недавно казавшийся немыслимым союз с казы-ногайцами и вместе стали нападать на московское пограничье. Вскоре после этого они вернулись на Волгу под воздействием уговоров Москвы, обещавшей защищать их от калмыков, а также движимые собственным недоверием к крымскому хану. Но российское руководство вполне осознало опасность, которую таили в себе новые события в Степи. Астраханские воеводы получили строжайшие инструкции быть полюбезнее с ногайцами и не ссорить их с калмыками. Иначе, предупреждал центр, ногайцы снова убегут от своих могущественных врагов, калмыков, и присоединятся к Крыму в его нападениях на Россию[402].

Но калмыки уже находились слишком близко. В 1628 году ногайские мирзы предприняли последний, отчаянный шаг. Они обратились к российскому правительству за защитой, объяснив, что народ их рассеян, обездолен и не способен защищаться от калмыков, которые пользуются раздорами ногайцев и их слабостью. Отчаявшиеся ногайские вельможи подали весьма необычную просьбу, демонстрировавшую их полную беспомощность. Они заявили, что «по прежним своим бусурманским обычаям самим не управливатца ни в чем» не могут, и выразили готовность подчиниться царскому двору и русским законам, чтобы прекратить усобицы. Хотя астраханские воеводы предупреждали, что отказ удовлетворить эту просьбу может привести к полному уничтожению ногайцев, Москва не была готова взять на себя такую ответственность. Правительство отвечало, что, хотя царь желает, чтобы ногайцы помирились друг с другом, он не может ответить согласием на их просьбу: «…тое их повольности отнимать у них не велел, жалуя их по своему царскому милостивому нраву по их же челобитью, чтобы им и всяких вер людем ваших государств твоим царским милостивым жалованьем бодроопасным осмотрением жити в повольности и в покое по их обычаем, как повелось исстари, а неволити их ‹…› от их прежних обычаев ни в чем не велел»[403].

Эта внезапная забота о свободах и независимости ногайцев была лишь дымовой завесой, прикрывавшей неготовность Москвы отстаивать собственные интересы в регионе. Не желая подвергать опасности недавнее мирное соглашение с Османской империей, Москва не могла признать ногайцев своими подданными, не говоря уж о том, чтобы заменить их мусульманские законы христианскими.

Когда в начале 1630‐х годов калмыки во всеоружии пришли на Волгу, ни ногайцы, ни небольшой контингент астраханских стрельцов, посланный им на помощь, не могли остановить продвижение калмыков. Небольшие русские гарнизоны в волжских крепостях не смогли помешать и ногайцам вновь пересечь Волгу и отправиться в Азов. Перед своим отбытием ногайские мирзы составили длинный перечень претензий к русским властям. Они вспомнили, как астраханские чиновники силой захватывали их лошадей и овец, как они захватывали и отвозили в Астрахань ногайских женщин и заложников из числа ногайцев. С особой горечью они напомнили властям об угрозе астраханского губернатора А. Н. Трубецкого сделать всех ногайцев крестьянами, чтобы они осели на земле и обрабатывали ее, как казанские татары[404].

В 1634 году ногайцы Большой и Малой Ногайских Орд соединились у Азова. Вместе они начали новую серию опустошительных набегов на Россию. Двумя годами позже азовские ногайцы узнали, что калмыки собираются против них в поход – и перешли через Дон, ища спасения в Крыму. Но и это убежище стало лишь временным, поскольку ногайцы и их крымские единоверцы так и не смогли преодолеть глубокое взаимное недоверие. В последующие годы ногайцы, выселенные со своих привычных пастбищ калмыками и ищущие безопасности, периодически убегали из Крыма в Россию и обратно. В конце концов они оказались окружены врагами со всех сторон (к западу были крымские татары, к северу донские казаки, к востоку калмыки, а к югу кабардинцы) и рассеялись среди всех этих народов. Одни остались в Крыму, другие у Астрахани, третьи стали жить среди калмыков и народов Северного Кавказа. Большая Ногайская Орда перестала существовать как единая политическая и военная сила. На смену ей пришла новая могущественная степная конфедерация – калмыцкая[405].

Новые стратегии

Прибытие калмыков в 1630‐е годы оказало огромное влияние на весь южный регион. Казалось, что десятилетия стратегических усилий Москвы по ослаблению, разделению и истощению ногайцев и значительные средства, потраченные на эту деятельность, пошли насмарку. Объединившись с крымскими татарами, ногайцы начали совершать набеги на Россию, и только за три года (1632, 1633 и 1637) они взяли в плен и отвезли в Крым больше 10 тысяч русских жителей. Едва заселенный южный регион со своими городами и крестьянами срочно нуждался в защите. Можно было даже опасаться, что ногайцы и крымские татары прорвутся через южные оборонительные рубежи и подойдут к Москве. Новое положение требовало, чтобы Москва переосмыслила свою политику в пограничье и переоборудовала свои южные укрепления.

Новым в политике Москвы стало решение разыграть «казачью карту». Если прежде Москва сдерживала донских казаков, не желая провоцировать Османскую империю, теперь она была готова вооружить их и воодушевить на новые набеги. Впрочем, масштаб этих набегов нужно было аккуратно рассчитать, и казаки получили инструкции нападать только на ногайцев и крымских татар, не трогая османских владений, в первую очередь Азов и Каффу[406].

Конечно, контролировать казаков было нелегко, поскольку интересы правительства и казаков не всегда совпадали. В конце концов, разорившиеся ногайцы мало интересовали казаков. Они не сводили жадных очей с богатых османских и крымских городов и деревень, лежавших у черноморского побережья. Единственным препятствием между казаками и богатой добычей были укрепления Азова, османской крепости в устье Дона, не позволявшей казакам спускаться из реки в море.

Когда в 1636 году по приглашению крымского хана и под давлением калмыков и казаков ногайцы покинули окрестности Азова и переправились через Дон, направляясь в Крым, донские казаки немедленно осадили Азов. В июне 1637 года Азов был в руках торжествующих казаков. В последующие пять лет Москва, захваченная врасплох этим событием, которого она не ожидала и не желала, не могла решить тяжелую дилемму: или поддержать казаков и начать войну с Османской империей, или избежать войны, заставив казаков покинуть крепость. После долгих колебаний и раздумий российское руководство предпочло избежать войны.

Казаки по-прежнему оставались важнейшим элементом правительственной стратегии, действуя к югу от Московского государства, где граница между оборонительными и наступательными мерами часто была весьма расплывчатой. В своих набегах казаки часто проникали далеко за линию границы, грабили шедшие через Степь караваны, нападали на враждебные набеговые отряды кочевников или разоряли деревни и города на Северном Кавказе и вдоль побережья Крыма и Османской империи. Для послов крымского хана в 1660‐е годы было очевидно, что казаков напрямую поддерживает Москва, а их морские набеги весьма эффективны, поэтому одним из условий мира со стороны хана было требование, чтобы Москва закрыла казачьим лодкам доступ к Черному и Азовскому морям[407].

Но степень независимости казаков от Москвы и долгая традиция их непокорности и участия в народных восстаниях привели к тому, что правительство взирало на их истинные намерения с крайней подозрительностью – и, как показало взятие Азова, не зря. Мало было использовать казаков, нужна была более надежная стратегия. В 1635 году московское руководство прибегло к новой и смелой инициативе: оно начало сооружать на юге укрепленные линии. Продолжительность работ по их постройке, денежные затраты на эту обширную сеть укреплений, масштабное использование людских и природных ресурсов – все это сделало проект важнейшим и самым амбициозным предприятием России в XVII веке. Новые укрепления должны были стать Великой Московской стеной, не пропускавшей «неверных» из южных степей.

Строительство линии фортификаций в южном регионе не было полностью новой идеей. Подобные укрепленные линии были уже известны в Киевской Руси в X веке, а в более недавнее время, в середине XVI века, они строились сразу на юг от Оки. К 1630‐м годам к югу от Москвы появилось множество крепостей и городов. Но эти размножившиеся передовые посты приходилось снабжать из центральных регионов России, поскольку сельское хозяйство в пограничье оставалось опасным видом деятельности. Чтобы заселить регион крестьянами, было необходимо добиться большей безопасности. Этой цели и были призваны служить укрепленные линии, ставшие со временем как важнейшим средством защиты Москвы от нападений, так и эффективным орудием российской экспансии.

Осознав, что стабильность в южном пограничье неотделима от успешной колонизации и заселения региона, правительство решило взять весь процесс под свой контроль. Игнорируя жалобы помещиков из центральных регионов страны на своих беглых крестьян, нашедших убежище в пограничье, правительство запретило своим воеводам на юге возвращать беглецов. Вместо этого их записывали в солдаты и драгуны. В 1637 году правительство издало указ о так называемых «заказных [запретных] городах». По этому указу в двенадцати пограничных городах и их окрестностях запрещалось покупать землю лицам из других регионов. Поощряя тем самым мелкое землевладение, Москва намеревалась превратить новоприбывшее население в пограничную военную силу, способную жить за счет полученной от правительства земли. На протяжении XVII столетия оборона и заселение южного пограничья оставались важнейшей задачей, стоявшей перед российским руководством, которое продолжало отвергать челобитные от помещиков, желавших возвращения своих крепостных[408].

В десятилетие между 1635 и 1646 годами Москва передвинула свои пограничные укрепления далеко на юг, соединив одной непрерывной оборонительной линией природные преграды, такие как реки и болота, с искусственными фортификациями: несколько рядов рвов, срубленных деревьев, частоколы и многочисленные наблюдательные башни, а также крепости, вооруженные пушками. Первая такая засека или засечная черта, протянувшаяся более чем на 800 километров от реки Ахтырки на западе до Тамбова на востоке, стала известна под названием Белгородская. Большой полк, в 1600 году находившийся в Мценске, был в 1640 году передвинут на юг, в Белгород. Еще десятилетие ушло у правительства на то, чтобы протянуть засечную черту дальше на восток, от Тамбова до Симбирска на Волге. К середине XVII столетия как колонисты, селившиеся в южных регионах России, так и жители Казанской области оказались в относительной безопасности позади Белгородской и Симбирской засечных черт[409].

Калмыки

Перегруппировка политических союзов в регионе, растущая активность набегов крымских татар и ногайцев и новая стратегия Москвы по обеспечению безопасности на нестабильной южной границе – все это в немалой степени было следствием появления новой волны кочевников из глубин азиатской Степи – калмыков. В отличие от тех, кто уже жил в регионе, калмыки были безусловно чужаками – тибетскими буддистами, и ни христиане, ни мусульмане не ощущали родства с новоприбывшими.

Москва была не одинока в своих опасениях по поводу присутствия калмыков в регионе. Их появление нарушило традиционные торговые пути, соединявшие Россию с рынками Средней Азии и Персии, и правители Бухары, Хивы и Балха были первыми, кто предложил Москве союз против калмыков. Не в меньшей степени были обеспокоены и крымский хан, и кабардинские правители Северного Кавказа. На короткий миг Москва и Крым почувствовали единство перед лицом общей угрозы. Весь регион вынужден был мобилизоваться против опасных чужаков.

Прибыв в 1620‐е годы на Нижнюю Волгу, калмыки оставили позади себя широкую полосу разрушений. Они сожгли и разграбили города и деревни в Южной Сибири, в Уфимской и Саратовской областях и захватили множество ногайских улусов. Москва отправила подкрепления в Астрахань и другие волжские города и приказала астраханскому воеводе А. Н. Трубецкому сообщить калмыкам, что, если они не прекратят грабежи и не покинут край, царь пошлет против них войска. Калмыцкие тайши предпочли обойти Астрахань стороной и погнались за ногайцами, бежавшими на кубанские и терские пастбища[410].

Дойдя из Центральной Азии до Каспийского моря без каких-либо усилий, калмыки потерпели первое серьезное поражение в горах Северного Кавказа. В 1644 году большой калмыцкий отряд оказался заперт на горном перевале и разгромлен отрядом кабардинцев, ногайцев и крымских татар, вооруженных мушкетами. Главный калмыцкий тайши Хо-Урлюк, его два сына и внук были убиты в бою. Другие калмыки были побеждены кабардинцами и ногайцами при помощи терского и астраханского гарнизонов. На какой-то срок и Крым, и Москва достигли своих целей, и калмыки были оттеснены обратно на восток от Яика[411].

Но передышка была лишь временной. Калмыков теснили в Джунгарии, и им ничего не оставалось, как двигаться дальше на запад. В 1648 году они возобновили свою кампанию против ногайцев и все чаще устраивали набеги на Казанский и Уфимский уезды. Из Уфы к калмыкам отправился русский посол Иван Онучин, имевший цель убедить нового главного тайши, Дайчина, освободить земли и жить в мире с подданными государя в соответствии с присягой, которую калмыки принесли царю. Ответ Дайчина был донельзя прямолинейным. Он обвинил русского посла во лжи, поскольку калмыки, по его словам, никогда никому не подчинялись и всегда были независимы. Калмыки захватили эти земли и реки у ногайцев, отчего же им не использовать их для своих пастбищ?[412]

В 1651 году, после отбытия Ивана Онучина, Дайчин отправил в Астрахань собственного посла. Желая продемонстрировать свое пренебрежение к русскому государю, Дайчин кратко назвал его «великим государем, белым царем», присвоив себе куда более звучный титул «великий государь, Дайчин хан, сын Урлюка хана, повелитель калмыков и татар, и господин многих других людей». Уверенным и не допускающим возражений тоном Дайчин потребовал, чтобы русские вернули останки его отца и братьев и освободили его людей из плена в Астрахани[413].

В том же году брат Дайчина Лоузанг-тайши с 10-тысячным калмыцким войском разбил крымскую армию и захватил 40 тысяч лошадей. Чтобы избежать дальнейших потерь, крымский хан срочно эвакуировал ногайские улусы внутрь Крымского полуострова под защиту укреплений Перекопа и отменил поход против Валахии. Московские чиновники начали понимать, что калмыки никуда уходить не собираются и более разумным будет не воевать с ними, а поощрить их набеги против Крыма и его ногайских союзников. Новые русские послы привезли останки Хо-Урлюка и других тайши, погибших в Кабарде в 1644 году, и, хотя Дайчин отказался выполнять настойчивые просьбы русских о подписании клятвы верности, вручении заложников и отбытии из Поволжья, некоторого понимания в вопросах военного союза удалось добиться[414].

Нападения калмыков на ногайцев и Крым, все более многочисленные, теперь нередко были скоординированы с донскими казаками. Крымский хан обвинил Москву в нарушении мирного договора и пригрозил атаковать русские земли, если царь не перестанет использовать калмыков против Крыма. В 1654 году, после того как Россия заключила союз с Богданом Хмельницким, сложилась новая система альянсов, и Москва уже не нуждалась в завесе тайны, чтобы подстрекать калмыков к нападениям на Крым. Теперь, когда Польша и Крым объединили свои силы против России, калмыки стали важнейшим союзником Москвы против Крыма.

Первые письменные договоры

В феврале 1655 года калмыцкие тайши поклялись быть верными подданными царя и подтвердили свою клятву, прикрепив свои подписи к шерти. Хотя она и не упоминала обычные атрибуты статуса подданства, такие как вручение заложников или выплата налогов или дани, договор, написанный на русском языке, был составлен в форме присяги подданных сюзерену. По крайней мере, таково было намерение Москвы, поскольку для русского царя было немыслимо находиться со степными правителями в каких-либо иных отношениях.

Реальность, однако же, была совершенно иной. Этот первый письменный договор между Москвой и калмыками рассматривал вопросы возвращения русских пленников, участия калмыков в военных походах Москвы и прекращения их набегов против других народов, российских подданных. Хотя в договоре, казалось, не содержится никаких обязательств со стороны правительства, уступки, на которые пошла Россия, были весьма значительными, что становится ясно из серии отдельных указов, немедленно последовавших за заключением договора. Москва отозвала свои возражения против использования калмыками пастбищ вдоль Волги и Ахтубы, приказала своим местным воеводам и башкирам прекратить воевать с калмыками и позволила калмыкам торговать в близлежащих городах. Несмотря на подобострастную манеру, в которой русские чиновники решили изложить обязательства калмыков, не может быть сомнений, что в реальности Москва и калмыки заключили союз, подразумевавший взаимные обязательства по части поддержания мира и торговли, а также военного сотрудничества. И именно так и видели этот договор калмыки.

Подобные договоры было легче подписать, чем применить на деле. Несмотря на свои обещания, Москва не всегда была способна удержать своих подданных от набегов на калмыков. В свою очередь, калмыки жаловались, что не могут выполнять свои обещания и принимать участие в военных походах, поскольку боятся нападений башкир или донских казаков. Порой эти аргументы были искренними; порой они были лишь удобным предлогом, чтобы не оказывать помощь. В любом случае от Москвы ожидалось, что она продолжит выплачивать деньги, и, когда платежи отсрочивались или отменялись, сразу же появлялись другие желающие заплатить калмыкам. В 1657 году, к примеру, в обмен на обещание щедрых платежей из Крыма калмыки согласились атаковать Казанскую и Уфимскую области, и крымский хан Мухаммед Гирей IV радостно сообщил в Москву, что, с Божьей помощью, калмыки стали его подданными.

Калмыки, естественно, подчинялись Крыму не больше, чем Москве. Они просто улучшали свою позицию на переговорах, добиваясь от обеих сторон все более выгодных условий военного сотрудничества. В Москве это поняли и сделали заманчивое предложение. В 1657 году Москва срочно отправила своих послов к калмыкам для подписания новой шерти. На сей раз послы не только согласились на требования калмыков, желавших более обширных пастбищ и беспошлинной торговли в русских городах, но и привезли подарки, а также пообещали ежегодные выплаты денег тайши. Дайчин получил соболиную шубу, меховую шапку и двести рублей. Другие тайши получили меньшие по размеру подарки и выплаты.

Но более высокие выплаты сопровождались и более высокими требованиями со стороны Москвы, которые содержались в нескольких новых пунктах шерти. Согласно одному из них, калмыки обязывались не служить ни османскому султану, ни крымскому хану; согласно другому, в Астрахань должны были отправиться несколько калмыцких заложников. Хотя эти заложники должны были жить в специальной резиденции и получать большое содержание, согласие на это условие, конечно же, шло вразрез с прежними уверениями Дайчина в полной независимости калмыков. По всей видимости, искушению подарков и денежных выплат было нелегко противостоять, и он счел, что несколько небольших уступок будут вполне оправданны.

Обе стороны ждали от союза многого. В 1660 году правительство отправило к калмыкам дьяка И. С. Горохова с целью добиться их участия в готовившемся военном походе. Вскоре после отправки посольства Москва благоразумно послала калмыкам денежные выплаты за два года, а дьяк лично привез подарков более чем на тысячу рублей. Но Дайчин был недоволен и жаловался, что получает меньше денег от Москвы, чем крымский хан. В конце концов его удалось задобрить и успокоить обещаниями будущих платежей. Был подписан новый договор. По одному из его условий калмыки теряли право поддерживать прямые контакты с Крымом. Они должны были схватить и выдать Москве любого из калмыков, кто будет агитировать за Крым; пленников же из крымских татар, а также крымские стада следовало не отдавать в Крым за выкуп, а продавать в русских городах. Шаг за шагом калмыки вставали на скользкую дорожку, которая неумолимо вела к росту зависимости от Москвы.

Временный успех Москвы, использовавшей в 1660‐е годы энергию калмыков и перенаправившей их активность в другом направлении, привел к долгосрочным последствиям для всего региона. Незадолго до этого угроза кочевых нашествий вынудила Москву начать строительство укрепленных линий на юге. Теперь и крымские татары, подвергавшиеся все более разорительным набегам запорожских и донских казаков, а также калмыков, стали укреплять свое северное пограничье. В 1661–1665 годах они предприняли строительство вала, соединявшего их новопостроенные крепости на Днепре и Дону с Азовским морем, тем самым защитив ногайские пастбища к северу от Крымского полуострова. В то же время хан приказал мобилизовать все население Крыма на строительство каменной стены вдоль старого Перекопского вала, чтобы защитить от калмыков уже сам Крым. Относительный успех крымских оборонительных мероприятий стал очевиден, когда донские казаки, столкнувшись с невозможностью спуститься по Дону, чтобы пойти в очередной набег, поменяли направление, сперва напав на Персию, а потом, в 1669–1671 годах, на саму Россию. Именно такова была одна из причин восстания Степана Разина[415].

В 1664 году Москва отправила новому главному тайши, Пунцуку, позолоченную серебряную булаву, белое знамя и другие ценные подарки. Политическое значение этого жеста было очевидно. Российское правительство стремилось добиться признания своей прерогативы утверждать, а впоследствии и назначать правителя калмыков. Вручая Пунцуку знаки власти, Москва недвусмысленно заявляла, что калмыки стали ее подданными и отныне считаются частью нерегулярных военных сил России, подобно запорожским или донским казакам. Конечно, Москва по-прежнему не обладала никакими эффективными средствами контроля ни над казаками, ни над калмыками, и верность обоих этих народов в значительной степени зависела от краткосрочных военных интересов их вождей и их ненасытного желания подарков и денег. Когда положение в регионе изменилось и поток подарков иссяк, ни письменные договоры, ни знаки власти не могли удержать калмыков на стороне России[416].

После смерти Пунцука в 1669 году его старший сын Аюки на первых порах придерживался политики отца и тесно сотрудничал с Москвой. В большой степени именно благодаря московской поддержке он смог закрепить за собой титул главного тайши. Но такая поддержка не предоставлялась бесплатно, и требования и ожидания московских властей соответственно выросли. В новом договоре, предложенном Аюки, число ограничений и обязательств, навязанных калмыкам, выросло до тринадцати пунктов. Конечно, калмыки были обязаны удерживаться от нанесения какого-либо вреда городам и подданным царя. Торговать они могли лишь в двух городах – в Астрахани и Москве.

Одно из новых условий отражало новую серьезную проблему. Реагируя на возросшее число калмыцких беглецов в русских городах, власти обещали возвращать назад лишь тех беглецов, которые не примут христианства. Поскольку большинство беглецов принимало христианство, кто по принуждению, кто по доброй воле, желая остаться жить среди русских, лишь немногие вернулись. Если предыдущий договор запрещал контакты с Крымским ханством, то новый расширял этот запрет на Османскую империю, Персию, Азов и различные народы Дагестана. Таким образом, калмыки были отрезаны от каких-либо контактов с соседями.

Ожидания обеих сторон по-прежнему расходились друг с другом. Попытки Москвы сделать из калмыков своих подданных и нерегулярные войска не увенчались удачей, а участие калмыков в военных походах России оставалось незначительным. В ответ на жалобы Москвы тайши отвечали, что власти присылают им недостаточно денег, а подарки поступают недостаточно регулярно. Аюки активно поддерживал связи с Крымским ханством и народами Северного Кавказа, отправлял послов к османскому и персидскому дворам и вел интенсивную торговлю с Крымом и Азовом. Обещания, сделанные в мирных договорах, оставались только на бумаге.

В Москве калмыков считали предателями, нарушившими клятву верности, скрепленную подписями и печатями. Решив изменить свою политику, российские власти стали поощрять набеги донских казаков на калмыков и убеждать ногайцев покинуть калмыков и вернуться в окрестности Астрахани. Реакция Аюки не заставила себя ждать: отказавшись от нейтралитета в русско-крымском конфликте, он начал самую настоящую войну против России. В начале 1680‐х годов большое калмыцкое войско опустошило Казанскую и Уфимскую земли и по всему пограничью начались мелкие набеги.

Аюки отказался от антироссийской политики в 1696 году, после завоевания русскими Азова. Хан понял, что в ближайшее время ему выгодно встать на сторону России, а в Москве пришли к выводу, что задобрить калмыков обойдется дешевле, чем враждовать с ними. В июле 1697 года Аюки и высокопоставленный русский посол, боярин Б. А. Голицын, подписали договор, разительно отличавшийся от всех предыдущих. На сей раз русская сторона взяла на себя обязательства помогать калмыкам, остановить набеги башкир и казаков, не диктовать границы калмыцких пастбищ, не давать убежища беглым калмыкам и не обращать их в христианство[417].

Идя навстречу пожеланиям калмыков и письменно обозначая собственные обязательства, российские власти показали готовность признать, что сотрудничество с калмыками и достижение хотя бы малой толики мира в пограничье требуют чего-то большего, чем подчеркивание подчиненного статуса калмыков и их обязательств. Вместо этого требовалось ясно проговорить, что отношения России с калмыками являются двусторонними, а обязательства – взаимными. Калмыкам нужна была помощь России, чтобы вернуть ногайцев, недавно бежавших на Кубань, и отразить все более активные набеги казахов и каракалпаков с востока. Москва нуждалась в сотрудничестве с калмыками, чтобы контролировать недавно завоеванный Азов и остановить ногайские и крымские набеги на степи в районе Волги и Дона. На тот момент союз казался идеальным решением для обеих сторон.

Контроль и колонизация

В результате завоевания Азова и постоянной экспансии России в начале XVIII века южные рубежи России стремительно приближались к северному пограничью Османской империи на Кавказе и в Крыму. Обе стороны лишь отчасти контролировали приграничные земли, разделявшие две империи, что и было зафиксировано в османско-русском мирном договоре, подписанном в 1711 году. Один из пунктов договора указывал, что ни нападения калмыков на крымских татар, ногайцев и черкесов, живущих по ту сторону границы, ни их ответные набеги на калмыков не должны считаться нарушением мирного договора. Как Москва, так и Стамбул, продолжая называть эти народы своими подданными, фактически признали всю ограниченность своей власти и расписались в своей неспособности установить в пограничном регионе прочный порядок[418].

На протяжении первых двух десятилетий XVIII века калмыки превратились в важнейшую военную силу в регионе. С ними активно заигрывали соседние соперничающие державы, Российская и Османская империи, и даже более далекие страны – Цинский Китай и Тибет. В 1718 году новый губернатор только что сформированной Астраханской губернии решил положить конец тому, что он называл «своевольным поведением» калмыков. Губернатор, Артемий Волынский, считал калмыков «своими детьми» и исходил из того, что их нужно воспитывать, навязывая покорность при помощи российских законов и правил.

С самого начала Волынский проявил себя человеком, у которого чрезмерное усердие сочеталось с совершеннейшим безрассудством. Весной 1719 года, поняв, что стареющий хан Аюки теряет влияние среди калмыков в пользу своего сына Чакдор-Джаба, в чьей ориентации на Россию нельзя было быть уверенным, Волынский послал в Петербург следующую рекомендацию: «Сего ради, по моему мнению, не без пользы было бы секретно его убить или отравить чрез его ближних; а между тем искать через какие факции, чтоб он и с отцом своим или со своими владельцами имел ссоры и был бы не в покое»[419]. Неизвестно, нашло ли желание Волынского физически устранить неугодного кандидата отклик в столице, но тремя годами позже, в 1722 году, Чакдор-Джаб был найден мертвым. Причиной смерти было признано алкогольное отравление.

Несмотря на крайности, присущие характеру Волынского, его появление в Астрахани означало новый курс российской политики в регионе. Стратегическое, экономическое, политическое и военное господство России было подавляющим, и Петербург решил использовать этот факт, чтобы российское подданство калмыков превратилось из риторических заявлений в политическую реальность.

В 1718 году правительство закончило строительство Царицынской укрепленной линии, протянувшейся от Волги до Дона и заключившей калмыков в отчетливо очерченные границы. К востоку от них лежала Волга: пастбища на ее восточном берегу становились все менее доступными для калмыков, страшившихся нападения казахов. К западу находились все более многочисленные селения донских казаков, а к югу – ногайцы, господствовавшие в степях Северного Кавказа. Теперь же и привычные северные пастбища оказались отрезаны русскими войсками, охранявшими Царицынскую линию, и доступ калмыков к этим пастбищам всецело зависел от российских властей[420].

Российское правительство прекрасно понимало затруднительное положение калмыков и было намерено использовать сложившиеся обстоятельства в полной мере. После смерти хана Аюки в 1724 году власти отбросили всяческое стеснение и напрямую вмешались в калмыцкие дела. Титул хана следовало упразднить. Вместо этого правитель калмыков должен был стать наместником, назначаемым из Петербурга. Проигнорировав несколько законных наследников Аюки и не посоветовавшись с самими калмыками, правительство решило назначить наместником пророссийски настроенного тайши Доржи Назара.

Бесцеремонная попытка российских властей навязать калмыкам свою волю обернулась против самой России, когда Доржи Назар отказался становиться наместником. Он заявил, что другие тайши не признают его правителем калмыков, а соперники просто убьют. Даже обещание послать русские войска для его защиты не убедило Доржи Назара. Напряженность еще больше обострилась из‐за различных слухов. Кто-то предсказывал крымские набеги на калмыков, которые, будучи окружены цепью русских крепостей и поселений, не смогут спастись бегством. Другие предупреждали, что русские стремятся обратить всех калмыков в христианство и для этой цели уже выделены войска и священники. В этой взрывоопасной ситуации некоторые калмыцкие тайши всерьез стали думать об откочевке в Джунгарию, а другие предложили искать убежища в Крыму. Кризис удалось отсрочить лишь тогда, когда российское правительство, обеспокоенное тем, что калмыки могут вместе с крымскими татарами, ногайцами и казахами создать антироссийский союз, согласились на компромиссного кандидата. В сентябре 1724 года Церен-Дондук был провозглашен наместником калмыков[421].

Неуклюжие действия России в 1724 году и последующие события показали, что, пока граница остается прозрачной, прямое управление калмыками невозможно. Перспектива ухода калмыков или, еще хуже, антироссийского союза калмыков с крымскими татарами или казахами требовала со стороны Петербурга более осторожной и миролюбивой политики. Но в 1732 году российские власти вновь применили давление и прибегли к военной силе, чтобы устранить угрозу для своего протеже Церен-Дондука со стороны его более популярного племянника Дондук-Омбо. Тогда Дондук-Омбо ушел на Кубань и увел за собой немало калмыков, а русские войска, посланные на перехват, не смогли ничего сделать из‐за слабой разведки, недостаточной мобильности и сурового климата степи. Спустя три года российские власти были уже согласны выполнить требования Дондук-Омбо, и он с триумфом вернулся в волжскую степь, чтобы стать следующим ханом калмыков[422].

Однако уступки со стороны российских властей действовали недолго, а введение Петербургом прямого управления калмыками было лишь делом времени. Самое главное изменению не поддавалось: Россия пришла в регион навсегда. Среди калмыцких пастбищ продолжали появляться немецкие сельскохозяйственные колонии, станицы донских казаков и деревни волжских рыбаков. Контроль над торговлей был всецело в руках российской администрации, требовавшей, чтобы купцы регистрировались у российских военных властей на пути в калмыцкие улусы и обратно[423]. Укрепленные линии, отмечавшие границы Российской империи, двигались дальше на юг. В 1762 году новопостроенная Моздокская укрепленная линия прикрыла южную границу Российской империи, прошедшую вдоль Терека, и ограничила движение калмыков на юг. Калмыцкие тайши в очередной раз подняли вопрос откочевки из Прикаспийской степи.

За прошедшие полвека после 1720‐х годов, когда российское правительство впервые попыталось установить прямой контроль над калмыками, калмыцкое общество кардинально изменилось. Позиция хана существенно ослабела, а калмыцкие элиты оказались расколоты на враждующие партии сторонников и противников пророссийского курса. Политика Петербурга – целенаправленно поддерживать своих калмыцких сторонников и стравливать партии друг с другом – могла привести лишь к частым и продолжительным междоусобным конфликтам среди калмыков.

Последнее восстание: исход

Несмотря на гражданские войны, несмотря на разницу во мнениях, калмыцкие тайши всегда оставались едиными в двух вопросах, одинаково важных для всех: потеря людей и потеря стад. Контроль России над сокращавшимися пастбищами привел к существенному уменьшению калмыцких стад. Как следствие, все больше обедневших калмыков бежали в русские города и рыболовецкие деревни в поисках работы. Не находя выхода из этого порочного круга и опасаясь, что правительство посадит их на землю и сделает христианами, калмыки решили предпринять отчаянный шаг и уйти в Джунгарию.

Политика Екатерины II, стремившейся заселить и цивилизовать регион, стала последней соломинкой, убедившей калмыков начать свой исход. Самонадеянная царица, не принимавшая во внимание мнение подчиненных, потребовала от местных чиновников игнорировать жалобы калмыков и поощрять колонизацию региона. Вопреки совету астраханского губернатора и местного армейского руководства, она настаивала, чтобы калмыки выставили 20-тысячное войско для войны против Османской империи. Когда местные чиновники предупредили, что калмыки могут просто уйти, Екатерина II отнеслась к этому пренебрежительно, обвинив их в невежестве и неспособности читать карты и думать рационально.

В 1770 году граф Никита Панин внимательно изучил протесты калмыцкого наместника Убаши, выдвинутые в ответ на тяжелые требования России, но решил отвергнуть их. Не получив ответа на последнюю свою просьбу, калмыки решили покинуть российскую территорию. В январе 1771 года большинство калмыков, около 31 тысяч кибиток, то есть более 150 тысяч человек, начали свой долгий путь в Джунгарию. Даже тогда русская императрица была убеждена, что калмыки намереваются всего лишь оттеснить казахов и остаться на пастбищах к востоку от Яика. Высокопарный указ, изданный 21 января 1771 года, повелевал Нуралы, хану Казахского Младшего жуза, продемонстрировать свою верность, напав на калмыков и заставив их вернуться.

К началу марта из новых сообщений стало ясно, что к калмыкам приезжали люди от китайского императора и что они действительно намереваются покинуть территорию Российской империи и откочевать в Джунгарию. Уходя от преследования русской армии, калмыки стремительно двигались через степь со своими стадами, но нападения казахов и долгий путь – сперва через обледенелую и заснеженную Прикаспийскую степь, а затем по безводной степи у озера Балхаш – привели к большим потерям. Стада погибли или были захвачены казахами, и менее трети народа сумело добраться до границы Цинского Китая. В течение нескольких следующих десятилетий те, кто покинул Российскую империю в надежде найти свободу в Джунгарии, оказались включены в военную систему империи Цин[424].

Но не все калмыки ушли в Джунгарию. Те, кто не мог или не хотел присоединиться к уходящему большинству, остались на западном берегу Волги; другие были задержаны в ходе бегства и принуждены вернуться. В целом на Волге осталось около 11 тысяч кибиток. В конце ноября 1771 года, получив донесения, что оставшиеся калмыки тоже намереваются покинуть берега Волги, астраханский губернатор Н. А. Бекетов принял меры. Он запретил калмыкам переправляться через Волгу и наградил тайши, распределив среди них около 5 тысяч калмыцких кибиток, принадлежавших ушедшему калмыцкому наместнику, Убаши. Самая большая доля, 2 тысячи кибиток, досталась крещеному калмыку – князю Алексею Дондукову[425].

С точки зрения властей князь Дондуков был идеальным кандидатом для продвижения российских интересов. Он представлял собой то самое новое поколение колониальных администраторов, которое правительство старалось вырастить в пограничных регионах империи. Сын покойного калмыцкого хана Дондук-Омбо, он был привезен ребенком в Петербург и в 1744 году крещен вместе со своей матерью, братьями и сестрами. Он вырос в России, но в начале 1760‐х годов вернулся в Степь, чтобы унаследовать улус своего отца и поселиться под русским покровительством на Волге, в крепости Енотаевск.

В мае 1771 года граф Панин посоветовал астраханскому губернатору назначить Дондукова главным управителем над другими тайши, «потому как по природе он калмыцкий тайша, а по служению и вере, он как мы»[426]. Конечно, то, что считалось гарантией верности с точки зрения местной русской администрации, у калмыков вызывало тревогу и недоверие. Принадлежность Дондукова к православию вновь будила страх перед насильственным крещением и влекла за собой протесты против его назначения.

Тем временем губернатор Бекетов продолжал ужесточать административный контроль над калмыками. Он отослал полковника И. А. Кишенского, жившего среди калмыков в качестве представителя российских властей при тайши и тщетно предупреждавшего об отчаянном положении калмыков. Более значительным изменением была передача всех вопросов, связанных с калмыками, в ведение специально созданной Калмыцкой экспедиции при астраханской администрации[427].

Императорский указ от 19 октября 1771 года отменил титулы калмыцкого хана и наместника, уничтожив последние следы калмыцкой независимости и покончив с идеей единого калмыцкого политического объединения под властью одного правителя. Теперь, после того как большинство калмыков покинули российское пограничье, власти были твердо намерены поместить оставшихся калмыков под власть русской администрации и подчинить их российским законам.

Поэтому каждый тайши должен был стать независимым от других, но все вместе они подчинялись астраханскому губернатору. На смену традиционному разделению улуса между наследниками пришла жесткая патрилинейная система. Если законного наследника не было, улус отходил в казну. Правительство показало свою решимость соблюсти этот закон спустя десять лет, когда князь Алексей Дондуков умер, не оставив наследника. Было принято решение передать его брату Ионе во владение 3 тысячи крепостных в Могилевской губернии, а оба улуса Дондуковых поступили в казну. В XIX столетии это правило привело к многочисленным яростным спорам между правительством и тайши, отстаивавшими права на свои улусы.

За этим последовало еще одно ограничение прав калмыков. Калмыцкое учреждение зарго, традиционный суд и консультационный совет при хане, отныне прикреплялось к Калмыцкой экспедиции в Астрахани, и его прерогативы ограничивались советами губернатору, как разрешить споры между калмыками. Во всех других вопросах калмыков следовало судить по законам Российской империи. Правительство укрепляло прямой контроль над калмыками и уже не стеснялось арестовывать тех, кто, по его мнению, был враждебен российским интересам. В 1772 году трое тайши, сочтенные нелояльными, один из них 16-летний, были арестованы и отправлены в Петербург. В течение двух лет все они умерли[428].

В то же время вышла серия правительственных указов, поощрявшая быстрое заселение обширных территорий на юге империи. Уже в 1765 году один из этих указов предоставлял государственные земли в регионе дворянам при условии, что они привезут с собой крестьян, чтобы те поселились там и начали обрабатывать землю. Исход калмыков в 1771 году только подстегнул колонизацию региона, и дворяне, желавшие перевести сюда своих крестьян из Центральной России, получили земли вдоль Моздокской укрепленной линии. К 1796 году обширные просторы вдоль Моздокской линии и Волги оказались в частных руках. Кроме того, правительство направило в регион 11 тысяч государственных крестьян, не выделив для них каких-либо конкретных земель[429].

В последующие годы калмыки оказались под властью различных государственных учреждений. Порой власти находили целесообразным дать больше власти зарго и восстановить титул наместника, а в другое время за калмыками внимательно наблюдал специально назначенный главный пристав. Такие учреждения, как зарго, а также Калмыцкая экспедиция, Калмыцкая канцелярия и Калмыцкое правление, и посты наместника и главного пристава то создавались, то отменялись, то восстанавливались, только чтобы быть вновь отмененными через короткое время[430].

Этот, казалось, нескончаемый поток сменявших друг друга учреждений и постов свидетельствовал о том, что власти постоянно ищут эффективный способ, который позволил бы вписать калмыков в российскую административную систему. В 1825 году наблюдение за калмыцкими делами было перемещено из Министерства иностранных дел в Министерство внутренних дел, что красноречиво свидетельствовало об изменившемся статусе калмыков в империи. Если интеграция калмыков в политические и экономические структуры империи практически завершилась к 1800 году, их включение в административную и юридическую системы империи продолжалось. Теперь его уже было не избежать.

Казахи

В XVI веке главную роль в отношениях России со Степью играли ногайцы, в XVII веке – калмыки. В XVIII столетии на авансцену вышли казахи. Хотя первые вести о Казахской орде и ее победах над калмыками и Ташкентом достигли Москвы уже в 1520–1530‐е годы (см. главу 2), прошло двести лет, прежде чем между расширяющейся Российской империей и казахами возникли прямые и постоянные контакты. До тех пор казахи попросту находились слишком далеко от российского пограничья и лишь время от времени обменивались с Россией посольствами.

Первые известные дипломатические контакты между Москвой и казахами состоялись в 1570–1580‐х годах. Внимание казахов привлекло впечатляющее завоевание Москвой Казани и Астрахани и в особенности ее стремительная экспансия в Сибири. Дипломатические контакты всегда возникали, если одна из сторон искала военного союза, и этот случай не стал исключением. Казахи предложили помощь Москве, если она прекратит поддерживать их соперников, ногайцев, и вместо этого поможет казахам завоевать ханства Средней Азии. Первоначальный интерес Москвы к этому предложению быстро охладел, когда ногайцы пригрозили заключить союз с Крымом, если московские власти отнесутся к казахскому предложению серьезно[431].

Контакты возобновились в 1594 году, когда казахский хан (царь) Тевеккел (1586–1598) отправил в Москву своего посла с предложением военного союза. Традиционно набивая цену, посол описывал величие хана Тевеккела, правящего как казахами, так и калмыками, который, хотя и находится в мире с ногайцами и бухарским ханом, готов пойти на них войной, если получит достойное вознаграждение от московского царя. Посол заметил, что казахи смогут завоевать Бухару без помощи извне, если Москва снабдит их огнестрельным оружием[432].

Но планы Москвы были несколько иными. Не слишком беспокоясь о ногайцах, погруженных в собственные междоусобицы, и еще меньше интересуясь Бухарой, Москва пообещала: «И тебя, Тевкеля-царя, и братью твою Шахмагметя-царевича и Кучюка-царевича в своем царьском жалованье и во обороне держати хотим ото всех ваших недругов», «в великом жалованье», а также обеспечить военной помощью, при одном-единственном условии – чтобы казахи «Кучюма-царя, изымав, к нашего царского величества порогу прислали, тем бы есте правде своей и службе нам знамя показали». Кучум, царь (хан) Сибирский, более десяти лет ускользавший от московитов и продолжавший препятствовать их экспансии в Южной Сибири, был наконец схвачен в 1598 году. Он сумел в последний раз бежать к ногайцам, где умер при неизвестных обстоятельствах[433].

На протяжении XVII столетия отношения казахов с Московией свелись к нескольким встречам с сибирскими воеводами. Лишь отдаленное эхо ослабления казахского могущества долетало до Москвы. Временный упадок казахов был отчасти связан с тем, что в Бухаре обосновалась династия Аштарханидов (1599–1753), которая в начале XVII века вела в регионе агрессивную политику. В 1616 году, после длительной войны с бухарским ханом Имамом-Кули (1611–1645), казахи были вынуждены отступить и покинули Ташкент[434].

Но еще более значительную роль сыграл взлет кочевых союзов калмыков и ойратов соответственно к северу и северо-востоку от казахов. Уже в 1616 году Большие Казахская и Киргизские Орды подчинились власти ойратов, но войны между ними продолжались на протяжении всего XVII века, практически всегда заканчиваясь блистательными победами ойратов. Два ойратских посла, направленные к иркутскому воеводе Л. К. Кислянскому в 1691 году, дали интересное объяснение беспрестанной вражде двух степных народов. Они сообщили, что ойратский хан Галдан-Бошокту (1671–1697) предложил казахам присоединиться к нему и признать власть ламы, а не пророка Мухаммеда. Когда же они отказались, Галдан-Бошокту сжег многие их города и захватил множество казахских пленных. Вполне возможно, что помимо других, более традиционных степных причин враждебных отношений правитель ойратов и тибетский лама действительно рассматривали вариант обращения мусульман-казахов в тибетский буддизм.

В ответ на дальнейшие расспросы русских чиновников послы сообщили много подробностей о казахах. В их власти находилось одиннадцать городов: Туркестан (Ясы), Сайрам, Менкет, Харасман, Чимыгэт, Текек, Бабан-Елган, Харамурол, Ташкент, Чинас и еще один город, название которого послы не смогли вспомнить. Казахские города были построены из дерева и кирпичей, окружены стенами, но не защищены пушками. В городах были большие мечети, дворы, дома и обильные сады, а урожаи и многочисленные стада находились вне городов. Ойраты разрушили большинство их городов, и только Туркестан оставался резиденцией казахского хана Тауке (Тевке) (1680–1716), который мог собрать более 10 тысяч казахских воинов, вооруженных луками, стрелами и ручным огнестрельным оружием[435].

Заинтересованность российских властей в казахах возрастала по мере того, как русские крепости и гарнизоны в Сибири продвигались на юг, постепенно оказываясь в пределах досягаемости казахских набегов. В 1690‐е годы все чаще приходили сообщения о столкновениях между русскими и казахами, и русские чиновники получили указания внимательно следить за казахами и ойратами, чтобы ни те ни другие не смогли помешать российской экспансии в Сибири. На самом деле Москва больше всего беспокоилась о своей выгодной торговле с Бухарой. Прибытие калмыков в Прикаспийскую степь перерезало традиционные караванные пути, соединявшие Бухару с Астраханью и Казанью. Как следствие, для торговли с Бухарой все больше использовались южносибирские города Тобольск и Тара, и, чтобы караваны могли безопасно пересечь степь, было необходимо сотрудничество с казахами[436].

Растущий интерес России к торговле с Азией, поиск природных ресурсов и геополитические амбиции в Средней Азии привели к новому налаживанию контактов с казахами в начале XVIII века. Хотя Петра I совершенно справедливо принято считать западником, он был в не меньшей степени заинтересован и в российской экспансии в Азии, пусть и не добился здесь значительных успехов. В 1714 году Петр I отправил два хорошо вооруженных экспедиционных корпуса, один в Хиву в Средней Азии, другой – в Яркенд (Еркет) в Джунгарии. Обе экспедиции закончились катастрофически: даже близко не достигнув своих целей – проверить слухи о месторождениях золота и других природных ресурсах, – русские войска были истреблены болезнями и враждебными армиями.

Неудача двух экспедиций лишь ненадолго охладила российский пыл в Азии. Вернувшись из неудачного военного похода в Персию в 1722 году, Петр снова осознал, что «хотя-де оная Киргиз-Кайсацкая степной и лехкомысленный народ, токмо-де всем азиатским странам и землям оная-де орда ключи и врата», и приказал своим помощникам не жалеть никаких усилий и никаких средств, чтобы казахи стали русскими подданными[437]. Петр, по-видимому, в не меньшей степени был заинтересован и в ойратах и в том же году направил к ним посла, капитана Ивана Унковского. Заигрывания России с казахами и ойратами были не чем иным, как продолжением имперских амбиций России и новой попыткой империи продвинуть свои геополитические интересы дальше в Центральную Азию.

Поиску более тесных связей с казахами и ойратами мешал тот факт, что эти два народа непримиримо враждовали друг с другом. В отчаянной попытке найти помощь против ойратов казахи посылали многочисленные посольства к сибирским губернаторам, предлагая выставить 20–30 тысяч казахов, которые вместе с русскими обрушатся на Яркенд, главный город правителя ойратов. Русские отвечали осторожно, а чиновники получили инструкции побольше узнать о намерениях казахов[438].

Тем временем казахи продолжали терпеть сокрушительные поражения от ойратов. Попытки объединить разрозненные казахские роды и начать контрнаступление неминуемо приводили к новым поражениям. Самое страшное случилось зимой 1723 года. Спустя год после смерти китайского императора Канси ойраты послали большое войско против казахов, заставив их бежать на западный берег Сыр-дарьи. Здесь казахи почувствовали себя в безопасности, и для них стало большой неожиданностью, когда в этом же году ойраты вновь на них напали. Потеряв города Ташкент, Туркестан и Сайрам и не найдя убежища от ойратских набегов, казахи в панике бежали дальше на запад, подойдя к Хиве, Бухаре и Самарканду. Много человек и много стад погибли при этом отступлении; еще большее количество людей попало в плен. 1723 год и несколько последующих лет остались в истории казахов как годы «великого бедствия»[439].

Прибытие отчаявшихся и обездоленных казахов обернулось катастрофой для среднеазиатских ханств. Жители Самарканда и Хивы бежали, Бухара оказалась осаждена, пашни и сады были разорены казахскими стадами. Еще большее число казахов оказалось вынуждено откочевать на пастбища вдоль Эмбы и Яика, где они вступили в прямое противостояние с калмыками и опять же оказались в сфере российских интересов[440].

Хотя в набегах казахов и калмыков друг на друга не было ничего нового, вести о междоусобицах среди калмыков подтолкнули казахов приблизиться к ним и начать нападать на них с удвоенной активностью. В 1726 году не менее 30 тысяч казахов расположились лагерем в двух днях пути от Яика. На первых порах русские власти из осторожности отклонили отчаянные прошения калмыков о помощи. Но вскоре распространились слухи, что калмыки ведут переговоры с казахами и планируют соединить свои силы против России. В конце концов, представив себе последствия возможной победы казахов над калмыками и последующего их союза с кубанскими ногайцами и Крымом, российское правительство решило снабдить калмыков пушками и снарядами. Когда 10 тысяч казахов Младшего и Среднего жузов форсировали Яик, чтобы напасть на калмыков, они мгновенно оказались окружены более многочисленным и лучше вооруженным калмыцким войском. Чтобы избежать кровопролития, обе стороны на несколько лет заключили мир[441].

Новые подданные поневоле

В начале 1730‐х годов русские чиновники стали уделять больше внимания положению дел у казахов и посылать в Петербург более регулярные и подробные доклады. Они сообщили, что казахи делятся на три жуза (орды), Младший, Средний и Старший. Доклад 1732 года исчислял общее число казахов Младшего и Среднего жузов в 80 тысяч кибиток или более 300 тысяч человек. Двумя годами позже русские чиновники написали специальный доклад, посвященный военному потенциалу жузов и расположению их пастбищ. Младший жуз под руководством Абулхаир-хана насчитывал около 30 тысяч всадников и занимал пастбища вдоль Эмбы и Яика, а также Аральского моря; Средний жуз, в котором правил Самеке-хан, мог собрать 20 тысяч всадников и кормил свои стада у реки Тургай; Старший жуз, чьи пастбища располагались дальше на юго-восток, вблизи земель ойратов, Бухары, Ташкента и Туркестана, был самым многочисленным и мог выставить 50 тысяч всадников[442].

Близость к российскому пограничью, а также зрелище военных и материальных выгод, получаемых от связей с Россией другими соседними народами, такими как калмыки и башкиры, подтолкнули Абулхаира, хана Младшего жуза, обратиться к российским властям. Но поступившее от него в 1718 году предложение заключить военный союз не нашло положительного отклика. Вместо этого Абулхаиру сообщили, что ему следует сначала доказать свою лояльность царю, помешав казахским набегам на российские земли и вернув русских пленников.

Второе посольство Абулхаира в Москву, состоявшееся в 1730 году, было встречено гораздо благожелательнее. На этот раз его предложение не только соответствовало ожиданиям российских властей, но даже и превосходило их. Он был готов служить царю и платить ясак, ожидая взамен защиты России от врагов, в первую очередь от набегов башкир и других российских подданных. Также он предлагал обмен пленными.

Коллегия иностранных дел нашла эти условия очень выгодными и даже предложила сделать выплату ясака добровольной. Абулхаир мог стать российским подданным, поклявшись в верности царю, согласившись жить в мире с подданными России (башкирами, яицкими казаками и калмыками) и защищать караваны, идущие в Астрахань. Абулхаир получал в ответ императорский указ, формальные знаки власти, кафтан, шапку, саблю и небольшие подарки. В 1731 году Абулхаир принял эти условия и вызвался ежегодно платить ясак в 4 тысячи лисиц. Вскоре после этого, последовав примеру Абулхаира, группа каракалпаков приехала к казахам, чтобы встретиться с русским посланником, Мухаммедом Тевкелевым, и предложила от имени хана каракалпаков вступить в российское подданство[443].

Таковы официальные записи, и с точки зрения традиционной историографии казахи стали российскими подданными в 1731 году. Но если посмотреть за кулисы, что возможно благодаря дневнику Мухаммеда Тевкелева, вырисовывается совершенно иная картина. Тевкелеву было поручено вести подробный дневник, что он и делал весьма прилежно.

