Егорова Виктория Николаевна

Служанка двух господ

Глава 1

Вчера вечером я вернулась из столицы. Домой?.. Разложила вещи, приняла ванну, чашка чая на диване перед телевизором, беспокойный сон после вагонной тряски. Не буду пока думать о том, куда я вернулась и зачем.

Этот дом из четырех комнат с огромной верандой и мезонином принадлежит мне. Дарственная заверена нотариусом, и налог уплачен.

Я сижу за маленьким столиком — старая тумбочка от швейной машинки — и пишу о своих приключениях, потому что хочу вернуться. Не просто выйти из вагона — счет с головы поезда — на Казанском вокзале, и длинным переходом до станции метро, и тянуть чемодан от эскалатора, и брать такси уже на проспекте Мира — так дешевле. Я хочу вернуться победителем, улыбаться под софитами телестудий, давать (или не давать) — все равно соврут! — интервью корреспондентам бульварных газет. И чтобы телефон звонил. И чтобы он наконец-то понял, какой он идиот!

Но сначала пусть меня поймет читатель, а лучше — читательница. Милая дама, покупающая маленькие книжечки в бумажных обложках у входа в метро. Книжки похожи на меня — плохо склеенные страницы вываливаются под ударами судьбы. Так и я разошлась на страницы, полетела по ветру. А проще — собрала чемодан и убежала плакаться к тете. И теперь огромный город, бывший когда-то моим, превратился в место жительства бывших: подруг, коллег, свекрови и мужа, тоже бывшего. Но что же все-таки я пишу: веселую историю о женщине, победившей там, где спасовали мужчины, кровавый триллер о маньяке-психопате или сладкую любовную мечту, заставляющую сердце биться в тревожно-манящем «а вдруг»? Затягивать с ответом нельзя, а то читательница начнет зевать раньше, чем объявят нужную станцию метро, и скажет подруге, что книжка моя — муть, напрасная трата денег.

А кстати, о деньгах. С них-то все и началось. Точнее — с моего желания иметь их как можно больше с наименьшими энергетическими затратами… Лень — мать всех пороков, равно как и добродетелей.

Итак, я — женщина проблематичных «около тридцати» (в какую сторону — решайте сами, я вам не помогу) с бесполезным филологическим образованием, с мужем — специалистом по романской литературе, свекровью — женой профессора, дочкой профессора, внучкой академика — преподавателем английского и жуткой занудой. Я провела вместе с ней в огромной, пропахшей кожей и книжной пылью квартире все десять лет своего замужества. И способностью выживать в экстремальных ситуациях обязана ежедневной многочасовой тренировке. Первые годы я изо всех сил старалась соответствовать высоким, как потолки в квартире, стандартам, совершенствуя кулинарное мастерство и дипломатическое искусство, но всегда находилась какая-то мелочь, сводившая на нет все мои усилия.

Мой университетский приятель Генка, психолог — раньше это звучало почти как агент ЦРУ, — читал по ночам под одеялом Фрейда в издании 1904 года и часто рассказывал мне об Эдиповом комплексе, всепроникающем и неизлечимом. После Генкиных рассказов мои отношения со свекровью приобрели оттенок снисходительной жалости, что отнюдь не улучшило ее характера. Много позднее я поняла причину столь упорной неприязни: Ираида Васильевна мечтала женить своего непрактичного сыночка на девушке из состоятельной семьи. Признаться в таком желании ей, жене профессора, дочке профессора и внучке академика, было невозможно: за бархатными шторами нашей квартиры шумело сумасшедшее время, а ее драгоценный сыночек просиживал дни и ночи за письменным столом, и не на меня же — книжную размазню — должна была оставить она свое сокровище. Увы, моя приверженность печатному слову процентов на восемьдесят определялась желанием соответствовать, а совсем не природной склонностью. Повинуясь этому желанию, я предпочла ребенку аспирантуру и нянчилась с отечественными символистами три года, пока не прибавила к своей фамилии заветное звание — на неделю раньше мужа, заметьте! И мы из разряда аспирантов плавно переместились в разряд преподавателей, и тут со мной случился инсайт — новое словечко из Генкиного словаря, приобретенное уже легальным путем. Однажды утром, выходя из метро, я вдруг поняла, что на «Мерседесе» ездить куда приятнее, чем даже на нашей старой «Волге», что колготки — это одноразовый предмет, и что коса, уложенная крендельком на затылке, вышла из моды лет сто назад. Конечно, заработать на «Мерседес» в университетских стенах я не могла, но на новые колготки и парикмахерскую… Сначала я подхарчивалась за счет откровенных бездельников, потом любой зачет или экзамен стал для меня праздником. А потом юное создание с внешностью книжной крысы протянуло зачетку с вложенным внутрь конвертиком — глупая девочка, стесняется положить голую купюру. А я, перекладывая денежки из стола в сумочку, естественно, открыла конверт. Черным маркером с обеих сторон прямо на купюре было написано «Сука». Как говорила моя подруга, если бы бутылка «Мартини» стоила дешевле, она бы спилась. Я выпила целую бутылку. После того как написала заявление об уходе.

Что делать молодой образованной женщине, если она не хочет быть сукой, не имеет ни малейшей склонности к бизнесу, но зато очень любит шевелить мозгами, красиво говорить и носить дорогие платья? Угадали? Я бы никогда не угадала. Нет, нет, не телевидение, не пресс-секретарь, не отдел светской хроники в вечерней газете — частное детективное агентство. Уже через два месяца я стала лучшим специалистом по слежке за неверными женами и, конечно же, научилась работать мимо кассы. И уж тут-то совесть меня не грызла. Вы, наверное, предполагаете, что я сидела в автомобиле, смотрела в бинокль и прятала лицо под широкими полями элегантной шляпки? Раскрываю секрет: в салоне красоты, в приемной стилиста, у длинного ряда вешалок в дорогом бутике я заводила пустяковый разговор с очаровательной соседкой. Богатые скучающие дамы всегда найдут тему для беседы. Через полчаса мы шли выпить кофе, через час — обменивались телефонами; пара пустяковых советов, небольшая услуга — два дня спустя я знала не только имя любовника и адреса тайных встреч, но и способы достижения наибольшего удовольствия. Супругу о результатах работы я докладывала немного позже — платил-то он мне поденно, — и на голову ничего не подозревающей жертвы обрушивались громы небесные. Самое смешное, никому из дам не приходило в голову обвинить в предательстве меня. Напротив, я становилась подушкой, в которую падали их горючие слезы из-за потери множества приятных вещей. И тут я поступала благородно: отправляла их к хорошему адвокату — моя подруга Ленка всегда умудрялась вытрясти из оскорбленного супруга очень и очень приличную сумму для каждой из своих подопечных. Я довольствовалась небольшим процентом от ее гонораров. После развода дамы, естественно, впадали в депрессию. И я — опять-таки из лучших чувств — рекомендовала им утешителя, вы уже поняли — Генку. И дамы подсаживались плотно и надолго, а Генка не был неблагодарным — десять процентов регулярно падали в мои беспечные ручки.

Все кончилось внезапно. Зазвонил телефон, и судьба нежным голосом нашей секретарши спросила:

— Вика, ты свободна?

Забыла представиться, меня зовут Виктория, для друзей — Вика (травка кормовая), для клиентов и начальства — Виктория Николаевна.

— Конечно, нет, я страшно занята.

Я баюкала свою лень под мягким пушистым пледом, и чтобы выйти из квартиры в мокрую гадость мартовского дня, требовалась весомая причина.

— Жаль, здесь срочная заявка от клиента, просит о встрече в своем офисе.

Мы с Ольгой понимали друг друга с полуслова. Телефоны в конторе прослушиваются, визиты клиентов строго фиксируются. Но не каждый захочет светиться в агентстве. Тогда организуется выезд на место. И уж о чем мы там с клиентом говорим, к какому соглашению приходим — тайна, тщательно скрываемая от шефа. А в отчете всегда можно написать, что переговоры не увенчались успехом. Каждый имеет право на некоторый процент неудач, и кто виноват, что мой реальный процент был значительно ниже среднего по агентству. В общем, взяла я у Ольги телефон и договорилась о встрече.

Господин Мирзоев принял меня в своем кабинете, но кофе не предложил — первый звонок, который я пропустила. Согласился на все мои условия, выдал аванс и лишь однажды недоуменно поднял брови, когда я спросила, в каких салонах любит бывать его супруга, — ему интересоваться этим? Я снесла и этот щелчок по самолюбию. Почему? Да просто потому, что если что-то должно произойти, то произойдет обязательно и при самом активном участии со стороны будущей жертвы. Нежелание господина Мирзоева дать нужные сведения меня не обескуражило. Я вернулась домой под любимый плед, вооружилась телефонным справочником и начала обзванивать салоны красоты, фитнес-клубы и стоматологические клиники со стандартной фразой: «Я хочу записаться на прием. Ваш клуб (салон, клинику) мне рекомендовала Карина Мирзоева». Уже после пятого звонка я услышала в трубке заветное: «Ах, Кариночка, конечно, конечно, когда вам удобно. Самые лучшие отзывы? Очень приятно. Действительно, она наш частый гость, вот и завтра… Ах, вам удобнее в среду? Замечательно, ждем вас в три. Рады помочь». Разумеется, я не стала ждать среды. Явилась на следующий день через четверть часа после Карины. Сыграла рассеянную, витающую в облаках, но состоятельную даму, не возражающую против лишних цифр в счете. Отпустить меня не солоно хлебавши у сердобольной хозяйки салона рука не поднялась. Я опустилась в мягкое кресло, улыбнулась строгой, почти надменной красавице и — чистое вдохновение! — вытащила иллюстрированную биографию Ван Гога на французском языке. Через десять минут мы обсуждали картину Магритта в музее на улице Же де Пом. Я никогда не была в Париже, а про картину прочитала в романе Франсуазы Саган. Но стоило мне упомянуть о холодном темно-голубом фоне неба, как с глаз Карины словно занавес упал, и открылось — как сцена — прелестное живое, взволнованное лицо. Больше в тот день нам не удалось поговорить. Но телефонами мы обменялись и утром сидели в «Шоколаднице».

— Пожалуйста, выручите меня, — длинные смуглые пальцы Карины теребили конец шарфика, — я так люблю его, а он беден и скромен, не хочет принимать от меня ни копейки, даже в ресторане не соглашается обедать. Пожалуйста, побудьте моей подругой, которая только что вернулась из-за границы. Пригласите меня обедать, а заодно — и моего знакомого, такого милого и обаятельного ученого.

Разве можно устоять против такой просьбы. И для знакомых, если встретятся, у Карины готово оправдание: всегда можно выдать своего любовника за моего. А она не так проста, эта Карина, сейчас будет предлагать деньги. Только неужели она меня совсем в расчет не принимает: а вдруг отобью любовника? Даже не так жалко сдавать ее мужу. Короче, потупила я глазки, чуть-чуть смутилась, слегка поломалась и позволила себя уговорить.

Как потом выяснилось, господин Мирзоев вовсе не хотел скандала. Он хотел тихонько собрать компромат и шантажировать жену. Оказывается, господин Мирзоев очень и очень зависел в своем бизнесе от Карины. Конечно, если бы скандал устроила просто жена любовника, случайно застукавшая своего мужа с другой женщиной, господину Мирзоеву пришлось бы этот скандал проглотить, но шум подняла не обманутая жена, а нанятый им детектив, и господин Мирзоев не преминул позвонить в агентство и выразить свое возмущение моей отвратительной работой. Впрочем, я тогда даже не поняла, что меня уволили, я вообще ничего не соображала с того момента, когда в дверях ресторана появилась стройная фигура моего мужа и Карина взволнованно воскликнула: «Вот он!» До сих пор не знаю, кто заплатил за разбитую посуду.

Несколько дней я провела в слезах и соплях, отгородившись любимым пледом от опостылевшего мира, пока в гости не зашел Генка. Он поступил по-дружески: влил в меня бутылку сладко-пьяной жидкости, отвез на запасную квартиру, где спасался от приставаний клиенток и ревности жены, утешил, как сумел, и даже ушел раньше, чем я проснулась. Я проснулась — на следующее утро после окончания ядерной войны. Победителей не было, только выжившие. Я, кажется, выжила. Но еще не могла этому радоваться. Просто собрала чемодан, деньги, документы, попрощалась с друзьями, поручила адвокату заняться моим разводом и уехала в небольшой южный город на берегу теплого, но мелкого и очень грязного моря. В деревню, к тетке, в глушь, в… не скажу куда.

Тетя Вера в нашей семье была персоной нон грата. Мой папа — кадровый военный, мама — учительница русского языка. А все вместе — семья военнослужащего со всеми полагающимися данному званию атрибутами: строгая дисциплина, авторитет отца, маленькие гарнизонные городки, школа, в которой обязательно работала моя мама, а значит — никакой косметики, коротких юбок и — свят, свят, свят — сигареток с подружками за котельной. Поближе к папиной пенсии наша семья перебралась в Подмосковье, так что в университет я приехала уже не совсем дремучей провинциалкой. Семья родителей была точным отражением семьи моих дедушки и бабушки. И вдруг тетя Вера — младшая папина сестра — наплевала на все семейные правила, бросила педагогический институт, жениха, курсанта военного училища, и устроилась работать буфетчицей на огромный сухогруз. Восемь месяцев в году тетя проводила на камбузе, посещала далекие загадочные страны, привозила оттуда множество волшебных вещей: джинсы, жевательную резинку, роликовые дезодоранты, пластмассовые магнитофоны и — вот он, позор семьи! — перепродавала все это, ничуть не смущаясь. К тому же о личной жизни тети Веры ходили легенды. Но в год развала великой страны, когда тетин порт оказался вдруг на территории иностранного государства, она, разменяв пятый десяток, вышла замуж за капитана своего сухогруза и уехала с ним в небольшой южный город, который из заштатной провинциальной дыры вдруг превратился в форпост на границе с незалежным, самостийным соседом и чуть ли не единственный российский порт на берегу теплого и очень грязного моря. Бравый капитан не стал поливать розы в палисаднике, а устроился на работу в местный порт, начальником. И тетя при нем — заведующая столовой. Лет через пять он все же взялся за лейку — подвело здоровье, и уже три года тетя числится вдовой. Она по-прежнему бодра и выглядит куда моложе, чем женщина, получающая пенсию по старости. Семейные страсти давно улеглись, гостить летом у тети вошло в привычку — море теплое, арбузы дешевые, город тихий. Но приехать сюда в начале марта! Только мягкая тетина грудь, на которой я прорыдала весь вечер, помогла скрасить унылое впечатление от холодных улиц, грязных тротуаров и барабанящего по железной крыше дождя.

Но похоже, что выплаканные вечером слезы оказались последними. Я проснулась поздно в маленькой комнатке для гостей, и хотя небо в оконной раме не радовало голубыми оттенками, но дождь прекратился. В комнату проникал упоительный аромат свежего кофе, и я, сунув ноги в тапочки и завернувшись в огромный халат, прошлепала на кухню. Тетя уже заканчивала завтрак. Она лишь помахала мне рукой: «Привет, бегу, отдыхай» — и ушла. Только калитка хлопнула. А я начала отдыхать. Просыпалась поздно, вставать не спешила, потягивалась в мягкой постельке, потом шла на кухню и пила кофе вместе с тетей, которая делилась со мной событиями прошедшего дня и планами на текущий. Как выяснилось, она уже не заведовала столовой, а управляла самым шикарным в городе ночным клубом — и в этой дыре есть ночные клубы! А некий богатый и влиятельный джентльмен активно за ней ухаживал. Поклонник охотно отошел бы от дел и коротал достойную старость на Лазурном берегу, но несколько месяцев назад в собственном доме застрелили его сына и внучку. (А этот тихий городок оказался не таким уж тихим, тут даже мэра кокнули за неделю до моего приезда!) Теперь Сергей Владимирович, так звали поклонника, готовил в преемники двоюродного племянника — не бросать же дело всей жизни на произвол судьбы. А близких у него — моя тетя и старшая внучка, прелестная девушка, но больна, так что тетя дома почти не показывалась, доверив мне свое скромное хозяйство. Она решила, что безделье — лучшее лекарство от стресса. И я с ней согласилась. Поэтому, проводив тетю до калитки, я возвращалась в кровать и валялась там часов до двух, читая любовные романы. Потом шла в ванную, поворачивала кран с горячей водой, затыкала отверстие слива и плюхалась в ароматное тепло с неизменным романом в руках. Мир становился совсем маленьким, а я — счастливой: нет ничего, кроме горячей воды и сладких грез, навеянных любовными признаниями.

Если бы не желание отведать разных вкусностей из тетиного холодильника, я бы из ванны не вылезала. Тетя сама не готовила, но в холодильнике не переводились деликатесы, которые я ела как простую картошку, не заботясь о манерах: толстый ломоть балыка на тонкий ломоть хлеба, маринованные шампиньоны вперемешку с маслинами, все запивала холодным пивом — блаженство после горячей ванны! Единственное, чего не было в тетином холодильнике, — пирожных. Не потому, что тетя заботилась о фигуре, она заботилась обо мне: «Если я тебе и пирожные носить буду, ты вовсе из дома не выйдешь». А я бы и не вышла. Но любовь к сладким пирожным заставляла причесываться, наносить макияж, подбирать одежду и проходить пару кварталов по центральной улице, лениво оглядывая витрины магазинов. Как ни странно, но от такой жизни я не растолстела, а мое горе словно подернулось слоем жира, который увеличивался с каждым днем. И через две недели я поняла, что в город пришла весна.

Глава 2

В город пришла весна. И начались перемены.

Мне понравилось гулять по берегу моря и бросать камушки в воду. У меня и место любимое появилось: среди обломков старого волнореза. Эх, вспомнить детство. Подняться во весь рост, потянуться и запрыгать по мокрым камням. Оказывается, не я одна запрыгала, вдохновленная весенним солнышком. Однажды утром тетя, забыв о деловом костюме, влезла в старые спортивные штаны, взяла в руки тряпку и принялась стирать пыль с книжных полок.

— Привет, племяшка! — она остановилась на минуту. — Весенняя уборка, присоединяйся.

Тетино оживление тупым ножом резануло по сердцу.

— С какой это радости? — недовольно буркнула я. Суета слишком рано ворвалась в мою жизнь, взбаламутив только что осевшую тину.

— С такой, что, во-первых, у меня выходной, а во-вторых, Сергей Владимирович к нам завтра в гости придет. Не принимать же его в свинарнике.

— Давай лучше примем его в курятнике.

— Слушай, ты, курица! — кажется, тетя разозлилась. — Никто тебя не неволит, можешь валить в свою комнату и нянчить там свою тоску, а я буду убирать свой дом и принимать в нем своего мужчину, — и язык мне показала, — ага!

— Да ладно тебе, уж и поворчать нельзя. Помощь нужна?

— А как же, переодевайся и лезь на подоконник — будешь шторы снимать.

Шторы — это уже серьезно. Если дама пенсионного возраста стирает тюль и моет окна в начале апреля, то лучше спрятать все ехидные замечания в дальний карман, покориться судьбе и вычеркнуть день из жизни. За шторами последовала люстра, за люстрой — бесчисленные покрывала и салфеточки. А подушки на диване — кому мешала пыль, которую они заботливо собирали всю зиму? И никакого «Мистера Мускула», стекла нужно тереть старыми газетами, только тогда их блеск будет достоин Сергея Владимировича! Кстати, если вы думаете, что дело ограничилось гостиной и спальней, то ошибаетесь. Моя комната, комната для гостей, веранда — вот уж где стекол! — унитаз — белее, чем любимая жена арабского шейха. Ну а лестница в мезонин? А еще говорят, что только немцы тротуары перед домом стиральным порошком моют, просто они мою тетю не видели. На следующий день пытка продолжилась. Тетя поднялась в семь утра и любимую племянницу растолкала.

— Не могу же я Сергея Владимировича полуфабрикатами и консервантами кормить?

Полуфабрикатами кормить нельзя, а полчаса обсуждать возраст телки, из которой собираешься жарить отбивные? А заставлять меня нюхать рыбу и пробовать подсолнечное масло! Пытки, между прочим, запрещены законом! А чистить лук и давить чеснок? И после всех этих Геркулесовых подвигов натягивать вечернее платье, совать ноги в туфли и сновать — с улыбкой на лице и тарелками в руках — из кухни в гостиную и обратно. Позвольте, Сергей Владимирович, я вашим охранникам мяса добавлю! Кушайте, ребята, да получше охраняйте нашего дорогого Сергея Владимировича. А племянник ваш — просто наглец — шлепнул меня пониже спины, когда я несла блюдо с тортом. Еле сдержалась, чтобы не повесить этот торт ему на нос — милый мальчик, ничего не скажешь. Я ничего и не сказала, откинулась в кресле и посмотрела на тетю. Нарядная, веселая, словно не пахала два дня как каторжная, она радостно улыбалась тому, что тихонько — в самое ухо — шептал ей Сергей Владимирович, и была за тысячи километров от моего недовольного брюзжания, и больше сорока ей никак нельзя было дать.

Сергей Владимирович, несмотря на охрану и племянника, оказался довольно милым дядькой: чуть за шестьдесят, слегка полноват и заметно лыс, но, в общем и целом, очень даже ничего. Он ел все, что заботливая тетина рука подкладывала ему на тарелку, и не забывал нахваливать, отпустил пару веселых комплиментов в мой адрес, но так, чтобы польстить тете. Вроде того, что мы похожи на сестер и что если и я такая же замечательная хозяйка, то все холостяки города передерутся в борьбе за мою руку. Наконец он поднялся, вопросительно заглянул тете в глаза, — та чуть заметно покачала головой, — вздохнул и откланялся. Я проводила гостей до калитки, вернулась в дом и без сил опустилась на диван. И вспомнила старый анекдот про мудрого ребе, который посоветовал замученной детьми и хозяйством женщине купить козу, а потом кроликов, затем кур. А когда та стала жаловаться, что ее жизнь окончательно превратилась в ад, велел всю эту живность постепенно продавать. И несчастная испытала великое блаженство. Почти такое же, как я, когда наконец-то скинула туфли на высоких каблуках.

— Хорошо-то как, господи.

А когда человеку хорошо, ему и рядом хочется видеть только счастливые лица.

— Тетя, а почему Сергей Владимирович уехал? Я думала, он останется.

— А охрану куда девать?

Да, пожалуй, два дюжих молодца на диване в гостиной сразу превратят наш дом в крохотную хижину.

— Охрану он совсем недавно завел, а раньше часто здесь оставался, — тетя устроилась возле меня на диване и тоже откинулась на подушки, — теперь я у него ночую.

— Это когда же? — от удивления я даже встала. — Ты каждую ночь здесь ночуешь. Меня боишься одну дома оставлять? Ну, тетя, не ожидала от тебя.

— А чего ты ожидала? — рассердилась тетя. — Видела бы ты себя месяц назад — точь-в-точь Муму, перед тем как утонуть.

— Тетечка, миленькая! — я взяла тетю за руки. — Тетечка, прости, пожалуйста, не буду я ни топиться, ни травиться, я только не могу придумать, как дальше жить.

— А еще говоришь, что умная, — тетя погладила меня по голове, — ты живи и не думай как. Пусть идиоты, которые не живут, про это думают.

А тетя-то, оказывается, философ. Кто бы еще так хорошо меня утешил? Я уткнулась в теплое тетино плечо и сидела тихо-тихо, пока тетя гладила меня по голове и говорила какие-то ласковые и бесполезные слова:

— Не плачь, маленькая, все будет хорошо. Мы с Сережей скоро в Ниццу поедем и будем там жить-поживать. А ты к нам в гости приедешь. Ведь приедешь, правда? И мы вдвоем в Париж наведаемся, будем там гулять по разным Монмартрам и Эйфелевым башням, ведь будем?

Я кивала, не поднимая головы. Ну, конечно, мы будем гулять по Парижу. И по улице Же де Пом, и обязательно в музей зайдем, и посмотрим на Магритта. При мысли о Магритте у меня заболела левая сторона груди, и я пожелала тете спокойной ночи, и попросила больше обо мне не беспокоиться и не оставлять Сергея Владимировича одного, и еще сказала, что посуду я вымою сама, а тетя пусть поспит.

Тетя охотно воспользовалась моим предложением, хоть я о нем потом и пожалела: как увидела утром, сколько посуды нужно вымыть, так и пожалела. И малодушно юркнула обратно в постель, и долго — до полудня — уговаривала себя быть хорошей девочкой и выполнить обещание. Уговорила с трудом. И провозилась почти до сумерек. Перерывы несколько раз делала — укрепляла боевой дух чтением любовного романа. Но даже грязная посуда, оставшаяся после визита четырех мужиков, — величина конечная. Вытерев последнюю тарелку, я отправилась на берег. Чтобы камушки покидать, а может — песочный замок выстроить.

Тетин город с трех сторон окружен водой. Можно сказать иначе: город крутым рогом уперся в море. На конце рога расположен порт. Берег круто задирается вверх, и отец-основатель, положив мощную длань на эфес шпаги, зорко вглядывается в морские просторы — не спешат ли заморские супостаты поживиться за его счет. Но море спокойно, как выглаженная скатерть.

На левой стороне рога расположились роскошная набережная и городской пляж. Зато правая отдана на откуп местным рыбакам. Домики на склоне стоят друг у друга на плечах, лодки прибиты на якорь в десяти метрах от кромки воды. Во время нереста лов официально запрещен, но поплавки браконьерских сетей видны без бинокля. К тому же эта часть берега редко удостаивается внимания городских властей: среди камней валяются ржавые кастрюли, дырявая обувь, обломки мебели. Помои живописно развешаны вдоль склона. Но я любила здесь гулять. Берег пуст, разве что встретятся несколько сорванцов, сбежавших с урока. Вот и сегодня я увидела девочку. Она сидела среди камней на моем любимом месте. Я подошла поближе, приготовив фразу: «Уступи место старшим» — и остановилась. Я узнала эту девочку. Вчера, загрузив сумки продуктами, я побрела к остановке такси и села на лавочку в ожидании тети. Сидела я сонная, голодная, слегка озябшая, а потому — злая, но никого не трогала. Вдруг ко мне подошла девочка. Черненькая, чумазенькая, тоже озябшая — из обеих ноздрей торчали доброкачественные зеленые сопли — и вежливо попросила: «Тетенька, дай копеечку». Я тоже ответила вежливо: «А нет у меня копеечки» — и не соврала: монеты достоинством в одну копейку у меня действительно не было. Наверное, девочка привыкла к другим ответам, потому что захлопала ресницами и смущенно пробормотала:

— Ну, извини, не хотела тебя обидеть.

— А я и не обиделась, просто я — жадная.

От такого заявления девочка оторопела и ушла просить копеечки у других тетенек. Я скользнула взглядом по ее грязным кулачкам, по худенькой фигурке в засаленной курточке, усмехнулась и тотчас о ней забыла. Но сегодня узнала сразу: те же курточка и юбка, и тощие косички, и кулачки грязные, и сопли торчат. Небольшое уточнение — девочка была мертва.

Как известно, мы мыслим с помощью слов, а чтобы мыслить было удобнее — раскладываем окружающую нас реальность по ящичкам и на каждый такой ящичек прибиваем табличку с именем той реальности, которая в нем лежит. Но иногда содержимое двух разных ящичков одновременно оказывается на полу, и мы не можем различить — где одна реальность, где — другая. И чтобы не сойти с ума, начинаем одну реальность считать реальностью, а другую — иллюзией. Так было, когда мой муж вошел в ресторан. Его фигура, походка, откинутые со лба волосы и всегда отрешенный взгляд — это было реальностью, а зал, уставленный квадратными столами, ковровая дорожка, золотые вензеля на посуде — всего лишь иллюзией, хитро сделанной голографической картинкой. Но стоило чуть скосить глаза, и я видела зал дорогого ресторана, официантов, снующих между посетителями, салфетки на столах; только приведение откуда-то выплыло и направилось прямо к нам. Вот и сейчас — тихий весенний вечер, пустынный берег, наглые чайки, и труп девочки на камнях. Эти две реальности не могли существовать одновременно. Одна из них непременно должна была оказаться иллюзией. И лучше, чтобы этой иллюзией стал труп. Но сколько ни скашивала я глаза, труп не хотел расплываться белым облаком, напротив, все четче выступал на фоне тумана, в который вдруг обратились и небо, и море, и толстые чайки. Труп приближался ко мне, быстро, очень быстро. И я, спасаясь, кинулась к плотной стене тумана, нырнула внутрь и побежала, не останавливаясь. Я бежала, а туман обступал меня все плотнее, сгущался, темнел, и вскоре мокрая, липкая мгла окончательно меня поглотила. Любое движение стало бессмысленным — мгла тяжелела, давила на грудь. Но я бежала, и туман начал светлеть, сначала — чуть-чуть, а потом все заметнее, и словно огромная волна подхватила меня, беспомощно барахтающуюся в глубине, и сквозь толщу воды понесла наверх. И уже только тяжесть век отделяла меня от солнца. Я набралась смелости и открыла глаза.

Тяжело просыпаться после двух таблеток снотворного, особенно если запить их джином — тем самым, газированным сиропом, — но что делать: от водки меня тошнит, мартини в ларьке не оказалось, а запивать снотворное шампанским — дурной тон, согласитесь. В комнате невыносимо громко тикал будильник, за стеной, в кухонном кране, скрежетала вода, запах свежего кофе вызвал приступ тошноты, заставил меня выскочить из комнаты и нежно склониться над унитазом. Теперь холодной водой на лицо — ну и морда! — завернуться в махровый халат и, цокая зубами от холода и отвращения к себе, поплестись на кухню.

— Доброе утро, тетя. Налей чайку, пожалуйста.

Тетя метнулась к плите:

— Ты как?

За искренним интересом к состоянию моего здоровья я уловила не менее искреннее желание услышать, что все в порядке.

— В порядке, — ответила я и не ошиблась. Тетя вздохнула с облегчением, с каким ломовая лошадь ощущает уменьшение поклажи ровно наполовину. Интересно, что еще ее заботит, кроме здоровья дорогой племянницы?

— А ты почему такая перепуганная? — спросила я. — Неожиданный визит налогового инспектора?

— Оставь свои шуточки! — рассердилась тетя. — У Сергея Владимировича сердечный приступ, и внучка его опять с колес слетела. А все из-за этого убийства.

— Они что, такие впечатлительные и сердобольные?

— Тебе бы все хихикать. А когда тебя чуть в каталажку не упекли, кому я, по-твоему, кинулась звонить?

Теперь припоминаю: не в меру ретивый лейтенант цеплялся к каждому моему слову, требуя «рассказать все как было». А в ответ на мой ехидный вопрос «рассказать, как было или как не было?» пригрозил задержать меня в КПЗ до утра. Тогда я, потупив глазки, попросила разрешения позвонить домой — мол, сахарный диабет у меня и вообще критические дни. Лейтенант растерялся, а я вытащила мобильник и живенько набрала номер тетиного клуба.

— Тетечка, — начала я сладким голосом, но тут же сменила тон, — меня здесь один мокрогубый ферт за решетку упечь грозится, так ты поспешай, тащи жратву, выпивку, уколоться, ну и бельишко чистое.

Лейтенант побледнел, покраснел, затопал ногами, забрызгал слюной и велел отвести меня в камеру. Но я даже до двери кабинета не успела дойти, как раздался телефонный звонок. Лейтенант выслушал все, что ему сказали на другом конце провода, положил трубку и предложил служебную машину — отвезти меня домой. Я отказалась. Мне стали противны и моя выходка, и ернический тон, и унижение лейтенанта. Вызвала такси, купила в ларьке бутылку сладкого пойла, кое-как добрела до кровати и провалилась в липкую мокрую мглу.

— Ну, извини, — примирительно протянула я (совсем как давешняя девочка), — не хотела тебя обидеть. Я же не знала, что такой переполох поднимется, посидела бы в отделении…

— Еще чего не хватало, — возмутилась тетя, — Сережа сам виноват — не закрыл дверь в комнату, внучка и подслушала его разговор.

Оказывается, с того дня, как девушка обнаружила трупы отца и сестры, она была немного не в себе. Любое упоминание о смерти вызывало у нее истерический припадок. Из дома убрали все телевизоры, но уберечься от вторжения дурных новостей было невозможно.

— И то, представить, — журчала тетя, — заходит молодая девушка домой, а там — трупы.

Да уж, представить несложно. Только как же так — и отсутствие охраны, и открытые ворота ее не насторожили?

— Да ведь охраны-то у нас никто и не держал, только после смерти мэра Сережа стал с охраной ходить, — пояснила тетя.

Интересно, мафиози, фактически владеющий городом, заводит охрану после смерти мэра — это понятно. Непонятно, почему он не завел ее после убийства собственного сына. Очевидно, знал, кто убил, и, столь же очевидно, поквитался с убийцей, не беспокоя правоохранительные органы.

— Так я пойду? — прервала тетя мои размышления.

— Иди, конечно, а я полежу, почитаю. Если понадобится помощь, позвоню.

Тетя ушла, а я вернулась в кровать. Взяла книгу. Не читалось. Мысли вращались в голове, как ржавые шестеренки в старых часах, которые стояли, стояли и внезапно пошли. Снотворное сделало то, что не удалось ни тетиной груди, ни сладким пирожным, ни долгим прогулкам вдоль моря. Они загнали обиду, боль и разочарование в самую маленькую и темную комнатку и заперли там на ключ. В голове стало просторней, и появились мысли, для которых раньше просто не было места: «А что я буду делать, когда закончу лежать на диване?» И тотчас воображение запустило два фильма.

Фильм первый. Месть. Я близко схожусь с тетиным женихом. С моей помощью он проводит ряд успешных сделок, его богатство и влияние возрастают. Он выгоняет прощелыгу-племянника и делает меня своим главным советником. А потом удаляется на Лазурный берег и гуляет там по набережной: справа — тетя, слева — внучка. А я остаюсь управлять делами. И квитаюсь с Кариной. Я камня на камне не оставлю от ее благополучия. Я перекуплю господина Мирзоева. Я превращу в решето финансовый зонтик, который она раскинула над головой моего мужа. Я подарю мужу замок на Луаре, пусть спокойно пишет свои книги. Я положу его покаянную голову на свои колени, а для Карины… О! — я всегда успею придумать наказание.

Фильм второй. Прощение. Я понимаю, что жизнь, которую я вела до сих пор, пуста и бессмысленна. Я обретаю веру и удаляюсь в монастырь, где начинаю новую жизнь, полную труда и молитв. Слава о моих духовных подвигах приводит ко мне множество заблудших душ, ищущих Слова Божьего. И для каждой находится место в моем любящем и страдающем сердце. И мой муж, устав от суетности столичной жизни и унизительной роли Карининого жиголо, приезжает, чтобы припасть к источнику веры и омыться слезами раскаяния.

Уф! Дыхание кончилось, а то я бы продолжила. Решительно, нужно чем-нибудь заняться, а то от безделья можно с ума сойти. И в это время кто-то нажал на кнопку звонка на калитке.

Глава 3

На этот раз судьба приняла облик вчерашнего лейтенанта. И я опять своей рукой впустила ее в дом. В оправдание скажу, что лейтенант знал пароль.

— Привет. — Я опешила, увидев его стройную, затянутую в джинсы и кожу фигуру. — Извиниться пришли?

— Нет, — ничуть не смутившись, ответил он.

— Тогда, значит, повестку принесли, — продолжила я допрос.

— Опять не угадала, — он был спокоен.

— А! — я начала заводиться. — Зашли узнать имя моего адвоката?

— Оно мне известно. Может, в дом пригласишь? Мне-то ничего, а ты озябла.

И тут же шагнул во двор и развернул меня в сторону дома — веди. От такой наглости, а главное — от тяжелых мужских рук на плечах, я растерялась и покорно довела его до кухни, придвинула табурет, налила кофе и присела напротив. Лейтенант выпил кофе, поднял на меня ярко-голубые глаза и улыбнулся.

— Привет, сестренка!

Я несколько секунд смотрела на него и удивленно хлопала глазами, а потом с криком и всхлипом ринулась через стол, чашку и сахарницу.

— Леха!

Леха — лучший друг моего младшего брата. Когда тетя зажила собственным домом, я уже была взрослой барышней, студенткой и невестой. Мой брат — голоногим пацаном. Леха — признанным лидером на улице. Но лидером в самом лучшем смысле слова. Он никогда не притеснял малышей, а тем более — девчонок. А подопечных мальчишек заставлял делать зарядку и посещать спортивную секцию. Благодаря Лехе мой брат, единственный в семье, решил продолжить традицию: окончил десантное училище в Рязани и отбыл по месту службы, оставив молоденькую жену и крохотного сынишку у родителей. А я умудрилась Леху не узнать. Скрывая смущение, я тискала его и приговаривала: «Надо же, не узнала». Наконец измученный Леха выскользнул из моих объятий, достал из кармана сигарету, взглядом попросил разрешения закурить и показал на табурет: садись, разговор есть.

Леха все знал про брата. Они встречались в Грозном. Брат только прибыл, а у Лехи командировка подходила к концу. Встретились утром, покурили, вспомнили детство, договорились вечером поболтать капитально, а через час лейтенант Леха завел уголовное дело по факту взрыва самодельного фугаса и гибели российских военнослужащих. Мы помолчали. Леха докурил.

— Ну что ж, — сказал он, гася окурок в блюдце, пепельницу я, конечно же, забыла поставить на стол, — вернемся к нашим баранам, то есть к трупам.

Выходит, он не к сестре погибшего друга в гости заглянул, а пришел за показаниями. Прочитав мои мысли, что было нетрудно, так как я резко дернулась, Леха продолжил примирительным тоном:

— Я тебя вчера сразу узнал, а ты меня — нет. Вот я и воспользовался этим в оперативных целях, — он сделал вид, что не замечает моих поджатых губ, — понятно было, что ты кинешься тетке звонить, а она — Сергею Владимировичу.

Но Леху интересовало, что Сергей Владимирович будет делать дальше. Конечно, он позвонил Лехиному начальнику и пожаловался, что его подчиненный превышает служебные полномочия. И был совершенно прав — задерживать меня не было никаких оснований. Поэтому Леха ничуть не удивился, когда начальник отчитал его и велел срочно меня отпустить. Удивился он сегодня утром, когда получил распоряжение считать вчерашнее происшествие несчастным случаем.

— То есть как? — удивилась и я.

— А вот так, прыгала, прыгала девочка по камням, поскользнулась, упала и умерла, чего проще.

— А может, действительно, несчастный случай?

— Может, и так. Тем более что девочка не совсем трезвая была. Только объясни мне, бога ради, зачем моему начальнику так из-за этого суетиться. Поскользнулась, упала, ударилась, умерла… Что, следователь сам такого простого вывода сделать не сможет? Сделает, и с превеликим удовольствием. Кому охота возиться с трупом побродяжки. Опросит родителей, соседей, в школу сходит и закроет дело. Да это задание для практиканта.

— Если это действительно несчастный случай… — раздумчиво сказала я.

— Вот именно, — согласился Леха, — только сдается мне, что это не несчастный случай, а серия.

— Что? Серия? В этой дыре? — я засмеялась.

— Ну ты даешь! — удивился Леха. — Да наша благословенная область просто инкубатор для маньяков.

Я снова села и слушала Леху, уже не перебивая. Первое убийство произошло еще в октябре. И выглядело, действительно, как несчастный случай. Ни у кого и подозрений не возникло. Такая же дочка алкоголиков полезла на дерево, упала, во время падения зацепилась за сук капроновым шнурком от нательного крестика и задохнулась. В крови обнаружили алкоголь, никаких следов насилия, только синяки недельной давности — мать ремнем отходила. Зацепиться не за что — несчастный случай. Уголовное дело закрыли и сдали в архив. А Леха как раз компьютер купил и экспериментировал с базой данных. Занес он это происшествие в раздел «несчастный случай» и забыл о нем. Месяца три назад, аккурат первого января, когда взрослые спали после новогодней ночи, еще одна девочка бросилась с девятого этажа. Она прыгнула из окна на лестничной площадке, но опять — никаких следов насилия и никаких подозрений. Этот случай по сводкам числился как самоубийство и под такой же рубрикой хранился в Лехином архиве. Когда вчера Леха прибыл на место происшествия, он, во-первых, тоже решил, что это — несчастный случай, а во-вторых, сразу узнал меня и решил банально пошутить: изобразить тупого мента, а потом — назвать свое имя. Но не учел, что я в депрессии и шутки понимаю плохо. Пришлось отложить извинения до утра. Разнос в кабинете начальника заставил Леху задуматься. Не имея в голове никакой версии и даже смутной догадки, он просто набрал данные девочки, и нажал кнопку «поиск». И получил еще два трупа, которые, кроме имен пострадавших, ничем не отличались от вчерашнего.

Серия. Как ни ужасно звучит, но серия — заветная мечта каждого сыщика. На фоне серых милицейских будней серия выглядит как захватывающее приключение: есть где блеснуть и умом, и отвагой, карьеру сделать, не прибегая к мелким и крупным подлостям, почти неизбежным в провинциальной рутине. Поэтому я, согласившись, что совпадения и впрямь выглядят подозрительно, вовсе не готова была сразу и безоговорочно принять Лехину версию. И при чем здесь Сергей Владимирович?

— Не считаешь же ты, что он и есть тот самый кровавый маньяк-убийца?

— Да нет, конечно, — Леха с досадой махнул рукой, — никакой он не маньяк, обычный делец. Только ему очень невыгодно привлекать сейчас к городу дополнительное внимание.

И тому имеется веская причина: Сергею Владимировичу кровь из носу, а нужно успеть за два месяца, оставшиеся до выборов, свернуть весь свой незаконный бизнес, законный — передать в руки племянника и без лишнего шума отбыть за границу.

Коррупция в городе процветает пышным цветом, но очень благопристойная, организованная преступность великолепно организована на уровне городских и областных властей, и непосвященному наблюдателю жизнь в городе кажется тихой и размеренной. Политическую оппозицию представляют демонстрации пенсионеров под красными знаменами, конфликты с рабочими, если случаются, улаживаются тихо, по-домашнему. Поэтому недавнее убийство мэра оказалось для жителей города что гром среди ясного неба. Но не меньшей неожиданностью стало оно и для тех, кто этого мэра купил и поставил во главе города. И, пожалуй, это был самый крупный провал в карьере Сергея Владимировича. И теперь он спешит уехать, даже не пытаясь выиграть новые выборы. Видимо, столкнулся с превосходящими силами и благоразумно решил отступить. А может, и вправду устал. Богатые, как известно, тоже плачут. Так что вчера Сергей Владимирович нажал на все кнопки, нейтрализуя незадачливого Леху, но просчитался — лишь подогрел его интерес.

