Танины тополя

ВСТУПЛЕНИЕ

Павшим в битвах —

славы многозвучье.

Память сердца —

благодарность им.

…В Глазове есть улица на круче,

Названная именем твоим.

Я когда-то здесь бродил

мальчонкой

И не знал, что рядом ты жила,

И не знал, что бойкая девчонка

В боевое будущее шла.

Наверное, ты, читатель, слышал уже о подвиге Тани Барамзиной, зверски замученной гитлеровцами в июле сорок четвертого года.

На имя Таниной матери приходят десятки писем со всех концов страны. Ученица костромской школы Шура Столбикова пишет:

«Я хочу как можно больше знать о Вашей бесстрашной дочери. Имя ее останется у меня в памяти на всю жизнь. Такой дочерью, Мария Митрофановна, можно гордиться. Большое-большое спасибо Вам за Таню».

Молодая работница из Мурманска Рая Каштанова вместе с подругами восхищается подвигом Тани Барамзиной.

«Каждый из нас подумал, — пишет она, — как бы он поступил на Танином месте. Наверное, точно так же. Ведь Таня отдала свою жизнь за свой народ, за то, чтобы на нашей земле было счастье. И такая жизнь настала. Жаль, что Таня не дожила до этих дней, но мы, молодое поколение, всегда будем помнить таких, как Таня, походить на них и в мирном труде отдавать все силы и знания, чтобы еще лучше жилось нашим людям».

Если тебе, читатель, случится когда-нибудь приехать в Глазов, — завтра или через десять лет, суть не во времени! — приди с букетом живых цветов в Парк культуры и отдыха. Таня встретит тебя в лихо заломленной набок фронтовой пилотке, из-под которой кудрявится-вьется прядка пепельных волос, в накинутой на плечи походной плащ-палатке. Такой помнят ее боевые друзья. Такой запечатлел ее в бронзе скульптор.

А когда ты приедешь в Пермь, выбери время, побывай в Шпальном поселке. Здесь в кругу зеленых кустарников и деревьев уютно расположилось одноэтажное, аккуратно обшитое досками здание детского сада № 90. Многое тут осталось таким, как прежде: серая калитка с потемневшей от времени щеколдой, крыльцо с пятью ступеньками, терем-чердачок с узким вытянутым оконцем, четыре белых трубы на крыше по обе стороны теремка… Разве лишь новая поросль детишек наполняет двор веселым щебетанием да топольки, некогда посаженные воспитательницей Татьяной Николаевной под самыми окнами, стали высокими и стройными.

Словно три богатыря растут, касаясь листвою друг друга, Танины тополя. По весне роняют они на землю легкие пушистые серьги. Налетит ветер, подхватит пушинки — тут уж начнется метелица. Пух садится на плечи, путается в волосах, щекочет в носу. Дети визжат от радости, сгребают пушинки ладошками, подбрасывают вверх, а ветру того и надо — только дай похороводить с тополиным пухом.

В кабинете заведующей детским садом висит на стене большой портрет героини.

— Татьяна Барамзина воевала с фашистами! — гордо скажет какой-нибудь вихрастый парнишка, постарше своих приятелей.

Конечно, эти ребята не знают, что такое война. О ней рассказывают им воспитатели.

А Танины воспитанники помнят войну. Помнят, как трудно жилось, как плакали матери и сестры, теряя мужей и братьев, — все это отпечаталось в их памяти на всю жизнь.

Мы стоим под тополями с молодым инженером Лией Ивановной Калашниковой.

— Смотрите, — говорит девушка, показывая на верхушки деревьев, — лет на пять меня моложе, а какие громадные. Я хорошо помню, как мы помогали Татьяне Николаевне сажать топольки. Первый саженец посадила она сама, показала нам, как это делается. А потом и мы взялись за лопаты.

Лия подошла к зеленой ограде, задумалась. Я заметил, как потемнели ее глаза.

Подул ветерок, зашелестели листья. Мне показалось, что девушка прислушивается к тихому перешептыванию тополей, по-своему рассказывающих о той, кому они обязаны своим рождением и жизнью…

О Герое Советского Союза Татьяне Барамзиной в Удмуртии слагают стихи и песни. Ее имя — синоним мужества.

Я хочу вместе с тобой, читатель, пройти по всей жизни Барамзиной, жизни короткой, но очень светлой. В этом поможет нам благодарная память людей, живших рядом с ней, воевавших с ней бок о бок и оставивших ее в своем сердце как вечно живую.

Это будет рассказ о самых обычных днях нашей современницы, о мужестве и долге, о месте человека в жизни.

С чего же начать? Наверное, с начала.

НА БЕРЕГУ ЧЕПЦЫ

1

Шел 1919 год. Это было очень суровое время. Со всех сторон надвигались на молодую Советскую Россию черные полчища врагов.

Когда попытка Колчака соединиться с войсками Деникина провалилась, он решил прорваться через Вятку на Вологду и Котлас и примкнуть к северной контрреволюции.

Горячие июньские дни для удмуртского города Глазова, что стоит на самом берегу Чепцы, были днями поражения и большой победы. Бойцы Волынского полка героически бились против белогвардейских банд генерала Гайды, но вынуждены были оставить город.

Почти все глазовские коммунисты влились в части 3-й армии или ушли в партизанские отряды.

Купцы встретили колчаковцев под звуки духового оркестра, попы — перезвоном церковных колоколов.

Белогвардейские офицеры, озлобленные против Советской власти, учиняли расправу с большевиками прямо на улице, среди бела дня. Горели жилые дома, были разрушены многие культурно-просветительные учреждения. На правом берегу Чепцы, на Вшивой горке, не прекращались выстрелы: здесь расстреливали красных бойцов.

По личному указанию Ленина к волынцам прибыло пополнение. С твердым решением «Ни шагу назад!» бойцы в течение десяти дней в жестоких боях отражали натиск врага и остановили его. Противник, продвинувшийся лишь на 15—20 километров дальше Глазова, был сломлен, выбит из города и разгромлен.

Трудно приходилось в эти дни простой рабочей семье Барамзиных. Николай Макарович работал на железной дороге, часто болел. На руках его жены Марии Митрофановны было четверо детей. Мать большого семейства ждала еще одного ребенка.

Барамзины понимали: им трудно, но и многим не легче. Надо жить, бороться и, чем только можешь, помогать Советской власти восстанавливать разрушенное.

Когда в конце сентября Глазовской организацией большевиков был объявлен первый революционный субботник, пришли сотни людей. Были тут коммунисты и беспартийные, красноармейцы, служащие учреждений, граждане города.

В этот день Николай пришел домой с ночного дежурства усталый, осунувшийся. Наскоро побрился, умылся колодезной водой, положил в карман ломтик черного хлеба, картофелину,

— Куда ты? — с тревогой спросила жена.

— На Чепцу. Первый революционный субботник объявили. Будем выгружать бревна.

— Чуток отдохни. Смотри, на тебе лица нет.

— Нельзя, Маша. Понимаешь, нельзя. Не время сейчас отдыхать, — Николай сделал движение к двери.

— Я с тобой, — сказала Мария.

— Не надо. Работа тяжелая, тебе сейчас не под силу.

Хлопнула калитка. Мария, прислушиваясь к удалявшимся шагам, подбежала к окошку. По улице, вооруженные топорами, баграми и пилами, двигались к Чепце группы людей.

— Первый революционный субботник… — вслух размышляла Мария. Она накормила детей и, не выдержав, поспешила на берег.

Здесь было много народу. Возвышаясь над всеми, на помосте, составленном наспех из порожних ящиков, стоял секретарь уездного комитета партии Семен Корякин. В руках он сжимал кожаную фуражку.

— Товарищи! Надо помочь своим личным физическим трудом правительству рабочих и крестьян справиться с экономической разрухой, созданной хищниками буржуазного мира… — Корякин энергичным жестом поправил упавшую на лоб прядь густых волос. — Если все граждане, даже те, которые подчас склонны обвинить коммунистов и Советскую власть в недостатке тех или иных продуктов существования человечества… — здесь Корякин передохнул и продолжал уже проще: — Если все мы ударим по разрухе одним кулаком, — он резко провел в воздухе рукой, — то не придется, да, да, не придется сидеть голодом, в холодных помещениях.

Толпа одобрительно загудела. Корякин обвел ее строгим взглядом из-под густых рыжеватых бровей, хотел было продолжить речь, но опять коротко рубанул в воздухе рукой с зажатой в ней фуражкой и закончил:

— Митинг окончен, товарищи. За работу!

Дул сильный ветер, Чепца сердилась. Но длинные бревна с темными щучьими спинами не могли увильнуть от цепких и сильных рук. Живой человеческий конвейер подхватывал бревна, выносил их на берег. Непрерывно визжали пилы, стучали топоры. По лицам мужчин и женщин струился пот, но, казалось, никто не замечал усталости. Вместе со всеми, успевая и на воде и на берегу, работал секретарь укома Корякин. Только и слышен был его хрипловатый голос:

— Красная Армия, не подкачай!

— Железная дорога, поднажми малость!

— Молодцы, граждане, зимой зубами стучать не придется!

За каких-нибудь два-три часа были выгружены из воды десятки кубов древесного топлива.

Мария стала было помогать мужу складывать дрова в поленницы, но Николай отвел ее в сторону и, погрозив пальцем, сказал:

— Смотри у меня, Маша… Не думай даже. — Потом, тепло улыбнувшись, добавил: — Ты сына мне сбереги, а я за двоих управлюсь. Поняла?..

19 декабря 1919 года в доме Барамзиных на Мещанской родилась девочка. Ее назвали Таней.

Прошло несколько лет, и на Таниной белой рубашке появилась большая красная звездочка: Таня стала октябренком. А еще через два года комсомолец-пионервожатый повязал ей на шею красный галстук.

Когда в здании бывшей глазовской церкви был открыт первый пионерский клуб, Таня вместе с любимой подружкой Гутей Птицыной шла в колонне под дробь барабанов. Впереди колонны шагал знаменосец. На большом полотнище, таком же алом, как Танин галстук, был нарисован юный горнист и золотом отливали слова: «Будь готов! — Будем готовы!»

2

Неразлучные подружки Таня и Гутя жили почти на самой окраине города. Ходили в школу по улице Короленко, любили пионерские сборы и, как всякий из нас в детстве, заново открывали для себя родной город: забирались в самые далекие, незнакомые уголки, бродили по его лучеобразно расположенным улицам и, конечно, мечтали найти клад с несметными сокровищами.

Старый Глазов — город купцов и место ссылки — славился кабаками, тюрьмой да церковью. Поэтому каждая новостройка в годы первой пятилетки встречалась жителями как событие большой важности. Таня с Гутей видели, как строился льнозавод, масло- и молокозаводы, бегали на Сибирскую посмотреть здание мебельной фабрики.

Работала тогда еще в городе и целая армия кустарей-одиночек: шорники, сапожники, хлебопеки, портные — народ интересный, бывалый, небесталанный. Захотел ты иметь шкаф-буфет или диван с точеными ножками — иди к Хлыбову или Щепину, это по их части, сапоги со скрипом понадобились — ступай к Титлянову или Зяблову, часы остановились — Трапезников их починит. Ну, а самые вкусные пирожные, французские булочки, ароматные белые караван найдешь у Каплуна или Уткина.

Каких только историй не знали эти люди — заслушаешься! С некоторыми из них Таня и Гутя очень дружили, особенно со стариками, которые еще хорошо помнили, как в доме Холстинина сапожничал книжник Владимир Галактионович Короленко…

Не всех кустарей почитали в городе. Была, например, Кузьмина — мелкая торговка хлебом. Сама высоченная, с каланчу, а муж — маленький. Хлеб продадут, напьются и драку затеют. Скандалят на всю слободку. И так — каждый божий день.

Или Градобоиха. Она всех ребят ненавидела. Выйдет на улицу — только и слышен ее голос. Не голос, а голосище! Однажды выбежала она с кастрюлей горячей воды и обварила кипятком руку Тамаре Злобиной, одной из Таниных подружек. Но и ребята не оставались в долгу: забирались в Градобоихин огород и лакомились морковкой и репой.

Был еще мастеровой по прозвищу Екира мара, некто Чежегов — столяр и маляр. Через каждое слово вставлял свое любимое выражение «Екира мара». Когда выпивал лишнего, ругал всех на чем свет стоит. Тут уж ребята соберутся и кричат:

— Екира мара!

Он — за ребятами, а те — огородами и на сеновал. А вообще-то был он человек незлобивый. И одинокий. Только собака была у него. Он всюду ходил с ней.

По праздникам глазовцы собирались за Чепцой, на Вшивой горке. И не только горожане. С ярмарки, проходившей неподалеку, на площади Свободы (когда-то она называлась Церковной площадью), жители окрестных деревень, вдоволь наторговавшись, поворачивали сюда. Лошадки, почуяв, что их вот-вот распрягут, каждый раз норовили поскорее пройти через длинный деревянный мост на ту сторону — только ведерки с дегтем покачивались да веселее позванивали бубенцы.

Ах, эти гулянья за Чепцой-рекой с их разноязычной речью и пестрядью одежд! Будто сейчас вижу, как оправленный в зелень лугов невысокий холм с величавыми неподвижными соснами на нем вдруг оживает и преображается, играя многоцветьем красок!

…Удмурты из Ваёбыжа нарядные: девушки в рубахах из домотканины, с вышитыми рукавами, а иные и в покупных кофточках, на головах — шапочки круглые или шелковые платки; пожилые женщины полотенца поверх платков повязали, седобородые деды — в серых и белых сукманах. Иная модница еще лапти наденет с острым носком — любо посмотреть! А если уж юноша — удмурт или русский, по одежде не отличишь, — в галошах поверх сапог — держитесь, девушки!

Горожане рассаживаются, расстелив одеяла или газеты вместо скатерти-самобранки, роются в сумках, звенят чашками и стаканами. Деревенские открывают бураки с медвяным пивом, вынимают из пестерей табани и перепечи, завернутые в домотканые полотенца.

Ну, а там, где народ веселится, там и песни. И льются над Чепцой, сменяя друг друга, то русские, то удмуртские напевы.

В памяти моей (хоть лет мне было немного) отпечатались и улицы Глазова довоенной поры, и высокий деревянный мост через Чепцу с его мощными, как мне тогда казалось, ледорубами.

Вспомнил я это лишь потому, что все это видели Таня с Гутей, ходили по тем же улицам, с того же моста глядели они вдаль, где затерялся Черемуховый остров, тем же обрывистым берегом спускались к Чепце-реке.

Дом, в котором она жила.

Да вот и сейчас, взгляни, идут они вместе, спешат. Купаться, конечно: день-то сегодня жаркий, нещадно палит солнце.

Когда девочки проходили мимо дома Градобоихи, Гутя, едва поспевая за своей подружкой, тонюсеньким голосом запричитала:

— Ой, Танька, влетит нам от Градобоихи! Она уж и так раззвонила про тебя по всей слободке: «Мальчишка в юбке!.. Мальчишка в юбке!»

— Пускай влетит, — смеется Таня. — Не люблю жадных. Ее огорода не убыло, еще на полгорода хватит.

Девочки сбежали вниз по обрывистому берегу.

— Ладно, Гутя. С садами и огородами покончено. Идет? — Таня протянула подружке загорелую ладонь.

— Идет.

Совсем рядом упал и рассыпался большой ком глины.

— Смотри, — сказала Гутя. — Они и в прошлый раз мне проходу не давали.

У самой воды, в том месте, где торчали темно-зеленые сваи — любимое место ребятишек-рыболовов, — стояли трое мальчишек. Один из них, веснушчатый, в парусиновой кепке, нагловато ухмылялся, держа правую руку за спиной.

Таня подняла с земли крупную гальку.

— Эй ты, — сказала она парусиновой кепке. — Если война, так по правилам: двое на двое, третий не суйся.

— Еще что придумаешь! — сказал веснушчатый.

Его дружки словно по команде закричали:

— Сначала каши съешьте и косы срежьте! Здесь наше место, законное!

