Мануйлов Виктор Васильевич

Черное перо серой вороны

Виктор Мануйлов

Черное перо серой вороны

Глава 1

В производственном корпусе, сооруженном из серых железобетонных блоков, не было ни единого окна. Из-за своей непомерной длины и ширины он казался очень низким, и даже поддерживающие потолок квадратные двенадцатиметровые колонны не делали его выше. Под этим серым потолком, в свете неоновых ламп ползли, извиваясь, клацая и чавкая, изломанные звенья конвейеров, в желобах которых бесконечной чередой с настойчивым шорохом обреченных существ проплывали разноцветные пластмассовые бутылки, банки и картонные коробки, наполняемые моющими, очищающими, растворяющими и прочими жидкостями и порошками, обрастающие разноцветными же наклейками, назойливо и однообразно прославляющими эти моющие, очищающие, растворяющие жидкости и порошки, за каждой фразой которых качалось, пританцовывая, одно лишь единственное слово: «Купите! Купите! Купите!».

По узкому проходу между двумя конвейерами шли двое в синих халатах. Один, довольно рослый, лет сорока пяти, плечистый, с приятным лицом, но с холодными серо-зелеными глазами, которые можно было бы с полным правом назвать за свою неподвижность змеиными, если бы все люди имели удовольствие с близкого расстояния видеть глаза кобры или даже обыкновенной гадюки, — так вот, этот самый человек был владельцем этих конвейеров, а в целом — фасовочно-упаковочного комбината, прозванного местными острословами ФУКалкой, и звали его Семеном Ивановичем Осевкиным. Другой, невысокий, с выпирающим брюшком, лысый, с вислым носом и черными глазами, не способными задерживаться на длительное время на каком-нибудь отдельном предмете, то ли неделю не бритый, то ли отпускающий бороду, отчего казался значительно старше своих пятидесяти лет, был некогда просто одесским евреем Аароном Давидовичем Нескиным, а нынче представлял немецкий химический концерн «Блюменталь унд К*». Этот концерн гнал из Германии в Россию цистерны с химией, которую здесь, в небольшом подмосковном городке Угорске, расфасовывали по бутылкам, банкам и коробкам и развозили куда только можно.

Осевкин и Нескин шли ровно посредине корпуса. И лампы из-под потолка освещали только середину, гасли за их спиной на некотором удалении и на таком же удалении загорались впереди, так что все остальное огромное пространство тонуло в шевелящейся таинственной темноте. Конечно, можно было бы ради такого случая включить свет во всем корпусе и не ставить его на автоматику ради грошовой экономии электроэнергии, но на одной из линий разливалась водка, приготавливаемая из спирта-ректификата здесь же, на комбинате, поэтому Осевкин полагал, что эту часть своей деятельности Нескину знать не обязательно: все-таки все эти стены и конвейера почти наполовину принадлежат братьям Блюменталям, которые могут на вполне законном основании потребовать свою долю.

Они шли, шаркая подошвами по бетонному полу, темные пространства с двух сторон и сзади направляли, сдавливая и подгоняя, их движение в таинственный полумрак, откуда доносились живые хлюпающие звуки, и казалось, что эти двое очутились в желудке какого-то огромного животного, пожирающего бутылки, банки и коробки, и стоит им зазеваться, как и сами они станут пищей, будут расчленены, размолоты и переварены, затем извергнуты из прямой кишки прожорливого животного, упакованы в большую коробку, погружены на электрокару и отправлены на склад готовой продукции, откуда через равные промежутки времени выползает тяжелая фура. Она рыча подъезжает к стальным воротам, водитель протягивает охраннику с бульдожьим лицом бумагу, тот ставит на ней штамп, ворота открываются, и фура через несколько минут вливается в бесконечный поток легковых и грузовых машин, стремящихся к Москве или в противоположную от нее сторону.

— Что ж, неплохо, неплохо, — говорил Нескин, слегка грассируя и кивая головой, точно расставляя знаки препинания в своих фразах. — Рад, что я в тебе, Сеня, не ошибся. Хватка у тебя имеется. Руководство концерна тебя ценит. Теперь я окончательно убедился, что эта работа значительно лучшее применение твоим способностям.

— А как тебе освещение? — спросил Осевкин, останавливаясь и поводя рукой. — У вас небось такого нету?

— Не знаю, не интересовался. Но поинтересуюсь обязательно, — без особого энтузиазма ответил Нескин. И добавил, передернув жирными плечами: — Жутковато как-то.

— Зато освещает лишь то место, где работают наладчики. Но если надо, то и весь корпус. У меня все продумано, — похвастался Осевкин.

— Вижу, вижу. Хвалю, — покровительственно потрепал Нескин плечо своего более рослого партнера, продолжая в то же время размышлять над тем, что уже знал и без полного освещения конвейерного корпуса.

В последнее время у братьев Блюменталь закралось подозрение, что Осевкин стал жульничать, то есть утаивать часть прибыли, которую должен получать концерн. Поэтому Нескина и прислали сюда разобраться и сделать выводы. А при необходимости принять соответствующие меры. Приехав в Москву, Нескин не сразу отправился в гости к Осевкину. Собираясь ревизовать комбинат, он загодя послал сюда одну изворотливую даму, работающую частным юрстконсультом, которую хорошо знавал по прошлым годам, велев ей все выведать, представившись гастарбайтершей, ищущей работу. Так вот, от нее он уже знал и о линии по разливу разбавленного спирта, и о порядках, какие завел на комбинате Осевкин, и как к этому относятся его работники, и даже кое-что об отношениях в его семье. И теперь размышлял, как ему поступить: информировать об этом свое начальство или самому влезть к Осевкину в долю? Для Блюменталей навар с водки будет небольшой, хотя важнее не сам навар, а цивилизованный порядок на предприятии, сорок девять процентов акций которого им принадлежит. Но они сами из бывших совков, и, как доподлинно было известно Нескину, утаивают от компаньонов часть дивиденда, то есть ему, Нескину, не полностью выплачивают его долю с получаемой прибыли. Отсюда вывод: если кто-то обманывает тебя, то не грех обмануть обманывающего. А с другой стороны, Блюментали могут за правдивую информацию проникнуться большим доверием к своему младшему партнеру, поднять его, Нескина, на ступеньку выше, повысить долю в прибылях, ввести в свой круг. Но если второе предположительно, имея в виду скаредность братьев, то первое вполне реально.

Нескин еще не решил, какой из двух вариантов выбрать, но исключительно потому, что не знал, через какую дыру Осевкин черпает неучтенный капитал. А потому перевел разговор на другую тему:

— А как братва? Не пристает? Не требует в общак?

— Кто приставал, тех уж нет, — хохотнул Осевкин, при этом в глазах его почти ничего не изменилось: они смотрели все так же холодно и будто бы даже с недоверием к словам представителя. — Времена нынче, Арончик, другие, — добавил он. — Это раньше все было общее. Теперь у каждого свое. Пора уж и угомониться.

— Это ты верно подметил, Сеня, — подхватил Нескин. — Давно пора. Но криминальный мир живуч. И пробует урвать где только можно. Без связи с ментами… или как теперь у вас тут? — с полицией, пентами, что ли? — без них не обойтись.

— Мне один хрен: милиция или полиция, менты или фараоны. Все они мусора, лягавые. Кстати, я читал где-то, что до революции полицейских называли фараонами, — пояснил, коротко хохотнув, Осевкин. — Так пусть будут фараоны. Но, как ни назови, а мурло оно и есть мурло. Им, сукам, дай палец — руку отхватят. Местных я держу на коротком поводке, чтобы знали свою кормушку и чужих к ней не подпускали. А когда начинают зарываться, включаю связи в Москве, — похвастался он. И заключил почти философски: — Лягавый должен исполнять свою должность и не заглядывать в мой карман.

— Чувствуется моя школа, чувствуется, — удовлетворенно поддержал партнера Нескин. — Растешь-таки, Сеня, растешь! И это хорошо. Это очень даже правильно. В нашем деле стоять на месте — задавят. Давить надо самому, тогда и будешь наверху. Старая истина. Стара, как весь этот мир. Были-таки идиоты, которые пытались изменить естественные законы этого мира. Были. И что из этого уже вышло? Вышел чистый пшик. И какая отсюда мораль? А такая, что надо следить, очень пристально следить, чтобы новые идиоты сидели тихо и не рыпались.

— У меня не порыпаются, — произнес Осевкин с кривой ухмылкой и выставил вперед чугунный кулак с набитыми на костяшках пальцев мозолями.

— Ну, крепкий кулак — дело, конечно, хорошее, — осторожно возразил Нескин. — Однако, Сеня, и мозгами шевелить в этом направлении тоже не мешает. Шибко-то прижимать своих работников не стоит. Паровой котел до тех пор работает исправно, пока в нем поддерживается нормальное давление конкуренции между человеческими особями. Тогда никаких эксцессов не будет и спать можно спокойно. Если бы в России при царе придерживались этого святого правила, никаких революций не понадобилось бы.

— Это у вас там, на Западе, нормальная конкуренция между особями. А тут Россия. Не забыл еще, откуда ты родом? Нам ихнюю демократию ни к заднице, ни к переднице не прилепишь. Когда все держишь в своем кулаке, тогда и порядок, — все с той же ухмылкой гнул свою линию Осевкин. — У меня, Арончик, никто не рыпается. Пусть кто-нибудь только попробует — в бараний рог скручу. Кто им работу дает? Осевкин! Без меня они все бы здесь, в этом паршивом городишке, передохли с голодухи. Башмаки мои лизать должны. И лижут. Так вот у нас делается, — заключил он, со снисходительностью сытой змеи глянув сверху вниз на Нескина.

Тот возражать не стал, подумав, что как был этот Осевкин бандитом, так им и остался. Не самый глупый из них, но и не самый умный. Да и где их возьмешь, чтобы и умный, и деловой, и хорошо знающий российский полукриминальный бизнес? С теми, что поумнее, лучше не связываться: заговорят любое дело. Да и за душой у них ничего не осталось: старые принципы они предали, новых не набрались. Вот и болтаются, как г…о в проруби.

Глава 2

Когда-то Нескин с Осевкиным учились в Московском университете на юрфаке. Нескин заканчивал курс, Осевкин только начинал. Вместе занимались спекуляцией заграничными шмотками, валютой и наркотой. Для Нескина это занятие было почти наследственным бизнесом, хотя и подпольным; для Осевкина — удовлетворением своего честолюбия. Да и то сказать: одни ходят в джинсе и кожаных куртках на молниях, водят своих чувих по ресторанам, а у тебя ни денег, ни шмоток, ни длинноногой чувихи, на которую бы заглядывались другие, ни родителей, которые бы давали тебе на карманные расходы столько, чтобы не стыдно было доставать их из кошелька. Да и откуда у родителей деньги: мать учительница, отец инженер — просто инженер с соответствующей зарплатой. Все это и свело боксера-перворазрядника Осевкина с подпольным бизнесменом со стажем Нескиным по кличке Арончик. Вскоре и у Осевкина появилась кликуха: сперва Юрист — не прижилась почему-то, потом Змий — за тяжелый неподвижный взгляд серо-зеленых глаз; окончательно же закрепилась кличка Студент.

В восемьдесят девятом они проходили по одному делу: наркотики, валюта. И это при том, что Нескин уже сидел в адвокатской конторе и неплохо зарабатывал. Но неплохо — это на чей взгляд. На взгляд самого Нескина — гроши. Ему хотелось много. Очень много. Вместе они и сели. Правда, на разные сроки. Осевкин в ту пору ходил у Нескина в шестерках, но и тогда в нем чувствовался злой, жестокий характер. Ему и срок дали небольшой, и выпустили раньше — именно тогда, когда у кормила власти один самонадеянный и честолюбивый дурак сменил другого. Потом объявили амнистию и выпустили на свободу Нескина и ему подобных, назвав их жертвами тоталитарного режима. К тому времени Осевкин уже командовал бандой рэкетиров, которая подмяла в одном из московских районов под себя нарождающихся предпринимателей и всех прочих, кто зарабатывал деньги более-менее честным трудом. Выйдя на свободу, Нескин, однако, в рэкет не полез, он лишь со стороны присматривался к своему бывшему подельнику, предвидя, что такой способ изъятия денег у населения перспективы не имеет, а рэкетиров рано или поздно передавят. Он крутился вокруг тех, кто прибирал к рукам нефтепромыслы, заводы по производству алюминия, стального проката, шахты, прииски, подбирая крохи, упавшие со стола новоявленных хозяев России. На самый верх Нескина не пускали из-за его криминального прошлого, но нарождающейся олигархии нужны были Нескины, чтобы быстро и наиболее доступными способами решать свои дела, устраняя конкурентов, пришедших со стороны. Нескин брался за любую работу, и капитал его рос. Не миллиарды, конечно, но несколько миллионов «зеленых» через три года уже лежало в одном из швейцарских банков. Оставалось выскочить из порочного круга, в который он попал, и эти миллионы вложить в прибыльное дело. Тут как раз в Германии возник химический концерн братьев Блюменталей, с которыми Нескин был знаком еще по Одессе. Для них Россия представлялась особенно выгодным рынком сбыта продукции своего концерна. Для этого им нужны были там свои люди, своя устойчивая база, не подверженная никаким случайностям. Тем более что возить химию в бутылках из Германии было крайне невыгодно. Лучше цистернами, а фасовать на месте. Создать такую базу и поручили Нескину.

Нескин приехал в Москву, в которой не был четыре года. Нашел, хотя и не без труда, Осевкина, надеясь на его знание местных условий. К тому времени банда Осевкина была почти полностью истреблена конкурентами и милицией, сам Осевкин жил на полулегальном положении. Встретились за городом, так чтобы не на виду. Потолковали о том, о сем, вспомнили прошлое. Осевкин в планах Нескина не значился. Он рассчитывал привлечь к делу одного из «красных директоров», список которых у него имелся. Но через час беседы за коньяком Нескину показалось, что перед ним сидит совсем другой человек, внешне похожий на прошлого Осевкина, но рассуждающий вполне здраво, хотя и на воровском жаргоне. И в голову само по себе пришло: а чего искать? Те директора, на которых он рассчитывал, первое, что сделали, когда их отпустили на волю вольную, обокрали свои заводы и фабрики, своих рабочих и служащих, а потом досиживали в своих креслах, надеясь, что все образуется само собой. Может, среди них и найдется толковый человек, но копаться в этом дерьме в поисках жемчужины, которая может задрать нос и сверху вниз взирать на своего благодетеля, значит терять время, когда — вот же он, нужный ему человек, проверенный в деле. И знания кое-какие имеются — как ни как, а за плечами три курса юридического. Не попался бы в восемьдесят седьмом с наркотой и валютой, имел бы диплом и все остальное-прочее. Главное его преимущество, что он теперь никто, а с помощью Нескина может стать человеком. И он предложил Осевкину взять на себя управление дышащим на ладан деревообрабатывающим комбинатом, из всей обширной в прошлом номенклатуры изделий выпускающий лишь древесно-стружечные плиты. Комбинат этот был расположен в Угорске, одном из небольших городков менее чем в ста километрах от Москвы.

— И что я буду с этого иметь? — спросил Осевкин, щуря свои змеиные глаза, взгляд которых не каждый мог вынести.

— Для начала получишь десять процентов акций. Дальше — все, что заработаешь. Все, Сеня, на твоей инициативе. Плюс независимое положение.

— Десять процентов? Десять мало. Двадцать пять, — отрезал Осевкин, и таким тоном, будто знал дословно инструкцию, полученную Нескиным от братьев Блюменталь.

— Хорошо, пятнадцать — и ни процента больше, — решительно прекратил торг Нескин. Затем, несколько сбавив тон, пояснил: — Я и так рискую. Еще не известно, получится у тебя или нет. Рассуди сам.

— Ладно, — кивнул головой Осевкин. — Заметано.

— Заметано-то заметано, а только тебе надо в первую очередь научиться говорить на нормальном языке. Сам понимаешь, с какими людьми придется иметь дело. Чуть запахнет от тебя уголовщиной, пиши пропало. И более всего за пределами России. Там особенно чтят внешние приличия — ты это заруби себе на носу. И еще: обязательно женись. На холостяков смотрят с подозрением: мол, черт его знает, отчего он в таком возрасте, а все холостой.

— Да была у меня одна стерва, — поморщился Осевкин. — Пришлось вытурить к такой матери. Вместе с дитем. Даже она сама не знает, от кого его прижила! Баб мне и без того хватает.

— Ты, по-моему, не врубаешься, Сеня, — качнул круглой головой Нескин. — Я толкую не о бабах, а о жене. Я толкую о семье. На тебя будут смотреть твои люди, и у них невольно возникнет вопрос: а почему он не женат? И можно ли отпускать в его фирму своих дочерей? Это первое. Второе — религия. Тут тоже надо определиться. Я не призываю каждый день ходить в церковь. Но люди должны видеть, что ты с Богом, следовательно, и Бог с тобой тоже. Время такое, Сеня. Нельзя отставать от времени. Так-то вот, брат мой во Христе.

— А ты что, Арончик, в православные заделался? — усмехнулся Осевкин.

— Я, Сеня, ради дела могу заделаться кем угодно: хоть буддистом, хоть баптистом, хоть магометанином, хоть язычником. Бог, если он существует, один на всех, а как его зовут, не имеет значения.

— А-а… Ну что ж, это не трудно, — согласился Осевкин. — Это я тоже могу.

Они довольно быстро сколотили группу из тех людей, которые за деньги берутся за любое дело, состряпали документы через подставных лиц, провели через суд одного из отдаленных районов решение о банкротстве комбината по производству древесно-стружечных плит и передаче его новым хозяевам, и однажды ворвались на этот комбинат, скрутили охрану из пенсионеров, вытолкали взашей старое руководство и начали перестройку комбината под новое производство.

Менее года понадобилось Нескину с Осевкиным, чтобы наладить новое производство, после чего Нескин покинул Угорск и двинулся в глубь России осуществлять на практике идеи братьев Блюменталь по завоеванию рынков необъятной страны. И теперь, вернувшись на Фасовочно-упаковочный комбинат с проверкой после нескольких лет работы за границей, мог с удовлетворением отметить, что не ошибся он в Осевкине: широко тот размахнулся на деньги концерна, гонит хорошую прибыль, значительно большую, чем дает Европа. Если бы не кое-какие нюансы. А нюансы часто тянут больше, чем нечто масштабное, ибо все масштабное покоится на этих самых нюансах. И горе тому, кто за лесом не видит деревьев.

Глава 3

— Да, все хорошо, — снова заговорил Нескин, осторожно подбирая слова, чтобы не выдать своей информированности и тем самым не спугнуть Осевкина. — Однако, Сева, меня беспокоит тот факт, что в последнее время ты снизил динамику расширения круга потребителей нашей продукции. Концерн планирует выпуск с перспективой на будущее, с учетом роста поставок нефти и газа из России, а перспективы на твоем конкретном участке не слишком впечатляющи.

— Кризис, — буркнул Осевкин. — Люди стали меньше покупать. Сам знаешь.

— Но они же, твои люди, жрут каждый день, гадят, пачкаются и пачкают, следовательно, моют посуду, стирают, сами моются, чистятся и так далее! — воскликнул Нескин. — Значит, дело не в кризисе, а в чем-то другом. В чем?

— В том, что они стали экономнее. У меня жена — и та на мойку посуды стала тратить меньше этого вашего дерьма.

— Это почему же — дерьма? — возмутился Нескин.

— А потому, что по телику сказали, что от него и рак можно заработать, и экзему, и еще прорву всяких болезней. Вот они и стали меньше покупать…

— Так это же происки конкурентов! — воскликнул Нескин с таким жаром, что даже подпрыгнул на месте. — Известное дело! Надо на эти происки отвечать адекватными контрмерами.

— Вот и займись, — отпарировал Осевкин. И пояснил: — Что от меня зависит, я делаю. Но исключительно на местном уровне. А надо на всероссийском. А это уже забота твоих братьев.

Сзади погасла очередная порция ламп, такая же порция вспыхнула впереди, осветив бетонную стену с черными дырами, куда бесконечными удавами уползали конвейера, из темноты выступили широкие ворота, выкрашенные в ярко-красный цвет, и белыми в них дверьми.

— Об этом я позабочусь, — согласился Нескин. — Но и ты должен проявлять инициативу: одно дело делаем.

— Я и говорю: на своем уровне я проявляю, — начал было Осевкин, — а только…

И вдруг замолчал, остановившись с задранной головой, точно налетел на стеклянную стену, на которой нет ни одного предупреждающего знака. Жестокие серо-зеленые глаза его уставились на выведенную огромными черными буквами надпись на голой бетонной стене, да еще под самым потолком, куда забраться можно только по большой лестнице.

Нескин тоже остановился и тоже задрал голову. И прочитал вслух:

— «Осевок-паскуда! Отдай рабочим заработанные ими деньги! Иначе будет хуже!»

— Аххх ссс-суки! — выдохнул Осевкин, и лицо его сперва побелело, затем вспыхнуло и пошло фиолетовыми пятнами. — Да я из них шашлыки понаделаю! Да я их, б…й!.. Да они у меня!.. — он задыхался от ненависти и дергал себя за красный галстук, то затягивая его, то распуская.

Нескин тут же отметил, что на такое изменение цветовой гаммы лица способны разве что хамелеоны и осьминоги. Ну и еще какие-то там рыбы. И что раньше за Осевкиным подобное вроде бы не водилось. Однако атмосфера, судя по этой надписи, на комбинате далеко не такая безоблачная, какой кажется на первый взгляд.

— Сеня, не пори горячку! — вскрикнул Нескин, зная взрывной характер Осевкина и его способность действовать подчас настолько безрассудно, что потом придется долго все разгребать и заглаживать, ничего не добившись, а лишь усугубив положение еще больше. И добавил: — Ведь ты же не знаешь, кто это сделал. Да и угроза эта пустая. На испуг берут. Не более того. А деньги… деньги надо работникам платить. Когда у человека нет денег, он и купить ничего не может.

— Да мне плевать на то, кто это сделал! Плевать, могут они или нет! — выкрикнул Осевкин в лицо Нескину вместе с каплями слюны. — Они мне грозить! Мне! Осевкину! Мразь! Холопы! Совки! Удавлю!

Однако с места Осевкин не сдвинулся, а только оглядывался по сторонам, точно надеялся увидеть тех, кто сотворил эту надпись и теперь все еще прячется среди конвейеров в чернильной темноте. Но огромное бетонное помещение было черно и пусто: здесь все делала автоматика, управляемая из компьютерного центра.

Нет, Осевкин был уже не тот, каким когда-то знавал его Нескин. Теперь он не кидался, очертя голову, в драку, а спускал пар на своих ближайших помощниках, а уж потом, все обдумав и взвесив, все вызнав, начинал действовать. Тем более что, действительно, на кого спускать собак, если злоумышленников не видно и не слышно? Только на своих. За то, что допустили, не доглядели, прохлопали ушами, проморгали глазами.

Что-то говорил относительно профсоюза Нескин, но Осевкин не слышал. Он топтался на месте, морща свой широкий и низкий лоб, прикрытый короткой челкой, затем рванул на себе ворот рубахи, взъерошил русые с рыжинкой у висков волосы и кинулся к двери.

А за дверью его ждал генеральный директор комбината Дмитрий Степанович Косолобов, опытный инженер-химик, лет под сорок от роду, в очках, с бородкой клинышком. Его Осевкин два года назад соблазнил стотысячной зарплатой, премиальными, бесплатной квартирой, шикарной машиной и прочими благами, и как раз тогда, когда Косолобов прозябал на одном из подмосковных химкомбинатов в должности технолога цеха, получая гроши — и те не каждый месяц, живя в коммуналке с семьей из пяти человек. Правда, зарплата на новом месте оказалась не в сто тысяч, а в семьдесят, минус вычеты за всякие вольные и невольные упущения, квартира не пятикомнатная, а трех, машина — подержанные «Жигули», а премиальные вообще оказались жалкими подачками. Но Косолобову деваться было некуда, и он терпел, как терпели всю жизнь его родители, не смея перечить властям. Однако с той разницей, что терпели они ради идеи. Пусть и призрачной, пусть неосуществимой, но все-таки идеи. А у Косолобова идеи не было никакой, если не считать идеей крепкую, вполне обеспеченную семью. Он просто-напросто не сумел найти новую идею в том бедламе, который образовался в восьмидесятые и девяностые годы прошлого века. И не он один — большинство из тех, чьи личности формировались на стыке эпох.

Говорить же о наличии какой бы то ни было идеи у Осевкина и вообще язык не поворачивается. Зато у него имелась цель — побольше нахапать. И можно бы Косолобову не терпеть его хамства, но… но Косолобов не был борцом, за себя постоять не умел, перед нахрапистой сволочью пасовал, оправдывая свое поведение тем, что эта сволочь способна на любую жестокость, если пойти против ее воли. Тем более что Осевкин при случае умел выглядеть вполне доброжелательным, не скупился на обещания, да и Косолобов, ошарашенный посулами, слишком поздно разглядел его змеиный взгляд, таящийся меж густыми ресницами.

Открыв белую железную дверь и по инерции пробежав несколько шагов мимо своих телохранителей и директора, Осевкин остановился и, тяжело дыша, будто бежал как минимум стометровку, огляделся, заметил директора, подскочил к нему, схватил за отвороты пиджака, рванул на себя, приподнял, заорал в лицо, брызжа слюной:

— Я тебе, паскуда, за что деньги плачу? Чтобы ты ушами хлопал? Чтобы ты в конторе штаны протирал? — Затем, оттолкнув Косолобова, кинулся к начальнику охраны, отставному кагэбэшнику Щуплякову, но хватать его за грудки поостерегся: однажды схватил и тут же оказался на полу, сильно ударившись об него затылком. — А ты чего бельма выпучил? Где твоя безопасность? Куда твои дармоеды смотрят? Мать вашу всех!.. — И, снова кинувшись к Косолобову, схватил его за рукав и поволок за дверь, там, развернув его лицом к стене, заорал, дергая за ворот пиджака: — Вот твоя работа! Вот за что вы все получаете от меня деньги! Чтоб через… чтоб через час этого не было! И выяснить, кто это сделал! Иначе накажу на полную зарплату! — И выбежал из цеха.

Только в своем кабинете Осевкин перестал дышать загнанной лошадью, снял с себя рубаху, позвал секретаршу, велел пришить пуговицы, вырванные с мясом, из шкафа достал новую, надел, уселся в кресло за свой стол и, глянув с кривой ухмылкой на развалившегося в кресле Нескина, произнес:

— Как я их? А?

— Большой артист в тебе пропадает, Сеня, — ответил тот, раскуривая тонкую сигару. — Но, как говаривали в добрые старые времена, все это дешевка. Она хороша в камере перед салагами, а тут… Они тебя не любят. Более того, скажу тебе, как другу: ненавидят. Когда-нибудь ты поплатишься за свои фокусы.

— А мне плевать! Меня сам Сильвестр побаивался. А его, как тебе известно, боялась вся Москва. И где теперь Сильвестр? Кокнули. А я все живой и живой. Можно сказать: живее всех живых. Ха-ха! У нас, Арончик, все на страхе держится. В России иначе нельзя. Вот Сталин… Сталин это понимал. Да. А нынешние… Я вот прижму их зарплатой, в следующий раз землю носом рыть будут, а такого не допустят. А допустят — найду новых.

— Если бы там были телекамеры, и напрягаться не нужно. А вообще, все это чепуха! Все это до поры до времени. Рано или поздно тебе придется менять подходы, — уверенно заключил Нескин.

— На мой век хватит.

— А детям твоим? Им придется платить по счетам своего отца. И, смею заметить, с большими процентами. На чем погорел Николашка Второй? Знаешь? Вот на этом самом и погорел — на пренебрежении к людям. И все эти Хрущевы-Брежневы-Горбачевы-Ельцины на том же самом. Зажрались, на всех сверху поплевывали, а в результате…

— Зато Николашка возведен в ранг святых, — перебил Нескина Осевкин, кривя узкие губы.

— Это все политика, Сева. Политика — и ничего больше. Мол, какие бы ни были правители, а все они даны народу богом. Неважно каким. Кроме, конечно, советских: эти — от дьявола. Горбачева и Ельцина в цивилизованной стране отдали бы под суд, а у вас им ставят памятники. И, поскольку они от бога, трогать их нельзя. Все это, конечно, шито белыми нитками, но кое на кого действует. Особенно на баб. Потому что бабы-дуры. Все! Даже умнейшие из них. Это не я говорю, это классика. Впрочем, ты ведь классику не читал.

— Ты, что ли, читал? Так, нахватался вершков… Сам же признавался.

— Мне читать некогда было. А вершки тоже кое-чего стоят. Если в них хорошенько вдуматься. Ты вот против создания профсоюза на своей фирме. А я так думаю, что эта твоя политика не учитывает перспективу. А в перспективе какой-нибудь профсоюз твоих работников к рукам приберет, и тогда ты попрыгаешь. Умные люди, Сеня, работают на опережение…

— Это олигархи, что ли? Это они создают свои профсоюзы? Это они, что ли, содержат их на свои деньги? Да они удавятся, а на это дело ни копейки не дадут. Разве что отстегнут на какую-нибудь дешевую благотворительность. Чтобы пустить пыль в глаза. Да и правительству на хрена профсоюзы? Чтобы они выводили на улицы всяких люмпенов?

— И олигархи в том числе. Которые поумней. Деньги не такие уж большие, зато профсоюз будет ходить на твоем поводке. И таких надписей на комбинате не появится.

— Появятся. Чтобы написать такую дрянь, много ума не надо. И денег тоже. У меня банда на что была сплоченной и проверенной, а все равно кто-нибудь да взбрыкивал. Таких людишек надо выявлять и к ногтю. Как при Сталине. Вот это и будет правильная политика.

— Ну вот, договорился до точки, — сокрушенно вздохнул Нескин, разведя короткопалыми руками. — А я подумал было, что ты поумнел. Нет, ты, конечно, поумнел, но не на столько, чтобы правильно оценивать события. В этом твоя беда. А может, не только твоя, но и еще многих и многих.

— Мудришь ты, Арончик, мудришь. Все вы, жиды, любите напустить туману. А чуть что — в кусты, — ершился Осевкин. — Ты вот драпанул на Запад, купаешься там в ихней демократии, собираешь с нее свой дивиденд. А мне тут жить и дело делать, и детей своих на ноги ставить, и смотреть в оба, чтобы свои же не сожрали. Ты приехал, поумничал и уехал, а мне разгребай. И я разгребаю. Как умею. И пока получается… Или ты не согласен?

— Почему же? Я согласен, что именно пока. А дальше? Дальше ты не смотришь. Или не хочешь, или не способен смотреть. Вот ты церковь построил при комбинате. Хвалю. А как ты ее используешь?

— Как я ее использую? Хожу по большим праздникам. Жена детей моих туда водит, старухи ходят, старики, мои управленцы. Попробовали бы не ходить… Там, между прочим, при входе бронзовая доска имеется, а на ней моя фамилия: мол, моими радениями и прочее. Люди смотрят, мотают на ус.

— А ты знаешь, что именно они мотают?.. Ага-а, не знаешь, — удовлетворенно заключил Нескин, заметив едва заметное движение плечами Осевкина. — А не знаешь потому, что твой поп сам по себе, а ты со своим делом сам по себе. А твой поп должен молить за тебя бога, петь тебе осанну… или как там она у них называется… Он должен внушать своей пастве, что ты есть для нее благодетель. Я бы на твоем месте выпустил грошовые акции, раздал их работникам комбината, — и тому же попу! — платил бы по ним проценты — пусть чувствуют себя как бы ответственными за общее дело. Издержки копеечные, а навар для тебя же значительный.

— А для тебя, Арончик?

— И для меня само собой. Если бы тут не было моей доли, думаешь, я бы сидел тут с тобой и решал, как лучше поставить дело? Да на кой ляд мне это нужно! Учти, Сеня, мы с тобой повязаны одной веревочкой. Одна нитка в ней лопнет — и все наши конкуренты тут же завопят, что у нас не все ладно, акции упадут, начнут рваться другие нити — и полная хана. Так что все, что у тебя делается, очень даже меня касается. И всего концерна «Блюменталь унд компани».

Из кармана Осевкина зазвучала игривая мелодия из оперетты Легара «Веселая вдова», он сунул в карман руку, достал мобильник, приложил к уху, стал слушать. Лицо его снова стало менять окраску, скулы затвердели, кулаки сжались. Щелкнув крышкой, он произнес охрипшим от напряжения голосом:

— Только что сообщили: на гаражах, что у Гнилого оврага, обнаружены точно такие же надписи. Н-ну с-суки! Удавлю.

И тут же стал куда-то звонить. На этот раз в голосе его звучала сталь:

— Послать к гаражам у Гнилого оврага маляров! Чтобы через час там не было ни одной надписи!

Новый звонок и новая интонация голоса — твердая, но не командная, и с некоторой долей иронии, чего Нескин от своего коллеги никак не ожидал:

— Аркадьич! Привет! Слушай, выявился непорядок на подвластной тебе территории. Можно даже сказать, прокол… Как какой прокол? Натуральный! Какая-то мразь исписала гаражи провокационными надписями. Народ ходит, смотрит, похихикивает, а главный городской полицейский ни сном ни духом… Вот это другое дело, Аркадьич. Я туда маляров послал. Твое дело — искать злоумышленников… Ну, бывай! Успехов! — Положив трубку, Осевкин глянул на Нескина своим тяжелым неподвижным взглядом, точно Нескин и был во всем виноват, пожевал губами, произнес: — А дело-то керосином пахнет.

— Преувеличиваешь, Сеня, — дернулся Нескин. — Но первый звонок прозвенел. Делай выводы.

— Ладно, сделаю, — пообещал Осевкин и, потянувшись до хруста в костях: — Не люблю я вашей жидовской философии. От нее у меня шарики за ролики заходят. А жизнь — она проста, как выеденное яйцо: ты на меня косо посмотрел — получи в морду! Раз получишь, другой — станешь радостно улыбаться, даже если я тебе приснюсь… Кстати! Сегодня у нашего городского головы Андрея Чебакова… Помнишь такого? Все крутился около, когда мы комбинат создавали? А потом просунули его в мэры… — Нескин кивнул головой, подтверждая, что помнит, и выпустил густую струю дыма из ноздрей. Осевкин продолжил: — Теперь он — шишка, теперь он Бонапартом смотрит… Так вот, у него сегодня праздник: отцу его, генералу в отставке, восемьдесят пять стукнуло. Так что давай, Арончик, приводи себя в божеский вид, и поехали. А дерьмо пусть пока разгребают другие.

— Далеко?

— Да нет, не очень. Километров десять. У него дача на берегу озера. Там, кстати, и моя фазенда. Сегодня у Чебаковых вся местная верхушка собирается. Посмотришь, с кем мне приходится иметь дело. Все — сволочь на сволочи. Клейма ставить некуда. С любого ларька, с любой развалюхи имеют долю. Я в свое время брал меньше, чем они — не более двадцати процентов. А эти за пятьдесят зашкаливают. А ты говоришь о каких-то там перспективах, прогрессе и прочей чепухе. Нет никакого прогресса! Наше правительство ни на что не способно. Только языком молоть да всякие бесполезные реформы сочинять. А ты хочешь, чтобы я разводил тут западную демократию и либерализм.

— А стоит ли, Сеня, мне лезть в этот ваш гадюшник?

— Стоит. Одно только то, что ты являешься представителем германского концерна, заставит их разинуть свои беззубые рты и относиться к нашему комбинату с большим почтением… — Хохотнул, спросил, щуря змеиные глаза: — Как я, по-твоему, владею светским языком?

— Было бы удивительно, если бы бывший студент юрфака им не владел.

— То-то же. Тогда собирайся. А я заскочу в церковь, накручу хвост своему попу и через сорок минут заеду за тобой.

Глава 4

Тихий летний вечер опускался на землю, растягивая тени от домов и деревьев, прижимая поближе к земле неугомонных ласточек и стрижей, насылая на притихший городок Угорск, окруженный лесами и болотами, огромных комаров с длинными лапами и кровососущим хоботком. Время от времени то с одной стороны, то с другой нарастал гул несущейся к городку электрички, долго стонали и визжали тормоза, сдерживая разогнавшиеся вагоны, на минуту все затихало, точно какое-то доисторическое животное, с ревом догнавшее свою жертву, приступило к трапезе. Затем стон и визг нарастал снова и удалялся, замирая вдали.

Покинувшие электричку, вернувшиеся — в основном из Москвы — сравнительно молодые жители городка, — как, впрочем, и молодые без всякого сравнения, — расходились по своим пятиэтажкам, прозванным «хрущебами», не задумываясь над тем, что их отцам и дедам эти «хрущебы» когда-то казались раем в сравнении с переполненными бараками и жалкими лачугами. Пятиэтажки строили народным методом, получившим название «горьковского», — по имени города Горького, теперешнего Нижнего Новгорода, где это движение будто бы зародилось. Нынешняя молодежь не видела, а иные даже представить себе не могут, с какими слезами радости вселялись люди в эти тесные жилища с низкими потолками, совмещенными туалетами, с газонагревательными колонками и мусорными баками во дворе, искренне веря, что коммунизм к восьмидесятому году не такая уж утопия, а вполне объективная реальность, как раз и начинающаяся с этих пятиэтажных домов. Да и то сказать, со дня окончания разрушительной и жестокой войны, каковой не выдержало бы ни одно другое государство, прошло всего-навсего пятнадцать лет, еще во многих городах чернели безжизненные глыбы развалин, большинство граждан страны ели досыта далеко не каждый день, одевались во что попало, работали шесть дней в неделю, а в конце месяца и все семь, при этом рабочий день мог растянуться на десять, двенадцать, а то и больше часов, потому что — план, а еще соцобязательства, а еще много чего другого.

Впрочем, не будем углубляться в прошлое. Те времена канули в Лету, новые времена диктуют людям другие задачи, навязывают новые нравы, и старые дома уже никого не устраивают. Даже их первых поселенцев. Тем более что за последние годы в городке возник поселок под названием Ручеек из вполне современных многоэтажных домов, с презрением поглядывающих на низкорослых аборигенов, на их крошечные балкончики, на серые плиты панелей, перечеркнутые черными и белыми полосами швов, на крыши частного сектора, уходящие в сторону леса. Но мало кто из насельников «хрущеб» переселился в новые дома, мало кто из них поймал за сверкающий хвост свою Жар-птицу. И, разумеется, не в этом городке, куда Жар-птицы не залетают и где не останавливаются пассажирские поезда дальнего следования. Они проносятся мимо с бешеным перестуком колес в промежутках между электричками, оглашая окрестности хриплыми гудками электровозов, мелькают мимо вагоны, еще быстрее мелькают их окна с белыми занавесками и мутными пятнами лиц пассажиров. И никому из них нет дела до Угорска и его жителей.

— Черт знает, и откуда такие комары у нас появились! — воскликнул Иван Владимирович Будников, сорокалетний наладчик с фасовочно-упаковочного комбината, хлопнув себя по лбу и раздавив на нем насосавшееся крови насекомое. — Прямо-таки наказание господне, да и только. — И, поглядев на своего напарника, приставил к извилистой линии черных костяшек домино свою, предварительно стукнув ею по столу.

— По ящику говорили, будто птицы заносят из Африки, — ответил ему сорокатрехлетний Артем Сорокин, бригадир наладчиков, напарник Будникова не только в домино, но и по работе. — А еще говорили, что эти… как его?.. Мутанты. Климат меняется — все от этого.

Четверо стучали костяшками по доскам стола, еще человек шесть ждали своей очереди и, заглядывая из-за спин играющих в их растопыренные ладони, болели, вскрикивая время от времени от переполняющих чувств, хотя и площадь стола позволяла, и наличие коробок с домино, чтобы самим устроиться рядом. Однако не устраивались, потому что не интересно, потому что игра превращается в простое передвижение костяшек, без всякого азарта и всего прочего.

А чуть поодаль на лавочках сидели старушки и молодые мамы, следя за своими отпрысками, возящимися в песочнице, обсуждая всякого, мимо проходящего, и любой громкий звук, достигающий их слуха.

— Московский идет, — произнесла одна из старушек, заслышав звук приближающегося поезда.

— И ездют же люди, — удивилась не впервой другая. — Ездют и ездют. И деньги откудова-то берутся.

— Нужда людей гонит, — пояснила более рассудительная из них (небось из бывших учительниц), в аккуратном платье с отложным воротничком, с весьма скромным декольте, в строгих очках, с короткой прической и благородной сединой. — Без нужды человек с места не снимется. А какие по своей охоте, так те на самолетах летают.

— И-и! А как в наше-то время было! Война еще не кончилась, а нас, девчонок сопливых, погнали на восстановление порушенного. Мы с Марьей Комаровой, царствие ей небесное, в Сталинград угодили. Уж натерпелись мы там, уж натерпе-ели-ись… не приведи ос-споди, — и старушка мелко перекрестила свой оплывший живот, прикрытый выцветшим ситцевым платьем.

— Чего уж тут вспоминать — всем досталось, — вздохнула рассудительная.

И все остальные поддержали ее своими вздохами.

А за столом среди «козлятников» свои разговоры.

— Слыхали, мужики, что сегодня на конвейерном участке приключилось? — воскликнул Дениска Кочнев, совсем еще молодой парень, работающий на складе готовой продукции водителем электрокары.

— И чего там такого могло приключиться? — насторожился Будников и раздавил пляжной вьетнамкой, из которой торчали пальцы с черными ногтями, недокуренную до конца сигарету.

— Да вроде кто-то будто написал на стенке во втором корпусе что-то такое, что сам Осевок выскочил оттудова и набил морду нашему директору Косолобову. Не слыхали? — настырничал Дениска, заглядывая в глаза своих старших товарищей, в которых, впрочем, не находил ничего, кроме скуки. — Вы ж там сегодня работали! — изумился он по поводу такого всеобщего равнодушия.

— Чем меньше знаешь, тем спокойнее спишь, — произнес Будников и потянулся как тот кот после сытного обеда. И даже зевнул, широко раззявив рот. — Наше дело — конвейера, — пояснил он. — А они на полу стоят. На стены нам глазеть некогда.

— Не, я понимаю, что это самое, а только сегодня всех вызывали к начальнику охраны Щуплякову и трясли, кто, мол, написал, когда и так далее, — не унимался Дениска. — Меня тоже вызывали: не видал ли я кого из посторонних, кто бы входил или выходил.

— И что? — подал голос четвертый игрок, пенсионер Терентий Емельянович Негрудин, круглая голова которого была сплошь покрыта седой щетиной, и, подумав, поставил дупель-шесть, громко при этом крякнув.

— Как что? Откудова ж мне увидать, если я за рулем? Может, кто и заходил. Не сама же она, эта надпись, образовалась. Одному ее не сделать. Тут и лестницу надо приставить, и передвинуть ее, и отнести потом, и стоять на шухере. Тут двоим-троим едва управиться. Да и не днем они делали — в этом вся штука. И не кистью, а из баллончика. Стал быть, охране и отвечать.

— Оставит их Осевок без зарплаты — попрыгают тогда, — заметил один из болельщиков.

— Это точно. Это как пить дать, — согласились остальные, кто кивком головы, кто голосом.

— Можно подумать, что мы ее каждый месяц получаем, — огрызнулся Будников и на всякий случай огляделся по сторонам.

И кое-кто тоже огляделся и даже неодобрительно посмотрел на Будникова.

На некоторое время разговоры замерли, слышался лишь стук костяшек, но уже без былого азарта: каждый прикидывал, чем нынешнее происшествие отзовется на них самих, потому что у Осевкина такое правило: если кто из бригады, отдела или там еще откуда, допустил какой промах, в ответе и все остальные. Круговая порука — вот как это называется. Чтобы каждый следил за каждым. Как в тридцать седьмом. И даже хуже.

Ясное дело, у Осевкина все схвачено: у него и суд, и местная полиция, и выборная власть по струнке ходят. Сам мэр Чебаков к нему в кабинет на доклад является, все под его дудку пляшут. А к работникам своего комбината Осевкин относится как к собственным рабам, месяцами не выплачивая зарплату, и не потому, что нет денег, а потому, что всегда находит упущения в работе. Или так загрузит человека всякими обязанностями, что тот и рад бы их осилить, да не потянуть одному то, что под силу десятерым. А Осевкину только того и надо. Он ходит, окруженный своими костоломами, да скалится, да лезет в каждую дырку, не доверяя никому. Даже при советской власти ничего подобного не случалось. Бывало, что и ночами работали, и в праздники вкалывали, и платили за сверхурочку гроши, но чтобы оставлять людей совсем без зарплаты — до такого не доходило. Вот и думай, что лучше: прошлое или нынешнее? То вроде бы не очень-то, а нынешнее так и совсем ни в какие ворота. И что в таком случае делать? Ну, написал кто-то там что-то… А принесет ли эта писанина пользу? Если и принесет, то лишь одному Осевкину.

* * *

В осевкинской церкви, единственной на весь город, потому что все прочие были разрушены, какие в двадцатые, какие во время войны, зазвонили к вечере.

Все головы повернулись в сторону сквера перед воротами комбината и плывущим над верхушками еще молодых деревьев синим куполам с золочеными крестами. Но никто с места не сдвинулся. Хотя, кто его знает, может, встать надо, как при исполнении гимна в общественном месте? Или перестать тасовать костяшки? Даже вот так вот — без особого шума, осторожненько шевеля руками, будто рядом в коляске спит ребенок. Ну до того странная жизнь пошла, что не знаешь, где можно чихнуть, а где и дышать не моги в полную силу. И что делать в подобных случаях? Правда, время от времени по ящику показывают, как где-то доведенные до отчаяния люди пытаются перекрыть дороги, где-то устроить демонстрацию или объявить голодовку, а только власти быстро всех приводят к соответствию с помощью вездесущего ОМОНа. Мол, смотрите, и с вами будет то же, если вздумаете брыкаться. Неужто во всех иных местах терпят и молчат? И как долго еще терпеть? И что за люди служат в этом чертовом омоне-опоне, не знающем жалости ни к старикам, ни к женщинам? А еще поговаривают, что после того, как переименовали милицию в полицию, ОМОН тоже переименуют — и будто бы даже в жандармерию. Дожились, мать их растак и разэдак! Видать, власть решила стереть даже воспоминания о революции и советском периоде жизни и показать народу, что всякая попытка изменить снизу существующие порядки — пустая трата времени и сил. И очень для того же народа вредная и опасная.

А перезвон колоколов все тек и тек над Угорском, сзывая верующих в божий храм.

И вот уже опустели лавочки, занимаемые бабушками с внучатами, захлопали подпружиненные двери подъездов «хрущеб», из них стали выходить пожилые женщины и выползать древние старухи, повязанные косынками. Не так уж много, но все-таки, все-таки…

— Емельяныч! — толкнул локтем Негрудина Артем Сорокин. — Гля, твоя Матвеевна пошкандыляла.

Негрудин повернул свою щетинистую голову, некоторое время смотрел вслед своей жене, затем, аккуратно положив остатки домино на стол, принялся кряхтя, помогая руками, перекидывать ноги через лавку.

— Ты б хоть партию-то доиграл! — возмутился Дениска Кочнев. — Вот и садись с тобой!

— Ничо, Михалыч доиграет, — буркнул Негрудин и тоже потопал в сторону церкви, отмахивая руками, будто генерал на параде.

Михалыч, — он же Кузьма Михайлович Руканов, — пятидесятилетний слесарь ремонтных мастерских, с готовностью занял освободившееся место. Но не успел он поставить и двух костяшек, как Сорокин шлепнул по столу и возгласил «рыбу».

Все загалдели, кто от радости, кто от огорчения.

Как раз в это время подошел к играющим, позванивая ключами от машины, Антон Печнев, длинноногий нескладный парень лет тридцати, с бородой и усами скобочкой, с лохматой прядью волос, перевязанной шнурком от ботинка и спадающей на спину. Было известно, что он работает в Москве продавцом в магазине автозапчастей и будто бы (похвастался как-то) неплохо зарабатывает. Неплохо, а машина у него старая — «Москвич-семерка», доставшаяся от отца, и одевается он в потертые джинсы и куртку. А там кто его знает. Народ нынче пошел такой, что слова не скажет, чтобы не соврать.

— Мужики! — воскликнул Антон. И еще раз повторил: — Мужики!

— Ну что — мужики? — спросил Дениска Кочнев. — Нинка твоя родила, что ли?

— Не! Вот вы тут сидите, и вам хоть бы хрен по деревне, а на гаражах у Гнилого оврага, промежду прочим, такое написано, такое, что если бы Осевкин прочитал, его бы кондрашка хватила — это уж как пить дать.

— И что там такое написано? — напрягся почему-то Артем Сорокин.

— А вот поди туда и почитай. Пока маляры не замазали, — нагнетал еще большее напряжение Печнев. Но не выдержал и продекламировал, и даже с выражением: — «Осевок-паскуда! Отдай рабочим заработанные ими деньги! Иначе будет хуже!» Вот что там написано.

— Да ты что? — изумился кто-то.

— А вот вам и что, — наслаждался Печнев. — Вот такими вот буквами, почти от самой от крыши до самой земли! — показал он руками.

И все полезли из-за стола. И гурьбой двинули к гаражам. Только Сорокин развел руками, виновато пояснив:

— А мне, мужики, домой надо. Жена велела хлеба купить. Тем более что завтра с утра опять на работу. Бывайте здоровы!

— И тебе не хворать, — ответил кто-то.

— Все в субботу отдыхают, а у нас все не как у людей, — проворчал Будников, работающий в бригаде Сорокина, которому тоже завтра с утра идти на работу. Он переглянулся с бригадиром и, будто оправдываясь перед ним: — Пойду гляну. — И пустился следом за всеми.

Глава 5

Негрудин шел в церковь не потому, что на старости лет бывший член партии поверил в бога, а потому что… а он и сам не знал, зачем туда ходит время от времени. Когда его, семнадцатилетнего парнишку, едва закончившего десятый класс, тощего от недоедания, призвали в начале сорок четвертого в армию и послали на ускоренные курсы артиллерийского училища, о боге он даже и не думал. И в поезде, увозившем его на фронт по железной дороге, вдоль которой тянулись страшные раны, оставленные на земле пронесшейся по ней войной, никто о нем не вспоминал. Да и о ком вспоминать, если никакой сверхъестественной силы не существует, а есть человек и законы природы, открытые учеными? Но впервые попав со своей батареей под бомбежку на Третьем Белорусском в районе Кёнигсберга, о боге Негрудин вспомнил, и, лежа в воронке, твердил одно и то же: «Господи-Иесусе! Господи-Иесусе!» — забыв от страха, зачем тревожит того, кого нет в природе. И чем ближе падали бомбы, тем чаще соскакивали с его языка эти два слова, при этом сам Негрудин был уверен, что в адском грохоте, вое и визге никто из его товарищей или, тем более, командиров и политруков, не расслышит его, офицера и комсомольца, отчаянных молитв. Потому что в те мгновения просить о милости было больше некого, а так вроде бы и не очень страшно, и остается какая-то надежда, что вдруг Он все-таки существует и услышит. И поскольку Негрудин остался жив и даже не был ранен, то, как ни крути, а что-то его спасло. Или кто-то. Может, и бог. Потому что ученые — это одно, комсомол и звездочки на погонах — тоже, а жить хочется сейчас. И многие потом признавались, виновато улыбаясь, что был и с ними подобный же грех. Грех не грех, а бог его знает, как это назвать, если смотреть на подобные отступления от истины с научной точки зрения и марксизма-ленинизма.

И вот, когда жизнь почти прожита и явно подходит к концу, что-то опять сдвинулось в душе Терентия Емельяновича, тем более что ни комсомола, ни партии, ни той страны, что он защищал мальчишкой, — ничего этого не осталось, и не к кому пойти и поделиться своими сомнениями. А в церкви… не то чтобы есть с кем поделиться, а сам будто бы раздваиваешься и делишься сам же с собой, пытаясь пристегнуть еще что-то, тебе не понятное, а потому и притягательное. Умирать, как ни крути, скоро, а хочется, чтобы умереть не с пустотой в душе, образовавшейся в последние годы, а с каким-то наполнением.

Перед папертью Негрудин вытер о траву свои потрепанные босоножки, преодолел несколько ступенек и, как всегда, обратил внимание на бронзовую доску, на которой рельефно выступали буквы и слова, сообщавшие всем желающим: «Сей храм Божий воздвигнут радением и любовью к ближнему раба Божия Осевкина Семена Ивановича, преисполненного истинной веры во всемогущество Господа нашего, Иисуса Христа, и освещен митрополитом Илларионом в 2008 году от рождества Христова». Не обратить внимания на эту доску не было никакой возможности, потому что прикреплена она сбоку от входа, всегда начищена до блеска, так и притягивает взгляд любого, кто приближается к двери. И всякий раз Терентию Емельяновичу хочется сделать что-нибудь такое… плюнуть на эту доску или еще что, но он воздерживается, торопливо крестится на лепную и раскрашенную икону над дверью, изображающую лик Христа-Спасителя. При этом не может отделаться от ощущения, что крестится не на икону, а на сияющую бронзовую доску с фамилией человека, ненавидимого всем Угорском, и оттого с тяжелым сердцем переступает порог храма.

Купив свечку у стоящей при входе старушки и отметив с досадой, что свечки подорожали на целый рубль, Негрудин зажигает ее от других свечей и проходит поближе к алтарю, вокруг которого в ожидании начала службы уже плотно сгрудились кофты и косынки.

Вот просеменил мимо и скрылся за дверью притвора маленький седенький дьячок в черной рясе. Его до самого притвора сопровождал невысокий, но плотный молодец в монашеском уборе, с косым шрамом на щеке. Молодец смиренно подпер крутым плечом одну из колонн и замер, кося по сторонам.

Наконец умолкли колокола, из-за алтаря появился священник, настоятель церкви, отец Иосиф, человек сравнительно молодой, с окладистой завитой бородой и длинными, тоже явно завитыми, волосами, покоящимися на его плечах. На груди его сверкает большой крест — говорят, из чистого золота — с разноцветными каменьями. Взойдя на амвон и благословив паству, он начал проповедь густым баритоном, тщательно выговаривая каждое слово:

— Нынче величаем равноапостольскую Ольгу, великую княгиню Российскую, во святом крещении Елену. — Помолчал немного и продолжил нараспев: — Величаем тя, святая равноапостольская княгиня Ольга, яко зарю утреннюю в земли нашей возсиявшую и свет веры православныя народу своему предвозвестившую, претерпевшую гонения и нечестия от язычников, представшую пред Господом нашим в сиянии света любви и благочестия, тако и все мы, яко рабы его, должны претерпевать мучения и тем заслужить царствие небесное и вечную жизнь в садах райских, вкушая плоды сладкие…

Терентий Афанасьевич не вникал в смысл произносимых попом слов. Да и чего в них вникать, если они повторяются изо дня в день, разве что упоминаются другие святые, которые жили века тому назад и тогда же прославились воздержанием и усердными молитвами. Вот и эта Ольга… Кто она такая? Великая княгиня? С какой стати он должен молиться за нее? Это, скорее всего, одна из дочерей царя Николая Второго, убитого в Свердловске. Там и другие дочери были, и никто из них, конечно, не виноват, что их отец оказался таким никудышным царем, профукавшим свое царство, но борьба за власть не разбирает хороших и плохих. И во всех странах случалось не раз, что королям и королевам рубили головы, а их отпрысков гноили в узилищах. Вот и нынешняя власть взошла на престол не святыми молитвами, и на ее совести ни одна загубленная жизнь и никакого за это с нее спроса. Даже наоборот: памятники ставят, по телеку прославляют. Опять же получается, что он, Терентий Емельянович Негрудин, не человек, не хозяин самому себе, а раб божий. Это с какого такого бодуна? Хотя, если рассудить, то ничего-то он раньше не мог, и теперь то же самое, а весь зависит от людей же, обладающих властью: и какую пенсию ему положат, и льготы, и сколько сдерут за воду, электричество или газ, и когда сделают ремонт в его квартире, и прочее, и прочее, — это с одной стороны; а с другой зависит черт знает от кого, кто устанавливает цены на хлеб и все остальное, потребное человеку. Ну а эти-то, Осевкин и прочие, от бога как зависят? О чем его молят? И молят ли о чем, зная, что тот же Негрудин целиком и полностью зависит именно от них? Моли не моли бога, чтобы повлиял на них, не докличешься.

Так что для Негрудина эти проповеди все равно что обязательные политзанятия в минувшие времена, проводившиеся раз в неделю с разъяснениями новых и новейших решений партии и правительства, с уверениями, что все идет так, как предсказывали классики марксизма-ленинизма, а существующие трудности существуют по причине происков мирового империализма и его пособников. От частого повторения одного и того же слова эти теряли смысл, нагоняя сон, тем более что верхи жили — и продолжают жить, отринув все старые принципы, — совсем не так, как низы, то есть, можно сказать, при коммунизме, а все остальные непонятно в каком времени и состоянии. То же самое и почти о том же самом и в церкви, с той лишь разницей, что коммунизм обещают не в этой жизни, а после смерти. А кто знает, что там и как? Пусть покажут хотя бы одного, кто там побывал и вернулся. Нет таких и не может быть.

Однако поп талдычит, похоже, не о том же самом. То есть сперва было о том же, а потом…

И Негрудин стал вникать в слова проповеди.

— …В то же время некоторые несознательные граждане, отринув Бога из своей души и впустив в нее диавола, нарушают установленный трудами радетелей наших порядок, пишут непотребные слова на заборах и строениях, хулящие уважаемых в нашем городе людей. Сии люди не ведают, что гнев божий падет не только на их головы, но и на людей невинных, чтящих всем сердцем своим Господа нашего Иисуса Христа, пострадавшего за нас с вами и принявшего от врагов своих мученическую смерть на кресте. Они своими богопротивными помыслами и деяниями распространяют хулу на наших благодетелей, поднявших из разорения наш город, вдохнувших в него животворный дух, украсивших его церковью Святого Креста, пекущихся денно и нощно о ближних своих братьях и сестрах, о чадах их и домочадцах. Я обращаюсь к вам, любящим и чтящим Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятую деву Марию: образумьте чад своих неразумных! Наставьте их на путь истины! Введите их в храм божий, как вводили чад своих неразумных под его чертоги ваши предки, на чем стояла и крепла спокон веку святая Русь. Да благословит вас Всевышний! Аминь.

— Аминь, — подхватили молящиеся и потянулись к руке настоятеля и к золотому кресту на его груди. А вместе с ними и жена Терентия Емельяновича. Уж кто-кто, а он-то знал, о чем она молила бога: исключительно о детях и внуках, чтобы не хворали, чтобы в доме была полная чаша. О том, чтобы дети ее поверили в бога, она давно не помышляет, уверенная, что сама за них отмолит положенное.

Негрудин целовать руку попу никак не мог себя заставить. Понятно — крест. Но руку… С чего бы это вдруг? Он и женщинам-то никогда руки не целовал, а чтобы этому прилизанному, завитому мужику — и под страхом смерти не заставишь. Вон и большое начальство тоже не целует — по телеку показывали. А почему? То ли в бога верят не до конца, как сам Негрудин, то ли вообще не верят. И Терентий Афанасьевич, тихонько развернувшись, по за колоннами, по за колоннами — и к выходу. Ему хотелось побыть одному и разобраться в том, что творилось в его душе после такой проповеди. Ясно было, что поп с Осевкиным и за Осевкина, что для него важнее его деньги, чем страдания и муки обыкновенных людей. А где же христианское человеколюбие? Где же «Скорее верблюд пройдет сквозь игольное ушко, чем богатый попадет в рай»? Получалось, что надпись во втором корпусе действительно была, хотя и непонятно, о чем именно. И что же делать в таком случае бывшему коммунисту, бывшему лейтенанту Негрудину?

Встретив по дороге домой Дениску Кочнева и узнав от него про гаражи, Терентий Емельянович направился к Гнилому оврагу, расположенному на окраине Угорска, где и были эти самые гаражи. Он шел не по дороге, а дворами, потом тропинкой через лесок: так было ближе. Издавна местные мальчишки выбрали железобетонные стены гаражей для своих художеств. Иные надписи и рисунки отличались выдумкой и даже некоторым изяществом. Но большинство были просто мазней. А то и похабщиной. Раньше один из домов в центре городка именовался Домом пионеров, а в нем имелись всякие секции. В том числе и такие, где ребятишки рисовали и лепили. Дом этот еще в девяностых заняли под ресторан и магазин, нынче, поговаривают, там бордель завели и казино, а ходят туда исключительно те, кто правит этим городом. При этом нового взамен они ничего не создали, вот и упражняется ребятня на стенах и заборах. Известное дело: сломать легко, а построить надобны и ум, и умение, и желание. Но ничего подобного, куда ни погляди, не наблюдается в нынешнее бестолковое время.

Имелся свой гараж и у Терентия Емельяновича, но «Запорожец», который ему дали и как ветерану Великой войны, и как ударнику комтруда еще аж при советской власти, разбил его сын Петька, другой они так и не приобрели, зато было где хранить всякие соленья-варенья. Теперь в гараже хозяйничал двадцатишестилетний внук, работавший в Москве и копивший деньги на московскую же квартиру.

Гравийная дорога, постоянно разбиваемая и подновляемая гравием же, на которую вышел Негрудин, сделала крутой поворот, расширилась и как бы втекла в межгаражное пространство, наполненное невнятным зудением небольшой толпы, сгрудившейся почти что в самом его центре. В это пространство и вступил Терентий Емельянович, поневоле ускоряя шаги, будто боялся, что все самое интересное может произойти без его участия. Однако на собрание гаражного кооператива эта толпа не походила, тем более что чуть сбоку от нее он разглядел двух этих… полицейских, которые, конечно, могли быть членами кооператива, но тогда бы они вели себя совсем по-другому, во всяком случае не в качестве равнодушных наблюдателей.

Один из блюстериков или блюстов, — придумают же чертенята! — как называет полицейских правнук Петруша, произведя это слово от «блюстетель порядка», а именно младший сержант Юдинов, едва закончивший девять классов по причине двоек и прогулов, увидев Негрудина, замахал на него руками.

— Чего, Емельяныч, тебе тута надо? Иди домой! Неча тута делать!

— Так я тебя, Степка, и спросил, есть мне чего тут делать или нет, — проворчал Терентий Емельянович, подойдя вплотную к небольшой кучке людей, издалека показавшейся ему толпой. Затем поинтересовался, ни к кому не обращаясь в особенности, будто ни о чем не знал и не догадывался: — Украли что?

— Да вон, — сказал, отступив в сторону и как бы открывая видимость, живущий в соседнем доме слесарь-сантехник с того же ФУ-комбината.

Две женщины в серых комбинезонах, макая валики в ведра с краской, забеливали черные надписи, идущие по гаражам: «Осевок-паскуда! Отдай рабочим заработанные ими деньги! Иначе будет хуже!»

Однако белая краска черные надписи почти не брала.

— Жидковата краска-то, — заметил кто-то не без злорадства. — Тут раз пять-шесть красить придется, чтобы не было видно.

А еще кто-то, весело и озорно:

— Вы, бабоньки, все подряд красьте! А то что же получается? Грязь и ничего больше!

— А нам на все подряд краски не выдали, — ответила одна из бабонек. — Сами докрасите.

По лицам всех присутствующих, даже полицейских, можно было догадаться, что они очень довольны и надписями и результатами покраски.

Глава 6

Гаражи вытянулись в две линии вдоль глубокого оврага, прозванного Гнилым, что вполне соответствовало действительности. По его дну протекал ленивый ручей, заваленный старыми покрышками, ржавым железом, в котором можно было узнать двери от машин, капоты и даже целые кузова, а также банками, бутылками и прочим мусором; сюда же кидали дохлых собак и кошек. Там, где ручей в половодье отвоевал себе пространство пошире, над ним среди зарослей крапивы и осоки в дремотной задумчивости склонялись старые ивы. Овраг со своим содержимым и серые гаражи являли собой удручающее целое, не отделимые друг от друга, как не отделим человек от своей эпохи, с ее достоинствами и недостатками, с ее мерзостями и взлетами высоких чувств и поступков. И будто в укор всему этому, а более всего — человеку, на другой стороне оврага высились могучие дубы, широко раскинув в стороны корявые ветви, и гроздья светло-зеленых желудей ярко светились в лучах закатного солнца на фоне темно-зеленой листвы.

На одном из дубов таились четверо мальчишек лет четырнадцати-пятнадцати. Они сквозь густую листву наблюдали за тем, что происходит между гаражами. Им хорошо видны две женщины в испачканных краской серых комбинезонах, и как они, замазывая надписи, катают валики на длинных ручках по стенам и металлическим дверям, время от времени окуная их в ведра с краской. Видна и часть толпы, и сизые дымки от сигарет, поднимающиеся над нею, и два милиционера… то есть полицейских, стоящих наособицу, то ли следящих за порядком, то ли охраняющих женщин-маляров. Глядя на все это, мальчишки, отцы которых, а у некоторых и матери, работают на ФУКе, время от времени переглядывались с довольным видом, все более осознавая, что они не зря проделали свою работу, если начальство так засуетилось, что прислало сюда малярш и даже стражей порядка, чтобы как можно меньше народу смогло прочитать надписи, выполненные ими на гаражах. Эти надписи вполне отвечали их формирующемуся под влиянием жизненных обстоятельств сознанию, они удовлетворяли мальчишеское понимание окружающего мира, а в этот мир входили не только школа, дворы и улицы города, но и места работы их отцов и матерей. Тем более что дома почти все разговоры вертелись вокруг этой работы, зарплаты, которую не платят им какой уж месяц подряд, инфляции, растущей дороговизны, а хозяина ФУКа Осевкина поминали не иначе как в сопровождении крепких словечек и проклятий.

— Эх, — вздохнул один из мальчишек, худенький, белобрысый, давно не стриженый, с тонким девичьим лицом, длинными густыми ресницами и большими голубыми глазами, которые смотрели на мир с таким изумлением, точно мальчишка только что появился на свет. На нем были обрезанные до размеров шорт потрепанные джинсы, темная, выгоревшая на солнце футболка, украшенная черепом и костями, кое-где с облупившейся краской, и старые кроссовки. — Надо было и на стене рынка написать то же самое, — добавил он. И пояснил: — А то не все прочитают.

— Ага, напиши попробуй — враз застукают, — возразил ему другой, с чеканными чертами лица и дерзкими черными глазами, — похоже, главный заводила в этой мальчишеской компании. Он, как, впрочем, и все остальные, тоже был одет в потрепанные джинсы, правда, не обрезанные, в футболку и кроссовки. — Из окон полицмейки как раз вся стена видна, — пояснил он. — И камеры наблюдения там есть — сам видел.

— А если за углом? Угол-то не виден.

— А тогда какой толк от этого? Угол-то на болото выходит.

— Зато его видно из окон «Ручейка». Если написать во всю стену, то очень хорошо будет видно, — не сдавался белобрысый.

— Ты, Пашка, не выдумывай, чего не след. В «Ручейке» одни буржуи живут. Позвонят охране рынка или в полицмейку — тебя тут же и сцапают.

— А что, пацаны, если написать на перроне? А? — вступил в разговор третий мальчишка, несколько рыхловатый и одетый поновее других. — Прямо на стенках этих… Как его?.. Ну, где лавочки. Люди едут на поезде, читают, в голове мысли возникают. Может, из Москвы какой-нибудь журналист поедет мимо, увидит, вернется и напишет в газете. Нет, правда, Серый! — все более воодушевлялся мальчишка. — Может, даже президент узнает и заставит Осевкина заплатить сразу за все месяцы.

— Щас, разбежался, — презрительно хмыкнул мальчишка с дерзкими глазами, которого назвали Серым. — Ты, Петька, сперва бы подумал своей головой, а потом говорил. Во-первых, там всегда народ, а ночью фонари светят. Во-вторых, на фиг президенту лезть в дела какого-то Угорска. Отец говорил, что в Москве на эти дела смотрят сквозь пальцы. Рынок — вот что это такое. А на наш рынок пойдешь, так там тебе или дерьмо всучат, или сдачу дадут неправильно. В-третьих… — Серый прихлопнул комара, подумал и решил, что хватит «во-первых» и «во-вторых». И никто его не переспросил, что осталось недосказанным «в-третьих».

А недосказанным было то, что Серому (Сережке Сорокину) отец, Артем Александрович, строго-настрого запретил всякую самодеятельность, согласившись, и то после долгого приставания сына, лишь на гаражи.

Впрочем, сама идея угрожающей надписи принадлежала Сережке же, и по этому поводу они долго спорили с отцом из-за каждого слова, в результате чего и сложилась известная теперь всему городу надпись. Она же точь-в-точь повторилась и на комбинате, исключительно из тех соображений, что Осевкин наверняка воспримет ее как проявление деятельности некой организации, перетрусит и расплатится со своими рабочими.

Однако Артем Александрович, бывший спецназовец, далеко не сразу поддался на уговоры сына. Одно дело воевать в Чечне, где видно, кто друг, а кто враг, и командиры думают за тебя, и совсем другое дело выступать за свои права в своем же городе, когда не знаешь, на кого можешь положиться, а кого лучше обойти стороной. Особенно опасно, когда не видно и не слышно тех, кто действует исподтишка. Не успеешь рта раскрыть, как тебя не станет, или куда-нибудь увезут, что одно и то же. Сколько уже такого было, а никого не поймали, не арестовали и, разумеется, не осудили. А главное, ты не имеешь права легально создать нечто такое, что может противостоять нелегально организованной бандитской шайке Осевкина. Тем более что местной власти до фонаря, платит Осевкин зарплату своим работникам, или нет. Для нее важно, что он платит налоги в городскую казну. И еще, если верить слухам, что-то сверх налога в конвертах местным чиновникам. Но и это еще надо доказать. А кто будет доказывать? Если в самой Москве убивают журналистов и не могут поймать убийц, то что же говорить о каком-то задрипанном Угорске.

— И долго вы будете терпеть такое к себе отношение? — спрашивал у отца Сережка, не опуская своих черных материнских глаз под его взглядом, но всегда в отсутствие матери, работающей главным бухгалтером жилищно-коммунального хозяйства города.

Вот ведь штука — раньше не спрашивал, а тут вдруг откуда что взялось. То ли начитался книг каких непутевых, то ли набрался чего подобного в Интернете. Или подбил кто из взрослых. Уследи попробуй-ка за ними. Вот и семнадцатилетняя Надюшка туда же, будто сговорились:

— Получается, папа, что мы только на мамину зарплату и живем, — корила она отца. — У нее, между прочим, сапоги совсем из моды вышли, а она ведь женщина, к ней люди ходят, она с начальниками общается, с самим мэром. Люди подумают, что раз она так обута и одета, значит работать совсем не умеет. Во-от.

— Да, папа, — поддерживала старшую двенадцатилетняя Любаша, с укором глядя на отца большими серыми — отцовскими — глазами.

— Купим что-нибудь, — отбивался от своих детей Артем Александрович, а по сердцу кошки так и когтили, так и скребли. И потому что домой уже полгода не приносит ни копейки, и потому что жена два года назад вдруг неожиданно полезла в гору, из рядового бухгалтера превратившись в главного, и получает теперь втрое больше своего мужа. Отчего жена вдруг сделала столь стремительный рывок, Артем Александрович старался не думать и, тем более, эту тему с женой не обсуждать. Да и она о своей работе говорила редко и неохотно. Ну, задержится иногда на работе, ну, там, сабантуйчик устроят на работе или на природе, но не так уж и часто, а в основном с работы приходит вовремя, от своих семейных обязанностей не отлынивает, то есть в семье все идет не хуже, чем у других.

Но о чем Артем Александрович и подумать не мог, так что собственные дети начнут укорять его, будто он бездельник и тунеядец. Потому и согласился, что стыдно стало за свое долготерпение и бездеятельность. Решил: ладно, так и быть, попробуем, а там будет видно. И троих из своей бригады подбил на то, чтобы то же самое написать на стене Второго корпуса. Авось не дознаются.

Но раньше, чем окончательно прийти к такому решению, Сорокин встретился со своим бывшим командиром, проживающим на соседней улице, с которым воевал в Чечне. Тот решение одобрил, и каждый шаг в этом направлении они, склонившись над столом, расписали буквально по минутам, и так, чтобы ничто не указывало на кого-то конкретно: ни отпечатки пальцев, ни время написания, ни следы на чем бы то ни было.

— А что, ребя, если сфотографировать наши надписи и опубликовать в Интернете? Вот было бы здорово! Уж тогда бы точно Осевкин раскошелился! — вступил в разговор молчавший до сих пор четвертый мальчишка, самый, пожалуй, юный из всех.

— Классная идея! — отозвался Серый. — Вот ты, Костян, возьми и сфотографируй. У тебя ведь есть цифровик?

— Сфотографировать-то что! А вот в Интернет — тут же засекут, — возразил тот, кого назвали Костяном. — Разве что поехать в Москву и там пойти в интернет-кафе и выложить на президентский сайт. Может, не найдут.

Никто не мог сказать, найдут или нет, а потому на дубе на какое-то время утихли все разговоры.

— Эх, ребя! — после продолжительного молчания произнес Пашка. — Вот была бы снайперская винтовка. Засел на повороте к озеру Долгому, Осевкин поехал — бац! — и кранты!

— Размечтался, — презрительно фыркнул Серый. — У него машина бронированная, — пояснил он. — Разве что бронебойным. Или из гранатомета.

— Ага! Где ты его возьмешь, гранатомет-то этот?

— А снайперку где?

— То-то и оно, что негде. Тем более без денег. Снайперка небось на машину потянет. А то и больше.

— А помните, — вступил в мечтательный разговор Костян. — Помните, как мы на раскопках у деревни Николаевки нашли в окопе противотанковое ружье? И патроны. Четырнадцать миллиметров! Во! Такой даже танк пробивал, а уж Осевкинский «джип» — нечего делать. Дядя Леша говорил, что у этого патрона специальный сердечник из вольфрама и кобальта внутри. Что угодно пробьет.

Заспорили, из чего когда-то делали сердечник для бронебойных патронов. Но вяло, и спор успокоился сам собою, потому что никак не был связан с действительностью. А действительность все еще копошилась вокруг их надписей. Народ подходил, подъезжал, уходил и отъезжал, разнося весть о неслыханной в городе дерзости против сильных мира сего, наполняя душу мальчишек ликующей гордостью.

— А вот, ребя, есть идея, — снова нарушил тишину неугомонный Костян. — Вот, предположим, издал наш мэр какой-нибудь указ, а ты, скажем, не согласен. Или сам президент. И что делать? Идти на улицу? Тут тебя ОПОН быстро раздраконит. А если вывесить флаг? Скажем, не согласен — вывешиваешь красный или черный, согласен — зеленый, начхать на все — желтый. Как в светофоре. Тогда и ходить никуда не надо. Вывесил — все видят, кто за что. Здорово? А? Весь город в флагах!

— Сам придумал или слыхал от кого? — спросил Серый.

— Ну-у, не то чтобы слыхал, а так — батя говорил. Но не о флагах, а так… про всякое. Вот я и подумал.

— А откуда они узнают, чего ради вывесили эти флаги? — допытывался Серый, которому идея показалась интересной.

— Я ж и говорю: закон. Или указ. А можно и просто так. Ведь нигде же не сказано, что вывешивать флаги нельзя. Поначалу, конечно, будут путаться, а потом, когда привыкнут, тогда все путем, — вновь воодушевился Костян. — Вроде референдума. И эти самые… как их? Вот черт — забыл, как называется! Ну там… опросы всякие! На хрена они тогда нужны? А то развелось всяких институтов общественного мнения — плюнуть некуда. Раз как-то снял трубку, а там тетка и говорит: здрасти, говорит, я из института общественного мнения. Скажите, говорит, пожалуйста, какие программы смотрят сейчас в вашей семье? Я и говорю: все сразу. Так, говорит, не бывает. Вот кто у вас, спрашивает, сейчас из взрослых смотрит телевизор? Нашла дурака! Так я ей и сказал, что дома я один и никто не смотрит. Еще узнают, придут, стукнут по башке и все вынесут. Взял и положил трубку. А тут и звонить не надо. Тут глянул — весь город в красных флагах… Или в зеленых — и все ясно, — убежденно закончил он.

— Мне ясно одно, — заговорил Серый с усмешкой на узких губах, — что у тебя от твоих фантазий скоро голова лопнет. Или волосы вылезут, как у нашего мэра.

Все весело рассмеялись, и Костян заливистее других. И тут же, едва отсмеявшись, предложил совсем другое:

— А давайте завтра с утречка закатимся на рыбалку! Сейчас окунь хорошо на червя берет у старой плотины.

— Не-е, завтра не могу, — качнул головой Серый. — Батя велел картошку окучивать. Да и колорады собирать надо. А то зима придет, жрать нечего будет.

— Мне то же самое, — вздохнул Петька.

Решили, что рыбалка подождет.

Между тем у гаражей почти никого не осталось. Вот и тетки-малярши сложили свои валики в ведра и, сопровождаемые блюстителями порядка, потопали восвояси. Лишь изредка какая-нибудь машина заворачивала к гаражам, слышался грохот железной двери, рокот мотора, затем снова грохот, и наступала тишина.

— Еще немного подождем и пойдем, — тихо распорядился Серый. — Значит, так. Костян, ты — на шухере. Чуть что — свисти. Остальные подновляют надписи. Я начинаю слева, Петька — ты в середине, Пашка — справа. Шибко густо краску не кладите — и так видно будет. И чуть что — Пашка и Петька лезут на крышу первые, я — следом. И сразу же затаскиваем лестницы. Усекли?

Мальчишки покивали головами.

Подождали еще немного, затем ловко соскользнули с дерева и бесшумными тенями пропали среди зарослей ивняка и крапивы, появились возле задней стены сплошной линии гаражей, приставили к ней два сухих бревна толщиной сантиметров в десять с прибитыми к ним небольшими перекладинами в качестве опоры для ног, быстро, один за другим, залезли на крышу одного из гаражей и там легли — снизу не увидишь. Серый чуть высунулся за край крыши, огляделся, не заметил ничего подозрительного, махнул рукой, бревнышки вытащили на крышу и спустили вниз, но не столько для того, чтобы удобнее слезать, как для того, чтобы можно было, в случай опасности, быстро залезть на крышу, затащить легкие бревна и… далее по обстоятельствам.

Подновление надписей — инициатива Серого, не согласованная с отцом. Да и зачем согласовывать? Что они — маленькие, что ли? Серый, например, в этом году пойдет в десятый, остальные в девятый. Пора и своей головой думать, а не только повторять каждое слово за взрослыми. И хотя Серый не посвятил своих друзей в тайну разговора с отцом, его друзья и без того догадывались, что без дяди Артема здесь не обошлось. Потому что дядя Артем — бывший спецназовец, воевал в Чечне, у него награды и два ранения. А спецназовцы — это такие люди, такие смелые и ловкие, что всем остальным и не снилось. Не зря о них по телеку всякие передачи идут, многосерийные боевики показывают, в которых один спецназовец громит целые банды, а ему хоть бы что. Вот и Серый, хотя и не спецназовец, а тоже кое-что умеет: и ножи метать, и приемы самбо знает, и вообще такой парень, что за ним, как за каменной стеной. Мальчишки, даже постарше Серого, живущие в «Ручейке», и те его побаиваются. Поэтому и с другими «хрущебцами» не связываются: попробуй тронь одного, завтра поднимется вся банда голодранцев из Старого Угорска. Он же Гнилой Угорск, Болотный, Крапивный и всякий другой — по обстоятельствам. И школа в Старом Угорске такая же старая, как и он сам: двухэтажная, кирпичная, с двускатной железной крышей, и ни бассейна в ней, ни приличного спортзала со всяческими снарядами, а компьютерный класс там появился лишь в прошлом году. Одним словом — прошлый век да и только. Не сравнишь с новой школой в «Ручейке».

Впрочем, мальчишки Старого Угорска ручейковцам не завидовали и сами изощрялись почем зря в придумывании обидных прозвищ.

Костян, сидя на крыше гаража, неотрывно смотрел в ту сторону, откуда дорога поворачивала к гаражам. Внизу сгущались тени, солнце уже катилось по кромке холма, цепляя сплющенным диском зубчатые края далекого леса. Снизу слышалось шипение выбрасываемой из баллончиков краски.

Пацаны работали быстро, сноровисто. На этот раз использовали не черную краску, а красную, синюю и оранжевую, нанося ее по проступающей сквозь белую черной. Чтобы лучше бросалось в глаза. Но без былой тщательности — и так видно хорошо. Минут двадцать работали без помех. Затем раздался пронзительный свист Костяна — и все трое, не тратя лишних слов, кинулись к лестницам, как кошки взлетели наверх, выдернули бревнышки и, распластавшись на крыше, замерли в ожидании.

Уже слышно урчание нескольких моторов, а более всего бухающие звуки из приемников, включенных на полную мощь. Вот свет фар взлетел к дубам на той стороне оврага, пробежал по ним и улегся в длинное пространство между гаражами. За первой машиной вторая, за второй третья. Все три проехали мимо и остановились в самом конце гаражей. Захлопали дверцы, бухающие звуки, визг саксофонов и труб метнулись в еще голубое небо, радостные мужские и женские крики смешались с музыкой и разогнали таящуюся в овраге тишину.

— Это надолго, — произнес Серый. — Айда по домам. Завтра вечером допишем.

Глава 7

Сергей Петрович Чебаков, генерал-полковник в отставке, возвращался из Москвы, где в кругу своих товарищей-генералов отмечал свой восьмидесятипятилетний юбилей, и был очень недоволен тем, что его личный праздник совместили с перевыборами председателя комитета общества памяти прославленных во время Отечественной войны маршалов и адмиралов флота. Среди членов комитета не было ни одного, кто не дослужился на действительной хотя бы до генерал-майора, а о рядовых и упоминать нечего, хотя в самом обществе таковых имелось порядочно. Да и о чем говорить с рядовыми? Не о чем. Не о продуктовых же пайках, выдаваемых в собесах по тому или иному случаю. И не о новых реформах, которые привели российскую армию к полной непригодности: они в этом ни черта не смыслят. Права пословица: каждый сверчок должен знать свой шесток. Вот и пусть сидят на своих шестках и обсуждают эти свои жалкие продпайки с макаронами, постным маслом и гречкой.

Забыл генерал, выкинул из памяти, что корни его покоятся в вологодской деревне, что было время во время войны и после, когда его мысли не поднимались даже до макарон и гречки, а кусок черняшки со всякими малосъедобными добавками, политый постным маслом и посыпанный крупной серой солью, казался пирожным. И даже тогда, когда он, закончив общевойсковое училище и едва нацепив лейтенантские погоны, начинал служить в армии. В ту пору он на генералов смотрел снизу вверх, будто их головы парили в облаках, а на тех, кто этими генералами командовал, — и даже не на них самих, а только на их портреты, — как на небожителей, до которых даже мыслью не дотянешься. За минувшие годы много воды утекло из разных рек в разные моря, на берегах которых доводилось служить Чебакову, и когда в его голове произошел крутой переворот, он уж и не упомнит. Ему кажется, что он всю жизнь пребывал в генералах и всю жизнь смотрел сверху вниз на всех, кто стоял ниже. Наверное, потому, что те, нижестоящие, не сумели достичь его высот, что их вполне устраивало быть нижестоящими по отношению к Чебакову. Лишь зависть, страх и недальновидность вышестоящих не позволили Чебакову достичь вершины в виде широких погон с большими звездами и кресла министра обороны. А мог бы, вполне мог, если бы обстоятельства и люди оказались другими. Вот и в комитете то же самое: ни разу не предложили его кандидатуру на пост председателя. Не иначе как из боязни, что он все повернет по-своему. Как именно — не столь уж и важно. Но по-своему. А теперь, что ж, теперь поздно. Даже если бы предложили. И возраст дает о себе знать, и болезни, и вообще — все пустое и ни к чему не ведет. Одно лишь притягивает в этот Комитет, собираемый три-четыре раза в год — побывать в кругу себе подобных, выговориться, отвести душу. Впрочем, и это уже в прошлом. Молодые генералы слеплены совсем из другого теста, их меньше всего интересует славное прошлое, у них на уме деньги и только деньги. И когда собрались протестовать против непродуманного реформирования армии, молодых в толпе генералов почти не было, а стариков ОМОН быстро рассовал по машинам, так что они ни вякнуть не успели, ни глазом моргнуть.

«Эх, — печалились они потом, — надо было всю эту сволочь в девяносто первом и даже раньше, перестрелять, как в Китае перестреляли студентов на главной площади в Пекине, тогда бы не было всего этого бардака, и страна не распалась бы, и реформы провели бы, какие нужно. А теперь что ж, теперь поезд ушел, нечего кулаками махать после не состоявшейся драки».