Удивительно, как в жизни одно событие тянет за собой другое: останься я вчера дома, не пришлось бы звонить тете, та не побеспокоила бы Сергея Владимировича, а тот не начал бы гнать волну, и Лехе не пришло бы в голову запускать программу поиска. Выходит, опять я виновата и должна свою вину искупить. Только перед кем? А может, засиделась я в этом городке — пора собирать чемодан и уезжать? Но куда? К родителям в пригород, и каждый день — автобус с пересадкой — сеять разумное, доброе, вечное… Или в столицу, делить с мужем совместно нажитое имущество, сойтись в последней схватке с Ираидой, отвоевать однокомнатную квартиру с видом на Кольцевую автодорогу и опять же — сеять… Или разумнее отбыть в качестве приживалки в Ниццу? Но если я начну играть против Сергея Владимировича, не видать мне Лазурного берега ни в этой жизни, ни в следующей.

Поэтому я молчала. Слушала Леху, головой кивала, принесла пепельницу и налила ему очередную чашечку кофе.

— Может, тортик съешь? Остался еще кусочек в холодильнике.

Леха поперхнулся на полуслове, но тут же оправился и возмущенно заорал:

— Ты хоть слышишь, о чем я говорю?

— Слышу, конечно, как ты битый час уговариваешь меня, что в городе орудует кровавый маньяк, только не очень верю. Жаль девочек, но где же здесь преступный умысел?

— Алкоголь в крови!

— Все погибшие — из семей алкоголиков. Не принимается.

— Возраст!

— Двенадцать лет — начало подросткового кризиса. Мимо.

— Они все лечились в психиатрической больнице.

— Что? — я вспомнила хитрые глазки погибшей девочки. — Ты хочешь сказать, что та чумазенькая была слабоумной?

Лешка посмеялся над моим невежеством. Оказывается, это взрослым нужно добровольное согласие или решение суда, чтобы стать пациентом психиатрической больницы. В случае с детьми достаточно желания родителей или органов народного образования. А чтобы такое желание возникло, нужно лишь регулярно убегать из дома, дерзить учителям, прогуливать уроки, таскать у одноклассников деньги из карманов, участвовать в драках. Можно также по ночам вскрывать ларьки на рынке, ссориться с родителями, обкрадывать родную бабушку или ругаться с директором детского дома. Все это называется поведенческими нарушениями или эмоциональными расстройствами. У детей, не у взрослых, которым лишь остается диагностировать у ребенка психическое заболевание, отвести его в больницу и умыть руки: мы не виноваты — болезнь. А можно ничего из вышеперечисленного и не совершать. Достаточно, чтобы родителей лишили родительских прав — и ребенка определят в детский дом. И где он проведет время, пока решается его судьба? Угадали. В детской психушке.

Среди трех погибших девочек не было душевнобольных. Просто первая пускалась в бега всякий раз, когда мамаша приводила очередного папу, вторая провела месяц в больнице после кражи бабушкиного кольца, а третья любила выпрашивать мелочь на рынках и вокзалах. И всех троих сердобольные родители предполагали избавить от дурных привычек с помощью таблеток и уколов.

— А как же ты на больницу вышел?

— А я, как кто сбежит из больницы, всегда протокол пишу.

— А что, дети там взаперти сидят? — удивилась я.

— Ты слушаешь, что я говорю? Конечно, взаперти.

— Как же так, без суда и следствия?

— Ты будешь речи про гуманизм говорить или поможешь мне маньяка вычислить?

— Каким образом?

— Будешь рассказывать мне обо всем, что происходит в больнице.

— А как, позвольте полюбопытствовать, я об этом узнаю?

— Поработаешь там санитаркой.

— …?

Предложи мне Леха поставить жучки в кабинете Сергея Владимировича или переспать с племянником, чтобы узнать код секретного сейфа, я бы так не возмутилась. Но предложить мне елозить грязной тряпкой по грязной лестнице! Поймите правильно, я уважаю труд уборщиц, только не хочу быть одной из них.

Но, как я уже говорила, Леха знал пароль. Он задумчиво посмотрел на меня своими голубыми глазами, хитро улыбнулся и спросил:

— А помнишь, как я полез на дерево воздушного змея снимать, упал, а ты мне царапины йодом мазала?

Глава 4

Итак, Леха знал пароль и воспользовался им безошибочно. Но ему, как и многим другим, изменило чувство меры. А ведь поговорке «Лучшее — враг хорошего» не одна сотня лет. Вот и Леха, используя воспоминания о детской дружбе, без особого труда уговорил меня помочь в расследовании. Ну и достаточно, говори спасибо, допивай кофе и уходи. Так нет, нужно меня посильнее к себе привязать. А как это проще всего сделать, если он — молодой красивый мужик, овеянный горькой славой героя, а я — одинокая женщина, брошенная мужем. Ответ прост и незамысловат. И в девяносто девяти случаях из ста — верен. Но я-то, как назло, принадлежу к сотому. И секс не привязывает меня к мужчине, а освобождает. Единственным исключением был мой муж. Его рассеянность, взгляд, обращенный внутрь, небрежный жест, которым он откидывал волосы со лба, его мысли, струйками воды текущие сквозь мои жадные пальцы, — я понимала, о чем он говорит, но тайна рождения мира, который он рисовал передо мной, так и оставалась для меня тайной. Мы получали одинаковые оценки на экзамене, читали одинаковые книги, вместе защищали диссертации, тем не менее я всегда ощущала себя на шаг, а то и на два позади. Он мог преспокойно поднять голову от раковины, куда чистил картошку, пока я резала мясо, улыбнуться в мою сторону и сказать: «Я вот сейчас подумал — граница между добром и злом проходит внутри нас, и проводим ее мы сами», — и вернуться к картошке. А мне оставалось лишь злиться — я в это время думала, что говядина старая и отбивные получатся жесткими, и нужно будет их смазать майонезом и поставить в духовку. Не знаю, как скоро я начала бы ненавидеть мужа за годы, потраченные в попытке прожить его жизнь, судьба распорядилась иначе.

Но не буду отвлекаться, лучше подумаю, какую игру затеял Леха. Хотя нет, об этом я тоже думать не буду. Глупо решать логические задачи, когда молодой и красивый мужчина так нежно целует мои губы. Лучше закрыть глаза и откинуться назад, пусть его сильные руки подпирают мою спину…

А утром проснулась моя способность к логическому мышлению. Освободившись от сентиментальных воспоминаний и чувственных удовольствий, я позавтракала цинизмом и задала себе несколько малоприятных вопросов: «Какую такую рыбу вознамерился изловить лейтенант Леха, используя в качестве наживки сказку про маньяка?» и «Неужели он меня совсем за дурочку держит?» Ну что ж, постараюсь найти ответы.

Очень умная я была, когда звонила в больничную дверь. Не учла только, что, кроме поисков маньяка и распутывания Лехиной интриги, мне придется еще мыть полы, выносить горшки, сопровождать юных дебилов в туалет и — самое ужасное — общаться со здешним персоналом. Сюрпризы начались сразу: мне открыли только после третьего звонка. В крохотной приемной вдоль обшарпанных стен стояли покосившиеся стулья, дверь, ведущая в глубь больницы, была, как и окна, снабжена решеткой, а старшая медсестра, которая в этой двери появилась, как две капли воды походила на мою первую учительницу: безупречный внешний вид и взгляд, старательно выискивающий недостатки. Я сразу вскочила с покосившегося стула и четко — первая ученица в классе — оттарабанила легенду. Потом протянула новенькую медицинскую книжку — результат тетиного звонка в санэпидемстанцию. Величественная дама кивнула мне головой и пригласила в свой кабинет, где я повторила жалостливую историю о больной родственнице, за которой я, приехав из Москвы, преданно ухаживаю (а она, зараза, никак не хочет помирать и к тому же ужасная скряга). Поэтому мне нужно подработать на повседневные расходы. Маленький штрих: во время разговора пожилая дама сидела за столом, а я стояла перед ней, вытянув руки, — ученик у доски. Но я недаром была любимицей учителей, за сегодняшнее изложение мне поставили отлично: Анна Кузьминична полезла в стол, достала белый лист и продиктовала мне заявление о приеме на работу. Потом отправилась за подписью к заведующей. А я, как робкая, но очень любопытная ученица, потянулась потихонечку за ней.

Кабинет заведующей занимал большую и — по сравнению с приемной — уютную комнату со всеми прилагающимися атрибутами: письменный стол со сломанным компьютером, полированная стенка, дерматиновый диван, разномастные стулья и признаки утреннего чаепития. Заведующая сидела за столом. Ее спокойствие в сочетании с ленью приятно контрастировало с деловитой суетливостью старшей медсестры. И она единственная кивнула в ответ на мое робкое «здрасте». Кроме заведующей в кабинете находились еще трое, и все они дружно меня проигнорировали. Молодая девушка на диване внимательно разглядывала свою чашку, стройная дама постбальзаковских лет что-то писала в истории болезни, а невысокий тридцатилетний мужчина прервал на полуслове свой рассказ и смотрел в окно, дожидаясь, когда мы уйдем. И никто не предложил нам сесть, а уж тем более — выпить кофе. Я еле сдержалась, чтобы не преподать им урок хороших манер, но зарубочку в душе оставила.

После визита к заведующей Анна Кузьминична посадила меня читать должностные инструкции. Я вежливо подержала их перед глазами — оказывается, мне предстояло не просто мыть полы, окна и стены, но и водить детей, в туалет, в столовую и вообще следить, чтобы они не покидали пределы игровой и не шлялись по больнице, тем паче не стремились убежать; и все это за зарплату, не превышающую стоимость двух пар хороших колготок! — и расписалась на оборотной стороне. Потом состоялось знакомство с местом хранения рабочего инвентаря, с графиком работы, с вонючей — мышь у них, что ли, под полом сдохла! — раздевалкой, с сестрой-хозяйкой — судя по тому, как она орала на прошмыгнувшего в туалет пацана — главной претенденткой на роль цербера. Мне казалось — этот день никогда не кончится, и я не верила, что завтра смогу сюда вернуться. Но вечером заглянул Леха, и следующее утро я встретила возле шкафчика, в котором хранились ведра и швабры.

Я перебирала их как платья в шкафу или книги на полке: ведро, предназначенное для мытья полов в коридоре, это — в палатах, а вот то, что мне нужно, — для уборки кабинетов. А все-таки я везучая: в первый же день мне удалось заглянуть в графики дежурств. График за апрель лежал на столе в коридоре. Вчера в него вписали и мою фамилию. Остальные хранились в кабинете старшей медсестры. Нужно было улучить момент и заглянуть в ящики ее стола. От нетерпения я носилась по больнице как заведенная. Вымыла окна и стены в игровой, вытащила во двор ковровые дорожки. Вытряхнула их в одиночку под неодобрительными взглядами остальных сотрудников, не привыкших к проявлениям трудового энтузиазма. Да я готова была языком пол в коридоре вылизать, лишь бы скорее попасть в заветный кабинет. Но путь в него лежал через игровую. И я работала, не жалея маникюра. Правда, в кабинете у Анны Кузьминичны мой энтузиазм слегка остыл: она сидела за столом и спокойно писала в тетрадке, пока я лазила по подоконнику. Хоть бы на минуточку вышла, когда я еще сюда попаду — нужно, чтобы день генеральной уборки совпал с днем моего дежурства.

Наконец Анна Кузьминична сжалилась надо мной и поднялась на второй этаж. А я бросила тряпку и кинулась к столу, судорожно дергая ящики. Господи! Воздай Анне Кузьминичне за ее аккуратность и обстоятельность. Качества, невыносимые в обыденной жизни, совершенно незаменимы при раскрытии преступлений. Нужная папка лежала во втором ящике. Я быстро раскрыла ее, перебирая пальцами линованные листы: март, февраль, январь — сюда, декабрь, ноябрь, октябрь — попрошу ко мне в руки. С бешено бьющимся сердцем я вытащила два листа, сунула их под халат, завязала папку, закрыла ящик, шмыгнула в раздевалку и переложила листы в свою сумочку. Аккуратно, чтобы не помялись. Представится случай, верну их на место. Вряд ди Анна Кузьминична заглянет в папку. Время до конца смены тянулось невыносимо медленно. Скорее, скорее домой, за письменный стол, разложить бумаги, расчертить табличку — мои любимые задачки по логике. В толстой книге под названием «Занимательная математика» было много разделов, но я умела решать только задачи на логическое мышление. Такие смешные задачи: ехали в одном купе четыре офицера, лейтенант никогда не был в Туле, капитан не артиллерист, а Иванов — майор. Требуется определить, какое звание носит каждый офицер и в каких войсках он служит. Такая же задача стояла сейчас передо мной. Если работник отсутствовал в больнице во время одного убийства, но присутствовал во время другого, его вряд ли можно считать подозреваемым. И далее — по списку. Результат оказался плачевным: из списка работающих в список подозреваемых переносить было некого.

Катастрофа. Что-то теперь Леха запоет? Леха только хмыкнул, глядя на мои таблицы.

— Разве в больнице все работают по скользящему графику?

— Нет. Но ведь убийства совершены в рабочие дни.

— А что, из больницы нельзя выйти?

— Можно, но нужно отпрашиваться. Невозможно ведь планировать убийство, если не уверен, что тебя отпустят с работы.

— Значит, нужно искать среди тех, кто может выйти без спроса.

Определенно, когда господь раздавал умственные способности, он меня обошел.

— И обрати внимание, — продолжил Леха, — убийца знал адреса жертв и их привычки.

Спасибо, напомнил. А то я сама бы не догадалась. Но как я смогу разгадать Лехину игру, если кидаюсь к нему за помощью при малейшем затруднении? А может, никакой игры и нет? Вдруг я и в самом деле ему нравлюсь? Когда-то в детстве он был влюблен в старшую сестру своего товарища, встретил ее десять лет спустя и… Так я уговаривала себя, ворочаясь в кровати после Лехиного ухода. Мышцы болели от непривычной работы. Хорошо хоть потренировалась, когда помогала убирать дом перед визитом Сергея Владимировича. Тетя теперь дома не ночует. И это еще до свадьбы. Загляну к ней в клуб по дороге в больницу. Подумать только, завтра плестись на ночное дежурство. Одно утешение — утром можно поспать.

Но утром я проснулась ни свет ни заря. Загадка мешала мне спать. Наскоро выпила кофе и составила новый список подозреваемых.

Заведующая Может уйти куда угодно и когда удобно. Знает адреса детей и их привычки

Врач-ординатор Может уйти, поставив в известность заведующую. Знает детей.

Психолог. Логопед Эти двое тоже могут уйти и тоже знают детей

Старшая медсестра По формальным признакам ее тоже нужно включить.

Завхоз Может выйти из больницы. Знает ли детей? Неизвестно.

Сестра-хозяйка Зачем ей убивать детей, если она в рабочее время над ними издевается? Под вопросом.

Лаборантка Неизвестно.

Сестра из электрокабинета Неизвестно.

Массажистка Неизвестно.

Воспитательница Детей знает. Может ли уйти? Неизвестно.

Итого: одиннадцать человек. И что мне с ними делать? Подозревать всех сразу или по очереди? А может, провести социологический опрос? Извините, пожалуйста, фонд «Общественное мнение», скажите, вы — маньяк?

Я вдруг поймала себя на мысли, что хочу побыстрее отправиться в больницу. Огромный белый лист, расчерченный на квадраты, будоражил воображение. Но вместо сыщицкой работы я весь вечер сопровождала пацанов в туалет и обратно. Они, видимо, решили проверить меня на вшивость и просились по нужде через каждые пять минут. Я вставала со стула, весело улыбалась: «Пошли» — и чуть не вприпрыжку неслась рядом со страждущим на другой конец длинного коридора. Но дежурной медсестре быстро надоели наши пробежки, и она наорала на детей, чтобы вели себя тихо. Я только удивленно подняла брови и проглотила довольную ухмылку. Скажу по секрету, мне очень нравилось злить всех, кто работал в больнице. Уж очень они на моих школьных учителей походили. В конце концов мы с детьми нашли общее занятие — вымыли полы в палатах и коридоре. Я мысленно присвоила себе звание «Учитель года». Так и ходила с этим званием, пока самый активный помощник не вытащил из кармана сигарету и не приказал мне отвести его покурить. В ответ я ухватила его за запястье и сигарету отняла, он вытащил другую. За нашим поединком наблюдали десять человек. Нетрудно догадаться, за кого они болели. Я махнула рукой — делай что хочешь. Юный нахал не заставил себя упрашивать и закурил прямо в палате. Я молчала. Он подошел поближе, размахивая сигаретой у меня перед носом. Тогда я схватила ведро с грязной водой и с криком «Пожар!» от души плеснула ему на руки. «Дура!» — заорал он. «Сам дурак, — ответила я и, обращаясь ко всем, четко произнесла: — Курить в больнице запрещают правила пожарной безопасности». И забрала у пострадавшего уже потухшую сигарету. Мальчишки молчали. Я тоже. Вытерла молча лужу на полу и вылила грязную воду в унитаз. Боюсь, не выйдет из меня ни мисс Марпл, ни Антона Макаренко. Когда дети уснули, работники собрались в столовой — чайку попить, о жизни поговорить. Тут я навострила уши, но ничего интересного не услышала, кроме сетований по поводу цен на рынке и вздорного характера некой Лили, которая бабушкам-санитаркам спокойно жить не дает. Ночь я проворочалась на отвратительной железной кровати. А утром испытала новое потрясение. Я сдала смену, послала мальчишкам воздушный поцелуй и отправилась в раздевалку. С наслаждением скинув рабочий халат, я вертелась перед зеркалом. И почему я решила, что Леха меня использует? Вон какая фигура у меня замечательная.

— Красивый лифчик, — сказала Оксана, медсестра из электрокабинета, — сколько стоит?

— О, пустяки, — уронила я светским тоном и небрежно махнула рукой, — всего шестьсот рублей.

— Сколько?!

Если можно вложить в один возглас недоумение, негодование и классовую ненависть пролетария к зажравшемуся буржую, то Оксана это сделала.

— А это много? — я совершенно растерялась.

— Да я за сто рублей не могу себе лифчик купить. Что ты вообще здесь делаешь?

«Маньяка ловлю», — подумала я, глядя на ее возмущенную спину. Потом повернулась к зеркалу и грустно вздохнула. Если я хочу разговаривать со здешними обитателями, нужно выучить их язык. Поэтому по дороге домой я заглянула на местную барахолку — узнать, как выглядит лифчик за сто рублей. Увидела и содрогнулась, представив это изделие из белого капрона на своей груди. Женщина, способная носить такое белье, способна на любое преступление. Ну что ж, моя задача значительно упрощается. Выясню стоимость белья каждой из сотрудниц и вычислю маньяка.

Так я рассуждала, напуская в ванну горячую воду и опуская туда усталое тело. Я приняла решение: потяну время и уеду на Лазурный берег. Если я до сих пор не нашла своего места в жизни, то теперь начинать поздно. А когда не знаешь, зачем жить, огромное значение приобретает вопрос — как. Бесцельную жизнь приятнее влачить на средиземноморском курорте, а не в российской провинции. Найду себе нового спутника жизни — немолодого французского аристократа с длинным счетом в банке. Буду возить его в кресле на колесиках по дорожкам фамильного парка. И забуду, как страшный сон, лифчик за сто рублей, половую тряпку, пахнущую кислой капустой, и шальные Лехины глаза — тут я слегка вздохнула — тоже забуду.

Но Леха, словно прочитав мои крамольные мысли, мгновенно о себе напомнил. Зазвонил телефон. И я, чертыхаясь и роняя капли воды на пол, сняла трубку.

— Привет.

Ну конечно, Леха. Его хрипловатый мужественный голос нельзя не узнать.

— А сегодня у меня новостей для тебя нет, — ответила я на его приветствие.

— А я звоню, чтобы тебя в гости пригласить. Мать дуется, говорит — приехала, а глаз не кажет, брезгует нами.

Я промолчала.

— Ты на мать не обижайся, — продолжал Леха, — больна она, — помолчал, будто подавил желание расплакаться. — Так я зайду за тобой?

— Хорошо.

Лешка повесил трубку. Я вздохнула. Провинция упрямо не хотела выпускать меня из своих жарких и потных объятий. Теперь придется скучать весь вечер в обществе занудной тети Зины, выслушивать ее сетования, отвечать на вопросы. Брр-р… И так мне стало противно все вокруг, что я набрала номер телефона своей московской квартиры и ждала: сейчас трубку снимет муж, и — плевать мне на все принципы — я разревусь и попрошусь обратно.

— Алло, — раздался в трубке уверенный женский голос, — говорите…

Я быстро бросила трубку на рычаг, словно схватилась голыми руками за ручку кипящего чайника, я узнала этот голос. Карина. Карина расхаживает по длинному широкому коридору в утреннем халате. А может, поставила телефон в спальне и лежит на шелковых простынях под легким одеялом из гагачьего пуха, кофе пьет. Дверь, ведущая назад, оказалась запертой. А та, что открывалась передо мной, прямехонько вела в тети-Зинины объятия.

— Проходи, проходи, пропажа, — услышала я знакомый низкий голос, — приехала и не заходит. Как пирожки кушать, так пожалуйста, а больная тетя Зина никому не нужна.

Я набрала побольше воздуха и переступила порог комнаты. Десять лет назад тетя Зина была веселой полной женщиной с белозубой улыбкой и выкрашенными хной ярко-рыжими волосами. Всю жизнь она проработала кондитером, пекла потрясающие пирожки и булочки, которыми щедро угощала уличную детвору. Благодаря пирожкам и Леху подняла. Растила его одна, папаша смылся еще на заре Лехиного детства — не вынес крикливого жениного нрава. За булочками к тете Зине весь город приезжал. Брали и на свадьбу, и на похороны. Я булочки любила, но от тети Зины старалась держаться подальше, не приведи господи попасть к ней на язык. Не одна девушка рыдала после встречи с Зиной, которая имела привычку, встав посередине улицы и уперев сильные руки в крутые бедра, громко, с красочными подробностями рассказывать всем прохожим о прегрешениях несчастной девчонки, имевшей неосторожность поцеловаться с парнем после полуночи. Но сегодня в глубоком кресле сидела высохшая, сморщенная, коротко остриженная мумия. Прежним остался только голос.

— Помираю, — заметив мое смущение, но по-прежнему властно произнесла тетя Зина, — не знаю только, на кого Леху оставить, нынешние-то девки никуда не годятся: пьют, курят, мужиков водят.

Тетя Зина завела знакомую пластинку, и я смогла перевести дух и оглядеться по сторонам. Старенький домик был недавно хорошо отремонтирован: светлые обои, новые рамы, ковровое покрытие. Да и мебель в комнате стояла новенькая, и японский телевизор в углу с широченным экраном. Все носило следы неусыпной Лехиной заботы о матери.

— Ну что, девушки, щебечете? — спросил Леха, заглядывая в комнату. — А я чайник поставил, чайку попьем с пирожными.

— Хорошо ты дом отделал, — сказала я, радуясь возможности сменить тему.

— Чечня, — ответил Леха и вздохнул, — кому война, а кому мать родна. Если бы не боевые и страховка за ранение, не видать мне ни ремонта, ни компьютера, ни лекарств для матери. Или взятки брать пришлось бы.

Мне всегда казалось, что лучше брать мзду с лоточников, чем бить из гранатомета по сортиру, но в этом доме свое мнение лучше было оставить при себе.

— А можно остальные комнаты посмотреть?

— Да сколько угодно, — усмехнулся Леха, — здесь комнат-то — моя, мамина да кухня, пойдем — покажу.

Лехина комната отличалась спартанской простотой. Единственная дорогая вещь — компьютер таинственно мигал синим глазом.

— Ты что, не выключаешь его? — спросила я, показывая на экран.

— Не-а, — довольная, совсем мальчишеская улыбка расплылась на Лехином лице, — как утром включу, так за полночь только и выключу, смотри, — он поводил мышкой по коврику, — вся картина перед глазами.

— А именно? — с любопытством уставилась я на аккуратно разлинованные таблички, которые Леха с гордостью удачливого фокусника выводил на экран. Очень уж они походили на те, что вычерчивала я совсем недавно.

— Здесь все данные о всех преступлениях, которые совершались в городе за последние три года, включая так называемые несчастные случаи и самоубийства, — хитро улыбаясь, ответил Леха, — мой личный архив. Вношу сюда все сведения из оперативных сводок, группирую… Копаюсь на досуге. И много чего интересного раскопал…

Неужели он так любит свою работу, что готов заниматься ею круглые сутки? Да еще за небольшую зарплату? И взяток не брать? Что-то уж очень, карамельная картинка получается. Да я бы, имея такой архив, уж не преминула какую копеечку положить в карман. А может…

В кухне раздался свисток чайника.

— Погоди, я сейчас.

Леха вышел из комнаты. А я, повинуясь неясному порыву, включила программу поиска и набрала данные девочек. И секунд тридцать тупо смотрела на экран. Потом дрожащей рукой вернула компьютер в исходное состояние и выбежала в коридор.

Глава 5

Я выбежала в коридор и понеслась по лестнице, преодолевая марш за маршем. Я спешила добраться до верхнего этажа, но на пути постоянно попадались люди. Или монстры? Я не могла их различить. И боялась оставить за спиной. Откуда-то сбоку вынырнул крепкий парень в камуфляже и протянул мне детский пистолет, который стрелял мыльными пузырями. Если такой пузырь попадал на монстра, то через несколько мгновений он превращался в лужу зеленой слизи. Я бежала вверх и стреляла. Парень не отставал, прикрывая мою спину. Зеленые лужицы стекали вниз по ступенькам. А монстров становилось все больше. Я нервничала — вдруг мыльный раствор кончится. На последних ступеньках резко развернулась и выпустила последние пузыри прямо в лицо своего защитника. Несколько бесконечных мгновений он смотрел на меня оторопевшими человеческими глазами, и в тот ужасный миг, когда его лицо, дрогнув, начало расплываться, я открыла глаза.

Зеленый огонек настольных часов высветил время: пять утра. На улице темно. Леха мирно сопит рядом. А я вряд ли смогу снова уснуть. Поставлю-ка лучше чайничек, выпью кофе и пораскину мозгами. Страх, зеленый и липкий, сдавил горло, но я велела ему сидеть тихо и не высовываться. Нужно было как следует подумать, а страх — плохой советчик.

Итак, компьютер вывел на экран список погибших девочек, но в списке было четыре фамилии — это во-первых. Во-вторых, открывала список внучка Сергея Владимировича, та самая, что была застрелена вместе со своим отцом. А Леха мне об этом ничего не говорил — это в-третьих. Почему? Может, решил, что эта смерть не относится к серии? Но тогда вся его версия теряет смысл: если можно исключить одного участника, то можно и другого. И вся Лехина идея — плод воспаленного воображения. Но если это часть серии, Леха смолчал умышленно. И ловить его на обмане — глупо и неосторожно, а для себя мне нужно решить: относится первое убийство к серии или нет. Официально три девочки умерли в результате несчастных случаев, а четвертая, то есть первая, была застрелена, судя по всему, как свидетель. И не окажись она дома, осталась бы жива. Я села на стул и прижала руку к груди. А если не девочку убили как свидетеля, а, напротив, отца? Тогда нужно выяснить, была ли внучка Сергея Владимировича пациенткой психиатрической больницы. Если нет, то Лехину версию можно похоронить, а если да… Значит, Леха меня обманывает. Ну что ж, на войне как на войне. Я тоже буду вешать ему на уши лапшу под разными соусами, а сама тихонько загляну в истории болезни.

Я вздохнула. Этих историй в больнице было великое множество. Они хранились как попало, перекочевывая со стола на стол. И отыскать среди них нужную будет непросто. Если только не повторить вчерашний финт и не залезть в чей-нибудь компьютер или в журнал учета поступающих больных. Короче, в каком кабинете буду делать генеральную уборку, туда и загляну.

В больнице утро началось с неприятного разговора. Не успела я натянуть рабочий халат, как Анна Кузьминична пригласила меня к себе в кабинет. Если, конечно, «зайди ко мне» можно рассматривать как приглашение. Я зашла и встала возле стола. Анна Кузьминична не спешила, перекладывала какие-то бумаги. Наконец она подняла голову и строгим тоном спросила:

— Зачем ты разрешаешь детям курить?

Я остолбенела. Из-за несуразности обвинения и обращения на «ты». Очевидно, приняв мое молчание за раскаяние, Анна Кузьминична продолжила чтение морали. Наконец она устала и вопросительно взглянула на меня — должна же я что-то ответить. Но я совершенно не считала себя обязанной отвечать что-либо, поэтому пожала плечами и направилась к выходу.

— Как ты себя ведешь? — возмутилась Анна Кузьминична.

Но я сделала вид, что не слышу, и пошла по коридору к игровой. Все мои подопечные сидели на месте. Кто-то резался в дурака, кто-то просто плевал в потолок. Кроме старого телевизора, разболтанных стульев да потертого ковра, в комнате, носящей гордое название «игровая», ничего больше не было: ни игрушек, ни карандашей с красками, не говоря уже о книгах. Скука царила такая, что хотелось завыть или выбить все стекла. Десять пар глаз уставились на меня с немым вопросом. Но я лишь улыбнулась, поздоровалась со сменщицей и посетовала на затянувшиеся холода. Потом уселась на стул возле двери, не обращая на мальчишек никакого внимания. Очевидно, от меня ждали другой реакции, потому что самый маленький мальчишка подскочил ко мне, сделал круглые глаза и отрапортовал:

— А Максим, — он указал на бугая, у которого я вчера отобрала сигареты, — он сказал Анне Кузьминичне, что вы разрешили ему курить.

— Что ты врешь? — возмутился Максим. — Сам ябедничаешь про всех, а потом радуешься, когда других наказывают. Как дам сейчас! — и поднял кулак.

— Он меня бьет! — заверещал поборник справедливости.

— Вижу, — спокойно ответила я и не сдвинулась с места.

— Накажите его! — потребовал юный жалобщик.

— Не буду. Это не входит в мои обязанности. А если ты не хочешь, чтобы тебя били, пойди в палату, возьми книжку и почитай в уголке.

— Я не люблю читать!

— Твои проблемы, не любишь читать — получай тумаки.

— Я Анне Кузьминичне пожалуюсь.

— Беги. Она как раз в своем кабинете.

Наследник Павлика Морозова дунул по коридору прямо в объятия Анны Кузьминичны.

— Сейчас вам влетит, — сказал Максим, сочувственно глядя на меня.

Я только улыбнулась. Бедный Максим не знал, что самое страшное наказание, которое меня ждет, — это мытье полов. Для пожилых женщин, которые работали санитарками, это действительно было наказанием, но не для меня. Я с нетерпением ждала возможности пошуровать в кабинетах. Но Максиму и его товарищам мое поведение казалось геройским. Вот так рождаются легенды. Робин Гуд наверняка если и раздавал какие деньги беднякам, то очень небольшие и исключительно в нетрезвом состоянии, а прославился как борец с режимом.

Мои размышления были прерваны появлением Анны Кузьминичны. Она выросла в дверном проеме воплощением возмездия.

— Что здесь происходит? — прогремел ее обличающий голос.

— Ничего, — спокойно ответила я, не вставая со стула, — сидим, телевизор смотрим.

— Володя утверждает, что ты его бьешь.

Я удивленно подняла брови:

— Разве не вы, уважаемая Анна Кузьминична, уверяли меня во время собеседования, что здешние дети врут и верить им нельзя? Или если они жалуются на вас, то это вранье, а если на меня, то чистая правда?

— Прекрати отговариваться! — закричала возмущенная дама.

— С удовольствием. После того, как вы перестанете мне тыкать.

— Я в два раза тебя старше!

— Старость является оправданием для хамства?

— После завтрака отведешь детей в класс и уберешь в палатах и кабинете психолога.

Чего я, собственно говоря, и добивалась. И будь мы в комнате вдвоем, вполне удовольствовалась бы стратегической победой. Но мальчишки не умели мыслить стратегически, а тактическую победу одержала Анна Кузьминична. Поэтому я встала со стула и, глядя прямо в глаза старой мегере, отчетливо произнесла:

— Анна Кузьминична, я настаиваю, чтобы вы обращались ко мне по имени-отчеству. В противном случае я на ваши распоряжения не буду обращать никакого внимания.

— Вон из больницы! — Анна Кузьминична уже визжала.

— Только если вы найдете, за что меня можно уволить.

Анна Кузьминична сначала пошла пятнами, потом — по коридору в кабинет заведующей. А я повернулась к мальчишкам:

— Ну что, будем воевать или мирно жить?

— А курить можно?

— Курить нельзя, слабых бить нельзя, доносчиков я слушать не буду, а разобраться в конфликте помогу. Устраивают вас такие условия?

Мальчишки молчали.

— Молчание — знак согласия, — закрыла я дискуссию, — а сейчас руки — в ноги, полотенца — в руки и в туалет — скоро завтракать позовут.

После завтрака я отвела мальчишек в класс и оставила их на попечение воспитателя, а сама отправилась мыть полы. С палатами я разделалась быстро и осторожно постучала в дверь, украшенную табличкой «Психолог».

— Разрешите?

Темноволосый кареглазый мужчина оторвался от компьютера и вопросительно посмотрел в мою сторону.

— Мне нужно вымыть пол у вас в кабинете, — объяснила я свое вторжение.

— А сколько времени это займет?

— В зависимости от качества работы. Если убирать тщательно, то около часа, если кое-как, минут пятнадцать.

— Уберитесь на полчаса, ладно? А когда закончите, постучите в кабинет заведующей. Кстати, — уже с порога спросил он, — это на вас Анна Кузьминична сегодня жаловалась?

Я пожала плечами, всем своим видом давая понять — не знаю, не ведаю, на кого это Анне Кузьминичне угодно было пожаловаться.

— Ну что ж, удачи, — пожелал он в ответ на мою пантомиму и закрыл за собой дверь.

Я сосчитала до десяти, кинулась к компьютеру — включен — и принялась шарить в меню. Ага, вот и файл «Пациенты», сформирован по алфавиту — и на том спасибо. Я судорожно щелкала мышкой, передвигая список. Сафонова Анна Викторовна, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения, время пребывания в больнице — июнь прошлого года, диагноз — шизофрения. Мне очень хотелось открыть строку и прочитать сведения о родителях, а также узнать, на каких основаниях был поставлен такой страшный диагноз. Но время поджимало — повозить бы тряпкой по полу. Я так спешила, что даже не успела рассмотреть кабинет. Ну, ничего, не последний раз здесь бываю. Итак, серия существует, и Леха скрывает от меня часть информации. Придется и мне ответить тем же. Буду рассказывать ему про Оксану или сестру-хозяйку, а сама тем временем познакомлюсь с психологом.

Я закончила уборку и поднялась на второй этаж, чтобы забрать детей из класса. Больница занимала двухэтажный особняк, служивший некогда резиденцией для благородного дворянского семейства. Дом стоял в глубине двора. У парадного входа росли тополя, старые и седые, но детей сюда не пускали — вдруг убегут. Они гуляли на заднем дворе, огороженном высоким глухим забором. Само здание походило на две детские трикотажные кофточки после стирки, уложенные одна на другую: вытянутые рукава и кургузое туловище. Три палаты первого этажа предназначались для особо буйных, а по врачебному — расторможенных пациентов. На втором этаже жили более тихие. (В скобках замечу, что за время работы не уловила особой разницы между ними). Возможно, деление происходило по принципу — кто хочет удрать, тот и буйный. Здесь же, на втором этаже, располагался класс. Правда, в нем не было ни парт, ни доски, только игровая приставка, десяток книг из серии «Библиотека школьника», ящик с игрушками и воспитательница, очертаниями фигуры напоминающая простой карандаш. Она следила, чтобы дети соблюдали очередь на право поиграть в «Денди», и очень походила на мою учительницу истории. С кем мне в жизни не везло, так это с учителями. Почему-то я всех их презирала: учительницу истории — за то, что она, как попугай, повторяла про условия и предпосылки революционной ситуации; учительницу математики — за то, что она приписывала мне несуществующие математические способности; учительницу литературы — за ортодоксальную трактовку образа Базарова, учительницу химии — за несправедливо поставленную двойку… Но больше всех я презирала свою первую учительницу, ту самую, про которую в песне поется. Бедная Клавдия Павловна о моих чувствах не догадывалась, гордилась мной и ставила всем в пример. И ничего плохого не сделала, напротив, искренне хотела мне добра. В первом классе мы писали ручками с открытым пером. Считалось, что, пользуясь только такой ручкой, можно выработать красивый почерк. Ручка заправлялась чернилами. Мне не хотелось терять время и вытирать перо о специальную подушечку. Я вытирала его о колготки. Те самые, хлопчатобумажные, отвратительного коричневого цвета, с отвисшими коленками. Отстирать такие колготки от чернил было тяжело, и моя мама долго с ними мучилась. Она пыталась отучить меня от скверной привычки, но пятна появлялись вновь. Ждать, пока я научусь хорошо писать, мама не могла: вдруг скажут, что ее дочка — неряха. Она обратилась за помощью к Клавдии Павловне. Та, от великого педагогического мастерства, вызвала меня к доске, развернула лицом к классу, показала на мои колготки — до этого никто из детей на них внимания не обращал — и рассказала, как это ужасно и некрасиво, что такая умная девочка, как я, вытирает ручку о колготки. И в этот миг потеряла мое уважение. Учительница так поступать не должна! В этом я была уверена твердо. Увы, я перестала уважать не только Клавдию Павловну, но и моральные нормы, о которых она говорила. Взаимопомощь, взаимовыручка, гордость за свой класс и за свою школу — меня тошнило от этих слов. Постепенно между мной и миром выросла стена. Но, увы, точно так же я отгородилась и от себя самой. Пока одна часть меня действовала, другая — наблюдала, ехидно хихикая: хорошо ли я справляюсь с ролью студентки, дочери, невестки и жены… Ну уж нет, мужа своего я любила. Неужели? А как же чувство неполноценности и стремление сравняться? Это теперь называется любовью? Нет, все-таки я — гений! Нашла повод поближе познакомиться с психологом. Как любил повторять Генка, личность психолога — его главный рабочий инструмент. Думаю, в работе сыщика этот инструмент тоже пригодится. И моя раздвоенность в этом случае сослужит мне хорошую службу: пока одна часть меня будет изображать пациентку, другая — понаблюдает за доктором. Решено.

Эти мысли пришли мне в голову во время очередной прогулки вдоль коридора. Но гуляла я не с томиком Монтеня, а со шваброй в руках. Просто удивительно, как монотонный физический труд способствует развитию творческого мышления. Домыв пол и убедившись, что мальчишки в кроватях старательно изображают спящих, я взяла чашку и пошла в столовую — пообедать, чем бог послал. Бог в этот день послал мне картофельное пюре, пару сосисочек и бутерброд с плавленым сырком. Ну, погоди, маньяк, вычислю тебя — ты мне за все ответишь. И за этот обед тоже. Не могла же я в эту больницу со своей санитарской зарплатой принести буженину и черную икру, даже красную не могла. Хватит с меня лифчика. Кстати, обедала я с Оксаной. На фоне большинства сотрудников она выделялась молодостью и легким нравом. Дети ее любили и с удовольствием посещали электропроцедуры. Совсем неплохо было полежать на кушетке с проводами на голове и поболтать с добродушной и веселой Оксаной. Она уже простила мне дорогой лифчик и щебетала о холодной весне, о тяжелом характере Анны Кузьминичны и о том, что все мужики — козлы… С последним пунктом я согласилась сразу и рассказала — в адаптированном варианте — историю своего брака. Пожаловалась на тоску и потерю смысла жизни. Мол, так мне худо, что и любимой работой заниматься не могу, и жить не хочется. В общем, или в петлю, или к психотерапевту.

— Да где ж ты возьмешь психотерапевта? — удивилась Оксана.

— А наш не годится? Он вроде умным кажется.

— Умный-то он умный, да только дорогой.

— Он и с сотрудников деньги берет?

— С сотрудниками он больше пяти минут не разговаривает. К нему знаешь какие люди ходят?

— В нашу зачуханную больницу?

— Нет, больница у него вроде крыши. Домой ходят.

— А сколько берет, не знаешь?

— Говорят, — Оксана наклонилась к самому уху, — двадцать долларов в час.

Надо же, Москва в тридцать раз больше этого городишки, а гонорары у психотерапевтов вполне соизмеримы. Правда, в Москве двадцать долларов берет начинающий, а в провинции, судя по всему, — лучший, но должна же провинция от столицы отличаться. Я сделала лицо, соответствующее названной сумме, и сокрушенно покачала головой:

— Да, видать, придется в петлю.

— Да брось ты, — Оксана хлопнула меня по плечу, — не стоит из-за этих идиотов мучиться.

Я снова вздохнула и повесила на лицо бледную улыбку — может, и в самом деле не стоит. Тихий час подошел в концу. Нужно было поднимать пацанов, вести их на полдник, потом — в класс, а самой — за тряпку. Вечером я мыла полы в обществе Вовки, того самого — ябеды. Он чем-то провинился перед воспитательницей, был отослан вниз и теперь топтался возле меня, норовя опрокинуть ведро с водой. Мое утреннее раздражение уже прошло, даже жаль его стало: маленький, щупленький, большеголовый. Вовка что-то рассказывал, я не слушала, но вдруг несколько слов привлекли мое внимание.

— Когда я был маленьким, — возбужденно говорил он, размахивая руками.

— А это когда было? — спросила я, подперев подбородок шваброй.

— В пять лет.

— И что тогда случилось?

— Мама меня била ремнем и разбила мне голову.

Я сглотнула.

— А в шесть?

— В шесть? — он задумался. — В шесть лет меня мама так сильно не била, — вспомнил, в шесть лет я ногу сломал.

— А в семь? — я ожидала, что он заговорит о школе.

— В семь лет я ударился головой о батарею. У меня было сотрясение мозга.

— А в восемь? — ни на что хорошее я уже не надеялась, и правильно.

— А в восемь я попал под машину.

— А сейчас тебе сколько?