— Нет, — пропищала Гутя, — мы тут всегда купаемся.

В ответ полетели комья глины.

— Вы храбрые мальчишки, — сказала Таня. — Кто за главного?

Веснушчатый неумело сплюнул и выпятил худую грудь: знай, мол, наших.

— Понятно, — продолжала Таня. — Так вот, если ты в самом деле такой храбрый, давай померяем силы в честном поединке. — Мальчишки навострили уши. Парусиновая кепка у веснушчатого сдвинулась на затылок.

— Плывем наперегонки, на ту сторону и обратно?

Вожак поглядел на приятелей.

— Давай, Чапай, давай! — оживились дружки. — Она и до середины не дотянет.

— Репей, держи, — тот, кого назвали Чапаем, снял парусиновую кепку. Таня скинула ситцевое платьице, протянула Гуте.

Раздался пронзительный свист, и поединок начался.

Вперед сразу же вырвался веснушчатый. Его рывок был встречен одобрительными криками приятелей.

— Та-ня, Та-ня! — тоже подбадривала Гутя подругу.

Подошел пожилой мастер-сапожник, которого все причепецкие ребятишки звали дядей Михаилом. От него сильно пахло дегтем. Неподалеку, на взгорье, по которому он спустился, поблескивала жирными боками новая лодка.

— Вы что тут горланите, рыбу пугаете? — спросил дядя Михаил, вытирая ветошью руки. — Соревнуетесь, что ли?

— Угу, — сказал Репей и тотчас добавил: — Наша возьмет.

— Это еще посмотрим, чья возьмет! — повернулась к нему Гутя.

— И то верно. Посмотрим, — согласился дядя Михаил, погладив седые, с желтизной от махорки густые усы.

Почти на середине Чепцы Таня догнала веснушчатого. Он тяжело дышал, едва продвигаясь вперед. Таня проплыла мимо, привычно разгребая руками коричневатую воду.

Вот она ощутила под ногами дно. В этом месте оно было илистым. Таня проплыла еще немного, выпрямилась, сделала глубокий выдох.

Она повернулась, чтобы плыть обратно, и не поверила своим глазам: побледневший парнишка выбивался из сил, руки его будто цеплялись за воду, вот-вот пойдет ко дну.

— Держись! — крикнула Таня, стремительно бросившись на выручку. Их разделяло всего несколько метров. Прошли считанные секунды — и Таня была уже рядом с веснушчатым. Испугавшись, тот ухватился за девочку руками, мешая плыть. Ей удалось все-таки протащить его эти несколько последних, но трудных метров.

Все это видели на другом берегу. Дядя Михаил кинулся было к лодке, но, услышав Гутино «не надо!», посмотрел на реку и, облегченно вздохнув, потянулся в карман за кисетом: помощь была не нужна.

— Ну, что? — спросила Таня незадачливого пловца, когда он окончательно пришел в себя. — Лучше стало?

Тот не ответил.

— Обратно ступай через мост, — посоветовала девочка. — Эх ты, Чапай!

Над водой поднялся фонтан брызг: Таня поплыла обратно.

Гутя визжала от радости, высоко подняв руку с Таниным платьем и размахивая им, словно это был флаг.

Репей бросил парусиновую кепку на старое трухлявое бревно, подал знак товарищу, и они отправились по домам, не прощая хвастливому вожаку его — а значит, и своего — поражения.

Таня выбежала из воды, звонко бросила на ходу: «Здрасьте, дядя Михаил!» — и смешно запрыгала на одной ноге, склонив голову набок.

— Здравствуй, коза-егоза! — нарочито сердитым басом ответил мастер.

Гутя кружилась около подружки, целовала ее в мокрую щеку:

— Молодчина, Танюшка! Устала небось?

— Не-е, — ответила Таня, натягивая короткое платьице. Она заметила, как дядя Михаил, раскурив трубку, глубоко затянулся и присел на бревно, отвернувшись от девочек. Таня подошла к нему.

— Доказала, что ли? — пробурчал дядя Михаил.

— Доказала.

— А случись что? — строго сказал он. — Долго ли до беды?

— Так ничего ж не случилось! — Таня присела на корточки и весело посмотрела на дядю Михаила озорными карими глазенками.

— Ладно уж, чего там, — подобрел он. — Победителей не судят.

Таня, уютно пристроившись на бревне подле мастера, тихо попросила:

— А вы нам сегодня про войну расскажете?

— Война сегодня у вас была, — ухмыльнулся дядя Михаил. — Да и времечко поджимает, — добавил он, глянув из-под ладони на солнце, и стал поколачивать трубкой по голенищу, вытряхивая из нее остатки махры и пепла.

Мастер по сапожному делу Михаил Караваев, в прошлом красный партизан, каких только историй про войну не рассказывал в часы досуга всегда льнувшей к нему глазовской ребятне! Знали девочки, как и за что дали ему орден, как белые водили его на расстрел: вон, на том берегу, на Вшивой горке, стреляли в него, да выжил он; как гнали колчаковцев в девятнадцатом, в том самом году, когда родилась Таня.

Только не знали девочки, откуда такое неподходящее название дали их любимому месту отдыха — «Вшивая горка». Разные слухи ходили. Вроде бы пошло оно от швецов-старьевщиков, которые всякие лохмотья скупали, а потом, на ярмарке, сбывали их бедному люду. Иные — их тоже было немало — говорили:

— Эх, тут и беляка, и нашего брата, как вошь, били, поди разберись!

Были и другие слухи. Вроде бы травка так называлась — ушью…

— Смотрите, Чапай пришел, — шепотом сказала Гутя.

Все повернули головы. Неподалеку стоял веснушчатый, но подойти не решался.

— Что, кепку потерял? — спросил дядя Михаил. — Иди, иди, получай свое обмундирование. Война окончена — даешь мир!

Мальчик взял кепку, потоптался на месте; затем, поминутно оглядываясь, отошел далеко в сторону, оттуда погрозил девочкам кулаком и дал стрекача. Все рассмеялись.

— Пойти лодку проверить, — сказал дядя Михаил. — И вам пора, домой звали к полудню. Ну, шагом марш!

— Есть домой! Птицына, запевай! — скомандовала Таня. Над Чепцой зазвенела песня:

Наш паровоз, вперед лети,

В коммуне — остановка…

3

Паровоз набирал скорость. Строились заводы и шахты, плотины спорили с реками и побеждали, — вся страна превратилась в огромную строительную площадку.

Таня всегда ждала те минуты, когда учительница Клавдия Павловна приносила свежий номер «Ижевской правды», читала заголовки, а затем объясняла всему классу, что делается в Вотской области, в стране, во всем мире.

А заголовки были такие:

«Сегодня выезжают на фронт коллективизации 150 добровольцев рабочих»; «В Архангельске запрещен колокольный звон»; «Германский фашизм идет в атаку»; «Ликвидация кулачества, как класса, — боевая задача дня»; «Кровавая баня в Гамбурге».

И Таня, и Гутя многое знали про кулаков-богатеев — от родителей, от учителей, из книг. А вот фашисты… какие они? Все в классе понимали, что это враги, а раз так, одно слово — белые.

Когда учительница приходила в класс с газетой, ребята, сидевшие в первых рядах, старались прочесть на четвертой полосе объявления о фильмах, — кто же не любит кино! Многие делали вырезки из газет, собирали кадрики из разных кинолент. Особенно богатую коллекцию таких кадриков собрал Сережка Чирков. Ничего удивительного: у него был знакомый киномеханик.

— «Черный циклон — быстрее ветра». Американский, про ковбоев, во! — кричал Сережка на перемене. — А вот смотрите: «Лейтенант Рилей». Море смеха! В главной роли Дуглас Мак Лин!

— А ты видел? — спрашивали ребята.

— Не-е. Не пустили. — В ответ раздавался дружный смех.

— А вот «Живой труп», — не унимался Сережка. — Жуткая трагедия!

— Видел?

— Не-е.

— У тебя же механик знакомый, — сказала Таня.

— Э-эх, — вздохнул Сережка, — меня, говорит, директор заругает. Два кадрика дал.

Сережка хранил в особом конверте кадры из кинофильмов «Броненосец Потемкин» и «Приключения Митьки Курка».

Эти картины Таня видела в кинотеатре «Свобода», они очень нравились ей.

А в конце декабря 1930 года в Глазове стали демонстрировать фильм, который взбудоражил всех девчонок и мальчишек.

В кино ходили всем классом. Таня с Гутей, наверное, смотрели бы картину несколько раз, если бы не надо было платить за билеты. А это им было не по карману.

Зато никто не запрещал им подходить к громадному рекламному щиту с надписью:«Приключенческий боевик из эпохи гражданской войны «Красные дьяволята». Картина прошла по всем городам с колоссальным успехом».

Да, это было так. Смелые разведчики Мишка и Дуняша Петровы, Том Джексон сразу стали любимыми героями шумных ребячьих игр. Еще бы: попробуйте-ка так мчаться на коне, так стрелять, как эти юные герои, которые перехитрили коварного и жестокого батьку Махно и взяли его в плен.

И глазовские ребята, посмотрев фильм, словно по взмаху волшебной палочки, превратились из сыщиков-разбойников в «красных дьяволят»…

Таня любит учительницу. У Клавдии Павловны удивительный голос, который хочется слушать и слушать. Девочке нравится смотреть на учительницу в часы школьных сборов, когда она, присев где-нибудь в сторонке, на уголок ученической скамьи, слушает выступления ребят, слушает очень внимательно. И только изредка делает пометки в толстой тетради с коричневой клеенчатой обложкой.

Таня сидит у самого окна за третьей партой. На дворе январский мороз, а в классе тепло и уютно.

На уроке географии, слушая Клавдию Павловну, Таня делает для себя открытие: оказывается, Солдырь — младший братишка Уральских гор. Ее Солдырь — маленькая гора по ту сторону Чепцы! Сколько раз взбиралась она с подружками на Солдырь: зимой, чтобы со скоростью ветра лететь с высоты на лыжах, а летом — за грибами и ягодами или просто полюбоваться сверху родным городом с паутинным расположением его улиц, зеленым бархатом пойменных лугов, изгибами величавой Чепцы.

На стеклах затейливые узоры. Крышкой пенала Таня тихонечко проделала в наледи небольшой пятачок. Но Солдыря не видно: даль затянута белесоватой дымкой.

С последним звонком в классе поднимается обычная возня: ребята укладывают портфели, хлопают крышками. Таня быстро подходит к школьной доске, над которой уже два года висит плакат «Успешно закончим учебный год», и сразу перекрывает шум своим звонким голосом:

— Девчонки, мальчишки, берите лыжи. Идем на Солдырь!

— Я бы пошла, — говорит Гутя Птицына, — да у меня лыжа сломана.

— Зато у меня новенькие, братан купил, во! — хвастает Сережка Чирков.

— Замечательно, — тотчас подхватывает Таня. — Гутя, тебе Сережка старые даст. — Тот не успевает открыть рот, а Таня уже у дверей: — Поехали!

В коридоре ребят остановила директор школы Юлия Александровна Бабинцева.

— Про концерт не забыли?

— Помним, Юлия Александровна, — ответило несколько голосов. — В шесть часов.

— Верно. Не забудьте: у всех свежевыглаженные белые рубашки и красные галстуки.

— А вы придете, Юлия Александровна?

— Да, вместе с Клавдией Павловной.

Девочки гурьбой высыпали с крыльца во двор, залитый январским солнцем.

Таня щурится от слепящего снега, улыбается березкам, синим от инея. И радость, огромная и непонятная, заливает ее. Все хорошо: и хохочущие подружки, и снежная крутизна Солдыря, и концерт художественной самодеятельности в Доме культуры, где Таня читает стихотворение о Ленине.

4

Таня заканчивала начальную школу, когда семью Барамзиных постигло несчастье: скончался Николай Макарович. У Марии Митрофановны было тогда шестеро детей.

Если бы не забота государства да не та особая сплоченность и взаимопонимание, которые чаще всего видишь в больших трудовых семьях, — тяжело бы пришлось этой простой русской женщине, хотя характером и смекалкой природа ее не обидела и руки у Марии Митрофановны были трудолюбивые. Вместе с детьми справлялась она с нехитрым домашним хозяйством. Надо пол вымыть, белье постирать, одежду починить, обед приготовить, с Маняшей, самой младшей в семье, поиграть, — во всем у матери есть помощницы. Улыбнется Мария Митрофановна, тихо вздохнет — не то от усталости, не то от счастья: хорошие растут дети.

А дети росли. Соберется вечером вся семья, кто-нибудь вслух читает письмо от Ольги из Кирова, — она учится в медицинском техникуме, две дочки и сын уже работают, Таня поступила в ФЗС (фабрично-заводскую семилетку).

Мария Митрофановна.

В школе была необычной для учащихся бригадная система обучения. Классы делились на группы во главе с бригадирами. Каждый в бригаде отвечал по предмету, который он хорошо знал. Ответил по истории Василию Алексеевичу на «отлично» — хвала всей бригаде. А другой ответит за тебя Анне Васильевне по русскому или, скажем, такому строгому учителю, как Александр Леонидович Рубинский, — по немецкому языку. Таня, как правило, отвечала по литературе и географии.

Был еще такой предмет — труд. Ходили всем классом в столярные и слесарные мастерские. Делали табуретки, молотки, изучали инструмент.

Всем особенно нравилась школьная столярка. Там всегда было тепло, пахло свежей стружкой и клеем. Однажды класс, в котором училась Таня, представил на городскую выставку рамки, шкатулки, полочки, подставки и даже этажерку, — все это выпилили, обстругали, сколотили и склеили в своей маленькой мастерской, а потом, после закрытия выставки, отдали в детдом.

Тане с товарищами частенько приходилось дежурить в детском саду. И туда никто не шел с пустыми руками. Мальчики заранее вырезали в столярке фигурки из дерева, а девочки шили тряпичных зайчиков и медведей, рисовали героев русских народных сказок. Как радовались детишки!

Все учителя в школе знали неугомонный Танин характер: не сегодня, так завтра эта Барамзина что-нибудь придумает.

И верно. В один прекрасный день (это было уже в 6 классе) узкий школьный коридор с одним окном на улицу превратился в танцевальный зал. Ада Пинегина, Тамара Злобина и Таня Барамзина стали заправскими хореографами. Было совсем неважно, что не звучала музыка. Напевая мелодии, ребята усердно разучивали на переменах краковяк, падеспань и коробочку. Директор ФЗС Василий Алексеевич Ушаков, чуть прищурив умные, внимательные глаза, с улыбкой смотрел на танцующих и на осторожную реплику одной слишком осторожной учительницы: «А нет ли во всем этом дурного?..» — заметил:

— Не вижу. Скорее напротив: удачное сочетание культуры и физкультуры. — И уже серьезно добавил: — А вот о настоящем зале и танцевальном кружке для учащихся стоило бы подумать нам всем.

5

Нет ничего лучше весеннего обновления природы, яркого и стремительного. Оно приходит неожиданно, ширится и растет и, точно бурные воды, увлекает за собой все, заставляя двигаться, жить, шуметь и радоваться.

— Мама! — Таня рывком сбрасывает одеяло. — Мама, — шепчет она, боясь разбудить сестер.

Из кухни, держа в руках широкий нож и недочищенную картофелину, выходит Мария Митрофановна.

— Чего тебе, доченька?

— Мама, ты слышишь? — Мария Митрофановна прислушивается. — Лед на Чепце тронулся!.. — в голосе девочки торжество.

Мать уже знает, что Таня быстро накинет на себя что-нибудь, позовет подружек и — на Чепцу, смотреть ледоход.

— Дня через три-четыре начнется грузовой сплав по всей матушке-Чепце, — говорит Мария Митрофановна, — Уроки приготовила? — спрашивает она дочь, но спрашивает больше для порядка: она знает, что Таня выполнила задание накануне, хоть учится во вторую смену.

— Да, мамочка, — отвечает Таня.