Прежний председатель Комитета, генерал армии Лиманский, почти единственный из нынешних генералов, кто воевал с фашистами, да и то с феврали по май сорок пятого, давно отошел от дел, последние полгода не покидал санаторий для участников ВОВ, и, похоже, жить ему оставалось немного. Можно было бы и подождать с перевыборами из уважения к ветерану, но молодые генералы, которых сократили из армии за ненадобностью, зараженные деляческим духом, ждать не желали.

Что совместили перевыборы с юбилеем, это еще не самое страшное. Дело, как говорится, пяти минут. Неприятно, даже отвратительно другое — это уже третья попытка выбрать нового председателя, потому что первые две закончились ничем, не предоставив кандидатам большинства голосов. Сперва не избрали генерал-полковника Резниченко: его заблокировали генерал-майоры и генерал-лейтенанты на том основании, что возраст генерала не позволит ему успешно справляться с обязанностями председателя. Со второй попытки «зарезали» генерал-майора — против были генералы с тремя и четырьмя звездами на погонах. На этот раз кандидатом выдвигался генерал-лейтенант Круглов, человек деловой, энергичный, в последнее время вполне успешно замещавший Лиманского.

Неожиданно для Сергея Петровича, как и для большинства комитетчиков, выборы затянулись. Оказалось, что у Круглова появился конкурент, человек мало кому известный, а именно генерал-майор Колобков. Ну ладно бы — генерал-лейтенант: всего на одну звездочку меньше, чем у генерал-полковника. А тут майоришка. Да еще из интендантов. И, разумеется, старики заволновались: хотя председатель Комитета — фигура не официальная, к тому же выборная, однако… как же без субординации? На гражданке, которую генералы презирали всеми фибрами своей души, и то существует определенная иерархия, а тут — армия! — и такое, можно сказать, унижение для старших чинов. Если бы этому Колобкову сегодня же дали генерал-полковника, не меняя ничего в его сущности, тогда другое дело — пусть командует, а то ведь майоришка — смешно сказать. К тому же, поговаривают, генеральскую звезду получил, уже выйдя в отставку. Как, каким образом? А вот так — получил и все тут. Нынче все можно купить: и звезду на погоны, и должность, и даже дворянство. Может, конечно, и врут в отношении Колобкова, но есть примеры вполне достоверные. Вот ведь до чего докатились — стыд и позор, а не армия.

Стали, как водится, слушать автобиографии. Оба кандидата, один перед другим, как два петуха: все «я да я», и то «я», и это, и пятое-десятое. Круглов выпячивал знание задач и проблем, стоящих перед Комитетом и обществом в целом, свой опыт, проделанную работу: там-то выступали, туда-то писали, высказывая свое мнение, на те или иные решения министерства обороны повлияли. Колобков давил связями в том же министерстве, с деловыми кругами, а более всего тем, что и деньги у комитета появятся, и возможности, и прочее-прочее-прочее. Что за этими «прочее» стоит, не сказал, но было ясно: у майоришки деньжата действительно водятся, а откуда они у него взялись, можно лишь догадываться, и Комитет ему нужен именно поэтому. То есть черт его знает, почему! Тем более что большинство комитетчиков в экономике ничего не смыслили: ни в социалистической, ни в капиталистической. А уж в нынешней, где экономикой даже и не пахнет, а ее разбазариванием — хоть носы затыкай, и подавно.

И вот, странное дело, большинство стало склоняться к Колобкову. И не только майоры и лейтенанты, но и те, что повыше. То есть ровня самому Чебакову. А последнюю точку в этом споре поставил генерал армии Семибратов, лишь на год старше Чебакова, имевший постоянное место в президиуме заседаний:

— Вы меня знаете, — начал он свою речь сиплым старческим голосом, пододвинув к себе микрофон. Пожевал съежившимися губами, укладывая по местам вставные челюсти, из-под косматых бровей оглядел собравшихся, решил, что знают его не все. Или не очень подробно. Решил уточнить: — Да. Я в Комитете со дня основания общества памяти маршалов и адмиралов. Свои звезды на погоны, как вам известно, добывал собственной кровью. Египет, Ангола, Куба и так далее. Да… И никому задницу не лизал! — повысил он голос, и далее с каждым словом голос его возносился все выше и выше. — Потому и вытурили! А мог бы еще, так сказать, послужить и приносить пользу. Да! В девяносто третьем оказался на Дальнем Востоке… А то бы, если бы в Москве, сидел бы в Белом Доме. Да… И не крал! — вскрикнул он, сорвавшись до петушиного клекота, подняв вверх указательный палец. И продолжил на той же петушиной ноте: — И дач себе не строил! И солдат не обворовывал! Ездил на «москвичах» и бэтээрах! И партбилета не рвал! Да! Я присягал народу, а не всяким там разным… — после чего последовал неопределенный жест растопыренными пальцами, и генерал как-то вдруг сник, нахохлился, потянулся к графину с водой.

Все присутствующие сидели безмолвно, не шевелясь.

Придвинув графин к себе, Семибратов налил в стакан воды, и слышно было, как дребезжит горлышко графина о стакан. Потом стал пить, громко втягивая воду между вставными челюстями.

В небольшом помещении, плотно заполненном генералами в форме, — не дай бог явиться в гражданском! — висела выжидательная тишина.

Отставив стакан и отдышавшись, Семибратов продолжил уже более-менее спокойным голосом:

— И вот что я вам скажу, товарищи мои дорогие: в том, что сегодня в стране происходит, я ни черта не смыслю. И те, что служили в прошлые годы, когда все было ясно, тоже ни черта не смыслят. А вот они! — генерал ткнул пальцем в сидящих отдельной кучкой молодых отставников, — они смыслят. Хорошо ли смыслят, плохо ли, не знаю. Я им не судья, не экзаменатор. Но я знаю, что мы с вами все последние годы занимались одной лишь говорильней. Потому и выбросили нас из армии в полном уме и здравии и ничего не предложили взамен. Им наш опыт не нужен. Они всё поставили на коммерческую основу. Может, в нынешних условиях так и надо. Может, у них что-то получится. А не получится… — Он помолчал, отыскивая нужные слова, покачивая седой головой, затем продолжил: — Так у нас, в России, всегда так: пока морду себе не раскровяним, за ум не возьмемся. Так что если этому суждено быть, пусть будет. И чем скорее, тем лучше. Поэтому — пусть! Пусть будет Колобков! Пусть, как в той сказке, катится и катится… Кхе-кхе-кхе, — заперхал Семибратов, сморщив свое лицо так, что оно все собралось к носу глубокими складками. И майоришки тоже заперхали: так им понравилась солдатская шутка генерала армии. — Может, и не съедят его, кхе-кхе-кхе, — добавил Семибратов с той же складчатой усмешкой. — А мы поглядим… поглядим, чем это кончится. Если доживем… Такое вот мое мнение, — закончил он, и лицо его расправилось и посуровело.

Зато у стариков отвисли челюсти и повисли носы: такого от Семибратова не ожидали. Возражать? А что возразишь? Возразить нечего. Не начинать же все сызнова, когда и без того ясно, чем закончатся перевыборы. Вот ведь жизнь пошла — ничего не поймешь!

И, едва проголосовали («за» — большинство, остальные воздержались), как кто-то из молодых выскочил из помещения, а Колобков, поблагодарив за избрание, принялся рассуждать о планах работы Комитета в соответствии с новыми веяниями, явно затягивая время. Затем выскочивший майор вернулся, что-то нашептал на ухо новоиспеченному председателю, и тот, скомкав свою речь, пригласил всех присутствующих в ресторан, чтобы по-русски отметить юбилей всеми уважаемого генерал-полковника Сергея Петровича Чебакова… чем бог послал.

Все поднялись, испытывая явное облегчение, что дело наконец-то благополучно завершилось, и двинулись, соблюдая субординацию, в соседний зал, а там уж и столы накрыты, и чего только на них бог генерал-майора Колобкова ни послал: и черную икру, и красную, и всякие холодные закуски, и коньяки самые что ни есть дорогие, и виски, и водки разных сортов, и вина. И всем стало ясно, что если бы Колобкова не избрали, все было бы обставлено значительно скромнее.

Когда расселись, Колобков, без малейшего смущения взяв на себя роль главнокомандующего, от имени Комитета поднес Сергею Петровичу «адрес» в красной папке с поздравлениями, с автографами, фотографию всего Комитета в рамке и под стеклом; потом дорогую саблю с позолотой и разноцветными каменьями на эфесе и ножнах, и тоже с дарственной надписью; кинжал с рукоятью из чистого серебра, тоже потянувший на кругленькую сумму. А потом уж посыпались и чьи-то мемуары, и даже стихи, и что-то еще и еще. И опять же: не избрали бы Колобкова, наверняка такой сабли и такого кинжала не было бы. Потому что в прошлом году, когда отмечали юбилей Семибратова, подарки были значительно скромнее.

Едва выпили по первой за здоровье новорожденного, подали жареного поросенка с гречневой кашей, обложенного зеленью. Разделались с поросенком — вот тебе осетр метровой длины на огромном же блюде. И молодежь с восторгом произносит тосты за именинника, за Комитет, за все хорошее, и смотрит Чебаков на эту молодежь и всех остальных, пригубливает, потому что пить-то ему категорически нельзя, и понять не может, что сегодня празднуют: его юбилей или победу Колобкова.

Сергея Петровича отвлек от невеселых мыслей поднявшийся престарелый генерал-лейтенант Темниковский, постучал вилкой по бутылке и заявил, что имеет желание прочитать собственные стихи, посвященные юбиляру.

В зале стихло, и в этой тишине зазвучал торжественный голос признанного среди генералов поэта:

В годину трудную для нашей для отчизны

Ты грудью встал, чтоб защитить наш дом,

И голос твой среди всеобщей тризны

Звучал набатом, что мы в нем живем.

Трудно было понять, кому посвящены эти стихи, потому что лишь немногие эпизоды биографии юбиляра совпадали с героическими деяниями героя стихотворения, претендующего на нечто эпическое. Через несколько минут неблагодарные слушатели принялись откровенно зевать, иные так стали разливать по рюмкам все, что попадалось под руку, а кое-кто начал хлопать, давая понять автору, что пора закругляться. И автор, растерянно оглядев стол, произнес вдруг осипшим голосом:

— Я заканчиваю, друзья мои. Еще прошу минуточку внимания. — При этом он переложил несколько листков и, набрав в грудь воздуху, продолжил на высокой ноте:

Так воздадим же славу тем, кто в трудный век

Доказывал трудом своим при знамени и стяге,

Что есть на самом деле человек,

Который верен чести и присяге!

— Ура! — закричал кто-то, и все с облегчением подхватили:

— Ура! Ура! Ура!

А поэт, потрясая своей поэмой, полез целоваться к юбиляру, и оба прослезились.

Рюмки, между тем, снова наполнились. Чебаков налил в свою минералки, продолжая трезвыми глазами оглядывать стол. Но тут его внимание привлек возникший спор между сидящими рядом Семибратовым и контр-адмиралом Будаковым. И спор этот все накалялся, грозя втянуть в себя всех присутствующих.

— И что это у нас за армия! — возмущался моряк. — Что за командование, которое с какой-то Грузией не проиграло войну только потому, что армия Грузии и ее командование оказались еще менее способными к настоящей войне! Это ж только представить себе — и то в голове не умещается, а тут действительность во всей своей чудовищной несообразности: премьер на Олимпиаде, президент черте где, министра обороны найти не могут, Генштаб затеял ремонт и полностью отключился от внешнего мира, у солдат все те же «калаши» с прицелами времен Ивана Грозного, собственных миротворцев бросили на произвол судьбы — по существу, на истребление, — связь по мобильным телефонам… А реформа? За эталон берут американцев, а те за всю свою историю выиграли всего одну войну — с Мексикой.

— А что, у вас на флоте лучше, что ли? — вступился за сухопутные войска Семибратов.

— Конечно, лучше! И дисциплина выше, и дедовщины практически не наблюдается, и на корабли всякий сброд не берем. И тех же грузин на море приструнили так, что они больше не рыпались.

— Еще бы: ракетные катеришки против ракетного крейсера! — поддел моряка Семибратов.

— А в сорок первом! — загорячился тот. — В сорок первом флот немцев встретил в полной боевой готовности. И ни одного корабля не потерял. Если бы не сухопутное командование…

— Постой, постой, Николай Трофимыч! — вмешался Чебаков. — Война с немцем — это давняя история. И корабли там теряли, можно сказать, попусту, так что хвастаться особо нечем. Потому всю войну у стенки и простояли. А вот война с Грузией, между прочим, проливает кое-какой свет и на прошлое. Вот ты говоришь: премьер на Олимпиаде, президент на даче, министр обороны черте где. Согласен. Знало наше руководство о том, что нападут грузины? Уверен — знало. Иначе бы жители Южной Осетии сидели дома. А они почти все выехали в Северную Осетию. Остались те, кто не поверил, что будет война… Нет, ты помолчи и послушай! — остановил открывшего было рот адмирала Чебаков. — Более того, скажу тебе, не только знало, но и подталкивало грузин к войне. Мол, пользуйтесь моментом: и Генштаб у нас в разгоне, и премьера нет, и того, и другого, и третьего. А почему? А потому, скажу я тебе, что нам нужна была очевидность грузинской агрессии против Южной Осетии. А уж потом поднимать армию и делать решительные шаги по дипломатической линии. И тифлисские дурачки на эту дохлую лягушку клюнули. И американцы, которым очень хотелось, чтобы мы влипли в длительный конфликт вместе с ними. А потому клюнули, что были уверены: у русских бардак — самое их нормальное состояние. Слава богу, нам не пришлось придумывать предлог вроде того, что придумали американцы перед вторжением в Ирак. Нас потом и так клевали со всех сторон, обвиняли в агрессии, превышении ответных мер и прочих грехах. В чем-чем, а в этом случае я нашему руководству готов поаплодировать. Но не шибко громко. Потому что выиграть в эпизоде, еще не значит выиграть вообще. А что армия наша доведена до ручки, с этим я полностью согласен. Так в этом и наша с вами вина имеется: жалованье получали хорошее, ордена и звезды на погоны за выслугу лет не задерживали, поэтому сидели и сопели в две дырки, уверенные, что наверху виднее, что делать и как.

— Что ж, может ты и прав… насчет войны с Грузией, — пожал плечами адмирал. — Но чтобы до такого цинизма…

— Согласен: цинизм! — слегка повысил голос Чебаков. — Но политика без цинизма не бывает. Наверху, между прочим, сидят не самые глупые головы и просчитывают, в каком случае выигрыш больше и потерь меньше, а в каком наоборот. А теперь давай с этих позиций глянем на сорок первый, — продолжал плести свою нить генерал, будто с кафедры военной истории, которой некогда заведовал в академии. — Что армия к тому времени у нас тоже была не на высоте, Сталин знал: финская война показала. Если бы Жуков проиграл японцам на Халхин-Голе, прозрение наступило бы раньше почти на год, но вряд ли что изменило. Зато Жукова мы бы потеряли. Более того, скажу тебе: победа Жукова над непобедимыми японцами сыграла с нашим Генштабом и Наркоматом обороны злую шутку: мол, если япошек, то каких-то там финнов шапками закидаем. Сталин, между прочим, в то время в военных делах разбирался слабо, верил своим генералам, а те очень любили пустить пыль ему в глаза — как у нас всегда водилось и водится до сих пор. Да. Лишь к концу сорок третьего года Сталин кое-чему научился. Как и многие будущие маршалы. Если глянуть с нынешних позиций, то договор с Гитлером и так называемый «пакт Риббентроп — Молотов» в тридцать девятом году говорят о том, что Сталин боялся начинать войну с Гитлером, заигрывал с ним, делал все, чтобы войну как-нибудь оттянуть. Иногда и такое допускал, что теперь нам кажется первостатейной глупостью…

Тут кто-то перебил Чебакова, предложив тост за то, чтобы Волгограду вернули имя Сталина, на Лубянку — памятник Дзержинскому. И что-то там еще.

Выпили и за это.

Потом языки развязались, заговорили о том, что как же так: в Свердловской области, например, поставили памятник расстрелянной там по приказу того же Свердлова царской семье, то есть поставили на один постамент палача и жертву, и все довольны, будто так и должно быть. Или те же города Рошаль, Ногинск! Или тот же Бауман… Кто такой этот Бауман? Чем таким прославился? Самый настоящий провокатор. Всех переименовали, а этих оставили. Почему? А потому что… сами знаете, почему.

И много еще чего было сказано — всего и не упомнишь. Да и нет нужды. Однако все эти передряги настроение Чебакову испортили. И теперь, когда генерал ехал на свою дачу, где давно уже хозяйничает его внук, и где его ждут родственники и кто-то там еще, он все еще переживал перевыборы, свое ненужное и даже вредное откровение с адмиралом, и чувствовал себя таким уставшим, что ему ничего не хотелось, а если чего и хотелось, так это понять, что сегодня произошло и чем оно отзовется в будущем. Но не в смысле каких-то преследований со стороны властей: они этих невинных проказ, к счастью, не замечают — или делают вид, что не замечают, — а раньше бы… а в смысле некоего несоответствия между речами и действительностью. Однако о таких вещах можно размышлять только на свежую голову. Но что тут поделаешь? Не бежать же куда глаза глядят от собственных мыслей. От действительности не убежишь.

Глава 8

Два тяжелых «джипа», хищно оскалившись никелированными трубами «кенгурятников», выпучив на дорогу с полдюжины фар над кабиной, с тихим гулом хорошо отлаженных моторов неслись один за другим по узкому шоссе, над которым кое-где смыкались кроны деревьев, близко стоящих к дороге с обеих ее сторон. Июльский день клонился к закату, но солнце стояло еще высоко. От него истекал зной, но не такой изнурительный, как в городе среди бетона, кирпича, железа и асфальта. Пахло грибами, земляникой, но более всего сосновой смолой. В открытые окна врывался ветер, кукование кукушки.

Осевкин и Нескин сидели сзади, лениво поглядывая по сторонам. Оба в белых рубашках с расстегнутыми воротами, в белых штанах и башмаках. Белые пиджаки висели на плечиках сзади вместе с красными галстуками, искрящимися золотистым шитьем.

— Мне эта дорога напоминает Ухту, Вуктыл, Печору, тамошнюю парму, — произнес Нескин. — Только машины были другие… И асфальтом не пахло.

— Да-а, было время, — мечтательно протянул Осевкин, и глаза его заволокло туманом. — И должен сказать тебе, Арончик, оно пролетело не зря. Не-ет, не зря-ааа.

— Умных и час учит, дуракам и полжизни мало, — глубокомысленно изрек Нескин.

— Это ты на что намекаешь? — насторожился Осевкин.

— Ни на что. Я лишь констатирую известную мудрость.

— А-а, ну-ну. Мудрость — это хорошо, — усмехнулся Осевкин, и взгляд его опять заледенел. — Как говаривали древние: ад узум интэрнум — для внутреннего употребления. Но в таких случаях констатируют молча. Иначе не все поймут. А неправильно понятая мысль ведет к непредсказуемым последствиям.

— Ты еще что-то помнишь из латыни? — деланно удивился Нескин, глянув на Осевкина и проигнорировав все остальное.

— Так, запало кое-что в голову, — поскромничал тот.

Дорога раздвоилась: одна пошла направо, другая налево. Машины свернули налево. Мимо потянулись дачи. Самые разнообразные по архитектуре и стоимости. И все за высокими заборами с колючей проволокой, с железными воротами. Иногда справа между деревьями мелькала озерная гладь. Проехали с километр — новая развилка: одна дорога ушла куда-то в лес, другая, на которую и свернули, через пару сотен метров уткнулась в массивные ворота с будкой охраны, похожей на ДОТ (долговременную огневую точку). Ворота раздвинулись — машины въехали внутрь.

Элитный дачный поселок районного масштаба расположился на берегу озера Долгое вдали от цивилизации. Зарождался поселок не на пустом месте: в пятидесятые годы километрах в десяти от озера возник военный полигон, были построены казармы для солдат и бараки для офицеров, проложена асфальтированная дорога. Затем озеро облюбовали генералы и полковники, так или иначе связанные с полигоном, понастроили вдоль берега дачи, куда приезжали порыбачить, поохотиться на кабанов и лосей, боровую и водоплавающую дичь. Дачи представляли из себя так называемые «финские домики», пригодные для проживания летом, и то лишь в хорошую погоду. Четыре деревни, затерявшиеся в лесной и болотной глуши, уже тогда доживавшие свой век, получили благодаря дороге связь с остальным миром, в следствие чего их запустение лишь ускорилось.

В начале девяностых на другом берегу озера Долгое началось стихийное строительство дач местным чиновничеством, которое само себе выделяло землю, пока еще сотками, а не гектарами, не платя государству за нее ни гроша. Тогда же, в период разгула самостийности на всех уровнях и этажах административного деления, это же чиновничество, срочно поменяв окраску, уже само издавало законы для местного употребления и само же их контролировало. К тому времени полигон прикрыли, казармы и бараки опустели. Когда поселок более-менее разросся и заселился, его обитатели поняли, что везти продукты из города на природу, тем более не известно какого качества, — себе же во вред, и, сложившись, а более всего взяв из районного бюджета, стали усиленно возрождать две обезлюдившие деревни, привлекая туда рабочую силу откуда только можно. Через пару лет там уже выращивали разнообразную сельхозпродукцию, работал животноводческий комплекс, небольшой заводик по переработке молока и мяса, доказывая, что когда чиновнику что-то нужно, то он способен не только воровать, но и созидать. Все произведенные продукты потреблялись на месте по весьма невысокой цене, а если что и попадало за границы условно очерченной зоны потребления, то исключительно для своих людишек. В конце концов, не одной же московской элите кормиться экологически чистыми продуктами, и районная тоже не промах.

На том же берегу возникла и двухэтажная дача Осевкина, построенная в стиле «дворянских гнезд» девятнадцатого века одной из последних, то есть уже в ту пору, когда Осевкин вошел в силу. Дача имела все условия для более чем комфортного проживания: паровое и электрическое отопление, водопровод, канализацию, а еще участок в шесть гектаров чистого соснового леса и четыре гектара луга с протекавшим через него ручейком с родниковой водой, однако попахивающей болотом, пристань для катеров и лодок, баню с бассейном, тренажерным залом и массажным кабинетом, конюшню для четырех орловских рысаков, гараж на четыре места, оранжерею, теплицы. И уж совсем вроде бы излишнюю роскошь — телескоп в круглой башенке на крыше, в который Осевкин временами бессмысленно пялился в звездное небо, уверенный, что подрастающие два сына и дочь извлекут из этого телескопа большую для себя пользу.

Кстати, из «обсерватории» хорошо видна дача и генерал-полковника Чебакова, лишь недавно основательно перестроенная его внуком по индивидуальному проекту, а если навести на нее телескоп, то и вся жизнь этой дачи — как на ладони. Как, впрочем, и некоторых соседних с нею дач.

В довершение всего, на почтительном расстоянии от усадьбы, укрытый густо посаженными елками и туями, притаился двухэтажный дом для охраны и прислуги, тоже вполне комфортный, но без всяких излишеств. И все это огорожено высоким железобетонным забором со спиралью из колючей проволоки поверх него.

Машины прошелестели шинами по выложенной брусчаткой дороге, охраняемой с двух сторон столетними соснами. И сразу же открылась панорама усадьбы: дом с шестью белоснежными колоннами коринфского ордера, с вычурной капителью, но с упрощенными фризом и архитравом, гранитная лестница с балюстрадой, высокие окна первого этажа, и обычные — второго. И все это под зеленой крышей, над которой возвышалась замысловатая башенка, назначение которой Нескин угадал далеко не сразу.

На площадке между колоннами мужа встречала жена Осевкина, предупрежденная им заранее. Она была стройна стройностью еще не сформировавшейся женщины, хотя и родила троих. На ней легкое белое шелковое платье, так идущее к ее юной фигуре, к ее льняным волосам и загорелому телу. Рядом с колоннами она казалась ничтожно маленькой, а рядом с Осевкиным — напуганной серной, попавшей в клетку с пресыщенным львом, который, однако, может съесть ее в любую минуту.

— Вот это — моя жена, Наталья, — представил Осевкин юную женщину. И спросил, положив руку на плечо Нескина: — Как, ничего?

— Не то слово, Сеня! — восторженно воскликнул Нескин. — Прелесть! Красавица! Богиня!

Шагнул к ней, переломился пополам, целуя тонкое запястье.

— Нескин. Аарон Давидович, — представился он между поцелуями. — Представитель компании «Блюменталь унд компани». Мы с вашим мужем когда-то вместе начинали работать в этом направлении. Мне оч-чень приятно, что у него такая прелестная жена! Оч-чень! Семен Иванович, надо думать, носит вас на руках.

Наталья, вспыхнув, бросила быстрый испуганный взгляд на своего мужа, слегка попятилась от Нескина и прикрыла ладонью ложбинку между грудями, где покоился маленький золотой медальон с голубым глазом — от сглаза. И совсем маленький золотой крестик.

— И чего ты нацепила этот медальон? — прорычал Осевкин, ткнув пальцем в отсвечивающий лаком глаз. — Где колье, которое я тебе подарил?

— Я думала, Севушка…

— Она думала… Задницей ты думала! К людям идем! Люди должны видеть, что у Осевкина жена выглядит на тыщу процентов выше их заезженных кляч. Усекла? Чтобы через пять минут на тебе было колье! — И, отвернувшись, бросил на ходу: — Пошли, Арончик. Опаздываем. Она догонит.

И они пошагали, не оглядываясь, к пристани, где их ожидал катер. Сзади торопливо цокали каблучки Натальи, бегущей следом подобно прирученной собачонки, на ходу пытающейся застегнуть на своей тоненькой шее колье с бриллиантами и изумрудами.

Нескин знал от своих информаторов, что Осевкин взял Наталью себе в жены, когда ей не исполнилось еще и шестнадцати лет, взял из многодетной семьи, едва сводящей концы с концами, а по существу купил за тысячу долларов. Брак же с ней зарегистрировал лишь тогда, когда она родила ему двоих сыновей, то есть после ее совершеннолетия. На Западе его бы посадили только за это, а здесь, в России, считают, что Осевкин умеет жить. В отличие от тех, кто жить не умеет, то есть не имеет ни денег, ни власти, ни такой шикарной дачи, ни такой молодой и очаровательной жены. Но, похоже, прошлое Осевкина уже никого не волнует. Даже теперь, когда придавили и продолжают додавливать всех настоящих и бывших бандитов, когда провозглашена решительная борьба с коррупцией и бюрократией, выступающей в качестве препятствующей силы техническому развитию России, удерживающей ее на нефтегазовой игле. И будто бы не без помощи западного капитала, которому вовсе не нужна Россия с новейшими технологиями, да еще обладающая безграничными запасами нефти и газа. Нескин знал доподлинно, что и братья Блюментали придерживаются такой же политической линии. Разливать по бутылкам и рассыпать по коробкам — это сколько угодно, но производить самим химические продукты из той же нефти — извините-подвиньтесь, как говорят в незабвенной Одессе.

Вышли к пристани. Над озером дул сильный порывистый ветер. Для Нескина этот ветер оказался тем более неожиданным, что ветра до сих пор не чувствовалось: и деревья не шелохнутся, и легкие розовеющие облака будто замерли на одном месте, а тут вода рябит, гнется камыш и прибрежные кусты ивняка, о борт катера с настойчивостью маньяка хлещут волны, катер качается, то натягивая, то отпуская швартовы, тычется корпусом в в автомобильные покрышки, прикрепленные к бетонным сваям, загнанным в озерное дно.

На катер всходили по трапу. Впереди Осевкин, за ним остальные. Охранник с литыми плечами помог Нескину, придержав его под локоть, затем Наталье преодолеть ерзающий под ногами трап. И тотчас же были убраны швартовы, двигатель взревел, и катер, рассекая волны, понесся к противоположному берегу.

— Тут по вечерам всегда дует как в трубе, — пояснил Осевкин своему спутнику. — Говорят, что здесь перед заходом солнца собираются боги ветров на совещание. Дует не больше часа. «Мистраль» местного значения. Никто не может объяснить, откуда он берется. Такая вот чертовщина.

Катер несся к противоположному берегу, до которого было чуть больше километра, подпрыгивая на волнах, разбрызгивая их острым носом по сторонам, громко шлепая о воду ступенчатым днищем. Из воды стремительно вырастал генеральский дом замысловатой конструкции, будто слепленный из отдельных кусков. Сквозь гул мотора, вой ветра и шлепки взбаламученной воды с того берега прорывалась отдельными всхлипами громкая музыка, более похожая на то, будто там, на берегу, забивали сваи и пилили лес огромными пилами.

На берегу Осевкина и его спутников встречал сам мэр Угорска Андрей Сергеевич Чебаков: среднего роста, с выпирающем брюшком, лобастый, с широкими залысинами, с постоянно прищуренными серыми глазами, будто ему все время приходится смотреть против солнца, с блуждающей на полных губах неопределенной ухмылкой, с руками, соединенными значительно ниже пояса. Рядом с ним стояла его жена, очень похожая на своего мужа не только внешне, но и повадками: так же щурила глаза, ухмылялась и держала руки. И трудно было понять, кто у кого поднабрался таких изысканных манер.

Когда Нескин создавал с Осевкиным в Угорске Комбинат, Чебаков-младший ходил в каких-то незначительных чиновниках, был худ, плохо одет и явно чувствовал себя в этом мире не в своей тарелке. И однажды он пришел к ним. Нескин помнил, что они с Осевкиным встретили его настороженно: черт его знает, этого юриста, что у него в голове. Как выяснилось в результате не слишком долгого разговора, в голове у юриста не было ничего, кроме желания к кому-нибудь прилепиться и кем-нибудь стать. И Нескин очень хорошо его понял: жаден, трусоват, не слишком умен — и решил, что более послушного мэра для этой дыры не сыскать, в чем и убедил Осевкина. Тут же организовали кампанию перевыборов — и Андрей Сергеевич Чебаков стал мэром Угорска. Миновало не так уж много лет, и вот перед Нескиным предстал совсем другой человек: уверенный в себе, самодовольный, располневший и даже обрюзгший, что говорило о нездоровом образе жизни.

— Какие лю-ууди-иии! — воскликнул с подвыванием — доказательством неподдельного восторга, Чебаков-младший, раскидывая руки для объятий, едва катер приткнулся к небольшой пристани. И как только Осевкин ступил на ее дощатый помост, в объятия его и заключил. И даже трижды ткнулся щекой в щеки Осевкина, всякий раз приподнимаясь на носки.

То же самое проделали их жены, выражая свой восторг радостными писками, охами и ахами. Нескину восторгов досталось значительно меньше, но все-таки досталось и от мэра, и от мэрши, которые с воодушевлением засвидетельствовали, что хорошо его помнят по прошлым годам, помнят и даже любят.

Когда процедура встречи было завершена, хозяева и гости направились к особняку, возле которого уже толклось порядочно всякого приглашенного народу.

Глава 9

Бывший майор бывшего КГБ Олег Михайлович Щупляков отложил в сторону папку, на обложке которой была приклеена квадратная бумажка, а на той бумажке отпечатано на принтере: «Предварительное расследование преступления против владельца ФУКа, которое выразилось в откровенном хулиганстве и оскорблении личности, посредством написания на внутренней части стены Второго корпуса оскорбляющей надписи, а также в нарушении трудовой дисциплины и трудового законодательства». С грамотой у Олега Михайловича было не очень, потому что в военном училище, которое он закончил в прошлом веке, на грамоту особенно не напирали. Да и в повседневной службе приобрести ее он не мог: книг почти не читал, писать приходилось редко, и в основном служебные бумаги, и на том языке, который понятен всем, кто носит погоны. По части гражданского трудового законодательства он тоже был не силен. Но протокол составлять было необходимо как по роду службы, так и… — дальше все терялось в весьма расплывчатых инструкциях, сочиненных его предшественником на посту начальника охраны на данном промышленном объекте. И ни то чтобы Щупляков был до мозга костей чиновником и бюрократом, — да и невозможно им стать всего-то за два года, — однако деньги за свою должность получает, и не малые по нынешним временам, следовательно, должен их отрабатывать, а главное — отчитываться о проделанной работе перед самим Осевкиным.

Побарабанив пальцами по столу, Олег Михайлович поднялся, подошел к окну, сцепил пальцы рук и, вывернув их над головой, потянулся. Не смотря на свои пятьдесят три года, седые волосы и морщинки вокруг серых глаз, он выглядел лет на десять моложе, а широкоплечая фигура с мощной шеей и узким тазом смотрелась не более чем на тридцать. Он по-прежнему бегал по утрам, ежедневно занимался в спортзале, обливался холодной водой, сделав свое тело предметом собственного поклонения. Правда, и бегал уже не так быстро и далеко, и вес штанги ограничил пятьюдесятью килограммами, и реакция была уже не той, но сдвоенный удар по боксерскому мешку оставался таким же резким и сильным. Олег Михайлович был доволен своим телом, самим собой, хотя в его жизни не все складывалось так, как ему бы хотелось. Но жизнь есть жизнь, с нее не спросишь, к ответу ее не потянешь. А тот факт, что ты оказался в заштатном городишке, в далеко не престижной должности, так это не самое худшее место на земле и не самая плохая должность. Другие не имеют и этого.

Итак, предварительное расследование закончено. Вряд ли оно удовлетворит Осевкина. Оно не удовлетворяло и самого Олега Михайловича. Надо идти дальше. Как и в какую сторону — вот что сейчас его занимало.

Доискаться до преступников, как это представлялось Олегу Михайловичу в самом начале, не должно было составить большого труда: надпись могли сделать лишь те, кто имел доступ во Второй корпус, а это наладчики, электрики и уборщицы. Всем прочим делать там нечего. Уборщицы отпадают, как говорится, по определению: во-первых, они все женщины; во-вторых, пожилые; в-третьих, семейные, и хотя зарплату им задерживают, как и всем прочим, отважиться на такой поступок вряд ли способны. Однако Олег Михайлович их всех вызывал к себе в кабинет, расспрашивал, видели они кого или слышали разговоры на эту тему? Как и следовало ожидать, никто ничего не видел и не слышал.

Покончив с уборщицами, Щупляков принялся за электриков. Этих тоже было немного, в конвейерном корпусе они появляются лишь тогда, когда там перегорает какая-нибудь лампа, о чем узнают от уборщиц или наладчиков. Сигнал этот регистрируется в специальной книге выполнения работ, время пребывания в корпусе и характер работы фиксируется в той же книге. За последнюю неделю было всего четыре вызова по поводу замены ламп, на каждый вызов было затрачено не более получаса, по инструкции на замену ламп выходят по двое, а двоим за полчаса сотворить такие надписи невозможно. Электрики тоже не дали ни малейшей зацепочки, хотя они-то должны были заметить написанное одними из первых. Нет, никто из них написанного не заметил и ничего не слыхал от других о желании написать или о чем бы то ни было, что могло бы навести на след. Все пожимали плечами и делали круглые глаза идиотов.

Наладчиков, наиболее квалифицированной части работников комбината, а их на все про все имелось на ФУКе всего три бригады по четыре человека, Щупляков оставил напоследок, уверенный, что надпись — дело рук одной из бригад. У этих режим работы совершенно другой и заключается в постоянном контроле за оборудованием. Они же время от времени, но строго в соответствии с графиком, останавливают один из конвейеров для профилактики, чистки и смазки, замены сработавшихся деталей и черт его знает чего там еще. Поэтому в журнале время работы в корпусе не фиксируется, а фиксируется сама работа. Да и наружные видеокамеры подтверждают беспрерывное хождение наладчиков в корпус и обратно: то на склад за какими-то запчастями, то за смазкой, то еще за чем. Так что здесь возможностей больше всего. Среди них и надо искать преступников.

Но первые же допросы показали Щуплякову, что дело это не такое простое, и с наскока его не осилить. Может, действительно, никто не видел и не слышал, а может быть, кто-то видел или слышал, но вряд ли скажет об этом, потому что все знали, и кто такой Осевкин, и как он завладел деревообрабатывающим комбинатом, и как относится к работникам ФУКа. Более того, всем известно о его жестокости, идущей от его же бандитского прошлого, жадности и маниакальной подозрительности.

Обо всем об этом Олег Михайлович был информирован во всех подробностях. Тем более что все это лежало на поверхности, имело свои основания и причины: Осевкин довел людей до ручки, не выплачивая им зарплату целых полгода, а еще штрафы за малейшую провинность, действительную или кажущуюся. Остается лишь удивляться, что дело ограничилось одними надписями. Хотя не исключено, что это лишь начало чего-то более серьезного.

Если рассуждать логически, Осевкин должен создать на комбинате определенную прослойку людей, на которую мог бы опереться при любых передрягах: начальники отделов и цехов, бригадиры, администрация, дирекция, охрана. Нет, даже сотрудников своей личной охраны он ничем не выделял из остальной массы работников. Даже самого Щуплякова. То ли это была откровенная дурь, то ли необъяснимая самонадеянность.

— Лично я теряю больше из-за вашего разгильдяйства, вашей лени и безответственности! Из-за вашей совковости! — орал он, едва возникал какой-нибудь конфликт. — Я теряю сотни тысяч, вы лишь сотую часть этой суммы. Что заработали, то и получайте!

Только потом, спустя несколько месяцев работы, Щупляков догадался, что дело не в деньгах как таковых, а в почти маниакальном желании иметь над людьми неограниченную власть, получать удовольствие при виде того, как унижается перед тобой, парализованный страхом и безысходностью человек. В таких случаях Осевкин может даже сменить гнев на милость, пойти навстречу, чтобы выжать из человека все, что можно, и выбросить его за ворота. Особенно Осевкин распоясался после того, как скупил в городе все крупные магазины, торгующие продуктами, и стал давать продукты первой необходимости в долг работникам своего ФУКа. Вскоре больше половины из них задолжали ему по две, а то и три-четыре месячных зарплаты. А в планах Осевкина значилась в ближайшие год-два скупка всех «хрущеб» и двух детских садиков, чем он мог еще больше закрепостить людей, а в дальнейшем — и весь город. Вряд ли местная верхушка, как бы она и ни была зависима от Осевкина, согласилась бы с таким поворотом дела. И кое-кто не соглашался. И даже протестовал. Но прошло немного времени — и в тихом Угорске стали пропадать люди. И самым странным образом: вышел человек из дому то ли на работу, то ли еще по какому-нибудь делу — и не вернулся. И никто ничего не видел, ничего не слышал. Один пропал, другой, третий. И не какие-то там обыкновенные люди: слесаря, токаря и прочие, а довольно известные в городе личности: бывший депутат бывшего горсовета, а потом депутат городской думы, адвокат, начальник райотдела милиции, редактор местной газетенки, кто-то еще. Прошел слушок, что пропадают люди, которые или не воздержаны на язык, или открыто проявляют недовольство новыми порядками. И люди стали чураться друг друга, с подозрением воспринимать даже самые безобидные шутки и анекдоты, если в них чудился хотя бы намек на здешние обстоятельства.

Щупляков начала всей этой эволюции в сознании и поведении людей не застал, но атмосфера в городе и на комбинате продолжала оставаться напряженной, предгрозовой, и нужно было иметь слишком толстую кожу, чтобы не почувствовать этого. И он ее почувствовал, хотя и не сразу. И не только он, но и его жена. И как раз именно как жена приближенного к Осевкину человека, призванного охранять его имущество и защищать от всяких на него посягательств людей неимущих. Собственность священна — не им, Щупляковым, придумано. И не Осевкиным. Как священна и жизнь собственника. Чего не скажешь о всех прочих, кто может предъявить лишь собственные руки и голову. И вскоре сам Щупляков почувствовал, как он, помимо своей воли, втягивается в орбиту осевкинских отношений с людьми.

Но черт с ними, с людьми! Время такое, что надо думать прежде всего о себе, о своей семье. А люди — они сами виноваты в том, что дали обвести себя вокруг пальца всяким проходимцам, которым захотелось денег — много денег, а еще власти, но такой власти, которая бы гарантировала им сохранность и приумножение денег, гарантировала бы им неограниченную свободу тратить эти деньги по своему усмотрению, ни перед кем не отчитываясь, не беря никаких на себя обязательств ни перед этими людьми, ни перед государством.

Предварительный опрос охраны и рабочих показал, что никого из посторонних на комбинате не было в течение последней недели. Да и не могло быть, потому что с приходом на комбинат Щуплякова охрана была поставлена по всем правилам, разработанным еще во времена СССР для режимных объектов. Плюс видеокамеры по всей территории, передающие одна другой человека, попавшего в их поле зрения, откуда бы и куда бы он ни направлялся. Да, видеокамер не было во Втором корпусе, но ведь в него не попадешь, минуя охрану и наружное видеонаблюдение.

Не успел Щупляков опросить и половины тех, кто попал в его списки, как ему сообщили о точно таких же по содержанию надписях на гаражах у Гнилого оврага. То есть происшествие, которое можно было бы как-то локализовать в стенах комбината, выплеснулось наружу и стало достоянием всего города. Собственно говоря, Щуплякову от этого не стало ни жарко, ни холодно. Он даже почувствовал некоторое удовлетворение от всего этого хотя бы потому, что никакой симпатии к Осевкину не испытывал. Однако антипатии антипатиями, а дело делом. Здесь можно даже поволынить, ссылаясь на трудности, на ограниченность своих возможностей и прочее. Олегу Михайловичу очень не хотелось предстать перед работниками комбината и жителями Угорска в роли полицейского, для которого буква закона превыше человеческих отношений, тем более что эта буква стоит на стороне Осевкина, хотя и бывшего бандита, но состоявшегося предпринимателя, трогать которого нынешним властям нет никакого резона. Поверхностный анализ, основанный на степени высыхания краски, показал: черная надпись на стене корпуса появилась как минимум за два дня до того, как ее обнаружил сам Осевкин. Следовательно, ее или не замечали все это время или делали вид, что не заметили.

Далее. Сравнительные фотографии надписей на гаражах с надписью во Втором корпусе, полученные с помощью цифровой камеры, свидетельствовали, что они сделаны разными людьми. А на гаражах — так не менее чем тремя писаками. Что касается надписи во Втором корпусе, то было совершенно непонятно, как ее вообще умудрились сотворить, если иметь в виду двенадцатиметровую высоту стены, лишенной каких либо зацепок, и почти двухметровые буквы.

Ничего не объясняли и обнаруженные в подсобке две раздвижные лестницы и одна стремянка. Стремянка отпадала: даже если встать на самую верхнюю ступеньку, то и в этом случае, будь ты хоть каким эквилибристом, не получится то, что получилось. То же самое и с лестницами. Чтобы сделать такую надпись, нужно передвигать лестницу через каждый метр. То есть слезать, снова залезать и так далее. Правда, поскольку лестниц две, можно переходить с лестницы на лестницу, не спускаясь на пол, но тогда возникает вопрос: сколько же человек участвовало в этом преступлении? Конечно, писание с помощью баллончика упрощает дело, но время… И новый вопрос: сколько надо было потратить времени на все эту работу? И при этом быть уверенным, что никто из чужих не войдет. Да еще в полной темноте. Потому что включение света там, где ему не положено гореть, сразу же фиксировалось на пульте слежения. А места работы, которые вели все три бригады в свои смены, были удалены от стены с надписью на приличное расстояние и, следовательно, освещению не подлежали. Значит, фонарик. Но надпись сделана будто по линейке…

Правда, есть еще кран-балка, но пользоваться ею можно лишь с разрешения дирекции комбината, то есть в том крайнем случае, когда надо заменить какую-то часть конвейера, а все остальное время она стоит отключенной от электросети и даже запертой на замок и опломбированной.

И то, что казалось поначалу простым, обрастало все большими трудностями, пока Щупляков не пришел к выводу, что искать на комбинате не имеет смысла: никто ничего не скажет. Тогда он решил зайти с другого бока — со стороны мальчишек, расписавших гаражи. Потому что никто, кроме мальчишек, сделать это не мог. А уж через них выйти на их отцов. Он даже увлекся этим своим расследованием, первым в его жизни. Ему хотелось взглянуть в глаза тем, кто это сделал, понять, кто стоит за этим, как глубоко разрослось недовольство, стоит ли ему поддерживать недовольных, оставаться нейтральным или принять сторону Осевкина. Над всем этим надо было хорошенько подумать, чтобы не прогадать, потому что однажды он прогадал, встав на сторону не тех, кто рвался и пришел к власти в начале девяностых прошлого века, хотя не испытывал симпатии ни к тем, ни к другим, а в результате его вышвырнули из органов, как человека не только бесполезного, но и вредного.

Рабочий день первой смены давно закончился. Щупляков закрыл свой кабинет и, как обычно, обошел территорию комбината, проверяя охрану и работу телекамер. Сделав дежурному кое-какие распоряжения, вышел за проходную. Постоял немного, оглядываясь, будто вспоминая что-то позабытое, но важное, затем пошагал в сторону жилого комплекса Ручеек, в одном из домов которого находилась его квартира.

Солнце, между тем, переместилось на северо-запад, постепенно погружаясь в огненную купель кровавой зари. Щупляков наморщил лоб, вспоминая, откуда у него это сравнение зари с купелью, но так и не вспомнил.

Смеркалось.

Глава 10

Дома Щупляков переоделся, нахлобучил на голову широкополую шляпу, на глаза — большие защитные очки.

— Куда это ты собрался, Олежка? — спросила жена, выйдя из спальни, скользя одной рукой по стене, а увидев маскарад на своем муже, которым он пользовался в те годы, когда только начинал работать в КГБ, округлила черные глазищи, прошептала: — Олеженька, что это значит?

— Абсолютно ничего не значит, — с беспечной улыбкой произнес Щупляков. — Пожалуйста, не беспокойся. Я вернусь минут… примерно через час-полтора. Ужинай без меня…

Вид у нее действительно был очень болезненным. У Щуплякова защемило сердце. Он подошел к ней, приобнял за плечи, слегка разлохматил ее прямые жесткие волосы, тронутые сединой, но они тотчас же приняли прежнее положение. Эта скупая ласка идет у них с тех давних пор, когда они были молодыми, а ему, лейтенанту госбезопасности, как всегда, нужно уходить. И чаще всего неожиданно, и чаще всего в ночь. В ту пору жена была молодой, стройной, жизнерадостной, здоровой женщиной. И вот уже который год что-то точит ее изнутри, отнимая силы и надежды. И все это последствие давней автомобильной аварии на дороге.

— Извини, дорогая, мне нужно идти. Не провожай. И не волнуйся, — чмокнул жену в щеку и вышел за дверь.

Вызвав лифт, он спустился на второй этаж, постоял, прислушиваясь: на первом этаже разговаривали. Вызвали лифт. Голоса сместились и стали глуше. Лифт, пощелкивая, полез вверх. В глубоком колодце лестничных пролетов установилась настороженная тишина. Щупляков достал из кармана пакет, из пакета что-то лохматое, в полумраке на ощупь приклеил себе седую бороду и усы. Затем спустился на первый этаж, в стороне от бдительной консьержки, еще несколько ступенек к двери черного хода, открыл ее ключом, вышел и пошагал, прихрамывая, опираясь на палку, к окраине города, время от времени проверяясь, не идет ли кто за ним следом. Нет, никто не шел.

За последними «хрущебами» кончалась цивилизация и начинался частный сектор — без асфальта, водопровода, канализации, газа. Газ, правда, был, но в баллонах, имелось электричество, несколько водоразборных колонок на пересечении улиц с переулками, а кое у кого колодцы во дворах. Над крышами торчали печные трубы. Щупляков брел по пыльной улице мимо домишек, построенных задолго до начала двадцать первого века. Крытые где шифером, где железом, где только рубероидом, уже во многих местах поросшим густым ярко-зеленым мхом, они таращились подслеповатыми окнами сквозь листву деревьев и кустов на дома противоположной стороны улицы. За заборами неспешно пошевеливалась чужая, неинтересная жизнь.

Возле аккуратной калитки в таком же аккуратном заборе, за которым густо разрослись кусты сирени и жасмина, Щупляков остановился и постучал в него палкой. Прошло минуты две-три, прежде чем отрылась дверь и на крыльцо вышел человек лет шестидесяти, в пузырчатых штанах неопределенного цвета и покроя, в линялой безрукавке, облегавшей широкую грудь и покатые плечи, в которых еще угадывалась былая сила. Он с прищуром глянул на стоящего у калитки человека, спросил:

— Чего надо?

— Подай убогому на пропитание, мил человек, — хриплым голосом ответил Щупляков.

— Не там просишь, дед, — послышалось в ответ.

— У кого ж, мил человек, и просить, как не у таких же убогих, как я сам? Не в «Ручейке» же. Так там не только не подадут, а еще и по шее накостыляют.

Мужчина на крыльце явно раздумывал. Затем спустился по ступенькам, подошел к калитке, взялся за штакетины руками, спросил негромко:

— Щупляков, ты, что ли?

— Черт тебя обманешь, — коротко хохотнул Щупляков, но тоже тихо, с оглядкой.

Мужчина открыл калитку, пропустил гостя, посмотрел влево-вправо, и только тогда пошел следом.

Они сидели за столом напротив друг друга, рассматривали друг друга и молчали. Хозяин, с лицом, изрезанным морщинами, смотрел из-под лохматых бровей весьма неласково; Щупляков, не сняв бороды и усов, но без шляпы и очков, с легкой усмешкой.

Первым не выдержал хозяин, спросил:

— Говори, с чем пожаловал.

— С чем пожаловал, чуть позже. А пока небольшая предыстория. О том, что Алексей Дмитриевич Улыбышев обосновался в Угорске, я узнал от Левина. Это тот Левин, который из Четвертого управления. Он меня и рекомендовал Осевкину. Я тогда на мели сидел, выбирать было не из чего. А что тебя не навестил, так исключительно потому, что берег для особого случая.

Говоря так, Щупляков лукавил: не навестил он своего бывшего сослуживца не потому, что берег для случая, хотя и это нельзя сбрасывать со счетов, а исключительно потому, что бывший подполковник госбезопасности Улыбышев был весьма трудным человеком, и трудным именно для начальства, которое таких людей не жаловало, полагая, что лучше иметь в подчинении исполнительного дурака, чем умника, желающего знать больше, чем ему положено, и действующего в соответствии с этими знаниями. Улыбышева вытурили из органов за год до того, как все начало разваливаться. И, скорее всего, потому, чтобы не мешал этому развалу. А вслед за ним и тех, кто работал с Улыбышевым. Щупляков оказался в числе прочих. Он понимал, что, хотя все это осталось в прошлом, но в очень недалеком прошлом, потому нет никаких гарантий, что Улыбышев не стоит в этом городке на каком-нибудь учете, и всякий, якшающийся с ним, тоже может подпасть под этот учет. Тем более у Щуплякова не было желания встречаться со своим бывшим начальником, который знал не только сильные, но и слабые стороны своего подчиненного.

— И что, такой случай наступил? — спросил Улыбышев.

— Думаю, что да, — ответил Щупляков, и на этот раз он не лукавил: Улыбышев, действительно, мог ему пригодиться.

— За тобой следят?

— Не замечал. Но… береженого бог бережет. Да и ситуация такая, что лучше для меня и для дела, чтобы Осевкин о наших связях не знал.

— Слышал я кое-что о вашей ситуации. Городок маленький, муха не пролетит, чтобы кто-то ее не заметил.

— Это я понял довольно скоро. С одной стороны хорошо, с другой — не очень.

— Обычная вещь, — подтвердил Улыбышев, оторвав от стола ладонь в предупреждающем жесте. Затем, повернувшись лицом к двери, позвал: — Гюлечка! Зайди на минутку!

Вошла женщина лет тридцати, в шелковых зеленых шароварах и черной жилетке поверх расшитой бисером зеленой же блузки, длинные черные волосы заплетены в одну толстую косу, брови в разлет, скуластенькое калмыцкое лицо, черные миндалевидные глаза, губы бантиком. Быстрый взгляд на гостя, тихое «здрастуйте», и глаза остановились на муже с покорным ожиданием.

— Сделай нам, пожалуйста, чаю. Ну, там… еще что-нибудь.

Молча повернулась и вышла.

— А Вера, жена твоя? — не удержался Щупляков.

— Погибла в авиакатастрофе.

— Извини.

— Ничего. Давно это было, — произнес Улыбышев. Помолчал, заговорил, несколько помягчев лицом: — А я все думаю: и как это ты можешь жить рядом со мной уже почти два года и ни разу не заглянуть? Думаю: не иначе, как продал Щупляк душу бандитам за кусок немецкой колбасы.

— И не стыдно тебе так думать? Мало, что ли, мы с тобой соли съели? Мало под огнем были?

— Э-э, Щупляков! И с другими соль ел, и под огнем бывал, а во что превратились эти другие, лучше и не вспоминать.

— Да, ломает время нашего брата. Ломает. Но не всех же.

— Если бы всех, и жить не стоило бы. А так что ж… Вспомнишь одного, другого, третьего… из настоящих товарищей, разумеется, — и на душе станет теплее.

— Вот и у меня то же самое, — согласился Щупляков, хотя ничего подобного у него не было: не любил он вспоминать прошлое, в котором было всякое — и хорошее, и плохое, и сам он тоже был всяким по отношению к своим товарищам и своему делу. И Улыбышев обо всем об этом знал. Или догадывался. Но он, Щупляков, пришел сюда не для того, чтобы ворошить прошлое.

Бывший подполковник КГБ Улыбышев тоже не собирался ворошить прошлое, но оно само напомнило ему о себе. И как раз в отношении Щуплякова. Не жаловал Улыбышев этого сынка генерала КГБ Щуплякова, заведующего административно-хозяйственной частью. Всем было известно, что это по его протекции сына перевели из десантников в работники Управления контрразведки. Прошло какое-то время, Улыбышев оказался в Афганистане, и уже под конец этой необъявленной войны в его оперативную группу по борьбе с караванами оружия для моджахедов неожиданно прислали Щуплякова. Только потом он узнал, что был какой-то конфликт между Щупляковым и его начальством, что Щуплякову грозило увольнение из органов и что он сам напросился в Афганистан — то ли искупить свою вину, то ли замять неблагоприятное о себе впечатление. Но даже не зная никаких подробностей, Улыбышев, едва Щупляков появился в его хозяйстве, сунул папиного сынка в самое пекло, чтобы проверить и, если что, тоже избавиться от не слишком симпатичного человека. Но Щупляков повел себя вполне достойно, пулям если и кланялся, то в пределах допустимого, за спины других от опасностей не прятался, две операции, ему порученные, провел вполне успешно, за что был награжден орденом Боевого Красного Знамени, хотя другим за то же самое давали не больше «Звездочки». Черт его знает, может до этого капитан Щупляков делал не свое дело, а тут, так сказать, нашел себя и показал, что не такое уж он дерьмо, как о нем думают. Все может быть. Но настороженность у подполковника Улыбышева к своему подчиненному осталась. И она в некотором смысле оправдалась, когда начался вывод войск: Щуплякова в Союз вывозил его отец спецрейсом вместе с огромными ящиками, а что было в тех ящиках, если кто и знает, то помалкивает. С тех пор Улыбышев Щуплякова-младшего не встречал, а доходившим до него слухам не придавал значения. Через какое-то время генерала Щуплякова хватил инсульт — и сын остался без прикрытия, а затем и без погон: времена наступили мутные, не поймешь, кого за что наказывают, а кого милуют, и почему. Самого же Улыбышева призвали вновь, когда началась катавасия в Чечне, вернее, когда новые скороспелки там наломали дров, без всякой пользы гробя своих солдат. Улыбышева пригласили в Управление по борьбе с терроризмом, объяснили обстановку и предложили возглавить спецбатальон. Щуплякова там и близко не было видно. Впрочем, подполковник Улыбышев о нем и не вспоминал.

Вошла Гюля с подносом, расставила чашки, чайник, тарелки, разложила на них соленые рыжики, свежие огурцы, помидоры, зелень, сыр. Поставила бутылку водки и вышла.

— Она всегда такая молчаливая? — спросил Щупляков.

— Ну что ты! Это только при гостях. А когда вдвоем, заведется — не остановишь. А как твоя Анна?

— Болеет. И уже давно. Где только ни лечили — все без толку.

— А помнится, бойкая дивчина была…

— Много чего было да быльем поросло.

— Ну, давай выпьем по маленькой. И поговорим о твоих делах.

Выпили молча. Закусили. Затем Щупляков коротко рассказал о том, что произошло на комбинате.

— Я понял, что Осевкин не порвал с бандитами, и когда в них возникает необходимость, он вызывает их… скорее всего из Москвы, и они действуют. Да и в самом Угорске у него имеется своя тайная полиция, которая вершит суд и расправу над неугодными Осевкину людьми. Получается хреновина с морковиной: если я ничего не предприму, Осевкин примет свои меры. Что это будут за меры, не трудно догадаться. Надо действовать на опережение, а мне не на кого опереться. Такое вот положение.

— И ты хочешь, чтобы я тебе помог, — произнес раздумчиво Улыбышев.

— Хочу. Я знаю, что у тебя наверняка есть связи с нашими афганцами. К тому же ты был в Чечне. И там у тебя были свои люди. Да и здесь у тебя наверняка есть друзья, которым Осевкин не нравится. Как, впрочем, и все остальное шобло… Нельзя ли кого-нибудь из твоих людей привлечь к этому делу? Человека два-три, не больше.

— Попробовать привлечь, конечно, можно. Но, сам понимаешь, каждый новый человек в нашем городке обязательно бросится в глаза — Осевкин насторожится. Он здесь давно, и, сам же говоришь, у него имеется своя агентура. Плюс милиция-полиция, которая кормится из его рук… Ты знаешь, что он сделал с прежним начальником райотдела?

— Говорили, что пропал…

— Пропал — не то слово. Они его увезли в лес, к болотам, раздели до гола и сунули в муравьиную кучу. А еще комары. К утру от него мало что осталось.

— Про его жестокость еще в Москве ходили легенды…

— Которые он сам чаще всего и выдумывал. Твой Осевкин не так прост, как кажется.

— Я это уже заметил. Хотя и особым умом не отличается.

— Как знать, — пожал плечами Улыбышев. — Но если он почувствует, что ты ведешь двойную игру…

— Вот поэтому мне и нужны толковые ребята из твоей опергруппы. Насколько мне известно, большинство из них перебивается с хлеба на квас…

— Не все, не все. Некоторые неплохо устроились. И деньги хорошие, и работа не пыльная. Но я, так и быть, попробую связаться кое с кем из них. Все дело в том, как ты их собираешься использовать.

— Исключительно для выяснения агентуры Осевкина.

— Ну, положим, выяснил, а что дальше?

— Дальше по обстоятельствам. Дело в том, что на комбинате — а может быть, и в масштабах города, — назревает конфликт. Как нынче говорят — социальный. Было бы неплохо знать, в какой стадии этот конфликт находится и в какую сторону будет развиваться.

— Ты, что, хочешь его предотвратить? Или, наоборот, раздуть еще больше?

— Время покажет. Но в любом случае не мешает держать, как говорится, руку на пульсе. Тем более что могут быть провокации со стороны Осевкина или городских властей.

— Странно, — произнес Улыбышев. — Раньше тебя такие ситуации, насколько я помню, не интересовали.

— Это самое раньше, Алексей, ушло в прошлое. А жить приходится в настоящем. И я, честно говоря, не хочу быть втянутым в это дерьмо. Более того, скажу тебе, если события примут, как у нас обычно бывает, непредсказуемый оборот, то пострадают совершенно невинные люди. Нам это надо?

— Нам — это кому? Тебе и Осевкину?

— Да плевать я хотел на Осевкина! Я бы сам придушил его своими руками. Я за людей опасаюсь. Кстати, Алексей, — подался Щупляков к Улыбышеву, — ты случаем не знаешь, что представляет из себя директор школы Лукашин?

— А он с какого тут бока?

— Еще не знаю, но есть некоторые основания думать, что как-то причастен к этому делу. Во всяком случае, из разговоров известно, что имеет большое влияние на местную молодежь.

— Что имеет влияние, это, действительно, известно всем. Но Лукашиных двое: Филипп Афанасьевич и Николай Афанасьевич. Первый старше второго на два года, он-то и работает директором старой школы. У него двое детей, дочь и сын. Оба учатся в Москве. Филипп Афанасьевич преподает историю, географию, русский язык и литературу — учителей у нас не хватает. Насколько мне известно, нынешнему всеобщему оплевательству прошлого России и СССР не поддался, учит детей рассматривать события в контексте исторических реалий. Мой Володька учился у него, когда тот еще и директором не был. Именно поэтому и поступил в МГУ на исторический факультет. Филипп Афанасьевич особым доверием у нынешних властей не пользуется. Но дети его любят. Сейчас он директорствует в летнем лагере, водит ребятишек по местам боев, ищут не погребенных солдат. Его и его следопытов показывали, между прочим, по центральному телевидению. Что касается его брата, Николая Афанасьевича, то это особая статья. Он работал начальником производства на деревообрабатывающем комбинате до того, как его захватил Осевкин. В советское время этот комбинат кормил весь город. Тут пилили лес, делали канцелярскую мебель и всякую мелочевку из дерева, штамповали древесно-стружечные плиты. А в девяностых наступила разруха, ну и… Дальше ты и сам знаешь. Осевкин предлагал ему остаться, но Николай Афанасьевич не только не остался, а начал борьбу против Осевкина. В результате ему инкриминировали растрату, использование должности для личного обогащения и неподчинение властям. Присудили пять лет. При этом год добавили за то, что обратился к судье не «ваша честь» а «ваша нечесть». Отсидел четыре: выпустили досрочно. Озлобился. Вернулся, устроился егерем и лесником. У него в городе жена и сын. Старшая дочь замужем. Здесь не живет. В городе появляется редко… Тебя что, собственно говоря, интересует? — спросил Улыбышев, требовательно уставившись на Щуплякова.

— Есть у меня свой человечек среди работников комбината. Так вот, он утверждает, что видел возле гаражей у Гнилого оврага мальчишек, и среди них сына Лукашина, Павла…

— Павел — это сын Николая Афанасьевича.

— Я так и подумал, — кивнул головой Щупляков. — Но самое неприятное — под этими художествами мой человек обнаружил подпись: «Лига спасения России».

— Да ты что? Серьезно?

— Более чем. Хотя уверен: никакой лиги не существует. Мальчишеские фантазии и чтобы было пострашнее.

— Да-а, — протянул Улыбышев. — Это дело серьезное. Если Угорский об этом пронюхает, то шуму будет много. Чего-чего, а раздувать из мухи слона он умеет. И тогда эти мальчишки могут предстать скинхедами, фашистами, русским националистами и даже террористами. Подхватит телевидение, западная пресса, и все в том духе, что нынешним порядочным бизнесменам в таких условиях остается выживать, используя аналогичные методы. И, разумеется, на этих мальчишек можно будет списать многие преступления, которые творят Осевкин, милиция… тьфу ты, черт! — все время забываю, что она у нас уже называется полицией! — и все остальные городские власти.

— Угорский — это не тот тележурналист, который прославился в Москве подглядыванием в постели некоторых знаменитостей? — спросил Щупляков.

— Он самый. А ты что, за два года с ним так и не познакомился? — спросил Улыбышев, и в голосе его Щупляков уловил сомнение.

— Не было ни повода, ни желания, — ответил он, передернув плечами.

— Признаться, меня и самого этот грязный тип мало интересует, — признался Улыбышев. — Знаю, что здесь он подвязался редактором местной газетенки… после того, как прежнего редактора, Мирона Дьяченко, нашли убитым в старых армейских бараках. Находится на содержании у Осевкина. Сволочь порядочная. Настоящая его фамилия Гренкин. Но у нас он проходит как Гречихин. Угорский — его псевдоним.

— Это что — двойной псевдоним?

— Не знаю: я документов его не видел. Зато знаю, что он сидел в конце восьмидесятых. Если верить тому, что он говорит, сидел за правду.

— Все они теперь говорят одно и то же, — отмахнулся Щупляков. — А копни поглубже — наркотики, валюта, спекуляция…

— Вот именно. А кое для кого это было чуть ли ни смыслом существования. И сегодня они у руля, — подхватил Улыбышев. И тут же потух. — Надеюсь, газетенку его в руках ты держал, уровень ее себе представляешь, следовательно, и уровень самого редактора.

— Держал. Представляю. Ее даже желтой не назовешь. Что-то вроде отхожего места общего пользования. Это и есть самое страшное, — произнес Щупляков звенящим голосом.

— Самое страшное не это, — качнул мослаковатой головой Улыбышев. — Самое страшное, что мы с этим смирились.

— Уж не хочешь ли ты, Алексей, вернуть прошлое?

— Нет, не хочу. Во-первых, это невозможно. Во-вторых, не нужно. Или мы с тобой мало натерпелись в том своем прошлом от дураков в больших погонах?.. Извини, я не имею в виду твоего отца, — поправился Улыбышев. — И я не о прошлом говорю, а о рабской покорности — с одной стороны, и хамстве — с другой. Однако, судя по надписям, что появились в городе и на комбинате, эта покорность подходит к своему пределу, — уже более спокойно закончил он, и Щупляков понял, что бывший его командир над этим думает и никак не может смириться с тем, что произошло в начале девяностых.

Некоторое время молчали, каждый о своем. Улыбышев о том, что зря он разоткровенничался перед человеком, которого, собственно говоря, совершенно не знает; Щупляков о том, что связываться с таким человеком, как Улыбышев, опасно: еще вовлечет в какую-нибудь авантюру, из которой не выберешься. Но выбора не было, а двойственное свое положение надо как-то приводить к одному знаменателю, что невозможно сделать без посторонней помощи.

— Давай еще выпьем по одной, если это не во вред твоему здоровью, — предложил Улыбышев и, не встретив отказа, разлил водку по рюмкам. — Предлагаю выпить, чтобы покорность эта и терпение поскорее перешагнули свой предел.

— Поскорее — вредно. Должны созреть известные условия: верхи не могут, низы не хотят, — напомнил Щупляков, на что Улыбышев не ответил ничего, лишь глянул на своего бывшего сослуживца с любопытством и недоверием к его приверженности марксистским догмам.

Выпили, закусили.

Щупляков, подняв руку, посмотрел на часы.

— Спешишь? — вскинулся Улыбышев.

— Есть немного. Ты хотел что-то сказать…

— Хотел спросить. Что за шишка появилась у вас на комбинате? Нескин — знакомая фамилия. Только не могу вспомнить, откуда.

— Он вместе с Осевкиным произвел рейдерский захват этого комбината в конце девяностых.

— Да-да-да! Как же это я позабыл! — воскликнул Улыбышев. И, качнув седой головой: — Память стала уже не та. Впрочем, меня в ту пору в городе не было. — Затем спросил: — Что ты еще знаешь об этом Нескине?

— Да не так уж и много. Родом из Одессы. В начале семидесятых семья перебралась в Москву. Его отец, Давид Моисеевич Еловский, был директором одного из московских ресторанов, числился «теневиком», сел на большой срок с группой таких же прохиндеев. Его сын, Аарон, взял фамилию матери. Ну и, как говорится, яблоко от яблони… Сейчас живет в Германии, у нас представляет концерн братьев Блюменталей. Это те, которые вывозили в Израиль доллары чемоданами. На их же деньги построена наша Фукалка. Приехал ревизором. Вот, собственно, и все, что я о нем знаю. Зато знаю наверняка, что такие, как Осевкин, до сих пор ходят под такими наставниками, каким является Нескин. И так называемая десталинизация, которую они затеяли, сидя за бугром, им понадобилась для того, чтобы не получить в конце концов деельцинизацию со всеми вытекающими последствиями.

— Что ж, их понять можно: с нахапанными деньгами и властью еще никто так просто не расставался, — произнес Улыбышев. Затем в раздумье пожевал губами, точно решая какую-то трудную задачу. Щуплякову даже показалось, что он хотел что-то добавить или предложить, но в последнюю секунду передумал.

В окно постучали.

Оба обернулись и увидели за стеклами смутное пятно человеческого лица.

Улыбышев хотел подняться, но пятно исчезло, затем послышались голоса — мужской и женский, дверь отворилась, заглянула Гюля и сообщила:

— К нам Сорокин.

— Пусть подождет на кухне, — распорядился Улыбышев, испытующе глянув на Щуплякова.

Тот сразу же поднялся, стал прощаться.

— Погоди минутку, — произнес Улыбышев. Затем спросил: — Как мы будем связываться, если что?

— По мобильнику, — ответил Щупляков.

— Мобильник не годится. Ты вот что… У меня тут есть армейские рации: остались с прошлых времен. Их не засекут. Сейчас принесу, — сказал Улыбышев и вышел.

Его не было минут пять. Вернувшись, он протянул Щуплякову пакет. Спросил:

— Как пользоваться, не забыл?

— Разберусь, — ответил Щупляков, засовывая сверток в карман.

Улыбышев вышел проводить. Проходя по коридору, Щупляков увидел в полуоткрытую дверь кухни знакомый профиль человека, работающего на комбинате бригадиром наладчиков. В голове промелькнуло: «Улыбышев и Сорокин. Какая между ними связь?»

И, будто отвечая на его вопрос, за спиной раздался негромкий голос хозяина:

— Сосед мой. Живет тут неподалеку. Заядлый огородник.

Возле калитки они расстались. У обоих осталось ощущение ненужности и бесполезности этой встречи. И даже какая-то неловкость от нее. Доверие, возникшее между ними на какие-то мгновения, растаяло, и дело заключалось даже не в том положении, которое каждый из них занимал в настоящее время, не в тех словах, что были произнесены, а в том прошлом, которое никуда не ушло, продолжая оказывать влияние на их мысли и поступки.

Улыбышев долго смотрел вслед уходящему в полумрак слабо освещенной улицы Щуплякову. Но тот так ни разу и не оглянулся.

Глава 11

На даче у генерала Чебакова по всей усадьбе горели гирлянды разноцветных фонарей, освещая бронзовые стволы вековых сосен, дорожки, полянки, укромные беседки и длинные ряды столов, расставленных перед причудливым зданием усадьбы, на площадке, выложенной гранитными плитами. Между столами сновали официанты в белых костюмах и официантки с длинными ногами, в коротеньких белых юбочках, с оголенными животами, пупки которых обсажены липовыми жемчужинами, с полуобнаженными грудями, между которыми тоже что-то блестело… и на нижней губе, и на крыльях носа, и, разумеется, в ушах; разноцветные татуировки на плече и бедре особенно притягивали взгляд резким контрастом со всем остальным, а завершала костюм белая же накрахмаленная кружевная наколка.

Генерал-полковник Чебаков сидел за отдельным столом, выдвинутом из рядов других, окруженный правнуками и правнучками. Он хмурился, провожая взглядом длинноногих девиц, с тоской поглядывал по сторонам, где суетились какие-то люди, и желал только одного, чтобы все это скорее закончилось. Но торжественная часть только набирала обороты, на отдельном столе росла гора подарков — и все больше сабли, шашки, кинжалы разной формы и отделки. Были тут самурайские мечи и не самурайские тоже, алебарды и два копья с червленым щитом, на котором красовался генеральский герб, сочиненный в какой-то московской мастерской по заказу пронырливого внука, будто его дед происходил из дворян, а не из крепостных крестьян Вологодчины.

День выдался хлопотным, старый генерал устал, чувствовал недомогание, но держался, надеясь, что через полчаса-час сможет уйти, оставив гостей праздновать хоть до утра. Он понимал, что его юбилей лишь повод для пиршества его родственников и местной элиты, что им до фонаря генерал и его переживания, его прошлое и смутное будущее, что они давно живут совершенно другой, непонятной для него жизнью, которую он и не желает понимать, тем более принимать. И ни то чтобы его положение стало хуже в материальном плане по сравнению с восьмидесятыми годами, то есть незадолго до того, как все начало рушиться. Даже, пожалуй, наоборот: эта шикарная усадьба, хотя и слишком вычурная для его прямолинейного взгляда, эти столы, заваленные яствами и напитками на все вкусы, высокое положение внука в заштатном Угорске, а некоторых родственников — в самой Москве, — да всего и не перечислишь, и все это его, генерал-полковника, стараниями, когда он имел власть и мог запросто входить почти в любые московские кабинеты, в которых хорошо понимали, что дети их и внуки есть не только продолжение рода, но и дела своих отцов и дедов, а потому и тянули их наверх, и подталкивали, хотя далеко не все обладали способностями, чтобы соответствовать своему положению. Но в те поры способности не имели большого значения — лишь бы не окончательный дурак. Имели значение идейно выверенные речи и соблюдение определенных правил поведения, а что стояло за этими речами, никого не интересовало. Теперь эта общность людей называется элитой, а в те поры такое название лишь подразумевалось, и люди эти уже тогда говорили одно, а думали совсем другое. Они и теперь оставались людьми своего круга, одних интересов, воспитания и прочая и прочая, хорошо понимающими, когда, где и что можно и нужно говорить, а о чем даже не упоминать, потому что между ними издавна существовало незыблемое правило: дурак не заметит, умный не скажет. И никто, разумеется, не хотел выглядеть дураком.

Нет, генерал Чебаков ни о чем не жалел. Да и какой толк жалеть о том, что прошло и, скорее всего, не вернется? Даже в каком-нибудь измененном виде. В одну речку, как говаривали древние мудрецы, дважды не вступишь. Да и за кем идти, хотя бы и в речку? Даже если бы позвали. Куда ни глянешь, все какая-то суетливая мелочь, но с такими претензиями, что диву даешься. В 93-м мелочь эта замахнулась кулаком, чтобы все повернуть вспять, да так на замахе и замерла, испугавшись собственной тени. Гражданские — у них никогда не наблюдалось нужной решительности. А от них все и идет. Потому нынче и в армии, куда ни глянешь, погоны большие, а мозги куриные, на «ать-два-левой!» только и годные. И чем глупее человек, тем выше о себе мнит, тем больше себя бережет, тем трусливее прячется за чужие спины, гадя исподтишка. Уже на памяти генерала были ничем не оправданные взлеты тех, кто во время войны едва дотянул до генерал-полковника, прославившись лишь своим умением гробить подчиненные ему войска ни за понюх табаку. После войны многие из них получили маршалов и стали бить себя в грудь, доказывая письменно и устно, что без них войну бы не выиграли. А потом маршалов стали давать за должность, а не за выдающиеся заслуги на полях сражений. Оттуда, скорее всего, и начались все разлады. Правда, в ту пору Чебакову такие мудреные мысли в голову не приходили. Можно сказать, что у него смолоду вообще не было никаких мыслей. Да и откуда им взяться, если его кругозор простирался от одной околицы села до другой? Неоткуда. И чем выше он поднимался по служебной лестнице, тем больше ему приходилось думать не над проблемами высшего порядка, а над тем, чтобы как можно меньше думали его подчиненные. Даже выполнение приказов командования регламентировалось строгими инструкциями, где каждый шаг расписан по минутам и сантиметрам. О чем тут думать офицеру? Не о чем. И думать перестали. А когда голова не занята, куда офицера тянет? Правильно — к водке и бабам. И армия пошла в разнос. Солдаты сами по себе, офицеры — сами по себе. А вместе с этим взросли, как чертополох на заброшенном поле, дедовщина и воровство. Попробуй-ка их теперь искорени, если то же самое еще раньше укоренилось на гражданке, так ненавидимой генералом.

Сергей Петрович поерзал на стуле, отрываясь от своих невеселых мыслей, и вернулся к действительности. Перед его глазами пестрело человеческое месиво, изображающее восторг по поводу его юбилея, гремел время от времени духовой оркестр местной пожарной команды, мелькали в аплодисментах ладони. Как все это ему надоело, если бы кто знал. Так и быть, уж он как-нибудь досидит положенное. Исключительно ради правнуков и правнучек, единственных, кто гордится своим прадедом, только они ему и сочувствуют. Лишь одно все более угнетало старого генерала — ощущение, будто его заперли в золоченой клетке, кормят, поят, а чтобы выйти и направиться куда-то по своему разумению, так тут и шага не успеешь сделать, как снова окажешься в клетке. И в подобном же положении оказался не только он, но и многие из тех ветеранов, кто не сумел разобраться в происходящем, долго медлил, не зная, на чью сторону перекинуться, потому что ни та, ни эта сторона не внушали ни симпатий, ни доверия. Теперь обе стороны на чем-то сошлись, но оттого понятнее не стало. Впрочем, затасканными словами объяснить можно что угодно, но в слова уже не верилось, даже в самые правильные, они потеряли изначальный смысл, превратясь в набор мало понятных звуков, как иногда случалось в детстве после долгого повторения какого-то слова, будто слово это стало чужим, нерусским.

Что-то говорил очередной даритель. Генерал кивал головой, но не вдавался в смысл однообразных поздравлений. Даритель пожал генералу руку, что-то положил на стол и уступил место следующему. И тот все о том же и все теми же словами.

И тут тринадцатилетний правнук генерала Жора, тоненький, хрупкий подросток с большим лбом и мелкими чертами лица, стоящий рядом и с восхищением взирающий на сверкающую гору оружия, вдруг шагнул вперед и, покраснев и даже вспотев от волнения, спросил дарителя звонким голосом:

— А скажите, господин Осевкин, а правда, что вы были бандитом?

И сразу стало так тихо, что стало слышно, как дышит, высунув красный язык, маленький пуделек в руках у одной из правнучек. Онемели даже те, кто не расслышал, что такого сказал генеральский правнук. Онемение от такой непозволительной в столь высоком обществе дерзости охватило всех и сразу же, точно людей опрыскали какой-то парализующей жидкостью.

— Ну, был, — ответил Осевкин в этой убийственной тишине, уставившись на мальчишку своим змеиным взглядом. — Ну и что? Ты вот, когда был маленьким, пеленки пачкал? Пачкал. Небось, и в кровать писал и какал. И никто тебе это в вину не ставит. Все в молодости ошибаются. На то она и молодость.

— Вы!.. Вы!.. — со слезами в голосе вскрикивал мальчишка, не находя нужных слов, сбитый с толку таким удивительно спокойным голосом обвиненного им дяди. Мальчишке казалось, что он бы на месте этого Осевкина умер со стыда, а тот… — Вы своим рабочим не платите зарплату! Вот! Они голодают! Об этом знают все! А вы тут… Вы вор! Вор! Я вас ненавижу! — и кинулся к дому, всхлипывая, под возмущенный гул гостей.

Какой-то долговязый мужчина зашагал решительно следом за мальчишкой. Маленькая женщина в розовом платье с обнаженной спиной кинулась за ними, звонко стуча каблучками по гранитным плитам.

— Не смей его трогать! — взлетел в тишине к темным вершинам сосен ее отчаянный вскрик.

Генерал разволновался, голова его затряслась на тонкой морщинистой шее, он уперся в подлокотники кресла руками, попытался приподняться, сам не зная зачем, и, обессилев, снова опустился в кресло. Ему тоже показалась выходка правнука бестактной, но совсем с других позиций: если бы правнук бросил свои обвинения этому пройдохе Осевкину в другое время — не во время его, генерала, юбилея, — тогда совсем другое дело. А так получается, что он, боевой генерал, якшается с бандитами. И даже приглашает их на свой юбилей.

И тут же, будто стояло за спиной в ожидании нужной минуты, из смутного мелькания теней вычленилось что-то, о чем генерал знал, но держал в самых темных закоулках своего сознания, потому что выпускать это наружу значило лишний раз бередить свою совесть, или что-то там еще, что связано невидимыми нитями с прошлым. Да, мир изменился, но изменился против его, генерала, воли и воли многих тысяч и даже миллионов других генералов и офицеров, такой, казалось бы, огромной и сплоченной массы, какой должна была быть армия. Более того, мир изменился вопреки теоретически существующей воле двадцатимиллионной партии коммунистов, которая по всем теоретическим выкладкам должна была концентрироваться в направлении одной идеи, одной цели, вытекающей из этой идеи, а на самом деле… на самом деле ни то, ни другое не воспротивилось невесть откуда возникшей силе, покорилось ей — и это было самым больным местом, по которому царапнул внук своей бесполезной выходкой.

И генерал остался сидеть в своем покойном кресле, будто ничего не случилось, только на глаза его и душу точно опустили не пропускающие света жалюзи — так стало темно и неуютно.

Осевкин, хотя и кипел от злости, однако сдерживался. Он понял, что уважение к нему со стороны тех, кого он кормит, лишь пустая видимость, что, хотя он принят в этом обществе, своим они его не считают. Это он со всей отчетливостью понял только сейчас и, молча уступив место следующему дарителю, пошел мимо столов, глядя прямо перед собой остановившимся взглядом.

Давно никто не бросал ему в лицо подобное обвинение. А когда-то он гордился тем, что бандит, что его никак не могут на этом поймать. Конечно, эта гордость была издержкой молодости, но более всего — того времени, безоглядно провозгласившего давно забытый на Руси лозунг: «Каждый сам за себя, один бог за всех!» Он и сегодня не отказывается от своего прошлого, но принародно обозвать его бандитом и вором не просто оскорбление, а такое оскорбление, которое требует решительных ответных действий. На ходу он успел заметить, как они на него смотрят — как на чумного; заметил, как поспешно расступаются, давая дорогу, хотя каждый из них тоже воровал и продолжает воровать, брать взятки, а разница между ними заключается лишь в том, что он добывал свои деньги, отбирая их силой, а они — пользуясь своим положением.

Осевкин уже миновал столы, когда в его рукав вцепился Андрей Чебаков и заговорил торопливо, брызгаясь слюной:

— Сеня, погоди! Я тебя прошу: не обращай внимание на этого маленького дурачка. Отец его выпорет, и он забудет… он уже никогда не посмеет даже подумать о подобном. Если ты уйдешь, то тем самым…

— Что — тем самым?.. Да отпусти ты меня, вцепился, как клещ! — дернулся Осевкин, с ненавистью глядя в упитанное лицо мэра. — Меня оскорбили! Ты это понимаешь или нет? Мне плюнули в морду как последнему фраеру! Мне! Осевкину! А ты о каком-то недоумке. Ты думаешь, он сам до этого додумался?

— Нет, но, понимаешь ли… Никто здесь тебя не считает ни бандитом, ни вором. А что было, то было. Как говорил Христос, кто считает себя святым, тот пусть первым бросит камень в того, кого считает грешником. Но таких не нашлось тогда, не найдется и сегодня. Более того, Сеня, мы все с большим уважением относимся к тебе, ценим твой вклад в развитие нашего города…

— Да чихать я хотел на твой город, Чебаков! И на всех вас тоже!

— Н-ну, Се-еня! — заныл Чебаков. — Прошу тебя, умоляю: успокойся! Я понимаю: ты возмущен, раздражен. На твоем месте и я бы вел себя точно так же. Но и ты пойми: нам и дальше вместе работать, а если ты сейчас уйдешь, образуется трещина, которую потом будет трудно заделать…

— Сеня, он прав, — произнес Нескин, который стоял рядом и до сих пор не вмешивался в разговор. — Нельзя поддаваться эмоциям…

Сзади, у столов, захлопали, снова грянул туш, в ночной тишине оглушительно бил барабан — бил по нервам, по ветвям деревьев, по выплывшей из-за леса луне. Под это буханье гости с шумом рассаживались за столы.

— Ладно, черт с вами, — сквозь зубы выдавил из себя Осевкин. — Но я этого так не оставлю.

— И не оставляй! — радостно подхватил мэр Угорска. — Мы даже тебе сами поможем разыскать твоих обидчиков. Я сейчас же поговорю с начальником райотдела Купчиковым. У него большой штат осведомителей. Из-под земли достанем. — И, обняв Осевкина за плечи, повел его к столу.