— Девять. И я лежу в этой больнице.

— Славный боевой путь. Теперь тебе осталось только с самолета спрыгнуть. Или заняться спортом, чтобы всем обидчикам морду набить.

— Хотелось бы, — вздохнул Вовка.

— Начинай прямо сейчас.

И я вручила ему ведро с грязной водой. Пусть развивает мускулатуру. Остаток дежурства прошел спокойно. Выйдя вечером на крыльцо, я увидела, что весна, несмотря на наши с Оксаной сетования, все-таки наступила. В воздухе пахло ванилью, сумерки сменили серый оттенок на сиреневый. И девушки надели короткие юбки, открывая очаровательные ноги.

Глава 6

По дороге домой я зашла к тете в клуб. Если здешний театр — уменьшенная копия знаменитого «Ла Скала», то и здешний ночной клуб был выстроен по столичному образцу, слегка смягченному провинциальным бюджетом. Мраморная лестница, покрытая красной дорожкой, присутствовала, но насчитывала всего три ступеньки. Швейцар надел свой форменный мундир на клетчатую рубашку. Из кухни явно тянуло запахом подсолнечного масла, а габариты танцовщиц заставляли опасаться за целостность пресловутого шеста на крохотной эстраде. Зато никто не косился на мой явно не клубный вид.

— А Вера Александровна сегодня дома, — ласково приветствовала меня девушка-администратор. Но и дома тети не было. Очевидно, под домом следовало понимать резиденцию Сергея Владимировича. Я позвонила ему, и услышала бодрый тетин голос:

— Отыскалась, пропажа?

— Еще неизвестно, кто из нас пропажа. Дома-то ты не ночуешь.

— А это чтобы не мешать тебе молодых любовников приводить, — отпарировала тетя.

— А ты злая, — я обиженно надула губы, — и это будет тебе дорого стоить.

— Уже. Заглянула сегодня домой и положила кое-что в холодильник. Кстати, Сергей Владимирович тебя в гости приглашает на послезавтра, придешь?

А это очень даже кстати, надо ближе познакомиться с «такими людьми». Я поспешила к холодильнику. Вот открою сейчас дверцу, сделаю бутерброд, налью в ванну воды, плюхнусь, сжимая в левой руке бутерброд, а в правой — любовный роман… Кто-то осторожно постучал в окно. Недоумевая, я открыла дверь. На пороге стоял Максим.

— Ты как здесь очутился? — удивилась я.

— Сбежал из больницы, — страх в голосе Максима смешался с надеждой.

— А мой адрес откуда знаешь?

— Так на столе в коридоре список работников лежит, с адресами и телефонами.

Ну надо же, а я ни разу не посмотрела, что там за листок белеет. Завтра же перепишу все адреса.

— А что же ты теперь будешь делать? — спросила я Максима.

Он замялся, опустил глаза, набрал побольше воздуха и произнес на выдохе:

— Пусти переночевать, — и, не останавливаясь, продолжил, — мне домой сейчас нельзя — туда из больницы придут, менты заглянут, а через пару дней все успокоится, и я огород вскопаю, воды натаскаю, мамке морду набью, чтобы бабушку не обижала, понимаешь?

— Понимаю, — ответила я, — заходи.

Я проделала для Максима все, о чем сама мечтала. И ни о чем его не расспрашивала. Наверное, поэтому, отправляя в рот третье по счету пирожное, Максим сам рассказал свою историю. Восемь лет назад, отравившись самопальной водкой, умер его отец. Мать, и до этого прикладывавшаяся к бутылке, запила еще сильней. Бабушка попала в больницу. Шестилетнего Максима определили в детский дом. Ему там не нравилось, и он мечтал вернуться в родное гнездо. Бабушка поправилась и часто навещала внука, но оформить опеку не позволяло слабое здоровье. Мать много пила и часто меняла любовников. Пять лет назад она родила Катьку. Кто был Катькиным отцом, не знала и сама роженица. За девочкой ухаживала бабушка. Она же покупала ей одежду, а игрушками сестру снабжал Максим — таскал потихоньку из детского дома. Большим подспорьем к пенсии служил огород. Но с каждым годом бабушке все труднее было его обрабатывать. Лет с десяти Максим начал регулярно сбегать из детского дома по несколько раз в год: весной — огород вскопать, летом — прополоть, осенью — выкопать картошку. После побега Максима отправляли в больницу. Несомненно, желание помочь больной бабушке — признак страшного психического заболевания. Но Максим воспринимал наказание спокойно. Ждал, когда закончит девять классов и поступит учиться на автослесаря. Но в этом году в детском доме сменился директор, и Максима отправили в больницу, не дожидаясь побега, для профилактики. Пусть просидит сезон весенних полевых работ под замком, у администрации голова болеть меньше будет.

— Просто так взяли, посадили в машину и отправили в больницу?

— Ну, директриса вызвала в кабинет, спрашивает: «Убегать будешь?» — а я сказал, что ненадолго. А директриса разозлилась и кричит: «Я тебя отучу убегать, сейчас в больницу поедешь!» Я тоже разозлился и тоже закричал: «Дура!» Она меня в кабинете заперла, а там на окне решетка. Я от злости стул в кабинете сломал. А потом приехала «Скорая помощь», и меня в больницу увезли. А мне огород нужно вскопать. Картошку пора сажать.

— А большой огород-то?

— Не, всего шесть соток. Еще посадить нужно помочь. В хате побелить — бабушка давно хочет. Пожалуй, на неделю работы.

— А потом?

— А потом снова в больницу.

Он замолчал.

— Хочешь еще пирожных?

— Не, наелся. А это все твое? — Максим обвел руками кухню и все, что стояло на столе.

— Нет. Хозяйка посторожить попросила. А еда — вроде зарплаты.

— Жаль. Ты — добрая. А где ты живешь?

— В Москве. Сюда от мужа сбежала.

— Пил? — понимающе кивнул Максим.

— Изменял, — ответила я.

— Мамка тоже папку лупила, кричала, что он с другими таскается, а когда умер — плакала.

— А ты мать любишь? — спросила я.

Вопрос оказался для Максима неожиданным. Похоже, никто и никогда его об этом не спрашивал. Поэтому он помедлил, прежде чем ответить.

— Она хорошая. Только когда денег на водку нет, злая делается. Катьку бьет, чтобы бабушка денег дала. Бабушка Катьку жалеет и дает. А когда я дома, мать себя тихо ведет.

— Тебя, что ли, боится?

— А я ей бутылку приношу.

— А где же ты бутылку берешь?

Максим пожал плечами:

— В соседнем дворе самогон гонят. Я тетьке Сашке огород вскопаю, она со мной самогонкой расплатится.

— А участковый про самогонку знает?

Максим посмотрел на меня с удивлением: я вправду такая дура или прикидываюсь?

— Конечно, знает. Он всегда исправно за деньгами приходит. А если меня увидит, обязательно спросит: «Ну что, Максим, с огородом управился? Можно тебя ловить и в детский дом везти?» Он хороший. Это директриса противная и воспиталка. Все время у нас сигареты отбирает, а сама на задний двор в кусты курить бегает.

— Понятно. Слушай, а зачем ты куришь? Вредно, и расход большой.

Максим вздохнул, совсем по-взрослому. Мужик, обремененный мужицкими заботами.

— Надо бросать. Трудно только, все мои друзья курят.

— Я тоже твой друг, и я не курю.

Максим колебался. Я ждала, хотя в душе себя ругала: «Ну чего я к пацану прицепилась, пусть бы себе курил…» Наконец Максим решился — сунул руку в карман и достал помятую пачку «Примы».

— На, выкинь, больше не буду.

Я задумалась: выбросить сигареты самой или предоставить это Максиму. Мол, ты принял решение, ты и выполняй. Открыла было рот, чтобы произнести эти правильные слова, и — закрыла. Максим смотрел на меня снизу вверх с недоверчивой надеждой.

— Давай, — протянула я руку. Взяла пачку, высыпала сигареты в унитаз, спустила воду, а пустую пачку бросила в мусорное ведро.

— А теперь чистить зубы и спать. Я постелю тебе на диване.

— Хочешь, я тебе тоже огород вскопаю?

— Хочу. Лопата в сарае во дворе.

Максим уснул быстро, а я наконец-то добралась до ванны и любовного романа. Но лорд Грей казался уж очень картонным. И Лехин маньяк — совсем не страшным. Ну в самом деле, что такое смерть рядом с невозможностью залезть среди бела дня с ногами на диван, открыть пачку чипсов и включить телевизор, хрустя поджаренной картошкой. А ведь в детском доме этого делать нельзя. Нельзя среди ночи прошлепать на кухню и заглянуть в холодильник. Нельзя лежать в ванне с книгой в руках. Нельзя громко ссориться и плакать, если тяжело на душе. Нельзя сказать взрослой тете: «Дура». Нельзя завести котенка. Нельзя сделать рогатку. Нельзя с балкона пускать бумажные самолетики или обливать прохожих водой в жаркий летний день. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Можно только быть послушным мальчиком.

Один раз в своей жизни я была в пионерском лагере, когда летние каникулы совпали с очередным папиным переводом. До этого каждое лето мы проводили в деревне. Там было много работы, но и много свободы. Мы могли гулять до утра, есть что угодно, сидеть в речке до посинения, ходить босиком. Правда, от прополки огорода, стирки и уборки нас тоже никто не освобождал. Но работа не казалась обузой. Спрашивали только за результат, процесс никто не контролировал. Мы с троюродной сестрой считались девками работящими и справными. А в лагере! В палатах можно было находиться только ночью или во время тихого часа. Кормили нас пять раз в день, но по расписанию. И хотя еды было много, я все время ходила голодная. Купаться разрешали при температуре воды не ниже двадцати двух градусов. И не заплывать за буйки! Никакой работы, но множество мероприятий. И бедная библиотека. Я еле дождалась конца смены и со слезами на глазах упросила маму взять меня домой. Лучше я помогу ремонт делать и чемоданы паковать. Больше мы в детских учреждениях не отдыхали и ничуть об этом не жалели. Но прожить в режиме пионерского лагеря всю жизнь!

Я заглянула к Максиму, поправила сползшее одеяло и отправилась спать. И кто придумал вставать в семь утра? К моему огромному удивлению, я не только встала в семь утра, но и сделала зарядку, и облилась холодной водой, и сварила картофельное пюре. Не будет же Максим питаться одними бутербродами. А Максим спал. Кивнул, не открывая глаз, на мое: «Пока».

Больница встретила меня настороженной тишиной. Дверь из приемной в коридор сегодня оказалась запертой изнутри. Я постучала. Открыл мне, не поверите, — Леха.

— Привет, а ты что здесь делаешь?

— Показания снимаю. Говорят, ты — организатор побега.

— Какого побега? — очень натурально удивилась я.

— Да пацан отсюда вчера сбежал. Старшая медсестра с пеной у рта утверждает, что это ты подстроила. И чего она на тебя взъелась?

— Не знаю. Такая представительная пожилая женщина. Стресс, наверное.

— Видно, здорово ты ее достала. Не зарываешься?

— Думаешь, она маньяк? — я сделала страшное лицо.

— Думаю, — Леха потянул меня в приемную, — тебе надо быть поосторожнее.

— Боишься, что уволят?

— Дура, — разозлился Леха, — труп твой не хочу опознавать. Что-нибудь узнала?

— Воспитательница Новый год встречала у дочки и вернулась только после Рождества.

— Хорошо, одним подозреваемым меньше.

— Молодой врач, Светлана, кажется, в сентябре и октябре была на курсах повышения квалификации.

— С натяжкой. От областного центра два часа на электричке.

— Оксана делает выписки из историй болезни, знает все про детей.

— Познакомься с ней поближе.

— Постараюсь. И знаешь что… — я замялась очень естественно.

— Ну, что еще придумала?

— Хочу к психологу на прием напроситься.

— Мысль правильная, только… — Леха остановился, взвешивая: сказать — не сказать. И продолжил: — Смотри, не влюбись.

— Ревнуешь? — захихикала я. — К этому коротышке?

— Ну, — смутился Леха, — знаешь, все эти истории про врача и пациентку, вроде пациентка должна во врача влюбиться…

Доля истины в этих словах была. Во всяком случае, Генка признания в любви получал регулярно. И неудивительно. Нет такого мужчины на свете, кроме аналитика, способного целый час внимательно слушать женскую болтовню. Восхищенные дамы даже забывали, что эту внимательность они регулярно оплачивают в конвертируемой валюте.

— Так то пациентки, а я — сыщик. Буду следить за ним, как кошка за мышкой, — успокоила я Леху.

— Сыщик ты мой, — Леха шутливо обнял меня и шепнул в самое ухо, — я зайду сегодня вечером.

Для профилактики, так сказать.

— Через пару дней, — смутилась я, — понимаешь…

— Понимаю, — согласился Леха.

Наверное, решил, что у меня критические дни. И правильно. Пусть подождет, пока Максим спит на диване в гостиной. Я достала из кармана ключ и открыла входную дверь. Леха небрежно чмокнул меня в щеку и побежал. Прямо к «Жигулям», приткнувшимся у ограды. А я-то их и не заметила. Сыщик, называется.

— Эй, — спохватилась я, — кто же с меня обвинение в организации побега снимет?

Но Леха только помахал рукой и сел в машину. Я вздохнула и пошла в раздевалку. Наверное, сменщица ругает меня на чем свет стоит. Из-за разговора с Лехой я опоздала на пятнадцать минут. В игровой царило уныние.

— Привет, — весело крикнула я, — что сидите, будто жабу проглотили?

— Так ведь Максим сбежал, — отрапортовал Вовка.

— Знаю, только что с милиционером беседовала.

— И он вас отпустил? — удивлению мальчишек не было предела. — А Анна Кузьминична сказала, что вас арестуют. А еще Анна Кузьминична сказала, что вас уволит, — Вовка не унимался.

— Слушай, Вовка, ведь тебя лупят все кому не лень. Неужели ты до сих пор не усвоил, что доносчику всегда достается первый кнут?

Мальчишки довольно засмеялись. Вовка надулся и отошел в сторону.

— Извините, — повернулась я к пожилой нянечке, сидящей на стуле у двери, — действительно, милиционер задержал. А почему детей так мало?

— Трое спят, — недовольно буркнула старушка. Похоже, я вызываю антипатию не только у Анны Кузьминичны. Неужели то, что я не кричу на детей, так раздражает?

— Им аминазин укололи, — прояснил ситуацию один из мальчиков, — когда Максим убежал, они прыгали и кричали, что тоже убегут. Тогда им уколы сделали.

Мое желание достать ручной пулемет, выстроить персонал на заднем дворе и дать очередь крепло с каждой минутой.

— Вам заведующая велела зайти, — прервала мои размышления сменщица, — сиди тут лишний час из-за всяких…

Ну что же, встретимся с высоким начальством. Я вприпрыжку побежала по коридору под завистливыми взглядами пациентов и недовольными — персонала.

— Разрешите, — приоткрыла я дверь кабинета, зашла внутрь и, не дожидаясь приглашения, уселась в удобное кресло возле двери, — слушаю вас, — приветливо улыбнулась я заведующей.

Та рефлекторно улыбнулась в ответ, но тут же напустила на себя строгий вид. Вездесущая Анна Кузьминична сидела на диване.

— Виктория Николаевна, — официальным тоном обратилась ко мне заведующая, — вы совсем недавно у нас работаете, а жалобы на вас я выслушиваю регулярно.

Я сделала удивленное лицо:

— Я плохо убираю? Где-нибудь остается пыль? Или стекла недостаточно блестят?

Заведующая посмотрела на Анну Кузьминичну, но та отвела взгляд и недовольно поджала губы.

— Нет, с этой стороны к вам претензий нет, — продолжила заведующая, — речь идет о вашем поведении.

— Я груба с детьми, бью их, оскорбляю или отказываюсь отвести в туалет?

— Вы грубите мне, — не выдержала Анна Кузьминична.

— Я обращаюсь к вам на «ты»? Комментирую ваше поведение?

— Вы видите, Елена Ивановна, какая она хамка, — Анна Кузьминична перешла на визг.

— Не вижу, — спокойно ответила заведующая и снова обратилась ко мне, — а вы, Виктория Николаевна, будьте снисходительнее, женщины здесь работают пожилые, зарплата у них маленькая, работа тяжелая…

— Поэтому им можно бить олигофрена, написавшего в штаны? — мой голос предательски дрогнул.

Елена Ивановна понимающе посмотрела мне в глаза и почти извиняющимся тоном добавила:

— Другого персонала здесь нет и не будет.

Я почувствовала неловкость. Хорошо мне, любопытной туристке, критиковать здешние порядки, имея в перспективе Лазурный берег.

— Можно идти? — спросила я, поднимаясь с кресла.

Но Анна Кузьминична не хотела признавать свое поражение и кинулась в атаку:

— А о чем это вы так долго со следователем беседовали?

Определенно, есть люди, не доступные доводам разума. Я развернулась и сверху вниз, даже не стараясь казаться вежливой, ответила:

— Следователь интересовался, кто из персонала аминазин с галоперидолом ворует, а то подростки по подъездам колются, а где берут, неизвестно.

По тому, как дернулось лицо Анны Кузьминичны, я поняла, что нечаянно наступила на больную мозоль. Что ж, тем лучше, подумает в следующий раз, прежде чем ко мне приставать. Я попрощалась с заведующей и пошла к мальчишкам.

Похоже, сменщица не ожидала вновь меня увидеть и приготовилась отработать вторую смену подряд, поэтому очень обрадовалась моему появлению и сменила гнев на милость. Мы расстались в наилучших отношениях. Как только она ушла, мальчишки сгрудились возле меня.

— Вика, а правда, что ты Максиму ключ дала?

— Неправда.

— А правда, что ты старшую медсестру побила?

— Абсолютная чушь. Откуда вы такой чепухи набрались?

— А мы ночью подслушали, как нянечки между собой говорили.

— Ночью нужно спать и сны смотреть, а не слушать, что взрослые говорят, все равно ничего умного не услышите. Кстати, хотите в сны поиграть?

— Хотим!

— Тогда после завтрака покажу. А сейчас за полотенца — и мыть руки.

После завтрака мы вернулись в игровую и расселись вдоль стен. Пацаны ждали.

— Игра очень простая. Сначала один человек выходит в круг и говорит, что ему часто снится море. Тогда все, кому тоже часто снится море, становятся рядом, и так далее, пока не останется один человек. Поняли?

— Поняли, — загалдели мальчишки, — это вроде «картошки».

— Точно, — обрадовалась я, — начнем?

Минут десять мы со смехом перемещались по комнате, пока не сгрудились в центре. На стуле остался сидеть один Володя.

— Давай, Вовка, колись, какие такие особенные сны тебе снятся? — спросила я.

Вовка сидел, уставившись в пол, и вдруг заплакал. Вот тебе и раз, опять я впросак попала.

— Мне вообще, — Вовка всхлипнул, — мне вообще сны не снятся, — он заревел в голос.

— Так тебе и надо, не будешь доносить на всех, — презрительно ответил один из игроков. Остальные согласно загудели.

— Да погодите, ребята, — вмешалась я, — его и так все обижают, а давайте мы ему сон подарим.

— А как?

— Очень просто, разыграем как пьесу. — Я дотронулась до Вовкиного плеча: — Кончай реветь, лучше расскажи нам, какой сон ты хочешь увидеть.

Удивленный тем, что его не бьют и даже не смеются над ним, Вовка вытер глаза и начал рассказывать:

— Я приезжаю в свой двор на «Мерседесе»…

— Хорошо, — я поставила рядом два стула, а чуть позади — еще два, — вот твой «Мерседес», садись.

Вовка важной походкой подошел к сооружению и уселся на передний стул, даже сжатые кулаки поднял на уровень груди — руль крутить.

— А все пацаны со двора прибежали, на колени попадали и стали прощения просить и уговаривать, чтоб на машине покатал, — разошелся он.

Я осторожно покосилась на мальчишек. Трудно представить, чтобы они вдруг захотели упасть на колени перед Вовкой, но они, захваченные веселым духом игры, рухнули на пол и запричитали:

— Вовочка, миленький, прости нас, пожалуйста, и покатай на своей замечательной машинке, а то в морду получишь.

— Ладно, ладно, — благоразумно согласился Вовка, — садитесь, я вас в компьютерный зал отвезу, чтобы вы на компьютерах поиграли.

И тотчас стулья превратились в экраны компьютеров. После компьютерного зала всех игроков отправили в больницу. Мальчишки разобрали роли врачей, медсестер и санитарок, а пациентом сделали меня. И таскали из угла в угол то на укол, то на обед. Часам к двенадцати я совершенно выдохлась. Мальчишки же были свежи, бодры, даже забыли, что сегодня их наказали и не пустили в класс. Наконец появилась дежурная медсестра и велела мне вымыть окно и пол в ординаторской. Я обрадовалась освобождению, а в игровой вновь воцарилась скука.

«Ничего, пусть поскучают, мне тоже отдыхать надо», — решила я, орудуя шваброй. Кто-то подошел к кабинету и стал в дверном проеме. Опять Анна Кузьминична пришла учить меня уму-разуму. Но вместо скучных придирок я услышала веселое: «Здравствуй!»

— Привет, — ответила я, разгибая спину. В дверях стояла толстенькая девочка лет двенадцати и с любопытством смотрела на меня:

— Это ты старую мымру до истерики довела?

— А ты — всех остальных?

Девчонка засмеялась:

— Лиля.

Я кивнула головой, мол, очень приятно, и вернулась к швабре.

Лиля продолжала рассматривать меня, ничуть не смущаясь. Ее хитрая щекастая мордашка выражала желание сказать какую-нибудь колкость и посмотреть, что из этого получится.

— Лиля! — раздался требовательный голос из коридора.

— Ну, я пойду, а то сейчас разорутся.

— Иди, иди, — ответила я и наклонилась над ведром.

— Поболтаем еще?

— Непременно.

Девчонка кивнула головой и исчезла.

— Лиля, ты почему без спросу шляешься? — донесся до меня гневный голос.

— Потому что потому, все кончается на «у».

— Нет, поглядите только на эту нахалку!

— Нахалка на палках, а я на ногах, — не унималась Лиля.

Перепалка грозила затянуться. Скучающая Лиля развлекала скучающих детей. На помощь нянечке поспешила воспитательница. Совместные усилия двух взрослых увенчались успехом. После заверения, что Лиля — толстая корова и никакой мальчик на нее никогда не посмотрит, девочка разревелась и убежала в палату. Но взрослые продолжали преследовать уже разгромленного противника — их голоса переместились в другой конец коридора. А в мир вылилось еще немного злобы. И он от этого не стал лучше. И с этим ощущением несовершенства я постучалась в узкую дверь с табличкой «Психолог».

Глава 7

— Добрый день, разрешите войти? — спросила я, просунув голову в кабинет.

— Заходите.

Остальные части моего туловища просунулись вслед за головой. Мужчина в кабинете, не отрываясь от компьютера, указал на стул. Я села. Мои коленки уперлись в боковую доску, а руки просто некуда было деть. Я чувствовала себя очень неуютно.

— Одну минуточку, — извинился человек напротив, — сейчас закончу. — Он набрал еще несколько слов, закрыл файл и обернулся ко мне: — Слушаю вас.

Я оробела, набрала побольше воздуха и сказала:

— Меня зовут Виктория Николаевна, а вас?

— А вы до сих пор не прочли мое имя на доске объявлений в приемной?

Конечно, прочла. Но, согласно моему плану, он должен был представиться сам, а я с удивлением воскликнуть: «Оказывается, у нас с вами одинаковые имена!» Замечательный прием, но не сработал. Придется на ходу менять план. Я внимательно посмотрела в его чуть раскосые глаза и решила сыграть в честность и открытость.

— Максим у меня дома, копает огород.

Но странный человек только пожал плечами:

— Судя по тому, что я о вас слышал, ничего удивительного.

Мне вдруг захотелось оправдаться:

— Но я не организовывала его побег, я просто впустила его переночевать.

— Не вижу большой разницы.

Я тоже этой разницы не видела, поэтому попробовала зайти с другого конца:

— А вы считаете правильным держать ребенка в психушке только потому, что он хочет помочь больной бабушке?

Виктор Николаевич, а именно так его звали, весело улыбнулся:

— А заодно обчистить несколько ларьков на рынке.

Я промолчала. О ларьках Максим мне ничего не рассказывал. Но, положа руку на сердце, не мне кидать в него камень.

— Честно говоря, меня это ничуть не возмущает.

— Тогда зачем вы мне об этом рассказываете?

Я растерялась, а в самом деле, зачем?

— Просто хотела завязать с вами разговор.

— Я не веду просто разговоров с людьми, которые мне не интересны.

От возмущения я даже привстала со стула. Как мне хотелось вцепиться ему в волосы и хряпнуть лицом об стол. И сверху — по затылку — вот этой толстенной книгой. Чтобы успокоиться, я сделала несколько глубоких вдохов и проглотила свою злость. Но в голове все равно не появилось никакой мысли относительно дальнейшего продолжения разговора. Впору выкидывать белый флаг. Внезапно Виктор сам пришел мне на помощь:

— Так как вы не ударили меня, хотя очень хотели, я могу предположить, что зачем-то вам нужен. Зачем?

Я облегченно вздохнула, кажется, рыбка заглотила крючок. И, сделав вид, что вот сейчас, сию минуту, я отбрасываю ложный стыд, выпалила:

— Мне нужна ваша помощь, — пауза, — как психолога.

Но он молчал, выжидающе глядя на меня. Пришлось продолжить:

— От меня ушел муж. Точнее — я ушла. Короче, я застукала его с другой…

Кажется, достаточно. Давай, задавай вопросы, выражай сочувствие. Делай же что-нибудь. Но этот, похожий на китайца, коротышка словно воды в рот набрал.

— Ну, в общем, теперь у меня депрессия, — выдавила я из себя. И замолчала. Больше ни слова не скажу. Дудки.

Тишина повисла в комнате… От нечего делать я принялась разглядывать сертификаты, висящие над его головой. У Генки на стене висели такие же. Я никогда не видела, как Генка с клиентами работает. Может, так и нужно? Была не была, последняя попытка.

— Ну, не то чтобы депрессия. Злость скорее. Я десять лет старалась догнать мужа и вырваться вперед. И пусть он меня догоняет!

Я не заметила, как начала говорить быстрее и громче. Я даже запыхалась, как будто бежала. А ведь и в самом деле бежала, из последних сил, язык высунула. А на пьедестале почета — другие. А у меня — усталость и одышка. И злость. На себя. Что я такая дура.

— Я такая дура! — произнесла я, всхлипывая.

Ну, теперь-то он начнет меня утешать. Я же плачу.

— А какое отношение к тому, что вы — дура, имеют дети из больницы?

Я перестала плакать и уставилась на него, не скрывая удивления. Более не соответствующий моим ожиданиям вопрос трудно было представить.

— А при чем здесь дети?

— Не знаю. Вы зашли и начали говорить о детях. А потом сказали, что вы — дура, так как десять лет старались доказать мужу, что не глупее его. Не могу уловить, как это связано между собой.

— Никак. Я же сказала, что просто хотела завязать с вами разговор.

— А почему вы не начали с погоды?

— Я думала, если заведу разговор о вашей работе, вам интереснее будет.

— Надеюсь, злиться на меня вы начнете раньше, чем через десять лет.

Я растерянно хлопала глазами, переваривая услышанное. Честно говоря, даже не сразу уловила смысл. Но когда поняла… Черт возьми, какой же идиоткой я была все это время. Даже не замечала, как, подходя к человеку, автоматически стараюсь к нему подладиться. Впрочем, во время работы в детективном агентстве это умение мне очень пригодилось.

— Но согласитесь, что в тактических целях данный прием очень неплохо срабатывает.

— Соглашусь, — кивнул головой Виктор, — но почему бы вам не применить его к Анне Кузьминичне?

Еще чего не хватало! Стараться для этой идиотки.

— Еще чего, стараться для этой идиотки, — выпалила я и испуганно прикрыла рот рукой.

Но Китаец, буду так его звать, только рассмеялся.

— Следовательно, от Анны Кузьминичны вы ничего получить не хотите. А от меня? Что я должен вам дать, согласно вашему стратегическому замыслу?

Я разозлилась еще больше. Потому что все, что я хотела у него узнать, нужно было не мне, а Лехе для какого-то его стратегического замысла. Я совсем запуталась и решила не думать ни о Лехе, ни о маньяке, а попробовать найти то, что нужно конкретно мне, сидящей напротив низенького субъекта с крикливым перстнем базарной торговки на правом мизинце. Я даже глаза закрыла, чтобы лучше сосредоточиться. Откуда-то выплыло белое облако, постояло неподвижно несколько секунд и рассыпалось на множество блестящих шариков, которые посуетились-посуетились, да и сложились в надпись, выбитую на скале. Хочешь — читай, не хочешь — мимо ходи. Я прочитала. И так удивилась, что начала тереть закрытые глаза — если галлюцинация, то должна исчезнуть. Опомнилась. Открыла глаза и наткнулась на насмешливую улыбку Виктора.

— Ну и что вы там увидели такое страшное, что поспешили вернуться?

— Смысл жизни, — выкрикнула я. Волна радости мягко и бережно подхватила меня и понесла прямо к сияющему берегу человеческого счастья. — Смысл жизни. Там было написано «смысл жизни». Это то, что я должна найти. С вашей помощью, конечно, — я смутилась и отвела взгляд.

Смысл жизни. Вряд ли можно сыскать предлог глупее. В этих словах было что-то фальшивое, как сливочный вкус маргарина «Rama», который всегда оборачивается изжогой.

Сейчас Виктор захохочет, покажет мне на дверь, я выйду, дверь захлопнется, и… Но Виктор не засмеялся. Смотрел на меня серьезно, даже немного грустно. Словно знал, чем кончаются такие поиски. Но понимал, что останавливать меня — поздно. Мне захотелось заплакать. По-настоящему. Поэтому я встала и сказала, что должна идти, а то дети одни, без присмотра, и мне влетит.

— Сбегаете? — к Виктору вернулась его насмешливость.

— Нет, но почему-то хочу хорошо выполнять свои обязанности в больнице. Лучше я буду приходить к вам в те дни, когда не дежурю. Можно?

— А если я отвечу «нельзя», не придете?

Не знаю, какой он там психотерапевт, но злить клиента он умеет блестяще. Причем так, что, кроме как на себя, и злиться не на кого. И от этого злость становится еще сильнее. Но какая-то странная злость — веселая.

— Я же не могу заставить вас говорить со мной.

— Заставить не можете, а вот заинтересовать… Сегодня мне было интересно. Приходите.

— Послезавтра?

— Хорошо. А время?

— Мне все равно. У меня выходной.

— Тогда приходите к трем, — он улыбнулся, — будете моим завершающим аккордом, как сегодня.

Я кивнула и направилась к выходу. Но у самой двери остановилась.

— Нужно же об оплате договориться.

Его брови поползли вверх, а улыбка — в стороны.

— А я со своих сотрудников денег не беру.

Удивлению моему не было предела.

— А я слышала…

Тут он захохотал.

— И это говорите вы, о ком уже сочинили десяток легенд!

Я покраснела и выскочила за дверь. И вовремя. Анна Кузьминична уже маячила в коридоре.

— Где вы шляетесь? Дети брошены без присмотра.

Брошенные дети мирно сопели в подушки. Но формально она была права.

— Прошу прощения, — начала я вежливым тоном, каким воспитанный человек разговаривает с другими. Но, заметив выражение превосходства, наползающее на лицо Анны Кузьминичны, как назойливая реклама на экран телевизора, продолжила иначе: — Советовалась с психологом. Лиля мне сегодня надерзила. Еле удержалась, чтобы ей не нагрубить. Не знаю, как и быть, — тарахтела я, честно раскрыв глаза, — кричать на нее нельзя, можно приступ спровоцировать. А в инструкции, которую вы мне читать давали, написано, что санитарки должны быть вежливы с больными.

Анна Кузьминична поджала губы и удалилась с поля боя. Я показала себе большой палец, задранный к потолку, но радости не испытала. Неужели говорить колкости старшей медсестре и есть смысл моей жизни? Стало тошно, как после коробки шоколадных конфет, неосторожно съеденных в один присест. Я вздохнула и села на стульчик — сторожить детей, чтоб не сбежали. Тело ломило, и мышцы болели, будто я вымыла полы во всей больнице. Тяжелое это дело — искать смысл жизни одновременно с поисками маньяка.

За последние дни, занятая своими переживаниями, я отодвинула мысль о маньяке на задний план. Не забыла о нем, но прежняя острота притупилась, и кровавый убийца сравнялся по значимости с прогнозом погоды. А ведь на его совести четыре трупа. Хорошо еще, что он совершает убийства раз в три месяца. Есть время, чтобы его вычислить. А вдруг он ускорит темп? И его следующей жертвой может стать да хоть бы и Лиля. У меня похолодела спина. А что? Двенадцать лет, дерзкая, целыми днями слоняется по улицам, подвержена припадкам. Упадет неудачно, разобьет голову, ни у кого и сомнений не возникнет относительно причин смерти. Самый удачный претендент на роль трупа. Интересно, а как маньяк выбирает свои жертвы? Я остановилась. До сих пор поиски маньяка походили на поиски клада. Лежит где-то сокровище зарыто-запрятано и ждет, пока кто-то разгадает зашифрованную карту. А ведь маньяк — живой человек. И очень может быть, что это кто-то из тех, с кем я разговариваю, ругаюсь, пью чай, говорю о погоде или — не хочется об этом думать — делюсь тайнами души. И мне стало страшно.

Глава 8

— Мне страшно, — сказала я Лехе по дороге домой. Страх оказался сильнее, чем возмущение Лехиной скрытностью. И я очень обрадовалась, когда знакомая «шестерка» несколько раз просигналила в мою сторону. Я с удовольствием юркнула в теплое нутро автомобиля, откинулась на мягкую спинку и вытянула ноги.

— Лешечка, дорогой, — промурлыкала я и тут же добавила: — Мне страшно.

Леха умел успокаивать. Отъехал от больницы на пару кварталов и успокоил. Эх, если б не Максим, я бы попросила и дома меня успокаивать.

— Кстати, что там насчет сбежавшего мальчика? — спросила я Леху из-под его теплой руки, которая так уютненько обнимала меня, что все мои подозрения казались вздорными: не хочет Леха напряжение вносить в мои отношения с тетей, вот и не говорит о внучке Сергея Владимировича.

Леха убрал руку — мне сразу стало холодно, — достал сигарету из пачки, щелкнул зажигалкой.

— Да ерунда, — он выпустил дым в открытое окно, — послал сегодня к нему домой практиканта. Раньше этот пацан сразу домой бежал, теперь, видимо, затаился где-то. Дня через три опять практикант наведается. Рано или поздно беглец найдется.

Хорошо. Значит, Максим может три дня жить спокойно.

— А у тебя что? — Леха докурил сигарету и снова обнял меня. Я замурлыкала и потерлась щекой о его ладонь.

— Ничего серьезного. Сначала выволочку получила, потом полы мыла. Потом — с психологом беседовала. О своих проблемах.

Лехина рука слегка напряглась. Или мне это показалось? До чего же я стала подозрительной.

— Ну, и как? — Лехин голос не выражал ничего, кроме любопытства. Но я держала его ладонь у своей щеки, а мои губы касались его пульса.

— Пусто, — разочарованно протянула я, — в том смысле, что не подобраться. Спокоен. Выдержан. Зацепиться не за что.

— Психолог, — в Лехином замечании смешались презрение и зависть.

— Вот именно. — Я выпустила Лехину руку. Он ведь тоже может слушать мой пульс, а я приготовилась играть. — Когда маньяков ловят, всегда психологов используют. Вот бы и нам привлечь. Чтобы нарисовал психологический портрет убийцы.

— Ты много хочешь, — Леха опять закурил, — где я тебе психолога возьму, да еще хорошего? Из больницы привлечь нельзя. А остальные, — Леха махнул рукой и постучал по приборной доске, — просить, чтобы из области прислали, — нужен запрос от начальства. А оно и слышать ничего не хочет ни о каком маньяке. Одна надежда — честные выборы и новый мэр. Глядишь, заставит начальство шевелиться.

— Кстати, о выборах. Я завтра в гости иду к Сергею Владимировичу. Может, узнать чего?

— Что ты, что ты, — Леха замахал на меня руками, будто отгоняя нечистую силу, — не знаю, как тебе, а мне не хочется, чтобы мой труп выловили рыбаки на рассвете.

Неужели Леха боится, что я проговорюсь и Сергей Владимирович узнает о расследовании? Но как поиски маньяка могут отразиться на бизнесе, пусть даже и нелегальном? Много вопросов — мало ответов. Зато вопросы вытеснили страх, а заодно и желание укрыться от страха под теплой Лехиной рукой.

— Ладно, поехали, — сказала я, вздыхая, — два дня у меня выходных, потом — добро пожаловать за новой информацией.

Леха кивнул, и мы поехали. Весенний вечер проносился мимо, будто спешил куда-то. И мы тоже спешили, только совсем в другую сторону. Я вышла из машины метров за сто от своего дома — вдруг Максим свет включил. Максим и в самом деле зажег свет во всех комнатах, даже маленькая лампочка над входом в сарай горела. Зато двор сиял чистотой. Максим потрудился на славу.

— Вика! — мальчишка радостно бросился ко мне. — Наконец-то ты пришла, а я жду-жду, — и, смутившись, — страшно одному в доме.

— Пока работу закончила, пока дошла. А тебя сегодня милиция уже искала. Теперь только через три дня появится.

— Ура! — Максим даже подпрыгнул. — Так я домой, а через три дня — к тебе. Можно?

Я не успела даже рта открыть, как Максим уже докладывал:

— Я сначала свой огород обработаю, потом у тебя денек отсижусь, чтобы милиция не застукала. Видела? Я во дворе убрал, грядки вскопал.

— Ты молодец. Только вот хозяйка хочет дом продавать, есть ли смысл с огородом возиться?

— А дом с огородом дороже стоит, — рассудительно ответил Максим.

— Тогда, конечно, а я и не подумала.

Максим поджал губы, вроде того, что думать надо — в точности, как Анна Кузьминична. Я с трудом удержалась от смеха и поспешила на кухню. На кухне тоже царил идеальный порядок, только еды в холодильнике заметно поубавилось. Смущенный Максим возник на пороге.

— Я поел здесь, — сказал он, потупив глаза.

— И правильно сделал. Растущий организм нуждается в усиленном питании. Я тоже голодная. Сейчас макароны сварю. Ты любишь макароны с сыром?

— Люблю. Только, — Максим поднял на меня глаза, — если правда про милицию, я лучше домой побегу. По Катьке соскучился.

— Хоть поешь сначала.

Но Максим хотел как можно скорее попасть домой. А может, стащил что-нибудь и спешит уйти, пока я не хватилась?

— Я слышала, ты по ларькам на рынке шарил.

Максим побагровел.

— Тетя Вика! Я один раз только. Меня бабушка ругала-ругала. Я пообещал, что больше не буду. Я ничего у вас не взял. Можете обыскать.

Мне стало стыдно. Особенно слово «тетя» резануло по сердцу. Вчера я была просто Вика, друг и товарищ, а сегодня переместилась в мир взрослых, контролирующий и недоверчивый.

— Извини, я сказала глупость. Жаль, что ты не хочешь остаться на ужин.

— Я в другой раз. Уж очень хочется Катьку потискать. Она такая смешная.

— Не смею тебя задерживать. Погоди — возьми для Катьки, — я полезла в холодильник и достала большую коробку шоколадных конфет.

— Спасибо, — мальчик смотрел на меня, будто я фея из сказки. Я смутилась. Не стоят такой благодарности такие пустяки: ужин, постель, немного участия…

Я закрыла за Максимом калитку и вернулась в дом. Сварила макароны, щедро посыпала их тертым сыром и переместилась в гостиную — к дивану и телевизору. Какое блаженство сидеть в теплой уютной комнате после трудового дня. Впереди — два дня безделья, неспешных прогулок, чтения, родственный ужин у сильных мира сего, посещение психоаналитика. Надо будет одеться и причесаться соответствующе… Я с наслаждением ткнула вилку в дымящуюся массу и провернула ее, наматывая макароны. Открыла рот… Смешной Максим — от такой вкуснятины отказался. Впрочем, без него я могу спокойно открыть бутылочку красного вина. Макароны с сыром, вино — и можно вообразить себя в Италии. Фантазии провинциалки, прячущей томик Мопассана под учебником физики. Нет, я неисправимо старомодна.

Мои размышления прервал телефонный звонок. Кряхтя и охая, я сползла с дивана на пол, стараясь не наступить на стоящую рядом бутылку, примостила бокал на подлокотнике кресла — стой смирненько! — и дотянулась до телефона.

— Алло! — крикнула я в трубку, и мой крик утонул в темном пластике.

— Ты что орешь, — раздался в ответ веселый Ленкин голос, — то не дозвонишься до тебя, а то орешь, как начальник на секретаршу.

— Леночка, миленькая, прости. Совсем про тебя забыла, думала, это один идиот звонит.

— Да нет, это не идиот, напротив — идиотка. Пока ты там свою тоску лелеешь да с разными идиотами общаешься, я, между прочим, бьюсь в суде за твои права. Хоть бы поинтересовалась, с каким успехом.

— Интересуюсь, очень интересуюсь, хотя я никогда не сомневалась в твоей компетентности.

— И она мне очень пригодилась, — Ленка вздохнула, — до сих пор я с мужиков деньги для баб выбивала, а тут схлестнулась с Кариной. Ну и штучка, замечу я тебе. Крокодил в юбке.

— Такая страшная?

— Жуть! Вежливая, но за копейку загрызет. Знаешь, что она учудила?

— Откуда же мне знать?

— Она, — Ленка даже захлебнулась от восторга, — она твою драгоценную свекровь из ее же квартиры выперла!

— Что?! Ираиду, из ее профессорско-академического храма?

— Именно. Купила ей двухкомнатную возле Филевского парка и выперла.

Правильно сделала. Пожилым дамам полезны прогулки на свежем воздухе. А для меня Ленке удалось только однокомнатную выбить. Но в хорошем районе. На Трофимова, в ста метрах от станции метро.

— Комната двадцать метров, кухня — двенадцать, третий этаж, — тарахтела Ленка, — только, — тут она запнулась, — санузел совмещен, — и, не давая мне ни слова вставить, продолжила: — Но сантехника новенькая, не беспокойся.