Мать смотрит на дочку и неожиданно для себя делает вывод: а Таня-то выросла, стала стройнее. Подумать только, уже заканчивает семилетку.

— Чашку чаю выпей, иначе не отпущу.

Таня склонилась над широкой, пахнущей свежей краской воронкой умывальника. Ледяная вода обжигает кожу, но это не страшно.

Таня помогла матери дочистить картошку, покормила козу и, чувствуя себя вольной птицей, не вышла, а вылетела на улицу.

Кто не знает, что такое весенний ледоход на быстрой реке, тот вряд ли способен угадать ту неизбывную радость и волнение, которые теснились в груди пятнадцатилетней девочки и требовали выхода!

Чепца как бы расправила плечи, напряглась, и могучий ледяной массив не выдержал, треснул. Солнце и полая вода раздробили его на льдины и — началось!..

Таня стоит с подружками недалеко от большого старого моста. Ей хорошо видны деревянные ледорубы, обшитые железными листами. Они гордо выступают вперед, навстречу несущимся льдинам. А те, с грохотом и треском наползая друг на друга и поднимаясь, набрасываются на «стражников», охраняющих мост, раскалываются, тонут, потом снова всплывают уже по другую сторону моста, подставляя горячему солнцу белопенные спины или синеватые плоские животы.

Таня смотрит на эту борьбу и видит перед собой врагов и друзей. Льдины, тупые и напористые, — это враги. Полая вода, теснящая лед, быки-ледорубы, сдерживающие напор стихии, пытающейся разрушить, снести построенный людьми деревянный мост, — это друзья, сильные и надежные.

Мальчики подбегают к самому краю берега, туда, где, ткнувшись носом в землю, льдины останавливаются, замирают, потом, подталкиваемые другими, продолжают свое движение. Кто-то пробует стать на льдину ногами. Девочки, собравшись стайкой, кричат храбрецу, чтобы он возвращался обратно. Тот прыгает и, оказавшись по колено в воде, пружиной выскакивает на берег.

Таня хохочет, глядя на эту картину, потом, слушая рев ледохода, смотрит вверх на проплывающие облака и, вдохнув всей грудью чистый весенний воздух, декламирует в полный голос:

Шумят ручьи, блестят ручьи!

Взревев, река несет

На торжествующем хребте

Поднятый ею лед!..

Это были годы событий, о которых говорил весь мир. Прославили себя легендарными доходами «Седов» и «Сибиряков», совершили подвиг челюскинцы, прозвучали имена первых Героев Советского Союза.

Это высокое звание было присвоено 20 апреля 1934 года за исключительное мужество и отвагу, проявленные при спасении челюскинцев, Анатолию Ляпидевскому, Сигизмунду Леваневскому, Василию Молокову, Николаю Каманину, Маврикию Слепневу, Ивану Доронину, Михаилу Водопьянову.

Одна победа следовала за другой.

В июле 1935 года отправился в трехмесячное плавание ледокольный пароход «Садко». Это было первое недрейфующее судно, вышедшее на океанские глубины полярного бассейна.

Взволнованная событиями, Таня завела альбом-дневник, на обложке которого крупно вывела красным карандашом: «АРКТИКА».

— Конечно, — думала она, — начать сбор материалов надо с походов «Красина».

Таня перечитала все, что было связано с ледоколом и с именем отважного полярного летчика Бориса Чухновского. В ее дневнике появились заметки о ледовой одиссее «Красина» и фото из газет.

«Это началось в 1928 году. Молодцы — красинцы! Спасли итальянца Нобиле».

«Красин», несмотря ни на что, прорвался к Шпицбергену. С ледокола был спущен на лед самолет Бориса Чухновского. Он-то и нашел итальянцев. Люблю летчика Чухновского, он смелый!..»

«1933 год. Спасены охотники Новой Земли. И опять «Красин». Привез продовольствие, да еще в полярную ночь!..»

Прочитал я как-то строки Ярослава Смелякова из его комсомольской поэмы и подумал: им наверняка нашлось бы место в тетради Тани Барамзиной, уж они пришлись бы ей по сердцу:

…Чухновский молод и прекрасен,

Хоть не велик совсем на вид.

Но где-то там, как символ,

«Красин»

За ним у полюса стоит…

Ведь меж торосов и обвалов,

В тисках ледовых батарей,

Он заложил тогда начало

Всех наших общих эпопей…

Да, именно красинцы доказали своими экспедициями громадное значение согласованных действий авиации с ледоколом.

Под фотографиями летчиков — первых семи Героев Советского Союза Таня написала:

«Спасение челюскинцев помню, конечно, здорово. Вернее, помню, как все мы переживали: бегали друг к другу, волновались. Один раз даже проникли в радиоузел, чтоб нам сообщили последние новости».

Сколько юных сердец заставила биться четче и мужественнее величественная эпопея освоения Арктики, сколько будущих Матросовых и Космодемьянских воспитала она на подвиг.

После ФЗС пути Татьяны Барамзиной и ее подруги Августы Птицыной разошлись: Гутя решила закончить среднюю школу и поступить в медицинский институт; Таня подала документы в Глазовский педагогический техникум (чуть позднее — педучилище). Здесь она подружилась с Ниной Барминой, девушкой серьезной и несколько застенчивой. Уверен, что Таня хорошо знала в эти годы и Сашу Пряженникова, и Артема Торопова, и Виктора Князева, выпускников Глазовского педучилища, — все они потянулись к небу, и каждый позднее, в Великую Отечественную, немало сразил фашистских стервятников.

Смертью храбрых погиб при выполнении боевого задания штурман Виктор Петрович Князев, прожив на земле, как и Таня, меньше 25 лет.

Стали Героями Советского Союза Александр Павлович Пряженников и Артем Демидович Торопов.

Но вернемся к героине нашего рассказа.

Закончив Глазовское педагогическое училище, Таня получила аттестат, который документально удостоверял, что она выдержала испытания, обнаружив при этом следующие знания:

по педагогике — отлично,

по истории педагогики — отлично,

по методике русского языка — хорошо,

по методике арифметики — посредственно,

по методике естествознания — отлично,

по методике географии — отлично,

по методике истории — хорошо,

по школьной гигиене — отлично.

Восемнадцатилетняя Татьяна Барамзина стала учительницей.

СЕЛЬСКАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА

1

Село Качкашур, куда приехали учительствовать подруги, расположилось по обе стороны Сибирского тракта, километрах в девяти от Глазова, и насчитывало в те годы около 150 дворов.

И Таня, и Нина не раз бывали в Качкашуре во время летних походов, не раз проезжали его по дороге в Балезино, но сейчас они стали качкашурцами. И не просто жителями села, а учительницами: это звание обязывало ко многому.

Тане понравилось стоявшее почти у самой дороги длинное приземистое здание сельской школы со множеством окон: оно так напоминало ей родную школу на улице Короленко в Глазове, в которой она проучилась первые четыре года. А вот сейчас ей и Нине предстояло самим учить таких же детей, какими они были когда-то.

Над входом висел плакат: «С новым учебным годом!» В помещении был недавно закончен ремонт. Стены и пол пахли свежей краской, большая русская печка в дальнем конце коридора, полуосвещенная солнцем, резала глаза своей белизной.

Осторожно ступая по полу, хотя краска уже высохла, подруги подошли к одной из комнат и, открыв двери, вошли в класс. Таня подошла к доске и, повернувшись лицом к партам, мысленно представила себе первый урок.

— Здравствуйте. Меня зовут Татьяна Николаевна. Ребята, я буду учить вас читать и считать…

2

В одном из писем, отправленных в Глазов, Таня писала:

«Мама, здравствуй, родная! Дела идут неплохо. Много времени уходит на подготовку к урокам. Посещаю уроки других учителей: В. С. Горбушина, Е. П. Огневой, помнишь, я тебе рассказывала о них. Когда я слушаю Екатерину Петровну, мне хочется читать и читать, учиться и учиться.

Вчера был торжественный день у моих ребятишек, и у меня тоже. Ребята пришли в школу раным-рано, самым первым — Леня Ворончихин. Били в барабаны, пели песни на берегу Сепыча.

Помнишь, мы еще с Гутей пели не раз:

Дружно в ногу всем отрядом,

Барабанщик, не зевай, не зевай!

Мы со всеми нынче вместе

Вышли встретить Первый май,

Первый май!

Раз, два! Тра-та-та-та!

Раз, два! Тра-та-та-та!

Раз, два! Стой!..

Я, наверное, выглядела торжественно (в белом Олином платье, с галстуком на шее). Пришли родители. В общем, был прием в пионеры. Я рассказала ребятам про Павлика Морозова. Потом сама повязывала им галстуки. Я сейчас комсомольский секретарь, работы хватает. Занимаюсь с неграмотными. В общем, продолжаем культурную революцию. Всех целую. Таня».

Таня быстро сблизилась с коллективом учителей, часто посещала уроки коллег. Сама готовилась к урокам тщательно, старалась применять активные методы обучения. Помогла ей глазовская столярка: многие наглядные пособия она изготовила вместе с ребятами.

Первая активистка по ликвидации неграмотности, Таня не давала покоя своим взрослым «ученикам», и уже через год эта настойчивость дала хорошие плоды: многие ее ученики могли читать и писать.

3

По воскресеньям Таня ходила в Глазов повидаться с родными, купить новые книги. Возвращалась иногда поздно. Так было в один из октябрьских вечеров 1938 года.

…Нина бросила в печку пару березовых поленьев. Зябко кутаясь в шаль, подошла к настенным часам, потянула за гирьку. «Давно уж пора бы ей вернуться, не случилось ли что в дороге?» — подумала она с тревогой.

Нина подошла к окну и, отодвинув банку с веткой орешника, чуть приоткрыла створку. В комнату тотчас ворвался холодный северный ветер.

Село утонуло во тьме.

Нина закрыла окно, поправила фитиль в лампе: по бревенчатым стенам, оклеенным старыми пожелтевшими номерами «Ижевской правды» и «Жизни крестьянина», заплясали тени и вскоре утихли.

Придвинув к себе стопку тетрадей, учительница низко склонилась над столиком.

В комнате установилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и шелестом переворачиваемых страниц.

Но вот скрипнула калитка, потом ее с силой захлопнули. Нина услышала знакомый топот сапог по лестнице. В дверь забарабанили.

«Пришла наконец-то!» — мягкая улыбка скользнула по Нининому лицу.

— Ой, Нинка, новости слышала? — с порога закричала Таня, как только ей открыли дверь. — Нашли! Понимаешь? На-шли…

Сбросив на пол вещевой мешок, Таня подхватила подругу и, громыхая кирзовыми сапожищами, завальсировала с ней по комнате.

— Господи! — Нина остановилась, не разделяя пока Таниного восторга. — Разденься прежде. Грязи-то нанесла!

Таня продолжала неистово кружиться и, чтобы не испытывать больше терпения подруги, громко запела-задекламировала в такт вальсу:

Их нашли… Ля-ля!

Всех нашли… Ля-ля!

От неожиданности Нина присела на кровать. Девять дней не было никаких известий о судьбе славных советских летчиц Расковой, Осипенко и Гризодубовой. В тайгу шли жители местных селений, красноармейцы, охотники. Десятки самолетов кружились над местами, где мог совершить посадку отважный экипаж самолета «Родина».

— Танюша! — Нина, всегда сдержанная и серьезная, бросилась к подруге и крепко обняла ее. — Это же замечательно! Нет, правда, Танька? Не разыгрываешь?

— Честное комсомольское!

— Здорово!

— Здорово — не то слово. Иначе и быть не могло!

— Тише. Сосед проснется, задаст нам жару.

— Гриша? О! — Таня широко улыбнулась. — Сейчас я его удивлю. Сейчас, дай только сапоги сниму… По радио передавали, значит, завтра в газетах будет.

Пыхтя и изворачиваясь, Таня стянула сапоги. Хорошенько умывшись с дороги, она достала из вещевого мешка новые туфли.

— Та-анька! — ахнула Нина. — Какие красивые! Купила?

— Ага. Ну, как я выгляжу? Модно?

— Еще бы!

— Люблю шикарно одеться! — произнесла Таня тоном заправской щеголихи, но, не выдержав до конца своей роли, расхохоталась. — И ты, Нинок, туфли надень — праздник! Чай горячий?

— Трижды согревала.

— Чудесно. Напьемся на радостях.

Таня выбежала в сени.

Она быстро сходилась с людьми и, хотя Григорий Кириллович работал в школе месяц с небольшим, в первые же дни знакомства перешла с ним на «ты» и называла запросто Гришей.

— Гриша, к нам! Вставай немедленно!

— Сумасшедшая да и только! — вскрикнула Нина, но поспешила достать из-под койки свой чемодан.

— Сейчас придет, — сказала Таня и снова кинулась к вещевому мешку.

— Что там еще, в походном ранце? Держи, это гостинцы от мамы. Это надо в кладовку. Нин, смотри: теперь у нас книг по методике — завались. Рада? И еще рассказы Чехова, «Фома Гордеев», а вот Короленко — «История моего современника».

— Молодчина ты у меня, — сказала Нина. — Да только зла на тебя не хватает. Ходишь в такую темень одна, с громадным мешком.

— Подумаешь, какой-то десяток километров! — рассмеялась Таня.

— Ладно, садись, потом с книгами разберемся.

Таня сняла косынку. Волосы у нее были короткие, «под горку». Она легонько провела по ним рукой.

— Ой, Нинка, какой завтра урок будет! Во-первых, слово о наших героических женщинах… Жен-щи-ны, Это звучит гордо.

— А что? Это и в самом деле звучит великолепно. Ох, — засуетилась Нина, услышав стук в дверь.

— Входи, Гриша, открыто.

Таня вскочила с табуретки и, подбежав к учителю в тот момент, когда он перешагивал через порог, выпалила:

— А я из Глазова!

Гриша, Григорий Кириллович, высокий, сутуловатый юноша лет девятнадцати-двадцати, смущенно пробормотал что-то вроде «да-да».

— Вы прямо к столу проходите, Григорий, — сказала Нина, обретя уже свой обычный уверенный тон.

— Я… с удовольствием, — учитель сделал несколько шагов к столу. На нем был новый, бежевого цвета пиджак в талию и галстук в полоску, с модным узлом шириною в ладонь.

Прежде чем сесть, он кашлянул в кулак и неожиданно громко и четко, как на собрании, произнес:

— Разрешите мне поздравить вас…

— С чем? — удивленно спросила Таня.

— С подвигом ваших сестер. Здорово, ничего не скажешь!

Нина с Таней переглянулись. Потом обе в недоумении посмотрели на Григория.

— А вы… вы откуда об этом знаете?

Григорий хмыкнул и взглядом показал на стенку, разделявшую их комнаты. Девушки покатились со смеху. Григорий хотел было обидеться, но Нина с укором обратилась к Тане:

— Ну, кому я говорила — не кричать? Удивили Григория Кирилловича, нечего сказать.

— Все равно он от нас эту новость услышал, — резюмировала Таня. — Гриша, держи бокал. Отпразднуем это событие.

В Качкашуре.

Сначала попили горячего чаю, настоянного на листьях смородины. Потом Григорий принес свою гитару, и стали петь «Катюшу», «Орленка», «Нас утро встречает прохладой», «Распрягайте, хлопцы, коней». Таня запела задорную комсомольскую конца двадцатых годов:

Гей, комсомолия, марш вперед, —

Жизнь на борьбу и работу зовет…

Нина с Григорием дружно подхватили припев про юных ленинцев, в которых отвага пенится. А Таня продолжала:

Наши шаги далеко прозвучат,

Знай, мол, рабфаковцев и фабзайчат…

Потом все втроем танцевали вальс, а Григорий попробовал даже сплясать цыганочку.

Никто бы не подумал, глядя сейчас на этих молодых людей, что завтра в школе они будут самыми серьезными. Наверно, шумели и смеялись бы до утра, если бы Нина не прервала веселье строгим голосом:

— На сегодня хватит. Все село разбудим.