Глава 12

Только заняв отведенное ему место, Осевкин выпустил из груди скопившийся там воздух и обвел глазами шумное сборище. За тем столом, за которым сидел генерал, уже было пусто: генерала увели, подарки унесли. В углу между клумбами несколько столов гости сами сдвинули в один ряд, там вызывающе громко галдели и смеялись. И это особенно раздражало Осевкина, для которого вечер был испорчен. Он даже пожалел, что так старался раздобыть этому никому не нужному генералу оригинальный подарок — два мушкета времен Петра Первого, со всеми причиндалами, полагающимися к ним. Теперь ему жалко было и своих денег, и потраченного времени. И вообще сегодняшний день, начиная с неожиданного приезда Нескина, точно сорвался с цепи, нарушив привычный ритм отлаженной жизни. А главное, как ему стало известно от своих осведомителей, сидящих в Москве, Нескин в России уже пять дней, живет у своего родственника, встречается с какими-то людьми. Наверняка эти пять дней понадобились ему, чтобы разнюхать всю подноготную деятельности Осевкина. И в самом Угорске были замечены люди, которые какое-то время суетились вокруг комбината будто бы в поисках работы, толкались в пивных барах, на рынке, в магазинах. Когда Осевкину доложили об этих подозрительных типах, он велел без шума взять хотя бы одного и выяснить, кто такие и откуда, но те, будто почуяв недоброе, тут же испарились. А через два дня появился Нескин. И, что удивительно, вместе с ним эти надписи, которые вызвали глухое брожение в городе. Не может быть, чтобы такое совпадение оказалось случайным. Наверняка Нескин пронюхал и о конвейере по разливу водки, и о других тайных махинациях Осевкина. Тем более что в Угорске не найдешь ни одного человека, кто бы не знал, где производится водка «Угорская», самая дешевая из всех. Не исключено, что надписи понадобились Нескину для дестабилизации положения как на комбинате, так и в самом городе, чтобы пошатнуть позиции Осевкина, прижать его в угол и самому усесться на его место. Но Нескин молчит как рыба, ведет разговоры на отвлеченные темы, не затрагивая главного. Если он решил доложить своим хозяевам о разливе водки на комбинате, контрольный пакет акций которого все еще в руках братьев Блюменталей, как и бесперебойная работа Комбината, то он будет молчать и дальше. Отсюда вывод: нельзя дать ему уехать, не решив этого вопроса, не поговорив начистоту. Впрочем, возможен и другой вариант, имея в виду жадность Нескина: тот непременно должен постараться войти в долю. Что ж, пусть попробует. Главное — дать Нескину столько, чтобы он молчал и дальше. И ни копейкой больше. Хотя давать не хочется ни копейки, заработанной таким трудом. Но придется. А там будет видно: все под богом ходим.

Эти-то соображения и удержали Осевкина за праздничным столом, хотя… какой там к черту праздник, если внутри тебя все напряжено до такой степени, что кажется, будто вот-вот взорвется.

А как просто было в прошлые годы! Чуть где какая заминка, послал туда братву, и те оставят после себя лишь щепки да битое стекло. Ну и, разумеется, битые морды, какие попадутся под руку. Впрочем, и тогда было не совсем просто. Однако не требовало никаких бухгалтерских и экономических расчетов, оглядки на рынок, налоговую инспекцию, рабочее быдло, которому надо платить зарплату, отрывая ее от себя. Увы, у каждого времени свои трудности. И с этим ничего не поделаешь.

Осевкин, не дожидаясь провозглашения очередного тоста, налил себе водки, выпил, подцепил вилкой пластинку осетрины, сунул в рот, принялся жевать, поглядывая по сторонам. А по сторонам тоже пили, жевали, над столами медленно, но верно разрастался гул подвыпивших голосов, раскованный женский смех.

Какой-то долговязый тип встал из-за сдвинутых столов и, пошатываясь, направился к столу, за которым сидели Осевкин с женой и Нескин.

— Пардон, — расшаркался тип, предварительно икнув. Редкие спутанные волосы были мокры от пота, на лице блуждала пьяная ухмылка, галстук распущен, пуговицы на белой рубашке расстегнуты до пупа, в руках бокал с коньяком или чем-то, на него похожим. — Моя фамилия Солонцев. Зовут Русланом, — продолжил тип, изогнувшись всем телом и с трудом приняв нормальное положение. — Я отец пацана… вернее сказать, отчим, но это не так важно, как бумажно… хар-хар-харрр! — коротко прокаркал он и, забыв, что должен сказать дальше, задергался, разводя руками и расплескивая золотистую жидкость из бокала. Наконец вспомнил, снова пару раз каркнул и наконец-то закончил оборванную фразу: — …Который тебя оскорбил. Эт-то оч-чено плохо, когда оскорбляют гостя. Люб-бого. — И помотал перед своим носом пальцем. — Я ему врезал. Он запомнит, как лезть в дела взрослых. Черт его знает, где он набрался такой дряни. Но я разберусь. Генерал этот — старый дурак. Все идет от него. Внучка его… моя жена… — неопределенный жест за спину, — … учителка. А учителки — они все дуры. Ты, братан, не обращай на них внимание. Все мы — сволочи. И те, и эти. И я — тоже. Но на нас, сволочах, держится Рос-си-я! Вот! Хахр-хар-харрр! — снова закаркал он, дергаясь всем своим долговязым телом. — Еще с тех пор… ну там… — он повел рукой куда-то вдаль и закончил: — …Тыщу лет назад. Давай, братан, выпьем за тебя. Ты мне нравишься. А? Ты как?

— Давай выпьем, — произнес Осевкин, вставая и тоже держа в руке бокал, но с водкой.

Солонцев шагнул к нему, запнулся за ножку стола, чуть не упал, и упал бы, если бы его не подхватил Осевкин. Они выпили то, что осталось в бокалах. И Солонцев плюхнулся на свободный стул. С трудом утвердив голову в вертикальном положении, он неожиданно обнаружил рядом Наталью, вытаращил на нее белесые глаза, поворачивая голову то на один бок, то на другой, точно сова, попавшая на солнце. Затем качнулся к Наталье и вцепился рукой в подол ее платья.

Наталья тихо взвизгнула и отпрянула от Солонцева, стараясь вырвать из его цепких пальцев подол, но тот держал крепко и пьяно ухмылялся.

Осевкин поставил бокал, молча подошел к нему, оторвал от стула, развернул к себе спиной и двинул под зад коленом с такой силой, что Солонцев с десяток шагов бежал между столами, пытаясь за что-нибудь ухватиться, вытянувшись почти параллельно земле, и только потом сила тяготения одолела инерцию движения, и он врезался в стол, свалив там все и всех, что и кого мог свалить.

Завизжали женщины. Поднялись кое-где мужчины, продолжая, однако, оставаться на месте и с самым решительным видом застегивая пуговицы рубашек и подтягивая галстуки.

Осевкин молча наблюдал все эти приготовления, кривя узкие губы и щупая змеиным взглядом каждого из поднявшихся мужчин. Ему очень хотелось подраться. Уж он бы показал этим дебилам, что такое человек, прошедший суровую школу жизни, в то время как они, эти дебилы, сидели под крылышком своих чиновных родителей и выжидали, когда наступит их время.

Среди валявшихся на гранитных плитах тарелок, битого стекла, остатков пищи, опрокинутых стульев и стола, запутавшись в скатерти, копошился Солонцев и матерился самыми последними (смотря откуда смотреть) словами.

Явно назревал скандал.

Чуть поодаль от стола Осевкина топтался редактор местной газетенки «Угорские ведомости» Ефим Угорский, ожидая развязки и прикидывая, кому и за сколько можно будет продать этот скандал, и так продать, чтобы никто из вершителей судеб местного масштаба об этом не пронюхал.

Откуда-то вынырнул мэр Угорска Андрей Чебаков, а с ним двое плечистых парней, Солонцева подняли на ноги и увели. Решительные мужчины уселись на свои места возвращать свои рубашки и галстуки в либерально-демократический вид. Мир был восстановлен. Черные ящики с многоваттными динамиками выбросили из своих утроб несколько сотен децибел, оглушив всех пирующих и сразу же вызвав у них рефлекс конвульсивного движения. Дамы завихляли бедрами, из глубоких разрезов юбок выпорхнули загорелые ножки — и праздник продолжился, будто ничего и не случилось.

— Ладно, повеселились, поехали домой, — произнес Осевкин, но его не могли услыхать даже близко сидящие люди. Однако Наталья догадалась, с привычным испугом глянула на мужа и с готовностью вскочила на ноги. Вслед за нею поднялся и Нескин.

Они молча проследовали к пристани. На этот раз их никто не удерживал.

— Все спокойно? — спросил Осевкин у ожидавших их охранников.

— Спокойно, шеф.

— Тогда поехали.

Глава 13

Озеро лежало перед ними неподвижной зеркальной гладью. Ни ветерка, ни плеска волны, ни шороха листвы. Голубая лунная дорожка пересекала озеро из края в край, и лишь робкие круги на воде играющей рыбы слегка рябили неподвижное величие. Даже не верилось, что какое-то время тому назад здесь, как в трубе, гудел порывистый ветер, клоня к самой воде камыш и гибкую лозу ивняка, шумели верхушками сосны и торопливо плескались пенистые волны.

Однако пассажирам катера, который, взревев мощным двигателем, врезался в эту тишину и неподвижность, было не до красот природы. Осевкин и Нескин проигрывали в уме одни и те же варианты выхода из создавшегося кризиса, но каждый с позиций своих интересов. Жена Осевкина Наталья, забитая мужем (хотя он ни разу не тронул ее даже пальцем), с самого начала их супружества исполнявшая роль прислуги при его особе, обязанной являться перед ним по первому же зову, а все остальное время как можно реже показываться на глаза, трепетала от одного его взгляда, двигалась по дому бесшумно, бочком, и хотя муж был на двадцать два года старше ее, считала, что он ее осчастливил, взяв себе в жены, никогда не лезла в его дела и ничего не знала о его прошлом. Ее неразвитый ум, замерзший на подростковом возрасте, даже сегодня, когда она узнала о своем муже такие ужасные вещи, не мог охватить их во всем объеме и соединить с сегодняшним днем. И от этого она коченела, материнским инстинктом осознавая опасность этих неожиданно свалившихся на нее знаний для своих детей, вместе с тем не понимая, как защитить их от этого знания и как защититься самой.

Едва они вошли в дом, Осевкин велел:

— Пришли Ленку, а сама иди спать.

— Хорошо, — прошептала Наталья и бесшумно растворилась в глубине дома.

Ленка появилась не сразу.

Нескин ожидал увидеть какую-нибудь девчонку на побегушках, а ею оказалась девица лет двадцати пяти, стройная, с круглыми голубыми глазами, густой гривой льняных волос, раскинутых по плечам. Она вошла, одетая в длинный халат, туго охватывающий ее фигуру, подчеркивающий рельефность ее груди и бедер, остановилась в дверях, спросила, поведя плечом:

— Звал?

— Сообрази нам что-нибудь, — велел Осевкин. — Потом можешь быть свободной.

Снова в ответ нетерпеливое движение плечом, и девица исчезла.

— Кто это? — спросил Нескин, уловив во взгляде девицы что-то осевкинское.

— Гувернантка, — коротко бросил Осевкин. Помолчал немного, затем добавил не без гордости: — Педагогический институт, два иностранных языка, музыка и прочее. Любит повыпендриваться.

— По-моему, в обязанности гувернантки не входит устраивать нам фуршет, — качнул круглой головой Нескин. — У тебя, что, других для этого нет?

— Есть, но на ночь я их здесь не оставляю. Ничего с ней не случится, — заключил он уверенно. — Проглотит.

— Тяжелый ты человек, Сеня. С людьми, которые работают на тебя, надо быть поласковее. Иначе кто-нибудь из них всыплет тебе в кофе чего-нибудь — и никакие врачи не спасут.

— Не всыплет. Она моя двоюродная сестра. Из милости взял. Из дерьма вытащил.

— А-а, ну-у… разве что так, — пожал Нескин жирными плечами.

— Именно так и никак иначе, — обрубил Осевкин.

— Два языка, пединститут и прочее — могла бы устроиться и где-нибудь получше, — решил не сдаваться Нескин, на что Осевкин ответил лишь кривой усмешкой.

Минут через пятнадцать гувернантка прикатила никелированный столик, накрытый скатертью.

— Сами расставите, или и на это не способны? — спросила она, устремив свой неподвижный взгляд куда-то за пределы видимого.

— Большое спасибо. Расставим, идите отдыхайте, — поспешил разрядить обстановку Нескин, отметив про себя, что женщине с таким змеиным взглядом устроиться где бы то ни было не так-то просто.

Они молча выпили по рюмке французского коньяку, лениво зажевали его лимоном.

Осевкин вынул из кармана мобильник, набрал номер, спросил, услыхав хриплый со сна голос начальника охраны комбината Щуплякова:

— Ну как там дела? Нашли писателей?

— Ищем. Я провел предварительный опрос среди рабочих и служащих. Пока никаких данных. С утра начнем детальную разработку.

— Чтобы завтра к вечеру всех выявили! — рявкнул Осевкин и принялся набирать другой номер.

Он выяснил, как отработала вторая смена, не было ли каких чепэ, сколько фур прибыло за товаром, пришли ли цистерны из Германии, и много чего еще, отрывая людей от сна, нисколько не заботясь их состоянием.

Нескин терпеливо ждал, с любопытством поглядывая на Осевкина. Сперва ему показалось, что тот своей активностью хочет показать гостю, какой он деловой человек и как вникает во все сферы деятельности комбината. Но затем Нескин понял, что это такой стиль работы, оставшийся, скорее всего, от прошлых времен, когда все двадцать четыре часа в сутки необходимо было контролировать ситуацию как вокруг себя самого, так и вокруг заинтересованных в тебе людей, потому что на карте стоит твоя жизнь, а не только благополучие. Но те времена прошли, а привычка осталась, и вряд ли она идет на пользу делу. Однако комбинат работает, и работает в общем и целом неплохо, а стиль — это дело самого Осевкина и окружающих его людей. Если они терпят такое над собой издевательство, значит они вполне достойны своей доли, потому что совковость из них не выветрилась и долго еще не выветрится. И не только в них самих, но и в их детях и внуках. Россия, одним словом, что с нее возьмешь?

И Нескин потянулся, показывая, что неплохо бы и отдохнуть, а на самом деле подталкивая Осевкина к серьезному разговору. А чтобы Осевкин не колебался, произнес лениво:

— Надо будет сегодня пораньше уехать в Москву. У меня там тоже есть дела.

— А потом? — спросил Осевкин и насторожился, пытаясь понять, что стоит за этим потягиванием и словами.

— Потом? Потом Питер, Нижний Новгород, Екатеринбург. На твоем Угорске свет клином не сошелся.

— Свет ни свет, а дело мы делаем, — осторожно заметил Осевкин, почувствовав, что Нескин толкает его на первый шаг. И он этот шаг сделал: — И как ты оцениваешь мою работу?

— Что ж, работа как работа, — пожал плечами Нескин. — Надо бы лучше, но… Свои претензии к тебе я уже высказал, выводы, надеюсь, ты сделаешь правильные. Три месяца — самое большее на исправление положения. Надо решительнее завоевывать новые рынки, без всякого стеснения выживать с них своих конкурентов. Надо подумать о дизайне бутылок, об изменении текста инструкций на этикетках. Покупатель любит, когда к нему обращаются с добрыми, проникновенными словами. Он инстинктивно отвергает сухую информацию, даже если она содержит в себе исчерпывающие сведения об изделии. Побольше психологии, Сеня. Побольше умной психологии.

— Это я понимаю, — кивнул головой Осевкин. — И в ближайшее же время привлеку к этому делу дизайнеров и текстовиков.

— Вот и хорошо, — кивнул головой Нескин, а когда глянул на своего собеседника, встретился с его змеиным взглядом, почувствовал себя неуютно.

Они молчали, потягивая коньяк, каждый думал при этом об одном и том же — о водочном конвейере, который приносит дохода не меньше, чем все остальные, при этом государству как бы и невдомек, что оно может черпать отсюда миллиарды и миллиарды, если наложит на производство водки свою руку. И не только у Осевкина. В то же время Нескин понимал, что оно, это чертово государство, поумнев, рано или поздно руку таки наложит, и что тогда останется в сухом остатке? А с другой стороны, даже несколько месяцев могли бы существенно поправить его, Нескина, финансовое положение, так пошатнувшееся за время кризиса. Может, Осевкин уверен, что Нескин не знает о водочном конвейере? Такая мысль в голову Нескина еще не приходила, и он решил идти ва-банк.

— Я краем уха слыхал, что водка «Угорская» делается на нашем Комбинате… — И замолчал, давая Осевикну осмыслить сказанное.

— Ну и что? — вопросом на вопрос ответил Осевкин, не отрывая взгляда от лица гостя. — Нормальная предпринимательская инициатива, — добавил он после небольшой паузы.

— Я не говорю — ненормальная, — твердым голосом заговорил Нескин и даже круглое лицо его поджалось и окостенело. — Но все, что выпускается на Комбинате, есть не только твоя собственность, но и собственность концерна. Комбинат платит за землю, за воду, электричество, за наем рабочих, подоходный налог и так далее. Все эти платы идут из прибыли. А ты утаиваешь значительную ее часть.

— Твои жиды не обеднеют, — скривил Осевкин губы. — Им легко командовать и рассылать инструкции, сидя в Германии. Хапнули в России несколько миллиардов баксов из фонда МВФ и из других фондов, а теперь корчат из себя законопослушных пай-мальчиков. Что ты думаешь, мы тут сидим в глуши и ни хрена не знаем про их махинации? Все мы знаем.

— Я не о том, Сева, — перешел на примиряющий тон Нескин. — Поверь, мне особой нужды нет выкручиваться ради их прибылей. Хотя там есть и моя доля. Но вот представь себе такую ситуацию: приезжает с ревизией кто-то другой, тебе совершенно не известный человек. И какие последуют из этого практические шаги? А очень даже простые: твои активы замораживаются, цистерны с химией идут мимо Угорска, на тебя подают в суд, и все, кто раньше подавал тебе руку, от тебя отвернутся. Тебе это надо?

— Мне это не надо, Арончик. И поэтому я предлагаю тебе долю со своего бизнеса. Скажем, пятнадцать процентов.

— Ты что, смеешься надо мной, Сева? — воскликнул Нескин возмущенным голосом. — Что такое пятнадцать процентов? Тьфу!

— А сколько ты хочешь?

— Половину.

— Ну, ты даешь, Арончик! — возмутился Осевкин. — Пришел на готовенькое и — отдай половину! Где это ты нахватался таких, можно сказать, космических аппетитов? Половину… Во даешь! А ты знаешь, во сколько это мне стало? И не только в деньгах, но и в нервах? Ты думаешь, откуда я получаю спирт? С «Кристалла»? Черта с два! Я получаю спирт из Дагестана, из Северной Осетии. А там живут парни, которые даже спят с «калашами». Попробуй-ка к ним сунуться — без головы вернешься. А я и сунулся и договорился. Чего мне это стоило, только богу известно. Или аллаху.

— Да, я понимаю: криминогенная обстановка, терроризм и прочее. Но и ты меня пойми тоже. Если братья пронюхают о нашей сделке, больше всего пострадаю я. От них не только в России, но в джунглях Амазонки не спрячешься. К тому же они сами платят большие проценты, — помимо подоходных и прочих налогов, — а те, кому они платят, умеют считать каждый доллар, а главное — находить должников. Сам знаешь: лучшая разведка в мире и тому подобное… Впрочем, это не столь важно. Так на чем порешим?

— Двадцать — и ни процентом больше. Я тоже плачу. На мне висят и городская дума, и милиция-полиция, и местное отделение партии, и черт знает кто еще. И вся эта сволочь тоже умеет считать каждый рубль.

— Хорошо, — после непродолжительного молчания согласился Нескин. Спросил: — Будем подписывать договор или договоримся по-джентльменски?

— А как хочешь, так и сделаем, — усмехнулся Осевкин, и эта усмешка змеиным холодком проникла в грудь Нескину, заставив его вспомнить еще не такие уж и далекие лихие времена.

Глава 14

Солнце едва оторвалось от зубчатой кромки леса, его лучи лишь вскользь касались земли, не пробивая тонкого покрывала тумана, но он уже беспокойно клубился вдоль речки, устремляя вверх прозрачные пряди, пришел в движение над лугами, болотами и озерами. Лишь молчаливый лес, соединив вверху кроны деревьев, облитые золотом солнечных лучей, редкие из них пропускал под свой полог, поэтому туман здесь не только не таял, а густел еще больше, отчего особенно отчетливо и дробно звучала в лесу капель, наполняя его чем-то таинственным и странным, как будто какие-то невидимые существа гонялись друг за другом на тоненьких ножках, то сходясь в одном месте, то разбегаясь в разные стороны.

Стояла пора второй половины лета. Многие птицы уже высидели птенцов и теперь молча копошились вместе со своим потомством в траве и прошлогодней листве, отыскивая корм; невидимые в тумане синицы деловито порхали среди ветвей, перекликаясь тоненькими звенящими голосами; с неба падали тоскливые клики ястребов, которые, кружась в восходящих потоках воздуха, поднимались все выше и выше, превращаясь в едва заметные точки.

Двое мальчишек, два друга-приятеля, Павел Лукашин и Костя Аксютин, промокшие и продрогшие, выбрались из особенно густого тумана, заполнявшего Гнилой овраг, остановились у задней стены гаражей. Стараясь не шуметь, приставили одну из лестниц и по ней забрались на крышу. Хотя пространство между гаражами тоже заполнено туманом, однако не таким густым, как в овраге, и с крыши хорошо видны незавершенные надписи, оставленные ими вчера. Худо лишь то, что кое-где возле гаражей уже копошились люди, а поэтому их план завершить надписи с утра, не оставляя на вечер, может оказаться под угрозой срыва. Костя и цифровую камеру взял, чтобы сфотографировать, а потом выставить это в Интернете на президентском сайте. Уж он бы, Пашка, постарался сочинить такой текст, чтобы президент сразу же приказал назначить над Осевкиным суд. И над другими, которые воруют и обманывают. У Пашки это хорошо получается. У него самые лучшие сочинения по литературе: сам дядя Филя его хвалит и обещает послать одно из его сочинений на конкурс в Москву. Как будет здорово, если удастся то, что они задумали! Тогда бы остальные пацаны, особенно Серый, увидели, что они, Пашка и Костя, тоже на что-то способны. И даже на многое. А то их все считают слабаками, ни на что не пригодными.

— Я ж говорил, — прошептал Костя прямо в ухо Пашке, — что с утра здесь всегда народ. А ты — пошли и пошли. Вот тебе и пошли.

— Ништяк, — тоже шепотом ответил Пашка. — Они сейчас уедут на дачи и огороды. А потом тут никого не будет.

— Жди, когда уедут. Так тут и просидим без толку, — уже начинал капризничать Костя. У него всегда так: сперва загорится, а чуть что, так и скис.

И Пашка уверенным тоном добавил:

— Через полчаса тут никого не будет. Вот увидишь.

И точно. Сперва одна машина, светя фарами, проехала мимо, за ней другая, третья. Правда, народ подходил еще, перекликался, гремели и лязгали железные двери, урчали моторы, но машины одна за другой, хрустя недавно подсыпанным гравием, покидали пространство между гаражами, исчезая из виду. И наступил момент, когда лишь в самом дальнем конце еще кто-то возился, лежа под машиной, наполовину выдвинутой из гаража.

— Я пошел, — прошептал Пашка и, продвинув бревнышко с перекладинами по крыше к самому краю, стал спускать его вниз.

Костя помог ему, придержав бревнышко, чтобы не поехало, а сам остался наверху следить, чтобы кто-нибудь ненароком не застал их врасплох. Ну и, разумеется, сфотографировать надписи. И самого Пашку за работой. Ну, просто так, на память. Интересно же будет глянуть, когда они вырастут и все люди станут честными и справедливыми. И Костя, вынув камеру из футляра стал снимать. И так увлекся, что не заметил, как откуда-то появились двое: дядька и тетка, и дядька неожиданно рявкнул:

— Это что еще такое? А ну стоять!

Пашка обернулся, глянул на дядьку, на Костю, застывшего на крыше истуканом с камерой в руках, и кинулся к лестнице. Но он едва успел схватиться за бревнышко, как оно поехало вбок, и Пашка, чтобы не упасть вместе с ним, попытался уцепиться руками за выступ крыши, но его сдернули и швырнули на острый гравий, устилающий пространство между гаражами и еще хорошенько не примятый колесами машин. Он больно ударился головой и даже на мгновение потерял сознание.

А Костя, дико закричав от страха и обиды, схватил что-то, попавшееся под руку, и швырнул это что-то в голову лезущего на крышу дядьки. И попал. Тот, вскрикнув, то ли упал, то ли соскочил. А Костя в два прыжка преодолев расстояние до противоположного края крыши, спрыгнул на землю и кинулся по скату оврага в густой, как парное молоко, туман, до которого еще не добрались солнечные лучи. Он бежал по знакомой до каждой былинки тропе; камыши и осока, крапива и душица, низко свисающие ветки ив и кустарника щедро обдавали его росой. На кладке из хвороста и толстых сучьев он поскользнулся и упал, но тотчас же вскочил, и ему показалось, что где-то близко, за самой его спиной, кто-то шумно дышит и вот-вот вцепится в его, Костину, рубаху мертвой хваткой, из которой не вырваться. Подгоняемый страхом, он взлетел по тропе вверх, к самым дубам, а потом дальше, дальше от оврага, не разбирая дороги, всхлипывая и растирая по лицу слезы грязным кулаком.

Мокрый и грязный, в растерзанной рубахе, пробираясь задворками и скверами, он добрался до улицы Весенней и, остановившись у калитки, трижды свистнул, вызывая Серого. Но на крыльцо вышел не Серый, а его отец, дядя Артем, что-то дожевывая на ходу.

— Ты чего такую рань? — спросил он. Но, заметив, в каком состоянии мальчишка, спустился вниз, отпер калитку, велел: — Заходи! Говори, что случилось?

— Мне бы, дядя Артем, это… Серого… Серегу то есть, — не отвечая на вопрос и глядя куда-то в сторону, произнес Костя.

— Ты мне голову не морочь, парень, — добивался своего Артем Александрович. — Я же вижу, что-то случилось. — И, потрогав мокрую и грязную рубаху мальчишки, догадываясь уже, что случилось что-то весьма неприятное, спросил: — У гаражей был?

Костя кивнул головой.

— Один?

— С Пашкой Лукашиным.

— И что?

— Там какие-то дядька и тетка…

— Схватили Пашку?

Новый кивок головой, за которым последовали жалобные всхлипы.

— Заходи в дом, — велел Сорокин. — И не скули. Еще ничего страшного не произошло. Ну, дядька и дядька, тетка и тетка. Может, пошутили. Мало ли что, — пытался он успокоить мальчишку. — Давай раздевайся. — И к сыну: — Сережа, помой его, переодень и покорми. А то, сам видишь, грязнее грязи. — И, глянув на дверь, ведущую в дом, добавил, понизив голос: — Только потише: мать не разбудите. А я пошел.

В дверях стоял Серега и с удивлением смотрел на Костю. Когда же он до него дотронулся, чтобы помочь раздеться, тот вдруг разрыдался, да так, что и не остановишь. Пришлось увести его в сарай, чтобы не было слышно, а то потом оправдывайся перед матерью, которая ничего не знает о проделках своего мужа и сына.

Артем Александрович Сорокин почти бежал. И чем ближе он подходил к дому бывшего подполковника Улыбышева, тем большая тревога его охватывала: если Пашку схватили люди Осевкина, то это может плохо кончиться и для Пашки, и для всех остальных. А что делать, чтобы этого не случилось, Сорокин не знал. И вообще он привык выполнять то, что ему приказывали другие. Приказы могли ему нравиться или нет, но если приказали, надо разбиться в лепешку, а приказ выполнить. Так было, когда он служил в армии, и не где-нибудь, а в Чечне, и подполковник Улыбышев был его командиром. Вот и на этот раз — почти то же самое. Правда, ему ни то чтобы приказали написать призыв-угрозу в адрес Осевкина, а только одобрили и посоветовали, как лучше осуществить задуманное, однако это почти одно и то же. Сам бы он не решился на подобный поступок даже при очень сильном давлении сына, потому что, когда начинаешь рассуждать, что из этого может получиться, в голову приходят такие мысли, что с ними лучше не браться за столь опасное дело. И вот получается, что не зря он опасался, не зря сомневался в успехе. Если Пашку придавят, он, конечно, расколется, а дальше… дальше не трудно представить, чем это может закончиться.

Алексея Дмитриевича Улыбышева Сорокин застал на веранде за ранним чаепитием и уже по одному по этому почувствовал некоторое облегчение: не надо будить, тревожить пожилого человека, тем более бывшего командира.

Улыбышев сразу же, по одному только растерянному виду Сорокина, понял, что случилось что-то неладное.

— Когда это случилось? — спросил он, выслушав запинающиеся объяснения Сорокина.

— Думаю, час назад, не более, — ответил тот.

— Вот что, Артем, ты иди на работу, а я постараюсь что-нибудь сделать. Кстати, сын твой дома?

— Дома. С Коськой Аксютиным занимается. Потом пойдет на огород картошку окучивать. Сами знаете…

— Знаю, знаю. Ну, ты иди, иди. И пока об этом никому ни слова. И успокойся, а то на тебе лица нет. — С этими словами Улыбышев выпроводил за калитку бывшего своего подчиненного, отметив про себя, что в Чечне он не видел старшего сержанта Сорокина таким растерянным даже в самых трудных ситуациях. Впрочем, Сорокин был один из многих, и не им командовал подполковник Улыбышев, а командирами рот. Но он еще в Афганистане старался доходить до каждого рядового, чтобы знать, кто и что из себя представляет. Сорокин среди прочих ничем не отличался. Разве что своей исполнительностью.

А Пашку, между тем, сунули в машину, предварительно несколько раз ударив его кулаком в разные места, при этом била женщина, и очень даже красивая, в том числе и по голове, так что Пашка уже и не чувствовал боли, в голове его гудело, в глазах мелькали красные круги. А дядька, — почему-то с окровавленным лицом, к которому он прижимал платок, — затолкал его на пол между задними сидениями и спинками передних, сел сам да еще поставил на Пашку ноги. Машина взревела и поехала. И пока ехали, дядька спрашивал его, кто он и где живет. Пашка, понимая, что правду говорить нельзя, сперва молчал, пытаясь собраться с мыслями, но дядька то и дело больно бил его острым каблуком по ребрам и снова задавал один и тот же вопрос. И Пашка, звериным инстинктом чувствуя, как надо себя вести в подобном случае, стал скулить, но в конце концов начал говорить:

— Григорьев.

— Звать как?

— Денис.

— Адрес?

— Ручеек, дом пять, квартира девяносто один.

— Врешь, сучонок! Нет там никаких Григорьевых!

— Е-есть! — завыл Пашка, и тут же получил новый пинок ногой.

— А твой товарищ?

— Это мой брат. Генкой зовут.

— Ну, смотри, сучонок, если соврал, на куски порежем и тебя и твоего брата, — пригрозил дядька. А потом спросил у тетки, которая вела машину: — Ну, что с ним будем делать?

— Придушить его, гаденыша, и бросить в лесу, — посоветовала тетка.

Пашка опять завыл:

— Дяденька, тетенька, миленькие, я больше не бу-ду-ууу!

— Цыц, сучонок! — рявкнул на него дядька, пнув ногой.

Пашка вскрикнул от боли.

— Надо посоветоваться со Студентом, — после некоторого молчания предложила тетка.

— Звони! — велел дядька. И пояснил: — У меня руки заняты: кровь так и хлещет. Черт знает что!

— Тебе надо в травмпункт, — сказала тетка.

— Где его тут черт найдет, — проворчал дядька.

— Это мы, — сказала тетка непонятно почему, как будто она и была травмпунктом. И дальше уж совсем какая-то ерунда: — Слушай, Студент, у нас чепэ: мы взяли у гаражей одного писаку. (Далее тетка рассказала о том, что ответил им Пашка на их вопросы) Но другой сучонок кинул камень и разбил Буряку лицо. Где тут у вас травмпункт или что еще?

«Ага, — решил Пашка, приходя в себя, вслушиваясь в каждое слово и пытаясь понять, что с ним будет и как себя вести. — Значит, это Костян разбил лицо этого дядьки… Вот молодец! Так ему и надо, чертову бандюгану! А тетка звонит какому-то студенту. А везут меня… Куда же они меня везут?» — и страх снова стал леденить его душу.

Тетка долго молчала, потом сказала:

— Ладно, сделаем. Бывай.

После звонка машина развернулась. У Пашки от страха потекло в штаны.

— Фу ты, гаденыш! Он еще и обос…лся! — зарычал дядька.

— Оставь его в покое, — посоветовала тетка. — А то он еще и обсе…тся.

Глава 15

Осевкин в это утро проснулся часов в восемь. Несмотря на бурную ночь, он чувствовал себя прекрасно и, покинув спальню, почистив зубы и поплескав из пригоршни на лицо холодной водой, спустился в спортзал, немного помахал руками, подрыгал ногами, но ни за штангу, ни за что другое не брался: после подпития такие физические нагрузки, если верить медикам, особенно вредны. Приняв душ, он поднялся в башенку с телескопом.

Осевкин любил это место: здесь чувствуешь себя удивительно свободным, точно птица, и даже как бы ни от кого и ни от чего не зависимым. Сейчас, когда туман еще окутывал землю, ему казалось, что он беззвучно летит над землей, которая давала о себе знать то острой макушкой особенно высокой ели, то далекой мачтой линии высоковольтной передачи, то темно-серым холмом, тоже куда-то плывущим над пеленой тумана. Но он-то, Осевкин, выше всех и всего, он сам добился этой высоты, рискуя своим будущим и даже жизнью, и уж теперь-то никому не отдаст ни единого сантиметра завоеванной с таким трудом позиции. И поднимется еще выше — туда, где летают одни лишь ястребы, коршуны и орлы.

Он и дальше бы предавался своим мечтам и ощущениям, таким приятным и расслабляющим, но лежащий на столике мобильник исторг из себя требовательную мелодию, и Осевкин, будто очнувшись ото сна, поспешно схватил черную плоскую коробочку, откинул крышку: звонила Лиса, подруга одного из его людей, с которыми он когда-то занимался рэкетом и бандитизмом. Выяснилось, что его люди уже находятся в Угорске, что они задержали пацана, который подновлял на гаражах забеленные вчера надписи. Пацан сперва упирался и не называл фамилии, но получив пару тумаков, назвался Денисом Григорьевым, живущим в «Ручейке», дом пять, квартира девяносто один. Проверять его на месте они не решились, поэтому просят совета, что делать с этим пацаном. А еще о том, где тут травмпункт, потому что другой пацан разбил камнем лицо Буряку. Осевкин велел отвезти мальчишку на проходную комбината и сдать начальнику охраны Щуплякову, а самим ехать по адресу, где проживает знакомый ему врач. После чего позвонил Щуплякову и сообщил о своем решении.

Людей, которые работали на Осевкина, приезжая из Москвы по его вызову, редко случалось более двух человек. И не всегда одни и те же. Зато это были люди, на которых Осевкин мог положиться целиком и полностью. И не только потому, что их связывало недавнее прошлое, но еще и потому, что он им хорошо платил за те мелкие услуги, которые они ему оказывали. Надо будет встретиться с этими людьми и поставить перед ними задачу. А заодно выбить из мальчишки все, что он знает, если этого не сделает Щупляков. Только так можно выйти на тех, кто все это затеял. Потому что, если он, Осевкин, не доведет это дело до конца, завтра могут остановить конвейера, что-нибудь сломать, испортить, поджечь. И вообще, дай этому быдлу палец — откусят руку, а потом и голову. Может повернуться и так, что найдется кто-нибудь наверху, если иметь в виду истерическую выходку сына этого придурка Солонцева, которая тоже ведь возникла не на пустом месте, кто ткнет в сторону Осевкина пальцем и крикнет: «Вот он! От него все беды! Ату его!» — и затюкают, заклюют, и не из любви к какой-то там справедливости, а из желания отнять у Осевкина его дело. Так случалось кое с кем на зоне, кто почему либо не устраивал братву, превращался в изгоя и погибал, часто на глазах у всех, и начальство смотрело на такие самосуды сквозь пальцы. А Россия — это та же зона, только очень большая зона, где все еще царят ее неписаные законы, которые то работают на него, Осевкина, то против. В этой зоне надо всегда придерживаться золотого правила: не противоречить в открытую сильным и держать в кулаке слабых.

Нахлынувшие воспоминания о вчерашнем вечере распалили воображение Осевкина, заставляя нервно подрагивать его пальцы. Нет, он лично разберется во всей этой истории с оскорбительными надписями. Так будет надежнее. И уж он никого не пропустит, каждому воздаст по заслугам.

Велев подать кофе и разбудить Нескина, Осевкин навел телескоп на противоположный берег. Над озером на глазах редела пелена тумана, сквозь которую едва виднелся противоположный берег. Там все было тихо, никто и ничто не шевелилось. Тот берег спал, однако в его недрах наверняка что-то вызревало против Осевкина, не могло не вызревать, и все это надо задавить в зародыше в ближайшие же часы.

Пыхтя, в «обсерватории» появился Нескин. Лицо его отекло, приняв землистый оттенок, под глазами повисли мешки: видать, вчерашнее возлияние не пошло ему на пользу.

— Привет! — произнес он, тяжело плюхаясь во вращающееся кресло.

— Привет, Арончик! Привет! — весело ответил Осевкин. Его всегда охватывало веселое возбуждение, когда предстояло какое-нибудь щекотливое дело. — Пей, Арончик, кофе, и поехали разбираться. Время — деньги. А у нас с тобой времени в обрез.

Нескин хорошо помнил эту нервную возбужденность Осевкина. И она, на его взгляд, не сулила ничего хорошего не только самому Осевкину, но и Нескину, его компаньону. Ну, приедут они на комбинат, схватят одного-другого-третьего. Каким зверем может быть Осевкин, Нескин знал слишком хорошо. Впутываться в его дела с его методами — себе же во вред. Но и не впутываться — то же самое. Времена изменились, а Осевкина иногда, судя по имеющимся у Нескина сведениям, заносит именно в прошлое. Взять хотя бы дикую расправу с начальником горотдела милиции. Если бы дело открылось — все полетело бы к черту. Но бывший начальник не устраивал не только Осевкина, но и нынешнего мэра, только поэтому дело замяли за недостаточностью улик. А еще темное дело с бывшим редактором местной газетенки…

Нескин отпил пару глотков кофе, проворчал:

— Сеня, ты и взаправду куда-то собираешься?

— Ты что, Арончик, с луны свалился? Забыл, с чего у нас вчера начался день? А дело-то стоит. И я не знаю, почему именно. Может, мой пес Щупляков в этом деле ни хрена не смыслит. Допускаю. Хотя и работал в КГБ какое-то время. Но не следователем, а хвостом: таскался за диссидентами и шпионами. А это, как говорят у вас в Одессе, две большие разницы. Нельзя исключить и того, что он ведет двойную игру. Эти бывшие кагэбэшники — народ темный. Генералы пошли служить сторожевыми псами к олигархам, а всякая вшивота мечется между теми и этими. Он мне давно не нравится, этот Щупляков, хотя охрану на комбинате поставил хорошо — не придерешься. Но я нутром чувствую — чужой человек. Надо ехать. И немедля.

— Послушай, Сеня, старого жида, — начал Нескин проникновенным голосом. — Вчера ты, надо прямо сказать, на генеральском юбилее малость вышел из ряда вон. Даже твой верный мэр — и тот не стал тебя удерживать. Ты, Сеня, не учитываешь, что они действительно считают тебя вором — и никем больше. А себя чуть ли не высшим светом. Хотя бы районного масштаба. А ты, Сеня, по их понятиям, разумеется, не тянешь даже на район. Они тебя терпят. Но до поры до времени. Потому что уже забыли, из какой грязи вылезли их отцы и деды. Да и они сами. Им хочется спокойно пользоваться наворованным. Ездить за границу, отдыхать на Гаваях, иметь виллу где-нибудь в Ницце, учить детей в Кембридже, зубы вставлять в Лейпциге, геморрой лечить в Карловых Варах. Если там, конечно, его лечат. Да, они такие же воры, как и всякие другие, но свое воровство за воровство не считают. Они слишком долго чесали затылки, когда более продвинутые люди хапали самые лакомые куски. Теперь они пытаются наверстать упущенное, то есть, как они считают, взять то, что им полагается по праву дележа. И очень не любят, когда воришки вытаскивают из их кармана кошелек, или из их квартиры золотишко и бриллианты. Ко всему прочему, они по горло сыты революциями и контрреволюциями. Это, Сеня, внуки и правнуки Обломова. Им давно хочется на диван, чтобы спину чесала молодая деваха, а перед мордой мелькал экран телевизора. Если они и терпят тебя, то лишь потому, что ты даешь им на карманные расходы. Они ждут, что ты тихо замнешь это дело. Будто его и не было. Им совсем ни к чему, чтобы об их паршивом городишке судачили по московским телеканалам и в московских газетах. Должен тебе напомнить, Сева, что самое страшное оружие в руках тех, против кого выступает всякая люмпенизированная мразь, — не замечать ее выступлений. Когда человек орет, а его никто не слышит, он или сходит с ума, или вешается. От безысходности. Посиди, Сева, дома. У тебя славная жена. У тебя славные дети. Давай устроим рыбалку или что-то еще. А дело там пусть идет своим чередом. Пусть там поработают твои шестерки. Ты думаешь, что те, кто выступил против тебя, сейчас не дрожат за свои шкуры? Дрожат, Сева. Еще как дрожат. И чем дальше будет тянуться эта неизвестность, тем сильнее будут дрожать. И где-то на чем-то эта дрожь отзовется. Потому что им нужен результат. А его нет. Вот тогда ты и примешь решение. Тихо, без всякого шума, но такое, что все сразу же заткнутся.

Нескин замолчал, поглядывая на Осевкина. Тот сидел, обхватив колени руками, раскачиваясь взад-вперед. Раскачивался и молчал. При этом ни одна мысль не отражалась на его неподвижном лице и, скорее всего, не проскальзывала в его не слишком изощренном мозгу. Он сидел, раскачивался и, как казалось Нескину, вслушивался в самого себя. Но трудно было даже предположить, что он мог там услышать.

А между тем внутри Осевкина продолжало расти непонятное ему напряжение, какое возникает у хищника при виде куска мяса, невесть откуда взявшегося, и в то же время пугает едва уловимый чужой запах, раздражающий в носу чувствительные рецепторы, не позволяя к этому куску притрагиваться. Кусок мяса манил своим аппетитным видом, чужие запахи настораживали. И нужно было на что-то решаться. Возможно, Нескин прав. Он помнил его по их еще студенческим годам, помнил его способность все учесть и разложить по полочкам, свое преклонение перед его логикой и свое упрямое желание сделать по-своему, наперекор всему, которое в конце концов прогибалось под напором доводов старшего товарища. Сам Осевкин копать так глубоко не умел. И не только потому, что был молод, а потому что вырос совсем в других условиях, где такой расчетливости не было места.

Через какое-то время Осевкин перестал качаться, посмотрел на Нескина своими неподвижными глазами, в которых зрачки как бы растворились в зеленоватых глазных яблоках, процедил сквозь зубы:

— Я привык действовать на опережение, Арончик. И пока бог был на моей стороне. Но на этот раз я, пожалуй, послушаюсь твоего совета. Только учти: если я проиграю, то еще больше проиграешь ты.

— Это как же тебя понимать? — насторожился Нескин.

— А вот как хочешь, так и понимай. И отсюда ты никуда не уедешь, пока вся эта катавасия не закончится. Такое мое окончательное решение.

— Но я к тебе, Сева, не в гости приехал, а по делам службы. У меня есть и другие люди, работу которых я должен проверить. Если ты будешь давить и на меня, то это для нас обоих плохо кончится.

— Я на тебя, Арончик, не давлю. Ты только что предложил мне вариант. Я его принял, так до конца и не уяснив, какая мне от него польза. Ты уедешь, а я, значит, расхлебывай эту кашу по твоему варианту, без твоей помощи и совета. Не кажется ли тебе, что это не по-товарищески? Или ты выходишь из доли?

— Хорошо, — откликнулся Нескин после непродолжительного раздумья. — Я остаюсь. Но не более чем на три дня. Учти, с меня ведь тоже спрашивают, я должен буду отчитаться перед братьями за каждый день.

— А ты позвони им и скажи, что обстоятельства требуют твоего присутствия. На всякий случай проверишь, доверяют они тебе или нет.

— Они никому не доверяют — тут и проверять нечего. Они даже друг другу не доверяют. Но позвонить я, конечно, позвоню.

И Нескин стал набирать на мобильнике номер. На экране появилась надпись на английском языке, предлагающая оставить сообщение. Нескин долго тыкал пальцем в экран, даже вспотел от усердия. Закончив передачу, некоторое время пялился в светящийся прямоугольник, затем со вздохом сложил аппарат и убрал в карман.

— Ну и что? — спросил Осевкин.

— Ответ будет позже, — произнес Нескин. И пояснил: — Там еще ночь, все спят, не будем торопить время.

В дверь обсерватории робко постучали.

— Кто там? — спросил Осевкин.

Дверь приоткрылась, в образовавшуюся щель заглянула жена Осевкина Наталья и, едва переступив порог, замерла в нерешительности.

— Что тебе? — спросил Осевкин, глядя на жену такими глазами, будто перед ним стоит самый лютый его враг.

— Сева, если ты очень занят…

— Я всегда очень занят. Говори!

— У меня кончились деньги. А надо покупать продукты…

— Давно ли я тебе их давал? — рявкнул Осевкин. — Тратить надо поменьше на всякую ерунду! Мне деньги даются не так просто!

— Я понимаю, но… ты же знаешь, все так дорого. А детям нужны хорошие продукты.

— Сколько тебе? — полез Осевкин в задний карман белых джинсов.

— Сколько дашь, — последовал робкий ответ.

— Дура! Считать надо! Сколько дашь… А где Ленка?

— С детьми.

— Иди сюда! — поманил жену пальцем Осевкин.

Та робко приблизилась. Он протянул ей несколько зеленых тысячных купюр. Спросил:

— Хватит?

— Нет, надо еще.

— Еще за так не дают — надо заработать, — ухмыльнулся Осевкин. Велел: — Похрюкай!

Женщина с испугом глянула на Нескина, произнесла еле слышно:

— Хрю-хрю…

— Разве так хрюкают! За такое хрюканье и сотни будет много! Давай еще!

— Хрю-хрю-хрю! — несколько громче произнесла Наталья, и на глазах у нее выступили слезы.

— Ладно, черт с тобой! Бери! Но смотри у меня — чтобы ни одной копейки на всякую ерунду. Проверю — ты у меня не только хрюкать, носом землю рыть будешь. Понятно?

Женщина кивнула головой, взяла деньги и бесшумно исчезла за дверью.

Даже Нескину, который в своей жизни повидал много всяких мерзостей и сам был горазд на них, стало не по себе от этой сцены, разыгранной у него на глазах. Однако он счел за лучшее промолчать.

А Осевкин уже говорил с кем-то по мобильнику:

— Ефим! Ты где? На той стороне? Мне надо с тобой срочно перетереть кое-какие делишки. Полчаса тебе хватит, чтобы перебраться на эту сторону?.. Жду.

* * *

Редактор местной газетенки «Угорские ведомости» Ефим Угорский появился минут через двадцать. Нескин помнил его вертлявым Ефимом Гренкиным, с гривой черных волос, завитых в мелкие кольца, из которой выглядывало, как из норы, остренькое лицо маньяка с длинным тонким носом, между ним и узкими губами ниточка усов, уши тонут в густых бакенбардах, черные глаза чуть навыкате и часто-часто порхающие ресницы.

За те годы, что они не виделись, нынешний редактор «Угорских ведомостей» приобрел совершенно другие черты, разительно отличающие его от бывшего скандального телеведущего одного из главных российских телеканалов. Он поседел, располнел, на макушке среди все еще густой растительности отсвечивала круглая плешь, усы расползлись, захватив не только все пространство под носом, но и щеки, и двойной подбородок, слившись с бакенбардами, выпуклые глаза потускнели, а поредевшие ресницы все так же порхали без устали, точно вокруг глаз вертелась невидимая надоедливая мошкара.

Гренкин был одним из первых, кто с пеной у рта громил все советское, оправдывая тем самым произведенный переворот, почти в каждом политике искал и находил проявление неистребимой совковости, мешающей в кратчайшие сроки вывести Россию на дорогу демократии и рыночных отношений, по которой идет все прогрессивное человечество. В ту пору слово патриот выговаривали сквозь зубы, а самих патриотов величали негодяями, нашедшими в патриотизме последнее убежище своему негодяйству. Гренкин шел еще дальше: он патриотов приравнивал к фашистам и антисемитам, историю СССР рассматривал как черную дыру, куда уносило все здоровое, умное, прогрессивное.

Но жизнь в стране и государстве, неожиданно для большинства ее граждан перевернувшаяся с ног на голову, породившая страшный хаос и разор, кровавые межнациональные стычки, постепенно налаживалась, как налаживается она в развороченном медведем муравейнике, и оказалось, чтобы наладить ее окончательно, без русского патриотизма и патриотов не обойтись. Увы, Ефим Гренкин этого перехода не заметил, или не захотел замечать, и продолжал дуть в прежнюю дуду: мол, вот и Сталин, идейный и нравственный двойник Гитлера, в свое время тоже поворотился к русскому патриотизму, а из этого яичка вылупился ужасающий по своей несправедливости и жестокости Тридцать Седьмой Год, когда беспощадно давили всякое свободомыслие, и, как следствие, страшные, — в сорок, если не все шестьдесят и более миллионов, — потери во время войны; новая вспышка антисемитизма к концу сороковых, чуть ли не обернувшаяся депортацией всех евреев в Бирободжан, засилье партаппарата, стагнация и прочие мерзости. И несгибаемого Гренкина вытурили с телевидения. Какое-то время он околачивался на радио, затем куда-то пропал, выскочил на Украине, там громил все русское, как символ отсталости, но и на Украине тоже к власти пришли новые люди, а с ними и новая политика, и там Гренкин оказался лишним. Долго о нем не было ничего слышно, а вынырнул он в Угорске под фамилией Гречихин, присвоил псевдоним Угорский, которым и подписывал свои статьи.

Удивительное дело: Гренкин-Гречихин-Угорский сделал вид, что не признал Нескина. Он лишь искоса глянул на него своими выпуклыми глазами и все внимание обратил на Осевкина.

— Что там сейчас говорят? — спросил тот у редактора газеты, щуря левый глаз, точно целился в него из пистолета.

— Сейчас еще ничего: спят. А многие уехали еще ночью. Но общее мнение, составившееся вчера, можно выразить примерно так: «Этот Осевкин не умеет себя вести в порядочном обществе».

Как показалось Нескину, слова «Этот Осевкин» Гречихин-Угорский выговорил с особой интонацией. И даже с удовольствием. Похоже, он и сам придерживался того же мнения.

«Интересное кино», — подумал Нескин. И тоже не без удовольствия.

— Ничего, — проворчал Осевкин с презрительной усмешкой. И, повернувшись к Нескину: — Как видишь, Арончик, мы тоже не чужды элементов демократии. — И снова к редактору газеты: — О надписях на заборах что-нибудь слыхал?

— Весь город о них говорит.

— Так вот, Ефим, в своей газетенке дай развернутый обзор… — или как это у вас называется? — событий за минувшую неделю. О надписях скажи, что в городе поднимают голову национал-фашисты, для которых… Дальше сам что-нибудь придумай. Но не пережми. Так, походя. А выделить надо вот что: на Комбинате будет расширено производство продукции, комбинат выходит из кризиса, будут заключены новые договора с зарубежными поставщиками, увеличены инвестиции, в результате чего… Ну и так далее. Короче говоря, с одной стороны — фашисты, с другой — процветание города и его граждан.

— Я понял, — склонил голову Гречихин-Угорский. — Сделаю в лучшем виде.

— И там что-нибудь про нанотехнологии… Не забудь про грандиозные планы администрации города, о том, что полиция, несмотря на переименование, не туда пялит свои гляделки, что общественность возмущена, что молодое поколение должно воспитываться на примерах…

— Можете не продолжать, — поморгал глазами Гречихин-Угорский с видом превосходства над человеком, ничего не смыслящим в его деле. — Но должен вам заметить, что скандал разразился из-за невыдачи зарплаты. Как вы, Семен Иванович, собираетесь решить этот вопрос? — И тут же заспешил, оправдываясь: — Я не собираюсь вмешиваться в ваши дела. Я только хочу сказать, что вы велели сделать обзор за неделю, но, сами понимаете, что обойти этот вопрос в обзоре, это все равно, что не сказать ничего. Более того, поставить под сомнение все ваши благие, так сказать…

— Заткнись! — прошипел Осевкин. — Много болтаешь! Можешь намекнуть, что с улучшением положения на Комбинате… и так далее. Сам докумекаешь, или разжевать?

— Не извольте беспокоиться, Семен Иванович, — заюлил Гречихин-Угорский, и лицо его расплылось в сладчайшей улыбке. Однако глаза моргали еще чаще, будто скрывали действительные мысли своего хозяина. — Все сделаю в лучшем виде!

— И как только тебя держали в Москве на ЦТ, — усмехнулся Осевкин, довольный произошедшей переменой в поведении редактора.

А тот промолчал и даже потупился, и Нескин понял, что жизнь так круто обошлась с бывшим Гренкиным, что от его бывшего апломба не осталось почти ничего. Разве что какая-нибудь малость.

— Напишешь — принесешь мне, — добавил Осевкин жестким голосом. После чего махнул рукой, отпуская редактора.

— Я удивляюсь тебе, Сева, — заговорил Нескин, едва за Гречихиным-Угорским закрылась дверь, несколько озадаченный такой забывчивостью бывшего приятеля, не близкого, но все-таки, — что ты связался с этим идиотом. От таких людей лучше держаться подальше.

— Это почему же?

— А продаст он тебя со всеми твоими потрохами. Ему это не впервой.

— Пусть попробует, — усмехнулся Осевкин. И пояснил: — Я, когда брал его на работу, предупредил, что если он где-нибудь что-нибудь вякнет против меня или моих друзей, кончит жизнь на муравьиной куче. И показал ему несколько фотографий, как он будет выглядеть через несколько часов близкого знакомства с муравьями и комарами. По-моему, он вполне усвоил эту информацию.

— Ну гляди, тебе виднее, — пожал плечами Нескин.

Глава 16

В этот день Щупляков отправился на работу более чем на час раньше обычного. Он и сам не знал, что подняло его в такую рань, откуда эта нервозность и ожидание каких-то событий, способных вторгнуться в его жизнь и перевернуть ее вверх дном. Он, правда, такими отчетливыми категориями не определял ни ожидаемые события, ни их последствия, но, как некоторые животные чувствуют по едва заметным колебаниям почвы приближающееся землетрясение или извержение вулкана, так и он чувствовал нечто подобное, одновременно желая, чтобы это наступило скорее, и боясь, что не сможет вписаться в его непредсказуемые зигзаги.

Он вышел из дому и погрузился в густой туман, окутывающий город и его окрестности. Туман был какой-то странный — он светился как бы изнутри, хотя это противоречило всем законам природы. Если бы Щупляков очутился в этом городе впервые, он бы, пожалуй, не знал, куда идти: слева и справа серыми призраками выступали отдельные деревья, домов не было видно совершенно, редкие машины, медленно проезжающие по улице, усердно светили фарами, но свет застревал в тумане, и с тротуара видно было лишь желтое пятно, движущееся не известно куда.

Оказавшись в своем кабинете, Щупляков первым делом ознакомился с графиком работ на сегодняшний день и списком людей, с утра заступающих на дежурство. Бригадир наладчиков Артем Александрович Сорокин значился в этом списке. Из окна кабинета на третьем этаже Щуплякову смутно видна проходная, угол Второго корпуса, широкий двор с железнодорожной колеей, с темной махиной ангара, куда загоняются цистерны. Впрочем, туман потихоньку редел, обнажая контуры строений и деревьев.

Ближе к половине восьмого из дверей проходной потянулись люди. Щупляков стоял у окна и пытался разглядеть Сорокина, о котором знал, что ему сорок три года, что воевал в Чечне контрактником, был ранен и по этой причине комиссовался раньше срока, хороший специалист своего дела, дисциплинированный, ни в каких порочащих его связях и поступках не замечен, состоял или продолжает состоять в компартии, роста чуть выше среднего, физически крепок, русоволос и сероглаз, на шее возле левого уха шрам от пули, — знал не с чьих-то слов, а частью из характеристики, частью из личных наблюдений. Теперь, после случайной встречи с Сорокиным в доме Улыбышева, этот человек приобрел в глазах Щуплякова что-то еще сверх того, что о нем ему было известно, и поэтому можно было рассчитывать, глядя на него со стороны, на проявления нервозности в походке, непременный взгляд в сторону окна начальника охраны, что-нибудь еще, изобличающее его причастность к последним событиям. Но люди шли, как обычно ходят на работу: торопливо, не проявляя никаких признаков беспокойства. И Сорокин, давно потерявший молодую стать, пересек двор и скрылся за дверью корпуса, не оглядываясь по сторонам, и Щупляков оставил свое бесполезное занятие. Он решил вызывать к себе членов бригады наладчиков по одному, каждому задавать одни и те же вопросы, Сорокина вызвать одним из последних. Вчера он уже поговорил кое с кем из его бригады, но то было вчера, до разговора с Улыбышевым. Вчера он только приступал к этому делу, приступал не торопясь, надеясь, что дело заглохнет само собой, потому что, по большому счету, ни самому Осевкину, ни городским властям нет никакого резона раздувать это дело, выносить его за городской порог. И вроде бы со вчерашнего вечера ничего не изменилось, ничего не появилось такого, что бы нарушило логику событий, но тогда откуда в нем эта нервозность, это ожидание чего-то невероятного? Ах, да! Эти странные умолчания с обеих сторон во время разговора с Улыбышевым, эта недосказанность относительно помощи со стороны бывшего подполковника. И сам он, Щупляков, тоже сказал не все, а главное — зачем ему помощь со стороны бывших коллег и как он ею воспользуется. Получается, что они оба не доверяют друг другу. Щупляков Улыбышеву потому, что не знает, как тот поведет себя в том или ином случае, насколько он изменился за последние годы; а тот, в свою очередь, ничего не знает о Щуплякове.

«А сам ты себя знаешь?» — спросил мысленно Щупляков, глядя в окно. И не нашел ответа.

Первым по алфавиту значился Будников Иван Кириллович, сорока лет, в армии не служил, не судим, не привлекался, не состоял. Семья из четырех человек: сам, жена и двое детей. Мальчишке пятнадцать лет, девочке — четырнадцать. Живет в своем доме на окраине города. Вчера с ним Щупляков не встречался: то ли тот ушел раньше, то ли был занят по работе.

Но не успел Щупляков вызвать к себе Будникова, как позвонил Осевкин. Голос у него был резкий, но, в то же время, вполне доброжелательный:

— Слышь, Михалыч, мне только что сообщили: схватили пацана, который подновлял надписи на гаражах. Сейчас его приведут к тебе. Он назвался Григорьевым Денисом, «Ручеек», дом пять, квартира девяносто один. Разберись.

— Кто приведет?

— А я откуда знаю? Кто-то, кому эти надписи не нравятся. Порядочные люди еще не перевелись, Михалыч. Так что жду результатов.

И — пи-пи-пи-пи-пи.

Щупляков положил трубку и задумался. Что порядочные люди не перевелись, он не сомневался. Но порядочные люди не станут хватать мальчишку, который подновлял надписи, потому что — особенно с точки зрения порядочного человека — очень даже непорядочно помогать такому человеку, как Осевкин. И тут же из глубины сознания всплыло: ну а ты сам — порядочный или нет? Вопрос был болезненным и неприятным. И ответ Щуплякову известен давно: это моя работа. В том же КГБ тоже было много мерзостей, и тоже ты оправдывался теми же самыми словами: это моя работа. Следовательно, или ты работаешь, или… А у тебя семья, старший сын учится в аспирантуре, недавно женился, средний заканчивает институт, младший… С младшим, увы, не все ладно: тот взял себе в голову, что может реализовать себя исключительно на ниве джазовой музыки, с мальчишек бредил ею, закончил музыкальную школу, играл в школьном джазе… Короче говоря, у парня крыша поехала на этом джазе, ел и спал с наушниками на голове, а есть ли к этому делу талант, бог ведает. Младший — боль и его, Щуплякова, и жены. И потому что оба джаз этот терпеть не могли, и потому еще, что не считали это увлечение сына достойной для мужчины профессией. Но так или иначе, а всем надо помогать, одевать-обувать, кормить-поить. А еще лекарства…

Не успел Щупляков принять решение, как позвонили с проходной и сказали, что какая-то женщина привела какого-то мальчишку. Женщина сказала, что вы про мальчишку знаете. И ушла. Что делать?

— Приведите мальчишку ко мне, — велел Щупляков.

Минут через пять охранник ввел в кабинет худенького белобрысого мальчишку лет четырнадцати, с подбитым глазом и разбитой губой, голова и руки от кистей до плеч выкрашены яркой оранжевой краской — явно из баллончика. Мальчишка глянул на Щуплякова ненавидящими глазами, произнес свистящим полушепотом:

— Я вам ничего не скажу.

Щупляков встал из-за стола, подошел к мальчишке, покачал головой.

— А я у тебя ни о чем и не спрашиваю. Сядь пока, посиди. Вот, попей воды, — добавил он, налив в стакан минералки и подвигая его поближе к мальчишке.

Тот презрительно скривил опухшие губы и отвернулся.

Щупляков позвонил в медпункт, попросил прийти медсестру, сказав, что у него в кабинете ребенок с травмами, полученными, по-видимому, в драке.

Пришла медсестра, пожилая женщина с добрыми морщинками у глаз, заворковала:

— И кто это тебя, Пашенька, так разделал? О господи! Все деретесь, деретесь, о матерях не думаете.

Мальчишка отскочил в сторону, вскрикнул:

— Ничего мне от вас не надо! Слышите? Ничего! И без вашей помощи обойдусь!

— Ну как же так, милый? Грязь попадет, зараза какая-нибудь… Что же ты так взбеленился-то? Экой ты, право, — продолжала ворковать медсестра. — И краска… Ее ж так просто не отмоешь. Не пойдешь же ты по городу таким разукрашенным.

Мальчишка отвернулся, сдерживая слезы.

— Заберите его к себе, Оксана Владимировна, — велел Щупляков. — Постарайтесь привести в божеский вид. Потом проводите за проходную. Я скажу, чтобы пропустили.

Когда медсестра с мальчишкой покинули кабинет, Щупляков еще долго мерил шагами его диагональ от одного угла до другого. Лишний раз подтвердилось, что у Осевкина, помимо угорских братков, наводящих порядок на рынке и улицах города, не давая развернуться в нем кавказцам, цыганам, азиатам и прочим, есть еще какая-то структура, скорее всего из бывших его подельников по бандитскому ремеслу, и в каких-то случаях он привлекает ее для решения щекотливых вопросов. Щупляков и раньше подозревал о ее существовании, но только сейчас она проявилась своим краешком, и самым неожиданным образом. Следовательно, Осевкин на него, Щуплякова, не надеется. Возможно, что и не доверяет. А структура эта пошла по тому следу, по которому решил идти сам Щупляков. И существенно его опередила. Более того, не исключено, что она уже выявила «преступников». И теперь Осевкин по своему бандитскому разумению решил окончательно повязать с собой начальника безопасности очередным преступлением. Так что же все-таки делать?

Щупляков прервал свое маятниковое движение по кабинету, остановившись у окна. Он увидел, как по направлению к проходной идут мальчишка и женщина. Вот они скрылись за ее дверью, и через минуту ожил телефон внутренней связи: охранник на проходной спрашивал, выпускать мальчишку или нет? Щупляков велел выпустить. Затем из проходной вышла медсестра и, переваливаясь по-утиному, пересекла площадь перед административным корпусом в обратном направлении.

Щупляков подошел к столу, достал из ящика «финку», отобранную у одного из работников комбината, попробовал лезвие на ноготь — лезвие уперлось в ноготь и дальше не продвинулось. Протерев его спиртом, затем и левую ладонь, он медленно провел кончиком лезвия у основания большого пальца. Выступила и потекла по ладони кровь. Достав из кармана платок, Щупляков, морщась, наложил его на рану, прижал пальцами. Выйдя из кабинета, захлопнул за собой дверь и пошагал по коридору. Спустился этажом ниже, прошел мимо нескольких дверей, остановился перед дверью с табличкой «Медпункт». Постучал.

— Да-да! Войдите! — послышался из-за двери знакомый голос медсестры.

— Вот, и я тоже к вам, — произнес Щупляков виноватым голосом, едва переступив порог медпункта.

— Господи! Что с вами, Олег Михайлович?

— Порезался, Оксана Владимировна. Такая вот невезуха.

— Давайте, давайте вашу руку!

Осмотрев руку, залив рану перекисью водорода, затем смазав ее зеленкой, медсестра стала накладывать повязку, в то же время не закрывая своего рта:

— Вот такие же порезы делали себе некоторые молодые солдатики в Афганистане, когда не хотели идти на боевое задание. Жалко их было, восемнадцатилетних-то несмышленышей. По первому разу я начальству не докладывала, но предупреждала, что во второй раз им это даром не пройдет. И знаете, второго раза ни у кого не было. То ли боялись, что тайна их раскроется, то ли перед товарищами стыдно, то ли попривыкли к обстановке.

— Намек ваш, Оксана Владимировна, я понял. Да только мне вроде бы в бой не идти.

— Так-то оно так, а только, скажу я вам, при нечаянном порезе разрез таким ровным не бывает. Если нож срывается, то он сразу же глубоко уходит под кожу, затем человек спохватывается, и разрез идет как бы из глубины вверх.

— И где вы служили в Афгане? — решил перевести разговор на другую тему Щупляков.

— Сперва в самом Кабуле, в госпитале, потом в Кандагаре. А потом и вообще загнали в такую дыру, что и на карте не найдешь.

— В Кандагаре мне тоже приходилось бывать, — произнес раздумчиво Щупляков. И добавил: — Значит, ходил где-то с вами рядом.

— Все может быть, — вздохнула медсестра, наложив на повязку клейкую ленту.

— А что этот парнишка? — спросил Щупляков. — Павликом, кажется, зовут?

— Да что ж Павлик? Ничего особенного. А только, скажу я вам, Олег Михайлович, тут не дракой пахнет. Мальчишки, они, что ж, случается, дерутся друг с другом. Мой вот в таком же возрасте чуть ли ни каждый день домой с синяками приходил. А тут видать невооруженным глазом — били его. И били взрослые. Два коренных зуба выбить — это мальчишкам не под силу. И ребра — сплошные гематомы… Тут чувствуется рука профессионала. А вот так испачкать мальчишку краской — это, скажу я вам, попахивает уголовщиной. Вот и думайте, что хотите.

— С вами опасно иметь дело, дорогая Оксана Владимировна. И мне нечего возразить по поводу вашего афганского опыта. Надеюсь, вам удалось отчистить парня от краски?

— Не до конца: уж больно въедлива. Я уж чего только ни делала. И спиртом, и растворителем — все равно заметно. Посоветовала ему посидеть дома недельку-другую. За это время она сама сойдет.

— Как вы думаете, воспользуется он вашим советом?

— Вот уж чего не знаю, того не знаю. В семье у них не все ладно. Мальчишка растет беспризорником. Мать у них, как только посадили мужа ее, Николая Афанасьевича, запила, он уж с ней, когда вернулся, помучился, помучился да и отступился… Да вы знаете, небось: Лукашин младший, брат директора школы Филиппа Николаевича, бывший начальник производства на деревообрабатывающем. Судьба ему, скажу я вам, выпала не из завидных, — вздохнула горестно медсестра.

— Да-да, слышал что-то такое краем уха, — подтвердил Щупляков. — Но без подробностей.

— Вот он самый и есть. Устроился лесником, дома бывает редко, за детьми смотреть некому. Правда, лето Пашка по большей части проводит у него в лесничестве. Или в отряде «Поиск». Пашкина сестра, Ирой зовут, вышла замуж, едва ей исполнилось восемнадцать, и уехала в другой город. Никто даже не знает, куда: боится, что мать может сесть ей на шею… Так что у Пашки одна дорога — к отцу. Даже удивительно, что он в городе оказался.

— Спасибо вам, Оксана Владимировна, за все: и за лечение, и за информацию. Надеюсь, разговор этот останется между нами. Как и само событие. И, пожалуйста, не фиксируйте его нигде в своих бумагах. Ради безопасности того же Павлика. Знаете ли, в его возрасте особенно обострено чувство справедливости. Краска — лишнее тому доказательство. Очень боюсь, что никто на это не посмотрит, и двумя выбитыми зубами тут может не обойтись.

— Так что же делать? — воскликнула медсестра, всплеснув руками, и на глазах у нее появились слезы. — Я за два года Афгана столько смертей почти вот таких же мальчишек насмотрелась, и как маму звали в бреду, и как плакали, узнав, что у них отняли руку или ногу, что до сих пор удивляюсь, как я тогда с ума не сошла.

— Честно вам скажу, Оксана Владимировна: что делать, я не знаю. Сейчас не знаю, — сделал ударение Щупляков на слове «сейчас». — Но думаю, что в ближайшее время знать буду. Если, конечно, мне не помешают… Так, значит, фамилия этого парнишки Лукашин?

— Лукашин. Только вы, ради бога, не говорите об этом Осевкину! — воскликнула громким шепотом Оксана Владимировна, с мольбой заглядывая в серые глаза Щуплякова. — Сами, небось, знаете, что он за человек такой.

— Да, наслышан. Но тоже без подробностей, — кивнул головой Щупляков. — Что касается Павлика, то постараюсь сделать для него все, что смогу.

— Боже мой, боже мой! И что же это за жизнь пошла такая разнесчастная! — прошептала Оксана Николаевна, вытирая марлевым тампоном глаза.

Глава 17

Теперь перед Щупляковым стояла вполне конкретная задача — спрятать Пашку Лукашина как можно дальше, чтобы его не нашли ищейки Осевкина. Задача эта возникла неожиданно и как бы из ничего, потому что ни жалости, ни сочувствия к мальчишке Щупляков не испытывал. Мало ли их, таких вот не устроенных в жизни мальчишек и девчонок слоняется по городам в поисках своей доли, понемногу превращаясь из преступников маленьких в преступников больших. Но этот Пашка… и бог его знает почему, задел Щуплякова за живое. Он вспомнил о своих детях, о том прошлом, когда сам ходил по острию ножа, не зная, сорвется с острия или удержится на нем, и что в таком случае станет с его детьми. Конечно, дед-генерал не оставил бы без помощи своих внуков, но деньги — это одно, а отец — совсем другое. Да и судьба бывшего главного инженера бывшего деревообрабатывающего комбината стояла перед ним немым предупреждением, что если он, Щупляков, чуть влево или вправо, то и с ним могут поступить точно так же. С одной стороны, если Осевкин ему не доверяет, то лучше будет сделать так, чтобы тот проиграл — лучше не только ему, Щуплякову, но и всем остальным. А с другой стороны… И, странное дело, из всего этого сумбура в голове, когда и так не хорошо, и этак плохо, стало пухнуть и наливаться ненавистью в Олеге Михайловиче то упрямое чувство противоречия логике и здравому смыслу, которое не раз уже оборачивалось против него.

Щупляков вспомнил настороженный взгляд Улыбышева, когда его жена сообщила о приходе Сорокина, и как кольнул его этот взгляд. И весь предыдущий разговор. И ту обиду, которую почувствовал особенно остро, шагая домой по темным улицам. Он не хотел признаться самому себе, что все это время думал об этом недоверии Улыбышева, ища способ доказать бывшему подполковнику, что он совсем не тот, за кого его, Щуплякова, принимали и принимают, что если и числилось за ним что-то, то связано это было с отцом, который всегда вмешивался в его жизнь, не задумываясь над тем, чем это обернется для его сына. Другое дело, что он и не пытался противиться этому вмешательству, с детства привыкнув безоговорочно подчиняться непререкаемой отцовской власти, постоянно чувствуя двойственность своего положения среди сослуживцев, не зная, как от нее избавиться. Теперь он понимал, что все это можно было сломать только через колено — раз и навсегда. Но ломать надо было раньше. Теперь прошлое ничем не поправить. Впрочем, какие бы шаги он ни предпринимал, ни тогда, ни сейчас ничего изменить в этом мире невозможно: то же самое происходит не только в задрипанном Угорске, но и повсюду. Плетью обуха не перешибешь. Однако делать все равно что-то надо. Тем более что колесо завертелось, сидеть, сложа руки, никак нельзя. И Щупляков решил развернуть «бурную деятельность» по поиску преступников. Зная нетерпеливый характер Осевкина, уверенный, что тот уже ведет параллельное расследование с помощью своих людей, к которым может подключить и местную полицию, Щупляков пришел к выводу, что должен склонить на свою сторону Сорокина. Даже если тот не причастен к робкой попытке повлиять на Осевкина. А там будет видно.

Но начал Щупляков с Будникова.

Тот вошел, предварительно постучав в дверь. По внешнему виду он чем-то походил на Сорокина: такой же мешковатый и медлительный, такой же круглолицый, с такими же большими рабочими руками, с той лишь разницей, что шрама на шее не имел и обладал весьма обширной лысиной, которую тщательно прикрывал волосами, начесанными от левого виска, а своим солидным видом тянул на все пятьдесят.

Поздоровавшись, Будников уселся на стул напротив Щуплякова, комкая в руках фирменный головной убор, похожий на тюремную круглую шапочку, если бы не короткий матерчатый козырек и эмблема в виде замысловатого зигзага, пересекающего букву «О».

Вызов для Будникова явился, похоже, полной неожиданностью, и было заметно, что мужик нервничает и даже трусит. Правда, это еще ни о чем не говорит, потому что надписи взбудоражили весь город, а виновным могут признать кого угодно, даже не имеющего никакого отношения к делу. И подобное в городе случалось ни раз и ни два, так что нервничать и бояться у Будникова были все основания.

— Вы давно работаете на комбинате, Иван Кириллович? — начал допрос Щупляков, стараясь ровным голосом успокоить наладчика.

— Дак с тех самых пор, как он… это самое… существует, — с готовностью ответил Будников. И уточнил: — Одиннадцатый год уж. А до этого на ДОКе работал. То есть это он потом стал древесно-стружечным, а раньше-то у нас тут не только панели делали из стружек и опилок, но и мебель всякую, лес пилили, дрова для населения. А теперь все из-за границы везут. Туда, значит, бревна, а оттуда, значит, это самое…

— И что? — перебил его Щупляков.

— Дак ничего. Работал и работал. А чего ж еще? В Москву ездить? Дак там тоже… это самое… не шибко-то заработаешь. И дорога: электричка, метро, автобус… Кое-кто у нас ездил, дак поездили-поездили и бросили. Потому как себе же в убыток. А другие — ничего, устроились, ездют. А куда денешься?

— Ну и как, нравится вам здесь работать?

— Дак это… работа — она и есть работа. Как же без работы-то? Жена, дети, мать-старуха — без работы нашему брату никак нельзя, — словоохотливо отвечал Будников, совсем, видать, успокоившись. Он уж и кепи свое не мял в руках, и на Щуплякова поглядывал снисходительно: мол, если тебе, начальник, делать нечего, спрашивай, а я всегда готов ответить на любой вопрос. Но меня на мякине не проведешь.

— Так вы говорите, что в тот день дежурили во втором корпусе и ничего не видели? — пошел с козырной карты Щупляков.

Будников дернулся, открыл и закрыл рот, в растерянности снова принялся мять свое кепи. На лбу его и щеках выступили капельки пота.

— Вот вы, Иван Кириллович, вы лично, видели или не видели? А если видели, то что?

— Дак это… Дак ничего не видели… То есть лично я не видел. А что я должен был видеть? Наше дело такое, что голову задирать некогда. Да и что там наверху можно увидеть? Лампы — они лампы и есть.

— А надписи?

— Дак это… надписи… А что — надписи? Ну, написал кто-то… Мало ли, — постепенно приходил в себя Будников, отирая пот рукавом. — На то есть охрана. Это ее дело смотреть, кто и чего. А нам за это не платят.

— Но вчера этих надписей не было, — твердо отчеканил Щупляков, хотя и знал, что надписи появились не вчера, а раньше, но вряд ли об этом знал Будников, если действительно ничего не видел и не слышал. — Следовательно, они появились в дежурство вашей бригады. Ведь для остальных доступа во Второй корпус нет. Как же так: вы там были и не видели?

— А уборщицы? А электрики? — отбивался Будников, не поднимая глаз. — Лампа погасла по какой-то причине — меняй! Не мы же. У них, у электриков, и лестницы, и все такое-прочее. А наше дело — смотри под ноги. На потолки нам глазеть некогда, — повторил он заученно.

— Вы хотите сказать, что надпись во Втором корпусе сделали электрики?

— То есть как? — и опять на лице Будникова выступил пот. — Я ничего не хочу сказать. Я просто так, для примера, — промямлил он.

«Слабоват, — подумал о Будникове Щупляков. — Если прижать посильнее, непременно расколется». Но в его планы не входило раскалывать кого бы то ни было. Он хотел лишь знать, кто к этому причастен и может сломаться, если попадет в руки Осевкина. Но Будников, постепенно освоившись, уперся и твердил одно и то же: ничего не видел, ничего не слышал. И Щупляков не стал настаивать, отпустил его, предупредив, чтобы тот об их разговоре никому не говорил.

— Дак это самое… конечное дело… что я не понимаю, что ли? Все я понимаю, — уверял Щуплякова Будников, пятясь к двери.

Неожиданно ожила рация. Улыбышев предлагал встречу. Щупляков, ничего не объясняя, назначил встречу в гараже у Гнилого оврага через час. Улыбышев легко согласился.

Другие члены бригады Сорокина вели себя почти так же, как и Будников, но уже с большей уверенностью отвечали на те же самые вопросы, явно подготовленные к встрече с начальником охраны комбината. И когда вошел Сорокин, Щупляков понял, что перед ним как раз и есть главный организатор дела: такая уверенность сквозила в его фигуре, в серых, слегка прищуренных глазах, в развороте широких плеч.

Он сел на стул, не дожидаясь приглашения, и первым пошел в атаку:

— Вы, господин Щупляков, насколько мне известно, являетесь начальником охраны комбината. В ваши функции не входит допрашивать работников комбината. На это имеются соответствующие органы. Лично я не собираюсь отвечать на ваши провокационные вопросы. Если вы считаете, что кто-то из нас совершил преступление, обратитесь в милицию, прокуратуру, в суд, наконец. Пусть нас вызывают куда следует соответствующей повесткой и допрашивают в присутствии адвоката.

Щупляков кивал головой, как бы соглашаясь со всем, что говорил Сорокин. И когда тот закончил, протянул ему листок, на котором было написано:

«В вашей бригаде далеко не все смогут выдержать настоящий допрос, который наверняка устроит О. И я ничем не смогу помочь. О. с минуты на минуту будет здесь. Надо быть готовыми ко всему. Прошу вас отвечать на мои вопросы. Они записываются на диктофон. В руках у людей О. побывал Павел Лукашин. Они застали его за подновлением надписей. Он был здесь, назвался Денисом Григорьевым. Я его отпустил. Его необходимо срочно отослать куда-нибудь подальше».

Сорокин принял бумажку с такой осторожностью, точно это была змея. Он читал, время от времени посматривая на Щуплякова, а тот, чтобы избежать паузы в допросе, которая может вызвать подозрение у Осевкина, стал звонить на проходную, возле которой стояла груженая фура, искоса поглядывая на Сорокина. Звонить было совсем не обязательно: контроль за фурами, за их погрузкой лежит не на охране, а на кладовщиках; охрана лишь проверяет сопроводительные документы.

А Сорокин между тем прочитал записку, глянул, упрямо закусив губу, внимательно и с явным недоверием на Щуплякова, который продолжал говорить в трубку. Не прекращая разговора, он забрал у Сорокина записку, щелкнул зажигалкой и вертел клочок бумаги над пепельницей, пока не догорел последний белый краешек. После чего растер пепел и ссыпал в горшок с геранью. Затем, положив трубку и показав на часы, продолжил беседу:

— Все, что вы здесь говорили, не имеет ни малейшего значения, дорогой мой Артем Александрович. Мы с вами не в милиции, мы с вами на производстве. И в наших с вами общих интересах следить за тем, чтобы в работе комбината не было ни малейшего сбоя. Я согласен — отвечать на мои вопросы не входит в ваши обязанности. Зато входит в мои задать вам эти вопросы. И хотите вы того или нет, отвечать на них вам придется. Тем более что это внутреннее дело комбината, и милиция к этому не имеет никакого отношения.

Далее их разговор пролег по уже отлаженной колее. При этом Сорокин все время сбивался на прежний тон, затверженный, видимо, им загодя, а более оттого, что никак не мог взять в толк, какая роль отведена ему в этом спектакле. Но все раньше или позже кончается, закончился и этот мучительный для обоих разговор. Сорокин с облегчением вздохнул, покидая кабинет Щуплякова. А тот долго стоял у окна, наблюдая, как бригадир наладчиков пересекает двор по направлению Второго корпуса. Он шагал вразвалочку, у двери корпуса задержался на мгновение, глянул на окна третьего этажа, и только после этого открыл дверь и скрылся из глаз. Щупляков понял, что Сорокин так до конца ему и не поверил, а поверит лишь тогда, когда переговорит с Улыбышевым, и то лишь в том случае, если тот внушит ему доверие к своему бывшему сослуживцу. Но время не терпит. Не исключено, что мальчишка находится под наблюдением людей Осевкина и приведет их к себе домой. Однако и держать его здесь в ожидании Осевкина было не менее опасно. И не только для Пашки Лукашина, но и для самого Щуплякова.

Стрелки часов, между тем, подбирались к десяти. Осевкина все не было. Он даже ни разу не позвонил после того раннего звонка, и это было непонятно и подозрительно.

Из Второго корпуса вышел кто-то, переодетый в обычную одежду: белые штаны, белая футболка. Похоже, кто-то из бригады Сорокина. Человек быстрым шагом пересек двор и скрылся за дверью проходной.

Щупляков позвонил секретарше директора комбината и сказал, что ему нужно срочно отлучиться, и если в нем, Щуплякове, возникнет необходимость, то его домашний и мобильный телефоны есть в телефонной книге. С этими словами Олег Михайлович натянул на себя серую ветровку, которой пользовался очень редко, нахлобучил на голову такую же серую летнюю шляпу и поспешно покинул кабинет, а затем и проходную комбината, в которую упирался сквер с новой церковью, а в него улица Владимирская.

Еще несколько секунд — и он бы опоздал: вдалеке, в ряби света и теней, несколько раз мелькнула белая фигура человека и пропала, свернув в переулок. Щупляков ускорил шаги.

Он только сейчас, связав цепью последовательности все утренние события, понял, что свалял дурака. Но отступать было поздно, и он решил, что если Осевкин или кто-то из его шайки начнет допытываться, откуда взялось это странное совпадение: привод мальчишки, медсестра, уход мальчишки, допросы, человек Сорокина, покинувший работу, — то придется сказать, что все это — кроме привода мальчишки — он, Щупляков, подстроил сам, чтобы выяснить, как эти люди и надписи связаны между собой. Ну а дальше… дальше он придумает еще что-нибудь вполне правдоподобное. Не может быть, чтобы сам Осевкин, человек не слишком проницательный и умный, или кто-то из его людей легко смогут разобраться в хитросплетении событий, каждое из которых по отдельности должны представляться им весьма незамысловатыми.

Щупляков свернул в переулок и остановился на углу под раскидистой липой — переулок был пуст. Пройти его из конца в конец человек не мог за эти полторы минуты тем шагом, каким он шел до этого. Он либо пробежал оставшуюся часть, что вряд ли, либо свернул в какой-нибудь проходной двор. И Щупляков, задержавшись на углу лишь на несколько мгновений, тем же ускоренным шагом двинулся дальше и, пройдя метров двести, увидел довольно широкий проход между двумя пятиэтажками и все ту же фигуру, мелькающую в пятнах света и теней. Вот она пересекла сквер с детской площадкой и скрылась в среднем подъезде пятиэтажки. Щупляков приметил лавочку среди кустов сирени, прошел к ней, сел и стал ждать. Часы на его руках показывали 10–41.

Прошло всего несколько минут, и человек вышел из подъезда, оглянулся в растерянности и стал закуривать. На этот раз Щупляков вполне разглядел его — это был Будников. Не исключено, что он побывал в квартире, где живет Пашка Лукашин, — если, разумеется, тот живет в этом доме, — и либо не застал там никого, либо мать Пашки не знает, где он находится. Ясно было и другое: человек этот не знает, что ему делать дальше. Скорее всего, бригадир дал ему конкретное поручение: пойти к Лукашиным домой и предупредить Пашку о необходимости срочно убраться куда-нибудь из города. Можно предположить, что ему посоветуют уйти к отцу, который большую часть времени живет в старом лесничестве, покинутом его прежними хозяевами. Где находится это лесничество, Щупляков не знал.

Оказывается, он вообще мало что знает об этом городе и его окрестностях, решив, переселившись сюда, что это ему не пригодится, что с прошлым, когда надо было знать как можно больше о месте своего пребывания и о людях, с которыми придется столкнуться, покончено раз и навсегда. Он хорошо знал дорогу от дома в «Ручейке» до комбината, знал центр города и его магазины, рынок и дорогу к станции. И вот оказалось, что этого слишком мало.