— Санузел совмещенный, — раздумчиво сказала я, нагоняя на Ленку страх.

— Поверь, — Ленкин голос звенел адвокатской честностью, — из этой мегеры больше не выдавить. Она даже хотела без алиментов тебя оставить. Притащила кучу справок, что ты все время работала, а в последний год зарабатывала в три раза больше мужа. Спасибо, Генка выручил.

— Каким образом?

— Генка — просто гений, — Ленка захлебывалась от восторга, — выступил в суде, рассказал, какой страшный удар по психике нанесла тебе измена мужа, положил судье на стол медицинское заключение, что ты как минимум два года не сможешь полноценно трудиться, что у тебя была попытка суицида и сейчас только антидепрессанты удерживают тебя в этом мире. В общем, судья чуть не заплакала.

— Сама чуть не плачу, — хихикнула я в трубку, — и во сколько же Карине обошлись слезы судьи?

— Пятьдесят штук. Баксов.

— О-ля-ля, — я села на диван.

— Вот именно. Мы тут с Генкой сдружились, но тебя все равно не хватает. Ты когда выйдешь из депрессии? Или Генка в суде правду сказал?

— Да я не в депрессии. У меня тетя замуж собралась. Просит остаться до свадьбы.

— Ух, ты! А сколько ж тете лет?

— Год назад на пенсию вышла.

— Дела… А знаешь? — Ленка помолчала. — Я тоже замуж собралась. За Генку.

Я уже сидела. Оставалось только упасть с дивана на ковер.

— А как же его ревнивая жена?

— А я их развела. Подчистую. И с минимальными для Генки затратами.

А ведь пять минут назад Карину крокодилом в юбке называла! Кстати, о затратах.

— Сколько вы взяли в качестве гонораров?

— Как обычно, десять процентов. Каждый.

— Выходит, на моем счету лежит только сорок тысяч долларов?

Мои замечательные друзья одним махом компенсировали все расходы. Да еще и получили неплохую прибыль.

— Ты обиделась? — в Ленкином голосе впервые за весь разговор зазвучали человеческие ноты.

— Нет, нисколько. В размер вашего гонорара входит и моя горячая благодарность. Желаю вам с Генкой счастья и удачи в делах. И я не знаю, когда захочу вернуться.

И положила трубку. И весело закружилась по комнате. Я чувствовала себя, как пловец, которого выбросили ночью за борт, который долго плыл в темноте, без надежды на спасение и вдруг ощутил под ногами твердое дно. Спасена! Свободна! Тысячу раз правы те, кто призывает любить ненавидящих нас и благословлять проклинающих нас. Карина! Мой главный враг оказался моим спасителем. Мало того, что она забрала моего мужа, ради которого я жила десять лет. Она еще подарила мне тихую гавань, возможность передохнуть, залатать пробоины и — самое главное — независимость. Так будь благословенна, Карина! Свет очей моих. И пусть груди твои будут полны молока, а уста — меда, и пусть вся мудрость речей моего мужа прольется в твои маленькие ушки. И держи его покрепче в своих цепких руках. Так выпьем этот бокал за здоровье врагов наших и пожелаем им успехов во всех их начинаниях, как праведных, так и не очень.

Утром я проснулась поздно. Восхитительное чувство, когда не надо никуда спешить. Впереди — целый день, наполненный бездельем. А вечером — изысканный ужин в кругу приятных и почти родных людей. Я приняла ванну, позавтракала. Глянула на руки — во что превратились мои ногти! — достала маникюрный набор, наложила на лицо питательную маску, накрутила волосы на бигуди и вернулась в кровать. Самая подходящая обстановка, чтобы подумать. Я достала листки с табличками. Нужно решить — что делать с расследованием.

Я все время ищу того, кто имел возможность убить. А зачем? Зачем убивать двенадцатилетнюю девочку? Маньяки обычно своих жертв мучают. Чумазенькая же была убита аккуратно и, если можно так выразиться, бережно. Убийца явно не стремился получить удовольствие от процесса лишения жизни. Достаточно было факта смерти. Так убивают свидетелей. Или соперников. Интересно, что такого могли знать эти девочки. Что Анна Кузьминична таскает лекарства из больницы? Чушь. А может, над ними проводили опыты? Например, зомбировали. Тот же Виктор давал установку: в такой-то день, в такой-то час покончить жизнь самоубийством. А что, красивая версия. Предположим, что, когда он учился в школе, одноклассницы дразнили его из-за маленького роста, и теперь он мстит. Надерзит девчонка, а он в ответ только ласково улыбнется и загипнотизирует. Ну ладно, загипнотизировать так, чтобы девочка выбросилась из окна, можно, чтобы повесилась на цепочке от крестика, пожалуй, тоже. Можно и застрелиться уговорить, а заодно и родного отца прикончить, чтобы не мешал. Но как можно подгадать височком о камень стукнуться? Хотя, может быть, она должна была утопиться, а по дороге споткнулась? Во всяком случае, как версия — годится. И тогда главным подозреваемым становится таинственный Виктор Николаевич. Просто сюжет для голливудского боевика. В конце которого должна быть драка между Лехой и Виктором. Обязательно ночью, при свете луны, на берегу моря. Виктор будет пытаться Леху загипнотизировать, Леха будет пытаться отвести взгляд в сторону, а я буду бежать вниз по склону. Из-под ноги у меня выскочит камень, звук падения отвлечет Леху, Виктор сделает последний, роковой для Лехи выпад. И поскользнется на тех же самых камнях, и упадет, и разобьет себе голову. А я припаду к надежной Лехиной груди.

— Мне нужно начать писать сценарии, — сказала я закутанной в одеяло мымре, что уставилась на меня из зеркала, — понятно?

И достала маникюрные ножницы, чтобы подровнять ногти. Вчера сломала один на работе, а пилочки под руками не оказалось, пришлось отгрызть. «На руке пять пальцев, а в предложении пять слов», — подумала я, укорачивая ноготь на мизинце. И тут же укоротила предложение, получилось: «Мне нужно начать писать». Повертела предложение во рту, пробуя на вкус. Понравилось. Что-то солидное, как хороший бифштекс в окружении картошки. Потом перешла к безымянному пальцу и следующему слову. «Мне нужно начать». Очень романтично, почти как «начни жизнь сначала». Где-то я видела такую надпись. То ли в рекламе, то ли на афише. Что-то ядовито-розовое, как турецкий пеньюар на местной барахолке. А вот и средний палец. Придется повозиться, чтобы привести его в божеский вид. А что там от предложения осталось? «Мне нужно». Точка не годится, лучше поставить двоеточие. Итак, мне нужно: во-первых, более или менее приличная версия убийства, во-вторых, понять, почему я сначала десять лет плясала под дудку Ираиды, потом под дудку идиотов, которые не доверяли своим женам, а теперь пляшу под Лехину дудку, и в-третьих — взмах ножниц, — что нужно лично мне. Предложение сократилось до одного слова. А если долго повторять слово «мне», то получится «ням-ням-ням», и вкусный обед мне сейчас не помешал бы. Но после визита Максима в холодильнике зияли бреши, а затеваться с готовкой не имело смысла — вечером меня ждал изысканный ужин в доме Сергея Владимировича. Кстати, не могу же я явиться в гости с пустыми руками, нужен хотя бы букет цветов. Решено! Совмещу приятное с полезным: куплю цветы и перекушу в своем любимом кафе.

Весна из робкой новобрачной окончательно превратилась в полновластную хозяйку и красовалась перед нами, как молодая жена перед незамужними подругами. Абрикосы уже примеряли бело-розовые платья под завистливыми взглядами вишен. Я жадно вдыхала свежий воздух, в котором напрочь отсутствовала больничная нота. Как прекрасен мир, когда между ним и мной не стоит решетка психиатрической больницы.

Глава 9

Как гласит народная мудрость, не тронь лихо, пока спит тихо. Стоило подумать о психиатрии, и мой взгляд уперся в сине-белую табличку на заборе: «Начни жизнь сначала» — и чуть пониже: «Академия гештальта». Здание академии представляло собой небольшой одноэтажный домик, обитый белым пластиком, в стиле американских вестернов. Я мимо этого домика целый месяц за пирожными ходила и ни разу таблички не видела. Нужды не было. Как говорится: «Добро пожаловать, господин Фрейд».

Пока я рассуждала об особенностях человеческого восприятия, калитка в заборе распахнулась и выпустила из недр академии прямо на тротуар ту самую тихую девушку, что изучала дно чашки в день моего поступления на работу. Она меня не узнала. Трудно узнать в элегантной ухоженной даме санитарку в потертых джинсах и стоптанных кроссовках. Поэтому, увидев меня, Светлана Дмитриевна только потупила глазки и смущенно прошептала: «Проходите, Марина Юрьевна уже освободилась». Мне ничего не оставалось, как переступить порог. Калитка захлопнулась, и я оказалась лицом к лицу с яркой пышной дамой таинственных «слегка за сорок», которая самозабвенно курила в крохотном дворике. Проследив за струйкой дыма, уверенно штурмующей небесную синь, я открыла рот, готовясь произнести: «Простите, я ошиблась», как в голове мелькнула мысль. Да так быстро, что я даже не успела ее схватить. Но рот благоразумно закрыла и стала ждать.

Дама пыхнула еще пару раз и загасила окурок.

— Вы ко мне?

Голос у нее был низкий с хрипотцой, располагающий. Да и вся она располагала: к уютным посиделкам на диване, к легкой трепотне за чашечкой кофе, к неторопливому осмотру летней коллекции в магазине итальянской моды. В общем, очень напоминала меня, получившую новое задание в детективном агентстве. Я сделала вид, что смутилась, и изобразила крайнее замешательство:

— Я не знаю, понимаете, я…

— Добро пожаловать, — дама приглашающе указала рукой на входную дверь.

— Спасибо.

Мы прошли в крохотную прихожую, из которой две двери вели соответственно налево и направо. Мне досталась правая. Кабинет подозрительно походил на комнату для приема клиентов в детективном агентстве: уютный диван, заваленный подушками, удобные кресла, приглашающие к откровенности, приглушенные тона, морские пейзажи на стенах и множество изящных безделушек, которые так приятно вертеть в руках.

— Присаживайтесь, — дама неопределенно развела руками и села в кресло, выложив на низкий столик пачку сигарет.

Я поколебалась, выбирая, куда сесть и кого изобразить: застенчивую неудачницу или светскую даму. Наконец остановилась на чем-то среднем: мол, все в порядке, но присутствуют временные затруднения. Села в кресло, но на спинку откидываться не стала, и ноги аккуратно поставила вместе, и сумочку на колени водрузила. Заодно и руки на сумочку положила. На среднем пальце левой руки ненавязчиво поблескивал небольшой бриллиант.

— Я рассталась с мужем, поймала его на измене, — начала я и заговорщицки взглянула на свою визави. Та понимающе кивнула:

— Продолжайте.

— Теперь я встречаюсь с другим мужчиной, но мне все время кажется, что он меня тоже обманывает, что ему нужны мои деньги…

Тут я замялась. Во-первых, ждала какой-нибудь колкости в духе Виктора от тетки, сидящей напротив. А во-вторых, лихорадочно соображала, зачем я сюда пришла и что хочу выяснить. Ну, ходит Светлана Дмитриевна к психотерапевту, подумаешь, велика важность. А что выбрала место подальше от работы, тоже понятно: кому охота раскрывать свои тайны перед коллегами. Но я-то не коллега. Я — сыщик. И знать тайны врача-психиатра, чьи пациенты регулярно отправляются на небеса, мне жизненно необходимо. Я мало верила, что какая-нибудь санитарка, вдоволь наоравшаяся на детей во время дежурства, в выходной отправится их убивать. А вот врач… Всегда вежливая, говорящая тихим нежным голосом, с волосами, аккуратно заплетенными в косичку. Интеллигентная девочка, получившая хорошее образование и строгое воспитание… В тихом омуте черти водятся, как говорит та же народная мудрость. Ну за что она может ненавидеть двенадцатилетних девочек? Какая-нибудь школьная подруга отбила поклонника? Или младшая сестренка украла любовь родителей? Дама, сидящая в кресле, это, несомненно, знает. И также несомненно, мне об этом ничего не скажет. Если только…

Дама в кресле поняла мое молчание по-своему.

— Вы рассказали о своей проблеме, но ничего не рассказали о себе. Может быть, сначала мы просто познакомимся?

— Пожалуй, вы правы, — я изобразила вздох облегчения, — я очень боялась, что вообще не смогу об этом говорить, вот и выпалила с места в карьер.

— А потом не знали, куда деваться от смущения, — подхватила дама.

Я послала ей благодарную улыбку. Дама облекла мою смутную догадку в плоть и кровь.

— У меня проблема не только с мужчинами, но и с общением. Я или смущаюсь, — тут я снова замолчала и беспомощно развела руками.

— Вы смущаетесь и оттого кажетесь надменной, или, напротив, слишком раскрываетесь, — продолжила за меня дама.

Я опять закивала, мол, все правильно.

— Самое смешное, что на работе у меня трудностей не возникает. Но как только…

— Пока общение регламентировано, вы вполне справляетесь, — дама скользнула взглядом по моей одежде и аксессуарам, — даже успешно справляетесь, — я снова закивала, — но как только дело доходит до личных отношений, — я чуть опустила уголки губ, — вы начинаете нервничать.

Дама окончила тираду и откинулась в кресле. Я мысленно поаплодировала ее самоуверенности. Она очень походила на мою маму, только выучившуюся психологии. А с мамой лучше не спорить. Истина, которую рано или поздно усваивает каждый ребенок. А если есть не усвоившие, то я им искренне завидую.

Таким образом, дама самостоятельно пришла к выводу, что мои проблемы кроются в неумении строить межличностные отношения и что лучшей формой терапии для меня будет групповая.

— Я как раз создаю сейчас новую группу, — щебетала дама, — первое занятие в субботу, и мы начнем с анализа первичной семьи. Обычно истоки проблем коренятся именно там. Опыт общения с родителями переносится на общение со всеми другими людьми. Вроде и ребенок уже вырос, и папа с мамой состарились, а вот поди ж ты… Взрослый мужчина ждет, что жена будет играть роль матери, а взрослая женщина — что муж будет с ней сюсюкаться, как любящий отец.

Я вспомнила о своих отношениях с мужем. Что-то не сходилось в рассуждениях милой тетеньки.

— Разве не бывает так, что жена ведет себя с мужем именно как мать, а не как маленькая девочка?

— Сплошь и рядом. Но это тоже идет из детства. Дочка по-прежнему доказывает матери, что она могла бы стать куда лучшей женой своему отцу.

— Вы рассуждаете прямо как аналитики.

Дама засмеялась.

— А мы и не расходимся с ними в теории. Но методы у нас разные. Гештальтисты не копаются в детских воспоминаниях. Они исследуют, как детский опыт проявляется здесь и сейчас, в процессе общения с группой. На наших занятиях вам не придется лежать, уставившись в потолок.

А я бы не отказалась полежать, особенно если учесть, что на субботнее занятие я приду прямиком с ночного дежурства. Да, тяжелая это работа — посещать психотерапевта. Мы еще немного поболтали. Марина Юрьевна продемонстрировала свои сертификаты и лицензию. Я покивала головой и справилась о цене. Цена оказалась подходящей, и я выразила желание заплатить вперед. А заодно упомянула — вскользь, — что возглавляю отдел в налоговой полиции. Марина Юрьевна засуетилась и достала ведомость с фамилиями будущих членов группы. И тут я совершенно естественным жестом сняла сумочку с колен и протянула руку к бумаге. Теперь я была не испуганной клиенткой, а налоговиком, автоматически среагировавшим на финансовый документ. Марина безропотно отдала мне список. Я достала ручку, вписала свою фамилию, проставила сумму и расписалась. А заодно прочитала все остальные фамилии. Фамилия Светланы Дмитриевны стояла в списке третьей. Я все сделала правильно. И с легким сердцем, отсчитав несколько бежевых купюр, отправилась — наконец-то — есть пирожные.

Что прекрасно в этом городе, кроме всего остального, так это пирожные. Время не стоит на месте, но — гибнет ли мэр в борьбе за передел собственности, падает ли курс доллара, подают ли кофе в изящных чашечках вместо граненых стаканов — вкус пирожных в уютном кафе остается неизменным. С самими пирожными, правда, происходят изменения: их размер становится все меньше, а цена — все выше. Теперь, чтобы ощутить прежнюю сытость, нужно съесть пять эклеров вместо двух. Но боже, что за прелесть эти эклеры! А песочные корзиночки, наполненные нежнейшими взбитыми сливками! А слоеные трубочки — м-м-м… — таящие внутри белые облака! А шоколадный бисквит, а фантастический «Сюрприз», в котором тонкие слои теста перемежаются со слоями воздушного суфле! И мои любимые «Особые» — сухие, цвета майского загара, с орехами внутри. А великолепные молочные коктейли, такие густые, что пластмассовая ложечка стоит в них по стойке смирно. Единственное, что подкачало — это кофе. Ну никак его вкус не дотягивает до вкуса пирожных. Впрочем, мы охотно прощаем любимым их недостатки. Пока любим. А я любила пирожные и люблю до сих пор. Поэтому, хотя любезнейшая Марина Юрьевна и вымазала меня карамелью с головы до ног, я с удовольствием выложила на тарелочку несколько пирожных, прихватила стаканчик коктейля и приступила к священнодействию.

Возле кафе находился корпус педагогического института, поэтому в зале было полно юных прелестных девушек, изучавших иностранные языки. Они мило щебетали о противных преподавателях, о дискотеке, о поклонниках… В зале стоял легкий гул, смешанный с ароматами выпечки. И сидела я вроде бы со всеми вместе, но совершенно одна. Впору было расплакаться и поднять глаза к небу: «Кто я? И что я здесь делаю?» Но вместо неба надо мной навис белый потолок, с которого свисала аккуратная паутина, и паучок ловко перебирал лапками. Я уткнулась в тарелку, давясь от смеха. Жаль, что меня не посетило озарение — паучок бы вошел в историю вместе с яблоком Ньютона.

Ублажив желудок и умаслив душу, я вышла из кафе и двинулась по центральной улице. Возвращаться домой не имело смысла. Лучше я еще похожу, заодно и аппетит нагуляю перед ужином у Сергея Владимировича. Я медленно брела по уютной улочке, не забывая заглядывать в каждый магазинчик, попадающийся мне на пути. А может, поселиться в этом городишке? Мои деньги, небольшие в масштабе столицы, здесь выглядели солидным состоянием. Жить буду в тетином доме, московскую квартиру сдам в аренду, зимой — преподавать историю европейской литературы, а летом — принимать родственников и варить варенье. Когда-нибудь навещу тетю на Лазурном берегу — обновлю гардероб. На работу буду ходить пешком, в обеденный перерыв — заглядывать в любимое кафе, благосклонно кивая на студенческое «здрасте». На кафедре заслужу репутацию надменной зануды, и шлейф зависти будет сопровождать меня вместе с запахом духов. А студентки будут страшно бояться сдавать мне экзамены — меня не соблазнишь бежевыми бумажками в синих зачетках. Я приосанилась и остановилась у ближайшей витрины.

Центральная улица в городе совсем неширокая. Поэтому в витрине отразилась не только я, но и вход в магазин нижнего белья, расположенный на противоположной стороне улицы. И девушка, зашедшая в этот магазин, очень походила на Оксану, медсестру из больницы. Интересно, какие это лифчики за сто рублей покупает она в местном бутике. Я пересекла улицу и, пользуясь своей новой внешностью, тоже зашла в магазин — только колокольчик на входной двери звякнул. Магазинчик занимал крохотное помещение, которое мы с Оксаной заполнили без остатка. Она, как и предполагалось, меня не узнала. Даже, пожалуй, не заметила, потому что с вожделением разглядывала прелестное кружевное боди нежно-розового цвета, которое продавщица развернула перед ней. Я сделала вид, что заинтересовалась крохотными трусиками, украшенными стразами, на прилавке слева, а сама потихоньку косила глазом на Оксану. Ее лицо выражало тоску по несбывшейся мечте. И немудрено. Кружевное изделие, призванное сводить мужчин с ума, стоило две месячных зарплаты медсестры, работающей на полторы ставки. Было от чего прийти в отчаяние. Продавщица, поняв свою ошибку, стала предлагать более дешевые комплекты, но Оксана качала головой и грустно вздыхала. Еще бы, украсить ее пышное тело способно было лишь это боди, а крохотные трусики только подчеркнули бы не по годам ранний целлюлит. Вздохнув в последний раз, Оксана покинула магазин, и колокольчик грустно зазвенел ей вслед. Продавщица свернула розовое чудо и начала засовывать его обратно в коробочку.

— Беру, — сказала я и полезла в сумочку за кошельком.

Продавщица удивленно посмотрела на меня.

— Вам велико будет.

— Зато моей подруге в самый раз. Упакуйте, пожалуйста.

Продавщица заулыбалась и ловко сотворила розовый бантик из упаковочной ленты.

— Скажите, — спросила я, — а вы не знаете, кто мог бы отнести подарок по адресу?

— Мой младший брат мог бы. Вы не переживайте, он честный мальчик, — заверила она меня.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — успокоила я девушку и достала деньги, — возьмите.

— Так много?

Я рассмеялась.

— Пусть еще цветы купит. Одной розы вполне достаточно. Только пусть ни в коем случае не рассказывает, кто его нанял, а то весь сюрприз пропадет.

Девушка согласно закивала, и я продиктовала Оксанин адрес. Представляю себе ее лицо, когда она получит коробочку. Сразу обновит или отложит до подходящего случая? Надеюсь, вид розовой Оксаны в этом боди доставит удовольствие не только ей одной. Но, расплачиваясь за гвоздики, я обнаружила, что, играя роль Робин Гуда, потратила слишком много денег и на званый ужин мне придется ехать на трамвае. Смеясь сама над собой, я влезла в дребезжащий вагон и — повезло, так повезло — заняла только что освободившееся место прямо под носом у зазевавшейся старушки. Ох, нехорошо. Но не стоять же с охапкой цветов среди салона. Вагон мерно покачивался на рельсах. Долгая прогулка, вкусная еда, а главное — весенний воздух привели меня в восторженное состояние. Я хотела обнять весь мир и одновременно укрыться от него в чьих-то объятиях. Поэтому я уткнулась носом в цветы, прикрыла глаза и погрузилась — то ли в сон, то ли в грезу, а вагон знай себе постукивал колесами по стыкам.

Я стояла на краю вспаханного поля, готовясь перейти его. На другом конце манил огнями прекрасный дворец, в котором мне по праву предстояло вести царскую жизнь. Я стояла на траве, держась правой рукой за ветки дерева. Сквозь жирные куски черной земли, отброшенной плугом, пробивались кое-где робкие ростки. Я почему-то боялась сделать первый шаг. Мне казалось: стоит вступить на вспаханную землю и я, как зерно, провалюсь внутрь. И хорошо, если прорасту, а вдруг стану землей, так и не увидев солнечного света? Разум нашептывал, что земля всего лишь испачкает легкие туфельки, но страх заставлял отказаться от попыток попасть во дворец. Я стояла в нерешительности, и вдруг чья-то рука опустилась на мое плечо.

— Девушка, девушка, проснитесь — конечная остановка.

Я с трудом разлепила глаза и, пошатываясь, вышла из вагона. Держу пари, кондуктор решила, что я пьяна. Обдирая каблуки, побрела вдоль путей. Хорошо еще, что Сергей Владимирович жил неподалеку.

Глава 10

Из-за дорожных приключений я опоздала на полчаса. И бедная тетя уже оборвала телефон, пытаясь до меня дозвониться. Как выяснилось, ужин носил официальный характер. Через неделю Сергей Владимирович с тетей собирались без лишнего шума зарегистрировать свой брак и уехать в Европу. Сегодня же состоялась окончательная передача всех дел племяннику Сергея Владимировича. Тому самому нахалу, который шлепнул меня по… Я невольно потерла то место, по которому он меня шлепнул. Дом был полон деловых партнеров и родственников, слетевшихся на дележ сладкого пирога. Я тоже получила свой кусок: тетя торжественно вручила мне дарственную на свой дом. Дальняя родственница ее покойного супруга недовольно наморщила нос. Я ее прекрасно поняла. И вновь мысленно поблагодарила судьбу, пославшую мне квартирку в Москве и немного долларов на счет. Не будь этого надежного тыла, вряд ли я смогла бы вести себя так непринужденно: обнять, поцеловать и от всей души поблагодарить тетю за подарок. Мне нравился ее дом, и я искренне радовалась, что буду принимать в нем своих родственников и друзей. А смогла бы я весело улыбнуться в ответ на приглашение Сергея Владимировича навестить их с тетей в Ницце и пообещать подумать, если бы не имела возможности его отвергнуть?

Разумеется, я приеду — да и какой бы дурак не приехал, — приеду родственницей, пусть не богатой, но независимой. Итак, я чувствовала себя легко и непринужденно. Настолько легко, что улыбнулась племяннику и облизала свои губы, которые только что обмакнула в красное вино. Племянник на несколько мгновений замер, уставившись на мой рот, но опомнился и заговорил с другой девушкой. Но в меня словно бес вселился. Я поднялась с кресла, в котором мирно потягивала вино и отвечала на вопросы одного из компаньонов Сергея Владимировича. И скользящей походкой двинулась к наглецу. Он стоял в окружении девушек, наперебой строящих ему глазки. Ничего удивительного — такой завидный жених. Я подошла вплотную и правой рукой, в которой держала бокал вина, обняла его за шею, левую положила на племянникову ширинку, прижалась всем телом: «Здравствуй, милый», — и вылила вино из бокала прямо ему за шиворот. Потом развернулась и под одобрительными взглядами присутствующих вернулась на свое место. По дороге отдала бокал официанту и прихватила другой — с шампанским. Надо же выпить за свою победу в нечестном бою.

Усевшись в кресло, я тихонько покосилась на Сергея Владимировича — не слишком ли перегнула палку, новый босс все же. Но Сергей Владимирович показал мне большой палец и приглашающе помахал рукой. Я извинилась перед своим соседом и прошла в другой конец комнаты. Сергей Владимирович одобрительно похлопал меня по руке: «Молодец, а то Андрюха вообразил себя крестным отцом местного разлива. Только учти, он стерв обожает, теперь не отвяжешься». И накаркал. В подтверждение его слов племянник, сменивший белую рубашку на черный блейзер, очутился за моей спиной, словно из-под земли вырос.

— Мир? — весело улыбаясь, он протягивал мне новый бокал, предлагая выпить в знак дружбы. В темной рубашке, с улыбкой на полных ярких губах он был чертовски хорош собой. А тут еще девушки завистливо косились в мою сторону.

— При одном условии, — я взяла предложенный бокал, — ты оставляешь в покое мою задницу.

— А вот этого как раз я не могу пообещать ни при каких условиях.

Он улыбался, сверкая белоснежными зубами, достойными контракта на рекламу зубной пасты.

— Жаль, — вздохнула я и сунула бокал ему в руку, — война до полного уничтожения.

И, словно невзначай, наступила острым каблуком своей изящной туфельки на его мизинец. От неожиданности Андрей выронил оба бокала на пол, и возле кресла Сергея Владимировича образовалась пузырчатая лужа, в которой плавали хрустальные осколки. Новоявленный босс открыл в негодовании рот, чтобы сказать все, что он обо мне думает. Но слишком много глаз оценивающе смотрели на него. Он опомнился и почтительно склонился над моей рукой.

— Покорнейше прошу извинить за дерзость.

Достойным ответом на такую фразу мог быть только реверанс. И, мысленно присев, я одарила нахального родственничка веселой улыбкой.

— Надеюсь, несколько бурное начало нашего знакомства не помешает нам в будущем стать друзьями.

Похоже, я переела сегодня пирожных, сладость просто сочилась из меня. Нужно срочно закусить соленым. Скоро ли тетя пригласит нас за стол? Я обвела глазами комнату, но тети не было. Наверное, отдает последние распоряжения официантам. А мне, между прочим, жизненно важно задать ей несколько вопросов. На помощь пришла официантка, убравшая осколки. Я тихим голосом задала вопрос. Девушка махнула рукой в сторону коридора. Я благодарно кивнула головой и тихонечко выскользнула за дверь.

Судя по всему, девушка указала мне, где находится туалет для прислуги, потому что коридор вел мимо кухни, откуда доносился стук ножей, помещения для охраны — скучающий парень жевал бутерброд, уставившись в телевизор, рассматривал улицу перед домом. Непохоже, что это было заведено после убийства мэра. Слишком уж привычно и незаметно действовала охрана. Да и в дом проникнуть было непросто: у калитки я оценила и высоту кирпичного забора, и магнитный замок на воротах, и домофон, и глазки видеокамер. Как же мог убийца зайти среди бела дня в дом и незаметно выйти? Надо будет тетю расспросить. Самого Сергея Владимировича спрашивать неделикатно. Хотя могу же я беспокоиться о безопасности своей родственницы. Туалет и в самом деле предназначался для прислуги. Но я обрадовалась. Тяжело гулять полдня, а потом выпить два бокала вина. Облегчив свою — кхм-м-м… совесть и обновив помаду на губах, я незаметно вернулась в комнату, где гости группками обсуждали события дня и предстоящую свадьбу.

Удивительное дело, эти провинциальные города: все друг друга знают, все друг с другом учились, все друг на друге женаты, или были женаты, или в скором времени поженятся. Где еще в одной комнате за непринужденной беседой могут сойтись: начальник городского управления внутренних дел, руководитель налоговой службы и — как бы это помягче выразиться — крестный отец местной мафии. И встретились они не для разборок, а просто поболтать в дружеском и семейном кругу. Что-то не сходилось в Лехиной картине готовящегося бегства. Не выглядели эти люди ни озабоченными, ни неуверенными. Непохоже, чтобы после выборов могло что-то измениться в городе. Не пахло здесь ни переворотом, ни революцией — вполне легитимная передача власти от короля-отца к королю-сыну, санкционированная местной аристократией. И причина передачи была сугубо внутренней, семейной. И тетя, несомненно, эту причину знала. А судя по заботливым взглядам, которые она кидала на Сергея Владимировича, причина эта крылась, вполне возможно, в состоянии его здоровья. И мне до этого нет никакого дела. Если только это не связано с убийствами девочек. Хотя, как это не связано, если первая жертва — из этого семейства? И глава семейства бежит. Почему?

Мои размышления прервал настырный племянник.

— Кузина, — обратился он ко мне, — вы ведь позволите так себя называть?

Я кивнула в знак согласия.

— Разрешите во искупление своих грехов показать вам дом и представить своей дорогой кузине.

Я прыснула. Все-таки тон у него уморительный.

— У племянника есть племянница?

Стоявшие рядом люди рассмеялись, а тетя даже замахала руками — ну тебя! Нет, не походили они на крыс, бегущих с тонущего корабля.

— Это моя внучка, — пояснил Сергей Владимирович, — она нездорова, да и не любит шумные вечеринки, но очень хочет с тобой познакомиться.

Я кивнула головой, мол, с удовольствием познакомлюсь.

— Тогда иди сейчас, — вмешалась тетя, — а то скоро к столу позовут, а Алечка рано спать ложится.

Я двинулась вслед за племянником к двери на другом конце зала. Прием проходил в комнате, в которой одна из стен была стеклянной и открывалась прямо в сад. Летом стекло убиралось, комната превращалась в террасу. Но сегодня, прохладным апрельским вечером, были открыты лишь форточки, в которые вливался весенний воздух, наполненный ароматами цветущих деревьев. Комната выдавалась из дома, словно капитанская рубка, и со стороны сада смотрелась чрезвычайно эффектно. Плоская же крыша служила балконом. Дверь, которую открыл племянник, вела в глубь дома. Мы оказались в начале широкого коридора. Пол устилала толстая ковровая дорожка, надежно глушившая шаги.

— На первом этаже ничего интересного, — начал племянник. Я упорно называла его племянником, уж очень это слово напоминало мне вареник, на который, в свою очередь, походили губы моего проводника.

В доме было три этажа. Он совершенно походил на дом-замок «нового русского», как его показывают в малобюджетных сериалах. И его явно не касалась рука художника, если не считать ведущих программы «Квартирный вопрос». Тетин дом на его фоне выглядел как этюд мастера рядом с полотном дилетанта в роскошной раме. Надеюсь, что для отделки европейского дома Сергей Владимирович пригласит специалиста. Но племянник был от дома в восторге и демонстрировал комнаты, как полноправный хозяин. А ведь он и есть хозяин. Через пару недель здесь не будет ни тети, ни Сергея Владимировича, и моя жизнь, если я решу остаться в городе, во многом будет зависеть от этого человека. Племянник, похоже, давно это понял. В его жестах и голосе сквозила уверенность — рано или поздно, но объезжу. Когда мы поднялись на третий этаж, он постучал в дверь.

— Аля, я тебе гостью привел.

Дверь распахнулась. На пороге стояла девушка. Я знала, что ей восемнадцать. Но выглядела она на пару лет моложе. Тонкая, хрупкая. Светлые волосы свободно падали на плечи, а глаза, неожиданно карего цвета, смотрели на меня внимательно и чуть испуганно.

— Вика, — сказала я, переступая порог.

— Аля, — ответила она.

Большая квадратная комната казалась выдернутой из «новорусского» мира, как и ее хозяйка. И эта комната, и эта девушка плыли в ночном весеннем небе сияющим миражом, внемирные и безвременные. Не знаю, откуда у меня появилось такое чувство. Комната как комната, девушка как девушка. И одета в махровую пижамку, а на ногах дурацкие тапочки в форме собачек. Наверное, произошедшая с ней трагедия наложила отпечаток на ее внешний облик. А может, этот отпечаток существовал лишь в моем воображении — отблеском знания.

— Я племянница тети Веры, — пояснила я, усаживаясь в кресло. Девушка засмеялась.

— А мы все здесь племянники, — она взмахнула рукой, включая в свой мир и меня, и маячившего на пороге племянника Андрея. Потом пояснила: — Вы — племянница тети Веры, я — племянница Андрея, а он — племянник дедушки. Здорово, правда?

— Действительно, забавно, — согласилась я.

— Да нет, вы не поняли. Племянники — это боковая ветвь. Нечто — что в стороне. Что и потерять не страшно при случае. А мы не теряемся, живем. И дерево растет вбок, а не вверх. Теперь поняли?

— Теперь поняла, — кивнула я и зябко поежилась. От забавного на первый взгляд курьеза несло чем-то мрачным, как из открытого канализационного люка. Я внимательно вгляделась в Алины глаза. Те же открытые глубокие люки, брошенные ночью на дороге. Чуть-чуть зазевался — и полетел вниз. «Господи, она же безумна», — промелькнуло в голове, и душу обдало страхом, словно я уже сунула голову и плечи в люк. Андрей положил руку на мое плечо:

— Пойдем, за стол пора. А Аля сейчас выпьет лекарство — и баиньки.

— Да, да, — послушно закивала Аля и махнула рукой в мою сторону — еще увидимся.

— Спокойной ночи, — ответила я и с облегчением вздохнула, очутившись в коридоре. На языке вертелось множество вопросов. Но задавать их племяннику не хотелось. Очень уж самоуверенной и здоровой выглядела данная боковая ветвь. Лучше расспрошу тетю. Погруженная в свои мысли, я оступилась на лестнице, каблучок накренился, и мои руки вцепились в Андрея. Его реакцию можно было назвать условно-рефлекторной. Я даже не успела испугаться, как он уже крепко сжимал мою талию, а стильная трехдневная щетина возбуждающе покалывала кожу в вырезе платья. После безумной комнаты безумно хотелось твердой опоры. К тому же Андрей до неприличия походил на Антонио Бандераса. И лишь предупреждение о его любви к стервам удержало от поспешной капитуляции.

— Звание кузины меня устраивает больше, чем звание любовницы, — я оторвала его руки от своей талии.

— Пока, — ответил он и снес меня с лестницы на руках. Его напористость очень напоминала Лехину, только была куда больше приправлена жгучим перцем.

После осмотра дома Андрей проводил меня в столовую. За роскошно накрытым столом сидело только старшее поколение. Молодежь умчалась в ночной клуб — веселиться. Честно говоря, я бы с удовольствием умчалась туда же. Хотелось танцевать, размахивать руками и отхлебывать из общей бутылки, пущенной по кругу. Но меня причислили к старшим. Для всех я была преподавателем столичного вуза с ученой степенью, но никак не взбалмошной девчонкой, способной крутить задницей под вопли современной поп-музыки. Пришлось смириться с неизбежным. А значит — это неизбежное полюбить. Что я и сделала, без большого, надо сказать, отвращения. Через два часа я так объелась и напилась, что сил моих хватило лишь на то, чтобы, сохраняя приличное выражение лица, проститься с гостями и добрести до комнаты на втором этаже. Я вошла в комнату для гостей и рухнула на заправленную кровать. В платье, туфлях и с кусками изысканной пищи между зубами.

Через три часа я проснулась. В студенческие времена такое состояние мы называли «детской болезнью». Потому что «головка — вава, в ротике — кака, и хока денежку унес». Единственное отличие сегодняшнего дня — денежку унес не хока, а Робин Гуд, навестивший мою глупую голову. По счастью, в комнате было все, чтобы облегчить мое состояние: в ванной — горячая вода, в шкафу — махровый халат, на полочке перед зеркалом — новая зубная щетка, а в холодильнике — минеральная вода. Через полчаса я пришла в себя, вот только сон ко мне не пришел ни через полчаса, ни через час. Так мой мерзкий организм мстил мне за кулинарно-алкогольные излишества. Что делать? Чтобы ответить на этот вопрос, мне не пришлось сочинять скучнейшую книгу и мучить несколько поколений школьников. Я вспомнила, что в конце коридора имеется дверь на балкон, а на балконе стоят несколько кресел-качалок. Если покачаться в таком кресле некоторое время да посмотреть на звезды, крепкий сон гарантирован. Сказано — сделано. Я завернулась в одеяло и тихонько прошмыгнула к заветной двери.

Ночь обрушилась на меня всем своим великолепием. Внизу белели абрикосовые деревья, а наверху сияли огромные звезды. Я уселась в кресло, поджав под себя ноги, откинулась на спинку и отдалась величию неба. Если есть Бог, то самое время ему появиться. Я открыла глаза, уши и сердце. И услышала за своей спиной пение мобильного телефона. По легким бликам, упавшим на пол, поняла — кто-то зажег свет в комнате. Земное любопытство отвлекло меня от созерцания Вселенной. Стараясь не шуметь, я встала с кресла и тихонечко приблизилась к мерцающему окну. Это было окно племянниковой комнаты. Все верно, он сам говорил мне, что его комната выходит прямиком на балкон. В комнате горела настольная лампа. И ее неяркого света вполне хватило, чтобы разглядеть спящую на кровати девушку — ту самую официантку, что указала мне путь в туалет. Нет, ну каков козел! Сам козел стоял ко мне спиной, демонстрируя, кроме всего прочего, упругие ягодицы. Возле уха он держал мобильник. Я просунула свою голову в приоткрытую балконную дверь.

— Да, — услышала я, — они познакомились, — пауза, — нет, ничего не произошло, — пауза, — а ты уверен, что она лазила в твоем компе? Смотри. Я тебе плачу.

Племянник выслушал ответ и отключил телефон. Потом выключил свет. Дальнейшее меня не интересовало. Держа руку у сердца, чтобы унять его бешеный стук, я пробралась в свою комнату, вздрагивая от звука собственного дыхания. Повернула ключ в дверях, свернулась калачиком под одеялом. Скорее заснуть, пока не стало совсем страшно. За последние две недели я залазила в два компьютера — Лехи и Виктора. С кем из них разговаривал племянник?

Глава 11

Очевидно, я здорово испугалась. Потому что уснула сразу, спала крепко и проснулась только утром. Весеннее солнце по-хозяйски расположилось в комнате, а воробьи за окном щебетали с упреком: «Дрыхнешь, лентяйка». Я сладко потянулась в мягкой постельке. При свете дня вчерашний испуг казался суммой двух составляющих: безумных Алиных глаз и выпитого в больших количествах шампанского. Уговорив себя, что ночной разговор мне пригрезился, я приняла душ и спустилась в столовую — выпить кофе. В столовой уже сидела тетя, на столе стоял кофейник, судя по поднимающемуся пару — горячий.

— Доброе утро, тетечка, — воскликнула я, целуя дорогое лицо. Теперь, когда вокруг не было любопытных глаз, я могла от всей души поблагодарить тетю: взлохматить ей волосы, потыкаться носом в щеки и съесть помаду с ее губ. На мои восторги тетя отвечала улыбкой — зачем лишние слова между своими. Наконец моя благодарность, как и все на свете, иссякла. И мы уселись пить кофе.

— Ты все еще работаешь? — спросила я, глядя на ее костюм.

— Дела передаю, — ответила тетя, поправляя прическу.

Не знаю, какими соображениями руководствовался Сергей Владимирович, когда принимал решение свернуть дела и ехать за границу, но тетю такая перспектива явно радовала. Она предвкушала тихую семейную жизнь в тихой благополучной стране. Долгие прогулки вдоль моря вместе с близким человеком, долгие разговоры, дружеские ужины с соседями. Тетя была знакома с семьей Сергея Владимировича с первого дня своего появления в городе. Сергей Владимирович вел общие дела с ее покойным супругом. Я проявила деликатность и не стала интересоваться, какого рода были эти дела. Тетя дружила с женой Сергея Владимировича, которая скончалась два года назад. Умирая, она завещала тете своего супруга: «Ты одна, и он один. Будь рядом, а то подберет какая-нибудь свиристелка, а у него сердце пошаливает». Тетя выполнила обещание, данное подруге, да и Сергей Владимирович проявил благоразумие — не стал связываться с молодой свиристелкой. Как-то незаметно все хозяйство в доме перешло под тетин контроль, и внучки Сергея Владимировича хорошо к ней относились, и сын, покойник, не раз говорил, что рад видеть в доме матери старого друга семьи. Так бы все и шло себе потихоньку, ни шатко ни валко, если бы не роковые выстрелы прошлым летом.