— Да, да, — согласилась и Таня. — А завтра после уроков — комсомольское собрание. Первый вопрос, — она подняла пустой чайник и стукнула по нему ложкой, — первый вопрос: текущее-наболевшее. Второй (дзинь!..) — прием новых членов.

Таня присела к столику, облокотилась на него, подперев щеки руками, и тихо закончила:

— Вы знаете, друзья, тот день, когда меня приняли в комсомол, я помню, как сегодняшний…

Таня была уже в постели, когда Нина, задержавшись немного в сенях, на цыпочках вошла в комнату, тихо прикрыв за собою дверь.

— Не осторожничай, я не сплю, — не скрывая улыбки, прошептала Таня. — О чем вы секретничали?

— В город приглашал. Там, говорит, хороший фильм идет. «Мы из Кронштадта».

— Я смотрела. Пойдешь?

— Не знаю.

— А я знаю: пойдешь.

— Спи лучше.

— А ты?

— Я еще две тетради проверю.

— Ты лучше утречком встань пораньше.

Таня прислушалась к тиканью часов, приподнялась и тронула рукой маятник.

«Тик-так… Как сердце. Только быстрее», — подумала она и приложила левую руку к груди.

— Нинок, — снова послышался ее шепот. — Ты очень умная, и все-все знаешь, скажи мне: можно определить, что человек, которого ты когда-нибудь встретишь, действительно полюбит тебя навеки?

Нина подавила улыбку, оторвалась от тетради.

— Навеки? Любовь трудно скрыть, да она и не нуждается в этом. Слушай, кого ты встретила?

— Это я так, — Таня вздохнула, взбила свою подушку в пестрой наволочке, легла, свернувшись калачиком.

— Ох, в городском магазине я блузку видела, красивую, как у артистки, — сказала она и вновь оживилась. — Воротничок одинарный, сборочки и черный ремешок… Нина?

— Что, Танюша?

— Почему я такая?

— Какая же?

— Взбалмошная, что ли. Лежу, думаю, и как-то неловко за себя, стыдно… Повсюду такие события… Испания, война в Китае, подвиги наших летчиков… Эх!

Нина подошла к кровати, выговаривая на ходу:

— Хватит тебе казниться. Никакая ты не взбалмошная, самый нормальный человек. И оставайся всегда такой на здоровье, не задирай нос.

Таня рассмеялась.

— Завтра не буду. А сейчас при всем желании не могу: мой нос все равно в потолок смотрит.

Она вдруг вскочила, вспомнив нечто важное.

— Будешь в Глазове — купи газеты. Там все-все подробно будет. С портретами!

— Хорошо.

— Спокойной ночи. Ты тоже ложись.

В селе Качкашур потух последний огонек.

Несколько лет учительствовала Барамзина в удмуртских деревнях Омутница, Качкашур, Парзи. Но мысль о том, что в сущности она еще знает очень мало, что надо продолжить образование, все настойчивее овладевала ею. Летом 1940 года Таня отправила в Пермь письмо — заявление на имя директора педагогического института.

«Желаю поступить в институт на географический факультет, прошу допустить меня к приемным испытаниям».

Ответ из Перми пришел положительный.

НАКАНУНЕ

1

Таня очень волновалась: как-никак, сегодня решалась ее судьба. «Приняли или нет?» — думала она, подходя к желтому, со множеством колонн зданию географического факультета Пермского педагогического института.

Таня поднялась по каменным ступеням. Народу в коридорах было множество. Группа студентов стояла около огромной, в полстены, карты Пермской области: они побывали на летней практике и сейчас оживленно делились впечатлениями. Девушка в очках и футболке с красным воротником аккуратно наклеивала на доску фотографии, сделанные самими студентами. Сверху было четко и любовно выведено: «По Кавказу и Крыму», «По Алтаю».

«Кому Крым и Кавказ!.. — вздохнув, с завистью подумала Таня. — А кому… Эх, если бы приняли, я хоть на Северный полюс, да еще с каким удовольствием!»

Таня повернула направо, минуя белую, в старинном стиле арку, и пошла по узкому длинному коридору.

Всюду шумели.

— Коля, сколько?

— Международная!.. — Больше и не надо.

— Чуть не засыпался!

— Боря, приняли?

Вместо ответа долговязый Боря широко развел руками, сопровождая жест не менее шикарным «ну!».

Тане было из-за чего беспокоиться. «Историю народов СССР» и «Географию» она сдала на отлично, а вот русский язык… Ну, не обидно ли: так любить книги, отдавать им все свободное время — и получить жалкий «пос». Даже лицо преподавателя, принимавшего у нее экзамен, казалось ей все эти дни по крайней мере несимпатичным, хотя где-то в глубине души Таня отдавала себе отчет в том, что к русскому устному она могла бы подготовиться гораздо серьезнее. «Еще учительница!» — подумала Таня о себе и огляделась вокруг: ей показалось, что эту фразу она произнесла вслух и все без исключения сейчас только и смотрят на ее пухлое, наверно, покрасневшее от волнения лицо.

Около длинного списка с торжественно-строгой надписью «Приказ № 83 от…», вытягивая шеи, точно птенцы, теснились абитуриенты.

— Есть! На сто процентов стипендии! — крикнул своему приятелю какой-то паренек в черной куртке.

— Порядок, Афоня, вместе продержимся, — пошутил его товарищ. — Меня зачислили без стипешки, иначе другим не хватит.

Таня попыталась было протиснуться ближе к списку, но это ей не удалось.

То ли выражение лица у нее было жалкое, то ли комично выглядел на ней съехавший набок в этой толчее берет, но рослый парень, неторопливо шагавший мимо, вдруг остановился и участливо спросил:

— Хотите провериться?

— Ага, — мотнула головой девушка.

— Фамилия?

Таня ответила. Парень прищурил глаза и пробежал по списку, ряд за рядом.

— Странно… — пробормотал он. — Как, говорите, фамилия?

— Барамзина… — упавшим голосом произнесла Таня и направилась к выходу.

— Постойте! — вдруг услышала она сзади. Парень подбежал к ней, взял за руку и, смело проведя ее вдоль стены прямо к доске с приказом, ткнул длинной рукой в самое начало списка, в котором после заглавной строки «Зачисляются с 1 сентября 1940 года следующие студенты» Таня увидела свою фамилию, имя и отчество.

— Удивительно, — рассмеялся парень. — Ваша фамилия стоит в списке второй, а я сразу помчал дальше: Бузина, Бабикова и тэ дэ.

Таня еще раз внимательно посмотрела на свою фамилию, отпечатанную на машинке крупными буквами, и потом уже, обернувшись, счастливыми глазами посмотрела на парня.

— Спасибо!

Они познакомились. Веселого парня звали Геннадием. Фамилия его была Зверев. Когда они шли по коридору, Геннадий то и дело здоровался.

— Это сам Павлюченков, председатель приемной комиссии, — говорил он. — А вот… Здравствуйте!.. Генкель — по русскому языку.

— Знаю, — чуть смутившись, сказала Таня. — Но откуда вы знаете всех преподавателей?

— Не только их, Таня. Я и студентов знаю. С вами, первышами, правда, еще не со всеми успел перезнакомиться. Члену институтского бюро комсомола надо знать всех.

Таня с уважением посмотрела на собеседника. На груди его поблескивал значок «Ворошиловский стрелок».

Геннадий много рассказывал об учебе в пединституте. Таню удивило и обрадовало, что она пройдет практику по геологии, и по землеведению, и по географии растений и почв, и по топографии, и еще комплексную полевую практику.

— Знаете, Таня, а меня страшно интересует, как вы там учительствовали, на селе?

— Как все сельские учительницы, — сказала Таня. — Мне там нравилось.

Так за разговором они и добрались пешком до общежития, большого четырехэтажного здания, перед окнами которого росли невысокие липы.

2

Для Тани началась новая жизнь. Такая же, как у всех студентов института, с радостями и заботами, с зачетами и незачетами, с бессонными ночами во время экзаменов.

Училась Барамзина на Заимке, их корпус был неподалеку от станции. Здесь у Тани появилось много новых друзей. Довольно часто встречалась она и с Геннадием, хотя у него много времени отнимала общественная работа: полдня Геннадий проводил обычно в главном корпусе института, где находились комитет ВЛКСМ и партком.

При встрече они крепко пожимали друг другу руки, как давние знакомые.

— Привет, первыш, как дела? — обращался он к первокурснице. — Может, в воскресенье за город всем общежитием, а?

Отказов он не любил, ранним утром приходил с товарищами, стучал в двери:

— Подъем! Пора вставать, красавицы, все свое счастье проспите!

Зная характер комсомольского вожака, девчата, поеживаясь от холода, принимались за утреннюю зарядку.

— Тань, — молила подругу Люба Жакова, — скажи ему что-нибудь… Скажи, что я больна. Спать хочется.

Стук в дверь повторялся.

— Подъем — и никаких гвоздей!

Вскоре вся компания молодых географов, бодрых и хохочущих, сбегала вниз к Каме.

Геннадия, студента последнего курса, хорошо знали в институте. Таню удивляло, как он мог на отлично учиться, быть секретарем бюро факультета, пропагандистом комсомольской организации, членом предпраздничных комиссий. Многие студенты, в их числе и Барамзина, старались походить на него, активно включались в общественную работу.

Таня стала агитатором группы, вступила в кружок военной обороны.

Все складывалось в жизни Барамзиной так, как, наверное, у большинства молодых людей: сначала школа, потом работа, затем институт; все радует: и капля росы, задержавшаяся на листе подорожника, и верный товарищ, локоть которого чувствуешь, сидя в аудитории, и даже затянувшийся на целый день мелкий моросящий дождик, — все радует в жизни, когда тебе только двадцать с небольшим и впереди ясная дорога.

В Перми Таня и Гутя снова нашли друг друга. Конечно, встречались далеко не каждый день, как в детстве: Августа Птицына заканчивала медицинский институт и проходила серьезную и трудную практику в клинике; напряженными были учебные дни и у студентки первого курса Татьяны Барамзиной.

И все-таки, хоть иногда, они встречались, делились мыслями и впечатлениями, вспоминали детские шалости.

В конце весны сорок первого года Августа, уже получив назначение в районную больницу, решила съездить в Глазов повидаться с родными. Она зашла к Тане, спросила, что передать родным.

— Поцелуй маму, сестренок. А вот это Натанчику. Читай, — Таня протянула подруге открытку с изображением длиннорогого архара и коробку конфет. И раньше, живя в Качкашуре, и сейчас она не забывала любимого племянника Натана: уж он-то всегда мог рассчитывать на тетитанин подарок.

— «Натанчик, посылаю тебе козочку, такую, какая есть у вас дома, — прочитала Гутя. — Скажи, чтобы Маня написала от тебя письмо. Часто ли ходишь на уличку?»… Ой, какой солидный козел, каждый рог по полметра!.. Танюша, а ты когда в Глазов? — спросила Гутя.

— Передай, скоро приеду.

Подруги расцеловались на прощание.

Сейчас, когда я смотрю на открытку с изображением горного козла и автографом Татьяны Барамзиной, я с глубокой печалью думаю о том, что это была последняя встреча Тани и Гути.

3

Партия призвала: «Все на борьбу с фашизмом!»

По всей стране проходили митинги. Всюду слышались гневные слова советских людей:

— Не дадим пройти коричневой гадине, разгромим коварного врага!

23 июня в актовом зале Пермского педагогического института собрались преподаватели и студенты.

Первым выступил секретарь парторганизации Перепеченко:

— Гитлеровские псы напали на нашу Родину, они хотят отнять у нас свободу и жизнь. Не бывать этому! Все мы готовы взять в руки винтовки и дать фашистам отпор.. Сплотимся же сильнее вокруг нашей коммунистической партии…

Затем выступил студент-комсомолец с физмата, потом Геннадий Зверев, от историков — Саша Еремин…

Таня стояла, прижавшись к стене, и каждое слово выступающих проникало в ее сердце.

— Правители фашистской Германии решили отнять нашу счастливую жизнь. Но они просчитаются. Орда озверелых убийц будет уничтожена!..

«Как все изменилось в один день, — думала Таня. — Еще вчера с утра играла музыка в саду имени Горького, повсюду продавали цветы, сотни людей отдыхали на Каме, рекламные щиты призывали посетить зоосад. И вот… Немцы бомбят наши города, убивают тысячи жителей… Германский фашизм идет в атаку…» — всплыли в памяти где-то еще в детстве услышанные слова.

— В борьбе с врагами социалистической Родины мы будем рядом с мужчинами, — громко говорила какая-то студентка. — Я, да и все вы, наверное, видели кинофильм «Фронтовые подруги». Там была война с белофиннами, и девушки показали себя. Мы тоже пойдем на фронт санитарами…

Когда Таня вышла с подругами на улицу, всюду был слышен из репродукторов сильный и уверенный голос Москвы. На площадях собирались тысячи трудящихся, чтобы послушать последние известия.

Во все райвоенкоматы области поступали многочисленные заявления патриотов о зачислении их добровольцами в ряды Красной Армии.

В начале июля из пединститута ушла на фронт первая группа добровольцев, через неделю — другая.

Стала военным врачом Августа Птицына.

Просьбу Тани об отправке ее на фронт военкомат не удовлетворил: девушек в начале войны брали неохотно. Другое дело, когда речь шла о врачах и профессиональных медсестрах.

Барамзина стала донором, поступила на курсы медицинских сестер.

Война коренным образом изменила многое в привычном укладе жизни, острее обозначила человеческие характеры, требовательно вызвала на самый передний план чувство ответственности и долга каждого перед Родиной…

Гутя (Августа Александровна Птицына).

Порывистая и деятельная по натуре, Барамзина, успокоив себя мыслью: «После войны доучимся», пришла в гороно с просьбой дать ей любую работу. Заведующая отделом, пожилая женщина с усталым лицом, предложив девушке сесть, внимательно выслушала ее, сняла привычным мягким движением руки круглые очки в узкой черной оправе, сказала:

— Вы понимаете, какое сейчас положение на фронтах. И в семьях. Мы взяли на учет всех детей, которые лишились отцов, а то и обоих родителей. Много эвакуированных. Среди них совсем маленькие дети. Конечно, и в школах нужны люди. Но еще серьезнее обстоит дело с детскими садами. Я рекомендую вам пойти в детский сад № 90 воспитательницей. Зарплата, правда, маленькая. Группа смешанная, дети всех возрастов. Работать придется в полторы смены. Согласны?

— Конечно.

— И еще. Судьба вашей предшественницы Розы Ивановны Сталино сложилась трагически. Она поехала лечиться на юг и погибла во время бомбежки в первые дни войны. Дети привыкли к ней. У вас, возможно, возникнут трудности. Конечно, на первых порах.

— Думаю, что все будет хорошо.

…Лютые морозы сковали деревья, ледяным штихелем выгравировали узоры на окнах, сделали из электрических проводов толстые неподвижные канаты. Люди не задерживались на месте, каждый спешил поскорее добраться до дома или до работы.

Таня, в поношенной заячьей полудошке, в бурках с галошами, сшитых из лоскутьев кожи, каждое утро спешила в детский сад на Сельской улице, где она теперь работала.

4

На вторую Ключевую улицу в Перми меня привело давнее желание встретиться с Татьяной Семеновной Васильевой. В небольшой уютной комнате, обстановка которой свидетельствовала о прочных старых привязанностях хозяйки, мы сидели за круглым, высоким столом, пили душистый чай с домашним яблочным вареньем и тихо беседовали.

Татьяна Семеновна, бывшая заведующая детским садом № 90, полная женщина («С сердцем у меня плохо…»), с типичным русским лицом и гладко причесанными волосами, рассказывала спокойно, подолгу задумываясь.