А Будников, поплевав на сигарету, кинул ее в урну и пошел назад, оглядываясь и пожимая плечами. Идти за ним не имело смысла. Но Щупляков на всякий случай проводил его до Владимирской, убедился, что тот возвращается на комбинат, и свернул к гаражам, что у Гнилого оврага, по дороге, много раз подновляемой с помощью гравия.

Глава 18

На поваленной ветром старой березе сидел седой мужчина лет шестидесяти, в соломенной шляпе, в просторных штанах, безрукавке и босоножках. Он сидел, сложив ладони на ручке толстой кленовой трости, уперев в них свой обметанный щетиной подбородок. Он явно кого-то ждал. Не всякий узнал бы в нем Алексея Дмитриевича Улыбышева.

Вдали послышался гул приближающейся московской электрички, протяжно и тоскливо проревел предупреждающий сигнал, из-за поворота сквозь редеющий туман проглянули два желтых глаза, из тумана вылепился головной вагон, за ним и весь поезд, похожий на тело гигантской жирной гусеницы. Постанывая тормозами, гусеница вытянулась вдоль платформы, выдохнула воздух, раскрыла многочисленные двери, из них там и сям на перрон вступило всего несколько пассажиров, в основном пожилые люди с сумками и пакетами, и потянулись к лестнице. Последний из пассажиров скрылся в тумане, окутывающем лес. На дорожке зазвучали торопливые шаги, невнятные голоса.

Улыбышев вслушивался в эти звуки, не меняя положения своего тела. Шарканье и голоса затихли вдали, и в наступившей тишине вдруг раздался тихий свист. Еще раз и еще. Улыбышев встрепенулся и тоже свистнул, но не слишком громко. Через минуту он заметил среди окутанных туманом деревьев едва заметное движение, затем показались два темных силуэта. Остановились, прозвучал негромкий голос:

— Ну ни черта не видно, хоть глаз коли.

— Да, туманище — будь здоров, — поддержал его другой.

— Не валяйте дурака, — произнес Улыбышев. — Вы что, мужики, березы не видите?

— Березу-то видим, хотя и смутно, а вот вас, товарищ подполковник, совершенно не видно.

Двое подошли, молча пожали руку Улыбышеву, сели по обеим сторонам от него.

— Вот такие, братцы, дела: в своей стране, да еще в мирное время, таимся, как тати, и даже нормальным человеческим голосом разговаривать опасаемся.

— Да уж, чего уж там, — согласился один из приезжих.

Другой молча поддержал его кивком головы.

Они были лет на пятнадцать моложе Улыбышева, но на их суровых лицах, чем-то похожих одно на другое, нельзя было прочитать ничего: ни радости от встречи со старым товарищем, ни печали оттого, что им пришлось тащиться ни свет ни заря неизвестно для какого дела, ни любопытства, зачем их позвали, оторвав от своих и без того не простых забот.

— Как дома-то? — привычно спросил Улыбышев.

Приезжие лишь пожали плечами.

Улыбышев мог бы и не спрашивать, потому что знал: хорошо ли, плохо ли было у них дома, они не привыкли распространяться на эту тему, потому что совсем недавно дом для них стоял где-то на заднем плане, а на переднем было дело. Теперь дела, в привычном смысле этого слова, не было, дом поглощал все их заботы, но тоска по делу оставалась, и если у бывшего их командира и сослуживца возникла в них нужда, дом снова отходил на второй и третий план.

Однако они не спрашивали, зачем их позвали.

И Улыбышев, хорошо понимая этих людей, коротко рассказал им о том, какая обстановка сложилась на комбинате и в городе, и что произошло в последние дни.

— Мне представляется, что в первую очередь надо выяснить, на каких людей опирается Осевкин. Их не может быть слишком много. Но в данном случае речь идет не о местной его структуре. Речь идет о тех, кто приезжает по вызову. Может быть, из Москвы. У них наверняка есть свой транспорт. И они будут искать тех, кто писал на гаражах. Так проще. Мы, со своей стороны, постараемся мальчишек убрать с глаз долой. Если мы установим этих людей, то можем лишить Осевкина опоры. Учтите: среди них есть женщина. Что касается местной полиции, она вряд ли будет слишком стараться.

— А вы не пробовали связаться с московской прессой? — спросил один из приезжих. — Некоторые газеты могут уцепиться за эту тему. Сюда понаедут корреспонденты, поднимется шум, ваш Осевкин поостережется принимать жесткие меры.

— Согласен, если бы ни одно «но». Пацаны по собственной инициативе приписали, что это работа некой «Лиги спасения России». А в нынешней обстановке, когда идет настоящая охота на ведьм, когда кое-где молодежь пытается разрешить проблему наркомании и засилья мигрантов во многих областях экономики своими, мальчишескими, методами, нашу ситуацию могут повернуть с ног на голову, а это только на пользу тому же Осевкину и его покровителям.

— Создается впечатление, — пояснил все тот же приезжий, — что кто-то специально подогревает среди молодежи нетерпимость к мигрантам и даже оплачивает их безрассудные действия. А борцов с наркоманией сажают в кутузку. Кому-то очень надо отвлечь внимание народа от того беспредела, с которым власть борется в основном на словах. Тем более что на носу новые выборы президента. Это как в девяностых, когда шло разворовывание России, очень нужна была Чечня, чтобы это разворовывание прошло не так заметно.

— Да, все это понятно, — вернул Улыбышев разговор в практическое русло. — Но пока нам приходится думать не о глобальных проблемах, а о том, как спасти наших мальчишек. А для этого у нас не так много времени и вариантов. Так что давайте, ребята. На вас вся надежда. Вот адреса квартир, где вы можете остановиться на два-три дня. Связь обычная. Сейчас вы можете застать их в кафе: завтракать-то они тоже должны. Но вдвоем туда не лезьте. Ни пуха вам.

— К черту.

Улыбышев остался на месте, двое растаяли в редеющем тумане.

Достав из кармана ветровки рацию, Улыбышев пощелкал кнопками, набирая условный номер. Зажглась желтая лампочка, означающая режим ожидания. Лишь минут через пять зажглась зеленая.

— Ты где? — спросил Улыбышев.

— На службе.

— Надо встретиться.

— Через час, не раньше. В гараже.

— Хорошо, — согласился бывший подполковник и отключил рацию.

Он вышел на дорожку. Видимость была уже метров пятьдесят, и с каждой секундой ее пределы расширялись. Через десять минут Улыбышев толкался на рынке среди прилавков с овощами; ничего не купив, перешел в мясной павильон, но и там не купил ничего, и так прошел весь рынок из конца в конец и свернул в центр города, где располагались самые большие в городе два универсама, принадлежащие Осевкину. Здесь Улыбышев, предварительно заглянув в список, составленный женой, купил триста граммов сыра, буханку черного хлеба, сосисек и сливочного масла. Из магазина он походя заглянул в одно из кафе, выпил здесь чашку черного кофе с бутербродом, заметив при этом одного из своих людей, но никого из тех, кто мог вызвать подозрение. Его человек пожал плечами, что вполне определенно означало, что пока он ничем похвастаться не может.

Еще через несколько минут Улыбышев вышел к гаражам.

Мимо, и почему-то лишь с левой стороны, потянулись почти метровые буквы, выполненные тремя разными красками. Только две надписи были полными, еще две обрывались на последних словах, но старые надписи довольно четко проступали сквозь белую краску. Ясно, что мальчишек кто-то спугнул. Но три слова, «Лига спасения России», выведенные оранжевой люминесцентной краской, высотой не более двадцати сантиметров, особенно бросались в глаза.

Вот и тридцать четвертый гараж. Ворота полураскрыты. Улыбышев уверенно протиснулся в оставленную щель, зажмурился со свету, спросил:

— Чего свет не включаешь?

— Да вот… лампочку меняю. Перегорела, — ответил из полумрака голос Щуплякова.

Был слышен повизгивающий звук, издаваемый вращением железа.

— А-а… А я уж подумал… — усмехнулся Улыбышев.

— Нет ничего удивительного. У тебя всегда первой мыслью была самая плохая.

— Так уж и самая? Так уж и всегда?

— Нет, почему же? Бывали исключения из правил. Не без этого.

— Ну и на том спасибо.

Вспыхнул свет, и Улыбышев увидел Щуплякова, стоящего с поднятыми к низкому потолку руками.

— У тебя, Щупляков, поза человека, который сдается на милость победителя, — поддел Улыбышев своего бывшего сослуживца все с той же усмешкой в голосе.

— Да тут и впрямь хоть поднимай руки.

— Что так?

— Павел Лукашин с утра пораньше пришел сюда, чтобы закончить надписи. Его тут и сцапали люди Осевкина. Правда, настоящей фамилии своей он им не сказал, но они его избили, а потом привели ко мне…

— Ты видел их в лицо? — перебил Щуплякова Улыбышев.

— Нет, не видел. Они оставили его на проходной. То есть не они, а она, женщина. Я пытался выяснить у охранника, как она выглядела, но тот запомнил, что среднего роста, плотного телосложения, в темных очках, в шляпе, остальное все серое, неприметное. Да он и видел-то ее всего несколько секунд. Она уехала на машине, а был ли с ней кто-то еще, он не знает, — закончил Щупляков, затем предложил: — Проходи, здесь удобнее.

Улыбышев миновал машину, которая занимала две трети гаража. Оставшаяся треть была отдана полкам со всяким необходимым владельцу транспортного средства барахлом. Оставалось лишь крохотное пространство, на котором они и поместились, тиснув друг другу руки и усевшись на табуретки.

— Что ты намерен предпринять? — спросил Улыбышев.

— Пока не решил. Хочу посоветоваться с тобой.

— Советуйся.

— Прежде чем советоваться, кое-какая информация. — И Щупляков коротко поведал о всех событиях, которые произошли утром.

— Что Лукашина отдали тебе и ты его отпустил — это уже кое-что, — заговорил, долго не раздумывая, Улыбышев, так и не уведомив Щуплякова, что все эти события уже известны ему от Сорокина. — Боюсь, однако, что кто-то из них остался, чтобы проследить и, не исключено, снова схватить мальчишку, если ты его отпустишь. Вопрос: куда они его повезут? Судя по тому, что твой шеф тебе не звонит… — и Улыбышев, не договорив, глянул на Щуплякова.

— Да, слишком много «если». Может, мне самому поехать на дачу к Осевкину? — неуверенно предложил тот.

— Зачем? Подтвердить подозрение Осевкина, что ты не с ним? Если, разумеется, у него такие подозрения имеются… Сам-то ты что думаешь по этому поводу?

— Повода для подобных подозрений я ему вроде бы не давал… Нет, не давал, — уверенно заключил Щупляков, но тут же оговорился: — Хотя Осевкин, по своей бандитской привычке, не доверяет никому. Я с тобой согласен: ехать туда преждевременно. Тогда возникает другой вопрос: где искать Пашку?

— Вот что, Щупляков, ты давай дуй к себе на работу. Оттуда тебе легче будет следить за ситуацией. Должен тебе сообщить… Впрочем, это сейчас не имеет значения. Так что давай расходиться. Если будет что-то новенькое, я тебе звякну. Но и ты держи меня в курсе дела.

— Тебя подвезти?

— Не надо: тут идти-то всего пятнадцать минут.

И Улыбышев покинул гараж. Он шел и удивлялся, почему не сказал Щуплякову о Косте Аксютине, о том, что тот прибежал к Сорокину, а Сорокин приходил к нему, Улыбышеву, прежде чем отправиться на работу, и о том, наконец, что в город приехали его люди? Уж конечно не потому, что это лишняя для Щуплякова информация, которая может усложнить его задачу. Тогда почему же? А потому, ответил он себе, что ты ему не доверяешь. В этом все дело. А вот почему ты ему не доверяешь, надо еще разобраться. Впрочем, он и раньше не доверял ему на все сто, предоставляя только ту информацию, которая напрямую касалась его обязанностей. А все потому, что было что-то в Щуплякове, что-то такое неявное, на уровне подсознания, и это что-то было связано с его отцом, но как именно, и чем оно грозит, Улыбышев мог только предполагать. Может, там и не было ничего, кроме слухов; может, все это были комплексы самого Улыбышева, не проявляющиеся на других, но ведь они были — в этом все дело. И возродились вновь. Ох, неспроста это, неспроста.

* * *

А людям Осевкина было не до Пашки Лукашина. И вообще ни до чего и ни до кого. Кусок бетона с острыми краями, отвалившийся от одного из блоков и каким-то чудом оказавшийся на крыше, брошенный охваченным страхом и паникой Костей Аксютиным, попал бандиту по кличке Буряк в лицо и сорвал кожу вместе с мясом со скулы под самым глазом, и она повисла кровоточащим ошметком до самой губы. Так что, прежде чем продолжать дело, порученное Осевкиным, им надо было попасть к какому-нибудь врачу, но только не в Угорске, где они успели засветиться. Даже если этот врач хорошо известен Осевкину. И его подруга по кличке Лиса, прозванная так за свои мелкие острые зубы, хищное лицо, а более всего за хитрость, повезла своего дружка в соседний город в надежде найти там хирурга, готового за деньги пришить кусок мяса ее приятелю на место, не вдаваясь в подробности.

Глава 19

Пашка, между тем, никуда из города не ушел. Да и не мог уйти в таком виде среди бела дня, опасаясь, что те люди, которые его схватили, могут схватить опять, и тогда уж ему не вырваться. Избегая людных мест, он забрался в самые дебри позади Гнилого оврага, в надежде, что или его найдет здесь Костян, потому что тот знает, где искать, или ему, Пашке, придется дожидаться здесь темноты и только тогда двигаться… скорее всего к отцу, от которого уехал на велосипеде неделю назад с овощами с отцовского огорода для матери, да задержался в городе, чтобы помочь своим друзьям и хоть чем-то насолить Осевкину, по вине которого попал в тюрьму Пашкин отец. Возвращаться домой, к матери, Пашка даже и не предполагал, опасаясь, что там-то его и будут подстерегать или эти бандюки, или сам начальник охраны Комбината, выяснив, что он наврал им и с фамилией, и местом жительства. Но даже если бы его никто не подстерегал, к матери ему не хотелось. Он боялся ее, боялся ее непредсказуемости, когда плаксивость сменялась беспричинной озлобленностью, независимо от того, была ли она пьяна, или твереза. Пашка то жалел свою мать, оставшуюся без отца, которого посадили ни за что, ни про что, то ненавидел ее за пьянство, а еще за то, что она стала встречаться с дядькой Матвеем, который тоже когда-то работал вместе с отцом, а потом ушел, и когда отца посадили… Но лучше об этом не думать. Потому что тогда и по отношению к отцу, которого он любил страдающей от непонимания любовью, у него иногда возникало странное чувство то ли презрения к человеку, не сумевшему защититься, как это делают в кино крутые парни, то ли жалости, но совсем другого рода, не такой, как к матери, а совсем наоборот, что не объяснишь никакими словами.

Время шло, а Костян не шел и не шел. Пашка сидел, забившись в нору под корнями старой сосны, растущей на склоне одного из множества в этих местах оврагов, прижавшись спиной к прохладной земле, обхватив руками голые колени и глядя пустыми глазами в белое пятно отверстия. Иногда ему казалось, что он слышит в лесу голоса людей, и даже лай собак, будто он, Пашка, партизан и немцы ищут его и вот-вот найдут, а у него нет никакого оружия, чтобы если погибнуть, то не зазря. При этом ему ужасно хотелось есть, а еще больше пить. Он вспомнил стакан с пузырящейся в нем минералкой, который пододвинул к нему начальник охраны Комбината, и пожалел, что не выпил эту воду. Болела голова — и в затылке, которым он ударился, упав с лестницы, и в челюсти, куда его стукнула тетка и где теперь не хватало двух зубов, отчего язык все ощупывал и ощупывал опустевшее место с распухшей десной. Правда, тетя Оксана голову ему чем-то помазала и перевязала, и рот заставила прополоскать какой-то жидкостью, и помазала десну, но тогда все это не так болело, как сейчас, точно голову сжали клещами как грецкий орех, и она вот-вот треснет и развалится на кусочки. Временами на Пашку находила такая жалость к себе, что он начинал плакать.

Не выдержав мучившей его жажды, Пашка судорожно вздохнул и полез из норы. Но не сразу, а сперва лишь высунул голову и долго оглядывался и прислушивался. Однако в лесу, уже почти освободившемуся от тумана, было тихо, так тихо, будто он, Пашка, остался на всем белом свете один одинешенек. Он вылез и спустился на самое дно оврага, где туман еще держался отдельными прядями. Со всех сторон слышался звонкий перестук капели, и Пашка стал слизывать с листьев орешника капли тумана, постепенно выбираясь из оврага. Затем он принялся за заячью капусту, густо растущую среди елок, иногда находил землянику и чернику, но от них есть хотелось еще больше.

Пашке казалось, что он попал в какое-то дикое и неведомое никому место, может, даже на другую планету, незаметно миновав невидимую черту, как в каком-нибудь фантастическом фильме, и вот-вот среди деревьев покажутся страшные чудовища, лес огласится громким рычанием и воплями. Ему не верилось, что в том мире, который он покинул, ходят или ездят люди, и те дядька и тетка, что схватили его возле гаражей, что там все заняты какими-то делами, в том числе Серый, Костян и другие ребята, и только он один бродит по лесу, боясь далеко отходить от своего логова, всеми покинутый и никому не нужный. Даже Светке. Если бы она находилась рядом, ему не так было бы страшно и одиноко.

И Пашка, размазывая по лицу комаров и слезы, представил себе Светку на даче у озера Долгого, саму дачу, похожую на сказочный дворец, где ему доводилось побывать раза два просто так, а один раз на Светкином дне рождения, и как раз в этом году, в самом начале мая. Он вспомнил, как поразила его Светка своей неожиданной взрослостью: на ней было розовое платье, но не обычное, а такое, что оставляло открытыми плечи, спину и часть груди с выпирающими ключицами, и не поймешь, на чем оно держалось и почему не падало. А еще на Светке было понавешено всяких украшений, которые блестели и сверкали в ее ушах, на груди, на руках и даже на голове, точно она какая-нибудь манекенщица или артистка. Ему даже дотрагиваться до Светки было боязно: так неприступно белела ее кожа, так свысока смотрела она на всех. Он вспомнил, что они там пили много всяких соков и морсов, и даже красное вино, ели мороженое разных сортов, всякие салаты, потом жареного гуся, которого есть уже не хотелось, и от воспоминаний о еде и питье у Пашки начало противно сосать в животе. Он сделал над собой усилие и стал вспоминать совсем другое, не менее приятное: танцы под музыку тяжелого рока, Светкины блестящие глаза, прикосновение ее острых грудей к его груди, от чего его бросало в жар. Потом, когда уже ни есть, ни пить не хотелось, и танцевать тоже, они вдвоем убежали в дальнюю беседку, и Светка, точно у них уже никогда не будет для этого другого времени, стала торопливо целовать его лицо, впиваясь в его губы своими губами, как какая-нибудь вампирша, так что Пашке стало смешно, и он даже поперхнулся смехом, но тут же и сам последовал ее примеру. Так они терзали друг друга, а затем Светка взяла его руку и сунула в разрез своего платья, где Пашкины пальцы нащупали ее грудь с твердым соском, а его снова всего обдало жаром. Он вспомнил, как легко соскользнуло вниз Светкино платье, обнажив ее молочно-белые груди с острыми сосками, вспомнил ее прерывистое дыхание, когда он целовал эти груди, брал в рот соски и проводил по ним языком. И не то чтобы Пашка не знал, что прячется у девчонок под платьями и трусиками, не то чтобы он не испытывал желания заглянуть в эти потаенные места и потрогать их, тем более что его сестренка, еще когда училась в школе, не очень-то Пашку стеснялась, но лишь до тех пор, пока у нее не стали пробиваться на груди забавные бугорочки; однако, когда они устраивали возню между собой, то как бы забывали, кто она, а кто он, Пашка, и в пылу этой возни за что только ни хватали друг друга, а, опомнившись, стыдились своей забывчивости, и сестра по нескольку дней дулась на Пашку, будто он был в чем-то виноват. Но поведение Светки было совсем другим, необычным, она будто подслушала его тайные желания и почему-то спешила их удовлетворить. Ему было и страшно, и неловко, и в то же самое время он чувствовал, что и сам хочет этих прикосновений и поцелуев, и чего-то там еще, но когда он сделал какое-то нечаянное движение, Светка вдруг отпрянула и воскликнула с удивлением: «Ты чо, дурак, что ли?», чем очень Пашку смутила и отрезвила. Она отвернулась и стала натягивать повисшее на бедрах платье, и Пашке пришлось помогать ей, чтобы вернуть его на свое место, застегивать какие-то кнопки и пуговицы, которые он не расстегивал. И пока он все это делал, в нем возникло вдруг подозрение, что Светка вот так вот, как в кино, целуется уже не впервой, что она понабралась всего этого за границей, куда каждый год ездит отдыхать со своими отцом и матерью. Иначе чего бы вдруг ни с того ни с сего? Тем более что до этого они целовались всего один раз, и было это нынешней зимой, после катка, на морозе, когда он провожал ее домой, в «Ручеек», где она жила в одном из самых шикарных домов, в котором жили всякие местные шишки. И хотя Светка была дочерью самой главной в Угорске шишки — мэра этого города Андрея Сергеевича Чебакова, училась она в старой школе, и многие дети шишек тоже учились в ней, потому что это была самая лучшая школа не только в районе, но и в области, а лучшей она была потому, что директором в ней был Филипп Афанасьевич Лукашин, родной Пашкин дядя.

Увы, все эти воспоминания, приятные и не очень, куска хлеба с колбасой или еще с чем-нибудь существенным не заменяли. Да и Светка — где она? Небось в Турции загорает на пляже. Или в Испании. Она за свои четырнадцать лет пол-Европы объездила, а Пашка из Угорска уезжал один лишь раз, и то в Москву, на экскурсию, со всем классом. Конечно, хотелось бы посмотреть сейчас на Светку, какая она стала. Небось и не вспоминает о нем, о Пашке. И чего о нем вспоминать? Кто он такой, чтобы о нем вспоминать? Да и как бы он показался на глаза Светки в таком виде? Да еще весь провонявший собственной мочой. Просто удивительно и стыдно, что с ним такое случилось.

И Пашке от охватившего его горячей волной стыда захотелось вернуться куда-нибудь в прошлое, в котором ничего подобного не было и не могло быть. Он даже готов согласиться, чтобы и надписей никаких не было, а было бы что-нибудь такое, что приятно вспомнить. Но ничего приятного не вспоминалось. Зато пришло на память, что он назвал тем дядьке и тетке адрес начальника городской мили… полиции, и как эти дурачки туда попрутся проверять или даже искать там Пашку, и что из всего этого может получиться. От одного этого настроение Пашки несколько улучшилось, он даже тихонько рассмеялся и тут же решил: чем так вот ждать ночи, лучше как-нибудь незаметно пробраться к ручью, прозываемому Холодным, который протекает через город по трубам, а за городом течет сам по себе, как ему вздумается, и там есть плотина, где можно не только купаться, но и ловить рыбу, и есть глухие места, где можно постираться и помыться. Правда, вода в Холодном действительно холодная даже летом, но это ничего не значит: холодно только поначалу, а потом привыкаешь — и ничего.

И Пашка пошел на север, то есть держа солнце у себя за спиной, а собственную тень перед своим носом. Он не знал, сколько сейчас времени, но если даже и не полдень, то все равно он выйдет к шоссе, идущему на Москву, в километре-двух от Угорска, хорошенько оглядится, перебежит это шоссе, и тогда уж никто ему не страшен: он знает в этом лесу, простирающемуся до самого озера Долгое и дальше, до лесничества, каждую тропинку, каждую полянку, исхоженные им с ребятами вдоль и поперек.

Принятое решение подбодрило Пашку, и он теперь шагал уверенно и споро, позабыв обо всем, даже о своих болячках.

Через какое-то время издалека до него донесся гул проносящегося мимо Угорска поезда, а еще через несколько минут протяжный стон электрички из Москвы — и он, привыкший к этим звукам, как иные привыкают к бою часов, точно определил, что сейчас одиннадцать часов тридцать пять минут. И ускорил шаги, иногда переходя на бег. Постепенно в ровный шум ветра в верхушках сосен, елей и берез, в деловитое попискивание синичек, шорох опавших листьев, в которых возились молодые дрозды, кукование кукушки, стук дятла по сухому дереву начали вплетаться назойливые звуки машин. Они становились все громче и отчетливее, а вскоре среди деревьев замелькали проносящиеся в обе стороны серые тени. Пашка протиснулся сквозь густые заросли ивняка, опалив свои ноги крапивой, сместился чуть влево, где подъем на шоссе был не так крут, а канаву пересекала тропинка, и стал ждать, когда на шоссе станет потише. Ждать пришлось довольно долго, однако Пашка был терпелив и дождался-таки, что на шоссе в обе стороны машины были едва видны. Он быстро вскарабкался наверх из канавы и со всех ног бросился к лесу на той стороне. Никто ему не помешал, никто его, похоже, не заметил, разве что какой-то дядька, ехавший на велосипеде по обочине, но и тот был слишком далеко от него и вряд ли смог сказать, кто так стремительно перебежал дорогу.

Через полчаса Пашка вышел к ручью, но не возле плотины, где всегда толчется всякий народ, а значительно выше по течению, где полно ям с глубокой водой. И он нашел такую яму, а рядом с ней песчаную косу, и долго стоял и прислушивался к знакомому шуму леса, к далекому гулу машин, поднимающихся на взгорок, но звуки, его окружающие, были вполне обычными звуками, в них не звучало никакой опасности. Быстро раздевшись до гола, Пашка вошел по пояс в воду и сперва пожмыхал в ней свои джинсовые шорты, потом трусы и футболку, развесил все это на солнце и принялся оттирать песком въевшуюся в кожу краску, оттирать чуть ли ни до крови, время от времени поглядывая в стоячую воду как в зеркало, но в воде сам себе он казался каким-то не таким: то ли все еще покрашенным, то ли совсем изменившимся. Да и тетя Оксана говорила, что краска еще долго будет держаться на нем, так что ему, Пашке, лучше посидеть дома и не высовываться на улицу. Так он и сам знал, какая въедливая эта краска. Он вспомнил охвативший его ужас, когда тетка, похихикивая и ругаясь матерными словами, пшикала на него из баллончика. Она бы и всего его разукрасила, стерва недорезанная, если бы в баллончике не кончилась краска. Ведь надо же какие бывают ужасные тетки, что никогда бы не поверил, если бы сам не испытал на себе.

Напялив на себя еще не просохшую одежду, Пашка двинулся дальше вдоль дороги, прозванной дачной, ведущей к озеру, чтобы затем пересечь ее и свернуть к старым военным казармам, где дядя Филипп еще два года назад вместе с другими отцами и матерями учеников своей школы устроил лагерь поискового отряда, так и названного «Поиск», подремонтировав одно из зданий бывших казарм. Но в отряд он не пойдет. И потому что стыдно в таком виде, и потому что Осевкин быстро прознает, где находится Пашка. Он обойдет казармы стороной, а там недалеко и до лесничества.

Пашка уже не думал о том, что его могут поймать. Ему казалось, что все это осталось позади и никогда не повторится. Мысли его опять вернулись к Светке. Он стал вспоминать, когда она понравилась ему, да так, что ни на одну другую девчонку даже смотреть не хотелось, и все это заметили, хотя Пашка старался скрыть свои чувства, а через какое-то время их стали дразнить женихом и невестой. И получалось, что Светка нравилась ему всегда — с первого же класса. Тогда в городе существовала всего одна школа, ее отец не был мэром, а его отец… его отец еще не сидел в тюрьме. Да-да, все началось именно тогда. Он дергал ее за косички, но не очень сильно, а она била его по голове букварем, и тоже не очень сильно, потому что букварь был тоненьким, и руки у Светки тоже тоненькие. Как давно все это было… А сейчас Светка загорает где-нибудь на Черном или каком-нибудь другом море. Потому что у ее отца есть для этого деньги. И есть власть посылать по путевкам районо свою дочь, а не, скажем, того же Пашку, в Артэк или еще куда-нибудь. Да он, Пашка, и не поехал бы. Чего он там не видел? Купаться можно и здесь. Даже в яме, вырытой половодьем. Правда, в озере Долгом купаться лучше, и раньше все угорцы купались в нем, но теперь к нему не подойдешь: оно со всех сторон окружено дачами всяких шишек, поэтому те, у кого нет машины, купаются в пруду возле плотины. Но места там не так много, да и то загажено и замусорено до такой степени, что некуда ступить. Осталось лишь озеро Круглое, но оно далеко, окружено торфяными болотами, и вода в нем коричневая, а по берегам и по лесу вокруг бывших казарм и полигона тоже замусорено и завалено всякой дрянью — вплоть до ржавых пушек и не разорвавшихся снарядов. Все это с некоторых пор потихоньку убирается силами того же отряда «Поиск», но более всего куда-то уходит само по себе: то ли затягивается мхами и погружается в болото, как было затянуто все, что осталось в этих лесах со времен войны, то ли собирается в качестве металлолома и сдается в приемные пункты. Разумеется, за деньги. Когда-то и сам Пашка, когда отец сидел в тюрьме и они очень бедствовали, тоже собирал металлолом. Не один, конечно, а с ребятами. И случалось собрать довольно много и заработать на этом приличные деньги. Особенно, если попадался алюминий или медь. Они даже с электрических столбов сдирали провода, хотя за это можно было попасть в милицию и получить там хорошую трепку. И ведь недавно все это было, совсем недавно. А потом вернулся отец, и жить стало полегче.

Пашка приблизился к шоссе, ведущему к озеру, огляделся, прислушался: нигде и никого. Он спокойно перешел шоссе и остановился под огромной елью, опустившей свои лапы до самой земли: снова лезть в дебри, где полно комаров и мошки, Пашке не хотелось, и он решил, что часть пути можно пройти по дороге. А как только услышит машину, так тут же и спрячется в лесу. Сказано — сделано. Он даже разулся — так приятно было идти босиком по теплому и чистому асфальту.

Пашка прошел, наверное, с километр или чуть больше, когда, сразу же за поворотом, увидел стоящий на обочине джип. И сразу же кинулся в чащу. Оттуда, сквозь листву, он некоторое время наблюдал за машиной, но из нее никто не вышел, ее будто забыли на этом месте, или, того хуже, всех поубивали, так что если к ней подобраться со стороны леса, то наверняка можно увидеть внутри окровавленные трупы. Может быть, и самого Осевкина среди них. Вот было бы здорово!

И Пашка, решив проверить свою догадку, несколько углубился в лес, чтобы приблизиться к машине, не выходя на открытое место. Он хотел уж повернуть к шоссе, но ему вдруг показалось, что в лесу кто-то есть: то ли ветка хрустнула под чьими-то ногами, то ли кто-то что-то сказал. Пашка замер, присел среди елок-подростков, стал прислушиваться, но не уловил ни одного подозрительного звука. Решив, что ему показалось, он поднялся и прошел всего шагов десять, как вдруг сбоку кто-то испуганно ойкнул. Пашка вздрогнул от неожиданности и собрался было пуститься наутек, но, оглянувшись, так и замер на месте с открытым ртом: шагах в десяти от него стояла Светка, прижимая к груди пакет и перочинный ножик, загорелая до черноты, стояла и улыбалась во весь свой рот.

— Па-ашка! — произнесла она удивленно. — Откуда ты? Боже! Какой ты чудной! — и расхохоталась во все горло.

И тут же над кустами можжевельника показалась знакомая мужская голова и спросила:

— Ты чего это там хохочешь?

— Пашку встретила! — обрадованно ответила Светка, подходя к Пашке, глядя на него своими изумленными серо-голубыми глазами. Она провела пальцами по его руке, спросила: — Ты откуда? Кто тебя так?

— От верблюда, — ответил растерявшийся от неожиданности Пашка не слишком вежливо. — А ты откуда?

— Из Крыма. Я там в Артэке отдыхала. Дядя Владя меня встретил во Внуково, мы ехали на дачу, а тут грибы. Глянь — белые! И совсем не червивые! — воскликнула Светка, раскрывая полиэтиленовый пакет: в нем, действительно, покоилось несколько белых.

Пашка не знал, что делать: надо ли уходить, потому что дядя Владя — он шофер мэра, и, следовательно, может схватить Пашку и сдать в милицию. Или самому Осевкину. Или остаться пока, потому что Светка… а он о ней столько раз думал. Но, с другой стороны, и что, что Светка? Она так изменилась за эти два с лишком месяца, что они не виделись, так повзрослела и наверняка успела позабыть все, что между ними произошло. Может даже нашла себе какого-нибудь пацана, который ее… который с ней… Дальше Пашка решил не углубляться.

Подошел дядя Владя, критически оглядел Пашку, покачал головой:

— Кто это, парень, так тебя разукрасил?

— Никто, — набычился Пашка. — Сам.

— И глаз себе тоже сам подбил? — не отставал дядя Владя.

— Тоже, — буркнул Пашка.

— Ну чего вы к нему пристали, дядя Владя? — вступилась за Пашку Светка с повелительно-капризной нотой в голосе. И тут же предложила: — А давай, Паш, поедем к нам! А? Нет, правда! Пое-едем! — воскликнула она с уверенностью, что Пашка не откажется. — Побудешь у нас, а потом пойдешь. Или дядя Владя тебя отвезет. — И смотрела на Пашку с восторгом от собственной придумки, ожидая ответа.

— Мне… мне к отцу надо, — ответил Пашка. — Ждет он меня. Еще искать кинется…

— Ну, Па-ашенька, — капризно надула губы Светка. — Я так давно тебя не ви-идела. И никого из наших. Ну хотя бы на ча-асик.

— Света, — строго произнес дядя Владя. — Нас с тобой ждут. Папа с мамой соскучились. Дедушка — он все время спрашивал, когда ты вернешься… А потом и Пашу можно будет пригласить. Кто ж против?

Светка вздохнула, робко взяла Пашку за руку, будто боялась испачкаться.

— Приходи завтра. Ладно? — произнесла она просительно почти шепотом, хотя дядя Владя уже отошел от них в сторону дороги шагов на двадцать.

— Не знаю, — ответил Пашка, чувствуя, как что-то удушливое заволакивает ему грудь. И пояснил: — Огород там у отца…

— Тебе больно? — спросила Светка, дотронувшись до его опухшего лица кончиками пальцев.

Пашка глянул в Светкины глаза и неожиданно увидел, как они затягиваются дрожащей прозрачной пленкой, задохнулся и кинулся в лес, понимая, что и сам вот-вот расплачется, потому что… потому что получается, что она ничего не забыла, все помнит, а он… а ему…

Он шел, размазывая по щекам слезы и комаров, и улыбался, не чувствуя комариных укусов.

Глава 20

— Ты вот что, Светик, — заговорил дядя Владя, едва машина тронулась с места. — Ты бы с этим Пашкой не водилась.

— Это почему же? — вскинулась Светка и так глянула на дядю Владю, точно не ожидала, что он вообще умеет разговаривать, потому что, и в самом деле, почти не слышала от него ничего, кроме слов «да, нет» и «поехали». Ну, еще скажешь ему «Здрасти!», он ответит тем же — и на этом все. А тут вдруг…

— А потому что… видела, как он разукрашен?

— Ну и что?

— А то, что, поговаривают, будто бы мальчишки что-то такое написали на гаражах у Гнилого оврага против власти, и теперь этим занимается прокуратура.

Светка завертелась на сиденье, будто хотела разглядеть среди деревьев Пашку и предупредить его, но машина отъехала слишком далеко от места нечаянной с ним встречи, а он небось пробирается по лесу, весь изъеденный комарами и мошкой, такой жалкий, такой… — и на глазах у нее снова выступили слезы. Еще ничего не поняв из слов дяди Влади, она остро почувствовала опасность, грозящую Пашке, о котором то забывала напрочь, поглощенная непрерывной чередой разнообразных событий вдали от дома, то вдруг вспоминала с такой сосущей тоской, что все, ее окружающее, становилось немило ей и даже противно. И вот, оказывается, Пашке грозит опасность. И надо что-то делать. И очень даже срочно. Потому что… если прокурор и милиция, то… хотя не может быть, чтобы Пашка, такой тихий, улыбчивый, такой милый — и какие-то там запрещенные надписи. Это, наверное, другие ребята, а Пашка не захотел, вот они его поколотили и вымазали. В школе много таких ребят. Особенно Серый, Сережка Сорокин, крутой такой мальчишка и почему-то очень не любит тех, кто живет в Ручейке. Девчонок он называет не иначе, как бомондшами, мальчишек — элитниками. И все это из зависти, как сказал однажды папа. Потому что одни умеют работать, а другие не только не умеют, но и не хотят. А этого Серого побаиваются даже старшеклассники: отец у Серого служил в спецназе и научил своего сына всяким приемчикам. Правда, Серый с Пашкой вроде бы дружит, но это ничего не значит. И вот она, Светка, сейчас приедет на дачу и тут же пойдет к отцу, и потребует, чтобы Пашку не трогали, потому что он ни в чем не виноват. Иначе… иначе она не знает, что с собой сделает.

А дядя Владя, наблюдавший за своей пассажиркой в зеркало, заговорил опять, будто подслушав Светкины мысли:

— Ты, девочка, вот что… Ты никому не говори, что Пашку в лесу встретила.

И опять Светка посмотрела на дядю Владю с изумлением, да еще сквозь слезы.

— Мало ли что, — пояснил он, не отрывая глаз от пустынной дороги.

— Почему не говорить? А как же тогда… А что с ним будет?

— Уж этого я не знаю, но думаю, что ничего хорошего. Отец твой при должности, его дело такое — закон. А у Пашки свой отец имеется. Как-нибудь сладят. Сама должна понимать, что по нынешним временам… а он несовершеннолетний, кто его знает, чем это может кончиться… — темнил дядя Владя, чтобы, если Светка все-таки надумает передать их разговор своему папаше, тот ничего не понял.

Светка отерла глаза платком, судорожно вздохнула и уставилась на дорогу. «Сама понимаешь» сказал дядя Владя, а она ничего не понимала. Ей хотелось одного: оказаться сейчас, немедленно рядом с Пашкой и как-то утешить его, пожалеть. Ведь он такой слабенький, такой беззащитный, что Светке хотелось то плакать, то смеяться, вспомнив что-нибудь такое из их былых отношений, что-нибудь совсем пустяковое, но вовсе не то, что случилось с ними на дне ее рождения — это она хранила глубоко в себе, но не как нечто такое, что можно выразить словами, а как что-то сладкое, душистое и немного стыдное.

Между тем мимо замелькали полосатые шлагбаумы, перекрывающие ответвления к иным дачам, разномастные заборы из бетонных блоков, из кирпича, из гофрированного оцинкованного железа, из железа с дырками, из железной сетки и колючей проволоки поверх всего; замелькали железные же ворота, будки охранников, столбы с фонарями и камерами слежения, но самих дач видно почти не было: большинство из них стыдливо таилось за плотной стеной леса.

Машина свернула, немного проехала и, уткнувшись в шлагбаум, разразилась короткими тявкающими звуками. Шлагбаум поднялся, пропуская ее, еще метров сто — и перед нею поехали в сторону железные ворота, машина, мягко шелестя шинами, покатила дальше между аккуратно подстриженными кустами, пышными туями, похожими на кипарисы, и остановилась на широкой площадке из гранитных плит перед лестницей с балюстрадой, ведущей к парадному подъезду. Там, у двери, стояла мама в белом платье, сидел в кресле прадедушка-генерал в полосатой пижаме, стояла гувернантка тетя Лиза, в короткой белой юбочке, в белой же блузке, из которых торчали ее длинные ноги, а рядом с ней троюродный Светкин брат, тринадцатилетний Жора-Жорочка, которого Светка считала совсем еще ребенком, хотя была старше его всего на полтора года. И больше никого.

Светка, забыв обо всем на свете, с визгом взлетела по лестнице вверх, чмокнула деда в щеку, на мгновение повисла на шее матери, затем гувернантки, закружила Жорочку, приведя его в смущение и вогнав в краску, и тут же принялась раздавать сувениры: кому ракушку, кому осколок кувшина времен Боспорского царства, кому замысловатый камешек, найденный на морском берегу. И хотя она искренне радовалась встрече с родными, где-то внутри ее сидел червячок и грыз, напоминая о Пашке, попавшем в какую-то непонятную историю, мелькало его распухшее лицо с кровоподтеком под глазом, с остатками въевшейся в него оранжевой краски, изъеденное комарами, с белым бинтом, охватывающем голову с огненными волосами. И даже тогда, когда она смеялась от радости встречи с родными людьми, слезы стояли так близко, что приходилось напрягать все свои силенки, чтобы не выпустить их наружу. Еще не обозначив свое решение словами, Светка знала, что завтра же с утра сядет на велосипед и поедет к Пашке, прихватив с собой Жорочку, очень надежного друга, которому можно доверить все-все-все.

— А где папа? — спросила она, посмотрев на маму.

— Папа у себя в кабинете, — ответила мама. — Там у него какое-то совещание, — пояснила она. — Не ходи к нему, не мешай. Сам выйдет.

Светка, как ни была поглощена сама собой, все-таки успела заметить, что мама чем-то расстроена, дед хмурится, Жорочка тоже какой-то не такой, одна лишь тетя Лиза как всегда строга, и на лице ее не видно ничего, кроме самого лица, красивого, но холодного, как морды железобетонных львов, венчающих балюстраду.

— Ну ладно! — беспечно махнула Светка загорелой рукой. И тут же обратилась к Жорочке: — Жорик, помоги мне донести сумку до моей комнаты.

И пошла к двери, покачивая бедрами, как какая-нибудь манекенщица на подиуме.

Тетя Лиза посмотрела ей вслед весьма неодобрительно своими холодными серыми глазами, произнесла строгим голосом, обращаясь к Жорочке:

— Отнесешь сумку, сразу же возвращайся.

Жорочка вспыхнул, будто его уличили в чем-то нехорошем, но ничего не сказал, подхватил сумку, вздернул ее ремень на узкое плечо и, перегнувшись на одну сторону, поспешил вслед за Светкой.

Когда он, не постучавшись, вошел в ее комнату, Светка, уже раздевшись до кружевных трусиков и лифчика, копалась в ящике комода, подбирая себе белье для ванны. Жорочка замер у порога, понимая, что надо бы уйти, но ноги его не слушались, и он оставался на месте, не отрывая от Светки взгляда своих светло-коричневых глаз, глубоко упрятанных в подлобье.

— Ну чего ты там встал? — прикрикнула на него Светка. — Поставь сумку на стул и иди сюда.

Жорочка повиновался и, потея, приблизился к ней: он был влюблен в свою троюродную сестру, боясь признаться в этом даже самому себе, но больше всего, что кто-то из взрослых заметит это и… и дальше… дальше хоть топись.

А Светка, ничуть его не стесняясь, будто они были на пляже, тут же приказала ему своим категорическим тоном:

— Рассказывай, что тут у вас произошло?

— А что рассказывать? — не понял Жорочка.

— Как что? Ты что, совсем ничего не знаешь? Я только приехала — и то знаю.

— Это ты про дедушкин день рождения?

— При чем тут дедушкин день рождения? Я про то, что написали на гаражах у Гнилого оврага против власти.

— А-а, — разочарованно протянул Жорочка, которому очень хотелось рассказать Светке, как он принародно выступил против этого отвратительного бандита Осевкина, и тогда, быть может, Светка не станет обращаться с ним как с маленьким ребенком. — На гаражах? — переспросил он. — Так я там не был, то есть не видел, что там написано.

— Ну вот, здрасте! Весь город видел, а ты не видел.

— Так меня не пускают в город. Говорят, что там какие-то хулиганы. Но я знаю, что написали там что-то не против власти, а против Осевкина, который не платит рабочим зарплату. А что именно, я не знаю. Но на дне рождения я ему, Осевкину, так и сказал, что он бандит и что он не имеет права не платить зарплату. Потому что это не по закону.

— Ну и что? — спросила Светка, но так, точно сказать Осевкину принародно, что он бандит, может каждый и ему за это ничего не будет.

— Ничего, — пожал плечами Жорочка, удрученный тем, что Светка не обратила внимание на самое главное в его словах. И, приблизившись еще на полшага, перешел на шепот: — Сегодня у твоего папы совещание по этому поводу. Я нечаянно слышал, как твой папа приказал начальнику полиции Купчикову найти какого-то мальчишку, которого сперва поймали, когда он писал, а потом… а что потом, я не расслышал. Наверное, он сбежал, вот его и ищут, чтобы узнать про его сообщников.

— Подслушивал? — спросила Светка и поглядела на Жорочку с тем любопытством, которое не знаешь, как расценивать. Да Жорочка и не был способен расценивать что бы то ни было в присутствии Светки: он только потел и краснел. Тем более сейчас, когда Светка перед ним почти голая и ничуть его не стесняется. — А фамилию мальчишки не расслышал?

— Не-ет, — прошептал Жорочка, хотя фамилию расслышал. И кое-что еще, касающееся Пашки Лукашина. Но Пашка Лукашин… всем же известно, что он влюблен в Светку, что их называют женихом и невестой. И если он скажет ей, что ищут Пашку, то она, чего доброго, сама кинется его искать, чтобы спрятать куда-нибудь. Или еще что. Тогда он, Жорочка, останется ни с чем. Но тут же ему пришло в голову, что будет еще хуже, если про Пашку Светка узнает от кого-нибудь, а не от него, Жорочки.

— Я не уверен, но, кажется, Пашку Лукашина, — вновь покрывшись бисеринками пота и покраснев, прошептал он.

— Ты мне друг? — спросила Светка, сверкнув своими умопомрачительными глазищами.

— Друг, — прошептал Жорочка.

— Тогда вот что: завтра же… Нет, сегодня же поедешь со мной на велосипеде! — И пояснила, инстинктом чувствуя, чем можно пронять этого потливого и постоянно краснеющего при ней троюродного братца: — Одна я боюсь, а с тобой нет. Поедешь?

Жорочка согласно кивнул головой.

— Тогда пойди и приготовь велосипеды. Проверь, чтобы там все было прикручено и шины накачены. А я пока соберу что-нибудь поесть. — И решительно вытолкала Жорочку из комнаты: — Иди, иди! Мне надо привести себя в порядок.

И Жорочка вышел. Он догадался, что они поедут искать Пашку Лукашина. Ему бы, конечно, лучше всего отказаться от Светкиной затеи, но он не знал, как это сделать и при этом не оттолкнуть от себя Светку. Ради нее он готов на что угодно в надежде, что рано или поздно она переменит к нему свое отношение. При этом был уверен, что если полиция не знает, где искать Пашку, то Светка тем более, хотя слышал, что сказал дядя Андрей начальнику городской полиции: ищите, мол, в лесничестве у его отца или в отряде «Поиск». И они, наверное, там его и ищут. И, может быть, уже нашли. Так что ничего страшного — можно и прокатиться. Об одном только жалел Жорочка: зря он выступил на дне рождения деда против Осевкина. А выступил потому, что имел глупость в тот вечер, когда деду подносили подарки и поздравляли, сказать при Надьке, шестнадцатилетней дочери дяди Игоря, который приходится внуком деду-генералу, что он, Жорочка, если бы его власть, таких, как Осевкин, стрелял, как стреляют бандитов китайцы, о чем показывали по телевизору. И дед, слыша это, улыбнулся и одобрительно покивал головой. А Надька, заметив, что к столу направляется Осевкин, а за ним идет кто-то и что-то несет, сказала, что болтать все могут, а вот взять и сказать Осевкину, что он бандит, не может никто. Потому что боятся. И что-то кольнуло Жорочку, или толкнуло — он и сам не разобрал, и только потом сообразил, что толкнула его уверенность, что об этом узнает Светка и станет смотреть на него, Жорочку, другими глазами. Ну и так далее. Но все оказалось зря. Во-первых, зря потому, что там не было Светки, которая Осевкина особенно не любила. А не любила потому, что его не любили все. И не скрывали этого друг от друга. Но больше всего Осевкина не любил дед-генерал, потому что он коммунист. А коммунисты не любят воров и бандитов. Правда, они не любят и богатых, но и бедных они не любят тоже, а любят какого-то Маркса, который, как говорит дядя Андрей, и придумал этих самых коммунистов. Во-вторых, ему, Жорочке, здорово попало вчера от отчима. Так здорово, как никогда до этого. И маме тоже, когда она пыталась защитить своего сына. Но зато и отчиму попало от самого Осевкина, и теперь они враги. И, может быть, Осевкин убьет отчима, который тоже, оказывается, был то ли бандитом, то ли еще кем. Тогда мама или больше не выйдет замуж, или выйдет за дядю Васю. Правда, он старше ее на целых двадцать лет, но зато очень добрый и подарил Жорочке велосипед, самый крутой из всех, какие только существуют. Небось, баксов за пятьсот или даже шестьсот. Во всяком случае, второго такого в Угорске нет ни у кого.

— Куда это ты собираешься? — спросила у Жорочки мама, зябко кутаясь в шерстяной платок, но спросила просто так, от нечего делать, и Жорочка, покраснев, сказал, что они со Светой собираются кататься.

— Ну вот, — сказала мама. — Не успела приехать, а уже куда-то собралась. — И пошла по дорожке, прижимая к груди несколько глянцевых журналов, которые Жорочке читать она не разрешает, потому что они не для маленьких, а на самом деле потому, — уж о чем о чем, а об этом Жорочка знает не хуже других, — что там нарисованы голые бабы и мужики и всякие пошлости и безобразия, как говорит об этом прадед-генерал…

Глава 21

Пашка Лукашин шел по лесной дороге, ведущей к военному городку. Ему, после встречи со Светкой, было почему-то все равно, что с ним случится дальше. Ну схватят его, ну убьют — и что? Ничего страшного. Даже, может быть, наоборот: мама бросит пить, отец вернется в город, Осевкина посадят в тюрьму, Светка будет приходить к его, Пашкиной, могиле и приносить цветы, а ему, Пашке, проставят памятник в сквере перед школой, и каждое утро директор школы дядя Сережа будет говорить на школьной линейке, что Пашка… что Павел Лукашин погиб в борьбе за справедливость. Может, его даже наградят каким-нибудь орденом… посмертно. Вот жаль только, что нет никакого бога и не бывает бессмертной души, а то, если бы она была, можно было смотреть откуда-нибудь сверху, как все это происходит. И вот странность: в том, что бог есть, уверена мать, она и в церковь ходит, и молится по утрам, а все равно пить не бросает; а что бога нет, уверен отец, потому что…

Стараясь довести пришедшую на ум мысль до конца, Пашка упрямо мотнул головой, но вместо мысли в ней что-то сдвинулось с тупой болью, так что он вынужден был остановиться и даже с силой зажмурить глаза, потому что и глаза тоже заболели. Так он простоял на одном месте несколько минут. Боль потихоньку утихла, и он пошагал дальше, сперва медленно, прислушиваясь к своему телу, затем все быстрее и быстрее. Снова можно было думать о чем-нибудь и представлять, как бы все было, если бы его убили, а душа… Но уже не представлялось. Тем более что наверху летают самолеты, а еще выше космонавты, и с богом никто из них не встречался. И никакого рая для душ умерших устроить негде: на Луне нет никакой жизни, и на других планетах тоже. Да с такой высоты на земле ничего и не разглядишь, если бы даже и душа, а все время летать ниже, над домами и улицами, — ничего интересного. А мама, хотя и ходит в церковь, когда трезвая, все равно всегда злая, будто Пашка и его сестра виноваты в том, что посадили отца ни за что ни про что и что он не вернулся в семью… Говорят, из-за того же дяди Валеры… Странные люди эти взрослые: все у них не так, как надо.

Лагерь отряда «Поиск» Пашка обошел стороной по опушке леса, чтобы не попадаться на глаза. Но попадаться было некому: судя по тому, что ни во дворе казармы, ни вокруг нее не было видно ни души, и только вился дымок над крышей и даже пахло рисовой кашей, отряд еще не вернулся с раскопок, но вот-вот должен вернуться. Пашка вспомнил, что дома осталась его отрядовская камуфлированная форма, что мать может ее продать и пропить, а тут еще сосущий позыв в пустом животе, и Пашка ринулся в лес по натоптанной тропинке, и вскоре вышел на просеку, ведущую к лесничеству.

Из густой травы, растущей вдоль тропы, то и дело взлетали, треща короткими крыльями, выводки рябчиков; с веток старых елей его провожали любопытными глазами тетерки, высоко в небе кружили, невидимые, ястребы-тетеревятники, оттуда доносились их тонкие тоскливые голоса; стучали дятлы по стволам мертвых деревьев, выискивая личинок, попискивали синицы, с ближайшего болота время от времени доносились крики журавлей.

Но Пашка не слышал и не замечал почти ничего. Он то шел, то бежал, стараясь не слишком трясти свою голову, отзывающуюся на каждый толчок тупой болью. Путь, раньше казавшийся ему коротким, теперь растянулся невероятно, а время будто остановилось. Однако через час-полтора он увидел сквозь листву орешника густой частокол, окружающий старый рубленный дом, в котором когда-то жила большая семья лесника. По верху заостренных трехметровых кольев тянулась колючая проволока, и вообще лесничество было похоже на небольшую крепость-засеку, которую со всех сторон окружают враги. Да так оно и было на самом деле, если верить тому, что рассказал о лесничестве отец: в девяностые годы иначе было нельзя, потому что в лесах кого только ни было, кто только ни шатался, и всякий был готов поживиться чужим добром. Вот и пришлось огородиться. Потом дети поразъехались, а лесник, престарелый Савелий Прохорович Чулков, помер и лежит теперь под старым дубом.

Пашка приблизился к калитке, увидел на ней большой замок, услышал радостный визг цепного кобеля Ратмира, но не услыхал железного звука несущегося по проволоке кольца и звона цепи, и понял, что отца нет дома. Открыв замок ключом, припрятанным в потайной нише опорного столба, Пашка распахнул калитку, и тут же чуть не был сбит с ног обрадованной собакой. Он потрепал Ратмира по загривку, почесал за ушами и пошел к дому. И здесь дверь была на замке, и тоже ключ лежал в потаенном месте. Открыв и эту дверь, Пашка сразу же кинулся к ведру, набрал полный ковш воды и долго пил, захлебываясь и отдуваясь, пока в животе не потяжелело и не забулькало.

В доме густо пахло грибами и лекарственными травами, которые отец собирал в лесу и на полянах, связывал в пучки и сушил, развешивая по стенам. Пашке очень нравился этот запах: им так легко дышится, и даже боль не то чтобы прошла совсем, но поутихла, растворившись в этих запахах. Он достал из буфета хлеб, из русской печи выволок ухватом чугунок с еще теплыми щами из свежей капусты с кабанятиной, налил в глиняную миску и принялся есть, стараясь жевать лишь правой стороной, не тронутой бандитской теткой. Наевшись, он некоторое время сидел за столом без мыслей и без желаний. Затем увидел белую четвертушку бумаги, стал читать записку, оставленную ему отцом: «Паша, я поехал на двенадцатый кордон. Буду вечером. Щи в печке, каша там же. Если придешь, покорми скотину, а уйдешь, оставь записку, когда и куда пошел. Отец». Скотиной были Ратмир, куры, гуси, утки.

Прочитав записку, Пашка горько расплакался: все пережитое им за минувшие часы вдруг навалилось на него, прижало к столу, лишив всяких сил и желаний. Продолжая всхлипывать, он, между тем, встал и принялся мыть за собой миску и ложку, затем вытер стол и убрал все на место. На кашу его не хватило, да и живот был настолько полон, что туда вряд ли что-нибудь могло поместиться еще, хотя чувства насыщения так и не появилось. Пашка перешел из избы черным ходом на скотный двор, примыкающий к избе, где когда-то держали коров и лошадей, а теперь отец держит всего одну лошадь, с десяток кур и по нескольку штук уток и гусей, которые ходят внутри загородки и пасутся, где им вздумается, а утки-гуси чаще всего плавают в пруду, то увеличиваясь в числе, то уменьшаясь от нападения хорьков и ястребов. Пашка прошел в отдельный закуток, куда к ночи вернется живность, насыпал в корыто зерна, в другое налил воды, затем дал Ратмиру гречневой каши вперемешку с овсянкой, мясом и костями, и только после этого забрался на сеновал, расположенный на скотном же дворе, где одуряюще пахло свежим сеном, упал на расстеленный там овчинный тулуп и тут же уснул, точно провалился в бездну. Во сне он убегал от кого-то на непослушных ногах, с ужасом понимая, что не убежит, прятался среди каких-то развалин, а Светка его искала, и он слышал ее голос и плакал, потому что не мог показаться ей в таком ужасном виде.

Пашку разбудили голоса и злобный лай Ратмира.

— А может, он еще не пришел, — произнес за частоколом чей-то знакомый мальчишеский голос. — Может, он пошел в отряд.

Ему ответил уверенный голос Светки:

— Не мог он туда пойти! Не мог — и все!

— А если с отцом? Может, они вдвоем ушли куда-нибудь, — настаивал мальчишка. Затем нерешительно предложил: — А ты напиши ему записку.

И долгое-долгое молчание.

Пашка забеспокоился: он забыл закрыть калитку на замок, следовательно, они решат, что Пашка дома… Правда, Ратмир не пустит, а на столе отцова записка, а к ней Пашка приписал, что все сделал и спит на сеновале. Но как бы там ни было, а нужно что-то делать. Однако он не успел ничего придумать, как раздался громкий Светкин голос:

— Паша! Паш! Где ты? Ну отзовись! Я знаю, что ты здесь! Мне надо тебе что-то сказать. Очень важное! Ну Па-аша-а! — И Пашка различил в ее голосе слезы.

Радостно завизжал Ратмир. Ему приветливо ответила сибирская лайка по кличке Найда.

Вслед за этим послышался голос отца:

— Это кто же к нам пожаловал? Никак Света Чебакова?

— Да, дядя Коля. Мы к Паше, а он не откликается.

Голоса приблизились, затопало по ступенькам крыльца, скрипнула дверь — и все стихло. И долго держалась эта тишина. Потом послышались тяжелые шаги отца. Распахнулась дверь сеновала. Солнечный свет ворвался в него, разогнав по углам серый сумрак. Внизу заскулила Найда, заскребли ее когти, перебирая перекладины лестницы, ведущей на сеновал. А вот и она сама, радостно взвизгнув, кинулась к Пашке и принялась тыкаться мордой в его лицо, облизывая его своим горячим языком.

— Павел, слезай! — скомандовал снизу отец. — Нечего прятаться.

— А они ушли? — спросил Пашка. — Пусть уйдут, тогда слезу.

— Мог бы и встретить: к тебе гости приехали, а ты фордыбачишься.

Пашка хотел сказать, что не слезет, но понял, что говорить уже некому: возникшее было невнятное бормотание стало удаляться и тут же стихло, а Найда сорвалась с места и кинулась вниз, почувствовав, что хозяин уходит куда-то без нее.

Можно было бы воспользоваться предоставившейся ему возможностью и, незаметно покинув сеновал, сбежать в лес, переждать там какое-то время, пока Светка не уйдет, а потом вернуться, но Пашка знал, что Найда найдет его где угодно и, если отец ей прикажет, будет тащить его за штаны, но не отпустит, пока не приведет в дом, и он уткнулся в колени, обхватив их руками, замер, решив, что будет сидеть здесь до последнего, даже если отец сам залезет на сеновал.

Но никто не лез и никто не шел. Потом скрипнула входная дверь, заскрипел колодезный журавль, опять подала голос дверь, снова наступила тишина, долгая и вязкая, какая случается перед грозой. Гомонили ласточки, свившие гнезда под крышей сеновала, гоготали во дворе гуси, квохтали куры, зная, что если пришел хозяин, то их непременно покормят, не догадываясь, что в корыте их уже ждет еда, крякали утки.

Снова послышались тяжелые шаги отца и его голос:

— Слезай, Павел! Они уехали.

Пашка спустился вниз и предстал перед отцом, пытливо вглядываясь в его заросшее бородой и усами лицо, в серо-голубые глаза, обметанные густой сеткой морщин.

— Иди в избу, — сказал отец, ничуть не удивившись Пашкиному виду. — Сейчас затоплю баню, потом с тобой уху варить будем. Налимы в мережу попали. Знатные налимы, — пояснил он, закрывая дверь на сеновал.

День потихоньку истаивал в багровом закате. Высоко в небе неподвижно розовела причудливая рябь облаков. На проводах, по которым давно не пускали ток, потому что они почти по всей линии были оборваны и сданы на сборный пункт металлолома бедствующими от безденежья людьми, сидели ласточки, чистили перья и щебетали о чем-то своем, птичьем. Воробьи возились в пыли, пытаясь избавиться от блох. Найда и Ратмир лежали у ног Николая Афанасьевича и тоже время от времени принимались выщелкивать досаждающих им паразитов желтоватыми клыками. Сам Николай Афанасьевич сидел на верхней ступеньке крыльца, распаренный после бани, курил самокрутку, пуская дым в сторону, чтобы он не затронул обритого наголо сына, устроившегося ступенькой ниже. Оба молчали: говорить было не о чем. Обо всем, что Пашка знал и что пережил в этот день и во все предыдущие, он рассказал отцу. Тот выслушал его сбивчивый, перескакивающий с одного на другое рассказ, не перебивая и не задавая вопросов, глядя поверх верхушек деревьев на тусклое крыло заката. В голове его сплелись в тугой клубок навыки, полученные от прошлой размеренной жизни, которая неожиданно оборвалась, разорив не только знакомое ему до мельчайших деталей производство, но и собственную жизнь, навыки, так не вяжущиеся с тюремными порядками и той перевернутой с ног на голову действительностью, в которую он попал, выйдя на свободу. Все знакомое, родное и близкое стало чужим — даже жена и дети, выросшие без него почти за пять лет разлуки. И теперь, выслушав сына, он мучительно искал в этом клубке ниточку, которая могла указать ему правильное направление, способное разрешить все противоречия. Одно Николай Афанасьевич знал твердо: Пашкина жизнь в опасности, и он, его отец, обязан защитить сына от тех, кто на эту жизнь попытается посягнуть. Чего бы это ему ни стоило. Даже новой тюрьмы. Только на этот раз он не будет обивать ничьи пороги в поисках правды, потому что за этими порогами правды нет и не может быть. Зато у него есть карабин «сайга» с оптическим прицелом и полсотни патронов. Пусть только сунутся.

— Ладно, — произнес Николай Афанасьевич, решив для себя все, что надо было решить, исходя из сложившихся обстоятельств. Он докурил цигарку до пальцев, как привык делать это в заключении, и раздавил ее подошвой босоножки. — Утро вечера мудренее, сынок. А пока давай на боковую.

И он несмело потрепал Пашку по обритой его голове, почувствовав при этом такую щемящую боль, что едва сдержал рвущийся из горла стон.

Они молча прошли в избу. Найда поднялась на крыльцо и легла перед дверью, положив голову на вытянутые лапы, Ратмир залез в свою будку.

Глава 22

На другой день, то есть в понедельник, Ефим Угорский, редактор газеты «Угорские ведомости», с утра сдав в типографию верстку последнего номера, в передовой статье которого отражены последние события в угодном для Осевкина виде, оставив правку своему заместителю, отправился в Москву, чтобы встретиться с бывшим своим коллегой, Иосифом Ивановичем Ивановым, завотделом социальных конфликтов в недавно созданной газете «Дело», рупоре так называемой конструктивной оппозиции, и попытаться продать ему информацию о событиях в Угорске, понимая в то же время, что эти события по нынешним временам сенсацией уже не считаются, что они вряд ли ею станут, потому что на просторах огромной страны подобное происходит каждый день в том или ином виде, и уже не воспринимается как нечто из ряда вон выходящее. Но Угорскому очень хотелось подложить свинью даже не столько Осевкину, как всей этой мрази, возомнившей себя владыками мира, перед которой ему приходится пресмыкаться, чтобы заработать себе на кусок хлеба, ненавидимой им столь люто, что, когда он представлял ее, мразь, во всех житейских проявлениях, хорошо ему известных, тут же начинал задыхаться и покрываться пупырышками, которые расчесывал до крови бессонными ночами.

Логически рассуждая, и событий-то нет никаких. Так, написал кто-то, чтобы напугать Осевкина, вырвать у него задерживаемую зарплату. Но Осевкин не из тех, кого можно напугать подобными жалкими потугами, а меры он может принять самые жесткие, если не жестокие, в следствии чего события могут либо заглохнуть до поры до времени, либо неожиданно развернуться и устремиться в любом направлении. Особенно если им придать некую красно-коричневую окраску, которую властей предержащие боятся пуще, чем бык красной тряпки. И не только в захолустном Угорске, но и в самой Москве. Следовательно, надо эти события подать в соответствующем виде. Чего-чего, а соответствующий вид Угорский мог придать чему угодно, лишь бы на этот вид имелся соответствующий спрос. А потом поди разберись, имелся этот вид на самом деле, или он кому-то лишь померещился.

Итак, «Лига спасения России»! Обхохочешься! Откуда взялась? Кто ею командует? Против кого направлена? И самое главное — кто ее финансирует? Как говаривали классики марксизма-ленинизма: ищи, кому это выгодно. Естественно, русским националистам, русским фашистам, шовинистам, антисемитам, человеконенавистникам. Правда, ни фашистской свастики, ни коммунистических серпов и молотов нигде не обнаружено. Так что из того? Если не обнаружили, так это еще не значит, что их не было вообще. Были! Но закрашены. Зато остались и даже укрепились в мозгах определенной части маргиналов и люмпенов. Это во-первых. Во-вторых, школа. Именно старая школа, которой руководит один из братьев Лукашиных, где усердно насаждается русский патриотизм, нетерпимость к успешным людям, населяющим жилой комплекс «Ручеек». На этой почве даже происходят драки между подростками, их взаимная нетерпимость и всякие фобии, поощряемые взрослыми. В Лукашинской школе особенно остро топорщится неприятие школьной реформы, продавливаемой сверху, которое даже не пытается скрыть ее педагогический коллектив, полагающий, что эта реформа замыслена против русского народа, что она есть способ оболванивания его, направлена против его культуры, его самобытности. Более того — страшно подумать! — против православия с его «Третьим Римом». Говорили, что однажды Лукашин вытурил из школы местного попа, явившегося проповедовать среди учеников «Закон Божий» и опозорившийся в споре с самими же учениками… Что еще? Да, надо будет отразить местные нравы, дающие повод для всяких инсинуаций, связать Осевкина с городской верхушкой, получившей образование в советской школе, в то же время невежественной, настроенной против инородцев, что лишний раз подтверждает, сколь непрочны были знания, полученные ими, и как необходима реформа образования, хотя он, Угорский, плевать хотел на нее с высокой колокольни.

И шариковая ручка в руке главного редактора продолжила стремительный бег по страницам записной книжки, находя все новые и новые доказательства, говорящие о надвигающейся катастрофе с таким трудом созданного отцами-первопроходцами нового Российского государства, вставшего на путь демократии, либерализации, рыночных отношений и свободы человеческой личности. Сегодня «Лига спасения России», завтра всеобщий бунт, «бессмысленный и беспощадный», отмеченный еще гением русской классики… Впрочем, нет, гении русской классики — это лишнее. Хватит ссылаться на тех, кого давно уже никто не читает, кто пестовал в своих произведениях имперское мышление, великодержавный шовинизм и антисемитизм у погрязшего в рабской психологии народа.

Ефим Угорский даже не заметил, как пролетели мимо окон полупустой электрички сто километров, отделяющие Угорск от Москвы. Покинув электричку, он проехал одну остановку на метро и через несколько минут вышел к огромному газетно-журнальному комплексу, в котором среди прочих помещалась редакция газеты «Дело». Выписав пропуск, миновав охранника, поднялся на лифте на четвертый этаж и длинным коридором со множеством дверей достиг нужного кабинета, открыл дверь в просторное помещение, в котором темнели за компьютерами согбенные фигуры сотрудников, выискивающих в океане информации едва заметные островки мусора, таящие в себе факты определенного толка, в ряду других подобных же островков, оторвавшихся от родных берегов и кочующих среди пенистых гребней тайфунов и штормов, ничего в себе не таящих.

Никто из согбенных фигур не обратил внимания на вошедшего, и Угорский проследовал к двери, за которой должен сидеть Еська Иванов, с которым они когда-то начинали на радио, потом вместе перешли в газету, затем было телевидение, а дальше… дальше их обоих оттуда вытурили за негибкость и неспособность учитывать меняющуюся ситуацию. Однако Еська умудрился остаться на плаву, предав в третий или четвертый раз все свои принципы — если они у него имелись — и поменяв их на другие, ничуть не лучше прежних, а несгибаемому Ефиму не повезло: вытурив, его как бы приписали к касте прокаженных. И он до сих пор, судя по всему, числится в этих списках. Ну да черт с ними со всеми!

Угорский постучал, приоткрыл дверь и просунул в нее свою голову. И увидел Еську Иванова. Тот говорил по телефону и что-то записывал в блокнот, лежащий на столе, придерживая его локтем, чтобы не скользил по толстому стеклу, накрывающему столешницу, время от времени роняя в трубку с почтением в голосе и даже в позе: «Да-да! Конечно! Разумеется! Будет сделано!». Подняв круглую плешивую голову и увидев Угорского, кивнул ему, одновременно приветствуя и указывая на стул, стоящий напротив.

Угорский осторожно опустился на мягкую подушку стула, провел обеими руками по своей шевелюре, потрогал круглую плешь, подобрал ноги, сложил на коленях руки и, вытянув вперед свое острое лицо, приготовился ждать как угодно долго, понимая, что он пришел к бывшему своему другу-приятелю просителем, и любое неверное движение, а тем более слово, могут отрицательно сказаться на его планах.

Наконец Еська закончил разговор, перевел дух, точно бежал вверх по лестнице, и, откинувшись на спинку стула, с откровенным любопытством уставился на своего коллегу узкими щелками еще более заплывших азиатских глаз, вокруг которых не было ни одной морщинки, но землистый цвет лица, но пегая растительность на щеках и подбородке как некая дань времени и отличительная черта причисленных к некой касте, но брезгливо оттопыренная нижняя губа, но толстые пальцы, непрестанно шевелящиеся и будто бы отбивающие ритм начисто забытой мелодии, но сапное дыхание — все это говорило о том, что место, которое он занимает, дает ему значительно меньше, чем отнимает.

— Ну, привет, Ефим, привет! — точно очнувшись ото сна, заговорил Иванов, протягивая через стол короткопалую руку. — Давненько не виделись. Да-а, давне-енько-о. Постарел, постаре-ел.

— Что поделать, жизнь такая, — скромно потупился Угорский. — Не мы ее выбираем, а она нас, грешных. Да и ты не помолодел.

— Ты прав, ты прав, — согласился Иванов. Тут же нажал кнопку и, едва дверь приоткрылась и в ней показалась женская голова неопределенного возраста, держащаяся на длинной жилистой шее, велел: — Чаю нам, голубушка. И покрепче.

Кивнув, голова исчезла.

— Нуте-с, рассказывай, что, где и как? — велел Иванов.

Угорский, зная, что Еську мало интересует его положение, коротко рассказал, где живет и работает и зачем приехал.

— А что Геся? — спросил Иванов. — Жива-здорова?

— Мы разошлись, — нахмурился Угорский, опустив голову. — Давно уже, восемь лет тому. Живет в Одессе. С родителями. Жила по крайней мере. — И пояснил ледяным тоном: — Связь с нею не поддерживаю: предала, когда мне было особенно трудно.

— Да-а, бывает, бывает, — покивал головой Иванов.

Женщина принесла поднос с чайными принадлежностями, молча поставила на стол и вышла. Иванов принялся разливать чай и одновременно жаловаться на то, что газета держится на частных пожертвованиях, тираж небольшой, работать все труднее: страна скатывается к очередному этапу тоталитаризма с видимостью демократии, что кругом взяточничество, воровство и волокитство — три «В», — вознес он вверх указательный палец и многозначительно кхекнул, — что наверху дураков стало еще больше, правительство и президент не способны к масштабному видению проблем, а тем более к масштабному их разрешению, поэтому тычутся, как те слепые щенки в поисках таких сосков, которые напитают всех в равной мере без всяких усилий, но даже имея такие соски, не способны их использовать наилучшим образом… За державу обидно, — добавил он, — помешивая ложечкой в чашке. И тут же без всякого перехода: — Так говоришь, фашизм в чистом виде?

— В чистом виде, Еся, у нас фашизма быть не может, — поправил Угорский своего бывшего приятеля, забыв, что противоречить ему себе же во вред. — Но все начинается с подобия, чтобы со временем…

— Да-да-да! Так что ты от меня хочешь?

— Как что? — удивился Угорский. Но тут же сбавил тон: — Я хочу… Понимаешь, Еся, Угорск с его проблемами — это та капля, в которой отражаются проблемы всей страны. Здесь, в Москве, все перемешалось, все перепуталось. А там — все как на ладони. Это тот оселок, на котором… — И, заметив скуку в глазах Иванова, заторопился: — Если раскрутить Угорск, то на его примере можно показать, что нынешняя власть ни на что не способна. А не способна она потому, что невежественна во всех вопросах, что она привыкла слушать самое себя и реагирует лишь на поддакивание своим бредовым идеям. Это, понимаешь ли, — торопился высказаться Угорский, — как если бы спасать человека, увязшего в болоте, вытаскивая его по частям.

— Сильно сказано! Сильно! — покивал головой Иванов. — Есть еще порох в пороховницах. Есть. Но, скажу тебе, следуя твоему методу выражаться аллегориями: когда человека днем кусают блохи, а ночью клопы, он должен, не сжигая собственного дома, засыпать его под самую крышу дустом или еще какой-нибудь отравой, потом почистить и продолжать в нем жить. А если он только и занят тем, что давит паразитов на собственном теле, то ему от них никогда не избавиться. А именно последним и занимается наша правящая верхушка. И ты ее в этом поддерживаешь.

— Так что ты предлагаешь? — возмутился Угорский, в очередной раз позабыв о том, что надо вести себя покладисто и со всем соглашаться. — Если тебе действительно за державу обидно…

— Постой, постой, не ерепенься. Но ведь ты, насколько я понимаю, хочешь остаться в стороне? — налег Иванов на стол жирной грудью.

— А что прикажешь делать? Закончить свои дни на муравьиной куче? — воскликнул Угорский.

— На муравьиной? Мда, ситуация. Впрочем, я, пожалуй, пошлю к вам одного человечка. Молод, только начинает на этой стезе, хочет прославиться, подает надежды, — обычное дело. У него, правда, мало опыта, но… но это, может быть, и к лучшему. Ты, Фима, вот что: набросай тезисы, кое-какие факты, расскажи, где у вас что, нарисуй схемку, чтобы мой балбес не путался там меж трех сосен. А уж с остальным я тут как-нибудь сам.

— Я уже набросал, — проворчал Угорский. — Только, ради всего святого, не упоминай моего имени. И чтобы ни одна собака не знала, что я у тебя был. И чтобы он и близко не подходил к нашей редакции. И… и вообще мне лучше не знать, кто он, этот твой спецкор. А то, когда тебя подсоединят к электродам, ты и мать родную не пожалеешь.

— Неужели до такой степени?

— А ты как думал?

— М-мда, докатились.

Угорский покинул кабинет Иванова со смешанным чувством удовлетворения и досады. Да, он вынудил Иванова пообещать, но это еще не значит, что тот свое обещание выполнит. Тем более — заплатит за информацию. Но тут уж ничего не поделаешь: рыночные отношения в России находятся в зачаточном состоянии, так что производителю товара, особенно интеллектуального, чаще всего приходится за свой товар доплачивать покупателю, чтобы тот хотя бы обратил на него внимание. Чертова страна, в которой лучше всех живется жуликам и проходимцам! Ему, видишь ли, за державу обидно. Фразер и пустозвон! Именно такие сейчас и нужны новым хозяевам России. А главное — некуда из нее сбежать: ни Угорские, ни Ивановы кроме нее нигде не требуются. Даже в Израиле: там и своих хватает. И что остается? Ничего другого, как только ждать, что все образуется само собой, то есть дойдет до такой точки, когда волей-неволей придется переходить на другие рельсы.

Колеса электрички пересчитывали стыки чугунных рельсов. Мимо тянулись до отвращения знакомые виды: то полуразвалившиеся деревни с развалившимися скотными дворами, то причудливой архитектуры коттеджи «новых русских»; то зарастающие кустарником поля или затянутые зеленой ряской пруды; то поля с подстриженной зеленой травой, приспособленные под гольф, то ухоженные пляжи, огороженные заборами с колючей проволокой, пристани с яхтами и катерами. И нигде ни души. Мертвая страна, проспавшая свое будущее!

Угорский отвернулся от окна, съежился, натянул на лоб бейсболку и закрыл глаза: дорога домой казалась ему слишком длинной в отличие от дороги в Москву. И опасной.

Сквозь полудрему он услыхал объявление, что следующая остановка Угорск, но даже не шелохнулся: из Угорска он выехал на электричке, идущей в сторону от Москвы, вышел через две остановки и теперь собирался повторить тот же маршрут в обратном порядке на тот случай, если кто-то спросит, зачем его понесло в столицу. Конечно, никто не запрещает ему ездить, куда вздумается, лишь бы газета выходила еженедельно по понедельникам, но у Осевкина везде свои люди, а тот подозревает всех и каждого во враждебном отношении к своей особе. И уж чего-чего, а спрашивать умеет. Так что лучше поостеречься и как бы подложить под себя соломки. Поэтому Угорский и сел в самый первый вагон, что в него не садятся те, кто выходит в Угорске, а не садятся потому, что выход с платформы находится у последнего, если смотреть со стороны Москвы, вагона, а если наоборот, то у первого. А чтобы не светиться на перроне второй от Угорска остановки, едва в окне электрички исчезли верхние этажи «Ручейка», пошел по вагонам в самый конец, на остановке вышел из последнего и почти тут же пересел на встречную электричку, вздохнув с облегчением: на всем протяжении пути он не заметил ни одного знакомого лица и вообще никого, кто вызвал бы у него подозрение.

Глава 23

Шли дни, но ничего не менялось в заштатном городе Угорске, как будто ничего и не случилось. Надписи на гаражах тщательно закрасили, их уже никто не подновлял; закрасили голубой краской и почти двухметровые буквы во Втором корпусе, и даже не только буквы, но и всю стену, и теперь она аж светилась в негаснущем свете нескольких неоновых ламп, обозреваемая, к тому же, из-под потолка недремлющими глазами видеокамер. В церкви восхваляли деяния отцов города и частных собственников, преумножающих богатства не только свои, но и общие, в городской газетенке «Угорские ведомости» о том же самом говорили несколько другими словами, но сути это не меняло.

Была пятница.

В пятницу, в первой половине дня, мэр города Угорска Андрей Сергеевич Чебаков, обходил со своими чиновниками некоторые городские улицы, проверяя их на предмет уборки, порядка на детских площадках и вывоза мусора из мусорных баков. Походя давались кое-кому из чиновников кое-какие указания по улучшению, усилению и укреплению того, что требовало улучшения, усиления и укрепления. Например, разболтанных детских качелей, сбитых ступенек у парадных подъездов, покривившихся декоративных оградок. Ничего не поделаешь: осенью грядут выборы, надо показать, что власть существует и заботится о своих избирателях.

По пятницам же, но уже во второй половине дня, Андрей Сергеевич собирал в своем просторном кабинете лиц, ответственных за всякие-разные направления деятельности городского и районного масштаба, назначенных им самим после очередных выборов, чтобы выслушать их отчеты, кого похвалить, кого пропесочить, а затем поставить очередные задачи, вытекающие из очередных высказываний президента, премьера и губернатора. Андрей Сергеевич знал всех своих подчиненных как облупленных, знал, кто чего стоит, кто чем дышит и в чем особенно грешен. Он рос вместе с ними, гонял мяч на пустырях, понемногу хулиганил вместе со всеми, не считая это хулиганством, затем, окончив школу далеко не в первой десятке, поехал в Москву и поступил на юрфак, — не столько продемонстрировав на вступительных экзаменах глубокие знания, сколько воспользовавшись папиными и дедушкиными связями и деньгами. И на юрфаке он учился ни шатко ни валко, однако диплом получил, и встал вопрос: куда идти дальше? Можно было в адвокаты, но для адвоката ему не хватало пронырливости и способности к софистическому мышлению. В прокуроры? Эта область юридической деятельности казалась ему более простой: этих налево, а этих направо — в зависимости от расклада сил в высших эшелонах власти. Но прокурорские должности на дороге не валялись, и пришлось ему идти в юрконсультанты одного из московских промышленных предприятий. Не успел он освоиться, как все начало рушиться. Не слишком разбираясь в том, что происходит, Андрей Сергеевич с головой окунулся в этот разрушительный процесс, надеясь выплыть на поверхность не с пустыми руками. Но таких горлопанов, у которых не было никаких принципов, оказалось слишком много, всем к большому общественному пирогу прорваться не удавалось, а лишь тем, кто загодя вошел в некую шайку, нацеленную единственно на грабеж и оказавшуюся на самом верху, где делили и расхватывали самые лакомые куски этого пирога, прикрывая грабеж громкими словами о благе народа и государства. Не досталось молодому юристу ничего и от заводского пирога. Во-первых, проработал он на нем меньше года; во-вторых, вместо того чтобы тихой сапой вместе с дирекцией ставить этот грабеж на законные основания, бегал по митингам и орал «Долой!», смутно представляя себе, что образуется, если эти крики будут услышаны и возымеют действие.

Народ между тем нищал, дичал и вырождался, и никому до него, как оказалось, не было дела. Главные грабители, набив свои карманы и сейфы заграничных банков валютой, подались на Запад, оттуда командовали наемными директорами компаний, сколько и как именно выкачивать из их вожделенной личной собственности денег, обходя всякие законы, чтобы как можно меньше доставалось государству и быдлу, называемому российским народом. Прикрывая свои грязные делишки и боясь, что все может снова перевернуться, но уже в другую сторону, они пошли проверенным путем — начали провоцировать межнациональные конфликты где только можно, предложив всем ринуться в сторону независимости, науськивая продажную прессу орать как можно громче о главной опасности, исходящей от крохотной Чечни. Опасность не заставила себя долго ждать. Все взоры повернулись в ту сторону. И погнали туда русских мальчишек на убой под командованием тех офицеров, которые еще помнили о данной ими присяге на верность Родине. И дергали этих офицеров, не давая им победить, чтобы длилась эта бойня как можно дольше, пока все не будет разворовано. Не удивительно, что у быдла от всего этого мозги встали враскорячку, и ни на что решительное оно уже не было способно.

Увы, все эти тонкости Андрей Сергеевич понял далеко не сразу. Громкие слова: Рынок, Свобода Слова и Личности, Неприкосновенность Частной Собственности, которые все расставят по своим местам ко благу всех и каждого, затмевали его весьма скудный разум. Однако в конце концов ему хватило мозгов, чтобы понять: в Москве ему, чужаку, ничего не светит, разве что какие-нибудь крохи, следовательно, надо возвращаться к родным пенатам, пока там тебя еще помнят, и попытаться взять то, что еще не взяли неповоротливые провинциалы.

Увы ему, увы еще раз: он опоздал и здесь. Все, что можно было разграбить и растащить по своим закуткам, разграбили и растащили, не зная, как и на что все это использовать. А тут еще расплодились банды, точно плесень в квартире с протекающим потолком, и все дрожало перед их беспредельной жестокостью, все гнулось перед их нахрапистостью: и выхолощенная милиция, и купленная прокуратура, и напуганные до смерти остатки советской власти. Никто ничего не понимал, каждый действовал в одиночку, опасаясь как друзей, так и врагов.

— Вот уж сволочи, так сволочи, — ворчал дед Андрея Сергеевича генерал Чебаков, отправленный в отставку сразу же после демарша «команды идиотов», как он величал гэкачепистов, не сумевших организовать даже приличного путча. — Всё у нас кверху задницей, все задним умом крепки, — накалялся ненавистью его голос. — Вон китайцы — постреляли своих хунвейбинов в Пекине — и все сразу же угомонились. А не постреляли бы, так драка там такая бы возникла всех против всех, что от их миллиарда жителей не осталось бы и половины. История тому свидетель. Зато теперь тихо, спокойно, а главное — результативно: проводят реформы, промышленность растет, перед Америкой не гнутся, как наши обормоты, и, помяните мои слова, скоро станут самой мощной державой в мире. Есть, как говорится, у кого поучиться, да нам все не впрок.