Сын Сергея Владимировича никогда не принимал участия в делах отца. Он осуществил мечту всех мафиози: окончил университет, защитил две диссертации, получил звание профессора и преподавал в местном университете. Он не захлопывал перед отцом дверь, но со студенческих лет жил отдельно, хотя от финансовой помощи со стороны родителей не отказывался — на зарплату преподавателя не выстроишь двухэтажный особняк.

— Так его убили не в этом доме? — перебила я плавный тетин рассказ.

— Конечно, нет, — удивилась вопросу тетя, — разве здесь можно запросто кого-нибудь убить?

А сын жил тихо, в своем доме, с двумя дочерьми. Он был мягким, очень образованным и немного замкнутым человеком. Женился на преподавательнице своего института. И женился поздно — после тридцати. У невесты уже были дети: две дочери от первого брака.

— Так Аля не родная внучка? — снова перебила я тетю.

— Не вздумай сказать это в Сережином присутствии, — возмутилась тетя.

— А что с ней? — спросила я, имея в виду отрешенный Алин взгляд.

— Реактивный психоз. Может выздороветь, а может… Врачи ничего определенного не говорят. Сергей себя виноватым перед ней чувствует. Сам бы никогда отсюда не уехал, а врачи сказали сменить обстановку — мгновенно собрался.

— Чем же он виноват? — удивилась я.

Тетя вздохнула. Жизнь Сергея Владимировича нельзя было назвать праведной. Но удары судьбы обходили его стороной — он даже на зоне ни разу не побывал. Удачлив был невероятно. Зато на сыне злодейка отыгралась в полной мере. Мало того, что мальчик характером походил на девочку, он и противоположным полом не интересовался, а проводил целые дни за книгами. Родители волновались, но сын, мягкий и покладистый в других вопросах, на попытки вмешательства в его личную жизнь реагировал очень бурно: замолкал и уходил из дома. Поэтому когда он наконец-то женился, радости любящих родителей не было предела. Они закрыли глаза на то, что невестке было уже за тридцать, а двух ее дочек приняли как родных и баловали безмерно. Невестка — вся в сына: такая же мягкая, тихая и покладистая. И очень она своего мужа любила. Так любила, что, несмотря на предостережения врачей, решилась родить еще одного ребенка. Сергей Владимирович не пожалел ничего. Но… Ребенок родился мертвым. А мать, — тут тетя замолчала, выискивая слово поделикатнее, — пришлось поместить в закрытую клинику. Я вспомнила диагноз младшей внучки в компьютере Виктора Николаевича. И подслушанный ночной разговор начал обретать черты реальности. Но тетин голосок журчал, и я отложила свои мысли в дальний ящичек, а чтобы не вылезли — заперла на ключ. Так вот, сын, оставшись один, больше не женился, жил с двумя падчерицами и много времени уделял их воспитанию. Девочки обожали отца, слово отчим даже не звучало. Помня о судьбе матери, родные особенно беспокоились об их душевном здоровье, регулярно консультировались с врачами, но ничто не подтверждало их опасений. Правда, Аленька выросла застенчивой и мальчиками не интересовалась, не беда — Сергей Владимирович решил, что найдет ей хорошего жениха и выдаст замуж, когда она закончит институт. Но все рассыпалось в один миг. И теперь… Тетя развела руками. Я из приличия помолчала несколько минут. Меня очень интересовали обстоятельства убийства сына и внучки Сергея Владимировича, но тут тетя словно воды в рот набрала.

— Не моя это тайна, — отрезала она на мой осторожный вопрос, — так что не обессудь.

— Боишься, что Лехе разболтаю, — поддела я тетю. Но она лишь расхохоталась.

— Лехе? Да ведь он с Андреем в одном классе учился. Да ты все забыла в своих столицах. И Леха, и Андрей постоянно в моем дворе толклись вместе с твоим братом.

Все запертые в ящик страхи мгновенно вырвались из-под замка. Я почувствовала себя марионеткой, которую веселые молодые мужики лихо дергают за ниточки, а она — глупая — воображает, что сама идет куда хочет. Но почему тогда Леха жаловался, что ощущает давление?

— А как же Лехины угрозы засадить меня в кутузку? Я даже тебе звонила, помнишь?

— Так ведь шутка. Разве он тебе не рассказывал? Они ржали с Андрюхой, как кони. А Аля услышала, расстроилась. Сережа тогда на них рассердился.

Сергей Владимирович, словно почуяв, что речь идет о нем, вырос на пороге столовой. Он тоже был одет в деловой костюм и явно не намеревался долго рассиживаться за столом. Он ласково чмокнул тетю в щеку и кивнул мне. Тотчас в дверях возникла вчерашняя официантка.

— Ваш чай, Сергей Владимирович, — прощебетала она, ставя на стол изящную чашку, в которой плескалось что-то желто-зеленое.

Сергей Владимирович вздохнул и сделал глоток. Потом покосился на наш кофейник.

— Завидуете? — спросила я, перехватив его взгляд.

— Завидую, — согласился он, — тут такую гадость пить приходится.

— Зато чашка роскошная!

Я ужасно злилась на Сергея Владимировича. Сидит тут, чаи распивает, а за его спиной племянничек заговоры плетет да еще меня норовит использовать. Особенно вид официантки меня разозлил. Ходит тут, скромность на себя напускает. У меня было чувство, будто я пописала в унитаз, в котором предыдущий посетитель не потрудился спустить воду. Сергей Владимирович почувствовал мое раздражение, но, конечно, не понял его причины.

— Обижает кто? — заботливо спросил он.

— Очаровательный у вас дом, — сменила я тему.

— Теперь уже не у меня. Теперь Андрюха здесь хозяин.

— А не жалко?

— Жалко. Но дарить ведь стоит только то, что жалко. Согласна?

— Согласна. Только то, что очень жалко, дарить вообще не стоит. А то возненавидишь того, кому делаешь подарок.

— В самую точку попала, — рассмеялся он, — поэтому-то, — он заговорщицки подмигнул мне, — я все и не дарю.

Засим Сергей Владимирович встал, поцеловал еще раз тетю, пообещал вернуться к обеду и послал мне от двери воздушный поцелуй.

Ах, вот как, любезнейший дядюшка, вы, оказывается, не все дарите. И, конечно, ваш племянник — стоит взглянуть на его акулью улыбку — с таким раскладом не согласен. Но как связать ваше «не все», смерть девочек и мое участие в расследовании?

— А ты ему нравишься, — прервала тетя мои размышления.

— Он мне тоже, — я ничуть не кривила душой.

— Значит, приедешь к нам в гости?

— С удовольствием.

Тетя поднялась из-за стола — пора на работу.

— А ты что будешь делать? — спросила она. — У нас останешься или…

— Или, — ответила я, — пойду сажать огород.

— С ума сошла!

— Но я же теперь домовладелица.

Мы обнялись и поцеловались еще раз. От тети приятно пахло нежными и очень грустными духами. «Дольче вита» — определила я и вздохнула. Эта горькая сладкая жизнь. Я вернулась в комнату, сменила халат на вчерашнее платье и поспешила в тетин (теперь уже мой!) дом — подготовить голову к встрече с Виктором. Только каблучки глухо простучали по крытой ковром лестнице, да хлопнула входная дверь. Прощай, волшебный домик, маленький замок Синей Бороды. Во дворе по безупречному газону гуляла Аля и крошила на траву слоеный рогалик. Шустрые воробьи окружили ее со всех сторон, хватая крошки. Но при моем появлении веселая стайка засуетилась и упорхнула на ближайший куст, внимательно наблюдая за происходящим. Аля подняла голову и увидела меня.

— Привет! — крикнула она, но не сдвинулась с места.

— Привет, — помахала я рукой.

— Твоя шапка-невидимка с дыркой, — ответила она на мое приветствие.

— От бублика? — спросила я.

— От пули! Ну, я побежала, некогда.

Аля упорхнула по направлению к дому, бросив кусок рогалика на траву. Воробьи посмотрели на такое безобразие и дружно спикировали вниз. А мои руки дернулись, будто кто-то проверил, туго ли натянуты веревочки. Ну, погодите, умники, рано радуетесь. Я должна была познакомиться с Алей согласно вашему плану. Я с ней познакомилась. И не сделала того, что, как вам казалось, должна была сделать. И вы забеспокоились. Ну что ж, беспокойтесь и дальше. Я больше ничего делать не буду. Подожду, пока вы забеспокоитесь сильнее и укажете, куда мне идти. И я туда не пойду.

Дома меня ждал телефонный звонок. Именно ждал, так как зазвонил, едва я переступила порог.

— Слушаю.

— Привет, — раздался в трубке Лехин голос, — куда пропала?

А то ты не знаешь. Но я добросовестно прикинулась дурочкой:

— Тетю навещала. На званом ужине присутствовала, икры наелась, шампанского напилась, еле до койки дошла.

— И как?

— Отлично.

Леха молчал. Наверное, думал, какой вопрос задать. Думай, а я дальше петь буду. Если на шапке-невидимке дырка от пули, самое разумное — снять ее поскорее. Я щебетала о знакомстве с Мариной Юрьевной, о своих подозрениях относительно Светланы Дмитриевны, о том, что я записалась в одну с ней психотерапевтическую группу. О том, что Оксана подолгу рассматривает дорогое белье, и, кто знает, может, у нее комплекс из-за полноты, а эти двенадцатилетние девочки такие худенькие. О том, что Анна Кузьминична ворует потихоньку медикаменты из больницы, и девочки, возможно, что-то об этом знали. О том, что неплохо было бы заглянуть в компьютер к психологу, и вообще он подозрительный тип — сидит зачем-то в детской больнице на нищенском окладе. Единственные, о ком я не говорила, — это Сергей Владимирович и Аля. Так что у Лехи вполне могло создаться впечатление, что я в его компьютер не лазила и не подозреваю о тесной дружбе с племянником. Скорее всего, он снова пригласит меня к себе в гости. Так и вышло.

— Все, что ты рассказываешь, очень интересно. Давай-ка встретимся вечером у меня и обо всем подробно поговорим. Мне кажется, ты немного разбрасываешься.

— Но у меня нет ни малейшей зацепки.

— Вот и поговорим об этом вечером. Будь осторожна.

Только я открыла рот, чтобы спросить, почему мне надо быть осторожной, как Леха дал отбой. Ничего, потерплю до вечера.

Между тем время визита к психологу неумолимо приближалось. А в голове не было не то что плана — идеи предстоящего разговора. Я с трудом вспомнила, о чем мы говорили в прошлый раз. Кажется, я собиралась искать с его помощью что-то, не имеющее отношения к убийствам, а нужное лично мне. Забавная штука — слова. «Мне нужно» равняется «Я хочу»? В математике — нет, а в жизни? Мне нужно идти на прием к психологу. Зачем? Чтобы раскрыть убийство. Зачем? Если честно, то лишь для того, чтобы доказать, что я не дура. Кому? Лехе. Зачем мне доказывать Лехе, что я не дура? Чтобы он не думал, что может меня использовать. А кто позволил ему так думать? Я, когда позволила себя использовать. Куда же я пришла со своим «мне нужно»?

Хорошо, попробую с другого конца. Я хочу идти на прием к Виктору? Да. Почему? Просто потому, что хочу. И пойду. Никто мне не помешает. А кто может мне помешать? Опять тупик. Но с «я хочу» путь к тупику оказался короче.

— Я совершенно не знаю, чего хочу.

Именно с этой фразы я и начала свою беседу с Виктором. После того как позвонила в дверь больницы и, вновь не узнанная, была препровождена в его кабинет.

— Разрешите?

— Проходите, пожалуйста.

А вот он узнал меня сразу и не удивился. Просто показал на стул. А я кивнула и выдала фразу, вертевшуюся в голове всю дорогу:

— Я совершенно не знаю, чего хочу.

— И?..

— И злюсь.

— Почему?

— Потому что мне уже много лет и давно пора знать, чего я хочу от жизни.

— Зачем?

Он что, подслушивает мои мысли?

— Затем, чтобы жить, — выпалила я со злостью.

— А сейчас что вы делаете? — спросил он с грустью в голосе.

— А сейчас я не живу! — я все больше и больше злилась на него.

— Я разговариваю с трупом?

Словно стена выросла передо мной. И не пробьешь. Труп лежит в гробу, и крышка заколочена.

— Но я в самом деле не живу, — в моем голосе откуда-то появились слезы, и рот скривился. Я перестала управлять своим лицом. Губы начали говорить что-то свое, не слушая команд мозга. — Я просто ем, пью, смотрю телевизор. Понимаете? Понимаете, у меня нет детей…

Я остановилась, дыхание перехватило. Я никогда и никому не говорила этих слов. Даже себе. Меня начал бить озноб, а в живот словно кусок льда положили. Я обхватила дрожащие плечи руками, но руки тоже дрожали. И я не могла отвести взгляд от его лица. Потому что если я перестану на него смотреть, то просто сойду с ума. Потому что…

— Я сама убила своего ребенка.

Я сказала слова, которые не могли быть сказаны. Слова повисли над столом, словно глыба льда, разделяя меня и его. И я заплакала, и с каждой слезой глыба таяла, и я уронила свои ледяные руки на стол, свое плачущее лицо на руки и почувствовала, как его теплые ладони легли на мои. Я плакала. А он сидел рядом, молчал и держал мои руки. А потом я подняла голову и попробовала улыбнуться. Вышло плохо. Как у маленькой девочки, первый раз вставшей на коньки. Меня тогда держал папа. Крепко. А потом отпустил. Заговорил со знакомым и отвлекся. Я сделала шаг и упала. И громко заплакала. Папа меня утешал, но не очень старательно — не мог понять, из-за чего я так горько плачу. А я не от боли плакала и не от испуга. А оттого, что на месте надежной папиной руки вдруг оказалась пустота. На коньках я так и не научилась кататься.

Мы потом посидели тихонько с Виктором, и я рассказала ему это детское воспоминание. Он слушал внимательно, а при расставании спросил:

— Маленькая девочка все еще боится кататься на коньках и иногда падать?

— Нет, не боюсь. Но я совсем не умею кататься.

— А хотите научиться?

Я кивнула в знак согласия и вспомнила начало разговора. И улыбнулась. Уже по-настоящему.

Глава 12

Остаток дня я провела дома, наедине с собой, покачиваясь в кресле. Ни о чем не думала. Мысли сами приходили в голову, самые неожиданные. Много лет я никому не рассказывала о своем аборте. И выходило так, будто его и не было. Я и сама порой сомневалась. Я забеременела на последнем курсе, через несколько месяцев после свадьбы. И, как любая беременность молодой жены, моя была закономерной и неожиданной. После защиты диплома нас с мужем ждали места в аспирантуре. Ираида, несмотря на свою неприязнь, не могла противиться желанию любимого сыночка продолжить образование вместе с женой. И задействовала все свои профессорско-академические связи. Хотя мы оба тянули на красный диплом (и вытянули), я ничуть не сомневалась, что мне с моим провинциальным происхождением не видать столичной аспирантуры, как восхода солнца в Гималаях. И понимала, что вынужденная уступить сыну однажды, Ираида больше стараться не будет. И если я не поступлю сейчас, то безнадежно отстану от мужа. А зачем ему нужна необразованная провинциалка?

Конечно, можно было бы поднажать, собраться, сдать экзамены, отправить ребенка к моим родителям, защититься после мужа и не так блестяще. Что у меня сейчас осталось от былого блеска? Да и Ираида вряд ли была бы столь непреклонна, как я себе воображала. Но я струсила. Но сначала попробовала переложить ответственность на мужа. Рассказала ему о предстоящем событии и внимательно посмотрела в глаза — ждала реакции. Реакция была. Несколько секунд прошло в недоумении, потом в глазах заплескалось понимание, и сразу же все затопил страх. Я не могла допустить, чтобы мой муж оказался слабым и трусливым, он должен был стать рыцарем без страха и упрека, недостижимым идеалом, к которому я так старалась приблизиться. Утром я посетила платную клинику — тогда в Москве только начали открываться платные клиники, где быстро и безболезненно избавляли от нежелательной беременности, — а вечером сказала мужу, что ошиблась. Он облегченно вздохнул и погладил меня по голове. И с тех пор стал очень осторожен в интимных контактах. Я никому ничего не рассказала: ни маме — знала, что отругает, ни подруге — повертит пальцем у виска, ни Генке — стыдно было. И выходит, что сегодня я рассказала в первый раз — почти незнакомому человеку. А потом — расплакалась. А потом — простила себя. Странно не то, что простила, — в конце концов, прощение необходимо для дальнейшей жизни. Если хочешь все время каяться — иди в монастырь. Но и там повседневная нужда довольно скоро выгонит из храма в поле, где и небо синее, и птички поют, и нужно работать. Странно, что простила после того, как назвала себя убийцей. И не просто назвала, но и приняла это звание. Словно то, что я, кроме всего прочего, еще и убийца, совершенно в порядке вещей. Недостающая деталь в моем образе. Я сделала операцию не потому, что у меня были вредная свекровь и трусливый муж, а потому, что в картине мира, которую я себе тогда нарисовала, у меня был один путь — платная клиника. И нужно было не биться головой о стену: «Идти — не идти», а просто нарисовать другую картину. Эта мысль потянула другую, настолько нелепую, что мне захотелось встать и наполнить водой ванну, или пойти на кухню и что-нибудь съесть, или поставить чайник на плиту и приготовить кофе, но я заставила себя остаться в кресле и додумать мысль до конца.

А подумала я, что в той картине мира, которую нарисовал себе маньяк, наверное, тоже нет другого пути, кроме убийства. И испытала странное чувство своего родства с ним. Наши деяния отличались лишь степенью людского порицания: мое — моральный упрек, его — долгое тюремное заключение. Но чем они отличались в принципе? Мысль была неприятная. Могильным холодом повеяло от нее. Словно я переступила какую-то черту, отделяющую меня от других людей. «Не судите» одновременно означает «не прощайте». Поэтому люди чаще всего нарушают именно эту заповедь. А еще я подумала, что, если бы я вместо аборта рассказала о четырех убийствах, Виктор также держал бы мои руки в своих. И протянул бы мне свой носовой платок. Почему-то эта мысль меня грела. И вообще я очень радовалась, что он ни разу за время разговора не вышел из кабинета и не оставил меня наедине с компьютером.

Это соображение вернуло меня к действительности — предстоящей встрече с Лехой. Ну что ж, Лешенька, я сниму свою шапку-невидимку и верну ее тебе.

К встрече я подошла, основательно подготовившись, словно собиралась в экспедицию на Северный полюс: привела в порядок и мысли, и чувства, и одежду, и то, что под ней… А главное — накрепко заперла дверцу с табличкой «Доверие» и ключик спрятала в надежное место. Век ищи — не найдешь.

— Проходи, — сказал Леха, открывая дверь в свою комнату. Он встретил меня на пороге дома, небрежно коснулся губами волос. Попросил не шуметь — матушка спит — и проводил коридором в свои апартаменты, заботливо придерживая за бедра. Я снова очутилась в маленькой, скромно обставленной комнате, и Леха снова усадил меня за обшарпанный стол, прямо напротив компьютера. Намек был ясен, яснее некуда. Но у меня был собственный план. Поэтому я лишь подмигнула компьютеру — не скучай, — достала из сумочки пустую упаковку из-под колготок, смяла ее и залезла с ногами на тахту. Поерзала, стараясь принять наиболее выразительную позу, обильно смочила глаза слюной и уронила бессильную голову на руки.

— Лешенька, что это? — горестно воскликнула я, услышав знакомые шаги. — Ты меня обманываешь! Ты меня совсем не любишь! Ты меня просто используешь! — Мои плечи затряслись от неудержимого плача (хохота).

— Дорогая! — Леха кинулся ко мне через комнату, цепляясь ногами за ковер. — Что случилось?

Я подняла мокрые глаза и разжала руки. На пол упала злосчастная упаковка.

— Что это? — уже требовательно спросила я.

Леха покраснел, смутился — неужели я нечаянно угодила в десятку? — но собрался с силами и очень искренне удивился.

— Не знаю, — подумал немного, — может, это медсестра оставила, что ходит к матери уколы делать?

— Медсестра?! — Я подскочила к нему, примериваясь, как бы половчее вцепиться в волосы. — Ты меня за дуру держишь? К твоей матери ходит пенсионерка из соседнего дома. Хочешь сказать, это она носит колготки за двести рублей сорок четвертого размера?

Я снова упала на тахту и уткнулась головой в подушку, тайком обновив слюни на ресницах. Леха присел рядом и осторожно погладил меня по голове. Я дернулась и убрала голову. Он вздохнул.

— Я должен был тебе раньше сказать. Понимаешь, — он остановился, подыскивая слова, — я ведь не монах. — Я энергично затрясла головой, словно не в силах выслушивать подобные признания. Он снова нежно коснулся моих волос. Я затихла — покорилась ласке. Тогда Леха продолжил более уверенным тоном: — У меня была девушка. Но когда я снова увидел тебя, меня словно волной захлестнуло. Ты такая, такая, — он осмелел и поцеловал меня в шею, там, где начинаются волосы. Я не протестовала. Леха обнял меня за плечи и развернул к себе лицом. — Все случилось так быстро. Я даже ничего не успел объяснить той. Она вчера приходила, и мы долго разговаривали. Это совсем не то, что ты думаешь, — вскричал он, увидев, как сморщились мои губы, — ты мне веришь?

Конечно, я ему не верила. Но до чего же бедная у мужчин фантазия. Кроме фразы «это не то, что ты думаешь», они ничего придумать не в состоянии. Помнится, муж говорил мне то же самое. Но Леха-то, как дешево купился. Держу пари, он и не заметил, какие колготки носит его пассия. Тоже мне, сыщик. Но я какова! Как точно все рассчитала, как в воду глядела. Но теперь-то ты, Лешенька, попляшешь! Интересно, как ты будешь перед своим работодателем оправдываться? А вдруг он потребует деньги вернуть?

А Леха старательно доказывал мне свою любовь. Тут уж не до компьютера. Я подумала: сейчас его послать или дать закончить процесс? Все же какая гладкая у него кожа и твердые горячие губы. Я решила попрощаться чуть позже, а пока — получить удовольствие. Леха очень старался. Так старался, что у меня никаких сомнений не осталось в его неискренности. Поэтому, едва он выпустил меня из своих объятий, я встала и принялась натягивать трусики.

— Ты куда? — приподнял он голову.

— Домой, — очень спокойно ответила я, — завтра утром на работу рано вставать.

— А как же я?

— А ты спи, — я небрежно взлохматила его волосы и начала натягивать колготки, — мне подумать нужно, — продолжила я, застегивая блузку.

— О чем? — Лехиному удивлению не было предела. И действительно, о чем можно думать рядом с ним, как не о…

— Встречаться с тобой дальше или нет, — я взяла в руки юбку.

— Ты хочешь меня оставить? — в Лехином голосе звучал страх.

Я пожала плечами и застегнула молнию.

— Во всяком случае, мне нужно время, — я достала расческу, — да и тебе тоже. Разберешься со своей девушкой.

— Я с ней уже разобрался, — поняв, что дело серьезно, Леха вскочил с постели и обнял меня за плечи. Я отстранилась — не мешай причесываться.

— Так разобрался, что даже не нашел в себе сил прибрать после нее комнату. Может, вместе уберем? Презервативы поищем.

Леха вцепился в меня, как маленький мальчик в маму на пороге кабинета зубного врача. С равным успехом он мог обращаться к столу. Я сняла сумочку со спинки стула и направилась к двери.

— Не трудись, дойду сама, заодно свежим воздухом подышу.

— Я люблю тебя, не уходи, — Лехин голос был полон раскаяния. Еще неизвестно, кто из нас двоих занял бы первое место на конкурсе лицемеров. Он снова схватил меня за руки, покаялся во всех грехах, поклялся, что не мыслит своего будущего без меня… Я стояла твердо, как скала, — я больше ему не верю. Мне нужно время, чтобы прийти в себя, ему — чтобы разобраться в своих чувствах. И пусть он в ближайшие несколько дней не показывается мне на глаза.

— А как же наше расследование?

Дрожи, дрожи, дорогой. Вы с племянником уготовили мне роль пешки в вашей игре. Но забыли одну маленькую деталь: пешка, пересекшая доску, становится королевой. Поэтому я отстранила Леху и вышла в коридор.

Наверное, лампочка перегорела, и я шла в полной темноте, касаясь руками шершавых стен. Я часто ходила этим коридором, ведущим в подземелье, поэтому знала — вот-вот блеснет свет, в самом конце. Часть коридора была превращена в камеру, освещенную тусклой лампочкой. В камере на охапке соломы сидел узник. Услышав шаги, он бросился к решетке, стараясь поймать мой взгляд. Я равнодушно скользнула по исхудалому лицу — Максим — и бросила на солому кусок хлеба. Стены камеры были покрыты рисунками и надписями. Два цвета — красный и черный. Красный кричал о любви ко мне, черный — о ненависти. Со времени моего последнего визита рисунков стало больше. Я одинаково равнодушно рассматривала и черно-красные стены, и комок тряпок, перемешанных с плотью, который вздрагивал у моих ног. Потом пожала плечами и пошла обратно. Узник начал трясти решетку. Я не ускорила шага, хотя знала, что запоры совсем слабые и решетка вот-вот распахнется. Пусть. Ему меня не достать. Я уже поднялась по эскалатору и выходила из метро, когда услышала позади себя шум. Так и есть. Грязного и оборванного Максима возле самого турникета задержал милиционер. Я не обернулась. Зачем? Потом меня допрашивал майор с усталыми и грустными глазами. Совал под нос рисунки, на которых черной краской было написано: «Меня убила Вика», а красной: «Я люблю Вику». Максим умер в больнице, не сказав ни слова, только рисовал. Я не уставала пожимать плечами и повторять: «Больной мальчик». Майор мне не верил, но доказательств не имел, поэтому махнул рукой: «Идите». Я поднялась, но в кабинет вошел новый майор, присланный из столицы. Я узнала своего мужа. И привычно потянулась, чтобы поцеловать его в щеку. Но остановилась — пусть не думает, что я простила его измену. Но муж истолковал мое движение иначе: «Правильно сделала, что не поцеловала, я с убийцами не целуюсь». Я усмехнулась. У него не было никаких улик против меня. И он надеялся, что я не выдержу его презрения и во всем признаюсь. Но я не собиралась этого делать, а на его презрение мне было наплевать, как и на мольбы Максима. Я в который раз пожала плечами и вышла из кабинета.

Спасена. Сейчас, в сером проблеске рассвета, я в полной мере могла оценить грозившую мне опасность. Еще чуть-чуть, и я бы кинулась на колени — каяться и молить о пощаде. И благополучно бы прошествовала в тюрьму. Ну уж фигушки. Я не собираюсь отвечать за смерть идиота, влюбленного в своего палача. Но неужели муж надеялся на добровольное признание? Я вспомнила игру, в которую играла с детьми, и попробовала представить себя на месте мужа. Вот я вхожу в кабинет, где мой товарищ ведет допрос преступницы, а я знаю, что она — убийца, только доказательств не хватает; поворачиваю голову — противно смотреть прямо — и вижу себя. Я чуть не захлебнулась в волне презрения, хлынувшей на меня. Пришлось долго отплевываться, чтобы очистить легкие. Наконец я смогла нормально дышать.

В комнате тикал будильник. Я села на кровати и подумала о Лехе. Ему тоже снятся ночами кошмары? Леха, Леха — единственный сын одинокой женщины. Безотцовщина. Постоянно пытался доказать, что он — тоже крутой. Но, так же постоянно, другие оказывались круче. Совсем ты, Леха, запутался. Служишь мафиози, которому в детстве отпускал подзатыльники, и используешь для этого сестру погибшего товарища. Я вспомнила о его руках на своем теле и поняла, что больше никогда не смогу заснуть рядом с ним. Очевидно, и милосердие имеет свои пределы.

Глава 13

Утром я чуть было не опоздала на работу. А все потому, что, невзирая на Лехины уговоры, убежала домой. Увидела страшный сон и в ужасе проснулась. Дома налила себе ванну, стараясь согреться. Выпила чашку чаю и решила, что вполне могу еще часок соснуть. И проспала почти два. Пришлось наспех одеваться, наспех готовить бутерброды и вызывать такси. Даже не было времени остановить машину подальше от больницы. Так и выскочила из нее под грозными взглядами Анны Кузьминичны, которая как раз отпирала входную дверь. Понимая, что обеспечила темой для разговора весь персонал, я сделала вид, что ничего особенного не произошло — ну, приехала санитарка в больницу на такси, с кем не бывает. Голова болела немилосердно, хотелось одного — залезть под одеяло и вылезти только к полудню. Самое смешное — никто не узнал в сегодняшней замухрышке вчерашнюю светскую даму, озарившую своим сиянием здешние коридоры. Так Золушка выслушивала восторженные рассказы сестричек о прекрасной принцессе, царившей на балу.

Я тоже молча отхлебывала горячий чай, пока больничные курицы кудахтали о недоступности Виктора. Хотелось встать, схватить ближайшую за хохолок и хряпнуть мордой об стол. Но приступ мизантропии скоро прошел. Анна Кузьминична велела нам с Оксаной побелить деревья во дворе, а заодно — бордюры и крыльцо центрального входа. Помахав рукой мальчишкам, чьи лица сразу приняли кислое выражение — их на улицу не пустили, — я отправилась за ведрами, кистями и известкой. Оксана притащила два синих байковых халата, в которые мы завернулись поверх курток. Примерно с таким же чувством в школьные годы мы отправлялись собирать макулатуру во время уроков — санкционированный отрыв. Внезапно коридор огласился ревом. Это Лиля потребовала отпустить ее с нами. Свою просьбу она обосновывала тем, что сидит в больнице уже четвертый месяц и нуждается в свежем воздухе. Получив отказ от дежурной санитарки, дежурной медсестры и самой Анны Кузьминичны, Лиля не успокоилась и теперь атаковала заведующую.

Елена Ивановна только что пришла на работу и еще не успела укрыться в своем кабинете. Лиля поймала ее в коридоре и прижала к стене.

— Это больница или тюрьма? — кричала поборница прав ребенка. — Почему мне ничего нельзя: по телефону звонить нельзя, полы мыть нельзя, читать на тихом часе нельзя? Я так с ума здесь сойду.

По моему глубокому убеждению, сходить Лиле было не с чего, так как, будь у нее хоть чуточку ума, она не доводила бы администрацию детского дома до белого каления и не сидела бы в больнице по несколько месяцев, пока чиновники из отдела опеки ищут для нее новое пристанище. Но, очевидно, у Лили имелось свое мнение на этот счет, не совпадающее с моим. К сожалению, ни с чьим другим оно тоже не совпадало. Я представила себя на месте Лили, потом — на месте заведующей и не позавидовала ни той, ни другой. Елена Ивановна находилась в сложном положении: никакие разумные доводы на Лилю не действовали, обещаниям о скорой выписке она не верила, применить к ней силу Елене Ивановне не позволяли клятва Гиппократа и звание главного гуманиста в отделении. Поэтому, как любой настоящий гуманист, она поспешила переложить ответственность на мои плечи.

— Лиля, — сказала она, дождавшись паузы, — я очень занята и не могу гулять с тобой. Но я не могу и Виктории Николаевне приказать это делать. Я могу только просить ее взять тебя на улицу под ее ответственность. И если она согласится отвечать за тебя…

— Я соглашусь, — прервала я длинную тираду, — а если Лиля убежит, можете уволить меня в ту же минуту. Я даже заявление готова прямо сейчас написать.

Очевидно, Елена Ивановна поняла, что увольнения я боюсь, как проливных дождей в Китае, но забрать назад свое обещание не решилась. Приказав Лиле одеться в мгновение ока, я взяла ее за шиворот и выволокла во двор. Если Оксана и удивилась нашему появлению, то своего удивления не показала. Впрочем, нянчиться с Лилей мы не собирались, вручили ей пол ведра известки, кисточку и велели белить крыльцо, а будет отлынивать — мигом очутится в игровой. Лиля обиженно хмыкнула, но кисточку взяла. Мы с Оксаной заняли место поближе к дороге — если Лиля вздумает улизнуть, то нас ей не миновать — и принялись неторопливо развозить белую кашицу по бордюру. К счастью, Анна Кузьминична не имела склонности к психологическим экспериментам, и вскоре ее несгибаемая фигура выросла на крыльце — Лиля пожала плоды своего упрямства. Анна Кузьминична встала возле нее и принялась контролировать каждое движение. Бедной Лиле ничего не оставалось, как покорно орудовать кистью под градом указаний. И в это время случилось чудо.

К больнице подкатило такси — второе за утро! И оттуда выпорхнула фея. Мы только рты открыли. Ее золотые локоны сияли на солнце, белый плащ развевался на весеннем ветру, в руках горел огромный букет алых тюльпанов. Ее изящные ножки в дорогущих сапогах из змеиной кожи едва касались потрескавшегося асфальта. Мы дружно выпрямились, побросали кисти и открыли рты. Фея плыла к нам, роняя по пути тюльпаны.

— Здравствуйте, — дрожащим голосом произнесла потрясенная Оксана.

Фея милостиво кивнула и обратила взгляд на меня. Я узнала Алю и была уверена, что она меня не узнает, но ошиблась.

— А, это ты, — она улыбнулась, как королева неразумному пажу, — все еще в шапке.

Потом спросила, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— Кто здесь святой Петр?

Все молчали. Я достала ключ из кармана.

— Сейчас открою.

Аля кивнула головой и шагнула в приемную.

— Вторая дверь налево, там табличка висит, — махнула я рукой в направлении коридора и вернулась на улицу.

— А кто такой святой Петр? — подскочила ко мне Лиля.

— Такой бородатый старикашка, сторожит ворота в рай. Захочет — отопрет, не захочет — гуляй в ад или жди суда.

Лиля несколько минут переваривала информацию, потом разразилась хохотом.

— Это она нашу психушку раем называет? А еще говорят, что больная — это я.

Мы с Оксаной посмотрели на здание больницы и тоже рассмеялись. Анна Кузьминична то ли юмора не понимала, то ли не считала смех лучшим лекарством, то ли просто замерзла, но не включилась в общее веселье, а сердитым голосом велела Лиле возвращаться внутрь. Но Лиля только рассмеялась сильнее.

— Нет уж, нет уж, я в рай не спешу, я лучше здесь погуляю.

Анна Кузьминична открыла рот, чтобы сделать Лиле очередной выговор, но в этот момент распахнулась больничная дверь. В драматургии это называется — явление второе, действующие лица — те же и психолог. Виктор пропустил Алю в дверь и повел ее к такси. Мы выстроились вдоль дорожки, как почетный караул. Впрочем, эти двое нас вряд ли заметили. На Алином лице сияла такая явная, такая всепроницающая, такая нестерпимая любовь, что становилось неловко за свое присутствие. На лице Виктора проступало смущение. И не наше жалкое любопытство было тому причиной. Но быть высшим существом в глазах прекрасной девушки и остаться при этом самим собой — задача не из легких. К счастью, Лиля была эгоисткой, совершенно законченной, и стремилась поставить себя в центр любой ситуации. Она подскочила к Виктору и потянула его за рукав:

— Эй, психолог! А я крыльцо выкрасила. Здорово, правда?

Виктор остановился, посмотрел на Лилю, посмотрел на крыльцо и согласился, что здорово.

— А скоро меня выпишут? А то я тут от неподвижной жизни совсем растолстею.

— Я думаю, в самом ближайшем будущем.

Оксана во время этой сцены зажимала рот рукой, удерживая смех. Анна Кузьминична грозно хмурила брови, а я — смотрела на Алю. Если бы я была художником и получила заказ на изображение Ревности, то лучшей модели не могла бы пожелать. Ее лицо, минуту назад поразившее нас красотой и безмятежностью, сейчас исказила лютая ненависть. Она ненавидела Лилю и не стыдилась своих чувств. Напротив, перехватив мой взгляд, властно потребовала:

— Не пускай ее больше сюда. Она — плохая.

Я рассердилась и ответила с тягучей издевкой:

— Я не решаю, кого сюда пускать, а кого — нет. Я только отпираю двери.

Алино лицо перекосилось, как у девочки, собирающейся горько заплакать в ответ на мамино замечание. Виктор тотчас отвернулся от Лили и взял Алю за локоть:

— Алечка, поезжай домой, прими лекарство, я приду вечером.

— Правда? — спросила она сквозь подступающие слезы.

— Конечно. И большое спасибо за цветы. Они прекрасны.

— Тебе понравились? — Алино лицо снова осветилось улыбкой. — Только, — она показала на меня, — ей не давай, она все время притворяется.

Виктор кивнул, соглашаясь, и усадил Алю в такси. Хлопнула дверца, заурчал мотор… Виктор повернул обратно к больнице.

— Прошу прощения за неприятные минуты, — остановился он возле меня, — эта девушка очень больна.

— Вам незачем извиняться, — процедила я сквозь зубы, — вполне нормальная сумасшедшая.

Лиля заржала, а на лицо Виктора словно набежала тень. Но я уже не смотрела на него. Взяла кисточку и начала тыкать ею в бордюр. А зачем он демонстрирует мне свою заботу о другой женщине?

Тотчас после Алиного визита Анна Кузьминична загнала Лилю обратно в больницу. Та не протестовала — красить крыльцо ей уже порядком надоело, а тут столько новостей. Ушла и Оксана — подключать электроды к детским головам. «Электрический ток в вакууме», — мрачно пошутила я ей вслед. Настроение у меня испортилось. Я неприкрыто ревновала Виктора к Але. Как смеет он разговаривать с кем-то, кроме меня? Конечно, я понимала всю нелепость подобных притязаний, но боль в сердце от этого понимания не становилась меньше. А кстати, чем ревность не повод для убийства? И такого убийцу я совершенно не хотела разоблачать. Решение, которое я приняла во время побелки деревьев, нельзя было назвать моральным, но оно соответствовало месту — дворику у входа в психиатрическую больницу.

Казалось, после такого решения моя жизнь должна была кардинально измениться. Но все осталось по-прежнему: темный коридор, запахи хлорки из туалета и борща из кухни, суета в игровой и ворчание Анны Кузьминичны. Мальчишки норовили ускользнуть из-под надзора и заехать друг другу в ухо, Лиля пререкалась с кем-то на втором этаже… Никто и не заметил, как я переступила черту, разделяющую добро и зло.

После обеда, растолкав мальчишек по кроватям, я взялась за швабру. Водила тряпкой по коридору, внезапно остановилась — завод кончился? — и прислонила швабру к стене. Я могла идти, куда хочу. Но проклятая швабра не отпускала. Я должна была домыть пол, выжать тряпку, вылить грязную воду, поставить швабру в шкаф… Никакого сомнения — именно швабра управляла мной. Я лишь покорно следовала ее путями.

Остаток дня прошел будто в полусне. Я слушала, отвечала, кажется, немного шутила. Играла с мальчишками в карты. Опомнилась только во время ужина. Дети сидели за столами, медсестра суетилась, раздавая лекарства. Я заняла свое место у входа, смотрела на скособоченных пацанов, орудующих алюминиевыми ложками. Они сидели, лишенные игр, прогулок, учебы и книг. Ничего этого у них здесь не было, да и вряд ли где-нибудь будет. Но самое ужасное не то, что они были чего-то лишены, самое ужасное, что они и не подозревали о существовании иного мира, кроме мира дешевых вещей. Никто из них не читал по ночам под одеялом, никто не мечтал о межпланетных экспедициях или путешествиях к истокам Амазонки. Даже о любви никто не мечтал. Я знала об этом, но раньше это знание существовало отдельно от меня, а теперь вошло внутрь и стало комом в горле, как плохо переваренный обед.

— Добро пожаловать в мир людей.

Но я не хотела в этот мир. А в моем мире мне было страшно одиноко.

— Смотрите, Вика плачет! — воскликнул один из мальчиков.

Все находившиеся в столовой дружно повернули головы в мою сторону. Очень неприятно сидеть голой в обществе одетых людей. Поэтому я достала носовой платок и сказала, что мне что-то попало в глаз.

Удивительно, каким длинным может быть порой обыкновенный день. Казалось бы, все события уже произошли, а он все длится, не забывая подкидывать новые сюрпризы. Я напрочь забыла о Лехе, а он ждал меня неподалеку от больницы и посигналил фарами. Мне очень хотелось послать его подальше, но инерция снова взяла вверх, и я плюхнулась на сиденье автомобиля.

— Как дела? — спросил Леха и наклонился, чтобы меня поцеловать. Я инстинктивно отстранилась.

— Ты все еще злишься? — забеспокоился он.

— Уже не злюсь, — недовольно ответила я, — просто целый день полы драила, вся хлоркой пропахла.

— Бедная моя маленькая девочка, — Леха погладил меня по голове, — узнала что-нибудь новое?

— Ничего, — вздохнула я.

— Совсем ничего? — в его голосе слышалось недоверие.

— Говорю тебе — работала целый день, голову было некогда поднять, — я постаралась сказать все это как можно более раздраженным тоном.

— И ничего необычного не произошло? — не сдавался Леха.

— Произошло. В столовую йогурт привезли вместо кефира.

Я больше не старалась сдерживаться. Мне надоели и Леха, и его интриги, и идиотские схемки, которые я чертила. Но Леха твердо шел к намеченной цели, и женскими истериками его не свернуть с пути.

— Может, к психологу какие-нибудь необычные люди приходили?

— Может, и приходили, только я почти весь день на заднем дворе провела.

Леха промолчал. Он не верил мне, я — ему. И скрывать взаимное недоверие с каждой минутой становилось все труднее. Но Леха первым нарушил молчание:

— Ты совсем устала. А тут я с глупыми вопросами. Отвезу-ка я тебя домой. Ты выспишься, отдохнешь, а завтра мы обсудим, как тебе в компьютер психолога залезть.

Но мне уже надоела роль швабры, которую каждый тычет, куда хочет. Поэтому на ласковые Лехины слова я ответила резким, не терпящим возражений тоном:

— Ничего мы с тобой завтра не обсудим. Я выхожу из игры.

— Не понял.

— А чего тут понимать? — хмыкнула я. — Муж мне вчера звонил, прощения просил, вернуться умолял. Я, конечно, отказалась для вида, но про себя решила: побуду здесь до тетиной свадьбы и вернусь в столицу.

— А как же расследование? — не сдавался Леха. — Ведь маньяк девочек убивает.

— А мне какое дело? Если бы он взрослых тетенек убивал, я, может быть, и забеспокоилась бы.