— Жила она у меня, тогда еще на улице Орджоникидзе, напротив зоосада, как родная, хотя были у меня свои дети, Аркадий и Фина. Мужа моего забрали в тридцать седьмом, в заключении и умер. Пришло время, когда его полностью реабилитировали, в партии восстановили. Ну да, я, кажется, отвлеклась… Так вот и жили вместе: все делили — и горе, и радость. Да ведь у всех было так: недоедали, не хватало дров, недосыпали. Тогда, помню, говорили и к месту, и не к месту: что делать — война!.. Кое-как скопили Тане на заячью полудошку… Ох, и любили ее на работе: и дети, и сотрудники… Постойте…

Татьяна Семеновна поднимается, подходит к комоду и, бережно достав из ящика две фотографии, показывает их мне. На одной из них, увеличенной с маленького снимка, присланного с фронта, Барамзина в пилотке, в серой шинели, на другой…

— Вот. Ну-ка, найдете ли своих знакомых? — хитро улыбается моя собеседница.

Я без труда нахожу Таню, юную, красивую, в темном жакете. Узнаю и Татьяну Семеновну, узнаю по глазам, которые у нее, пожалуй, ничуть не изменились: взгляд ясный, прямой, спокойный. Забегая вперед, скажу: я так долго, любовно и внимательно разглядывал эту редкую фотографию, так дотошно расспрашивал Татьяну Семеновну, кто еще изображен на снимке, что она, сжалившись, подарила мне ее, когда мы прощались.

— Ребятишки у Тани росли развитые, что и говорить. Все могли: зверюшку слепить, а то и солдата с гранатой, цветы посадить, стихов много знали. Вышивали кисеты для воинов и носовые платки. Что еще?.. По утрам, после зарядки, влажным полотенцем обтирались до пояса, — тут уж им от Татьяны Николаевны спуску не было, всех приучала к закалке… Любила она петь, и дети тоже. В то время в детском саду еще не было пианино. Татьяна Николаевна музыкальные занятия проводила под патефон. Все вместе пели «Орленка», «Эх, хорошо!» и «Куплеты тореадора». Каким образом эта пластинка оказалась в детском саду, никто не знал, но слушали ее с удовольствием и взрослые, и дети.

В детском саду.

Татьяна Семеновна задумывается, повернув голову к окну, а я в это время кладу на колени блокнот, чтоб не было видно, пытаюсь что-нибудь записать для памяти.

— В начале войны у нас в детском саду жила девочка из Ленинграда, эвакуированная, и Татьяна Николаевна учила ее грамоте за два класса. Когда девочку увезли, то приняли ее в школу уже в третий класс. Девочку звали Ирочка, а фамилию я уже забыла… Нет, помню: Ирочка Пирогова… Еще расскажу. Как-то Таня отдала своей подруге Зине, воспитательнице другого детсада, черную юбку. «Ты что это? — спрашиваю. — У самой ведь нет ничего». — «Как это нет? — смеется. — У меня еще плюшевая жакеточка есть — шик, блеск, красота! У Зины вот совсем ничего нет. Пусть поносит». Потом она отдала Зине и серое пальто — поносить. Сама Таня проходила до теплых апрельских дней в своей заячьей полудошке.

Незаметно сгустились сумерки, Татьяна Семеновна включила свет. Я взглянул на часы и понял, что давно пора покинуть уютную комнату и ее гостеприимную хозяйку. А Татьяна Семеновна снова взяла с комода увеличенный Танин портрет, присела и раздумчиво сказала:

— Детей ведь по-разному можно учить труду. Лучше учить на себе. Это она умела. Бывало, грязно в садике: что поделаешь, у технички работы уйма, не всегда управится, а то и больна. Таня скажет старшим воспитанникам: «Ну-ка, ребята, поможем тете Дусе. Берите тряпки, пол будем мыть вместе. Кто справится с заданием быстрее и лучше?» — и первая начинает мыть. Мы тогда все сами делали: и дрова на зиму готовили, и картошку сажали, и штукатурили, и малярили. Где можно, и дети нам в помощь. Зато никто, — я-то многих своих воспитанников и сейчас вижу, — никто в белоручки не вышел…

5

В ту чудесную пору, когда ветки черемух одевают белый кружевной наряд и воздух напоен ароматом, Таня познакомилась с Андреем.

Было это уже под вечер. Солнце почти опустилось за горизонт и переливалось в чистых стеклах растворенных настежь окон красными и оранжевыми цветами.

Таня шла из детского сада с воспитанниками Зоей и Толей, жившими неподалеку. Дети ловили по дороге майских жуков и опускали их в стеклянную банку.

— Татьяна Николаевна, — сказала Зоя, — а в том доме дядя Андрей живет. Он с войны приехал;

— Фашистов бил, — уточнил Толя. — Та-та-та-та!.. — и мальчик, прижав к груди банку с жуками, изобразил автоматную очередь.

— Во-он! — протянула Зоя и показала рукой. — Дядя Андрей.

У ворот на старом самодельном диванчике сидел парень в серых брюках и выцветшей военной гимнастерке с расстегнутым воротничком. На смугловатом лице четко выделялись большие, с синеватым отливом черные глаза. Его левая рука повисла на перевязи. Рядом лежала тросточка;

— Дядя Андрей, у меня-то вот что! — подбежал к нему Толя и показал банку, на дне которой было несколько жуков.

— Ну-ну, — Андрей взял банку. — А знаешь что, брат, отпусти-ка ты их на волю, пусть себе летают..

— Не-е… Они вредные. Спросите Татьяну Николаевну.

— Сейчас спросим, — Андрей тяжело поднялся, опираясь на тросточку. — Татьяна Николаевна, — он сделал несколько шагов к девушке, а та с помощью платочка управлялась в этот момент с непослушным Зойкиным носом. — Извините. У нас тут спор возник с Анатолием. Я говорю, чтоб он выпустил этих жуков, а он мне твердит, что эти жуки — вредители. Так как же, Татьяна Николаевна?

Девушка уловила в глазах Андрея смешливые искорки. Она улыбнулась.

— Майские жуки, конечно, вредители, особенно личинки. Но этих немножко жалко. Уж пусть Толя сам решает: дать им свободу или не дать. Ну, идемте, — она взяла Зою и Толю за руки.

— Постойте, — сказал Андрей. — Может, присядете ненадолго. Пусть дети поиграют. Честное слово, тоскливо одному, Татьяна Николаевна, а! Поймите меня.

— Давайте присядем, — просто согласилась Таня. Ей и самой хотелось поговорить с этим юношей, услышать рассказ солдата жестокой войны: как там, на фронте?

Дети страшно обрадовались, получив разрешение еще побегать на улице, а Таня с Андреем завели беседу, равно интересовавшую обоих.

Девушка узнала, что Андрей, закончив пехотное училище, оборонял Москву. Потом сражался с врагом на Смоленщине. В марте сорок второго получил в городе Велиже, в уличных боях, несколько ранений. Лежал в полевом госпитале, потом в Пензенской области, на станции Большаково, в Москве…

— А вы знаете, здесь много знаменитых москвичей и ленинградцев, — неожиданно вставила Таня. Андрей даже рассмеялся.

— Ну, а кто именно?

— Каверин, Панова, Тынянов.

— А-а, Юрия Тынянова знаю. «Смерть Вазир-Мухтара» он написал, про Грибоедова. Сильная книга.

— А вы его «Генерала Дорохова» и «Красную шапку» читали?

— Нет.

— Я вам принесу альманах «Прикамье», там напечатано. Замечательно пишет он о русском народе, мужественном и сильном.

— А иначе о нашем народе писать нельзя, — сказал Андрей: — Нельзя.

Таня увидела, как Зоя села на дорогу и с удовольствием, подбрасывает кверху пыль, ловко работая ручонками.

— Ой, нам пора, совсем забыла о детях.

— Увидимся? — спросил Андрей.

— Конечно, — сказала Таня. — Мы ведь совсем рядом. — Она протянула юноше руку.

Таня и Андрей подружились. По выходным дням они ходили в сосновый бор неподалеку от детского сада или бродили по берегу извилистой Мулянки. Андрей все еще не бросал тросточку, ходил, опираясь на нее: у него была перебита правая ступня. Рука его шла на поправку, и он снял повязку.

Вода в реке всегда была такая спокойная, а лес настолько тих, молчалив, что порой казалось: будто и нет никакой войны. Но только казалось.

Мысли Тани все чаще и чаще обращались туда, где шли тяжелые, кровопролитные сражения. Однажды она сказала:

— Эх, Андрей, ты вот большое дело в жизни сделал, а я… Ну, что я сделала для моей страны, для народа?

— Ты воспитываешь детей. Разве этого мало?

— Институтские мальчишки на второй день войны подали заявления. Сдавали последние экзамены — и прямо на фронт. Да и ты, Андрей, больше месяца в тылу не выдержал.

— То я. Ребятам легче, Танюша. — Он коснулся ладонью ее руки. — Какие у тебя мягкие руки.

— Они совсем загрубели, — сказала Таня.

— Нет. И глаза у тебя чистые, открытые.

Подул ветер, Таня повязала косынку.

— А тебе идет белый платочек, — заметил Андрей.

Таня вспомнила что-то, улыбнулась.

— Тетя Дуся из нашего садика говорит как-то: «Хорошо, у тебя физиономия-то красивая, любая одежда впору». Я вынула зеркальце, смотрю на себя: волосы короткие, щеки пухлые, нос кверху — мальчишка и мальчишка. Чуть не расплакалась.

Андрей расхохотался. Потом убежденно сказал:

— Ты красивая. Ты очень, очень красивая, Таня!

6

Таня ходила на работу через длинный, изогнутый, как скоба, железнодорожный мост. Она видела, как через станцию Пермь-II каждый день шли воинские эшелоны. «На фронт, на фронт!» — слышалось ей в громыхании проходящих составов.

Однажды Таня спросила маленькую воспитанницу:

— Почему у тебя глазки заплаканы, Лия?

Девочка немного подумала и сказала:

— Мама плачет, и я тоже плачу.

Услышав их разговор, проходившая мимо заведующая остановилась и что-то сообщила Тане шепотом, отчего девушка чуть побледнела, а глаза на мгновение выразили растерянность и тревогу.

Таня ласково взяла девочку на руки и тихо сказала, как клятву:

— Лиечка, родная моя девочка, я им отомщу за твоего папу.

В этот вечер Таня с Андреем смотрели в клубе завода «Красный Октябрь» кинокартину «Парень из нашего города». Домой возвращались молча, каждый был занят своими мыслями, навеянными содержанием фильма. Обоих взволновала судьба молодых людей Сергея и Вари, их большая, настоящая любовь.

— Андрей! — нарушила молчание девушка.

— Что, Таня?

— Там, на войне… страшно?

— Страшно. Но здесь — еще страшнее.

— Отчего?

— Там гибнут твои товарищи, а ты здесь ничем не можешь помочь им. Если бы ты знала, как хочется мне выкинуть к черту эту вот палку, взять вместо нее автомат и крошить, крошить всю эту нечисть…

— Успокойся. Я понимаю тебя. Ты смелый. У тебя даже имя такое — Андрей. Это значит: мужественный, отважный. — Она остановилась. — Смотри, какие яркие звезды. Как живые. Видишь вон ту, справа? Это она нам с тобой подмигивает.

— Ух ты! Звезда упала.

— Ты загадал желание?

— Я хотел бы играть в футбол, как до войны.

— Пусть звезды всегда улыбаются нам.

Июньским утром 1943 года Барамзина впервые пришла в детский сад с опозданием. На ее плече болтался пустой походный вещмешок. Войдя в кабинет заведующей, Таня сказала, что она уходит на фронт.

— Я там нужнее.

Рассказала, что была в райвоенкомате, прошла комиссию.

— В общем, оформили меня честь по чести. Только сначала придется подучиться.

Крепко-крепко обняла девушку Татьяна Семеновна. Поговорили, поплакали, помолчали.

— Иди, попрощайся с детьми, Танюша, я соберу тебя в путь-дорогу.

Барамзина вышла на крыльцо. Во дворе ребята расставляли деревянные кровати-раскладушки: близился «тихий час». В песочнике Вадим Гикало и Толя Штенцов играли в войну. Таня обошла здание и заглянула в палисадник. Там, перед самыми окнами, она посадила с ребятами три тополька.

Лия Калашникова подбежала к воспитательнице, прижалась к ней.

Серьезное и смешное — всегда рядом. Так и сейчас: Таня не смогла сдержать улыбки, вспомнив, совсем неожиданно для себя, комический случай. В детский сад пришли с проверкой из гороно. Все шло хорошо. Вдруг Лия побежала по раскладушкам и закричала:

— Сегодня Первомай! Пойду с флагом на улицу!

А на дворе — самая настоящая зима, с морозом да метелью!

Ребенка никто не мог успокоить. Тогда Таня спросила:

— А ты знаешь, Лия, песенку о Первомае?

— Не-ет.

— Как же мы праздник встретим? Позови всех ребят, будем учить стихи и песни о Первомае.

Лия послушалась. Вскоре все ребята маршировали; по кругу с майской песней Таниного детства:

Раз, два! Тра-та-та-та!

Раз, два! Тра-та-та-та!

Раз, два! Стой!..

Прощаясь с детьми, Барамзина сказала:

— Я, ребята, иду фашистов бить. Напишу вам обязательно, а вы отвечайте.

— Я нарисую вам самолет и звезду, — сказал Шура.

— Хорошо, Шурик. И как вы здесь будете жить, тоже нарисуйте, — попросила Таня. — Нелегко мне с вами расставаться, детки, а надо.

Когда Андрей пришел домой (он уже работал в Пермском паровозном отделении), мать молча протянула ему сложенную треугольником бумагу. Андрей прочитал записку:

«Все эти дни я вновь думала о подвиге Зои Космодемьянской, о маленькой Лие, которая осталась без отца, о тебе, Андрей. Я вспоминала все наши встречи. Хорошие и простые. Я знаю, Андрей, где мое место в жизни. И верю, что ты поймешь меня. Уезжаю сегодня в 8 часов. Таня».

Необычно ярким и пестрым выглядел перрон в эти минуты: девушки, с которыми Таня ехала под Москву, в Центральную школу снайперов, надели лучшие летние платья. Кто-то громко кричал прощальные слова, где-то плакали, в самом конце длинного товарняка затянули песню.

— Держись крепко, дочка, пиши, да почаще, — сказала Татьяна Семеновна.

— До первого ордена письма не ждите, — пошутила Таня. — Окончится война, будем опять вместе. Маму как хочется увидеть…

И, совсем по-ребячьи уткнувшись головой в грудь Татьяны Семеновны, заплакала. Но это было недолго.

— Хватит! — Таня улыбнулась сквозь слезы и повернулась к Андрею. Он стоял бледный, на правой руке, сжимавшей тросточку, четко обозначались синие жилки.

— Это очень несправедливо… — сказал он, глядя в сторону, — идти одной.

— Андрей, дорогой ты мой человек. Я не одна, я с тобой, слышишь?

Андрей крепко прижал к себе девушку. Из вагонов что-то кричали, махали руками. Раздался протяжный гудок паровоза. Таня не оглядываясь побежала к вагону.

Поезд тронулся с мета.

ФРОНТОВАЯ ДОРОГА

1

Когда Таня приехала в Вешняки, Центральная женская снайперская школа имела уже свои традиции: несколько снайперских подразделений, пройдя обучение в ее стенах, было отправлено на фронт.

Школа под Москвой была создана по инициативе ЦК комсомола в декабре 1942 года. Оранжерея парка с трехъярусными нарами, домишки барачного типа наполнились звонкими голосами девушек.

Конечно, трудно было молодым воинам, вчерашним студенткам и ученицам, жить по всем строгостям воинского устава, да еще в военное время.

Таня понимала: чтобы стать хорошим защитником Родины, надо стать настоящим солдатом. Вместе с подругами, изо дня в день она училась ползать по-пластунски, рыла окопы, стреляла по движущимся целям. Любовь к географии, год учебы в институте помогали ей быстро ориентироваться на местности, — а ведь многим эта наука давалась с трудом. В казармы приходили с занятий чуть живы. Стаскивали с себя грязную одежду: ползать приходилось в любую погоду. Порой хотелось уткнуться мокрым лицом в подушку и заплакать. Но девушки знали: там, на фронте, где гибли их же товарищи, труднее во сто крат, знали и ждали того дня, когда им будет доверена великая честь отстаивать родную землю.