Однако ворчание старого генерала как-то не воспринималось его окружением. Да и то сказать: сам-то ты где был? Сам-то ты чем занимался, когда надо было вставать грудью против распоясавшихся грабителей? Дома сидел, поджавши хвост? В телевизор пялился на ножки балерин, отплясывающих лебединые танцы? Молчал бы уж, старый пердун.

Впрочем, не он один. И сам Андрей Сергеевич был не лучше. Почитай, весь народ пялился в телевизор с хмурой озлобленностью обездоленных, не понимая ни слова из того, что внушали ему бойкие комментаторы. Вот если бы…

Все перевернулось с приходом банды Осевкина, захватившей деревообрабатывающий комбинат, лежавший при последнем издыхании. И Андрей Сергеевич был одним из первых, кто — не сразу, разумеется, а изрядно расчесав себе затылок, — пошел на поклон к Осевкину и Нескину, новым хозяевам комбината.

Да, была пятница, полуофициально считающаяся коротким рабочим днем для всякого начальства. В пятницу оно, это начальство, измотанное непрерывным потоком дел, которые никогда не переделаешь и, следовательно, не стоит даже пытаться, позволяло себе расслабиться на полную катушку, презрев всякие условности и правила. В пятницу Чебаков щадил своих подчиненных. Отчеты и задачи — это не работа, а так себе — отдохновение души.

— Да, так вот, дорогие товарищи и господа, — начал Андрей Сергеевич, поднявшись, когда все расселись и угомонились, приготовившись слушать, а иные так даже и записывать. Он оглядел длинный стол, пробежал взглядом по знакомым лицам и продолжил хорошо поставленным баритоном: — Минувшую неделю наш город и район провели вполне успешно, если иметь в виду общую, так сказать, экономическую и политическую обстановку в нашей стране. Наше ведущее предприятие продолжает развиваться, производительность труда там растет, налоговые отчисления увеличиваются. Если иметь в виду прошлый, не самый успешный год, рост поступлений в городскую казну увеличился на три процента. Еще полтора процента дала торговля и кустарные промыслы. Наши экономисты решают, как лучше и в какой очередности использовать эти деньги на благо нашего города и его жителей. Правда, должен отметить, что городской бюджет используется нами далеко не так эффективно, как бы нам всем хотелось. Особенно по части строительства жилья и дорог. Дороги у нас очень и очень плохие. Сами по ним ездите и знаете, как на них трясет, так что расписывать вам их состояние считаю излишним. Как говаривал наш гениальный писатель Гоголь: «В России две беды: дураки и дороги». С тех пор мало что изменилось. К сожалению. Я не имею в виду присутствующих, — оговорился Чебаков, заметив, как нервно зашевелились его подчиненные, — потому что и без нас дураков хватает на всех этажах власти. Но это сугубо между нами.

Чебаков покхекал, чтобы разрядить обстановку и снова перейти на деловой тон, хотя отлично видел, что каким бы тоном он ни говорил, а толку от этого будет мало: все движется так, как двигалось и год, и пять лет назад, потому что двигатель один и тот же — деньги. А деньги приплывают с одной стороны, уплывают в другую сторону, и лишь малая толика их идет на пользу городу. И с этим уже ничего не поделаешь. А если он и попытается что-то поделать, то вряд ли усидит на своем месте хотя бы неделю. И ладно бы, уволили и забыли. Тогда бы он как-нибудь и сам с теми деньгами, что уже накопил путем всяких махинаций, сумел бы выкрутиться. Но не дадут. Потому что выбывший из команды выбывает из-под ее контроля, а это весьма и весьма чревато непредсказуемыми последствиями. Остается молить господа, чтобы ничего не менялось, иначе — труба.

Однако должность обязывала, и Чебаков продолжил вязать кружева слов, почти не задумываясь об их смысле:

— Далее насчет ремонта коммуникаций и жилья, доставшихся нам в наследство от тоталитарного режима. Надо иметь в виду предстоящие перевыборы. Усилить агитацию и пропаганду. Засучить рукава. Каждую зиму у нас что-нибудь рвется, ломается или течет. Поэтому прошу ответственных товарищей по партийной линии иметь это в виду и принимать достаточные меры для выполнения соответствующих решений. Особенно в том смысле, чтобы подойти к выборам в полной боевой готовности. Если вы думаете, что в нашем городе нет представителей других партий, то ошибаетесь: они есть и действуют из-под полы. Да, именно так, и тому есть подтверждение в свете последних достаточно всем известных событий. Далее надо иметь в виду, что правительство обращает сугубое внимание на положение дел в ЖКХ, и мы с вами не должны отставать от общей тенденции в русле модернизации. Как говорится, готовь сани летом, а телегу зимой. Сегодня с утра мы с вами прошлись кое по каким улицам и увидели наличные недостатки в нашей работе. Надо устранить в самое ближайшее время. Чтобы было видно, что работа делается. Насчет правопорядка тоже есть упущения. Несмотря на то что органы правопорядка стали именоваться полицией, что очень правильно и, как сказал президент, ближе к народу, однако жизнь ставит перед нами все новые и новые задачи, которые пора решать самым решительным образом, вооружась новыми директивами и законоположениями. Как вам известно, на гаражах были сделаны провокационные надписи, позорящие наш город и всех нас. Милиция… то есть прошу прощения, полиция… так вот, она приняла соответствующие меры, и означенные эксцессы больше не повторились. Но образовательный процесс в наших школах далек от совершенства и требует к себе пристального внимания. Нынче книги никто не читает, в интернете можно и без книг найти ответы на любые вопросы, не засоряя детские головы всяким бесполезным вздором. Надо все больше уделять внимание практически полезным знаниям, не углубляясь во всякие отвлеченные рассуждения. Слава богу, у нас не было замечено эксцессов на межнациональной почве, однако терять бдительность в этом вопросе никак нельзя, иначе выходцы из других регионов заполонят наш город, навяжут нам свои средневековые обычаи и прочие вещи. Особенно нашей общественности нельзя терять бдительности в этом вопросе, потому что именно в школе воспитывается не только патриотизм, но и любовь к другим народам, населяющим нашу необъятную страну. Потому что весной, как вам известно, имели место столкновения на этой почве между нашими торговцами и лицами… э-э… так сказать, приезжих национальностей. Полиция, реформирование которой в нашем городе несколько, так сказать, затянулось, должна особенно строго следить за тем, какова атмосфера и, как указал президент, соответствующим образом ее контролировать на новой, так сказать, основе, чтобы эксцессы не повторялись, поскольку давно известно, что у преступности нет национальности, так что мы не имеем права противопоставлять одну нацию другой, что не всегда отчетливо понимают наши, так сказать, граждане, в силу своей недостаточной сознательности, и строго следить за тем, чтобы граждане приезжих национальностей не оседали в нашем городе…

Речь мэра текла как по писанному, уж в чем-чем, а в этом деле он насобачился вполне за минувшие годы. Слушатели клевали носом, лишь один человек был внимателен и не отрывал шариковой ручки от своего блокнота — главный редактор «Угорских ведомостей». Покрывая строчками страницы своего блокнота, он мысленно ухмылялся, поглядывая на осоловевших чиновников. Впрочем, ухмылка господина Угорского была вымученной, время от времени его охватывала паника и откровенный страх: он не знал, был ли в городе человек из Москвы от Еськи Иванова, а если был, то неизвестно, что он там понаписал о событиях в Угорске. И вообще, зря он сунулся в «Дело», тем более к Иванову, всегда отличавшемуся тем, что шел на поводу у властей предержащих, при этом далеко не сразу осознавал грядущие перемены, замышляемые этими властями. Может быть, этот корреспондент и не приезжал, или, наоборот, ходит по городу, вынюхивает, попадет в лапы Осевкину, и тот вытянет из него все, что он знает, и тогда станет известно, кто дал им соответствующую информацию. А затем все может случиться в этом задрипанном городишке, в котором еще недавно то и дело пропадали люди. Можно себе представить, что они пережили, прежде чем отправиться на тот свет. И тело Угорского сотрясала нервная дрожь. Что, впрочем, не мешало ему слушать и записывать.

— Как вам всем известно, в недалеком будущем в нашей стране произойдет важнейшее историческое событие, которое должно всколыхнуть весь народ на новые достижения в физкультуре и спорте, а также в других областях, — продолжил Чебаков, несколько воодушевившись, так что некоторые слушатели, поморгав глазами, уставились на него с видимым вниманием. Это внимание еще больше подхлестнуло оратора: он привел в движение свои руки, и они запорхали в воздухе, точно бабочки. — Я имею в виду грядущий чемпионат мира по футболу. В связи с этим событием я предлагаю всем подумать о том, чтобы построить в нашем городе стадион на пять или даже на десять тысяч зрителей, имея в виду рост населения в ближайшем будущем в связи с новой политикой правительства по вопросу решения демографических проблем. А то мы что ни строим, все лишь для того, чтобы залатать имеющиеся дыры. Пора задумываться о перспективе хотя бы лет на двадцать. Наши мальчишки гоняют мяч на пустырях, стадион старой школы частично заняли под склады и еще черт знает подо что. Это есть самое настоящее недомыслие наших бизнесменов, у которых, кстати сказать, есть дети и эти дети тоже бегают по пустырям. Я думаю, надо бросить клич к тем бизнесменам, кто родился в нашем городе, но достиг достаточных успехов за его пределами. Я хочу выразить уверенность, что они проявят достаточный патриотизм и любовь к своим, как сказал наш гениальный поэт Пушкин, отеческим гробам. Товарища… прошу прощения! Господина Угорского, как главного редактора «Угорских ведомостей», прошу иметь это в виду в своем репортаже с нашего заседания. Было бы хорошо, если бы газета, отражающая наши надежды, попала к соответствующим гражданам и вызвала у них э-э… достаточную активность в этом направлении.

Чебаков налил в стакан воды из графина, отпил несколько глотков и продолжил:

— А теперь заслушаем сообщение некоторых должностных лиц о выполнении своих обязанностей по достаточно животрепещущим вопросам. Начнем с товарища… извините, все никак не могу привыкнуть называть своих коллег и товарищей господами. Да, так вот, прошу господина Купчикова, начальника городской полиции, отчитаться о минувших событиях и мерах, принятых для дальнейшего их предотвращения. Прошу, Аркадий Степанович.

На дальнем конце стола поднялся грузный человек с обширной лысиной, маленькими лисьими глазками на широком обрюзгшем лице. Прежде чем начать отчет, он кашлянул в кулак, пробежал пальцами по своему мундиру, проверяя, все ли у него в порядке. Все смотрели на него и ждали. А он не очень-то и спешил. И каждый из сидящих за столом понимал, что имеет право.

Просто удивительно, как быстро меняет человека власть, даже такая в сущности незначительная, какой обладал этот человек! Давно ли лейтенант милиции Купчиков исполнял должность участкового окраинного городского района, ходил в стоптанных башмаках, был потерт с ног до головы, худ, говорил робким шепелявым голосом и выглядел каким-то неприкаянным? Совсем, кажется, недавно. Ну буквально что чуть ли ни вчера. Но затем его за старательность перевели участковым же в центр, в его ведении оказался городской рынок и множество всяких торговых точек. И случилось чудо: человек преобразился, стал как бы даже выше ростом, взгляд потяжелел, башмаки заблестели, портупея тоже, всегда аккуратно подстрижен и чисто выбрит. И даже голос изменился, приобретя властную хрипотцу. Не прошло и года — глядь, а он уже за рулем иномарки, не шибко дорогой, но все-таки, все-таки. Затем на его личных шести сотках начал возводиться кирпичный дом… Да что там дом! — особняк в три этажа! Да и шесть соток будто бы расширились каким-то чудесным образом втрое или вчетверо. И вот он уже капитан, затем майор, начальник городской милиции. Сменилась вывеска над входом обшарпанного двухэтажного здания — и нате вам: начальник полиции. И уже ездит на такой же машине, на какой ездит сам Осевкин. Более того, господин Купчиков в самом конце озера Долгое начал строить коттедж, располнел, обрюзг, столуется в ресторане, за стол, разумеется, не платит. И подают… в тайне от Осевкина, потому что — власть, потому что может упечь ни за что ни про что, или еще проще: был человек — и нету.

Аркадий Степанович уперся кулаками в стол, заговорил хриплым голосом:

— За минувшую неделю никаких достаточно резонансных происшествий не произошло. Кроме тех, которые вам достаточно известны. Мы не стали педалировать теперешние обстоятельства, и происшествие как бы рассосалось само собой. Если в процентах, то количество квартирных краж уменьшилось. На прошлой недели обокрали одного ветерана ВОВ, забрали ордена, а самому нанесли тяжкое увечье достаточно тяжелым предметом. Он, значит, нас защищал, а его это самое… какие-то сволочи. Ветеран в данное время находится в больнице. Идет следствие. По всем данным — работали гастролеры. Что касается этой самой… «Лиги спасения России», так ее нет и не было. Чистая выдумка. Во всех остальных вопросах наше подразделение полиции идет в ногу со временем в соответствии с указаниями высших органов власти. Провели чистку рядов и сокращение штатов: двух человек отправили на заслуженную пенсию, одного уволили по собственному желанию в связи с переменой места жительства. Остальные достаточно соответствуют предъявляемым нормам и гордому имени полиции. А также увеличение зарплаты… Работаем над пресечением хулиганских элементов и повышением культурного уровня. А также недостаточно адекватных межнациональных отношений.

Выпалив все это, Купчиков перевел дух, исподлобья оглядел стол. Никто не шелохнулся.

— У тебя все, Аркадий Степанович? — спросил Чебаков.

— Да вроде как бы все, — пожал полными плечами начальник полиции, полез в карман, вытащил большой измятый платок, отер им лицо и шею, трубно высморкался, снова засунул платок в карман. Сел.

Шелестел под потолком вентилятор, перемешивая горячий воздух. Люди потели, откровенно поглядывали на часы.

— Итак, — встрепенулся Чебаков. — Итак, наша полиция в лице, так сказать, ее начальника, заслуживает положительной оценки. Хотелось бы услышать несколько слов от начальника городского ЖКХ. Достаточно много нареканий, Григорий Абрамыч. Да. Очень достаточно много. Я уже отмечал. Пора уже браться, засучив рукава.

— Да что же я поделаю? — воскликнул плачущим голосом вставший неподалеку от мэра круглый, невысокий человек. — Разве можно что-нибудь поделать при таком финансировании! С одной стороны — не повышай платежи! С другой — откуда взять деньги? Я уже тысячу раз говорю одно и то же, одно и то же — и все без толку. Нас кто только не ругает, разве что глухонемые. Старые дома, построенные при царе Горохе, разваливаются, собственники жилья не имеют средств для их ремонта, а виноват Рубинштейн. Так поставьте на мое место кого-нибудь другого! — воскликнул докладчик со слезой в голосе и тоже отерся платком.

— Ну что ты, Григорь Абрамыч, — заворковал Чебаков. — Не надо нервничать. Надо проявлять инициативу. Искать средства. Привлекать частные инвестиции, использовать общественность. Сейчас общественности придается достаточно большое значение. Потому что мы строим гражданское общество, а без привлечения общественности его не построишь. Азбучная истина. Да. Так вот, считаю, что этот вопрос остается открытым. Мы им займемся в рабочем порядке. А теперь… — Чебаков глянул на часы и закончил: — На этом наше заседание считаю закрытым. Все могут быть свободны.

Заскрипели стулья, чиновники потянулись к выходу.

Глава 24

В ту же пятницу ранним утром на платформу станции Угорска из московской электрички вышел молодой человек во всем белом: джинсах, футболке, кроссовках, и даже бейсболка с длинным козырьком была белой, если не считать какой-то эмблемы, чернеющей на ней этаким пауком. Молодого человека отличали высокий рост, лохматые волосы и борода с усами, между которыми краснели сочные улыбчивые губы. Через плечо его висела спортивная сумка, не слишком тяжелая, но, на первый взгляд, все-таки и не пустая. Молодой человек огляделся, заметил, что все бывшие пассажиры направляются в одну сторону, и двинулся вслед за ними. На тенистой дороге, где пахло травой и сосновой живицей, он догнал пожилую женщину, тащившую, перегнувшись на одну сторону, тяжелую сумку, и предложил ей свою помощь. Женщина поначалу отнекивалась и даже оглядывалась, как бы ища защиты, но весь народ уже прошел, и на дорожке они оставались вдвоем. Да и молодой человек, такой улыбчивый, такой приветливый и вежливый, через минуту рассеял ее подозрения и она доверила ему свою тяжелую сумку, однако известив его, — в надежде на понимание и сочувствие, — что едет к больному внуку и везет ему кое-каких московских гостинцев.

— Так вы живете в Москве? — искренне удивился молодой человек, будто он попал на край света, где встретить москвича практически невозможно.

— В Москве, сынок, в Москве, — подтвердила женщина. — Да вот дочка у меня вышла замуж за местного. — И пояснила: — Учился он в Москве, там они и познакомились. И сошлись. Два года мотались по квартирам, не расписывались… Нынче какие времена — сам знаешь: сойдутся, разойдутся — им трава не расти. Одни удовольствия. Ну, родила она, дочка-то моя, значит, сына. А зять, к чести его надо сказать, оказался человеком порядочным, не бросил ее с ребенком-то. Расписались они, свадьбу сыграли — все, как положено. А квартиры, — сам небось знаешь, сколько они у нас, в Москве-то, стоят, — нет ни у нее, ни у него. А у родителей жить — ни-ни. Вот и решили, чем так, то лучше в этом Угорске, но в своем собственном жилье… Мать у него жила тут в пятиэтажке, да померла, а квартира осталась, — поведала словоохотливая женщина. — А ты-то чего сюда? Или тоже к родственникам?

— Нет, мамаша, я по работе. Журналист я, в газете работаю. Вот направили сюда в командировку. Сказали, что тут какие-то лиги объявились, лозунги националистические пишут на стенах, народ будоражат… Ничего не слыхали?

— Как же, как же, слыхивала. Зять-то мой на этом самом комбинате работает, который в частной собственности находится, а хозяин… вот забыла его фамилию, прости господи! — вот уж полгода ни гроша своим работникам не платит. Ну, ребятня и написала что-то, не поймешь что, потому как отцы их и матери на этом комбинате работают — сами понимать должны. Поживи-ка полгода без гроша в кармане — каково это? То-то и оно. А у людей дети, их обуть-одеть надо, школа на носу, учебники каждый год новые, цены растут. Бог знает что, — прости господи, — с этими учебниками! — воскликнула женщина, всплеснув руками. — В наше время такого не было. Из года в год учебники передавали из класса в класс, и ничего, выучились, не хуже других. А тут не могут договориться, кто кого победил на той же, скажем, Курской дуге — наши ли немцев, или немцы наших. И вообще поговаривают, что если бы не американцы, нам бы никогда войны той не выиграть. А нам откуда знать, так ли, нет ли. Вчера говорили одно, теперь говорят, что это была, мол, советская пропаганда — вранье да и только. Сегодня говорят другое — тоже поди врут. Вот и не веришь никому.

— Да, болтают всякое, — согласился молодой человек.

— А ты из какой же газеты-то будешь? — спросила женщина. — Я уж их и не читаю: все одна болтовня, что по телевизору, что в газетах. Нигде правды нет. У нас в Москве-то еще пенсии более-менее ничего, спасибо бывшему мэру, а в провинции люди на гроши живут. Разве что огород — он и спасает.

— Работаю я в газете, которая называется «Дело». Раньше, то есть до революции, в России не было такого понятия — бизнес. Дело! Деловой человек! «Дело Артамоновых» Горького… Читали небось?

— Как же, как же, читала. По программе в школе проходили. Да что ж поделаешь: время такое, что куда ни глянь, одни нерусские заправляют, вот и выдумывают всякие нерусские названия: менеджер, риэлтер и прочую чепуху. Язык сломаешь.

— Ну так уж одни нерусские? — засомневался молодой человек, вспомнив почему-то сразу же своего начальника отдела Иванова.

— Так если и русский, тоже ничуть не лучше. К Сталину небось с иностранными словами не лезли. При нем всякий знал, что делать, а тут — говорят одно, а делают совсем другое.

— Ох, мамаша, желчный вы человек, — рассмеялся журналист.

— Поживешь с мое, сам таким станешь, — философски заключила женщина и возвестила, останавливаясь возле пятиэтажки: — Вот и пришли. Вон на втором этаже пеленки висят… Видишь?

— Вижу.

— Там-то мои и живут. Тесновато, конечно, но все-таки свое. Спасибо тебе, мил человек. А если тебе надо на комбинат, так это вон туда, — махнула женщина рукой в сторону сквера. — Видишь церковь? Вот сразу за ней этот комбинат и находится.

— А не знаете ли вы, мамаша, где здесь гостиница? А то сумку оставить — и то негде.

— Гостиницы тут нету никакой, мил человек. Был, говорят, когда-то Дом колхозника… — И пояснила: — Это когда колхозник в район по каким-нибудь делам приезжал, так в этом доме селился. Не пять звездочек, конечно, но дня на два — на три крыша над головой имелась. А сейчас нет ничего. Туристы сюда не ездят, показывать здесь нечего: кругом леса да болота, колхозы повывели, ничего другого не создали. А насчет переночевать, так это я у дочки могу спросить. Давай поднимемся наверх, раз уж ты взялся мне помочь, а то мне по лестницам тяжело подниматься, там и узнаем.

Дочка, весьма миловидная молодая женщина без особых примет, которую начинающий журналист затруднился бы описать, случись в этом необходимость, встретила свою мать с визгливой радостью, а на ее долговязого спутника глянула с подозрением, но мать ее успокоила, и через несколько минут молодой человек вошел в соседнюю квартиру, где жила одинокая вдова неопределенного возраста, муж которой помер, как ему сказала дочка словоохотливой женщины, по причине пьянства. Молодой человек с опаской оглядел растрепанную женщину в дырявом халате и ее весьма убогое жилище, однако отступать было некуда, да и женщина засуетилась, уверяя его, что у нее тут погром по чистой случайности, а так всегда чисто и уютно, и он решил, что уж пару ночей можно как-нибудь перекантоваться и в этой берлоге, зато в его будущей книге прибавится довольно занятное приключение. Выяснилось, что вдову зовут Аделаидой, а называть можно просто Идой, что Валька, ее молодая соседка, к которой приехала из Москвы ее мамаша, большая задавака, корчит из себя столичную штучку, а сама дура дурой.

Назвав себя Егором, — хотя на самом деле звали его Валерой, — но не показав документов по причине возможной конспирации: мало ли как развернутся события: провинция все-таки, — оставив у вдовы большую сумку, уложив фотоаппарат и диктофон в сумку поменьше, отказавшись от кофе, предложенного Аделаидой, молодой человек отправился выполнять задание редакции. Первое в своей жизни — с выездом в настоящую командировку и прочими причиндалами, положенными спецкору.

На комбинат Валера решил не спешить. Сперва надо оглядеться, выяснить аспекты провинциальной действительности, подышать, так сказать, наэлектризованным воздухом социального или какого-то иного напряжения, проникнуться народной жизнью в ее как бы первобытном естестве, не испорченном столичным развратом, и на этом фоне развернуть конфликт… Ну, что там развернется, это еще надо будет посмотреть, но без конфликта возвращаться в Москву никак невозможно. Так если бы конфликта не было, не возникла бы и нужда сюда ехать. Тут и курице понятно, Однако завотделом, не упомянув курицу, объяснил ему, что конфликт налицо, надо только подать его в духе времени и политнаправления. Что такое дух времени и политнаправление, Иосиф Иванович, которого в глаза и за глаза звали просто Иванычем, не объяснил, но Валеру это ничуть не смутило: он лишь в этом году закончил журфак Московского университета имени Ломоносова, и демократические доктрины еще были свежи в его кудлатой голове.

Однако доктрины доктринами, конфликты конфликтами, а на голодный желудок в голову ничего не лезет. И Валера, оглядевшись и определив, где находится центр города, пошагал своими длинными ногами по одной из улиц, весьма, между прочим, опрятной, тенистой и тихой. Улица вскоре привела его на площадь, которую окружали двух и трехэтажные здания эпохи развитого социализма, не лишенные помпезности, но выглядевшие весьма жалко с точки зрения исторического момента. Правда, нигде памятника Ленину он не обнаружил, но постамент, окруженный цепями и цветочными клумбами, стоял, а на постаменте куда-то бежал чугунный солдат с автоматом в одной руке и гранатой в другой. И было написано на бронзовой табличке, что это есть памятник угорчанам, павшим в боях Великой отечественной войны за свободу и независимость советской Родины. Слава им и вечная память.

Отсюда, от памятника, открывалась вся панорама площади и окружающих ее зданий. Над одним из них красовалась огромная реклама, и Валера, вглядевшись, прочел: «Моя полиция меня бережет!» А подойдя поближе, обнаружил бронзовую доску, гласившую, что городской отдел полиции Министерства внутренних дел находится именно в этом здании. Правее высилась четырехэтажная мэрия Угорска, еще дальше — угрюмое здание банка, похожее на старинный сейф; на другой стороне площади, примыкая к парку, сияло нечто трехэтажное, напоминающее средневековый замок, облепленный броскими рекламами. Тут тебе и ресторан «Угорье», и универсам «Озеро Долгое», и парикмахерская «Наша мода», и кафе «Ручеек». Сфотографировав и памятник, и здания, но не в открытую, а как бы из сумки, будто что-то в ней разыскивая, специально приспособленной для скрытой съемки, Валера переступил порог кафе, уселся за столик и стал ждать.

В кафе было гулко от пустоты. Лишь за стойкой бара дремал молодой человек в красной куртке с белыми отворотами, да в сумрачном углу пили кофе мужчина и женщина, тоже, видимо, приезжие. Если иметь в виду рабочий день, исходить из объявления, что дискотека начинает функционировать с восемнадцати часов, то кафе наполнится лишь к вечеру, когда молодежь устремится туда, где можно весело провести свободное время. В кафе, между прочим, запрещалось курить, распивать спиртные напитки, употреблять нецензурную лексику, рекомендовалось вести себя прилично и не забывать, что «вы являетесь гражданами древнего города Угорска, имеющего славные боевые и трудовые традиции». Валера, прочитав эти обязанности и напутствия, похмыкал и решил, что непременно заглянет сюда вечером и проверит, выполняются ли эти благие пожелания.

Минут через пять к его столику направилась ярко накрашенная девица, тоже в красной курточке, но в белом переднике, едва прикрывающем ее трусики, с блокнотом и меню в обнаженных руках. Валера выбрал кофе и фирменные угорские пирожки с мясом и капустой. К его немалому удивлению, и кофе, и пирожки имели отменный вкус и запах. Он подумал было, не повторить ли ему это удовольствие, однако, здраво рассудив и прикинув свои финансовые возможности, решил, что вполне обойдется и этим: не вагоны разгружать и не лес валить ему предстоит, как бывало на летних каникулах во время студенчества, а, можно сказать, прогулки и посиделки. Пока же предстоит пройтись по точкам, отмеченным завотделом Иванычем на самодельной схеме: гаражи у какого-то Гнилого оврага, рынок, жилой массив под названием «Ручеек», посидеть с бабушками возле «хрущебок», ну и еще что-нибудь, что попадется под руку. И лишь потом встретиться с мэром этого города и, если повезет, с хозяином комбината. Главное, как их учили на лекциях старые зубры журналистики, не пропускать ни единой мелочи, ибо целое как раз и состоит из мелочей, но из таких мелочей, которые… ну и так далее и тому подобное.

Шагая в направлении железной дороги, по которой время от времени с гулом проносились поезда и электрички, Валера как-то неожиданно подумал, что схема, лежащая в его сумке, не могла взяться ниоткуда, что кто-то из местных ее составлял, кто-то информировал Иваныча о событиях в Угорске, и этот кто-то не хочет, чтобы о нем стало кому-то известно. Вспомнилось еще, что Иваныч настойчиво не рекомендовал ему заглядывать в редакцию местной газетенки, потому что ничего он там не узнает, а подозрение и внимание местных властей на себя обратит раньше времени. Следовательно? Следовательно, осведомитель этот и сидит, скорее всего, в редакции «Угорских ведомостей».

Придя к такому умозаключению, Валера широко ухмыльнулся и даже хохотнул, довольный своей прозорливостью: до того все эти отговорки Иваныча показались ему наивными и даже смешными.

Увы, писания на гаражах оказались тщательно закрашенными, лишь кое-где еще можно различить фрагменты некоторых букв, а уж насчет самой крамольной надписи какой-то там «Лиги спасения России» и говорить нечего. Однако и эту закрашенность Валера запечатлел в своем цифровом аппарате. Так, на всякий случай.

От гаражей Валера направился к рынку, поскольку тот оказался на пути к жилому массиву «Ручеек». Но ни рынок, ни новые дома, похожие на московские, и вообще ничто не напоминало о недавних событиях, а молодые мамы и, естественно, далеко не молодые бабушки, ни о чем говорить с Валерой не пожелали, хотя он представился им человеком, только что закончившим химфак и теперь, в поисках высоко оплачиваемой работы, хочет разузнать насчет стоимости местного жилья и прочих условий. Странно все это и непонятно. То ли его вид не внушал доверия всем этим разновозрастным женщинам, то ли все они тут так напуганы, что и рта боятся открыть перед незнакомым человеком.

Решив, что больше ему должно повезти в районе «хрущеб», Валера отправился туда. Во дворе одного из домов он заметил толпу прилично одетых людей, иных даже с кожаными папками, толпившихся вокруг невысокого и весьма упитанного человека, который, поводя руками, что-то им объяснял, а так же немногим женщинам с колясками или сумками.

— Что это за делегация? — спросил Валера у одной из них, стоящей несколько на отшибе.

Та посмотрела на него с подозрением, затем неохотно пояснила:

— Мэр наш со своими шестерками ходит… интересуется, как люди живут. — Помолчала, добавила, зевнув: — Перевыборы скоро.

Валера приблизился к представительной группе. И вот что он услыхал из уст сравнительно молодого, но уже одышливого человека:

— Да, мне известны ваши проблемы, — говорил тот уверенным баритоном, поводя рукой. — И мэрия рада бы сделать все для того, чтобы с этими проблемами справиться в самое ближайшее время. Но увы, ресурсы наши весьма ограничены, а дыр от советской действительности осталось столько, что все сразу не залатаешь. Но мы держим их под контролем, и как только появятся средства, так сразу же заключим договор с подрядной организацией и приступим к работе. В этом вы можете на меня положиться целиком и полностью.

— Вы и в прошлом годе обещались, — прошамкала старушка, стоящая ближе всех к мэру. — А воз и нонче там.

— Да, бабуля, обещался. Не отрицаю. Но что я могу поделать? Мне в области тоже обещались. А в результате — пшик. Но, повторяю еще раз: мы держим все ваши проблемы под контролем, — заявил мэр и направился дальше, сопровождаемый молчаливыми людьми при галстуках и папках.

Валера и мэра с его окружением запечатлел своей камерой, ничуть не удивившись происходящему: везде, как выборы на носу, так чиновник уподобляется медведю, по весне вылезающему из своей берлоги и начинающему шататься по лесу, делая вид, что обитатели леса интересуют его исключительно ради удовлетворения их потребностей. Хотя на самом деле медведя… в смысле чиновника, интересует исключительно его должность.

Повозившись в своей сумке, Валера оглянулся из-под руки, пытаясь понять, не заметил ли кто-нибудь его секретной съемки. И ему показалось, что одна женщина, стоящая рядом с мужчиной, как-то уж очень поспешно отвернулась. Странное дело, но это как раз те мужчина и женщина, которых он видел в кафе. Эта же парочка топталась на выходе из кафе «Ручеек», потом вроде бы она же оказалась почти в двух шагах от него на рынке. И у мужчины что-то такое с одной половиной лица, которую прикрывает широкополая шляпа, сдвинутая набок. Да и рука мужчины то и дело как бы проверяет, хорошо ли прикрыта эта половина. В любом случае — подозрительно. И вот они же теперь оказались и здесь. Для случайного совпадения это, пожалуй, слишком. Хотя совпадения исключить нельзя. Как нельзя исключать его собственную мнительность, игру воображения, вызванные чтением газет, теленовостями, в которых большие и малые ЧП подаются с настойчивостью необыкновенной. Особенно тогда, когда что-то случается с журналистами. Но откуда в Угорске могут знать, что он журналист? От случайной попутчицы, которой он раскрыл тайну своей профессии и даже цель приезда в Угорск? Вряд ли это возможно за такое короткое время. Неужели в их редакции завелся крот? Однако, даже если и завелся, как он мог узнать, куда поедет Валера и какое у него задание? Ведь в кабинете у Иваныча кроме них двоих не было больше ни души! Конечно, конкуренция, подслушивающие устройства, то да се — все может быть.

Валера попытался рассмотреть своих спутников повнимательнее, но женщина, явно крашеная брюнетка, и мужчина спортивного вида в больших темных очках, держались к нему в основном спиной, то ли не желая показывать своих лиц, то ли что еще.

У Валеры в его еще короткой жизни не имелось повода обвинить себя в трусости, но тут он почувствовал что-то вроде озноба и непроизвольное желание постоянно оглядываться. А ведь он и боксом занимался, и каратэ, и самбо, потому что серьезно готовился стать журналистом, а это не только одна из важнейших профессий, но и самых опасных в условиях нынешней России. Конечно, за себя постоять он сумеет, но… но убивают или калечат даже таких людей, вокруг которых полно охраны. И тогда он решил, что пора бросать конспирацию и заявить о себе властям: пусть власти заботятся о его безопасности, потому что им же хуже, если с ним что-то случится на подведомственной им территории.

Валера пообедал в том же кафе и отправился в мэрию.

Глава 25

Андрей Сергеевич Чебаков, прежде чем покинуть свой кабинет, по заведенной привычке никому не доверять, потому что вокруг одни жулики и всегда готовы подложить свинью своему начальнику, открывал и закрывал на ключ ящики стола, мурлыча мелодию какой-то легкомысленной песни, в последнее время звучащей отовсюду, исключая разве что общественный туалет. Проверив все, что положено, он в самую последнюю очередь остановился перед личным сейфом, в котором, впрочем, не было ничего ценного — так, какая-нибудь мелочь в несколько тысяч долларов, евро и рублей, за которые не нужно отчитываться перед женой. Открыв наборный замок, заглянул внутрь, заметил, как лежат папки с бумагами, чуть сдвинул одну из них и, перед тем как снова набрать код и повернуть ключ, прижал дверцей волосок из собственной головы. Исполнив этот ритуал, он еще раз хозяйским глазом оглядел свой кабинет: книжные шкафы с автоматически выдвижными полками, лампы, исполненные по нанотехнологиям, не портящие зрения и экономящие электроэнергию, два компьютера, телевизор, небольшой бар со всякими напитками, собственный двухтумбовый стол, покрытый зеленым сукном, а поверх него толстым стеклом, телефоны на приставной тумбочке, серебряную карандашницу, стол для заседаний, и, довольный самим собой и минувшим днем, предвкушая несколько часов приятных развлечений, шагнул к двери, как вдруг она отворилась, и заглянувшая в нее секретарша доложила, что к нему на прием просится корреспондент московской газеты «Дело» Валерий Игнатьевич Жилинский.

Андрей Сергеевич замер на полушаге, по телу его прошла ознобная волна, она ударила в лицо холодом, а в мозгу пронеслось стремительным смерчем: «Как узнали? От кого? Заговор?», хотя и знал ответы на все свои вопросы: не случись того, что случилось, московскому корреспонденту делать в Угорске было бы нечего. Что касается заговора, так его исключать нельзя в любом случае и в любое время.

Однако в шоковом состоянии Андрей Сергеевич пребывал недолго: сказался многолетний опыт работы мэром. Он выдохнул застоявшийся в груди воздух, подобрал отвисшую губу и поманил секретаршу пальцем. Та зашла в кабинет, осторожно прикрыв за собой дверь.

Это была женщина лет сорока, неплохо сохранившаяся или, как говорят знатоки, не лишенная шарма, но то ли когда-то крепко напуганная, то ли невезучая в личной жизни, а потому смотревшая на своего начальника испуганными серыми глазами, будто допустила в своей работе непростительный промах, о чем вот-вот станет всем известно.

— Документы проверила? — спросил Чебаков резко, на глазах меняясь в лице: из беспечного, довольного жизнью и благодушного превращаясь сперва в отупелого, затем в злого и тоже напуганного.

— Проверила, — тихо ответила та.

— Какой он из себя?

— Молодой, высокий, с бородкой, — ответила секретарша, для верности обозначая руками и рост, и бороду, но поскольку молодость обозначить руками не получалось, добавила, жеманно поведя плечом: — Симпатичный.

— Цель посещения? — бил ее короткими вопросами Андрей Сергеевич.

— Для написания очерка о жизни провинциального города, — чуть ли не со слезами в голосе ответила она, чувствуя себя во всем виноватой.

— Врет небось, — пробормотал Андрей Сергеевич, растерянно оглядываясь, словно соображая, в какую бы щель ему прошмыгнуть, чтобы не встречаться с этим газетчиком. Но никакой щели в кабинете не имелось: окна прикрывали стальные решетки, и не было лаза ни в потолке, ни в полу, ни потайной двери за большим портретом президента страны. С другой стороны, если он не встретится с этим журналюгой сейчас, то все равно не избежать встречи потом, а до тех пор придется мучиться неизвестностью, вместо того чтобы отдыхать и наслаждаться жизнью.

Подавив в себе тягостный вздох, Андрей Сергеевич приказал:

— Ладно, пусть войдет.

Секретарша вышла, оставив дверь открытой настежь, и в нее тут же шагнул человек, действительно молодой, действительно высокий, действительно бородатый и симпатичный. Он широко улыбнулся сочными губами и, протягивая на ходу руку, заговорил приятным басом:

— Большое вам спасибо, Андрей Сергеевич, что вы нашли время для встречи со мною. Честное слово, я понимаю: пятница, конец рабочей недели, — сыпал без умолку Валера, пожимая вялую руку мэра своими жесткими пальцами. — Но войдите в мое положение: редакции понадобился положительный материал о жизни провинциального городка, о том, в частности, как возрождается в нем деловая жизнь, задавленная недавним кризисом, о людях, которые беззаветно трудятся на ниве возрождения промышленной мощи страны. И на все про все мне отпущено всего лишь три дня. Три дня! — воскликнул Валера, выставив вперед руку, спрятав в ладонь большой палец и мизинец, не ожидавший от самого себя такой напористости и речистости. — И два дня приходятся на выходные! Согласитесь, Андрей Сергеевич, совершенно безвыходное положение! Так что вы уж, будьте так добры, не гоните меня вон, иначе мне хоть в омут головой.

— Да что вы такое говорите! — воскликнул ошарашенный потоком слов Андрей Сергеевич, постепенно приходя в себя. — Какой еще омут! Какие такие проблемы! Милости прошу! Мы всегда рады… То есть я хотел сказать, что я всегда готов принять и поговорить с вашим братом-журналистом. Я понимаю, какую роль исполняет пресса, так сказать, пятая власть… как говорится, глаголом жечь сердца людей… У нас нет секретов от прессы: своя газета, свое, так сказать, радио и телевидение имеются… освещают, так сказать, жизнь города и района, доводят до сведения граждан все нюансы нашей жизни. Правда, местное телевидение еще в зачаточном состоянии, но в самое ближайшее время… переход на цифровое… а что касается выходных дней, так мэрия всегда на посту, всегда печется о своих гражданах. Не извольте беспокоиться, — теперь уже сам Андрей Сергеевич перешел в наступление, так что не остановишь, потому что собственная речь всегда придавала ему силы, а главное позволяла сообразить, что к чему и как себя вести дальше. Хотя он не поверил ни одному слову корреспондента, однако спасительная зацепочка все-таки появилась: может, и нет в появлении журналиста ничего страшного, то есть связанного с известными событиями, а есть одно лишь совпадение, так что нечего заранее паниковать, а надо брать разговор в свои руки.

Чебаков умолк, чтобы перевести дух. И так они стояли несколько мгновений в немом молчании, пытаясь понять, какое впечатление произвели друг на друга.

Первым в себя пришел Валера.

— Огромное, просто бесконечное вам спасибо за ваше понимание ситуации и, как бы это сказать? — ваше великодушие! — набирал он обороты, постепенно продвигаясь вслед за мэром к его столу. — Вы знаете, что меня особенно поразило? Никогда не догадаетесь! — и посмотрел на Чебакова смеющимися глазами, рот до ушей, белые зубы блестят, а между ними шевелится от сдерживаемого смеха кончик красного языка…

Однако брызжущее из глаз Валеры веселье скользило мимо Андрея Сергеевича, практически его не задевая, будто был он, подобно планете Земля, окружен магнитным полем, отражающем все излучения беспокойного солнца. Он смотрел на своего гостя с напряжением, не понимая, чему можно так радоваться. Наконец передернул плечами, развел руки и произнес извиняющимся тоном:

— Так в любом деле случаются накладки. Если бы они не случались, а дело делалось бы само собой, то не нужно было бы иметь ни мэрии, ни полиции, ни президента, ни всех прочих. Конь о четырех копытах и тот спотыкается.

— Вы меня не поняли! — воскликнул Валера. — Я просто вспомнил Москву и передряги, возникающие наверху по случаю плохой уборки улиц и дворов. У вас же как будто все делается именно по мановению волшебной палочки: нигде не видно дворников, но везде чисто, как в комнате прилежной хозяйки: ни окурка, ни бумажки, ни там банки или бутылки. Просто удивительно! И этот факт я отмечу отдельной строкой.

— А-а, это… — вздохнул с облегчением Андрей Сергеевич. — Да, в этом вопросе мы добились существенных успехов. Этого у нас не отнимешь. Цветочные клумбы, декоративный кустарник — все это результат работы с общественностью, в результате чего все и происходит таким образом, что… Опять же, культура поведения… Были как-то иностранцы — и те удивились. Сам губернатор ставит нас в пример другим, даже грамотой наградил. Вот, полюбуйтесь! — и Андрей Сергеевич показал на стену, увешанную всякими грамотами в рамках и под стеклом.

— Так в чем же секрет? — не выдержал Валера.

— А секрета никакого нет. Мы поставили наших дворников, — стал делиться с журналистом своим опытом мэр, — мы их, сукиных детей, поставили… извините за грубое выражение! — перед дилеммой: или у них чисто — тогда они получают зарплату, или грязно — тогда не получают ни гроша, и мы набираем других дворников — из гастарбайтеров. Вот и весь секрет. Народ у нас, должен вам сказать, за годы так называемой перестройки и перетряски исподлючился, все норовит урвать за просто так, тянет все, что плохо лежит и так далее. Воспитать человека трудно, испортить легче легкого. Наверху, судя по всему, — понизил голос Андрей Сергеевич и даже глянул воровато на дверь, — так вот, я и говорю, наверху у нас не понимают простой истины: русский народ надо держать в узде и постепенно приучать к новым условиям по западному образцу. Я неоднократно бывал на Западе, так скажу вам откровенно — там все не так, как у нас. Представляете, там каждый домовладелец моет тротуар перед своим домом с шампунью. А чтобы там собачка или кошка, или еще какая животина, извините за выражение, накакала и хозяин этой животины тут же за ним не убрал — такого просто не может быть! Культура! — И Андрей Сергеевич поднял вверх руку, многозначительно устремив еще выше указательный палец.

— И как же? — спросил Валера, забыв о взятой на себя роли рубахи-парня, с любопытством глядя на мэра как на какого-нибудь дикобраза, выскочившего из клетки на городскую улицу. Он никак не мог себе уяснить, правду говорит мэр, или паясничает, потому что ему-то, мэру, вроде бы должно быть ясно, что приезжий журналист может понять его слова буквально и подать их так, как они и были произнесены. И что тогда? Или он решил, что и Валера, столичный журналист, не может смотреть на народ иначе, чем на него смотрит сам мэр Угорска?

Но Андрей Сергеевич в порыве вдохновения не заметил перемены выражения в глазах своего гостя, и Валера, спохватившись, успел вернуть себе первоначальный вид.

— Да просто! — воскликнул он. — Там, на Западе — орднунг! Порядок то есть. Для тамошнего народа орднунг — выше господа бога. Именно что так! И воспитание с младых ногтей. И мы пошли по этому же пути. Пропаганда бережного отношения к своему городу, культура поведения, урны и все такое прочее — это мы проводим постоянно. Ну и штрафы. Без них не обойтись. Бросил окурок мимо урны — плати. Однако, должен заметить, что штрафуют все реже и реже: народ привыкает к порядку, а не как в том свинарнике: где едят, там, извините и того самого. Да-да! Не смейтесь!

— Да я и не смеюсь! — сделал Валера своими длинными руками замысловатое движение так, как учил их психолог, если надо от чего-то отвлечь внимание своего собеседника, чтобы не вызвать у него подозрения в неискренности. И поспешил признаться: — Я, честно говоря, еще ни разу в зрелом возрасте не был на Западе, но помню, что там да — дорогу перейти в неположенном месте — скандал! И машина перед «зеброй» сбавит скорость, хотя на улице не видно ни души. Или будет стоять и ждать, пока ты не решишься, куда тебе идти.

— Вот-вот! Это вы верно заметили! — подхватил Андрей Сергеевич. — А у нас могут и задавить. И не остановиться. И уехать, не оглянувшись. Вы лучше спросите себя самого: отчего это так происходит в России на протяжении многих веков?

— И отчего же?

— А все оттого, что страна у нас слишком большая. А большой страной не так просто управлять. Для этого нужны не только знания, но и таланты. А где их возьмешь? — спросил Андрей Сергеевич, победно глядя снизу вверх на собеседника. И сам же ответил: — Неоткуда! Известно, что гении рождаются раз в столетие, и, как говорили классики, за неимением таковых, приходится обходиться коллективом бездарей… Ну, не совсем бездарей, но и не совсем гениев… Ха-ха-ха!

Валера тоже рассмеялся, но больше не от остроумия собеседника, а от явного желания того показаться более умным, чем он есть на самом деле. Тем более что признать, будто мэр Угорска таким образом признается в своей бездарности, Валера мог лишь с большими оговорками. Между тем хозяин кабинета, насладившись произведенным эффектом, стал развивать свои мысли дальше: — Однако мы, разумеется, совместно с общественностью и полицией, боремся со всеобщим разгильдяйством всеми силами и, как вы успели заметить, кое-чего достигли в этой области. Да. И, кстати: вы обедали?

— Да, уже пообедал в вашем кафе. Должен признаться, меня чрезвычайно удивили качество блюд, их ассортимент и весьма невысокая цена. Во всяком случае — по сравнению с московскими ценами.

— Поспешили! Очень жаль! — произнес Андрей Сергеевич искренне. И признался: — А я вот не успел: все дела, дела, забываешь иногда не только поесть, но и самого себя. Однако поужинать-то вы еще, надеюсь, не успели. Так вот, предлагаю вам встретиться в нашем ресторане часов эдак в семь. Заодно и поговорим. Как вы на это смотрите?

— Положительно, — ответил Валера не слишком уверенно: он бы предпочел говорить в этом кабинете. А в ресторане… Кто его знает, с кем придет туда Чебаков? Опять же деньги… — денег у Валеры было не так уж много, чтобы тратиться на ресторан.

Но Андрей Сергеевич, заметив неуверенность корреспондента, правильно определил, чем она была вызвана, и тут же заверил:

— Если вы насчет оплаты, так это я беру на себя. Все-таки я хозяин, вы мой гость. Из этого и будем исходить.

С этими словами они покинули кабинет мэра. Валера походя расшаркался перед секретаршей, приведя тем самым ее в еще больший трепет, они спустились по лестнице вниз, застряли на миг в дверях, пропуская друг друга, благополучно вышли на улицу, и Андрей Сергеевич тут же нырнул в ожидавшую его машину, помахав рукой и еще раз подтвердив свое решение:

— Так я вас жду к семи часам на втором этаже!

Машина тронулась и понеслась, пересекла площадь и скрылась среди домов ближайшей улицы.

«Этот не остановится не только перед „зеброй“, — подумал Валера с уверенностью, — но и перед красным сигналом светофора».

Постояв так, раздумывая, где убить целых три часа времени, он вспомнил, как косились в кафе на его сумку, решил, что в ресторане могут и обыскать, так что лучше всего оставить сумку на квартире, и решительно пошагал в сторону квартала «хрущеб».

Глава 26

На звонок Валеры долго не открывали, затем потемнел глазок в двери, щелкнул замок, и перед ним, ошарашенным, предстала неузнаваемо изменившаяся женщина, мало чем напоминавшая прежнюю Аделаиду.

— Батюшки-святы! — воскликнул Валера, но не очень громко, чтобы не пробудить ненужного любопытства соседей. — Вас, сударыня, не узнать. Будто вы искупались сперва в горячем молоке, затем в воде холодной.

— Вы забыли про воду кипяченую, — мило улыбнулась Аделаида. И, кокетливо поведя обнаженным плечом, спросила: — Что, так плохо выгляжу? — и чуть отступила в сторону, пропуская в дверь квартиранта, при этом коснувшись его далеко вперед выдвинутой грудью.

— Ну что вы, право! Совсем наоборот! Вы мне напоминаете одну из актрис в пору ее цветущей молодости! — польстил ей Валера.

— Это какую же?

— Да ту, что играла Анну Каренину.

— Ах, эту! Спасибо за комплемент, Егор… Простите, не знаю вашего отчества.

— Насчет отчества мы вроде бы договорились. Что касается вашего волшебного преображения… Вы лучше скажите, как вам это удалось?

— А что, совсем плохо выглядела?

— Да уж не сказать, чтобы слишком хорошо.

— Ну, по утрам мы все выглядим не очень, — пояснила Аделаида. — Тем более что вы застали меня врасплох. Но о подобных превращениях вам лучше всего расскажет ваша жена…

— Увы, я еще не приобрел себе жены и пока не вижу в ней острой необходимости.

— Ой ли? И что это за мужчина, который не видит необходимости в женщине? — снова повела обнаженным плечом Аделаида.

— Я не сказал — в женщине, я сказал — в жене.

— Будете обедать? — перевела разговор в другую сторону хозяйка. — Я только что сварила суп-харчо, нажарила картошки.

— Спасибо, я пообедал в кафе.

— Очень жаль. А я так старалась, — надула она крашеные губы. — Но хотя бы чаю-то выпьете?

— Чаю? Чаю — с удовольствием. На улице так жарко.

Они сидели и пили чай. Валера оглядывал комнату: все в ней блестело, все говорило о былом достатке. Аделаида рассказывала о себе:

— Родилась я в Оренбургской губернии. Станция Донгузская, поселок Первомайский… Может быть, слышали?

— Нет, не доводилось, — ответил Валера и осторожно потянул в себя горячий чай.

— Дыра. Мой будущий муж служил командиром взвода на военном полигоне. Потом армию стали сокращать, делать в нашей дыре нечего, и… привез он меня в этот Угорск. Тоже дыра, но чуть побольше. Работы нет, перебивались мелкой торговлишкой. Мой муженек стал попивать. Дальше — больше. Ну, скандалы. Хотела уехать на родину: хоть и дыра, а родная. А он возьми и по пьянке свались с крыши второго этажа. И прямо на железную оградку вокруг клумбы под окном. А оградка такая, знаете ли, с пиками. Ну и… до больницы не довезли. Так вот и стала я вдовой и хозяйкой этой вот двухкомнатной квартиры. Работаю на Фуке упаковщицей. Работа как работа. Другой не нашла. Да и образование у меня одиннадцать классов, — можно сказать, что никакого. — И, посмотрев на стенные часы, вздохнула: — Мне пора во вторую смену.

Она поднялась из-за стола, взяла с полочки черную сумочку, остановилась в нерешительности.

И Валера глянул на часы: они показывали половину шестого. Странно, но ему не хотелось никуда уходить от этой женщины с тоскующими глазами. И отпускать ее тоже не хотелось.

— И когда вас ждать? — спросил он, тоже вставая из-за стола.

— Около двенадцати. Возьмите ключ. Постель я вам постелила в большой комнате на диване. Будете уходить, просто захлопните дверь. Если захотите чаю…

— Спасибо. Чаю я точно захочу, но я вас подожду — вместе попьем, — произнес Валера с чувством и, взяв тонкую в запястье руку женщины, поднес ее к губам, не отрывая глаз от ее лица и видя, как в беспомощном ожидании невозможного опустилась ее нижняя губка, обнажив мелкие, но очень белые зубы.

Валера приблизился к Аделаиде почти вплотную, взял одной рукой за талию, но женщина, будто очнувшись, шагнула назад, высвободила руку, пробормотав извиняющимся тоном:

— Мне на работу, Егор. У нас на этот счет строго, так что вы уж…

— Я вас буду ждать! — повторил Валера с чувством.

Проводив Аделаиду до двери и еще раз поцеловав ее руку, он закрыл дверь и некоторое время стоял в раздумье, слыша, как цокают, затихая, каблуки по ступенькам лестничных маршей. Затем убрал со стола, помыл в раковине посуду холодной водой и, вернувшись к столу, стал записывать в большой блокнот все, что с ним приключилось, начиная с раннего утра, когда он сел в электричку.

Глава 27

Три дня, оговоренные Нескиным, миновали, и он отбыл из Угорска по своим делам. Перед отъездом долго обсуждал с Осевкиным положение на комбинате и возможные варианты его развития, а так же способы сокрытия доходов и увода денег за рубежи «любимой родины», упоминание о которой обрастало слышимыми и почти зримыми кавычками. Если экономические проблемы были решены довольно быстро и без излишних споров, то Нескину с большим трудом удалось уговорить Осевкина не принимать никаких мер и даже не искать никого, кто мог быть причастен к писанию провокационных лозунгов.

— Крайние меры лишь подольют масла в огонь и неизвестно, куда приведут, — говорил Нескин своим убедительным голосом, потирая то свой вечно шершавый подбородок, то дергая себя за угреватый нос. — А так, Сева, все заглохнет само собой, будто и не было. Поверь мне на слово. Особенно в том случае, если ты выдашь им зарплату. Пусть не всю сразу, а по частям. Заправилы, устроившие акцию, воспримут выдачу зарплаты как свою победу и на какое-то время будут поглощены тем, как эти деньги потратить. А те, кто попытается давить на хозяина и дирекцию ФУКа дальше, окажутся в изоляции и выдадут себя с головой. Но трогать их не стоит даже в этом случае. Надо проявить христианское терпение и снисхождение к заблудшим овцам, ибо худой мир лучше доброй ссоры, — закончил свое напутствие Нескин и даже соединил молитвенно пальцы рук, но тут же опомнился под неподвижным взглядом Осевкина и снова дернул себя за нос.

Осевкин слушал бывшего своего наставника и пытался понять, серьезно тот говорит все эти вроде бы правильные слова, похожие в то же время на те, которыми сыплют балаганные юмористы, или за этими словами стоит что-то еще, что он, Осевкин, не заметил или не понял в бесконечном потоке слов, извергаемых с экранов телевизоров политиками всех рангов и направлений. Дождавшись, когда Нескин иссяк, Осевкин вскинул голову и заговорил сам, тщательно подбирая слова:

— Может, ты и прав, Арончик, но, как нас с тобой учили на юрфаке, преступник должен сидеть в тюрьме. Так вот, мы с тобой когда-то сами были преступниками… во всяком случае с точки зрения той власти. Теперь мы — честные бизнесмены. Теперь преступники те, кто хочет подорвать основы существующего строя. Мне этот строй нравится. Пока. Роли поменялись, Арончик. Теперь эти должны сидеть в тюрьме. Или ты мыслишь иначе?

— Но ты согласен, что твои работники заработали деньги, которые ты им не платишь?

— Согласен, но лишь отчасти.

— Вот и они правы со своей стороны тоже отчасти. Если же исходить из буквы закона, то их часть перевешивает твою. Заткни им глотку хотя бы частью зарплаты — и все успокоится.

— Черт с тобой, Арончик! — согласился Осевкин после долгой борьбы с самим собой. — Пусть будет по-твоему. А там поглядим.

Может быть, Осевкин и не внял бы этим наставлениям своего партнера, если бы о том же самом и почти теми же словами не говорил с ним накануне мэр Угорска Чебаков, глядя на возникшую проблему со своей колокольни:

— Это, Сеня, дело сугубо политическое, его к уголовщине не пришьешь, — вещал он, вышагивая по кабинету Осевкина вдоль стола, заложив руки за спину. — Я проконсультировался со знающими людьми, — произнес он, вознеся глаза к потолку. — Так вот, эти люди настоятельно посоветовали мне прикрыть это дело без шума. Я, разумеется, не сказал им, чем вызван конфликт, но они умные, сами догадались. Опять же — выборы на носу. Прошлые выборы прошли достаточно успешно, хотя оппозиция предъявляла нам притензии по части подтасовок. Но раз на раз не приходится, Сева. Могут прислать к нам европейских наблюдателей, с этими сладить будет труднее. Да и народ может не пойти, проигнорировать, так сказать, проголосовать ногами. Нам это надо? Делай выводы, Сеня. Делай выводы, — закончил Чебаков трагическим голосом.

И Осевкину пришлось выводы сделать. Да и собственный опыт, как и опыт других, и те знания, что он получил на юрфаке, говорили ему о том же: народ — это такая сволочь, что он спит-спит, терпит-терпит, а потом вдруг очнется и давай крушить все и всех подряд. Тюремный и лагерный опыт в этом смысле кое-чему Осевкина научил тоже. Однажды нечто подобное случилось на лесоповале, но он запомнил этот случай на всю жизнь.

А дело было вроде бы обычное, не сулящее никаких последствий: ворье, отказывающееся работать, с презрением относящееся к «мужикам», то есть к людям, далеким от преступного мира, их трудом, между тем, пользовалось и на зоне: оно командовало кухней, раздачей, и прежде всего кормило самое себя, а «мужикам» доставалось то, что останется. И это длилось не день и не два, а было «узаконено» ворьем и принималось остальными как должное. Но случилось так, что кто-то из этих «мужиков», из новеньких, «возник» против воровских порядков. Увы, его голос оказался «гласом вопиющего в пустыне»: никто его не поддержал из страха за свою шкуру. И результат не заставил себя ждать: утром безрассудного смельчака нашли разрезанным на части бензопилой «Дружба». Блатные ходили, задрав вверх носы, порции работягам были урезаны до крайних пределов. Тут-то все и началось. Началось стихийно, без всякой подготовки, но поднялась вся масса «мужичья», и даже те, кто не отличался ни храбростью, ни умением драться. В считанные минуты всем, что попадалось под руку, воровская элита была забита до смерти, от самосуда удалось сбежать немногим, да и те вряд ли уцелели: морозы стояли крепкие, а до ближайшего жилья десятки километров по засыпанной снегом тайге.

Осевкин тогда не принадлежал к воровской элите, хотя и «мужиком» не считался. Таких, начинающих, было немало, кое-кому из них тоже досталось, остальных предупредили: если вякните, то не поможет ни начальство, ни сам господь бог. Было следствие, однако зачинщиков не нашли, лагерь расформировали, зэков раскидали по другим лагерям. Слух же о расправе над блатными прокатился по всем зонам, и блатняки притихли. Да и охрана ужесточила режим из боязни, что подобное может повториться в любом месте, а за это спрашивают, и очень даже сурово.

Но то на зоне. Хотя и там проявился известный закон: чем больше имеешь, тем больше хочется, тем больше у тебя завистников и врагов, готовых воспользоваться твоими проблемами себе на пользу, тебе во вред, тем меньше шансов выжить в этой чертовой гонке в никуда. Все это так. Умом Осевкин понимал, что он теперь выступает совсем в другом качестве. В то же время в нем было что-то сильнее доводов разума: то ли старая бандитская закваска, не позволявшая проявлять снисхождения к тем, кто попался ему в руки, то ли жадность, невесть откуда взявшаяся у него, никогда до этого подобным пороком не страдавшего, и растущая в нем по мере роста его доходов. Но другие-то — другие то же самое: не платят. И не потому что нечем платить, а потому что деньги: их всегда не хватает то на одно, то на другое. А у тебя планы, ты хочешь сделать и то, и се, и пятое-десятое. А тут — плати. А они полгода живут без зарплаты — и ничего. И еще полгода проживут. Потому что у них огороды. И он их кормит — в долг. И успеет десять раз прокрутить эти деньги, получив с них прибыль. Потому что деньги любят движение. А без движения они — пустые бумажки.

После отъезда Нескина миновала четыре дня.

Осевкин стоял у окна своего кабинета и смотрел, как работники комбината первой смены спешат покинуть его территорию, точно опасаются, что выданные им деньги могут у них отнять, если они задержатся хотя бы на одну минуту. Пусть это лишь четверть того, что они заработали, но они, похоже, рады и этому. Да только в представлении Осевкина не люди спешили к проходной, а деньги — его деньги! — уплывали из его кармана. И что особенно возмущало, что деньги эти пойдут исключительно на то, чтобы набить жратвой животы всех этих тупоголовых, ни на что более не способных, как только давить на кнопки в определенное время в определенной последовательности. «Роботы нужны! Роботы!» — кричало все существо Осевкина во время ежедневных обходов комбината при виде безмозглых лиц полусонных операторов. А еще не отмщенное оскорбление, нанесенное ему этим быдлом, заставившее его раскошелиться и до смерти напугать весь угорский бомонд. Ведь среди прочих спешили к проходной и те, кто заварил всю эту бучу, не понеся за это никакого наказания. Каждая жилочка дрожала в Осевкине, каменели челюсти и наливались кровью кулаки. «Ничего, — думал он, пялясь в окно остановившимся на какой-то невидимой точке взором. — Вы думаете, что сломили Осевкина? А вот… — и дальше шли одни непечатные выражения, которые застревали на языке за плотно сжатыми губами. — Я еще до вас доберусь! Вы у меня кровью умоетесь! Вы у меня…» — он задыхался от ненависти, которая захлестывала его горячей волной.

Круто развернувшись, Осевкин кинулся вон из кабинета, громко хлопнув дверью и тем напугав свою секретаршу. Прыгая через две ступеньки вниз по лестнице, достиг первого этажа, где располагался тренажерный зал, и там до тех пор молотил кулаками безропотную резиновую человеческую фигуру, пока не обессилел.

Заплетающимися шагами он прошел в душевую, долго стоял то под горячими острыми струями, то под холодными, затем, чувствуя, что не унял свою ненависть, торопливо оделся, спустился вниз, сел в машину на заднее сидение, решая, куда податься.

И тут мобильник зашелся игривой мелодией из оперетты Легара «Веселая вдова».

Осевкин сразу же определил, что звонят «его люди» и, следовательно, они что-то такое наскребли.

Буряк и Лиса ждали Осевкина в условленном месте. Оба курили, сплевывая в открытые окна машины. Оба в больших темных очках. Осевкин велел остановиться шагах в десяти от них, вылез из машины, прошел разделяющее их расстояние, открыл заднюю дверцу, плюхнулся на сидение, произнес:

— Здорово!

— Привет, Студент, — откликнулся Буряк, повернувшись к Осевкину и протягивая ему руку.

Осевкин тиснул его пальцы, задержал в своих, другой рукой снял с Буряка очки, полюбовался на его шрам, прикрытый телесного цвета лейкопластырем, качнул головой, вернул очки на место. В зеркало он встретился с внимательно-насмешливыми глазами Лисы.

— Чего лыбишься?

— Да так, — лениво ответила та. — Как вспомню, каким ты был, и погляжу, каким стал, так прямо олигарх да и только.

— Сядешь на мое место, сама такой станешь, — проворчал Осевкин, будто ему поперек горла его нынешнее положение. — С волками жить, по-волчьи выть, — добавил он для пущей убедительности.

— Мне и на своем месте хорошо, — обрезала Лиса и, сложив руки на баранке, уткнулась в них подбородком.

Если кого и побаивался Осевкин всегда, то есть с тех пор, как познакомился с нею, так вот эту женщину, в миру Ангелину Вениаминовну Сенькину, среди воров и аферистов известную по кличке Лиса. Ее черные и какие-то будто бы бездонные, слегка раскосые глаза притягивали к себе неведомой силой, покоряли и заставляли говорить совсем не то, что думаешь и надо говорить в том или ином случае, и делать то, что хотела эта женщина. Сенькина закончила четыре курса мединститута по специальности психотерапия, но погорела на изымании денег у простодушных и доверчивых стариков и старух, прикидываясь то работницей собеса, то врачом, навещающим своих подопечных, то еще кем-нибудь, и под этим видом втиралась в доверие, вызнавала, где, что и сколько хранят ее «пациенты» на черный день. И сами же они отдавали ей деньги и ценности, при этом еще и благодарили за проявленное к ним внимание. Но однажды она нарвалась на человека, который обладал не меньшими способностями, и погорела. Ей дали не так уж много: всего четыре года. С тех пор она вела себя крайне осторожно и, прежде чем отправиться на «дело», старалась вызнать все о «клиенте», и только лишь в том случае, если была уверена, что все пройдет благополучно.

— Ладно, — оборвал Осевкин. — Потрепались и будет. О чем базар?

— Мы засекли одного фраера из Москвы. Ходил по городу, вынюхивал, выспрашивал. Потом направился в мэрию. Оттуда вышел с мэром. Похоже — журналюга. Молодой, скорее всего, начинающий. Ходит с сумкой и все время в ней ковыряется. Может, там камера, может, еще что.

— В редакцию нашей газеты заходил? — быстро спросил Осевкин.

— Нет, не заходил. Но нас он засек.

Осевкин уставился неподвижным взглядом на Буряка, требуя разъяснений.

— Тебе он нужен? Мы подумали, что если он напугается, то умотает в Москву — одной заботой меньше, если нет… тебе решать, что делать дальше.

— Какие у вас планы?

— Это насчет чего?

— Вообще.

— Ну ты даешь, Студент! Планы — это по твоей части. Как скажешь, так и будем решать.

— Есть идея, — подумав, произнес Осевкин, снова глянув в зеркало и встретившись с равнодушными глазами Лисы, будто притаившимися в своих норках. — Хочу, Лиса, использовать твои таланты. Хотелось бы узнать, что думают мои работнички. Еще лучше — кто из них заварил эту кашу.

Лиса пожала плечами, не отрывая подбородка от сложенных на руле рук.

— Как скажите, шеф, — произнесла с неизменной усмешкой.

— Уже сказал, — проскрипел Осевкин, открыл дверцу и выставил ногу наружу.

— А если нас узнает тот пацан, что бросил камень в Буряка? Или тот, которого отпустил твой человек? — остановила его вопросом Лиса.

— А ты сделай так, чтобы не узнали, — отрезал Осевкин. — Не мне тебя учить.

— А что с журналюгой делать? — вставил свое Буряк.

— Пока ничего, — ответил Осевкин, не оборачиваясь, и полез из машины.

Глава 28

Личный телохранитель Осевкина по кличке Колун, почти двухметрового роста плечистый мужчина лет сорока, с мощной короткой шеей, маленькой, наголо обритой головой, зато с ладонями, похожими на совковую лопату, шевельнулся на переднем сидении, спросил:

— Куда поедем, Семен Иваныч?

Осевкин глянул на него, пожевал верхнюю губу, вяло махнул рукой, приказал:

— В Заведение, — и, прикрыв глаза, откинулся на спинку сидения.

Шофер тронул машину, и она покатила по лесной дороге, осторожно переваливаясь через корни деревьев.

Фасад трехэтажного здания бывшего Дома пионеров, где дети со всего Угорска и окрестностей когда-то занимались в различных кружках и секциях, теперь сиял неоновыми рекламами универсама, ресторана, парикмахерской и кафе, и все это принадлежало Осевкину. Большинству жителей Угорска было невдомек, что фасад — всего лишь видимая часть, прикрывающая нечто, скрытое от глаз обывателя, живущего на более чем скромную зарплату или пенсию. Конечно, он мог зайти в универсам и что-нибудь купить там по сходной цене, мог пойти и подстричься — и тоже не очень дорого, посидеть в кафе и даже ресторане. В последнем можно было даже потанцевать под не слишком громкую музыку. Правда, цены здесь кусали, но не тех, у кого водились деньжата и кого называли средним классом. А средний — это тот, кто в среднем мог позволить себе такой ресторан два-три раза в месяц. Поэтому посидеть в ресторане «Угорье» со своей девушкой было престижно, тем более что сюда какую-нибудь шелупень не пустят, а стоит кому-нибудь забузить, тут же окажется на улице. Здесь можно было отдохнуть без риска быть втянутым в скандал.

Зато другая сторона здания была прикрыта высоким кирпичным забором с колючей проволокой, огораживающим довольно обширное пространство, куда можно было попасть через железные ворота с будкой охранника. Здесь не было рекламы, здесь стены не имели даже окон, и равнодушный угорский обыватель мог полагать, что за этими воротами и глухими стенами расположены склады, холодильники и все прочее, необходимое для работы названных заведений.

Но именно в эти ворота въехала машина с Осевкиным. Он выбрался из нее и направился к предварительно разверзстому охранником дверному проему: массивная железная дверь легко и бесшумно ушла внутрь стены с помощью какого-то специального приспособления, явив пространство, наполненное ярким электрическим светом. Осевкин вошел в небольшой коридор, от пола до потолка выложенный белой керамической плиткой, будто это был вход в туалет, за посетителями которого из каждого угла следят недремлющие зрачки видеокамер. Далее следовала еще одна дверь, и тоже в тон помещения, но едва посетитель миновал ее, как сразу же попадал в мир сказок Шахразады: просторное фойе, отделанное ценными породами дерева, чучела медведей, волков и прочих хищников; макеты воинов, стерегущих двери Тамерлана на известной картине Верещагина, здесь тоже стерегли похожие резные двери, не известно, куда ведущие; вечно горящий камин, бархатные портьеры, мягкие диваны и кресла, стойка бара, сверкающая разноцветьем бутылок, бокалов, никеля и зеркал; веером расходящиеся лестницы, теряющиеся в таинственном полумраке, тихая восточная музыка, — все это окутывало посетителя, настраивая его на еще большие чудеса.

Из-за портьеры вынырнул человек с подстриженной скобочкой черной бородой и усами, черные глаза смотрели из-под черных бровей внимательно, но не назойливо; пестрый шелковый халат облегал его крепкое тело, перетянутое широким шелковым же поясом, белая чалма с изумрудной заколкой и павлиньим пером венчала его голову, из-под халата выглядывали красные сапоги с загнутыми носами. Человек склонился перед Осевкиным в низком поклоне, прижав обе руки к груди.

— Я рад приветствовать тебя, мой повелитель, в приюте неги и душевного покоя, — произнес он нараспев с неподдельным восточным акцентом.

— Есть кто-нибудь? — отрывисто спросил Осевкин.

— Пока никого. Известные вам люди начнут собираться к восьми. Куда прикажете?

— Есть новые девочки?

— Есть, мой повелитель. Три штуки. Две в вашем вкусе. Обе девственницы. Бережем специально для вас.

— Обучены?

— Да, мой повелитель: китайский массаж, индийская эротика и танцы. Вполне готовы по всем пунктам.

— Сперва бассейн и сауна. Пришли в массажный кабинет Катерину, — и Осевкин направился к лестнице. За ним последовал его личный телохранитель.

Раздевшись в своем номере до плавок, Осевкин спустился на первый этаж по винтовой лестнице, телохранитель предупредительно открыл перед ним дверь в бассейн. В бассейне ни души. Все искрилось в отраженном свете невидимых ламп, тихо плескалась о борт голубоватая вода, вспениваемая воздушным потоком, направляемым снизу. Осевкин постоял под душем, затем прыгнул в воду, но не поплыл, как обычно, кролем или баттерфляем, а медленно погреб в сторону джакузи и там минут десять нежился в потоках воздушных пузырей.

Напряжение последних дней постепенно отпускало его, сменяясь безразличием. Все эти прелести он проходил уже много раз. Когда-то ему мечталось о таком рае, куда он будет входить, как какой-нибудь падишах входил когда-то в собственный дворец с гаремом из самых красивых девушек, каких только можно себе вообразить. И обязательно разных национальностей. И вот мечта стала былью. Но как эта быль быстро ему приелась! Все одно и то же, все одни и те же. Что ж, видимо, это неизбежно. Зато отсюда идут хорошие деньги. Очень хорошие деньги. И лишь на четверть облагаемые налогом. Потому что другая четверть оседает в карманах тех, кто должен блюсти интересы государства, но предпочитает блюсти свои. И Нескин ничего об этом источнике не знает. И в нем нет, что особенно важно, ни его доли, ни доли братьев Блюменталь.

В комнате для массажа Осевкина уже ждала Катерина. Она встала, едва хозяин прикрыл за собой дверь. Катерине около тридцати, крашеная брюнетка, стройна, хороша собой, но лицо ее, если присмотреться, мертво, на нем не заметно никаких эмоций — маска, а не лицо. Лет десять назад, когда Осевкин только разворачивался, она попалась ему на глаза, он затащил ее в постель, она не брыкалась, в постели вела себя хоть и неумело, зато с достоинством. В ней было что-то таинственно притягательное, и он не поступил с нею, как с другими: попользовался и забыл, а оставил при себе, некоторое время приглядывался: не по-женски умна и цинична. Это она подала ему идею организовать что-то вроде клуба избранных с широким набором развлечений, пояснив: наворованные деньги им ведь надо куда-то девать, а легально девать некуда: можно попасться. Он, приняв предложение Катерины, послал ее на курсы массажа и всяких любовных штучек. Теперь она здесь заведует девочками, вербует новых, обучает их, натаскивает на манекенах, чтобы посетители за свои деньги получали максимум удовольствий. Она же предложила Осевкину устроить то же самое, но для женщин: не одним же мужикам наслаждаться жизнью, есть и бабы, готовые выложить деньги, чтобы получить недостающее с молодым и сильным партнером. Для таких существует отдельный день. Раз в неделю.

Увы, шила в мешке не утаишь: через какое-то время сюда стали набиваться всякие гомики и педики, которым надоело прятаться по подворотням или в каких-нибудь грязных шалманах с малолетними беспризорниками и беспризорницами и не нести за это никакой ответственности. Но Осевкин не то чтобы побаивался переступить запретную черту, а просто брезговал подобными клиентами. Да и завсегдатаи клуба избранных, узнай они об этом, могут объявить заведению Осевкина бойкот. А то и спалят его к чертовой матери. На всех не угодишь, всех денег не заработаешь.

Катерина массировала его тело своими чуткими пальцами и в то же время докладывала обо всем, что происходило за минувшую неделю, когда Осевкину было не до развлечений: кто бывал в заведении, когда, о чем говорили. А посещали заведение практически все более-менее значимые фигуры городского и районного масштаба. Исключения были редки. Из доклада следовало, что ничего интересного никто не говорил. То ли Катерина утаивает важную информацию, то ли завсегдатаи умеют держать язык за зубами.

— На днях был Щупляков, — приберегла под конец доклада эту новость Катерина.

— И что?

— Побывал в сауне, взял девочку, заказал ужин в номер, провел с ней два часа, расплатился по тарифу и ушел. — И добавила после небольшой паузы, оправдывая начальника охраны комбината: — У него жена болеет.

— Знаю. О чем говорил?

— Ни о чем.

— Так-таки ни о чем? — не поверил Осевкин.

— Так-таки ни о чем.

— Сфотографировала?

— Как всегда.

— В следующий раз дай ему Ольгу: она разговорит кого угодно.

— Ольга была занята, а он не предупредил о своем приходе.

— Что еще?

— Напрашивается поп из твоей церкви. Говорил Шахиншаху… они живут в одном подъезде, — пояснила Катерина, — что прихожане будто бы на исповеди жаловались ему на разврат в нашем заведении, что туда заманивают несовершеннолетних, что ему скучно и он был бы тоже не против развлечься.

— Шантажирует, — произнес Осевкин, раздумывая над тем, разрешать или нет попу посещать заведение. Решил, что не имеет смысла. Даже если он будет докладывать ему обо всем, что говорят на исповедях. Тем более что церковь — это такое место, где должны угасать все противоречия. Рано или поздно про его посещения станет известно в городе, и прихожане перестанут быть прихожанами. Если поп этого не понимает, надо гнать его в три шеи к чертовой матери.

— А последние три? — спросил Осевкин, чувствуя ожидание Катерины.

Та молча подсунула ему три фото обнаженных девиц. Ткнула пальцем в одну из них.

— Вот этой нет еще восемнадцати, остальные недавно вошли в пору. — Спросила: — Как они тебе?

— Бывают и лучше, — ответил Осевкин равнодушно. Велел: — Придержи малолетку, пока не созреет. Пошли ее на кухню или в ресторан.

— Придержать для тебя?

— Но не для тебя же. Или ты сменила ориентацию? — Спросил: — А как прошел женский день?

— Болтали разное: и про надписи на гаражах, и что ребята из «Поиска» обнаружили в болоте немецкую самоходку и наш самолет, что будто бы областное начальство косится на нашего мэра, что на комбинате будто бы была проверка из области и что-то там такое нашли…

— А про то, кто писал на гаражах и кто заводила, не говорили?

— Нет. Да и откуда им знать? Курицы.

Осевкин встал с топчана, чувствуя блаженную легкость во всем теле. Потянулся, глянул, щуря змеиные глаза, на женщину, все одеяние которой состояло из набедренной повязки, но Катерина спокойно выдержала его взгляд, даже усмехнулась краешком губ, и Осевкин, нахмурившись, сам отвел глаза будто в поисках чего-то нужного.

Катерина набросила на его голое тело шелковый халат, будто невзначай дотронулась рукой до его напряженного достоинства, спросила:

— Хочешь со мной?

— Тебе что, своего мужика мало?

— А тебе твоей жены?

— Я — мужик, совсем другое дело.

— А я — третье. Хочется разнообразия.

— Как-нибудь в другой раз. Хочу проверить, как ты воспитала новеньких. Кстати, есть интересное видео?

— Есть. Хочешь глянуть?

— А почему бы и нет? Возбуждает.

— Ты, по-моему, и так возбужден, — усмехнулась Катерина. — Да и лет тебе еще не так уж и много, чтобы принимать допинги.

— Нынче год за три считается — как на войне.

— Шахиншах сказал, что ты потребовал двоих.

— А мне больше и не нужно. Так что там у тебя?

Катерина включила телевизор. На экране возникли две слившиеся обнаженные женские фигуры. Они извивались одна вокруг другой, их руки и ноги не знали покоя, сновали все быстрее и быстрее, слышалось запаленное дыхание, всхлипы и стоны; точно змеи, метались длинные пряди волос.

— Так это ж геи! — удивился Осевкин. — Ты пускаешь сюда геек?

— Ну и что? По-моему, очень даже красиво, — пожала плечами Катерина. — И стоит неплохих денег. Не педики же. Тем более что ты хотел возбудиться… — И, глянув на Осевкина с насмешкой: — А вот эта баба, что сейчас сверху, никого тебе не напоминает?

Осевкин пожал плечами.

— Это мать того пацана, который обозвал тебя бандитом, — объявила Катерина. — Как они, а? Ты такого еще небось не видывал.

Осевкин не выдержал, обхватил Катерину поперек тела, бросил на топчан…

— Сумасшедший, — простонала она, принимая его в свои объятья.

Глава 29

Часа через полтора Осевкин, в халате, на голове тюрбан, спустился в фойе, чтобы встретить, как и положено хозяину Заведения, неофициально называемого «Элита», его завсегдатаев. Поскольку это было чем-то вроде шоу, где каждый играл свою роль, то Осевкин совершенно не чувствовал унижения от того, что кланялся поясным поклоном каждому входящему, понимая, что даже самая последняя шавка в этой чиновничьей своре будет счастлива почувствовать себя хотя бы на миг значительной фигурой, принимающей почтительные поклоны от самого Осевкина, самого богатого и самого влиятельного человека в городе. После этого он с легкостью необыкновенной спустит последние деньги в карточной игре, щедро будет раздавать чаевые официантам и проституткам, которые здесь назывались просто девочками, создающими хорошее настроение у клиентов.

Все эти психологические тонкости самому Осевкину никогда бы не пришли в голову, но он, понимая, что берется за дело ему совершенно незнакомое, пригласил из Москвы соответствующих спецов, и те ему буквально на пальцах объяснили, что и как нужно делать, чтобы привлечь в Заведение нужных людей и как освободить их от денег, жгущих карманы. И пока все шло именно так, как предсказывали спецы.

Обширный задний двор заполнялся иномарками самых разных типов и размеров, в которых, откинув сидения, дремали личные водители, — а у иных и личные охранники, — в ожидании, когда из дверей Заведения станут вываливаться их господа, полупьяные, полуопустошенные, иногда благодушно улыбающиеся, иногда хмурые и злые.

Народ все подваливал. Исключительно мужского пола. Всем Осевкин кланялся и пожимал руки, говорил несколько дежурных слов, тут же отвлекался на нового посетителя, избегая длительных разговоров с любителями потрепаться ни о чем, особенно из тех, кто мало что значил в этом мире. Ближе к восьми вечера поток посетителей практически иссяк, и Осевкин, оставив за себя Шахиншаха, — то ли киргиза, то ли узбека Аслана Асланбекова, он же директор Заведения, знаток восточных церемоний, — поднялся на второй этаж, прошел через зал ресторана, поговорил с метрдотелем и скрылся через боковую дверь, ведущую в отдельный маленький зальчик, где уже собрались самые-самые. Из самых-самых за столом, представляющим из себя букву «О», внутри которой разместился цветник и два фонтана с красными рыбами, но так, чтобы не мешать видеть всех и каждого в отдельности, уже сидело пять человек, трое толклись рядом, что-то обсуждая и поглядывая на большие настенные часы. Все были одеты в пестрые шелковые халаты, лица красные после сауны и бассейна, за каждым креслом стояла девица в набедренной полупрозрачной повязке, такая же повязка стыдливо прикрывала их груди. Девиц выбирали клиенты, но правила гласили, что никто не мог выбрать одну и ту же подряд более двух раз.

За столом не хватало двоих: мэра и начальника полиции. Осевкин отметил это сразу же и насторожился. Однако вида не показал. Сбор был установлен на восемь часов ровно, а кто опоздал, тот опоздал, какой бы пост ни занимал в этом городе. Девятеро одного не ждут.

Осевкин, выделяясь среди других своим великолепным тюрбаном, — он мог позволить себе подобную вольность, будучи владельцем Заведения, — занял свое место, но не во главе стола, нет, а там, где распорядился жребий, брошенный года три назад. Он искоса глянул на заместителя мэра Вениамина Чулкова, который был его, Осевкина, глазами и ушами в высших эшелонах городской власти. Чулков на этот мимолетный взгляд чуть дернул нижней губой, давая понять, что пока ему ничего доложить своему хозяину.

Но Осевкин, если и не знал точно, то вполне мог предположить, что задержало первых лиц города нечто очень важное. Остается узнать, с кем, где и что говорили. У него здесь везде свои люди, в крайнем случае завтра утром они доложат. Не к спеху. И он, выбросив из головы эту заковыку, отдался действу, с некоторых пор принявшему форму ритуального обряда.

За спинкой стула Осевкина едва дышала одна из двоих новеньких, которую звали Аллой: тонколицая блондинка с точеной фигуркой, с острыми грудями со средний мужской кулак, большими синими глазами, немного испуганными, но это как водится в самом начале, а потом пройдет. Осевкин даже не взглянул на нее, когда приблизился к своему стулу: во-первых, он видел ее на экране телевизора во всех мыслимых позах; во-вторых, нет никакого резона обращать внимание на девчонку, которая принадлежит тебе безраздельно и должна чувствовать только это и ничего больше.

Алле же, напротив, казалось, что все только на нее и смотрят, и она в томительном ожидании нервно теребила бахрому набедренной повязки, обнимающей ее не вполне еще оформившиеся бедра. Это был ее первый «выход», к которому она готовилась больше месяца, не покидая этого здания без единого окна, где их хорошо кормили и в то же время заставляли часами изнурять себя в тренажерном зале, точно из них готовили балерин или художественных гимнасток, взвешивая утром и вечером и следя за каждым граммом их тела. Тетя Катя, женщина строгая, способная причинить своим подопечным острую боль за любое неповиновение, при этом не оставляя на теле никаких следов, откровенно объяснила новеньким с первых же минут, для чего их готовят, предупредив, что отсюда им не вырваться, а кто попытается, той не позавидует даже приговоренный к пожизненному заключению. Правда, те девочки, что здесь с самого начала, уверяли, что все не так страшно, главное — не впадать в истерику, воспринимать все как должное, потому что природа их и создала именно для этого, зато потом, поднакопив деньжат, они могут выпорхнуть из этого заведения на свободу и устраивать свою жизнь так, как им захочется. Тем более что уже через месяц, еще ничего не заработав, девчонки получили задаток по двадцать тысяч рублей, который им предстоит отработать. Может, так оно и будет в неопределенном будущем, но пока еще никто не выпорхнул. Впрочем, и само Заведение существует всего несколько лет, первые девочки, поступившие сюда в самом нежном возрасте, не успели ни постареть, ни утратить своего шарма, разве что некоторые из них перешли из разряда избранных в разряд всех прочих, обслуживающих Большой зал.