Леха повесил голову. Своим решением вернуться к мужу я вырвала из его рук рычаги управления. Одно дело — брошенная женщина, другое — женщина, решившая помириться с мужем.

— Муж сказал, если не приеду через неделю, сам за мной явится, — подлила я масла в огонь.

Леха вздохнул и повернул ключ зажигания. Всю дорогу от больницы до тетиного дома мы хранили молчание. У калитки я почти нежно коснулась его руки:

— Прости, но, сам понимаешь, лучше нам теперь не встречаться.

Леха уныло кивнул и уехал. А я облегченно вздохнула и вставила ключ в замок.

— Вика, — окликнул меня чей-то тихий голос. Я оглянулась. Из-за дерева выскользнул Максим. Определенно, этот день похож на жевательную резинку: тянется, тянется.

— Я к тебе. Три дня прошло. Помнишь, ты обещала?

— Теперь вспомнила, — ответила я, — эти три дня мне очень длинными показались. Проходи, будем ужинать.

— Не, я не голодный. А это бабушка тебе передала, — Максим протянул мне поллитровую банку варенья.

Несмотря на заверения, что он недавно поужинал, Максим слопал два бутерброда с ветчиной и сыром. Бутерброды я приготовила так: разрезала вдоль батон, намазала каждую половинку маслом, на масло положила ветчину, сверху — сыр и полила майонезом. Не хватало только зелени. Но Максим не привередничал и согласился съесть бутерброды без петрушки и салата. А потом закусил пачкой вафель. Я только выпила чашку чаю и, чтобы не огорчать Максима, опустила несколько раз ложку в банку с вареньем.

— Вкусное, — похвалила я, — абрикосовое.

— Я тебе еще принесу, — Максим расплылся в довольной улыбке.

— А как твои дела?

— Все в порядке, в понедельник обратно в больницу приду.

— Не спеши, — посоветовала я.

— Нет, — покачал головой Максим, — раньше вернусь — раньше отпустят. И у нас большая радость, — глаза Максима сияли от счастья.

Большая радость заключалась в том, что забулдыга-мать уже две недели как сгинула в неизвестном направлении. Может, ушла в запой с очередным любовником, может, вовсе померла, но дома не появлялась. Бабушка отнесла заявление в милицию. И каждый вечер молилась, чтобы милосердный Господь забрал ее непутевую дочку к себе. И пусть она сверху смотрит, как растут ее дети. В меру своих сил бабушка привела в порядок дом. Катька перестала просыпаться по ночам от пьяных криков. А когда принесли пенсию, доченька не потребовала денег на бутылку. И, если бы не конфликт Максима с директором детского дома, жизнь маленькой семьи можно было бы назвать счастливой. По крайней мере, такой мне показалась улыбка Максима, когда он уснул на диване в гостиной. Пусть ему приснятся хорошие сны.

Глава 14

В семь утра зазвонил телефон. Звонок в такое время мог означать или болезнь, или автомобильную аварию, или несчастный случай с кем-нибудь из родных. Пока я с ужасом хватала трубку и пыталась справиться с дыханием, Анна Кузьминична на другом конце провода требовала, чтобы я вышла на работу утром. Больничные правила позволяли ей сделать такую перестановку. Я могла, конечно, отказаться и даже уволиться могла, не отходя от телефона, но какое-то неясное чувство, не хочу говорить о долге, помешало мне так поступить. Пусть я прекратила работать на Леху, но сказать «нет» собственному любопытству было труднее. А оно — любопытство — шептало, что в больнице меня еще ждут кое-какие открытия. Поэтому я не стала спорить, а оделась, обулась, зубы почистила и толкнула Максима в бок:

— Макс, мне нужно на работу, остаешься один.

Максим что-то буркнул недовольно и перевернулся на другой бок. Счастливец! Я долго не могла уснуть этой ночью, глаза, отказывались закрываться, словно кто-то песку в них насыпал. Задремать удалось только на рассвете, а тут — непредвиденное дежурство. И я не обращала внимания ни на прелести весеннего утра, ни на пассажиров, с которыми ехала в трамвае, скрючилась на сиденье и обхватила руками голову, боясь, что она развалится на части. Мои чувства к Анне Кузьминичне в эти минуты были весьма далеки от христианских. Но в больнице на мою душу упали первые капли бальзама: вчера вечером сбежал еще один мальчик. Снова обвинить меня Анне Кузьминичне не удалось, и она уже выслушала выговор заведующей. Об этом мне в раздевалке рассказала Оксана и предупредила, что во время тихого часа состоится общее собрание. Руководство больницы решило напомнить нам о наших обязанностях.

— А милиционер будет? — спросила я.

— Зачем? — удивилась Оксана.

— Ну, в прошлый же раз был, — напомнила я.

Оксана рассмеялась:

— Да мы никогда сразу в милицию не сообщаем. Сначала сами домой ходим, с родственниками разговариваем. Обычно дети через пару дней возвращаются. А в прошлый раз Анна Кузьминична из-за тебя в милицию позвонила. Чем-то ты ее здорово достала.

Я снова посочувствовала здешним детям. Если Анна Кузьминична не постеснялась вызвать милицию, чтобы отомстить взрослой тете за то, что та требовала обращения по имени-отчеству, то с детьми она, похоже, совсем не церемонится. Вообще, знакомство с Анной Кузьминичной позволило мне по-новому взглянуть на свое собственное детство. Лет пять назад, во время очередной ссоры с мамой, когда речь зашла о дочерней неблагодарности, мама напомнила, как она спасала меня от шизофрении. Я всегда отличалась богатым воображением и в пять лет не могла разделить фантазию и реальность. Я любила играть с медведями. У меня их было четыре: белый, черный, коричневый и рыжий. Я водила их на прогулку, кормила, укладывала спать и рассказывала сказки. Медведи жили в моем воображении. А девочка, разговаривающая вслух с несуществующими медведями, выглядела в глазах воспитателей детского сада несколько странно. Мама кинулась за помощью к своей старшей сестре. Та жила в Москве, работала фельдшером в заводском медпункте и посоветовалась с невропатологом из этого же медпункта. Вообще-то мне повезло: невропатолог велел не поднимать паники — медведей нужно подарить. Повздыхав, я раздала любимым родственникам своих друзей, и мы с мамой благополучно вернулись домой. Честно говоря, я не помнила ни медведей, ни то, как я их дарила, но мамины требования благодарности меня разозлили.

— Неужели ты думаешь, — всхлипывала я, — что я перестала после этого играть с несуществующими вещами?

— Но ты стала вести себя нормально, как все, — отрезала мама.

Действительно, я частенько вела себя не «как все», чем доставляла маме немало хлопот. Конечно, она мечтала о невозможном — талантливом ребенке, ведущем себя как положено. Но если бы она позволила мне быть собой в мире взрослых, большинство из которых ничем не отличались от Анны Кузьминичны, то с действием аминазина я познакомилась бы на много лет раньше. И не в качестве наблюдателя. Так что, дорогие взрослые дети, обвиняющие родителей, остановитесь — и представьте, что они тогда не сделали бы того, в чем вы их сегодня обвиняете. Во всяком случае, я вычеркнула медведей из списка своих претензий к родителям. Думается, лет через двадцать я вычеркну все, что там пока остается.

Анна Кузьминична продолжала вести себя в своей обычной манере: распекала всех за все. Но меня почему-то не трогала. Даже скучно стало. Чтобы хоть чуть-чуть развеселиться, я устроила соревнование: чей мыльный пузырь дольше продержится в воздухе. В ход пошли моя чайная чашка, шариковые ручки, туалетное мыло из тумбочек. Минут сорок из игровой неслись крики: «Не дуй на мой пузырь», «Не толкайся», «Смотри, какой большой у меня получился»… Выиграл, к моему удивлению, Вовка. Он набрал полную трубочку мыльной пены, отошел в уголок, выдул пузырь и тихо стоял, пока другие мальчишки толкали друг друга локтями. А когда все пузыри лопнули и я приготовилась крикнуть «отбой!», он осторожно дунул, и последний пузырь гордо пролетел через всю комнату — от окна до двери. Чистая победа. Я поздравила Вовку, подарила ему шариковую ручку. Володя не ожидал такого успеха и щедро делился секретом победы. К сожалению, моя головная боль не прошла, и я с трудом сохраняла улыбку. Увы, в больнице, как и во всем остальном мире, чем больше кто-то нуждался в помощи, тем меньше ее получал. И привилегию быть великодушной я оставила себе. Но, уложив пацанов спать, я поняла, что не в силах доработать смену. Нужно было срочно что-то придумать. На помощь мне пришло общее собрание. Как только работающие в смене расселись в кабинете заведующей и в воздухе повис извечный русский вопрос «кто виноват?», я подняла руку и попросила слова.

— Вы знаете что-то о вчерашнем побеге? — удивилась Елена Ивановна.

— Я предлагаю обмен: от меня гарантия, что вчерашний побег не повторится, от вас — разрешение уйти со смены, а то сегодняшнее изменение графика спутало все мои планы.

Наверное, Елене Ивановне было трудно переварить такое предложение, и она молчала. Первым опомнился Виктор:

— Вы обещаете, что дети больше не будут убегать из больницы?

— Нет, только то — что они не будут убегать таким способом. И решайте скорее, — я взглянула на часы.

— А просто так, из солидарности с коллективом вы нам ничего не расскажете? — закинула удочку Елена Ивановна.

— Из чувства солидарности? — Я сделала вид, что раздумываю. — Ничего не скажу. Кроме чувства солидарности с коллективом, у меня есть чувство солидарности с собой, и оно сильнее.

— Пожалуй, мне придется принять ваши условия, — сдалась заведующая.

Я кивнула, открыла дверь, ведущую в приемную, сунула руку за батарею и достала оттуда ключ.

— Я же говорила — это она дала ключ детям! — не выдержала Анна Кузьминична. Во время нашего диалога она хранила возмущенное молчание, а теперь дала волю негодованию.

— Вы ошибаетесь, — ответила я и положила ключ на стол, — это ключ дежурного по котельной. Он регулярно напивается на работе. Вот и потерял. Дети нашли, спрятали и периодически пользовались.

— Вы знали об этом и молчали! — крик Анны Кузьминичны взвился вверх, ударился о потолок и упал на пол, как раз между нами.

— Но если бы я сказала об этом раньше, у меня не было бы причины, чтобы уйти сегодня домой, — вполне резонно возразила я. И вышла из кабинета, не дожидаясь, пока Анна Кузьминична найдет, что мне возразить. Честно говоря, я думала, что на этом собрание и закончится. Но когда я покидала больницу, из-за дверей кабинета по-прежнему доносился разноголосый шум. Ну что ж, самый подходящий момент удрать через окно туалета. По агентурным данным, кое-кому удалось расшатать скобки, на которых держится замок.

Я вышла на крыльцо и увидела Виктора. Он тоже покинул собрание и курил на свежем воздухе. Я не удержалась от колкости:

— Когда дети одолевают меня просьбами о курении, я всегда отсылаю их к вам. Мол, я не курю, а психолог курит — обращайтесь к нему.

— До сих пор ни один не воспользовался вашим советом.

— Радуйтесь, что есть время придумать ответ или бросить курить.

— Я подумаю, что выбрать. А пока, — Виктор отбросил окурок в сторону, — Елена Ивановна просила вас зайти к Паше домой и поговорить с ним. Если он вернется в больницу до понедельника, в милицию не сообщат.

— Как трогательно. Сейчас растаю от умиления и потащу Пашку обратно.

— Это просьба Елены Ивановны.

— А вы сами что думаете?

— Я думаю, что имеет смысл лечить только тех, кто приходит добровольно.

— Но миритесь с существующим положением вещей.

Виктор пожал плечами:

— Нельзя одновременно спасать человечество и помогать человеку. Я прихожу к тому, кто об этом просит.

— Особенно если у него в руках двадцать долларов.

— А люди ценят лишь то, за что они дорого заплатили.

Я открыла рот, чтобы сказать очередную колкость, и рассмеялась:

— Мы говорим, будто мыльные пузыри пускаем. Один выдувает, другой прокалывает.

Виктор улыбнулся:

— Чем больше я вас узнаю, тем меньше понимаю, зачем вам нужен аналитик.

— А вот об этом, дорогой доктор, мы и поговорим на нашей следующей встрече, — я показала ему язык.

Удивительно, но головная боль исчезла без следа. Весенний день сиял, как вымытые окна. Я решила пойти домой пешком, а заодно зайти все же к Пашке. По дороге мне на глаза попался книжный магазин. Со времени приезда я ничего не читала, кроме дурацких любовных романов. Если честно, я получала от этого огромное удовольствие. Особенно от подробного описания процесса расстегивания блузки на груди леди Мэри. Но даже самый большой любитель сладкого нуждается время от времени в хорошем куске мяса. Я зашла в магазин и, руководствуясь неясным «хочу», купила несколько книг из серии «Азбука — Классика». Что делает с человеком провинция! В столице Сартра читают только профессионалы, получающие за это зарплату. Чтобы читать его для удовольствия, нужно жить в маленьком городке, где пеший путь от работы к дому занимает меньше времени, чем в столице — на метро. Чтобы как-то компенсировать перекос в сторону интеллекта, я завернула в свое любимое кафе — желудок тоже надо баловать. Таким образом, не прошло и часа, а я уже стояла перед Пашиным домом. Несколько слов о Паше: тихий белесый мальчик, его главный недостаток — он любит мать-наркоманку больше, чем воспитателей в детском доме.

Дверь мне открыло существо, отдаленно напоминающее мужчину, во всяком случае, оно было в брюках и обросло щетиной. Цвет кожи совпадал с цветом одежды. А запах! Никто не убедит меня, что марихуана не пахнет мочой. Впрочем, это в Амстердаме она — марихуана, а в родном отечестве — конопля. Существо смотрело на меня мутным взглядом. Пальцы на его правой руке отсутствовали. И, судя по черным струпьям, их не хирург отрезал — сами отвалились.

— Мне нужна Пашина мама, — объяснила я свое вторжение.

Существо молчало, только шевелило губами, черными, как струпья на руках. Пришлось отодвинуть его в сторону и зайти в дом без приглашения. Вам случалось бывать внутри мусорного контейнера? Если нет, можете удовлетвориться моим описанием. В комнате, где я очутилась, потолок и пол поменялись местами: пол был затоптан добела, потолок — закурен, дочерна. Единственная мебель — засаленные телогрейки, разбросанные по полу. На одной из них лежал некто, похожий на женщину. Она уже купила билет в страну грез и теперь ждала прихода поезда. Я ткнулась в кухню — копченые консервные банки вместо тарелок. В кладовку. Паши не было.

— Слушай, — я потрясла некту за плечо, — где Пашка?

Наверное, поезд уже тронулся и мой вопрос оказался крайне неуместным. Но я не отступала. Женщина подняла глаза, открыла беззубый рот и выдавила: «У Машки», — и отъехала, уже окончательно. Тот, кто впустил меня, по-прежнему стоял у калитки.

— Слышь, мужик, — я достала из кармана пару червонцев, — где Машка живет?

Мужик соображал быстрее — не успела я закончить предложение, как мои червонцы исчезли в его беспалой руке. Другая рука, на которой еще сохранились пальцы, показала направо.

— Иди по переулку, не ошибешься. Ейная мать самогоном торгует.

Я пошла в указанном направлении, уповая на свой язык. Но вопросы не понадобились. Путь к дому Машки указывали тела пьяниц, отдыхающих на свежей весенней траве. Гостеприимно распахнутая калитка рассеяла последние сомнения — я у цели. Несмотря на джинсы и кроссовки, я, очевидно, мало походила на завсегдатаев этого дома. Стоило мне войти во двор, все находившиеся там дружно повернули головы в мою сторону.

— Где Маша? — обратилась я к дебелой тетке на крыльце. Тетка разливала по стаканам самогон — пять рублей порция. Услышав вопрос, она оглядела меня с ног до головы и вернулась к прерванному занятию. Я не собиралась покупать самогон, а следовательно, на меня можно было не обращать внимания. Но я не уходила. Тетка поняла, что от меня будет не так-то легко отделаться, и сдалась.

— А зачем тебе Машка?

— Я ищу Павла, он опять сбежал.

Тетка развернулась и крикнула внутрь дома:

— Колька, тащи сюда Пашку. К нему из детдома пришли.

Через несколько секунд мужик, похожий на шкаф, выволок на крыльцо дрожащего Пашку. В больнице мы никогда не ссорились. Паша не нарушал правил. Только однажды сцепился с кем-то. У меня не было времени вникать в конфликт — я просто растащила драчунов по углам. Потом неутомимый Вовка нашептал мне на ухо, что Паша дрался из-за матери. Но сейчас Паша смотрел на меня, как на врага. И боялся.

— Отпустите, — попросила я Николая.

— Воля ваша, — ответил тот, — только не сердитесь: отпущу — убежит.

Я кивнула, соглашаясь с таким исходом. Николай убрал руки, но Паша продолжал дрожать.

— Паша, — как можно спокойнее сказала я, — ты навестил маму, а теперь возвращайся. Елена Ивановна обещала, что тебя не будут наказывать.

Но Паша мне не верил. Упорно смотрел в сторону. У меня не было аргументов, способных его переубедить. Что жизнь в детском доме лучше жизни среди наркоманов и пьяниц, было ясно мне, но не Паше. Для него этот двор, заполненный нетрезвыми мужиками, был единственным безопасным местом на земле. А теперь явилась я, нарушила границы. Конечно, я могла всучить Николаю стольник, взять такси и отвезти Пашку в больницу. И была бы права. Но я лишь вздохнула: «Решай сам».

Поздно вечером, проводив Максима домой, я наткнулась в коридоре на сумку, с которой пришла из больницы. И вспомнила про книги.

Чтение — очень вредная привычка. Она мешает адекватному восприятию реальности.

Глава 15

Утром я проснулась со смутным ощущением невыполненного обязательства. Я что-то должна была сделать сегодня, о чем напрочь забыла. Полистав календарь, я выяснила, что сегодня суббота. Суббота, суббота. Если бы не вчерашняя выходка, я только утром пришла бы с работы. Так, предположим, я пришла, сбросила одежду, налила ванну, завернулась в халат и поставила чайник на плиту. Выпила кофе. А теперь, куда я должна идти теперь? В кровать, лечь и уснуть. Я вернулась в комнату и легла в кровать. Протянула руку к книгам. Нет, не так, что-то я сделала не так. Начну сначала.

Вспомнила! Я должна была пойти в кукольный домик, на котором висит эта забавная вывеска «Начни жизнь сначала». Точно. Я должна была пойти на занятие по групповой психотерапии. И на это же занятие должна была прийти Светлана — врач из больницы. Я хотела выяснить, какие у нее проблемы и не связаны ли они с убийствами. Но я больше не работаю сыщиком. Это я Лехе так сказала. Но, положа руку на сердце, мне очень хочется продолжить расследование. Как говорила эта женщина-психотерапевт: «Все наши сегодняшние проблемы родом из детства». Наверное, проблемы маньяка тоже оттуда родом. А раз он убивает двенадцатилетних девочек, именно в этом возрасте случилось что-то, что наложило отпечаток на его судьбу. Что могло случиться с девочкой? Может быть, изнасилование? Но тогда она убивала бы мальчиков. Из-за чего еще убивают? Из-за денег. Ерунда. У двенадцатилетних девочек денег нет. Постой, постой. У первой они были, но если это серия, мотив должен быть общим для всех. Что еще? Напрягай мозги, чему тебя учили в институте. Еще меня учили, что убивают в борьбе за власть. Не годится. Хотя если понимать под властью власть над душами… Такая версия ведет к Виктору. А об этом ты думать не хочешь. Не так ли? Об этом я думать не хочу, но придется. А кстати, зачем я во сне убила Максима? А просто так, от скуки. Вот и еще один мотив. Если внутри у меня есть маньяк, который походя убил ребенка, то почему не предположить, что такой же маньяк живет в душах других? Причем тайно. И что делает человек, обнаруживший внутри себя убийцу? В ужасе бежит к исповеднику. А если болен исповедник? Я опасливо покосилась на потолок. И рассмеялась. Похоже, в пару к убийце у меня в душе еще и святоша завелся. Но вернемся на грешную землю. Есть еще мотивы для убийства? Да сколько угодно. Ревность, например. Я вспомнила свои мстительные планы относительно Карины, потом — Алино лицо. Правда, я никогда не хотела Карину убивать, но я-то нормальный человек. Выходит, убийца ненормальный. Конечно, ненормальный, раз он убийца. Но тогда в современном мире нормальные люди оказываются в меньшинстве.

Ох, лучше не забивать себе голову, а потихоньку собирать факты и раскладывать их по полочкам. Тогда в один прекрасный момент они сами сложатся в картину. И что я буду с этой картиной делать? Продам кому-нибудь. Например, племянничку. Ему зачем-то очень нужно было, чтобы я залезла в Лехин компьютер и увидела там список из четырех фамилий. Понятно, что не судьба девочек его волновала. Он ищет убийцу родственника. И делает это тайно. Почему? Я вытащила лист бумаги и составила новую табличку.

Сергей Владимирович Убиты его сын и внучка. По общему мнению, он нашел убийцу и покарал его. Не хочет нового расследования. Почему?

Племянник Андрей Убиты его родственники. Ведет тайное расследование. Цель — неизвестна.

Лейтенант Леха Ведет расследование по заданию племянника. По легенде — распутывает серию. Цель — деньги.

Виктор Лечил всех погибших. Сейчас лечит Алю. Если он — убийца, то почему Сергей Владимирович против расследования?

Аля Сумасшедшая. Пациентка Виктора. По моим наблюдениям — влюблена в него по уши.

Я Марионетка в руках племянника и Лехи. Зачем меня подключили к расследованию? Неизвестно.

И какой из этого следует вывод? А вывод — парадоксальный. Одеваться — и топать на групповое занятие. Если я смогу понять маньяка, то смогу ответить на все остальные вопросы. А понять смогу, если как можно больше узнаю о себе.

Я очень надеялась, что все собравшиеся субботним утром в уютной комнате для групповых занятий приведут своих маньяков с собой. Но похоже, они оставили их дома. Во всяком случае, держали закрытыми в сумочках и карманах. Впрочем, и я не спешила доставать своего. Напротив, стоя на пороге комнаты, одарила всех присутствующих широкой улыбкой и чуть не упала, получив ответный залп — одиннадцать широченных неискренних улыбок, под которыми так удобно прятать страх. Самое смешное, что комната, в которую я вошла, удивительно напоминала вчерашний приют наркоманов. Особенно подушки на полу вместо мебели. Не подумайте ничего плохого. Ковер был великолепен, обои — дорогие, на окнах — жалюзи вместо копоти. Но на лицах собравшихся ясно читалось ожидание чуда, которое уже на подходе. Я выбрала две подушки помягче и устроилась в уголке, прикрыв глаза. Говорить о погоде не хотелось. Светлана сидела у противоположной стены, обхватив ноги руками и уткнувшись подбородком в колени. Казалось, она старается занимать как можно меньше места. И она снова меня не узнала, несмотря на мою вчерашнюю выходку. Она когда-нибудь смотрит по сторонам? Впрочем, мне это только на руку. Вряд ли она разоткровенничается перед человеком из больницы.

Тут вошла Марина Юрьевна и открыла встречу. Сначала она представилась и попросила называть себя по имени. Потом повесила на стену плакатик с пятиконечной звездой. Так звезды рисуют дети, одним касанием, не отрывая карандаш от бумаги. Выяснилось, что эта звезда и есть человек. А лучи — это наши голова, руки, ноги и туловище — посередине. А кроме того, это наши ум, чувства, дух, социальные потребности и телесные ощущения. Кажется, ничего не забыла. А все наши проблемы от того, что мы или слишком много думаем, или слишком много говорим. Причем думаем или говорим не о том, что с нами в данный момент происходит, а о том, что когда-то произошло или, как нам кажется, должно произойти. Поэтому нам надо эти непродуктивные мысли отбросить и сосредоточиться на «здесь и сейчас» — это во-первых. А во-вторых, слушать сигнал, который нам подает наше собственное тело. В общении с другими желательно отрешиться от привычки мерить всех на свой аршин. И постараться не возлагать на соседа ответственность за собственные чувства. Сразу это будет сделать трудно, поэтому Марина нам поможет. Ах да, нам еще не рекомендовалось задавать вопрос «почему», а уж если припрет о чем-то спросить, употреблять слова «как» и «зачем».

Это я так коротко пишу, Марина говорила дольше. Я успела слегка вздремнуть во время ее лекции. Но даже вступительному слову приходит конец. Теперь мы должны были составить что-то вроде устава группы: правила поведения, права и обязанности, распорядок работы и прочая чепуха. Каждый из присутствующих называл свое имя, род занятий и высказывал пожелания. Все говорили о конфиденциальности. Меня это рассмешило. О какой конфиденциальности может идти речь в этом городишке? Вообще, по моему глубокому убеждению, между порядочными людьми конфиденциальность подразумевается сама собой, поэтому настойчивость, с которой присутствующие говорили о ней, наводила на размышления. По крайней мере, мой личный маньяк оживился и высунул любопытный нос из заднего кармана. Когда очередь дошла до меня, я предложила включить в устав мое право съедать чужой обед. В комнате повисла тишина. Решив, что шутка не получилась, я пояснила, что готовить не люблю, в магазины ходить — тоже, в холодильнике у меня всегда пусто, а кушать я, напротив, очень люблю, особенно за чужой счет. Поэтому придется им добровольно делиться со мной продуктами, иначе я буду брать их без спроса. Я закончила свою маленькую речь и обвела глазами комнату. Все молчали. Только девушка у окна, студентка факультета психологии, сказала, что она будет свои продукты прятать. Это было смешно. Но она говорила всерьез. Если эти люди так относятся к своим бутербродам, то что будет, когда речь зайдет о чем-то важном? Я замолчала, засунула поглубже маньяка и поклялась себе не высовываться. Наконец устав был одобрен, оформлен и укреплен на стене. Теперь каждый мог видеть свои права и чужие обязанности. И контролировать, чтобы они не нарушались нахалками вроде меня. На этом подготовительный этап был завершен, и мы могли приступать к работе.

Все напряглись, будто впереди нас ждало рытье котлована. Я с удивлением отметила, как подобрались мои плечи и руки, словно готовясь взять лопату. Но мы всего лишь встали в круг. Теперь каждый должен был шагнуть вперед и сделать движение, которое отражало бы его настроение. А остальные — это движение повторить. Начала Марина. Ее жест можно было расшифровать, как «я готова кое-что вам предложить». И понеслось. Ах, какая я хорошая девочка, не так ли? Странно такому солидному человеку, как я, играть в эти детские игры, но посмотрим. Это, конечно, забавно, но за что я плачу деньги? Мне так больно, а вы веселитесь. Я хочу всем понравиться… Когда очередь дошла до меня, я выступила вперед, выбросила руки ладонями вверх — берите все, не жалко! — широко улыбнулась и скрутила две фиги. Круг замер. Кто-то рассердился, кто-то растерялся, кто-то досадовал на необходимость повторить вызывающий жест, а кое-кто уже сложил пальцы соответствующим образом. Вдруг девушка слева, та самая, что собиралась прятать от меня бутерброды, закрыла лицо руками и горько заплакала. Почему? Я всего лишь хотела разрушить слишком серьезную атмосферу. Но Галя разрыдалась не на шутку, забилась в уголок, только худенькие плечи вздрагивали над подушкой. Круг распался. Кто-то кинулся утешать Галочку, кто-то — накинулся на меня. По мне, так лучше всего было бы оставить Галю в покое. Наверное, Марина тоже так думала. Она велела утешителям вернуться на свои места и протянула Гале бумажную салфетку. Та продолжала плакать, но, лишенная поддержки, остановилась, вытерла глаза, покосилась на группу. Но группа уже забыла о ней, охваченная праведным гневом.

— Она нарочно это сделала, чтобы позлить нас! — кричала Надя, врач-венеролог. Надо сказать, что от Нади несло, как от парфюмерной лавки: и духи, и дезодорант, и туалетное мыло, и мятная свежесть жевательной резинки. Вряд ли запах пота вызвал бы у меня такую же тошноту.

— Скажи это Вике, — посоветовала Марина.

Надя обернулась в мою сторону и несколько секунд внимательно меня рассматривала.

— Ну? — подтолкнула я Надю.

Но Надя ни слова не смогла вымолвить. Вынужденная в течение рабочего дня рассматривать последствия неразумного образа жизни, расположенные ниже талии, она не часто смотрела в человеческие лица. Чем-то она напомнила мне санитарок из психушки: те тоже никогда не смотрят детям в глаза. А зачем? Да и наклоняться тяжело.

— Я и в самом деле хотела вас немного позлить, — согласилась я с обвинением. — Так что твое раздражение, Надя, мне понятно. Но почему Галя заплакала?

— Если хочешь узнать, спроси об этом у Гали, — продолжала гнуть свою линию Марина.

— Галочка, — обратилась я к всхлипывающей девушке, — что такого ужасного в этом жесте? — я снова скрутила фигу и с интересом на нее посмотрела.

Галя тоже взглянула на мою руку и вздохнула:

— Ничего ужасного. Но когда мне было восемь, я показала фигу маме, а отец меня выпорол. Вдруг мне нужно повторить этот жест, — Галя беспомощно повертела кистью, — мне показалось, что папа стоит сзади с ремнем и ждет.

— Но ведь тебе уже не восемь, — удивилась я.

— Но я боюсь.

— А ты попробуй, — подключилась Марина, — честное слово, здесь нет ни ремня, ни папы. И мы ему ничего не скажем. Правда? — она заговорщицки посмотрела на нас. Пришлось взрослым тетям и дядям кивать головой в знак согласия. Бедная Галя еще секунд тридцать смотрела на свою ладонь. Наконец осторожно просунула большой палец между средним и указательным. Полюбовалась результатом и подняла на нас смеющиеся глаза.

— Получилось! — радостно воскликнула она, словно решила трудную задачу.

— И что ты сейчас чувствуешь? — спросила Марина.

— У меня словно гора с плеч упала, — удивленно ответила Галя, — кажется, взмахну руками и улечу.

— А взмахнешь?

Галя всплеснула руками, все еще смущаясь. Неловко встала. Я потянулась за ней, словно хотела подтолкнуть — лети. А Галя набрала побольше воздуха и взмахнула уже смелее. Засмеялась, закружилась по комнате. Запыхалась, села на место, повернулась ко мне:

— Спасибо, — и добавила: — Я дам тебе один бутерброд.

— Значит, я не умру от голода, — ответила я и покосилась на Светлану. Она не вылезла из своей скорлупы, так и сидела, обхватив колени руками, тихая мышка. Где же ее маньяк?

Но тут Марина объявила пятнадцатиминутный перерыв, и народ потянулся на кухню — пить чай. Галочка добросовестно оделила меня бутербродом. Но я покачала головой — есть не хотелось. Мне было неприятно смотреть на людей, которые только что, пусть нечаянно, сняли маски, а теперь спешили натянуть их вновь. Искреннее выражение чувств сменилось отполированной вежливостью. Над столом летали «пожалуйста», «спасибо», «будьте так любезны», «не могли бы вы». Люди словно извинялись, что пять минут назад были сами собой. Марина удалилась в комнату отдыха — подымить на свободе. А я вышла во двор. Давно ли я сама была такой же лицемеркой, уверенной, что окружающие в восторге от моего свежевыкрашенного фасада? И если бы не Карина, я бы не узнала, что у меня есть чувства. А если бы не нахальная студентка, испортившая купюру, я бы не узнала, что у меня есть совесть. Ну, а если бы не Лехин маньяк, как бы я познакомилась с убийцей внутри себя? Интересно, кто должен прийти и научить меня терпимости? Или кое-что придется сделать самой? Я улыбнулась и зашла в дом.

— Давай твой бутерброд, — обратилась я к Галочке, — свежий воздух прочистил мне мозги, и я проголодалась.

— Разве мозги влияют на аппетит? — недоумевала Надя.

— И на аппетит, и на оргазм, — ответила я, — это только на мозги повлиять трудно, особенно, — я постучала по голове, — если их нет.

Но присутствующие еще не привыкли к шуткам над собой. А ведь это единственный способ выжить. Но, так или иначе, чай был выпит, и все вернулись на подушки. Марина вновь обвела нас глазами и спросила:

— Ну, как вы себя сейчас чувствуете?

— Хорошо, — радостно воскликнула Галочка, — я вас всех люблю.

— И готова простить отца? — поднажала Марина.

— Отца? — Галочка задумалась, потом решительно тряхнула головой: — Я готова снова показать ему фигу, а потом рассказать, как боялась его много лет. Только он сейчас болеет, — Галочка загрустила.

— Хорошо, — согласилась Марина, посиди пока с этим чувством. Кто еще хочет что-нибудь сказать?

И тут молчавшая Светлана разжала руки и открыла рот. Чтобы заплакать.

— Светочка, — кинулась к ней Надя. Но Света только замахала руками — отстань. Марина привычным жестом пододвинула к ней пачку носовых платков — очень популярный в этой комнате предмет. «Это кто плачет? — спросил меня мой маньяк, снова высунувшись из кармана. — Та самая Светлана Дмитриевна, которая прописывает детям аминазин и врет, что не может их выписать из-за плохих анализов?» «Она самая, — с досадой ответила я, — помолчи». «Ну надо же, крокодилы, оказывается, тоже плачут», — повертел тот головой. Я быстренько засунула его в карман, чтобы не ляпнул лишнего, а сама раскрыла глаза и навострила уши — начинается самое интересное.

Когда Светлане было шесть лет, у нее умерла мама. Отец остался с двумя детьми на руках. Больше он не женился, поэтому хозяйство в доме вела и занималась воспитанием детей его мать, Светина бабушка. Старушка была строгая и требовательная. Хотя почему была? Она и сейчас жива, дай ей бог здоровья. И Светлана боится ее по-прежнему, как в детстве. Бабушка ремнем, конечно, не размахивала — читала нотации. Старший брат их вежливо выслушивал, целовал старушку и возвращался к своим проказам. Но Светлана долго переживала, чувствуя себя никуда не годной и к тому же — нелюбимой. Она мечтала о поддержке со стороны отца. А тот, замученный заботами о заработке, ничего не подозревал о чувствах дочери — накормлена, одета, учится отлично, чего еще надо. Маленькая Света проблем отца не понимала, но и Света взрослая ничего о них знать не хотела. Только взмахивала руками в беспомощной детской обиде и повторяла:

— Он никогда, никогда меня не защищал, а мне так нужна была его поддержка.

Марина подсунула ей круглую жесткую подушку:

— Это твой отец. Скажи ему о своих чувствах.

Светины глаза зажглись злым огнем.

— Ты никогда, никогда меня не любил. — Она со злобой ударила подушку. Ее руки, только что безвольно свисавшие вдоль туловища, сжались в кулаки и энергично опустились на безответный кусок меха, набитый ватой. И еще, и еще раз.

«Что она делает?» — полюбопытствовал мой маньяк. Он совсем не хотел сидеть взаперти. «Отца убивает», — ответила я. «За что?» — не унимался маньяк. «За то, что он не любил ее так, как ей хотелось», — ответила я. И вскочила. Я уже слышала такую историю: вдовец с двумя детьми. А дома у меня лежит книжечка о Фрейде, в которой тоже что-то такое написано. Дочь. Отец. Кто-то кого-то ненавидел. Или любил. Не помню. Нужно спешить домой. А эти пусть продолжают жевать свои сопли. Я тексты всегда понимала лучше, чем людей.

Я вышла в прихожую. Нашла свой плащ. За спиной возникла Марина.

— Что-то случилось? — заботливо спросила она. Я только махнула рукой — нужна мне ее забота!

— Надоело это сборище хнычущих невротиков, — раздраженно ответила я, разыскивая свои туфли в куче чужой обуви.

— Да, они невротики, — грустно сказала она, — и лелеют свой невроз. И будут лелеять его дальше. Это единственное, что спасает их от сумасшедшего дома.

Терпимость еще не стала чертой моего характера. Поэтому, застегивая перед зеркалом свой плащ, я бросила Марининому отражению:

— А другие невротики берут с них за это деньги.

— А вы знаете кого-нибудь, кто не был бы невротиком? — парировала она.

— Знаю, — развернувшись, ответила я, — она — психотик, — я думала об Але.

Марина посторонилась. Я выскочила из пряничного домика, оставляя позади призыв начать жизнь сначала. Идиотизм. Даже буддисты предполагают смерть перед новой жизнью. А здесь думают начать новую жизнь, скрутив фигу старой и выбив из подушки пыль.

Я прибежала домой и, минуя холодильник с ванной, кинулась к книгам на тумбочке. Четыре часа я, не отрываясь, читала пьесу Сартра о Фрейде. Потом с досадой швырнула зеленый томик в дальний угол. Полный бред. То ли Сартр идиот, то ли Фрейд, то ли я. А может, все трое. Нет, Сартр не идиот. Ему заказали сценарий, он написал. Фрейд тоже не идиот, если, копаясь в чужом дерьме, прожил безбедно аж восемьдесят два года. Да и теперь, чуть заговорят о душе, дедушку Фрейда зовут, не к ночи будь помянут. Идиотка — это я. Потому что влезла не в свое дело. Ну как же, нужно товарищу детских игр помочь. А зачем? Чтобы племянничек мог в свои игры играть. Тоже мне, защитник бедных и обездоленных. Ну прибил маньяк нескольких побродяжек, ну еще нескольких прибьет. Так им все равно дорога или на панель, или в тюрьму.

Я полезла в угол и достала книгу. Ну, чего я так разозлилась? Мечтала — открою, прочитаю, загадку разгадаю. Не вышло. Нужно думать. А думать я не умею. В самом деле, не кокетничая. Я недавно поняла, в чем разница между мужчинами и женщинами. Женщины, когда говорят, не думают. А мужчины, напротив, думают, только когда говорят. Поэтому мужчины так не любят говорить, а женщины — молчать.

Кроме женщин, очень не любит молчать телефон.

Глава 16

Последнее время телефонный звонок взял на себя роль глашатая. Как ни сниму трубку, новый поворот в судьбе. Вот и сегодня…

— Вика, — раздался взволнованный тетин голос, — Аля не у тебя?

Вот вопрос, который я меньше всего ожидала услышать.

— Нет, — ответила я, искренне недоумевая, — а почему она должна быть у меня?

— Ой, — вздохнула тетя, — да не должна. Просто час назад она улизнула из дома. Где ее теперь искать, ума не приложу. Сережа по делам уехал, вот-вот вернется. Как я ему скажу, что Аля пропала? Ему же совсем волноваться нельзя.

— А племянничек где? — поинтересовалась я.

— Смылся куда-то к своим шлюхам, к понедельнику только появится, — вздохнула тетя.

— А он не мог Алю с собой прихватить?

— Зачем она ему!

— Да ни за чем — дядю поволновать. Тебе такая мысль в голову не приходила? А то зажился дядя на свете. Сергей Владимирович ведь не все ему оставил.

— Господи, как мне все это надоело, — всхлипнула тетя, — скорей бы уехать да пожить спокойно хоть на старости лет.

Бедная, бедная тетя. Вся ее молодость прошла на камбузе. Ведь не за тертыми же джинсами она в море пошла — это я сейчас понимаю, — а за любовью. Любила капитана, тот не хотел разводиться — визу за границу закроют. Вот и возил одну жену на пароходе, другую держал на берегу, до самой пенсии. А теперь, когда тетя обрела надежную опору, ее норовят сбить то сумасшедшая внучка, то жадный племянник. Тетя плакала.

— Не реви, — резко оборвала я, — сейчас оденусь, вызову такси и поищу твою Алю. Куда она могла деться, в самом-то деле, болтается где-нибудь по улицам.

Я положила трубку и потянулась за брюками. Легко сказать — не беспокойся, я ее найду. А где искать? Что я знаю об Але, кроме того, что она сумасшедшая? Она любит Виктора и ненавидит Лилю. Но Лиля в больнице, под замком. И Алю никто туда не пустит в такой час. Я взглянула на часы — десять. Аля убежала час назад. В больницу? Нет, пустой номер. Двери уже закрыты на засов, дети в постелях, а санитарки — на кухне, пьют чай. Даже если Аля начнет тарабанить в дверь, ей не откроют, а вызовут милицию. И через полчасика Алю доставит домой патрульная машина. Теперь Виктор. В субботу вечером он дома или в гостях. Если дома, то Аля постучит в дверь, и Виктор тут же позвонит родным. Или она будет топтаться под окнами. Ну что ж, сейчас проверю, я в самом деле не умею думать или мне это только кажется?

Виктор жил неподалеку. В этом городе все живут неподалеку. И регулярно встречаются. Сначала — на рынке, потом — на кладбище. Таксист даже удивился, когда я назвала адрес — пешим ходом десять минут. Машина остановилась возле небольшого одноэтажного особнячка. Три окна бросали свет прямо на тротуар. Тихая улочка, всего в ста метрах от центральной площади. Где-то неподалеку родился великий русский писатель, совсем недавно — лет сто назад. Он же и подарил любимому городу памятник основателю, библиотеку и возможность называться родиной гения. Жаль, что умер рано. Поэтому в городе отвратительные дороги и не менее отвратительный водопровод. А уличное освещение если и блестит, то только своим отсутствием. Я попросила таксиста подождать, вышла из машины и огляделась по сторонам. Домик стоял на тротуаре, как шлюха — вся на виду, но окна забраны решетками — в губы не целовать. На противоположной стороне улицы в темной подворотне маялась чья-то фигура. Я подошла поближе — Аля. Интуиция меня не подвела.

Несчастная девочка закуталась в белый плащ, как в саван. И на меня не смотрела. Ушла в созерцание горящих окон, как йог в медитацию. Самое дурацкое занятие. Поэту медитация не нужна — если муза задержалась, он может нарисовать ее портрет. Художник — написать своей музе стихи. Женщина может поджарить мясо для своего мужчины. Мужчина — заняться любовью с женщиной, после того как съест мясо. Любой взрослый всегда может поиграть с детьми во дворе. И детям медитация не нужна. Они еще не выучили это слово. А кому она нужна? Тому, кто считает, что его душа есть нечто отдельное от него самого. Я тронула Алю за плечо — добрый вечер. Аля вздрогнула и перевела взгляд на меня.

— А, это ты, — она ничуть не удивилась, — впусти меня, — указала рукой на дом.

— Прости, — я взяла ее за плечи и развернула к себе, — сегодня выходной. Рай работает с понедельника по пятницу.

Аля заплакала, обняла меня и уткнулась мокрым лицом в мое плечо. Я гладила ее по голове — не бойся. Аля всхлипнула в последний раз и посмотрела мне в глаза.

— Так долго, — вздохнула она.

— Да что там долго, — я полезла рукой в карман, достала носовой платок и вытерла ей нос, а заодно — то место на своем пиджаке, куда она носом тыкалась, — сейчас домой придешь, таблетки выпьешь — и спать. Завтра встанешь попозже, воробьев покормишь, попросишь дедушку тебя на яхте покатать, — Аля оживилась, — свежим воздухом подышишь, аппетит нагуляешь, ванну примешь, клизму сделаешь… — я уже издевалась. А как еще можно сохранить рассудок? Главное — не смотреть ей в глаза. Остаться в реальности. Весенний вечер, такси у кромки тротуара. Плохо освещенная улица. За створками жалюзи чей-то силуэт. Там живет человек, который работает в детской больнице — больше ничего. Невысокого роста, слегка похож на китайца — западный вариант. Сейчас он поужинал и смотрит телевизор. Жена на кухне в халате с оторванной пуговицей моет посуду. Вот поставит последнюю тарелку в шкаф, вытрет руки, присядет на диван: «Милый, Сереже (Васе, Пете) нужны туфли (джинсы, ранец, велосипед)». Он кивнет головой, не отвлекаясь от экрана. Сын в дверях — по случаю выходного ложится спать на час позже: «Мама, папа, спокойной ночи». А на тротуаре — сумасшедшая, которая не понимает, что сегодня выходной и все нормальные люди сейчас ужинают, ложатся спать, смотрят телевизор или пьют водку. В крайнем случае воют на луну.

— Пойдем, — потянула я Алю за рукав. Таксист начал проявлять признаки нетерпения. Но Аля вырвала руку и бросилась к дому. Я за ней: «Стой, дурочка!» Но Аля уже схватилась за прутья решетки и пыталась дотянуться губами до стекла. Если бы не обещание, данное тете, бросила бы ее здесь, пусть хоть окна в доме перебьет, мне-то какое дело! Но сейчас я обхватила Алю руками и попыталась ее оттащить. Таксист поспешил мне на помощь. Я махнула рукой, чтобы он оставался в машине — драки только не хватало, — и ослабила хватку. Аля поцеловала стекло и безвольно откинулась назад — прямо в мои объятия. Больше она не сопротивлялась и позволила усадить себя в машину.

Через десять минут мы остановились у дома Сергея Владимировича. К моему удивлению, ворота были распахнуты настежь, двор — залит ярким светом, а по двору расхаживал сам Сергей Владимирович. Тетя семенила рядом и тщетно пыталась его успокоить: «Выпей лекарство, Сереженька, врач не велел волноваться». Сереженька отмахивался от нее, как от назойливой мухи. Но, услышав, что остановилась машина, побежал к воротам. Я вытянула Алю из машины. За всю дорогу она не вымолвила ни слова. И сейчас хранила молчание. Не ответила ни на тетины возгласы, ни на вопросы Сергея Владимировича. Пересекла двор — мы дружно двинулись за ней, вошла в дом, поднялась на третий этаж — только дверь хлопнула у нас перед носом. Я спустилась вниз — самое время выпить чашку горячего кофе. Чуть позже появилась тетя. Опустилась на табурет и молча смотрела, как я орудую на чужой кухне.

— А где все? — удивилась я. — Ни прислуги, ни охраны.

— Сережа всех отправил Алю разыскивать, — пояснила тетя, — он никогда на меня не сердился, даже голоса не повышал, а тут как с цепи сорвался.

— Мне кажется, — я разлила по чашкам горячую коричневую жидкость, — Але самое место в психушке.

— Тише, тише, — испуганно зашептала тетя, — Сережа об этом и слышать не хочет.

— Сережа может и не слушать, но и разум Але вернуть он вряд ли сможет.

— То же самое говорит ее врач, — возник в дверях Сергей Владимирович, — но пока я жив, этого не будет.

— Еще парочка таких вечеров, и вам недолго оставаться в живых.

— Вика! — в ужасе закричала тетя.

— Ничего, Вера, — успокоил ее Сергей Владимирович, — она права, — и, обращаясь ко мне: — Я очень виноват перед Алей, заботиться о ней — мой долг.

— Замечательно, — я встала из-за стола, — просто замечательно. Вы думаете о своей вине и о своем долге, но почему бы, для разнообразия, не подумать о других людях — моей тете, например, или… — Я осеклась, пораженная внезапной догадкой. Нет, этого не может быть. Невозможно и представить, чтобы Сергей Владимирович, — я окинула взглядом его представительную фигуру, — был замешан в смерти девочек. Но на всякий случай лучше держаться подальше и от этого дома, и от его обитателей. «Бедная тетя», — мысленно вздохнула я — в который раз! — и направилась к двери.

— Аля просила вас подняться к ней, — слова Сергея Владимировича ударили в спину.

Я не остановилась, не оглянулась, ничего не ответила. Но на третий этаж поднялась. Ни одна лампочка в Алиной комнате не горела. В раздернутые шторы нагло ввалилась луна. Аля стояла у окна, спиной к двери. Она оглянулась и поманила меня рукой. Я подошла и стала рядом.

— Красивая луна, — сказала я, чтобы что-нибудь сказать. Луна и вправду была хороша. Круглая, желтая и низкая. И занимала пол-окна, словно кто-то третий находился в комнате. Аля молчала. Время от времени ее губы шевелились, но ее шепот предназначался не мне. Я замолчала и тоже стала смотреть на луну — надо же чем-то заняться. Луна смотрела на меня. И от этого взгляда становилось неуютно. Казалось, она все обо мне знает и ей на меня наплевать. Была в этом какая-то несправедливость, какое-то неравенство. Ведь невозможно все знать о человеке и не испытывать к нему никаких чувств. Между людьми, во всяком случае, так не принято. Похоже, безумие передается, как грипп.

— Подожди еще немного, — сказала вдруг Аля, — совсем немного, несколько дней.

Только я открыла рот, чтобы спросить, чего мне, собственно говоря, ждать, как услышала чей-то глубокий грудной голос:

— Я устал ждать.

Я вздрогнула. Кроме меня, Али и луны, в комнате никого не было, однако я явственно ощущала еще чье-то присутствие, осторожно покосилась на Алю — она тоже слышала? В неверном свете луны ее лицо выглядело грустным, а глаза — совсем бездонными. Она не испугалась. Наверное, это у меня глюки. Но тут Аля открыла рот и ответила голосу:

— Я не могу оставить его без присмотра.

— Ты обещала, — ответ прозвучал слабо.

Я машинально подняла руку, чтобы перекреститься, но поняла: это Аля разговаривает сама с собой.

— Я выполню свое обещание, — Алин настоящий голос дрожал от слез. А вот и слезы блеснули в лунном свете.

— Я тебе не верю, — ответил другой голос, — я ухожу, — голос донесся издалека, — ты должна выбрать.

— Нет, — Аля рванулась к окну, наткнулась на стекло и принялась страстно его целовать.

Ну надо же, сначала облизывает окна у Виктора, потом — у себя в комнате. Я чувствовала себя неловко. А она, не обращая на меня внимания, продолжала гладить и целовать стекло. Наконец она остановилась и обернулась ко мне.

— Улетел, — так сообщают о разлуке с любимым.

— Мужчины, — тоном разочарованной опытности протянула я.

— Он хороший, — вступилась Аля, — просто он ревнует.

— Честно говоря, я бы на его месте тоже ревновала, — я уже плохо соображала, кто из нас двоих сошел с ума.

— Он не верит, что я люблю его, — вздохнула Аля, — теперь улетел. Будет всю ночь один гулять, — Аля показала на луну, — там сейчас сады цветут, — ее глаза отражали лунный свет, будто озера.

— Нехорошо с его стороны гулять по цветущим садам, а тебя оставлять здесь.

— Это потому, что у меня нет крыльев, — объяснила Аля. — Когда я окончательно переселюсь на Луну, у меня тоже будут крылья, и мы везде будем летать вместе, — Аля смущенно опустила глаза. Лунный свет погас.

— Я бы на твоем месте не мучила его, — я осторожно погладила Алю по руке. — Представь, что он подумал о твоем сегодняшнем визите к Виктору.

Аля вздрогнула, сжала руки и начала нервно расхаживать по комнате.

— Ах, ну почему он не хочет понять, что Виктор — слабый, и, если я улечу, его некому будет защищать.

— А может, я смогу тебе помочь?

Аля кинулась ко мне. Она целовала меня с не меньшим жаром, чем оконное стекло. Я позволила себя обслюнявить, с трудом поборов искушение достать носовой платок.

— Ты хорошая, хорошая! — восклицала Аля в перерывах между поцелуями. Она обняла меня, дрожа всем телом. — Ты слышишь? — крикнула она в сторону окна. — Я теперь свободна и в следующий раз улечу с тобой.

Я успела вытереть лицо, но не успела привести в порядок мысли.

— Только будь осторожна, — предупредила меня Аля.

— С Виктором? — уточнила я.

— Да. Он боится, когда при нем умирают. — Аля пожала плечами, снисходя к мужской слабости. — Первый раз он так испугался, что тоже умер. Поэтому ты должна делать это тайно.

— Хорошо, — согласилась я.

Голова кружилась. Сегодня мне от нее было мало толку. Аля потянулась, зевая.

— Спокойной ночи, — я поцеловала ее в лоб.

— Спокойной ночи, — Аля ответила поцелуем в губы. Потом махнула рукой, давая понять, что аудиенция окончена. Я поклонилась — королева! — и закрыла за собой дверь. В холле меня ждал Сергей Владимирович.

— Как она?

— Легла спать, — я плюхнулась в кресло и вытянула гудящие ноги. Им сегодня досталось, но все же меньше, чем голове.

Сергей Владимирович молчал. Так молчат люди, собирающиеся с силами, чтобы сказать что-то важное. Он протянул мне фотографию:

— Вот моя семья. Шесть лет назад.

Я взяла снимок. Благородное семейство было запечатлено на фоне неправдоподобно синего моря — Ницца? — на террасе уютной виллы. Сергей Владимирович — в кресле — настоящий патриарх — дорогой светлый костюм, пиджак расстегнут, на лице лукавая улыбка — опять всех обманул. Рядом, в таком же легком плетеном кресле, красивая немолодая женщина с благородным, отмеченным грустью лицом — похоже, она взяла на себя обязанность волноваться о делах мужа. У нее на коленях — девочка лет семи, слишком взрослая, чтобы так сидеть — старается вырваться. За спинками кресел стоят мужчина и женщина. Обоим слегка за тридцать. Мужчина высок, строен и рассеян. Его скользящий по краю объектива взгляд напомнил мне взгляд мужа. Женщина рядом с ним — средние рост и красота — беременна. Выглядит счастливой и испуганной одновременно. Если возможно такое сочетание. А слева от Сергея Владимировича, едва касаясь хрупким телом ручки кресла, приземлился ангел — Аля: золотые волосы и карие глаза — смотрит прямо в объектив. Уже безумна. Неужели никто не замечает? Кажется, она вот-вот взлетит. Но на плече лежит рука отчима, прибивает к земле. Я долго смотрела на фотографию. Потом положила ее на столик. Молчала. А что скажешь?

— Я вырастил чудовище, — Сергей Владимирович выдавил из себя эти слова, — он умер слишком поздно. Я должен был убить его еще тогда. Но был слеп, — он развел руками, — слеп и самонадеян. Он прожил еще пять лет и пожрал всех: мою жену, мою невестку, мою внучку. Теперь доедает Алю.

— Она спасется, — мне захотелось его утешить, — она будет счастлива, — я показала рукой на окно. В комнате горел свет, и луна была не видна. Но Сергей Владимирович понял. Грустно кивнул, вставая. Не стала засиживаться и я. Протянула руку и внезапно, сама не знаю, как и зачем, нежно коснулась губами его колючего виска. Сергей Владимирович сглотнул и быстро отвернулся. Я прикинулась, что не замечаю слез, блеснувших у него на щеках. И зачем свет в комнате так ярко горит? Некоторые вещи должны происходить в темноте. Очевидно, Сергей Владимирович тоже так думал, потому что быстро вышел из комнаты. Я следом. Сергей Владимирович ждал меня во дворе и проводил до ворот. Прощаясь, назвал мне несколько цифр.

— Кому я должна передать эти сведения?

Но он лишь грустно улыбнулся и посмотрел на луну.

По дороге домой я вдруг сообразила, что покойный сын Сергея Владимировича только взглядом походил на моего мужа, а во всем остальном — за исключением роста — был точной копией Виктора.

Глава 17

От Сергея Владимировича я прямиком направилась домой. Выдернула телефон из розетки — на сегодня новостей достаточно. Потом положила на старую тумбочку от швейной машинки лист бумаги, достала ручку, пожевала синий колпачок и написала на листе: «Письмо разуму». Если решение принимает чувство, то разум, как правило, недоволен. Верно и обратное. Разум, чтобы добиться своего, пугает: «Поступай, как хочешь, но потом над тобой все будут смеяться», а если не помогает, в ход идет тяжелая артиллерия: «Ты должен». Такие лобовые атаки обычно заканчиваются успешно, и неподходящее чувство с позором капитулирует. Чувство же действует хитрее. Оно изобретает для разума какую-нибудь игрушку-головоломку. И пока тот пытается решить задачу, контрабандой протаскивает свои «Я хочу». Этому приему две тысячи лет, но работает безотказно. Главное, чтобы задачка была позаковыристее и у разума не оставалось времени на принятие моральных решений. Вот и я решила занять свой разум и написала ему письмо. Пусть поищет здесь неувязки и ответы на разные второстепенные вопросы. Итак, «Письмо разуму».

В некотором царстве, в некотором государстве, в небольшом городке жил-был мафиози. Занимался разными мафиозными делами. У него имелась семья: жена, которая постоянно о нем тревожилась, и сын, который не интересовался делами отца, зато интересовался историей и литературой. И девочками-подростками — от двенадцати до четырнадцати лет. Будучи человеком образованным, он последовал примеру своего литературного предшественника и женился на женщине с двумя дочерьми. Как видим, он был предусмотрителен. Дальше все развивалось по законам жанра: прелестный ангел двенадцати лет и больная беременная жена. Только ли преждевременные роды и тяжелая болезнь стали причинами, по которым жену поместили в психиатрическую лечебницу, или однажды ночью она неосторожно открыла дверь в спальню мужа? Об этом теперь некому рассказать. Но соломенный вдовец остался фактическим владельцем двух девочек. Старшая уже обожала его, младшая начнет обожать через несколько лет. Оставив жену в Швейцарских Альпах — а как же иначе, при его-то доходах! — безутешный отчим возвращается с падчерицами домой. И снова жизнь потекла тихо и гладко. Девочки подрастали. И, конечно, младшая волновала все больше. Наверное, характер у младшей сестры был более независимым, а может, соблазнитель действовал грубо, но девочка кинулась к бабушке. В результате нестарая еще и довольно здоровая женщина в считаные дни сгорела от скоротечной лейкемии. Рассказала ли она что-нибудь своему мужу, прокляла ли сына? Опять-таки неизвестно. После смерти жены у отца-мафиози начало пошаливать сердце. Встал вопрос о преемнике. Сын на эту роль не годился. Зато имелся племянник — молодой, умный и наглый. Тем временем старшая падчерица уже совсем выросла. Хоть и выглядела на пару лет моложе, а прежнего очарования не было. Младшая сестра должна была ее заменить. Что там произошло в доме: убила ли старшая сестра младшую в приступе ревности, а заодно и отца, или отец сам в ужасе застрелился — об этом мог, пожалуй, рассказать мафиози. Но он молчал. Страшная правда о сыне выплыла на свет, когда уже ничего нельзя было изменить. Осталась сумасшедшая внучка — вечной занозой в сердце. Больно — значит жив. Мафиози не послушал ни врачей, ни доводов разума — внучка осталась в его доме. Он нанял ей психотерапевта, который — судьба всегда доводит свои замыслы до конца — оказался очень похож на покойного сына. Мафиози вряд ли это заметил, а внучка — увидела сразу. И безумным своим умом решила — отец вернулся. Но теперь она стала осторожнее. Нельзя убивать плохих девочек у него на глазах. Психотерапевт понимал, что несчастной место в больнице, но и отказаться от денег не сумел. В городке продолжала разыгрываться вялотекущая трагедия.

Жадный племянник не хотел ждать, пока богатый дядюшка сам отправится на тот свет. Но и прямо действовать не мог — мало денег, мало власти. А у дядюшки больное сердце, ему нельзя волноваться. Значит — надо его взволновать. И тут к племянничку явился старый школьный друг со списком из четырех трупов. И племянник сразу сообразил, как обеспечить дядюшке инфаркт. Осталось лишь найти человека, который принесет дурную весть. На эту роль выбрали брошенную бабу. Школьный друг обработал ее морально и физически и подсунул нужную информацию. Заговорщики рассчитали верно. Только отказали бабе в способности логически мыслить и держать язык за зубами. Конечно, племянник не успокоится и будет изобретать новые способы достать дядю.

Я поставила точку и подписала внизу листа: «Сюжет для детектива».

Детектив, всем известно, заканчивается торжеством сыщика. Это преступника потом ждет судебное разбирательство, как хозяев — уборка после ухода гостей. Вот и я из-за бесконечной беготни по чужим делам запустила свой дом. А тут еще этот непослушный мальчишка разбросал свои игрушки по всем комнатам. Я выглянула в окно — проказник бежал вниз по улице, не оглядываясь, — вздохнула и принялась поднимать с пола плюшевых мишек и резиновых зайцев. Потом понесла их в комнату для гостей — там стояла детская кроватка, вернется проказник — заставлю аккуратно расставить по полкам. Выгрузив добычу, я немного передохнула перед тем, как идти за следующей порцией. Но пока я стояла возле детской кроватки, в комнату заскочил карлик в костюме шута. Он полез под кроватку и вытащил оттуда палку, с которой мы в детстве играли в казаки-разбойники.

— Хронос, — сказала я строгим тоном, — отдай палку мне и не мешай убираться. — Я наклонилась, чтобы взять у него палку, но в ужасе отдернула руку — меня ударило током. Левую сторону парализовало, я не могла сдвинуться с места. А Хронос только смеялся. «Так вот как выглядит пресловутая коса, — пронеслось в голове, — и я уже коснулась ее». В это время в комнату вошла уборщица. Грузная пожилая тетка в коричневом халате и застиранной косынке. Она протянула руку к Хроносу, собираясь взять палку, словно это была обычная швабра. Я попыталась сказать, что не нужно этого делать, но слова не шли с языка, только какой-то беспомощный клекот. Привлеченная этими звуками уборщица повернула голову в мою сторону. Одна глазница у нее была пустая — глухой черный тоннель, из другой бил красный луч. «Смерть», — поняла я. И приготовилась к неизбежному.

Первым делом дочитала любовный роман, написала длинные письма родным, позвонила Ленке… Ходила весь день с торжественно-важным видом, пока случайно не глянула на себя в зеркало. И расхохоталась. Неужели я в самом деле собралась умирать, беспомощно вскинув лапки? Дудки! Вытащила вчерашний лист. Перечитала. Какие неувязки должен найти здесь разум? Во-первых, как Аля узнавала адреса своих будущих жертв? Или Виктор оставлял ее одну в кабинете, или… Дописать предложение я не смогла. Ничего. Мыслительный процесс, коль он пошел, не остановишь недомолвками. Но если адреса давал Виктор (выговорила!), то племянник не просто воспользовался ситуацией, но выступил в роли режиссера-постановщика, а может, и сценариста… Мыслительный процесс увел меня так далеко, что ночной кошмар вновь представился чем-то неизбежным…

Неизбежное случилось по дороге на работу. Сломался трамвай. И кондуктор — толстая крикливая тетка, разгуливавшая по салону с засаленной сумкой на толстом животе, — велела всем срочно покинуть вагон. На робкие просьбы вернуть деньги ответила громким и радостным матом. Пассажиры уныло потянулись к выходу, ворча под нос о тотальной несправедливости. Сами понимаете, как мне нужны были эти три рубля. (А справедливость?) Поэтому я решила непременно их забрать… Резонно предположив, что мне ответят все тем же матом, я просто запустила руку в сумку и вытащила деньги. Ровно три рубля, заметьте. Тетка даже не сразу сообразила, в чем дело. Но когда сообразила, испустила крик, перед которым ее прежняя ругань казалась невинным шепотом влюбленной гимназистки. Я выскочила из трамвая. (Пардон! Неспешно покинула салон). Тетка за мной.

— Ты что, о…? — она употребила непечатное слово.

— Точно, о… — ответила я тем же. И сама не поверила, что смогла это выговорить. В маленьком городишке, где прошло мое детство, матом ругались все жители старше пяти лет. Но чем больше ругались окружающие, тем изысканнее становилась моя речь. А сегодня я произнесла это слово без внутреннего протеста. Даже повторила, вдруг толстая встрепанная тетка его не расслышала. Но я напрасно беспокоилась. Тетка расслышала и замерла с открытым ртом. Я обогнула ее и пошла дальше, провожаемая взглядами незадачливых пассажиров. (Честно говоря, я ждала, что они объединятся и, вдохновленные моим примером, заберут-таки свои деньги. Увы! Предпосылки для революции еще не созрели). Теперь мне оставалось лишь закурить. Когда я училась в девятом классе, то случайно нашла в доме пачку болгарских сигарет. Папа не курил. Сигареты оставила какая-то мамина приятельница во время тайных женских посиделок. Я неумело закурила, минут десять набирала в рот дым, выпускала его обратно. Потом позвонила подруге.

— Ирка, я курить научилась! — гордо закричала в трубку.

— Ты только научилась? — презрительно хмыкнула Ирка. — А я уже год как бросила.

Так бесславно закончился мой единственный опыт с курением. Господи, как много в моей жизни прошло мимо меня: я никогда не пила водку, не пробовала наркотики. А секс! Да если бы не Карина, я так и протрахалась бы с мужем до самой пенсии — два раза в неделю по десять минут.

А сегодня мимо меня пронеслись Лехины «Жигули». Леха затормозил и открыл дверцу.

— На работу? — как ни в чем не бывало, спросил он.

— В Букингемский дворец, — недовольно буркнула я.

— А где воскресенье провела, у тети? — он упрямо не хотел замечать мою холодность.

— Дома, — я начала успокаиваться.

— Но я звонил! — воскликнул Леха.

— Я телефон отключила.

— Я приходил, — не унимался он.

— Знаю, — уже совсем спокойно ответила я, — видела, как ты в окна заглядывал.

— Ты все еще сердишься на меня?

— Нет. Я сержусь на себя. Что изменяла с тобой мужу.

— Но ведь он первый начал, — удивился Леха.

— Ты еще совсем молодой и глупый, — вздохнула я, — и ничего еще не понимаешь. Он изменил. А я не должна была с тобой спать.

Леха не понял моей логики, но увидел, что спорить со мной бесполезно. Поэтому он вздохнул и спросил с мягким укором:

— Расследование ты тоже бросаешь?

Я сделала вид, что задумалась.

— Понимаешь, у меня ничего не получается. И потом, я все время должна встречаться с тобой, а мне это тяжело. И я уже билет в Москву купила.

Я плохо представляла себе, что буду врать через неделю, если не уеду. Но на неделю я от Лехи избавилась. Когда я в субботу уходила от Сергея Владимировича, горничная — шпионка племянника — отсутствовала. И я надеялась, что племянник не узнает о моей ночной прогулке с Алей. Пусть он ищет новый способ достать дядю. Леха понял, что капризная птица удачи вырвалась из его рук, но, сохраняя лицо, довез меня до больницы.

В замызганной приемной меня ждал Вовка. Я приготовилась услышать очередную сплетню, но ошиблась.

— Вика! — радостно закричал он. — Меня выписывают. За мной мама пришла.

Я ожидала увидеть монстра. Но в приемную из кабинета заведующей вышла высокая полная, измученная женщина. Одного взгляда на ее поношенную куртку было достаточно, чтобы понять всю ее жизнь: комната в малосемейке, муж-алкоголик, маленькая зарплата, которую регулярно задерживают. Больная спина и отекающие к вечеру ноги. А под ногами — шустрый Вовка. Вот и срывается. Она выглядела точной копией утренней тетки из трамвая. Та тоже — отгонит трамвай в парк, вернется домой и вывалит на сына все, что осталось после пассажиров. А благодаря моему вмешательству сегодня останется больше, чем обычно. Я вздохнула, пожелала Вовке удачи, его матери здоровья и закрыла за ними дверь.

После завтрака меня ждала приемная — в отместку за эпитет замызганная. С ухмылкой ждала. Ухмылялись даже разнокалиберные стулья, неровным строем протянувшиеся вдоль стен — крутая? Я в ответ тоже ухмыльнулась — крутая! — и, вооружившись тряпками, ведром и шваброй, принялась мыть батарею, в которой — увы! — уже не прятался ключ. Забавное это дело — мыть батарею, имея в уме номер счета в одном из банков Цюриха. Этот номер делал все происходящее нереальным, будто я заснула в субботу и никак не проснусь. Пожалуй, только закон всемирного тяготения еще имел надо мной власть. Но окружающие ничего не знали о моем тайном могуществе и думали, что могут на меня влиять. В частности, Лиля. Спустилась со второго этажа, сложила руки на груди и принялась рассказывать, как в воскресенье вылила ведро грязной воды на одного наглого мальчишку, который назвал ее толстой коровой. На мой наивный вопрос, кто вытер лужу, ответила хохотом. Мне очень хотелось съездить мокрой тряпкой по ее действительно толстой заднице. И ведро воды на нее вылить тоже очень хотелось, почти так же сильно, как на Анну Кузьминичну. В это время кто-то позвонил в дверь. «Принесла нелегкая очередную родительницу», — проворчала я, нащупывая в кармане загнутую, как знак вопроса, железную трубочку — пропуск в рай. Но ошиблась: на пороге стояла Аля.

— Я попрощаться, — ответила она на мой незаданный вопрос.

Лиля была тут как тут.

— Ой, смотрите, кто пришел! — радостно заорала она, обходя Алю со всех сторон. Я схватила Лилю за руку и довольно грубо подтолкнула к лестнице — не болтайся под ногами. Но Лиля не унималась.

— Добро пожаловать в рай, — хохотала она Але прямо в лицо.

И тут я не выдержала — размахнулась и со всей силы закатила Лиле оплеуху. Лиля побледнела, схватилась за щеку, сверкнула глазами и побежала в кабинет заведующей.

— Елена Ивановна! — послышались из-за двери ее всхлипы.

— Спасибо, — прошептала Аля.

— Не за что, — я склонилась над ведром, полная отвращения к себе самой.

Аля исчезла в темном коридоре. Меня колотила дрожь. Плюнув на уборку, я решила выпить чашку чаю и успокоиться. В коридоре, куда выходили двери кабинетов, стоял стол. На столе — телефон. И когда я проходила мимо, телефон зазвонил. Я сняла трубку.

— Шестое отделение.

— Позовите, пожалуйста, Виктора Николаевича, — раздался в трубке взволнованный женский голос.

— У него пациентка, позвоните, пожалуйста, попозже.

— Это его жена, из больницы, очень срочно.

Я положила трубку на стол и постучала в кабинет.

— Я занят, — раздраженно крикнул Виктор, едва я просунула голову в дверь.

— Там ваша жена, говорит, что-то срочное.

Он встал и стремительно вышел. Аля смотрела в окно. Я постояла на пороге и пошла дальше, за чашкой. В раздевалке Оксана примеряла перед зеркалом новый халат.

— Видела красавицу? — спросила она меня. — Что-то зачастила к нашему психологу. Раньше в больницу раз в три месяца наведывалась, а теперь — через день бегает.

Я поставила чашку в шкаф и выглянула в коридор. Виктор все еще говорил по телефону. Два шага до его кабинета — толкнула дверь. Аля, перегнувшись через стол, щелкала мышкой, передвигая по экрану список пациентов. Услышав скрип двери, она обернулась.

— Аля, — как можно мягче сказала я, — тебе не нужно больше этого делать. Теперь это буду делать я.

Аля выпрямилась, отошла от стола, сложила руки ладонями вместе.

— Спасибо, — на ее глазах блестели слезы, — ты слышишь? — обратилась она куда-то вверх. — Я свободна и могу лететь с тобой.

Я шагнула к ней и взяла ее за руки. Они были холодны, как лед. Где-то сзади возник Виктор. Я ощутила его присутствие спиной, но не оглянулась — не могла оторваться от Алиных глаз, в глубине которых, в черном тоннеле зрачка, пропадала-таяла моя жалкая фигурка.

Потом были звонки, суета. Торжествующая Анна Кузьминична выдала дозу аминазина. Санитарная машина. Белая рубаха с длинными рукавами. И ворота психиатрической больницы. Для взрослых.

Глава 18

В отличие от шоу жизнь продолжается без регламента. Уже и санитарная машина умчалась прочь, унося в своей утробе Алю и Виктора — поехал объясняться с коллегами? Уже и дети — а ведь никто не сбежал! любопытство! — были водворены в игровую. Уже и санитарки с медсестрами обсосали происшествие со всех сторон. Уже и Елена Ивановна удовлетворила свое любопытство, порасспросив — вот уж повыделывалась! — Лилю. А я все сидела в приемной, глядя на ведро с грязной водой, чудом устоявшее в суматохе, понимала, что надо бы его убрать, и не могла сдвинуться с места. Спасение пришло с неожиданной стороны: ко мне подошла Анна Кузьминична, положила руку на плечо. Я подняла глаза — по пуговицам халата, мимо черных волосков, торжествующе пробивающихся сквозь кожу подбородка, по услужливо подчеркнутым светлой пудрой морщинам щек…

— Идите-ка вы домой, Виктория Николаевна, — просто сказала она, — вам сегодня досталось.

Кажется, в городе по-прежнему гостила весна: зеленая трава на газоне, короткие юбки на девушках… А еще — зацвели каштаны. Во всяком случае, первое, что я увидела после второго стакана водки, были их белые свечи, торжествующе направленные прямо в синее небо. Водку я закусывала шашлыком. Макала большие, хорошо прожаренные куски в сладкий кетчуп, совала в рот, смачно прихрустывая колечками лука — не целоваться. Впрочем, с поцелуями ко мне никто и не лез. В этот достаточно ранний час в парке почти не было посетителей. Слонялись по лужайкам несколько студенческих парочек, променявших знания на любовь, да денег у них на шашлыки не было — обходились мороженым. Четверо алкоголиков из парковых рабочих опохмелялись пивом. Двое затянутых ремнями пониже объемных животов мужчин южной внешности и южного же темперамента ели шашлыки за соседним столиком, громко ведя переговоры на незнакомом гортанном языке. Но, несмотря на свой хваленый темперамент, не обращали на меня ни малейшего внимания. Даже сонная официантка с лицом, помятым не меньше, чем форменное платье, предпочитала глядеться в мутное зеркальце разбитой пудреницы и ковырять позавчерашний прыщик на подбородке. И никто не смотрел на меня. Словно молодая женщина, заказавшая в первой половине обычного провинциального понедельника двойную порцию шашлыка и бутылку водки, была самым заурядным явлением в этом кафе, расположенном в середине городского парка.

Как я здесь очутилась, с трудом поняла и сама. И то после нескольких торопливых глотков, во время небольшой паузы перед очередным куском мяса… Итак, я вышла из больницы, перебежала через дорогу, чудом не влетев под колеса междугороднего автобуса, гордо следовавшего в областной центр. Помнится, заскрипели тормоза, и водитель выскочил из кабины перед вежливо притормозившими легковушками. И кричал что-то в мою сторону. Громко и недоумевающе — я даже не обернулась. Потом я споткнулась о какие-то рельсы, пересекавшие крохотную зеленую улочку, по которой мои ноги брели, куда глаза глядят. Оказалось, глаза глядели прямиком в городской парк. А уж в парке, наверное — по запаху, я забрела в небольшое кафе под открытым небом, где веселый армянин спроворил мне шашлычок, а угрюмая прыщавая официантка плюхнула на голый деревянный столик тарелку с хлебом и луком, а чуть погодя — запотевшую бутылку водки. Я выпила немного, потом добавила. И вспомнила — неожиданно, но к месту — Генкин рассказ о том, как он решил стать психологом.

Генка приехал в Москву из такой же Тмутаракани, что и я. Только поступал на физмат. И, что удивительно, поступил. Проучился первый курс. Даже заработал повышенную стипендию. Влюбился в девушку с филфака. Почему мы, собственно говоря, и познакомились. Совершенно случайно эта девушка оказалась дочкой заведующего кафедрой высшей математики. И Генкины блестящие математические способности аккуратными кирпичиками легли на надежный академический фундамент. Но в середине второго курса Генка бросил математику, приведя в неистовство возмущенного завкафедрой. Потом ушла девушка. А случилось следующее: придя в понедельник на утреннюю лекцию, Генка не застал никого из своих приятелей. То ли гриппом все дружно заболели, то ли слишком бурно отметили начало нового семестра, но Генка, проведший ночь у любимой (в гостиной на диване!), сидел на своем привычном месте в гордом одиночестве. Несколько оставшихся до лекции минут он вспоминал о вчерашних поцелуях — украдкой, в надежде, что родители крепко спят, и в страхе, что вот-вот на пороге вырастет грозная фигура профессора в теплом полосатом халате. Затем размышлял о сегодняшнем коллоквиуме, посвященном криволинейным интегралам, к которому он из-за вчерашних поцелуев толком не подготовился, а значит — не миновать-таки гневного профессорского взгляда. — Осознав всю сложность своего положения, Генка поднял измученный взгляд от исписанной математическими формулами парты и уронил его (взгляд) на крохотный пятачок перед кафедрой.

По пятачку расхаживал молодой человек. Генка знал его в лицо, как и любого студента на потоке, но не близко. Этот парень — невысокий, худощавый, ничем особенно не примечательный — сновал по проходу, заложив руки за спину, и что-то бормотал себе под нос. Генка решил — повторяет формулы. Внезапно парень остановился и поднял глаза. Прямо на Генку. Чистейшая случайность. Генка и сам это понимал. И в дальнейшем неоднократно подчеркивал иррациональную сущность происшедшего, но… Каждый раз аккурат на этом месте он прерывал рассказ. Для того, чтобы сделать хороший глоток. Или достать из холодильника новую бутылку. Дело в том, что парень сошел с ума. Внезапно и безвозвратно, глядя Генке в глаза. Что-то переключилось у него в мозгу — тут уж я сделала глоток, грустно улыбнувшись прозрачной жидкости на дне стакана, — и готово. Потом были и «Скорая», и фигуры санитаров… Совсем как у меня и Али. Вот с того дня что-то и у Генки в мозгу переключилось. Из прежних товарищей только я у него и осталась — переводила французские цитаты из Фрейдовых писаний. Дореволюционные редакторы их перевести не удосужились, а Генка в иностранных языках разбирался куда хуже, чем в криволинейных интегралах.

Я взяла с тарелки очередной кусок мяса и медленно отправила его в рот. Я не спешила. Прямо скажем — тянула время. Уж очень не хотелось мне быть тем гонцом, который принесет худые вести. Я надеялась, что Виктор сам позвонит Сергею Владимировичу из больницы и объяснит ситуацию. В конце концов, должен же он отчитаться перед работодателем? Нехорошее чувство поползло по спине: я получила от Сергея Владимировича куда более солидный кусок, чем почасовая плата за психотерапию, а теперь — трушу. А кстати, почему Сергей Владимирович передал, а ведь фактически подарил такие огромные деньги именно мне? Хотя нет, почему мне — понятно. Я как раз занимаю промежуточное положение между тетей и племянником. Я достаточно великодушна, чтобы заботиться об Але до конца ее жизни, обеспечить ей самую лучшую клинику, а если нужно, такую клинику купить. И достаточно, скажем прямо, беспринципна, чтобы и дальше покрывать убийцу. Я уже не сомневалась, что убивала Аля. Да она мне сама об этом сказала. «Ты веришь признанию сумасшедшей?» — шепнул прямо в ухо ехидный голосок. Я отмахнулась: «Отстань! В данном случае верю». «Почему?» — не унимался голос. «Да потому, что эти убийства хорошо укладываются в схему», — ответила я нахалу. «Которую ты сама и начертила?» — с издевкой протянул он. «У тебя есть версия получше?!» — выкрикнула я прямо в нагло ухмыляющееся лицо.

Прыщавая официантка испуганно вскочила, смахнув со стола несчастное зеркальце. Оно с жалобным звоном упало на асфальт, взвизгнуло, треснуло и отразило всеми своими осколками голубое небо взамен покрасневшего носа и иссиня-фиолетовых щек. Официантка торопливо перекрестилась, а парковые рабочие, приканчивающие очередную бутылку пива, грустно, в унисон, покачали своими немытыми головами. Даже целующаяся парочка бросила это в высшей степени увлекательное занятие и укоризненно повернулась в мою сторону. Казалось, весь мир обратил внимание на тот факт, что я существую на свете и в данный момент, в единстве времени и места, пью водку, ем шашлык и разговариваю сама с собой ясным весенним днем прямо посреди городского парка. А ведь я была совершенно нормальна, даже не особенно пьяна. Любому из присутствующих случалось напиваться, орать песни, даже проводить ночь в отделении милиции. Почему они с таким удивлением смотрят на меня? Может, думают, что я сумасшедшая. Пожалуй, сейчас побегут вызывать «Скорую помощь». Я прыснула, представив лица санитаров, госпитализирующих, одну за другой, сначала пациентку, а час спустя — сотрудницу детской психиатрической больницы. Но, пожалуй, я напрасно засмеялась. Лицо официантки окончательно перекосилось от страха, взгляды опохмеляющихся дворников поднялись в недоступные философские выси, а сохранявший нейтралитет шашлычник неторопливо выдвинулся из-за мангала, сжимая в крепких волосатых руках измазанный жиром шампур. Чтобы не накалять обстановки, я замолчала и, под внимательными взглядами присутствующих, торопливо отступила, а попросту говоря — смылась подальше от кафе, бросив на произвол судьбы и недопитую бутылку, и недоеденный шашлык.

И снова побрела по дорожкам, не ведая, куда и зачем — сквозь весну и хмель, мимо усыпанных цветами кустов сирени. Весь мир остался где-то далеко. Он почти не проникал сюда — в зеленые волны деревьев и травы, по которым без руля и компаса плыла я, почти такая же сумасшедшая, как и Аля. Даже гораздо более сумасшедшая. Потому что Аля сейчас просто спала в какой-нибудь ободранной палате тяжелым сном, замешанным на лекарствах и отчаянии, а я была свободна, пьяна и богата, могла делать все, что душе угодно. Здесь, в этом зеленом мире. Как долго? Да пока луна не взойдет.

Я остановилась. Мой взгляд уперся в каменную стену, четко отделяющую свободу от ее осознанной необходимости. Парк кончился. Наверное, мое сумасшествие тоже кончилось, как завод в механической игрушке. Потому что я села на ближайшее бревно, достала из кармана джинсов пресловутое «Письмо разуму» и еще раз внимательно его перечитала. Если уж идти к Сергею Владимировичу с серьезным разговором, то и доказательства нужны серьезные, а не сопли, догадки и эмоции.

Пока что с доказательствами было не густо. Несколько странных совпадений. Немного лжи со стороны Лехи. Подслушанный ночной разговор племянника (который мог иметь какое угодно значение). И полубред-полупризнание, сделанное Алей во время полнолуния. Да еще тот факт, что она водила мышкой по экрану компьютера в кабинете психолога. Честно говоря, с такими доказательствами впору садиться писать готические романы, а не вести серьезный разговор с деловым человеком. Правда, этот деловой человек почти признался мне — почти! — что его сын насиловал своих падчериц. И этот счет в банке. Он-то был вполне реальным. Пожалуй, он был единственной реальностью во всей этой фантастической истории. Итак, племянник охотится за счетом. Если он о нем знает, конечно. Но, скорее всего, точно ничего не знает. Но догадывается. А если и не догадывается, то у Сергея Владимировича и кроме счета полно имущества, не вошедшего в дарственную,

И что получит племянник в случае внезапной кончины горячо любимого родственника? Двух законных наследников. Во-первых, мою тетю. Хотя ее, пожалуй, можно сбросить со счетов: по условиям брачного договора, она получит сумму очень приличную, но все ж не такую, чтобы имело смысл устраивать заговор. Во-вторых, Алю. Недееспособной ее никто не объявлял. И куда пойдут денежки Сергея Владимировича? Судя по тому, сколько силы мне понадобилось, чтобы оттащить ее от окна Виктора, догадаться нетрудно. Значит, Виктор не может играть на стороне племянника. Хотя никто не запрещает ему играть на своей собственной. В любом случае психиатрический диагноз для Али означает конец всем его надеждам, если таковые имеются. Так что участвовать в организации убийств он не мог. Разве что скрывать.

Но откуда тогда Аля узнавала адреса и привычки будущих жертв? Надеяться, что каждый раз во время ее редких визитов в больницу Виктору позвонит жена — глупо. Не писал же он их ей на бумажке вместе с инструкцией и планом действий? Хорошо, оставим пока этот момент в виде вопроса. Тем не менее племяннику, оказывается, не очень-то выгодна внезапная смерть дяди от инфаркта. Зачем тогда он упорно инфаркт этот приближает, собирая компромат против Али? А почему я решила, что против Али? Ведь что грозит Але, если убийства будут раскрыты? По большому счету — ничего. Частная клиника в Швейцарии. И только. Племяннику от этого какая выгода? Никакой, пока жив Сергей Владимирович. А если он умрет в ближайшем будущем и наследницей будет признана Аля, которую через некоторое время объявят недееспособной (вот когда пригодится список убитых девочек!), то кто станет ее опекуном? Племянник. Так что пользу можно извлечь и из инфаркта, и из разоблачения убийств. Нужно только разнести оба эти события во времени. Но это, если племянник не знает о счете. А если знает? Тогда мелочь, которая достанется Але, не представляет для него никакого интереса. Ему нужен цифровой код. И пароль. И получить он их сможет только от самого Сергея Владимировича. В обмен на что? На гарантии безопасности для Али? Фигня. Эту безопасность можно обеспечить с помощью хорошей адвокатской конторы. На угрозу разоблачить семейные тайны? Почти все участники семейной драмы мертвы. Или не могут, по большому счету, отвечать за свои поступки. Никто, кроме самого Сергея Владимировича…

И тут я поняла, почему Сергей Владимирович отдал швейцарские деньги. Не почему — мне… Не почему — отдал… А почему именно, сейчас. И пожалела тетю, которая наивно собирала чемоданы. Ни в какую Ниццу она не поедет. По крайней мере вдвоем с законным мужем. И еще вспомнила мстительные планы относительно Карины. Теперь я могла их осуществить. Я все могла. Кроме одной простой вещи — взглянуть в глаза человеку, который подарил мне мое сегодняшнее могущество. Или купил себе право спокойно умереть.

Я вздохнула, возвращая в карман бесполезный листок бумаги. Пусть все остается как есть. А я тоже останусь — здесь, в этом парке, где сквозь резную листву светит солнце, поют птицы и цветет сирень. А мир может отправляться, куда ему угодно, хоть в сумасшедший дом. Я сползла с бревна и растянулась на травке. Там, где солнце хорошо прогрело землю. Вытянулась во весь рост, широко раскинув руки. Небо катило свои голубые воды куда-то вдаль. Глаза закрылись, теплый солнечный луч нежно коснулся век. «Спи спокойно, дорогой товарищ», — пожелала я самой себе сквозь невыветрившийся хмель. И уснула.

Просыпаться в сумерках с вонючим ртом, когда между зубами застряли недожеванные куски жирной свинины, — занятие не из приятных. Поэтому я изо всех сил сопротивлялась и холоду, сковавшему ноги, и переполненному мочевому пузырю, цепляясь за остатки забытья, как старый коммунист за первомайские лозунги в конце девяностых. Голова болела немилосердно. Но и оставаться в месте, внезапно превратившемся из райского уголка в заброшенный закуток городского парка, богато разукрашенный собачьими автографами — совсем свежая кучка благоухала буквально у меня перед носом — и как не вляпалась! — сил тоже не было. Я поднялась, проклиная и день, и час, когда, внимая мукам совести, променяла теплое местечко университетского преподавателя на жизнь хоть и интересную, но куда как хлопотную, особенно в плане употребления спиртных напитков, — и поплелась к выходу из парка. Недалеко от центрального входа, окончательно подводя черту под событиями уходящего дня, я заглянула в общественный туалет, где всего за два рубля избавилась от сомнений, терзавших меня в течение суток: вслед за остатками шашлыка в унитаз отправились клочки «разумного» письма, лукаво подмигнувшие мне синими буквами, перед тем как исчезнуть в водовороте. Все. Осталось попрощаться с тетей и собрать чемодан.

Глава 19

По местной легенде, великий царь-реформатор некоторое время колебался в выборе места для своей новой столицы. В конце концов он остановился на северном варианте. Но и неудавшийся южный — в память о былых амбициях — сохранил — в уменьшенном виде — все столичные атрибуты. В том числе улицу, по которой круглосуточно, как часовые, прогуливались местные проститутки. Эта улица тянулась параллельно центральной. И — пикантная деталь, необходимая, как жгучий перец в жирном соусе, — место сбора ночных бабочек находилось как раз напротив местного управления федеральной службы безопасности. Жители города давно привыкли к такому соседству, существовавшему с незапамятных времен, но я не уставала ему удивляться. А сегодня — то ли из-за выпитой водки, то ли из-за невольно проглоченной дозы безумия, превысившей норму, я удивилась особенно сильно. А может быть — просто искушала судьбу, отчаявшись уговорить ее избавить меня от неприятных встреч и разговоров.

Короче, я не прошла, как обычно, ни мимо девушек, умело куривших на скамеечке, ни мимо чистенького крыльца перед добротной, но ничем, кроме небольшой красной таблички у входа, не примечательной дверью, напротив, я остановилась посередине тротуара и принялась указывать на интересное соседство всем спешащим мимо обывателям. Девушек сдуло ветром секунд через тридцать, а через сорок — ничем не примечательная дверь отворилась, и ко мне вышел дежурный офицер. Я почувствовала себя настоящим борцом с режимом и приготовилась с достоинством принять свою горькую участь. Но офицер, вежливо взяв под козырек, поинтересовался, чем он может мне помочь. Я громко выдохнула, примешивая запах перегара к аромату его одеколона, и потребовала вызвать такси. Ничуть не оскорбившийся офицер усадил меня на пресловутую лавочку, попросил немного обождать, а сам скрылся в серой утробе здания. Я осталась — в ожидании ареста и допросов. Но дождалась лишь выкрашенной в желтый цвет «Волги» с черными шашечками на дверцах. Пожилой водитель поинтересовался, кто заказывал такси, — судьба с завидным упорством отворачивалась от моей мольбы. Я вздохнула и села в машину, не потеряв надежды обмануть злодейку.

Возле дома Сергея Владимировича стояла тишина и «Скорая помощь». Защиту, очевидно, выключили, поэтому я легко открыла железную калитку. В сумерках двора нахохлившиеся воробьи, внезапно лишившиеся высокого покровительства, угрюмо устраивались на ночлег. Мне никто не встретился в прихожей, а в полутемном холле красным огоньком мелькнула сигарета племянника и прозвучал вскрик горничной, устроившейся у него на коленях. Я прошла мимо, не поздоровавшись, — в глубь дома, по лестнице, к апартаментам Сергея Владимировича. В небольшом коридоре, ведущем в его комнату, на меня налетела тетя. Ее невидящие глаза, словно шлагбаум на переезде, перекрыли дорогу.

— Тетечка, — начала я дрогнувшим голосом.

— Довольна? — не замечая моего покаянного вида, крикнула она в мою сторону.

— А что случилось? — я никак не могла поверить в реальность происходящего.

— Ты еще спрашиваешь, что случилось?! — скрюченные пальцы тетиной руки прошлись в миллиметре от моих глаз. — Думаешь, — продолжала она, — засадишь Альку в психушку, Сережа тебе все оставит? Размечталась! Спелась со своим хахалем? А теперь — фигушки! — тетя ткнула мне в грудь большой палец правой руки, торжествующе просунутый между средним и указательным. — Ничего не получишь! Не пущу!!!

Она уперлась спиной в дверь комнаты. Слишком сильно — дверь распахнулась. Испуганное лицо медсестры, удивленный взгляд врача. Голова Сергея Владимировича на подушке. Седые волосы и кожа лица соперничали белизной с наволочкой подушки. Все это промелькнуло у меня перед глазами в те несколько секунд, пока тетя закрывала передо мной дверь. Вон! Я пожала плечами и спустилась вниз. Лампы в холле уже горели. А наглая горничная заняла место за высокой спинкой кожаного кресла, в котором племянник докуривал свою сигарету. Ни дать ни взять — королевская чета, дарующая краткий визит надоедливому просителю.

— Кузина! — шоколадным маслом потек по комнате голос племянника. — Вас ли я вижу в таком… — его взгляд скользнул по моим помятым, в пятнах травы и шашлыка джинсам, — несколько странном виде? Что случилось? Вор проник в ваш дом и похитил ваши туалеты? И поэтому вы так расстроены?

Наглая горничная прыснула, не в силах — да и не старалась она! — удержать издевательский смех. Я молча плюхнулась в кресло напротив нового хозяина дома и громко щелкнула пальцами в ее направлении:

— Кофе!

Та дернулась по старой привычке, но тут же спохватилась и прильнула к своему любовнику, задрав чуть не до ушей короткую юбчонку. Тот отстранил нахалку, как хозяин чересчур надоедливую собаку.

— Ступай, не до тебя.

Горничная поджала губы и удалилась. А племянник, окончательно развалившись в кресле, бросил недокуренную сигарету прямо на ковер — пустяки!

— Дорогая кузина, — на этот раз в его голосе зазвучал металл, — я попрошу вас покинуть этот дом, — пауза, — раз и навсегда, вы меня поняли?

— А если я откажусь? — мои брови удивленно взлетели вверх.

— Алексей Константинович, — небрежно бросил племянник, и — чертик из коробочки — на пороге комнаты вырос Леха, — я прошу вас, как законный владелец дома просит представителя власти, убрать с моей территории эту нахалку.

Я открыла рот от изумления, начисто забыв о хороших манерах.

— А как своему будущему начальнику охраны, — продолжил племянник, а моя челюсть отвисла еще ниже, — приказываю никогда больше ее сюда не пускать.

Лехина рука тяжело легла на мое плечо. Я сжалась. Бывают моменты, когда соблюсти достоинство не представляется возможным. Что бы я сейчас ни сделала, что бы ни сказала — все сыграет против меня. Не пытаясь даже пригрозить возмездием или изобразить презрение, я вышла из комнаты, из дома, со двора, прочь — по внезапно враждебной улице.

И остановилась только у дома Виктора. Но в отличие от Али не припала к окну, а смело позвонила в дверь. Открыла жена. Самая обычная. И даже нижняя пуговица на халате оказалась оторванной. Посмотрела на меня с удивлением:

— Виктор Николаевич не принимает дома.

— Я по личному делу, — ничуть не смутившись, ответила я.

Она улыбнулась. Будь я хоть немного в состоянии воспринимать юмор, посмеялась бы вместе с ней. Но мне было не до изящных парадоксов. Поэтому я шагнула в прихожую, буквально сметая хрупкую женскую фигурку со своего пути.

— Он все равно не сможет с вами поговорить! — крикнула она вслед.

Но я не слушала. Миновала коридор, толкнула дверь, из-под которой пробивалась полоска света, и чуть не споткнулась о диван, слишком большой для этой маленькой комнатушки. На диване лежал Виктор, в носках, разумеется — дурно пахнущих, и дорогом костюме. Костюм украшали жирные пятна, такие же, как у меня.

— И давно он уснул? — спросила я.

Жена, опомнившаяся от моего натиска, нарисовалась в дверном проеме.

— Минут десять назад, — спокойно ответила она.

— Опоздала! — воскликнула я с досадой.

— Вы думаете, десять минут назад он был в состоянии разговаривать? — она не скрывала сарказма, но я не стала упражняться в красноречии. Прикинула, сколько часов я проспала сегодня после одной бутылки водки, представила, сколько таких бутылок мог выпить Виктор, вздохнула и уселась у него в ногах — дожидаться пробуждения.

Всего за одну весну мой мир дважды рушился. И хотя нынешнему миру всего пара месяцев от роду, потерять его оказалось больнее, чем десятилетний московский. Тогда у меня оставался Генка, верный друг, еще не оценивший свое дружеское участие в десять тысяч долларов, теплое тетино плечо, безропотно подставленное под мою склоненную голову. А теперь? Хороший дом в провинциальном южном городке, да толика долларов, да квартирка в Москве, да счет в далеком Цюрихе. И тетино проклятие. И белое лицо Сергея Владимировича. И наглая улыбка племянника. И пьяный Виктор в придачу к безумным Алиным глазам. А все вместе — одиночество. Груз, который мне совсем не хотелось нести. Поэтому я не успокоилась, а решила докопаться до истины. И доказать всем, что я хорошая, а потому заслуживаю их любви и уважения (в придачу к дому и долларам, разумеется). Сделать это будет непросто, но я постараюсь. А пока — немного отдохну.

И я постаралась устроиться поудобнее, залезла на диван, положила голову на спинку, а носки, вместе с ногами, протянула по направлению к носу Виктора, — авось, унюхает и проснется. Жена, внимательно следившая за моими телодвижениями, не выдержала и пригрозила вызвать милицию.

— Вызывайте, — беспечно махнула я рукой, — приедут менты и увидят, что я мирно сижу на диване, дожидаясь пробуждения своего друга. А вы орете, как банальная ревнивая жена. Развернутся и уедут. А соседям развлечение.

Я зевнула, давая понять, что разговор окончен. Но моя собеседница не унималась.

— Я вызову не милицию, — почти прошипела она, давясь бессильным гневом, — я вызову психиатрическую бригаду.

Тут я искренне засмеялась.

— Представляю, как будут веселиться врачи, когда за один день упекут в психушку сразу двух пациенток вашего мужа.

Против такого довода жена оказалась бессильна. Она постояла еще немного в дверях, а потом ушла. Даже свет потушила. Я и не заметила. Потому что закрыла глаза в нелепой попытке сохранить достоинство и здравый смысл.

Даже сейчас, спустя несколько месяцев после всего происшедшего, я не могу понять, почему я пришла к Виктору, а не отправилась домой — собирать чемодан и наматывать сопли на кулак. Тогда мне это казалось логичным и единственно возможным действием: раз Виктор не стоит за креслом племянника, дожидаясь своей доли при разделе пирога, значит, я могу ему доверять. И он поможет мне разоблачить племянника перед Сергеем Владимировичем. Нет, ну должен же он, Сергей Владимирович то есть, понять, какой сволочи он оставляет город. Одно дело — нецелевое использование казенных денег или, к примеру, контрабанда черных и цветных металлов через местный порт, и совсем другое — организация убийств девочек-подростков руками больной племянницы с целью заполучить этот самый порт в личное пользование. В конце концов, есть же вполне цивилизованные методы: наемные убийцы, или смена собственника с привлечением ОМОНа, или подкуп депутатов городского законодательного собрания… Другие же как-то справляются. Так я рассуждала, пытаясь пристроить больную голову на жесткой спинке дивана. И за этими рассуждениями упустила возможность хотя бы дотронуться до Виктора, погладить его по голове. Ну, вы меня понимаете… Впрочем, грязные носки в тридцати сантиметрах от моего носа не способствовали проявлениям нежности. Все-таки до чего безразличные нынче жены пошли: укладывают пьяных мужей спать, не сняв предварительно с них носки! Так, размышляя попеременно то о способах отомстить племяннику, то о том, не снять ли мне эти носки самой, я задремала. Проснулась от вибрирующего звука в районе груди. Долго хлопала руками по джинсовой курточке, мучительно соображая, чье сердце — мое или Виктора — разрывается в ночи Моцартовой серенадой, пока не вытащила надсадно дрожащий мобильник.

— Слушаю, почти крикнула я. В соседней комнате зажегся свет, проснулась жена. А Виктор только беспомощно всхлипнул и перевернулся на правый бок.

— Вика! — заплакала трубка тетиным голосом. — Ты где? Я звоню домой, никто не отвечает. Мне страшно, приходи! — тетя снова зарыдала.

Она напрочь забыла, что пару часов назад сама выставила меня с наказом никогда не возвращаться. Понятно, что я не стала ей об этом напоминать. Просто опустила вниз ноги, потерла руками виски, окончательно приходя в себя, извинилась перед женой. Наверное, та привыкла к подобным инцидентам или просто хотела спать, но, не вступая в дискуссии, проводила меня до двери и быстро захлопнула ее за моей спиной. Щелк! «Что-то слишком часто я слышу этот звук за последнее время», — пронеслось в голове. И унеслось. Так же быстро, как аромат сирени — белый куст, мимо которого я пробегала, — растаял в ночи.

Город не баловал своих жителей уличным освещением по ночам. Хорошо еще, что в кроссовках не страшно угодить ногой в яму или зацепиться носком за очередную колдобину. Но большинство представительниц прекрасного пола в этом городе ходят исключительно на высоких каблуках. Они настоящие героини, отчаянно пытающиеся спасти мир или хотя бы удачно выйти замуж. Но я не собиралась делать ни того, ни другого, поэтому быстро добежала в своих кроссовках до тетиного дома. Конечно, я всей душой сочувствовала тете и не собиралась оставить без ответа ее просьбу. Но сначала мне мучительно хотелось принять душ, вычистить зубы и переодеться. А заодно — выпить кофе.

В доме горел свет. Как в тот вечер, когда напуганный темнотой и одиночеством Максим включил все лампочки. Недоумевая, что могло случиться (опять Максим наведался? Племянник окончательно обнаглел и выгнал тетю?), я толкнула калитку — не заперта! И входная дверь тоже. Дом стоял нараспашку, словно пьяный десантник в центральном парке второго августа. Я ступила на порог.

— Тетя! Макс! — прокричала я в кишку коридора. Тишина. Хлопнула створка форточки. Мой лоб покрылся испариной, а рот свело неожиданной горечью. Что ждет меня за дверью? Я тянула, сколько могла, ожидание — не входить в комнату, не видеть кровавого пятна, отвернуть голову от распростертого на ковре тела… Внезапно входная дверь за моей спиной заскрипела, подгоняемая ночным сквозняком. Это оказалось последней каплей. Уже ничего не соображая, забыв и о достоинстве, и об элементарной осторожности, я опустилась на корточки, скрутившись эмбрионом, вжав голову в колени, и закрыла руками лицо — закричала громко и надсадно — лишь бы не слышать приближающихся шагов, не видеть опускающегося к моей голове дула пистолета, — защищаясь своим криком от жизни и смерти одновременно. Крик окутал меня невидимым плащом, а потом, управляемый собственными законами, оторвался от моего тела и улетел в весеннюю ночь. Наверное, несколько соседских кумушек проснулись и вызвали милицию. Потому что вскоре к моим крикам прибавились звуки милицейской сирены, а пожилой дядечка с седыми усами и огромными мешками под красными то ли от водки, то ли от бессонницы глазами положил руку на мое плечо.

— И чего кричим? — устало спросил он. — Благоверный все шмотки вынес и к другой укатил?

Я подняла голову и долго смотрела в его помятое лицо.

— Я не замужем, — выдавила наконец.

— Тогда банальная кража, — вздохнул он, — третий вызов за ночь. Будем оформлять протокол?

В его голосе в равных пропорциях смешались утверждение и вопрос. Я выбрала последнее и решительно помотала головой — не надо протокола, сама разберусь.

— Тогда хахаль, — понимающе кивнул он, — а может, все-таки оформим — привлечем подлеца?

Я снова отказалась. Решительно и бесповоротно.

— Эх, бабы, — вздохнул он и скрылся, только мотор патрульной машины рыкнул.

Я окончательно пришла в себя и перевела дух. Так, значит, банальная кража. Интересно, что же у меня украли? Осмелев, я зашла в свою комнату. Увиденное до мелочей повторяло аналогичные сцены в многочисленных милицейских сериалах. Не врут создатели «Ментов», точно следуют правде жизни. Или наоборот? Размышлять о взаимном влиянии искусства и жизни мне было недосуг — разобрать бы завал, устроенный злоумышленниками из моих платьев, белья, книг, многочисленных листиков, на которых я записывала повседневные дела и покупки, да двух пачек этих самых, которые с крылышками… Я уныло смотрела на кучу когда-то дорогих вещей, небрежно сваленных на пол, — и за два дня не разобрать. А я еще не заходила в другие комнаты. В кухню. В ванную.

Навалилась усталость. Обычная человеческая. Хоть я и спала сегодня в парке, а потом в ногах у Виктора, но разве это был сон? Отдых? Пожалуй, имеет смысл принять душ и лечь спать. Завтра разберусь с завалом, обнаружу пропажи. Хотя чего особенно искать. Деньги, конечно, утянули и побрякушки. Придется Ленке звонить, просить в долг, с тетей объясняться. Пусть дом формально и мой, но в нем полно тетиных вещей. «Неужели Максим?» — промелькнуло в голове, пока я запирала калитку. Но как он замок открыл? Я внимательно осмотрела входную дверь — ни царапины. Похоже, отпирали ключами. Может, я потеряла ключи во время своего бессмысленного шатания по городу? Почти уверенная, что нащупаю пустоту, я сунула руку в боковой карман. Невероятно, но две железных палочки намертво вцепились скрепляющим их колечком в джинсовую ткань. Да кто же это был?! Тетя так разозлилась на мое «предательство», что испортила мои платья? Или племянник намекает, чтобы я убиралась из города? У меня перехватило дыхание, и сердце застучало быстро-быстро: а если бы я не забрела с пьяных глаз к Виктору, а пошла домой? Я снова оглядела свои несчастные платья. Моя избитая (или мертвая! нет, не думать!) фигура добавила бы в композицию ярких красок. Нужно быть полной дурой, чтобы лишний час оставаться в этом городе. Душ я все же приму. И поем как следует. Соберу кое-что из уцелевших вещей. И обязательно позвоню тете. Предупрежу? Попрощаюсь? Брошу в теплый кусок пластика — уезжай! Но она не уедет. А кто бы уехал? Как в немом кино, промелькнуло лицо Сергея Владимировича на подушке. Нет. Не уедет. Я вспомнила рыдающий тетин голос в трубке: «Вика, я боюсь!» Она обнаружила пропажу ключей. Или просто хорошо знает нрав племянника. Я вздохнула. Я тоже не уеду. Останусь возле тети. По крайней мере, пока не поправится Сергей Владимирович. Я вытащила мобильник. Не буду сейчас расстраивать тетю рассказом о погроме. Просто скажу, что я дома, жива-здорова и, если нужно, через полчасика приду к ней. Почему-то тетя долго не подходила к телефону. Я устала считать гудки. Наконец зашумело, защелкало. «Тетечка! — сказала я бодрым голосом. — Ты там как?» Но в трубке раздался надтреснутый голос незнакомого мужчины: «Извините, но Вера Александровна не может сейчас подойти к телефону, ей делают укол». Пока я глотала открытым ртом воздух, там, на другом конце, что-то задвигалось, раздался предупреждающий женский вскрик и тетин недовольный клекот. «Вика! — снова всхлипнула она в трубку, — Вика! Сергей умер…» Мужской голос опять извинился — врач. И больше я ничего не слышала, кроме гудков.

Глава 20

Следующие несколько дней я помню плохо. Понятно, что в ту ночь я так и не уснула. Не уснула и в следующую, сидя с тетей возле гроба Сергея Владимировича. У племянника, что называется, рука не поднялась выгнать меня во второй раз. Да и неловко было перед многочисленными друзьями покойного. Как-никак, а ему с ними работать. А друзья, как назло, подчеркнуто уважительно подходили к тете и ко мне, выражая свое сочувствие. Хотя зачем им было мне сочувствовать, непонятно.

В день похорон приехала Аля. Больничный врач доставил ее прямо на кладбище. Пожалуй, эта церемония имела значение исключительно для нас, потому что, увидев наши заплаканные лица, Аля радостно улыбнулась и сказала, что дедушка уже давно на Юпитере и приглашал ее в гости. Она обещала прилететь, как только обзаведется крыльями. Тетя всхлипнула, племянник недовольно дернул бровью, а я согласно кивнула — конечно. Аля, напевая, подошла к краю могилы, на мгновение мне показалось, что она бросится вниз, но она лишь помахала рукой дедушкиному гробу — до свидания — и поспешила к машине. Исправно вращавший кадилом поп несколько раз торопливо перекрестил ей вслед воздух — то ли Божье дитя, то ли дьяволово — от греха подальше.

Поминки проходили в доме Сергея Владимировича. И стол, и состав гостей, и даже их разговоры ничем не отличались от тех, что я видела и слышала сколько-то дней назад во время праздничного обеда. Отсутствовали только девушки в коротких юбках да кандидат в мэры — неловко перед выборами. Тетя сидела в высоком кожаном кресле — Сережином! — почти никого не видя и не слыша, душой она была далеко отсюда. Племянник стоял у двери, выходящей в сад. Принимал соболезнования, больше похожие на поздравления. Правда, произнесены они были сквозь зубы. Старой гвардии явно не нравилась слишком быстрая передача всей власти молодому выскочке. Наверное, именно поэтому все были подчеркнуто вежливы с тетей, а по совместительству — со мной. Но герой дня тоже чувствовал себя не очень уверенно, судя по тем быстрым взглядам, которые он бросал в мою сторону — знает или нет?

Я не училась в театральной студии, но явно превзошла его в актерском мастерстве: хоть и умирала от страха, любопытства и предчувствия неприятного разговора с тетей насчет разгромленного дома, но вида не подавала, храня на лице торжественно-скорбное выражение. У меня не было возможности перебрать, как следует, развороченные вещи. Но кое-что интересное я обнаружила, а именно: украшения. Дорогие женскому сердцу побрякушки так и лежали в черном бархатном мешочке, украшенном серебряной вышивкой, в том самом месте, где я оставила их после исполнения роли светской дамы в кабинете Марины Юрьевны. Зато я нигде не смогла найти свою записную книжку. В ней было полно телефонных номеров, в основном — московских, да кое-какие цифры. Судя по расстроенному виду племянника — ведь не смерть дядюшки так его огорчила! — он уже проверил некоторые из этих цифр и ничего интересного для себя не обнаружил. Так ему и надо! Господи! Ну помоги мне прикинуться полной дурой и уверить этого самонадеянного нахала, что я ничегошеньки не знаю. Ни о том, что Аля убивала девочек. (Знал ли об этом Сергей Владимирович? Уже не ответит. Знает ли Виктор? Я не хотела об этом думать — ни сегодня, ни потом). Ни о возможной причастности к этим убийствам племянника. Я ни о чем ничего не знаю! А меньше всего — о деньгах Сергея Владимировича, лежащих в маленьком железном ящичке с толстыми стенками в далеком-предалеком городе Цюрихе.

Первым не выдержал племянник — покинул свое убежище у балконной двери и подошел к нам. Теперь скорбящая семья была в полном сборе. Кроме Али, конечно. Да она и прежде не очень-то жаловала светские мероприятия, а после полета на Луну… Если Алина судьба кого и интересовала, то только на предмет опекунства. Когда суд признает ее недееспособной, кому из нас троих достанется немалый куш, полученный после смерти всех ее родственников? Кому нужно сегодня поклониться чуть ниже, чем остальным? Задача не из легких.

Гости просидели положенное время, сказали все положенные в таком случае слова, заверили тетю в своей неизменной преданности и готовности прийти на помощь — только позови! Со мной они были более сдержанны — темная лошадка, а с племянником по-мужски суровы. Зато их жены дали волю слезам, утешая «бедного мальчика». А их дочки — они все-таки просочились в дом, надев длинные юбки! — готовы были утешить «малыша» не только слезами, но и действиями. Наконец тягостная церемония закончилась, и мы остались втроем.

Тетя тотчас захотела подняться к себе в комнату. А я осталась внизу, не имея сил преодолеть пару метров от кресла до телефонного столика. В доме стояла тишина. Только негромкие голоса официантов, разбиравших поминальные столы, доносились из столовой, глухо, будто укутанные ватой. Я решила подождать, пока кто-нибудь войдет в холл, и я попрошу вызвать мне такси… Этим человеком оказался племянник. Он совсем не устал за время похорон. А сейчас, скинув скорбный костюм, просто-напросто цвел наглой раскидистой красотой.

— Дорогая кузина, — мягко пропел он, усаживаясь в кресло напротив меня, — как поживаете?

— Ужасно! — зло бросила я в ответ. Поединок начался.

— А что случилось? — в его голосе звучала настоящая озабоченность. Еще бы, такие деньги уплыли из рук в совершенно неизвестном направлении!

— Какие-то идиоты залезли в мой дом, перепортили кучу вещей, устроили там жуткий беспорядок, и все это в день смерти Сергея Владимировича, — пробурчала я.

— Надеюсь, вы вызвали милицию?

— Соседи вызвали, пока я визжала как резаная, — всегда лучше говорить правду по мелочам, а врать по-крупному.

— И что? — его голос дрогнул чуть сильнее, чем следовало.

— Да, — махнула я рукой, — а то не знаешь, какая у нас милиция. «Проедем в отделение, напишем заявление, сейчас эксперты приедут» и прочая чушь. А тут тетя в трубку рыдает. До тряпок ли мне было?

— Конечно, — согласился он, — но теперь?

— А что теперь? — удивилась я. — Заявление, что ли, подавать из-за пары платьев да сотни долларов? Эти отморозки даже бриллианты не взяли, думали, наверное, что бижутерия.

— Да, — поспешно согласился племянник, — похоже, что и в самом деле местные наркоманы побуйствовали.

— Вот, вот, — подхватила я, — познакомилась тут с парочкой, пока в больнице работала.

— А кстати, — совсем некстати продолжил племянник, — как вы в этой больнице оказались?

— А об этом, — парировала я, — вы у своего нового начальника охраны спросите. Мне эта история надоела, слышать ничего не хочу ни о каких маньяках! И вообще я в Москву возвращаюсь, к мужу.

Племяннику, как и Лехе, оставалось только проглотить эту новость и пожелать мне счастья в личной жизни. Я нарочно не упомянула о записной книжке. Пусть помучается: то ли я такая умная, то ли не обратила на эту пропажу никакого внимания, а значит, ничегошеньки не знаю…

После похорон Сергея Владимировича тетя тоже собралась уезжать. В Ниццу. Выяснилось, что Сергей Владимирович переписал на ее имя тамошнюю виллу и приличный счет в банке. Мы отправились вместе и остановились в моей новой квартире. Ленка не обманула, квартирка оказалась очень приличной. Подруга позаботилась даже о мебели (с учетом моих вкусов) и привезла несколько чемоданов с моими вещами из старой Ираидиной квартиры. Я простила ей несусветный гонорар — семейная жизнь требовала повышенных расходов. Вообще у Ленки с Генкой дела шли отлично. Их юридически-психологический бизнес процветал. Семейная жизнь приносила только радости (пока, как любила говаривать Марина). Ленка прекратила вытряхивать деньги из обманутых мужиков в пользу неверных жен и устроилась юрисконсультом в очень солидную фирму. Пополневший и поздоровевший Генка больше не слушает по двенадцать часов в день истеричных дамочек, а трудится в команде имиджмейкеров у известного политика. Из его глаз ушла вечная тоска — процесс, начавшийся на втором курсе университета, завершился полным выздоровлением. Теперь Генка просто зарабатывает деньги и наслаждается жизнью. Зато Ираида по-прежнему пышет ядом. Я побывала у нее в ее новой квартире и выдержала полчаса проклятий в адрес Карины, сына и свой собственный, после чего убежала с твердым намерением никогда сюда не возвращаться. Навестила я и бывшего мужа. Дверь мне открыла беременная Карина. Муж остался прежним. Я проявила благородство и не стала вспоминать о нашем убитом ребенке, кроме того — предложила Карине вернуть деньги. Она отказалась. По-моему, эта выплата для нее что-то вроде жертвоприношения.

Тетя улетала из Шереметьева. На проводы съехалась вся родня, поэтому наше взаимное охлаждение было не очень заметно. Что ни говори, а я, хоть и невольно, разрушила ее мечту о тихой, спокойной жизни с близким человеком. Но, помахав рукой самолету и отсидев неизбежный банкет с родственниками — а на посошок? — я осталась совсем одна. В крохотной квартирке, в огромном, когда-то таком родном, а теперь совершенно чужом городе. Где-то там, через тысячи многоэтажных коробок, спит в своей теплой постели рядом с беременной женой мой бывший муж. На другом конце города ворочается, мучимая бессонницей и злостью, бывшая свекровь. Мои бывшие друзья планируют, как им провести летний отпуск. Тетя — я взглянула на часы, — да, тетя уже рассматривает в иллюминатор огни ночного Парижа… А в южном провинциальном городке мечется на железной койке в лекарственном бреду несчастная Аля. И Виктор… Что он сейчас делает? А племянник? Все еще пытается понять, нет ли в украденной книжке заветного кода, или махнул на все рукой и трахает горничную в свое удовольствие? Пожалуй, мне пора вернуться и поискать ответы на эти и другие вопросы. Конечно, мне понадобятся помощники. Придется обратиться к своему бывшему начальнику. Вот и опыт работы в агентстве пригодился…

Итак, я решила вернуться в тетин дом и свести счеты. Но еще до рассвета мои планы изменились. Вообще, размышляя впоследствии о жанре этой книги, я долго не могла сделать выбор между Агатой Кристи и Зигмундом Фрейдом. А в самом деле, чем не «Толкование сновидений» сто лет спустя. Но тогда мне было не до смеха — я проснулась в холодном поту. Судите сами: сижу я спокойно в своем доме, в самой дальней комнате, читаю книгу и ни о чем не думаю. Бросив случайный взгляд в окно, с удивлением, а скорее, с ужасом вижу племянника, сопровождаемого двумя женщинами, брюнеткой и блондинкой. Сообразив, что они пришли по мою душу, пытаюсь спрятаться, но шаги слышны уже в коридоре, и вот вся троица вваливается в комнату. Немало изумившись, узнаю в его спутницах тетю и Алю, но принимаю независимый вид — чего, мол, надо. Племянник требует денег. Я усмехаюсь — да сколько угодно. Открываю тумбочку — берите. Племянник доволен — рассовывает по карманам зеленые пачки и машет на прощание рукой. Все счастливы. И вдруг Аля с ангельской улыбкой извлекает откуда-то исписанный неровным почерком листок бумаги и подносит к моим глазам. Тот самый листок, что я порвала на мелкие клочки и спустила в унитаз, «Письмо разуму», на оборотной стороне которого написаны заветные цифры. Все еще не веря своим глазам, усиленно тру их руками, вот сейчас открою, и мираж исчезнет…

Я открыла глаза — в окне серым занавесом висело утреннее небо. Спектакль продолжался. Главные герои всего лишь отлучились в гримерку на время антракта. Я села на кровати, дотянулась до сумочки, вытащила пачку сигарет — даже не заметила, когда купила! — и закурила, с наслаждением после долгого перерыва. Серый дым — ассоциацией к серому небу — лениво пополз по комнате. А чего я, собственно говоря, хочу: узнать ответы на все вопросы или просто — спокойной жизни? Ответ не замедлил объявиться, незамысловатый, как сюжет мыльной оперы. Потом я поколебалась — честно, но недолго: выждать и соблюсти приличия или позвонить прямо сейчас? — и набрала номер.

Этот номер мне дал Сергей Владимирович — на самый крайний случай. Мой случай не был крайним, но я нуждалась в совете. Голос на другом конце провода пригласил меня покататься на яхте по Финскому заливу. Белая ночь еще не взяла лето за горло, поэтому мы могли полюбоваться луной. Я попросила совет, мне дали два. Иногда я бываю очень благоразумной. Вот и в этот раз — последовала совету и погостила недельку на даче в Комарове. А когда я вернулась в свой город, таксист по дороге домой рассказал об автомобильной аварии, вот уже три дня служившей темой для городских сплетен: «Мерседес» племянника потерял управление и на огромной скорости врезался в старое дерево. Дерево не выдержало и упало. Водитель — племянник — и пассажир — лейтенант Леха — погибли. Оба были под кайфом.

Я наняла для тети Зины сиделку. Врачи давали ей не больше месяца, а после аварии — неделю. Но она, вопреки ужасной потере, начала поправляться. И я с ужасом жду момента, когда ее фигура вырастет на середине нашей тихой улочки — держись, девчонки.

Состояние племянника унаследовала недееспособная Аля. Ее официальным опекуном числилась администрация психиатрической больницы. За право наложить лапу на имущество Сергея Владимировича эта администрация охотно дала согласие на Алину поездку в Швейцарию. Сейчас Аля находится в той же клинике, что и ее мать. Наверное, они встречаются на прогулках, но вряд ли друг друга узнают. А Альпы хоть немного, но ближе к Луне. Я проводила Алю в ее новое пристанище. Цюрихские банкиры были со мной очень любезны.

Оксана вышла замуж — ее избранник сделал ей предложение в тот самый день, вернее, ночь, когда она надела подаренное мной боди. Я призналась в своей проделке и теперь готовлюсь стать крестной матерью. Елена Ивановна по-прежнему заведует отделением. С некоторых пор ее жизнь стала немного спокойнее. Теперь, если кто-нибудь из детей убегает, она не вызывает милицию, а поднимает трубку, набирает мой номер и спрашивает: «У тебя?» Светлана все так же прописывает детям аминазин и плачет на групповых занятиях. Анна Кузьминична ушла на пенсию — неожиданно для всех — и выращивает тюльпаны на даче.

Максим благодаря хлопотам Елены Ивановны перевелся в другой детский дом. Новый директор отпускает его на выходные к бабушке. Лиля снова не ужилась в детском доме и снова лежит в больнице. Я навещала ее несколько раз, приносила мороженое. Дом Пашиной матери сгорел, мать исчезла. Теперь Паше некуда бежать, и он смирился со своей судьбой. Вовка в больнице больше не появлялся. Недавно встретила его на улице — возвращался с тренировки.

Виктор работает в больнице. Его частная практика процветает. И, спешу разочаровать поклонниц любовного жанра, в его семейной жизни тоже все в порядке. Мы встречаемся пару раз в месяц. И говорим. В основном о литературе. Что ж, неразгаданная тайна соединяет и волнует не меньше, чем секс.

Марина сделала пристройку к своей академии и читает лекции по психологии. Недавно она пригласила меня на слет психологов, проходивший на развалинах древнего города. Мы очень мило провели время: играли в разные психологические игры и просто дурачились. В самом конце кто-то предложил залезть на обломок крепостной стены и обратиться к присутствующим от имени бога. Желающих оказалось много. Все говорили о любви к людям и призывали их жить дружно. Я взошла на стену последней и посмотрела на людей, столпившихся внизу с поднятыми вверх лицами. Я молчала. Они ждали. Уходить при свидетелях было неловко. Все равно что садиться на унитаз посередине площади. Но они тоже не уходили, ждали. Чего? Признания в убийстве? Откровения? Раскаяния? Слов любви? Вы знаете, чего люди ждут от богов? И я не знала. И молчала. Смотрела на тех, кто внизу. Они верили, что я их люблю, что я хорошая — такая, как они. Только немного играю — в Бога. А я не играла. Любой, кто берет на себя смелость распоряжаться чужими жизнями, автоматически становится Им. Даже Анна Кузьминична. Только она об этом не подозревала. А Аля знала — лучше, чем другие. Поэтому и сошла с ума. А я? Что ждет меня? По спине пополз холод, накрыл синим плащом. Я не выдержала, вздрогнула — взглянула поверх голов. У самого горизонта, где море голубовато-серой каплей наползало на ровную, как стол, степь, укутанная в закат Алина фигура — видимо, она уже обзавелась крыльями — приглашающе взмахнула рукой. Ну уж дудки! Я прыгнула вниз. Прямо в чьи-то сильные руки, обхватила незнакомый — пока! — мужской торс, пахнущий потом и пылью, прижалась покрепче: «Снимите роль». И мы пошли пить водку. Дальше многоточие и жаркая августовская ночь.

На следующий день, почувствовав себя окончательно выздоровевшей, словно после долгой болезни, я отправилась погулять по городу. В жарком воздухе лета еле слышно зазвучала осенняя нота — на слегка пожухлую траву легла первая роса. Я натянула джинсы, влезла в кроссовки — захотелось наведаться в рыбацкий поселок, побродить по его узким и кривым улочкам, сбежать по склону к самой воде… Здесь ничего не изменилось с весны: так же наступали друг другу на плечи саманные домики, так же висели по береговому склону свежие помои, а тропинка, по которой я, скользя, сбежала к морю, была все так же щедро усыпана шлаком. Я притормозила у кромки воды. Но по инерции продолжала прыгать между камнями. Уж очень здорово было ощущать свое тело: горячее, чуть запыхавшееся от бега, и даже запах пота из-под мышек казался таким чудесным.

— Эй, тетенька! — раздалось откуда-то слева. — Вы тут сильно не прыгайте, а то упадете и убьетесь.

Слегка недоумевая, я огляделась по сторонам. Ближе к склону, среди обломков старого волнореза какой-то чумазый пацан лет одиннадцати развел небольшой костерок, а судя по запаху, который доносился из мятой алюминиевой кастрюли, только что сварил на нем свой обед. За недолгий срок своего пребывания в больнице я научилась разговаривать с такими пацанами. Вот и сейчас, проведя несколько раз правой рукой по джинсам, я протянула ее мальчишке — привет! А после добавила — приятного аппетита. Мальчишка кивнул и приглашающе похлопал по камням рядом с собой — присаживайся. Я не заставила себя долго упрашивать, села, протянула своему собеседнику (учителям средних школ не читать!) початую пачку сигарет — угощайся. Мальчишка презрительно хмыкнул при виде тощей дамской пачечки с длинными и худыми сигаретами, но одну все же вытащил, не побрезговал. Мы закурили.

— А почему это я непременно должна здесь убиться? — спросила я после того, как все формальности были соблюдены.

— Так ведь девчонка здесь соседская по весне точно так же убилась, — деловито пояснил пацан, — мы с ней выпили самогонки и пошли на берег. А она как побежит! А в конце поскользнулась и упала. Я спустился, поглядел — она мертвая уже была. Я испугался, что ее мамка меня за самогонку убьет, и обратно убежал.

Пацан несколько раз энергично пыхнул, словно подтверждая девчоночью неразумность, и тяжело вздохнул — такие вот дела. Я молчала, не в силах переварить услышанное, и вытащила из пачки новую сигарету. Мальчишка, как по команде, вытащил вторую.

— А что было потом? — осторожно, будто наступала на раненую ногу, спросила я.

— Да ничего, — пожал плечами мальчишка, — тетка какая-то на Таньку набрела и как начала орать, потом милиция приехала, тетку увезли, а Таньку похоронили. Мать Танькина на похоронах всем конфеты раздавала, а уж плакала… хоть и пьяная…

— А ты милиционерам рассказал о том, как все было? — все еще надеясь на недоразумение, спросила я.

— А зачем? — удивился пацан. — Менты и так сказали, что несчастный случай. Я сам слышал, как самый главный Танькиной матери про это говорил. А мне зачем ментам на глаза попадаться, если я из детского дома убежал.

— Резонно, — ответила я и замолчала. — Но как же тогда…

Пацан, очевидно, сообразил, что из меня, кроме двух сигарет, ничего уже не выжмешь, подхватил чумазыми ладошками старую кастрюльку и скрылся в направлении прилепившегося к склону сарая. Наверное, там у него было убежище. Я рассеянно проводила взглядом тощую фигурку и вернулась к своим невеселым думам… Впрочем, нет, я вернулась домой. Подсела к старой тумбочке от швейной машинки, заменяющей мне письменный стол, распечатала пачку белой бумаги, купленную по дороге, и записала эту историю, которую вы, моя дорогая читательница, небрежно суете сейчас в сумочку между пачкой йогурта и косметичкой — конечная станция…

Ах, да, чуть не забыла, выборы мэра в городе прошли в назначенный день. И были признаны состоявшимися. Новым мэром стал заместитель старого. Так что в городе по-прежнему отвратительные дороги, грязное море и дешевые фрукты. И свободное место на крепостной стене…

Content

Егорова Виктория Николаевна Служанка двух господ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20