Прошли лето, осень, наступила зима. Снова и снова, несмотря на мороз, девушки тренировались в изготовке, учились быстро и точно определять расстояние до цели и без промаха поражать ее.

Барамзина никогда прежде не думала, что быть снайпером — это большое искусство, что нужно, хоть и в считанные месяцы, пройти трудную теорию стрельбы и еще более трудную практику, прежде чем обрести уверенность: не промахнусь. Когда она с товарищами занималась, еще будучи студенткой, в кружке военной обороны и довольно метко стреляла из мелкокалиберной винтовки, путь снайпера представлялся ей совсем иным.

Сегодня снова практические стрельбы. Первое задание — пристрелка винтовки. Барамзина со снайперкой лежит, глубоко окопавшись, на огневом рубеже. Впереди — неподвижная мишень: белый квадрат, черная фигура фашиста с цифровыми пометками. Выстрел. Пуля идет влево. Девушка придает барабанчику другое положение. Выстрел. Уже точнее…

Когда винтовка пристреляна, дается задание, которое снайперы выполняют, особенно в последнее время, почти каждый день, — стрельба по движущимся мишеням на самых различных расстояниях.

Таня немножко волнуется. Кроме начальника ЦШС и своих педагогов-командиров, приехали товарищи с фронта. Где же, где же цели? Их должно быть четыре. Ага! Таня обнаружила еле заметные мишени, быстро определила расстояние до них и одна за другой поразила их меткими выстрелами. И все это за какие-то секунды!..

В школе снайперов.

— Такая на фронте не подведет! — сказал кто-то из фронтовых гостей, обращаясь к руководителям школы.

Услышанная фраза порадовала Таню куда сильнее, чем полученный на стрельбище зачет.

Этот вопрос:«Не подведу ли?» — давно волновал Барамзину. Еще в первый день учебы ей запали в душу слова начальника политотдела школы Екатерины Никифоровны Никифоровой:

— Снайпер — это не просто внимательность и меткость в стрельбе. Это выносливость, храбрость и огромная сила воли.

«Огромная сила воли… — думала Таня. — А есть ли она у меня? Не струшу ли, когда надо будет выстоять?»

Девушка не раз вспоминала случай, происшедший еще в детском саду. Она и техничка Евдокия Ельшина остались на ночное дежурство. Света в помещении не было. За окнами бушевала пурга. Вдруг послышался топот ног, в дверь забарабанили, раздались пьяные выкрики:

— Открыва-ай!

Женщины прижались друг к другу. Стуки усиливались, потом кто-то прильнул к окну.

— Что вам нужно! Уходите! — срывающимся от страха голосом крикнула Таня через дверь, а Дуся распахнула форточку и что есть мочи завопила;

— Дядя Фе-дя! Дядя Фе-е-дя!

Это сторож, жил он по соседству.

Пьянчуги посовещались и, не желая обострять обстановку, ушли.

На утро Таня и Дуся хохотали до слез, вспоминая ночные страхи.

— Нет, Дусенька, — сказала Таня, — я себе этого никогда не прощу.

Заканчивая снайперскую школу, Барамзина снова думала о том, откуда берется мужество.

«Вот Зина, она храбрая, это во всем чувствуется, никогда не сдрейфит. А я даже ночью через кладбище идти боюсь, — казнила себя Таня. — Ну, а если надо?..»

И на этот немой вопрос: «А если надо?..» — Татьяна Николаевна Барамзина ответила всей своей жизнью и смертью. Ответила так, как многие девушки — воспитанницы Центральной снайперской школы, которые проявили себя настоящими бойцами — дисциплинированными, морально и физически закаленными, способными на любой подвиг ради любимой Отчизны.

1 апреля 1944 года занятия в школе окончились раньше обычного. К девушкам пришла Екатерина Никифоровна, пришла как-то запросто, по-домашнему. Не было в ее словах обычной строгости, той официальности, которая определена уставом. Много смеялись, шутили. А потом начальник политотдела сказала:

— Ну что же, дорогие вы мои сестренки. Завтра — на фронт. Небось рады? Сколько вон Маша Перова просилась? Никакого покоя от нее не было.

Поднялся невообразимый шум, как будто курсанты напрочь забыли о дисциплине. Кто-то крикнул:

— Ура, девчонки! Кто-то сказал:

— Товарищ начальник политотдела, а это… не первоапрельская шутка?

— Нет, товарищи, это не шутка.

Глядя на Екатерину Никифоровну, все тотчас посерьезнели, выпрямились, приняли обычную военную выправку. А вскоре на торжественной церемонии вручения снайперских винтовок перед девушками выступили их наставники.

— Не забывайте, что встреча с врагом будет не из легких, и всегда помните, что вы защищаете Родину, что вы мстите за наших матерей и детей, за тех девушек-снайперов, которые уже не вернутся.

Татьяна Барамзина, как и ее подруги, бережно взяла винтовку с оптическим прицелом и поцеловала ее.

— Пусть эта винтовка будет отныне нести гитлеровцам смерть, пуля за пулей.

Вечером девчата писали письма родным. Написала в Глазов и Таня. Письмо это было не совсем обычным. В нем не было мелких житейских подробностей. Танино сердце требовало слов высоких и важных, как клятва, как исповедь:

«Мама, милая мама, теперь я снайпер. Умею держать в руках оружие и знаю, для чего оно предназначено. Завтра еду на фронт, и мне так много хочется сказать тебе, мама. Я знаю, как было тяжело тебе, когда умер отец. Но ты не поддалась тяжелому горю, не замкнулась в себе. Ты помнила о своем долге, и это чувство делало тебя необычайно сильной. Ты всегда старалась воспитать и сохранить в нас, твоих детях, самое лучшее. Работать, учиться, не унывать! — только это мы слышали от тебя. Себя помни, но о других не забывай никогда — часто повторяла ты.

Мама, я словно вижу тебя: твои добрые и умные глаза, до боли родные и знакомые морщинки на твоем лице, рано побелевшую голову. Много сединок твоих приходится, наверное, и на мою долю. Прости мне мои детские шалости, слышишь, мама?..

Мама, дорогая! Помнишь, я часто повторяла слова Короленко: «Человек создан для счастья, как птица для полета». Я убеждена, что не может быть счастья, если его не сделаешь своими руками, не согреешь живым теплом, не отдашь ему бо́льшую часть горячего сердца, а может быть, и все целиком.

Война идет священная, война не на жизнь, а на смерть. И если уж мне придется погибнуть, знай, что я погибла счастливой: умереть, достойно защищая родную землю, — это ведь тоже счастье, которое дается не каждому…»

2

Три долгих года хозяйничал враг на земле Белоруссии. Нельзя сказать, чтобы фашисты свободно разгуливали по этой земле, нет: десятки партизанских отрядов вели успешные действия и не давали гитлеровцам покоя ни днем, ни ночью.

Много горя принесли фашистские варвары советским людям: убивали, грабили, жгли, насиловали. Но пришло время возмездия. Теперь против немецкой группировки в Белоруссии встали перед Витебском, Оршей, Могилевом войска трех Белорусских фронтов, готовясь к решающей битве за освобождение от оккупантов всей республики.

Наша 33-я армия занимала перед наступлением рубеж Ленино — Дрибин, на северо-востоке Могилевской области. Сюда, а точнее — в деревню Соколовка, в начале апреля 1944 года прибыло пополнение из 42 девушек-снайперов, которые начали действовать в составе 252-го стрелкового полка. В числе этих снайперов была Татьяна Барамзина.

Уже 10 апреля она написала родным такие строки:

«Привет с фронта, дорогие мои. С 3 апреля на фронте. Нахожусь на белорусской земле. Наша армия стоит в обороне.

Встретили нас хорошо. 8 апреля первый раз попала я на передовую позицию. В этот день я убила двух фрицев. После первого фрица у меня дрожали руки и билось сердце, но вскоре все прошло, и у меня появилось желание бить и бить их как можно больше. На нашем фронте все спокойно, идет ружейная и пулеметная перестрелка. «На охоту» уходим в три часа утра. Вчера я убила еще одного фрица.

Мама, обо мне не беспокойся, все идет хорошо. В наступление ходить мы не будем, а если потребуется, то, конечно, пойдем и будем выполнять так, как положено, боевую задачу. Если долго не будет писем, пиши на штаб полка. Полевая почта № 02263 «О». С приветом Таня».

Получили и пермские воспитанники Барамзиной маленькую весточку — открытку с портретом Зои Космодемьянской:

«Дорогим деткам от Т. Н. Посылаю вам образ девушки-героини Зои Космодемьянской. Ребята! Пришлите мне свои рисунки. С приветом Татьяна Николаевна».

Каждый день, еще затемно, Таня и ее подруги шли «на охоту». Устраивались в окопе, в болоте, на дереве или в старой воронке и, тщательно замаскировавшись, терпеливо следили за тем, что делается у гитлеровцев, подстерегали их. Это был ежедневный смертный поединок с хитрым и жестоким врагом.

Апрельский снег обманчив: глядишь сверху — вроде бы снег, а стоит залечь — одна вода. Третий час лежала Таня в глубокой длинной канаве, у опушки леса. Накидка уже не спасала ее: шинель наполовину промокла. И все-таки девушка еще не выдала себя ни одним движением. Ей сообщили, что в этом районе немецкий снайпер убил двух советских связных. Надо было обнаружить фашиста и взять его на прицел.

Место было удобное: хороший обзор, возможность быстро сменить позицию.

Таня знала «характер» снайперов. Они могут часами лежать в одном укрытии и ничем не выдавать своего присутствия. Но вот полчаса назад, когда Таня вглядывалась в кустарник метрах в ста пятидесяти от нее, ей почудилось еле заметное движение. Подозрения пока не подтвердились. Тогда Барамзина решила прибегнуть к очень простому, испытанному, но все-таки далеко не безопасному методу всех снайперов. Она выставила из-за пенька пилотку, выставила на какую-то секунду. Но этой секунды было достаточно: в пилотке образовалась дырочка. Таня выдержала паузу, потом взяла толстый, раздвоенный в середине сук и, нацепив на него пилотку, воткнула его в землю. Как только пилотка показалась над пеньком, немецкий снайпер тотчас отправил в нее вторую пулю.

Теперь Таня точно знала, откуда бьет фашист. Она нажала на спусковой крючок. Кустарник замолчал.

Барамзина сменила позицию. В этот день она избавила мир еще от двух гитлеровцев.

3

Девушки-снайперы жили в двух больших деревянных домах. Их непосредственным командиром был лейтенант Григорьев, молодой, но уже, как говорят, понюхавший пороху офицер. Он и ставил перед снайперами боевые задачи.

Жизнь есть жизнь, хотя и фронтовая. И трудные, долгие часы единоборства с противником сменялись короткими минутами отдыха. Кто-нибудь из девушек брал гитару и тихо, совсем тихо начинал перебирать струны. И так же тихо, незаметно возникала хорошая песня.

Вот и сегодня, в теплый майский день, девушки-воины вернулись с «охоты», заботливо почистили винтовки, смазали их.

А потом сомкнулись в тесный кружок. Тонкий девичий голос начал

Ох ты, сердце,

Сердце девичье,

Не видать мне с тобой покою…

Песня по душе фронтовым подругам, она напомнила им мирные дни, заговорила с ними на одном языке, сердечном и томительном. Несколько голосов подхватили песню:

Пел недаром за рекою,

За рекою соловей…

Со скрипом отворилась тяжелая дверь, и на пороге появилась Барамзина. Лицо у нее было усталое, но довольное: видимо, поиск прошел удачно.

— Привет, девочки! — тихо сказала она, снимая пилотку и подсумок, и бережно поставила винтовку у изголовья своей кровати-времянки.

— Таня, жива-здорова! — девушки бросились к Барамзиной. — Ну, как?

Вместо ответа Таня бросила на нары одну за другой три гильзы.

— Так надо их бить! — воскликнула Зина. — Устала небось? — она схватила жестяную кружку, плеснула туда кипятку, бросила два куска сахару.

— Спасибо, Зина.

В ту же минуту раздался громкий стук в дверь, а вслед за тем всю избу заполнил хрипловатый голос комвзвода снабжения старшины Саломатина.

— Можно к вам? Здравьица желаю, девчата! Дай, думаю, зайду по-стариковски, свою душу согрею, и ваши тоже.

Саломатину давно за сорок, но он полон бодрости и энергии. Человек, как говорят, бывалый: до семнадцатого года пахал землю, был рабочим на Путиловском, воевал в гражданскую. Нрава он был веселого, и с ним было легко.

— Для вас, дядь Саш, всегда самое почетное место! — смеются девушки.

— Еще бы не почетное! Ну-ка, кто спляшет?

— Почта?! — кричит Таня.

— Точно, — подтверждает Саломатин. — Доверием пользуюсь. Приказано передать вам духовную пищу.

Старшина едва успевал называть фамилию, конверт мгновенно хватали у него из рук.

— Ой!.. От Семы! — и Саломатин получил звонкий поцелуй в колючую, пару суток небритую щеку. — Нога поправится, товарищ старшина, я вам полечку станцую!

— Запомним. Зыкова!.. Прохорова!.. А вот и тебе, Танюша, два голубочка.

Таня быстро пробежала глазами первое письмо: от Андрея!

«Я горжусь тобой, Таня, и думаю только об одном: скорей бы, скорей на передовую. Мне уже лучше, я уверен, мне совсем хорошо. Но как убедить врачей в том, что, кроме самых точных диагнозов, есть еще громкий, отчетливый голос сердца. Таня, я все равно приеду, приду, приползу. И это будет скоро, жди меня, только жди…»

Таня бережно сложила бумагу треугольником, положила в карман гимнастерки, чтобы прочесть письмо еще и еще раз, не спеша, в уединении.

Вторая весточка была тоже из Перми.

— Смотрите, дядя Саша! — Таня протянула Саломатину листок с рисунками.

— Это еще что за картинки?! — удивился комвзвода. — Самолет. Пушка с красной звездой. — Лицо Саломатина выразило крайнее удивление, он даже перешел на «вы». — Так у вас, извините, потомство имеется?

Таня от души расхохоталась.

— Это мои детки нарисовали из детского садика, — сказала она — Вот смотрите, наш детский сад. Очень похоже. Даже топольки нарисовали. Мы их вместе сажали.

— Вырастут, — заметил Саломатин и, сделав небольшую паузу, добавил: — И топольки, и дети вырастут. Ну, мне пора, — он быстро поднялся. — Саломатин не побеспокоится — к вечеру придется ремни затягивать, — намекнул он на свои обязанности.

Старшина ушел, не прикрыв за собой дверь: видно, очень спешил.

На фронте.

Таня, прихлебывая из кружки крепкий чай, вынула из кармана белый треугольник и вновь стала читать письмо Андрея.

Неслышно подошла Зина.

— От него? — шепотом спросила она.

— Ага, — Таня кивнула головой.

— Счастливая.

Таня молча взяла подругу за руку, усадила рядом.

Еще в первые дни знакомства Таня как-то спросила девушку в откровенном разговоре, есть ли у нее любимый. Зина ответила:

— Я любила одного человека, его убили на фронте. Потом пошла я.

Девушки сидели на плащ-палатке, тесно прижавшись друг к другу, и тихо беседовали о чем-то своем, девичьем.

А вскоре снова полилась недопетая песня:

Приходи вечор, любимый,

Приголубь и обогрей.

Пел недаром за рекою,

За рекою соловей…

— Душевно поете, — услышали девушки голос лейтенанта Григорьева. Все встали, вытянулись по стойке «смирно».

— Сидите, сидите…

Григорьев подошел к Тане и Зине, присел рядом.

— Знаю, нелегко вам пришлось сегодня, Барамзина.

Командир достал из сумки карту, сложенную вчетверо, развернул ее.