Однако Алла не была способна думать ни о своих отдаленных перспективах, ни даже о том, что ожидает ее сегодня, буквально через полчаса. Она смотрела прямо перед собой, забыв все, чему ее учили, в глазах ее все двоилось и троилось, до слуха ее не долетало ни одно слово, а чей-то смех вызывал чувство ужаса и отчаяния. Вместе с тем она заученно улыбалась, потому что улыбались другие, не замечая, что улыбка ее выглядит жалко. Единственное, что ей хотелось, так это оказаться подальше от этого места, лучше всего дома, во Владимире, рядом с родителями, которых она так опрометчиво покинула, пустившись, очертя голову, в Москву со своей подругой Ларисой сразу же после одиннадцатилетки, а оказалась в этой дыре, только через какое-то время поняв, как все это произошло. Им мерещилось, когда они ехали в Москву, что все будет так, как в сериалах, повторяющих друг друга с маниакальной настойчивостью: приехали, немного помучились, случайно встретили свою судьбу: ведь в Москве так много всяких артистов, художников, писателей и вообще богатых людей, и… — дальше одно только нескончаемое счастье с любимым человеком. Дуры! Боже мой, какими они были дурами! Но Лариске хотя бы сегодня повезло: она не стоит за этим столом, за креслом самого Осевкина, про которого рассказывают ужасные истории, и даже такие, какие не снились Синей Бороде.

Часы громко отбили положенные им удары.

Зашевелились девочки, разливая по бокалам красное вино. Алла вздрогнула, точно проснувшись, протянула руку к бутылке, но Осевкин, наблюдавший за ней в одно из многочисленных зеркал, опоясывающих стены и как бы раздвигающих их в бесконечность, отстранил ее руку, сам налил себе вина, отпил пару глотков. Под вино подали черную икру, запеченную рыбу, трепангов, которые будто бы усиливают мужскую доблесть, рыбный гарнир. Ели молча, насыщались. Девочки будто невзначай касались своих клиентов обнаженными частями тела. Сидеть им за этим столом не положено, еда их не прельщала: час назад их накормили тем же самым, чтобы не вызывать у них ни зависти, ни иных соблазнов. Алла продолжала стоять, держась обеими руками за спинку стула и жалко улыбаясь.

Потом гости, как по команде, стали расходиться со своими девочками, исчезая за прикрытыми портьерами дверьми.

Осевкин встал из-за стола одним из последних. Прогнулся, глянул сверху на свою жертву, усмехнулся, произнес:

— Ну пошли, курица, — и направился к двери.

Девчонка шла за ним следом, обмирая от страха.

* * *

— Ну что? — спросил Осевкин, приподнимаясь над Аллой на вытянутых мускулистых руках. — Страшно было?

— Н-нет, — прошептала та еле слышно, прикрывая ладонями груди.

— Ничего, дальше пойдет веселее, — хохотнул он, оттолкнулся от пружинного матраса, встал на колени, удержав ноги девчонки в развернутом положении, глянул удовлетворенно на красное пятно, окрасившее простыню, повернул голову к стоящей рядом Ларисе с подносом, на котором стояли, дребезжа жалобным звоном друг о друга, три бокала с шампанским, спросил: — Ну и как это выглядело со стороны? А?

— Не знаю, — прошептала та, вздрогнув всем телом.

— Еще узнаешь, — пообещал он, взял с подноса два бокала, один протянул Алле, помог ей сесть, провозгласил: — За рождение новой женщины! — Выпил пару глотков, отдал бокал Ларисе, спрыгнул с постели и скрылся в душевой.

Алла сидела, обхватив колени руками. Ее бил озноб. Лариса утешала, гладя ее по голове, молча глотая слезы. Услыхав, как хлопнула дверь в номер, она потянула подругу в душевую. Та пошла, покачиваясь, оглядываясь на кровавое пятно, только теперь поняв со всей ужасающей очевидностью, что к прошлому возврата не будет, а будет вот это — и завтра, и послезавтра, и… и неизвестно сколько. Только теперь уже без этого пятна.

А Осевкин, переодевшись в белый костюм, стоял возле ломберного стола и смотрел, как крупье раскидывает карты. Сам он игроком не был, не понимал этой страсти и не одобрял ее. Но в полусонном Угорске таких людей, кому некуда было деть наворованные деньги, не привлекая к себе внимания завистников, оказалось слишком много, так что пришлось идти у них на поводу, открыв небольшое казино в самом Заведении, исключительно для самых-самых, в обязанности которых входило, в частности, препятствовать возрождению уже лет десять как запрещенных азартных игр в столице и ее окрестностях, но продолжающих процветать подпольно, не смотря ни на что.

Глядя с презрением, с каким трепетом они берут каждую карту, боясь перебрать или недобрать, как потеют одни и бледнеют другие, Осевкин вместе с тем продолжал кожей своей ощущать трепетное девичье тело под собой, и все одно за другим мгновения погружения в него, такие сладкие, такие возвышающие его над миром, не способным отнять у него ни этих девчонок, ни Комбината, ни Заведения и всего прочего, делающего его, Осевкина, хозяином не только города, но и почти всех его жителей, способных только воровать, жрать и получать жалкие удовольствия, дрожа по ночам от любого громкого звука за стенами своих квартир. Была бы его, Осевкина, воля, он бы, поймав жалкого чиновника-воришку за руку, отнимал бы у него и его родственников все имущество и все банковские счета, превышающие их официальные возможности. Но наверху сидят либо дураки, либо такие же жулики, которые не станут принимать законы, направленные против самих себя. И как некогда он презирал милицию, не способную поймать бандита Осевкина, так сейчас он презирал все власти снизу доверху, не способные — или не желающие — делать то, на что они поставлены.

В эти вечерние часы Осевкину не хотелось ничего: ни есть, ни пить, ни любить, ни думать о высоких и низких материях, тем более видеть эти отвратительные рожи. Он был уверен, что жизнь его вполне удалась, что дальше будет еще проще и надежней. Сейчас ему хотелось покоя и только покоя.

Походив между столиками, предупредив Шахиншаха, что уходит, он спустился вниз по винтовой лестнице к черному ходу, вышел во двор, плотно заставленный машинами. До его слуха долетели отдаленные погромыхивания надвигающейся грозы. Осевкин сел в машину и коротко бросил:

— На дачу!

Глава 30

На город тихо опускались сумерки, подкрашенные алой зарей. В той же стороне, но несколько севернее, на эту зарю наползала черная туча, мерцая голубоватыми сполохами света. Из открытых и ярко освещенных окон кафе вырывались звуки музыки, слитного гомона голосов и шаркающих подошв.

Валера был чуть-чуть навеселе, он был бы не прочь продолжить вечер, начатый с мэром, но вечерние цены, в отличие от дневных, были Валере не по карману. В конце концов, хватит и того, что он употребил за ужином с Чебаковым и его заместителем, довольно странным господином, тучным и очень настороженным; более того, от его широкой фигуры исходила непонятная угроза, и Валера старался реже смотреть в его сторону и не встречаться с узкими щелками заплывших глаз. У Валеры еще не было опыта прожженного журналиста, иначе бы он сумел угадать в этом господине полицейского, но чутьем на опасность он обладал, и чутье это его ни разу не подводило. Этот тип по фамилии Купчиков за все время ужина не проронил ни слова, лишь иногда кивал своей тыквообразной головой, как бы удостоверяя верность того, что говорил мэр Чебаков, но удостоверяя как-то странно, будто борясь с самим собой, или только наполовину, или вообще черт знает как.

А Чебаков ничего существенного за весь вечер так и не сказал, ни на один вопрос, заданный Валерой, не ответил по существу. Правда, Валера особенно и не налегал на каверзные вопросы, следуя указанию Иваныча не раскрывать цели своего посещения Угорска. Если верить Чебакову и кивкам Купчикова, то получалось, что в Угорске все делается в соответствии с указаниями свыше, и даже с некоторым опережением, что всякие там нарушения правопорядка, законности и прочего пресекаются на корню и не получают развития. Короче говоря, тишь да гладь, да божья благодать.

— Профилактика — вот самое главное, на что нацелена городская администрация, которой я имею честь руководить с самого начала существования, — разглагольствовал мэр, теряя некоторые слова и даже предложения, то и дело подливая в рюмки французский коньяк, а Валере так даже с опережением.

И Валера принимал это как должное, уверенный, что может выпить если не ведро, то половину, и при этом голова его будет работать как часы. И он доказал это на стройке в студенческом стройотряде, где с едой было неважно, а с водкой — хоть залейся, так что его там даже прозвали Непромокаемым.

Поначалу он записывал все, что говорил мэр, но потом понял, что в этом нет никакого смысла, убрал блокнот в карман, сказав, что он вполне удовлетворен полученными данными и что, если господа составят ему протекцию, он был бы не против встретиться с хозяином… этого… как его? — Фука, и на том считать свою миссию исчерпанной.

Протекцию ему пообещали, и он, хватив на посошок, расшаркавшись и выплеснув на головы собеседников фонтан витиеватой благодарности, оторвался от стола и, нарочито качаясь и спотыкаясь, — так по крайней мере ему казалось, — покинул ресторан. И теперь стоял, пытаясь сообразить, чем убить оставшееся до возвращения с работы Аделаиды время. Конечно, можно бы заглянуть в кафе, но ради чего? Поесть он поел, выпить выпил, подцепить девку — нет никакой нужды, когда впереди ночь с весьма аппетитной женщиной, пусть и старше тебя лет на десять, зато истосковавшейся по мужской ласке. Опять же, неплохо было бы помыться перед этим и отдохнуть. Решив таким образом все проблемы, он зашагал знакомой дорогой через сквер в сторону пятиэтажных «хрущеб», вдыхая теплый воздух, напоенный запахами пыльной листвы, распустившихся на клумбах фиалок и надвигающейся грозы.

И точно: Аделаида еще не пришла. Валера открыл все окна, затянутые зеленой сеткой от комаров, и устроил в квартире сквозняк. Поначалу, правда, продувало теплым воздухом еще не остывшей природы, бетона и асфальта, но чем ближе подвигалась к городу гроза, тем воздух становился прохладнее, затем подул порывистый ветер, зашумели за окном деревья, а с первыми каплями дождя посвежело настолько, что после тепла воздух показался даже излишне прохладным. Но дождь пошумел и затих вместе с ветром.

Валера заглянул в большую комнату, где ему отведен для ночевки диван: диван был разложен и застелен. На столе стоял графин с чем-то розовым. Валера, страдая жаждой, понюхал — пахло клюквой. Он налил стакан и с удовольствием выпил клюквенного напитка, с благодарностью подумав о предусмотрительной хозяйке. Потом, раздевшись, прошел в крохотную душевую, отделенную от туалета прозрачной занавеской, и, мурлыча незамысловатый мотив, встал под душ, не включая титан для нагрева воды, и долго плескался под прохладными струями, отдающими хлоркой и болотом. Вытершись большим махровым полотенцем, тоже пахнущим чем-то соблазнительным, завалившись на диван, некоторое время смотрел телевизор, показывающий всего две программы, ничего интересного не высмотрел, выключил его и взял со стола газету «Угорские ведомости», большую часть которой занимала реклама и телепрограмма.

Внимание его привлекли стихи. И заголовок: «И солнце уже село»:

Стою на улице. Гудок

далекой электрички

ко мне доносит ветерок

и вонь сгоревшей спички;

и вонь дешевых сигарет,

и вонь паленой водки…

А ей всего пятнадцать лет,

и с дырами колготки.

Она стоит под фонарем,

в нем красный свет мигает…

Ты помани ее рублем:

рубля ей не хватает.

А то, что ей пятнадцать лет —

кому какое дело!

Ей не хватает на обед…

И солнце уже село…

«Странно, — подумал Валера. — Такие стихи — и в „Угорских ведомостях“».

Еще была небольшая заметка о работе фермерского хозяйства, в котором постоянно росли удои молока на одну корову, урожаи картошки и овса на один гектар пашни. В репортаже из отряда «Поиск» рассказывалось о том, как ребята нашли в болотах вокруг озера Круглое немецкую самоходку и советский самолет, что вытащить эти раритеты из болота одними ребячьими силами никак нельзя, нужна тяжелая техника.

Валера отложил газету. Прислушался. Погромыхивало вдали: то ли гроза все еще не дошла до Угорска, то ли решила миновать его пыльные улицы. Впрочем, дождик немного покапал — и то слава богу. Тянуло в сон.

И тут откуда-то сверху до его слуха донесся женский голос, бубнивший что-то торопливо-однообразное. То ли кто-то молился, то ли что-то заучивал. Странно.

Под этот бубнеж он и уснул.

Проснулся Валера от близкого удара грома. Открыл глаза — за окном полыхали молнии. Хлопнула дверь в душевую, щелкнул выключатель, прошлепали шаги — у Валеры пересохло во рту и заныло в нижней части живота. Он лежал и не знал, что ему делать: встать и пойти навестить вернувшуюся с работы хозяйку? Продолжать делать вид, что спит? Странная робость охватила все его тело, а по стеклу окна и жестяному заоконнику горохом рассыпался дождь, метались тени и тарахтели груженые телеги грозы. Он уж было спустил ноги на пол, как в коридоре снова вспыхнул свет, и на стеклянной двери, ведущей в его комнату, возникла тень — он поспешно убрал ноги под одеяло и замер в ожидании.

Сердце его стучало так, что, казалось, вот-вот надорвется и остановится.

Дверь тихонько приоткрылась, и тень перевоплотилась в женщину в короткой белой рубахе, то и дело вспыхивающей в белом свете молний. Валера смотрел, как она приближается к нему, точно паря в воздухе, такая тоненькая, такая невесомая, что одно его неловкое движение — и женщина испарится в воздухе, насыщенном электричеством.

Аделаида остановилась в полуметре от дивана, молитвенно прижав руки к груди, глаза ее призывно мерцали в полумраке, и он, протянув свою руку, дотронулся до ее бедра, затем двумя пальцами потянул за рубашку — и вот она уже рядом, повеяло теплом ее тела и запахом жасмина… его рука скользнула вниз, достигла края рубашки, затем заскользила вверх по гладкой коже, точно по поверхности теплой воды… и женщина, присев на краешек дивана, произнесла:

— А я подумала: такая гроза, а вы, Егор, спите…

— Мне кажется, что я и не спал, — виновато произнес Валера, решив, что так оно и было в действительности. — Я просто задремал. Ждал вас, ждал, и задремал. А тут еще кто-то бубнил наверху…

— А-а, это? Это Лизка. Надо мной живет. С четырнадцати лет, как, скажи, с цепи сорвалась девка: ни одного парня не пропустила в городе. В шестнадцать родила пацана, а он оказался с придурью. И ни то чтобы слишком заметно, а только если приглядеться да поговорить. Куда с ним? Некуда. Только в церковь. Как Осевкин церковь построил, так она там и вертится. И пацан ее там же — поет в церковном хоре. Голосистый пацан оказался. А она грехи свои замаливает. Поп наш епитимью на нее наложил сколько-то раз читать покаянные молитвы. Иногда всю ночь бубнит. Сам с ней трахается, ее же и наказывает. Сосуд мерзости — это он о ней так выражается. Да ну их! — отмахнулась Аделаида. — Я уж привыкла к ее бубнежу. Пусть себе, — произнесла она и, запрокинув голову, уставилась в потолок, прислушиваясь. Но гроза забивала все звуки.

— Я слышал, как вы пришли, и вот… — решил вернуть женщину в действительность Валера, все еще продолжая испытывать странную робость. — Кстати, меня не Егором зовут, а Валерием. Можно просто Валерой. Мама меня Лериком звала.

— А почему ж тогда Егор? — спросила Аделаида, слегка подавшись к нему.

— Не знаю, вырвалось. Хотелось сохранить инкогнито. А теперь вижу, что ни к чему это.

Женщина молчала. В полумраке странно мерцали ее глаза. За окном бесновался ветер, с гулом падала с неба вода, яркие вспышки молний проникали сквозь легкую занавеску, выхватывая из темноты неподвижную фигуру женщины, застывшую в ожидании.

Рука Валеры оставалась на ее голом бедре, слегка поглаживала атласную кожу. Тесная рубашка мешала ему проникнуть дальше, он выпростал из-под одеяла вторую руку, взял женщину за плечо и привлек к себе. Она покорно подалась к нему, затем вытянулась рядом, он сжал ее тело и замер, вдыхая запах ее волос, затем нашарил губами ее губы, и… руки их засновали, освобождая тела от всего, что мешало им слиться окончательно. Гроза торопила, подстегивала, и два жадных тела спешили насытиться, не сдерживая стонов, всхлипов и неразборчивых слов, ничего не обещающих и ничего не значащих. Когда гроза утихла, оставив за собой молчаливые тучи, поливающие дождем, а стоны Аделаиды становились слишком громкими — наверху обрывался покаянный бубнеж, чтобы затем возобновиться с отчаянной силой.

Они уснули лишь под утро.

Когда Валера открыл глаза, за окном блестела омытая дождем листва, громко чирикали воробьи и каркали вороны, острые лучи солнца пятнали противоположную стену, шевелились, метались из стороны в сторону, точно играя в догонялки, а рано посветлевшее небо предвещало жаркий субботний день. Валера таращился в потолок, пытаясь вспомнить, как они оказались на широкой кровати в другой комнате. Он видел скользящую в коротких вспышках молний тонкую фигуру Аделаиды вокруг стола и себя, пытающегося то догнать ее, то убегающего от нее под грохот грома и гул дождя. Им было так весело и легко, будто все дела, какие им предстоит переделать в их еще долгой жизни, уже переделаны, так что оставалось только радоваться, что они молоды, полны нерастраченных сил, и это так приятно — поймать не слишком-то спешащую убежать от тебя женщину, схватить ее в охапку и тут же, не важно где — на столе, в кресле, на полу, — продолжить танец любви, такой восхитительный, такой дикий, будто все это происходит черт знает в какие давние времена, когда не было ни этих столов и кресел, ни этих розовых стен и чернеющих в полумраке серванта и прочей ерунды, а была всего-навсего пещера и воющие, рычащие и скулящие за ее пределами хищники.

Валера смотрел в потолок и улыбался, слушая тихое посапывание спящей рядом женщины, сливающееся с пробуждающимся за окном утром, а его воображение носилось где-то за пределами реальности, не желая оттуда возвращаться в отвратительную действительность, которая ждет его за порогом этой квартиры. А действительность действительно была таковой, потому что в его блокноте записан номер мобильного телефона мэра Угорска, по которому он должен позвонить в половине одиннадцатого утра и выяснить, договорился тот с Осевкиным о встрече с московским журналистом, или нет. И если да, то надо будет куда-то ехать или идти, что-то выяснять, врать и притворяться. А ехать никуда не хотелось, потому что ничего нового узнать не удастся, ибо здесь, как и везде, все пронизано ложью, лицемерием и скрытой угрозой.

Слегка повернув голову, он увидел Иду, спящую к нему спиной, совершенно голую, как и он сам, и такую, казалось, все еще нерастраченную, такую… Он никак не мог найти нужного слова для определения сущности этой случайно подвернувшейся ему женщины. Мешало ее прошлое, ее возраст и тот факт, что они встретились в этом городе, где что-то происходило и продолжает происходить, но под такими покровами, что под них почти невозможно заглянуть. А если и удастся, то — не исключено — на свою беду.

Ида, точно почувствовав на себе его взгляд, шевельнулась, прерывисто вздохнула, как вздыхает обиженный ребенок после долгого и безутешного плача, затем тихонько стала поворачивать в его сторону голову, одновременно поворачиваясь и всем телом, и он, не отрывая от нее взгляда, увидел сперва одну ее грудь с темным соском, потом вторую, часть живота — взгляды их встретились — ее настороженный, его изучающий, — но она вряд ли делила их каким-либо образом, для нее важно было лишь одно: не стал ли он думать о ней худо, имея в виду столь стремительное их сближение, такую распахнутость с ее стороны. И, продолжая поворачиваться, стыдливо прикрылась тоненьким одеялом в кружевном пододеяльнике, отброшенном к стене.

Валера, наблюдая все это как будто в замедленной съемке, очнулся и вернулся из невероятных далей, куда забросила его неуемная фантазия. Он улыбнулся своими сочными губами и привлек женщину к себе.

— Ты какой-то ненасытный, — проворковала Ида, опрокидывая Валеру на себя. — У тебя, что же, в Москве никого нету?

— Сейчас нет, — ответил Валера. — Была одна сокурсница, пока учились, а получила диплом и уехала в Тверь. Другой завести не успел.

— Бросила?

— Да нет. Просто между нами не было ничего серьезного. Так, чистая физиология.

— Какие-то вы нынче… — недоговорила Ида и запечатала его рот своими губами.

Через некоторое время, приняв душ и одевшись, они сидели на кухне и пили кофе с черным хлебом и колбасой.

— Вчера у нас на Фукалке выдали зарплату. Не всю, но хоть что-то, а то ведь и хлеба купить не на что, — говорила Ида с набитым ртом. — И то лишь потому, что кто-то в конвейерном корпусе написал что-то против Осевкина, нашего хозяина. Еще будто бы и пригрозил, что если не выдаст, то ему самому будет хуже.

— А кто написал? — спросил Валера.

— А кто ж его знает, кто, — пожала плечами Ида. — Такие вещи делаются так, чтобы никто не узнал. Нашлись смелые люди. А то б так и сидели без гроша в кармане. А еще и на гаражах написали то же самое. Весь город только об этом и говорил. Ну, Осевкин и сдрейфил. Да и остальные тоже. А так чего ж не работать? Работай себе и работай. Человек не может без работы, — уверенно заключила она.

— Да, я слыхал об этих надписях, — признался Валера. — Говорят, что у вас объявилась какая-то «Лига спасения России»…

— Господи, какая там лига! Скажете тоже! — всплеснула руками Аделаида. — Так, мальчишки выдумали.

— Почему вы решили, что они выдумали эту лигу исключительно в виде надписи на гаражах? — не отступал Валера. — Может, они ее выдумали значительно раньше. Тем более что на гаражах — это понятно, но на Комбинате… Мальчишки вряд ли могли туда проникнуть.

— Да вы что, Егор?.. Ой! Совсем забыла, что вас Егором зовут! — воскликнула Аделаида с игривой улыбкой.

— И что мы с тобой на ты, — добавил Валера.

— А, ну да, конечно! Извини.

— Так что насчет этой лиги? — напомнил Валера.

— Да ничего, — продолжила Аделаида поскучневшим голосом. — У нас тут ни то что лигу выдумать, а в домино мужики соберутся играть, и то боятся, как бы им не пришили какую-нибудь антиправительственную организацию. Смешно даже сказать. Это не у вас в Москве. Тут — глухая провинция. Тут — мафия. Тут попробуй открыть рот, без зубов останешься. А то и без головы. — И спросила, с надеждой глядя в светлые глаза Валеры своими черными глазами: — Ты когда едешь-то?

— Самое позднее — во вторник. Вот сегодня-завтра встречусь с этим вашим Осевкиным, поспрашиваю и поеду. — И добавил для большей убедительности: — К концу недели надо отписаться.

— С самим Осевкиным встречаться? — испугалась женщина, не обратив внимание на остальные подробности.

— А что? — усмехнулся Валера. — Такой страшный?

— А то нет? О нем тут много чего раньше рассказывали, а только те, кто что-то рассказывал, куда-то подевались, а куда, никому не известно.

— А что ж милиция? То есть полиция…

— А что она может? Нынешний начальник как раз при Осевкине выбился в люди, морду наел — во! А раньше таким дохликом ходил, соплей перешибешь. Тут все под Осевкиным ходят. И за что он ни возьмется, все обязательно изгадит, на всем начинает проступать печать мерзости. Каинова печать, как говорит Лизка. Даже на том, что должно быть свято для любого человека, — заключила женщина. И дальше подозрительно-сварливым голосом: — Только ты о том, что я тебе говорила, помалкивай. Мне тут еще жить и работать, а ты уехал — с тебя взятки гладки.

— Что я не понимаю, что ли? — сделал Валера обиженное лицо.

— Да нет, это я так, на всякий случай, — извиняющимся тоном пошла она на попятную. И уж совсем просяще: — Ты не подумай чего такого, Валерик, — и дотронулась до его руки кончиками пальцев.

Он взял ее руку и прижал к губам. Она судорожно вздохнула, провела другой рукой по его жестким волосам.

Мир был восстановлен, но все-таки что-то между ними черное пробежало — и Валера это ощутил всем своим телом. Он попытался было вернуть отношение беспечности и беспричинной радости, владевшие ими так естественно и безраздельно, но как ни старался, что-то да осталось. И он понял: его попытка вторгнуться в самую гущу здешних событий и вызвала у Иды подозрение, что у него совсем другие интересы, приведшие его в их город, для него чужой и непонятный, не совпадающие с интересами ее и многих других людей, связанных между собой невидимыми нитями страха и надежды. Да, действительно, он уедет, а они останутся, и даже его статья, какой бы правдивой она ни была, ничего здесь не изменит, а если что-то изменит, то — не исключено — далеко не в лучшую сторону.

Обуреваемый этими гнетущими мыслями он позвонил в назначенное время Чебакову. Тот сообщил, что Осевкин согласился встретиться во второй половине дня, что за ним, за Валерой, пришлют машину к четырнадцати часам. Они вместе с мэром пообедают в ресторане, затем поедут на Комбинат. Если, конечно, Валерий Игнатьевич не возражает.

Валерий Игнатьевич не возражал.

Глава 31

Осевкин утро, как обычно, встречал в своей башне. Он уже успел и побегать по дорожкам своего участка, и искупаться в озере, и теперь пил кофе, принесенное ему наверх юной служанкой, только в этом году закончившей школу и на городском конкурсе красоты занявшей второе место. Он хмуро изучал ее тело, едва прикрытое коротенькой юбчонкой и кургузой белой блузкой. Под его неподвижным взглядом девчонка всякий раз смущалась, вспыхивали ее маленькие уши с зелеными капельками сережек в мочке, однако она продолжала стоять и ждать дальнейших приказаний, если таковые последуют, не опуская головы, почти физически чувствуя на себе раздевающий взгляд хозяина и как наливаются сладостной истомой ее небольшие груди, слабеют ноги и тяжелеет живот.

Всякий раз она со страхом и томительным ожиданием поднимается в эту башню, и всякий раз, спустившись вниз, опустошенно замирает, прижавшись полуголым телом к холодному зеркалу, слыша, как бешено стучит в ее груди сердце и непонятная истома постепенно замирает в ее теле. Ее предупреждали подруги, что Осевкин берет таких смазливых исключительно для своих прихотей, что пройдет несколько месяцев, она ему надоест, и он выставит ее за дверь, не заплатив заработанные деньги. Против того, чтобы идти в услужение к Осевкиным, бурно протестовала мать, хмурился отец, не решаясь ввязываться в их спор, перестав быть хозяином в своем доме с тех пор, как потерял работу. Все эти страсти, связанные с Осевкиным, для девчонки не были новостью. Они ее не пугали. Ведь служить в доме главного богатея Угорска — это же совсем не то, что быть проституткой в Заведении, куда ходят все состоятельные люди города. И когда ее выбрали из нескольких претенденток, она согласилась, ни минуты не задумываясь, надеясь на эту самую свою смазливость, а еще на хитрость и изворотливость, отмечаемые в ней с раннего детства сверстниками и взрослыми, но более всего на удачу: ведь как-то же другие, даже не такие симпатичные, как она, находят путь к сердцам олигархов и получают от них все, что только ни пожелают. Чем она хуже тех других, отсуживающих у своих бывших мужей или любовников большие деньги? Ничем. И даже лучше. Да и второе место на конкурсе красоты ни о чем не говорит, потому что судьи выбрали не дочку бывшего мастера с деревообрабатывающего комбината, а дочку районного прокурора, которая взяла лишь тем, что знает французский и умеет играть на фортепьяно. Но французскому она училась у домашних педагогов, игре на фортепьяно тоже, и если бы семья девчонки имела деньги, тогда бы прокурорше в жизнь не видать первого места. Но конкурс красоты для любой из них, да еще в Угорске, случается лишь один раз в жизни, а жить надо каждый день и всю жизнь, всякий раз выигрывая приз. Тем более что прокурорша с треском провалилась на областном конкурсе, даже не попав в финал. Сказано же, что каждый выбирает себе дорогу сам. И она свою выбрала. Да и выбор был не велик.

И вот девчонка уже больше месяца работает в доме Осевкина прислугой, и работа не такая чтобы очень трудная: с утра надо сделать то-то и то-то, подать, принести, отнести. И деньги ей заплатили такие, какие и обещали при найме, а хозяйка, жена Осевкина тетя Наташа, еще и подарила ей два своих платья, переставшие на нее налезать, а также несколько рубашек, лифчиков и трусиков — и все из натурального шелка, с потрясающими кружевами. И даже золотые сережки с маленькими изумрудиками, которые так идут к ее белокурым волосам, к белым ушкам и сине-зеленым глазам. А когда она отдала матери половину своего заработка, да еще младшей сестре часть подарков, то в доме перестали смотреть на нее как на шлюху, а подруги так просто сохли от зависти.

— И что Осевок? — спрашивали они. — Не пристает?

— Да я его почти что и не вижу, — отмахивалась с пренебрежением девчонка. — Ну иногда разве что подам кофе или чай. Он на меня даже и не смотрит: ему и других хватает, которые в Заведении.

— А как его жена? Не кричит на тебя?

— А что жена? Куда ей кричать? Она собственной тени боится. Там тетя Лена, двоюродная сестра Осевка, — вот она может накричать. Но пока не кричала. Я стараюсь.

И все решили, что девчонке повезло.

Да, уже больше месяца она здесь, а хозяин лишь пялится на ее голые ноги, голый живот и небольшие груди, едва прикрытые кружевным лифчиком. Ну был бы каким-то там уродом, а то очень даже симпатичный, стройный и мускулистый, то есть весьма сексуальный. Не такая жена ему нужна, как тетя Наташа: вроде все при ней, а глянуть не на что. Овца, ни с чем пирожок. И, главное, ему никто не мешает, — особенно в этой башне, куда никто не смеет заходить без зова хозяина. Чего ж ему еще надо? Вот она — я! Бери и делай, что хочешь. А он или не хочет, потому что истратился на стороне, или раздумывает. А чего раздумывать? Просто удивительно.

Осевкин допил кофе, поставил чашку на поднос, махнул рукой: проваливай, мол.

И она, взяв поднос, пошла к двери. Остановилась, оглянулась — он продолжал смотреть ей вслед своим неподвижным взглядом, точно гипнотизировал ее, но было совершенно непонятно, что выражал его взгляд, какие желания.

Дверь закрылась. Осевкин откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, усмехнулся. Он хорошо понимал эту девчонку, получив предварительную информацию о ней от Елены. Он понял ее еще тогда, когда Наталья привела ее к нему на смотрины, трепеща от неуверенности и страха: ему решать, брать ее в дом, или нет, а девчонка ей понравилась. Он лишь мельком глянул на кандидатку в прислуги, вроде бы смущенную, но сине-зеленые глаза ее смотрели без всякого смущения, дерзко, вызывающе. Он повидал таких немало. И не только девчонок, но и парней. В своем тесном кругу они заводилы, а едва вышли из круга, куда что девалось. Надолго их, как правило, не хватало: чуть трудности, так в панику и плач. Только пройдя жестокую школу борьбы за выживание, немногие из них не ломались, становились тверже, пригодными для серьезного дела.

— Тебе она нравится? — спросил он у жены.

— Да, — тихо ответила Наталья.

— Ну и бери. Ты за нее и отвечать будешь. Мне-то что…

И отвернулся.

И эта неопределенность все тянется и тянется, приводя девчонку в отчаяние: а вдруг ничего из того, о чем она мечтала, не сбудется? Всю жизнь оставаться в прислужницах? Куда ей тогда податься? Идти продавщицей в магазин или ларек, уборщицей или еще кем неизвестно куда? Выйти замуж за какого-нибудь местного вахлака, нарожать ему детей, встречать его пьяным, стирать его подштанники, получать подзатыльники — что может быть ужаснее при ее-то уме и красоте? И лишь тот факт, что месяц работы в этом доме еще ничего не решает, заставлял ее прилежно исполнять свои ненавистные обязанности в надежде на то, что все разрешится самым благоприятным образом через какое-то не слишком долгое время. А как разрешится, не имело значения. Она готова была на все.

Запиликал мобильник: звонил мэр Чебаков. Голос был бодр и весел.

— Ты извини, Сеня, что вчера не застал тебя в Заведении, — говорил он под едва слышную музыку. — Вечером встречался с московским журналюгой из газеты «Дело». Газетенка, как я понял, так себе, но игнорировать даже такую малость считаю непозволительным. Сам понимаешь. Да, так вот, зовут его Валерий Игнатьевич Жилинский. Двадцать четыре года. Начинающий. Не сказать, чтобы дурак, но и умным тоже не назовешь. Ну, я ему рассказал обо всем, о чем надо и как надо. Пусть пишет. Но он хочет обязательно встретиться с тобой лично. Говорит, что русский предприниматель-патриот, который кормит весь город, — явление в нынешней России редкое и достойно всяческого внимания. Я подумал, что эта встреча нам же на пользу. Про наши недавние передряги если он что-то и знает, то самую малость. Главное, что ты вовремя выдал им деньги. Хвалю. Так что ему не за что зацепиться. Как ты на все это смотришь?

— Как я смотрю? Отрицательно, — ответил Осевкин. — Чем меньше мы привлекаем к себе внимания, тем для нас лучше.

— Сеня, мне кажется, ты недооцениваешь роль прессы. Если ты его не примешь, он может подумать черт знает что. То есть в том смысле, что ты что-то скрываешь. И начнет рыть землю носом. А нам это нужно? Тебе это нужно? Вот и делай выводы.

— Ничего нарыть он не может, — отрезал Осевкин. — Зато его статья, какой бы она ни была, привлечет внимание других. Тем более, как ты говоришь, предприниматель-патриот. И тогда полезут сюда другие. Всем интересно посмотреть на такого зверя.

— Сеня! — заныл Чебаков. — Лучше прослыть предпринимателем-патриотом, чем кем-то еще. Тем более что это теперь в струю. Что касается других — пусть едут! Раз они поедут за патриотом, то и должны привезти патриота. Не понимаю, чего ты боишься, — закончил Чебаков слезливым голосом.

— Ладно, черт с вами, пусть едет, — сдался Осевкин, представив, как будет происходить эта встреча на Фуке. Действительно, чего он боится? Журналюга увидит лишь то, что ему покажут. И он спросил мэра: — Надеюсь, у тебя найдется для него какая-нибудь колымага?

— Найдется, Сеня! — обрадовался Чебаков. — Конечно, найдется! Так значит, где-то к полудню он будет у тебя… если не возражаешь.

— Возражаю. Не у меня на даче, а на Фуке. Там будет о чем поговорить и что показать, а на даче можно лишь пить водку.

— Согласен, Сеня! Полностью с тобой согласен! — захлебывался словами Чебаков. — Ты уж постарайся. Он дурачок-дурачком, но накатать может такое, что потом не отскребешься. Так к каким часам?

— Своди его пообедать в ресторан… за мой счет. К пятнадцати-ноль-ноль быть на Фуке.

— Я-то тебе зачем?

— А чтобы мне не искать к нему подхода. Надеюсь, ты уже нашел. Оркестра не обещаю. Все. До встречи, — отрезал Осевкин и ткнул пальцем в красную метку, прекращая разговор.

Глава 32

Артем Александрович Сорокин только что вернулся с работы, переоделся в грязное, то есть пригодное для работы по хозяйству, и теперь ходил по своему участку между грядами картошки, собирая личинки колорадского жука, привычно матеря американцев, наградивших Россию этой гадостью, и наверняка не без умысла. С тех пор как сына своего Сережку, на котором лежала обязанность собирать жука, он отправил в лагерь, чтобы еще чего-нибудь не выкинул против Осевкина и прочих городских властей, о чем ни раз заговаривал с отцом, укоряя его в рабском смирении, Артем Александрович теперь сам утром и вечером проходит насквозь все грядки, приподнимая ботву и заглядывая под листья, собирая безостановочно жрущих листья жирных полосатиков и кидая их в ведро с водой, приправленной керосином. «Пожрал, теперь попей малость, попей!» — бормотал он, кидая очередного обжору в ведро. — «Ну что за мерзкая тварь! Ее даже в руки брать противно. И не брать нельзя, иначе останешься на зиму без картошки, а без нее стол не стол».

В калитку затарабанили, затем послышался нетерпеливый женский голос:

— Хозяева! Есть кто живой?

Ей ответил хриплым лаем Купидон, беспородный пес, подобранный детьми еще года три тому назад.

Сорокин разогнулся, уперев кулаки в поясницу, прислушался.

Настойчивый стук повторился. Повторился и тот же голос о том же самом. Артем Александрович подождал немного, рассчитывая, что на голос откликнется жена, но та, видать, куда-то ушла, и тогда он сам пошел к калитке, обходя дом, уверенный, что стучит какая-нибудь цыганка, которых развелось в округе этим летом столько, что кажется, будто все, какие есть в стране, выбрали Угорский район для своей неуемной, но бесполезной и даже зловредной для местных жителей деятельности. Можно было бы и не идти, но, кто их знает, этих гадалок и попрошаек: решат, что нет никого, а у него двери нараспашку, заходи и бери, что захочется, и собака им не помеха: они, говорят, знают, как их успокаивать. А то еще бросят какую-нибудь отраву — с них станется. Богатств в доме, конечно, особых нет, но при нынешней чертовой жизни любая вещь не может быть лишней.

Вывернув из-за дома, окруженного кустами смородины, крыжовника и яблонями, Артем Александрович увидел над калиткой голову женщины лет эдак сорока, на цыганку совсем не похожую: белокурую, с большими темными глазами, симпатичную. Успокоив Купидона, он подошел к калитке, на ходу вытирая руки сырой тряпицей.

— Извините бога ради, что оторвала вас от работы, — зачастила женщина. — Дело в том, что я представляю независимый профсоюз химической промышленности. Вот мои документы, — произнесла она, раскрывая красную книжицу с фотографией и печатями.

Артем Александрович глянул на книжицу, не успев ни разглядеть ее как следует, ни прочитать, что там написано, не говоря уже о печатях, как женщина тут же ее закрыла и убрала. Потребовать у нее, чтобы дала в руки, он не решился: неудобно как-то, да и лицо такое привлекательное, такое простодушное, такое… короче говоря, женщина ему понравилась с первого взгляда. Более того, он сразу же поверил всему, что она сказала и еще скажет: женщины с такими правдивыми глазами не могут врать и обманывать.

— Да? И что же? — спросил он, отодвигая железный засов и раскрывая калитку.

— Дело в том, Артем Александрович… Ведь вы Сорокин Артем Александрович, не правда ли? — спросила она, уставившись на него улыбчивыми глазами и будто вытягивая из него нужные ей слова.

Сорокин кивнул и даже открыл было рот, чтобы сказать, что да, он и есть Сорокин, но женщина, вполне удовлетворившись его кивком, понеслась дальше:

— Так вот, руководству нашего профсоюза стало известно о разногласиях трудового коллектива вашего предприятия с ее владельцем Осевкиным Семеном Ивановичем. Исходя из имеющейся информации, руководство профсоюза решило вмешаться в эти разногласия на стороне коллектива. Меня командировали в ваш город, чтобы собрать более подробную информацию об этих разногласиях, задокументировать ее и дать ей правовую оценку, на основании чего потребовать от владельца выполнять трудовой договор по защите прав наемного работника. В том числе и через суд, — выпалила женщина, не споткнувшись ни на одном слове, впиваясь в Сорокина своим взглядом, будто пытаясь заглянуть ему в самую душу.

— Я, собственно говоря, — растерялся Артем Александрович, — ничего об этом не знаю… И почему именно ко мне?

— Не только к вам, Артем Александрович. Не только к вам. Я побывала у многих работников комбината, в том числе у ее директора и других руководящих работников. Они ведь тоже являются наемными работниками, не правда ли? Но не только. Вот у меня списки рабочих — я побывала и у них. Но должна вам признаться, что многие ваши товарищи относятся к вам с большим уважением, как к человеку умному, прошедшему суровую школу жизни, справедливому. На вашу помощь я очень рассчитываю, — и с этими словами женщина шагнула в калитку, заставив Сорокина отступить в сторону и попятиться. В руках она держала ни то портфель, ни то папку, какие носят сборщики налогов и прочие служилые люди. Все на этой женщине сидело ладно и даже кокетливо: и синие полотняные брюки, и голубая блузка, и коротенькая синяя же курточка.

Спохватившись, Сорокин сделал приглашающий жест рукой и произнес:

— Заходите, пожалуйста. Я, правда, не знаю, чем смогу вам помочь… А где находится этот ваш профсоюз?

— В Москве, разумеется. Но не профсоюз, а его центральный комитет, — ответила женщина со снисходительной улыбкой к собеседнику, задающему такие наивные вопросы. — Что касается самого профсоюза, то это сотни тысяч рабочих, инженеров и служащих, работающих на предприятиях химической промышленности по всей стране. — И тут же, без всякой паузы: — А собака у вас не кусается?

— Собака? Нет-нет, что вы! — со мной не укусит. — И Сорокин прикрикнул: — Купидон! Место!

Собака неохотно скрылась в будке, высунула из нее лохматую морду, недовольно рыча и скаля белые клыки.

Артем Александрович, не отличающийся сообразительностью и находчивостью, чувствовал в самом посещении его дома этой женщиной скрытую опасность, но в чем она выражалась конкретно, сказать не мог. Конечно, если она побывала до этого у многих других работников Фука, то это меняет дело, но тот факт, что кто-то из его товарищей как бы выдвинул его вперед, назвав его фамилию-имя-отчество, выдвинул под пули невидимых врагов, как ни раз случалось в Чечне с передовыми дозорами, не только настораживало, но и пугало: оказаться один на один с Осевкиным и его охраной грозило самыми непредсказуемыми последствиями. Эта профсоюзница поговорила и уехала, а ему потом отдувайся.

Он повел ее не в дом, а в беседку, увитую диким виноградом, и все оглядывался по сторонам в надежде, что придет жена, работающая главбухом в городском ЖКХ, понаторевшая на всяких разговорах со всякими людьми. Но жены не было видно: небось трепется с какой-нибудь соседкой. Тем более что профсоюзница, не назвавшая себя, не давала ему времени на раздумье. Пока они шли, она все говорила и говорила:

— Понимаете, Артем Александрович, наши правители объявили о создании правового гражданского общества, а свободы этому обществу не дали никакой: забастовки запрещены, митинги и демонстрации — только по согласованию с властями, вот новоявленные буржуи и делают со своими наемными работниками все, что им заблагорассудится, — сыпала она знакомыми и убедительными словами, какие звучат с экрана телевизора из уст тех же правителей; эти же слова можно прочитать и в любой газете. Даже в «Угорских ведомостях». А женщина продолжала: — Были случаи избиений и даже убийств профсоюзных активистов, я уж не говорю о зверских разгонах митингов и демонстраций нашим прославленным ОМОНом… Правда, теперь это называется ОПОН, но хрен редьки не слаще… Кстати, — хохотнула она, — раньше говорили «япона мать», теперь говорят «опона мать»… Не слыхали?

И опять Артем Александрович не успел раскрыть рта. Впрочем, женщине, похоже, его подтверждение было без надобности, и она продолжила без всякой паузы:

— Однако руководство нашего профсоюза полно решимости добиваться всеобъемлющего пакета гражданских прав для работников всех предприятий. И кое-что нам удалось достигнуть в этом направлении. Между тем одно лишь руководство профсоюза не может сделать ничего, если его не будут поддерживать низовые организации. А у вас на комбинате профсоюзом даже и не пахнет…

— Да-да, вы совершенно правы, — наконец-то вставил свое слово Сорокин. И хотел продолжить, но не тут-то было.

— Вот я и говорю: надо решительно бороться за свои права, не ждать, пока кто-то подаст их вам на блюдечке с золотой каемочкой. Вот вы у себя провели акцию. Акция, конечно, весьма робкая, но и она дала положительные результаты. Не правда ли?

— Да, но…

— Вы служили в армии, воевали, были командиром…

— Я был всего лишь сержантом, — едва успевал Сорокин вклиниться в непрерывный поток слов, истекающий без всяких видимых усилий изо рта женщины, обрамленного ярко-красными губами, но она будто не замечала его слов, она будто отрабатывала некую роль, затверженную ею до самой последней запятой:

— … у вас награды, вам не к лицу бояться людей, которые целиком и полностью зависят от вашего личного труда и труда ваших товарищей. Более того, вы, как человек военный, должны знать, что, атакуя противника, нельзя останавливаться на промежуточном рубеже. Всякая остановка грозит гибелью и потерей завоеванных позиций. Пора от писания хлестких речевок переходить к активным действиям. Вам, работникам комбината, необходимо создать профсоюзную ячейку. Для начала, быть может, негласно, но затем выступить открыто в защиту своих прав. Более того, мне кажется, что вы… именно вы, Артем Александрович! — смогли бы возглавить эту ячейку. Наш профсоюз поможет вам в этом. Он обеспечит правовую и юридическую защиту своих членов… Более того, мы пошлем вас на специальные курсы за счет комбината, и вы сможете квалифицированно, как это делается на Западе, отстаивать права наемных работников. Нельзя трусить, Артем Александрович, нельзя останавливаться. Надо твердо и решительно выступить за свои права, не ждать, когда правительство, которое больше печется о прибылях олигархов, обратит внимание на людей наемного труда. Я уверена, что вы сделаете соответствующие выводы из своего первого, вполне успешного опыта… — женщина замолчала и пытливо глянула в растерянные глаза Сорокина, и тот поспешно согласился, не желая выглядеть в ее глазах трусом и недотепой:

— Да, конечно, я понимаю, но и вы тоже должны понять, в каких условиях мы живем и работаем, — обрел наконец твердую почву Артем Александрович. — Вы даже представить себе не можете, какие дикие у нас порядки. Вся администрация города, в том числе и милиция, ходит на коротком поводке у Осевкина. А он, между прочим, — бывший бандит. И методы у него чисто бандитские. Вы знаете, сколько у нас пропало людей? Не знаете. И мы тоже не знаем. И никто их не ищет. А кто пытался искать, тоже исчезали неизвестно куда. Попробуйте создать тут профсоюз. Завтра же все будут уволены. И это в лучшем случае. Тут вот на самую простую акцию — и то пришлось людей уговаривать…

И тут в глазах женщины Артем Александрович заметил что-то такое, — что-то похожее на торжество, — и это его насторожило и заставило замолчать, еще не понимая, что произошло: ему показалось, что перед ним сидит совсем другая женщина — чужая, холодная и жестокая. Но длилось это всего какую-нибудь секунду, не больше. Женщина точно смахнула со своего лица набежавшее на него облако, снова мило улыбнулась, покивала головой, подбодрила:

— Продолжайте, Артем Александрович, продолжайте. Я вас внимательно слушаю. Все, что вы говорите, очень ценно для понимания вашего положения. Я доложу об этом своему руководству. Уверена, что они найдут способ обуздать этого вашего Осевкина, паскуду и сукиного сына.

Послышался стук калитки, радостный визг Купидона, уверенная дробь каблуков по дорожке, выложенной бетонными плитами, — и Сорокин увидел свою жену, Нину Петровну, направлявшуюся в дом. Однако, прежде чем взойти на крыльцо, она остановилась, глянула в сторону беседки и, к облегчению Артема Александровича, направилась к ней.

— Здравствуйте, — произнесла Нина Петровна, подходя к беседке и берясь рукой за поддерживающий ее столб. — А мне сказали, что у нас гости, вот я и поспешила.

— Это вот… товарищ… из Москвы, — решил рассеять недоумение жены Артем Александрович. — Из профсоюза химической промышленности. Изучает наши порядки. — И, обернувшись к гостье, пояснил: — А это моя жена, Нина Петровна.

— Я догадалась, — приветливо улыбнулась гостья, снова не назвав себя. — У вас, Артем Александрович, очень милая жена. Уверена, что и ваши дети похожи на своих родителей.

— Да-да, похожи. Особенно сыновья, — поторопился поведать он, со стыдом чувствуя, что старается как бы задобрить профсоюзницу, а зачем это нужно, не знает.

— Так, может, чаю? — спросила Нина Петровна.

— Чаю? Ах, нет-нет! Спасибо большое, но меня уже напоили и даже накормили.

— Это у Невроевых? — уточнила Нина Петровна.

— Да, у них. Чудесные люди. И очень хлебосольные, — произнесла женщина, поднимаясь. — Рада была познакомиться. Но у меня еще много работы: еще многих надо обойти и расспросить. Так что вы уж извините…

— Артюша, проводи гостью, — велела хозяйка и стояла, глядя ей вслед, пока та не исчезла из виду.

Сорокин закрыл калитку и, мучительно наморщив свое лицо, пытался понять, что же произошло. А что произошло что-то непонятное и тревожное, в этом он был совершенно уверен. Но когда он это почувствовал, определенно сказать не мог.

— Ну ты чего там застрял? Уснул, что ли? — прикрикнула на него Нина Петровна. — Слава богу, что она тебе ничего не всучила, — засмеялась она, намекая на то, как какая-то аферистка года три тому назад всучила ему за десять тысяч какой-то электрический аппарат, который будто бы лечит от всех болезней, стоит более сорока тысяч, но ему, как бывшему десантнику, воевавшему в Чечне, она сделает скидку. Короче говоря, задурила мужику голову, и теперь этот аппарат, не способный выполнить ни одну из многочисленных разрекламированных функций, валяется в столе у Сережки, разобранный на составные части. — Так чего она тебе напела? — спросила Нина Петровна, с насмешливым сочувствием глядя на своего мужа.

— Да вот, — замялся Артем Александрович, — хочет создать у нас профсоюз.

— И ты поверил?

— А почему бы нет? Нельзя же не верить никому, — обиделся Артем Александрович.

— Ох, Артюша, не забывай, где ты живешь и в какое время. Мало тебя в Чечне дурили твои командиры, посылая на убой? Мало тебя дурят сейчас? А ты все веришь и веришь. Как малое дите, право.

— Ну как же так, Петровна? Ведь она кругом права — вот в чем дело.

— Ну и что? Я тебе тоже могу такое напеть, что только слушай… Кстати, как ее зовут?

— Не знаю, — смущенно пожал плечами Артем Александрович. — Я не спрашивал.

— А документы какие-нибудь она тебе показывала?

— Да, но… я не успел разглядеть.

— Господи, учат тебя, учат, а все не впрок.

Нина Петровна помолчала, тоже что-то соображая, затем выпалила:

— А ты знаешь, Артюша, я эту бабу, кажется, видела на этой неделе. Правда, она была в очках и с мужиком, тоже в огромных очках. Морды, скажу тебе, не приведи бог присниться. И волосы вроде бы потемнее у нее были, а все остальное сходится.

— Где ты ее видела? — насторожился Артем Александрович, вспоминая, говорила профсоюзница или нет, когда приехала из Москвы.

— Из ресторана они выходили, — ответила Нина Петровна. — А я возле универсама стояла, Ритку ждала. В том-то все и дело, что очень похожа на ту бабу. Ох, Артюша, чует мое сердце, не к добру это. Ох, не к добру!

— С чего бы это нам опасаться, — проворчал Артем Александрович, пряча глаза: его благоверная еще не знает, что всю эту бучу они учудили с Сережкой, а то бы… Лучше ей и не знать: все-таки она работает «наверху», встречается с мэром и прочими городскими чиновниками. И зарплата у нее хорошая, и не задерживают ее, а то бы они давно пошли по миру. Но профсоюзнице этой он кажется себя выдал. И тут он вспомнил ее торжествующий взгляд, кривую усмешку на узких губах, и внутри у него все как бы заледенело. И не из страха за себя, а за жену, за детей… Будто сквозь вату он услыхал голос Петровны:

— Ужинать-то будешь? А то у меня все готово.

Минут десять назад он зверски хотел есть, но сейчас это желание куда-то исчезло, остался лишь страх — и ничего больше. Да такой страх, какого он не испытывал даже в Чечне.

— Не хочется, — произнес он хрипло. И добавил: — Я потом, попозже. — И побрел к картофельным грядкам, мучительно пытаясь отыскать выход из создавшегося положения, борясь с противоречивыми впечатлениями, оставшимися от посещения профсоюзницы. Но выход не находился. И тогда он, махнув рукой на колорадских жуков, решительно развернулся и чуть ли ни бегом бросился через свой огород, затем через соседский к бывшему подполковнику Улыбышеву.

* * *

Алексей Дмитриевич Улыбышев, выслушав сбивчивый рассказ Сорокина, поднялся, подошел к буфету, взял графин с прозрачной бурой жидкостью и две рюмки, налил одну до краев и пододвинул к Сорокину, другую до половины, и, не произнеся ни слова, выпил, глядя, как гость нерешительно вертит рюмку на столе большим и указательным пальцем.

— Пей, Артем, мозги прочищает.

Сорокин покривился, затем одним духом влил содержимое в рот.

— Боюсь я, Алексей Дмитриевич. Никогда так не боялся, а сейчас аж поджилки трясутся. Главное, не знаешь, с какой стороны ждать удара.

— Ничего удивительного, — произнес бывший подполковник. — Мерзкое время, скажу я тебе. Но отчаиваться не надо. Ты вот что… Ты сегодня работаешь?

— Нет. Я уже отработал.

— А завтра?

— И завтра тоже. Я с завтрашнего дня в отпуске. Жена отпуск взяла, ну и я тоже. Чтобы вместе…

— Дети у тебя где? — продолжал расспрашивать Улыбышев, роясь у себя в столе. Наконец он нашел, что искал — белый конверт, вытряхнул из него несколько фотографий, протянул две Сорокину.

— Сережка и младшая в лагере у Круглого озера. Старшая в Москве, готовится к поступлению… — споткнулся Сорокин, вглядываясь в фотографии, затем произнес хриплым от волнения голосом, ткнув пальцем в женщину, стоящую рядом с мужчиной возле универсама: — Она, товарищ подполковник. Она и есть! Только в очках и волосы потемнее.

— Парик, — коротко пояснил Улыбышев. Затем переспросил: — Уверен?

— Уверен! И жена их там же видела. Говорит, что выходили из ресторана.

— Что ж, эта баба, судя по всему, прекрасная артистка. А может, и не только. Так вот, если что-то и должно произойти, то произойдет в ближайшие день-два. Осевкин… если, конечно, эта баба была от него, — оговорился Улыбышев, — долго рассусоливать не любит. Что касается вас с Ниной, то тут надо подумать. Кстати, Нина знает?

— Нет.

— Скажи ей. Она женщина умная, поймет. И еще: давно в лагере детей навещали?

— На прошлой неделе. На этой не собирались.

— Тогда вот что. Давай-ка завтра с утра пораньше мотнем в лагерь. И детишек проверим, и ситуацию прокачаем. Как ты, не против?

— Н-нет, не против. Только вот Петровна…

— Я и говорю: объясни ей, что и как. А я с утра за вами заеду.

Улыбышев долго смотрел вслед Сорокину, держась обеими руками за штакетины забора, смотрел и думал, что надо попытаться это дело раскрутить так, чтобы всколыхнуть весь Угорск. Тогда Осевкин не рискнет пользоваться своими бандитскими методами. Парни, вызванные им, Улыбышевым, из Москвы, два дня изучавшие обстановку в городе, сделали множество снимков различных людей, работающих на рынке, в магазинах, ремонтных мастерских, в мэрии и в полиции, выяснили, что в городе существует целая сеть, так или иначе работающая на Осевкина, с помощью которой он контролирует жизнь города, его службы, выявляет новых людей, борется с конкурентами и даже с местными и заезжими преступниками, не позволяя им укореняться в городе и нарушать установленные порядки. Конечно, это лишь беглый и весьма поверхностный взгляд, но более детально разрабатывать криминальную структуру Угорска у его парней не было возможности: их уже на следующий день засекли, установили за ними наблюдение, а это грозило непредсказуемыми последствиями. Хорошо, если осевкинцы не выяснили, ради чего появились в городе его, Улыбышева, люди. Правда, парни уверяли, что все в порядке, что они не дали повода для существенных подозрений, что они были предельно осторожны, что, во всяком случае, связи их с Улыбышевым осевкинцы проследить не могли. А вдруг проследили?.. Ведь в осевкинской структуре задействованы не просто какие-то там отморозки, а бывшие милиционеры, кагэбэшники, афганцы-спецназовцы. Улыбышев и раньше предполагал нечто подобное, но не до такой степени всеохватности всех структур — нечто вроде раковой опухоли на нездоровом теле государства. Тем более надо что-то делать. И чем быстрее, тем лучше.

Глава 33

Осевкин решил встретить московского журналиста и мэра в своем кабинете. Он приказал машину мэра на территорию не пускать: пусть пройдут через вертушку проходной, пусть покажут документы охраннику, пусть охранник долго копается в списках имеющих право на вход и, не найдя их там, заставит ждать, пока созвонится со своим начальством. Он хотел унизить обоих, чтобы не чувствовали себя черт знает кем, перед которыми он, Осевкин, должен вертеть хвостом, как паршивая собака.

Он наблюдал в окно, как они выбирались из машины. Он слышал по громкой связи, как охранник переговаривался с Щупляковым, которому Осевкин приказал явиться на работу, ничего ему не объяснив. И не только ему, но и директору комбината Косолобову. И вот они сидят в своих кабинетах и ждут, не зная чего. Все это забавляло Осевкина, увеличивало вес в собственных глазах. Он не отдавал отчета, зачем это ему нужно. Ему так хотелось — и все. И никаких других объяснений не требуется. Ни ему, ни другим.

Наконец двое вышли из проходной и направились к административному зданию. Чуть впереди шагал торопливой подпрыгивающей походкой Чебаков, раздавшийся вширь на своей должности, что-то на ходу объясняя длинноногому парню во всем белом. Они еще не успели пересечь площадь, как на пульте вспыхнула красная лампочка, и голос секретарши объявил:

— Семен Иванович, к вам господа Косолобов и Щупляков.

— Проси, — бросил Осевкин, не спеша возвратившись на свое место за столом.

И почти тотчас же дверь приоткрылась, и в нее просунулась часть туловища Косолобова.

— Разрешите, Семен Иванович? — произнес он, замерев на мгновение.

— Входите, — разрешил Осевкин, но не сразу, а после довольно длительной паузы, с удовольствием наблюдая, как клонится вперед его директор, все более налегая на дверную ручку, остановивший движение своего тела в неудобной позе, не зная, продолжить это движение, или хозяин передумает в последнее мгновение и отбросит его назад жестом или грубым словом, как случалось уже не раз.

Странно, но Косолобов сумел удержаться, а затем, получив разрешение, стремительно шагнул в кабинет и пошагал к столу, на ходу протягивая руку для пожатия. Было во всей его изогнутой фигуре, особенно в блестящей лысине и больших очках, в неудержимо расплывающихся губах что-то для Осевкина унизительное, точно директор парадировал услужливого холопа, а не проявлял естественного чувства страха перед всевластностью своего хозяина. Но поскольку это повторялось из раза в раз, оно все более становилось привычным как для одного, так и для другого, с той лишь разницей, что Осевкин все это видел и понимал, а Косолобов не понимал и не видел, а сказать ему об этом было некому, потому что с другими людьми, стоящими ниже его на иерархической лестнице, он постепенно стал вести себя надменно, чем-то все более напоминая самого Осевкина, но без его неподвижного взгляда, придавливающего к земле слабого духом, не обладая его спортивной фигурой и безграничной властью, а потому карикатурно и неубедительно.

Щупляков держал себя прямо противоположным образом: на его скуластом лице не шевельнулся ни один мускул, его серые глаза смотрели внимательно и отчужденно. Он подождал, пока Косолобов пожмет вялую руку Осевкина, затем подошел к нему сам — и пальцы обеих рук побелели от напряжения жесткой схватки, мало похожей на дружеское рукопожатие. Однако оно продолжалось всего секунду-другую, и каждый из них, решив эту схватку в свою пользу, удовлетворенно хмыкнул: Щупляков про себя, а Осевкин во всеуслышание.

— Присаживайтесь, — показал Осевкин на приставной стол вправо от себя, переняв это словцо, ставшее почти жаргонным, от судейских, усвоивших в общении с уголовниками их язык и даже повадки, распространив жаргон на студенческие аудитории. — Сейчас здесь будут Чебаков и журналист из Москвы, — продолжил он тем тоном, каким говорят с людьми неполноценными, для которых важен не столько смысл, сколько тон, не сулящий ничего хорошего, если они ослушаются своего хозяина. — Я хочу, чтобы вы присутствовали. Затем пойдем и покажем производство. Надеюсь, что вы не будете выглядеть истуканами, которых лишили языка. Вы отвечаете за производство и порядок на этом производстве, следовательно, вам должно быть не все равно, что о нас напишет этот… этот щелкопер…

— Да-да, разумеется, Семен Иванович! — с готовностью подхватил Косолобов и глянул умоляющими глазами на Щуплякова.

Но лицо того оставалось все таким же неподвижным и бесстрастным.

Снова вспыхнула красная лампочка на пульте, и голос секретарши торжественно возвестил:

— Семен Иванович! К вам гости.

— Проси.

Распахнулись сразу обе створки двери, мученическое чувство долга и осознания важности события будто распяли на одной из них секретаршу, пропускающую гостей в святая святых комбината, выставив вперед груди, точно локаторы, проверяющие гостей на взрывчатые и прочие вещества.

Оба, и мэр и журналист, миновавшие друг за другом эти локаторы, лоснились от съеденного и выпитого, благодушно улыбались, будто ничего более приятного, чем встреча с владельцем комбината, не существует и существовать не может. Они прошли к столу, Чебаков представил Валеру, а Валере всех прочих, и всем они, следуя в том же порядке, пожали руки, а затем уселись напротив директора и начальника охраны.

Валера Жилинский, ехавший в Угорск с опасением и предубеждением ко всему, что там увидит, и ко всем, кого там встретит, испытывал что-то вроде разочарования и раздвоения личности: и увиденное выглядело не так уж плохо, и люди оказались не такими уж отпетыми негодяями, какими они представлялись из уст Иваныча. Он все чаще вспоминал сетования одного важного лица по поводу, будто средства массовой информации льют на голову обывателя одну лишь чернуху, не замечая и даже не пытаясь замечать положительных явлений в нашей жизни. Между тем — по общему мнению этих средств — прославленному классиками русской литературы российскому обывателю, свергнутому со своего пьедестала большевиками и вновь вознесенного на него эпохой капиталистической реставрации, всегда чего-то не хватает, всегда он чем-то недоволен. А все потому, что дальше своего носа ничего не видит, и что ему ни дай, что для него ни сделай, он будет продолжать брюзжать, скулить, ругать власти, при этом палец о палец не ударит, чтобы благоустроить свою полуазиатскую, полуевропейскую жизнь. Вот и Валерины родители, живущие в городишке, очень похожем на Угорск, ни на что самостоятельное не способны, а послушаешь, так виноваты в этом не они сами, а все те же власти. Ведь сумел же он, Валера, вырваться из этого обывательского омута, сумел же увидеть жизнь во всех ее проявлениях, — как в положительных, так и отрицательных, — сумел понять, что иной она быть не может, разве что положительных явлений станет больше, чем отрицательных. И дело не в том, что его, московского журналиста, вчера накормили изысканным даже по столичным меркам ужином, а сегодня не менее изысканным обедом. Ужин, обед — все это чепуха! Его такими подачками не купишь. Но надо же взглянуть правде в глаза. А правда состоит в том, что наиболее решительно переделывают жизнь те люди, которые наделены сильным характером и волей к преобразованиям. Да, многие из них начинали подниматься с самого дна, расталкивая других и устраняя тех, кто им мешал творить историю по собственному разумению. Да, они наломали дров, прежде чем попали в русло созидания и творчества. Да, они не всегда хорошо образованы и умны. Да, все, к чему они притрагиваются, источает мерзость. Но ведь других-то нету. Нетути, господа обыватели, — в этом все дело. Тем более что не только мерзость источается от их прикосновения, но и что-то, ей противостоящее. Надо же понимать, в конце-то концов, что в них самих, как и во всем обществе, идет внутренняя борьба мерзости с не-мерзостью, и не-мерзость должна возобладать. Более того, придет время, и умные люди, оценивая прожитое и пережитое, отдадут им должное, как нынче отдают должное Демидовым: они были первопроходцами, они расчищали дорогу к свободе личности, к творчеству и, в конце концов, — ко всеобщему благополучию и благосостоянию. Даже тот же Осевкин, на встречу с которым они приехали на комбинат прямиком из ресторана, со временем может попасть в святки за богоугодные деяния. Как разбойник Кудияр. Потому что церковь — она тоже люди, и за деньги может простить кого угодно и за что угодно. Вспомнить хотя бы индульгенции, распространенные на Западе в Средние века, купив которые, можно очиститься от любого преступления. А мы, россияне, как раз и находимся на уровне средних веков, куда нас втягивают всякие там мигранты и кавказцы. И наше возвращение к церкви есть возвращение прежде всего к суеверию: и ученейшие космонавты, и не слишком ученые писатели, актеры и бог его знает кто еще, — все они с каким-то порочным сладострастием признаются в своем суеверии. И даже сам Валера чувствует на себе влияние этого поветрия, смотрит на него с усмешкой, но не может от него избавиться.

Мысли эти, внушенные Валере на факультете журналистики, высказанные в той или иной форме философами свободного полета ума и фантазии, среди которых Маркс выглядел взбесившимся обывателем, возжелавшим прославиться, но при этом не поступаться благами жизни, дарованными ему происхождением и положением в обществе; мысли, воспринимаемые Валерой поначалу как нечто кощунственное, направленное против цепляющегося за свой пьедестал обывателя, только теперь, при столкновении с действительностью, а более всего, как это ни странно, после бессонной ночи, проведенной в угаре плотской любви с увядающей женщиной под шум грозы и молитвы блудницы, обрели некую вполне законченную форму, но не в стиле «рабочего и колхозницы» Мухиной, замерших в оборванном порыве в неизвестность, а в стиле нынешних авангардистов, тоже чего-то ищущих, но не способных найти ничего существенного, зато предупреждающих своих мечущихся последователей, что этот путь ведет в никуда.

Единство многообразия, единство противоречий, мерзости и не-мерзости, единство жизни и смерти — вот с какими мыслями шел Валера на эту встречу. При этом свою жизнь, свое эго он не связывал ни с первым, ни со вторым, ни с третьим. Он был выше, он был над ними, возвышался над всеми, даже над самим собой, он призван осуждать и миловать, он тот «божий суд», о котором мечтали в давно минувшие годы лучшие умы России. Но именно «божий», не земной, тем более не нынешний, прогнивший сверху до низу! «Божий» — это некая всеохватность, всемирность, и не только в смысле всеземности, а именно всесветности, где царят еще не познанные законы вечного движения природы, равнодушной к человеку, случайно ею созданному, но вполне определенно обреченному на гибель. И эта всесветность так или иначе отражается на маленьком мирке по имени Земля с ее случайными обитателями. И так же, как равнодушная природа творит разрушая, и разрушает творя, точно так же и человек, дитя этой природы, следует ее непознанным и непознаваемым законам.

А с другой стороны, его, Валерия Жилинского, послали сюда раздобыть компромат из первых рук и написать такую статью, чтобы небу стало жарко — именно так и выразился, напутствуя Валеру, Иваныч. И он ехал сюда с чувством, какое, надо думать, испытывает охотник, в одиночестве выходя на тропу, по которой ходит к водопою тигр-людоед. И опыта у этого охотника нет, и тигра он видел только на картинках, и винтовку в руки взял впервые, но ведь когда-то же надо выходить на эту тропу, чтобы почувствовать себя человеком с большой буквы; когда-то же надо заявить о себе, чтобы не увязнуть в отделе информаций, которые идут двумя-тремя строчками без всякого авторства.

И вот Осевкин перед ним — бывший бандит, уголовник, руки которого по локоть, если не по плечи, в крови. Вот он сидит и смотрит на Валеру неподвижным взглядом сытой змеи, будто раздумывая, кусать или нет. В нем есть что-то от тех, кто стремительно вознесся вверх то ли на волне смуты и безвластия, то ли за неимением других, более способных к управлению людьми, копошащимися внизу, решив, что на гребень волны их усадил сам господь бог, — не важно какой: христианский, иудейский, магометанский, или просто каменная баба, обдуваемая всеми ветрами. От этого раздутого самомнения нижняя губа у них постепенно оттопыривается, в глазах застывает значительность и самолюбование, и все должны воздавать им должное, потому что если — не дай бог (или боги) — на их месте окажется кто-то другой, будет в тысячу раз хуже. Такие люди не слышат ропота и стонов «униженных и оскорбленных», не видят их слез, они не признают своих ошибок, они не краснеют, когда врут, полагая, что имеют на это право, дарованное им их положением, они презирают тех, кто им противоречит, потому что противоречить могут лишь круглые идиоты, не способные понять, что говорить правду много опаснее, чем не говорить ничего.

Странно, но эти мысли, не новые сами по себе и много раз высказываемые другими, только сейчас всплыли в голове Валеры, несколько затуманенной коньяком, а может быть, им же и просветленной, всплыли в ряду других, обрели плоть в лице сидящих за столом людей, но не испугали Валеру, а как раз наоборот — придали ему уверенности, потому что люди эти — с такими неподвижными и напряженными лицами — вряд ли знакомы с подобными мыслями, вряд ли способны их понять, тем более найти им применение в своей жизни, заполненной непрерывной рутиной и борьбой за выживание. Он улыбнулся беспечной улыбкой и заговорил, обращаясь к Осевкину:

— Господин Осевкин. Я весьма благодарен вам за то, что вы нашли время для этой встречи. Господин Чебаков в общих чертах обрисовал мне достижения и проблемы, имеющие место в вашем городе. Они сродни тем достижениям и проблемам, которые переживает наше государство и общество. С той лишь разницей, что ваш город и ваш Комбинат, господин Осевкин, идут как бы в авангарде преобразований, намеченных нашим правительством. Газета «Дело», которую я имею честь представлять, заинтересована в том, чтобы осветить решающую роль частного сектора в решении общегосударственных проблем и тем самым явить обществу достаточно положительный пример для подражания. Исходя из этого, я хотел бы, чтобы вы, господин Осевкин, осветили именно эту сторону дела.

И с этими словами Валера вытащил из сумки маленький диктофон, щелкнул рычажком и положил его перед Осевкиным. Тот взглянул на черную коробочку, как показалось Валере, с испугом, но быстро взял себя в руки и заговорил:

— Я предлагаю вам, господин Жилинский, сперва пройтись по Комбинату, а уж затем продолжить разговор в этом кабинете, так сказать, на наглядных примерах. Если вы не возражаете, разумеется, — и нижняя губа Осевкина при последних словах, еще не привыкшая оттопыриваться до состояния, отвечающего самомнению ее обладателя, подобралась и растянулась вместе с верхней в снисходительную усмешку.

Валера понял уловку, но возражать не стал. В конце концов, не столь уж важно, в какой форме и в какой последовательности будет выяснено все, что привело его в этот город и на этот Комбинат. Пусть Осевкин и остальные принимают его за простачка и недотепу, а он таки улучит минуту, чтобы застать их врасплох и выведать самое главное. Тем более что Чебаков то ли проговорился во время обеда, не стесненного присутствием третьих лиц, то ли закинул удочку, пытаясь выведать действительную цель приезда в город московского журналиста, намекнув на то, что на Комбинате в последнее время выявились некоторые проблемы, которые решены лишь частично. Валера сделал вид, что не заметил эту удочку, не стал раскручивать главную для себя тему, но, в любом случае, это была зацепка, которую можно будет использовать в надлежащий момент.

Все поднялись и потянулись к выходу. И, как показалось Валере, со скрытым вздохом облегчения. Лишь человек со скуластым каменным лицом, представленный заместителем директора Комбината, ничем не выдал ни своих чувств, ни своих мыслей.

Экскурсия по Комбинату заняла менее часа. Говорил в основном директор Косолобов, иногда с истинным вдохновением показывая и объясняя технические новинки управления производством, каких нет еще нигде в России и очень мало на Западе, напирая на нанотехнологии, козырять которыми вошло в моду в последние годы. Валера в этих сверхсовременных технологиях ничего не понимал, но кивал головой с видом знатока и задавал вопросы тоже далеко не самые наивные, так что Косолобов, отвечая на них, заливался соловьем, а руки его порхали точно крылья, готовые приласкать любую железку и мерцающий разноцветными огоньками прибор.

Собственно говоря, писать тут было не о чем: все эти мнимые и действительные достижения местных и зарубежных инженеров вряд ли заинтересуют читателя. Но Валера прилежно совал под нос директору свой диктофон, а свой нос во все дырки под хмурые взгляды операторов. Одному из них Валера задал традиционный вопрос, как им тут работается, на что получил не менее традиционный ответ: работается нормально. Более конкретный вопрос о зарплате, в том смысле — регулярно ли ее выдают, вызвал замешательство не только у оператора, но и у Косолобова, однако ответ был ожидаемый: все, мол, нормально, выдают регулярно, никаких претензий к дирекции нет.

И этот ответ был зафиксирован на диктофоне. А когда покинули пункт дистанционного управления процессами расфасовки и упаковки, Косолобов засуетился и принялся объяснять, что на всех не угодишь, что лентяи и вообще недобросовестные работники, привыкшие к советским порядкам безответственности и всепрощения, иногда вносят смуту в среду тружеников Комбината, но дирекция…

— Ну чего ты мелешь! — вдруг раздался злой голос Осевкина. — Какая-такая смута? Откуда ты ее взял? Если есть лентяи и безответственные, то таких ты должен выявлять и гнать в три шеи. Иначе я выгоню тебя. А если их нет, то нечего и выдумывать!

— Я имел в виду, Семен Иванович, — начал было растерявшийся Косолобов, но Осевкин так глянул на него, что тот тут же прикусил язык, виновато пожав плечами, и стушевался на задний план.

Это пожимание плечами Валера расшифровал в том духе, что на вас, мол, не угодишь, и, следовательно, в этой компании заранее распределены роли, чтобы запудрить мозги московскому журналисту. И его вдруг охватила такая тоска, что хоть вой. Он понял, что в этом городе все боятся друг друга, особенно чужих, что ему не пробить глухую стену молчания и страха, что хотя он и встретил тигра, но не может решить, тот ли этот тигр, на которого он охотится, и как различить того самого среди ему подобных. Умные мысли, с которых он начал этот день, куда-то подевались, а если даже и не подевались, то из них, как говорится, шубы не сошьешь. Однако останавливаться было никак нельзя, и, едва они вернулись в кабинет Осевкина и расселись все в том же порядке, он снова задал ему вопрос, от которого тот ушел перед экскурсией по Комбинату: об авангардной роли частного сектора в преобразовании экономики страны и, в частности, в масштабах отдельно взятого населенного пункта.

Увы, Осевкин смотрел на него совсем другими глазами, будто перед ним сидел его личный враг, от которого надо избавиться решительно и любым способом. От этого взгляда у Валеры поползли по спине мурашки, а в животе похолодало.

— О роли частного сектора вы и без моих рассказов знаете. Нечего толочь воду в ступе, — проскрипел Осевкин, дергая то один, то другой палец, точно готовясь к драке. — Что касается нашего города, то об этом вам лучше всего расскажет мэр этого города. Если еще не рассказал, — оговорился Осевкин, уже ни на кого не глядя. — Мне кажется, что мы вам и так все показали и рассказали. Лично я…

И тут зазвучала игривая музыка из оперетты Легара «Веселая вдова», так не вяжущаяся с мрачной атмосферой, повисшей в этом роскошном кабинете.

Осевкин вытащил из кармана мобильник, приложил к уху, произнеся лишь одно слово: «Слушаю». И слушал довольно долго, не перебивая, не переспрашивая. Потом спросил:

— Вы где? — опять молча слушал, затем велел: — Ждите — скоро буду. — Убрав мобильник, посмотрел довольно весело на Валеру, посоветовал: — Тебе, парень, лучше всего ехать в Москву: у нас не любят тех, кто заглядывает в замочную скважину. Все, что надо, ты получил. Ничего новенького не предвидится. На этом заседание считаю закрытым. У меня — дела. — Встал и, не попрощавшись, пошел из кабинета.

Все поднялись, задвигая стулья под стол. У двери уже стояла секретарша, всем своим видом давая понять, что гости засиделись, пора и честь знать. Чебаков виновато пожал плечами. Косолобов выпрямился и принял весьма значительный вид. Лишь Щупляков не изменил выражения своего неподвижного лица.

Валера убрал диктофон, тоже пожал плечами, пытаясь сообразить, как ему поступить дальше. Материала для статьи, от которой стало бы жарко небу, он не собрал ни строчки и не видел, где его можно раздобыть. Конечно, можно опереться на то, что имелось, судя по всему, в распоряжении Иваныча, но тогда это будет уже не твоя заслуга, и надежду на прорыв в ведущие собкоры газеты придется отложить на неопределенное время. Следовательно? Следовательно, надо рисковать.

Валера вместе с мэром, простившись с директором и его таинственным заместителем, сели в машину, и Чебаков вдруг спросил, заглядывая Валере в глаза:

— Ну, Валерий Игнатьевич, вы, надеюсь, довольны?

— Да как вам сказать, Андрей Сергеевич? — замялся Валера. — Материала много, но ничего конкретного. А главное, нет проблем и нет, так сказать, рецептов, как эти проблемы решаются в конкретных условиях. Получится не проблемная статья, а сплошная аллилуйя, которую мое начальство расценит как бесполезную трату денег и времени. У меня еще имеется два дня, за которые я рассчитываю узнать что-нибудь конкретное. Вы не посоветуете, к кому мне обратиться?

— Да почему же нет! — воскликнул Чебаков с таким воодушевлением, будто и сам был кровно заинтересован в проблемной статье. — Конечно посоветую! Давайте сделаем так. Мы сейчас поедем ко мне на дачу. Там все обмозгуем и решим. Тем более что соседями моими по даче являются очень интересные люди, достаточно информированные по части этих самых проблем. Как, принимаете мое предложение?

— Принимаю с удовольствием. Но я надеюсь, мы не сейчас туда отправляемся?

— А зачем откладывать? Что это вам даст? Кстати, вы где остановились?

— Да тут… на частной квартире, — замялся Валера. — В поезде случайно познакомился со старушкой, она и посоветовала. Мне сказали, что у вас нет гостиницы.

— Увы, что правда, то правда. И средств на гостиницу в городской казне нет, и приезжающих в наш город раз-два и обчелся.

— Но у вас в городе, как мне сказали, выходит газета. В киоске я, к сожалению, этой газеты не обнаружил, а где находится ее редакция, никто не знает.

— Ах, Валерий Игнатьевич, Валерий Игнатьевич! Наша газета — это сплошная реклама. Ничего существенного. И люди, которые там работают, к журналистике не имеют никакого отношения. Поверьте мне на слово. Хорошие журналисты к нам не рвутся, плохие нам без надобности. Так что лучше не тратить вашего драгоценного времени на пустые разговоры.

Валера попросил полчаса на то, чтобы зайти на квартиру и взять кое-какие вещички.

Чебаков согласился. Договорились встретиться на углу возле универсама. И Валера, выбравшись из машины, пошагал к дому, в котором нашел кратковременное пристанище.

Глава 34

Олег Михайлович Щупляков, покинув кабинет Осевкина и перейдя в свой, несколько минут ходил по нему от окна к двери и обратно, пытаясь понять, что именно его насторожило в разговоре Осевкина с неизвестным абонентом. Он еще и еще раз прокручивал в голове этот разговор, соотнося его с изменяющимся выражением лица Осевкина, но ничего определенного из этого соотношения не вытанцовывалось. Тогда он написал на листе бумаги в столбик:

1. «Вы где?» — лицо обычное, спокойное, затем что-то вроде торжествующей улыбки;

2. Приказ: «Ждите — скоро буду!» — повеселевший взгляд;

3. Почти насмешливо: «Тебе, парень, лучше всего ехать в Москву»;

4. Угрожающе: «У нас не любят тех, кто заглядывает в замочную скважину».

5. Категорически: «Все, что надо, ты получил. Ничего новенького не предвидится».

6. Пренебрежительно: «На этом заседание считаю закрытым. У меня — дела».

И, глядя на эту схему, Олег Михайлович стал размышлять.

Итак, Осевкин получил какое-то, можно сказать, радостное сообщение. Радостное сообщение он мог получить из двух источников: от Нескина — в связи с конвейером по разливу водки, что весьма сомнительно, если предположить, что они наверняка обо всем договорились перед отъездом представителя братьев Блюменталь; и от своих людей, если иметь в виду единственную проблему, возникшую в связи с писаниями на гаражах и во Втором корпусе, вынудивших Осевкина выплатить часть зарплаты работникам ФУКа. Сообщение, скорее всего, касается именно этой проблемы. Что в нем может быть радостного? Абонент, во-первых, сообщил новость; во-вторых, где он находится; в-третьих, это не очень далеко от Угорска; в-четвертых… в-четвертых, Осевкину будет мешать корреспондент московской газеты; ну и наконец, в-пятых… В том-то и дело, что ты не знаешь, о чем это сообщение. Пойдем от противного: что может обрадовать Осевкина в данной ситуации? Пожалуй, только одно: его люди выяснили, кто зачинщик всего этого дела. Ничто другое в цепочку последних событий не встраивается. Теперь надо решить, что делать тебе в данной ситуации. Пожалуй, позвонить Улыбышеву. Но рация, которую дал Улыбышев, осталась дома, пока до него дойдешь, пока то да се, время будет упущено. Воспользоваться мобильником? Но как объяснить Улыбышеву, чтобы он понял, что нужно делать, когда ты и сам не можешь сказать по этому поводу ничего определенного? Тем более что все звонки контролируются, о чем тебе сообщил однажды по пьяному делу начальник городской полиции (тогда еще милиции) Купчиков, то ли хвастаясь, то ли предупреждая, то ли желая втянуть его, Щуплякова, в свою игру. Значит, если звонить, то надо не тебе, а кому-то другому. Кому?

И тут Щупляков понял, что он никому не может доверить даже такой малости, как один единственный звонок, что у него в этом городе нет ни друзей, ни даже приятелей. Да и в Москве их тоже не имеется. И никогда, увы, не имелось. Более того, он сам так до сих пор и не решил, на чью сторону ему становиться. Хотя, конечно, он подписывал трудовой договор, а в нем черным по белому расписано по пунктам, что он должен делать в том или ином случае. В договоре, правда, не указаны ни забастовки, ни митинги на территории Комбината, ни писание на стенах, направленных против его владельцев. Там речь идет исключительно о нарушениях установленного режима, о возможном проникновении посторонних лиц и преднамеренных действиях отдельных сотрудников, идущих вразрез с интересами коллектива. Писание на стенах можно рассматривать и как идущие вразрез, и как не идущие.

«Чертово время!» — выругался Щупляков, затем достал из сейфа бутылку коньяку, налил рюмку до краев, выпил, закурил. Он впервые не знал, как ему поступить. Встать на сторону того же Сорокина и его товарищей? Держаться Осевкина? Ничего не предпринимать? В любом случае он может проиграть. А проигрывать ой как не хотелось. Тем более что на нем висит Пашка Лукашин, из-за которого Осевкин погрозился выгнать его, Щуплякова, без выходного пособия, если повторится нечто подобное. Плохо, что в окружении Осевкина не нашлось ни одного человека, который бы, желая насолить своему работодателю, и при том совершенно бескорыстно, искал бы себе сообщников. Правда, и сам Щупляков формально принадлежит к этому окружению, но его положение не дает ему практически ничего в смысле информации о планах хозяина ФУКа. Да и вряд ли такой человек среди осевкинских шестерок имеется. Даже Криволобов всего лишь исполнитель воли своего хозяина. Остается Улыбышев. Вот пусть он и решает, что и как делать. А спустя некоторое время, — тут главное не опоздать! — самому начать подыгрывать Осевкину. С одной стороны — он предупредил зачинщиков, с другой стороны… Но ведь еще надо предупредить — в этом все дело.

И Щупляков стремительно кинулся вон из кабинета, тем более что делать тут ему было совершенно нечего: все и без него шло по раз и навсегда заведенному им порядку. К тому же — выходной. И от Осевкина он не получил никаких распоряжений. Однако в коридоре Щупляков убавил шаги и территорию комбината покинул, что называется, вразвалочку, будто никуда и не спешил. И только сев в машину и включив скорость, почувствовал лихорадочное возбуждение — то ли от выпитого коньяка, то ли от неизвестности, в которую собирался окунуться, так и не решив, каким образом и зачем ему это надо.