В октябре 1731 года Тевкелев прибыл на встречу с Абулхаиром, чтобы торжественно принять его присягу. Но Абулхаир внезапно признался, что он единственный, кто заинтересован в российском покровительстве, что казахская знать (мухтары, в русском переводе старшины) против и что их можно убедить, лишь предложив им множество подарков. Он объяснил, что, потеряв свои города и свою жену в противостоянии с ойратами, оказался в окружении врагов – ойраты на востоке, Бухара и Хива на юго-западе, калмыки и башкиры на северо-западе. В настоящий момент заключен мир с Бухарой, Хивой и калмыками, но мир с калмыками ненадежен. Если бы Абулхаир мог заключить мир с башкирами, это позволило бы ему отомстить ойратам. Но поскольку башкиры отказались мириться без дозволения царя, он желает стать подданным России, чтобы помириться с ними.

Мотивы, подтолкнувшие Абулхаира искать российского покровительства, были донельзя прозаичными. Последующие события показали внутреннюю кухню казахского общества и продемонстрировали умения Абулхаира пользоваться российской политической терминологией, обещая вступить в подданство, а также недовольство казахов его раболепием в отношениях с Россией. Через неделю Тевкелев стал свидетелем яростного спора между мухтарами и ханом. В то время как аристократы возмущались, что хан написал русским и попросился в подданные империи, не посовещавшись с ними, как ему велел обычай, хан жаловался, что не обладает реальной властью над казахами и только называется ханом. Когда мухтары подчеркнули, что они советовали хану отправить послов лишь для заключения мирного договора с Россией, а не для того, чтобы подчиниться российскому монарху, пришел черед Тевкелева отвечать. Он говорил горделиво и возмущенно: «Понеже Российская империя в свете славное государство, и такому славному монарху с вами, яко с степными зверьми, быть в миру неприлично, ибо Россия от киргис-кайсаков никакого опасения не имеет и в них нужды нимало нет, а им, киргис-кайсаком, от подданных Российского империя великая опасность есть: первая – от калмык, второе – от башкирцов, третие – от сибирских городов, четвертое – от яицких казаков, понеже всегда они, киргис-кайсаки, от них побеждены и раззорены быть имеют». Он добавил, что в числе российских подданных есть и суверенные цари и ханы – грузины, калмыки, кабардинцы и другие, и подписание мирного договора с казахами может только обесчестить Российскую империю[444].

Абулхаир, видный казахский мухтар, Букенбай-батыр, и двадцать семь других знатных казахов согласились принести присягу российской императрице на Коране. Но бóльшая часть казахской аристократии отказалась. Когда Тевкелев распределил подарки лишь среди тех, кто принес присягу, другие мухтары попытались захватить их силой, и лишь вмешательство Букенбая спасло Тевкелева и его посольство от грабежа.

Соблазн подарков оказался слишком силен, и многие знатные казахи готовы были угождать Тевкелеву, чтобы получить ценные товары. 21 ноября 1731 года около тридцати из них подошли к представителю Петербурга и обещали ему, что принесут присягу в обмен на подарки. Получив подарков на 100 рублей, они выполнили свое обещание. 9 декабря Тевкелев принял послов каракалпакского хана Гайыпа. Каракалпаки тоже желали стать подданными России. Им сказали, что они смогут это сделать, лишь выполнив ряд условий, на которые они согласились, отказавшись лишь платить ясак, выдавать заложников и возвращать русских пленников без выкупа. Тевкелев согласился, послы принесли присягу и прикрепили свои печати к письменным заявлениям[445].

Было очевидно, что русские и казахи интересуются друг другом, преследуя разные интересы. Главной заботой казахов был мир с соседними кочевыми народами, а также поступление денежных выплат и подарков из России. Если единственным способом достичь этих целей была присяга российской государыне, хан и некоторые знатные лица были готовы на это пойти. Россия, со своей стороны, настаивала, чтобы казахи сначала стали подданными империи и лишь затем уже рассчитывали на защиту и вознаграждение. Правительство не слишком волновалось, каков будет практический смысл этой присяги, что в реальности будет означать статус российских подданных для казахов и сможет ли Россия в самом деле выполнить свои обязательства. Приоритетом российских властей было формализовать статус новых подданных империи.

Петербургу сложно было бы найти лучшего представителя своих интересов среди казахов, чем Тевкелев, – татарин и мусульманин, он легко находил общий язык с казахами и вызывал их доверие. Под его воздействием Абулхаир отправил послов к Самеке, хану Среднего жуза, чтобы убедить его покориться русскому государю. Поняв, что Абулхаир хотел бы принимать участие в российской торговле с Хивой, Тевкелев посоветовал хану отправить посла в Петербург с запросом на строительство крепости на месте впадения реки Орь в Яик, что сделало бы торговлю с Хивой более безопасной, а хану подарило бы место для комфортной зимовки. На этом месте будет основан Оренбург.

Растущее влияние Тевкелева на Абулхаира и Букенбая вызвало немалое беспокойство среди других знатных казахов. Они угрожали Букенбаю и отказывались вернуть русских пленников без выкупа. На встрече мухтаров, выступавших против российского сюзеренитета, некоторые предложили убить Тевкелева, поскольку он знает, где находятся их пастбища, и угрожали убить Абулхаира, если он позволит Тевкелеву бежать. Другие представители оппозиции были более осторожны, считая, что русская армия может в отместку разгромить их и заставить покинуть свои пастбища. Но, даже несмотря на это, некоторые продолжали настаивать на смерти Тевкелева, указывая, что хивинский хан уничтожил князя Бековича-Черкасского со всем его войском в 1717 году и остался безнаказанным. В конце концов, более умеренные одержали верх, и план убийства был отвергнут. Абулхаир мог лишь беспомощно объяснять Тевкелеву, что «понеже киргис-кайсайцкой народ, волной и дикой, [он] не может их унять»[446].

Оппозиция хану и его пророссийской политике получила дополнительную поддержку, когда калмыцкий тайши Доржи Назар, чьи пастбища находились вдоль реки Яик, поблизости от казахов, предложил соединить силы и вместе нападать на русские города. Калмыки тоже раскололись на сторонников и противников России, когда российское правительство решило поддержать калмыцкого хана Церен-Дондука, в результате чего Доржи Назар и другие тайши оказались в оппозиции.

Еще больше казахи укрепились в своих сомнениях по поводу отношений хана с Россией после вестей об успешных набегах башкир на казахов соседнего Среднего жуза. Это стало дополнительным доказательством того, что покровительство России ничего не стоит, потому что российское правительство, несмотря на все свои обещания, не может контролировать башкир и останавливать их набеги. Тевкелеву снова стали угрожать, и Абулхаир решил побыстрее отпустить его в Россию, сообщив, что не возражает против строительства русской крепости на реке Орь. Он сказал, что сможет заманить туда своих мухтаров обещаниями подарков, а затем их схватит и пошлет в Москву или казнит. Успокоившись по поводу лояльности хана, Тевкелев тайно отбыл в Уфу[447].

Дипломатическая миссия Тевкелева к казахам Малой Орды стала примером классической дилеммы, стоявшей перед российским правительством в степном пограничье. Было нетрудно настаивать на статусе кочевых народов как подданных империи. Но тем самым правительство брало на себя обязательство защищать их, в особенности от других народов, которых оно тоже называло своими подданными. Легче было сказать, чем сделать, – открытость пограничья и мобильность кочевников мешали властям эффективно контролировать ситуацию. Эта неспособность помешать взаимным набегам своих как бы подданных подрывала доверие к российским властям и заставляла кочевые народы искать другие союзы, не всегда отвечавшие интересам России.

По возвращении в Россию Тевкелев изложил Коллегии иностранных дел свое мнение о том, как лучше укрепить российские интересы среди казахов. Он подчеркнул, что для того, чтобы подружиться с казахами, необходимы щедрые дары как хану, так и мухтарам. Правительство должно построить крепость на реке Орь, заявив, что делает это по просьбе Абулхаира. Новая крепость будет иметь ряд преимуществ перед Астраханью и станет незаменимой в укреплении торговли с городами Средней Азии, а казахам можно будет платить за охрану проходящих караванов. Поскольку казахская знать отказалась предоставить заложников, правительству следует создать в крепости казахское судебное учреждение, в котором каждый клан будет представлен одним мухтаром, а все мухтары вместе будут «политичными аманатами». Кроме того, крепость позволит выдвинуть в Степь российские войска, а также закрыть казахам доступ к летним пастбищам, если они будут совершать набеги на российское пограничье.

Демонстрируя исключительную проницательность и прагматизм, Тевкелев объяснил, что Абулхаир решил покориться России не по доброй воле и его нельзя считать надежным подданным. Хан оказался вынужден пойти на этот шаг, потерпев множество поражений в войнах с ойратами и желая сделать свою власть над казахами абсолютной. Кроме того, он предупреждал, что казахи, калмыки и башкиры – необузданные и не заслуживающие доверия народы, но, если один из них взбунтуется, можно использовать два других для разгрома мятежников, не задействуя российские войска. Записка Тевкелева, составленная в 1733 году, легла в основу колониальной политики России в регионе. Она сочетала экономические стимулы, торговые интересы, политическое и военное давление, что позволяло правительству достичь своих целей: умиротворить казахов и расширить имперское пограничье вглубь Азии[448].

Оренбург: окно на восток

Годом позже, выполняя рекомендации Тевкелева, власти назначили чиновника Ивана Кирилова руководить Оренбургской экспедицией и поручили ему планировку и строительство крепости Оренбург. Наряду с Сибирской и Камчатской экспедициями, предпринятыми незадолго до этого, Оренбургская экспедиция должна была стать проектом «великой и бессмертной не токмо славы, но и к расширению империи и ее неисчерпаемому богатству». В марте 1734 года, изучив вопрос, Кирилов подал записку, куда более подробную, всестороннюю и детально проработанную, чем та, что исходила от Тевкелева. Ее название гласило: «Проект обер-секретаря Ивана Кирилова об удержании в русском подданстве киргиз [казахов] и способах управления ими»[449].

Кирилов подчеркивал стратегическую важность планируемой крепости, местонахождение которой – «самая средина между башкирцами и киргиз-кайсацкою ордою, и разделит калмык волжских вдаль от башкирского согласия, к калмыкам же Контайшиным [ойратам] присоседимся». Кроме того, ожидалось, что она предотвратит казахские набеги на Казанскую землю и против башкир. Но Оренбург был призван играть куда более важную роль, чем просто средство контроля над кочевыми народами и защиты южного пограничья России. Он должен был стать воротами на Восток, открывающими путь для изобильной торговли с Азией, с ее бесконечными природными ресурсами.

Сравнивая российскую экспансию в Азии с испанским открытием Америки, Кирилов убеждал власти не жалеть сил на завоевание Средней Азии. Ведь если Россия будет колебаться, она может потерять регион, который захватят воинственные ойраты, или знакомые с его богатствами персы, или даже голландцы, уже обосновавшиеся в Ост-Индии. Подобно испанцам и португальцам, везущим богатства из Америки, Россия могла бы воспользоваться богатствами региона: свинец, соль, золото, серебро, рубины, ляпис-лазурь и множество других металлов и драгоценных камней. Кирилов нарисовал грандиозную картину того, как в Оренбург будут приходить караваны с экзотическими товарами из Хивы, Бухары и Индии, а бухарские, индийские, армянские и даже европейские купцы будут приезжать торговать. Если Петербург известен как окно на Запад, то Оренбург, думал Кирилов, станет окном России на Восток[450].

1 мая 1734 года проект начал становиться реальностью: императрица Анна Иоанновна одобрила план и приказала выделить Кирилову все необходимые для реализации его идей средства. Вышла целая серия указов: главы фабрик в Екатеринбурге должны были держать наготове пушки, снаряды и строительные инструменты, уфимскому губернатору надлежало отправить строительные бригады, а астраханскому – войска. Императрица лично послала Кирилову тайные инструкции, позволяя ему манипулировать башкирами, казахами, ойратами и хивинцами и играть на их противоречиях[451].

Колонизация Среднего Поволжья и южных предгорий Урала не прекращалась с середины XVI века. Строительство Оренбурга должно было укрепить растущее российское присутствие в регионе, но вместе с тем оно знаменовало качественно новую колонизацию, ускоренную и куда более агрессивную. В 1730–1731 годах серия новых крепостей составила Ново-Закамскую укрепленную линию, отделявшую башкир от Казани. Оренбург, как и другие новые крепости и промышленные города в регионе, строился на башкирской земле и руками башкир. На защиту Оренбурга нужно было мобилизовать 20 тысяч башкирских тарханов (мелких дворян, служивших на военной службе вместо выплаты ясака), а на работу – 20 тысяч тептерей и бобылей (зарегистрированных и незарегистрированных мигрантов – татар, чувашей и марийцев), работающих на башкирской земле, поскольку «однако же дешевле и удобнее русских крестьян все работы отправят». После строительства Оренбурга в 1736 году новая укрепленная линия вдоль реки Самары, соединившая крепости Самару и Оренбург, отрезала башкир от южных степей. Башкиры, потерявшие выход к Казанской земле на севере и к степи на юге и постепенно оказывавшиеся во все более плотном окружении русских войск и колонистов, не раз восставали в XVIII столетии[452].

Если башкиры справедливо видели в строительстве Оренбурга еще один шаг к тому, чтобы их окружить и сделать частью Российской империи, казахские ханы приветствовали его. Для них российское присутствие означало возросшую безопасность от набегов ойратов и башкир, возможность более активной торговли и, что было особенно важно, повышение их собственной власти над казахами. В письме Тевкелеву, который был теперь полковником и состоял при Оренбургской экспедиции, хан Среднего жуза Кучук предлагал свою помощь против мятежных башкир в обмен на поддержку России, чтобы получилось, что «башкирцы будут бояться генерала да мурзы [Тевкелева], а наши казаки будут бояться от ханов своих»[453]. В 1736 году, подстрекаемые Кириловым, казахи Младшего и Среднего жузов вторглись в башкирские земли, убив и взяв в плен множество башкир в Сибирском и Ногайском уездах.

Если строительство Оренбурга позволило правительству достигнуть некоторых поставленных военных целей, а также использовать казахов для наведения порядка в регионе, в плане развития торговли ожидания не оправдались. Как-то раз купцы из Бухары, Туркестана, Ташкента и Худжанда прибыли в Оренбург только для того, чтобы обнаружить, что русских купцов там еще нет. За этим последовал классический пример государственного вмешательства в торговлю: российские власти решили поощрить казахов торговать в Оренбурге, запретив им торговлю с яицкими казаками, потому что «ежели на Яике торговать допустить, то в Оренбурге российским купцам в их купечестве может причиниться помешательство». А на случай, если запрет на казахов не подействует, власти приказали повысить в Яицком городке цены на русские товары и понизить на казахские и продавать казахам лишь ограниченное количество зерна по более высоким ценам[454].

Хотя казахские ханы поддерживали российское присутствие в регионе, реальность не соответствовала ожиданиям обеих сторон. Русские требовали, чтобы добыча, захваченная в набегах казахов на проходящие мимо караваны или пограничные селения, возвращалась; чтобы башкирских беглецов, прячущихся среди казахов, захватывали и выдавали России; чтобы русских, татарских и калмыцких пленников освобождали. В ответ на эти требования Абулхаир в очередной раз жаловался на свою беспомощность: «Здесь не как у вас в Руссии, приказов моих не слушают».

Стремясь укрепить свою власть над казахами, Абулхаир просил у властей отправки войск, которые находились бы под его командованием, а также строительства крепости на Сырдарье; лишь тогда он сможет вселить страх в казахов и выполнить просьбы русских. Абулхаир не лгал: многие казахи относились к нему и его русским друзьям враждебно. В 1740 году, ограбив и избив русских послов, направлявшихся в Хиву, главарь казахского отряда резко заявил русским, что «в подданстве-де е. и. в. обретается один Абулхаир-хан, чего ради письма своего в Россию отдал и за то подарки получает, а мы-де не в подданстве»[455].

Абулхаир не мог соответствовать требованиям России, но и русские тоже не смогли выполнить свои обещания. Хан настаивал на строительстве крепости на Сырдарье. Но русский офицер, отправленный оценить положение в регионе, Дмитрий Гладышев, счел строительство крепости ненужным, поскольку: «А естли бы оной город был построен, то б он, хан, многих имел в страхе своем содержать, а России никакой пользы от того города чаять невозможно». Надежды Абулхаира стать хивинским ханом с помощью русских войск тоже не оправдались. Его политика – снискать расположение России и рассчитывать на ее военную поддержку, пусть даже и за счет большинства казахов, – принесла горькие плоды. Абулхаир, которого один из российских чиновников описывал как хитрого, амбициозного и склонного к авантюрам, предупреждал правительство, что, если его просьбы не будут удовлетворены, он предложит свои услуги ойратам[456].

Вместо того чтобы осознать пределы российской власти в регионе и несоответствие политической риторики правительства изменчивой степной реальности, Гладышев считал, что следует укрепить решимость и велеть Абулхаиру и знатным казахам подтвердить свою верность России. Согласно его плану, для предупреждения злодеяний казахи должны выдать по четыре заложника от каждого клана, так же как Старший жуз выдает заложников ойратам. Кроме того, заявил Гладышев, поскольку казахи – варварский народ, неспособный понять российские указы, необходимо назначить советника, знакомого с их языком и обычаями, который будет располагать властью для принятия решений и получит товаров на тысячу рублей для вознаграждения казахов и выкупа пленников. Гладышев рекомендовал на эту должность полномочного посредника, русского офицера, князя Уракова, который родился в Уфе, говорил по-татарски и знал казахские обычаи. Наконец, как указывала записка Гладышева, некоторые казахи раньше искали убежища в окрестностях Оренбурга, но им пришлось уйти после того, как русские чиновники захватили их калмыцких жен, а башкиры напали на их стада. Если предотвратить подобные злоупотребления, большее число казахов перекочует к Оренбургу, постепенно окажется в зависимости от торговли и бросит кочевой образ жизни[457].

Новый подход к казахам сильно отличался от того, которого Россия придерживалась в отношениях с различными кочевыми соседями на протяжении прошлых веков. Теперь речь шла о сознательной и все растущей опоре на торговые и экономические стимулы, целью которых было сделать из казахов цивилизованных и лояльных подданных империи. Эта политика, намеченная Кириловым, основателем Оренбурга, получила продолжение и развитие при его наследниках – Василии Татищеве (1737–1739), князе Василии Урусове (1739–1742) и Иване Неплюеве (1742–1758). В 1742 году военный комендант Оренбурга указал на выгоды, которые может получить казна, если ему будет дозволено обменивать зерно на молодых, сильных лошадей, пригодных для драгунской службы из расчета две-три четверти (мера зерна XVIII века, приблизительно равная 8 пудам, или 130 кг) зерна на лошадь. Даже овец можно было выменивать с выгодой, потому что они могли быть проданы купцам по 80–100 копеек за одну овцу, а казахи получали за одну овцу два четверика (примерно одна восьмая от четверти, то есть пуд, или 16 кг) стоимостью 50 копеек. Он ожидал, что казахи постепенно привыкнут к хлебу и начнут пасти свои стада возле Оренбурга, подобно тому как калмыки пасли их у Астрахани и Царицына[458].

Под властью нового, вестернизированного населения российской элиты, проводящей активную меркантилистскую политику, регион быстро преображался. В 1744 году в поисках более удачного месторасположения город Оренбург был перенесен к западу вдоль Яика и вновь основан на слиянии рек Сакмара и Яик. Оренбургская экспедиция была вначале переименована в «комиссию», а в 1744 году – в «губернию», что знаменовало переход от исследовательского проекта к региону, полностью включенному в империю. Новая губерния была одной из самых крупных в империи и состояла из четырех провинций, столицами которых были Ставрополь-на-Волге на западе, Челябинск на востоке, Уфа на севере и Оренбург на юге.

Колонизация региона продвигалась стремительно, отчасти благодаря появлению нехристиан, бежавших из Казанской земли, где правительство конфисковало их земли, обложило тяжелыми налогами и стремилось силой обратить в христианство. Но власти отнюдь не собирались предоставлять регион для спонтанной нехристианской колонизации. Официальная политика русификации региона считалась самой надежной гарантией российского правления. Башкирские земли могли быть куплены для строительства нового завода или разработки шахт или же конфискованы по военным причинам – для строительства дорог или крепостей. Власти привозили русских крестьян и селили их вдоль стратегически важных дорог, а также приписывали к растущему числу крепостей и промышленных предприятий. Новые укрепленные линии и русские поселения продолжали окружать нехристианское население империи со всех сторон[459].

Растущее военное и экономическое присутствие России в степях Средней Азии и ее претензии на сюзеренитет над казахами Младшего и Среднего жузов неизбежно вовлекали ее в водоворот местной политики. На юге находилась Персия Надир-шаха, чьи устремления все чаще противоречили интересам России в регионе. Говорили, что шах хорошо обращается со своими новыми подданными, и Бухара, Хива, туркмены Аральского моря и каракалпаки стояли перед искушением принять персидское покровительство. К востоку находились ойраты, посланник которых явился к Абулхаиру в июне 1742 года, чтобы сообщить ему о приближающемся ойратском войске и принести дары от хана ойратов Галдан-Цэрэна. Казахи должны были вручить ойратам десять заложников с семьями из числа знатных казахов и дань в размере одной лисицы с кибитки; если бы Абулхаир отказался принять эти условия, ойраты угрожали уничтожить его[460].

Русские офицеры, находившиеся среди казахов, сочли требования ойратов неприемлемыми. В конце концов, послы ойратов же знали, что Абулхаир является русским подданным. Выяснилось, что сам Абулхаир предложил ойратам мир в обмен на возвращение городов Туркестан и Ташкент. Объясняясь с русскими чиновниками, Абулхаир заявил, что единственной его целью было сделать города частью Российской империи[461]. Хан явно научился формулировать свои желания так, чтобы они звучали приемлемо для российских властей.

Абулхаир, вынужденный реагировать на требования русских и ойратов, а также антироссийски настроенной казахской знати, вновь решил поставить на Россию и попросил о защите. Он объяснил, что мухтары хотят, чтобы он откочевал от российского пограничья, а если он откажется, они свергнут его. Некоторые из них планировали силой прорваться через волжские пастбища калмыков и присоединиться к ногайцам на Кубани. Другие предлагали вернуться на Сырдарью, выдать заложников ойратам и заключить мир с каракалпаками, тем самым объединив силы с ойратами и каракалпаками против России. Абулхаир предупредил, что, если русские его не защитят, ему придется бежать на Кубань, где его ждут с распростертыми объятиями[462].

Но российское правительство было в большей степени обеспокоено возможностью ойратского нападения на казахов, чем внутренними раздорами среди них. Новый оренбургский губернатор, Иван Неплюев, сообщил начальству, что, если ойраты нападут, русские войска должны защищать «новоподданных киргиз-кайсацких народов». Неплюев предупредил и о рисках, связанных с такой политикой, описав один вариант неблагоприятного развития событий в том случае, если казахи обратятся в бегство и попросят убежища в Оренбурге и Яицком городке. Если им дозволено будет войти, ойраты, располагающие большой армией с артиллерией, могут попытаться напасть на крепости и прорваться через укрепленные линии. По этой причине Неплюев попросил, чтобы три полка, предназначенные для защиты Астрахани от возможного нападения Надир-шаха, оставались на своих местах – в Казани, Уфе и Шешминске. Сенат одобрил эти рекомендации[463].

В то же самое время русские послы были направлены к Абулхаиру с тем, чтобы он подписал еще одну клятву в верности, и к ойратам, чтобы сообщить им, что казахи Младшего и Среднего жузов, а также каракалпаки нижней Сырдарьи – подданные России. В личном письме хану ойратов Галдан-Цэрэну Неплюев изложил точку зрения своего правительства: Абулхаир уже долгие годы находился под российским покровительством, когда в 1731 году поклялся в верности ее величеству императрице, а спустя два года хан Среднего жуза Абдул Мухаммед (Абдул Мамет) последовал его примеру.

В ходе последующих переговоров ойраты объяснили свои претензии к казахам, сообщив, что казахи грабили караваны, которые хан ойратов посылал к калмыкам, в Россию, Бухару и Ургенч, а также ходили в набеги на ойратов, когда те воевали с Китаем. Теперь казахи просили мира и обещали выдать заложников. Когда Неплюев снова заявил, что казахи – русские подданные, ойраты ответили, что казахам нельзя доверять, если они не предоставят заложников из своего числа, и что, в конце концов, это внутреннее дело ойратов и казахов[464].

Утверждая свой сюзеренитет над казахами, Россия неизбежно оказывалась в противостоянии с соперниками казахов. Заявляя, что казахи – русские подданные, и тем самым беря на себя ответственность за их действия, правительство на самом деле не могло контролировать казахов и останавливать их набеги на русское пограничье, не говоря уж об их нападениях на других кочевников. Российские претензии на сюзеренитет были довольно бесполезны для разрешения традиционного конфликта двух кочевых народов.

Дилеммы пограничья: сила или торговля?

Перед властями продолжала стоять традиционная дилемма: как укрепить власть России над казахами, не сделав при этом казахских ханов чрезмерно могущественными? Желание Абулхаира использовать русскую помощь для обретения абсолютной власти над казахами было очевидным. Активнее, чем когда-либо, стараясь убедить Неплюева в своей готовности служить и российским интересам, Абулхаир рассказал ему старую ногайскую пословицу: «Которая-де змея имеет одну голову, а хотя многие хвосты, то-де за головою все хвосты в нору легко проходят, а буде многое число голов, а хвост хотя и один, то-де в том затруднение». Неплюев не был впечатлен. Он сообщил, что Абулхаир заинтересован лишь в том, чтобы получить от России побольше подарков, а также использовать Россию в своих интригах против других казахских соперников. Осведомители рассказали, что как-то раз, навещая казахов Среднего жуза, Абулхаир хвастался, что Россия послушна его воле[465].

Получив от императрицы все необходимые полномочия, чтобы любой ценой сохранить казахские жузы в российском подданстве, Неплюев решил усилить свой контроль над казахами. Строительство Оренбургской укрепленной линии было ускорено. Абулхаир просил дозволения перебраться на лучшие пастбища, находившиеся с другой стороны Яика, но «на то ему отказано с представлением, что на той стороне луга потребны на регулярные и нерегулярные команды [для регулярных и нерегулярных войск]», а также потому, что это могло привести к новым ссорам с яицкими казаками и калмыками. Вместо этого хану предлагалось пасти свои стада поблизости от русских крепостей в верхнем течении Яика, где его могли снабдить зерном в течение зимы. Не позволили ему и обменять своего сына, находящегося в России, на другого, поскольку сын, предложенный им в обмен, был менее ценным, будучи рожден наложницей-калмычкой, а не законной женой. В тайном докладе Неплюев объяснил, что считает взятие в заложники старшего сына хана лучшим способом гарантировать верность казахов[466].

Российская политика неизбежно влекла за собой утрату независимости казахов, и это было теперь ясно даже тем казахским ханам, которые готовы были до некоторой степени быть лояльными по отношению к России. Первым против российской политики восстал Абдул Мухаммед, хан Среднего жуза. Когда стало известно, что Абдул Мухаммед ведет переговоры с ойратами, Неплюев рекомендовал начальству немедленно разоблачить его как изменника и лишить титула хана, который он получил от российских властей. Абулхаир тоже был в высшей степени недоволен политикой Неплюева и подробно изложил свои претензии к нему. Он возражал против того, чтобы его сын считался заложником, поскольку «сына своего в Россию отдал не в аманаты, но послан был послом, которого там и задержали». Абулхаир отмечал, что сам никогда не задерживал российских послов. Он жаловался, что его престиж среди казахов подорван унизительным приемом, который ему оказали в русской крепости Орск, где нескольких его спутников угостили испорченным ржаным хлебом, что привело к их смерти. Хуже того, его люди были убеждены, что его доверие к России погубит всех. Они издевались над ним, указывая, что он получил от России жалкие крохи, а один туркменский вождь, предложивший свои услуги персидскому шаху, был награжден семью городами и таким количеством подарков, что для их перевозки потребовалось сорок верблюдов. В конце концов Абулхаир с горечью уверял Неплюева, что, несмотря на то что он пережил несправедливости, а услуги его не были достойно вознаграждены, он остается верен и упорно отвергает предложения тех, кто предлагает ему уйти в Туркестан и Ташкент. Абулхаир надеялся исправить отношения, лично встретившись с Неплюевым, но на всякий случай, чтобы быть уверенным, что его слова не останутся без ответа, он направил письмо с жалобами и императрице[467].

Обычные казахи и мухтары не писали петиций царю, как хан. Вместо этого они выражали свое недовольство политикой России, устраивая набеги против яицких казаков и русских крепостей вдоль Оренбургской укрепленной линии. В 1743 году Сенат рассмотрел предложение натравить башкир на казахов, но отказался от него из‐за ненадежности башкир. Вместо этого было принято решение использовать яицких казаков, волжских калмыков и регулярные войска из Астрахани. Пришел черед Неплюева призывать к более осторожному подходу: он объяснил петербургскому начальству, что прибегать к силе можно только в качестве самого последнего средства, а убеждение и разъяснение преимуществ мира с Россией умиротворит казахов лучше, чем война. Касаясь проблемного вопроса о сыновьях хана, удерживаемых в заложниках, Неплюев предложил издать специальный имперский указ, который позволит им получать образование и жить при царском дворе вместо пребывания в пограничном городе[468]. Пограничные заложники должны были стать заложниками императорскими.

В последующие годы Неплюев продолжал выступать за мирное интегрирование казахов при помощи торговли. Он отверг предложения Коллегии иностранных дел по использованию нерегулярных нерусских войск против казахов, которые с точки зрения Коллегии лишь приносили вред и были совершенно бесполезны для империи. Неплюев заявил, что нерегулярные войска не смогут причинить особого вреда казахам. По сути, заявил он, до тех пор пока казахи пасут свои стада вблизи российского пограничья, можно спать спокойно, потому что они уходят дальше, когда планируют набеги. По этой и по другим причинам, продолжал Неплюев, лучшим решением будет удерживать казахов поблизости и смягчать их, поощряя рост казахской торговли с русскими городами. Он заверил власти, что успех этой политики уже налицо, поскольку за последние четыре года, с 1743‐го по 1747‐й, казахи привели на продажу более 14 тысяч лошадей, впоследствии с выгодой перепроданных русскими купцами в Астрахани. Теперь, когда и у обычных казахов появился стимул торговать с Россией, продолжал Неплюев, они помогут найти управу на Абулхаира и уменьшить зависимость России от него[469]. В то время как Петербург был готов прибегнуть к военным средствам, Неплюев рекомендовал более постепенный, эволюционный подход, позволявший сначала интегрировать элиту, а затем и простой народ – и в результате столкнуть их друг с другом для продвижения интересов России.

В самом деле, торговля в новопостроенных русских городах росла очень быстро. Только в одном 1747 году казахи выменяли 7 тысяч лошадей и 28 тысяч овец. Казахи, подобно калмыкам, были освобождены от таможенных пошлин, которые платили русские и иностранные купцы. Сравнительно высокий уровень безопасности торговых путей позволял многочисленным купцам из Кашгара, Бухары и Хивы привозить свои товары для торговли в русских городах – Орске, Оренбурге, Ямышеве и Семипалатинске[470].

Но растущая караванная торговля и соблазн ценных товаров на российском рынке лишь усиливали враждебность, существовавшую между различными группами казахов, спорившими за контроль над торговыми путями и соревновавшимися за бóльшую долю торговли в русских городах. Именно по этому поводу Абулхаир вновь поссорился со своим соперником из Среднего жуза, Барак-султаном. Их спор о безопасном проходе для купцов закончился схваткой, в которой Абулхаир был убит. Так рассказал об этих событиях Тевкелев, прибывший в регион в 1748 году, вскоре после убийства Абулхаира. Два других сообщения, исходившие от вдовы Абулхаира Бупай (Пупай) и от русского переводчика среди казаков, Эмагула Гулеева (также известного как Яков Гуляев), объясняли, что повздорили они из‐за добычи – 2 тысяч казахских семей, схваченных на пути от каракалпаков к сородичам в Старший жуз[471].

Какими бы ни были обстоятельства смерти Абулхаира, российское правительство оказалось перед новой дилеммой – кто станет новым ханом? Неплюев и Тевкелев дали свои рекомендации петербургским властям. Неплюев объяснил, что у казахских ханов нет ни реальной власти, ни наследования, их выбирают из числа султанов. Поэтому важно добиться того, чтобы в своем выборе они обратились к императрице за одобрением, и в будущем правительство получит возможность назначать ханов. Тевкелев подал подробный перечень всех главных кланов трех казахских жузов и их подразделений. Было два вероятных кандидата – Нуралы, сын и наследник Абулхаира, и Барак, убийца Абулхаира. Мнения Тевкелева и Неплюева разошлись. Считая, что сильный хан будет лучше контролировать казахов, Тевкелев поддерживал кандидатуру Барака. Неплюев считал, что в интересах России поощрять усиление розни между казахами, чтобы ни одна сторона не стала слишком сильной или слишком слабой[472].

Как и ожидал Неплюев, поддержка сына Абулхаира Нуралы со стороны России привела к новому кругу враждебных столкновений Малого и Среднего жузов. С помощью российской администрации Нуралы был избран ханом; на его сторону встало несколько видных аристократов, но общей поддержки у него не было. Большинство мухтаров Среднего жуза отказались принять его кандидатуру и провозгласили своим ханом Барака. Чтобы большее число казахов поддержало Нуралы, Тевкелев рекомендовал регулярно выдавать новому хану деньги и зерно, убеждая тем самым остальных казахов, что Нуралы и его люди действительно стали подданными России.

В мае 1749 года царским указом Нуралы был пожалован титул хана. Он преклонил колени на вышитом золотом ковре, принес клятву согласно форме, присланной из Петербурга, и поцеловал Коран. Его мухтары стояли или сидели вокруг него «по своему азиатскому обыкновению». Нуралы были вручены сабля, меховая шапка, шуба и специально украшенный указ, к которому он прикрепил свою печать[473]. Утверждение Нуралы российскими властями в должности хана стало еще одним шагом, символическим и реальным одновременно, который Россия предприняла, стремясь к превращению непокорных казахов в верных подданных империи.

Нуралы-хан и предел верности

Несмотря на роскошную церемонию и заверения нового хана в верности, нелегко было уладить уже традиционно сложившиеся разногласия между казахами и русскими властями. Впрочем, новый хан проявил себя более гибким, чем его отец. Первый его ответ на просьбу собрать русских пленников, удерживаемых казахами, и вернуть его был привычным: у него нет достаточной власти над казахами, поскольку «киргис-кайсацкой народ степной и своевольный». Он добавил, что в данном случае не может воспользоваться барымтой, кочевым обычаем, восстанавливающим справедливость путем разрешения жертвам силой захватить стада или имущество обидчиков. Тогда русский посол предложил, чтобы русские захватили какое-то количество знатных казахов и обменяли их на пленных. Нуралы был счастлив пойти навстречу и вручил список примерно пятидесяти знатных казахов, которых он предложил задержать, когда они придут торговать в Оренбург. Так между российскими властями и казахским ханом возникло сотрудничество нового типа[474].

Сговор хана с русскими не мог не привести к новым раздорам. Кто-то встал на сторону Нуралы, убеждая других, что без российского покровительства все бы погибли от руки ойратов. Но большинство казахов было всерьез обеспокоено русскими крепостями, выросшими рядом с их пастбищами, и считало, что Россия намеревается окружить и подчинить казахов, как она уже сделала с башкирами. После смерти Барак-султана в 1750 году казахская оппозиция объединилась вокруг Батыр-султана из Среднего жуза и избрала его ханом[475].

Аналогия с башкирами была не так уж далека от истины. В 1755 году более 1500 башкирских кибиток, бежавших из Российской империи, явились искать убежища среди казахов. Беглые башкиры объяснили, что стали русскими подданными по собственной воле, согласились платить ясак, оказали России бесчисленные услуги и много помогли ей своим трудом. Вначале, как и казахи, они пользовались привилегиями, но потом правительство начало требовать с них больше, чем с их предков. Каждый год положение их ухудшалось, и теперь они были в такой нищете, что уже не могли себя прокормить. Их петиции к царице не доходили до адресата, а их жалобы губернатору оставались без внимания. Губернатор запретил им подавать жалобы напрямую царице, схватил, пытал и убил многих из них; они уже не были свободны в собственных землях и водах. Как можно жить без земли? Военные пришли и разорили их: срубили деревья с ульями, построили крепости и заставили башкир валить деревья, рыть канавы, тесать камни, обеспечивать транспорт, участвовать в военных патрулях и покупать соль по повышенной цене. Беднейшие же из башкир обратились в христианство. Наконец, отчаявшиеся и обездоленные, они решили бежать, хотя российские власти пытались помешать им, приказав казнить по одному оставшемуся башкиру за каждого беглеца: «…и когда-де государыне рабы стали быть непотребны, то-де и им, башкирцам, тамошние места не вознадобились»[476]. Башкиры предупреждали, что та же судьба скоро постигнет и казахов.

Нуралы не был тронут мрачным рассказом башкир и их суровыми предостережениями. Стараясь произвести впечатление на российские власти своей верностью, а заодно и обогатиться, Нуралы сообщил Неплюеву, что приказал безжалостно ограбить беглых башкир и тех, кто их приютил. Многие башкиры были убиты в последовавшей за этим схватке. Те, кто был схвачен, были оценены в десять кобыл за мужчину, пятнадцать за женщину или девушку, пять за ребенка, после чего, «разлуча отцов от детей, а матерей от дочерей», башкир рассеяли среди казахов[477].

Но даже Нуралы не мог закрыть глаза на увеличение количества русских крепостей, постепенно окружавших казахов. В письме к Неплюеву он попросил, чтобы новая русская крепость, построенная рядом с месторождением соли на реке Илек, была снесена. Он объяснил, что казахам крайне нужна земля, чтобы пасти свои стада, а из‐за русских крепостей скоро окажутся недоступны пастбища не только вдоль Яика, но и вдоль Илека. Он предупредил, что, если власти не прислушаются к его просьбе, казахи уйдут и он останется ханом без подданных. Неплюев был непреклонен, и имперские указы продолжали запрещать казахам переходить на другую сторону Яика[478].

«Просвещенные» губернаторы

На протяжении долгих лет российское правительство помогало ойратам с целью воспрепятствовать китайской экспансии в Средней Азии. Но в 1758 году, будучи разгромлены китайскими войсками и перенеся эпидемию черной оспы, ойраты перестали существовать как независимое политическое объединение. Теперь лояльность казахов была важнее, чем когда-либо, – они остались единственным буфером между двумя растущими и соперничающими империями, Цинской и Российской[479].

Алексей Тевкелев, за несколько лет до этого возведенный в ранг генерал-майора, и Петр Рычков, назначенный на смену ушедшему в отставку Неплюеву, убеждали свое начальство в Коллегии иностранных дел действовать немедля и добиться того, чтобы Младший и Средний жузы встали на сторону России. Они не сомневались, что казахское руководство можно легко соблазнить подарками, поскольку «те владельцы и старшины да и весь народ в таких случаях, а особливо когда видят свою корысть и подарки, лехкомысленны, лакомы, и поползновенны на все»[480].

В 1759 году, вновь обратившись к теме российской политики в регионе, Тевкелев и Рычков подали подробное представление (меморандум), в котором рекомендовали продолжать активно работать с казахами. Они описали местонахождение казахских пастбищ, которые, согласно оренбургской карте, занимали окружность в более чем 7 тысяч верст в степи: от Каспийского моря вблизи Гурьева до верхнего Яика, вдоль рек Уи и Тобол до крепости Звериноголовская, а затем в Сибирской губернии за реками Ишим и Иртыш и на верхнем Иртыше до крепости Ямышев. На севере перед ними стояли крепости и редуты Оренбургской и Сибирской укрепленных линий. На юге их соседями были туркмены, хивинцы, аральцы (туркмены Аральского моря), нижние каракалпаки, бухарцы, Туркестан, Ташкент и ойраты. Тевкелев и Рычков подчеркивали, что Младший и Средний жузы – главная сила в регионе и, если они окажутся объединены под властью одного правителя, они смогут выставить армию в 50–60 тысяч всадников, вооруженную огнестрельным оружием. Если их войско обычно не превышает 10–20 тысяч всадников, причиной тому лишь их традиционная тяга к независимости и нелюбовь к сильной ханской власти[481].

Некоторые местные военные командиры придерживались иного взгляда. Утверждая, что казахи в русском пограничье приносят лишь вред, они желали умиротворить их раз и навсегда при помощи карательной военной кампании, которая или разгромит казахов, или заставит их уйти. Тевкелев и Рычков обвиняли таких командиров в полном невежестве в вопросах, связанных со Степью, и указывали, что русских солдат попросту не хватит для разгрома казахов. Да и не сможет военная кампания достичь таких целей, поскольку казахи спасутся бегством, а потом начнут ответные набеги.

Вместо этого Тевкелев и Рычков подали свой собственный «манифест просвещения»: «Хотя и самое многотрудное дело, чтоб в целом народе переменить национальный нрав и застарелые общности, но в рассуждении управления новоподданных народов, какие б они и были, существенная польза наипаче в том состоит, чтоб с самого начала, вызнавая их нравы и состояние и употребляя с ними всякую справедливость и умеренность, к тому их направлять и наклонять, чего от них государственный интерес требует». Они подчеркивали, что казахи легче поддаются русскому влиянию, нежели башкиры, которые только сейчас, после двухсот лет русского подданства, постепенно приближаются к цивилизованному состоянию (людскости). В отличие от них казахи уже привыкают к торговле, хлебу, заготовке сена на зиму и его хранению. Со временем торговля полностью умиротворит их и можно будет ожидать, что они осядут на земле, как это уже сделали кочевники-башкиры[482].

Они подробнее разработали ряд стратегий, предложенных Тевкелевым еще двумя десятилетиями раньше. В частности, они предложили прекратить требовать заложников, вместо этого создав совет из нескольких казахских вельмож, которые будут жить в русском городе. В этом случае казахи будут думать о них не как о русских заложниках, а как об учреждении, отправляющем правосудие. Власть хана должна быть несколько укреплена, чтобы он лучше контролировал своих людей, но не слишком. Хана должно назначать российское правительство, изолируя его от влияния и давления казахских мухтаров. Важно заранее оказывать покровительство одному из султанов, готовя его занять место хана. Хан и султаны должны получать ежегодное денежное содержание, а знатные люди – статус тархана.

Меморандум объяснял, что использовать против казахов регулярные войска нежелательно из‐за их многочисленности и мобильности. Лучший способ контролировать их – поощрять внутриказахские междоусобицы, а также ссорить казахов, башкир и калмыков друг с другом. Наконец, стоит приложить все усилия, чтобы казахи не поддались на обещания китайцев и не ушли на восток, в свободную часть Степи, которую прежде занимали ойраты[483].

Этот подробный план Тевкелева и Рычкова четко показывает цели и средства российской политики в отношении казахов. В долгой перспективе от них ожидалось, что они осядут на земле, вкусят плодов цивилизации и станут верноподданными Российской империи. До тех же пор их надо было держать достаточно разделенными и ослабленными, чтобы избежать какой бы то ни было угрозы российскому пограничью, но достаточно сильными, чтобы их можно было использовать против их соседей и надвигающегося Цинского Китая.

В 1761 году подобную же стратегию, но с несколько иного ракурса изложил генерал-майор фон Веймарн, русский командир Сибирских укрепленных линий. Генерал тоже стремился «изнежить» казахов, строя дома для них и стойла для их животных. В то же время он рекомендовал тайно стремиться к тому, чтобы овечьи стада и лошадиные табуны казахов стали беднее. В частности, приучить казахские стада к сену, чтобы они уже не могли выживать в открытой степи. Специальная тайная комиссия рассмотрела его рекомендации и в целом с ними согласилась. Но она нашла, что у подобной стратегии будет одно нежелательное последствие – рост числа обедневших казахов, у которых не будет другого выбора, кроме как идти в набеги. По этой причине проект поощрения казахских поселений у российских границ был сочтен нецелесообразным[484].

Наиболее откровенно российский подход изложил оренбургский губернатор Д. В. Волков в ходе визита Нуралы-хана в Оренбург в 1763 году. В течение долгих лет просьбы Нуралы оставались без отклика, шла ли речь о возвращении казахских беглецов, о разрешении казахам переходить на привычные зимние пастбища с другой стороны Яика, об освобождении казахских заложников или беспошлинной торговле. Нуралы, которого собственные подданные обвиняли в пророссийском поведении и высмеивали, называя «русским ханом», прибыл в Оренбург, чтобы отстаивать свою позицию при личной встрече с губернатором.

Он и четыре султана, сопровождавшие его, были приняты губернатором в его доме в присутствии нескольких генералов. Нуралы получил разрешение на беспошлинные закупки зерна в течение трех лет, но в остальном переговоры отнюдь не приблизили две стороны к разрешению какого-либо из спорных вопросов. Однако губернатор воспользовался случаем, чтобы объяснить казахскому хану, как тому повезло иметь возможность стать более цивилизованным и пользоваться благосклонным покровительством и помощью России: «Ежели бы он, хан, и среди зимы приехал, то б и тогда здесь время [погода] беспокойствовать не могло, ибо премудростию здешних великих государей, а повиновением подданных их так устроено, что ни летом от зною, ни зимою от стужи дальней нужды не бывает, ибо все то исправляется заблаговременно, чем делается среди зимы лето, а среди лета зима, следовательно настоящее время здесь беспокойствовать и не может». Развитие народов, продолжал губернатор, подобно развитию человека: сначала ребенок, потом молодой человек, потом взрослый. Русские тоже прошли через эти стадии и сейчас достигли взрослости.

Смысл увещеваний губернатора был очевиден: кочевые казахи были подобны детям. Со временем они изменятся и вырастут, если осядут на земле под руководством своих благосклонных русских покровителей. Нуралы согласился, что казахи подобны малым детям, и добавил, что мог бы воспитать их быстрее, если бы контролировал их, но без городов и войск он не может обеспечить их покорности[485].

Впрочем, военное присутствие России порой ощущалось гораздо сильнее, чем цивилизующее. Крепостей и городов становилось все больше, казахские пастбища сокращались, а Младшему и Среднему жузам было теперь запрещено переходить через Иртыш. Аблай, хан Среднего жуза, отправил посольства к китайскому императору и турецкому султану и подумывал вообще уйти из региона. Даже хан Нуралы отправлял посольства в Китай и Персию с той же целью, а казахи чаще переходили через Яик вопреки запретам.

Но, несмотря на все эти предупреждения, российские власти не беспокоились. В подробном донесении Екатерине II от Коллегии иностранных дел в 1764 году чиновники уверяли ее, что нет причин тревожиться о положении в Азии, потому что «Азия хотя б вся замутилась, довольно всегда способов найдется», чтобы навести там порядок. Казахов могли в случае необходимости укротить яицкие казаки, калмыки или башкиры, хотя башкиры, будучи мусульманами, были менее надежны. Донесение рекомендовало оставить политику в отношении казахов прежней: брать у них заложников, запрещать переходить на ту сторону Яика, не отдавать крещеных беглецов, поскольку это противно христианским законам. В конце концов, продолжало донесение, хотя и выгодно, чтобы казахи продолжали жить вблизи границ империи, они пребывают в таком состоянии, что на них нельзя рассчитывать, и единственный способ избежать их стычек с другими подданными империи – держать их на расстоянии[486]. По всей видимости, многие из прежних рекомендаций Тевкелева и Рычкова не были услышаны в столице.

Восстание Пугачева

Вера российского руководства в свою способность справиться с ситуацией в южном пограничье оказалась подорвана после того, как весь южный край империи вспыхнул в самое неподходящее время, в ходе войны с Османской империей (1768–1774). Отбытие калмыков в 1771 году дало начало цепочке восстаний и мятежей, жестокость и размах которых взбудоражили Россию и Европу.

Российская экспансия и политика властей по дальнейшей интеграции пограничных земель и народов в военную, экономическую и административную структуру империи отрицательно сказались на различных народах, живших вдоль южной границы. К 1771 году калмыки оказались окружены российскими укрепленными линиями, казаками, крестьянскими и рыбачьими деревнями. После многочисленных предупреждений, не принятых во внимание петербургским правительством, калмыки решили покинуть берега Волги и вернуться в Джунгарскую степь, где освободилось место после разгрома ойратов Цинской империей. Хотя калмыцкие беглецы и их стада понесли страшный урон от превратностей пути и нападений казахов, российские власти не смогли помешать их бегству[487].

Эти события сделали очевидной уязвимость пограничных русских гарнизонов, которые, будучи недоукомплектованными и плохо вооруженными, не смогли помешать бегству калмыков. Летом 1771, а затем летом 1772 года среди яицких казаков произошел ряд небольших волнений, причиной которых были те же самые явления, на которые часто жаловались калмыки и казахи. Яицкие казаки жаловались, что устали от растущих требований правительства по части военной службы, а также от недавнего преследования беглых калмыков и столкновений с ними. В то же время правительство задолжало казакам жалованье деньгами и зерном за шесть лет. Последней соломинкой стало прибытие военачальников, которые попытались навязать казакам жесткую военную дисциплину.

Русский офицер, направленный в 1772 году на расследование казачьих волнений, донес, что нет серьезных причин для беспокойства, что у казаков всего в изобилии и они получают большую выгоду от своих привилегий беспошлинной торговли солью и спиртными напитками. Волнения же, сообщал он, были вызваны злоупотреблениями местных командиров и тут все легко исправить[488]. Менее чем через год после этого успокоительного донесения яицкие казаки под руководством Емельяна Пугачева, к которым присоединились башкиры и многочисленные другие нехристианские народы империи, начали восстание против властей, ставшее самой большой крестьянской войной XVIII столетия. Отказавшись от своих прежних планов использования калмыков, башкир и казаков против казахов, российские власти в регионе теперь обратились к казахам, прося помощи против Пугачева.

Казахи, конечно же, не забывали о своих интересах. Уверяя оренбургские власти в своей лояльности, Нуралы и его брат Досалы в то же время писали Пугачеву и, обращаясь к нему как к императору всероссийскому, обещали ему свою помощь. Как и всегда в подобных обстоятельствах, кочевники решили воспользоваться сложившимся положением, не вставая на сторону кого-либо из противников до тех пор, пока не станет ясно, кто побеждает[489].

Пугачев прекрасно понимал, какие вопросы волнуют казахов. В своих воззваниях, написанных на татарском языке, он обещал щедро вознаградить казахов, дав им «земли, воды, хлеб, деньги, порах [порох], свинец». Некоторые казахи решили вступить в армию Пугачева, другие, увидев возможность поживиться, стали нападать на русские поселения. Нуралы защищался от обвинений в измене, указывая на свою неспособность контролировать казахов и обвиняя своего брата, Досалы-султана, в том, что он активно поддерживает Пугачева. Были слухи, что Нуралы встал на сторону Пугачева и кубанских ногайцев и они готовятся нанести удары по всему русскому пограничью. На деле Нуралы сохранял нейтралитет и попросту выжидал. Он ничего не сделал, чтобы помочь российским властям, но и Пугачев не дождался от него поддержки и даже, в ответ на отказ Нуралы оказать помощь, угрожал повесить его за ребро[490].