— Придется еще поработать. Станция Горки вам известна. Здесь, говорят, немцы прогуливаются, даже группами. Займете позицию вот здесь, в трехстах метрах от железной дороги. Обзор хороший. Наденьте маскхалаты.

— Есть! — вместе ответили обе девушки.

— Да! — как бы спохватился лейтенант и шумно вздохнул. — А песню… Песню потом допоете. Блинова, Прохоренко, Зыкина! — обернулся Григорьев к другим подчиненным. — Со мной!

Девушки, сжимая в руках снайперские винтовки, выбежали из помещения.

Для лучшего обзора местности Таня и Зина устроились на двух разлапистых елях, совершенно слившись с их зеленым нарядом.

Барамзина решила привязать себя к дереву, зная по опыту, что быстро счет не откроешь, ждать придется долго. Но на этот раз подругам удивительно повезло.

На самой окраине Горок расположилось несколько домов, а в просвете между ними стоял колодец. Вначале Таня решила, что он заброшен, но это оказалось не так.

К колодцу медленно, с опаской продвигались два немецких солдата, держа в руках несколько котелков. Таня и Зина видели в оптические прицелы их испуганные лица. Тотчас последовали бы два выстрела, но девушки услышали, что солдатам кто-то кричит: «Шнель! Шнель!..» Первый солдат подошел к колодцу и заглянул внутрь. А второй, потоптавшись немного, вдруг побежал обратно. Тогда из-за дома с бранью выскочил немецкий офицер. Это был тот самый исключительный момент, который решил дело полностью в пользу стрелков. Офицер качнулся и рухнул лицом вниз. Солдат у колодца перегнулся надвое, причем голова его с частью туловища исчезла в проеме. Не спасся бегством и третий фашист.

В конце мая Таня писала в Пермь:

«Дорогой мой Андрей, с фронтовым приветом! Теперь я хорошо поняла, что такое передний край. Нелегко, конечно, смерть ждет на каждом шагу, но разве это должно нас страшить. Жгучую ненависть к фашистам — вот что мы несем в своем сердце. Я уже истребила 20 гитлеровцев.

Одно плохо: что-то ухудшилось зрение. Не пришлось бы сменить снайперскую винтовку на телефонную катушку. Фронтовой привет твоим родным. С нетерпением жду ответа. Пиши сразу».

4

Близилось осуществление грандиозной Белорусской наступательной операции. План ее был тщательно разработан и уточнен в Ставке Верховного главнокомандования.

К фронту, преимущественно в ночное время, двигались танки, артиллерия, непрерывно доставлялись боеприпасы и продовольствие. На направлениях главных ударов по врагу было сосредоточено огромное количество орудий и минометов.

Предстояла жестокая схватка двух очень сильных, хорошо вооруженных противников.

— Дядя Саша, — спрашивала Таня Саломатина, — что-то мы засиделись, а техники всякой к нам навезли.

— Почем тебе знать, — усмехался комвзвода, — что техники навезли?

— Не слепая, — рассердилась девушка.

— Я не бог и не генерал-полковник Черняховский, но в общем-то ты права: засиделись. Большие бои будут, ты уж поверь моему опыту, будем фашистов в берлогу гнать.

В наших частях и подразделениях развернулась напряженная боевая учеба. Бойцы тренировались в форсировании рек, имитировали бои в условиях болот, преодолевали оборонительные рубежи на местности, оборудованной по типу немецкой обороны.

Усиленно готовилась к предстоящим боям и ефрейтор Барамзина. Нет, она не пристреливала свою снайперку. Не ходила в поиск. Под руководством командира взвода связи Таня училась проверять кабель, пропитывать оплетку, наращивать недостающий кусок провода.

Не зря опасалась девушка за свое зрение. Таня упорно не хотела признаваться в этом врачам, но в последнее время, особенно после нескольких часов напряженного выслеживания цели, глаза у нее застилало пеленой, начиналась резь.

После заключения медицинской комиссии командование предложило Барамзиной уйти в запас. Уйти в запас? В тыл? Девушка-воин наотрез отказалась.

— Тогда придется переучиваться, — сказали ей.

Нелегко было Тане сменить снайперскую винтовку на барабан с телефонным кабелем. Но если надо?

И все-таки нет-нет, а обида проскальзывала в ее голосе.

— Вот, дядя Саша, — сказала она как-то Саломатину. — Спросит меня Андрей: сколько еще гадов прикончила? А ему в ответ: ты что, дорогой, я ведь с некоторых пор катушки катаю…

Комвзвода снабжения, не сводя с девушки глаз, протянул ей вырезку из фронтовой газеты..

— Прочти.

«…Перебегая от укрытия к укрытию, — писала газета, — сержант продвигался вдоль линии и нашел место повреждения. Но его заметили гитлеровцы. Новиков принял бой. Как же срастить кабель?.. И тогда сержант, взяв в рот оба конца провода, зажал их зубами. Руки освободились. Он схватил автомат и стал отстреливаться от наседающих на него гитлеровских солдат. Но силы были слишком неравны, и вскоре автоматная очередь сразила героя. А связь? Связь работала. Какой ценой она была восстановлена, в полку узнали лишь несколько часов спустя, когда однополчане нашли окоченевшее тело гвардейца с зажатым кабелем в зубах…»

Таня закончила читать. Посмотрела на Саломатина. И молча положила клочок бумаги в карман гимнастерки.

В канун битвы ефрейтор Барамзина стала телефонисткой взвода связи 3-го батальона 252-го стрелкового полка.

5

Подготовка Белорусской операции завершилась.

22 июня на широком фронте от озера Нещердо до реки Припяти была проведена разведка боем.

После артиллерийской и авиационной подготовки войска 1-го Прибалтийского и трех Белорусских фронтов обрушились на ненавистного врага.

252-й стрелковый полк под командованием подполковника Кузнецова успешно атаковал передний край обороны противника в районе Шавнево — Котелево, а на следующий день полк прорывает оборону противника в районе деревни Малое Морозово и закрепляется на достигнутом рубеже.

В этих боях ефрейтор Барамзина проявила себя как мужественный боец, умелая связистка. Под ураганным огнем, — снаряды и мины гитлеровцев взрывались почти на каждом метре позиций, занятых нашими войсками, — она ползала по изрытому полю. Находила обрыв, соединяла концы проводов.

Четырнадцать раз отважная девушка устраняла повреждения на линии. И связь работала: ценные сведения о противнике поступали на командный пункт, а оттуда молниеносно передавались на батареи, которые уничтожали обнаруженные разведчиками цели. Управление поисками обеспечивалось до конца боя. Непрерывная связь помогла успешно выполнить задачу.

В период последующих наступательных действий ефрейтор Барамзина, находясь в боевых порядках, также обеспечивала хорошую связь.

Как-то, устранив повреждение на линии и восстановив связь, Барамзина отключила аппарат и, закинув за спину катушку с кабелем, возвращалась в расположение роты. Неожиданно ее обстреляла большая группа фашистов, вооруженных автоматами и пулеметами.

«Решили пробраться в тыл батальона», — догадалась девушка.

Не чувствуя за спиной тяжести, Таня быстро добралась до своих.

— Товарищ командир роты! Группа фашистов заходит в тыл, — доложила Барамзина.

Вместе с бойцами связистка отправилась туда, где был враг. С обеих сторон затрещали выстрелы. Завязался ожесточенный бой.

— Вперед, товарищи! Бей гадов! — кричал командир роты.

Несколько фашистов, выгодно расположившись в воронке, прорытой снарядом, открыли прицельный огонь из пулемета.

Таня видела, как, широко и беспомощно взмахнув руками, упал командир, уткнувшись лицом в изрытую землю.

Таня подбежала к нему.

— Товарищ командир… Вы ранены? Я сейчас…

Из-за пальбы и взрывов гранат она не могла понять, что шептали его помертвевшие губы. Таня подложила под голову раненого скатанную плащ-палатку и склонилась над ним.

— Не надо, я сам… Помогите подняться, — услышала Таня. — Где бойцы? Почему захлебнулась атака?! Черт возьми! Почему… — командир застонал.

— Лежите. Вам будет легче. Я сделаю перевязку.

Немцы ни на секунду не прекращали пулеметный огонь. Наши бойцы залегли. Это могло задержать наступление всего батальона.

— Барамзина, слушайте меня, — быстро заговорил командир. — Я вам приказываю… Вы можете? — ему было трудно говорить.

— Я поняла… — Таня сбросила с себя барабан с кабелем, выпрямилась во весь рост и, подняв над головой гранату, ринулась вперед, повторяя во всю силу легких:

— За мной! Бейте их, бейте! За мной!

С криком «ура» бойцы бросились в атаку. Гитлеровцы дрогнули и смешались.

Таня, усталая, с обгоревшей бровью, подошла к командиру:

— Группа фашистов уничтожена… Вы слышите меня?

Комроты, собрав остатки покидающих его сил, сказал, чуть приподнявшись:

— Слышу, Таня… Ты настоящий… — его голова бессильно откинулась на Танину плащ-палатку.

Враг отходил, сдавая село за селом: Котелево, Сеньков, Лихачево, Дубовый Угол, Маслаки.

Быстро продвигаясь вперед, подразделения 252-го стрелкового полка вышли к Днепру, на противоположном берегу которого укрепился враг.

С вечера 27 июня бойцы навели переправу через Днепр у местечка Копысь, южнее Орши. Связисты знали, что переправа будет постоянно обстреливаться противником. Нужно выбрать другое место.

С двумя телефонистами Таня намотала на деревянный барабан хорошо изолированный кабель. Барабан укрепили на корме лодки и оттолкнулись от берега. Лодку стало относить течением в сторону. Таня и второй телефонист изо всех сил старались помочь гребцу досками. Лодка медленно, но верно продвигалась вперед. Когда до берега оставалось рукой подать, вражеские снаряды стали рваться совсем рядом. Осколками мины ранило гребца, лодка получила пробоину. Но это было уже не опасно, под ногами была земля. Кабельная линия, соединившая передовой отряд с командным пунктом и огневыми позициями батареи, была установлена.

А на следующий день полк уже главными силами форсировал Днепр. Враг предпринял несколько контратак при поддержке танков. Они были отбиты. Отступая, гитлеровцы уничтожили часть своей боевой техники.

Вскоре ефрейтору Барамзиной довелось преодолеть еще одну реку с названием, которое врезалось в память еще со школьной скамьи, — Березина.

При всякой возможности Таня действовала гранатой, пускала в ход автомат. Но главным ее делом, ее вкладом в победу оставалось четкое обеспечение связи. В любых условиях прокладывала она линию, ползком и перебежками двигалась вдоль кабеля и, где на глаз, где на ощупь, находила повреждения и устраняла их.

6

Огневой вал советских войск безостановочно катился вперед. Места боев, окопы и траншеи были завалены убитыми гитлеровцами, техникой, вооружением. Авиация наносила по врагу мощные удары. Танкисты шли и шли, невзирая на леса и болота, они сами обеспечивали себя переправами. Гораздо труднее приходилось артиллеристам и пехоте, но их боевой дух был неукротим и звал к победе. Успеху наступления способствовали активные действия партизанских соединений.

В районе Волмы и Пекалина была окружена стотысячная группировка врага. Большая роль в ее ликвидации принадлежала 33-й армии 3-го Белорусского фронта. Разбитые и разрозненные, немецкие войска надеялись вырваться из «котла». Гитлеровцы собирались в отряды, порой равные по численности целым дивизиям, старались выйти из болот и лесов на главные шоссейные магистрали, чтобы ускорить продвижение в сторону Минска. И на что только не шли фашисты, чтобы выбраться из котла!

Мне вспоминается поездка в Белоруссию, по местам боевого пути Татьяны Барамзиной, и, в частности, встреча с директором восьмилетней школы в Волме, Георгием Никифоровым. Во время описываемых событий ему было девять лет.

Георгий Борисович вспоминает:

— Мы вышли из Шабуней. Кто-то сказал: «Красная Армия пришла!» Только вышли из леса — танковая колонна, на головном танке — красный флаг. «Мама, спрашиваю, куда бросать цветы?» — «На дорогу, сынок»… Вдруг по нам стали стрелять. Оказалось, это были немцы, они вырывались на Волму, на Могилевское шоссе. Помню, около Волмы им закрыли дорогу, не дали вырваться…

Тогда я сказал Георгию Никифорову, что Шабуни, Пекалин и Волму освобождал 252-й полк 70-й дивизии, в составе которого действовала и ефрейтор Татьяна Барамзина.

В районе Верхмен полк встретил сильное сопротивление противника. При поддержке двух танков первый и второй стрелковые батальоны выбили фашистов из деревни Верхмен.

А третьему батальону предстояла сложная десантная операция. Разведка донесла, что одна из группировок противника, блуждавших в огненном кольце, в надежде прорвать его и уйти севернее или южнее Минска, полностью освобожденного от врага 3 июля 1944 года, движется к главной автомагистрали.

Надо было во что бы то ни стало захватить узел дорог в районе Пекалина и удержать его до подхода главных сил полка.

Вечером 4 июля третий стрелковый батальон на машинах истребительного противотанкового артиллерийского полка убыл в заданном направлении и в 24.00 был на месте.

ПОДВИГ

1

Ночь была теплая, безветренная, баюкающая. Минутами обстановка и время теряли для Тани свою остроту, а предметы приобретали фантастические оттенки.

Казалось, что несколько изб, сиротливо приткнувшихся друг к другу, чернеющих на фоне синеватого неба, насупившийся сосновый бор близ маленькой неподвижной речки, фигуры бойцов, застывших в окопчиках, у пулеметов и орудий, — казалось, все это сковано каким-то сказочным сном. Впечатление усиливалось еще устоявшейся тишиной, в которой, однако, чувствовалась настороженность.

Каждый из десантников был готов к бою, и в эти оставшиеся часы перед схваткой каждый по-своему вел себя, каждый думал о своем и каждый переживал предстоящее по-своему. Вот пожилой солдат с густыми усами прикорнул в траншее, сдвинув каску на переносицу, и тихо посапывает. Минометчик Скворцов, из Чувашии, известный в батальоне острослов, и сейчас старается, хоть полушепотом, рассмешить всегда молчаливого и хмурого Стефаненко. Тому вовсе не смешно. Вспомнил, наверное, тракторист свою деревеньку на Смоленщине. Шелаев, паренек из-под Калуги, живет напряженным ожиданием боя, смотрит, не отрываясь, в сторону, откуда должны появиться фашисты. Он еще сам не знает, стыдясь сейчас собственного страха, каким героем покажет себя в бою…

Многих из однополчан Барамзина знала уже достаточно близко.

Начинало светать.

Теперь все десантники пристально всматривались туда, куда уходила, чуть изогнувшись вправо, грунтовая дорога.

Над полем, где залегли бойцы, еще стлался редкий туман, когда издалека послышался еле уловимый, но весьма характерный для движущейся большой массы людей и техники шум.

Таня взяла трубку и тотчас сообщила об этом на командный пункт батальона.

Шум на дороге заметно усиливался.

Около одной из противотанковых пушек, расположенных прямо на поле для стрельбы по противнику прямой наводкой, подносчик патронов не выдержал:

— Скоро ли? Ждать надоело. Это хуже всего, когда ждешь. Ты как думаешь, а, Петро? — обратился он к старшему другу, пожилому украинцу.

— Чекаты… ус дило дуже поганэ. — И вдруг сразу, приняв командирский тон, Петро неожиданно заключил: — Тильки языком брэхаты, Алешка, ще хуже.

Оба замолчали.

— Фу ты! Нервы, что ли, пошаливают, — снова начал Алексей. — Четвертый год не могу привыкнуть. А вот ты, Петро, привык, скажешь? Или впрямь тебе никакой дьявол не страшен?

Выслушать друга Алексею не пришлось: теперь уже все бойцы, залегшие на восточной окраине Пекалина и на поле по обе стороны дороги, отчетливо видели головную группу гитлеровцев.