Он остановил машину, не доезжая сотни метров до квартала «хрущевок» в густой тени раскидистых лип. И опять его охватило сомнение — то ли он делает, что нужно? Он сидел и барабанил по рулю пальцами, курил и сквозь деревья сквера смотрел на обшарпанные серые дома, на мужиков, стучащих костяшками домино по столу, на старух, катающих коляски с внуками и внучками, на молодых мам и ползающих в песочнице малышей. Вон в том доме во втором подъезде на третьем этаже живет медсестра Оксана Николаевна. Он, Щупляков, уже как бы состоял с ней в негласном сговоре, следовательно, мог обратиться за содействием, особенно не таясь. Оставалось лишь одно — встать и пойти мимо «козлятников», бабушек и мам, пройти под их недоуменными взглядами до подъезда, позвонить в квартиру и… Хорошо, если медсестра будет одна, хорошо, если поймет его с полуслова. Конечно, для посторонних можно выдумать предлог — мало ли что случается, заставляя человека идти туда, где его не ждут. Но этот шаг довольно быстро станет известен не только всему Угорску, но и Осевкину, а ему надо будет как-то объяснить, что привело начальника охраны Комбината к медсестре, которая в известном смысле повязана с ним Пашкой Лукашиным. Да и сам звонок медсестры Улыбышеву может Осевкина насторожить. И именно после того, как у нее побывал Щупляков… Нет, идти туда нельзя ни в коем случае.

Тогда что же? И тут Щупляков понял, что он, несмотря на весь свой опыт работы в органах, так и не научился анализировать ситуацию во всех ее аспектах и взаимосвязях. Он привык действовать по планам, продуманным наверху, самому думать лишь в рамках этих планов, то есть от сих до сих. Мерзкая система, лишавшая человека индивидуальности! Впрочем, он и сам никогда не стремился выходить за известные рамки, установленные этой системой, оправдывая себя тем, что чем меньше знаешь, тем крепче спишь. А Улыбышев? Он выходил? Да, случалось. Не напрасно его выгнали из органов одним из первых, не дав при этом полковника, у которого пенсия побольше, и именно за то, что совал свой нос туда, куда его не просили.

И что дальше? — спросил у себя Щупляков. А вот что: поехать домой, тяпнуть еще пару рюмок и уткнуться в телевизор. И катись оно все к такой матери.

И он уже повернул ключ зажигания, как вдруг увидел долговязую сутулую фигуру московского корреспондента, вышедшего из другого подъезда с сумкой через плечо. Скорее всего, тот последовал совету Осевкина и теперь направляется на станцию, так, собственно, ничего и не выведав. И Щупляков, следуя застарелой привычке, какой следует дрессированная собака, утратившая хозяина, быстро достал из бардачка цифровой фотоаппарат, сделал пару снимков и только тогда тронул машину, надеясь перехватить журналиста на пересечении дорог. Зачем это ему, Щуплякову, нужно, он еще не решил, но азарт преследования дичи, заложенный в него годами работы в оперативном отделе контрразведки, отсек все рассуждения и доводы, решил за него все проблемы и повел его по проторенной дорожке.

Щупляков не проехал и ста метров, как увидел, что возле тротуара остановилась машина мэра, открылась дверца, журналист нырнул в машину, и она покатила. Но совсем в противоположную сторону от железной дороги. И этот факт был тоже зафиксирован в электронной памяти аппарата.

«Фу ты, черт!» — выдохнул Олег Михайлович, не зная, радоваться ему или огорчаться такому повороту событий. Собственно, никаких событий пока не видно, но они явно назревают — инстинкт его еще ни разу не подводил. Тем более что Чебаков не внял совету Осевкина и зачем-то потащил журналиста к себе на дачу. Улестить? Дать информацию против Осевкина? Неужели между ними пробежала черная кошка? Или под Осевкиным зашаталось его кресло?

И Щупляков поехал следом, тоже не зная, к чему это его приведет. В конце концов, он имеет право ехать в любую сторону. Хотя бы за грибами. Их, говорят, нынче столько, что хоть косой коси. А жена очень любит жареные грибы. С картошкой.

Машина мэра вскоре повернула на шоссе, ведущее к озеру Долгое. Ехать за ней не имело смысла. Тем более светиться на этом шоссе, где у Щуплякова нет ни дачи, ни каких бы то ни было интересов. Он свернул на дорогу, ведущую на север и ехал по ней до тех пор, пока не заметил поворот на грунтовку, съехал на нее и покатил дальше.

Глава 35

Машина осторожно пробиралась по узкой, извилистой дороге. Прошедший ночью дождь наполнил водой каждую впадину, которая могла таить в себе что угодно, хотя, судя по свежим следам, по ней уже проехали в глубь леса по крайней мере две машины. Скорее всего, грибников. Однако встречаться даже с грибниками Олегу Михайловичу не хотелось. Ему вообще не хотелось ни с кем встречаться после всех своих мучительных размышлений, которые так ничем и не закончились, и он, заметив прогалину, а вдалеке белые стволы берез, повернул в ту сторону, осторожно объезжая сосны и ели, круглые воронки от бомб, иные так метров по десяти в диаметре, оставшиеся от войны, уверенный, что после дождя среди берез можно встретить подберезовики, что жене будет приятно, если он привезет домой хотя бы с десяток грибов. Он ехал до тех пор, пока не уткнулся в наполненную водой канаву, которая когда-то, вполне возможно, была окопом. Проехав метров пятьдесят вдоль нее, уткнулся в другую канаву, пересекающую первую, и, решив не испытывать судьбу, поставил машину среди кустов лещины, так чтобы не было видно с просеки (действовал все тот же приобретенный инстинкт предосторожности), взял из бардачка пакет, складной нож с фиксацией лезвия, из багажника достал резиновые сапоги с короткими голенищами, переобулся. Подумав, что, пожалуй, не стоит оставлять в машине цифровик, тем более пистолет и документы, собрал все это в сумку, поставил машину на сигнализацию и отправился искать грибы.

Увы, березовая роща только издалека казалась привлекательной для грибов. На самом деле деревья росли среди густой осоки, там и сям попадались глубокие бочажины с черной водой, приходилось перелезать через буреломы, и он проклял себя за столь безрассудное решение. В добавок ко всему, он набрал в сапоги воды, она хлюпала там, раздражая его все больше, так что он в конце концов, плюнув в одну из бочажин, повернул назад, но не по своим запутанным следам, а напрямик, и лишь выйдя на окраину рощи на сухое, среди кустов черники сразу же приметил несколько белых, таких ядреных, таких восхитительно красивых, что даже резать их было жалко. Однако жалость эта была недолгой, и в пакет стали шлепаться грибы один за другим, доставляя Олегу Михайловичу хоть и краткое, но все-таки удовлетворение и отвлечение от бесплодных размышлений.

Огибая березняк, протянувшийся узкой извилистой полосой среди ельников и чернолесья, Щупляков впереди услыхал стук топора, взял чуть правее, чтобы не встречаться с дровосеком, и тут лес неожиданно оборвался, замерев перед обширной поляной, зарастающей юными березами. Он прошел немного вдоль опушки леса и вскоре услыхал негромкую музыку. Потянуло дымом костра и запахом шашлыков, а еще через пару минут послышались голоса. Сам не зная, зачем, Щупляков пошел на эти голоса. Ему оставалось продраться через густой еловый подлесок, как вдруг до его слуха донесся знакомый задыхающийся смех. Щупляков замер, боясь пошевелиться. Сквозь ветви виднелись два внедорожника, вокруг костра сидели трое на поваленной березе. Женский голос рассказывал что-то смешное, мужские голоса взрывались безудержным смехом, и один из них таким особым — задыхающимся — смехом, как бы застревающим в глубине человеческой утробы, который нельзя спутать ни с чьим другим. «Осевкин!» — молнией промелькнуло в голове у Щуплякова, и по телу его будто пробежало полчище муравьев, покусывая кожу своими острыми челюстями.

Справа, метрах в сорока, вдруг затрещало, Щупляков присел за елкой, даже перестал дышать на какое-то время. Вот чья-то темная фигура проявилась на фоне белесого неба, двинулась в сторону костра, волоча за собой сухую лесину. За этой фигурой тащился треск ломаемых сучьев и шевеление верхушек молодых елок и берез.

Щупляков, переведя дух, быстро сместился влево и, останавливаясь и прислушиваясь, двинулся к костру, ориентируясь на белый дым, столбом поднимающийся вверх, прикрываясь густым березовым подростом, верхушки которого общипаны лосями, Он достиг обломанной ветром ели, комель которой держался на полутораметровом пне, и только здесь, прикрываясь им, приподнялся и увидел всех, кто сидел возле костра с наветренной стороны, вполоборота к нему, Щуплякову. Их было четверо: трое мужчин и одна женщина. Двоих из них Щупляков знал слишком хорошо: это были Осевкин и его телохранитель по кличке Колун, молчаливый детина с маленькими глазами, глубоко упрятанными в подлобье. Третьего он видел впервые. Как, впрочем, и женщину, сидевшую к нему лицом, прикрытым большими темными очками и широкополой шляпой. Все четверо одеты вовсе не для прогулок по лесу. И, судя по уверенным следам, оставленным на проселке машинами, очень хорошо знали это место.

Так вот с кем Осевкин спешил на встречу!

Ничего не скажешь, милая компания, решившая отдохнуть после трудовой недели, отведать шашлыков и позубоскалить.

Увы, разобрать с такого расстояния, о чем говорила женщина, было совершенно невозможно: голос ее заглушался треском ломаемых Колуном сухих веток и громким мужским хохотом. Громче всех и заразительнее хохотал Осевкин. Его смех то взлетал до сиплого визга, то опадал, задохнувшись, до сипения. Такого смеха Щупляков от него не слышал ни разу. Даже не подозревал, что хозяин ФУКа может смеяться так заразительно и беспечно. Видать, эти люди были настолько свои для Осевкина, что притворяться перед ними не было никакой нужды. Сфотографировать эту компанию тоже не получалось: и далековато, и слишком опасно высовываться: хотя бы одна пара глаз из четырех могла заметить подозрительное колыхание веток, и тогда… А ведь еще должен где-то быть шофер Осевкина. Стук не его ли топора остался где-то слева?

Присев, Щупляков двинулся в обратную сторону, прощупывая глазами заросли, вслушиваясь в каждый треск и каждый шорох. И однако, едва не напоролся на осевкинского шофера, который сидел на лесине и что-то строгал топором, держа его за обух. Пришлось отступать, обходить, держа все время под контролем ту часть леса, где находился шофер. Только удалившись от поляны метров на триста, Олег Михайлович выпрямился во весь рост и поспешил к своей машине. Он не мог знать, как долго эта компания пробудет возле костра, а ждать, когда они уедут, чтобы уехать самому, ему не хотелось. Да и опасно: могут обратить внимание на свежие следы машины, решат, что за ними следят… Четверо против одного — шансов не слишком много.

Но даже сев за руль, Щупляков не почувствовал себя в безопасности. Включив двигатель, он развернул машину, не без труда выбрался на просеку, затем и на шоссе. Но даже там не смог вздохнуть с облегчением. Не доезжая до города, он свернул в сторону, помыл машину, черпая ведром воду из канавы, с чувством исполненного долга поставил машину в гараж, поднялся на лифте на свой этаж и, держа в руках пакет с грибами и веточками черники, густо усыпанные сизыми ягодами, представляя, как обрадуется им жена, открыл ключом дверь своей квартиры.

Олег Михайлович еще не успел включить свет в прихожей, как увидел в полумраке на полу неподвижное тело своей жены. Слышалось тяжелое, с хрипом, дыхание. Попытки растормошить ее не дали никакого результата. Еще через полчаса «скорая» везла ее, оглашая окрестности, в городскую больницу, а оттуда, после обследования, в Москву: с женой случился инсульт, в местной больнице помочь ей ничем не могли.

* * *

С тех пор, как Щупляков покинул лес, миновало семь с половиной часов, хотя ему казалось, что он совсем недавно вошел в свою квартиру. Все остальное время с того мгновения спрессовалось в несколько минут. Он сидел в приемном отделении больницы Склифосовского, ожидая результатов предварительного обследования. Время тянулось невыносимо медленно. Оно почти остановилось. Наконец в помещение, где стоял один стол и две кушетки, покрытые несвежими простынями, вошел высокий молодой врач с аккуратной бородкой и усами, с болтающимся на груди «намордником», спросил:

— Вы по поводу Щупляковой?

— Я, — откликнулся Олег Михайлович, поднимаясь с кушетки, приготовившись к самому худшему, чувствуя, как замерло у него все внутри.

— Вы ей кто?

— Муж.

— Что ж, скрывать от вас не стану: положение критическое. Ваша жена в глубокой коме. Мы будем делать все, что положено в таких случаях, но… сами понимаете: гарантий никаких быть не может. Более того: если удастся ее вытащить с того света, то она… то вы получите овощ — и не более того.

— Сколько? — спросил Щупляков, вонзив взгляд своих серых глаз в бегающие глаза врача.

— Сорок, — ответил тот, ничуть не смутившись.

— Рублями?

— Конечно.

— Хорошо. С собой у меня нет, но завтра я вам их доставлю. В этом случае я могу надеяться?

— Надежда умирает последней, — философски заметил врач. — К тому же у вашей жены рак легкого. Вы об этом знаете?

— Нет. Мне говорили, что у нее отек, который должен рассосаться. — И пояснил: — Она попала в аварию восемь лет назад. Ей делали операцию…

— Мы это заметили при томографии. Если в течении десяти дней ей не станет лучше… Признаться, у нас слабая надежда на улучшение. Нам нужны лекарства. Завтра же. — И врач набросал несколько слов на отрывном рецепте и протянул бумажку Щуплякову, добавив: — Лекарства покупайте в аптеке, номер которой здесь указан. Иначе могут быть подделки. Об остальном поговорим потом.

Щупляков вышел из приемного отделения. Над Москвой висела желтоватая луна и, пригорюнившись, смотрела вниз с мертвого неба, совершенно лишенного звезд. Он сел в свою машину, на которой сопровождал «скорую», решая, куда ему ехать. Аптеки закрыты, сбербанки — тоже: второй час ночи. В московскую квартиру? Но там хозяйничает его младший сын, и, кто его знает, чем он сейчас занят. Ехать в Угорск? Но поручать сыну покупку лекарств… Надо будет позвонить врачу, знакомому еще по Афгану, проконсультироваться у него по поводу диагноза и дальнейших перспектив, а заодно узнать, что это за лекарства и какова их реальная стоимость, потому что в указанной аптеке они могут стоит значительно дороже: нынешняя медицина так же обирает население, как и все прочие. А Щуплякову очень не хотелось попадать в разряд обираемых хотя бы вот в таком конкретном случае.

Но это все утром. А сейчас…

Он набрал номер домашнего телефона. Долго никто не подходил. Затем девичий голос спросил:

— Вам кого?

— Мне Евгения Щуплякова.

— Извините, но он спит.

— Так разбудите! Скажите ему, что звонит отец, — заговорил Олег Михайлович, едва сдерживаясь, чтобы не заорать. — Через пятнадцать минут я буду дома, — цедил он слова сквозь сжатые зубы. — Надеюсь, он найдет в себе силы и время, чтобы открыть мне дверь.

— Вот так все и разрешится само собой без твоего вмешательства, — думал он, двигаясь в разреженном потоке машин, представляя, как оно будет теперь — без Ани. Странно, но ничего в его сердце не дрогнуло, когда он представил, что вернется в Угорск, в свою квартиру, а там пусто — хоть шаром покати. И наступит у него другая жизнь. Во всяком случае, не надо будет оглядываться и отводить глаза, когда Аня смотрит на тебя тоскующим взором, выматывая душу, может быть, догадываясь, где он и с кем проводит свободное время.

«О чем это я?» — удивился Щупляков, трогая машину вслед за другими. И сам себе ответил с кривой ухмылкой: — «О продолжении жизни».

Глава 36

Получив подробную информацию от своих агентов, что заправилой всего дела оказался, скорее всего, бригадир наладчиков Сорокин, Осевкин вернулся в Угорск, велев ехать прямо в Заведение, и там засел в своем кабинете, названивая нужным людям. В его голове вертелись самые разные варианты расправы со своими обидчиками, но он пока не останавливался ни на одном из них. Ему нужно было знать, кто сейчас из его бывших подельников и где находится, на кого можно опереться и как, исходя из этого, распланировать акцию, чтобы город вздрогнул, но никакой следователь не докопался бы до исполнителей и организаторов этой акции. Выяснилось, что бригадир наладчиков Сорокин с завтрашнего дня считается в отпуске, что его жена, главный бухгалтер городского коммунального хозяйства, тоже в отпуске, двое детей в лагере отряда «Поиск», одна в Москве. И вся бригада Сорокина тоже в отпуске. Но на бригаду начхать, а вот самого бригадира необходимо покарать и как можно скорее, пока еще не улеглись страсти, вызванные сорокинскими художествами.

Осевкин хотел было привлечь к этому делу Щуплякова, но домашний телефон начальника охраны молчал, а мобильник его был почему-то недоступен. Тогда он позвонил Криволобову, и тот доложил, что Щупляков в Москве, что у его жены случился инсульт или что-то в этом роде, и он разрешил ему оставаться там столько времени, сколько понадобится, но в счет будущего отпуска. И Криволобов принялся торопливо объяснять, почему он принял такое решение, но Осевкин оборвал его и положил трубку, решив, что от Щуплякова в таком разе толку не будет никакого. Скорее, даже вред.

Итак, завтра-послезавтра из Москвы приедут несколько крепких парней, с которыми когда-то Осевкин занимался рэкетом, потрошил, не гнушаясь никакими методами, новоявленных бизнесменов, достигших некоего среднего уровня: те, что преодолели этот уровень, Осевкину были не по зубам; те, что не достигли его, не стоили трудов и сопровождающего их риска. Конечно, его парни давно уже не парни, обзавелись семействами, иные даже своим не шибко крупным бизнесом, но большинство из них тоскует по прошлому, когда жили громко и весело, не задумываясь над тем, что даст им завтрашний день. Тем более послезавтрашний. Нынче это называется тягой к экстриму — то ли на уровне генетическом, то ли приобретенного условного рефлекса. Как у собаки Павлова. Конечно, телефонный разговор шел не о предстоящем деле, а о том, кто как живет и чем занимается, как семья, все ли в ней ладно, и не желает ли братан встретиться, вспомнить веселое прошлое в хорошей компании и за хорошим столом. Они понятливые, знают, что просто так Осевкин звонить не станет, что предстоит дело. Кое-кто отнекивался, ссылаясь на занятость или нездоровье. Но таких, кого затянула новая жизнь, кто поставил на прошлом жирный крест, было мало, а из тех, кто приедет, тоже сгодится не каждый. Придется приглядываться, придется выбирать наиболее надежных и небрезгливых. Рефлекс рефлексом, а время свое дело делает.

Впрочем, сам Осевкин, разговаривая со своими бывшими подельниками, уже не испытывал того возбуждения перед предстоящим делом, как в былые времена, тем более что само дело вытекало из насущной необходимости подтвердить свою власть над городом и живущими в нем людьми. Так что генетика и физиология тут не при чем. Но прошлое никуда не делось, оно стоит за спиной и в определенный час берет тебя за шкирку железной рукой, не позволяя ни рассуждать, ни колебаться. Опять же, в силу жестокой необходимости.

Обзвонив всех, кого знал и на кого можно положиться, Осевкин остаток ночи провел в своей спальне все с теми же двумя девочками, с той лишь разницей, что роли их переменились. Правда, не было застолья, и другая не стояла за его спиной, зато был бассейн, всего три метра на пять, в котором они плескались втроем, а затем перешли в спальню, ну и… Странно, но он не испытал прежнего удовольствия от своей власти над очередной девственницей. Более того, ему стало скучно, а вид испуганного, а затем совершенно опустошенного девичьего лица вызвал в нем приступ брезгливости и даже злости. «Старею я, что ли? — удивлялся Осевкин, стоя под острыми струями душа. — Да и чего хорошего в девственнице? Чего это мы, мужики, так на них западаем? Как ее не учи выражать страсть, оказавшись впервые в постели с мужиком, а все она как тот мешок с дыркой, не способный чувствовать ничего, кроме страха и боли. Ну их к дьяволу! Надо будет выбрать себе одну, с ее помощью и снимать с себя стрессы, заодно удовлетворяя физиологические потребности».

Ночевать Осевкин в Заведении не остался: и шумно здесь, и что-то мешало ему сосредоточиться на предстоящем деле. Устроившись в машине на заднем сидении, он велел ехать на дачу и спал там до двенадцати дня, не терзаемый ни сомнениями, ни тем более угрызениями совести.

Да и откуда их взять — эти угрызения? С чего им возникнуть? Все, что он делает, диктуется даже не столько его желаниями и прихотью, сколько обстоятельствами. Любой моралист на его месте, получив власть и деньги, вел бы себя точно так же. И моралистки тоже. А морализм в них пробуждается от несоответствия желаний и возможностей. В таком случае человек озлобляется и впадает в крайность, оправдывая ее своими будто бы высокими нравственными и моральными принципами, забывая, что человек по природе своей есть зверь, только зверь мыслящий, и мыслительность его направлена прежде всего на удовлетворение своих желаний, амбиций, обычного чувства голода и природной установки на продление рода. Когда на земле народу станет настолько много, что ничего из этого большинство удовлетворить не сможет, тогда в действие вступит закон естественного отбора сильнейших, все слабые погибнут, и никто не станет их спасать, потому что это вновь поведет к бесконтрольному размножению слабых, больных и просто уродов. Жить должны исключительно сильные прагматики. А из них оставаться наверху сильнейшие. Из всех богов останется один, или даже ни одного, и сам человек провозгласит себя богом. Это и будет дарвинизм в действии. Или черт знает, что там еще может понадобиться и как это будет называться!

Осевкин, проснувшись, лежал, прислушиваясь к тишине, царящей вокруг него, и мысли сами текли в его голове, выстраиваясь в петляющие ряды. Так, по крайней мере, ему казалось. И он не впервой подумал, что надо бы эти мысли записывать, чтобы на старости лет посмотреть на себя, нынешнего, с вершины накопленных знаний и мудрости и проверить, в том ли направлении эти мысли шагали. Он знал, что мысли эти изначально навеяны ему Нескиным, но лишь потому, что тот значительно старше его и, следовательно, более опытен. К тому же — еврей. А у еврея мысли с самого детства выстраиваются в определенном порядке и движутся в определенном направлении, потому что каждый из них с детства знает, что бог выбрал евреев из всех прочих народов исключительно для того, чтобы повелевать этими прочими народами. Сбудется это когда-нибудь или нет, ему, Осевкину, знать не дано. Следовательно, он имеет полное право считать себя таким же избранным, как и Нескин. По крайней мере в той среде, в которой ему предназначено жить и действовать. А все остальное — катись оно ко всем чертям с матерями и прочими!

Потянуло прохладой из окна, и Осевкин догадался, что кто-то открыл дверь в его спальню. Он сунул руку под подушку, холодная рубчатая сталь плотно легла в ладонь. Лежа под балдахином, он смотрел на проем двери, прикрытый портьерой, ожидая того, кто осмелился без вызова войти в его спальню.

Партьеры чуть шевельнулись, раздвинулись, и он увидел испуганное и заранее виновато улыбающееся лицо своей жены.

— Тебе чего? — спросил он, с любопытством разглядывая жену.

— Я подумала, — пролепетала та, — что тебя нет и нет… Подумала: мало ли что…

— Ну и дура! — произнес Осевкин. — Я буду жить долго. Еще тебя, дуру, переживу.

— Нет, я просто так, — залепетала она. — Я ни о чем таком не думала.

— Тебе и не надо думать, — произнес Осевкин, вынимая руку из-под подушки. Затем, откинув легкое одеяло, взмахнул в воздухе ногами, совершил плавный взлет, оказался на ногах, мускулистый, как дикий зверь, наделенный человеческими чертами. Зеркала отразили его обнаженное тело, Наталья смущенно хихикнула и отступила за портьеру: ее муж давно не пользуется ее телом, и от этого Наталья чувствует себя обделенной.

Но хуже всего, что по ночам ей снятся голые мужчины, занятые непонятными делами с другими женщинами и — вот странность! — почему-то не замечающие ее, Наталью, тоже совершенно голую. Она пытается обратить на себя их внимание, но от страха, что вот-вот случится то, чего она так хочет и так боится, или вдруг появится муж и застанет ее за всем этим, она просыпается в поту, сердце ее стучит так, что вот-вот выскочит из груди, тело томится от неосуществленного желания, грудь и низ живота набухают, ей хочется плакать, куда-то идти, даже бежать, и тогда она встает и крадется к спальне своего мужа, ничего не соображая, не зная, что скажет в свое оправдание. Но даже если он и замечает ее, как это произошло сейчас, от этого ничего не меняется, как будто сон ее продолжается наяву. Похоже, ее мужу нет до нее никакого дела. И Наталья спешит к детям, им она отдает всю свою нерастраченную любовь, от них получает недостающее ей тепло.

Наталья торопливо семенит по коридору, зажимая рукой рот, из которого готовы вырваться крики или рыдание. В конце длинного коридора она, как слепая, натыкается на двоюродную сестру своего мужа Елену, и, уткнувшись ей в плечо, беззвучно сотрясается всем телом. Елена гладит ее худенькие детские плечи, уставившись неподвижным тоскующим взглядом в полумрак уходящего вдаль коридора. Она не просто догадывается, но знает наверняка, потому что это повторяется раз от разу, зачем Наталья ходила на половину мужа и что так ее потрясло. Елена и сама страдает из-за отсутствия мужской ласки. Ее молодость прошла в Москве, в студенческом общежитии, в туристических походах, на раскопках древностей — в парнях недостатка она не испытывала. Но замуж так и не вышла: ее неподвижный взгляд отпугивал даже самых смелых и бесшабашных. А с некоторых пор Елене хочется совсем другого, и не так, как это должно быть у нормальных людей. И однажды это случилось между ней и Натальей, и так напугало невестку, что она с тех пор боится оставаться со свояченицей наедине. Правда, Елена больше не делала ни одной попытки повторить однажды случившееся, уверенная, что Наталье деваться некуда, и она рано или поздно придет к мысли, что в этом нет ничего дурного.

Вот и сейчас, утешая Наталью, Елена приходит во все большее возбуждение, руки ее забираются под тонкий халатик невестки, гладят ее голое тело, спускаясь все ниже и ниже. Но внизу хлопнула наружная дверь, и детские голоса наполнили тишину огромного и почти пустого дома.

Наталья отпрянула от Елены, уперлась в ее грудь руками.

Так они стояли какое-то время, молча уставившись глаза в глаза: неподвижные глаза Елены в затуманенные слезами глаза Натальи.

И Елена отпустила Наталью.

Та встрепенулась, точно курица, побывавшая под петухом, спросила:

— Сеня ничего не говорил?

— Сеня? Твой Сеня уже в башне. Мы, девочка, для него ничего не значим.

— Да, — соглашается Наталья и прерывисто вздыхает. Затем спрашивает, с надеждой заглядывая в глаза гувернантки: — А что же делать?

— Плюнуть на все и жить, — отвечает Елена, и лицо ее становится неподвижным и холодным, точно вырезанное из мрамора. — Мы, Натаха, живем с тобой как в тюрьме. Даже хуже, чем в тюрьме. Отсюда или нужно бежать, или… — Елена задохнулась, дернула своей точеной головой и, приблизившись к Наталье вплотную, закончила: — … или наплевать на все нормы и правила.

Жалкая гримаса исказила детское лицо Натальи, губы ее беззвучно зашевелились, но вместо слов она лишь согласно несколько раз тряхнула головой, однако, едва Елена снова коснулась руками ее плеча, отскочила в сторону, пробормотав:

— Потом! Потом! — и побежала к лестнице, ведущей в детскую.

Елена смотрела ей вслед, ладонями сжимая пылающее лицо.

Глава 37

Ранним воскресным утром, едва солнце оторвалось от зубчатой стены леса, старенькая, но хорошо сохранившаяся «Волга» выехала из города и направилась по шоссе в сторону озера Долгое. За рулем машины сидел Алексей Дмитриевич Улыбышев, на заднем сидении разместилась чета Сорокиных: Артем Александрович и Нина Петровна. У мужа было растерянное выражение лица, у жены сердитое. Их разделяли пакеты и сумки с продуктами, которые пойдут в общий котел отряда «Поиск».

Нина Петровна все еще переживала признание своего тихони-мужа в совершенном преступлении, которое он преступлением не считал, и только страх, как она полагала, перед разоблачением, толкнул его на это признание. И она, ошарашенная, не сдержалась и наорала на него, что случалось с ней крайне редко, наорала именно за то, что он, ее муж, не подумал о последствиях, которые могли обрушиться на его жену, — не последнее, между прочим, лицо в этом городе, — на их детей, на него самого. Больше всего ее возмутило, что он даже не посоветовался с ней, прежде чем решиться на такой поступок, и молчал до сих пор, следовательно, не доверял ей, чего-то опасался. Уж она дала волю своему языку, обзывая мужа самыми последними словами, среди которых идиот, кретин, безмозглый дурак к последним никак не относились. Она проклинала тот день и час, когда решилась выйти за него замуж, призналась, что всю жизнь мучается с ним, таким остолопом, что могла бы стать женой более достойного ее человека, забыв, что в пору своего девичества буквально разметала всех девок, которые увивались вокруг бравого спецназовца-десантника, грудь которого была увешана значками и медалями, а больше всего потому, что не пьет, не курит, работящ до такой степени, что оторвать его от какого-то дела и заманить на танцульки было не так-то просто. Помнится, она сама, — да и многие девки, — одно время даже сомневалась, а не оторвали ли ему чеченцы самое главное, без чего и жениться никак нельзя? Действительно, странно ведь, как ни крути, что парень не то чтобы совсем сторонится женского полу, а как бы не проявляет к нему подобающего интереса. Но не до такой же степени! Правда, они иногда вспоминали, что Артемка и в школе был стеснительным и даже диковатым, но это ж когда было — о-го-го! С тех пор какой угодно парень должен созреть для любви и всего прочего, что из нее вытекает. Тем более что настрадался в своем спецназе и волей-неволей должен тянуться к слабому полу, который и утешит, и приласкает, и заставит забыть обо всем.

Много чего выплеснула на голову своему безропотному мужу Нина Петровна, мечась по спальне в одной рубашке, заламывая руки и время от времени хватаясь за голову, чаще всего представляя, как она явится после отпуска на работу, и как ее встретят: наверняка даже не пустят в ее собственный кабинет, не исключено, что тут же и арестуют на глазах у всех, в том числе и у тех, кто подлизывался к ней, льстил и всячески пресмыкался. И даже такое выплеснула со зла на голову мужа, отчего нормальному человеку, когда он поостынет, было бы стыдно, но в том-то и дело, что она никак не могла остыть, стыда не чувствовала, а новые слова, способные ужалить еще сильнее, уже не находились, и она по нескольку раз повторяла одно и то же, одно и то же, не замечая этого. Артем же лишь моргал своими серыми глазами и виновато кривил лицо под градом оскорблений, даже не пытаясь защищаться.

А еще Нина Петровна, при всем своем здравомыслии, никак не могла взять в толк, как это ее тихоня-мужик мог вляпаться в такое опасное дело. Конечно, Осевкин — действительно паскуда, и это словечко, начертанное на гаражах и ставшее достоянием всего города, твердо за ним закрепилось, вызывая у одних злорадство, у других одобрение, у третьих опасение, что все это может каким-то образом ударить и по ним, не имеющим к данному делу никакого отношения. Более того, осуждая скаредность хозяина ФУКа, Нина Петровна сама была втянута в различные махинации с бюджетными деньгами, недвижимостью, землею и вообще всем, что могло давать доход и от чего можно отщипнуть хотя бы кроху. И считала это в порядке вещей. Как считала в порядке вещей, когда каждый, кому нужно было подписать какую-нибудь бумагу, незаметно совал ей конверт с денежными купюрами в соответствии с негласно установленным тарифом за те или иные услуги. Да и как бы она смогла удержаться на своем месте, если бы поступала иначе? Ее либо выгнали бы с занимаемой должности, либо зарыли где-нибудь в лесу. Да и чего и кого стесняться, если нынче берут все? Дантист, нотариус, чиновник — за то, что ему положено делать по должности и в установленные законом сроки; врач — за то, что ты купишь лекарство в той аптеке, которую он тебе назовет, и потребует оплаты за предоставление врачебных услуг; торговец берет, завышая цену товара в разы; издатель заплатит автору гроши, остальное положит в карман; полицейский не станет искать преступника, придерется к пустяку, возьмет штраф наличными… — и так везде и во всем. А в результате всех этих притягательных соблазнов и сопутствующих им опасностей в среде чиновничества и служивого люда сложилась философия, оправдывающая подобное отношение к делу: уж если Осевкин, Нескин, тем более братья Блюментали и им подобные, кто в свое время крутился у подножия трона и сумел хапнуть столько, сколько смог унести и переварить, не понесли за это никакого наказания, более того, их воровство было узаконено и признано морально оправданным, то и они, кому приходится подбирать всего лишь крохи, на которые не обратили внимания будущие олигархи, не должны подлежать осуждению. Что же касается примитивного воровства — так это ж совсем другое дело, и отношение к нему тоже должно быть другим. Для того и существовала милиция, существует нынешняя полиция, которая должна следить за теми, кто лазает в форточки, угоняет машины, залезает в карман честного гражданина и крадет его личный кошелек, хотя в нем лежит всего лишь какая-нибудь мелочишка, кто насилует в подъездах несовершеннолетних дочерей, убивает безвинных старух и стариков… — да мало ли всяких подонков, которым место только за решеткой и нигде больше!

Одно только удручало Нину Петровну: деньги, которые ей доставались в силу ее служебного положения, она отчаянно боялась тратить, держала в разных московских банках, договора и сберкнижки хранила тоже в разных потайных местах, и тоже боялась: боялась, что какой-нибудь из банков обанкротится, что кто-то прознает про ее вклады, а более всего — что прознают в ее семье, каким образом она эти деньги приобрела. Как она после этого будет смотреть в глаза своим детям? Какие слова скажет себе в оправдание? Что подумает или даже скажет Артем, ее волновало меньше всего. Но что скажет заряженный на справедливость Сережка? Или семнадцатилетняя Надюшка? И откуда они набрались идиотской наивности, не отвечающей жестоким законам нынешней действительности? Всё, скорее всего, идет от школы, от ее директора-идеалиста. А давно ли Нина Петровна сама училась у Лукашина, давно ли она искренне полагала, что ее детям повезло, потому что у них такой директор и такие учителя? И вот к чему эти учителя во главе с директором привели ее детей, и еще не известно, какие беды сулит им это в будущем, если учитывать, что страна катится в такую прорву, где каждый каждому станет заклятым врагом.

Но ничего из того, что мучило Нину Петровну и что она могла сказать своему мужу в свое оправдание и в оправдание городской администрации, — того же Осевкина, наконец, — она сказать не могла, потому что ее тихоня-муж ничего бы из сказанного не понял, а семья, которой она отдала и отдает все, на что способна, наверняка бы развалилась. Послушать того же сына Сережку, который все более сторонится своей матери, будто чувствуя в ней какой-то тайный порок, так всех воров вроде Осевкина надо стрелять, как их стреляют в Китае, или вешать вдоль дорог, как в Древнем Риме, тогда бы в государстве установились законность и порядок.

И теперь, когда они ехали в лагерь, где находились ее дети, да и всю предыдущую ночь, Нина Петровна ломала свою многомудрую голову в поисках выхода и не видела даже малюсенькой щелки, в которую можно было бы пролезть, чтобы избежать возможной беды, продолжая мучительный спор с самой собой и с кем-то еще, кто мог бы оказаться на месте Артема, но более находчивый и решительный. Но на ум ей приходили лишь давно испробованные на практике махинации с деньгами, при этом она понимала, что Осевкин не тот человек, от которого можно откупиться. Бежать, бросив все, но куда? От Осевкина не убежишь.

И тут, глядя на стриженый затылок Улыбышева и сопоставив частые встречи своего мужа с ним, особенно в последнее время, и саму эту бессмысленную поездку, Нина Петровна вдруг догадалась, что с этим делом как-то связан и бывший чекист, о котором в их среде поговаривают, что он осел в Угорске не просто так, а с какой-то целью, хотя на поверхности лежало самое простое объяснение: он родился в этом городе, здесь у него жили отец с матерью, здесь его дом, что квартира в Москве у него была служебной, и едва его вытурили из органов, как он ее тут же и лишился. Но то, что на виду, еще не значит, что это и есть главная причина.

«Боже мой! Боже мой! Мозги вывернешь наизнанку, а толку никакого, — металось в отчаянии все существо Нины Петровны, замирая в те мгновения, когда в зеркале замечала внимательный взгляд Улыбышева. И постепенно в ее голове зрело решение, а не намекнуть ли мэру, что так, мол, и так, а муж мой всего лишь слепое и глупое орудие в руках пронырливого кагэбэшника? И пусть они с ним разбираются, а ее дурака-мужа оставят в покое… Но, увы, не мэр решает такие дела. И даже не начальник полиции Купчиков. А исключительно Осевкин. Это о нем еще недавно рассказывали, при этом нисколько не таясь, жуткие истории, из которых сам собой напрашивался вывод: Осевкин не станет разбираться, кто больше виноват, а кто меньше. — Ему, бандюге, все равно, — перекинулась мысленно на Осевкина Нина Петровна со всей неумолимой ненавистью, на какую была способна. — Ему, паскуде, лишь бы проявить свою власть и силу… Боже мой! Боже мой! Что же делать? Что делать?»

Не доезжая до озера и расположенных вдоль него дач местной элиты, машина свернула на другое шоссе: с потрескавшимся асфальтом, с колдобинами, наполненными водой после вчерашнего дождя; с придорожными канавами, зарастающими осинами и кленами, с перебегающими дорогу дроздами и кукушатами. Где-то на полпути до армейских казарм они встретили фургон из кооператива «Угорский», развозящий по дачам молоко и прочие продукты. Иногда фургон остатки вез в город и продавал там, но по ценам в полтора-два раза выше, чем пайщикам, вложившим в кооператив собственные (будто бы) деньги. От этого фургона повеяло чем-то мирным, чем-то обыденным, не требующем напряжения изощренного ума. И старые казармы, показавшиеся в конце туннеля из вековых елей и сосен, перекрытого голубым сводом, тоже не вызывали опасений, разве лишь тем, что в них сейчас находятся дети Нины Петровны, которым угрожает опасность.

Глава 38

Возле казармы, приспособленной под жилые помещения для детей, уже стояло не менее десятка машин. Дети еще спали. Из открытых окон на первом этаже, затянутых сеткой, прохладный утренний ветерок доносил запахи молока, печеного хлеба, подгорелого масла, стук ножей и кастрюль. Вокруг машин гудели голодные комары, оводы, слепни и мошкара, поджидая свои жертвы.

— И как они тут живут? — вздохнула Нина Петровна, не вылезая из машины, размазывая на лице комара, успевшего залететь в салон машины, едва была приоткрыта одна из дверей.

— Так и у нас не меньше, — откликнулся Улыбышев, глянув вприщур на женщину.

— Что не говорите, Алексей Дмитриевич, а у нас меньше, — сердито возразила Нина Петровна, привыкшая, что за ней всегда последнее слово.

— Разве что на одного комара и полтора слепня, — усмехнулся Улыбышев, хорошо знавший жену Сорокина и не без оснований предполагавший за нею то, что она так тщательно скрывала даже от своих близких.

Еще в ту пору, когда он только появился в Угорске и стал оформлять на себя доставшийся ему после смерти родителей в наследство дом и участок, он столкнулся с Ниной Петровной Сорокиной, тогда еще просто бухгалтером городского хозяйства, и понял, что без взятки не обойтись. Однако Алексею Дмитриевичу в его тайной и явной жизни брать взятки, а тем более давать, не приходилось, и он пошел проторенной дорожкой — показал свои документы, которые у него в той неразберихе, в каковой происходил разгром властных структур, не успели отобрать в отделе кадров ФСБ. Красная книжица с двуглавым орлом подействовала на чиновников решительным образом, и документы на владение домом и участком земли были оформлены в относительно короткие сроки без всякого подмазывания.

Но Нину Петровну Алексей Дмитриевич запомнил. И только потом узнал, что она жена Сорокина, бывшего его подчиненного, парня старательного, решительного, не лишенного профессиональных качеств разведчика и бойца отряда специального назначения, но теряющегося в обычных житейских передрягах. Однако открытие это не меняло дела никоим образом. И вот теперь, когда устрашение Осевкина посредством надписей на гаражах у Гнилого оврага и на самом Комбинате, а более всего городских властей, страшащихся огласки как черт ладана, до некоторой степени удалось, и шум, поднятый вокруг этой акции, поутих, дело раскрылось самым неожиданным образом, грозя осложнениями для исполнителей, а это означало, что Осевкин и не собирался его закрывать. И Алексей Дмитриевич, привыкший в своей прошлой жизни сталкивать лбами разных людей с разными интересами, решил, что было бы неплохо показать Нине Петровне, каково оно, когда над тобой занесен топор. Из всего этого вполне мог получиться конфликт, обязанный разделить городские власти на два лагеря, борьба между которыми может отвлечь их от такого в сущности незначительного происшествия, как несколько дерзких надписей. Не исключал он и того, что его тоже могут втянуть в этот конфликт, и заранее готовил пути как к отступлению, так и к нанесению новых ударов.

Ни словом не перекинувшись ни с Артемом Сорокиным, ни с его женой, Алексей Дмитриевич догадался по одному их виду, какая бурная сцена произошла между супругами, в которой Нина Петровна наверняка играла решающую роль, и теперь незаметно наблюдал за обоими, стараясь понять, как развернутся события дальше.

Неожиданно запела труба, да так звонко, что Нина Петровна, погруженная в свои мысли, вздрогнула.

Захлопали дверцы машин, из них полезли женщины и мужчины, потягивались, отбивались от кровососов. В окнах второго и первого этажей замелькали детские лица, руки, взлетали простыни и одеяла: шла уборка постелей. Гулкие звуки, рожденные топотом множества ног и голосами, наполнили здание. Через некоторое время, точно пламя из цистерны с бензином, вырвалась из дверей здания разновозрастная толпа мальчишек и девчонок, одетых в армейскую униформу, и громкими криками, визгом, хохотом взорвалось до этого сонное пространство.

Радио скомандовало построение на плацу. Команду подхватили командиры отрядов. Дети — от десяти лет до шестнадцати — бежали к стадиону, на бегу окликая своих родителей и приветственно маша им руками. Там, между футбольными воротами, баскетбольными щитами, беговыми дорожками и скамейками для зрителей, они шумно растекались по заранее отведенным местам, формируясь в маленькие колонны.

И вместе с ними туда же протрусил и директор школы Лукашин Филипп Афанасьевич. В таком же полувоенном костюме. И встал в ряду со всеми.

Зазвучала веселая музыка, детские голоса выговаривали из серебристых репродукторов, развешанных на столбах: «Ну-ка, ветер, гладь нам кожу, обдувай нашу голову и грудь! Каждый может стать моложе, если ветра веселого вдохнуть!» И на фоне этой музыки чей-то решительный голос командовал: «Раз, два — наклон влево! Три, четыре — вправо! Выше голову! Дышать равномерно! И еще раз… начали!»

«Хорошо-то как, господи! — воскликнула про себя Нина Петровна, пораженная этими естественными картинами, виденными ею не впервой, так не вяжущимися с ее страхами. Более того, ей самой вдруг захотелось оказаться среди детей и помахать руками и подрыгать ногами. Но, с презрением глянув на мужа, с умилением на лице наблюдавшего за тем, как дети делают зарядку, покачала головой, подумав: — Ума не приложу, как это все может совмещаться в одно и то же время?», — чувствуя, как отчаяние вновь овладевает ею и требует выхода.

Перед завтраком дети окружили своих родителей, разбирали гостинцы, тащили в здание пакеты. Подбежали Сергей и Любаша.

— Вы же не собирались сегодня! — удивлялась дочь, чмокая родителей в щеки.

Сергей степенно пожал руку отцу, затем Улыбышеву, принял поцелуй матери, всякий раз вопросительно щуря карие материнские глаза, но вопросов не задавал.

— Как тут у вас, все в порядке? — спросил старший Сорокин.

— Нормально. А что? — вскинул голову младший.

— Да так, ничего особенного, — ответил Артем Александрович и глянул на жену. Но та была занята дочерью.

Выручил Улыбышев. Взяв подростка под локоть, отвел в сторону, заговорил:

— Сережа, им известно все. Или почти все. Имей это в виду. Ты уже взрослый парень, и должен понимать, что существует определенная опасность. В том числе для тебя лично. Пока чисто теоретически. Но надо быть готовым ко всему. Мы, разумеется, примем меры, предупредим Филиппа Афанасьевича, но он за всеми уследить не сможет. Мой тебе совет: никому не верь, даже знакомым, если кто-то предложит куда-то поехать или пойти. Тем более от имени родителей. Любаше ничего говорить не надо, но присматривать за ней — твоя обязанность. Тебе все ясно?

— Да, Алексей Дмитриевич. Я все понял. Но если им нужен я, то мне лучше отсюда уехать с вами. А то сами знаете…

— Мы над этим подумаем, — пообещал Улыбышев, подивившись здравомыслию пятнадцатилетнего подростка. — А пока иди. Мы здесь побудем какое-то время.

И Сергей, крепко взяв Любашу за руку, в другой руке неся пакеты с гостинцами, скрылся внутри здания.

— Ну что ж, давайте позавтракаем и мы, — предложила Нина Петровна, беря инициативу в свои руки. В голове ее возник план, и она теперь старалась не смотреть в сторону бывшего кагэбэшника-фээсбэшника.

Глава 39

Николай Афанасьевич Лукашин возвращался из поездки на самый дальний участок своего лесничества. Он дремал в седле, клонясь к лошадиной гриве, время от времени вскидываясь и выпрямляясь, когда лошадь, беспородная бурая кобыла-четырехлетка, останавливалась перед упавшей поперек тропы лесиной или оступалась, бредя по залитой водой низине. В таком случае он машинально оглядывался в поисках межевых столбов, но редко они попадались ему на глаза. Впрочем, Николай Афанасьевич особенно не беспокоился, уверенный, что лошадь и собака сами найдут дорогу к дому.

С тех пор, как лесников и егерей сократили до минимума, расширив границы их участков в несколько раз, зачастую объединив их должности, не прибавив при этом ни копейки жалования, браконьерство расцвело таким пышным цветом, что стало не только бесконтрольным, но и смертельно опасным для охранителей лесов и их обитателей. Громадные участки лесов были розданы в аренду под санитарную рубку, почти без всякой ответственности для арендаторов. Многие лесники пошли на сделку с новоявленными хозяевами леса, опасаясь за жизнь своих близких, пытаясь избежать таким образом безденежья и нищеты. Но Николай Афанасьевич на сделки не шел, был неумолим и даже жесток по отношению к злостным нарушителям расплывчатых законов, призванных охранять народное — будто бы — достояние. В него уже не раз стреляли, но — бог милостив — то ли стрелки оказались мазилами, то ли выстрелами пытались всего-навсего застращать несговорчивого службиста. Да только Николай Афанасьевич, прошедший суровую школу заключения среди бандитов и воров, будто утратил спасительное чувство страха. Более того, он испытывал необходимость в постоянной опасности, она скрашивала его одинокое существование, наполняя его смыслом, горячила кровь, давая шанс отомстить нынешней системе за безвинное осуждение и бессмысленно потраченные годы. Более того, он, как ни странно, оказался очень приспособленным к такой жизни, хотя в прошлом не был ни охотником, ни рыболовом, но, родившись в маленьком городке, окруженном лесами и болотами, тонко чувствовал лес в любое время года, суток и при любой погоде, быстро усвоил повадки ее обитателей, и ни волки, ни медведи и рыси, ни зимой, ни летом не вызывали у него опасения: при встрече с ними он вел себя инстинктивно правильно, не стараясь ни выказать своего превосходства, ни унизить своего человеческого достоинства. И звери чувствовали это, судя по тому, что ни разу не проявили по отношению к нему повышенной агрессивности.

Найда бежала чуть впереди лошади, иногда вдруг молча кидалась в лесную чащу, тревожа выводки рябчиков, и быстро же возвращалась к своему хозяину, виновато помахивая лохматым хвостом. Вся надежда у Николая Афанасьевича на свою умную, все понимающую собаку, которая за версту учует чужака и предупредит своего хозяина об опасности. Может быть, еще и поэтому пули стрелков не достигали своей цели, а сами стрелки бесследно исчезали неизвестно где, отчего по округе пошла слава, что Николай Лукашин не иначе как заговоренный, что ему помогает нечистая сила. На это сам Лукашин лишь усмехался в бороду, удивляясь, как быстро меняется человеческая сущность, если неожиданно и необъяснимо лишается главного стержня своего существования, ища этот стержень в мистике и ею все объясняя и оправдывая.

На этот раз Николаю Афанасьевичу пришлось столкнуться с таким, с чем до этого сталкиваться не приходилось: в северной части его участка вдруг ни с того ни с сего загорелся лес — и сразу с четырех сторон. Ясно, арендаторам лесного участка, наполовину состоящего из корабельной сосны, понадобился предлог получить древесину, и получить практически задаром, то есть по цене леса, идущего на дрова. Поджог устроили гастарбайтеры, поселившиеся в бараках на берегу речки Нермы, но не своей волей, разумеется, а хозяина. Им то что: велели — сделали, за что и получили деньги, хоть и небольшие, так у себя на родине, ставшей самостоятельным государством, управляемым бывшими партийными бонзами племенного разлива, не заработаешь и таких. И Николай Афанасьевич, уже не раз пробовавший усовестить арендатора Петьку Клещеватого, когда-то работавшего на деревообрабатывающем комбинате снабженцем, решил действовать своим методом: ночью он незаметно подкрался к стоянке трелевочных тракторов и поджог бочки с соляркой. На этот огонь, когда он разгорелся весьма основательно, собрались все жители поселка. Метались старшие, командуя бестолковыми рабочими, пытаясь с помощью бульдозера завалить землей горящие бочки, шарахались люди от взрывов, галдели, размахивали руками, не решаясь близко подходить к огню.

И тут вдруг крик: «Горим!» Все обернулись и увидели, что горят бараки со всем их барахлом, бензопилами и прочим инструментом. Все кинулись туда, но было поздно: сухие бревна, из которых были сложены эти бараки, крыши, покрытые драньем — все это вспыхнуло порохом, дружно и сразу со всех сторон.

Только во второй половине дня Николай Афанасьевич объявился на пожарище, принялся снимать допрос и писать протоколы по поводу исключительно лесного пожара, который, слава богу, потушила пронесшаяся ночью над лесом гроза и мощный ливень. Но арбайтеры лишь пожимали плечами, делая вид, что не понимают, о чем идет речь, а те, которые понимали, тоже пожимали плечами, доказывая, что днем они работали на санитарной рубке, а пожар начался, когда стемнело, а почему начался, не знают.

Ближе к вечеру на месте пожарища появился и сам Клещеватый. Он обошел свое разоренное гнездо, под конец подошел к Николаю Афанасьевичу, спросил, глядя ему в глаза своими наглыми белесыми глазами:

— Это, случаем, не твоя работа, Афанасич?

Николай Афанасьевич глянул на него с презрением и, вместо ответа, сплюнул.

— Смотри, Афанасич, доиграешься, — пригрозил Клещеватый…

— Не пугай — пуганый, — огрызнулся Николай Афанасьевич, затем, собрав бумаги, сел на лошадь и уехал. Пусть Петька почешется, пусть повертится, а то привык, подлюга, все хапать да хапать, не думая о том, как это отзовется на будущем лесов и всей природы.

И снова презрительная ухмылка кривила узкие губы лесника, но ни удовлетворения, ни тем более радости от сделанного он не испытывал.

Ночь Николай Афанасьевич провел у костра на берегу Нермы менее чем в четверти пути от дома. Неподалеку, привязанная к колу длинной веревкой, паслась на поляне лошадь, слышалось ее фырканье и хлесткие удары хвоста по крупу, отгоняющие комаров. С недалекого болота доносились утробно-булькающие взмыкивания выпи. На опушке леса время от времени начинал хохотать филин. Вскрикивала рысь, пугая косуль, прислушиваясь затем к топоту их копыт. Огонь облизывал армейский котелок, висящий над костром, дрова стреляли горячими углями. Над рекой поднимался туман. Небо ярко светилось мириадами звезд, гудели комары. Среди звезд, пульсируя огнями, беззвучно летел самолет. Рядом поскуливала во сне Найда.

Николай Афанасьевич дремал, сидя на чурбаке. В лесу он почему-то не мог спать так же беспечно и беспробудно, как в избе лесника. И не потому, что опасался нападения человека или зверя, а бог его знает почему. Ну не спится у костра, хоть плачь. То ли ночь как-то действует, то ли сам костер, то ли звуки лесные, то ли мерцающие из недосягаемой бездны звезды, то ли опасности, подстерегавшие его днем, начинали звучать тревожными шорохами и маячить крадущимися тенями, то ли мысли о более-менее приемлемом прошлом, паскудном настоящем и неясном будущем — трудно сказать. Едва провалившись в дрему, он тут же, встрепенувшись, ловил ускользнувшую нить размышлений, и все как-то ни о чем конкретно и обо всем сразу, иногда даже и не словами, а картинами, картинами молчаливыми, как бы с выключенным звуком. И так это длилось однообразной чередой до самого рассвета.

Очнувшись от дремы, Николай Афанасьевич долго втягивал в себя обжигающе горячую и терпкую жидкость из алюминиевой кружки, настоянную на разных травах, запивая ею сухари с вяленым мясом косули, вслушиваясь в звуки просыпающегося леса. Все было привычно, повторялось изо дня в день, из месяца в месяц. И пока еще не надоело, но уже вызывало тоску и непонятные желания.

Солнце еще не встало, а он уже качался в седле, отдавшись на волю Найды и лошади.

Чем ближе к дому, тем резвее бег лошади. Вот Найда нетерпеливо взвизгнула, и Николай Афанасьевич увидел не раз меченый ею межевой столб с цифрами 1/13, означающими, что дом близко: вон за той раскидистой сосной будет поворот налево, болотистая лощина с ленивым ручьем, а за ней лесничество, к которому на машине не проедешь, не зная потайной дороги через болото, потому что все остальные дороги, когда-то проезжие, за два с лишним десятка лет безвременья заросли кустарником и молодыми елками, оставив лишь узкие тропинки, горбились упавшими деревьями. Николай Афанасьевич не трогал молодую поросль и бурелом, отгородившись ими от остального мира. Да и бесполезно трогать: одному с буйством природы не справиться, тем более что это не самая главная обязанность лесничего. А лесному начальству из новеньких, мало что понимающему в жизни леса, совершеннейшим образом наплевать, как живет и служит их подчиненный.

День только-только разгорался. Издалека послышался громкий лай Ратмира, учуявшего своего хозяина. Ему ответила радостным лаем и повизгиванием Найда. Все как всегда. С той лишь разницей, что в лесничестве его должен ожидать Пашка. Он всякий раз рвется в поездку вместе с отцом, но ехать на одной лошади вдвоем невозможно, а пешком… К тому же почти любая поездка грозит смертельной опасностью, и подвергать ей сына он не имеет права. Слава богу, и на этот раз обошлось, но никто не знает, что ожидает их завтра.

Первое, что увидел Николай Афанасьевич, открыв ворота и заводя в них лошадь, хотя обычно ворота открывал Пашка, так это два велосипеда, приткнувшиеся к стене возле крыльца. Один был точно Пашкин, другой бог его знает чей. И тут на крыльцо вышел сам Пашка, а из-за его плеча выглядывала темноволосая головка дочки мэра Чебакова. Оба выглядели растрепанными и смущенными.

«Вот те раз!» — с изумлением подумал Николай Афанасьевич, но подумал как-то отвлеченно, не называя словами то, что стояло за его изумлением. Он сделал вид, что ничего не заметил, и не выговорил сыну за то, что тот прозевал возвращение отца.

— Здравствуйте, дядя Коля! — первой опомнилась Светка. И, выступив вперед, как бы прикрыв своим телом Пашку, затараторила: — А мы вчера ходили по грибы… Грибо-ов — про-орва! Но много червивых. Уста-али-иии! Пришли, поели и уснули. Вот. Рагдай залаял, я Пашку трясу, а он не просыпается. — И глянула на Николая Афанасьевича невинными глазами изнеженной кошки.

— Ничего, бывает, — произнес Николай Афанасьевич, и тут же велел Пашке: — Расседлай Клюкву, отведи на конюшню, налей воды, сходи к осинникам и накоси травы. А я баню натоплю. С едой-то как у нас?

— Картошки я наварил, — оживился Пашка. — И грибы мы почистили. И травы вчера накосил. И воды в котел налил. Если хочешь, я сам растоплю баню. А поесть — в ларе: пирожки, колбаса, сыр.

— Пожалуй, растопи. Устал я что-то, — согласился Николай Афанасьевич, как бы не обратив внимания на сообщение об откуда-то взявшихся съестных припасах.

Он разулся на крыльце, развесив на перилах сопревшие портянки, прошел в избу, заглянул в Пашкину комнату: постель была убрана, но как-то небрежно, второпях. Обычно Пашка убирает ее очень тщательно и аккуратно, чтобы все было ровненько и нигде ничто не висело — привычка, приобретенная в отряде «Поиск». А тут…

Николай Афанасьевич покачал головой, подумав, что в его время в пятнадцать лет любовь не крутили, хотя, конечно, влюблялись и даже целовались, но не более того. Впрочем, кое-кто и более того. Но таких было мало, они выделялись на общем фоне, и на них смотрели с некоторым недоумением, а то и с презрением. Особенно на девчонок. Видать, у каждого времени свои манеры.

Глава 40

Николай Афанасьевич прошел в свою комнату, лег поверх одеяла, некоторое время смотрел в потолок, думая о том, что надо все-таки будет решить и свой личный вопрос: развестись с женой и забрать сюда Варвару, которая недавно развелась с мужем и на которой надо было жениться в самом начале — после окончания института. Увы, все мы задним умом крепки.

А Варвара… Она, оказывается, и сама считала, что не за того вышла замуж, а все потому, что не смогла ждать Кольку Лукашина, уехавшего учиться аж в Ленинград, не зная, какие у него на ее, Варварин, счет планы: ни открытки к празднику, ни письма, будто и не было тайных встреч десятиклассника с восьмиклассницей и робких поцелуев. И вот миновали годы. Колька вернулся в Угорск с семьей и детьми, заделался большим — по местным меркам — начальником и на нее, Варвару, ноль внимания. А потом… потом все начало рушиться. И не только у него, но и у нее. Как и у всех прочих, только у каждого по-своему.

В их маленьком городишке все жили и продолжают жить на виду у всех же, и видела Варвара, что и у Николая Лукашина жизнь не сложилась тоже, хотя внешне все выглядело вполне благополучно, и казалось ей, что наступит время и соединит их, исправив неисправимое. Потом был суд — и Николай исчез на целых четыре года. Странно, она ждала его из заключения так, как могут ждать только самого близкого человека, и втайне радовалась, что жена Николая таким ожиданием не страдает: она уже через полгода вела себя так, будто ей дали вольную. Может быть, именно поэтому семейная жизнь Варвары начала трещать по всем швам, но она не предпринимала ничего, чтобы восстановить эти швы. Дети росли, муж удалялся от нее, время шло, жена Николая спуталась с его бывшим замом, потом запила, потом… потом вернулся Николай и пропал в лесах и болотах, почти не показываясь на люди. А Варвара все чего-то ждала и ждала. И однажды она неожиданно для себя самой оказалась рядом с лесничеством, оправдывая перед собой и Николаем свое появление тем, что будто бы заблудилась, бродя по лесу в поисках грибов, — это за двадцать-то километров от дома. И он ей поверил. Или сделал вид, что поверил. И похоже, даже не обратил внимания на то, что она так легко согласилась остаться у него на ночь. И будто не было прожитых лет, будто к ним вернулась нерастраченная юность. И все разговоры в эту бессонную ночь только и были о том прошлом, в котором они потеряли друг друга. Но не было произнесено ни слова о завтрашнем дне, оба старательно обходили эту тему.

Во второй раз она уже не оправдывалась, а с порога заявила, что соскучилась — вот и пришла. И жила у него несколько дней. И даже предложила, смехом прикрывая свое смущение и страх:

— Женись на мне — я теперь свободна. А то мне одной скучно. Да и тебе небось не весело.

— А школа?

— А что школа? Сейчас в школе учитель мало что значит: одни компьютеры. Четыре вопроса — угадай правильный ответ. Не экзамены, а сплошное шоу «Поле дураков», — говорила Варвара, все более возбуждаясь: видать, наболело. — Русский язык и литература уже не являются обязательными предметами. История — тоже. Они хотят наш народ превратить в стадо баранов, не помнящих ни своих корней, ни своей истории, ни культуры, чтобы легче было им управлять. Я не собираюсь им в этом помогать, — закончила она, упрямо сжав губы.

— Но вот, скажем, математика, — решил уточнить Николай Афанасьевич, далекий от школьных проблем. — Тебе она нужна? И девяноста девяти процентам женщин, и уж не знаю, какому проценту мужчин, она не нужна тоже. Во всяком случае, высшая математика. А также физика и химия. У меня жена, например, считала, что закон Ома — это так, выдумка бездельника, и когда я ей объяснял, что одновременно нельзя включать столько электроприборов — сеть не выдержит, она смотрела на меня, как на какого-то дурачка: как это — не выдержит? А для чего тогда столько розеток? И у нас то и дело срабатывал автомат защиты сети… А кому-то не нужна ни литература, ни история, — заключил он.

— Ну что ты такое говоришь, Коля! Просто удивительно! — возмутилась Варвара. — Да, мне ни математика, ни физика, ни химия не нужны в практической жизни. Но знание их основ на мое общее развитие так или иначе повлияли. Во всяком случае, я не открываю от изумления рот, как моя бабушка, закончившая всего четыре класса, когда речь идет о каких-то физических или химических процессах, происходящих вокруг нас. Незнание основ точных наук для нормально развитого человека ведет к мракобесию, к чертовщине и прочим мерзостям, — учительствовала она, расхаживая по горнице. — Люди начинают верить, что бог создал вселенную за семь дней, человека из глины, женщину из его ребра, что в две тысячи двести двадцать втором году наступит конец света, а то и раньше, что все наши мерзости от дьявола, а от нас, грешных, ничего не зависит. Еще хуже, когда математик или физик не знает истории своей страны и мира, лучших образцов русской литературы.

— Но разве в церковь идут только малограмотные люди? — не сдавался Николай Афанасьевич, больше из желания уяснить, в какой степени вредны нынешние преобразования, чем из чистого упрямства противоречить. — В церкви нынче кого только нет. И врачи там, и физики, и лирики. Я уж не говорю о политиках. Эти пойдут куда угодно и за кем угодно, лишь бы оказаться на виду.

— Да не в бога они верят, Коленька! Бог у них стоит в одном ряду с черной кошкой, перебежавшей дорогу, с числом тринадцать, понедельником, пустым ведром, тремя шестерками и прочими суевериями. Ты представляешь, космонавт, человек побывавший там, где должен восседать этот самый бог, и не обнаруживший его, с самым умным видом утверждает, что в их среде полно всяких предрассудков, которым они все следуют, как некой традиции. Мне, например, горько слышать, что полет у него был не последним, а крайним, что перед полетом надо обязательно помочиться на колесо машины, которая привезла тебя на старт, что… Да всего не упомнишь и не перечислишь! Бедный Пушкин! Он и предположить не мог, что настанет время, когда нельзя будет писать «последняя туча рассеянной бури…», а надо «крайняя туча». И не удивительно, что экстрасенсы, знахари и прочие шарлатаны заполняют экраны наших телевизоров! Дикость невозможная! На уровне средневековья! Да и в церковь большинство людей идет потому, Коленька, что они потеряли после всех пертурбаций в нашей несчастной стране жизненную опору. Особенно женщины. Иная из них, может, и не верит в бога, но ей некому пожаловаться, нет надежного плеча, в которое она могла бы поплакаться… — продолжала Варвара с печалью в голосе, поглядывая на Николая Афанасьевича, желая удостовериться, что слова ее доходят до его сознания. — Поверь, я в принципе не против веры. Она, в конце концов, дает некоторую надежду отчаявшимся людям. Потому что нынешние условия жизни лишают человека ни только нравственной опоры, но и веры в человека вообще. Тем более в человека, наделенного определенной властью. И к ним относятся не только чиновники, но и врачи, полиция, учителя, так называемые деятели культуры. То, что раньше считалось хулиганством и дальше заборов не шло, нынче признано искусством. Одни творят подобное искусство по глупости, другие по злобе, третьи потому, что на лучшее они не способны. В любом случае эти ублюдки плюют в душу нашего народа, развращают его и получают от этого удовольствие, как педофил от убийства изнасилованного им ребенка. Раньше за подзаборное творчество штрафовали или давали пятнадцать суток, нынче присуждают премии, расхваливают на телевидении и в газетах. Все, что раньше копилось на дне, в затхлости и кромешней темноте, все это всплыло на поверхность и заявляет свои права на лидерство… — Варвара осеклась и с недоумением посмотрела на Николая Афанасьевича, лицо которого, заросшее бородой, расплывалось в неудержимой улыбке: — Прости, но я не понимаю, чему ты улыбаешься! — воскликнула она.

— Извини, пожалуйста, — прижал руки к груди Николай Афанасьевич. — Но… но ты восхитительна! Я любуюсь тобой. Я вообще не понимаю, что со мной происходит, когда ты вот так… так взволнованно говоришь!

— Извини, мне показалось… — тихо произнесла Варвара. — Я, наверное, забываюсь.

— Нет-нет! Что ты! — испугался Николай Афанасьевич и сделал движение к Варваре, но остановился, наткнувшись на ее ожидающий чего-то другого взгляд. — И хорошо, что забываешься. Я представляю, как, должно быть, слушают тебя ученики. Небось, рты не закрывают.

— Ах, всякое случается: и не закрывают, и не открывают, — всплеснула руками Варвара. — Я не об этом. Я подумала, что тебе мои разговоры совсем не интересны.

— Что ты! Совсем наоборот! Я, признаться, совсем оторвался от жизни: ни газет, ни телевидения у меня нет. Есть радио, но я его почти не слушаю. Но дело не в этом. Хочу только заметить, что эти, властей предержащие, учились вместе с нами, — напомнил Николай Афанасьевич.

— Именно поэтому, Коленька! Именно поэтому! — воскликнула Варвара, возвращаясь к прерванному разговору с прежним азартом. — Эти люди не чувствовали потребности в Толстом и Лермонтове, в Маяковском и Шолохове, и поэтому возненавидели настоящее искусство за то, что его им, как они утверждают, навязывали, пытаясь сделать их культурными людьми, как при Екатерине крестьянам навязывали картошку. Им не нужны гордые люди, Коленька! Им нужны холопы. Среди нашей так называемой правящей элиты слишком много развелось двойников приснопамятного академика Лысенко. Тот проповедовал псевдонауку, презрев законы природы, эти разводят развесистую клюкву, которой и без того полно на наших российских болотах — в прямом и переносном смысле этого слова.

Варвара остановилась в двух шагах напротив Николая Афанасьевича, пытливо заглядывая в его глаза, точно он был учеником, не выучившим урок. Глаза ее потемнели, фигура, не потерявшая своей статности, вытянулась в струнку, лицо горело, грудь дышала глубоко и часто, голос дрожал. Казалось, она вот-вот заплачет, сообщая о вещах обыденных, но потрясающих ее сознание, почему-то не замеченных ее возлюбленным:

— Ты не можешь себе представить, Коленька, что творится в современных семьях! Дети избавляются от библиотек своих родителей, дедушек-бабушек, которые те собирали годами, гордились ими. Они в лучшем случае несут их в городскую или в школьные библиотеки, в худшем случае — во Вторсырье или на помойку. И это не потому только, что наступила эра компьютеризации! Нет, нет и нет! Им не интересны ни Пушкин, ни Толстой, ни Чехов, ни Шолохов! Я уж не говорю о других писателях. Они читают убогие книжонки про то, как крутые парни и девчонки делают деньги, а заодно любовь и все прочее. Это уже не люди, способные тонко чувствовать, наслаждаться природой, настоящей музыкой, ценить человеческую дружбу, дорожить семьей. Это зомби, механически исполняющие определенные акты, по своему нравственному развитию вернувшиеся в каменный век. Они поклоняются тряпкам, чучелам, мощам, надеясь на чудесное исцеление, на богатство, которое свалится им с неба. С такими людьми ничего путного не создашь и не построишь. Они все больше начинают походить на дятлов, которые по весне находят наиболее пригодный сухой сук, из которого можно извлечь наиболее громкий звук. И на эти громкие звуки: в одежде, в поведении, в определенных пристрастиях, летят самки, такие же примитивные, как и самцы. Среди них нет и не может быть при таком воспитании ни соловьев, ни даже синичек. И что самое удивительное — они не терпят тишины! В их ушах обязательно что-то должно выть, визжать, барабанить. Они разучились думать! Они боятся думать! И это как раз та категория людей, которая и представляет из себя так называемый средний класс. Именно о нем более всего на словах печется нынешняя власть…

— Постой, разве мой брат тоже втянулся в эти игры? — снова нахмурился Николай Афанасьевич, перебив взволнованную речь Варвары.

— Твой брат, Коленька, святой человек. Он умеет и в этих мерзких условиях учить детей нужным и полезным вещам. И весь преподавательский состав его в этом поддерживает. А в новой школе — все наоборот. Я, Коленька, очень жалею, что ушла из нашей школы. Поманили рублем, квартирой, свободой выражения личности. Вот я и клюнула… по дурости. А больше всего из-за вечных нехваток то одного, то другого. Квартиру, правда, дали, зарплата оказалась не настолько уж больше, чем в нашей школе, а что касается свободы личности, так лучше бы ее и не было в том виде, в каком она существует. В новой школе учителя не несут никакой ответственности за своих учеников. Ни малейшей! — воскликнула Варвара, точно перед нею стоял министр образования или сам президент страны. — Планы преподавания предмета с них не требуют, тетрадки проверять не заставляют, работать с родителями считается лишней заботой, как подается материал детям, никто не контролирует. Доходит до того, что учителя просто читают на уроке учебник. И на этом все. А наш директор… — ты его должен помнить: Степка Колготкин, учился вместе с нами, только на два класса сзади, — так он каждое утро встречает учеников, дымя сигаретой у всех на виду, встречает неряшливо одетым, этаким купчиком времен Салтыкова-Щедрина. Не удивительно, что в нашей школе курят почти все ученики, даже девчонки пятого класса, многие принимают наркотики, пьют пиво, даже водку, матерятся. Я уж не говорю об учителях. Слышал бы ты, как молоденькие учительницы кроют матом! Уши вянут даже у меня, ко всему привыкшей. Ой, да всех мерзостей, которые невесть откуда взялись в новой школе, и не перечесть! — воскликнула Варвара и зябко поежилась. — И не только потому, что директор сам порядочный мерзавец: устраивает поборы с родителей, пристает к молодым учительницам и даже к старшеклассницам, но больше всего потому, что школа стала рассадницей так называемого модерна и либерализации с благословения свыше… — Варвара помолчала, затем, горестно махнув рукой: — Я так жалею, что ушла из нашей школы. А вернуться назад не позволяет гордость. Да и Филипп Афанасьевич не примет тех, кто однажды его предал.

И она, отвернувшись к окну, обхватила свои плечи руками, будто ей стало невыносимо холодно.

Николай Афанасьевич подошел к ней, обнял и, тоже глядя в окно, за которым ветер раскачивал деревья и пытался оторвать сороку, вцепившуюся в засохшую ветку старого дуба, забормотал:

— У меня такая работа, Варюша, что поехал — и не вернулся. Всякое может случиться…

— А ты езди осторожненько, — тут же откликнулась Варвара, поворачиваясь к нему лицом и заглядывая в его глаза. — И с людьми не ссорься. Толку-то что от этого? Разве от нас с тобой зависит, рубить лес или не рубить? Ничего от нас не зависит. Это они только болтают, что от нас что-то зависит. А на самом деле захотели они развалить Союз — взяли и развалили, хотя мы голосовали на референдуме против. Захотели разворовать все, что народом создано за годы советской власти, — взяли и разворовали. А теперь не знают, как это воровство остановить. Если вообще хотят это сделать. И ты это воровство, один на весь лес, не остановишь. Потому что таких, как ты, раз-два — и обчелся. А их — тьмы и тьмы. Они и порядочных людей втягивают в эту мерзость, потому что… Да что я тебе говорю! Ты и сам все это хорошо знаешь. Даже лучше меня.

— И что прикажешь: смотреть на все эти мерзости, будто тебя они не касаются? — произнес Николай Афанасьевич с ожесточением, сведя вместе свои лохматые брови.

— А ты уйди с этой должности, Коленька. Давай мы с тобой поселимся здесь, коз заведем, овечек, пасеку, огород. Проживем как-нибудь. Ну их всех в болото! Опротивела мне вся эта жизнь до последней крайности.

«А что, может, и правда, уйти? — думает Николай Афанасьевич, гладя волосы Варвары. — Ведь тот участок, что спасла гроза, Клещеватый все равно спалит. Да и на тебя пуля рано или поздно найдется. Так что, как ни крути…» И вслух, продолжая ту же мысль:

— Здесь нам жить не дадут: лесничество за управлением лесного хозяйства числится. Моего здесь — только лошадь да собаки. Но я знаю одно местечко…

Варя подняла голову, ожидая продолжения.

— Да, есть тут в наших лесах болота, а посреди них грива. Там еще во время войны партизаны базировались. Большая грива — гектаров тридцать, если ни больше. И заимка там есть, и землянки с тех пор остались… На первый случай вполне пригодятся. А там, глядишь, и что-то новое можно построить…

— Так далеко?

— Все относительно. Не так уж и далеко. Зато никакая сволочь дорогу туда не найдет.

— А вертолет? А вдруг пожар, как в десятом?

— А вдруг с крыши вашего дома сосулька упадет на голову? Волков бояться — в лес не ходить. Да и куда еще податься? В Сибирь? Так это раньше она беглецов спасала от произвола властей, а нынче там тоже не спрячешься. Более того, в Сибири беспредел особенно распространен буквально на все стороны жизни: и от Москвы далеко, и власти чувствуют себя этакими удельными князьками, для которых законы не писаны. А тут все-таки есть на кого опереться в крайнем случае. На брата Филиппа, например… Да мало ли… И дети рядом…

— Я согласна бежать с тобой хоть на край света, Коленька. Если, конечно, ты возьмешь меня с собой.

— А кого же мне еще брать? Некого.

Этот разговор совсем недавно произошел. Нервный разговор, однако ни к какому решению он пока не привел. Легко сказать: бежать. А попробуй оторви себя от пуповины, к которой прирос всеми своими мослами… Да и Пашка… Как бросить его, такого же наивного и увлекающегося, как и ты сам? Пропадет. Николай Афанасьевич дремал и видел Варю: как ходит она босиком по комнатам, что-то делает, и так у нее все ловко получается, что остается лишь любоваться да радоваться. И сами по себе в голове всплывают успокаивающие мысли: «Боже, как мало человеку в сущности надо: чтобы рядом был другой человек, который хорошо тебя понимает. Пожалуй, завтра-послезавтра поеду на гриву. Посмотрю, что там и как. Начну приводить в порядок заимку… И вообще… А там будет видно».

Глава 41

Пашка и Светка сидят в бане перед печью, в которой горят березовые поленья: Пашка на лавке лицом к печке, Светка устроилась верхом у него на коленях лицом к нему, и теребит его, требуя все новых и новых поцелуев, будто ей мало было ночи.

— Мы теперь с тобой любовники… — шепчет она, подставляя Пашке то одну свою грудь, то другую. — Только ты не кусайся! — шлепает она его по обритой голове ладонью. — А то следы останутся.

— Я и не кусаюсь, — оправдывается Пашка. — А как еще?

— Нежненько, вот как, — смеется Светка. — Я ведь теперь женщина. Вот.

— Какая еще женщина? — недоумевает Пашка. — Женщины — это… это вот твоя мать, моя… ну и другие. А ты… ты девчонка.

— Ну до чего ж ты, Пашка, глупый! — радуется Светка. — Женщина — это когда она перестает быть девственницей. Понял? А мужчина становится мужчиной — это когда он первый раз потрахался. Понял? Ты что, книжек совсем не читаешь? Возьми триллер Епифании Кобылкиной «Любовь на необитаемом острове». Там все-все про это написано. Со всеми подробностями. Класс!

— Я такие книжки не читаю, — презрительно скривит Пашка все еще распухшие губы. Мой папа говорит, что все эти твои Кобылкины — они эти… как их? — литературные шалавы! Вот! Я про войнушку люблю читать. Как наши в Афгане духов кромсали. Вот это класс! Или про Чечню. И дядя Артем рассказывал — жуть!

— Гос-споди, Пашка! Ну сколько можно про войну и про войну! В школе — про войну, в лагере «Поиск» — опять война. А кто-то, между прочим, из великих, — да-а! — сказал, — не помню, кто, — что весь мир держится на любви. На-люб-ви-иии, дурачок ты мой, — говорит Светка, опять тихонько шлепая Пашку по голове ладонью, и вздыхает, будто убедившись, что в эту обритую голову ничего другого, кроме войны, не вшлепаешь. И добавляет убежденно, читанное то ли у той же Кобылкиной, то ли еще у кого: — А женщин надо беречь. Понял?

— Я и так… — ответил Пашка, которому целоваться ужас как надоело: за ночь он так устал от Светкиных приставаний, что с большим бы удовольствием лег и уснул. Неужели так вот и всю жизнь? — думает Пашка, дергая губами и теребя языком Светкин сосок, не получая от этого никакого удовольствия. Нет, сперва-то целоваться ему нравилось, но потом как-то разонравилось: все одно и то же, одно и то же.

— Ну, Па-аш! — капризничает Светка, отнимая грудь. — Это ж тебе не жвачка. Чего ты ее прямо я не знаю как? Мне же больно.

Пашка вздохнул и спрятал лицо на ее груди, потому что прятать было больше некуда: Светка возвышалась над ним на целую голову.

— И вообще мне пора домой, — заявила она, не трогаясь с места. И сразу же вспомнила, все, что предшествовало ее приезду сюда, в лесничество.

Впрочем, она поначалу и не собиралась ехать. Особенно после того, как Пашка не вышел к ней и даже не откликнулся на ее голос, когда она вчера… нет, позапозавчера! — с Жорочкой приезжала в лесничество. Было ужасно обидно. До слез. Она даже сказала Жорочке, что теперь все — ни ногой в это лесничество, и пусть Пашка что хочет, то и делает. И пусть бандиты его разрежут хоть на мелкие кусочки — она нисколько его не пожалеет. И Жорочка подзуживал, что да, Пашка-то — он же самый настоящий дурак, и лицо у него как у какого-то придурка, и сам он какой-то, и отец у него, и мать, и все-все-все. И Светка, слушая захлебывающийся от возбуждения голос Жорочки, вполне с ним соглашалась. Действительно, чего она нашла такого в этом Пашке? Просто удивительно.

Но дома она вспомнила, каким встретила Пашку в лесу — и ей снова стало его жалко, ей снова захотелось его увидеть. Но по телеку передали «штормовое предупреждение»: мол, по области повсеместно на завтрашний день ожидаются дожди и грозы, шквалистый ветер и град, а поэтому надо быть осторожными и опасаться повала деревьев, обрыва линий высоковольтных передач, града и даже возможного в некоторых местах наводнения.

И правда, гроза началась еще ночью, да такая, что разбудила Светку, и она, проснувшись, встала, подошла к окну и долго стояла возле него, озаряемая сполохами молний, вздрагивая при близких ударах грома. Она стояла, кутаясь в платок, и думала о Пашке. Думала о том, что с ним произошло, что он теперь в лесничестве, может быть, один-одинешенек, потому что отец его, дядя Коля, подолгу дома не задерживается, а все ездит по лесам и смотрит, что там и как, сует везде свой нос, как однажды говорил папа, мешая нормальному предпринимательству. Что такое нормальное предпринимательство, Светка не имела ни малейшего понятия, зато ей очень хотелось очутиться рядом с Пашкой, таким жалким, несчастным, беззащитным и милым. Уж с нею-то, дочерью самого мэра, его никто не тронет. Пусть только попробуют! И сейчас, когда ее нет с Пашкой рядом, с ним может случиться все, что угодно. И слезы сами собой наворачивались Светке на глаза, — и струилось окно, по которому хлестали плети дождя, и струились занавески и рамы, и было очень горько и невыносимо тоскливо. Особенно после того, как мама днем устроила ей самый настоящий скандал, узнав от этого противного Жорочки, что они ездили в лесничество. Прав дядя Владя: надо держаться от своего братца подальше.

— Я не позволю тебе путаться со всякой шпаной! — кричала мама, вскидывая вверх руки со сжатыми кулаками. — Еще и в подоле принесешь — с них станется! У этих, у вчерашних, нет ничего святого! Они даже в бога не веруют! Они только и думают, чтобы все вернуть обратно — в их вонючую совдепию, в которой нечего было жрать! Они готовы разорвать твоего родного отца — всех, кто живет лучше их, кто добился успеха своим трудом. Воры, бездельники! И чтобы моя дочь путалась с этой швалью! Ты меня в гроб хочешь загнать? Тебе что, больше дружить не с кем? Еще раз узнаю, что ты шляешься с этим недоноском Пашкой Лукашиным, сыном каторжника, еще раз услышу, прикажу посадить тебя на цепь, чтобы сидела дома и никуда… — слышишь? — никуда не выходила!

И много еще чего наговорила, вернее, наорала мама, не давая Светке даже рта открыть, чтобы объяснить, что Пашка совсем не такой. Оказывается, что виноват в этом не только Жорочка, ее мерзкий троюродный братец, но и дяди Владя, папин шофер. Иначе откуда бы мама узнала, что они с Пашкой случайно встретились в лесу? И выходит, что все против нее, против ее дружбы с Пашкой, против их любви. В школе девчонки завидуют, а дома…

Мама наоралась и захлюпала носом. У нее всегда так — и с папой, и со всеми. Орет, будто боится, что ей не дадут высказать все, что она думает. А наорется и, — как тот воздушный шарик, который наскочил на что-то острое, — тут же обмякнет и зашипит, выпуская воздух. И мама начинает шипеть, то есть жаловаться, какая она несчастная, что все-все-все стараются делать ей только одни гадости, а у нее давление, гипертония, нервы расшатаны до такой степени, что аж скрипят. Раньше Светка, увидев мать плачущей, жалела ее, кидалась к ней, тоже начинала плакать и просить прощение. Но это было раньше, то есть когда она была маленькой, а теперь ей совсем-совсем ее не жалко. Более того, она сама начинает думать примерно то же самое о себе самой: никто ее не любит, все чем-то заняты, никому до нее нет дела. Один только Пашка и остался, да и тот в любви еще ничего не понимает.

Утром, когда Светка, проснулась, ее спальню заливало солнце. Она встала, подошла к окну и удивилась: от ночной грозы не осталось и следа. Небо было чистым, шумно возились воробьи, гоняя по веранде корку батона, среди ветвей старой липы тенькали неугомонные синички, где-то ссорились вороны, звонко капало с деревьев. И Светка решила твердо, что сразу же после завтрака соберется и поедет к Пашке. Правда, дорога, наверное, очень скользкая, везде лужи, но это ничего, как-нибудь доберется. Не впервой. Надо только будет на кухне попросить у тети Зины, которая служит в доме кухаркой, пирожков и еще чего-нибудь. Тетя Зина — она добрая и Светку очень любит, всегда потчует ее чем-нибудь вкусненьким. И почему-то жалеет, хотя жалеть ее, Светку, до сих пор, то есть до маминого скандала, не было никаких причин. А теперь она, то есть Светка, и сама себя начинает жалеть.

Но время шло, миновал один день, за ним второй, а уехать никак не удавалось, потому что все будто сговорились следить за каждым ее шагом, даже велосипеды заперли в гараже, так что Светке пришлось делать вид, что ей все равно, есть велосипеды или нет, а только она никуда не собирается. И она целыми днями валялась на пляже, купалась, качалась в гамаке, читала. И как-то неожиданно обнаружила, что сарай открыт, вся малышня гоняет по дорожкам усадьбы, потому что на даче делать все равно нечего, как только купаться да кататься на велосипедах. И Светка тоже взяла велосипед и тоже поехала кататься. И за нею тут же увязался Жорочка. А если бы не было Жорочки, то все равно незаметно уехать в лесничество ей бы не удалось.

Но наступил день, когда то ли что-то где-то случилось, то ли мама решила, что больше следить за своей дочерью нет необходимости, а только никто за Светкой не следил, никто ее не окликал, если она пыталась покинуть территорию дачи. Оставался лишь один Жорочка. И Светка решилась.

Она встала пораньше. Позавтракала на кухне. Вышла, взяла велосипед. Неподалеку со своим велосипедом возился Жорочка, делая вид, что Светку совсем не замечает. Появилась мама, с головой, повязанной мокрым полотенцем, и страдальческим голосом спросила:

— И куда это ты, доченька, собралась в такую рань?

— Кататься, — ответила Светка, передернув плечами.

— Чтобы за ограду ни ногой! — приказала мама уже совсем другим, сварливым, голосом.

— Очень надо, — ответила Светка, тренькнула звонком и покатила.

Так Светка и каталась туда-сюда до самого обеда. А Жорочка за нею следом. Но она и близко его к себе не подпускала. И даже пригрозила:

— Подойдешь еще раз, палкой по башке стукну, сопля зеленая!

А после обеда все, как всегда, разбрелись по своим комнатам. И Светка притихла в своей комнате на втором этаже, прислушиваясь к шагам и голосам, к любым звукам, пытаясь понять, чем они ей грозят. Вроде бы ничем. И она тихонько пробралась на террасу, тянущуюся вдоль южной стороны дома, где в самом углу под старой детской ванночкой дожидался ее школьный рюкзак, в котором уже лежали, тщательно упакованные в полиэтиленовые пакеты пирожки, булочки, колбаса, сыр и что-то там еще, чего она не успела рассмотреть, пока тетя Зина совала эти пакеты в ее рюкзак, приговаривая:

— У них там, поди, и нет ничего вкусненького-то. Знамо дело — мужики, они ничего, окромя картошки в мундирах, не умеют.

— Какие мужики, тетя Зина? — притворно удивлялась Светка.

— Мне-то откуда ж знать, какие? — бормотала та. — Ты главное, Жорочки вашего опасайся: уж шибко он нехороший мальчишка. Кляузник. А мать, что ж — она покричала и забыла: у нее свои заботы. У всех свои заботы, а дети — как тот подорожник: всяк наступить норовит.

Накинув на плечи лямки рюкзака, Светка через музыкальную комнату пробралась на черную лестницу, осторожно спустилась вниз, из гаража вывела совсем другой велосипед, старый, но очень надежный, а тот, новенький, оставила специально под окнами Жорочки: пусть сторожит, слизняк вонючий, — села и покатила, но не к воротам, где дежурил охранник, а к «пляжу», то есть к песчаной косе, специально насыпанной для загорания: с шезлонгами, грибками, столиками и скамейками, гамаками и качелями. Коса эта из дому не видна, зато вдоль берега, где едва по колено, можно миновать забор с колючей проволокой поверху, и по тропе через лес выехать на дорогу. Единственное, чего Светка боялась, что Пашки она в лесничестве не застанет. А мобильника у него нет, позвонить и узнать, где Пашка сейчас находится, невозможно.

Но Пашка, на ее счастье, оказался дома. На этот раз он не стал прятаться от нее. Да и когда бы он успел, если Светка появилась перед ним совершенно неожиданно, застав его за сбором свежих щепок возле ворот, оставшихся после того, как он несколько подтесал один из столбов. Увидев Светку, он так и замер с раскрытым ртом, и на лице его, синим с одной стороны, не было заметно ни капельки радости, будто это и не Светка к нему приехала, с которой он целовался в день ее рождения, а какая-то совсем другая девчонка. Но он, Пашка-то, вообще странный: его надо растормошить, только тогда он как бы очнется и станет тем милым и ласковым котенком, с которым можно вытворять все, что угодно.

— Паш, ты как думаешь, твой отец догадался или нет? — спросила Светка после долгого молчания, стоя сбоку и глядя, как Пашка подкладывает новые поленья в печку и шурует там кочергой, шурует долго и без всякой надобности.

— Откуда я знаю, — проворчал он, положив кочергу на железный лист, укрывающий пол, и откидывается к стене.

Светка тут же снова забралась к нему на колени, поерзала, устраиваясь поудобнее, прижала Пашкину голову к груди: ей доставляло особенное удовольствие, когда он целует ее груди. Тогда все тело ее как бы парит в воздухе, наполненное чем-то приятным и теплым. Но Пашка, обняв ее за талию, замер, и лишь дышит ей в ложбинку между грудями, точно боится обжечься. Светка тоже замерла в ожидании, однако мысль о том, догадался дядя Коля или нет, не дает ей покоя.

— Мне кажется, что догадался, — вздохнула она, но, похоже, без всякого сожаления. — У тебя отец умный, только он не приспособленный.

— Это как? — вскидывается Пашка, заглядывая снизу вверх в Светкины глаза, хотя уже и от матери слышал про отца нечто подобное. И даже чего похлеще.

— А вот так: все люди, как люди, а он сам по себе, — убедительным тоном повторяет Светка чьи-то слова. — А самому по себе жить нельзя: съедят.

— Кто съест? — удивляется Пашка, которому не хочется ни думать, ни разговаривать, тем более что услыхать такие взрослые слова от Светки он никак не ожидал.

— Все! — отвечает Светка.

— Да ладно…

— Вот тебе и да ладно, — передразнивает Светка и, помолчав, спрашивает: — Ты меня проводишь?

— Провожу, — соглашается Пашка с облегчением. — Только надо отцу сказать, что мы поехали.

Он смотрел, но уже без всякого любопытства, как Светка заправляет свои загорелые груди (и где это она их так загорела?) в кружевной лифчик телесного цвета, при этом делает все это не спеша и как бы с сожалением: заправит, снова откроет, разглядывает, трогает, косится на Пашку, будто ждет от него то ли слов, то ли действий. Соски у нее розовые, почти красные, а вокруг большое круглое пупырчатое пятно, и тоже красное. А по всей груди Пашкины поцелуи фиолетовыми пятнами.

— Вот смотри, что ты мне наделал, — продолжает капризничать Светка, не дождавшись от Пашки ни слова, ни действия. — Как я теперь покажусь своей маме?

— Ты ж сама говорила: сильней и сильней, — оправдывается он.

— Так это ж я в экстазе, дурачок! А ты должен был соображать, что делаешь… глупенький ты мой, — воркует Светка и снова прижимает Пашкину обритую голову к своей груди. — Так бы вот тебя и… и не знаю что! — шепчет она. — Скажи, ты меня очень любишь?

Пашка чуть отстраняется от Светкиных теплых и мягких грудей и отвечает, касаясь губами Светкиной ключицы:

— Очень.

— Очень-очень?

— Очень-очень, — говорит он, помедлив, не задумываясь над своими и Светкиными словами, но зная, что надо соглашаться, потому что Светке это приятно. Да и в кино, когда показывают всякую там эротику и секс, про любовь так и говорят, что очень, потому что так надо. И тетки в кино ведут себя точно так же, как Светка: и стонут, и пыхтят, и вообще… Даже смешно иногда становилось от ее пыхтений. А когда Светка увидела кровь на простыне, так даже заплакала. Как будто Пашка хотел, чтобы до крови. Нет, он, конечно, понимает, и пацаны говорили, что у девок такое случается, если в первый раз, но все эти разговоры были просто разговорами, ничего общего не имеющими с действительностью. Еще меньше они касались самого Пашки и Светки. Но кровь на простыне Пашку напугала тоже: что как отец увидит? Однако Светка, поплакав немного, тут же рассмеялась, сдернула простыню с Пашкиной кровати и сразу же застирала ее в холодной воде с хозяйственным мылом, потом просушила тряпочками, будто делала это тысячу раз. Но все равно какие-то желтоватые пятна остались. И сырость тоже. Впрочем, и это не соединило Пашку с действительностью. Ему казалось, что все, что между ними произошло, произошло не с ним, а с кем-то другим. И вот это все еще тянется и тянется, и не видно ему конца-краю.

— А уж я тебя так люблю, Пашенька, так люблю, что и сама не знаю как, — воркует Светка, целуя его обритую голову. — Я хоть завтра бы стала твоей женой. А ты?

Пашка надолго задумывается. Впрочем, никаких мыслей в его голове не возникает, а так что-то… что-то странное: Светка и женщина — такого не может быть, хотя она и старше Пашки на целых семь месяцев, а уж жениться — вот уж выдумает так выдумает. Но выражать свои мысли вслух Пашка опасается: Светке его мысли вряд ли понравятся, а в том, что между ними произошло этой ночью, было и кое-что приятное, так что он совсем не против, чтобы оно повторилось, но когда-нибудь потом. Вот бы пацаны узнали — от зависти лопнули бы: Пашка и дочка самого мэра! Прикольно! Но говорить об этом нельзя никому. Даже отцу.

Светка чуть отстранилась от него, взяла осторожно в ладони его еще не оправившееся от бандитских кулаков лицо, заглянула в Пашкины усталые глаза с таким жалостливым ожиданием, что Пашке самому вдруг захотелось заплакать. Но плакать мужику нельзя, потому что… Нельзя и все тут. Он не плакал даже тогда, когда его били бандиты. То есть он плакал, но исключительно потому, чтобы они подумали, что он не может терпеть. А он очень даже мог. А тут и плакать-то не с чего.

— Не знаю, — честно признался Пашка, горестно вздохнув: ему и в голову не приходило, что в таком возрасте можно думать о женитьбе.

Светка тоже вздыхает, решительно застегивает блузку и встает на ноги.

— Глупенький ты еще, Пашка, — говорит она с сожалением. — Ну такой прямо глупенький, как ребенок… — Помолчала немного и закончила деловито, будто речь шла о чем-то ерундовым, вроде того, хорошо накачены шины или нет: — А все равно я тебя люблю больше всех на свете. Больше папы, мамы… Больше всех-всех-всех! — Помолчала и снова жалостливо: — Я о тебе, Пашенька, как подумаю, мне сразу плакать хочется: тебе ж, наверное, очень больно было. И страшно. — И она всхлипнув, присела на корточки и уткнулась Пашке в исцарапанные колени, вздрагивая плечами.

И тогда он, осторожно гладя ее вздрагивающие плечи, не выдержал и заплакал тоже: и потому что жалко Светку, которая стала женщиной, и себя, потому что его ищут бандиты, чтобы убить, и отца, не приспособленного к жизни, и свою мать, настолько опустившуюся, что страшно смотреть.

Они плакали, каждый о своем, пока за стенами бани не послышался кашель заядлого курильщика Николая Афанасьевича и его шлепающие шаги.

Глава 42

Розалия Борисовна, жена Андрея Сергеевича Чебакова, трясла за плечи своего мужа, приговаривая визгливым голосом:

— Да проснись же ты наконец, скотина! Нажрался, как свинья, так что не добудишься!

Она шлепала его по щекам, а он только мычал и крутил головой, не желая просыпаться. Тогда она зажала ему нос — Андрей Сергеевич пару раз втянул в себя щеки, не получая воздуха, открыл рот и, всхрапнув, задышал часто, тараща мутные глаза на свою жену, растрепанную, не успевшую наложить на стремительно стареющее лицо слой дорогих кремов и мазей.

— Светка пропала! — взвизгнула Розалия Борисовна и завыла в голос.

«Боже, — подумал Андрей Сергеевич, еще не понимая, чего от него хотят, — до чего же у нее отвратительная рожа. Так бы и дал по ней чем-нибудь тяжелым». А вслух спросил:

— Сколько сейчас времени?

— При чем тут время! — опять завизжала жена. — У тебя дочь пропа-ала-ааа! Ты хоть это можешь понять? Или совсем мозги залил водкой?

— Как пропала? — опешил Андрей Сергеевич. — Когда?

— Откуда мне знать, когда? Я знаю, что она не ночевала дома. Звоню, звоню на мобильник — никто не отвечает. Может, она утонула! Может, ее похи-ити-или-иии! — завыла Розалия Борисовна дурным голосом.

— Не выдумывай чепухи! — прикрикнул на жену Чебаков, садясь на постели и растирая лицо обеими руками.

Действительно, вчера они с журналистом Валерой здорово таки поднабрались. Черт его знает, с чего бы это он так потерял над собой контроль? Просто удивительно. Хотя чему тут удивляться! Работаешь как вол, не зная ни выходных, ни проходных, все время на виду, все время надо держать себя в узде, быть со всеми ровным, улыбаться, когда хочется орать и материться, когда знаешь, что не ты являешься хозяином в городе, что надо пресмыкаться не только перед Осевкиным, но даже перед своими подчиненными, которые тоже знают, что ты, собственно говоря, ничто и никто, и каждый норовит тебя лягнуть исподтишка и облапошить. Да и жена тоже пила вместе с ними, только не водку, а эту… как ее?.. — в общем, какую-то дрянь. И так накачалась, что ее пришлось чуть ли ни уносить на руках в ее спальню. А они с Валерой остались. И продолжили.

Очень, между прочим, толковый малый. Вот бы его на место Угорского в районную газету. Он бы и местное телевидение потянул, и радио, и все остальное. Потому что чувствуется размах и широта взглядов на действительность. С таким человеком поговорить — бальзам на тоскующую душу. Главное, он к тебе со всем своим уважением и пониманием твоих необъятных задач… в духе, так сказать, времени и нанотехнологий.

— Нам бы в Угорск привлечь капиталы из-за границы, — делился своими мечтами с Валерой Чебаков, налегая на стол жирной грудью. — Представь себе завод по сборке современных машин. Или, скажем, приборов для медицины. А то у нас в больнице рентгеновский аппарат времен Никиты Хрущева, а больше ничего нету для проведения лечения на уровне генной инженерии. Нонсенс! А Осевкин денег на это не дает. Ему что? Ему лишь бы хапать и хапать. Известное дело. Только это, Валерочка, строго между нами, — понижал голос до шепота Чебаков и грозился коротким пальцем. — А то у нас запросто: был человек — и нету… Хах-ха-хах! — зашелся он в испуганном смехе, понимая, что наговорил лишку. Но тут же, после еще одной рюмки, забыв обо всем, снова пускался в рассуждения, уверенный, что журналист все это изложит в своей статье, и тогда непременно где-то там, на самом верху, заметят и обратят внимание не только на маленький город Угорск, но и на его главу. Ведь вот же какая-то там баба написала президенту, и он ей сразу — бац! — и будьте здоровы: все ее желания исполнились, как по щучьему велению. Чем же он, Чебаков, хуже? Ничем. И даже во много раз лучше, потому что хочет не только для себя, но и для общества. Опять же, есть установка на развитие бизнеса в малых городах, из которых и состоит большая часть России. И Валера это тоже понимает. А если бы заводик по производству чего-нибудь современного, то от Осевкина можно было бы избавиться, и тогда бы…

— А вы не пробовали подать заявку? — перебил Валера сладкие мечтания Андрея Сергеевича, заедая водку красной икрой, и даже чайной ложкой, будто эта икра для Чебакова ничего не стоит. А она очень даже стоит, но не станешь же попрекать человека, от которого ожидаешь положительных результатов.

— Нет, не пробовал, — признался Андрей Сергеевич. — Понимаете, текучка? Текучка — это, я вам скажу, такая штучка, — хе-хе! — что маму родную забудешь. Но самое главное — люди. Для этих проектов нужны умные и знающие люди. А где их взять? То-то и оно. Все умные разбегаются по заграницам, остаются одни дураки и жулики. А с дурака, да еще и жулика в придачу, какой спрос? Никакого. Вот и мучаешься, во все приходится входить самому и всех контролировать, иначе никакого дела не будет. Давеча пошел на станцию… И станция-то у нас всего четыре колеи, а порядку никакого. На путях пустые бутылки, банки из-под пива, пакеты — чего только не валяется! А станция — это, я вам скажу, главные ворота города, по ней проезжающие и приезжающие судят о нашем житье-бытье. А тут всякие кучи мусора! В эту кучу сунет кто-нибудь бомбу — и не заметишь. А рванет так, что все сразу забегают. Толкуешь им, толкуешь, а им хоть бы хрен по деревне. Тяжелый народ, скажу я вам, Валерий… Все никак не запомню вашего отчества…

— Да бог с ним, с отчеством, — отмахнулся Валера, тоже порядочно захмелевший, но еще контролирующий, так сказать, ситуацию, что для журналиста очень важно. — Вы мне вот что скажите, Андрей Сергеевич: вот у вас Осевкин… Он как?

— В каком смысле? — насторожился Чебаков, пряча глаза за толстые мешки, нависающие над ними и подпирающие их снизу, так что в узких щелках можно было разглядеть разве что снующие туда-сюда темные зрачки.

— Ну, в смысле отношений с трудовым коллективом, — стал разъяснять Валера. — В том смысле, как он решает социальные и политические проблемы на уровне своего Комбината. И, разумеется, города… Интересно, знаете ли… Тем более что проблема эта, как известно, глобальная, не в одном Угорске обозначена.

— Ну, как вам сказать, как он решает? Решает. В зависимости от обстоятельств. Тут у него все схвачено. Хозяин, одним словом, — увиливал от прямого ответа Чебаков, пытаясь вспомнить, что он такого уже наговорил про Осевкина. Никак не вспоминалось. Однако надо как-то соответствовать, а то Валера подумает, что мэр — это так себе, пустое место. И Чебаков, понизив голос и наклонившись поближе к Валере, заговорил: — Понимаете, Валера, мы все, так сказать, еще только приноравливаемся к новой системе. Один так, другой эдак, третий черт знает как. Что касается Осевкина, то, честно скажу: жадноват. Копит деньгу. А куда купит и для чего, непонятно. Было предложение создать в Угорске футбольную команду, чтобы выступала на первенстве области. И чтобы Осевкин ее финансировал. Куда-а та-ам! И слышать не хочет. А мне приходится думать о людях. И не только по должности, но и по человечности. О каждом, можно сказать, индиви-ду-уме, споткнулся Чебаков на трудном слове. — И о детях, и о рождаемости в том числе, и о той же бабке. Она ж, эта бабка, работала всю свою жизнь, вкалывала, а мы ее бросили, дали пенсию с гулькин нос, и — крутись, бабуля, как хочешь. А у нее — никого. Одна! И силы уже не те. И крыша течет, и колонка водопроводная далековато, и дрова надо заготовить. Как быть? То-то и оно. И все ложится на мэра, все на него. Опять же, не стану скрывать: воруют.

— Все? — спросил Валера, заглядывая в заплывшие глаза мэра.

— Как это — все? — обиделся Чебаков. — Все — это есть в корне неправильная точка зрения с политической точки зрения, — назидательно произнес он и опять погрозил своим коротким пальцем. — У нас в городе большинство граждан — честные, порядочные люди. Опора, можно сказать, власти. Презумпция невиновности! — выставил он палец вверх и с удивлением посмотрел на него. Вдруг сморщился и закхекал: — На всех не хватает! Кхе-кхе-кхе!

Закхекал и Валера, чтобы поддержать настрой собеседника.

— А Осевкин? — не выпускал он мэра из орбиты свои интересов.

— Осевкин? А что Осевкин? Ну, иногда задерживает зарплату. Штрафует за всякие нарушения. Но, должен сказать прямо: народ относится к этому с пониманием. Не все, конечно, есть отдельные типы, которым сколько ни дай, им все мало и мало… — И, насторожившись: — А что, жаловались на него?

— Да нет, что вы! Я, честно говоря, еще в самые низы не спускался: не успел.

— И не надо спускаться, Валерочка! Что вы там найдете, в этих низах? Ни-че-го! Люмпены и эти… Как его?.. Все забываю… впрочем, не важно. Да. Так вот, надо смотреть шире. Особенно столичному журналисту. Это в нашей газетенке можно понизу шаркать тапочками, а вам — вам не к лицу. Давайте выпьем еще! Выпьем за успешное решение глобальных проблем! Только достаточно глобальные проблемы решают достаточно положительно все, так сказать, остальные проблемы! — воскликнул Андрей Сергеевич, разливая водку по рюмкам.

Глава 43

«Да-а, перебрал я вчера, перебрал, ничего не скажешь, — думал Чебаков, тряся перед собой штанами и никак не попадая ногами в нужные места. — Еще возьмет, черт долговязый, и опишет в своей газете, как мы с ним пили водку и о чем разговаривали. У него, поди, и диктофон был включен… Как же это я не сообразил? Ведь что-то в его кармане оттопыривалось! И лазал он туда то и дело. Не спроста же лазал, а наверняка включал и выключал. А делал вид, что лазает за платком. Вот и доверяй после этого людям, — убивался Андрей Сергеевич, будто статья уже появилась в газете и теперь все будут показывать на него пальцем. — Пальцем — еще куда ни шло. Можно сказать, черт с ним, с этим пальцем! А вот если Осевкин… — и в животе у мэра похолодало. И даже руки вспотели и перестали слушаться. — Однако, — принялся он искать выход из положения, — можно будет сунуть ему несколько тысяч… в рублях… Конечно, в рублях! Не в евро же. Скажем, штук десять. В порядке гонорара. Он и этому, небось, рад будет до соплей. Видно же — голь перекатная. Вот только как это сделать? Черт его знает, как это сделать. Надо будет посоветоваться с Ниной Петровной Сорокиной. Баба она умная и пронырливая, ей все нипочем, — решил Андрей Сергеевич, застегивая молнию на ширинке. И тут же вспомнил, что его разбудили по поводу пропажи дочери. И еще вспомнил, что вчера он ее, дочь-то свою, не видел. И даже не вспомнил о ней. А все из-за этого Валеры, черт бы его побрал! — Вот еще незадача! — с досадой подумал Андрей Сергеевич. — И, как всегда, не вовремя!»

Вызвав дядю Владю, своего шофера и телохранителя по совместительству, человека основательного, из бывших милиционеров, он велел ему опросить всех на предмет, кто видел Светку, когда и где, и о чем говорят промеж себя.

— Так она, Андрей Сергеевич, скорее всего, в лесничество укатила, Светланка-то ваша, — не задумываясь ответил дядя Владя. — Дружок там у нее, Пашка Лукашин. Сохнет она по нем. Нынче девки созревают рано. Об этом и по телеку говорят. И в школе им все про секс рассказывают. Чтоб, значит, и СПИД не подхватить, и не забрюхатить. Опять же — интернет. Черте что, прости господи! Помойная яма, да и только! — возмущался дядя Владя. — А ребятишки в этой помойке копаются, что-то ищут. И находят, конечно, самую дрянь, которая их уму не под силу. В наше время ничего такого не было — обходились. А нынче распустились — просто беда с ними, — говорил дядя Владя, следуя за своим хозяином в туалетную комнату, стоя у него за спиной, пока тот чистил зубы и умывался. — Что касается людей, то я их уже опросил. И жене вашей, Розалии Борисовне, обо всем доложил. В том смысле, что никто не видел, куда она подевалась и когда это случилось. Вроде в доме народу много, а все сами по себе, никому ни до кого нет дела, — ворчал он, подбривая затылок своего хозяина.

— Так, говоришь, в лесничестве?

— Выдвигаю как основную версию, Андрей Сергеевич. Могут, конечно, иметь место и другие.

— Похищение? — вскинулся Андрей Сергеевич и уставился в зеркало на дядю Владю.

— Не исключаю, хотя эта версия весьма сомнительна.

— Это почему же?

— Потому, что достаточных поводов для подобного акта не имеется. Насколько мне известно, вам, Андрей Сергеевич, никто не грозился, вы дорогу никому не переходили, в должниках не значитесь.

— А если выкуп? А если по политическим мотивам?

— Очень даже я сомневаюсь в этих версиях, Андрей Сергеевич. Если иметь в виду ваше финансовое положение и все прочее.

— Что ж, по-твоему, у меня и положения никакого нет? — с обидой в голосе проворчал Чебаков. — Я, между прочим, как тебе известно, не какая-то там сошка.

— Все это так, Андрей Сергеевич, а только дитя крадут, когда дело пахнет миллионами. Что касается политики, так все в городе вами довольны и другого мэра не желают. Уж поверьте мне на слово.

— Тогда так: позавтракаем и поедем, — принял окончательное решение Чебаков.

— В лесничество?

— А куда ж еще? Сам же говоришь, что это основная версия.

— Так туда не проедешь, Андрей Сергеевич. Дороги все заросли так, что разве что на танке.

— А как же Светка туда могла проехать?

— Так на велосипеде же! — воскликнул дядя Владя, поражаясь наивности своего хозяина. И пояснил: — Там тропинки имеются.

— А у лесника телефон-то хоть есть?

— У Лукашина-то? Должно быть, имеется, Андрей Сергеевич. Только не телефон, а рация. Как же без рации? Да только я номера не знаю. Надо позвонить Блинкову, его начальнику. Он должен знать. Если не укатил в Москву или еще куда.

— Так позвони. Чего ж не позвонил раньше?

— Дак это… А вдруг вы будете против? Мое дело: приказали — исполняй. Я в политику не лезу. Не мое это дело.

— Твое-мое, — проворчал Андрей Сергеевич. Тут он вспомнил о Нине Петровне Сорокиной и сразу же забыл о дочери. Велев дяде Владе узнать, как связаться с лесником Лукашиным, он вернулся в спальню и оттуда стал звонить Сорокиной на ее мобильник.

Та откликнулась сразу же.

— Как отдыхаете, Нина Петровна? — начал Чебаков издалека. — Никуда не собираетесь?.. Как куда? В Египет, например. Или в Турцию. Мало ли куда… Нет, да? Ну нет и нет. И то сказать: у нас у самих можно хорошо отдохнуть… Это правильно. Совершенно верно… Полностью вас поддерживаю… Нет-нет, что вы! Просто так позвонил. Вспомнил о вас и позвонил. Я о всех людях помню, уважаемая Нина Петровна. А об вас — с особым удовольствием. Вы у нас, как сказал поэт, светоч негасимый. Я всегда рад общению с вами… Спасибо, спасибо, спасибо. Взаимно, взаимно, взаимно… Ну что вы, что вы! Вполне без вас обходимся. Главное — наладить работу. Вас нету, а дело движется. Как часы: завел их, и они тик-так, тик-так… Да-да-да! Совершенно верно! Вы у меня первый советчик по вопросам финансов… Ах, не скромничайте! Да, вот вспомнил! Я что у вас хотел спросить, уважаемая Нина Петровна. Нельзя ли нам как-нибудь пересечься?.. Да где вам будет удобно… Лучше всего — сегодня… После обеда? Очень хорошо. Так вы в лагере «Поиск»? И как там?.. Нормально? Ну и слава богу. Слава богу… Часа в три?.. Прекрасно! Так я вас перехвачу на перекрестке… Ну да, ну да! Именно там! Именно там!.. Не смею больше задерживать. До встречи!.. Взаимно, взаимно…

Андрей Сергеевич отключил телефон и облегченно выдохнул скопившийся в груди воздух. «Вот чертова баба! — подумал он, растирая рукой левую сторону груди. — С ней надо держать ухо востро. А то, не дай бог… Впрочем, и сама на руку не чиста. У Крюкова на нее целая папка компромата. У него, поди, и на меня компромат имеется. Эти прокуроры… Надо менять: уже больше года сидит на одном месте. И сам тоже берет. Не без этого. Не брал бы, давно бы заметили. Такое дело. Вот уж времечко, так времечко, черт бы его побрал! Ни на кого нельзя положиться», — заключил привычной фразой свои размышления Чебаков. И побрел в столовую завтракать.

Только там он вспомнил о Валере, велел будить его и вести в столовую.

Глава 44

Нина Петровна убрала телефон после разговора с мэром Чебаковым и огляделась. Ни Улыбышева, ни мужа видно не было: после завтрака как ушли о чем-то поговорить с Филиппом Афанасьевичем, так до сих пор. Правда, и ее звали тоже. Отказалась, сославшись на головную боль. С некоторых пор не выносит она внимательного взгляда сквозь сильные очки директора школы. Любое его посещение мэрии — для нее настоящая пытка: дотошный до ужаса. Каждая копейка у него на учете: и куда ушла, и что принесла, а если какая и пропала невесть куда, так это ж целая трагедия. Да и разговоры о детях, об их учебе тоже сводятся к этим рублям и копейкам, и ты на него смотришь, и кажется тебе, что имеет он в виду исключительно тебя одну, и очень при этом неодобрительно к тебе относится. Будто душу выматывает и разглядывает в обнаженном виде. И глаза такие грустные-грустные, и не поймешь, тебя ли ему жалко, или еще кого. Странный человек. Не от мира сего.

Нина Петровна все более злилась, поглядывая на золотые часики — подарок мужа. Время-то уже третий час, а их все нет и нет. И о чем можно говорить так долго с Филиппом Афанасьевичем? Уму не постижимо. Им-то что? Нагадили, а ты разгребай. А вот когда придут… Когда придут, надо будет как-то объяснить им этот звонок и предстоящую встречу с мэром. И чего ему взбрело в голову? Совсем не подходящее время для приватных разговоров… А главное, план, имеющий в виду как-то спихнуть дело с писаниной против Осевкина с плеч своего дурака-мужа на Улыбышева требует обстоятельности и секретности. А какая может быть секретность на виду у мужа и бывшего кагэбэшника? Никакой. Уж отложил бы на день хотя бы. Нет, приспичило — давай сейчас да и только. Просто дурак на дураке сидит и дураком погоняет. Не иначе как дело касается финансов. Может, что раскрылось? Или комиссия из области? Оттуда деньги на ремонт жилья дали, на больницу, на дороги тоже, лето уже к концу, а ни к жилью, ни к больнице, ни к дорогам так и не приступали. Да и с какими деньгами? Почти все рассосались невесть куда. Сама же подписывала липовые документы на произведенные работы, а работы тем и закончились, что понасыпали там и сям кучи гравия, которые жители потихонечку растаскивают по своим надобностям. А случись что, тебя же первую привлекут, остальные останутся в стороне.

Нина Петровна достала из сумочки сигареты и закурила, что случалось с ней крайне редко. Артемка сразу же почует, что дело неладно, если жена закурила. Ну и пусть.

* * *

Артем Александрович, между тем, сидел за столом в небольшом кабинете директора школы Филиппа Афанасьевича Лукашина. Рядом с ним расположился бывший его командир Улыбышев, а сам хозяин кабинета сидел напротив.

Шипел и посвистывал самовар. Гости и хозяин пили чай из фарфоровых чашек, крепко заваренный травами. Запах цветущего луга и лесных полян плавал в небольшом помещении вместе с паром.

Филипп Афанасьевич поглядывал на своих гостей сквозь большие очки, и серые глаза его, увеличенные стеклами, походили на совиные, и так же медленно взмахивали ресницы, а по обширной лысине скакали веселые солнечные зайчики, пробиваясь сквозь листву растущей под окном березы, колышемой ветром.

Филипп Афанасьевич совершенно не был похож на своего младшего брата Николая. И не только внешне. Даже тогда, когда он говорил о чем-то серьезном, наболевшем и противном его моральным принципам, большое и мягкое лицо его оставалось добродушным, лишь серые глаза менялись постоянно, и это особенно было заметно через увеличительные стекла его очков.

Улыбышев только что закончил рассказывать о минувших событиях, имевших место в Угорске и на самом ФУКе, и теперь щурился на директора школы хитрыми щелками глаз, окруженных мелкими морщинами.

— М-мда, — произнес наконец Филипп Афанасьевич, отодвигая от себя пустую чашку и откидываясь на спинку стула. — Задали вы мне задачку, к которой я, честно признаюсь, даже не знаю, как подступиться: уж больно все запутано, и куда ни кинь, всюду клин.

— То-то и оно, — с удовлетворением подтвердил Улыбышев, распуская лучики морщин вокруг глаз. — Я и сам, как человек военный… вернее сказать, бывший военный… не вижу, за какую ниточку потянуть, чтобы развязать этот узел. Разве что разрубить…

— Беда… или, наоборот, счастье мое в том, что я по большей части имею дело с детьми. А если даже с их родителями, то, опять же, в отношении их детей. Здесь у меня вроде бы получается неплохо. Хотя, надо признаться, нынешние времена иногда ставят меня в тупик. И раньше возникали проблемы между отцами и детьми, но для каждой из них имелось более-менее приемлемое решение. А нынче все перевернулось с ног на голову. Поистине: если бог решит кого-то наказать, то сперва лишает его разума. Та элита, что правила нами на протяжении последних десятилетий, лишнее тому доказательство. Интеллигенция, в исконно русском значении этого слова, исчезает, вырождается. Если этот процесс не остановить, государство наше может развалиться… Впрочем… — Филипп Афанасьевич оборвал свою речь и задумался, подперев голову кулаком. Он смотрел мимо своих гостей и, казалось, забыл об их существовании.

Кашлянул Улыбышев, заговорил, будто бы нащупывая ускользающую мысль:

— Да, я с вами, дорогой Филипп Афанасьевич, совершенно согласен. Хотя, должен заметить, мой старший сын настолько проникся вашими идеями, вашим мировоззрением, что даже новые веяния их нисколько не поколебали. И это внушает надежду, что еще не все потеряно.

— Да-да! — встрепенулся Филипп Афанасьевич, и глаза его радостно заблестели. — Ваш Игорь — очень цельная натура. Когда он приезжает в Угорск, мы с ним подолгу разговариваем и даже спорим… Да-да! Спорим! — воскликнул он с неподдельным восторгом. — И каждый раз я испытываю ни с чем не сравнимое удовлетворение оттого, что это мой бывший ученик. Но, увы, таких, как ваш Игорь, не так уж много. И самое печальное, что они не пользуются у нынешних властей ни авторитетом, ни, тем более, поддержкой. Нынешние власти, похоже, настроены на продолжение линии дикого капитализма, и такие, как Игорь, да и мы с вами, грешные, им кость в горле. Одна надежда, что время все расставит по своим местам и призовет к служению родине здоровые силы. Но пока это еще не случилось… — И Филипп Афанасьевич, надвинувшись на стол грудью, уставился своими сильно увеличенными глазами на Улыбышева и спросил: — Вы знаете, что меня беспокоит? Меня беспокоит, что русский народ дошел до предела, за которым начинается нечто ужасное. Когда-то Достоевский изумлялся, что наш народ, переживший столько потрясений в своей истории, не потерял оптимизма, веры в счастье, и только поэтому не уменьшается численно, а, наоборот, возрастает. Но то было до века двадцатого. Достоевскому не довелось узнать более страшной исторической действительности, а именно: Первой мировой войны, революции, гражданской войны, голода, коллективизации, Великой отечественной, которые буквально выкашивали русский народ неисчислимыми миллионами. И даже после всего этого он продолжал верить в лучшую жизнь. События девяностых, похоже, явились той каплей, которая переполнила чашу народного оптимизма. Он надорвался. Он начал вымирать. Вот в чем ужас нашей действительности, милые мои! И никакие жалкие подачки в виде материнского капитала, по сравнению с фараоновскими стройками, в которые вбухиваются миллиарды, ничего изменить не смогут. Император Веспасиан построил Колизей и тем подорвал экономику Римской империи, ускорив ее падение. Даже Сталин отказался строить Дворец Советов высотой более четырехсот метров, когда вокруг нищета и всяческие нехватки. И Дом искусств с Мейерхольдом на вершине в виде Христа зарубил тоже. Боюсь, что никакие указы, издаваемые нынешними властями, которые никто не собирается исполнять, не способны решительно повлиять на самочувствие русского народа. Нужно нечто радикальное. Нужно вселить в русский народ уверенность в завтрашнем дне. Именно в русский народ, потому что на нем все держится. А игры в так называемую толерантность только усугубляют эту проблему, лишний раз доказывая слабость государства перед лицом некоторых народов, живущих по законам средневековья и не желающих от них отказываться. Толерантность хороша между народами близкими по духу, в противном случае она идет в ущерб народу государствообразующему… Кстати… Или, наоборот, не к стати: я заметил одну особенность в мышлении нынешних ученых. В том числе и вашего сына… Хотя, надеюсь, у него это со временем пройдет, — поспешно поправился Филипп Афанасьевич. — А суть в том, что они причины развала Союза ищут в неспособности руководящих кругов партии отвечать запросам времени. Это, кстати, характерно не только для КПСС, но и для нынешних партий. А причина лежит значительно глубже. Она заложена еще в первые годы после революций семнадцатого года. Резкий переворот в структуре общественных отношений приводит к сумбуру общественного сознания, и, как следствие, плодит лицемерие, приспособленчество, ханжество. Это явление захватывает не только низы, но и верхи. И последние во сто крат больше. Потому что усугубляется борьбой за власть, за повышенное относительно остальной массы населения материальное благополучие. Оно не проявляется внешне в периоды жесткой власти и относительного благополучия. Но рано или поздно власть начинает ослабевать, метаться, и происходит взрыв накопленных годами нравственных противоречий… Впрочем, простите, я, похоже, увлекся.

И Филипп Афанасьевич замолчал, опустив голову.

В открытое окно врывались крики детей, играющих в футбол, шумел ветер листвой берез, на крыше бывшей казармы ссорились вороны, ярко светило солнце, — все противоречило только что произнесенным словам, но трое взрослых людей, ни раз битых и тертых жизнью, в молчаливой задумчивости не слышали ни этих азартных криков, ни шелеста листвы, ни птичьих голосов.

Филипп Афанасьевич поднял голову, виновато улыбнулся.

— Вы не подумайте, что я нечто подобное внушаю детям. Ни в коем случае! — воскликнул он. — Но у каждого из них рано или поздно наступает время задуматься, и я… то есть, простите, и весь коллектив нашей школы старается подготовить их к этому моменту истины, чтобы он не был для них неожиданным. Другими словами, мы готовим их к реальной жизни, но не пассивными наблюдателями, а активными борцами. Увы, не все оправдывают наши ожидания, столкнувшись с омерзительной действительностью, в которой нет места жалости к слабому. Да-да! Обыкновенной человеческой жалости к тем, кто этой жалости заслуживает. Вспомните Горького, знаменитые слова, принадлежащие Сатину, одному из героев пьесы «На дне». — И Филипп Афанасьевич продекламировал, соблюдая все знаки препинания: — «Чело-век! Это — великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека! Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!» — И далее без всякой паузы: — Да, в ту пору уважение к человеку поднимало его на борьбу! Это же факт исторический! — воскликнул он, пристально вглядываясь в своих слушателей, желая понять их отношение к сказанному. — А в результате мы потеряли, можно сказать, самое главное из человеческих качеств — жалость к ближнему. Жестокость, жестокость непонимания и отчаяния царит в нашем обществе, не зная ни границ, ни пределов. Животных жалеем, а человека третируем, унижаем. И это тоже есть попытки приспособления к новой действительности, о которых я уже упоминал. А всякое приспособленчество порождает ханжество, лицемерие и прочее. По телевизору показывают, как молодежь дубасит друг друга без всякой жалости, забивая иных до смерти. Банды футбольных болельщиков, банды бездельников, уголовников расплодились повсюду. И политики, психологи находят этому оправдание, потому что им это выгодно — направить энергию народа против него самого. Если и дальше пойдет так… — И тут же, как бы вернувшись к действительности, а может быть, заметив вежливую скуку в глазах слушателей, спросил: — Так вы считаете, что Сережу надо забрать в город? А зачем? Мне кажется, здесь ему будет значительно безопаснее. Я уверен, что люди Осевкина не решатся приехать сюда и устроить здесь самосуд. Или нечто подобное. Все-таки здесь есть и их дети. А? Как вы думаете, Артем Александрович? — обратился он к Сорокину.

Тот вздрогнул от неожиданности и виновато улыбнулся.

— Я? Я думаю, что… Дело в том, что мы с женой в отпуске, и они вряд ли решатся…

— Может быть, может быть, — пробормотал Филипп Афанасьевич. — Но если что, сразу же отсылайте его к нам… Впрочем, что значит, если что? Они не имеют права: он же еще ребенок!

И снова Сорокин не нашелся, что сказать на это. Он пожал плечами и все с той же виноватой улыбкой посмотрел на Улыбышева.

— Дело в том, Филипп Афанасьевич, — заговорил Улыбышев, — что Сергей сам решил уехать с родителями. Он смелый парень, может быть, несколько опрометчивый, но с возрастом это пройдет. Мне кажется, что если всякий раз препятствовать его решениям, парня можно сломать. Или вы считаете, что…

— Нет-нет! — выставил ладони Филипп Афанасьевич. — Ни в коем случае! Но вы так обрисовали положение, что я, право, даже не знаю, как будет лучше.

В кабинет постучали. Дверь приоткрылась, заглянула девочка лет двенадцати, спросила:

— Филипп Афанасьевич! А вы сегодня будете в нашем отряде? А то мы уже готовы.

— Ах, господи! Совсем заговорился! — воскликнул директор школы, вставая. И, обращаясь к своим гостям: — Вы уж простите меня, но мне надо идти. А что касается Сережи, то пусть будет так, как он решит сам. — И поспешно покинул кабинет.

— Ну что ж, Артем, пошли и мы. А то Нина Петровна небось нас заждалась, — произнес Улыбышев, отставляя в сторону пустую чашку.

Глава 45

Пока Николай Афанасьевич парился в бане, Пашку и Светку захватили утренние заботы, которые для Пашки были обычными, а для Светки в диковинку. Тем с большим рвением она в них погрузилась. Для начала надо было собрать куриные яйца. А это не такое простое дело. Конечно, в птичнике оборудованы места для кладок, но куры почему-то с наступлением теплых дней предпочитали откладывать яйца то среди картофельных грядок, то в куче конского навоза, то в лопухах, то еще где. С некоторых пор у Пашки даже выработалась привычка вслушиваться в куриное квохтание и запоминать место. Если вовремя яйцо не отыскать, то пиши пропало: хорек или лиса могут не только яйцо утащить, но и саму курицу. Так что едва за Николаем Афанасьевичем закрылась дверь в баню, Пашка повел Светку проверять куриные тайники. Для Светки это было открытие в другой мир, о котором она не имела ни малейшего представления. Она с радостным визгом кидалась к обнаруженному яйцу, еще теплому и такому белому-белому, что просто удивительно. Два раза они замечали хоря, но тот, весь черный, показав свою изумленную белую мордочку, похожую на маску, с короткими ушами и большими черными глазами, предпочел дать деру. Однако в одном месте он уже успел-таки напроказничать: среди травы они случайно приметили скорлупу от яиц, и Светка так опечалилась по этому случаю, что Пашке пришлось ее утешать. И все-таки с десяток яиц они набрали в берестяное лукошко, и довольные, водрузили его на кухонном столе.

Затем Светке пришла в голову идея приготовить завтрак. Ей хотелось угодить дяде Коле, который так благожелательно к ней отнесся, а она-то боялась, что он возьмет ее да и выгонит. Еще и накричит. Потому что про дядю Колю на даче говорили разное. В том числе и о том, что он живет как дикий медведь, людей не любит, и люди его не любят тоже. А оказалось все совсем не так, а очень даже хорошо.

После долгих споров Светка и Пашка остановились на оладьях, для которых имелось все: и мука, и молоко, и сахар, и соль, и даже питьевая сода. А самое главное — имелась почти целая кринка сметаны, припасенная Николаем Афанасьевичем загодя специально для сына.

Пашка уже имел опыт по части приготовления теста для оладий и самих оладьев. У Светки такого опыта не было, зато оладьи или блины часто подавались у них на даче на завтрак: со сметаной, с медом, с красной, а иногда и с черной икрой, с красной и белой рыбой, иногда даже с крабами, с клубникой или земляникой. Мед в лесничестве имелся, потому что имелись ульи. Клубника с земляникой уже начали отходить, но на грядках еще можно было отыскать среди листвы спелые ягоды. И даже очень крупные. Зато полно малины и ежевики, красной и черной смородины, из чего можно сделать такое ассорти, что оближешь каждый пальчик. Светка так уж и видела, как дядя Коля и Пашка облизывают свои пальцы.

Сказано — сделано. Пыхтя и весело перебраниваясь, они замесили тесто. Правда, его пришлось долго взбивать большой деревянной лопаткой, чтобы не осталось ни одного комочка, но и эта, самая, пожалуй, трудная работа была выполнена. В печке уже вовсю горели дрова, стреляли и трещали от жара, а Пашка все подкладывал и подкладывал те, что потоньше, чтобы скорее прогорели и образовали угли.

Николай Иванович, распаренный, вошел в избу, когда Пашка водрузил большую сковороду прямо на угли, на которой белели оладьи — одни поменьше, другие побольше, круглые и со всякими закорючками, похожие то на цыплят, то на утят и бог его знает еще на кого, придуманные Светкой.

— Ух ты! — воскликнул Николай Афанасьевич, разглядывая раскрасневшиеся лица ребят. — Ай да молодцы! А я-то иду и думаю, чем это таким вкусным пахнет.

И хотя его удивление было деланным и не совсем искренним, Светке почему-то оно особенно было приятным.

— Это все Паша! — воскликнула она. — Я, дядя Коля, совсем готовить не умею.

— Ничего, научишься: дело не хитрое, — утешил ее Николай Афанасьевич, и Светка вспыхнула и как-то особенно похорошела. Но это заметил только Николай Афанасьевич. Пашке же было некогда что-нибудь замечать.

Они сидели за столом, накрытом клеенкой, и уплетали оладьи, намазывая их медом, затем макая в сметану с размятыми в ней ягодами, запивая чаем, настоянном на разных травах. Светке казалось, что ничего более вкусного она в своей жизни не пробовала. И вообще она чувствовала себя так, будто Пашка и бородатый и угрюмоватый дядя Коля и есть ее настоящая семья. Даже этот дом, с торчащими из пазов между растрескавшимися бревнами клочками мха, большая русская печка, давно не беленая, от которой так вкусно пахнет пылью, кирпичами и почему-то березовыми вениками, этот не крашеный пол, на котором лежат цветастые самодельные половички, деревянные и несколько прогнувшиеся потолки, маленькие окошки с двойными рамами, лавки и табуретки вдоль стен и у большого стола, сколоченного из толстых досок, черная икона в углу с мрачным волосатым дедом, сам двор, по которому разгуливают куры, утки и гуси, огороженный крепким тыном, железная крыша, дымящая кирпичная труба, глухой лес, окружающий со всех сторон лесничество, солнечные лужайки и речка, в которой корявые ивы полощут свои зеленые косы — все казалось ей милее и роднее большого причудливой архитектуры дома, цветочных клумб, подстриженных газонов и ухоженных аллей.

— Ой, как мне не хочется отсюда уезжа-ать, — жалобно произнесла Светка, оглядывая горницу. — Так бы у вас жила и жила.

Пашка с испугом глянул на отца и, уткнувшись в тарелку, принялся выбирать оладьей остатки сметаны и раздавленных ягод.

— Что ж, оставайся, — спокойно произнес Николай Афанасьевич. Затем спросил: — Твои-то знают, где ты сейчас находишься?

— Ой, ну что вы, дядя Коля! Им это совсем не интересно! Мама только и крутится возле зеркала. Да ходит по поселку от одной подруги к другой. Папа всегда занят. Даже в выходные. К нему все время кто-нибудь приезжает, они запираются в его кабинете и о чем-то все шепчутся, шепчутся…

— Так уж и шепчутся, — усмехнулся Николай Афанасьевич. — Выдумываешь ты все, малыш.

— И совсем даже не выдумываю! — воскликнула Светка, всплеснув обеими руками. — У них всегда какие-нибудь секреты. А разве могут быть секреты, если гласность и это… и прозрачность? Это же неправильно. Правда?

— Ну почему же? Очень даже могут. Потому что на практике любой вопрос сперва лучше всего обсудить в узком кругу с привлечением специалистов. А уж потом выносить его на люди. Толпа не может принимать правильного решения. Потому что толпа состоит из самых разных людей: умных и дураков, знающих и невежд, и просто бузотеров, которым лишь бы поорать. Так что у руководителей, таких, как твой отец, всегда есть и должны быть секреты, то есть вопросы, на которые не найдены единственно правильные ответы…

Николай Афанасьевич помолчал и, видя, с каким интересом его слушают эти слишком рано посчитавшие себя взрослыми дети, продолжил:

— Другое дело, когда принимаются решения, заведомо идущие не на пользу общества, а ему во вред. Или на пользу небольшой его части. Тогда — да, тогда шептаться будут всегда, а на люди выносить такие решения, в которых непосвященному человеку разобраться невозможно. Или очень и очень трудно. Потому что это даже и не решения, а действия, скрывающие правду.

— Так я о том же и говорю, дядя Коля! — воскликнула Светка. — Паша с ребятами написал на гаражах против Осевкина, а они взяли его и побили. Да еще покрасили. Разве это правильно?

— Конечно, не правильно, — согласился Николай Афанасьевич, с любопытством разглядывая Светку.

Его удивляло, что дочь мэра рассуждает совсем не так, как ей положено по статусу, что она вообще выглядит взрослой девушкой, несмотря на свои пятнадцать лет. В то время как Пашка по сравнению с ней смотрится ребенком и вряд ли их дружба приведет к чему-нибудь хорошему. По крайней мере в ближайшие год-два. А если между ними любовь, то и в этом случае Светка в ней главенствует, а Пашка всего лишь плетется у ней на поводу. А еще Николай Афанасьевич знал, что, несмотря на свое отцовство, не имеет ни малейшего понятия, как вести себя с детьми, надо ли вмешиваться в их отношения или предоставить времени расставить все по своим местам. Он чувствовал неловкость перед ними за свое незнание, за то, что в те далекие годы, когда все было еще более-менее ясным, он почти не уделял внимания своим детям, препоручив заботу о них своей жене, а она, как и мать Светки, больше заботилась о себе. И вот они получили то, что получили: семьи нет, дети — каждый сам по себе, а он опять в стороне. И, чтобы увести разговор от щекотливой темы, посоветовал:

— А все-таки, Светик, позвонить родителям надо. Может, они тебя ищут. Тебе только кажется, что они на тебя не обращают внимания. На самом деле все, что они делают, направлено на то, чтобы устроить твою жизнь наилучшим образом. Вот когда вы вырастите, тогда будете сами принимать решения. Но принимать вы их будете, исходя из того, что дали вам ваши родители. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — вздохнула Светка, доставая из кожаного футляра маленький мобильник и вставляя в него батарейку. — Я им только скажу, где я, а больше ничего говорить не буду, — сообщила она, набирая номер. И точно: — Мам! Мам, ты меня слышишь? Мам, со мной все в порядке. Да не кричи ты, пожалуйста! Никто меня не крал. Я в лесничестве. Скоро приеду. И не надо меня искать. Все. — И Светка, вытряхнув батарейку, сунула телефон в футляр. — Как начнет кричать, как начнет кричать, — пожаловалась она, — так ее не остановишь. Сейчас начнет звонить и ругаться. Будто я совсем маленькая. Поэтому я и выключила телефон.

— Так вы что, собираетесь ехать? — спросил Николай Афанасьевич.

— Да, — ответила Светка. — Но чуть попозже. Мы с Пашкой решили приготовить обед… Правда, Паш?

Пашка, прежде чем ответить, опять вопросительно глянул на отца, но тот уже возился с трубкой, набивая ее табаком-самосадом. Тогда Пашка согласно кивнул головой и понес свою тарелку к рукомойнику, где стоял таз для мытья посуды. Светка последовала за ним.

— Паш, ты чего? Не хочешь, чтобы я оставалась? — шепотом спросила она, толкая Пашку в бок. — Если не хочешь, так я поеду. И провожать меня не надо. Вот. Подумаешь… И отойди! Я сама помою: не мужское это дело — посуду мыть.

Пашка стоял рядом, смотрел, как мелькают в мыльной воде загорелые Светкины руки, принимал от Светки посуду, вытирал ее вафельным полотенцем и ставил на полку. Он никак не мог решить, что для него лучше: чтобы Светка осталась или уехала. Ему сразу хотелось и того и другого. А более всего было жалко Светку, у которой, оказывается, такая жизнь, что и не позавидуешь. Как будто у него была лучше. А еще он боялся, что сюда приедет милиция, или бандиты, и постреляют всех, потому что у отца есть только одно ружье с оптическим прицелом, и он, конечно, будет отстреливаться, а ему, Пашке, отстреливаться нечем. А у бандитов могут быть и автоматы, и снайперки, и пулеметы — как в кино. И даже гранатометы. И тогда и он сам, и отец, и Светка, и Найда с Ратмиром, и Клюква — все погибнут.

И Пашка так отчетливо представил себе, как они все лежат возле крыльца… мертвые, вокруг ходят куры и квохчут, квохчут, потому что уже давно они снесли свои яйца, а их никто не берет. И от этого представления у Пашки на глазах выступили слезы, которые он вытер полотенцем, чтобы Светка их не заметила.

Лишь после обеда они собрались ехать.

Солнце давно перевалило за полдень. Было жарко, душно, зудели слепни и оводы, по двору бегали трясогузки, хватали мух, что-то клевали в траве. Куры и подросшие цыплята рылись в пыли, черно-огненный петух стоял на козлах для пилки дров и следил за своим пестрым семейством. Со стороны пруда доносилось гоготание гусей и кряканье уток. Низко над крышей лесничества то и дело пролетали то ли коршуны, то ли ястребы, и тогда петух начинал хлопать крыльями и квохтать по-петушиному, то есть хрипло и яростно. Стрекотали сороки, прыгая по частоколу, заглядывая во двор. На провода, оставшиеся между избой и столбом, время от времени садились ласточки и принимались щебетать о чем-то своем, затем срывались и стремительно взмывали вверх.

Пашка подкачивал колеса. Светка стояла рядом. Из окна, затянутого сеткой, слышался храп Николая Афанасьевича.

— Ну что, готово? — спросила Светка, вся какая-то грустная и вялая.

— Готово, — ответил Пашка в тон Светки, тоже грустно и как бы через силу.

— Ну что, поехали?

— Поехали, — согласился он.

Они вывели велосипеды за ограду, сели и покатили. Сперва лугом, на котором паслась привязанная к колу длинной веревкой Клюква, затем тропинка свернула в лес на старую просеку, заросшую молодым березняком и осинником, кое-где перегороженная упавшими деревьями, которые приходилось обходить. В лесу пахло грибами, смолой, мятой, было душно, жарко; деревья, защищая от палящих лучей солнца, не защищали от комаров, слепней, оводов и мошкары, которые, оставив свои укрытия под листьями и травинками, кинулись на Светку и Пашку с голодным зудением и жужжанием. Они вились и тянулись длинным хвостом за ребятами, не решаясь наброситься на них, обильно вымазанных настойкой из всяких трав и еще там чего-то, что известно лишь Николаю Афанасьевичу.

Через полчаса Светка и Пашка выехали на разбитую пустынную дорогу, ведущую к старым армейским казармам. Пашка ехал впереди, демонстрируя Светке свое умение ездить без рук, огибая колдобины с еще не высохшей водой, и даже задом наперед, пока не свалился в кювет под хохот своей подружки. И вообще на них ни с того ни с сего напало безудержное веселье, когда любое слово, жест, ловкое или, наоборот, неуклюжее движение вызывали взрыв почти истерического хохота — до слез, до икоты, и хохот этот разносился далеко по лесу, заставляя умолкать дятлов, долбящих мертвые деревья, слетать с дороги трясогузок и вызывать тревожные крики соек и сорок.

Глава 46

Вытерев рот бумажной салфеткой, пыхтя и отдуваясь, Андрей Сергеевич Чебаков выбрался из-за обеденного стола.

— Оставляю вас, Валерий Витальевич, на попечение моей благоверной, — произнес он, обращаясь к Валере, который тоже встал, отодвинув в сторону стул. Чебаков замахал руками: — Сидите, Валерий Витальевич, сидите! Это у меня все дела и дела, а вы пока отдыхайте. — И, повернувшись к жене, состроив умильную физиономию: — Розочка, лапочка, покажи Валерочке усадьбу, познакомь его с папой… Очень, между прочим, интересный для журналиста человек, — добавил он, снова обращаясь к Валере. — Много чего повидал, много чего знает из нашего прошлого. А я через часик-полтора вернусь, и мы продолжим с вами беседу на интересующую нас тему. И с людьми интересными я вас познакомлю. — И снова к жене: — Скажи Куркову, чтобы покатал гостя на катере. Одним словом, займи Валерия Витальевича в мое отсутствие.

— Ах, Андрюша, с огромным удовольствием! — воскликнула Розалия Борисовна, молитвенно сложив руки перед собой, будто перед нею стоял не муж, которого она поносила почем зря менее часа назад, а сам Иисус Христос. — Если, конечно, Валерий Витальевич не возражает! — добавила она, широко распахивая желто-зеленые, как у кошки, глаза, жирно обведенные тушью, высоко вздымая морщинистую грудь, в ложбинке которой мотался большой золотой крест на золотой же цепочке.

— Валерий Витальевич не возражает, — подхватил Валера, расшаркиваясь, хотя ему уже осточертело видеть и слышать эту молодящуюся бабу, не способную без ужимки произнести ни единого слова.

Андрей Сергеевич, напутствуемый женой, которая время от времени пыталась вызвать дочь из неведомого далека с помощью мобильного телефона, пошел к двери.

— Если увидишь этого оборванца Пашку, надери ему хорошенько задницу! — крикнула Розалия Борисовна ему вслед. — Ишь каторжане чертовы! Моду взяли к чужим девкам лепиться! — Затем, обращаясь к Валере, кокетливо повела обнаженными плечами и продолжила томным голосом: — Ах, Валерий Витальевич! Вы уж извините меня за грубое слово: ну никак не могу успокоиться, что моя дочь ночевала в лесничестве. Кто его знает, чем они там занимались. Ведь удрала, никому ничего не сказав. Даже не подумала о своей матери, каково ей переживать подобное. А у меня гипертония, голова раскалывается — и все из-за нее, все из-за нее.

Валера сочувственно покивал своей лохматой головой, так и не решив, что ему делать: то ли кинуться вслед за мэром, то ли продолжать корчить из себя светского повесу, то ли вернуться в город, в котором его наверняка ждет Аделаида.

* * *

Дверь за Андреем Сергеевичем закрылась, отрезав рокочущий бас Валеры и воркующий голос жены.

«Вот уж дура так дура, — думал о ней Чебаков с привычной брезгливостью, спускаясь по ступенькам крыльца к ожидающей его машине. — Давно ли сама с хлеба на квас перебивалась, давно ли считала каждую копейку, а перед ним, Чебаковым, стелилась цветастым ковриком. А теперь, видишь ли, каторжане и оборванцы. Черт меня дернул на ней жениться! И вот ведь ситуация: никуда от нее не денешься. Начни разводиться, половину отдай. А с какой стати? Сама-то она ни гроша не вложила ни в квартиру, ни в дачу — буквально ни во что. А теперь — как же: вумэнша! Тьфу, мать ее!.. Одно только и удерживает меня от решительных шагов, что, в сущности, она не мешает мне жить так, как хочется. Ну — орет. Ну — кривляется. Ладно, пусть орет и кривляется. Вовсе не обязательно на нее смотреть. Тем более слушать. А так что ж, жить можно. А вот Светка… И чего она нашла в этом мальчишке? И не мальчишка даже, а пародия на девчонку. Бывает же…»

У парадного крыльца возле черного лимузина топтался дядя Владя. Увидев хозяина, он поплевал на сигарету, бросил ее в урну, предупредительно открыл переднюю дверь машины.

— Ты, дядя Владя, дай мне сегодня порулить, — решительно велел Андрей Сергеевич, минуя своего шофера и открытую им дверь. — А то совсем разучусь.

— Так это, Андрей Сергеич, не имею права. К тому же вы вчера некоторым образом перестарались. Мало ли что, а с меня спросят.

— Ну кто с тебя спросит, голова садовая? — проворчал Чебаков, обходя машину. — Я что, собираюсь в Москву на ней ехать? Я и в лучшие-то годы туда на машине старался не ездить: как поедешь, так обязательно вляпаешься. Иногда по нескольку раз приходилось гаишникам давать на лапу. То ли дело — электричка: сел и подремывай. А по нашей дороге если куда и залечу, так разве что в канаву. Да и не такой уж я поддатый, как тебе кажется. И время сколько прошло со вчерашнего… А мне надо развеяться. Я, когда за рулем, ни о чем не думаю. Буквально ни одной мысли. А когда сижу рядом с тобой, они, мысли эти, черт бы их побрал, так и лезут в голову, так и лезут. Так что не возражай! Гнать я не буду, так, потихонечку. Тут и ехать-то…

— Что ж, под вашу ответственность, Андрей Сергеевич, под вашу ответственность, — отступил дядя Владя, занимая место пассажира на переднем сидении.

— Ты еще с меня расписку возьми за эту ответственность, — огрызнулся Чебаков, усаживаясь за руль.

Он повернул ключ зажигания, включил скорость, и машина, тихо урча, тронулась с места, хотя и не без рывка. Дядя Владя аж покривился весь от этого рывка, однако промолчал и дальше сидел, угрюмо глядя прямо перед собой. Впрочем, хозяин вскоре вполне освоился и вел свой лимузин вполне прилично. Да и опасаться, действительно, нечего: дорога пустынна как в ту, так и другую сторону, будто все живое вымерло вокруг нее и около.

На повороте Чебаков притормозил и, не заметив никаких машин, глянул на часы на приборной доске — часы показывали без четверти три. Вздохнул и повернул в сторону казарм.

Собственно говоря, можно было бы и не ехать, и не встречаться с Ниной Петровной, а подношение Валере оформить как плату за рекламу Угорска и его нужд перед вышестоящими инстанциями. И статья в расходах на подобные, мол, вещи предусмотрена законом. А предусмотрена или нет, Валере знать вовсе ни к чему. Главное, он, с одной стороны, не окажется как бы в неловком положении, а с другой — какое-никакое обязательство на себя примет. И не подкопаешься. Осевкину же подать эту сделку, как заботу о его ФУКе. Так что встречаться с Ниной Петровной — лишняя трата времени. Плохо, что идея эта пришла ему в голову слишком поздно. Однако и не встречаться теперь уже никак нельзя: подумает, что позвал, а потом наплевал, и что там в ее голове закрутится по этому поводу, одному богу известно. А у нее вся бухгалтерия, все входящие-выходящие, и случись что-нибудь такое-этакое, обязательно припомнит. Встречу же на дороге можно изобразить как случайную: она небось не одна, остановку ей надо будет как-то объяснить. Ну да там будет видно.

* * *

— Вы куда-то спешите? — спросил Улыбышев у Нины Петровны, заметив, что она уже не впервой поглядывает на часы и будто бы даже нервничает.

— Что? Ах, нет! Что вы! — не сразу откликнулась Нина Петровна. И заторопилась, иногда довольно глупо похихикивая: — Привычка, знаете ли, хи-хих! Все никак не могу уразуметь, что я в отпуске. Вот и тянешься к часам. На работе-то у меня все расписано по минутам, — постепенно успокаивалась она и уже без тени смущения встречала внимательный взгляд Улыбышева в зеркале над его головой. — С утра, как водится, смотришь бумаги, потом к тебе идут чиновники с ведомостями на подпись, потом сидишь у начальства, слушаешь умные речи о том что было, что будет, чем, так сказать, ха-хах, сердце успокоится. Сплошная, знаете ли, маниловщина. Вроде и не дураки, а как послушаешь… Впрочем, не обращайте на меня внимания, Алексей Дмитриевич. Чиновничий психоз, — пояснила она с милой улыбкой.

— Понимаю, понимаю, — покивал головой Улыбышев. — Сам не так уж давно был в вашей шкуре. Хотя работа у меня была другая, но в принципе всякая работа требует от работника соблюдения определенных правил. Тут уж ничего не попишешь.

Машина петляла по дороге, переваливаясь с боку на бок, объезжая ямы. Если же объехать было нельзя, то осторожно погружала в воду передние колеса и, скрепя железными суставами, скрежеща шестеренками, выбиралась на ровное, всхрапывала и двигалась дальше.

Пассажиры сидели, вцепившись в дверные ручки, молчали. Каждый думал об одном и том же, но по-своему.

Артему Александровичу Сорокину казалось, что его отправили на задание в горы, не выдав ни оружия, ни карты, ни компаса — буквально ничего для выполнения задания. И даже само задание толком не объяснили. И не идти нельзя, и идти смертельно опасно. Оно бы еще ничего, если бы с товарищами: как-нибудь отбились бы. Было ведь однажды: попали в засаду, рацию снайпер вывел из строя, час идет бой, два — патроны на исходе. Камнями стали отбиваться. Хорошо еще, что подполковник Улыбышев, командовавший тогда спецподраделением ФСБ, догадался, что рация не отвечает не просто так, а по причине выхода из строя, и послал сперва вертушки, а уж потом и роту спецназа. Выручили. Но половина группы осталась в ущелье… Да, было дело…

Серега, сын Артема Александровича, жалел, что оставил лагерь: в лагере было спокойней. Но взрослые почему-то легко согласились с его предложением, что ему лучше будет дома, хотя почему лучше, не сказали, и ему теперь казалось, что впереди его — и не только его — ждет что-то страшное. Он видел, как нервничает мать, как тупо уставился на дорогу отец, а именно так он смотрит, когда не уверен в себе, чего-то не понимает. Серега тоже мало что понимал. Одна надежда — на дядю Алексея, о котором отец всегда отзывается как о самом настоящем командире. Уж дядя Алексей что-нибудь придумает.

Улыбышев думал о том, что раньше все было ясно-понятно, а теперь вокруг любой чепухи столько наверчено-накручено, столько людей втянуто в водоворот со своими интересами, что не сразу разберешься, кто вор, не имеющий никаких принципов, а кто вляпался в эту кашу помимо своей воли. Взять хотя бы Нину Петровну. Вне работы — золотой человек: добродушная, веселая, приветливая, домовитая. Если что и выдает раздвоенность ее личности, так это глаза: всегда настороженные, как бы ждущие подвоха от собеседника. А еще привычка не сразу отвечать на вопрос, а сперва прокрутив этот вопрос в своей голове. Глядя на ее мужа, можно подумать, что вот же как повезло человеку. А повезло ли — бабушка надвое сказала. Конечно, не она правит бал в чиновничьем беспределе в масштабах Угорска, но и не последняя в нем фигура. И, слышно, имеет влияние на самого мэра. Если поставить ее перед выбором: семья или власть? — куда она повернет? Что перевесит? Конечно, семья. Но услышит ли ее Чебаков? Не отдаст ли на съедение Осевкину?

* * *

Пашка, а за ним и Светка, миновав последнюю колдобину, выехали на дачное шоссе. Пашка остановился: дальше ехать ему не хотелось, дальше было опасно, дальше могли быть бандиты. Он слишком хорошо помнил все, что с ним произошло, и второй раз испытывать тот ужас было выше его сил.

Он остановился и, спустив ногу на землю, подождал Светку.

Светка остановилась рядом, положила велосипед на горячий асфальт, потянулась, раскинув руки, будто собиралась обнять и этот лес, и дорогу, и небо с редкими облаками, и, разумеется, Пашку. Лицо ее светилось счастьем.

— Хорошо-то ка-ак! — пропела она. — А, Паш? Правда, хорошо?

— Правда, — ответил Пашка, с тревогой вглядываясь в пустынную дорогу.

— Ты дальше не поедешь? — спросила Светка, подходя к Пашке и беря его за руку.

Пашка молча посмотрел на нее и виновато опустил голову, и Светкино лицо, только что светящееся счастьем, потускнело.

— Паш, я все понимаю, — произнесла она жалостливым голосом, гладя его руку. — Я дальше сама поеду. — И еще более жалостливо, почти со слезой в голосе: — Мы, может, с тобой долго не увидимся. Меня теперь так запрут, так запрут, что никуда и не выйдешь. Или отправят куда-нибудь, — жаловалась она. — Может, мать соберется в Турцию. А там знаешь как? Турки так и пялятся на русских девочек, так и пялятся — аж противно. Одной никуда не выйдешь. Ужасно скучно. А до школы еще вон сколько-больше месяца. Я буду скучать без тебя, Паш… А ты?

Пашка поднял голову и виновато улыбнулся: скучать без Светки он не собирался, но ему было отчего-то ее очень жалко. Даже больше, чем себя самого. Однако он чувствовал, что Светка ждет от него не жалости, а совсем другого. И он, кивнув головой, произнес:

— Я тоже… буду скучать.

— Пашенька, — заворковала Светка, проведя рукой по его обритой голове. Но тут же воскликнула нетерпеливо голосом матери: — Да положи ты велосипед! Прямо и не знаю, какой-то!

Пашка послушно опустил велосипед на асфальт и теперь стоял, покорно ожидая, что скажет или сделает Светка. А она приблизилась к нему вплотную, уткнувшись острыми грудями в его грудь, обвила шею руками, прошептала, обдавая его лицо горячим дыханием: — Па-ашенька! Ну что ты, как неживой? Мы ж теперь когда с тобой встретимся…

И Пашка, обняв Светку за талию, заглянул ей в глаза, в которых дрожали слезы, и нерешительно прижал свои распухшие губы к ее губам…

* * *

— Это кто ж это там такие? — спросил Андрей Сергеевич, заметив вдали две слившиеся фигурки, и беспокойно заерзал на сидении.

— Никак ваша дочка? — Андрей Сергеич, высказал догадку дядя Владя.

— Ах мать твою в демократию! Да они ж целуются! Ну я им! — и он наддал газу.

Фигурки распались, подхватили велосипеды и кинулись наутек по разбитой дороге, виляя между колдобинами.

Андрей Сергеевич жал на клаксон и газ, не слыша предупреждающих криков дяди Влади. Он видел краем глаза свою дочь, крутящую педали по правой обочине, и мальчишку, удирающего по левой. Ему хотелось догнать его и выполнить наказ жены: надрать ему задницу так, чтобы помнил всю свою жизнь. Андрей Сергеевич кидал свой внедорожник слева направо и снова влево, объезжая ямы, согбенная мальчишеская фигурка в коротких шортах стремительно приближалась.

И вдруг…

И вдруг перед капотом машины выросла Светка на своем велосипеде, заорал дядя Владя, пытаясь повернуть руль, заорал Андрей Сергеевич, но вместо того чтобы нажать на тормоз, нажал на газ, и… девичье тельце взлетело вверх, упало на капот, с деревянным стуком ударилось о лобовое стекло, скользнуло по нему и исчезло из виду. И только тогда дядя Владя, коленом отшвырнув толстую ногу мэра, вдавил своей ногой тормоз до самого пола. Машина взвизгнула тормозами, подпрыгнула и развернулась поперек дороги, накренилась — вот-вот опрокинется, но постояв на двух колесах долгое мгновение, будто в раздумье: опрокидываться или нет, решила не опрокидываться и бухнулась на все четыре. Андрей Сергеевич, не пристегнутый ремнями, еще раньше ударился грудью в подушку безопасности, затем сила инерции бросила его вверх, и он врезался головой в лобовое стекло. Однако больше всего досталось дяде Владе: он тоже не был пристегнут, но оказался в момент торможения между двумя сидениями. К тому же боком и едва держась за руль, и когда машина, взвизгнув тормозами, будто налетела на стену, всем телом своим вышиб стекло и вылетел на дорогу и какое-то время лежал, наблюдая, как она, развернувшись, нависает над ним, грозя раздавить, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Но машина пощадила человека, который за ней ухаживает, как иная мать не ухаживает за своим дитем, и не упала, мотор ее заглох, и сразу стало тихо.

И только потом послышался жуткий крик Пашки. Он безостановочно звучал на высокой ноте, разносясь по лесу, ввинчиваясь в голубое небо.

* * *

В это самое время на дороге со стороны казарм показалась старая «Волга»…

Глава 47

Осевкин после обеда с полчаса повозился с детьми. Дети вели себя с ним скованно, на ласку не отвечали, дичились, жались к матери. Не испытывая к ним особой привязанности, сославшись на занятость, он покинул детскую, поднялся на башню, потребовал себе чаю и принялся названивать: сперва на Комбинат, чтобы выяснить, как идет работа, потом связался с одним из своих снабженцев, отвечающих за поставку спирта, затем позвонил в Заведение и несколько минут слушал отчет о минувшей ночи сперва от Шахиншаха, потом от Катерины. Вроде бы все шло так, как и должно было идти, то есть ничего нового, ничего из ряда вон выходящего. И Осевкину стало скучно. Он некоторое время пялился в трубу на противоположный берег, но и там ничего новенького не разглядел. И решил ехать в город.

Переодевшись во все белое: полотняные брюки, рубашку-безрукавку, чтобы были видны накаченные бицепсы, белые легкие туфли с перфорацией, белые носки, он сел в свой внедорожник, велел:

— В Заведение! — и, откинувшись на спинку сидения, прикрыл глаза.

Возле ворот к его машине присоединилась машина с охраной.

В отличие от Чебакова, Осевкин в дороге отдыхал, ни о чем не думая. Да и о чем таком можно думать? Все думы уже передуманы, жизнь однообразна и привычна, как эта дорога, с ее елками, соснами, березами и прочими деревьями и кустами. То ли дело — прошлые годы: все время настороже, все время на адреналине. Зато потом, когда очередная опасность останется позади, можно развеяться на всю катушку, чтобы земле и небу было жарко. А сейчас? Даже развеяться — и то не с кем. Вокруг лишь какие-то жалкие людишки, которые смотрят тебе в рот, и тебе так и хочется плюнуть в лицо в-рот-тебе-смотрящему и насладиться эффектом, произведенным на него и других. За границу, что ли, смотаться? В тот же Куршавель, например? А что там может быть новенького? Черной икрой мазать жопы французским проституткам? А чем они лучше своих? А может, заняться политикой? Но для этого надо собирать соответствующую команду, потому что братки для такого дела не годятся, разве что набить кому-нибудь морду, кого-нибудь отправить на тот свет. Хорошо ли, плохо ли, однако времена изменились, мордобоем ничего не добьешься. Да и жаль тратить деньги, не зная, на что.

Скука.

Машина повернула на шоссе, ведущее в город. Осевкин краем глаза заметил, — или ему показалось? — что в той стороне, где в дачную дорогу вливается старая, идущая от военных казарм, что-то происходит. Он оглянулся — точно, что-то там случилось: стоят две или три машины, толпится народ. Но тут же машина охраны закрыла задний обзор.

— Стой! — приказал Осевкин шоферу. — Разворачивайся!

Развернулись, разъехались с машиной охраны. Высунувшись, Осевкин приказал:

— Ждите меня здесь.

И его машина покатила в противоположную сторону.

* * *

Сперва Осевкин ничего не понял: поперек дороги стоит машина мэра, чуть дальше — старая «Волга», люди копошатся, а чего ради, сразу не разберешь. Остановив машину перед въездом на разбитую дорогу, выбравшись из нее, он дальше пошел пешком. За ним охранник по кличке Колун, сорокалетний мужчина с широченными плечами и маленькой обритой головой.

Постепенно картина прояснялась. На дороге, ближе всех к Осевкину, лежит девчонка, лежит на спине, лежит так, как лежат тряпичные куклы, то есть изломанно по всей длине своего тела. Над нею, спиной к Осевкину, стоит мешковатый мужчина. Стоит безвольно опустив руки, ссутулившись, как приговоренный к смерти. Уж кто-кто, а Осевкин таких повидал немало.

Чуть дальше, привалившись к кузову машины спиной, сидит, вытянув ноги, сам мэр Угорска и его окрестностей, голова и рубаха в крови. Над ним хлопочет женщина в шортах… Нет, не хлопочет, а сидит на корточках и кричит, прижимая к уху мобильник. Осевкин разобрал главное: женщина вызывает «скорую».

На обочине сидит шофер мэра, которого все, и старые и малые, зовут дядей Владей. Он тоже в крови, к тому же прижимает к груди руку. Над ним склонился пожилой человек в соломенной шляпе. Где-то когда-то Осевкин его видел…

Из-под машины выглядывает измятая рама и переднее колесо велосипеда.

Осевкин подошел, спросил у мешковатого мужчины:

— Что тут произошло?

Мужчина повернулся к нему, и Осевкин узнал в нем Сорокина, бригадира наладчиков, который, судя по рассказу Лисы, и есть зачинщик всей этой катавасии с позорящими и оскорбляющими его, Осевкина, надписями. Этот Сорокин… — у Осевкина от нахлынувшей ненависти перехватило дыхание. Он сжал кулаки и шагнул к нему, но тот то ли не понял ничего, то ли ему было все равно, то ли случившееся так на него подействовало, что все остальное не имело значения: мельком глянув на Осевкина, он произнес глухим голосом, кивнув головой на лежащую девочку:

— Да вот… дочка мэра… насмерть.

— Это как же? — опешил Осевкин, останавливаясь в двух шагах от своего врага и чувствуя, как выходит из него весь запал мщения.

Сорокин лишь пожал плечами и отвернулся: перед лицом чужой смерти все остальное, действительно, казалось ему настолько незначительным, что он даже не обратил внимания на Осевкина.

* * *

И это тоже подействовало на хозяина ФУКа отрезвляюще. Более того, он почему-то в эти мгновения вспомнил о своих родителях. Но не вообще, а в последнем ряду зала суда, когда его и еще нескольких подельников судили за валюту и наркотики. Он видел их там всего лишь один раз. Он помнил, как поразили его глаза матери: в них он разглядел такую тоску, какая, скорее всего, может быть у человека, приговоренного к казни. Осевкин отвернулся, но его все время тянуло еще раз увидеть эти глаза и убедиться, что их выражение ему померещилось. А когда он снова глянул в ту сторону, там уже не было ни отца, ни матери.

Вернувшись из заключения, он, возглавив банду рэкетиров, купался в деньгах, вел разгульную жизнь, ходил по лезвию ножа и еще мог получать от всего этого удовольствие. Несколько раз он передавал деньги своим родителям, которые, как он узнал, бедствовали, но не сам, а через одного из своих людей, однако вскоре выяснил, что деньги эти они отдавали в детский дом, не взяв себе ни копейки, и перестал заниматься пустой благотворительностью.

И была еще одна встреча, последняя. Однажды он стоял на перекрестке, в нетерпении барабанил пальцами по рулю, поглядывая на светофор. Ему казалось, что медленно переходящая дорогу пара пожилых людей и есть та причина, по которой не загорается зеленый. Пара шла медленно, мужчина бережно поддерживал женщину под руку, и когда они поравнялись с машиной, женщина глянула на Осевкина, и хотя она не могла его видеть за тонированным стеклом, глаза ее удивленно расширились — и Осевкин узнал в ней свою мать, а в мужчине — отца. Правда, отец на машину не обратил внимания, но мать даже оглянулась, точно почувствовав, что в ней сидит ее сын. Осевкина поразило, как они постарели. Он их помнил другими, не слишком молодыми, конечно, но вполне соответствующими своему возрасту, и ему казалось, что, когда он их увидит снова, они будут такими же. Они не были такими же, они превратились в самых настоящих стариков. И что-то тогда кольнуло его в сердце, но не настолько сильно, чтобы изменить свою жизнь.

* * *

Рядом с мэром что-то говорила женщина. Что-то утешительное. На худой конец — успокаивающее. Чебаков тряс головой, прижимая к лицу окровавленные руки. И вдруг завыл, завыл страшным, истошным голосом — почти так же, как выл Пашка, только двумя октавами ниже. Он выл, но трудно было понять, отчего он воет: оттого ли, что в пяти шагах от него лежит бездыханное тело его дочери, или оттого, что ему до того больно, что нет сил терпеть эту боль.

Этот вой вернул Осевкина к действительности.

Женщина — теперь Осевкин узнал ее: жена Сорокина, главный бухгалтер жилищно-коммунальной службы города, — женщина эта наконец-то дозвонилась до скорой и теперь кричала, требуя, чтобы та ехала как можно скорее, иначе «вам там всем не поздоровится!».

Пожилой мужчина в соломенной шляпе, бинтовавший голову дяде Владе, оторвался от него и, с подозрением глянув на Осевкина, решительно направился в его сторону. При этом в его лице не было заметно ни почтения, ни страха.

Осевкин так и понял: именно в его сторону, а не туда, где лежит дочка мэра. И снова напрягся, понимая, однако, что сейчас не время и не место сводить счеты со своим обидчиком.

Мужчина подошел, кивнул Осевкину головой, постоял над телом девчонки, отошел к Сорокиной, спросил:

— Ну как?

— А что как? — вопросом на вопрос ответила женщина, с трудом поднимаясь на ноги. — Сами видите. — И добавила: — «Скорая» выехала.

— Надо будет милицию вызвать, — произнес мужчина. И поправился: — Полицию то есть.

— Ах! — произнесла женщина. — Вызывайте кого хотите! Хоть милицию, хоть полицию, хоть самого президента! — И пошла к «Волге», покачиваясь, будто пьяная, из стороны в сторону. Мужчина в шляпе присел возле мэра на корточки, что-то спросил. Мэр замолчал, опустил руки.

— Я вас перевяжу, — произнес мужчина. — «Скорую» уже вызвали…

* * *

Делать тут было нечего, но Осевкин никак не мог покинуть место катастрофы, его как магнитом тянуло к Сорокину. Более того, ему стало казаться, что и случившееся неделю назад, и то, что видели его глаза, как-то связаны между собой, и надо этот узел разрубить — разрубить раньше, чем появится полиция. Он шагнул к Сорокину, все так же обреченно стоявшему над лежащей девочкой, положил на его плечо руку.

Сорокин повернулся к нему, глаза их встретились — неподвижные Осевкина и тоскующие Сорокина.

— Так это ты написал против меня во Втором корпусе? — спросил он.

— Я, — ответил Сорокин. И в свою очередь, но с вызовом: — А что, неправда?

— Д-да к-кто т-ты т-такой? — прохрипел Осевкин, заикаясь от ненависти. — Ты, мразь, будешь меня учить, что правильно, а что нет? Т-ты… мужик!..

И Осевкин нанес ему короткий удар в челюсть.

Голова Сорокина дернулась, однако тот упал не сразу, а сделав несколько шагов к обочине, будто боялся упасть на труп дочки мэра, и только достигнув обочины, как-то неловко пошарил в воздухе рукой и рухнул на колени.

Осевкин, все более стервенея, подскочил, ударил его ногой в лицо и стал топтать, выкрикивая одно и то же:

— Убью, сука! Убью! Убью!

На помощь Сорокину кинулся Улыбышев, но на его пути встал телохранитель Осевкина и, выпятив квадратную челюсть, прошипел:

— Только шевельнись, мент, в землю вколочу.

Улыбышев, неожиданно крякнув, бросил свое тело вперед и врезался головой в живот охранника. Тот не устоял, и они оба упали, при этом Улыбышев оказался сверху, и теперь молотил охранника кулаками, но длилось это всего несколько мгновений: охранник пришел в себя, сбил Улыбышева ударом и вскочил на ноги, готовый «месить» его так же, как Осевкин все еще месит податливое тело Сорокина.

Но тут из-за машины метнулась тоненькая фигура Сережки Сорокина, и на затылок Осевкина обрушился удар бейсбольной биты. Осевкин дернулся, упал на колени. Второй удар по тому же месту — руки его подломились, и он рухнул лицом вниз. Правая нога его задергалась, пальцы рук заскребли землю, нога вытянулась, пальцы сжались да так и замерли, сжимая все, что сумели загрести.

К ним бежала, спотыкаясь, Нина Петровна, выкрикивая что-то однообразное, похожее на кудахтанье.

Охранник Осевкина в два прыжка подскочил к Сережке, готовому бить и бить в одно и то же место, отшвырнул его в сторону, подхватил Осевкина, желая поставить его на ноги, но тому явно было все равно — лежать или стоять, и охранник, беспомощно оглядевшись, понес тело своего хозяина в сторону от дороги, положил его на траву и теперь стоял и тупо смотрел на поверженного Осевкина, не зная, что делать дальше.

Улыбышев шевельнулся, покривился от боли в боку, сделал несколько осторожных глубоких вдохов — боль не проходила. И он остался лежать на спине и смотреть вверх, понимая, что от него уже ничего не зависит.

Над ним и над всеми прочими простиралось небо, такое голубое, такое глубокое, каким он его, казалось, видел впервые в жизни. По этому небу плыли на восток редкие пушистые облачка, похожие на барашков, пасущихся на голубых лугах.

И Алексей Дмитриевич, глядя на них, подумал со щемящей тоской:

— Боже, как мы измельчали. Как мы все ужасно измельчали.

* * *

Издалека, точно из преисподней, возвещая о конце света, нарастали истерические вопли «скорой».

Москва, 2010–2011 гг.

Content

Мануйлов Виктор Васильевич Черное перо серой вороны

Виктор Мануйлов Черное перо серой вороны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47