Наиболее ярко борьба между правительством и повстанцами проявилась в осаде стратегически важной цитадели – Оренбурга. Выяснилось, что повстанческая армия «с стрелами и с копьями Оренбург взять не может». Некоторые казахи говорили: «Только бы-де нам Оренбург взять. А протчие места все противу нас стоять не могут и все нам подручны». Но весной 1774 года осада была снята после того, как к Оренбургу прибыло большое подразделение регулярной русской армии, с которым повстанцам было не справиться. Русский офицер, майор М. Ваганов, написал Нуралы, уверяя его в неизбежности русской победы над повстанцами, и потребовал, чтобы хан нашел и вернул 256 русских пленников, захваченных в ходе недавних казахских набегов. Нуралы в очередной раз посетовал на слабость своей власти и контроля над казахами[491].

Нуралы не преувеличивал. Хотя и он сам, и большинство казахских султанов воздержались от антироссийских действий, многие казахи – и знать, и простые люди – действительно приняли участие в набегах на российское пограничье. Летом 1774 года, когда русские войска, расположенные вдоль Оренбургской укрепленной линии, получили приказ двинуться в Казанскую губернию, чтобы подавить последнюю попытку Пугачева снова разжечь восстание, казахи организовали более 240 набегов вдоль границы и захватили множество людей и скота[492]. Самым выдающимся предводителем этих набегов был батыр Сырым (Срым).

Сырым

Батыр Сырым обратил на себя внимание российских властей как один из самых активных сторонников Пугачева. В июне 1775 года один из местных российских военачальников получил приказ преследовать Сырыма и его людей любой ценой и взять его в плен или убить на месте. К концу 1775 года восстание Пугачева окончилось, а сам Пугачев был казнен еще в начале года в Москве. Но Сырым остался на свободе и вновь объявился спустя восемь лет, возглавив восстание казахов против Нуралы-хана и его русских сторонников[493].

Пугачевское восстание было жестоко подавлено. Но вместо того чтобы пересмотреть свою политику в регионе, российские власти сочли причиной этого восстания свою слабость, и логическим следствием стало усиление военного присутствия в регионе и ужесточение контроля над местными жителями. Давние жалобы казахов не нашли разрешения, а дальнейшее распространение русских крепостей привело к тому, что доступ к пастбищам стал важнейшей проблемой, требующей немедленного решения.

Власти раз за разом запрещали казахам использовать пастбища между Волгой и Яиком, освободившиеся после ухода калмыков. В 1782 году они наконец пошли на уступки, открыв казахам ограниченный доступ к пастбищам на западном берегу Яика. Примечательно, что власти называли теперь эту территорию внутренняя сторона и позволяли казахам переходить Яик, только если те получат разрешение от пограничного контроля и заплатят взнос за переход границы. Казахи реагировали на навязанную им границу империи так же, как и калмыки: земля и вода принадлежат небесам. Зачем же платить деньги?

К лету 1783 года недовольство казахов, как простых людей, так и знати, достигло нового предела. Нуралы-хана обвинили в том, что он российская марионетка и единственный, кто получает выгоду от российских правил и ограничений. Надеясь найти справедливость в столице, казахи написали Екатерине II и обвинили Нуралы в заговоре с яицкими казаками против собственного народа. Они объяснили, что хан тайно сообщил яицким казакам о казахах, переправившихся через Яик, и когда они были захвачены в плен, собрал выкуп с родственников этих пленников, а затем разделил его с казаками[494].

Ситуацию усугубило природное бедствие, поразившее Степь зимой 1783 года. Мороз привел к огромным потерям среди казахского скота. Попытки казахов переправиться через Яик, чтобы спасти остатки своих стад, вновь встретили противодействие российских властей. Батыр Сырым и ряд других знатных казахов выплеснули свой гнев на яицких казаков, устроив против них множество карательных рейдов. Отчаявшись их остановить, Нуралы попросил прислать русские войска, чтобы помочь подавить восстание. Но к 1785 году восстало уже большинство казахов, и они ушли от Нуралы. Барон Осип Игельстром, новоназначенный симбирский и уфимский генерал-губернатор, пришел к выводу, что Нуралы больше не в силах контролировать ситуацию. Игельстром написал напрямую мятежным вельможам, пообещав забыть их враждебные действия против России, если они вернут пленников и принесут присягу[495].

Летом 1785 года знатные казахи встретились, чтобы обсудить российское предложение. Они неохотно согласились прекратить набеги, но только взамен на разрешение использовать пастбища между Волгой и Яиком, недавно переименованным в реку Урал, чтобы стереть память о Пугачевском восстании и старинных казачьих вольностях. Кроме того, казахи потребовали прекращения нападений со стороны уральских казаков, а также смещения Нуралы. Игельстром, не готовый принять эти условия, написал в столицу и попросил инструкций, описав великую ненависть знатных казахов к Нуралы-хану.

Екатерина II лично прислала подробные директивы, предусматривавшие отмену ханского титула, разделение Младшего жуза на три части, каждую из которых возглавит избранный главный вельможа, и создание Пограничного суда. Кроме того, императрица сочла разумным найти лояльных мулл среди казанских татар, дать им денег и послать их к казахам, чтобы упрочить верность и миролюбие последних. Она была убеждена, что казахи вскоре превратятся в нерегулярные русские войска, будут жить в городах, которые еще предстоит построить, и привыкнут к цивилизации и торговле[496].

Перемены в российской политике – переключение поддержки властей с хана на вельмож, разделение казахов, разрешение споров при помощи Пограничных судов и насаждение среди казахов цивилизации при помощи татарско-башкирского мусульманского духовенства – были частью последовательной политики Екатерины, применявшей идеи Просвещения, чтобы смирить «яростных» и цивилизовать «диких» подданных Российской империи. Хотя эту стратегию поощряла, развивала и одобряла сама Екатерина, она была приписана генерал-губернатору Игельстрому и стала со временем известна как «реформы Игельстрома».

За свою долгую службу в восточном и западном пограничье России Игельстром не раз трудился над внедрением просвещенных идей своей императрицы. При его назначении в Оренбург принимался во внимание его предыдущий, сравнительно успешный опыт в качестве первого губернатора Крыма. Его крымская политика в основе своей была такой же, как и в казахской степи: интегрировать мусульманское население в империю, слегка модифицировав российскую административную и юридическую систему. С этой целью Игельстром выявил различные группы местных жителей, заинтересованные в поддержке российской политики, и опирался на сотрудничество с ними. Особое внимание он уделял мусульманскому духовенству крымских татар и казахов и многих из них действительно смог привлечь на свою сторону[497].

Не зная, что планы генерал-губернатора пользуются полной поддержкой в Петербурге, Нуралы-хан видел в Игельстроме единственный источник всех своих невзгод. Он решил предпринять последнюю попытку спасти свое положение, обратившись напрямую к президенту Военной коллегии князю Григорию Потемкину. Он жаловался, что Игельстром не обращает внимания на него, верного подданного России, вместо этого опираясь на Сырыма и других мятежников, нападавших на российское пограничье. Но одной верности, без власти, уже недоставало, и жалобы Нуралы остались без ответа.

В 1786 году Сырым атаковал Нуралы при открытой поддержке российских властей, захватил его жен, а самого хана вынудил бежать в Уральск (ранее Яицкий городок). В этом же году Нуралы был привезен в Оренбург, лишен титула хана и переведен в Уфу. Когда Ералы, брат Нуралы, попросил возвращения хана, Игельстром ответил, что Нуралы прибыл к нему по своей доброй воле и возвращать его теперь, когда среди казахов продолжаются междоусобицы, небезопасно. Впрочем, в своем длинном письме к Ералы барон не ограничился вежливым лицемерием, а подробно изложил свою позицию. Игельстром объяснил, что когда впервые прибыл управлять регионом, то обнаружил, что казахи забыли про свою присягу императрице и заняты набегами и грабежами. Его призывы к хану, чтобы он остановил насилие на границе, были тщетны, хан говорил о своей неспособности контролировать казахов. Тогда у Игельстрома не осталось другого выхода, кроме как напрямую обратиться к народу. В результате батыр Сырым, семь султанов и 168 знатных казахов, представляющих 21 900 семей, принесли присягу. Игельстром дружески посоветовал Ералы присоединиться к остальным казахам, принять участие в Пограничном суде или же уйти[498].

Власти продолжали выполнять условия мира, выдвинутые казахами. Яицкие казаки получили приказ прекратить свои набеги, пастбища между Волгой и Уралом были открыты для казахов – и все это немедленно оказало положительное воздействие на казахскую экономику. Более 45 тысяч казахских семей переправились через реку Урал, чтобы пасти свои стада. Торговля скотом в Оренбурге выросла с 204 164 овец и лошадей в 1785 году до более 370 тысяч в каждый из двух последующих лет[499].

Вместе с тем российская политика по введению структурных изменений среди казахов неизбежно вызывала отрицательную реакцию. Казахская знать Младшего и Среднего жузов потребовала освобождения хана Нуралы. Даже простые люди давали понять, что Нуралы надо сместить, но титул хана отменять не следует. Наконец, стратегия поддержки Сырыма и простого народа была поставлена под вопрос, когда выяснилось, что Сырым контактирует с турецким послом и выражает готовность вместе с Бухарой и Хивой вступить в антироссийский союз под эгидой Османской империи[500].

В разгар новой Русско-турецкой войны (1787–1791) полковнику Д. Гранкину, находившемуся в Оренбурге, было поручено подготовить доклад о положении в Степи. Его детальный и критически написанный доклад, представленный в Военную коллегию в 1788 году, откровенно указывал на проблемы. Освобождая правительство от каких-либо иллюзий по поводу верности казахов, Гранкин объяснил, что, когда казахи Младшего жуза приняли российскую власть в 1786 году, они сделали это исключительно из жадности, ради получения многочисленных подарков. Более того, присягу принесли только простые люди, а знатные беи и старшины по большей части отказались это делать. Но и простые люди сделали это лишь после того, как муфтий Мухаммеджан Хусаинов, недавно назначенный главой Духовного магометанского закона собрания, сказал, что христиан можно обманывать, соглашаясь на их требования в обмен на подарки. Затем муфтий сообщил русским, что все казахи принесли присягу императрице. На самом деле присягу принесли не более 2 тысяч кибиток, или одна пятая от всего населения Младшего жуза, поскольку большинство казахов находились в других местах и вообще не знали про присягу. Впоследствии муфтий признался, что он лгал по поводу присяги казахов, потому что хотел угодить ее величеству. Среди казахов ислам не слишком распространен, сообщал мрачный доклад Гранкина, и мулл у них очень мало. Пограничный суд не действует, поскольку выбранные в него казахи не годятся для своей роли. Новая политика не смогла остановить набеги на русские поселения и проходящие караваны. Расходы на патрулирование границы с башкирами и уральскими казаками выросли, и лишь в течение этого года казахи нанесли ущерб на 70 тысяч рублей.

Полковник был военным и считал, что на казахов следует оказывать административное и военное давление. Он советовал убедить Нуралы в обмен на обещание пенсии написать своему народу и объяснить необходимость отказаться от титула хана, разделить Младший жуз на четыре части и воссоздать Пограничный суд, в котором будет по шесть знатных людей от каждой из этих частей, один русский секретарь со знанием татарского языка и один мулла. Наконец, следует поселить вдоль рек Самара, Уил, Урал и Сакмара крестьян из Казанского и Симбирского уездов, а вдоль укрепленных линий – ставропольских калмыков и уральских и оренбургских казаков. Чтобы сделать политику «разделяй и властвуй» в отношении казахов более эффективной, необходимо присутствие русских поселений и нерегулярных военных вдоль всей границы[501].

К 1789 году политика властей в казахской степи привела к возникновению двух враждебных партий: с одной стороны, казахское дворянство и простой народ во главе с Сырымом, с другой стороны, высшая аристократия и дворяне, поддерживающие правящую династию во главе с Ералы. Стало очевидно, что политика поддержки простых людей с целью уравновесить влияние хана и его партии не привела ни к умиротворению казахов, ни к стабилизации пограничья. Частью проблемы было то, что болезненные вопросы, осложнявшие отношения казахов и российских властей, никуда не делись и продолжали влиять на интересы как вельмож, так и простых казахов. Казахи обеих партий выражали недовольство, что на пастбища к западу от Урала допускают не всех, что беглецов в Россию не возвращают, что злоупотребления местных властей не прекратились. Они негодовали, что Россия пытается запретить традиционную барымту между казахами и уральскими казаками, заменив ее Пограничными судами. Со своей стороны, власти указывали, что казахи продолжают свои набеги по ту сторону границы и Сырым, подобно прежним казахским ханам, не может или не хочет остановить их[502].

Петербург приказал Игельстрому пересмотреть свою политику так, чтобы усилить позицию хана и вместе с тем разделить казахов. Не желая отказываться от своих планов подчинения казахов российской политической и юридической системе, Игельстром в октябре 1789 года подал новое предложение. На этот раз он хотел создать одно главное управление жузом, в то же время разделив его на шесть частей, в каждой из которых будет отдельный суд. Нуралы мог стать главным администратором жуза с титулом хана. Но настроения в Петербурге стремительно менялись. Вести об активной агитации бухарских мулл, призывающих казахов нападать на Россию, и о нарастании казахских набегов в пограничье убедили государство изменить свою политику. Вместо поддержки простого народа и разделения казахов власти вновь склонились к тому, чтобы осуществлять свой контроль посредством усиления власти хана.

Весной 1790 года А. А. Пеутлинг сменил Игельстрома на посту уфимского генерал-губернатора. Это назначение ознаменовало собой изменение политики. В отличие от своего предшественника Пеутлинг разделял мнение полковника Гранкина, что вопросы следует разрешать военными средствами. Он запретил казахам переходить через реку Урал, а уральским казакам позволил на них нападать. Для борьбы с влиянием исламского духовенства он отправил из Уфы муфтия Мухаммеджана Хусаинова, чтобы тот представлял российские интересы в переговорах с Сырымом. Муфтию было приказано не умиротворять казахов подарками и не обещать освобождения тех, кто томится в русском плену, а угрожать суровыми карами, если они не примут условий России.

В ходе переговоров стало очевидно, что исламское духовенство, пользуясь недовольством казахов, попыталось поднять их на борьбу за освобождение мусульман от ига неверной России. Даже Сырым признал, что его обвиняли в вероотступничестве за желание сохранить отношения с Россией. После переговоров некоторые знатные казахи сказали, что муфтий убедил их: согласно его интерпретации Корана, мусульманам дозволено быть подданными Российской империи. Сырым и его последователи неохотно согласились на возвращение Нуралы к казахам, но без ханской власти, и хрупкий компромисс был достигнут[503].

Но было слишком поздно. Правительство империи уже решило покинуть Сырыма и его партию и восстановить власть хана как более эффективное средство защиты интересов России. Летом 1790 года Нуралы-хан умер в Уфе. Большинство знатных казахов избрало ханом его сына Есима, но российские власти сочли этот вариант неприемлемым и продавили своего кандидата, Ералы. Беи из правящей династии и некоторые дворяне собрались вблизи Орска, чтобы решить, кто станет ханом. Чтобы рассеять все сомнения по поводу результата выборов, генерал-губернатор направил к месту выборов значительный контингент регулярных и нерегулярных российских войск, вооруженных артиллерией. В январе 1791 года Ералы был провозглашен ханом.

Сырым, все еще надеявшийся договориться с властями, обратился к ним, вновь ища компромисса. Он был готов согласиться на восстановление ханской власти при условии, что казахи смогут сами выбрать себе хана. Он настаивал, что у Ералы нет поддержки в народе и он не сможет отправлять правосудие. Сырым утверждал, что российское правительство нарушило его договор с бароном Игельстромом. Согласно этому договору, нельзя было избирать ханов из династии Абулхаира, а деньги выплачивались напрямую шестидесяти одному знатному казаху. Но вместо этого Ералы был назначен ханом, а знатные казахи вот уже три года не получали никаких денег[504].

Все эти обращения были проигнорированы, и Сырым начал войну против России. В письме, подписанном Сырымом и другими знатными казахами и доставленном генерал-губернатору Пеутлингу, было заявлено, что губернатор и его администрация злоупотребляют своей властью и желают превратить казахов в покорных рабов и солдат, либо подавляя их, либо подкупая их деньгами и подарками. Авторы отмечали, что именно это и произошло с ногайцами, башкирами и калмыками, и утверждали, что не позволят, чтобы такая участь выпала и казахам. При поддержке антироссийски настроенного исламского духовенства, Бухары, Хивы и многочисленных казахов, знатных и простых, Сырым и его последователи нападали на русские укрепления и поселения вдоль границы. Губернатор Пеутлинг отказался от каких-либо предложений о посредничестве. Вместо этого он обещал награду в 3 тысячи рублей за голову Сырыма, натравил на повстанцев уральских казаков и послал против них армейские подкрепления[505]. Его упорство, жесткие ограничения, наложенные им на казахов, злоупотребления местной администрации и мороз – все это подтолкнуло и других казахов присоединиться к Сырыму в его набегах на российские рубежи.

Доклады от местных военачальников все чаще советовали властям опираться на казахскую знать, а не на хана. Они указывали, что лучший способ умиротворить казахов – не подавлять их военной силой, а убедить их осесть на земле. Эти доклады, призывавшие разделить жузы, создать Пограничные суды, построить мечети, школы и больницы, в большой степени повторяли рекомендации барона Игельстрома, сделанные десятилетием раньше. Стараясь звучать более убедительно, генерал Я. Боувер объяснял Екатерине II, что еще покойный князь Г. А. Потемкин-Таврический указывал на выгоды разделения казахов и поощрения их к оседлому образу жизни, тогда в казахской степи воцарится порядок и это позволит открыть прямой наземный торговый путь в Индию[506].

Когда летом 1794 года Ералы скончался, российское правительство уже не желало навязывать своего кандидата в ханы. Понимание того, что опора на военные решения обернулась против самой России, заставило Петербург отозвать губернатора Пеутлинга, прислав ему на замену гораздо более умеренного С. К. Вязмитинова. Новый губернатор практически немедленно издал приказы, ограничивающие набеги уральских казаков и позволявшие казахам переправляться через реку Урал. В 1795 году он утвердил Есима, отвергнутого Пеутлингом за пять лет до этого, в роли хана Младшего жуза[507].

Сырым и его сторонники осторожно исследовали возможности для работы с новым ханом, но Есим счел популярность Сырыма угрозой для своей власти, и общего языка они не нашли. Умеренный подход губернатора Вязмитинова, поддерживавшего власть хана и беев, но в то же самое время не ссорящегося с Сырымом и его дворянами, не позволил примирить две партии. В 1796 году, продолжая корректировать свою политику в регионе, правительство вновь вызвало муфтия Мухаммеджана Хусаинова и назначило барона Игельстрома губернатором теперь отдельной Оренбургской губернии. Сырым истолковал появление двух дружественных старых знакомых как поддержку Петербургом его борьбы против ханов. Вскоре после этого Есим-хан был убит казахами[508].

Положение в казахской степи оставалось трудным. Измученные долгой войной между Сырымом и знатью казахи были готовы пойти на компромиссный вариант. Игельстром, срочно вызванный из отставки, прибыл в регион с инструкциями по восстановлению на границе спокойствия. Пытаясь найти новое решение, которое позволило бы примирить враждующие партии, барон предложил создать Ханский совет из шести знатных лиц, представляющих главные казахские роды. Игельстром решил, что председателем Совета станет Айшуак (Айчувак), сын Нуралы, а российское правительство будет представлять муфтий Хусаинов. Но эта идея никого не удовлетворила. Сырым был разочарован половинчатыми мерами Игельстрома и решил выждать время. Вельможи отнеслись к идее Совета более враждебно, поняв, что подобное учреждение более выгодно казахскому дворянству, чем высшей правящей знати.

Наконец Игельстром решил, что найти позицию, устраивающую казахских беев, важнее, чем угодить Сырыму и его сторонникам. Заключив компромиссное соглашение с казахскими вельможами, барон согласился отменить Совет, но настоял на своем кандидате на роль казахского хана. В 1797 году он назначил Айшуака ханом Младшего жуза. В то же время власти продолжали привлекать знатных казахов на свою сторону и жаловали тех, кто доказывал свою лояльность, российскими военными чинами лейтенантов и капитанов. Все эти меры постепенно подтачивали власть Сырыма. Многие его последователи отвернулись от него, враждебные казахи охотились за ним, и Сырым бежал в Хиву, где и умер несколькими годами позже[509].

Бегство Сырыма не стало триумфом казахских вельмож, поскольку их сближение с российскими властями оказалось краткосрочным. Лишенные права выбирать собственного хана, несколько членов правящей династии начали войну против слабого и неэффективного хана, назначенного российской администрацией. Другие, как Букей, один из сыновей Нуралы, предпочли покориться российским властям и обратились за дозволением перебраться через реку Урал, чтобы поселиться там навсегда в роли российских подданных. В 1801 году Букей переправился через реку вместе с 5 тысячами казахских семей, заложив начало нового казахского объединения, Букеевской Орды. В 1812 году он был пожалован титулом хана. Букей и его люди жили внутри границ империи, отделенные от своих родственников в Младшем жузе.

Прошло еще десятилетие, прежде чем преемники барона Игельстрома смогли осуществить идеи, впервые выдвинутые им в 1780‐е годы. В 1822 году Михаил Сперанский, генерал-губернатор Сибири, отменил титул хана в Среднем жузе и без малейшего внимания к традиционным структурам казахского общества навязал ему административную, налоговую и юридическую системы Российской империи. Через два года после этого Младший жуз оказался разделен на три части, а титул хана отменен. Последний хан Младшего жуза, Шергазы, был переведен в Оренбург и пожалован почетным титулом первоприсутствующего в Оренбургской пограничной комиссии с жалованьем 150 рублей в год. Чтобы подчеркнуть, что казахи включены в Российскую империю, правительство стало называть Младший и Средний жузы «оренбургскими и сибирскими казахами» и рассматривать варианты передвижения укрепленных линий глубоко в казахскую степь[510]. Лишь Старший жуз сохранил свою независимость, но ненадолго. Неумолимое продвижение России в Среднюю Азию продолжалось, и к 1860‐м годам Старший жуз тоже оказался под российской властью.

5. Концепции имперских окраин и государственная политика, 1690‐е – 1800 год

Бурная и стремительная экспансия России привела к значительному расширению ее границ на юге и на востоке: прошло полтора столетия с завоевания Казани, а русские переселенцы уже достигли предгорий Кавказа и берегов Тихого океана. К началу XVIII века первоначальный этап экспансии, по большому счету, окончился. Теперь, когда путь кочевникам преградили непрерывно строящиеся укрепленные линии, правительство могло меньше заботиться о безопасности и у него появились новые приоритеты. Консолидация новоприобретенных территорий и колонизация новых рубежей требовали новой идеологии: Россия была самой судьбой предназначена для того, чтобы нести цивилизацию и христианство многочисленным нехристианским народам, которым предстояло стать частью «славной в мире» империи.

Старые обычаи не исчезли в одночасье, и правительство настаивало, чтобы местные жители выполняли его требования, осуществляя традиционные ритуалы – принося клятву верности, вручая заложников и выплачивая ясак. Но к середине XVIII столетия для прежних реалий все чаще использовались новые политические термины. Клятву верности теперь часто называли протекцией, заложники получали офицерские чины в русской армии или входили в состав Пограничных судов, а ясак постепенно превращался в регулярный налог. Пограничье осмыслялось в новых, более точных терминах, а правительство с готовностью назначало Пограничную комиссию и создавало Пограничные суды, чтобы разбираться с «пограничными делами». Близость коренных народов к имперским границам и новые цели правительства – все это требовало новых стратегий, которые в конечном счете оказались куда более разрушительными для традиционных обществ.

Некоторые из этих стратегий стали особенно заметны в XVIII веке. Если раньше попытки обратить нехристиан в православие были спорадическими, теперь этот вопрос стал краеугольным камнем политики России на южных окраинах. Местных жителей поощряли проходить крещение и селиться в границах Российской империи. Многие из новообращенных обосновались в глубине русских земель, а переселенцы из России начали заселять окраины. Новые земли империи, где еще недавно пасся скот степняков, должны были стать пашней для выращивания хлеба христианами. К концу XVIII века расширяющиеся границы России сомкнулись с северными рубежами Османской и Персидской империй и северо-западными рубежами Цинского Китая. Пограничье Российской империи быстро превращалось в имперскую окраину.

Репрезентации

Киевскую Русь от ее кочевых соседей отделяло Дикое поле. Слово «дикий» указывает не только на пространство беззакония и опасности, но и на дикую природу кочевых жителей Степи. Таким образом, жители Киевской Руси считали свои города центрами цивилизации, культуры и религии, а кочевников – дикими и безбожными варварами, живущими на краю цивилизации. От подобного взгляда, типичного для многих обществ, пришлось отказаться, когда «цивилизацию» завоевали монголы. Степных жителей, властвовавших над раздробленными и ослабленными русскими княжествами, уже нельзя было записать в «дикари». С этого времени русские купцы и официальные лица уезжали «в Поле», а эпитет «дикий» перестал употребляться в этом контексте[511].

В XIV веке параллельно произошли два события, придавшие новое измерение конфликту кочевых властителей и их оседлых подданных, – взлет христианской Москвы и обращение Золотой Орды в ислам. Религия стала главным маркером, позволявшим идентифицировать обе стороны и противопоставить их друг другу, и ее теперь сложно было отделить от других видов коллективной идентичности. В 1390 году один новый христианин был охарактеризован как новопросвещенный прежний татарин, а один ногайский мирза счел совершенно нормальным написать Ивану IV: «Ты христьянин, а яз мангит». Язык также считался теперь атрибутом религии; с точки зрения Москвы, письма ее степных соседей были написаны «бесерменским писмом», а мусульмане считали, что московиты пишут «христианскими» буквами[512].

Даже в XIX веке языческие народы Средней Волги не видели разницы между этнической принадлежностью и религиозной. Христианство считалось русской верой, а ислам – татарской, и про язычников, которые принимали ислам, говорили, что они «ушли в татары». Кроме того, религия подразумевала некоторые моральные и политические качества, и в ряде случаев российские чиновники указывали, что местные жители, будучи мусульманами, не исполняют свои клятвы и не заслуживают доверия[513].

В XVIII веке, когда после реформ в западном духе Россия понемногу начала воспринимать себя частью европейской цивилизации, религия, оставаясь главным маркером идентичности, стала все больше смешиваться с понятием «цивилизация». Подобно европейским государствам, Россия пришла к убеждению, что судьба предназначила ей принести христианство и цивилизацию «диким и нецивилизованным» народам, жившим вдоль ее границ. Теперь идея «диких» степных кочевников получила второе дыхание, и русские чиновники, стоящие во главе пограничных уездов на юге и востоке, сравнивали своих соседей – казахов, калмыков и башкир – с дикими, необъезженными лошадьми, дикими животными, «людьми дикими и непостоянными», ханы которых действовали «по своему звериному обыкновению», в то время как Российская империя представала оплотом стабильности и «в свете славным государством». Очевидно, что в политическом мире русских чиновников нехристианские кочевники олицетворяли дикость, грубость, ненадежность и несдержанность, в то время как Россия была царством цивилизации, морали и государственного порядка – могучим столпом, который не могли поколебать степные ветры[514].

Лишь в 1830‐е годы образ степных кочевников, поглощенных Российской империей и уже не несущих военной угрозы, начал эволюционировать в сторону «благородных дикарей». Знаменитое рассуждение Александра Пушкина о том, как «мирные калмыки… верно служили России, охраняя южные ее границы» и что этот «смирный и добрый народ» был вынужден уйти из‐за злоупотреблений российских чиновников, было всего лишь одним из примеров нового романтического взгляда на Степь и ее жителей[515]. Россия обзавелась собственными «благородными дикарями», которых она сначала боялась, потом презирала и к которым теперь наконец могла относиться с жалостью.

Красноречивые описания степных жителей XVIII века дают представление не только о соседях России, но и о ее самовосприятии, отражая появившееся осознание цивилизующей миссии российских властей среди нехристиан. В 1761 году Тайная комиссия, которой было поручено разработать стратегию подчинения казахов, сообщила, что «лутчим и кратчайшим способом» для искоренения «киргиских бесполезных склонностей и обычаев» будет «изнежить» их и приучить к оседлому образу жизни. Было недвусмысленно и очевидно заявлено, что для того, чтобы «дикие кочевники» стали цивилизованными российскими подданными, они должны осесть на земле, начать ее обрабатывать и в конечном счете обратиться в христианство[516].

Этот взгляд российских властей был прямо противоположен ценностям кочевого общества, где осесть на земле и начать ее обрабатывать означало утрату драгоценной свободы и заслуживало презрения в силу несовместимости с образом жизни настоящего воина. Российское восприятие коренных народов как дикарей или детей, нуждающихся в цивилизации, вызывало самые различные реакции по ту сторону границы. Сообщалось, что один калмыцкий тайши, Доржи Назар, чьи пастбища находились ближе к казахам и ханствам Средней Азии, чем к российской границе, в 1732 году писал казахам, что «росиской народ люд невоенной, яко сарты, сиречь посацкия или пахотныя мужики. А Доржи Назарова сын Лобжа почитает росиских людей вместо мышей, и может-де он, Лобжа, руских людей отдать кайсаком [казахам], взяв за уши»[517].

Но сложно было не замечать, что русских крепостей, солдат, купцов и поселенцев с каждым днем становилось все больше; сложно было игнорировать и российскую риторику. Казахские ханы, к примеру, часто угождали российским чиновникам и сами называли свой народ диким. Другие возражали: так поступили, к примеру, знатные кабардинцы, когда в 1768 году генерал Н. А. Потапов, русский комендант Моздока, отказался вести с ними дела, поскольку ему «с таковыми людьми» было «говорить непристойно». Будучи твердо намерены искать справедливости в Российской империи, ханы предупредили генерала, что будут жаловаться императрице, поскольку «мы единственно рабы государыни нашей, а не ваши и с таковыми вашими письмами в страх нас не приведете»[518].

Нет ничего удивительного в том, что коренные жители взяли на вооружение господствующий дискурс. Но колониальная система была заточена на то, чтобы подчинить их, и их возможности манипулировать ею были ограниченны. Хотя генерал со своей надменностью, вероятно, зашел слишком далеко, его взгляды в конечном счете лишь отражали официальную позицию, сформированную и сформулированную в столице. Местные жители были не более чем дикими зверями, которых доброжелательное имперское правительство должно было укротить и умиротворить. Собственные инструкции Екатерины II пограничным командирам напоминают дрессировку цирковых животных: следует сначала удержать «от набегов и хищничества в границах наших», а затем позаботиться «о приласкании подвластных нам диких народов и о введении в них возможнаго порядка»[519].

Вполне естественно, что «дикие звери» и их общества не считались достойными изучения и описания. До середины XVIII века российское правительство не проявляло особого интереса к нравам, обычаям, языкам и законам разнообразных соседних народов. Даже в 1784 году доклад П. С. Потемкина, генерал-губернатора Кавказа, заканчивался на следующей ноте: «А понеже из тех народов под названием чеченцев и кумык, никто не составляет настоящей нации, но каждое селение имеет своего владельца, свое управление с некоторою малою отличностию, то находя во множестве оных подробности маловажные, но общее основание нравов и одинаковой род жизни, то, описывая кабардинской народ, и подаю понятие и обо всех живущих в горах и у подошвы Кавказских гор»[520].

Вне всякого сомнения, московские купцы, чиновники и колонисты, встречавшие нехристиан в пограничных землях, обращали внимание на их отличия – разные прически, одежду, запахи, еду, брачные обычаи, образ жизни, язык, расовую принадлежность[521]. Однако правительство относилось ко всему этому с удивительным безразличием, считая, что все можно изменить, обратив местных жителей в христианство. Это отсутствие любопытства с лихвой возмещалось интересом властей к политической, экономической и религиозной классификации новых подданных России. По мере того как численность и значимость нехристиан в Российской империи возрастали, все более важным становилось описать их и создать их классификацию. Первую попытку всесторонней классификации подданных России предпринял ближе к концу XVIII века русский писатель и историк князь Михаил Щербатов. В своем трактате, вышедшем в 1776 году, князь Щербатов предложил разделить народы империи на шесть категорий в соответствии с их образом жизни, налогообложением, воинской повинностью и религиозной принадлежностью:

1. Русские и нехристиане, которые платят подушную подать и поставляют рекрутов.

2. Русские и нехристиане, которые платят налоги, но не поставляют рекрутов.

3. Христиане, не являющиеся православными русскими.

4. Все виды казаков и других военных поселенцев.

5. Башкиры и другие дикие народы, практикующие ислам.

6. Калмыки и другие кочевые идолопоклонники[522].

Будучи не способен провести четкое различие между религиозной, этнической и социальной идентичностями, Щербатов выдвинул целый ворох перекрывавших друг друга категорий, что было типично во времена, предшествовавшие эпохе Просвещения. Но его классификация отличалась от предыдущих, учитывавших лишь факторы налогообложения, воинской повинности и религии: он добавил такие дополнительные критерии, как образ жизни (кочевой) и цивилизованность либо ее отсутствие (дикость). Подход Щербатова заложил основу эпохальной классификации нехристианских подданных Российской империи, составленной Михаилом Сперанским в 1820‐е годы.

К концу XVIII – началу XIX века многообразная российская держава включала в себя христиан – православных, католиков и протестантов, а также евреев на западе и мусульман, буддистов и язычников на юге и востоке. За триста лет, миновавших с начала московской экспансии, восприятие покоренных народов претерпело ряд трансформаций. Сначала им была придана внешняя идентичность (иноземцы). Вскоре после этого их начали считать подданными России и называть собственными этническими названиями.

Лишь к середине XVIII века в официальном русском языке появились коллективные термины, описывающие нехристианских подданных России. Нехристиан теперь систематически называли «иноверцами» (определяя их по религиозному признаку), а к началу XIX века – «инородцами» (людьми иного происхождения, а впоследствии – расовой принадлежности). Эти два термина смешивали происхождение и веру, безошибочно указывая, что нехристиане отличаются от русских как своей религией, так и своим происхождением. Кроме того, религия определяла границы использования термина «нация», который к концу XVIII века, как правило, обозначал жившие в пределах Российской империи христианские народы (то есть грузин и армян), в то время как нехристиан называли «народ» или «люди»[523].

Новая терминология в отношении нехристиан недвусмысленно отражала изменение в самовосприятии Российского государства и его постепенное превращение в нацию и империю, которая, невзирая на разнообразие ее населения, считалась христианской. По иронии судьбы именно теперь, когда нехристиане были более глубоко интегрированы в Российскую империю, их чужеродность подчеркивалась более жесткой терминологией. Тем не менее у нехристианских подданных империи была возможность выйти из этой категории и преодолеть свою чужеродность – перейти в христианство.

Из иноверцев в православные

К тому ж некоторый из сих народов так же как и первыя, не имея ни книг, ни грамоты, и будучи ни магометанами или только одним словом и склонностию вледельцов магометанской закон носят, то лехко ожидать должно, что все примут христианскую веру, да и не трудно посредством сообщения нашего народа совсем их язык, яко не имеющей своего основания, то ж и обычаи истребить.

Представление астраханского губернатора П. Кречетникова о Малой Кабарде, с изложением его мнения о политике, по освоению этого края, 1775 год

В основе российской политики XVIII века лежало сильнейшее чувство имперской миссии – принести туземным народам цивилизацию и христианство, в глазах русских чиновников неотделимые друг от друга. Интересно, что эту миссию надлежало осуществлять без миссионеров в традиционном смысле этого слова, то есть без групп священников, подготовленных для миссионерской деятельности и живущих в особом помещении миссии посреди иноверцев. Вместо этого ожидалось, что местные жители окажутся в русских городах и деревнях, где пройдут крещение и поселятся среди русских.

Слово «миссия» не употреблялось, и даже первое миссионерское учреждение, созданное правительством в середине XVIII века, которому была поручена миссионерская деятельность в Среднем Поволжье, было названо Контора новокрещенских дел; само это название указывало на принадлежность учреждения к гражданской, а не к церковной бюрократии. Когда в 1744 году – редчайший случай – власти отправили миссию на Северный Кавказ вести проповедь среди осетин, эта недолговечная миссия получила название Осетинская комиссия. Лишь в XIX веке в России появился сам термин «миссия» и соответствующая ему концепция, указывавшая на возросшую миссионерскую сознательность и на признание властей, что дела миссионерские входят в прерогативу церкви, а не государственных ведомств[524].

Вместе с тем традиционная миссионерская деятельность была известна в Московии и до XIX века. История жизни святого Стефана – самый известный пример ранней попытки Москвы обратить в свою веру нехристиан. Эта история важна не только как один из немногих примеров ранней миссионерской деятельности Русской православной церкви, но и потому, что подход святого Стефана резко контрастировал с миссионерской работой церкви после 1550‐х годов.

Его житие, записанное вскоре после его смерти, начинается в 1380‐е годы, когда Стефан прибыл в Пермскую землю в предгорьях Уральских гор, будучи твердо настроен распространить христианскую веру среди местного языческого населения. Митрополит Московский и великий князь, впечатленные успехами Стефана, назначили его первым епископом Пермским. До самой своей смерти Стефан проповедовал христианство среди жителей Пермской земли. Он создал для них азбуку, перевел Писание с русского языка на местный и вел богослужения на этом языке[525]. В подобном подходе не было ничего особенного. В конце концов, Русь тоже получила алфавит от греческих монахов в X веке и вскоре после этого приняла христианство.

Но до стремительного взлета Москвы в 1550‐е годы такие попытки обращения язычников в христианство были редкостью. Лишь после того как Москва завоевала Казанскую и Астраханскую земли с их многочисленным нехристианским населением, сама идея крещения иноверцев получила всеобъемлющую помощь властей, проникшихся верой в Божественное предопределение России. Начиная с середины XVI века миссионеры должны были стушеваться и уступить дорогу интересам правительства, поскольку теперь им предстояло проповедовать в землях, уже завоеванных Москвой и находившихся под ее управлением.

Иван IV, торжествовавший победу над Казанью, выразил новый миссионерский дух Москвы, все более проникавшейся сознанием своей православной исключительности, лучше, чем кто-либо другой. В 1556 году в своем письме к Гурию, архиепископу новосозданного Казанского диоцеза, он отметил, что обращение язычников в православие – долг перед Богом, указав, что миссионеры должны «учитиже младенцы [язычников] нетолько читати и писати, но читаемое право разумевати, и да могут [и чтобы они могли] и инные научати и бусарманы»[526].

Но Москве приходилось постоянно смирять свой миссионерский пыл из политических соображений. Иван IV оправдывался перед Османской империей и крымскими татарами за вред, нанесенный мусульманам и исламской вере, и не раз отказывался от своих проектов, чтобы успокоить османского султана[527]. Играло свою роль и то, что Москва оставалась в зависимости от мусульманских элит завоеванных территорий. В своем письме ногайскому бию Исмаилу в 1563 году Иван IV объяснял, что не может избавиться от астраханских князей, потому что «мы государи крестьянские, а то люди бесерменские. И толко нам так учинити, что тех князей свести к себе, ино наше слово непрямо будет. И мы о том себе помыслим гораздо, как бы нашему слову порухи не было, нашеб слово прямо было, а виноватыеб в своей вине были, а астороханскиеб люди от того страху не розбежались, и не молвилиб выных землях иные люди: великой дей государь слово свое молвил, на своем слове не устоял. И то слово нашему имени не пригоже. Да и то слово молвят: Вера дей вере не друг. Христианской дей государь мусулманого того для изводит. ‹…› А и у нас в нашей земле много мусулманского закону людей нам служит, а живут по своему закону»[528].

Действительно ли слова Ивана выражали его идею терпимости, были ли они продиктованы политическими соображениями или же являлись всего лишь удобным извинением, но вопрос об обращении иноверцев вновь встал только в начале 1590‐х годов. В письме царю митрополит Казанский Гермоген жаловался, что по недосмотру местных воевод татары пренебрегли прежними запретами и построили новые мечети, а крещенные в православие не соблюдают христианских законов и продолжают жить среди своей нехристианской родни. Ответом на это письмо стал царский указ 1593 года, по которому новокрещеных надлежало отселить от мусульман, выделить им земли в окрестностях Казани и поселить среди русских. Чиновникам необходимо было удостовериться, что они держатся христианства и не сочетаются браками с татарами или иностранными военнопленными. Более того, детей от смешанных браков, а также детей рабов новокрещеных следовало тоже крестить. Если же новообращенный не соблюдал христианских установлений, его следовало заковать в цепи и бросить в тюрьму, пока он не забудет татарскую веру и не станет верным последователем Христа. Все мечети надлежало разрушить[529].

Более решительное противостояние с Крымом и Османской империей в XVII веке означало и более агрессивную политику против мусульман, живших в самой России. В 1654 году крымский хан Мухаммед Гирей IV почувствовал себя обязанным выступить с обличением того, как Москва обращается со своими мусульманскими подданными. Он отметил, что множество христиан живет под защитой османского султана и пользуется свободой богослужения, а московский царь сжег Коран, разрушил мечети, подверг мусульман пыткам и заставил их принять православие[530].

На протяжении долгих лет Москва определяла себя как крестоносное государство и вместилище единственной истинной веры. К концу XVII века, когда российские власти вели подготовку к решительному столкновению с Османской империей, идея о том, что назначение России – быть христианским государством на переднем крае борьбы с исламским миром, оформилась еще более отчетливо. В 1696 году Петр I завоевал османскую крепость Азов и строил планы создания обширной антиосманской коалиции европейских держав. Эти планы, впрочем, пришлось отложить до лучших времен, потому что у европейских держав были другие приоритеты. В 1699 году Россия неохотно подписала Карловицкий мир с Османской империей.

На важность обращения нерусских в христианство, на священный долг, велящий это делать, указывал Иван Посошков, современник Петра I, представитель российского меркантилизма. В своем трактате, написанном в 1719 году, Посошков противопоставлял слабую миссионерскую деятельность русских активности католической церкви и порицал российское правительство и православную церковь за их неспособность привлечь нерусских к христианству:

И тому уже будет лет со двесте, а ни един народ из тыых языков свяотму крещению ни привлечен, и промыслу о их просвещении ни малаго ни от гражданъства, ни от духовенъства несть, и тыи бедные народы погибают своими душами ни за что, токмо за наше нерадение. ‹…› [Католики же] в той проповеди не токмо в порубежная царствия ходят, но и в самые далечайшия страны со тщанием ходят: достигоша бо Китайскаго царства, и Хинскаго, и не до сего ста, но и в подземную Америку не обленишася дойти, и тамо Слово Божие проповедаша и от идолопоклонства многих обратиша. ‹…› Верою мы аще и правы, а делами и радением о человеческом спасении веема неправы есмы: не то, чтобы нам, проходя во иные царства, Слово Божие проповедати, но и во своем не умеем. На что легче на свете к приведению, ко приятию веры христианские, Мордвы и Черемисы и Чуваши и прочиих таковых безграмотных людей, а и тех не можем ко христианской вере перевести! ‹…› А наши иноверцы подобны несмысленным младенцам: идолам они не кланяются, и грамоте не умеют, и закона себе никакова не имеют, и живут не в далном разстоянии, но внутрь нашего Российскаго государьства, по Волге реке и по Каме, – и их учить бы не тяжелоносно. Первое дело, что они вси безграмотные и закона никакова не имущии; другое дело, что вси суть они под властию Российския державы, а не самовластные, яко Китайцы и Американе; и того ради и учить их не тяжелоносно[531].

Иван Посошков, вдохновленный миссионерскими трудами католической церкви, и в первую очередь ордена иезуитов, был обеспокоен спасением душ иноверцев и превращением их в добрых христиан. Его взгляды правительство разделяло, хотя и по другим причинам. Политика властей в значительной степени определялась крестоносным духом России и ее борьбой с исламом, а следовательно, обращение в христианство играло важнейшую роль в обеспечении лояльности нехристианских подданных Москвы.

Другой причиной возросших усилий по обращению иноверцев были стратегические заботы, в особенности постоянный страх властей перед появлением враждебного исламского союза – единого антироссийского фронта мусульманских народов под эгидой Османской империи. Не меньшее беспокойство внушали и сообщения о растущем числе обращений в ислам среди нехристиан. Петр I приказал учить миссионеров местным языкам и отправлять их проповедовать среди нехристиан, в надежде, что «те народы не прелстятся мерзостию Махметской веры»[532].

Не полагаясь исключительно на силу проповеди, российское правительство прибегло к дискриминационным законам и конфискации земель, чтобы добиться крещения своих мусульманских подданных. Крещеные же не только сохраняли свои земли, но и могли получить земли, конфискованные у их более упрямых братьев по бывшей вере. После крещения они получали денежные награды: 10 рублей знатному татарину, 5 рублей его жене и по 1,25 рубля за каждого ребенка[533]. Наконец, крещеные освобождались от налогов и ряда других повинностей на срок от трех до шести лет, в то время как подданные мусульмане и язычники несли все более тяжелое бремя барщины, военной службы и налогов[534].

Хотя на бумаге число крещеных продолжало расти, составители полевых докладов жаловались, что обращения в христианство остаются чисто формальными, новообращенные ничего не знают о христианстве и не соблюдают никаких его правил. Все яснее становилось, что нельзя обратить в свою веру, действуя исключительно силой или применяя материальные стимулы[535]. В ответ на это правительство и церковь решили сосредоточиться не на сообщениях об огромном числе крещенных в православие, а на распространении среди них евангельской проповеди и укреплении их в христианстве. Идея необходимости цивилизовать диких, «неграмотных», «непросвещенных» людей стала важнейшей движущей силой миссионерской деятельности в XVIII веке. Язык церковных иерархов отражал это изменение, поскольку теперь крещеных часто называли «новопросвещенными».

Несмотря на новый упор на проповедь среди нехристиан, существовало немало препятствий, которые было сложно преодолеть. Многие иноверцы не решались перейти в православие, боясь мести своих сородичей или злоупотреблений российских властей. Действительно, усилиям по обращению местного населения мешало мздоимство, пышным цветом расцветшее в русских пограничных городах и крепостях. Местные чиновники пренебрегали правами новых православных, часто не выплачивая им положенные награды или продолжая собирать с них налоги вопреки обещанному освобождению. Впрочем, у этой медали была и обратная сторона: известно, что иноверцы тоже подкупали чиновников и священников, чтобы язычники могли продолжать следовать своим традиционным обычаям, а мусульмане строить новые мечети и религиозные школы. Правительство, знавшее о мздоимстве и недовольное тем, как идет проповедование христианства, вновь решило прибегнуть к более жестким принудительным мерам и создало для централизации миссионерской политики новую организацию, Контору новокрещенских дел.

Созданная в сентябре 1740 года, Контора должна была действовать в четырех губерниях – Казанской, Астраханской, Нижегородской и Воронежской. Она включала в себя трех священников, пять переводчиков, несколько человек штата и курьеров; ей были выделены 10 тысяч рублей и 5 тысяч четвертей зерна. Примерно четверть бюджета была предназначена на жалованье служащим Конторы; остальное следовало употребить на открытие четырех школ для иноверцев, а также денежные выплаты в момент смены религии. Контора получила инструкции из двадцати трех статей, очень детально разъяснявших, как надо обращать иноверцев[536].

Правление Елизаветы Петровны (1741–1762) стало периодом одного из самых яростных натисков на религиозные верования нехристиан. Вместо обучения христианской доктрине правительство сделало упор на использование силы и законодательные акты. Центром миссионерской деятельности стала Казанская губерния, которая, по словам отца Дмитрия Сеченова, первого руководителя Конторы новокрещенских дел, «составляла яко центр в средине всех иноверческих жилищ юговосточной России»[537].

Приказы разрушать мечети и силой переселять нехристиан указывали на новые усилия по форсированию процесса обращения в христианство. С особенным энтузиазмом внедрял подобные меры казанский епископ Лука Конашевич. В 1743 году правительство приказало снести 418 из 536 мечетей в Казанской губернии. Остальные 118 мечетей оставили в покое, поскольку они были построены до завоевания Казани и власти боялись, что их снесение приведет к народному восстанию. В других волжских губерниях было дозволено иметь не больше одной мечети на деревню и только в том случае, если в деревне было не менее 200–300 душ населения и это население было исключительно мусульманским[538].

Власти по-прежнему считали одной из важнейших своих задач предотвращение распространения ислама и препятствование мусульманским богослужениям. В 1756 году правительство внесло свой вклад в мрачную деятельность Конторы. Кроме мечетей, разрушенных в Казанской губернии, было уничтожено 98 из 133 мечетей в Тобольской провинции и 29 из 40 мечетей в Астраханской губернии[539].

Помимо серии указов, поощрявших крещение иноверцев, правительство использовало для той же цели российскую судебную систему, а также военную службу. Преступники, признанные виновными в мелких преступлениях и даже, с 1741 по 1760 год, в преступлениях, караемых смертной казнью, получали помилование, если обращались в христианство, в то время как нехристиане, принимавшие ислам, а также обращавшие их мусульмане несли тяжкие наказания. Рекруты-иноверцы, переходившие в христианство, освобождались от военной службы, а те нехристиане, которых забирали вместо них, оказывались в русской армии под дополнительным давлением со стороны священников, желавших их обращения[540].

Когда власти приняли решение формализовать процедуру обращения мусульман, за этим, вероятно, стояло желание избежать дипломатической конфронтации с Османской империей[541]. Указ 1750 года гласил, что иноверцев нельзя крестить, не получив от них предварительно добровольной письменной петиции. Формуляр петиции был подготовлен заранее, и в него было достаточно вставить свое имя. Проситель-мусульманин должен был заявить, что Мухаммед – «самый студный и лживый пророк и предтеча антихристов, тако ж и закон его (Коран или Алкоран названный) есть самый же лживый, богомерзкий же и богопротивный», и подтвердить, что он «с истинною совестию возжелал прияти ту христианскую спасительную веру и пребыти в ней до скончания моея жизни непоколебимо и непревратно». Формуляры, предназначавшиеся для язычников, были существенно короче: по всей видимости, было решено, что язычникам нет нужды долго проклинать своих идолов и восхвалять добродетели христианства[542].

Доклады Конторы новокрещенских дел сообщали об обширном числе крестившихся: на 1747 год более 100 тысяч человек в Казанской губернии. Но между мусульманским и языческим населениями региона наблюдался резкий контраст. В 1763 году крестившиеся татары составляли около трети татарского населения губернии (13 615 крещеных и 35 079 мусульман), в то время как почти 95 % язычников – марийцев, мордвы, чувашей и удмуртов – были записаны как крещеные[543]. Драконовские законы, награждавшие неофитов за счет их мусульманских сородичей, могли привести лишь к растущему недовольству миссионерской деятельностью. На протяжении XVII и XVIII веков мусульмане – татары и башкиры – не раз восставали. Вместе с другими нехристианами они сыграли важнейшую роль в двух крупнейших народных восстаниях России – Степана Разина в начале 1670‐х и Емельяна Пугачева сто лет спустя[544].

Нет ничего удивительного в том, что обращение в христианство в результате насилия или в надежде на подарки обычно не оказывалось искренним. Чиновники сообщали, что иноверцы действительно крестились добровольно, но делали это с целью избежать наказания за свои преступления[545]. Местные священники жаловались, что, поскольку Контора не вела поименный реестр крестившихся, сложно было проследить за иноверцами, которые могли прийти окреститься несколько раз с целью получить награду. В 1757 году власти приказали отправлять тех, кто крестился более одного раза, на каторжный труд в монастыри. Кроме того, миссионеры докладывали, что новые христиане не впускают проповедников в свои деревни и дома, заявляя, что правительство их от этого освободило. Они даже угрожали избить священников, если не получат наград, которые, как считали новые христиане, принадлежат им по праву[546]. В середине XVIII века стало ясно, что миссионерская деятельность в России несет в себе существенные изъяны, о чем свидетельствовали чрезмерное применение силы Конторой новокрещенских дел, жалобы церковных деятелей и новых христиан друг на друга, а также масштабность и фиктивность результатов обращения в православие.

В апреле 1764 года императрица Екатерина II поручила правительству издать указ, который ознаменовал собой начало периода самого толерантного отношения к иноверцам с середины XVI века. Кроме того, указ положил конец 24-летнему существованию Конторы новокрещенских дел. Теперь новые христиане находились под управлением того же гражданского и религиозного управления, что и все другие государственные крестьяне в России. Миссионерская деятельность должна была продолжаться в форме образования нехристиан. С этой целью указ предусматривал, что проповедники с годовым жалованьем 150 рублей будут отправляться нести Евангелие, не применяя никакого принуждения, а школы для новых христиан будут продолжать учить их детей. Правительство признавало, что число новообращенных стало столь велико, что те, кто крещения не принял, уже не в силах нести на себе бремя выплаты налогов и предоставления рекрутов за своих крещеных собратьев. Поэтому неофиты по-прежнему получали трехлетнее освобождение от налогов, но другие награды были сокращены. Каждому новокрещеному вручались икона и крест, а также расписка, которая позволяла получить налоговые льготы по истечении периода полного освобождения от налогов[547].

Религиозная терпимость Екатерининской эпохи была обусловлена не только просвещенностью императрицы, но и ее прагматизмом. Проведение реформ, присоединение крымских и польских территорий, импорт немецких колонистов – все это требовало толерантности в отношении нехристианских подданных расширяющейся империи. Теперь, когда военное превосходство России над соседними исламскими государствами уже не подлежало сомнению, Петербург прибег к новому подходу, добиваясь лояльности своих мусульманских подданных не принуждением и не дискриминационными законами, а толерантностью и сотрудничеством с исламским духовенством. Миссионерская деятельность продолжалась, но в основе ее лежала теперь не сила, а обучение Евангелию[548].

Общие последствия государственной политики по обращению в христианство стали в полной мере очевидны в 1766 году, когда для участия в Уложенной комиссии, задачей которой было выработать новый свод законов, в столицу Российской империи прибыли делегаты из различных концов страны. Представители Пензенской провинции, говоря от лица местных татар, находившихся на российской военной службе, жаловались, что мусульмане, совершившие преступления, обращаются в христианство, чтобы избежать наказания, и рекомендовали карать таких преступников[549]. Татары из Оренбурга сообщали, что им запрещено нанимать крещеную мордву, марийцев или удмуртов, несмотря на серьезнейшую нехватку рабочих рук, и просили дать им дозволение брать на службу крещеных, обещая, что они не будут чинить им препятствий в их вере. Платящие ясак чуваши из Казанской губернии возражали против сложившейся ситуации, когда новых христиан освобождают от налогов, рекрутчины и транспортной повинности, а на тех, кто не крестился, возлагают двойное бремя[550].

Самый подробный список жалоб привезли татары Казанской губернии. Они жаловались, что очень пострадали от привилегий, которые даровались новообращенным, таких как освобождение от налогов, военной службы и долгов, а также от спекуляции землей, которой занялись новые христиане, продававшие свою землю русским дворянам. Татары возражали против дискриминационного налогового закона, заставлявшего их платить по 1 рублю 10 копеек подушной подати за каждого крепостного, в то время как русские помещики платят всего по 70 копеек. Они просили дозволения рубить лес и носить сабли – как дома, так и на дороге. Самым же главным их желанием было расширение религиозных свобод: они просили у властей разрешения строить мечети, посылать своих старейшин в паломничество в Мекку и наказывать тех, кто глумится над их религией[551].

Иноверцы были не единственными, кого не устраивала сложившаяся ситуация; немало жалоб поступало и от новых христиан. Представители сибирских народов сетовали, что незнание русского языка и законов сделало их уязвимыми перед злоупотреблениями русских крестьян и землевладельцев. Например, новых христиан наняли проработать год на железоделательном заводе, а после этого не отпустили домой. Другие жаловались, что русские помещики отобрали у них землю, что их земельные угодья и леса отдали под заводы, что офицеры, присланные на их защиту, силой отбирают у них пищу и фураж, что судьи месяцами держат их в тюрьме, а зажиточных сибиряков разоряют завистливые русские[552].

Число обращенных в христианство тем временем продолжало неуклонно расти. В 1781 году государственная статистика по Казанской губернии приводила следующие цифры:

татары – 10 631 крещеный и 66 072 некрещеных;

чуваши – 89 995 крещеных и 926 некрещеных;

марийцы – 25 630 крещеных и 739 некрещеных;

мордва – 3296 крещеных, некрещеных нет;

удмурты – 1863 крещеных и 305 некрещеных[553].

Не впечатлившись цифрами, некоторые из современников считали, что правительство потерпело неудачу в своих усилиях по обращению местных жителей в христианство. Итог российской проповеди среди ее нехристианских подданных подвел князь Михаил Щербатов. Его не удивляла приверженность нехристиан своим природным верованиям, совершенно естественная, по его словам, в ситуации насильственного крещения. Он подверг яростной критике Русскую православную церковь, заявив, что:

…духовной российский чин ‹…› не брал труда их сперва научить, ниже знающих их язык к ним проповедовать посылать, но токмо так, как в баню, так их ко крещению водили, и дав им крест, которой они, по грубости своей, неким талисманом почитают, образ, который они чтят за идола, и запрет им есть мясо по постам, чего они не исполняют, а духовный чин и благочинные из онаго берут с них за сие взятки. Впрочем, не приняли труда ни Священного Писания на их язык перевести, ни священников оному изучить, чтобы им его толковать[554].

В то же самое время, когда князь Щербатов указывал на причины, помешавшие Церкви добиться искреннего обращения нехристиан, Амвросий Подобедов, недавно ставший архиепископом Казанским, просто констатировал факты, сообщая Синоду о положении в своей епархии: «Обращая по долгу служения своего внимание на епархию, мне вверенную, нахожу, что живущие в ней непросвещенные инородческие племена чуваш и черемис не имеют не только не достаточного, но и малого понятия об истинах веры, к которой приведены они святым крещением»[555].

Так обстояли дела в Среднем Поволжье, которое за предыдущие два с половиной века превратилось из пограничного в один из центральных регионов Российской империи. Угрозы, сила, лишение привилегий, земельные конфискации, правовая и экономическая дискриминация – все эти принудительные меры могли быть использованы лишь в землях, находившихся под прочным контролем русских военных и чиновников. В пограничных же землях, где контроль над территорией оставался неустойчивым, а поддержка местных жителей была жизненно важна, российская политика обращений в православие принуждена была опираться на «пряник», а не на «кнут», и представители церкви получали инструкции добиваться крещения иноверцев не силой, но «любовью». Новые христиане вознаграждались деньгами и подарками; некоторых брали на службу и зачисляли в пограничные гарнизоны, но большинство из них переселяли подальше от границы[556].

Геополитические соображения заставляли правительство действовать более осторожно, чем в землях, уже находившихся под твердой властью России. Когда в 1744 году был поднят вопрос об организации миссии к осетинам на Северный Кавказ, Сенат проинструктировал Синод отправить туда только грузинских, а не русских священников и не давать им писаных инструкций, чтобы избежать каких-либо подозрений со стороны Османской империи или Персии[557].

Несколько раз миссионеров отправляли жить среди осетин и калмыков, но все эти миссии оказывались недолговечными и неэффективными. После нескольких лет среди иноверцев миссионеры жаловались на трудности своей жизни и проблемы с изучением местных языков, а часто и просили, чтобы их перевели обратно в их петербургские, московские или казанские монастыри. Государство тоже не оказывало той помощи, какую от него ожидали миссионеры; они сообщали, что им недостает денег на строительство новых церквей и награды для тех, кто принимает крещение[558].

Идея обращения иноверцев в православие получила новый импульс в конце XVIII века, когда непрерывное победоносное продвижение России позволило чиновникам приравнять честолюбивые замыслы Российской империи к распространению христианства. В 1784 году кавказский генерал-губернатор П. С. Потемкин пришел к выводу, что кабардинцы, вероятно, стали двуличными после обращения в ислам и их коварная природа может объясняться их плохим пониманием исламских догматов. До этого обращения, говорил губернатор, они были христианами, «так что естли бы были священники одаренные знанием и приличным к сану их смирением и кротостию, без сомнения скоро б они пролияли свет благодати по всем народам разсеянным в горах»[559].

П. С. Потемкин был не первым, кто высказал идею «повторного крещения Кавказа». О подобных намерениях Петра I свидетельствует основанная им крепость в Северном Дагестане, которую он решил назвать Крепость Святого Креста. В 1748 году Коллегия иностранных дел подготовила неподписанный доклад о Кабарде. Ссылаясь на свидетельство одного знатного кабардинца, доклад утверждал, что кабардинцы всегда были христианами и происходят от украинских казаков, которые в XV веке поселились в Терском городке и его окрестностях. В то время их называли черкесами или кабардинцами, и они стали русскими подданными, но впоследствии были захвачены крымскими татарами и принуждены принять ислам. Когда они вернулись на Терек, то забыли свой язык и свою христианскую веру. Другая записка, тоже происходившая из Коллегии иностранных дел и подготовленная в 1770‐е годы, добавляла, что именно по этой причине Османская империя считала кабардинцев своими подданными[560]. Несмотря на всю абсурдность подобных докладов, они имели очевидное значение для тех, кто принимал решения в российской столице: у России появлялись основания, чтобы оспорить османский сюзеренитет над кабардинцами и выставить легитимными свои усилия по их «повторному крещению».

Одни утверждали, что христианизация кавказцев оправдана их христианским прошлым, другие – что кабардинцы лишь назывались христианами, а по сути своей были язычниками и именно поэтому среди них возобладал ислам. Впрочем, оба этих аргумента вели к одному и тому же выводу: более активная проповедь среди кабардинцев вернет их в лоно христианской церкви[561]. Но, несмотря на различные планы миссионерской работы среди жителей Кавказа, эти предложения по большей части остались только на бумаге и осуществлены не были.

Вместо «повторного крещения» регион подвергся «повторной исламизации». Новая волна мусульманского влияния пришла на Кавказ в середине XVIII века с дервишами мистического суфийского братства накшбандия. Эти нищенствующие мусульманские проповедники не нуждались в миссиях, ресурсах или поддержке правительства. Изгнанные из Персии, они принесли свою аскетичную и бескомпромиссную версию народного ислама в горные деревни, где нашли благодарную аудиторию. Антироссийское и антихристианское восстание, произошедшее в 1780‐е годы под руководством шейха Мансура, стало прямым результатом выросшего влияния суфийского ордена на Кавказе[562]. Не сумев одержать верх над «неверными» русскими, это восстание тем не менее оставило неизгладимый след в памяти народов Северного Кавказа и стало лишь первым в большой серии восстаний, которые исламское духовенство называло газаватом (священной войной) против русских. Экспансия России в регионе неизбежно подталкивала местных жителей в объятия местных мулл и к движению сопротивления под зеленым знаменем ислама.

Где бы ни жили нехристианские народы – в горах Северного Кавказа, в лесах Среднего Поволжья, в степях Средней Азии, – они неизменно считали российскую колонизацию неотделимой от попыток правительства обратить их в православие. Коренные народы отвечали на эти попытки регулярными яростными восстаниями против российских властей и их политики. Иногда достаточно было слуха о готовящемся насильственном крещении, чтобы среди местных жителей начались волнения. В 1771 году такой слух стал последней соломинкой, подтолкнувшей калмыков к их трагическому исходу из России, а в 1820 году подобные толки заставили множество казахов Букеевской Орды бежать на прежние пастбища к востоку от реки Урал[563].

Но некоторые не могли противиться российским наградам и возможностям, открывавшимся в России, и принимали решение преодолеть географические, социальные и религиозные границы и обратиться в православие. В пограничных регионах, как и повсюду, государственная политика христианизации приводила к одним и тем же последствиям, создавая и усиливая социальное и экономическое расслоение и соперничество среди коренных жителей. Растущий исход жителей пограничья в Россию, их крещение и отказ правительства возвращать их назад стали важнейшей заботой как коренных народов, так и имперского правительства.

Переселение местных элит и простонародья

Русским людям разрешается покупать калмыков, кумыков, чечен, казахов, каракалпак, туркменов, томутов, татар, башкир, барабинских татар и идолопоклонников… священникам, купцам, казакам и другим разрешается покупать, приводить в веру православную, и учить иноверных, которые будут у ниx крепостные до смерти владельца.

Доношение Коллегии иностранных дел, 1775 год

Отделение черни от владельцов почитаю надежным средством к обезпечению границ наших.

Князь Г. А. Потемкин-Таврический, инструкции П. С. Потемкину, командующему русскими войсками на Кавказе, не возвращать беглых кабардинских людей их господам

К началу XVIII столетия российскому правительству удалось достичь удивительного успеха – оно не только сломало сложившуюся систему отношений в пограничье, но и построило прямо противоположную. Вековечный отток русских жителей, которых уводили в плен и продавали в рабство за пределами России, по большей части удалось остановить. Бывшие иноверцы, некогда совершавшие набеги на российские земли, все чаще принимали православие и селились в пределах Российской империи. Некоторых из них тоже уводили в плен и продавали в российские дома, но большинство приходило искать убежища по собственной воле. Пришел черед местной знати, жившей по ту сторону границы, жаловаться и требовать возвращения своих людей из России.

Переселение русских колонистов на новые земли во второй половине XVIII века хорошо известно и по праву считается одним из главных элементов российской колонизаторской политики[564]. Куда в меньшей степени изучено массовое переселение побежденных коренных народов в пограничные земли. В том числе тысяч татар, марийцев, чувашей и башкир, которые, лишившись своих земель и приняв решение бежать от военной повинности, высоких налогов и насильственного крещения, покинули в начале XVIII века свои жилища в Среднем Поволжье и перебрались на юго-восточные границы империи[565].

Несколько официальных докладов дают представление о размахе этого переселения и о его последствиях. В 1734 году Иван Кирилов предложил использовать на строительстве Оренбурга 20 тысяч беглецов из Казанской губернии. Спустя тридцать два года оренбургский губернатор князь Путятин сообщил Сенату, что регион заполнен иноверными чувашами и татарами, бежавшими из своих поволжских деревень, чтобы избежать обращения в христианство. Опасаясь недостаточной лояльности иноверцев Российскому государству и не слишком доверяя новым христианам, которые, как он считал, крестились не по своей воле, губернатор был вынужден рекомендовать переселение в регион крестьян из «великорусских людей», чтобы они составили в нем большинство. Он в особенности настаивал (и Сенат согласился с ним), что земли вдоль только что построенной и стратегически важной Ново-Московской дороги следует конфисковать или выкупить у башкир и распределить между русскими поселенцами[566].

В то время как многие представители коренных народов пытались бежать из российских военно-административных объятий на отдаленные имперские окраины, другие принимали решение покинуть свою общину и искать счастья по ту сторону границы, в России. Подобная иммиграция в Россию, нередко тоже носившая характер бегства, стала одним из краеугольных камней российской колонизаторской политики в пограничных областях – и пользовалась всяческой поддержкой властей, как прямой, так и косвенной.

Соседним с Россией народам было просто некуда деться от ее влияния. Некоторые представители местных элит, привлеченные российскими обещаниями щедрых платежей и вознаграждений, уходили в Россию. Но даже те, кто оставался дома, не могли не ценить преимущество торговли с Россией. Чтобы получать от этой торговли как можно бóльшую выгоду, они обкладывали налогами собственное население, тем самым увеличивая число беглецов, искавших спасения в России. Теперь среди новых эмигрантов оказывались и простые люди, бежавшие в Россию от притеснений со стороны своей знати[567]. Эта миграция коренного населения, как элит, так и простых людей, и ее важнейшие последствия остались практически не замеченными и не изученными историографией.

В XV–XVI веках, когда произошло крушение Золотой Орды и совпавшее с ним возвышение Москвы, множество знатных нехристиан покинули свои улусы и перебрались к московскому двору, ища защиты, службы и привилегий. В третьей главе мы уже привели немало примеров подобных «аристократических диаспор» и рассмотрели стратегию Москвы по отыскиванию их и привлечению на московскую службу[568]. В их числе были степные беглецы, находившие в Москве временное убежище от своих соперников. Узнав об отчаянном положении того или иного беглого знатного татарина («В чужом юрте стоишь, и сам вси истомен, и конь твой потен»), великий князь посылал своего представителя и предлагал приютить как самого знатного татарина, так и его свиту. Нередко такие предложения принимались: беглецы рассчитывали с помощью Москвы вернуть свои потерянные улусы[569].

Другой возможный контингент для перехода на московскую службу составляли недовольные крымские и ногайские аристократы, с которыми вели тайные сношения московские послы, приезжавшие к крымскому хану или ногайскому бию с официальными дипломатическими миссиями. Послы обещали щедрое вознаграждение за службу, а также возможность покинуть московские владения в любой момент. Многие дворяне-иноверцы, искушенные щедрыми наградами или желавшие защиты от своих соперников в Степи, принимали решение поступить на службу к великому князю[570].

Один из первых и самых ярких случаев, когда Москва показала свою способность привлекать подобных беглецов к себе на службу, произошел в середине XV века, когда в Москву приехали Якуб и Касим, два царевича из правящей казанской династии. В 1452 году Касим за свою верность получил город Городец (также известный как Мещера), находившийся вплотную к Казанскому ханству[571]. Благодаря этому решительному шагу Москва обрела политический рычаг влияния на Казань: теперь в ее пределах находился легитимный претендент на казанский престол. Другие недовольные царевичи смогли оценить уверенность Москвы в себе и ее способность играть на соперничестве Чингизидов. Касим и его потомки оправдали ожидания Москвы, и город, переименованный в Касимов, оставался во владении ханов Касимовских на протяжении более чем двух столетий.

Благодаря междоусобицам среди соседних народов поток знатных эмигрантов не ослабевал, и Москва быстро стала прибежищем недовольной аристократии. Крымские и казанские ханы, ногайские бии и калмыцкие тайши нередко избавлялись от своих соперников, отправляя их в Москву, чтобы держать претендентов на престол на безопасном расстоянии. Москва с готовностью шла навстречу и дарила изгнанникам города и деревни, чтобы у них были средства к существованию. Хотя великие князья часто напоминали соседним правителям о том, насколько дорого казне обходится содержание подобных беженцев, Москва никогда не отказывалась их принять. Знатные изгнанники обычно приезжали вместе со свитой, порой насчитывавшей несколько сот всадников, что по тем временам могло сойти за небольшую армию и было ценным дополнением к московским вооруженным силам[572].

Подобные изгнанники, будучи законными наследниками ханов, биев и тайши, имели огромное преимущество в качестве неофициальных заложников, а также могли использоваться для шантажа и даже свержения соседних правителей. Несколько раз, когда Крым или ногайцы желали возвращения своих изгнанников, Москва упрямо отказывалась пойти им навстречу. Особенно остро в переписке Москвы и Крыма встал вопрос о судьбе Абдуллатифа, сына крымского хана. Крым непрестанно просил вернуть Абдуллатифа, а Москва либо отказывала, либо тянула время, пока он не умер при подозрительных обстоятельствах. Позже, в XVII–XVIII веках, калмыцкие и казахские ханы продолжили традицию избавляться от своих соперников, передавая их российским властям. Теперь Россия, куда более уверенная в себе, чем прежде, уже могла не использовать этих изгнанников в своей пограничной политике; получив годовое содержание и земельные владения, они должны были обратиться в православие и записаться в регулярное российское войско[573].

На возросшее политическое значение Москвы указывало увеличивающееся число просьб от крымских и ногайских аристократов («дай мне Рязанский юрт и сделай ханом в Мещере», «дай мне Казань или Касимов»), желавших получить руководящий пост и править в Казани, Касимове, Рязани, Кашире или ином городе[574]. После московского завоевания Казани и Астрахани в 1550‐е годы обращение в христианство стало наилучшим способом добиться у Москвы щедрых выплат и привилегий, и многие Чингизиды из Астрахани, Казани, Сибири и Касимова были вынуждены принять крещение[575].

Князья-Чингизиды от Сибири до Крыма, татарская нечингизидская знать из Казанской земли, кабардинские дворяне с Кавказа, знатные ногайцы и калмыки из Приволжской степи – все они в разное время и по разным причинам выбрали православие. Окрестившись, дворяне-иноверцы получали русский дворянский титул, а за свою военную службу щедрые денежные выплаты и землю[576]. Знатные новые христиане сочетались браками с русскими дворянками, занимали высшие военные посты и часто служили в пограничных регионах как доверенные лица России[577]. Иногда уже через два поколения по их именам никак нельзя было догадаться об их нерусском и нехристианском происхождении[578]. Ассимиляцию можно было считать завершенной, когда тот или иной род вписывался в Родословную книгу российского дворянства[579].

Чингизиды почти автоматически попадали в высшие слои московского дворянства, но социальный лифт был открыт и для менее значимых дворян из не-Чингизидов. Один из самых ярких примеров – впечатляющая карьера Мухаммеда Тевкелева. В 1720‐е годы татарский мирза Кутлу-Мухаммед Таваккуль, мусульманин, стал переводчиком Коллегии иностранных дел. В 1733 году правительство доверило Тевкелеву миссию к казахам Младшего жуза с целью убедить их войти в русское подданство. В 1734 году Тевкелев вернулся в Петербург, привезя с собой клятву верности, подписанную казахским ханом Абулхаиром, и план развития казахской степи. По всей видимости, правительство сочло его миссию успешной, и Тевкелев получил в награду чин полковника и святое крещение. К концу 1740‐х годов полковник Алексей Иванович Тевкелев стал генерал-майором и на протяжении 1750‐х годов был одним из управителей Оренбурга. Его сын Осип Тевкелев в 1750‐е годы служил капитаном русской армии. Конечно, платой за блистательное восхождение Тевкелева по военно-бюрократической лестнице стало его крещение. Показательно, что казахи, по всей видимости, не подозревали о его обращении в христианство и продолжали называть Тевкелева «генерал да мурза» или «превосходительный мурза»[580].

Не вызывает сомнений желание правительства продемонстрировать на примере Тевкелева, на какие выгоды и преимущества могут рассчитывать иноверцы, если будут верно служить престолу. Впрочем, какой бы великолепной ни была карьера Тевкелева, в России существовал предел тому, чего мог добиться христианин в первом поколении. Хотя именно Тевкелев был главным инициатором российской стратегии в регионе, хотя он фактически был губернатором Оренбурга в 1740–1750‐е годы, его так и не назначили губернатором официально. Его современники Иван Неплюев и Петр Рычков, оренбургские губернаторы, в значительной степени действовавшие, следуя его советам и стратегии, гораздо больше прославились в России, чем малоизвестный, хотя и незаменимый новый христианин Алексей Тевкелев.

Миграция и ассимиляция были не единственными способами сотрудничества с Москвой. Некоторые аристократы предпочитали опираться на покровительство и помощь Москвы, чтобы увеличить свое влияние и добиться своих целей на местном уровне. В разное время кабардинские правители, ногайские бии, калмыцкие тайши и казахские ханы подавали Москве прошения (чаще всего по подсказке из Петербурга) о постройке вблизи их владений крепостей с русскими гарнизонами, которые могли бы защищать их. Именно так возникли Терский городок на Северном Кавказе, Оренбург в казахской степи и целый ряд других русских крепостей и городов[581].

Некоторые представители знати предпочли переехать в новопостроенные крепости или в другие города в российских пределах. Правительство по-прежнему проявляло глубокий интерес к таким перебежчикам и всячески поощряло их к переселению и смене религии. Приведем типичный пример. В 1762 году знатный кабардинец, прежде известный как Коргока Канчокин, а теперь принявший православие и ставший Андреем Ивановым, обратился с просьбой разрешить ему переселиться на новое место в пределах Российской империи. В знак поощрения Сенат даровал ему чин подполковника и новый титул и имя – князь Черкасский-Канчокин. Кроме того, Сенат предложил ему несколько вариантов на выбор. Если он со своими людьми переселится в пределы Российской империи, то получит годовое содержание в 500 рублей. Если он не убедит своих людей принять православие и присоединиться к нему, то сможет переехать в пограничный русский город Кизляр и получить годовой оклад в 300 рублей. Наконец, он может остаться в Кабарде и получать 150 рублей в год, но будет обязан трижды в год приезжать в Кизляр для получения денег и проверки на христианство. Сенат выразил надежду, что князь и его люди примут крещение и переселятся в Россию[582]. Об отношении России к своим новым знатным подданным немало говорит тот факт, что годовое содержание местных правителей и дворян осталось примерно на уровне 500 рублей в течение долгого периода – не менее трех столетий, – который мы здесь рассмотрели, невзирая на инфляцию и иные факторы[583].

Если продолжавшийся отъезд дворян вносил свой вклад в междоусобицы местной элиты, то бегство простых людей нанесло местным обществам еще больший ущерб. К XVII веку к знатным беглецам присоединилось великое множество других: мелкие дворяне и именитые люди, бежавшие от правосудия или искавшие более выгодных условий военной службы; неимущие кочевники – ногайцы, калмыки и казахи, – искавшие работу вблизи русских городов; ногайцы, бежавшие из калмыцкого плена; пленные персы и джунгары, спасавшиеся из рабства у казахов; крестьяне Северного Кавказа, измученные тяжелыми условиями труда; и, наконец, грузинские и армянские рабы, искавшие свободы среди братьев-христиан.

Первый раз эта проблема дала о себе знать довольно рано. Уже в 1550‐е годы знатные ногайцы жаловались в Москву на астраханских воевод, которые отказывались выдавать беглых ногайцев. Они стремились убедить Москву, что это в ее же интересах – чтобы у ногайцев было больше людей. Но бегство ногайцев в русские города продолжалось[584]. Другие, соблазненные подарками и денежными выплатами, предпочитали оставаться в Москве. К примеру, один служитель-кабардинец, сопровождавший своего знатного господина в Москву в 1603 году, подал царю прошение о том, чтобы остаться у него и принять крещение. Этот случай отнюдь не был единичным, как можно видеть по реакции господина, немедленно отказавшегося платить ему жалованье и заявившего, что другие последуют этому примеру, обратятся в христианство и у него на службе никого не останется[585].

Проблема оттока населения стала играть весьма важную роль для правителей коренных народов, и связанные с этим жалобы калмыцких тайши, пришедших на смену ногайцам в середине XVII века, нашли отражение в русско-калмыцких договорах. Начиная с 1670‐х годов подобные договоры с калмыками, известные в Москве как присяги на верность, включали пункт о калмыках, бежавших в русские города и обратившихся в христианство. Калмыцкие тайши, не желавшие терять своих людей, требовали возвращения этих беглецов некрещеными. На первых порах власти отвергали подобные просьбы, но нередко, взамен на сотрудничество калмыцких правителей, принимали решение умиротворить их и приказывали воеводам поволжских городов возвращать беглых калмыков или выплачивать калмыцким правителям штраф в 30 рублей за каждого насильственно окрещенного калмыка[586].

К 1720‐м годам, благодаря строительству новых укрепленных линий и междоусобицам, ослабившим кочевников, уровень безопасности в южном пограничье России существенно вырос, и российские власти стали более несговорчивыми. Их больше не смущали ни непрестанные просьбы и требования вернуть беглецов, ни угрозы отомстить, если Россия не прислушается к этим требованиям; правительство настаивало, что тех, кто обратился в христианство, отправлять назад нельзя. Российские власти поощряли крещение беглецов и, вместо того чтобы вернуть их, выплачивали компенсации дворянам, которые заявляли на них права. Знатные калмыки и казахи получали за каждого беглеца денег или подарков на сумму 20–25 рублей[587].

Крещеные беглецы записывались в новые христиане, несмотря на то что не имели особого представления о своей новой религии и продолжали практиковать прежнюю. Чтобы удержать беженцев в православии и защитить их от мести сородичей, власти перемещали их из пограничной области и селили в специально построенных с этой целью городах. В 1736 году по приказу правительства в Уфимской провинции для крещеных башкир была возведена Нагайбакская крепость. Тремя годами позже на Волге, к северу от Самары, был основан город Ставрополь, где предполагалось селить крещеных калмыков[588]. Ни одно из этих селений не было построено достаточно далеко, чтобы пресечь бегство новых христиан, желавших вернуться к сородичам и единоверцам. Когда в 1763 году встал вопрос о переселении новообращенных казахов, Сенат приказал поселить их на государственных землях во внутренних районах России, подальше от Оренбургской, Астраханской и Казанской губерний[589].

В другие времена, когда хор жалоб правителей коренных народов угрожал превратиться в открытое восстание и поставить под угрозу геополитические интересы России в регионе, власти запрещали захватывать и продавать представителей этих народов и приказывали вернуть беглецов. Впрочем, даже в этой ситуации выдвигался ряд доводов против подобной политики. Укрытие беглецов или покупка коренных жителей стали одним из главных источников обогащения русских чиновников в пограничных городах. Указы правительства не могли помешать порабощению иноверцев местными чиновниками, и в 1737 году Сенат уступил и принял решение, что новых христиан можно покупать и превращать в крепостных[590].

В 1756 году казахи попросили вернуть некрещеными их персидских, каракалпакских и джунгарских пленников, бежавших в русские крепости вдоль Яика, поскольку «они не самопроизвольно в закон Вашего Величества вступают, но по нужде для единаго токмо от рабства их спасения». Сенат отверг прошение и, исходя из нехватки рабочей силы в Сибири, позволил русским покупать или выменивать этих пленников. Кроме того, сенаторы были озабочены, что пленников могут выкупить мусульманские купцы и обратить их в ислам. Следовало окрестить их и сделать крепостными у русских хозяев[591].

Забота правительства об обращении иноверцев в православие продолжала лежать в основе пограничной политики на протяжении всего этого периода. В 1755 году, признавая бесспорную реальность массового исхода представителей соседних народов в Россию, их покупки русскими господами и их обращения в христианство, власти пошли на уступки тем, кто желал купить и окрестить людей из коренных народов в пограничных землях – астраханских, оренбургских и сибирских. Поразительным образом нарушив исключительную привилегию русского дворянства на покупку крепостных, правительство дозволило священникам, купцам, казакам и другим покупать, крестить и обучать нехристиан, которым предстояло оставаться крепостными до смерти их хозяина. Сенат дал санкцию на покупку калмыков, кумыков, чеченцев, казахов, каракалпаков, туркмен, томутов, татар, башкир, барабинских татар и других мусульман и идолопоклонников. Нехристиан следовало покупать без насилия, чтобы «приводить в веру православную», а соответственные сделки заключать лишь с согласия правителей коренных народов или родителей тех, кого продавали, и с достаточными гарантиями, что те, кого продают, не были похищены[592]. Конечно, принимая во внимание отчаянное положение многих коренных народов, а также мздоимство, распространенное как среди российских чиновников, так и среди местных правителей, эти условия вряд ли могли помешать незаконным сделкам. Прямое участие государства и поощрение масштабной христианизации иноверцев и превращения их в крепостных было бесспорным.

Положение на Северном Кавказе во второй половине XVIII века особенно отчетливо иллюстрирует природу российской пограничной политики и ее последствия, как запланированные, так и непредусмотренные. Как и в других регионах, власти игнорировали многочисленные жалобы кабардинских и других местных правителей, требовавших вернуть их беглецов. Но в середине XVIII века, после строительства Моздока, новой крепости, находившейся поблизости от нескольких кабардинских деревень, проблема беглецов стала куда более масштабной. Отчаявшиеся кабардинские аристократы уверяли, что уже не могут контролировать своих людей, которые угрожают, что убегут в Моздок, Кизляр или Астрахань и там примут православие. Другие жаловались, что слишком многие уже ушли от них и людей для работы осталось недостаточно. Эти жалобы не были преувеличенными, как можно понять по отчетам кабардинцев, работавших на Россию, а также русских офицеров, находившихся в регионе[593].

Доклад, составленный капитаном М. Гастотти для Коллегии иностранных дел в 1770 году, исключительно подробный и подготовленный с огромным знанием дела, сообщал, что кабардинцы действительно немало пострадали из‐за потери своих людей. Доклад объяснял, что кабардинцы обычно покупают пленников по 100 рублей, поэтому потеря тысячи таких пленников означает огромный убыток. Гастотти предложил возвращать беглецов-мусульман их хозяевам и высказал предположение, что кабардинских вельмож удастся умиротворить, если власти предложат им компенсацию в 60–70 рублей за каждого мусульманина, который пожелает принять крещение, и в 50–60 рублей за каждого беглеца-христианина[594].

Другой, более весомый аргумент в пользу возвращения кавказских беглецов их хозяевам выдвинул в секретном докладе комендант Кизляра Н. А. Потапов. В 1768 году, накануне войны с Османской империей, он сообщил, что Кизлярская и Моздокская крепости, а также казачьи города вдоль границы слабо укреплены и недостаточно укомплектованы войсками. Если различным местным народам придут на помощь крымские татары, их набеги могут нанести существенный урон. Он советовал не принимать беглых крестьян мусульманского вероисповедания и тем самым добиться лояльности кабардинских вельмож, а также их помощи в защите российских границ[595].

Положение местной знати временно улучшилось после 1771 года, когда Екатерина II лично написала кабардинскому народу, пытаясь, как всегда, найти компромисс между своими взглядами, основанными на книгах западных философов, и кардинально от них отличавшимися реалиями Российской империи. Благородно заявив, что во всем мире не найти такого закона, который велел бы отвергать ищущих христианской веры, она вместе с тем согласилась возвращать кабардинских крестьян хозяевам, заявив, что «рабы же кабардинския, как принадлежат господам своим без всякаго изъятия, состовляя их доход своею работою и податью, по состоянию же своему и способов не имеют к познанию християнскаго закона»[596].

Российская политика предоставления убежища беглецам невольно способствовала углублению розни между кабардинской знатью и простыми людьми. Впоследствии использование этой розни стало важнейшим элементом российской политики на Северном Кавказе. Провоцируя социальный конфликт в местном обществе, правительство стремилось ослабить знать и увеличить собственное влияние. К примеру, одной из задач российского военного представителя, жившего среди кабардинцев, было стремление к тому, «дабы обитающий великую Кабарду народ сохранил учиненную им в прошедшем году присягу в верности». Когда в 1767 году более 10 тысяч кабардинских крестьян восстали против дворян и пригрозили уйти от них, к ним был отправлен русский майор, чтобы убедить повстанцев покинуть своих хозяев и поселиться на российской территории[597].

Но были и моменты, когда непосредственные военные и стратегические соображения вынуждали правительство делать выбор в пользу политики невмешательства. Например, в 1778 году Коллегия иностранных дел сочла непрактичным и отвергла предложение астраханского губернатора защитить простой кабардинский народ от злоупотреблений знати, забрать его и поселить вдоль Сибирской укрепленной линии. Коллегия сообщила губернатору, что в интересы России не входит рассматривать природу отношений между простым народом и знатью, что это нарушит кабардинское право собственности и укрепит подозрения Крыма и Османской империи. Инструкция гласила: «Могут и подвластные кабардинския люди произвесть бунт, владельцов своих перебить и сами врознь разойтись. Пускай все сие и случится, тут ничего не потеряется, но еще будет выигрыш, когда владельцов кабардинских убудет, или же у них подвластных действо будет собственной их судьбы, но нареканию и неудовольствию относимому к здешней стороне не будет места никакого»[598].

Спустя несколько лет, когда российское правительство уже меньше беспокоилось о возможном конфликте с Османской империей и не старалось изобразить честную игру, князь Г. А. Потемкин-Таврический писал генералу П. С. Потемкину, командующему российскими войсками на Кавказе, что надо отвергать любые запросы кабардинских дворян о возвращении простых людей, бежавших, чтобы избежать притеснений. Не оставляя ни малейших сомнений в своих взглядах на этот вопрос, он добавлял: «…отделение черни от владельцов почитаю надежным средством к обезпечению границ наших»[599].

К концу XVIII столетия власти поняли, что их политика сеяния розни среди дворянства и народов на Северном Кавказе и в казахских степях оказалась контрпродуктивной. Подобная политика подрывала возможности государства контролировать происходящее среди местных обществ, уже ослабленных гражданскими войнами и восстаниями. Петербург решил отказаться от политики противопоставления местной знати и простого народа и встать на сторону дворянства в обмен на сотрудничество с российскими властями. На время поток местных жителей через границу сократился, но не прекратился.

Колониальные прения. Часть 1. Закон и управление

Когда вы говорите с нашими крестьянами о справедливости, главное для них – компенсация. Скотовод или земледелец, потерявший свою семью, утратил всю свою экономическую опору. Вы можете убить того, кто совершал геноцид, но это не компенсация – это лишь страх и ярость. Так думают наши крестьяне.

Филипп Гуревич. Хотим сообщить вам, что завтра нас убьют вместе с нашими семьями. Истории из Руанды

Те, кто перешел через границу, чтобы принять христианство и поселиться в имперских пределах, быстро оказались под властью российских законов. Но многочисленные коренные народы, жившие в пограничной зоне и которых российские власти официально считали своими подданными, фактически оставались вне политического контроля и правового поля России. В ситуации, когда не существовало ни политической концепции автономии, ни даже расплывчатой идеи протектората, лишь начавшей оформляться в середине XVIII века, как было российским властям решать пограничные споры с теми, кого они считали своими подданными?

Из всех спорных вопросов самым проблематичным, вероятно, был вопрос о бегстве представителей коренных народов в Россию и их возвращении на родину. Единственным возможным решением было возвращение беглецов, но по целому ряду причин, изложенных выше, российские власти неохотно шли на это. Другой подход, чаще применявшийся на деле, предполагал выплату компенсации за каждого беглеца. Действительно, многие представители местной элиты предпочитали получать компенсацию, что соответствовало их обычному праву. Подобная компенсация, деньгами или товарами, становилась все более привлекательной и усиливала зависимость местных жителей от российского рынка.

Одним из первых просьбу о компенсации выдвинул Москве ногайский мирза Урак. В 1536 году он попросил вернуть некоего раба муллы Дервиш-Али: «…великого нашего человека Дервиш-Алея кони поимав холоп его бежал к твоему счястливому порогу, а бесерменин тот был холоп, да после и в веру-де вашу-де испал, и ты его у себя оставил… И мы ныне того человека у тобя просим, чтобы еси отдал, или куны его отдал, чтобы у нашего человека за безлеп не пропало»[600]. Время от времени правительству удавалось успокоить местную знать, приказывая пограничным воеводам выплачивать компенсации за беглецов, но, поскольку число беглецов росло, а компенсации выплачивались нерегулярно, проблема никуда не девалась и продолжала оставаться источником бесчисленных конфликтов с местными правителями.

Убийства тоже требовали компенсации, в соответствии с законом о выкупе за кровь, имевшимся в обычном праве большинства местных обществ, за исключением нескольких областей Кавказа, где чаще встречалась кровная месть. В 1564 году ногайский бий запросил штраф в 100 рублей за убийство его посла в Казани, поскольку «а ныне мертвого не оживити»[601]. Что ему ответили на его запрос – неизвестно. Подобных случаев было множество, и даже арест и наказание преступников в соответствии с российскими законами не удовлетворяли местных правителей, продолжавших требовать компенсаций. В 1740‐е годы, к примеру, когда трех калмыков забили насмерть русские крестьяне, поссорившиеся с ними из‐за земли, русским убийцам вырвали ноздри и приговорили к пожизненным работам в селитренных копях. Но по калмыцкому закону любое преступление наказывалось штрафом, и калмыцкий правитель Дондук-Даши ожидал получить по 50 рублей за каждого убитого калмыка. Узнав, что приговор убийцам страшнее казни, он все равно продолжал настаивать на денежной компенсации[602].

Смертная казнь наглядно демонстрировала разницу между российским сводом законов и местным обычным правом. Коренные народы упорно сопротивлялись российским попыткам ввести смертную казнь, поскольку у них такой практики не существовало и самым тяжелым наказанием за убийство был штраф, который выплачивался различными ценными предметами. Когда штраф не поступал, пострадавшая сторона имела право использовать барымту (баранту), насильственно захватив стада у тех, кто был виновен в преступлениях.

В степных сообществах барымта была одним из самых распространенных способов воздаяния за самые различные преступления. Но российские пограничные власти, имевшие указание поддерживать мир между различными кочевыми народами, часто не могли и не хотели отличать барымту от других набегов. Чем сильнее местные народы зависели от России, тем в большей степени правительство брало на себя ответственность за разрешение судебных споров не только между русскими и нерусскими, но и между своими беспокойными кочевыми подданными. Для русских чиновников суть набега состояла в воровстве лошадей и другого скота, и, следовательно, это было преступление, которое следовало предотвратить, а ответственного за это преступление надлежало схватить и подвергнуть наказанию.

Типичное столкновение русских и казахских представлений о правосудии произошло в 1746 году. Когда казахи совершили набег на калмыков в отместку за прежние набеги с их стороны, казахскому хану Абулхаиру было приказано найти виновных, вырвать каждому из них ноздри и уши и отрезать правую кисть руки. Петербург настаивал, что преступников следует наказать за грабеж в соответствии с законом 1649 года. Лишь после яростных возражений со стороны казахов правительство смягчилось и согласилось на наказание кнутом[603].

Несоответствие старых обычаев и новых законов, ставшее очевидным после первых же столкновений местных жителей с российскими властями, никуда не исчезло. Но русские не уходили, их крепости и селения приближались, и новые конфликты с русскими по поводу пастбищ и рыболовных угодий были неизбежны, как и возрастание зависимости от российской администрации.

Местные правители все чаще были готовы следовать указаниям российской администрации. Но как бы ни желало правительство подчинить местных жителей российским законам, это не всегда было политически целесообразно. В 1628 году отчаявшиеся ногайские мирзы обратились к российскому правительству за защитой от калмыков и добавили, что «по прежним своим бусурманским обычаям самим не управливатца ни в чем» не могут, выразив желание подчиниться царскому двору и русским законам, чтобы прекратить усобицы. Москва, не возражавшая против дальнейшего ослабления ногайцев и желавшая произвести впечатление, что она не хочет вмешиваться в их дела, отказалась. Но столетием позже, в 1741 году, власти без колебаний согласились выполнить просьбу калмыцкого хана Дондук-Даши – составить ему новый свод законов с целью облегчить разрешение споров между русскими и калмыками. Когда новый свод законов был наконец составлен, он в полной мере отражал растущую зависимость калмыков от российских экономики, законов и администрации: штрафы можно было выплачивать российскими деньгами, за некоторые виды воровства теперь назначались телесные наказания, а некоторые споры могли разрешить только российские власти[604].

Во второй половине XVIII столетия в условиях относительной безопасности российских границ и ее бесспорного военного превосходства над народами и государствами, находившимися к югу от России, правительство вновь попыталось внести некоторые изменения в жизнь своих соседей. Первой мишенью подобного подхода оказались калмыки. В 1762 году, даровав новому калмыцкому правителю титул наместника, власти решили видоизменить и традиционное калмыцкое учреждение зарго. По традиции совет хана включал в себя восемь заисангов (представителей мелкого дворянства) только из ханского улуса; теперь зарго должен был состоять из заисангов, избранных всеми калмыцкими улусами в соответствии с численностью их населения.

Реформа зарго была призвана подорвать власть калмыцкого хана и увеличить влияние российских властей на калмыков. Но последствия оказались прямо противоположными. Традиционный баланс сил между ханом и сложившейся у калмыков светской и религиозной элитой оказался подорван, а эта самая элита была теперь настроена против русских с их навязчивым вмешательством в калмыцкие дела. Девятью годами позже члены зарго согласились с ханом, что политика России угрожает самому существованию калмыцкого народа. Спустя короткое время, в 1771 году, после того как подавляющее большинство калмыков покинули Поволжье, направляясь на свою историческую родину в Джунгарию, новый правительственный указ торопливо отменил зарго среди тех калмыков, которые остались в Прикаспийской степи[605].

Неудача с калмыками не остановила российские власти от новых попыток переделать общественное устройство других народов и поставить их под более жесткий контроль российских властей. В 1780‐е годы в казахской степи и в 1790‐е годы на Северном Кавказе правительство создало новый инструмент для осуществления своей власти – систему туземных и пограничных судов. Детальные предписания исходили от самой Екатерины II, испытывавшей самый живой интерес к тому, чтобы «приводить дикие народы нашей империи в мирное состояние».

В 1786 году генерал-губернатор Оренбурга барон Осип Игельстром сообщил султану Ералы, что императрица приказала задержать Нуралы, хана Младшего жуза, и отменить его титул. Младший жуз было решено разделить на три части, во главе каждой из которых встал бы руководитель, избираемый из мелкого казахского дворянства. Для разрешения пограничных споров в Оренбурге создавался Пограничный суд (впоследствии получивший название «диван»). Этот суд должен был состоять из шести казахских дворян, султана и шести российских чиновников. В его юрисдикцию попадали и казахи, и русские. В каждой из трех частей, на которые делился Младший жуз, следовало создать свой собственный местный суд («расправу»), занимавшийся казахскими делами. К каждому из местных судов следовало прикрепить надежного информатора, русского или татарина под видом представителя Российской империи. Все члены всех судов должны были получать жалованье из российской казны[606].

Попытки российских властей произвести структурные изменения в казахском обществе привели к обычным последствиям. Желание России опереться на мелкое дворянство и простонародье в управлении казахами вызвало яростное неприятие казахской знати и столкнуло разные группы казахов друг с другом. Отмена ханского титула оказалась чрезмерным шагом, непопулярным как среди знати, так и среди народа. В 1788 году местный военачальник Д. Гранкин посоветовал навязать казахам российскую военно-административную систему, разделив Младший жуз на четыре части, подобные российским уездам, и воссоздав Пограничный суд, в котором было бы всего шесть человек – по одному дворянину из каждой из четырех частей, русский секретарь со знанием татарского языка и мулла[607].

Предлагаемые изменения не понравились никому. Ни казахская знать, ни простой народ не одобряли российский запрет на барымту между казахами и уральскими казаками и его замену Пограничными судами. Не оставив попыток навязать казахам некоторое подобие российской политической и правовой системы, Игельстром в октябре 1789 года выдвинул еще одно предложение. На этот раз он предлагал разделить Младший жуз на шесть частей, создав местный суд в каждой из них, и учредить пост главного администратора Младшего жуза с титулом хана. Но и этот проект оказался нереалистичным, неосуществимым на деле и неприемлемым для всех казахских партий[608].

Спустя восемь лет барон Игельстром предпринял последнюю попытку примирить различные казахские партии, предложив создать Ханский совет, состоящий из шести казахских дворян, представляющих главные казахские кланы. Когда и эта идея оказалась неосуществимой, Игельстром решил занять позиции, более близкие к позициям казахской знати, отменив Ханский совет и усилив власть хана, назначаемого правительством[609].

Таким образом, на протяжении последней четверти XVIII века российские чиновники предприняли целый ряд попыток изменить традиционный баланс сил казахов, навязывая им чуждые правовые и административные структуры, но все эти попытки оказались преждевременными. Какие бы проекты перетасовки Пограничных судов или Ханского совета ни выдвигало правительство, сами эти учреждения вызывали отрицательную реакцию казахской знати и дворянства, считавших, что подобные нововведения подрывают основы их власти и назойливо вмешиваются в казахскую жизнь. Лишь в 1824 году, когда казахи Младшего жуза уже были не способны сопротивляться планам российских властей, жуз оказался разделен на три части, а титул хана был упразднен. Последний хан был привезен в Оренбург и остался там жить с почетным, но бессмысленным титулом первоприсутствующего в Оренбургской пограничной комиссии.

Колониальные прения. Часть 2. Земля

И по причине нашествий вышеупомянутых татар русские не пашут и не сеют в этих местах (хотя почва там чрезвычайно плодородна)… Тысячу раз достойно сожаления, что столь богатая и благородная страна, лежащая на берегу великой реки Волги… в настоящее время находится в запустении и не имеет жителей.

Джон Перри. Состояние России при нынешнем царе

К югу и юго-востоку от московских владений лежали обширные степные просторы, нераспаханные и незаселенные. Но первоначальная экспансия Москвы в эту область диктовалась не столько желанием цивилизовать «дикие и пустые земли», сколько стратегическими, военными и торговыми соображениями. На протяжении всего XVII века главным вознаграждением московитов за военную службу были новые земли, защищенные от набегов укрепленными линиями. В XVIII веке, когда дальнейшее расширение границ России стало угрозой для традиционных кочевых пастбищ, приобретение новых территорий, необходимых для крепостей, селений и пашни, привело российское правительство к прямому противостоянию с местными жителями. Аграрная политика российского правительства стала одной из важнейших проблем колонизации региона.

К середине XVIII века берега рек, текущих на юг и впадающих в Каспийское и Черное моря, были усеяны российскими крепостями и казачьими станицами, а с запада на восток Степь перегородили новые укрепленные линии. Российское правительство было теперь в состоянии контролировать маршруты сезонного перемещения кочевников, а нередко и диктовать их. Чтобы перебраться через реку или пройти через укрепленные линии, местным жителям нужно было получить разрешение от российских властей, которые нередко использовали это обстоятельство для давления на них.

Типичным последствием российской политики в южных степях стала постепенная утрата калмыками их пастбищ. В 1718 году Царицынская укрепленная линия соединила Волгу и Дон и фактически заперла калмыков в Нижнем Поволжье, перерезав им как путь к летним пастбищам, так и один из возможных маршрутов для бегства в случае нападения кубанских ногайцев, заклятых врагов калмыков. Как в военном, так и в экономическом плане калмыки все больше контролировались Россией.

К концу 1760‐х годов калмыки оказались окружены: к северу от них лежала Царицынская укрепленная линия, к югу – Моздокская, к западу от них находились донские казаки, а к востоку – яицкие. На бывших калмыцких пастбищах селились немецкие колонисты, оттесняя калмыков дальше в засушливую степь. Наконец доведенные до отчаяния калмыки решились на исключительный шаг – исход целого народа в Джунгарию, ставший последней массовой миграцией кочевого народа в Евразийской степи[610].

Новые укрепленные линии подарили безопасность русским городам и деревням, которым больше не угрожали набеги кочевников, и сделали возможной более активную колонизацию Степи. В 1763 году правительство составило список пустующих и подходящих для заселения земель Российской империи. Для поселений были выбраны Белгородская, Астраханская и Оренбургская губернии, а также Тобольская провинция. Другими словами, правительство приняло решение заселить и распахать громадные просторы северной периферии Евразийской степи от Дона на западе до Иртыша на востоке, земли, ранее бывшие традиционными летними пастбищами различных кочевых народов, а теперь считавшиеся южной окраиной империи[611].

В основе земельных споров между российскими властями и кочевыми обитателями Степи лежало совершенно противоположное представление о собственности на землю и ее правильном использовании. С точки зрения российских властей, новоприобретенные земли пустовали и никому не принадлежали. Следовательно, этими землями надо было завладеть, сделать их частью имперского земельного фонда, разделить, заселить и распахать. С точки зрения кочевников, эти земли были необходимы как пастбища и находились в совместном владении улуса или другого кочевого объединения.

Эта разница в подходах и целях впервые отчетливо прозвучала в середине XVII века в ходе одного из русско-калмыцких споров по этому поводу. В ответ на требования русских, чтобы калмыки покинули Прикаспийскую степь, их правитель, Дайчин, стал настаивать, что земля и вода принадлежат Богу, а калмыки всего лишь захватили пастбища разгромленных ногайцев. Спустя столетие российские чиновники выслушивали подобные же аргументы от казахов: когда правительство стало выделять им пастбища указами, требуя, чтобы казахи получали разрешение от пограничных властей и платили за право прохода, казахи удивленно отвечали, что трава и вода принадлежат небесам и они не понимают, зачем им платить деньги[612].

Еще одним источником конфликтов было растущее число русских рыболовных хозяйств и набеги на эти хозяйства со стороны степняков. В одном подобном случае, в 1750 году, правительство озаботилось безопасностью русских рыбаков, рассмотрев жалобу астраханского купца Алексея Курочкина, раньше получившего право на рыболовство между устьями рек Яик и Эмба. Вопрос, вроде бы несложный, оказался в ведении Коллегии иностранных дел, когда стало известно, что русских рыбаков захватили в плен казахи, заявившие, что эта область относится к их пастбищам. Коллегия пришла к выводу, что доходы казны от этих рыболовных хозяйств невелики, а потому не стоит рисковать русскими жизнями и ссориться с казахами. Коммерц-коллегия согласилась и аннулировала рыболовный патент Курочкина[613].

Несмотря на подобные небольшие уступки, к концу XVIII века казахи оказались в таком же положении, как и калмыки. Оренбургская и Сибирская укрепленные линии обозначили северную границу кочевания казахов. В то же время, чтобы избежать столкновений казахов с калмыками, власти запретили казахам двигаться на запад, а яицким казакам велели проследить за выполнением этого запрета и помешать казахам переправляться через Яик.

Екатерина II представляла себе казахов в роли нерегулярного войска в составе российской армии, а Степь – преображенной благодаря постройке новых городов, мечетей, школ и торговых центров. Ислам надлежало поставить на службу империи, и Екатерина планировала набирать и содержать за счет казны лояльных мулл из казанских татар, которые помогли бы склонить казахов к мирной жизни и верности российской монархии. Другие мусульмане, например бухарские и ташкентские купцы, жившие в Тобольске, освобождались от действия местных законов, налогов и любых повинностей, потому что императрица желала увеличить их число в российских пределах и расширить торговлю России с соседними народами[614].

В конце концов, у правительства уже был успешный опыт умиротворения кочевников. Например, в середине XVII века несколько групп ногайцев попросили покровительства Москвы и получили разрешение поселиться со своими стадами вблизи Астрахани. Они стали известны как юртовские татары, жившие в укрепленных селениях вблизи города. Юртовские татары имели право входить в Астрахань без оружия и торговать там. Многие из них обратились в христианство; женщины вышли замуж за русских, а мужчины стали стрельцами или горожанами[615].

Опыт юртовских татар было нелегко распространить на казахов. Но если планы властей по колонизации казахской степи выглядели довольно спорными, они еще меньше подходили для другой имперской окраины. На протяжении XVIII века Северный Кавказ был религиозной границей, разделявшей христианский и исламский миры. Ислам пустил здесь куда более глубокие корни, нежели в казахской степи, и местное исламское духовенство, получавшее поддержку от соседних мусульманских стран, еще не было готово искать общий язык с российскими властями.

Заселение северокавказского пограничья отражало политику России в регионе. На первых порах беглецов с Кавказа расселяли среди русских крепостей и казачьих станиц вдоль границы. Но так они оказывались в опасной близости от своих прежних аулов, и отряды под руководством местной знати нередко организовывали набеги на пограничные селения, чтобы вновь завладеть беглецами. Опираясь на свой опыт с крещеными калмыками, в 1750 году правительство приказало перемещать беглецов подальше от русских границ и селить среди русских, чтобы они научились обрабатывать землю и служили в армии. Некоторые из них вступили в ряды донских и волжских казаков, другие стали государственными крестьянами в Тамбовской провинции. Когда же выяснилось, что новообращенные бегут с Дона и с Волги, было предложено селить их еще дальше – в Оренбургской губернии и Сибири[616].

В 1762 году, когда граница стала еще надежнее, правительство решило, что новые христиане должны сыграть важную роль в заселении региона. В своем докладе Екатерине II Сенат предложил усилить Кизлярскую область, построив новую крепость, чтобы поселить там крещеных осетин и кабардинцев. В крепости должны были быть церковь и священник, который мог бы путешествовать в горы и проповедовать среди кавказских народов. Кроме того, туда можно было пригласить грузин, армян и другие христианские нации с тем, чтобы они завели там шелководство и другие промыслы, и каждая из этих наций должна была получить разрешение на отдельное поселение и строительство своих собственных церквей. Католики тоже могли там поселиться и получить заем от правительства на строительство своей церкви. Лишь мусульманам доступ был закрыт[617]. Граница Российской империи должна была оставаться христианской.

Растущее присутствие русских городов и крепостей, переселенцев и солдат быстро меняло традиционный пейзаж в регионе. Физические и экологические изменения было нелегко отделить от военных и политических целей правительства. В 1768 году генерал Потапов приказал снести плотину на одном из притоков Терека. Вода, которую кумыки прежде использовали для орошения своих полей, теперь отводилась к Кизлярской крепости, образуя ров, укрепляющий ее оборонительные сооружения[618]. Строительство Моздокской крепости в начале 1740‐х годов привело к многочисленным жалобам кабардинцев, требовавших, «чтоб повелено было в урочище Моздоке строению и караулу не быть, потому что оное строение в таком месте заведено, где мы рубим лес и скот наш пасется, будучи оное поблизости к нам… хотя в Моздоке караулу и строения не будет, но вашему величеству опасности ни от кого не настоит и нам обиды быть не может, потому что противу нас, рабов ваших, никакой народ супротивляться не может»[619]. Но власти придерживались другого мнения; они настаивали, что крепость строится на землях, не принадлежащих кабардинцам.

К 1790‐м годам северокавказское пограничье превратилось в сплошную линию российских укреплений вдоль Кубани и Терека, соединяющих Черное море с Каспийским. Русские крепости и селения, построенные на земле, принадлежавшей коренному населению, оказали на это население глубокое и разрушительное воздействие. Российская колонизация обострила противостояние между дворянами и простонародьем – и обе стороны были вынуждены обращаться к властям за помощью в разрешении своих конфликтов. В 1783 году кабардинская знать вручила список своих жалоб «главнокомандующему пограничными землями от Днепра до Волги» Г. А. Потемкину. В большинстве своем жалобы были привычными: власти не держат своих обещаний, благоволят грузинам и армянам, захватывают кабардинские земли и не возвращают кабардинских беглецов. Аристократы попросили разрешения пасти своих лошадей по ту сторону Моздокской укрепленной линии. Затем, признавая свою собственную беспомощность и влияние российских властей, они попросили русских издать приказ, который положил бы конец борьбе кабардинской знати и простонародья. Прошение подписали тридцать шесть знатных вельмож и тридцать восемь мелких дворян (узденей), обещавших хранить верность, если власти пойдут им навстречу.

В то же время простые кабардинцы отправили своих представителей с другим прошением к российским властям. Представители объяснили, что они не знают, что содержится в прошении дворян, и опасаются, что дворяне плетут против них козни. Они попросили защиты от злоупотреблений своих господ и разрешения переселиться и обрабатывать землю по ту сторону укрепленной линии, поскольку по эту сторону пригодной для обработки земли недостаточно. Это прошение подписали тридцать два представителя, обещавшие от лица всего простонародья безоговорочно повиноваться приказам России[620].

К 1790‐м годам, поняв, что политика поощрения простонародья к бунту против знати оказалась контрпродуктивной, правительство было вынуждено сделать свой выбор между двумя сторонами конфликта. Петербург принял решение в своем управлении регионом опираться на знать и назначил местных вельмож в недавно организованные местные и Пограничные суды. Конечно, пришлось пойти на ряд уступок, и знатные кабардинцы наконец получили разрешение переходить за Моздокскую укрепленную линию и пасти там своих лошадей. Но предосторожности по-прежнему соблюдались: чтобы перейти за Моздокскую линию, требовалось быть безоружным и иметь при себе особый билет, выписанный российским командующим на Кавказе[621].

Строительство укрепленных линий привело к тому, что местные жители попали в зависимость от доброй воли местных российских властей, которые теперь контролировали их доступ к привычным пастбищам, лесам, рыболовным хозяйствам и, конечно, новым рынкам. Генерал П. С. Потемкин, осуждая жестокую эксплуатацию и бедственное положение кабардинских крестьян, считал, что жалобы местной аристократии на притеснения и помехи со стороны русских – лишь отговорки: «…в самом же деле утеснением почитают они то, что оружие наше служит преградою их безчеловечия»[622]. Остается лишь задаваться вопросом, придерживался ли генерал подобных же взглядов по поводу положения русских крепостных.

Новоприобретенные земли недолго пустовали. Вскоре был издан приказ следовать примеру Новороссийской губернии и распределять земли по ту сторону укрепленной линии. Некоторые чиновники рекомендовали отвести земли вдоль Терека под пашню, виноградарство и шелководство. Земли вокруг Моздока были поделены между казаками, русскими поселенцами и беглецами с Кавказа[623]. Со временем новоприобретенные земли полностью превратились из пастбищ, находившихся в совместном владении местных жителей, в сельскохозяйственные угодья в частной собственности русских. Земли, прежде бывшие опасным пограничьем, окончательно стали имперской окраиной.

Заключение

Южное и юго-восточное пограничье России, расположенное на западной окраине Евразийской степи, не особо отличалось от территорий на рубежах других государств и империй, граничивших со Степью, таких как северное и северо-западное пограничье Китая или северное и восточное пограничье Персии. Оседлые сообщества, жившие вблизи степных рубежей, никогда не чувствовали себя в безопасности, ожидая, что из сердца Центральной Азии (современной Монголии и Северо-Западного Китая) придет новый кочевой народ, который одержит верх над всеми соперниками среди кочевников и сокрушит соседние государства.

Эти пограничные области оставались уязвимыми к масштабным кочевым вторжениям и беззащитными перед небольшими молниеносными набегами. Уроки монгольского завоевания и его разрушительных последствий для всего Евразийского материка были усвоены: предотвратить подобное бедствие может лишь сильное государство с централизованным правительством, которое будет в состоянии и захочет выделить существенные ресурсы на оборону степного пограничья. К концу XVIII века, благодаря непрерывной экспансии Российской империи на юг и юго-восток и Цинского Китая на север и северо-запад, многовековому господству кочевников в Степи пришел конец, а вместе с ним – и неотступной угрозе для соседних государств. Началась медленная колонизация Степи, а оставшиеся степные жители обнищали и смирились перед имперской мощью.

Непрерывно продвигаясь на юг, Россия отчасти защищалась, отчасти пользовалась удобными возможностями. Южное пограничье было невозможно оборонять традиционными средствами – при помощи генеральных сражений регулярных армий и строительства укреплений вокруг еще не построенных городов и поселков. Общепринятые среди национальных государств мирные договоры заключать в южном пограничье не имело смысла. Относительного мира с кочевниками можно было достичь, лишь купив его посредством огромных подарков и денежных выплат кочевым элитам. Когда денежный поток прекращался, кочевники немедленно предлагали свои услуги тому, кто был готов больше заплатить, и бывший союзник мог легко стать противником.

Но даже самое прочное мирное соглашение на степной окраине означало лишь отсутствие крупномасштабных вторжений. Местные элиты лишь отчасти контролировали свои политически раздробленные общества и часто были не в состоянии предотвратить небольшие набеги. К тому же набеги были неотъемлемой частью общественной, экономической и политической жизни кочевого общества. Россия, вынужденная реагировать на угрозы, исходящие от обществ, организованных для набегов, тоже превратилась в общество, заточенное под непрерывную войну. Хотя в XVIII веке растущая военная, экономическая и политическая мощь России позволила существенно снизить риск набегов, необходимость превращать пастбища в сельскохозяйственные колонии и промышленные предприятия привела к продолжению курса на конфронтацию с соседями. Вне зависимости от того, какая задача стояла во главе угла – прекратить набеги кочевников или заселить и распахать новые земли, – опыт, накопленный российским правительством, диктовал один и тот же вывод: кочевой образ жизни должен исчезнуть.

Путь России к достижению безопасности вдоль южных рубежей был долгим и трудным. Монгольское вторжение в XIII веке и последовавшее за ним долгое господство Золотой Орды оказали опустошительное воздействие на русские земли. На протяжении двух столетий русские князья терпели неудачи в попытках сбросить давящее бремя монгольской дани и достичь политической независимости. Лишь к концу XV века Москва наконец сумела освободиться от подчиненного состояния. На фоне агонии распадающейся Золотой Орды Москва объединила русские земли под властью великого князя[624].

Несмотря на крушение Золотой Орды, на первых порах Москва была суверенной только на словах. Она была не способна высвободиться из сложной паутины обременительных экономических связей с многочисленными наследниками Золотой Орды и продолжала выплачивать ужасающее количество различных даней, платежей и налогов Крымскому ханству, Казанскому ханству и ногайцам. На этом этапе Москва не могла, да и не считала целесообразным отказываться от золотоордынского политического наследия.

На протяжении XVI века допущение, что Москва является одной из наследниц Золотой Орды, позволяло как оправдывать ее экспансию в южном и восточном направлениях, так и узаконивать ее завоевания. Легитимность Москвы удивительным образом исходила сразу из двух источников – христианской византийской традиции и светской политической традиции Золотой Орды. Ордынская традиция была отвергнута лишь после восхождения на престол династии Романовых: из Смутного времени Российское государство вышло с обновленной и окрепшей христианской идентичностью.

С XVI века Москва в степном пограничье стремилась сократить урон от набегов кочевников, перенаправить их на врагов России и использовать кочевых всадников как нерегулярную часть российской армии. Со временем многочисленные кочевые армии оказались бессильны перед российскими мушкетами и артиллерией, речными кораблями с пушками и опустошительными казачьими набегами. К XVIII веку российская армия научилась вести куда более эффективные военные кампании в степных условиях. Строительство укрепленных линий продвинуло базы снабжения дальше на юг, а использование легких полевых пушек имело разрушительные последствия для кочевых армий.

Продвижение укрепленных линий вглубь Степи немедленно привело к серьезным последствиям для степных обществ. Получив возможность сдерживать нашествия кочевников, Россия лишила их традиционного источника доходов – добычи. Потеряв легкий доступ к товарам и рабам, кочевники оказались в еще большей зависимости от доступа к российским рынкам, где они могли покупать, выменивать или выпрашивать ценные товары. Более того, правительство распространило свой контроль и на традиционные кочевые пастбища, поставив жизненно важные сезонные откочевки в зависимость от доброй воли российских властей.

Степняки были не в состоянии состязаться с растущей мощью российского правительства и постепенно теряли возможность на что-либо повлиять. У них не было иных инструментов, кроме набегов, письменных протестов и миграции на другое место жительства. Им было не под силу совладать с тяжелой машиной российской колонизации – с огневой мощью русской армии; с бюрократией, вооруженной писцами, переводчиками и таможенными чиновниками; с жаждущими земли колонистами; с церковниками, твердо намеренными спасти души коренных жителей; и, наконец, с разъедающим соблазном возможностей, которые Россия предоставляла все большему числу беглецов из Степи.

Но, несмотря ни на что, успех России в деле расширения и стабилизации своего южного пограничья обошелся ей очень дорого, как с человеческой, так и с материальной точки зрения. Самый приблизительный подсчет позволит получить представление о том, сколь велики были прямые расходы правительства в пограничье. В первой половине XVII века крымские татары получили от Москвы 1 миллион рублей налогами и данью. Кроме того, за эти годы они захватили в плен от 150 до 200 тысяч русских жителей[625]. По самым скромным подсчетам, исходящим из среднего выкупа в 50 рублей на человека, на выкуп 100 тысяч человек требовалась сумма 5 миллионов рублей. Таким образом, за пятьдесят лет Москва заплатила только одному Крыму 6 миллионов рублей. На 1 миллион рублей, потраченный с 1600 по 1650 год, можно было бы в год строить по четыре небольших города. Таким образом, за первую половину XVII века Россия недосчиталась 1200 небольших городов. Россия была менее урбанизирована по сравнению со своими западноевропейскими соседями, это факт – но мало кто понимает, что эта нехватка городских центров может в большой степени объясняться тем, что происходило в южном пограничье России.

Число непостроенных городов и поселков, число нераспаханных полей еще ярче продемонстрирует, насколько был замедлен рост России, если мы представим, сколь велики были расходы и ресурсы, направленные на защиту южного пограничья: утрата рабочей силы, т. е. тех русских жителей, которые попали в плен и были проданы в рабство; утрата скота и ценных предметов, ставших добычей кочевников; разрушенные деревни и города; подарки, выкупы и иные платежи степным элитам; постоянное строительство новых укрепленных линий («Великой Российской стены»); расходы на гарнизоны и вспомогательные войска[626].

Даже тогда, когда Монгольская держава давно стала достоянием истории, существование южного пограничья продолжало всячески ослаблять российскую экономику. Россия теряла не только сотни тысяч человек, захваченных в ходе набегов, но и тысячи русских беглецов, предпочитавших пограничную жизнь, вольную волю и приключения тяготам каждодневной домашней жизни. Они стали казаками, зеркальным отображением своих кочевых противников, и тоже жили добычей и грабежом.

На первых порах у российского правительства не было другого выбора, кроме как мириться с бегством в пограничье. Затем оно начало поощрять и поддерживать казачьи рейды как лучшее лекарство от набегов кочевников. На определенном этапе бегство на окраины сыграло для России роль предохранительного клапана, но через некоторое время этот клапан перестал работать. В конечном счете правительство сумело закрепить свой контроль над пограничьем и над казаками, хотя и вызвав ряд казачьих восстаний, традиционно и ошибочно называемых «крестьянскими войнами». До середины XIX века пограничный регион оставался средоточием самых крупных антиправительственных выступлений, во главе которых стояли казаки (Смутное время, восстания Разина и Пугачева).

Сама природа степного пограничья определяла характер главных экономических и социальных учреждений России. Правительству было куда легче завладеть новыми территориями на юге и юго-востоке, чем заселить и распахать их. Не случайно абсолютное большинство поместных земель, вручаемых царями за военную службу и принадлежавших своим владельцам, только пока они несли эту службу, находились на юге и юго-востоке, в то время как вотчины, находившиеся в безусловной собственности своих владельцев, были более распространены в западной части России.

Регулярное продвижение российских границ вперед, в открытую Степь, продолжало притягивать тех, кто искал возможностей, недоступных в устоявшемся обществе. Постоянная нехватка рабочей силы в России подтолкнула правительство к закрепощению крестьян, чтобы прекратить отток немногочисленных трудовых ресурсов. Тот факт, что крепостное право в России было законодательно оформлено лишь в 1649 году, очевидным образом отражает экспансию российских границ. В значительной части Западной Европы крепостное право исчезло к XV веку, когда европейские пограничные зоны сгустились до состояния четких границ.

Вплоть до XVIII века двигателем российской экспансии в южном направлении были стратегические и политико-богословские соображения. Хотя многочисленные шерти между Москвой и различными коренными народами были в сущности мирными договорами или, в крайнем случае, формой политического протектората, государственная риторика политического богословия не позволяла использовать подобную терминологию, лучше отражавшую реальность. Вместо этого Москва торопливо записывала все встречаемые народы в число подданных царя и считала договоры с ними присягой на безусловную верность. К середине XVIII столетия политический словарь российского правительства сместился от понятий политического богословия к современным европейским идеям Разума и Просвещения. Теперь коренные народы представлялись «дикарями», нуждающимися в цивилизации, а их политический статус в империи определялся как «протекция». Интересным образом российский опыт отношений с «Иным» оказался обратным западноевропейскому: коренные жители сначала были «неверными подданными» и только позже стали «примитивными дикарями».

Когда военные средства позволили России взять под контроль бóльшую часть степного пограничья, пришло время использовать экономический потенциал недавних территориальных приобретений – заселить и колонизовать завоеванные земли. Новое имперское самосознание проявилось в 1770‐е годы, когда новые территориальные приобретения в юго-западном регионе империи получили имя Новороссия, подобно частям Америки, в свое время ставшим Новой Англией и Новой Испанией.

Систематическая и упорная экспансия России оказалась куда более успешной, чем у соседних с ней Османской и Персидской империй. Сначала Москва распространила свое влияние на обширные просторы Степи, «ничьей земли», которую ни одно государство не могло эффективно контролировать, а затем эти территории и народы были включены в империю русских христианских монархов. Успехи России можно объяснить не только бесспорным превосходством ее оружия, но и западными методами колонизации. В отличие от персов, которые довольствовались периодическими карательными походами с целью заставить своих номинальных подданных платить дань, и в отличие от турок, которые лишь время от времени укрепляли свои границы и приглашали поселенцев, российское правительство систематически работало над включением новых территорий и народов в военную, политическую, экономическую и административную системы империи.

Конечно, российская экспансия не смогла бы двигаться в таком темпе без тесного сотрудничества с многочисленными степными аристократами, преследовавшими собственные интересы. Элиты коренных народов постепенно разделились на пророссийские и антироссийские партии. Кооптация местных элит была важнейшей частью политики властей, но Россия активно привлекала на свою сторону и простых людей, поощряя их уходить от своих господ и принимать крещение. Впрочем, эта политика принесла не только плюсы, но и минусы. Если на первых порах России удалось вбить клин между местной знатью и простонародьем, то со временем политика предоставления убежища простым людям и обращения их в православие восстановила против России местную знать и подорвала всю стратегию обеспечения лояльности и сотрудничества коренного населения. В конце XVIII века, поняв, что подобный подход лишь укрепляет логику религиозного противостояния и подталкивает местных дворян в объятия исламского духовенства, правительство изменило свою стратегию.

Подобно своему имперскому символу, двухголовому орлу, глядящему сразу и на запад и на восток, Российская империя была зажата между двумя очень разными мирами. Стратегии и подходы в южной и юго-восточной части империи существенно отличались от тех, что использовались на западе, где завоеванные территории уже были густонаселены, земли были распаханы, а большинство населения составляли другие христиане. Правительство не могло утверждать, что население западных окраин нуждается в христианстве и цивилизации. Не могло оно и использовать те же стратегии, что с племенными вождями и их кочевыми союзами. Вместо этого оно опиралось на более традиционный альянс с местными элитами.

А вот южные и восточные регионы России подвергались активной трансформации; здесь правительство строило крепости и города и поощряло аграрные христианские поселения. С тем же упорством, но с меньшими успехами правительство занялось и «социальной инженерией» раннего Нового времени, пытаясь преобразовать образ жизни и идентичность степных жителей в соответствии с собственным представлением о христианах – лояльных, просвещенных и цивилизованных подданных империи. В этом случае, кроме обычной политики «разделяй и властвуй» в отношении элиты, российские власти часто намеренно оказывали предпочтение простонародью, а не элитам, что позволяло эффективно манипулировать взаимной враждебностью этих двух групп общества.

Причиной российской экспансии в южном направлении (а также одним из факторов, облегчивших ее) было отсутствие в этом регионе обществ, организованных в государства, что приводило к политическому вакууму и прозрачным границам. Продвижение России изменило жизнь местных жителей самым коренным образом. Их растущая зависимость от России обострила существовавшие в их обществах политические и социальные противоречия и создала новые. Видимые экономические выгоды от сотрудничества и торговли с Россией продолжали привлекать местные элиты, чьи растущие запросы и ожидания оборачивались более тяжелым бременем для простонародья. По мере расширения рыночных связей с Россией и ее политической сферы влияния местные общества оказались в еще большей зависимости от России. Итогом этой интеграции стало обогащение элит, обнищание простонародья и растущее социальное и экономическое расслоение в обществах, подогревавшее их внутренние распри[627].

С самого начала экспансии в середине XVI столетия российский опыт, цели, идеи и политика на южной границе были более типичны для европейской экспансии Высокого Средневековья, чем для европейской колонизации Нового Света. Лишь в середине XVIII века различные российские чиновники стали сознательно конструировать цели и стратегии России по образцу европейского опыта в Новом Свете. Но, в отличие от средневековой Европы, где пограничные регионы оказались под контролем могущественных и независимых феодалов, или более поздних европейских колониальных проектов в Америке и Азии, главным двигателем которых были меркантилистские интересы, российская экспансия на юг на протяжении всего этого периода объяснялась в первую очередь геополитическими соображениями и лишь во вторую очередь интересами экономики и торговли[628].

Формально основой Британской империи была королевская власть, но реальные бразды правления находились в руках парламента, частных учреждений, торговых компаний, семей (две из которых создали Мэриленд и Пенсильванию) и добровольных обществ, заботящихся о распространении христианства. Пример тому – роль огромных британских торговых организаций, Компании Гудзонова залива и в особенности Ост-Индской компании, правившей Индией до 1858 года, когда контроль над страной наконец был передан британскому правительству.

В Российской империи не было такого распыления власти. Единственные примеры из российской истории, поддающиеся сравнению, – два коротких периода, когда купеческая семья Строгановых получила хартию на колонизацию Сибири (в 1560‐е) и когда Российско-американская компания правила Аляской (с 1799-го до продажи Аляски Соединенным Штатам в 1867 году). Даже в Испанской Америке, где королевская власть гораздо лучше контролировала процесс колонизации, чем какая-либо другая из европейских монархий, частные компании и церковь пользовались существенным самоуправлением. А вот московская колонизация побежденных земель и народов была, безусловно, государственным предприятием. В этом смысле, вопреки общепринятому мнению, русские «опередили» европейцев, которые лишь в XIX веке в полной мере стали использовать государственную машину для присоединения заморских владений и установления полного контроля над ними.

Государственный характер российской колонизации и экспансии стал одним из главнейших факторов, отличавших российский колониализм в южных землях от опыта других европейских колониальных держав до XIX века. Он оказал многостороннее воздействие на природу российского колониализма. Немудрено, что, вопреки последней моде отыскивать практически в любом колониальном контакте «среднюю позицию», подразумевающую не господство единой культуры, но слияние нескольких равных культурных традиций, ничего подобного в России не просматривается. В самом деле, «средняя позиция» возникала там, где стороны действовали под влиянием прагматических интересов торговли, а не идеологических доктрин. Так обстояло дело на ранней стадии существования американского пограничья, когда коренные американцы встречали торговцев и трапперов.

Но в России, где процесс колонизации развивался по планам и под контролем правительства, власти не были заинтересованы в допуске какой-либо «средней позиции». Даже тогда, когда она в неявном виде присутствовала, как в процедурах выплаты ясака, идеология правительства отказывалась признать это и официальная риторика продолжала отрицать реальность. В разное время российские власти пытались создать смешанные пограничные учреждения. Но они оказались недолговечными, и как местным жителям, так и русским было очевидно, что все они олицетворяли лишь слабо замаскированные попытки поставить местные обычаи на службу российских имперских властей.

Вряд ли получится отыскать в российском колониальном пейзаже русского Бартоломе де Лас Касаса или Эдмунда Берка. Если они и существовали, их голоса никто не услышал. Дело в том, что протестовать против обращения с коренными жителями во имя Бога, как Лас Касас, или во имя человечности, как Берк, означало сомневаться в правительстве и его политике, а мало кто осмеливался делать это напрямую[629]. Зато в России было много своих уорренов гастингсов, коррумпированных и жестоких генерал-губернаторов, неумолимых в своем чувстве добродетельного превосходства по отношению к местному населению. Похоже, что господство государственных интересов в российских колониальных предприятиях уничтожило всякую возможность откровенного колониального дискурса.

Другой отличительной чертой российского колониального опыта стало долго существовавшее пограничье, протяженное и непосредственно прилегавшее к российской территории, отделявшее христианский мир от исламского. От Нового Света до Южной Африки европейцы встречали разнообразных политеистов, которых поселенцы легко оттесняли в сторону. Лишь в некоторых областях Азии, в особенности в Северной Индии, британцы проникли в исламские земли. Но ни английские частные предприниматели, ни правительство Великобритании не намеревались заселять Индию английскими колонистами или активно обращать местных жителей в христианство[630]. А вот Россия пыталась совместить и то и другое, присылая христианских переселенцев на преимущественно мусульманские территории и недвусмысленно поощряя обращение коренных жителей в христианство, что не могло не привести к усилению религиозной составляющей колониального конфликта.

Было еще одно место, где христианская Европа встретилась с исламским миром и непосредственно граничила с ним, – Юго-Восточная Европа. Но динамика событий на этой окраине, за которую на протяжении нескольких веков боролись Габсбургская и Османская империи, была совершенно иной, чем в открытом степном пограничье России. Здесь два имперских государства были разделены формально проведенной границей, и Габсбурги проводили свою Реконкисту, отвоевывая традиционно христианские земли у мусульманских захватчиков.

Хотя Российская империя строилась на южных окраинах с использованием полного арсенала колониальной политики по отношению к разнообразным подданным, российский имперский опыт обычно рассматривается отдельно от колониального опыта западноевропейских держав, потому что Россия расширялась в смежные с ней территории. Действительно, имперская концепция России была сформулирована через призму универсальной монархии, что сглаживало различия между метрополией и колониальной периферией, их административными и юридическими учреждениями и между народами, жившими внутри и снаружи имперских границ. Но хотя российское правительство отказывалось видеть в России колониальную империю, его взгляды, цели и стратегии в южном пограничье ничем фундаментально не отличались от свойственных западноевропейским колониальным державам в их заморских владениях.

Первоначальная колонизация Степи Россией лучше всего подпадает под термин «органический колониализм», то есть колониализм, по большей части определяемый оборонительными задачами – обезопасить и стабилизировать южное пограничье страны. Лишь в XIX веке, когда Степь была окончательно завоевана, а кочевники подчинены, российская экспансия на Кавказ и в Среднюю Азию стала выглядеть как классический пример западного колониализма, стремящегося к завоеванию и господству и движимого утилитарными задачами.

Но даже на этом этапе, в отличие от западноевропейских обществ, уже создавших политический лексикон и учреждения, позволяющие совладать с многосторонними экономическими, политическими и юридическими реалиями своих колониальных держав, российское правительство по-прежнему отрицало сложную реальность своей полиэтничной и поликонфессиональной империи и продолжало отстаивать свой образ единой и неделимой нации-империи. Столкнувшись со все более сложными вызовами, власти не нашли другого ответа, кроме как продолжать форсировать централизацию и ассимиляцию.

Колониальные проблемы Российской империи, не только не решенные, но даже до конца и не озвученные, были унаследованы новым режимом в 1917 году. В последующие 74 года советская власть имела дело с несколько другими, не менее противоречивыми целями и дилеммами. Можно спорить, насколько советскому правительству удалось их решить, но, по крайней мере, оно смогло осознать важность и сложность этнонационально-религиозного состава Советского Союза и сформулировать свои цели, создав еще один имперский проект, известный как «национальная политика».

Словарь

Одни и те же термины часто имели разное значение в разных тюрко-монгольских обществах или в разное время. Поэтому я решил предоставить читателю значения ряда терминов в контексте книги.

аманат – заложник, предоставляемый российским властям нехристианским народом

барымта – обычное право среди кочевников, позволяющее потерпевшей стороне насильственно захватить стада или иное имущество обидчика, чтобы вернуть долг или отомстить за оскорбление

бахадур (богатырь) – почетный титул прославленного воина среди тюркских народов

бий (бек, бег, бик) – главный правитель ногайцев; среди большинства тюрко-монгольских народов наивысший титул знати, не принадлежащей к Чингизидам

бобыль –  безземельный государственный крестьянин; в частности, незарегистрированный мигрант (татарин, чуваш или мариец), работающий на башкирских землях в XVIII веке

воевода –  титул российского военного губернатора

дети боярские – московские служилые люди среднего звена

диван – среди тюркских народов совет хана

дьяк – глава государственного учреждения в Московии

заисанг –  мелкий дворянин у калмыков

зарго (джарго у казахов) – совет хана у калмыков

кабак – деревня на Северном Кавказе

казаки –  изначально беглецы из тюрко-монгольских обществ, организованные в небольшие независимые отряды, жившие исключительно военной добычей и грабежом

калгай (калга) – престолонаследник в Крымском ханстве

кейкуват –  третий в очереди престолонаследия у ногайцев

мирза –  представитель тюркской знати

мулла –  старейший член улемы

муфтий – официально назначенный высший авторитет улемы

мухтар –  начальник, знатный казах, в ведении которого находилось около ста палаток

нуреддин –  престолонаследник у ногайцев; третий в очереди престолонаследия в Крымском ханстве

оглан –  член правящей династии у тюрко-монголов, князь-Чингизид

паша – титул османского военного губернатора

тайбуга –  четвертый в очереди престолонаследия у ногайцев

тайджи – дворянин, член правящей династии у калмыков

тархан –  привилегия освобождения от налогов, дарованная выдающемуся представителю тюрко-монгольского общества

тептерь –  зарегистрированный мигрант (татарин, чуваш или мариец), работающий в башкирских землях

уздень –  мелкий дворянин у кумыков и других тюркских народов Кавказа

улема – официальные толкователи мусульманского закона, члены религиозно-юридической иерархии

улус –  удел, состоящий из людей и стад, или народ в целом у тюрко-монгольских народов

уцмий – главный правитель кайтагов (даргинцев) в нынешнем Дагестане

хан –  представитель династии Чингизидов, верховный правитель тюрко-монгольского народа

четверик –  одна восьмая четверти, примерно один пуд или тридцать пять фунтов

четверть –  мера зерна, в XVIII веке равнявшаяся примерно восьми пудам или 277 фунтам

шамхал –  главный правитель кумыков на Северном Кавказе

шерть –  письменный документ, содержащий условия мира между Москвой и тюрко-монгольским народом

юрт –  удел, территория, земля

ясак – дань или налог, выплачивающийся нехристианскими народами

Список сокращений

АВМФ – Архив Военно-Морского флота

АВПРИ – Архив внешней политики Российской империи

АИ – Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией

АОГА – Астраханский областной государственный архив

ГАОО – Государственный архив Оренбургской области

ДАИ – Дополнения к актам историческим, собранные и изданные Археографической комиссией

ДРВ – Древняя Российская Вивлиофика

ПДРВ – Продолжение Древней Российской Вивлиофики

ПРПРЕП – Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. Царствование Елизаветы Петровны

ПСЗ – Полное собрание законов Российской империи

ПСПР – Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи

РГАДА – Российский государственный архив древних актов

РИБ – Русская историческая библиотека

СИРИО – Сборник Императорского Русского исторического общества

ЦГАРК – Центральный государственный архив Республики Калмыкия

ЦГВИА – Центральный государственный военно-исторический архив

ЧОИДР – Чтения в Императорском Обществе истории и древностей российских при Московском университете

HJAS – Harvard Journal of Asiatic Studies

HUS – Harvard Ukrainian Studies

Иллюстрации

Рис. 1. Казахский лагерь (Азиатская Россия. СПб.: Издание Переселенческого управления, 1914. Т. 1. С. 157)

Рис. 2. Туркмены на войне (Curzon G. N. Russia in Central Asia in 1889 and the Anglo-Russian Question. 2nd ed. London: Longmans, Green and Co., 1889)

Рис. 3. Базар в Бухаре (Азиатская Россия. СПб.: Издание Переселенческого управления, 1914. Т. 1. С. 188)

Рис. 4. Миниатюра из Лицевого летописного свода, показывающая, как великий князь Михаил Тверской преподносит подарки золотоордынскому хану Узбеку в 1319 году. Эти подарки не помешали Узбеку приказать казнить Михаила (Остермановский первый том (БАН, 31.7.30-1), лист 246 («…в орду к царю Азбяку…»)

Рис. 5. Миниатюра из Лицевого летописного свода, изображающая «Стояние на Угре» в 1480 году. Московское и монгольское войска сложно отличить друг от друга, за вычетом одного важного исключения. Головной убор Ахмеда (справа) – царская корона, которую носили цари, короли и ханы, в то время как головной убор великого князя Ивана III (слева) – традиционная шапка русских князей, точно не являющаяся царской. Это изображение указывает на то, что современники хорошо понимали монархическую иерархию. Русский иллюстратор XVI века правильно изобразил хана Большой Орды более высокопоставленной фигурой, чем великого князя Московского. (Шумиловский том (РНБ, F.IV.232), лист 340 («И много дней приступали, сражаясь…»).

Рис. 6. Казахский всадник (Левшин А. Описание киргиз-казачьих или киргиз-кайсакских орд и степей. СПб.: Тип. Карла Края, 1832. Ч. 3. С. 42)

Рис. 7. И. И. Неплюев, оренбургский губернатор (Витевский В. Н. И. И. Неплюев и Оренбургский край в прежнем его составе до 1758 г.: В 3 т. Казань: Тип. В. М. Ключникова, 1897)

Рис. 8. Указ Екатерины II вельможам племенного союза Байул казахского Младшего жуза в 1789 году, сообщающий об императорской милости за их верность и хорошее поведение

Рис. 9. Чтение Корана в Бухаре. Азиатская Россия. СПб.: Издание Переселенческого Управления, 1914. Т. 1. С. 176

Рис. 10. Епископ Антоний с новообращенными анимистами из Хевсурского района северо-восточной Грузии (Прибавления к Церковным ведомостям. Т. 27, 1914. Ч. 1. № 1)

Рис. 11. Миссионерская школа для новообращенных мариек в Среднем Поволжье (Прибавления к Церковным ведомостям. Т. 13, 1900. Ч. 2. № 43)

Карта 1. Евразия в XVIII веке

Карта 2. Южное пограничье Московии в конце XVI века

Карта 3. Золотая Орда и ее наследники в XV веке

Карта 4. Укрепления Московского государства в середине XVII века. Симбирская засечная черта была построена в 1640–1650-е годы и соединена с Белгородской, сооруженной десятилетием раньше

Карта 5. Северная часть Каспийской степи в первой половине XVIII века

Карта 6. Астраханская губерния в 1797 году, включавшая в себя северокавказские уезды после административного преобразования нескольких губерний Российской империи в 1796 году. Карта любезно предоставлена РГВИА, Москва

Карта 7. Средняя Азия в XIX веке

Карта 8. Карта Оренбургского края в 1755 году (Витевский В. Н. И. И. Неплюев и Оренбургский край в прежнем его составе до 1758 г.: В 3 т. Казань: Тип. В. М. Ключникова, 1897)

Карта 9. Северный Кавказ в XVIII веке

Карта 10. Кубанский регион и Моздокская укреплённая линия с редутами, возведёнными генералом Александром Суворовым (конец 1770‐х годов) (РГВИА, Москва)

Библиография

Архивные источники

Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), Москва

Ф. 114. Оп. 1. Ингушские дела. Д. 1.

Ф. 115. Оп. 4. Кабардинские дела. Д. 2.

Ф. 118. Оп. 1. Кизлярские и Моздокские дела. Д. 1.

Ф. 119. Оп. 2. Калмыцкие дела. 1761 г. Д. 7; 1769–1776 гг. Кн. 33.

Ф. 119. Оп. 5. Калмыцкие дела. 1755 г. Д. 17.

Архив Военно-Морского флота (АВМФ), Санкт-Петербург

Ф. 212. Оп. 1. Д. 33.

Ф. 233. Оп. 1. Канцелярия графа Апраксина. Д. 12; Д. 222; Д. 228.

Астраханский областной государственный архив (АОГА), Астрахань

Ф. 394. Оп. 2. Астраханская губернская канцелярия. Д. 12.

Ф. 1010. Оп. 1. Астраханская приказная изба. Д. 5. Д. 7.

Государственный архив Оренбургской области (ГАОО), Оренбург

Ф. 3. Оп. 1. Оренбургская губернская канцелярия. Д. 18; Д. 118–121.

Ф. 5. Оп. 1. Д. 22. 1788 г.; Д. 44. 1791–1792 гг.

Казанский университет. Рукописный отдел. Казань, Татарстан

№ 4393, 4866–4872, 4876.

Российская Академия наук. Архив. Москва

Ф. 1714. Оп. 1. Новосельский, Алексей Андреевич. Д. 66. Русско-крымские отношения в XVII веке.

Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Москва

Ф. 89. Посольский приказ. Турецкие дела. Кн. 3.

Ф. 115. Оп. 1. Посольский приказ. Кабардинские, черкесские и другие дела. Д. 3; Д. 6.

Ф. 119. Оп. 1. Посольский приказ. Калмыцкие дела. Д. 3; Д. 4; Д. 8.

Ф. 123. Посольский приказ. Крымские дела. Кн. 9; Кн. 13; Кн. 15

Ф. 127. Оп. 1. Посольский приказ. Ногайские дела. Кн. 9; Кн. 10. Д. 2.

Ф. 138. Оп. 1. Дела о Посольском приказе и служивших в нем. Д. 1; Д. 15.

Ф. 248. Оп. 3. Канцелярия Сената. Дела по Азовской губернии. 1713–1719 гг. Кн. 96.

Ф. 248. Оп. 3. Сенат. Дела по губерниям. Дела по Астраханской губернии. 1720–1721 гг. Кн. 94.

Ф. 248. Оп. 3. Сенат. Дела по губерниям. Дела по Оренбургской губернии и Уфимской провинции за 1742–1743 гг. Кн. 147.

Ф. 248. Оп. 113. Опись дел Секретной экспедиции Сената. Д. 181; Д. 257; Д. 1257; Д. 1412.

Ф. 248. Оп. 126. Дела и приговоры Правительствующего Сената по Астраханской губернии. 1716–1722 гг. Д. 90.

Ф. 248. Оп. 126. Дела и приговоры Правительствующего Сената по Оренбургской губернии. Д. 135. 1735–1737 гг.

Ф. 1274. Оп. 1. Д. 211. 1775 г.

Центральний державний iсторичний архiв Украïни в мiстi Киiвi. Киев, Украина

Ф. 59. Оп. 1. Д. 2668.

Центральный государственный архив Республики Калмыкия (ЦГАРК). Элиста, Республика Калмыкия

Ф. 27. Оп. 2. Астраханская контора калмыцких и татарских дел. Д. 5.

Ф. 35. Оп. 1. Калмыцкая экспедиция при Астраханской губернской канцелярии. Д. 6.

Ф. 36. Оп. 1. Состоящий при калмыцких делах при Астраханском губернаторе. Д. 7; Д. 9.

Центральный государственный военно-исторический архив Российской Федерации (ЦГВИА). Москва

Ф. 52. Оп. 1. Д. 286. Ч. 3.

Ф. 52. Оп. 1. Д. 567; Д. 350. Ч. 4; Д. 72. Ч. 1.

Ф. ВУА. Д. 18472.

Başbakanlık Osmanlı Arşivi, Istanbul

Hatt-ı Hümâyûn Tasnifi. No. 73, 94.

Опубликованные источники

Абул-Гази Багадур-хан. Родословное древо тюрков. Сочинение Абуль-Гази, Хивинского хана / Пер. Г. С. Саблукова // Известия Общества археологии, истории и этнографии при императорском Казанском университете. Казань, 1906. Т. XXI. Вып. 5–6.

Акты времени Лжедмитрия I (1603–1606). Ногайские дела / Ред. Н. В. Рождественский // Чтения в Императорском Обществе истории и древностей российских при Московском университете: Сборник (далее ЧОИДР). М., 1845–1918.

Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею (далее АИ): В 5 т. СПб., 1841–1843.

Акты, собранные Кавказскою археографическою комиссиею: В 12 т. Тифлис, 1866–1883.

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею Императорской Академии наук: В 4 т. СПб.: Тип. II отдела Имп. Канцелярии, 1836.

Броневский С. М. Исторические выписки о сношениях России с Персией, Грузией и вообще с горскими народами, в Кавказе обитающими, со времен Ивана Васильевича доныне / Ред. И. К. Павлова. СПб.: Петербургское востоковедение, 1996.

Вологодско-пермская летопись // Полное собрание русских летописей. М.; Л.: Наука, 1959. Т. 26.

Герберштейн С. Записки о Московских делах / Пер. А. И. Малеина. СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1908. С. 157.

Государственный архив России XVI столетия: Опыт реконструкции / Подгот. текста А. А. Зимина. М.: Институт истории АН СССР, 1978. Ч. 1–3.

Дневные записки путешествия Капитана Николая Рычкова в киргиз-кайсацкой степи, 1771 год. СПб.: Имп. Академия наук, 1772.

Документы и материалы по истории Мордовской АССР: В 3 т. Саранск, 1939–1951.

Дополнения к актам историческим, собранные и изданные Археографическою комиссиею: В 12 т. СПб., 1846–1875.

Древняя российская вивлиофика: В 22 т. / Сост. Н. Новиков. 2‐е изд. Тип. Компании типографической, 1788–1791; репринтное издание: Slavic Printings and Reprintings 250/1 / Ed. C. H. van Schooneveld. The Hague: Mouton, 1970.

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. / Ред. Л. В. Черепнин. М.; Л.: АН СССР, 1950.

Епифаний. Житие Святого Стефана, епископа Пермского. СПб.: Тип. Имп. АН, 1897. С. 24–74.

История Татарии в материалах и документах. М.: Гос. соц. – экон. изд-во, 1937.

Кабардино-русские отношения: Документы и материалы: В 2 т. М.: АН СССР, 1957.

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII веках: Сборник документов и материалов. Алма-Ата: АН Казахской ССР, 1961.

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX веках: Сборник документов и материалов. Алма-Ата: Наука, 1964.

Кирилов И. К. Цветущее состояние Всероссийского государства (книга, составленная в 1727 году). М.: Наука, 1977.

Колониальная политика Московского государства в Якутии в XVII веке / Под ред. Я. П. Алькора, В. Д. Грекова. Л.: Институт народов Севера, 1936. № 191. С. 239–240.

Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. 4‐е изд. СПб.: Тип. главного управления уделов, 1906.

Крестьянская война под предводительством Степана Разина: Сборник документов: В 3 т. М.: Изд-во АН СССР, 1954–1962.

Материалы по истории Башкирской АССР. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. Т. 1: Башкирские восстания в XVII и первой половине XVIII веков.

Материалы по истории Казахской ССР (1785–1828). М.; Л.: АН СССР, 1940. Т. 4.

Материалы по истории России: Сборник указов и других документов, касающихся управления и устройства Оренбургского края: В 2 т. / Сост. А. И. Добромыслов. Оренбург: Тип. Сачкова, 1900.

Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. Л.: АН СССР, 1932. Т. 1: Торговля с Московским государством и международное положение Средней Азии в XVI–XVII вв.

Международные отношения в Центральной Азии: XVII–XVIII вв. Документы и материалы: В 2 т. М.: Наука, 1989.

Описание государственного архива старых дел / Сост. П. И. Иванов. М.: Тип. С. Селиванского, 1850.

Памятники дипломатических и торговых сношений Московской Руси с Персией: В 3 т. / Под ред. И. Веселовского. СПб., 1890–1898.

Патриаршая или Никоновская летопись // Полное собрание русских летописей. М.: Наука, 1965. Т. 13.

Письма и бумаги императора Петра Великого: В 12 т. СПб.; М., 1887–1977.

Полное собрание законов Российской империи: Собрание первое (далее ПСЗ): В 45 т. СПб., 1830.

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи (ПСПР): В 19 т. СПб., 1869–1915.

Попов А. Н. Сношения России с Хивою и Бухарою при Петре Великом: Приложения // Записки Императорского Русского географического сообщества. 1853. Кн. 9. С. 237–424.

Посошков И. И. Завещание отеческое / Ред. Е. М. Прилежаев. СПб.: Синодальная тип., 1893.

Продолжение древней российской вивлиофики (ПДРВ): В 11 т. СПб.: Импер. Академия Наук, 1786–1801; репринтное издание: Slavic Printings and Reprintings 251 / Ed. C. H. van Schooneveld.The Hague: Mouton, 1970. Vol. 8. P. 264–265; Vol. 9. P. 17, 249–250.

Путешествия русских послов XVI–XVII вв.: Статейные списки. М.; Л.: АН СССР, 1954.

Распоряжения об управлении калмыцким народом // Журнал Министерства внутренних дел. 1835. Ч. 15. № 1. С. I–XXXVI.

Родословная книга князей и дворян российских и выезжих: В 2 т. М.: Университетская тип. Новикова, 1787.

Русская историческая библиотека: В 39 т. СПб.; Л., 1872–1927.

Русско-дагестанские отношения XVII – первой четверти XVIII вв.: Документы и материалы. Махачкала: Дагестанское кн. изд., 1958. № 79. С. 174.

Русско-китайские отношения в XVII веке: Материалы и документы: В 2 т. М.: Наука, 1972.

Русско-монгольские отношения. 1607–1636: Сборник документов. М.: Изд-во восточной литературы, 1959.

Русско-осетинские отношения в XVIII веке. Орджоникидзе: ИР, 1976. Т. 1: 1742–1762.

Рычков П. И. История Оренбургская (1730–1750). Оренбург, 1896.

Рычков П. И. Топография Оренбургской губернии // Оренбургские степи в трудах П. И. Рычкова, Э. А. Эверсманна, С. С. Неустроева. М.: Изд-во географической литературы, 1949. С. 41–204.

Сборник документов по истории Бурятии XVII в. / Сост. Г. Н. Румянцев, С. Б. Окунь. Улан-Удэ: БНИИ, 1960.

Сборник Императорского Русского Исторического Общества: В 148 т. СПб., 1867–1916.

Словарь русского языка XI–XVII вв. М.: Наука, 1982.

Соборное уложение 1649 года / Под ред. М. Н. Тихомирова, П. П. Епифанова. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1961.

Сношения России с Кавказом: Материалы, извлеченные из Московского Министерства иностранных дел, 1578–1613 / Сост. С. Л. Белокуров. М.: Унив. тип., 1889.

Срезневский И. И. Материалы для словаря древне-русского языка по письменным памятникам: В 4 т. СПб.: Тип. Имп. АН, 1912. Репринт: М.: Наука, 1989.

Степенная книга: В 2 т. М.: Тип. Имп. университета, 1775.

Та’рих-и Амнийа // Материалы по истории казахских ханств XV–XVIII вв. / Под ред. С. К. Ибрагимова и др. Алма-Ата: Наука Казахской ССР, 1969.

Та’рих-и Кипчаки // Материалы по истории казахских ханств XV–XVIII вв. / Под ред. С. К. Ибрагимова и др. Алма-Ата: Наука Казахской ССР, 1969.

Шараф-Наме-и-Шахи // Материалы по истории казахских ханств XV–XVIII вв. / Под ред. С. К. Ибрагимова и др. Алма-Ата: Наука Казахской ССР, 1969.

Щербатов М. М., кн. История Российская: В 12 т. СПб.: Имп. Академия Наук, 1770–1791.

Щербатов М. М., кн. Статистика в рассуждении России // ЧОИДР. 1859. Кн. 3. Ч. 11. С. 46–92.

Beauplan, Le Vasseur G., Sieur de. A Description of Ukraine / Transl. and ed. A. Pernal, D. Essar. Cambridge, Mass.: Harvard Ukrainian Research Institute, 1993.

Cook J. M. D. Voyages and Travels through the Russian Empire, Tartary, and Part of the Kingdom of Persia: 2 vols. Edinburgh, 1770. Reprint: Ed. A. L. Fullerton. Newtonville, Mass.: Oriental Research Partners, 1997.

Fındıklılı, Silahdar Mehmed Ağa. Nusretnâme: 2 vols / Еd. İ. Parmaksızoğlu. Istanbul, 1962–1966.

Osmanlı Devleti ile Azerbaycan Türk. Hanlıkları arasındaki Münasebetlere Dair Arşiv Belgeleri. Ankara, 1992. Vol. 1 (1578–1914).

Perry J. The State of Russia under the Present Tsar. London, 1716.

Possevino А., The Moscovia / Transl. H. F. Graham Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1977. P. 128–129, 173.

Weber F. C. The Present State of Russia: 2 vols. London, 1723.

Историография

Аполлова Н. Г. Экономические и политические связи Казахстана с Россией в XVIII – начале XIX в. М.: АН СССР, 1960.

Багалей Д. И. Очерки из истории колонизации степной окраины Московского государства. М.: Университетская тип., 1887.

Багин С. А., свящ. Об отпадении в магометанство крещеных инородцев Казанской епархии и о причинах этого явления. Казань: Центральная типография, 1910.

Базилевич К. Б. Внешняя политика Русского централизованного государства: вторая половина XV века. М.: Московский университет, 1952.

Бакунин В. М. Описание истории калмыцкого народа // Красный архив: Исторический журнал. 1939. № 3. С. 189–254.

Басин В. Я. Россия и казахские ханства в XVI–XVIII вв. Алма-Ата: Наука Казахской ССР, 1971.

Батмаев М. М. Калмыки в XVII–XVIII веках: События, люди, быт. Элиста: Калмыцкое книжное издательство, 1993.

Бахрушин С. В. Остяцкие и вогульские княжества в XVI и XVII вв. // Научные труды: В 4 т. М., 1952–1959. Т. 3.

Бахрушин С. В. Очерки по истории Красноярского уезда в XVII в. // Научные труды. М.: АН СССР, 1952–1959. Т. 4. С. 47.

Бахрушин С. В. Ясак в Сибири в XVII в. // Научные труды. М.: АН СССР, 1952–1959. Т. 3. Ч. 2. С. 49–85.

Богоявленский С. К. Материалы по истории калмыков в первой половине XVII века // Исторические записки. 1939. № 5. C. 48–101.

Бурчинова Л. С. Калмыкия в системе государственного управления России // Добровольное вхождение калмыцкого народа в состав России: Исторические корни и значение. Элиста, 1985. С. 48–56.

Бутков П. Г. Материалы для новой истории Кавказа, с 1722 по 1803 год: В 3 т. СПб., 1869.

Валиханов Ч. Аблай // Ч. Валиханов. Собрание сочинений. Алма-Ата: Казахская Советская энциклопедия, 1985. Т. 4. С. 111–116.

Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о Касимовских царях и царевичах: В 4 т. СПб.: Имп. Академия наук, 1863–1867.

Витевский В. Н. И. И. Неплюев и Оренбургский край в прежнем его составе до 1758 г.: В 3 т. Казань: Тип. В. М. Ключникова, 1897.

Вяткин М. П. Батыр Срым. М.; Л.: АН СССР, 1947.

Гарданов В. К. Общественный строй адыгских народов: XVIII – первая половина XIX в. М.: Наука, 1967.

Гольденштедт И. А. Географическое и статистическое описание Грузии и Кавказа. СПб., 1809.

Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М.; Л.: АН СССР, 1950.

Дмитриев В. Д. «Царские» наказы Казанским воеводам XVII века // История и культура Чувашской АССР: Сборник статей. Чебоксары, 1974. Т. 3. С. 293–294.

Добросмыслов А. И. Заботы императрицы Екатерины II о просвещении киргизов // Труды Оренбургской ученой архивной комиссии. 1902. № 9.

Дон и Степное Предкавказье, XVIII – первая половина XIX в. Заселение и хозяйство. Ростов н/Д, 1977.

Дорджиева Г. Ш. Политика самодержавия и православная миссия среди калмыков (конец XVII в. – 1771 г.) // Культура и быт калмыков. Этнографические исследования. Элиста, 1977. С. 17–39.

Дорофеев В. В. Над Уралом-рекой. Челябинск: Южно-Уральское кн. изд-во, 1988.

Дьяки и подьячие Посольского приказа в XVI веке: Справочник / Сост. В. И. Савва. М.: Институт истории СССР, 1983.

Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. М.: Наука, 1985.

Ермолаев И. П. Среднее Поволжье во второй половине XVI–XVII вв. Казань: Казанский университет, 1982.

Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. Л.: Наука, 1974.

Загородский В. П. Белгородская черта. Воронеж: Воронежский университет, 1969.

Златкин И. Я. История Джунгарского ханства, 1635–1758. 2‐е изд. М.: Наука, 1983.

Историческое описание древнего Российского музея под названием мастерской и Оружейной палаты. М.: Тип. Московского университета, 1807.

История Казахской ССР: В 2 т. Алма-Ата: АН Казахской ССР, 1957.

История Казахской ССР: В 5 т. Алма-Ата: Наука Казахской ССР, 1977–1981.

История народов Северного Кавказа с древнейших времен до конца XVIII в. / Ред. Б. Б. Пиотровский. М.: Наука, 1988. С. 283–298.

История русской переводной художественной литературы: В 2 т. / Под ред. Ю. Д. Левина. СПб.: Дмитрий Буланин, 1995. Т. 1: Древняя Русь. XVIII век. С. 63–72.

История Сибири: В 5 т. / Под ред. А. П. Окладникова, В. И. Шункова. Л.: Наука, 1968–1969.

История Узбекской ССР: В 2 т. Ташкент: АН Узбекской ССР, 1955–1957.

История Узбекской ССР: В 4 т. Ташкент: Фан, 1967–1968.

История Якутской АССР: В 3 т. М.: АН СССР, 1957.

Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения: Конец XIV – начало XVI в. Л.: Наука, 1975.

Каштанов С. М. Социально-политическая история России конца XV – первой половины XVI в. М.: Наука, 1967.

Косвен М. О. Этнография и история Кавказа. М.: Восточная литература, 1961.

Костенков К. О распространении христианства у калмыков // Журнал министерства народного просвещения. 1869. Август. Вып. 144. С. 103–159.

Кочекаев Б. А.-Б. Ногайско-русские отношения в XV–XVIII вв. Алма-Ата: Наука Казахской ССР, 1988.

Кудрявцев И. М. Издательская деятельность Посольского приказа (к истории русской рукописной книги во второй половине XVII века) // Книга: исследования и материалы. 1963. Сборник 8. С. 179–244.

Кузеев Р. Г. Народы Среднего Поволжья и Южного Урала. М.: Наука, 1992.

Кушева Е. И. Политика русского государства на Северном Кавказе в 1552–1572 гг. // Исторические записки. 1950. Вып. 34.

Кычанов Е. И. Повествование об ойратском Галдане Бошокту-Хане. Новосибирск: Наука, 1980.

Левшин А. Описание киргиз-казацких или киргиз-кайсацких орд и степей: В 3 ч. СПб.: Тип. Карла Крайя, 1832.

Лука Конашевич, епископ Казанский // Православный собеседник. 1858. Октябрь.

Любавский М. К. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до XX века / Ред. А. Я. Дегтярев. М.: Московский университет, 1996.

Малов Е. О новокрещенных школах в XVIII веке // Православное обозрение. 1868. Июль. Вып. 26. С. 354–397.

Маньков А. Г. Уложение 1649 года: Кодекс феодального права России. Л.: Наука, 1980.

Можаровский А. Изложение хода миссионерского дела по просвещению инородцев с 1552 по 1867 год // ЧОИДР. 1880. Январь – март. Вып. 1. С. 1–237.

Никитин А. В. Оборонительные сооружения засечной черты XVI–XVII вв. // Материалы и исследования по археологии СССР. 1955. № 44. С. 116–213.

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века. М.; Л.: АН СССР, 1948.

Ногайцы: Историко-географический очерк / Ред. И. К. Калмыков и др. Черкесск: Ставропольское книжное изд-во, 1988.

Очерки истории Калмыцкой АССР. М.: Наука, 1967. Т. 1.

Пальмов Н. Н. Этюды по истории приволжских калмыков XVII и XVIII века: В 5 т. Астрахань: Тип. Калмоблиздата, 1926–1932.

Перетяткович Г. И. Поволжье в XV и XVI вв. Очерки из истории края и его колонизации. М., 1877.

Перетяткович Г. И. Поволжье в XVII и начале XVIII века. Очерки из истории колонизации края. Одесса, 1882.

Попов А. Н. Сношения России с Хивою и Бухарою при Петре Великом: Приложения // Записки Императорского Русского географического общества. 1853. Кн. 9. С. 377.

Попов Н. В. Н. Татищев и его время. М.: Тип. В. Грачева, 1861.

Правление царя Ивана Васильевича // ДРВ. Т. 17. С. 108–177.

Преображенская П. С. Из истории русско-калмыцких отношений в 50–60‐х годах XVII века // Записки Калмыцкого научно-исследовательского института языка, литературы и искусства. 1960. № 1.

Пушкин А. С. История Пугачевского бунта // Ред. П. А. Ефремов. СПб.: Издание Я. А. Исакова, 1881.

Пфаф Б. Ф. Материалы по истории осетин // Сборник сведений о кавказских горцах: В 10 т. Тифлис, 1868–1881. Т. 5. С. 95–132.

Саатчян Г. Русское поле // Родина. 1996. № 2. С. 48–50.

Садиков П. А. Поход татар и турок на Астрахань в 1569 г. // Исторические записки. 1947. Вып. 22. С. 132–166.

Санин Г. А. Отношения России и Украины с Крымским ханством в середине XVII века. М.: Наука, 1987.

Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды // Ученые записки Мордовского государственного университета. 1960. Т. 11. С. 1–98.

Смирнов В. Д. Крымское ханство под верховенством Оттоманской Порты до начала XVIII века. СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1887.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен: В 15 т. М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1959–1966.

Сыроечковский В. Е. Мухаммед-Герай и его вассалы // Ученые записки МГУ. 1940. № 61. С. 1–71.

Трепавлов В. В. Государственный строй Монгольской империи XIII в. М.: Восточная литература, 1993.

Трепавлов В. В. Ногаи в Башкирии, XV–XVII вв.: Княжеские роды ногайского происхождения. Уфа, 1997.

Трубецкой Н. С., кн. Наследие Чингисхана. Берлин, 1925.

Усманов М. А. Жалованные акты Джучиева улуса, XIV–XVI вв.

Федоров-Давыдов Г. А. Общественный строй Золотой Орды. М.: Московский университет, 1973.

Фехнер М. В. Торговля русского государства со странами Востока в XVI веке. М., 1956.

Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV – начала XVI в. М.: Наука, 1980.

Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. Казань: Гос. изд-во, 1923. Репринт: Казань, 1990.

Чичерина С. В. О приволжских инородцах и современном значении системы Н. И. Ильминского. СПб.: Электро-типография Н. Я. Стоиковой, 1906.

Шастина Н. П. Письма Лубсан-тайджи в Москву // Филология и история монгольских народов. М.: Изд-во восточной литературы, 1958. С. 275–288.

Юдин В. П. Орды: Белая, Синяя, Серая, Золотая // Казахстан, Средняя и Центральная Азия в XVI–XVIII вв. Алма-Ата: Наука Казахской ССР, 1983.

Яковлев А. И. Засечная черта Московского государства в XVII веке. М.: Тип. И. Лиснера, 1916;

Яудаев У. Чеченское племя // Сборник сведений о кавказских горцах: В 10 т. Тифлис, 1868–1881. Т. 6. С. 2–14.

Alexander J. T. Catherine the Great: Life and Legend. N. Y.: Oxford University Press, 1989.

Algar H. Nakshbandiyya // Еds. С. Е. Bosworth et al. The Encyclopaedia of Islam. New Edition. Leiden, 1992. Vol. 7. P. 933–939.

An Economic and Social History of the Ottoman Empire, 1300–1914 / Еds. Н. Inalcik, D. Quataert. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Azamatov D. D. Russian Administration and Islam in Bashkiriia (18th–19th Centuries) // Еds. М. Kemper, А. von Kügelgen, D. Yermakov. Muslim Culture in Russia and Central Asia from the 18th to the Early 20th Centuries. Berlin: Klaus Schwarz Verlag, 1996. Р. 100–111.

Barfield T. J. The Perilous Frontier: Nomadic Empires and China. Cambridge, Mass.: Basil Blackwell, 1989.

Bartlett R. The Making of Europe: Conquest, Colonization and Cultural Change, 950–1350. Princeton: Princeton University Press, 1993.

Bassin М. Turner, Solov’ev, and the «Frontier Hypothesis»: The Nationalist Signification of Open Spaces // Journal of Modern History. 1993. Vol. 65. № 3. P. 492.

Bennigsen А. L’Expédition turque contre Astrakhan en 1569, d’après les Registres des «Affaires importantes» des Archives ottomanes // Cahiers du Monde Russe et Soviétique. 1967. Vol. 8. № 3. P. 427–446.

Bennigsen А. Un mouvement populaire au Caucase au XVIII siècle: la «Guerre Sainte» du sheikh Mansur (1785–1791), page mal connue et controversée des relations russo-turques // Cahiers du Monde Russe et Soviétique. 1964. Vol. 5. № 2. P. 159–205.

Bostan İ. Rusya’nın Karadeniz’de Ticarete Başlaması ve Osmanlı İmparatorluğu (1700–1787) // Türk Tarih Kurumu, Belleten. 1995. № 59. S. 353–394.

Bregel Y. Tribal Tradition and Dynastic History: The Early Rulers of the Qongrats according to Munis // Asian and African Studies. 1982. № 16. P. 386.

Burton А. The Bukharans: A Dynastic, Diplomatic and Commercial History, 1550–1702. N. Y.: St. Martin’s Press, 1997.

Chekin L. The Godless Ishmaelites: The Image of the Steppe in Eleven – Thirteenth Centuries Rus // Russian History. The Frontier in Russian History. 1992. Vol. 19. № 1–4. P. 9–28.

Cherniavsky М. Khan or Basileus: An Aspect of Russian Mediaeval Political Theory // Journal of the History of Ideas. 1959. Vol. 20. № 4. P. 459–476.

Collins L. J. D. On the Alleged ‘Destruction’ of the Great Horde in 1502 // Manzikert to Lepanto: The Byzantine World and the Turks, 1071–1575 / Еds. А. Bryer, М. Ursinus. Amsterdam: Adolf M. Hakkert, 1991.

Collins L. J. D. The Military Organization of the Crimean Tatars during the 16th and 17th Centuries // War, Technology and Society in the Middle East / Еds. V. J. Parry, M. E. Yapp. London: Oxford University Press, 1975. P. 257–276.

Comaroff J., Comaroff J. Of Revelation and Revolution: Christianity, Colonization and Consciousness in South Africa. Chicago: University of Chicago Press, 1991. Vol. 1.

Cronon W. Nature’s Metropolis. N. Y.: W. W. Norton, 1991.

Davies B. The Recovery of Fugitive Peasants from Muscovy’s Southern Frontier: The Case of Kozlov, 1636–1640 // Russian History, The Frontier in Russian History. 1992. Vol. 19. № 1–4. P. 29–56.

Davies В. The Role of the Town Governors in the Defense and Military Colonization of Muscovy’s Southern Frontier: The Case of Kozlov, 1635–1638: 2 vols. Ph. D. diss. University of Chicago, 1983.

Davies N. God’s Playground: A History of Poland: 2 vols. N. Y.: Columbia University Press, 1982. Vol. 1. P. 139–141.

Donnelly A. S. The Russian Conquest of Bashkiria, 1552–1740: A Case Study in Imperialism. New Haven: Yale University Press, 1968.

Encyclopaedia of Islam. New edition. Leiden: E. J. Brill, 1965 ff.

Febvre L. A Geographical Introduction to History. N. Y.: Alfred Knopf, 1929.

Fisher А. W. The Ottoman Crimea in the Sixteenth Century // Harvard Ukrainian Studies (HUS). 1981. № 2. Р. 141–142.

Fisher A. W. The Crimean Tatars. Stanford: Hoover Institution Press, 1978.

Frank A. J. Islamic Historiography and «Bulghar» Identity among the Tatars and Bashkirs of Russia. Leiden: Brill, 1998.

Gellner Е. Patrons and Clients // Patrons and Clients in Mediterranean Societies / Еds. Е. Gellner, J. Waterbury. London: Duckworth, 1977.

Gökbilgin Ö. 1532–1577 Yillari Arasinda Kirim Hanligi’nin Siyasi Durumu. Ankara: Sevinc Matbaasi, 1973.

Halperin C. J. Russia and the Golden Horde. Bloomington: Indiana University Press, 1985.

Halperin C. J. Russia in the Mongol Empire in Comparative Perspective // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1983. Vol. 43. № 1. P. 239–261.

Halperin C. The Ideology of Silence: Prejudice and Pragmatism on the Medieval Religious Frontier // Comparative Studies in Society and History. 1984. Vol. 26. № 4. P. 442–466.

Halperin C. J. The Tatar Yoke. Columbus, Ohio: Slavica Press, 1986.

Hellie R. Enserfment and Military Change in Muscovy. Chicago: University of Chicago Press. P. 160–163.

Hellie R. The Economy and Material Culture of Russia, 1600–1725. Chicago: University of Chicago Press, 1999.

Inalcik Н. Giray // Islam Ansiklopedisi. Istanbul: Milli Egitim Basimevi, 1948. Vol. 4. P. 783–785.

Inalcik Н. Osmanli-Rus Rekabetinin Menshei ve Don – Volga Kanali Teshebbüsü (1569) // Türk Tarih Kurumu, Belleten. 1948. № 46. P. 342–402.

Inalcik Н. The Customs Registers of Caffa, 1487–1490 // Sources and Studies on the Ottoman Black Sea / Еd. V. Ostapchuk. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1996. Vol. 1.

Inalcik H. The Khan and the Tribal Aristocracy: The Crimean Khanate under Sahib Giray I // HUS ¾. 1979–1980.

Kappeler А. Russlands erste Nationalitäten: Das Zarenreich und die Völker der Mittleren Wolga vom 16 bis 19 Jahrhundert. Cologne: Böhlau Verlag, 1982.

Keenan E. L. Muscovy and Kazan, 1445–1552: A Study in Steppe Politics. Ph. D. diss. Harvard University, 1965.

Keenan E. L. Muscovy and Kazan: Some Introductory Remarks on the Patterns of Steppe Diplomacy // Slavic Review. 1967. Vol. 26. № 4. P. 548–558.

Keenan E. L. Reply // Russian Review. 1987. Vol. 46. № 2. P. 198–212.

Keenan E. L. The Yarlik of Axmed-Khan to Ivan III: A New Reading // International Journal of Slavic Linguistics and Poetics. 1967. Vol. 11. P. 32–47.

Kellner-Heinkele В. Aus den Aufzeichnungen des Said Giray Sultan: Eine zeitgenössische Quelle zur Geschichte des Chanats der Krim um die Mitte des 18. Jarhhunderts. Freiburg im Breslau: Klaus Schwarz Verlag, 1975.

Kemper M. Sufis und Gelehrte in Tatarien und Baschkirien, 1789–1889. Berlin: Klaus Schwarz Verlag, 1998.

Khazanov A. Nomads and the Outside World. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Khodarkovsky M. From Frontier to Empire: The Concept of the Frontier in Russia, Sixteenth – Eighteenth Centuries // Russian History. The Frontier in Russian History. 1992. Vol. 19. № 1–4. P. 115–128.

Khodarkovsky M. «Ignoble Savages and Unfaithful Subjects»: Constructing Non-Christian Identities in Early Modern Russia // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Еds. D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington: Indiana University Press, 1997. P. 9–26.

Khodarkovsky М. «Not by Word Alone»: Missionary Policies and Religious Conversion in Early Modern Russia // Comparative Studies in Society and History. 1996. Vol. 38. № 2.

Khodarkovsky М. Of Christianity, Enlightenment, and Colonialism: Russia in the North Caucasus, 1500–1800 // Journal of Modern History. 1999. Vol. 71. № 2. P. 394–430.

Khodarkovsky М. The Stepan Razin Uprising: Was It a «Peasant War»? // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1994. Vol. 42. № 1. Р. 7–10.

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met: The Russian State and the Kalmyk Nomads, 1600–1771. Ithaca: Cornell University Press, 1992.

Kivelson V. A. Autocracy in the Provinces: The Muscovite Gentry and Political Culture in the Seventeenth Century. Stanford: Stanford University Press, 1996.

Kollmann N. S. By Honor Bound: State and Society in Early Modern Russia. Ithaca: Cornell University Press, 1999 (см. рус. пер.: Коллманн Н. Ш. Соединенные честью. Государство и общество в России раннего нового времени. М., 2001).

Kurat A. N. The Turkish Expedition to Astrakhan in 1569 and the Problem of the Don-Volga Canal // Slavonic and East European Review. 1961. Vol. 40. P. 7–23.

LeDonne J. P. Ruling Russia: Politics and Absolutism in the Age of Absolutism, 1762–1796. Princeton: Princeton University Press, 1984.

LeDonne J. P. The Russian Empire and the World, 1700–1917. Oxford: Oxford University Press, 1997.

Lewis B. The Muslim Discovery of Europe. N. Y.: W. W. Norton, 1982.

Macaulay T. B. Ranke’s History of the Popes // Critical Historical Essays: 2 vols. London: J. M. Dent and Sons, 1907.

MacKay A. Spain in the Middle Ages: From Frontier to Empire, 1000–1500. N. Y.: St. Martin’s Press, 1977.

Martin J. Medieval Russia, 980–1584. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

Martin J. Muscovite Frontier Policy: The Case of the Khanate of Kasimov // Russian History. The Frontier in Russian History. 1992. Vol. 19. № 1–4. P. 169–179.

Martin J. The Tiumen’ Khanates’ Encounters with Muscovy, 1481–1505 // Passé Turco-Tatar, Présent Soviétique / Еds. С. Lemercier-Quelguejay et al. Paris: Editions Peeters, 1986. P. 78–96.

Martin V. Barimta: Nomadic Custom, Imperial Crime // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Еds. D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington: Indiana University Press, 1997. P. 249–270.

Medieval Frontier Societies / Еds. R. Bartlett, А. MacKay. Oxford: Oxford University Press, 1989.

Nordman D. Frontières de France: de l’espace au territoire, XVI–XIX siècle. Paris: Gallimard, 1998.

Of Religion and Empire: Missions, Conversion, and Tolerance in Tsarist Russia / Еds. R. P. Geraci, М. Khodarkovsky. Ithaca: Cornell University Press, 2001.

Olcott M. B. The Kazakhs. Stanford: Hoover Institution Press, 1987.

Ostapchuk V. Five Documents from the Topkapi Palace Archive on the Ottoman Defense of the Black Sea against the Cossacks (1639) // Journal of Turkish Studies. 1987. Vol. 11. P. 49–104.

Ostrowski D. Muscovy and the Mongols: Cross-Cultural Influences on the Steppe Frontier, 1304–1589. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Pagden А. Lords of All the World: Ideologies of Empire in Spain, Britain and France, c. 1500 – c. 1800. New Haven: Yale University Press, 1995.

Pelenski J. The Emergence of the Muscovite Claims to the Byzantine-Kievan «Imperial Inheritance» // Harvard Ukrainian Studies. 1983. Vol. 7. P. 520–531.

Pelenski J. The Origins of the Official Muscovite Claims to the «Kievan Inheritance» // Harvard Ukrainian Studies. 1977. Vol. 1. № 1. P. 29–52.

Pelenski J. Russia and Kazan: Conquest and Imperial Ideology (1438–1560s). The Hague: Mouton, 1974.

Perry J. The State of Russia under the Present Tsar. London, 1716 (см. рус. пер.: Перри Д. Состояние России при нынешнем царе. М., 1871).

Power D. Frontiers: Terms, Concepts, and the Historians of Medieval and Early Modern Europe // Frontiers in Question: Eurasian Borderlands, 700–1700 / Еds. D. Power, N. Standen. London: Macmillan, 1999. P. 1–13.

Rafael V. L. Contracting Colonialism: Translation and Christian Conversion in Tagalog Society under Early Spanish Rule. Ithaca: Cornell University Press, 1988.

Ransel D. L. The Politics of Catherinian Russia: The Panin Party. New Haven: Yale University Press, 1975.

Reychman J., Zajaczkowski A. Handbook of the Ottoman-Turkish Diplomatics. The Hague: Mouton, 1968.

Rorlich A. A. The Volga Tatars: A Profile in National Resilience. Stanford: Hoover Institution Press, 1986.

Rowland D. B. The Third Rome or the New Israel? // Russian Review. 1996. Vol. 55. № 4. Р. 591–614.

Sahlins Р. Boundaries: The Making of France and Spain in the Pyrenees. Berkeley: University of California, 1989.

Schorkowitz D. Die soziale und politische Organisation bei den Kalmücken (Oiraten) und Prozesse der Akkulturation vom 17. Jahrhundert bis zur Mitte des 19. Jahrhunderts. Frankfurt am Main: Peter Lang, 1992.

Schurmann H. F. Mongolian Tributary Practices of the Thirteenth Century // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1956. № 19. P. 304–389.

Shaw D. J. B. Southern Frontiers of Muscovy, 1550–1700 // Studies in Russian Historical Geography / Еds. J. H. Bater, R. A. French. London: Academic Press, 1983. Vol. 1. P. 117–142.

Sinor D. Interpreters in Medieval Inner Asia // Asian and African Studies. Journal of Israel Oriental Society. 1982. № 16. P. 293–320.

Slezkine Y. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca: Cornell University Press, 1994 (см. рус. пер.: Слезкин Ю. Арктические зеркала. Россия и малые народы Севера. М., 2008).

Slezkine Y. Naturalists versus Nations: Eighteenth-Century Russian Scholars Confront Ethnic Diversity // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Еds. D. R. Brower. E. J. Lazzerini. Bloomington: Indiana University Press, 1997. P. 27–57.

Smith J. M., Jr. Mongol and Nomadic «Taxation» // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1970. № 30. P. 46–85.

Stein М. Seventeenth-Century Ottoman Forts and Garrisons on the Habsburg Frontier. Ph. D. diss. University of Chicago, 2000.

Stevens С. В. Soldiers on the Steppe: Army Reform and Social Change in Early Modern Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1995.

Sugar P. F. The Ottoman «Professional Prisoner» on the Western Borders of the Empire in the Sixteenth and Seventeenth Centuries // Etudes Balkaniques. 1971. Vol. 7. № 2. P. 82–91.

Suny R. G. The Making of the Georgian Nation. Bloomington: Indiana University Press, 1988.

Szeftel М. The Title of the Muscovite Monarch Up to the End of the Seventeenth Century // Canadian-American Slavic Studies. 1979. Vol. 13. № 1–2. P. 59–81.

The Cambridge History of Poland to 1696 / Еds. W. F. Reddaway et al. Cambridge: Cambridge University Press, 1950.

Todorov Т. The Conquest of America. N. Y.: Harper Perennial, 1984.

Vernadsky G. A History of Russia, 6th rev. ed. New Haven: Yale University Press, 1969.

Vernadsky G. Russia at the Dawn of the Modern Age. New Haven: Yale University Press, 1959.

Weber F. C. The Present State of Russia: 2 vols. London, 1723.

White R. The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Whittaker C. H. The Idea of Autocracy among Eighteenth-Century Russian Historians // Imperial Russia: New Histories for the Empire / Еds. J. Burbank, D. L. Ransel. Bloomington: Indiana University Press, 1998. P. 32–59.

Wolfe Р. History and Imperialism: A Century of Theory, from Marx to Postcolonialism // American Historical Review. 1997. Vol. 102. № 2. P. 388–420.

Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Princeton: Princeton University Press, 1995. Vol. 1 (см. рус. пер.: Уортман Р. С. Сценарии власти: мифы и церемонии русской монархии. М., 2002. Т. I).

Указатель имен

Абак, хан

Аббас, шах

Абдул Мухаммед (Абдул Мамет), хан

Абдул-Керим, хан

Абдулла-хан

Абдуллатиф, крымский принц

Аблай, хан

Абулхаир, хан

Агиш, глава племени ширинов

Адиль-Гирей, шамхал

Айдар, крымский принц

Айшуак (Айчувак), казахский принц

Аккубек, хан

Алач, мирза

Алегук, кабардинский правитель

Александр, грузинский царь

Александр, король Речи Посполитой

Александр Д.

Алексей Михайлович, царь

Али, казанский хан

Алихан (Алеган), хан

Алкас, кабардинский правитель

Алп Гирей, крымский принц

Алчагир, мирза

Андреев М.

Андрей Васильевич, дьяк

Анна Иоанновна, императрица

Аппак, мирза

Араслан, мирза, позже кейкуват

Аргыны, клан

Ахмед, хан

Ахмед Гирей, крымский принц

Аштарханиды, династия

Аюки, хан

Баба-Шейх, мулла

Баки-Бей, ногаец

Бакунин В.

Барак, султан

Барфилд Т.

Барыны, клан

Батыр, султан

Баязид, султан

Безобразов С.

Бекетов Н. A.

Бекович-Черкасский А., князь

Белек-Булат, мирза, позже нуреддин

Бельский С., князь

Беневени Ф.

Берк Э.

Бирон (Бирен) Э.-И., регент

Богатур Гирей, калгай

Борис Федорович Годунов, царь

Бородин А.

Боувер Я. В., генерал

Бошокту Галдан, ойратский хан

Букей, хан

Букенбай-батыр, мухтар

Бупай (Пупай), вдова Абулхаира

Бутми Э.

Ваганов М.

Василий, сын Сеид-Бурхана

Василием Абулгаирович, сын Абулхаира

Василий II, великий князь

Василий III, великий князь

Веймарн фон, генерал-майор

Вернадский Г.

Висковатый И. М.

Владимир Мономах, великий князь

Владимир Святой, великий князь

Волков Д. В.

Воллендорф Л.

Волынский А. П.

Выродков И. Г.

Вязмитинов С. К.

Габсбурги, династия

Гайып, хан

Галдан-Бошокту, хан

Галдан-Цэрэн, хан

Гастотти М.

Герберштейн С.

Гермоген, митрополит

Геродот

Гиреи, династия

Гладышев Д. В.

Годунов Б. – см. Борис Федорович Годунов

Голицын Б. А., князь

Горохов И. С.

Гранкин Д. А.

Григорий XIII, папа римский

Гулеев Эмагул (Яков Гуляев)

Гурий, архиепископ

Дайчин, тайши

Девлет Гирей, хан

Дервиш (Дербыш-Али), хан

Джан-Али (Яналей), хан

Джан-Араслан, ногайский мурза

Джанибек, хан

Джанибек Гирей, хан

Джульбарс, хан

Дмитрий Иванович, внук Ивана III

Дондук-Даши, хан

Дондук-Омбо, хан

Дондуков А., князь

Дондуков И.

Доннелли Э. С.

Доржи Назар, тайши

Досалы, султан

Евдокия, сестра Василия III

Едигей, основатель ногайской династии

Екатерина II Великая, императрица

Елизавета Петровна, императрица

Ералы, хан

Есим, хан

Ибак(Ивак)-хан – см. Абак, хан

Ибрагим, хан

Ибрагим-паша, комендант Эрзурума

Иван III, царь

Иван IV, царь

Игельстром О. А., барон

Иеремия, патриарх

Имам-Кули, хан

Ислам Гирей, хан

Исмаил, мирза, позже бий

Иштерек, бий

Казимир IV, король

Казы (Касай), мирза, позже нуреддин

Казы Гирей, хан

Канси, китайский император

Каплан Гирей, хан

Карамзин Н. М.

Касим, золотоордынский принц

Касым-хан

Каштанов С. М.

Кивельсон В.

Кинан Э.

Кипчаки, клан

Кирилов И. К.

Кислянский Л. К.

Кишенский И. А.

Ключевский В. О.

Конашевич Лука, епископ

Кречетников П. Н.

Курочкин А.

Кучук, хан

Кучум (Кошум), мирза

Кучум, хан

Лаврентий, митрополит

Лас Касас де Б.

Лоузанг, тайши

Лубсан, монгольский правитель

Макарий, митрополит

Макнил У.

Максимилиан, римский император

Мамай (Шейх-Мамай), мирза, позже бий

Мамонов И. Г.

Мангыты, клан

Манджик

Мансур, шейх

Мартин, епископ

Менгли Гирей, хан

Михаил Федорович, царь

Мурад Гирей, крымский принц

Муртаза, принц Большой Орды

Муса, мирза

Мухаммед Гирей, хан

Мухаммед Гирей IV, хан

Мухаммед-Амин, хан

Надир-шах Персидский

Наумов И.

Неплюев И. И.

Николай I, император

Новокрещенный П.

Нур-Девлет, крымский принц

Нур-Султан, вдова хана Ибрагима, жена Менгли Гирея

Нуралы, хан

Нуреддин

Онучин И.

Островский Д.

Пальмов Н. Н.

Панин Н. И., граф

Пеленский Я.

Петр I Великий, император

Петр (Худай-Кул), казанский принц

Пеутлинг А. А.

Подобедов Амвросий, архиепископ

Посошков И. Т.

Поссевино А.

Потапов Н. А.

Потемкин П. С.

Потемкин-Таврический Г. А., князь

Пугачев Е.

Пунцук, тайши

Путятин А. А., князь

Пушкин А. С.

Разин С.

Рибер А.

Розенвейн Б.

Роман Васильевич, внук Абулхаира

Романовы, династия

Румянцев А. И.

Рустем-хан, уцмий

Рычков П. И.

Рюриковичи, династия

Саадат Гирей, крымский принц

Салинас-Лининг М.

Самеке, хан

Сатылган, крымский принц

Сафа Гирей, хан

Сахиб Гирей, хан

Сеид-Ахмат (Седехмат), принц Большой Орды

Сеид-Бурхан

Селим I, султан

Селим II, султан

Сеченов Д.

Сигизмунд I, король

Сигизмунд III, король

Сильвестр, митрополит

Соловьёв С. М.

Сперанский М. М.

Стефан Пермский, епископ

Страбон

Строгановы, купцы

Сулейман I Великолепный, султан

Сырым (Срым), вождь восстания

Сююмбике, дочь Юсуфа, жена Сафа Гирея

Татищев В. Н.

Тауке (Тевке), хан

Тевеккел, хан

Тевкелев А. И. (Мухаммед Тевкелев, Кутлу-Мухаммед Таваккуль)

Тевкелев О.

Темеш, мирза

Темир, бий

Темрюк, князь

Тимур-Кутлуга, хан

Тин-Ахмед (Тинехмат), бий

Тин-Мамед (Дин Мухаммад), бий

Тинбай, мирза, нуреддин

Торгуты, клан

Тохтамыш

Трофимов С.

Трубецкой А. Н.

Тузар, толмач

Туманов О., князь

Уайт Р.

Убаши, наместник

Улу-Мухаммед, хан

Унковский И. С.

Уразлы, мирза

Ур-Мамед (Ураз Мухаммад)

Урак, мирза

Ураков, князь

Урус, мирза, позже бий

Урусов В. А., князь

Утемиш Гирей (Александр)

Федор Иоаннович, царь

Хаджи Гирей, основатель крымской династии

Хак-Назар

Хальперин Ч.

Хан-Гирей, офицер

Хворостинин А. И.

Хелли Р.

Хмельницкий Б.

Хо-Урлюк, тайши

Худай-Кул (Петр), казанский принц – см. Петр Ибрагимович

Хусаинов М. (Мухаммед Джана аль-Хусаина), муфтий

Церен-Дондук, наместник

Чагир, мирза

Чакдор-Джаб, хан

Черемисинов-Караулов И. С.

Черкасские, князья

Черкасский С., князь

Черкасский-Канчокин А. И., князь (Коргока Канчокин; Андрей Иванов)

Чернявский М.

Чингизиды

Чингисхан

Шайтерек, нуреддин

Шах-Али, хан

Шейдяк (Шиидяк, Сеид-Ахмад), мирза, позже бий

Шейх-Авлияр, принц Большой Орды

Шейх-Ахмед, хан

Шергазы, хан

Шереметьев Б. В.

Шигим, мирза

Ширины, клан

Щелкалов А. Я.

Щелкалов В. Я.

Щербатов М. М., князь

Эндери, дагестанский правитель

Эсен-тайджи, ойратский правитель

Юнус, мирза, позже кейкуват

Юрий, пленник

Юсуф, бий

Ядыгар-Мухаммед (Едигер, Симеон Касаевич), хан

Якуб, казанский принц

Ямгурчи, мирза

Ямгурчи, хан

Ян-Араслан, мирза

Янай, князь

Сноски

1

Keenan E. L. Reply // Russian Review. 1987. Vol. 46. № 2. P. 200.

2

Краткое изложение сведений из литературы, придерживающейся такого подхода, содержится в: Shaw D. J. B. Southern Frontiers of Muscovy, 1550–1700 // Studies in Russian Historical Geography / Еds. J. H. Bater, R. A. French. London: Academic Press, 1983. Vol. 1. P. 117–142.

3

Содержательное обсуждение этих вопросов см.: Bartlett R. The Making of Europe: Conquest, Colonization and Cultural Change, 950–1350. Princeton: Princeton University Press, 1993; MacKay А. Spain in the Middle Ages: From Frontier to Empire, 1000–1500. New York: St. Martin’s Press, 1977.

4

Это удачное описание Испании в равной степени применимо и к России, см.: Macaulay Т. В. Ranke’s History of the Popes // Critical Historical Essays. 2 vols. London: J. M. Dent and Sons, 1907. Vol. 2. P. 50.

5

Такого взгляда придерживались все ведущие русские историки XVIII–XIX веков: Н. М. Карамзин, князь М. М. Щербатов, С. М. Соловьев и В. О. Ключевский.

6

Российский государственный архив древних актов (далее – РГАДА). Дела по губерниям. Ф. 248. Оп. 3. Дела по Астраханской губернии, 1720–1721. Кн. 94. Л. 55–56.

7

РГАДА. Ф. 248. Оп. 126. Дела и приговоры Правительствующего Сената по Оренбургской губернии. № 135. Л. 91.

8

Более подробное описание социально-политической организации различных тюрко-монгольских кочевых обществ содержится в двух классических исследованиях: Khazanov А. Nomads and the Outside World. Cambridge: Cambridge University Press, 1985; Barfield T. J. The Perilous Frontier: Nomadic Empires and China. Cambridge; Mass.: Basil Blackwell, 1989.

9

Кочекаев Б. А.-Б. Ногайско-русские отношения в XV–XVIII вв. Алма-Ата: Наука Казахской ССР, 1988. С. 24–27; Кузеев Р. Г. Народы Среднего Поволжья и Южного Урала. М.: Наука, 1992. С. 70–78; Ногайцы: Историко-географический очерк / Ред. И. К. Калмыков и др. Черкесск: Ставропольское книжное изд-во, 1988. С. 18–22; Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. Л.: Наука, 1974. С. 412–414; Bregel Y. Tribal Tradition and Dynastic History: The Early Rulers of the Qongrats according to Munis // Asian and African Studies. 1982. Vol. 16. P. 386.

10

Герберштейн С. Записки о Московских делах / Пер. А. И. Малеина. СПб.: Изд-во А. С. Суворина, 1908. С. 157.

11

Продолжение древней российской вивлиофики (далее ПДРВ). СПб.: Импер. Академия наук, 1786–1801: В 11 т.; репринтное издание: Slavic Printings and Reprintings 251 / Ed. van C. H. Schooneveld. The Hague: Mouton, 1970. Vol. 8. P. 264–265; Vol. 9. P. 17, 249–250.

12

ПДРВ. Т. 11. С. 233–236, 271–298; Акты времени Лжедмитрия 1 (1603–1606). Ногайские дела / Ред. Н. В. Рождественский // Чтения в императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете: Сборник (далее ЧОИДР). М., 1845–1918. Т. 264. Ч. 1 (1918). С. 110; Кочекаев Б. А.-Б. Ногайско-русские отношения. С. 38–40; Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. С. 414; ПДРВ. Т. 8. С. 269–277. Т. 9. С. 37–39.

13

Кочекаев Б. А.-Б. Ногайско-русские отношения. С. 42–45. Например, в 1580 году ногайский бий Урус отказался от планов нападения на Московию после того, как большинство ногайских мирз и лучших людей высказались против похода. РГАДА. Ногайские дела. № 9. Л. 156–157.

14

Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. Казань: Гос. изд-во, 1923, репринтное издание 1990. С. 43–45, 72–83; Inalcik Н. Giray // Islam Ansiklopedisi. Istanbul: Milli Egitim Basimevi, 1948. Vol. 4. P. 783–785.

15

Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о Касимовских царях и царевичах: В 4 т. СПб.: Имп. Академия наук, 1863–1867. Т. 2. С. 410–448; Сыроечковский В. Е. Мухаммед-Герай и его вассалы // Ученые записки МГУ. 1940. № 61. С. 28–39; Сборник Императорского Русского Исторического Общества (далее СИРИО): В 148 т. СПб., 1867–1916. Т. 95. № 2. С. 39–40.

16

Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 190–195, 198–209; Keenan E. L. Muscovy and Kazan, 1445–1552: A Study in Steppe Politics. Ph. D. diss., Harvard University, 1965. P. 89–97; Rorlich A. A. The Volga Tatars: A Profile in National Resilience. Stanford: Hoover Institution Press, 1986. P. 28–30.

17

История Казахской ССР: В 5 т. Алма-Ата: Наука Казахской ССР, 1977–1981. Т. 2. С. 244–245; Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. С. 119–154.

18

История Казахской ССР. Т. 2. С. 176–181, 248–251, 264–273; История Узбекской ССР: В 4 т. Ташкент: Фан, 1967–1968. Т. 1. С. 504–507.

19

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met: The Russian State and the Kalmyk Nomads, 1600–1771. Ithaca: Cornell University Press, 1992. P. 9–14, 33–40. Подробнейшее рассмотрение социально-политического устройства калмыцкого общества см.: Schorkowitz D. Die soziale und politische Organisation bei den Kalmücken (Oiraten) und Prozesse der Akkulturation vom 17. Jahrhundert bis zur Mitte des 19. Jahrhunderts. Frankfurt am Main: Peter Lang, 1992.

20

ПДРВ. Т. 7. С. 244.

21

Златкин И. Я. История Джунгарского ханства, 1635–1758. 2‐е изд. М.: Наука, 1983. С. 19–43; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 5–8.

22

Этнически и лингвистически Дагестан был и остается одним из самых разнообразных регионов в мире. Не вызывает особого удивления тот факт, что этническая иерархия прошлого пережила как советский, так и постсоветский период и продолжает существовать в наше время под названием «этнополитика». К примеру, Центральный Дагестан с пограничным городом Хасавюрт был на протяжении столетий местом жительства кумыков, аваров, чеченцев и других, меньших по численности этнических групп. Кумыки традиционно были господствующим народом, и, когда в 1997 году на роль главы местной администрации был выбран авар, а не кумык, это привело к этническому насилию (Независимая газета. 1997. 13 мая).

23

Гарданов В. К. Общественный строй адыгских народов: XVIII – первая половина XIX в. М.: Наука, 1967. С. 180–206; История народов Северного Кавказа с древнейших времен до конца XVIII в. / Ред. Б. Б. Пиотровский. М.: Наука, 1988. С. 283–298.

24

Кабардино-русские отношения: Документы и материалы: В 2 т. М.: АН СССР, 1957. Т. 2. № 256. С. 364. Первое русское сообщение о различных чеченских кланах датируется 1587 годом, когда русские послы, направлявшиеся в Грузию, проехали через горы и упомянули кланы Мичкиз, Индили и Шубут; см.: Сношения России с Кавказом: Материалы, извлеченные из Московского Министерства иностранных дел, 1578–1613 / Сост. С. Л. Белокуров. М.: Унив. тип., 1889. № 4. С. 33. Слово «чеченец» как этноним впервые встречается в 1708 году; см.: Полное собрание законов Российской империи: Собрание первое (далее ПСЗ): В 45 т. СПб.: 1830. Т. 4. С. 421. Оно присутствует на русской карте 1719 года: Кабардино-русские отношения. Т. 1. С. 289; см. также: Яудаев У. Чеченское племя // Сборник сведений о кавказских горцах: В 10 т. Тифлис, 1868–1881. Т. 6. С. 3.

25

Beauplan Le Vasseur G., Sieur de. A Description of Ukraine / Transl. and ed. A. Pernal, D. Essar. Cambridge, Mass.: Harvard Ukrainian Research Institute, 1993; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 142–143.

26

СИРИО. Т. 41. № 43. С. 196; № 72. С. 354; Т. 95. № 38. С. 706; ПДРВ. Т. 9. С. 100–108.

27

ПДРВ. Т. 10. С. 102.

28

СИРИО. Т. 41. № 68. С. 333.

29

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века. М.; Л.: АН СССР, 1948. С. 211. Описание военной тактики крымских татар см.: Beauplan Le Vasseur G. A Description of Ukraine. Р. 48–61; Collins L. J. D. The Military Organization of the Crimean Tatars during the 16th and 17th Centuries // War, Technology and Society in the Middle East / Еds. V. J. Parry, M. Yapp. London: Oxford University Press, 1975. P. 257–276.

30

СИРИО. Т. 41. № 66. С. 324; Т. 95. № 16. С. 292; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 30–31.

31

СИРИО. Т. 95. № 25. С. 441.

32

Полное собрание русских летописей: Патриаршая или Никоновская летопись (далее: Никоновская летопись). М.: Наука, 1965. Т. 13. С. 65; СИРИО. Т. 95. № 2. С. 19–21.

33

СИРИО. Т. 41. № 72. С. 361; № 78. С. 381; Т. 95. № 2. С. 19–21.

34

ПДРВ. Т. 9. С. 110.

35

Там же. С. 267.

36

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 132; Казахско-русские отношения в XVI–XVIII веках: Сборник документов и материалов. Алма-Ата: АН Казахской ССР, 1961. № 33. С. 86.

37

СИРИО. Т. 41. № 72. С. 360; Описание государственного архива старых дел / Сост. П. И. Иванов. М.: Тип. С. Селиванского, 1850. С. 258; Davies N. God’s Playground: A History of Poland: 2 vols. New York: Columbia University Press, 1982. Vol. 1. P. 139–141.

38

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 436.

39

Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. Л.: АН СССР, 1932. Т. 1: Торговля с Московским государством и международное положение Средней Азии в XVI–XVII вв. С. 386–397.

40

СИРИО. Т. 95. № 23. С. 408.

41

Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 136–137.

42

Соборное уложение 1649 года. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1961. Гл. 8. С. 89–90; Российская Академия наук. Архив. Ф. 1714. Оп. 1. Новосельский А. А. № 66. Л. 123. На короткий срок Москва учредила отдельное министерство, Полоняничный приказ, занимавшийся исключительно выкупом русских из плена в Крыму, Средней Азии и других местах. В 1670‐е годы Полоняничный приказ был упразднен, а его функции переданы другим правительственным ведомствам.

43

Соборное уложение 1649 года. Гл. 19. Ст. 33. С. 234; Гл. 20. Ст. 34. С. 244.

44

СИРИО. Т. 95. № 16. С. 292–293.

45

ПДРВ. Т. 8. С. 284.

46

Там же. С. 64–65; Соловьев С. М. История России с древнейших времен: В 15 т. М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1959–1966. Т. 3. С. 413–415, 444.

47

Fisher А. The Ottoman Crimea in the Sixteenth Century // Harvard Ukrainian Studies (далее HUS). 1981. № 2. P. 141–142.

48

Inalcik Н. The Customs Registers of Caffa, 1487–1490 // Sources and Studies on the Ottoman Black Sea / Еd. V. Ostapchuk. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1996. Vol. 1. P. 93, 145–146; An Economic and Social History of the Ottoman Empire, 1300–1914 / Еds. Н. Inalcik, D. Quataert. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. Р. 283–285.

49

Sugar P. F. The Ottoman «Professional Prisoner» on the Western Borders of the Empire in the Sixteenth and Seventeenth Centuries // Etudes Balkaniques. 1971. Vol. 7. № 2. P. 82–91. Цит. по: Stein М. Seventeenth-Century Ottoman Forts and Garrisons on the Habsburg Frontier. Ph. D. diss., University of Chicago, 2000. Ch. 1.

50

СИРИО. Т. 95. № 16. С. 292; РГАДА. Ф. 123. Крымские дела. Кн. 13. Л. 57; Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. Т. 1. С. 386–397.

51

ПДРВ. Т. 10. С. 168–189, 260; РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 9. Л. 2, 73, 79–85, 143–144, 177 об. № 10. Л. 123. В 1634 году польским и литовским пленникам разрешили свободно вернуться на родину; см.: Маньков А. Г. Уложение 1649 года: Кодекс феодального права России. Л.: Наука, 1980. С. 117.

52

ПДРВ. Т. 10. С. 124–132; РГАДА. Ф. 89. Турецкие дела. Кн. 3. Л. 114–115, 260.

53

РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 10. Л. 3 об., 87, 88, 93, 120–121, 140.

54

Российская Академия наук. Архив. Ф. 1714. Оп. 1. Новосельский А. А. № 66. Л. 169; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 159–161; Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 88. С. 209.

55

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 33. С. 64; № 76. С. 181, 184; № 88. С. 209, 211. В 1722 году русский посол в Бухаре, Флорио Беневени, назвал даже более высокие цифры русских пленников в регионе: 1000 русских пленников в Бухаре, 2000 в Самарканде и среди узбеков, 1500 в Хиве и у Аральского моря и неизвестное число в Балхе и Астрабаде в Персии; см.: Попов А. Н. Сношения России с Хивою и Бухарою при Петре Великом: Приложения // Записки Императорского Русского географического общества. 1853. № 9. С. 377.

56

Международные отношения в Центральной Азии: XVII–XVIII вв. Документы и материалы: В 2 т. М.: Наука, 1989. Т. 1. № 3. С. 43–44. Например, обычай не мешал казахам освобождать пленников-ойратов без выкупа по требованию ойратов. Упорное отстаивание своих обычаев скорее указывало на независимость казахов по отношению к России и притягательность выкупа, даже под угрозой навлечь на себя гнев России.

57

СИРИО. Т. 95. № 21. С. 358.

58

ПДРВ. Т. 8. С. 270–272; СИРИО. Т. 95. № 21. С. 378.

59

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 224. С. 570–571; ПСЗ. Т. 14. № 10654. С. 677–678; Т. 20. № 14489. С. 402; Т. 22. № 16534. С. 839. Тема бегства и миграции нехристиан в Россию подробнее рассмотрена в главе 5.

60

Там же. № 255. С. 573.

61

ПДРВ. Т. 9. С. 103.

62

Там же. Т. 8. С. 219, 223–223, 249, 289, 293, 301, 322; Т. 9. С. 1, 16, 36, 72, 79, 90, 105, 152, 189, 218, 238, 296, 301; Т. 10. С. 14, 89, 153, 210, 212; Т. 11. С. 1, 94–96; РГАДА. Ф. 119. Оп. 1. Калмыцкие дела. Д. 8. Л. 2; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 127. Русский современник утверждал, что в середине XVII века от 30 до 50 тысяч лошадей ежегодно приводились в Москву на продажу; см.: Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. 4‐е изд. СПб.: Тип. главного управления уделов, 1906. С. 92; см. также: Фехнер М. В. Торговля русского государства со странами Востока в XVI веке. М., 1956. С. 19.

63

РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 9. Л. 16–22. Дьяк Андрей Щелкалов и его брат Василий долго и с отличием работали в Посольском приказе; см.: Дьяки и подьячие Посольского приказа в XVI веке: Справочник / Сост. В. И. Савва. М.: Институт истории СССР, 1983.

64

ПДРВ. Т. 8. С. 25–26; Т. 9. С. 280–282; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 26–27; ПСЗ. Т. 13. № 1585. С. 313.

65

СИРИО. Т. 41. № 28. С. 106–107; № 43. С. 196; № 58. С. 268–269; № 63. С. 296; № 80. С. 391–398; № 81. С. 399–413; № 97. С. 515; Т. 95. № 2. С. 22–30. № 37. С. 673; № 38. С. 680–688. О турецкой торговле в Черном море см.: An Economic and Social History of the Ottoman Empire. P. 275–314.

66

Памятники дипломатических и торговых сношений Московской Руси с Персией / Под ред. И. Веселовского: В 3 т. СПб., 1890–1898. Т. 3. С. 633–634; Кирилов И. К. Цветущее состояние Всероссийского государства (книга, составленная в 1727 году). М.: Наука, 1977. С. 230. Цены на различные товары в России XVII века см.: Hellie R. The Economy and Material Culture of Russia, 1600–1725. Chicago: University of Chicago Press, 1999. O растущем влиянии русской торговли в Черном море см.: Bostan İ. Rusya’nın Karadeniz’de Ticarete Başlaması ve Osmanlı İmparatorluğu (1700–1787) // Türk Tarih Kurumu, Belleten. 1995. Vol. 59. S. 353–394.

67

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 157–161.

68

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 38. С. 96; Дорофеев В. В. Над Уралом-рекой. Челябинск: Южно-Уральское кн. изд-во, 1988. С. 5–52. Более подробно см. в главе 5.

69

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 225. С. 576; № 246. С. 630; Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. № 27. С. 57. Эдуард Кинан использовал ту же самую уместную метафору в своей статье: Keenan E. L. Muscovy and Kazan: Some Introductory Remarks on the Patterns of Steppe Diplomacy // Slavic Review. 1967. Vol. 26. № 4. P. 548–558.

70

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 37. С. 89. № 170. С. 439–440; Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв: Сборник документов и материалов. Алма-Ата: Наука, 1964. № 83. С. 143–144.

71

Inalcik H. The Khan and the Tribal Aristocracy: The Crimean Khanate under Sahib Giray I // HUS ¾. 1979–1980. Pt. 1. P. 445–466.

72

Пальмов Н. Н. Этюды по истории приволжских калмыков XVII и XVIII века: В 5 т. Астрахань: Тип. Калмоблиздата, 1926–1932. Т. 3–4. С. 289–290.

73

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 152. С. 394; № 225. С. 579–580; № 269. С. 686–687. Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. № 57. С. 106. Русский офицер, живший среди казахов, Николай Рычков, наблюдал в 1771 году, что главы больших казахских семей и кланов имеют больше влияния, нежели хан; см.: Дневные записки путешествия капитана Николая Рычкова в киргиз-кайсацкой степи, 1771 год. СПб.: Имп. Академия наук, 1772. С. 23–24.

74

Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о Касимовских царях и царевичах. Т. 3. С. 183, 317–318.

75

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 126–127, 143–144.

76

Ibid. P. 194–195.

77

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 153. С. 401.

78

Там же. № 152. С. 394; № 225. С. 580–583; № 269. С. 686–687.

79

Там же. № 225. С. 580.

80

Там же. № 165. С. 419; № 167. С. 432–433.

81

ПСЗ. Т. 23. № 17080. С. 569–574. Подобный ритуал уже использовался в 1740‐е годы; см.: Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 175. С. 444–446.

82

Сношения России с Кавказом. № 12. С. 208.

83

СИРИО. Т. 41. № 19. С. 69.

84

РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. 1579. Кн. 9. С. 95–96.

85

ПДРВ. Т. 8. С. 266–267; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 98, 113, 145–146.

86

ПДРВ. Т. 8. С. 102–103, 233, 270.

87

Там же. Т. 8. С. 316–317. Более подробно этот вопрос рассматривается в параграфе «Идеология и дипломатия».

88

Там же. Т. 9. С. 17.

89

Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссиею (далее АИ): В 5 т. СПб., 1841–1843. Т. 1. № 160. С. 291.

90

Российская Академия наук. Архив. Ф. 1714. Оп. 1. Новосельский А. А. № 66. Л. 105.

91

Сношения России с Кавказом. № 6. С. 53–62. С аналогичным призывом обратился армянский епископ Мартин, просивший защитить дербентских армян, которых, по их словам, насильственно обращали в ислам; см.: Центральный государственный военно-исторический архив (далее ЦГВИА). Ф. ВУА. Д. 18472. Л. 3. Как грузины, так и армяне искали защиты у России; см.: Suny R. G. The Making of the Georgian Nation. Bloomington: Indiana University Press, 1988. P. 56–59.

92

Сношения России с Кавказом. № 12. С. 203. Шамхал вновь обратился к султану через сто с лишним лет после того, как в 1696 году русские взяли Азов, самую значительную османскую крепость в регионе. Шамхал попросил прислать ему османские войска, пушки и боеприпасы, чтобы выбить русских из новопостроенной крепости Татартуп на берегу реки Терек в Кабарде. Султан отправил войско, но куда меньшее, чем рассчитывал шамхал. Так и не достигнув Кабарды, войско разместилось в недавно построенной османской крепости Ачу в устье Кубани; см.: Fındıklılı, Silahdar Mehmed Ağa. Nusretnâme / Еd. İ. Parmaksızoğlu: 2 vols. Istanbul, 1962–1966. Vol. 1. P. 323–324. В 1750‐е, поняв, что на султана рассчитывать бесполезно, шамхал одновременно обратился за покровительством к Персии и России; см.: Бутков П. Г. Материалы для новой истории Кавказа, с 1722 по 1803 год: В 3 т. СПб., 1869. Т. 1. С. 254. В 1770–1780‐е годы, оказавшись перед лицом русско-грузинского союза, правители Дагестана и Азербайджана вновь обратились за помощью к Стамбулу; см.: Başbakanlık Arşivi. Istanbul, Hatti Hümayun Tasnifi. № 73, 94; Osmanlı Devleti ile Azerbaycan Türk. Hanlıkları arasındaki Münasebetlere Dair Arşiv Belgeleri. 1578–1914. Ankara, 1992. Vol. 1. P. 62–93. Такое же беспокойство испытывали ногайцы, столкнувшись с экспансией России в Поволжье. ПДРВ. Т. 9. С. 267.

93

Кабардино-русские отношения. Т. 1. № 6. С. 14–15; № 12. С. 23–25; Сношения России с Кавказом. № 33. С. 572.

94

Русско-дагестанские отношения XVII – первой четверти XVIII в.: Документы и материалы. Махачкала: Дагестанское кн. изд-во, 1958. № 79. С. 174.

95

РГАДА. Ф. 123. Крымские дела. Кн. 13. 1567; Щербатов М. М., кн. История Российская: В 11 т. СПб.: Имп. Академия наук, 1789. Т. 5. Ч. 2. С. 54.

96

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 88. С. 211; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 182, 193; Сношения России с Кавказом. № 4. С. 26–27, 37. В 1775 году российский чиновник в Астрахани предложил под предлогом защиты веры и восстановления разрушенных церквей начать заселение города Татартуп, стратегически расположенного рядом с Грузией, что позволило бы лучше контролировать Кабарду; см.: Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 220. С. 314.

97

Русско-дагестанские отношения. № 131. С. 261–262.

98

РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. Д. 1257. Л. 14 об.

99

ЦГВИА. Ф. 52. Оп. 1. Д. 350. Ч. 4; Д. 72. Ч. 1. Л. 1.

100

Там же. Д. 72. Ч. 1. Л. 197, 203 об.

101

Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 119. С. 161.

102

Fındıklılı, Silahdar Mehmed Ağa. Nusretnâme. Vol. 2. P. 247. Несмотря на эту победу, кабардинцы были вынуждены в скором времени возобновить выплату дани рабами. Кабардинская знать немало сетовала на неспособность России защитить Кабарду от нашествий крымских татар; см.: Астраханский областной государственный архив (далее АОГА). Ф. 394. Оп. 2; Астраханская губернская канцелярия. Д. 12. Л. 100–103. В 1755 году кабардинцы вновь отказались предоставить рабов Крымскому ханству; см.: Центральний державний iсторичний архiв Украïни в мiстi Киiвi. Ф. 59. Оп. 1. Д. 2668. Л. 6.

103

Сношения России с Кавказом. № 20. С. 305. Об обращении в христианство см. главу 4.

104

Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 256. С. 360, 362.

105

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. № 70. С. 129–130; Дневные записки путешествия капитана Николая Рычкова. С. 26.

106

ПСЗ. Т. 22. № 16292. С. 493–495; № 16400. С. 604–606. В 1780‐е годы правительство построило две мечети в городах Троицк и Оренбург. Однако ни новые мечети, ни мусульманская школа, построенная в Оренбурге, не привлекли казахов. В школе в среднем было не более одного-двух учеников в год, часть из которых умерли от кори и иных болезней; см.: Добросмыслов А. И. Заботы императрицы Екатерины II о просвещении киргизов // Труды Оренбургской ученой архивной комиссии. 1902. № 9. С. 51–63.

107

Azamatov D. D. Russian Administration and Islam in Bashkiriia (18th–19th Centuries) // Muslim Culture in Russia and Central Asia from the 18th to the Early 20th Centuries / Еds. М. Kemper, А. von Kügelgen, D. Yermakov. Berlin: Klaus Schwarz Verlag, 1996. Р. 100–111; Frank A. J. Islamic Historiography and «Bulghar» Identity among the Tatars and Bashkirs of Russia. Leiden: Brill, 1998. P. 35–38.

108

Вяткин М. П. Батыр Срым. М.; Л.: АН СССР, 1947. С. 274–287.

109

Чарльз Хальперин предположил, что московская «идеология молчания» на границе была необходима, чтобы найти компромисс между религиозным противостоянием и прагматической необходимостью сосуществования; см.: Halperin C. The Ideology of Silence: Prejudice and Pragmatism on the Medieval Religious Frontier // Comparative Studies in Society and History. 1984. Vol. 26. № 4. P. 442–466. Титулы московских правителей рассматриваются в статье: Szeftel М. The Title of the Muscovite Monarch Up to the End of the Seventeenth Century // Canadian-American Slavic Studies. 1979. Vol. 13. № 1–2. P. 59–81. Самая недавняя работа, посвященная российским придворным церемониям и титулам: Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Princeton: Princeton University Press, 1995. Vol. 1. P. 22–41 (см. рус. пер.: Уортман Р. С. Сценарии власти: мифы и церемонии русской монархии. М., 2002. Т. I). О дипломатике в исламском мире см.: Encyclopaedia of Islam. New ed. Leiden: E. J. Brill, 1965 ff. Vol. 2. P. 301–316; о монгольской дипломатике см.: Усманов М. А. Жалованные акты Джучиева улуса, XIV–XVI вв.; об османской и крымской дипломатике см.: Reychman J., Zajaczkowski A. Handbook of the Ottoman-Turkish Diplomatics. The Hague: Mouton, 1968.

110

Идея, что московские князья были наследниками Чингизидов, правивших Золотой Ордой, была впервые разработана одним из основателей «евразийской» школы, князем Трубецким: Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. Берлин, 1925. Различные аспекты этой идеи были впоследствии рассмотрены Вернадским (Vernadsky G. A History of Russia. 6th rev. ed. New Haven: Yale University Press, 1969) и Майклом Чернявским (Cherniavsky М. Khan or Basileus: An Aspect of Russian Mediaeval Political Theory // Journal of the History of Ideas. 1959. Vol. 20. № 4. P. 459–476). Москва недвусмысленно выразила свое отношение к Риму во время переговоров с иезуитом и папским послом Антонио Поссевино в 1582 году. Когда русские упоминали папу, как если бы он был обычным священником, Поссевино решительным образом возражал. Он убеждал их, что император и другие монархи считают папу представителем Бога и учителем всех христиан; см.: Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. / Пер. Л. Н. Годовиковой. М.: Изд-во МГУ, 1983; Possevino А. S. J., The Moscovia / Transl. H. F. Graham. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1977. P. 128–129, 173. Об идее Москвы как Нового Израиля см.: Rowland D. B. The Third Rome or the New Israel? // Russian Review. 1996. Vol. 55. № 4. Р. 591–614.

111

Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 515.

112

Possevino А. The Moscovia. Р. 135–136.

113

СИРИО. Т. 41. № 1. С. 1–2. В целом посол получил указания согласиться на условия Менгли Гирея лишь после того, как он поторгуется по каждому вопросу и исчерпает все отговорки.

114

Там же. Т. 95. № 7. С. 113.

115

Российская Академия наук. Архив. Ф. 1714. Оп. 1. Новосельский А. А. № 66. Л. 21; СИРИО. Т. 41. № 50. С. 231–236; № 58. С. 264.

116

ПДРВ. Т. 7. С. 309. О чести и ее важности в русском обществе раннего нового времени см.: Kollmann N. S. By Honor Bound: State and Society in Early Modern Russia. Ithaca: Cornell University Press, 1999 (см. рус. пер.: Коллманн Н. Ш. Соединенные честью. Государство и общество в России раннего нового времени. М., 2001).

117

Акты времени Лжедмитрия 1 (1603–1606), Ногайские дела / Под ред. Н. В. Рождественского // ЧОИДР. 1918. Т. 264. Ч. 1. С. 119–120.

118

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 69.

119

Русско-дагестанские отношения. № 17. С. 64–65.

120

ПДРВ. Т. 10. С. 210–211; РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 9. Л. 24.

121

РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 9. Л. 151–152.

122

РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 10. Л. 3–6, 24–25.

123

СИРИО. Т. 95. № 16. С. 269–270.

124

Там же. Т. 41. № 1. С. 5–7; Т. 95. № 7. С. 118–123.

125

Бахрушин С. В. Остяцкие и вогульские княжества в XVI и XVII вв. // Научные труды: В 4 т. М., 1952–1959. Т. 3. Ч. 2. С. 152; СИРИО. Т. 95. № 36. С. 666. В XVI веке в Кремле хранилась копия Корана, чтобы татары и другие мусульмане могли приносить на ней клятву (Keenan E. L. Muscovy and Kazan: Some Introductory Remarks. P. 553).

126

Поссевино А. Исторические сочинения. С. 32; Possevino А. The Moscovia. Р. 57.

127

РГАДА. Ф. 123. Крымские дела. Кн. 15. Л. 396. См. также: Кн. 9. Л. 2, 30.

128

ПДРВ. Т. 8. С. 90. В 1537 году Ивана IV назвали «белым князем», а позднее – «белым царем» (с. 32). Существует ряд предположений, что именно означал титул «белый царь». Я соглашаюсь с мнением, что этот титул был принадлежностью правителя западных территорий бывшей империи Чингизидов («правое крыло») и, следовательно, наследника ханов Золотой Орды; см.: Сафаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды // Ученые записки Мордовского государственного университета. 1960. Т. 11. С. 15; Юдин В. П. Орды: Белая, Синяя, Серая, Золотая // Казахстан, Средняя и Центральная Азия в XVI–XVIII вв. Алма-Ата: Изд-во «Наука» Казахской ССР, 1983. С. 120–126; Трепавлов В. В. Государственный строй Монгольской империи XIII в. М.: Восточная литература, 1993. С. 86–93.

129

ПДРВ. Т. 8. С. 316–317.

130

РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 10. Л. 87.

131

Историческое описание древнего Российского музея под названием мастерской и Оружейной палаты. М.: Тип. Моск. унив., 1807. С. 18–26.

132

Khodarkovsky М. From Frontier to Empire: The Concept of the Frontier in Russia, Sixteenth-Eighteenth Centuries // Russian History. The Frontier in Russian History. 1992. Vol. 19. № 1–4. P. 115.

133

Словарь русского языка XI–XVII вв. М.: Наука, 1982. Т. 9. С. 65.

134

Срезневский И. И. Материалы для словаря древне-русского языка по письменным памятникам: В 4 т. СПб.: Тип. Имп. АН, 1912. Репринтное издание: М.: Наука, 1989. Т. 1. Ч. 1. С. 584; Т. 3. Ч. 1. С. 179–180; Духовные и договорные грамоты великих князей XIV–XVI вв. № 23. С. 62.01.

135

Древняя российская вивлиофика: В 22 т. (далее ДРВ) / Сост. Н. Новиков. 2‐е изд. Тип. Компании типографической, 1788–1791; репринтное издание: Slavic Printings and Reprintings 250/1 / Ed. C. H. van Schooneveld. The Hague: Mouton, 1970. Vol. 5. P. 50; Словарь русского языка XI–XVII вв. Т. 4. С. 123. Это правило действовало и на востоке, где Россия столкнулась с Цинским Китаем. Слово «граница» есть в тексте Нерчинского мирного договора, подписанного должностными лицами России и Китая в 1689 году; см.: Русско-китайские отношения в XVII веке: Материалы и документы: В 2 т. М.: Наука, 1972. Т. 2. С. 656–659.

136

Словарь русского языка XI–XVII вв. Т. 8. С. 8; Сборник документов по истории Бурятии XVII в. / Сост. Г. Н. Румянцев, С. Б. Окунь. Улан-Удэ: БНИИ, 1960. С. 336–337.

137

Сборник документов по истории Бурятии XVII в. С. 203.

138

Там же. С. 203.

139

Там же. С. 205.

140

АИ. Т. 4. С. 473.

141

См.: Nordman D. Frontières de France: de l’espace au territoire, XVI–XIX siècle. Paris: Gallimard, 1998. P. 31–39.

142

Подробное обсуждение этих и прочих терминов фронтира см.: Power D. Frontiers: Terms, Concepts and the Historians of Medieval and Early Modern Europe // Frontiers in Question: Eurasian Borderlands, 700–1700 / Еds. D. Power, N. Standen. London: Macmillan, 1999. P. 1–13.

143

Febvre L. A Geographical Introduction to History. New York: Alfred Knopf, 1929. P. 297–300; Pagden А. Lords of All the World: Ideologies of Empire in Spain, Britain and France, c. 1500 – c. 1800. New Haven: Yale University Press, 1995. Р. 107; Sahlins Р. Boundaries: The Making of France and Spain in the Pyrenees. Berkeley: University of California, 1989; Nordman D. Frontières de France. P. 63–66.

144

Соловьев С. М. История России. Т. 1. Гл. 1.

145

ПДРВ. Т. 8. С. 74; СИРИО. Т. 41. № 101. С. 553; Т. 95. № 1. С. 18. В попытке установить прямую связь со Стамбулом в обход Крымского ханства Василий III предложил, чтобы московская делегация отправилась из Рязани, а турецкая – из Азова. Но поскольку набеги астраханских казаков сделали встречу на полпути небезопасной, Василий изъявил желание, чтобы обе стороны встретились поближе к московской границе, у рек Хопер и Медведица. СИРИО. Т. 95. № 38. С. 688–689.

146

Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о Касимовских царях и царевичах. Т. 3. С. 23; Словарь русского языка XI–XVII вв. Т. 5. С. 294. В 1679 году все пограничные города были разделены на сибирские, «понизовые» (вдоль среднего течения Волги) и украинные (вдоль южного пограничья) (ДРВ. Т. 15. С. 233–241). Список городов южного пограничья в XVI–XVII вв. см.: Саатчян Г. Русское поле // Родина. 1996. № 21996. С. 50.

147

ПДРВ. Т. 8. С. 74–75.

148

СИРИО. Т. 41. № 39. С. 172; № 100. С. 539; Т. 95. № 10. С. 152–156.

149

Акты времен Лжедмитрия I. С. 105–109.

150

White R. The Middle Ground: Indians, Empires and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815.

151

Lewis B. The Muslim Discovery of Europe. New York: W. W. Norton, 1982. P. 206; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 66.

152

Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения: Конец XIV – начало XVI в. Л.: Наука, 1975. С. 188–194.

153

СИРИО. Т. 95. № 16. С. 271, 287.

154

ПДРВ. Т. 10. С. 10–21.

155

Сношения России с Кавказом. № 10. С. 79; № 12. С. 112.

156

РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Д. 2. 1616 г. Л. 6.

157

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 33. С. 53–54.

158

Там же. № 250. С. 639–641.

159

Чтобы быть уверенными, что присяга настоящая, московские власти упорно проверяли, прямая ли шерть, то есть соответствует ли она обычаям народа, который ее принес. См.: Бахрушин С. В. Ясак в Сибири в XVII в. // Научные труды. Т. 3. Ч. 2. С. 65–66; см. также: Он же. Очерки по истории Красноярского уезда в XVII в. // Научные труды. Т. 4. С. 47.

160

Бахрушин С. В. Остяцкие и вогульские княжества. Т. 3. Ч. 2. С. 152.

161

Там же; Вологодско-Пермская летопись // Полное собрание русских летописей. М.; Л., 1959. Т. 26. С. 277.

162

Шастина Н. П. Письма Лубсан-Тайджи в Москву. Из истории русско-монгольских отношений в XVII в. // Филология и история монгольских народов. М.: Изд-во восточной литературы, 1958. С. 279–281; РГАДА. Ф. 119. Оп. 1. Калмыцкие дела. Д. 3. Л. 6; Кычанов Е. И. Повествование об ойратском Галдане Бошокту-Хане. Новосибирск: Наука, 1980. С. 53. Подробнее о вопросе перевода см. параграф «Перевод или колонизация?» в настоящей главе.

163

Бакунин В. М. Описание истории калмыцкого народа // Красный архив: Исторический журнал. 1939. № 3. С. 214–215. Более подробно о калмыках и вопросе их политического статуса см.: Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 67–73, 131–132.

164

Кабардино-русские отношения. Т. 1. № 165. С. 264.

165

Русско-дагестанские отношения. № 96. С. 224–225.

166

РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. Опись дел Секретной экспедиции Сената. Д. 1257. Л. 14 об.

167

Русско-осетинские отношения в XVIII веке, 1742–1762 / Сост. М. М. Блиев. Орджоникидзе: ИР, 1976. Т. 1. № 53. С. 121; № 56, 57. С. 123–127.

168

Казанский университет: Рукописный отдел. № 4865; Акты, собранные Кавказскою археографическою комиссиею: В 12 т. Тифлис, 1866–1883. Т. 1. С. 91. О покровительстве см.: Gellner Е. Patrons and Clients // Patrons and Clients in Mediterranean Societies / Еds. Е. Gellner, J. Waterbury. London: Duckworth, 1977. P. 1–6; о восприятии кунаков на Кавказе см.: Косвен М. О. Этнография и история Кавказа. М.: Восточная литература, 1961. С. 126–129.

169

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. Т. 2. № 70. С. 125.

170

Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 220.

171

Сношения России с Кавказом. № 19. С. 305.

172

Там же. № 10. С. 77; Кабардино-русские отношения. Т. 1. № 78. С. 167.

173

Бахрушин С. В. Очерки по истории Красноярского уезда. С. 47. В своих инструкциях казанским воеводам в 1649 году правительство уточняло, что заложников надо брать у тех людей, у которых есть власть, богатство и большие семьи («крепки, владетельны и семьянисты»). См.: Дмитриев В. Д. «Царские» наказы Казанским воеводам XVII века // История и культура Чувашской АССР: Сборник статей. Чебоксары, 1974. Т. 3. С. 293–294.

174

Сношения России с Кавказом. № 6. С. 58.

175

Русско-монгольские отношения. 1607–1636: Сборник документов. М.: Изд-во восточной литературы, 1959. № 4. С. 28–29; Богоявленский С. К. Материалы по истории калмыков в первой половине XVII века // Исторические записки. 1939. № 5. С. 73; Преображенская П. С. Из истории русско-калмыцких отношений в 50–60‐х годах XVII века // Записки Калмыцкого научно-исследовательского института языка, литературы и искусства. 1960. № 1. С. 66.

176

Сношения России с Кавказом. № 10. С. 77.

177

Там же. № 11. С. 142–143.

178

Преображенская П. С. Из истории русско-калмыцких отношений. С. 66–67.

179

Бахрушин С. В. Очерки по истории Красноярского уезда. С. 48–49.

180

Кабардино-русские отношения. Т. 1. № 129. С. 200–202.

181

Бахрушин С. В. Очерки по истории Красноярского уезда. С. 47; см. также: Он же. Ясак в Сибири. С. 66–67. В 1743 году, когда казахский хан Абулхаир посетил русский город Орск, несколько его человек умерли из‐за того, что их накормили испорченным ржаным хлебом; см.: Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 109. С. 281–282.

182

Кабардино-русские отношения. Т. 1. № 137, 139. С. 209–212; Т. 2. № 186–187. С. 276–277.

183

РГАДА. Ф. 248. Оп. 3. Дела по Оренбургской комиссии и Уфимской провинции за 1742–1743 гг. Кн. 147. Л. 14; Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 96. С. 248; № 109. С. 282; № 175. С. 444–446.

184

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 94–95. С. 222–229.

185

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 119. С. 302.

186

Там же. № 255. С. 578–579.

187

Вяткин М. П. Батыр Срым. С. 227.

188

Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 220. С. 316.

189

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 114. С. 292–294; № 199. С. 302–307. Казахский хан Нуралы не мог скрыть своего изумления, когда увидел, что его сын одет в военный русский мундир и свободно говорит по-русски.

190

White R. The Middle Ground: Indians, Empires and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815.

191

Сборник документов по истории Бурятии XVII в. С. 360; Бахрушин С. В. Очерки по истории Красноярского уезда. С. 97; ПСЗ. Т. 3. № 1594. С. 367; № 1670. С. 534.

192

ПДРВ. Т. 10. С. 67; Т. 11. С. 86. Спустя тридцать лет ногайский бий Урус возражал против московского проникновения в область рек Уфа и Самара, где он собирал ясак с башкир; см.: Трепавлов В. В. Ногаи в Башкирии, XV–XVII вв.: Княжеские роды ногайского происхождения. Уфа, 1997. С. 12–14.

193

Более подробно о монгольском налогообложении см. две интересные статьи: Schurmann H. F. Mongolian Tributary Practices of the Thirteenth Century // Harvard Journal of Asiatic Studies (далее HJAS). 1956. № 19. P. 304–389; Smith J. M., Jr. Mongol and Nomadic «Taxation» // HJAS. 1970. № 30. P. 46–85. См. также: Ермолаев И. П. Среднее Поволжье во второй половине XVI–XVII вв. Казань: Казанский университет, 1982. С. 72–74; Kappeler А. Russlands erste Nationalitäten: Das Zarenreich und die Völker der Mittleren Wolga vom 16 bis 19 Jahrhundert. Cologne: Böhlau Verlag, 1982. P. 102–103. Самый недавний труд, поднимающий вопрос ясака в Сибири: Slezkine Y. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca: Cornell University Press, 1994. P. 20–32, 60–71 (см. рус. пер.: Слезкин Ю. Арктические зеркала. Россия и малые народы Севера. М., 2008).

194

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 26, 30, 92. С. 37, 43, 218.

195

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 210. С. 539.

196

Бахрушин С. В. Ясак в Сибири в XVII в. С. 71.

197

Там же. С. 71–72; Колониальная политика Московского государства в Якутии в XVII веке / Под ред. Я. П. Алькора, В. Д. Грекова. Л.: Институт народов Севера, 1936. № 191. С. 239–240.

198

Бахрушин С. В. Ясак в Сибири в XVII в. С. 72–73; Он же. Очерки по истории Красноярского уезда. С. 55–56; Колониальная политика Московского государства в Якутии. № 40. С. 92–93.

199

Колониальная политика Московского государства в Якутии. № 17. С. 25; № 45. С. 98–99.

200

Бахрушин С. В. Ясак в Сибири в XVII в. С. 74–75; Колониальная политика Московского государства в Якутии. № 43. С. 96; № 44. С. 98.

201

История Якутской АССР: В 3 т. М.: АН СССР, 1957. Т. 2. С. 139.

202

Ричард Уайт описал аналогичную обменную сеть, существовавшую между французами и алгонкинами в Америке XVIII столетия, в рамках которой сложно было отделить торговлю и дары друг от друга (White R. The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P. 141).

203

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. № 5. С. 20; № 10. С. 30; № 12. С. 36; № 19. С. 53.

204

Там же. № 101. С. 417, 419.

205

Некоторые из конкурентов Москвы в степной политике использовали более откровенную терминологию. В частности, польские короли называли свои ежегодные выплаты крымскому хану ергельд (от немецкого Jahrgeld), а османским султанам – йиллик; оба термина буквально значили «ежегодная выплата».

206

СИРИО. Т. 41. № 1. С. 2–3.

207

Соловьев С. М. История России. Т. 4. С. 266–267.

208

«Казну в Крым продолжать присылать с прибылью». Российская Академия наук. Архив. Ф. 1714. Оп. 1. Новосельский А. А. № 66. Л. 144.

209

Архив военно-морского флота (Санкт-Петербург) (далее АВМФ). Ф. 233. Оп. 1. Канцелярия графа Апраксина. № 222. Л. 116–119.

210

СИРИО. Т. 95. № 16. С. 273, 279; Т. 41. № 48. С. 219–220; ПДРВ. Т. 7. С. 300–302, 321.

211

СИРИО. Т. 41. № 43. С. 196; № 46. С. 211; ПДРВ. Т. 11. С. 27.

212

СИРИО. Т. 41. № 87. С. 446; Т. 95. № 10. С. 169–170; № 16. С. 298–300.

213

СИРИО. Т. 41. № 64. С. 310; Т. 95. № 19. С. 340; № 21. С. 358.

214

Там же. № 68. С. 330–332.

215

ПДРВ. Т. 9. С. 86; Т. 10. С. 54; Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 96.

216

ПДРВ. Т. 7. С. 233–237; Т. 8. С. 249–251; Т. 9. С. 265–266.

217

Там же. Т. 11. С. 17, 30–32, 156–167; РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 10, 1582 г. С. 131–132.

218

ПДРВ. Т. 8. С. 184.

219

Иностранцы, наблюдавшие Россию в начале XVIII столетия, называли правительственные выплаты калмыкам «субсидиями» (Weber F. C. The Present State of Russia: 2 vols. London, 1723. Vol. 1. P. 52) или «ежегодной пенсией» (Perry J. The State of Russia under the Present Tsar. London, 1716. P. 85; см. рус. пер.: Перри Д. Состояние России при нынешнем царе. М., 1871).

220

Русско-дагестанские отношения. № 96. С. 223–225.

221

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 168. С. 437.

222

Wallace А. F. C. Jefferson and the Indians: The Tragic Fate of the First Americans.

223

О вопросе перевода как колонизации сознания см.: Rafael V. L. Contracting Colonialism: Translation and Christian Conversion in Tagalog Society under Early Spanish Rule. Ithaca: Cornell University Press, 1988; Comaroff J., Comaroff J. Of Revelation and Revolution: Christianity, Colonization and Consciousness in South Africa. Chicago: University of Chicago Press, 1991. Vol. 1; Todorov Т. The Conquest of America. New York: Harper Perennial, 1984. Обзор этого вопроса в Азии до XIV века см.: Sinor D. Interpreters in Medieval Inner Asia // Asian and African Studies. Journal of Israel Oriental Society. 1982. № 16. P. 293–320.

224

Различие между этими двумя категориями подчеркивалось традиционной фразой, содержавшейся в каждом документе: толмачил толмач или переводил переводчик; см.: Центральный государственный архив Республики Калмыкия (далее ЦГАРК). Ф. 36. Оп. 1. Д. 9. Л. 6.

225

Сношения России с Кавказом. № 10. С. 77.

226

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. Дела о Посольском приказе и служивших в нем. Д. 15. Л. 2–4.

227

Possevino А. The Moscovia. Р. 52.

228

РГАДА. Ф. 138. Оп. 1. Д. 1. Л. 1–7. В начале XVII века царь Борис Годунов расширил юрисдикцию Казанского дворца, включив в нее управление Астраханью, Сибирью и всеми городами южного пограничья.

229

Там же. Д. 11, 13; Казанский университет: Рукописный отдел. № 4393. Л. 1 об. Свиток 348; № 108. Л. 2. Свиток 373. № 154. Следует отметить, что, согласно Ричарду Хелли, чьи данные охватывают ежегодные выплаты и жалованье в Московии с 1614 по 1725 год, жалованье было существенно более низким: переводчики получали 36 рублей в год, а толмачи – 15 (Hellie R. The Economy and Material Culture of Russia. P. 419, 421). Хотя на протяжении XVII века качество, объем и разнообразие переводов неуклонно повышались, литературные тексты переводились исключительно с западных языков на русский; см.: Кудрявцев И. М. Издательская деятельность Посольского приказа (к истории русской рукописной книги во второй половине XVII века) // Книга: исследования и материалы. 1963. Сборник 8. С. 179–244; История русской переводной художественной литературы: В 2 т. / Под ред. Ю. Д. Левина. Т. 1. Древняя Русь. XVIII век. СПб.: Дмитрий Буланин, 1995. С. 63–72.

230

Сношения России с Кавказом. № 19. С. 297–299.

231

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 65.

232

СИРИО. Т. 41. № 64. С. 307–308.

233

Бакунин В. М. Описание истории калмыцкого народа. С. 214–215.

234

Possevino А. The Moscovia. Р. 72; СИРИО. Т. 95. № 4. С. 81–82; Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. № 29. С. 68.

235

РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 9. Л. 20; ПДРВ. Т. 9. С. 280–282; Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. № 83. С. 146.

236

После того как посольство московского переводчика Семена Трофимова, отправленного в Кабарду в 1638 году, было сочтено успешным, его ежегодное жалованье было повышено с трех до четырнадцати рублей (РГАДА. Ф. 115. Кабардинские, черкесские и другие дела. Оп. 1. Д. 6. Л. 3–7).

237

ПДРВ. Т. 10. С. 138–139; СИРИО. Т. 41. № 33. С. 130–131; Т. 95. № 38. С. 692–693.

238

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи (далее ПСПР): В 19 т. СПб., 1869–1915. Т. 5 [1725–1727]. № 1777. С. 355.

239

Khodarkovsky М. «Not by Word Alone»: Missionary Policies and Religious Conversion in Early Modern Russia // Comparative Studies in Society and History. 1996. Vol. 38. № 2. С. 282.

240

Ibid. P. 283, 287; Витевский В. Н. И. И. Неплюев и Оренбургский край в прежнем его составе до 1758 г.: В 3 т. Казань: Тип. В. М. Ключникова, 1897. Т. 3. С. 833.

241

СИРИО. Т. 41. № 1. С. 4. Подобный рубеж, отделявший земли русских князей от земель Золотой Орды, уже существовал в XIII веке; см.: Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. М.: Наука, 1985. С. 232–233.

242

СИРИО. Т. 41. № 2. С. 11.

243

Там же. № 5. С. 17–19.

244

Таков стандартный постулат российской и советской историографии. См.: Базилевич К. Б. Внешняя политика Русского централизованного государства: вторая половина XV века. М.: Московский университет, 1952. С. 168–169; Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV – начала XVI в. М.: Наука, 1980. С. 171. Западные специалисты по истории России справедливо подвергали эту интерпретацию сомнению, но не показывали, почему она является ошибочной. См.: Vernadsky G. Russia at the Dawn of the Modern Age. New Haven: Yale University Press, 1959. P. 77; Keenan E. L. Muscovy and Kazan: Some Introductory Remarks. P. 549; Halperin C. J. Russia and the Golden Horde. Bloomington: Indiana University Press, 1985. P. 70–72; Martin J. Medieval Russia, 980–1584. Cambridge: Cambridge University Press, 1995. P. 317–318, 386–387. Недавно Дональд Островский убедительно доказывал, что «стояние на Угре» сделали решающим событием российской истории церковные идеологи; см.: Ostrowski D. Muscovy and the Mongols: Cross-Cultural Influences on the Steppe Frontier, 1304–1589. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. P. 164–168.

245

Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 81–82. Чарльз Хальперин прослеживает заявления Москвы о политическом «освобождении» от Золотой Орды до середины XVI века, а фразу «татарское иго» – до XVII века; см.: Halperin C. J. The Tatar Yoke. Columbus; Ohio: Slavica Press, 1986. P. 149–166.

246

СИРИО. Т. 41. № 6. С. 25–26.

247

Аргументы против подлинности ярлыков см.: Keenan E. L. Muscovy and Kazan, 1445–1552. Р. 72–77; а также: Idem. The Yarlik of Axmed-Khan to Ivan III: A New Reading // International Journal of Slavic Linguistics and Poetics. 1967. Vol. 11. P. 32–47.

248

Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 77.

249

Похожая ситуация сложилась в 1472 году, когда армия Ахмата внезапно отступила; см.: Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 75–76.

250

Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 361. Примечание 123.

251

СИРИО. Т. 41. № 44. С. 199. Абак-хан был представителем Шейбанидской ветви Чингизидов, база которой находилась в Тюмени, центре западносибирской части Золотой Орды; см.: Абул-Гази Багадур-хан. Родословное древо тюрков. Сочинение Абуль-Гази, Хивинского хана / Пер. Г. С. Саблукова // Известия общества археологии, истории и этнографии при императорском Казанском университете. Т. XXI. Вып. 5–6. Казань, 1906. С. 156.

252

Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 82; Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. С. 438. Впрочем, Иван не вполне доверял своему ногайскому союзнику, который мог преувеличить произошедшее в целях получения более значительных подарков. Иван поручил своему послу в Крыму проверить сведения о смерти Ахмеда и сохранить союз с Менгли Гиреем против сыновей Ахмед-хана.

253

ПДРВ. Т. 8. С. 178. В убийстве хана Ахмеда обычно считают виновным Абак-хана или Ямгурчи-мирзу (Базилевич К. Б. Внешняя политика. С. 167–168).

254

СИРИО. Т. 41. № 13. С. 51; № 14. С. 52.

255

Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о Касимовских царях и царевичах. Т. 1. С. 97–126; Базилевич К. Б. Внешняя политика. С. 108–112; Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М.; Л.: АН СССР, 1950. С. 423–425. В 1486 году было сообщение, что сыновья Ахмед-хана нападут на Менгли Гирея, лишь если будут уверены, что османы ему не помогут (СИРИО. Т. 41. № 14. С. 53).

256

Федоров-Давыдов Г. А. Общественный строй Золотой Орды. М.: Московский университет, 1973. С. 166–167; Кочекаев Б.-А. Б. Ногайско-русские отношения. С. 50–52.

257

СИРИО. Т. 41. № 3. С. 14.

258

Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о Касимовских царях и царевичах. Т. 1. С. 13–28. Кинан верно отмечает, что Касимов, вероятно, был отдан Касиму во исполнение соглашения между Василием II и Улу-Мухаммедом (Keenan E. L. Muscovy and Kazan, 1445–1552. Р. 397). Роль Касимова в московско-крымских отношениях при Иване III рассмотрела Дженет Мартин: Martin J. Muscovite Frontier Policy: The Case of the Khanate of Kasimov // Russian History. The Frontier in Russian History. 1992. Vol. 19. № 1–4. P. 169–179.

259

СИРИО. Т. 41. № 1. С. 5; № 4. С. 15; № 13. С. 45–46. Вельяминов-Зернов ошибочно полагал, что Нур-Девлет стал касимовским ханом только в 1486 году. В действительности это произошло в 1478 или 1479 году; см.: Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о Касимовских царях и царевичах. Т. 1. С. 90; СИРИО. Т. 41. № 5. С. 17.

260

СИРИО. Т. 41. № 35. С. 151.

261

Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 25–43. В своей неопубликованной диссертации Эдуард Кинан (Keenan E. L. Muscovy and Kazan, 1445–1552) блистательно изложил и проанализировал события, приведшие к завоеванию Казани Москвой в 1552 году.

262

СИРИО. Т. 41. № 16. С. 59; № 18. С. 61–62; Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 45–48.

263

СИРИО. Т. 41. № 19. С. 69.

264

Там же. № 19. С. 68; № 20. С. 74.

265

Там же. С. 63; № 21. С. 75–76.

266

СИРИО. Т. 41. № 27. С. 98; № 29. С. 110; Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о Касимовских царях и царевичах. Т. 1. С. 144.

267

СИРИО. Т. 41. № 23. С. 81–82, 85.

268

Там же. № 23. С. 83; № 25. С. 90.

269

Менгли послал такой же призыв Мухаммеду-Амину в Казань. Там же. № 28. С. 105–109; № 29. С. 110.

270

Там же. № 32. С. 122; № 28–31. С. 104–120.

271

СИРИО. Т. 41. № 28. С. 109; № 31. С. 119–120.

272

Там же. № 33. С. 133; № 40. С. 180–182; № 44. С. 199. В 1491 году Муса дал убежище нескольким мирзам, бежавшим от Ямгурчи. Затем он послал тайное письмо Ивану, сообщив, что они могли бы явиться к нему в Москву и служить ему. Иван приложил немалые старания, чтобы они действительно поступили к нему на службу (Там же. № 33. С. 130–131).

273

Там же. С. 132.

274

Там же. № 39. С. 172; № 41. С. 189–192. Когда обращение к Менгли Гирею оказалось тщетным, польский король отправил своего посла напрямую к османскому султану и пообещал ему значительную сумму в золотых дукатах, если Менгли удастся убедить отозвать своих казаков из Белгорода. В скором времени султан направил Менгли соответствующий приказ (Там же. № 46. С. 209).

275

Там же. № 45. С. 202; № 46. С. 211; № 48. С. 222. Каштанов считает, что выбор Звенигорода был продиктован желанием Ивана закрепить свою власть в регионе и нейтрализовать аналогичные стремления других князей; см.: Каштанов С. М. Социально-политическая история России конца XV – первой половины XVI в. М.: Наука, 1967. С. 73.

276

СИРИО. Т. 41. № 51. С. 236–237; Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 52–53, 59; Martin J. The Tiumen’ Khanates’ Encounters with Muscovy, 1481–1505 / Еds. С. Lemercier-Quelguejay et al. // Passé Turco-Tatar, Présent Soviétique. Paris: Editions Peeters, 1986. P. 82–86.

277

СИРИО. Т. 41. № 56. С. 255; № 58. С. 263; № 59. С. 277–279; № 64. С. 321–324.

278

Там же. № 64. С. 301–302; № 68. С. 330–332; № 72. С. 354–360.

279

Там же. № 71. С. 367–368; № 72. С. 354–359; № 78. С. 378–379; № 82. С. 413–416. Различие между аркебузирами и мушкетерами см.: Hellie R. Enserfment and Military Change in Muscovy. Chicago: University of Chicago Press. P. 160–163.

280

СИРИО. Т. 41. № 83. С. 416–422; № 87. С. 444. Одно длинное исследование было посвящено исправлению прежде господствовавшей ошибочной точки зрения и доказывало, что Великая Орда не исчезла, а была фактически аннексирована Менгли Гиреем. См.: Collins L. On the Alleged «Destruction» of the Great Horde in 1502 / Еds. А. Bryer, М. Ursinus // Manzikert to Lepanto: The Byzantine World and the Turks, 1071–1575. Amsterdam: Adolf M. Hakkert, 1991. P. 361–400.

281

СИРИО. Т. 41. № 85. С. 433; № 86. С. 435.

282

Там же. № 87. С. 445, 450, 451; № 90. С. 474.

283

Там же. № 95. С. 505–511; № 96. С. 516; № 98. С. 520–523, 534.

284

Документов, отражающих события 1505–1508 годов, в наличии нет. См.: СИРИО. Т. 95. № 2. С. 19–21.

285

В 1508 году ногайский мирза Шейдяк заверил послов Василия, что Москве нечего бояться семнадцати сыновей покойного Муса-мирзы, а главные интересы ногайцев – торговля с Москвой и безопасность от казачьих набегов (Там же. Т. 95. № 1. С. 11–15; № 4. С. 70–72, 79–80).

286

СИРИО. Т. 95. № 3. С. 60–69. Мир с Польшей был заключен 8 октября 1508 года; см.: The Cambridge History of Poland to 1696 / Ed. W. F. Reddaway et al. Cambridge: Cambridge University Press, 1950. P. 302.

287

СИРИО. Т. 41. № 79. С. 390; № 89. С. 468; № 90. С. 474–476; № 93. С. 490, 495; Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 53–58.

288

СИРИО. Т. 41. № 81. С. 411–412; № 88. С. 461, 463.

289

Там же. Т. 95. № 2. С. 42.

290

Недоверие Василия к Абдуллатифу было очевидно. Спустя несколько лет он позволил матери Абдуллатифа, Нур-Султан, навестить сына в Москве при условии, что тот останется под неусыпным оком властей (Там же. № 6. С. 100–101).

291

СИРИО. Т. 95. № 2. С. 42, 48–51; № 3. С. 54; Каштанов С. М. Социально-политическая история России. С. 246–247; Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 69–70.

292

СИРИО. Т. 95. № 3. С. 54–59, 68; № 4. С. 74–75, 81–82.

293

Там же. № 7. С. 113–123; The Cambridge History of Poland. Р. 303–304; Pelenski J. The Emergence of the Muscovite Claims to the Byzantine-Kievan «Imperial Inheritance» // HUS. 1983. № 7. P. 531. Недавнее посещение Москвы посольством императора Священной Римской империи Максимилиана и признание им за Василием титула царя стало еще одним подтверждением растущего значения Московского государства.

294

СИРИО. Т. 95. № 10. С. 153–155, 158, 160.

295

Там же. № 10. С. 146–177. Соловьев ошибочно считал, что Мухаммед Гирей использовал этот титул лишь при обращении к рязанскому князю (Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 248).

296

СИРИО. Т. 95. № 10. С. 167–170.

297

СИРИО. Т. 95. № 6. С. 97; № 7. С. 108; № 10. С. 151; № 11. С. 186; № 12. С. 195–196, 209–213, 222–223; Никоновская летопись. С. 15; Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 71, 82.

298

СИРИО. Т. 95. № 13. С. 229–235.

299

Там же. № 16. С. 271.

300

Там же. С. 277, 282.

301

Там же. С. 285.

302

СИРИО. Т. 95. № 16. С. 287, 296–298. Среди ногайцев не было согласия. Чагир-мирза в сопровождении двенадцати других ногайских мирз отправился в Крым за помощью против своего брата Шигима. Напуганный Шигим-мирза тоже отправил своего посла в Крым, предлагая свою сестру в жены Мухаммеду Гирею и совместные действия против Астрахани (СИРИО. Т. 95. № 22). Ранее он захватил 30 тысяч человек своего брата Чагир-мирзы и теперь опасался, что они покинут его, если их атакуют крымские татары (Там же. № 9. С. 144; № 16. С. 310–311).

303

Там же. № 17. С. 316–333; № 21. С. 358–365.

304

Там же. № 14. С. 251; № 21. С. 377–378; № 22. С. 386; № 24. С. 419. См. также: Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о Касимовских царях и царевичах. Т. 1. С. 217–246.

305

СИРИО. Т. 95. № 22. С. 388–389.

306

СИРИО. Т. 95. № 23. С. 408; № 24. С. 430–431.

307

Там же. № 29. С. 497, 502.

308

Там же. № 28. С. 481, 488; № 30. С. 513, 520.

309

Там же. № 31. С. 549–550; № 33. С. 594–598.

310

СИРИО. Т. 95. № 34. С. 609; № 35. С. 619–624; № 36. С. 636; Сыроечковский В. Е. Мухаммед-Герай и его вассалы. С. 53–57.

311

СИРИО. Т. 95. № 36. С. 635–641.

312

Василий объяснил свое решение посадить Шах-Али на казанский престол тем, что таково было желание казанского народа. В реальности только промосковская группировка, составлявшая на том этапе меньшинство в Казани, могла этого желать. См.: Там же. № 36. С. 661; Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 77; Сыроечковский В. Е. Мухаммед-Герай и его вассалы. С. 53.

313

СИРИО. Т. 95. № 37. С. 670–671; № 38. С. 679.

314

Там же. № 37. С. 673; № 38. С. 680, 684–688.

315

СИРИО. Т. 95. № 38. С. 696. Английский перевод этого письма см.: Pelenski J. Russia and Kazan: Conquest and Imperial Ideology (1438–1560s). The Hague: Mouton, 1974. P. 70. Вскоре Василий III заявил претензии на Казань как на свою вотчину (Ibid. P. 76). Пеленский ошибочно предположил, что уже Иван III утверждал казанских ханов на престоле. Нет никаких сведений о подобной церемонии до 1519 года, когда властью над Казанью был наделен Шах-Али: Ibid. P. 31.

316

В 1521 году пришло известие, что османский султан Сулейман не послал крымскому хану ежегодного платежа (улюфе) и «не прислал санчяка», тем самым отказавшись подтвердить наделение хана властью над Крымом; см.: СИРИО. Т. 95. № 38. С. 678.

317

Там же. № 37. С. 668–669; № 38. С. 675, 679.

318

Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 76–81; Pelenski J. Russia and Kazan. Р. 34–35; СИРИО. Т. 95. № 38. С. 706.

319

Первоначально его звали Худай-Кул. После взятия Казани московскими войсками в 1487 году он был привезен в Москву вместе со своим братом, казанским ханом Али, и другими родственниками. В то время как Али со своей матерью и братом умерли в изгнании, Худай-Кул был освобожден из плена, в 1505 году обратился в православие и женился на Евдокии, сестре Василия III (Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 47–48).

320

Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 265–267.

321

Герберштейн С. Записки о московитских делах. С. 163; Смирнов В. Д. Крымское ханство под верховенством Оттоманской Порты до начала XVIII века. СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1887. С. 392; Сыроечковский В. Е. Мухаммед-Герай и его вассалы. С. 57; Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. С. 442–443; Pelenski J. Russia and Kazan. Р. 35.

322

Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 86–87.

323

Там же. С. 86–98; Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 69–72; Pelenski J. Russia and Kazan. Р. 36–40.

324

В то же время его брат Мамай продолжал поддерживать своего свергнутого зятя Сафа Гирея, и в 1533 году ногайцы во главе с Сафа Гиреем при участии крымских войск разграбили Рязанскую землю; см.: ПДРВ. Т. 7. С. 225–232; Никоновская летопись. С. 65, 69–71; Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. С. 430.

325

ПДРВ. Т. 7. С. 238–242, 250; Щербатов М. М., кн. История Российская. Т. 5. Ч. 1. Дополнения. С. 489.

326

ПДРВ. Т. 7. С. 244–245, 249–251; Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. С. 445.

327

ПДРВ. Т. 7. С. 259–265.

328

Там же. С. 274–276, 286–294.

329

Там же. С. 319–322, 337–342.

330

ПДРВ. Т. 7. С. 348. Т. 8; С. 24–25, 32, 35–36, 54–56.

331

Смирнов В. Д. Крымское ханство. С. 416; Gökbilgin Ö. 1532–1577 Yillari Arasinda Kirim Hanligi’nin Siyasi Durumu. Ankara: Sevinc Matbaasi, 1973. P. 19–29. Рассказ о том же событии в современных ему русских источниках подчеркивал благочестие и силу московских войск; см.: Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 444–447.

332

Никоновская летопись. С. 128–129; Государственный архив России XVI столетия: Опыт реконструкции / Подгот. А. А. Зиминым. М.: Институт истории АН СССР, 1978. С. 299–300; ПДРВ. Т. 8. С. 86–93.

333

ПДРВ. Т. 8. С. 82–84, 97–105.

334

ПДРВ. Т. 8. С. 114–126, 132–133.

335

Там же. С. 141, 144–145, 174–175, 183.

336

Там же. С. 155–156, 205, 207–210, 214–218, 276.

337

Там же. С. 269–277.

338

ПДРВ. Т. 8. С. 263–267.

339

Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 136–138; Inalcik H. The Khan and the Tribal Aristocracy. P. 464–466; ПДРВ. Т. 8. С. 325.

340

ПДРВ. Т. 8. С. 170, 172, 201, 264–265.

341

Там же. С. 227–229, 305.

342

Там же. С. 239, 240, 279, 286.

343

Там же. С. 303.

344

ПДРВ. Т. 8. С. 310–312; Pelenski J. Russia and Kazan. Р. 88–91.

345

ПДРВ. Т. 8. С. 316–317.

346

Там же. С. 313–321; Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 138–142.

347

ПДРВ. Т. 9. С. 1–3, 37–39.

348

Там же. Т. 8. С. 329–336; Т. 9. С. 4–15, 37–39.

349

Там же. Т. 9. С. 60–65.

350

ПДРВ. Т. 9. С. 64–66, 80, 81.

351

Там же. С. 100–108.

352

Там же. С. 103, 105.

353

Там же. С. 118–120.

354

Там же. С. 130.

355

Там же. С. 122–126, 152–156.

356

Там же. С. 169–175.

357

ПДРВ. Т. 9. С. 163–168. Согласно подсчетам Ричарда Хелли, десять кадей меда составляли почти тонну.

358

Там же. С. 184, 189–191, 208–221.

359

Там же. С. 226–242; Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 486–487.

360

ПДРВ. Т. 9. С. 240–260.

361

Там же. С. 286–312.

362

ПДРВ. Т. 9. С. 261–268.

363

Там же. С. 265, 268, 271, 285; Жирмунский В. М. Тюркский героический эпос. С. 472.

364

ПДРВ. Т. 9. С. 283; Т. 10. С. 9–17.

365

Там же. Т. 10. С. 20–21, 26–34, 53–54, 67–69, 93–94.

366

ПДРВ. Т. 10. С. 58–65, 75–86.

367

Там же. С. 124–132, 140–143, 180, 252, 260.

368

Там же. С. 181, 194, 195, 205, 210, 220, 277, 287.

369

ПДРВ. Т. 10. С. 318–319.

370

Там же. Т. 11. С. 42–62.

371

РГАДА. Ф. 123. Крымские дела. Кн. 13. Л. 57, 66 об., 67, 71 об., 82, 83; Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 599, 602; Кушева Е. И. Политика русского государства на Северном Кавказе в 1552–1572 гг. // Исторические записки. 1950. Вып. 34. С. 279–280; Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 23–27; Садиков П. А. Поход татар и турок на Астрахань в 1569 г. // Исторические записки. 1947. Вып. 22. С. 132–150. Когда бий Тин-Ахмед был готов помогать Крыму, некоторые мирзы предпочли оказать помощь Астрахани (ПДРВ. Т. 11. С. 203).

372

Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 602–604; Inalcik Н. Osmanli-Rus Rekabetinin Menshei ve Don-Volga Kanali Teshebbüsü (1569) // Türk Tarih Kurumu, Belleten. 1948. № 46. P. 342–402; Kurat A. N. The Turkish Expedition to Astrakhan in 1569 and the Problem of the Don-Volga Canal // Slavonic and East European Review. 1961. Vol. 40. P. 7–23; Bennigsen А. L’Expédition turque contre Astrakhan en 1569, d’après les Registres des «Affaires importantes» des Archives ottomanes // Cahiers du Monde Russe et Soviétique. 1967. Vol. 8. № 3. P. 427–446. С прорытием канала, соединяющего Волгу и Дон, пришлось подождать до 1950‐х годов, когда план осуществило советское руководство.

373

Кабардино-русские отношения. Т. 1. № 10. С. 20; № 13. С. 26; № 16. С. 27–29; Путешествия русских послов XVI–XVII вв.: Статейные списки. М.; Л.: АН СССР, 1954. С. 76.

374

Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 606–610; Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 28–32. В 1579 году Иван назвал Казань своей вотчиной; см.: РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 9. С. 73.

375

ПДРВ. Т. 11. С. 77–78, 86–119; Дьяки и подьячие Посольского приказа в XVI веке. С. 137–148. В 1570 году Андрей Васильевич был обвинен в измене и, вероятно, казнен. Неизвестно, существовали ли основания для подобного обвинения, были ли они связаны с вышеупомянутым предложением или же дьяк стал одной из жертв паранойи Ивана IV.

376

ПДРВ. Т. 11. С. 176–185, 233–236. Кроме этих платежей, Урус потребовал прислать подарки его четырем женам, нескольким младшим братьям, девяти сыновьям и восьми дочерям.

377

Там же. С. 195, 202–205, 226, 264.

378

Там же. С. 271–302.

379

РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 9. С. 24–25, 50–54.

380

Там же. С. 86, 87, 95, 96.

381

Там же. С. 151–153, 156–160, 163.

382

Там же. Кн. 9. С. 186, 268, 276; Кн. 10. С. 3–6.

383

Там же. Кн. 10. С. 22–25.

384

РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 10. С. 48, 61–64; Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 31–32.

385

РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 10. С. 87, 88, 93. Ногайское посольство, согласно сообщениям, посетило Бухару, где с готовностью приняли ногайскую «присягу на верность». См.: Bruton А. The Bukharans: A Dynastic, Diplomatic and Commercial History, 1550–1702. New York: St. Martin’s Press, 1997. P. 39, 41.

386

РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 10. С. 87, 88, 93, 120–121, 140.

387

Там же. С. 140, 143, 195, 196, 205–207, 247, 266.

388

Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства. С. 166–167; Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 34–35, 44.

389

Смирнов В. Д. Крымское ханство. С. 441–443; Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 35.

390

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 36–37.

391

Там же. С. 37.

392

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 38–40; Акты времен Лжедмитрия I. С. 110.

393

Соловьев С. М. История России. Т. 4. С. 265–266.

394

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 44. Оборона рубежей в конце XVI – начале XVII века рассматривается в: Hellie R. Enserfment and Military Change in Muscovy. P. 175–180.

395

Акты времен Лжедмитрия I. С. 105–109, 136, 139–142.

396

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 60–65; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 77.

397

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 91–93.

398

Там же. С. 95–97.

399

Там же. С. 138–139.

400

Там же. С. 140–141; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 78.

401

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 80.

402

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 142–145.

403

Там же. С. 148–149.

404

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 227; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 80–82.

405

На протяжении XVIII столетия судьбы ногайцев менялись неоднократно. Большинство из них стали подданными Крымского ханства, но в конце 1750‐х годов они поднялись против крымского хана. После аннексии Крыма и Кубани Россией в 1780‐е годы ногайцы оказались в пределах Российской империи и сопротивлялись планам переселить их в Среднее Поволжье. Наконец, рассеянные и насильственно переселенные в пределах южного пограничья России десятки тысяч ногайцев в 1860‐е годы воспользовались возможностью переселиться в Османскую империю. Более подробно см.: Кочекаев Б. А.-Б. Ногайско-русские отношения. С. 191–260; Kellner-Heinkele В. Aus den Aufzeichnungen des Said Giray Sultan: Eine zeitgenössische Quelle zur Geschichte des Chanats der Krim um die Mitte des 18. Jarhhunderts. Freiburg im Breslau: Klaus Schwarz Verlag, 1975. P. 149–183; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 202–228.

406

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 237–238, 296.

407

Российская академия наук. Архив. Ф. 1714. Оп. 1. Новосельский А. А. № 66. Л. 144. Крымское ханство было также встревожено тем, что Москва активно поощряет более тесное сотрудничество между донскими и терскими казаками. Там же. Л. 56, 60–61. Об эффективности казачьих морских набегов на Крым см.: Ostapchuk V. Five Documents from the Topkapi Palace Archive on the Ottoman Defense of the Black Sea against the Cossacks (1639) // Journal of Turkish Studies. 1987. Vol. 11. P. 49–104.

408

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 305–307; Hellie R. Enserfment and Military Change in Muscovy. P. 128–131; Davies B. The Recovery of Fugitive Peasants from Muscovy’s Southern Frontier: The Case of Kozlov, 1636–1640 // Russian History, The Frontier in Russian History. 1992. Vol. 19. № 1–4. P. 29–56; Kivelson V. A. Autocracy in the Provinces: The Muscovite Gentry and Political Culture in the Seventeenth Century. Stanford: Stanford University Press, 1996. P. 251.

409

Об эволюции укрепленных линий см.: Яковлев А. И. Засечная черта Московского государства в XVII веке. М.: Тип. И. Лиснера, 1916; Загородский В. П. Белгородская черта. Воронеж: Воронежский университет, 1969; Никитин А. В. Оборонительные сооружения засечной черты XVI–XVII вв. // Материалы и исследования по археологии СССР. 1955. № 44. С. 116–213; Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 293–296. Работы на английском языке, в которых рассматривается положение в целом и укрепления на юге: Davies В. The Role of the Town Governors in the Defense and Military Colonization of Muscovy’s Southern Frontier: The Case of Kozlov, 1635–1638. 2 vols. Ph. D. diss. University of Chicago, 1983; Hellie R. Enserfment and Military Change in Muscovy. P. 174–180; Stevens С. В. Soldiers on the Steppe: Army Reform and Social Change in Early Modern Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1995. P. 19–36.

410

АОГА. Ф. 1010. Оп. 1. Астраханская приказная изба. Д. 7. Л. 1–5.

411

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 83–87. Читатели, желающие более подробно ознакомиться с историей калмыков в XVII веке, могут обратиться к третьей и четвертой главам моей ранее написанной книги.

412

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. P. 248–250.

413

РГАДА. Ф. 119. Оп. 1. Калмыцкие дела. Д. 3. Л. 6–7.

414

Там же. № 4. Л. 1–10. Российская академия наук. Архив. Ф. 1714. Оп. 1. Новосельский А. А. № 66. Л. 68; Санин Г. А. Отношения России и Украины с Крымским ханством в середине XVII века. М.: Наука, 1987. С. 59–62.

415

Российская академия наук. Архив. Ф. 1714. Оп. 1. Новосельский А. А. № 66. Л. 130–137; Khodarkovsky М., The Stepan Razin Uprising: Was It a «Peasant War»? // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1994. Vol. 42. № 1. Р. 7–10.

416

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 90–99.

417

Ibid. P. 105–133.

418

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. P. 151.

419

РГАДА. Ф. 115. Кабардинские, черкесские и другие дела. Д. 3. 1719 г. Л. 3–4.

420

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 163–166.

421

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. P. 176–188. Губернатор Волынский называл Церен-Дондука глупым и тщеславным, но не видел другой альтернативы, кроме как сделать его ханом (АВМФ. Ф. 233. Оп. 1. № 228. Л. 120–123).

422

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 198–212. Титул хана был восстановлен в 1731 году (см. главу 1).

423

ЦГАРК. Ф. 27. Оп. 2. Астраханская контора калмыцких и татарских дел. Д. 5. Л. 7.

424

Государственный архив Оренбургской области (далее ГАОО). Оренбург. Ф. 3. Оренбургская губернская канцелярия. Д. 118. Л. 1–4, 153, 242–245; Д. 119. Л. 116–117, 389–395; Д. 120. Л. 8–11, 34–35, 386–388; Казанский университет: Рукописный отдел. № 4876; ЦГАРК. Ф. 35. Оп. 1. Калмыцкая экспедиция при Астраханской губернской канцелярии. Д. 6; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 224–235; Батмаев М. М. Калмыки в XVII–XVIII вв. События, люди, быт. Элиста: Калмыцкое книжное издательство, 1993. С. 354–365.

425

ГАОО. Ф. 3. Д. 121. Л. 232; Архив внешней политики Российской империи (далее АВПРИ). Москва. Ф. 119. Оп. 119/2. Калмыцкие дела, 1769–1776 гг. Кн. 33. Л. 76–81.

426

Пальмов Н. Н. Этюды по истории приволжских калмыков. Т. 5. Дела земельные. С. 36. В это время в ведении Панина, носившего титул обергофмейстера, находились самые различные внутренние и иностранные дела; см.: Ransel D. L. The Politics of Catherinian Russia: The Panin Party. New Haven: Yale University Press, 1975. P. 201–202.

427

В 1761 году правительство рассматривало вопрос о выведении калмыков из-под юрисдикции Коллегии иностранных дел и переводе их в компетенцию Сената. См.: АВПРИ. Ф. 119. Оп. 119/2. Калмыцкие дела. 1761 г. Д. 7.

428

Батмаев М. М. Калмыки. С. 366–369; Очерки истории Калмыцкой АССР. М.: Наука, 1967. Т. 1. С. 221–223, 236.

429

Пальмов Н. Н. Этюды по истории приволжских калмыков. Т. 5. С. 6.

430

Распоряжения об управлении калмыцким народом // Журнал Министерства внутренних дел. 1835. Ч. 15. № 1. С. I–XXXVI; Очерки истории Калмыцкой АССР. С. 242–243; Бурчинова Л. С. Калмыкия в системе государственного управления России // Добровольное вхождение калмыцкого народа в состав России: Исторические корни и значение. Элиста, 1985. С. 51–52.

431

РГАДА. Ф. 127. Оп. 1. Ногайские дела. Кн. 9. Л. 36–37; Кн. 10. Л. 7, 22; ПДРВ. Т. 11. С. 186. Подробное, но тенденциозное описание русско-казахских отношений содержится в: Басин В. Я. Россия и казахские ханства в XVI–XVIII вв. Алма-Ата: Наука Казахской ССР, 1971. Наиболее компетентное и сложное обсуждение см.: Аполлова Н. Г. Экономические и политические связи Казахстана с Россией в XVIII – начале XIX в. М.: АН СССР, 1960. Марта Бриль Олькотт некритично следует за стандартным советским изданием (История Казахской ССР: В 2 т. Алма-Ата: АН Казахской ССР, 1957) в своей монографии: Olcott M. B. The Kazakhs. Stanford: Hoover Institution Press, 1987. P. 24–30.

432

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 1. С. 3–5.

433

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 1. С. 9; Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о Касимовских царях и царевичах. Т. 2. С. 393–399; История Сибири: В 5 т. / Ред. А. П. Окладников. Л.: Наука, 1968. Т. 2. С. 35–36; Абул-Гази Багадур-хан. Родословное древо тюрков. С. 156. Московские чиновники, вероятно, были в курсе той ключевой роли, которую Тевеккел сыграл в Бухаре, когда он помог Абдулле-хану (1557–1598) избавиться от соперников. В 1582 году Тевеккел принес Абдулле отрезанные головы главных его соперников. См.: Шараф-Наме-и-Шахи // Материалы по истории казахских ханств XV–XVIII вв. / Под ред. С. К. Ибрагимова и др. Алма-Ата: Наука Казахской ССР, 1969. С. 311. Краткое описание среднеазиатской политики в конце XVI века см.: История Узбекской ССР: В 2 т. Ташкент: АН Узбекской ССР, 1955–1957. Т. 1. С. 406–408; Burton А. The Bukharans: A Dynastic, Diplomatic and Commercial History. P. 90–98.

434

Международные отношения в Центральной Азии: XVII–XVIII вв. Документы и материалы. Т. 1. № 2. С. 40.

435

Кроме города Ясы, ойраты пощадили Ташкент, потому что он покорился им и обещал выплатить дань. См.: Там же. № 3. С. 43; № 23. С 82; № 30. С. 103; № 73. С. 212–214; Тарик-и Кипчаки // Материалы по истории казахских ханств XV–XVIII вв. С. 395–397; История Казахской ССР: В 5 т. Алма-Ата: Наука Казахской ССР, 1977–1981. Т. 2. С. 286–289.

436

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 12. С. 14–15; № 13. С. 16; № 19. С. 22–25; История Казахской ССР. Т. 2. С. 295–296. Самое подробное описание русской торговли с Бухарой до XVIII века содержится в: Burton А. The Bukharans: A Dynastic, Diplomatic and Commercial History. Р. 460–501.

437

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 157–161; Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 24. С. 31.

438

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 14, 15. С. 16–18; № 16. С. 19–20; № 22. С. 28–29.

439

Там же. № 19. С. 22; История Казахской ССР. Т. 3. С. 17–18; Та’рих-и Амния // Материалы по истории казахских ханств XV–XVIII вв. С. 486–487; Попов А. Н. Сношения России с Хивою и Бухарою при Петре Великом. Приложения. С. 379–380.

440

История Казахской ССР. Т. 3. С. 19–20; История Узбекской ССР. Т. 1. С. 416–417; Валиханов Ч. Аблай // Собрание сочинений: В 5 т. Алма-Ата: Казахская советская энциклопедия, 1985. Т. 4. С. 111–112.

441

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 151, 185–189.

442

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 38. С. 92; № 50. С. 107.

443

Там же. № 19. С. 24; № 25–29. С. 35–41.

444

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 33. С. 49, 53–54.

445

Там же. С. 54–61.

446

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 33. С. 62–67, 79, 81.

447

Там же. С. 73–85.

448

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 40. С. 95–96; № 43. С. 99–101.

449

Материалы по истории России: Сборник указов и других документов, касающихся управления и устройства Оренбургского края: В 2 т. / Сост. А. И. Добромыслов. Оренбург: Тип. Сачкова, 1900. Т. 1. 1734 год. С. 1–50. Хронология первых двух десятилетий истории Оренбурга, а также география региона изложены в: Рычков П. И. История Оренбургская (1730–1750). Оренбург, 1896; Он же. Топография Оренбургской губернии // Оренбургские степи в трудах П. И. Рычкова, Э. А. Эверсманна, С. С. Неустроева. М.: Изд-во географической литературы, 1949. С. 41–204. Элтон С. Доннелли обсуждает основание Оренбурга и его влияние на башкир в кн.: Donnelly A. S. The Russian Conquest of Bashkiria, 1552–1740: A Case Study in Imperialism. New Haven: Yale University Press, 1968. Впрочем, нижеизложенный сюжет не соответствует ни содержанию книги Доннелли, ни его интерпретациям.

450

Материалы по истории России. С. 1, 19, 37–49.

451

Материалы по истории России. С. 50–56; Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 51. С. 115–116.

452

Материалы по истории России. С. 20–21; Материалы по истории Башкирской АССР. Т. 1: Башкирские восстания в XVII и первой половине XVIII веков. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. С. 56–57; Donnelly A. S. The Russian Conquest of Bashkiria. Р. 82–95. Чтобы избежать опасности появления «умного вора, как Стенька Разин» среди башкир, генерал Румянцев, командующий войсками в регионе, рекомендовал в 1736 году набор драконовских мер с целью сломать бунтарский дух башкир. В том числе он советовал запретить браки среди башкир без дозволения казанского губернатора и установить налог в одну лошадь со свадьбы, если дозволение губернатора будет получено; см.: РГАДА. Ф. 248. Оп. 126. Дела и приговоры Правительствующего Сената по Оренбургской губернии. Д. 135. Л. 77–90.

453

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 59. С. 123.

454

Там же. № 61–62. С. 125–126; № 68. С. 132.

455

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 75–76. С. 175–177.

456

Там же. № 76. С. 178–180, 182.

457

Там же. С. 183–184.

458

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 81. С. 189.

459

Аполлова Н. Г. Экономические и политические связи Казахстана с Россией. С. 113–130.

460

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 87. С. 203; № 88. С. 210.

461

Там же. № 83. С. 193–194; № 86. С. 202; № 88. С. 212.

462

Там же. № 88. С. 211–212.

463

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 84. С. 197; № 85. С. 198–200.

464

Там же. № 93–96. С. 220–237; Международные отношения в Центральной Азии: XVII–XVIII вв. Документы и материалы. Т. 1. № 125. С. 304–305.

465

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 96. С. 237–248; № 98. С. 254–258; № 108. С. 276–281.

466

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 96. С. 248, 250; № 104. С. 268; № 106. С. 273–275; № 108. С. 276.

467

Там же. № 96. С. 248; № 105. С. 269–272; № 109. С. 281–282; № 113. С. 290–292.

468

Там же. № 114. С. 292–294; № 119. С. 302–307.

469

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 135. С. 341–348.

470

Там же. № 139, 142, 144, 149–151.

471

Там же. № 152. С. 392–395; № 153. С. 397–398; № 165. С. 424; № 166. С. 425.

472

Там же. № 152. С. 394–395; № 153. С. 401; № 154–156. С. 404–408. Бопай, желавшая видеть своего сына Нуралы наследником своего покойного мужа, обвинила Барака в том, что он ненадежен и больше заинтересован в союзе с ойратами и волжскими калмыками, нежели с Россией (ГАОО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 18. Л. 31, 129).

473

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 165. С. 419–420; № 166. С. 425–432; № 167. С. 432–438; № 168. С. 437; № 175. С. 444–446.

474

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 178. С. 451; № 190. С. 493–497; № 191. С. 497–498.

475

Там же. № 190. С. 496; № 196. С. 510–511; № 197. С. 515–517.

476

Там же. № 210. С. 539.

477

Там же. С. 540.

478

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 206–207. С. 533–536; № 211–214. С. 540–548.

479

Златкин И. Я. История Джунгарского ханства, 1635–1758. 2‐е изд. М.: Наука, 1983. С. 290–302; Barfield T. J. The Perilous Frontier: Nomadic Empires and China. P. 292–294.

480

Витевский В. Н. И. И. Неплюев и Оренбургский край. Т. 3. С. 900; Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 219. С. 553–554. В марте 1758 года императрица Елизавета приказала хану Нуралы напасть на китайцев. См.: Казанский университет: Рукописный отдел. № 4866.

481

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 225. С. 572.

482

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 225. С. 575–577.

483

Там же. С. 578–590.

484

Там же. № 246. С. 630–632.

485

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 250. С. 639–641; № 256. С. 653–654, 658.

486

Там же. № 261. С. 669–674; № 263. С. 677; № 267. С. 683; № 276. С. 702.

487

Более подробно см. первый параграф («Ногайцы») этой главы.

488

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. № 1–4. С. 3–14.

489

Там же. № 9–13. С. 18–25. Ср. аналогичное поведение калмыков в ходе восстания Степана Разина в 1670‐е годы и множество других примеров.

490

Там же. № 25–26. С. 50–54; № 27. С. 60; № 32. С. 74; История Казахской ССР: В 2 т. Алма-Ата: АН Казахской ССР, 1957. Т. 1. С. 272–279.

491

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. № 27. С. 54–62; № 32. С. 74.

492

Там же. № 34. С. 76; История Казахской ССР. Т. 3. С. 105.

493

История Казахской ССР: В 2 т. Алма-Ата: АН Казахской ССР, 1957. Т. 1. С. 278; Вяткин М. П. Батыр Срым. С. 195–198.

494

История Казахской ССР: В 2 т. Алма-Ата: АН Казахской ССР, 1957. Т. 1. С. 282–283.

495

Вяткин М. П. Батыр Срым. С. 193–205.

496

ПСЗ. Т. 22. № 15991. С. 142–144; № 16292. С. 493–495; № 16400. С. 604–606.

497

Описание опыта Игельстрома в Крыму см.: Fisher A. W. The Crimean Tatars. Stanford: Hoover Institution Press, 1978. P. 71–78.

498

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. № 62–64. С. 114–116; № 66. С. 118–121; № 70. С. 126.

499

Вяткин М. П. Батыр Срым. С. 240–241; Аполлова Н. Г. Экономические и политические связи Казахстана с Россией. С. 249.

500

ГАОО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 44. Л. 5, 86.

501

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. № 70. С. 125–132. Муфтий, Мухаммеджан Хусаинов, оставался главой Магометанского духовного собрания с 1789 по 1824 год; см.: Kemper M. Sufis und Gelehrte in Tatarien und Baschkirien, 1789–1889. Berlin: Klaus Schwarz Verlag, 1998. P. 50–66.

502

Вяткин М. П. Батыр Срым. С. 242–245; Материалы по истории Казахской ССР (1785–1828). М.; Л.: АН СССР, 1940. Т. 4. № 15. С. 74–76.

503

Вяткин М. П. Батыр Срым. С. 271–286.

504

Там же. С. 305–307; Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. № 74. С. 134; № 78. С. 137; История Казахской ССР. Т. 3. С. 122–123.

505

Вяткин М. П. Батыр Срым. С. 311, 317–320.

506

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. № 81–83. С. 139–148.

507

Вяткин М. П. Батыр Срым. С. 325–331.

508

Там же. С. 336–340.

509

Там же. С. 346–357; Казанский университет: Рукописный отдел. № 4867–4872.

510

Вяткин М. П. Батыр Срым. С. 366–367; Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. № 127. С. 217–221; История Казахской ССР. Т. 3. С. 156–162, 167–169.

511

Слово «дикий» в ту пору преимущественно использовалось для обозначения необрабатываемых земель, которые распределялись между служителями царя; см.: Словарь русского языка XI–XVII вв. 1990. Т. 16. С. 206. Про эсхатологические образы степных кочевников в домонгольской Руси см.: Chekin L. The Godless Ishmaelites: The Image of the Steppe in Eleven – Thirteenth Centuries Rus’ // Russian History. The Frontier in Russian History. 1992. Vol. 19. № 1–4. P. 9–28.

512

СИРИО. Т. 41. № 1. С. 6–8; № 14. С. 248; Степенная книга: В 2 т. М.: Тип. Имп. университета, 1775. Т. 2. С. 248; ПДРВ. Т. 8. С. 195.

513

Чичерина С. В. О приволжских инородцах и современном значении системы Н. И. Ильминского. СПб.: Электро-типография Н. Я. Стоиковой, 1906. С. 4; Багин С. А. Об отпадении в магометанство крещеных инородцев Казанской епархии и о причинах этого явления. Казань: Центральная типография, 1910. С. 4; Werth Р. Big Candles and «Internal Conversion»: The Mari Animist Reformation and Its Russian Appropriations // Of Religion and Empire: Missions, Conversion, and Tolerance in Tsarist Russia / Еds. R. P. Geraci, М. Khodarkovsky. Ithaca: Cornell University Press, 2001. P. 161–162; Сношения России с Кавказом. С. 305; Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 255. С. 362.

514

РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. Опись дел Секретной экспедиции Сената. Д. 181. Л. 20; Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. С. 74, 81, 96, 138.

515

Пушкин А. С. История Пугачевского бунта // Ред. П. А. Ефремов. СПб.: Издание Я. А. Исакова, 1881. С. 10.

516

Khodarkovsky М. «Ignoble Savages and Unfaithful Subjects»: Constructing Non-Christian Identities in Early Modern Russia // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Еds. D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington: Indiana University Press, 1997. P. 10; Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 246. С. 630–632.

517

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 37. С. 90.

518

Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 199. С. 276.

519

ПСЗ. Т. 22. № 16292. С. 492, 495; № 16400. С. 604.

520

Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 256. С. 364.

521

Русские чиновники, расследовавшие восстание Степана Разина, услышали от донских казаков, что человек, пришедший к ним с письмом и предложивший им присоединиться к повстанцам Шацкого уезда, был «в морду черемис». См.: Крестьянская война под предводительством Степана Разина: Сборник документов: В 4 т. М., 1954. Т. 2. Ч. 1. № 155. С. 183. Самый близкий по смыслу термин к слову «раса» – это слово «природа» («по природе», «природы башкирской» или «калмыцкой»). Интереснейшее обсуждение этой темы см.: Slezkine Y. Naturalists versus Nations: Eighteenth-Century Russian Scholars Confront Ethnic Diversity // Russia’s Orient. Р. 27–57.

522

Щербатов М. М., кн. Статистика в рассуждении России // ЧОИДР. 1859. Кн. 3. Ч. 11. С. 46.

523

РГАДА. Ф. 1274. Оп. 1. Д. 211. 1775 г. Л. 1; Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 164. С. 218–219. Различие между терминами «нация» и «народ» не всегда соблюдалось. Например, в своем письме к казахскому хану Джульбарсу императрица Анна использовала слово «нация», упомянув «ханов других наций»; см.: Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 66. С. 129.

524

О миссиях в Россию см.: Of Religion and Empire: Missions, Conversion, and Tolerance in Tsarist Russia / Еds. R. P. Geraci, М. Khodarkovsky.

525

Епифаний. Житие Святого Стефана, епископа Пермского. СПб.: Тип. Имп. АН, 1897. С. 24–74.

526

ПДРВ. Т. 5. С. 242.

527

Khodarkovsky М. «Not by Word Alone». Р. 273.

528

ПДРВ. Т. 10. С. 318–319.

529

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской Империи Археографической экспедициею Имп. Академии Наук: В 4 т. СПб.: Тип. II отд. Имп. Канцелярии, 1836. Т. 1. № 358. С. 436–439.

530

Смирнов В. Д. Крымское ханство под верховенством Оттоманской Порты. С. 565.

531

Посошков И. И. Завещание отеческое / Ред. Е. М. Прилежаев. СПб.: Синодальная тип., 1893. С. 323. Посошков убеждал власти послать миссионеров на Камчатку, чтобы их не опередили католики: «А естьли уведают о них Римляне, то они тотчас пошлют от себя и нашь прибыток похитят напрасно; а егда Римляня тамо вселятся и научат своей римской вере, то уже нам не можно будет их на древнее благочестие навернути» (Там же. С. 327).

532

Письма и бумаги императора Петра Великого: В 12 т. СПб.; М., 1887–1977. Т. 1. Прим. к № 227. С. 694–695.

533

РГАДА. Ф. 248. Оп. 3. Канцелярия Сената. Дела по Азовской губернии, 1713–1718 гг. Кн. 96. Л. 808–809; ПСЗ. Т. 2. № 867. С. 312–313; Т. 5. № 2734. С. 66–67; № 2990. С. 163; Документы и материалы по истории Мордовской АССР: В 3 т. Саранск, 1939–1951. Т. 1. Ч. 2. № 79. С. 398–399.

534

ПСПР. Т. 2 (1722). № 713. С. 400; № 888. С. 578. Согласно указу Петра I от 1718 года, нехристиане были обязаны трудиться в судостроительной промышленности, в то время как русские крестьяне освобождались от этого тяжкого труда. Многочисленные жалобы нехристиан остались без ответа, и обращение в христианство стало единственным способом избежать этого тяжелого бремени; см.: Там же. Т. 3. 1746–1752. СПб., 1912. № 1233. С. 387–392. Освобождение от налогов при обращении в христианство предлагалось уже в 1681 году; см.: ПСЗ. Т. 2. № 867. С. 313; ДАИ. Т. 8. № 89. С. 310–311.

535

Одно из самых впечатляющих свидетельств оставил в 1729 году казанский митрополит Сильвестр. Он сообщил, что «старокрещенные», принявшие православие 170 лет назад, продолжают жить в своих старых деревнях, вдали от церквей, и по-прежнему ничего не знают ни о русском языке, ни о христианских законах. См.: Лука Конашевич, епископ Казанский // Православный Собеседник. 1858. Октябрь. С. 234–237.

536

ПСЗ. Т. 11. № 8236. С. 248–256; Можаровский А. Изложение хода миссионерского дела по просвещению инородцев с 1552 по 1867 года // ЧОИДР. Вып. 1 (январь – март 1880). С. 61–62; Малов Е. О новокрещенных школах в XVIII веке // Православное обозрение. 1868. Июль. Вып. 26. С. 354–357.

537

Лука Конашевич. С. 233.

538

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи: Царствование Елизаветы Петровны: В 4 т. СПб., 1899–1912. Т. 2. 1744–1745. № 143–145 (далее ПСПРЕП). Отделение крещеных от нехристиан, как считалось, способствовало успеху миссии. В 1740 году Сенат приказал назначить надежного человека, который будет руководить переселением новых христиан и не станет брать взятки. См.: Лука Конашевич. С. 464–465.

539

ПСЗ. Т. 14. № 10597. С. 608.

540

ПСПРЕП. Т. 1. 1741–1743. СПб., 1899. № 17. С. 21–22; № 70. С. 85; Т. 3. 1746–1752. СПб., 1912. № 1007. С. 83–85; № 1115. С. 200–202; № 4. 1753–1762. СПб., 1912. № 1735. С. 497–498; ПСЗ. Т. 11. № 8349. С. 369–370.

541

Именно в это время положение христиан в Османской империи стало все сильнее заботить европейские государства. В ответ на это турки подняли вопрос о положении мусульман в Российской империи.

542

ПСПРЕП. Т. 3. 1746–1752. № 1174. С. 283–285; № 1193. С. 310–313.

543

История Татарии в материалах. С. 190–191. Цифры представляются сильно искаженными. В начале 1740‐х годов сообщалось, что крещеных в регионе всего 13 222 из 285 464 нехристиан. См.: Лука Конашевич. С. 233.

544

В ходе восстания Разина нехристианское дворянство встало на сторону повстанцев. См.: Khodarkovsky М. The Stepan Razin Uprising: Was It a «Peasant War»? P. 13–17. В ходе восстания Пугачева нехристиане вновь с яростью обрушились на церковных деятелей, убив 132 из них только в Казанской земле. См.: Можаровский А. Изложение хода миссионерского дела. С. 98.

545

РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. № 257. Л. 5.

546

Лука Конашевич. С. 239–240, 469–470; ПСПРЕП. Т. 4. 1753–1762. СПб., 1912. № 1550. С. 291.

547

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи: Царствование Екатерины Алексеевны: В 3 т. СПб., 1910–1915. Т. 1. 1762–1772. № 176. С. 217–218.

548

Признание религиозных различий среди собственных подданных не мешало России считать себя защитницей всех православных христиан. Поэтому через четыре года после победы над Крымом, в 1774 году, российское правительство настояло на переселении из Крыма всех живших там христиан. Крымский хан неохотно передал России более 31 тысячи христиан; см.: Соловьев С. М. История России. Т. 15. С. 235. В Кючук-Кайнарджийском мирном договоре 1774 года была статья, которая в конечном счете привела к признанию права России на покровительство православным христианам на территории Османской империи. Впоследствии это условие стало оправданием для притязаний Российской империи на значительную часть европейской территории, находившейся под властью султана; см.: Alexander J. T. Catherine the Great: Life and Legend. New York: Oxford University Press, 1989. P. 141.

549

СИРИО. Т. 32. № 76. С. 541–544.

550

Там же. Т. 147. С. 221–222; Т. 115. С. 379–380.

551

Там же. Т. 115. С. 311–312, 319–328.

552

Там же. С. 353–356, 421–424, 448.

553

Багин С. А. Об отпадении в магометанство крещеных инородцев. С. 4.

554

Щербатов М. М., кн. Статистика в рассуждении России. С. 64.

555

Можаровский А. Изложение хода миссионерского дела. С. 107.

556

АИ. Т. 2. № 43. С. 56–57; Описание государственного архива старых дел. С. 253–266.

557

ПСПРЕП. Т. 2. 1744–1745. № 651. С. 123–128; № 805. С. 310–313.

558

ПСПР. Т. 5. 1725–1727. № 1846. С. 416–418; № 1908. С. 487–488.

559

Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 256. С. 360, 362.

560

Там же. Т. 2. № 116. С. 147–148; № 221. С. 318. Самые ранние и еще более фантастические притязания Москвы на Северный Кавказ нашли отражение в инструкциях московским послам, уезжавшим в Польшу в 1554 году. В случае если бы их спросили, почему Москва считает черкесов своими подданными, следовало отвечать, что черкесы – беглецы из Рязани и, стало быть, давние подданные Москвы; см.: Соловьев С. М. История России. Т. 3. С. 515. Спустя пятьдесят лет царь Федор повторил эти претензии в письме османскому султану. Он объяснил, что новые русские крепости строятся на Кавказе, поскольку «изначала кабардинские и горские черкасские князи и шевкальской были холопи наши резанских пределов и от нас збежали с Резани и вселились в горы, и черкасы горские со всею Кабардинскою землею били челом отцу нашему, блаженные памяти великому государю царю и великому князю Ивану Васильевичю всеа Русии в службу и во всей воле его в царской учинились». Кабардино-русские отношения. Т. 1. № 43. С. 71.

561

Пфаф Б. Ф. Материалы по истории осетин // Сборник сведений о кавказских горцах. Т. 5. С. 95.

562

Более подробный рассказ о братстве накшбандия, возникшем вблизи Бухары в Средней Азии в XIV столетии и превратившемся в одно из самых могущественных братств суфийского ислама, см.: Nakshbandiyya // Еds. С. Е. Bosworth et al. The Encyclopaedia of Islam, new ed. Leiden, 1992. Vol. 7. P. 933–939. О восстании шейха Мансура см.: Bennigsen А. Un mouvement populaire au Caucase au XVIII siècle: la «Guerre Sainte» du sheikh Mansur (1785–1791), page mal connue et controversée des relations russo-turques // Cahiers du Monde Russe et Soviétique. 1964. Vol. 5. № 2. P. 159–205.

563

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 230; Левшин А. Описание киргиз-казацких или киргиз-кайсацких орд и степей: В 3 ч. СПб.: Тип. Карла Крайя, 1832. Ч. 3. С. 3.

564

Вот несколько классических исследований: Багалей Д. И. Очерки из истории колонизации степной окраины Московского государства. М.: Университетская тип., 1887; Перетяткович Г. И. Поволжье в XV и XVI вв. Очерки из истории края и его колонизации. М., 1877; Он же. Поволжье в XVII и начале XVIII века. Очерки из истории колонизации края. Одесса, 1882; Любавский М. К. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до XX века / Ред. А. Я. Дегтярев. М.: Московский университет, 1996.

565

Kappeler А. Russlands erste Nationalitäten. S. 261.

566

РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. Д. 257. Л. 1–15; Материалы по истории России. Т. 1. С. 21.

567

РГАДА. Ф. 248. Оп. 126. Дела и приговоры Правительствующего Сената по Астраханской губернии. Д. 90. Л. 13; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met.

568

Конечно, аристократические диаспоры были обычным делом в средневековой Европе. См.: Bartlett R. The Making of Europe. Р. 24–59.

569

СИРИО. Т. 41. № 27. С. 100; № 34. С. 144; № 79. С. 384–386.

570

Там же. Т. 41. № 3. С. 14; № 6. С. 28; Т. 95. № 38. С. 692–693; ПДРВ. Т. 8. С. 4–5.

571

Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о Касимовских царях и царевичах. Т. 1. С. 28.

572

СИРИО. Т. 41. № 4. С. 15; № 5. С. 17; № 33. С. 130–131.

573

Более подробно об Абдуллатифе см. главу 3; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 102.

574

СИРИО. Т. 95. № 1. С. 14–15; № 2. С. 37.

575

Последний казанский хан, Ядыгар, в 1553 году обратился в православие и взял имя Симеон. Утемиш Гирей, привезенный из Казани в Москву ребенком, получил при крещении имя Александр. См.: Родословная книга князей и дворян российских и выезжих: В 2 т. М.: Университетская тип. Новикова, 1787. С. 24–27; Правление царя Ивана Васильевича // ДРВ. Т. 17. С. 173.

576

Список видных людей, обратившихся в православие, и их земельных пожалований можно найти в: РИБ. Т. 8. № 39. С. 278–284; а также в: ЧОИДР. 1899. Т. 191. № 4. Ч. 5. С. 5–8. Длинный список ценных предметов, дарившихся кабардинским князьям, переходившим в христианство, включал в себя золотые кресты, соболиные шубы и шапки, кафтаны, шелка и различные другие предметы; см.: Кабардино-русские отношения. Т. 1. № 46. С. 75; № 120. С. 173–175.

577

Дочь царя Алексея Михайловича была обещана в жены касимовскому князю Сеид-Бурхану после его обращения в христианство; см.: Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о Касимовских царях и царевичах. Т. 3. С. 200. См. имена предводителей в походе царя Бориса Годунова против Крыма в 1598 году (Щербатов М. М., кн. История Российская. Т. 7. Ч. 1. С. 23). С начала XVII века кабардинская династия князей Черкасских играла важнейшую роль в осуществлении российской политики на Северном Кавказе. См.: Кабардино-русские отношения. Т. 1. № 46. С. 73–75.

578

Сын сибирского хана Кучума, Абулхаир, был первым из династии, кто обратился в христианство, в 1591 году. Хотя его сын звался Василием Абулгаировичем, имя его внука, Романа Васильевича, было уже типично русским; см.: Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о Касимовских царях и царевичах. Т. 3. С. 54–55.

579

В 1686 году царь приказал внести правителя Имеретии на Кавказе и князей сибирских и касимовских в Родословную книгу российского дворянства; см.: Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о Касимовских царях и царевичах. Т. 4. С. 144.

580

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 43. С. 99–101; № 56. С. 120–121; № 59. С. 122–123; № 147. С. 373; № 225. С. 589.

581

Кабардино-русские отношения. Т. 1. № 5–13; Дорофеев В. В. Над Уралом-рекой. Челябинск: Южно-Уральское изд-во, 1988. С. 6–8; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 226.

582

Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 165. С. 221–222.

583

Сравните эту цифру с ежегодной пенсией в 5 тысяч рублей, предоставленной бывшему регенту России Эрнсту-Иоганну Бирону (Бирену) после его ссылки в Тобольск в 1741 году.

584

ПДРВ. Т. 9. С. 308–312; Т. 10. С. 72; Т. 11. С. 100–101.

585

Сношения России с Кавказом. С. 371.

586

РГАДА. Ф. 248. Оп. 126. Дела и приговоры Правительствующего Сената по Астраханской губернии, 1716–1722 гг. Д. 90. Л. 10; ПСЗ. Т. 3. № 1585. С. 311; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 106–107, 112, 132, 180–182, 203, 205–206. О христианстве среди калмыков см.: Костенков К. О распространении христианства у калмыков // Журнал министерства народного просвещения. 1869. Август. Вып. 144. С. 103–159, и более недавнее исследование: Дорджиева Г. Ш. Политика самодержавия и православная миссия среди калмыков (конец XVII в. – 1771 г.) // Культура и быт калмыков. Этнографические исследования. Элиста, 1977. С. 17–39. Правительству было труднее добиться возвращения калмыков, бежавших к донским казакам и вступивших в их ряды; см.: АВМФ. Ф. 233. Оп. 1. Д. 12. Л. 79–81.

587

Калмыцкий хан Аюки направил множество прошений астраханскому губернатору об освобождении своих людей; см.: ЦГАРК. Ф. 36. Оп. 1. Состоящий при калмыцких делах при Астраханском губернаторе; ПСЗ. Т. 20. № 14489. С. 402; Khodarkovsky М. «Not by Word Alone». Р. 267–293; Русско-дагестанские отношения. № 80. С. 177; № 84. С. 180.

588

РГАДА. Ф. 248. Оп. 126. Дела и приговоры Правительствующего Сената по Оренбургской губернии. Д. 135, 1735–1737 гг. Л. 78; Витевский В. Н. И. И. Неплюев и Оренбургский край в прежнем его составе. С. 439; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 208–209.

589

ПСЗ. Т. 16. № 11886. С. 321.

590

АОГА. Ф. 1010. Оп. 1. Астраханская приказная изба. Д. 5. Л. 1–2; ПРСРЕП. Т. 2. 1744–1745. СПб., 1907. № 933. С. 448; ПСПР. СПб., 1889. Т. 6. 1727–1730. № 2214. С. 313–316.

591

РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. Д. 1412. Л. 6; Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 224. С. 570–571.

592

АВПРИ. Ф. 119. Оп. 5. Калмыцкие дела, 1755 г. Д. 17. Л. 17–20.

593

Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 98–99. С. 122–124; № 124. С. 167–168; № 212. С. 298. Самые первые сообщения о российской экспансии на Кавказе см.: Броневский С. М. Исторические выписки о сношениях России с Персией, Грузией и вообще с горскими народами, в Кавказе обитающими, со времен Ивана Васильевича доныне / Ред. И. К. Павлова. СПб.: Петербургское востоковедение, 1996; Бутков П. Г. Материалы для новой истории Кавказа; Khodarkovsky М. Of Christianity, Enlightenment, and Colonialism: Russia in the North Caucasus, 1500–1800 // Journal of Modern History. 1999. Vol. 71. № 2. P. 394–430.

594

Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 175. С. 236; № 212. С. 298–299.

595

Там же. Т. 2. № 202. С. 282–284.

596

Там же. № 213. С. 302.

597

Там же. № 194–195. С. 269–273; № 212. С. 298.

598

Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 227. С. 331; № 223. С. 321.

599

ЦГВИА. Ф. 52. Оп. 1. Д. 286. Ч. 3. Л. 8–10; Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 251. С. 355.

600

ПДРВ. Т. 8. С. 11–12.

601

Там же. Т. 11. С. 100–101.

602

Попов Н. В. Н. Татищев и его время. М.: Тип. В. Грачева, 1861. С. 339–340. Пальмов приводит еще несколько подобных случаев. См.: Пальмов Н. Н. Этюды по истории приволжских калмыков. Т. 2. С. 128, 139, 142.

603

РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. Д. 181. Л. 4–13, 23, 28; Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 155. С. 406; Вяткин М. П. Батыр Срым. С. 320. Годом ранее калмыцкий хан Дондук-Даши получил приказ императрицы Елизаветы наказать калмыков таким же способом; см.: Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 45, 166, 222. Проблема барымты оставалась не менее значимой в XIX веке; см.: Martin V. Barimta: Nomadic Custom, Imperial Crime // Russia’s Orient. Р. 249–270.

604

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 148–149; Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 43–44, 214.

605

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 44–45, 225, 230–232.

606

ПСЗ. Т. 22. № 15991. С. 142–144; № 16292. С. 493–495; № 16400. С. 604–606; История Казахской ССР. Т. 3. С. 118–120; Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. № 66. С. 120; Вяткин М. П. Батыр Срым. С. 225. Более подробно о Пограничных судах см. в главе 4.

607

ГАОО. Ф. 5. Оп. 1. 1788 г. Д. 22. Л. 35–71; Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. № 70. С. 129–130.

608

Вяткин М. П. Батыр Срым. С. 242–245.

609

Там же. С. 346–357. Более подробно см. в главе 4.

610

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 163, 182–185, 230. Рассмотрение военно-политической экспансии России на южных рубежах в XVIII веке см.: LeDonne J. P. The Russian Empire and the World, 1700–1917. Oxford: Oxford University Press, 1997. P. 89–154.

611

АВМФ. Ф. 212. Оп. 1. № 33. Л. 161.

612

Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 249; Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. № 228. С. 596; История Казахской ССР: В 2 т. Алма-Ата: АН Казахской ССР, 1957. Т. 1. С. 282–283.

613

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. Д. 199. С. 525–526. Калмыки сталкивались с аналогичной проблемой. См.: Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met. Р. 217, 224, 227.

614

ПСЗ. Т. 22. № 16292. С. 493–495; № 16400. С. 604–606; № 16593. С. 951–952.

615

Российская Академия Наук. Архив. Ф. 1714. Оп. 1. Новосельский А. А. № 66. Л. 51.

616

Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 125. С. 168–169. Краткое описание военных поселений на Северном Кавказе см.: LeDonne J. P. Ruling Russia: Politics and Absolutism in the Age of Absolutism, 1762–1796. Princeton: Princeton University Press, 1984. P. 294–297.

617

РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. Д. 1257. Л. 1, 19, 20; АВПРИ. Ф. 118. Оп. 1. Кизлярские и Моздокские дела. Д. 1; Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 164. С. 218–219. Конечно, реальность всегда несколько отличалась от идеала, и нехватка переселенцев и ресурсов вынуждала правительство не только переселять тысячи крепостных и государственных крестьян, но и поощрять некоторых татар и калмыков к заселению региона. См.: ПСЗ. Т. 22. № 16194. С. 388–392; Пальмов Н. Н. Этюды по истории приволжских калмыков. Т. 5. С. 6.

618

Гольденштедт И. А. Географическое и статистическое описание Грузии и Кавказа. СПб., 1809. С. 4.

619

Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 99. С. 123.

620

ЦГВИА. Ф. 52. Оп. 1. Д. 286. Ч. 3. Л. 20–25; АВПРИ. Кабардинские дела. Ф. 115. Оп. 4. Д. 2.

621

ЦГВИА. Ф. 52. Оп. 1. Д. 567. Л. 42; АВПРИ. Ингушские дела. Ф. 114. Оп. 1.

622

Кабардино-русские отношения. Т. 2. № 256. С. 361.

623

Там же. № 188–189. С. 255–259; № 251. С. 355. Дон и Степное Предкавказье, XVIII – первая половина XIX в. Заселение и хозяйство. Ростов н/Д, 1977. С. 61.

624

В российской историографии вопрос монгольского влияния на Россию был глубоко политизирован. Большинство российских и советских историков приписывали отсталость России от Запада монгольскому «игу». Некоторые западные историки утверждали, что воздействие монгольского завоевания было краткосрочным и во многом благотворным, подразумевая, что истоки российской отсталости следует искать в самом русском обществе. Более сбалансированный взгляд на этот вопрос см.: Halperin C. J. Russia in the Mongol Empire in Comparative Perspective // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1983. Vol. 43. № 1. P. 239–261; а также более позднюю работу: Ostrowski D. Muscovy and the Mongols: Cross-Cultural Influences on the Steppe Frontier. P. 36–132.

625

Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами. С. 434–442.

626

Например, стоимость строительства укрепленной линии в Козловском уезде в 1630 году оценивалась в 500 рублей за километр. Это была умеренная оценка, не принимавшая во внимание многочисленные побочные расходы. См.: Загородский В. П. Белгородская черта. С. 89; Davies В. The Role of the Town Governors in the Defense and Military Colonization. Vol. 2. P. 490–509. Строительство Царицынской укрепленной линии в 1718 году стало еще одним примером, показавшим приоритеты государства. Несмотря на давние планы строительства канала, который бы соединил Волгу и Дон, правительство решило построить вместо него укрепленную линию, которая закрыла путь, часто использовавшийся для набегов кочевников. Масштабность этих оборонительных сооружений произвела неизгладимое впечатление на современников. К 1777 году Царицынская линия уже не была необходима, и ее гарнизоны были передвинуты дальше на юг, на новопостроенные укрепленные линии на Северном Кавказе. Несмотря на огромные расходы, необходимость вложения ресурсов и привлечения военных, а также на эфемерность подобных укрепленных линий, безопасность и военные соображения оставались самым главным приоритетом правительства. Строительство Волгодонского канала, которое планировалось и начиналось много раз, пришлось отложить до 1950‐х годов.

627

Не меньшую роль играла высокая смертность коренного населения от кори, сифилиса и туберкулеза. Этот вопрос пока не привлек внимания специалистов по России и по-прежнему ждет серьезного исследования. Отрывочные архивные данные указывают, что распространение болезней могло быть столь же смертельным для различных групп коренного населения, как и в лучше задокументированном случае коренного населения Америки.

628

Medieval Frontier Societies / Еds. R. Bartlett, А. MacKay. Oxford: Oxford University Press, 1989. Вызывает интерес также замечание Эмиля Бутми, французского политолога, жившего в XIX веке. Он заметил, что Америка скорее не демократия, а большая коммерческая компания для открытия, обработки и капитализации ее огромной территории: «Соединенные Штаты в первую очередь коммерческая фирма… и только во вторую очередь – нация». См.: Cronon W. Nature’s Metropolis. New York: W. W. Norton, 1991. P. 53.

629

Тем, кто пытался ставить под вопрос российскую политику и предлагать альтернативы, рекомендовали от этого воздержаться. Типичным примером является случай Хан-Гирея, коренного жителя Кавказа и русского офицера. В 1836 году он подал на одобрение государственных чиновников свою рукопись «Записки о Черкесии». Рукопись попала в разряд секретных документов и рассматривалась самыми высокопоставленными российскими чиновниками на протяжении четырех лет, после чего император Николай I счел, что печатать ее «неудобно». Рукопись была погребена в архиве до 1950‐х годов, когда ее наконец обнаружили. Она так и осталась неопубликованной. См.: Косвен М. О. Этнография и история Кавказа. М.: Восточная литература, 1961. С. 196–197; Хан-Гирей. Избранные произведения. Нальчик: Эльбрус, 1974. С. 15–18.

630

Существует важное различие между поселенческой колонией (Австралия) и непоселенческой (Индия). См.: Wolfe Р. History and Imperialism: A Century of Theory, from Marx to Postcolonialism // American Historical Review. 1997. Vol. 102. № 2. P. 418–419.

Content

Майкл Ходарковский
Степные рубежи России
Как создавалась колониальная империя. 1500–1800

Благодарности

Введение

1. Социология фронтира, или Почему мир был невозможен

Общественно-политический строй степи

Набеги и война

Пленники и рабы

Торговля и экономика

Хан, или Поиск центральной власти

Религия

Идеология и дипломатия

2. Концепции степного фронтира и стратегия Москвы

Фронтир

Шерть: мирный договор или клятва верности?

Аманаты: заложники судьбы

Ясак: дань или торговля?

Дары и выплаты: вознаграждение или вымогательство?

Перевод или колонизация?

3. Укрощение «дикого поля», 1480–1600-е годы

Москва и Большая Орда: новый взгляд на «стояние на Угре»

Конец Золотой Орды, 1481–1502 годы: вперед на Казань

Конец крымско-московского союза

Ногайцы и Казань, 1530–1550-е годы: аннексия Казани

Ногайцы и Астрахань, 1550-е годы

Астраханская кампания 1569 года

Сдерживание ногайцев, 1577–1582 годы

Ослабление ногайцев, 1582–1600 годы

4. От степных рубежей к имперскому пограничью, 1600–1800 годы

Ногайцы

Новые стратегии

Калмыки

Казахи

5. Концепции имперских окраин и государственная политика, 1690‐е – 1800 год

Репрезентации

Из иноверцев в православные

Переселение местных элит и простонародья

Колониальные прения. Часть 1. Закон и управление

Колониальные прения. Часть 2. Земля

Заключение

Словарь

Список сокращений

Иллюстрации

Библиография

Указатель имен

Сноски