Вскоре Барамзина доложила на КП, что, по сведениям разведчиков, по дороге движется два отряда общей численностью до полутора тысяч человек.

Командир батальона Филимонов, оценив всю серьезность обстановки, принял решение подпустить противника ближе к деревне и внезапным огнем уничтожить его передние части. Барамзиной было приказано, в случае необходимости, отойти к одному из блиндажей около деревни и взять на себя обязанности санинструктора.

Командиры рот и артиллеристы ждали приказа, чтобы начать действия.

— Почему нет команды, а, Петро? — не унимался Алексей. Он уже облюбовал «свой» танк, и ему не терпелось открыть счет. — Они ведь совсем уже близко… Глянь-ка, передний люк открыли: воздуху, видать, маловато!.. Шарахнем? — и Алексей озорно поглядел на друга.

— Я тэбэ як шарахну, Алешка. Комбат знае, шо робэ, а ты заткнысь.

Танки и самоходные орудия врага подошли к крайним избам, когда была отдана команда:

— По фашистам прямой наводкой — огонь!

Грянули орудийные выстрелы, вслед за ними затрещали пулеметы и автоматы. По цепи наших десантников пронеслись радостные возгласы: загорелись немецкий танк и бронетранспортер.

— Це дило, це по-нашиньски. Ось тоби ще одна галушка на закуску! — закричал Петро. — На, подавысь!

В рядах гитлеровцев началась паника.

Советские пушки били в упор по немецкой подвижной технике, им помогали и ротные минометы, расположенные около леса. Недалеко от блиндажа залегла с винтовкой Татьяна Барамзина.

В Тане снова заговорил снайпер. Увидев, как фашисты из головной колонны разрозненными группками двинулись на линию нашей обороны, Таня повела точный прицельный огонь из винтовки, продолжая про себя старый счет убитым гитлеровцам:

— Двадцать девятый!.. Тридцатый!..

— Сестричка, — услышала она голос подползшего к ней Саломатина. — Шелаева ранило… Давай, Танюша, я тут подзаймусь гадами! — и он пустил очередь из автомата.

Таня подползла к Шелаеву.

— Павел! Жив?

— Похоже на то, — ответил боец. Он коснулся рукой головы, и на пальцах свежо заалела кровь. Павел хотел приподняться.

— Ну-ну! — остановила его Таня. Она вынула из сумки с красным крестом бинт, ловко перевязала рану. — Держись за меня, блиндаж рядом.

— Что вы, ефрейтор! — взмолился Шелаев. — У меня только сейчас дела начнутся. — Шелаев поднялся. — Товарищ ефрейтор! Смотрите, командир взвода упал! — как-то по-мальчишечьи удивленно и громко закричал он. — Бегите туда!

Таня поползла к лейтенанту.

Над Пекалином поднялись густые клубы дыма, кое-где заиграли неровные языки пламени: загорелись три-четыре избы.

Ни одному вражескому танку не удалось пройти в наше расположение, они были подбиты. Но вскоре немцы очнулись, часть их боевых машин развернулась, расчетливее стала вести огонь артиллерия. Фашисты пошли напролом, стреляя на ходу. Вражескими снарядами были выведены из строя две семидесятишестимиллиметровые пушки. Замолкали временно и снова продолжали говорить наши пулеметы: это погибших сменяли товарищи.

Неравный бой шел уже больше двух часов. Таня ползала от одного орудийного расчета к другому, проникала в траншеи, где держались автоматчики, одних перевязывала на месте, и они продолжали вести стрельбу, других тащила на себе через поле, около горящих изб в блиндаж, где можно было сделать более сложную перевязку.

Павел Шелаев, с перевязанной головой, продолжал сражаться и с группой бойцов отбил три атаки гитлеровцев. Был момент, когда сам Шелаев поднял товарищей в контратаку. Рядом с ним выросла фигура Захара Желтова. Он в упор расстреливал гитлеровцев из автомата, уничтожил гранатой немецкую повозку с боеприпасами.

Наводчик орудия Николай Пуденков, минометчик Петр Стефаненко, рядовой Ерофей Шеповалов, десятки других героев сдерживали натиск полутора тысяч озверевших гитлеровцев.

И только когда немцы бросили на этот участок свежую роту автоматчиков, наши бойцы отошли на заранее намеченный оборонительный рубеж.

Солнце поднялось над Пекалином и осветило поле брани. Уже несколько часов держал противника третий батальон, отрезав ему пути отхода.

Но вот наступил момент, которого больше всего боялись десантники.

— Снаряды! — кричал Алексей. — Нет больше снарядов, Петро.

— Нэма больше снарядов, Алеша? — Петро, в разодранной гимнастерке с пятнами крови, повернул к другу обожженное лицо. — Но е ще рукы, ось ци рукы, яки… М-м!

Петро застонал. Алексей левой рукой обхватил его и крепко притянул к себе. Правой он сжимал связку гранат.

Весь участок перед артиллеристами был густо усеян трупами гитлеровцев. Подбитый немецкий танк совсем вгрызся в яму, словно хотел пройти под землей, другой стоял чуть в стороне и боком: казалось, в последний момент у «тигра» сдали нервы и он решил покинуть поле битвы. Эта мишень была настолько удобна, что артиллеристы одним снарядом подожгли бронированное чудовище. Так оно и застыло перед двумя советскими воинами, обнажив развороченный бок.

Немцы решили окружить батальон. Они даже несколько ослабили атаки в центре расположения наших подразделений.

Командир батальона понял маневр и приказал бойцам отходить, отстреливаясь, через ржаное поле в лес.

— Подожди, товарищ командир, подожди, — вслух говорил Алексей. — Я только одного еще подпущу ближе, чтоб наверняка.

Пули свистели вокруг двух бойцов, но странно: сейчас, когда Алексей ждал бронетранспортер, шедший прямо на них, ни одна из вражеских пуль не достигала цели.

Алексей бросил связку гранат — раздался оглушительный взрыв. Бронетранспортер загорелся. Алексей, взвалив на себя раненого товарища, пополз к блиндажам.

Таня и Алексей положили Петра около входа в блиндаж. Девушка быстро наложила повязку на его рану. Рядом лежал боец, голова его покоилась на автомате, который он все еще крепко сжимал помертвевшими пальцами, как будто через минуту-другую готовился по команде подняться в атаку. Взяв автомат убитого бойца, Таня залегла в окопчике рядом с Алексеем.

Гитлеровцы снова пошли в атаку. И тогда заговорил автомат ефрейтора Барамзиной.

— Вот вам, сволочи! За наших получайте! За всех и за все!

Потом она сказала Алексею:

— У меня еще есть раненые. Самых тяжелых я отправила с бойцами. Возьми Петра, он, может, еще выдержит, и неси к нашим в лес.

— Я тоже останусь, — твердо сказал боец.

— Пойми, Алексей, ты быстрее доползешь с ним, ты сильнее. А я прикрою огнем. — Таня неожиданно повысила голос: — Возьми Петра, слышишь, я приказываю как старшая по званию!

Алексей посмотрел в серьезные, усталые глаза девушки, пополз к блиндажу.

— Держись за меня, Петро. Вместе поползем.

— Ни, Алешка, — подал голос раненый. — Повзы один. — Петро, собрав силы, начал стрелять. — Ось вам, ось, гадюки!

Вдруг он почувствовал, как левая рука Алексея, поддерживавшая его, ослабла. Алексей уткнулся лицом в бруствер окопа. Пуля пробила ему голову.

Гитлеровцы шли и шли.

— Хох! Хейль! — слышались дикие выкрики.

На фоне серых мундиров четко выделялись эсэсовцы в черном: они подгоняли эту серую массу, не считаясь с потерями.

— Форвертс, золдатен, форвертс!

— Рус, сдавайся! — кричали немцы на ломаном русском языке.

Таня оттащила Петра в блиндаж, на ступеньки.

— Сестричка, тикай звидсы. Я один…

— Молчи…

— Тикай, воны вже близько… — слабо проговорил Петро.

Немецкая речь слышалась совсем рядом.

— Форвертс!

— Ам лебен лассен![1]

И вдруг Таня закричала не своим голосом, закричала так, что солдаты в передней цепочке наступающих на какое-то мгновенье остановились:

— Нет, не-ет, крысы! Вы не пройдете! Мы еще боремся, мы еще живы! Вот вам, вот, вот, вот!

Раздалась автоматная очередь, затем еще, еще. Это последние минуты стреляла ефрейтор Барамзина. Гитлеровцы забросали блиндаж гранатами, и для Тани наступила тишина.

2

Таня силилась вспомнить, сколько времени длится допрос, и не могла. Дважды она теряла сознание, обессиленная нечеловеческими пытками. Гитлеровцы устраивали себе пятиминутный отдых, офицеры выходили из блиндажа, о чем-то советовались там, спорили. Их гортанные голоса собачьим лаем отзывались в ушах девушки.

В блиндаже было полутемно. Фашисты установили два фонаря на аккумуляторах, видимо, давно уже находившихся в работе.

Тане страшно хотелось пить. Сидя на ящике из-под патронов, она облизывала запекшиеся губы. Лицо ее вздулось, гимнастерка была содрана, спина нестерпимо горела-ныла: обер-лейтенант оставил на ней несколько кровавых полос плоским штыком.

Палачи вошли в полуосвещенный блиндаж. Таня подумала: «Сейчас все повторится снова. Или они придумали что-то еще более ужасное, чем прежде».

— Долго ты будешь молчать, красная девка? Или у тебя нет языка? — майор с искаженным злой гримасой лицом протянул к Таниному лицу лапищу, обтянутую кожаной перчаткой. Холодные щупальца коснулись ее щек, с силой сжали лицо. — А-а, так у тебя есть язык! — заорал он. Обер-лейтенант услужливо подсвечивал ему походным фонариком.

— Что ты на меня так смотришь? Мы заставим тебя отвечать на вопросы. Господин обер-лейтенант, — обратился майор к помощнику. Тот понимающе кивнул головой. — Сейчас мы узнаем, насколько крепки твои нервы и кожа.

Сердце девушки сжалось от ужаса, на какое-то мгновение оно перестало биться. Таня увидела, как обер-лейтенант передал майору шомпол, конец которого был раскален до бела.

— Какова была цель отряда? — в который раз повторял майор. Он хорошо говорил по-русски, с еле уловимым акцентом. Видно, он и раньше бывал в России. — Кто командир? Какие его намерения?.. Сколько у вас боевой техники?..

Таня молчала по-прежнему. Она только вскрикнула-застонала, когда конец шомпола коснулся ее груди, но это был крик смертельно раненной птицы, короткий и гордый.

И вдруг Таня почувствовала, что теперь она выдержит все. Она выстоит! Все страшное позади. Она сильная.

Таня сделала слабую попытку улыбнуться.

— Что ты на меня так смотришь! — снова заорал майор. — Отвечай на вопросы, считаю до трех. Поднять руки.

— У нее перебиты ключицы, — сказал обер-лейтенант. — Но есть еще один весьма результативный способ заставить ее говорить.

Таня снова увидела плоский штык. Гитлеровец вплотную приблизил его к глазам девушки.

— Осторожнее, — предупредил майор. — Еще подохнет раньше времени.

…Но Тани уже не было в блиндаже. Она бежала с Гутей по крутому склону к Чепце, и Гутя говорила ей что-то про Градобоиху, а Таня никак не могла понять, о чем говорит ей подружка, и все бежала, бежала навстречу солнцу. На берегу она увидела маму, та ласково протягивала к ней руки и говорила: «Ты знаешь, кто приехал, доченька?» Таня знала: это приехал Андрей. Они так давно не виделись. Столько надо ему рассказать…

Перед Таней вновь возникло искаженное злобой лицо майора. Но не только бешеную злобу прочитала Таня в глазах своего палача. Она прочитала в них страх. И Таня впервые заговорила. Она сказала всего три слова, сказала очень тихо, почти про себя, но эти слова услышали все, кто был в блиндаже, кто убивал ее.

— Скоро придут наши…

В тот же день дивизия полностью разгромила фашистов у деревни Пекалин. Тело ефрейтора Татьяны Барамзиной нашли в том самом блиндаже, где она перевязывала раненых. Гитлеровцы застрелили ее в упор из противотанкового ружья. У Тани были выколоты глаза и вырезаны груди.

Тело Тани накрыли плащ-палаткой. В скорбном молчании, низко склонив обнаженные головы перед той, которая выдержала нечеловеческие пытки, но не покорилась врагу, прошли Танины однополчане. Бойцы бережно понесли ее тело к населенному пункту Волма. Здесь, на окраине деревни, отзвучал прощальный воинский салют.

А 252-й стрелковый полк, в котором она служила, шел дальше, преследуя гитлеровцев.

Товарищи мстили за Таню.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Жизнь Барамзиной —

большая школа.

Светлых граней в ней,

как в сотне призм:

С красным галстуком —

под знамя комсомола,

И с билетом комсомольским —

в героизм.

Я получил письмо из Белоруссии от учительницы Ляденской средней школы М. Чмеренко. В нем есть такие строки:

«5 июля 1944 года наша партизанская бригада «За Советскую Белоруссию» соединилась с армией в деревне Пекалин. Здесь крестьяне рассказали, как героически сражалась девушка (имени ее не назвали, но все факты говорят, что это была Таня), рассказали о ее смерти.

А много лет спустя мои ребята в одном из походов по местам боевой славы опять услышали рассказ о жестоких боях под Пекалином и Волмой, о подвиге девушки в шинели.

Теперь в братской могиле у деревни Калита захоронено много воинов, в том числе и Татьяна Николаевна. Имя ее стало нам известно по данным сельсовета.

Ее имя мне дорого, ведь у нас было много общего в жизни: мы — ровесницы, обе кончали географический, обе прошли суровую войну. Только Таня не дождалась конца войны…»

Таня погибла четверть века назад. 19 декабря 1969 года ей исполнилось бы ровно пятьдесят лет. Какой красивой души человека встречали бы мы с вами на улице, сколько прекрасных детей воспитала бы она, скольких бы научила добру и любви к Родине.

Барамзиной нет с нами. Но разве умирает человек, если о нем помнят живые?

Танины тополя.

В Глазове есть улица имени Тани Барамзиной. Ее имя носят пионерские отряды и дружины в Удмуртии, в Перми, в Белоруссии. Каждый раз, когда глазовские октябрята вступают в ряды пионеров, они клянутся быть достойными героини всегда и во всем. Ее имя вы можете прочесть на заявлениях тех, кто хочет стать комсомольцем. «Хочу быть похожей на Таню Барамзину», — пишет школьница Галина Ромашова.

Такие, как Таня, их подвиги не забываются. И если тебе, читатель, случится побывать в местах, где спит героиня, услышать запах белорусских хлебов и шум трудовой жизни, увидеть, как мирно течет неширокая Волма, — вспомни, товарищ, что ради этой жизни шли на смерть тысячи молодых людей в одеждах защитного цвета; помни, что ради нашего с тобой счастья отдала свою короткую, но яркую жизнь девушка из города на Чепце.

Так шумите же, Танины тополя, шумите, зеленые братья, обнимайте друг друга ветвями и пойте нескончаемый гимн той, что стоит сейчас на бронзовом пьедестале, гордо подняв голову и накинув на плечи не белую девичью косынку, а суровую, видавшую виды военную плащ-палатку.

Поднялась из бронзы величаво

Символом нетленной красоты:

Ведь бессмертье по святому праву,

Смерть поправ,

завоевала ты.

В летопись немеркнущих деяний

Ты теперь навеки внесена,

Дочь страны по имени Татьяна,

По фамилии — Барамзина.

Над тобой, лишь только солнце всходит,

Вьется стайка мирных голубей.

Ты жила и ты жива в народе,

Героиня Родины моей.

Примечания

1

— Взять живьем!

Content

Танины тополя

ВСТУПЛЕНИЕ

НА БЕРЕГУ ЧЕПЦЫ

СЕЛЬСКАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА

НАКАНУНЕ

ФРОНТОВАЯ ДОРОГА

ПОДВИГ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания