Человек идет в гору

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Акации густо запорошило белыми, розовыми и желтыми цветами; террасами уходили ввысь, извиваясь и пропадая в зелени, узкие дорожки, и, казалось, медленно поднимались в гору старые липы, величественные и стройные южные тополи, могучие темные дубы.

Плакучие ивы огромными зелеными люстрами висели над глубокой низиной парка.

Пахло цветами, липами, папоротником.

Глухо шумела, кипя и пенясь меж острых камней, узкая, но неукротимая горная речонка Ольховка…

— Красиво! — низким грудным голосом сказал Петр Ипатьевич Бакшанов, потрогав рукой седеющие усы, и серые глаза его добродушно улыбнулись. — Седьмой год подряд приезжаю в Кисловодск, а все меня тут радует, все ново. Кавказские горы! Прав Лермонтов: «чтоб вечно их помнить, здесь надо быть раз»…

Петр Ипатьевич сидел на скамейке у Зеркального пруда вместе со своими дружками — Сергеем Архиповичем Луговым и Владимиром Владимировичем Шикиным, или «дядей Володей», как неизменно его звали на заводе.

Все трое — каждому было за пятьдесят — ровно те могучие дубы крепко вросли корнями в жизнь и, хоть немало повыщипало время листьев, — могли выстоять под любым ветром.

— А все-таки наш Ленинград красивше! — упрямо воскликнул дядя Володя, откинув соломенную шляпу на затылок и открыв высокий, с залысинами лоб. — Идешь тут по улице и плечом дома задеваешь. Или Ольховку взять, — в ней и воробью не искупаться.

— Полагаю я, Володя, — рассудительно промолвил Сергей Архипович, сверкнув на диво молодыми синими глазами из-под широких седоватых бровей, — что попади здешний человек в Ленинград и походи он целый месяц таким лайдаком, как мы, — и его тоска одолеет. Человек скучает по работе, вот в чем вся штука, Володя!

— Верно! — вздохнул Петр Ипатьевич. — Вижу сейчас второй механический. Всех вижу! Даже того чумазого токаренка, что дня за два до нашего отпуска пришел из ФЗУ. Парень зазевался, ну и расточил лишку. И такая, видать, его взяла досада, что со стороны и то глядеть больно. Подхожу. — Что стоишь, будто аршин проглотил? — спрашиваю.

— Не аршин, а две сотки, Петр Ипатьевич.

— Выше голову, токарь! На первых порах и мы ошибались.

— Вчера в комсомол приняли. А теперь может… в газете как бракодела пропечатают…

Говорит будто спокойно, а веки красные и слезы по лицу размазаны.

Все трое громко рассмеялись.

— Да, смена нам идет правильная, подходящая смена! — проговорил дядя Володя, снимая шляпу и вытирая платком вспотевший лоб. Он вдруг хитровато прищурился: — А не заглянуть ли нам, ребята, в «Чайку». Право, недурно бы пропустить по парочке бутылок прохладного пивца.

«Ребята» почесали затылки, борясь с искушением нарушить изрядно-таки наскучивший режим санатория, и, наконец, решительно крякнули:

— Веди, Володька! Ты у нас смолоду был атаманам, тебе и ответ держать перед курортным начальством.

— Только — чур! — встал Петр Ипатьевич, — не в «Чайку», а в «Храм воздуха».

— Высоко… — недовольно поморщился дядя Володя.

— Ничего. Зато там такая форель, — пальцы оближешь!..

* * *

По всему было видно, что главный врач санатория имени Ленина, которому поручили ознакомить иностранных, большей частью английских и американских, журналистов с особенностями кисловодского курорта, — тяготился непривычными для него обязанностями. Корреспонденты засыпали его неожиданными и часто бестактными вопросами, любопытно и вместе недоверчиво ко всему приглядывались и принюхивались.

Переводчица — пожилая, но очень подвижная дама, безостановочно говорила то по-английски, то по-русски, и главный врач устало и не скрывая досады хмурился.

Корреспонденты, побродив в горах, изъявили желание передохнуть в ресторане «Храм воздуха». С открытой террасы ресторана открывался живописный вид на дальние отроги гор, с вершин которых белыми кудрями свешивались облака.

— Точка. Отступать некуда… — сказал дядя Володя, побледнев: он первый заметил главного врача, шедшего к ним в сопровождении целой свиты. — Я же говорил, пойдемте в «Чайку». Теперь отдувайся… — продолжал ворчать дядя Володя.

Корреспонденты почему-то обратили внимание на знакомых уже читателю трех стариков.

— Кто это? — спросил один из иностранцев. — Они так глубокомысленно уплетают форель и запивают ее пивом, что у меня возникло подозрение, уж не важные ли это государственные деятели? Президент Гувер тоже любил форель, но он запивал ее не пивом, а анисовой.

— Вы угадали, — ответил главный врач, впервые улыбнувшись. — Это ленинградские рабочие.

— Ха-ха-ха! — загоготал один из корреспондентов. — Харди окончательно потерял репортерский нюх. Я не удивлюсь, если он в один прекрасный день примет за кардинала… почтальона!

— Идея! — воскликнул Харди, — у меня замечательная идея! Год тому назад мы интервьюировали Папу римского, в прошлый понедельник — Уинстона Черчилля и архиепископа Кентерберийского собора доктора Фишера, а сегодня мы дадим интервью с русским рабочим. О-ри-ги-наль-но!

Петр Ипатьевич, Сергей Архипович и дядя Володя сдержанно и с достоинством ответили на шумные приветствия иностранцев.

— Господа американские и английские журналисты хотят побеседовать с вами по некоторым проблемам международной политики, — бойко доложила переводчица.

Петр Ипатьевич и Сергей Архипович ошарашенно молчали, и только дядя Володя невозмутимо ответил, точно ему приходилось беседовать с иностранными журналистами не впервые:

— Что ж… пожалуйста.

Один из иностранцев, высокий, с круглыми зелеными глазами, быстро засыпал словами и тотчас же, будто эхо, переводчица повторила по-русски:

— Как вы думаете, от кого сейчас, в мире хаоса и войны, зависят судьбы народов?

— От самих народов, — ответил дядя Володя.

— Народ — это слишком общее понятие… хотелось бы услышать — от кого конкретно?

— От простого рабочего человека.

— Правильно, светлый месяц! — добавил Петр Ипатьевич. — Рабочий человек, как магнето в двигателе, всему дает искру и движение.

Корреспонденты вооружились автоматическими ручками и стали поспешно заносить записи в свои блокноты.

— Разделяете ли вы взгляды Советского правительства по вопросу заключения договора о ненападении с Германией?

Дядя Володя пристально глянул на переводчицу и ответил:

— С Советским правительством, любезная дамочка, у нас взгляды одинаковые.

Корреспондент с круглыми зелеными глазами продолжал лопотать на своем языке, не переставая писать:

— Как ваше мнение, насколько близок сейчас Советский Союз к войне?

— Это надо спросить у капиталистов: они ее затевают.

— Ваши взгляды на будущее?

Дядя Володя хитро прищурился, окинул взглядом репортеров и, придя в какое-то безотчетно-веселое настроение, продолжал разъяснять переводчице:

— За чем, любезная дамочка, пойдешь, — то и найдешь. У нас, к примеру, будущее светлое. К коммунизму идем, это ж понимать надо! В иных державах, где капиталисты заправляют, будущее темно, что в глубоком колодце. А ежели что не так сказал, товарищи подправят. Беспременно!

— Понятие верное, — с достоинством пробасил Петр Ипатьевич, смелее вступая в разговор. — Можно только добавить, что светлое будущее и другим народам не заказано.

— Да, да, рабочему человеку там есть над чем подумать и прикинуть, по какой дорожке идти, — усмехнулся дядя Володя.

Сергей Архипович, все время молча глядевший на иностранцев из-под насупленных бровей, поднял руку и сказал:

— Вот что я хотел попросить вас напоследок. Ежели случится вам беседовать с президентом, либо с германским… как его там кличут… фюрером, — растолкуйте им: мы — Советский Союз — народ мирный, на доброе дело сговорчивый, но ежели на нас кто вздумает напасть — беда! Пускай себе заранее гроб заказывает.

— Все! Все! — заторопились корреспонденты и с холодной вежливостью стали прощаться.

— С «этими» вы держали себя превосходно, — наклонившись и с усилием сдерживая улыбку, шепнул главный врач дяде Володе. — А вот насчет нарушения санаторного режима у нас будет интервью отдельно.

— Помилуйте, Иван Иванович, — шутейно взмолился дядя Володя, — я готов еще три часа разговаривать с глазу на глаз с Европой и Америкой, но с вами…

Главный врач погрозил ему пальцем и пошел за корреспондентами.

— Ну, ты настоящий дипломат, Володя! — восхищенно проговорил Петр Ипатьевич. — Видал, с какими кислыми рожами ушли эти господа?

— Молодец! — похвалил Сергей Архипович.

— Эх! — вздохнул дядя Володя. — Сбросить бы мне десятка два годов, да получиться малость, — я бы всем этим Идэнам да Блюмам показал, где раки зимуют!

Пока старики делились впечатлениями от беседы «с Европой и Америкой» и запивали холодным пивом форель, в ресторане появилась пара молодых людей.

Стоило только взглянуть на вошедших, чтобы безошибочно признать в высоком, чуть сутуловатом, с мягкой, не то застенчивой, не то сдержанной улыбкой мужчине — сына Петра Ипатьевича, а в белолицей, с резко очерченными губами, синеглазой стройной женщине — дочь Сергея Архиповича. Вот уж и в самом деле, как говорится, яблочко от яблони недалеко падает!

— Попались! — воскликнула дочка Сергея Архиповича, подойдя к столику. — Больным надо принимать нарзанные ванны, а они…

— Тихо, Анна! — остановил ее отец. — Нарзан — штука добрая, конечно, но иной раз не мешает полечиться и другим лекарством.

— Вот я доложу сейчас главврачу, он вам задаст лекарство!

— Опоздали, Анна Сергеевна, — засмеялся дядя Володя. — Врач уже был. Тут, можно сказать, состоялась международная конференция.

Молодых людей усадили за стол. Петр Ипатьевич рассказал, как дядя Володя беседовал с иностранными репортерами. Анна забыла уже, что только что строго распекала нарушителей санаторного режима, и громко смеялась вместе с мужем.

Дядя Володя захмелел, и голос его теперь звучал зычно, на весь ресторан:

— А рассказать бы этим щелкоперам про… ну, хотя бы про тебя, Петр Ипатьевич. Пожалуй, не поверили бы, а?

Рассказать бы, как отец твой Ипатий вырос, женился и состарился на Путиловском, спал в сыром подвале на Лиговке, и вокруг него пищали семь голодных птенцов, а?

Рассказать бы, как один из тех птенцов, Петька, стал после революции мастером, Петром Ипатьевичем, а внука Ипатия в двадцать пять лет уже величали Николаем Петровичем, и был он главным конструктором на большом заводе. Династия! И заметьте, потомки идут в гору, живут выше и красивше, а?

— Жить красиво — это прежде всего — жить честно, — сказал Николай Петрович, отложив вилку и поднимая карие внимательные глаза на дядю Володю. — В этом смысле ваша жизнь тоже была красивой.

— Милый мой, раньше знаешь как говорили? «На честных воду возят». Дешево ценилась честность при старом строе! И все же, не зря прожили и мы на земле. Красна изба пирогами, а человек — делами. Так-то!

Глава вторая

Собиралась гроза.

С залива наплывала стылая хмарь. Низко летали чайки над свинцовой невской водой. Они тревожно кричали, размашисто загребали крыльями. Над золотой иглой Адмиралтейства чиркнула молния. Волны ответили глухим рокотом. Они бежали густыми рядами, ветер рвал их белопенные гривы, ошалело раскидывал клочья.

Николай стоял на балконе конструкторского отдела. Гроза уже мыла в Неве свои грязносерые космы, и сюда, на завод, долетали первые капли.

Глаза Николая были полны затаенной боли и тревоги. Первый воскресный вечер после возвращения с курорта Николай с Анной решили провести в Мариинке. Ставили «Евгения Онегина». Анна любила эту оперу с девичьих лет. Утром они пошли за билетами, и тут их застала недобрая весть о нашествии.

Они молча вернулись домой, удивляясь тому, что город живет своей обычной жизнью: степенно плывут троллейбусы; пофыркивая, проносятся автомобили…

В комнате было полутемно, тихо, душно. Анна, вздрагивая от охватившего ее озноба, некоторое время не трогалась с места; казалось, все еще звучал голос Вячеслава Михайловича:

— Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…

Думы, одна тяжелее другой, теснились в голове Николая. Кажется, совсем недавно читали они с Анной о войне в Испании. Пожар тогда только занимался.

— На сколько сегодня продвинулись наши? — каждое утро спрашивала Анна. «Нашими» она называла республиканцев. И когда случалось, что ответ мужа был неутешительным, она горестно поджимала губы и сидела задумчивая, невеселая.

Теперь, когда пламя войны перекинулось на родную землю, беда уже не грозилась издалека, а стояла у порога, сурово глядела в глаза.

Николай молча ходил по комнате, хмурился, тяжело вздыхал. В памяти вставало детство — хлопотня с голубями, уроки отца — «держаться в жизни верного компаса», потом годы студенчества, ночи раздумий у стола с приколотым кнопками ватманом. Интересная, захватывающая всю душу работа. И большая человеческая забота коллектива за судьбу машины, которую ты создал.

Николай перебрал в памяти своих товарищей, всю родню — деда Ипатия, отца, тестя Сергея Архиповича, мать, тещу Аннушку, знакомых рабочих — маляра дядю Володю и его жену Грушеньку, Сашу Воробьева, часто справлявшегося: «Николай Петрович! Ну, как машинка? Ждем!»

Нет, такой народ не согнуть, никому не согнуть!

— Главное — не сгибаться! — хрипло проговорил Николай, отвечая своим мыслям.

Анна подошла к нему и порывисто обняла за шею.

— Коля, мы должны быть вместе, понимаешь? Самое страшное для меня, если война разъединит нас…

Анна, как всегда в минуты волнения, слегка картавила.

— Мы должны быть вместе, — повторила она.

Николай повернул к ней задумчивое лицо.

— Ты знаешь, Анна, с тех пор, как я отправил в Москву проект, мне кажется, что время остановилось. Когда еще рассмотрят мое творение, потом построят опытный образец, потом начнется полоса испытаний на заводе, в научно-исследовательском институте, затем обнаружатся дефекты и начнутся переделки, доработки, снова испытания… А нам нужно сегодня, сейчас дать в руки бойца оружие.

Николай часто поправлял очки. Его широкий лоб блестел от пота. Анна оживилась, подстегнутая новой мыслью.

— Сделай ты, умница-инженер, самолет, который порхал бы между окопов и вывозил раненых — сколько людей сказали бы тебе спасибо! А у тебя все истребители.

— И за истребитель спасибо скажут, — ответил Николай, но мысль о таком самолете-санитаре понравилась ему.

…Вот об этом-то и думал сейчас Николай, стоя на балконе конструкторского отдела и вглядываясь в затягиваемую сумерками и серой завесой дождя Неву.

* * *

Анна сидела, обхватив руками колени. Света не зажигали. Глебушка уснул. Свекровь Марфа Ивановна дремала на кушетке. Звонил Николай, сказал, что ночевать не придет.

Во дворе раздавались свистки и крики — некоторые жильцы не маскировали окон.

— Эй, свет! Све-ет! Погасите свет, чорт возьми! — кричали снизу. Дом погружался в темноту.

Гулко раздавался мерный стук метронома.

«Что там сейчас в Киеве, Минске, Смоленске? Горят дома, плачут первые вдовы и сироты, хоронят первых убитых? А здесь тишина, напряженная тишина предгрозья…»

Многое передумала Анна в эти ночные часы. Вспомнилось ей, как однажды семилетней быстроглазой девчонкой взобралась она на огромного черного коня, и он унес ее далеко к реке, услышав зов кобылицы. Анна, закрыв глаза, уцепилась за густую гриву коня и только слышала, как свистел в ушах ветер.

Мать с трудом разыскала ее, плакала и охала. А отец потрепал за короткие косички и одобрительно сказал:

— Молодец, Анка! Вся в отца, не гляди, что девка. Эта судьбу оседлает и наглазники на нее наденет!

Потом, шестнадцатилетней, она училась уже в медтехникуме, а в летние месяцы уезжала в деревню на практику.

Несколько лет спустя она успевала учиться в институте и работать в больнице, а по воскресеньям еще и дежурить на станции скорой помощи.

Врачи, с которыми она работала, хвалили ее хирургические способности, проникновение во внутренний мир больного.

С замужеством у Анны, казалось, еще больше прибавилось энергии.

— Мужик в дом — у бабы голова кругом, — щуря глаза от смеха, ласково ворчала Марфа Ивановна, когда сноха с приходом Николая усиливала суету по хозяйству.

Анна любила мужа ровной, непоколебимой любовью. Его лицо мягких очертаний, с карими, спокойно-доверчивыми глазами под густой, почти непрерываемой у переносья темной зарослью бровей, казалось, не было ничем примечательно.

Но стоило Николаю рассмеяться или с кем-нибудь заспорить, — и резкая, широкая улыбка удивительно преображала его лицо: оно становилось сильным, волевым и по-настоящему красивым. Улыбка выдавала его характер.

Иногда Николай приходил с работы мрачный. Анна уже по каким-то едва уловимым переменам в первых, обычно неторопливых и твердых шагах догадывалась о его настроении.

«Повздорил с кем-нибудь?» — быстро спрашивала она, заглядывая ему в глаза.

Николай отвечал слабой улыбкой, внутренне изумленный ее проницательностью.

— Признавайся, ведь на душе кошки скребут!

Он сдавался и выкладывал все разом. Рассказывал ей о своих сомнениях и неудачах. Она утешала его добрым словом, простым и умным советом.

Преграды становились не столь уж непреодолимыми, на душе светлело, будто в доме, когда поутру открывают ставни…

…В полночь резко завыла сирена.

Анна быстро накинула на плечи шерстяной платок, разбудила сына и свекровь. Все трое, дрожа от озноба, торопливо вышли на улицу. Город стоял молчаливый и сумрачный.

Где-то далеко ухнуло два взрыва, потом, захлебываясь, зачастила зенитка…

Спустились в бомбоубежище. В подвале стоял длинный стол и сбитые из досок скамьи. В тусклом, дрожащем полумраке от крохотной коптилки Анна узнала знакомых — старика-профессора с женой и семнадцатилетней дочерью, корреспондента спортивной газеты с матерью, у которой от волнения тряслась голова.

Дети, разбуженные стрельбой, жались к матерям, прислушиваясь к глухим голосам взрослых.

— Война будет короткой и страшной, как электрический разряд, — сказал корреспондент, выщелкивая зубами от холода.

Старик-профессор, которого жена и дочь так укутала одеялом, что видны были только его очки, медленно возразил:

— Молодой человек, война не футбольный матч, где борьбу венчает свисток судьи да, на худой конец, разбитая коленка вратаря. Чтобы свалить фашизм, потребуется не одна, а, может быть, тысяча битв, причем в сравнении с каждой грандиозные побоища древних, скажем, Канны или Фермопилы, покажутся невинною игрою. Вот и прикиньте, сколько календарных листов перелистает ветер войны!

В подвале было сыро и холодно. На стенах и потолке качались черные тени…

* * *

Маляры возвращались с летучки.

— Силы в нем, проклятом, немало. Всю Европу, гляди, на колени поставил! — заметил Саша Воробьев шедшему рядом с ним коренастому рыжебородому дяде Володе.

— Слабо, стало быть, Европа-то на ногах держалась! — ответил дядя Володя, укоризненно вглядываясь в худощавое, в густой россыпи веснушек лицо Саши, будто перед ним была сама Европа, так недостойно встретившая удары врага. — А про Гитлера я тебе скажу: силы много, да ума — не очень… Не обожрался бы!

— Ну, сшиблись мы теперь. Насмерть сшиблись! — проговорил Саша.

— Насмерть! — тихо, с внутренней силой сказал дядя Володя. Большие голубоватые глаза сверкнули гневом. — Смерть — ему, Гитлеру. Пускай пожнет, что посеял. А нам жить надо, мы землю под большую жизнь оборудуем. — Он повернул к Саше широкое, просветленное воспоминанием лицо. — Слышь-ко! В пятнадцатом году я был в той самой дивизии, которую царские интенданты палками замест винтовок вооружили. Приехал к нам генерал.

«У врага придется доставать оружие, братцы… — говорит, — выручайте. Не раз выручали вы Россию. Верю, что и на сей раз будет так!»

Говорит, а сам — хмурый, седой ус жует: обидно ему, что с дубиной идти в бой приходится. И что же ты, Сашка, думаешь? Достали мы винтовки. У противника достали! Русское наступление половодьем тогда разлилось по всему фронту.

Генерал в нашу дивизию сызнова приезжал. Веселый, приветливый. «Что, говорит, братцы, выходит, мы дубинкой немцев побили?!»

— Неужто правда? — удивился Саша.

— Правда. Дубинкой побили. А теперь у нашего солдата и самолет, и танк, и пушка, и весь народ за спиной!..

* * *

Всю ночь заседал партийный комитет. Составлялся план убежищ, камуфлирования заводских корпусов. Проверяли списки санитарных дружин, выделяли ответственных за противовоздушную оборону цехов.

Когда решены были все вопросы, поднял руку член парткома мастер Быстров:

— Не пойму я, товарищи, одного. Вот мы расписали все честь по чести, людей расставили, санитарок выделили. Правильно! А под ложечкой сосет — не все, не главное это, товарищи! Главное — продукция наша, а мы о ней ни полслова. Так мирный «примусок» и будем выпускать? — волновался он.

— Нам дадут задание, товарищ Быстров, — медленно ответил главный инженер Солнцев, подняв на Быстрова холодноватые серые глаза.

— Значит, будем ждать указаний сверху, Александр Иванович? — спросил мастер. Его темное лицо налилось кровью.

— Быстров прав! — заговорило сразу несколько человек.

— На нашем самолете не больно навоюешь.

— Тише! Давайте соблюдать дисциплину, — устало произнес секретарь парткома Гусев. У него были красные, воспаленные глаза. — Слово имеет Солнцев.

Александр Иванович поправил сползший набок галстук и, обидчиво скосив глаза на Быстрова, начал:

— То, что предлагает здесь товарищ Быстров, имеет одно название. Это название — анархия. Правительство, сообразуясь с мобилизационным планом, даст соответствующие распоряжения, и наша задача будет заключаться в том, чтобы точно их выполнять. Поймите, товарищ Быстров, что с нашей-то колокольни не видать…

— А с нашей, — перебил его Быстров, — с государственной колокольни, Александр Иванович, — видать! Выходит, что пока правительство не даст задания, мы будем сидеть на печке? Не-ет, милый товарищ, мы так работать непривычны. Надо прийти к правительству и сказать: вот, что мы можем дать Родине в лихую годину!

Спор неожиданно прервала сирена. Репродуктор завыл у самого уха Гусева. Он вздрогнул, потом застыл, прислушиваясь к вою сирены.

— Воздушная тревога!

Гусев дернул головой, будто стряхивая с себя оцепенение, и хрипло сказал:

— Спокойно, товарищи. Заседание продолжается…

…Лучи прожекторов торопливо шарили в небе. Высоко в разрыве облачности конец длинного светового меча коснулся серебряного силуэта юнкерса. Потом туда устремились еще два светящихся меча, и в их скрещении вспыхивали холодным белым огнем все новые и новые юнкерсы.

Загрохотали первые взрывы. Гитлеровцы били по аэропорту в трех километрах от завода.

«До Петроградской стороны им не добраться», — успокаивал себя Николай. Он позвонил домой. Никто не отвечал.

«Ушли в бомбоубежище», — подумал Николай и почувствовал, как больно сжалось сердце.

Глава третья

Николай пришел в сборочный цех. Рабочие присоединяли хвостовое оперение к длинному фюзеляжу, приготавливали к сборке крылья. Постепенно обрастая крыльями, расчалками, обтекателями, самолет приобретал привычный подтянутый вид.

«ПО-2»! Кто не знает этой маленькой машины инженера Поликарпова, на которой учились летать многие тысячи людей. Сколько юношей, решавших посвятить себя отважной профессии летчика, впервые с трепетом ощупывали ее звонкие крылья, садились в неприхотливые кабины.

Как спокойная, неноровистая и умная лошадь, она терпеливо прощала им ошибки, а люди привыкали к капризной воздушной стихии, смелее и увереннее держали ручку управления.

В колхозах к ней подвешивали опрыскиватели, и она целыми днями носилась над полями, борясь с сусликами и саранчой. В иных местах на ней ухитрялись даже сеять. Она была трудолюбивой и нетребовательной, эта небесная лошадка…

Слова Анны о самолете, который подбирал бы раненых на поле боя, натолкнули Николая на мысль об использовании самолета «ПО-2».

Санитарные самолеты имелись и раньше. Но они или требовали для посадки и взлета заранее подготовленных аэродромов, или поднимали на борт только одного раненого.

Николаю припомнился эпизод из финской войны.

В крупном воздушном бою подбили два наших скоростных бомбардировщика «СБ». Летчики с уважением называли «СБ» — «Софьей Борисовной». Экипажи выбросились на парашютах в районе большого лесного массива. Надо было немедленно спасти товарищей, пока не подоспели к ним финские лыжники. И вот с ближайшего аэродрома вылетели два «ПО-2». Летчики разыскали подбитые «СБ», сели бог весть какими путями и, привязав товарищей к крыльям, вернулись на свою базу.

Все обморозились, некоторым пришлось ампутировать пальцы, но все же люди были спасены.

«Это была случайность», — решил Николай, думая о том, нельзя ли приспособить самолет для перевозки раненых.

«Случайность — одна из сторон закономерности!» — упрямо усмехнувшись, возразил он себе.

Николай долго ходил вокруг самолета, задумчиво барабанил пальцами по туго натянутой перкали крыльев. Потом он поднялся в конструкторский отдел и до полуночи пересчитывал аэродинамические и летные данные самолета в новом, задуманном им варианте.

Налет гитлеровцев оторвал Николая от работы, и он выбежал на балкон. Отсюда было видно, как горели ангары аэропорта. С равными промежутками разрывались бомбы. Земля вздрагивала, выбрасывая вверх огневые вихри.

— Что делают, сволочи! — кричали внизу.

— Ух ты! Полыхнуло! — сдавленными голосами перебрасывались рабочие. Тихо плакала какая-то женщина.

— Я живу там рядом, — всхлипывая, пояснила она.

Оглушительный треск разрыва зенитного снаряда раздался над заводом.

— Укройся, зашибет! — крикнул кто-то, и все бросились в цехи. В ту же минуту на заводской двор и здания цехов посыпались зажигательные бомбы. Они падали во многих местах, шипя и выбрасывая белые струи огня.

Рабочие заметались по двору, кричали пожарников. Иные не знали, как бороться с «зажигалками», и боялись к ним подступиться, ожидая взрыва.

Несколько «зажигалок» упало возле эмалитки. Маляры отбрасывали их длинными шестами.

— За хвост ее бери! За хвост! — громче всех заливался дядя Володя, размахивая шестом.

— Храбрый… языком балабонить, — заметил кто-то беззлобно.

— Где ему! Он курицу, и ту за хвост не поймает! — не упустил случая подзадорить старика Саша Воробьев.

— Эх, в нос те комар! — крикнул дядя Володя, торопливо натянул брезентовые рукавицы и, схватив бомбу за «хвост», понес ее в вытянутых руках к пожарному ящику с песком. Его широкое, с всклокоченной рыжей бородой лицо было полно ярости…

Дядя Володя уже сунул «зажигалку» в песок, когда неожиданно вспыхнули пропитанные лаком рукава его тужурки.

Саша кинулся к старику, повалил его на землю и прикрыл своим телом. Рабочие стали засыпать «зажигалки» песком, потом погасшие, но не остывшие бомбы бросали в воду. С шипеньем поднимались белые столбы пара.

— Ах ты, очумелый! Да разве ж можно… бомбу… руками! — с сострадательной укоризной бранил Саша дядю Володю, которому сестра перевязывала руку.

Юнкерс сбросил зажигательные бомбы и ушел, видимо, испуганный залпами тяжелой зенитной батареи, расположенной у завода.

Все прислушивались к удалявшемуся рокоту моторов.

— Ушли! Будто ушли… — неуверенно проговорила работница, которая беспокоилась за судьбу своего дома.

— Помолчи ты! Затараторила, сорока… — прикрикнул на нее дядя Володя, потом, прислушавшись, убежденно сказал:

— Ушли.

Работница громко заплакала.

— Ишь, развезло бабу, — простодушно удивился дядя Володя. — Раньше-то чего не ревела?

— Раньше… страшно было! — еще больше дала волю слезам женщина.

Когда тревога улеглась и стало бледнеть предрассветное небо, Николай, проходя в деревообделочный цех, услышал хрипловатый басок дяди Володи:

— Был со мной в армии такой случай. Сбросили австрияки бомбу на главный наш штаб. Уткнулась бомба носом в землю и — молчок! — ни тпру, ни ну. А бомба огромная, весом пудов на шесть, не меньше. Призывает меня к себе сам генерал и говорит:

— Послушай, братец, разгадай шараду: взорвется она, любезная, или нет?

Походил я возле нее, понюхал и говорю:

— Дозвольте, ваше превосходительство… имею свое соображение.

— Валяй, — говорит.

Обкопал я вокруг бомбы землю, вывернул взрыватель, взвалил бомбу на плечи и понес к оврагу…

— Постой, постой! — перебивает его неверящий Саша. — Бомба-то в шесть пудов весом была?

— Ну и что? — не сдается дядя Володя. — А я каким молодцом был, знаешь ты? Ну вот, только я смахнул ее в овраг, а она ка-ак ахнет!

— А взрыватель? — кричит Саша под общий хохот. — Взрыватель-то ты забыл обратно ввернуть!..

Николай рассмеялся. Он знал старого маляра дядю Володю, который любил прихвастнуть, но все прощали ему эту слабость…

* * *

На верстаках, отдыхая, сидели рабочие.

Николай поздоровался и подошел к мастеру.

— Я хотел попросить вас…

— Слушаю, — насторожился мастер.

— Мне надо сделать… два огурца… в человеческий рост.

— Два огурца? С каких это пор огурцы перестали расти на огородах и перекочевали в столярный цех?

— Нет, я серьезно. Кабины, по форме напоминающие огурцы.

Николай вынул карандаш и стал чертить эскиз на фанере, сложенной в штабель около верстака.

— Внизу деревянное основание из брусков и фанеры, каркас из тонких реек и стрингеров. Все это обтягивается авиационным полотном…

— Позвольте спросить, Николай Петрович, к чему «огурцы» вам понадобились? — уже сердито спросил мастер.

— Я хочу их установить на крылья нашего самолета. Вот здесь мы сделаем полозки и будем вдвигать носилки.

— Возить раненых? — догадался мастер. Его глаза заблестели.

— Да, — ответил Николай шопотом.

— Ребята! — закричал вдруг Быстров. — Ребята! Николай Петрович изобрел…

Он не договорил и, схватив Николая за плечи, привлек к себе.

— Спасибо! Рабочее спасибо тебе, Николай Петрович!

Быстров не замечал, что стал звать Бакшанова на «ты».

— Только вот насчет наряда… — замялся Николай. — Может быть, ничего еще не получится. Так я… заплачу.

— Что вы! — покраснел Быстров. — Да разве ж… Ах ты, мать честная!

— Ну, ну, я не хотел вас обидеть, — быстро проговорил Николай.

Мастер дал задания нескольким рабочим. И вот тонко запел уже рубанок, купаясь в белой пене стружек…

Быстров вызвал из малярки дядю Володю. У него была перевязана правая рука.

— Маленькая бомба оказалась норовистей шестипудовой? — шутливо спросил Николай, здороваясь со стариком.

— А вы откуда знаете? — удивился дядя Володя. На работе он называл Николая на «вы», подчеркивая этим, что дружба с его отцом, Петром Ипатьевичем, не мешает ему уважать начальство.

— Кто на заводе про твое знакомство с генералом не знает! — съязвил Быстров, закладывая в изгибочный пресс стрингера для каркаса.

— Дядя Володя, как только стрингера обтянут полотном — покроете их сначала бесцветным, а затем зеленым эмалитом. Вы, вероятно, не сумеете одной рукой? — спросил Николай.

— Я не сумею! Да я левой рукой весь график сделаю!

— Ну, хватил! — засмеялись рабочие.

Утром кабины были готовы. Темнозеленые, остро пахнущие эмалитом, они действительно напоминали бутафорские огурцы. Николай лег на носилки, и рабочие по полозкам вставили их в кабину. Задняя крышка захлопнулась. В кабине стало темно и душно.

— Откройте! — попросил Николай.

— Что так скоро? — полюбопытствовали рабочие, открывая кабину.

— Весело… как в гробу, — вздохнул он и попросил вырезать в кабинах по два окошка и затянуть их слюдой, сделать вентиляцию. Быстров принес ремни для привязывания раненых.

— А то иной в беспамятстве начнет буйствовать и вывалится, как птенец из гнезда.

— Верно, — согласился Николай.

— Ну, поздравляю! — сказал Быстров, крепко пожимая ему руку. — Поздравляю!

— Спасибо. Но, к сожалению, рановато, — ответил Николай. — Сделано только полдела. Кабины надо еще установить на самолет, а он может заупрямиться и не потащить их…

Николай пошел к главному инженеру просить самолет для испытания кабины. Александр Иванович уже все знал.

— Что это вы придумали? Плод, так сказать, возбужденного бомбардировкой ума? Конструирование скоростным методам?

— Я придумал кабины для перевозки раненых и считаю, что на нашей машине это вполне осуществимо, — спокойно ответил Николай. Он слишком устал, чтобы обращать внимание на колкости Солнцева.

— Кабины? На «ПО-2»? Что, по-вашему, самолет — ишак, которого можно увешать корзинами?.

— Увешаем. И будем возить!

— Николай Петрович, если бы это сказал Быстров… (Главный инженер вспомнил вчерашнее заседание парткома.) Но вы! Как вы решились на эту авантюру?

— Я пересчитал коробку крыла с кабинами. Коэффициент запаса прочности…

— Эт-то… — перебил его Солнцев. — Эт-то называется… насилием над аэродинамикой.

Солнцев задыхался. На покрасневшем лице выступил пот. Он нервно провел рукой по гладкой и блестящей, как крыло самолета, лысине.

Николай начинал злиться.

— Мы с вами отличаемся от инженеров буржуазной школы тем, что, кроме науки сопротивления материалов, знаем еще науку сопротивления человеческого духа, идеи. Об этом-то вы и забыли, Александр Иванович.

— Не понимаю, причем тут философия? — пожал плечами Солнцев.

— Притом, что сегодня… — Николай подчеркнул слово «сегодня», — …мы не можем руководствоваться обычными нормами, не имеем права!

Он помолчал и тихо добавил, в упор глядя Солнцеву в глаза:

— Родина в беде. Мы должны мыслить смелее и не бояться риска. — Александр Иванович отвел взгляд.

— А не сорвется в штопор? — как бы невзначай спросил он.

«Боится», — подумал Николай и с обидою в голосе ответил:

— Расчет самолета вам известен.

В кабинет вошел директор, и Николаю показалось, будто сразу стало светлее, солнечней. На чистом открытом лице Мишина сияла добродушная улыбка.

— Я был в парткоме и узнал от Гусева о вашей кабине. Прекрасно, Николай Петрович! Как только закончим испытания, я доложу наркому. — Мишин повернулся к Солнцеву и сказал, понизив голос: — Сегодня же издайте приказание по заводу о проведении испытаний самолета с кабинами Бакшанова. Назначьте комиссию и составьте смету.

Николай в каком-то неожиданном порыве пожал руку директору. Затем, на мгновенье задержавшись, шагнул к Солнцеву. Рука главного инженера была холодной и влажной…

Среди летчиков пополз осторожный слушок: самолет с кабинами Бакшанова имеет тенденцию срыва в плоский штопор.

Люди говорили об этом мало, как бы невзначай, но косились на самолет, нагруженный непосильной ношей.

— Не узнал бы Пал Палыч… заклюет! — с опаской говорили они, дивясь репейной цепкости слуха. Но узнал об этом Бирин очень скоро.

Машину выкатили на зеленую площадку испытательной станции для подготовки моторной группы. Бирин собрал испытателей и стал их знакомить с летными данными нового самолета. Никто не разделял его восторга. Лица у всех были скучные, в глазах угадывалось тайное беспокойство.

— Ведущий летчик еще не назначен. Но думаю, честь эту мне окажут, — закончил Бирин, довольно улыбаясь.

— Невелика честь-то, Пал Палыч! — громко сказал Жуков, обычно говоривший тихо и невнятно.

— Как? — не понимая, вскинул брови Бирин.

— Так! Лбом землю как бы буравить не пришлось. Кукарача эта… из плоского… не выходит.

Бирин рванулся к Жукову, схватил его за плечо.

— Кто тебе сказал?!

— Пусти… чего уцепился?.. Весь завод говорит!

Подошел Бакшанов. Жуков отвернулся.

— Ты слыхал? Кто-то пустил слух…

— Знаю. Сюда выезжает директор с главным инженером.

— А вот и они… легки на помине!..

Директор завода резко затормозил автомобиль недалеко от самолета. Он был в синих брюках и зеленой саржевой гимнастерке, которая, казалось, стесняла его крепкую фигуру. Расстегнутый ворот белой русской рубашки открывал загорелую, сильную шею. Главный инженер шел рядом неторопливой походкой. Он всегда держал голову чуть набок, будто прислушивался к чему-то. Позади двигались члены комиссии по испытанию опытного самолета. Здесь были и военные представители. Директор пригласил всех сесть на траву.

— Обстановка для совещания несколько необычная, — добавил он, коротко усмехнувшись.

— Вот и хорошо! — отозвался Бирин. — Чем тверже сидеть, тем короче заседать.

Главный инженер дольше всех выбирал место, потом подстелил носовой платок и осторожно опустился на траву. Минуту спустя подъехал на своем газике секретарь парткома Гусев..

— В связи с тем, что некоторыми членами комиссии, — директор посмотрел на главного инженера, — высказаны подозрения, что самолет предрасположен к плоскому штопору, я решил перед началом испытания обменяться мнениями. Если подозрения обоснованы, то мы не можем рисковать ни жизнью, ни машиной. Необходимо будет найти конструктивное решение этого вопроса.

Затем взял слово главный инженер и начал туманно изъясняться, что, вследствие изменения габаритных размеров рулей высоты, горизонтальное оперение самолета оказалось в зоне затенения от вертикального оперения, то-есть обнаружился явный признак склонности к плоскому штопору. Кроме того, значительно изменена центровка самолета…

Речь его была усеяна техницизмами, как подсолнух семечками.

Николай защищался вяло: он был подавлен самой мыслью о возможности несчастья. Бирин снова окидывал расчетливым взглядом хвост самолета. «Руль глубины у него высокий… не может быть, чтобы самолет не выходил из плоского… Да его с таким рулем и не загонишь!..» — думал летчик, и все больше и больше нарастала в нем неприязнь к главному инженеру, к его самоуверенному, бархатному голосу, даже к его бородке «лопаткой».

— Расчет самолета не подтверждает этих опасений, — ответил, наконец, Николай, глядя немигающими глазами на главного инженера.

— Авиация — такая область техники, где точность эксперимента превышает точность теоретического расчета, — сказал Солнцев многозначительно. — Я думаю, что надо взвесить возражения на весах опыта. Для этого я разработал предложение, которое заключается в подвеске к килю специального парашюта. В штопорном положении летчик дергает за трос, соединенный с парашютом, и самолет выходит из штопора. Я предлагаю отложить испытания на время, необходимое для изготовления парашюта.

Лицо Николая горело темным румянцем. Он окинул Солнцева строгим, почти злобным взглядом и глуховатым, не своим голосом начал:

— Предложение главного инженера нельзя расценивать иначе, как глумление не только над аэродинамикой, но и над здравым смыслом…

Завязался напряженный технический спор. Бирин вполголоса сказал секретарю парткома:

— Парашютик, Федор Антонович, не столько рассчитан на выход из штопора, сколько на то, чтобы опорочить самолет с кабинами Бакшанова. Я, как летчик, протестую против подобного трюка!

Главный инженер запальчиво бросил, перебивая Николая:

— Немедленное испытание самолета… эт-то… по меньшей мере самоубийство! Да, да! Более того, самолет с полной загрузкой даже не взлетит!..

В лукавом прищуре глаз директора таилось пристальное внимание.

Бирин до сих пор считал неуместным ввязываться в сугубо научной спор инженеров, но, наконец, не выдержал:

— Гляжу я на вас, товарищ Солнцев, и диву даюсь: откуда у вас столько спокойствия, эдакой ученой неторопливости? Не оттого ли, что фронт от нас еще далеко и вы забыли, что идет смертная война с фашизмом?

— Не митингуйте, пожалуйста! — дал волю своему раздражению Солнцев. — В технике митинг как метод решения вопросов неуместен.

— Значит, техника сама по себе, а война — сама по себе? Так я вас понял?

Солнцев нервно передернул плечами.

— Удивительная манера у людей вмешиваться не в свое дело!

— Не в свое дело? — вспыхнул Бирин. — Если бы самолет был только Николая Петровича, — шут с ним, пусть бы Бакшанов барахтался с вами в паутине ученых споров. Но это наш самолет! Это мой самолет! — Тонкие губы главного инженера зазмеились в иронической улыбке. — Не улыбайтесь! Я кое-что понимаю в самолетах. Как старый летчик, я заявляю, что предложение о парашюте на киле — нелепо! Это все равно, что на лошадь надеть цилиндр.

Многие члены комиссии одобрительно засмеялись.

Директор дал слово секретарю парткома. Гусев пригладил свои кудрявые, чуть тронутые сединой волосы и, как всегда, начал негромко, но твердо:

— По-моему, прав Бакшанов, прав Бирин. Нам дорог сейчас каждый день. Подумайте, сколько раненых бойцов было бы спасено, двинь мы наши кабины на фронт?!

Я слышал разговоры, что кабины Бакшанова вызовут много дополнительных работ, надо менять технологию и прочее. Нет ли, товарищ Солнцев, и в вашем предложении отложить испытания отзвука этих вредных настроений? Партия требует от нас отдать все силы борьбе с врагом. Этот самолет — первый экзамен нашей работы по-новому, по-военному!

— Так! — резко выдохнул директор, будто ставил точку над принятым уже решением. Он глубоко затянулся трубкой. — Приступим к испытаниям, — и он поднялся первым, дав понять, что совещание окончено.

Бирин тщательно осмотрел самолет. Осмотр еще больше укрепил в нем уверенность, что машина не должна входить в плоский штопор. Когда он садился в кабину, провожающие с трудом скрывали тревогу.

Павел Павлович долго пробовал мотор, резко меняя обороты, проверяя надежность регулировки, и, наконец, дал сигнал убрать тормозные колодки. Через полминуты он был уже в воздухе.

Летчик осторожно проверил управление рулями, пролетел над аэродромом, плавно развернулся вправо и влево, потом, положив машину в глубокий вираж, стал смело кружить в небе.

Кабины на крыльях совершенно изменили привычный вид «ПО-2», и он казался каким-то диковинным трехмоторным самолетом.

— Ведет себя отлично! — доложил Бирин после посадки.

В кабины на крыльях загрузили вместо людей тяжелые мешки с песком. Залили полные баки горючего. В самолет сел Николай.

Александр Иванович пристально следил за ним.

— Николай Петрович, вылезайте! — сказал он тоном, не допускающим возражений. — По программе испытаний в задней кабине самолета должен находиться мешок с песком.

— Зачем неоправданно рисковать? — поддержали Солнцева члены комиссии.

— Нет, нет! — решительно сказал Николай, застегиваясь привязными ремнями. — Во-первых, отдавая предпочтение мешку с песком, вы тем самым оскорбляете меня и, во-вторых… — он посмотрел в сторону Солнцева… — иных инженеров это убеждает больше самых точных расчетов!..

Бирин дал полный газ мотору, и самолет, пробежав больше обычного, взлетел. Он плавно набрал высоту и вскоре исчез в бледном мареве неба.

Через час самолет вернулся, и Бирин на рулежке высунул руку с поднятым вверх большим пальцем.

Военный представитель крепко пожал руку Николаю:

— Вы добились исключительно удачного решения. Вместо одного человека, самолет сможет брать троих, причем двух тяжело раненных. И главное, получена возможность существующий самолетный парк быстро переключать на перевозку раненых.

— Ну, теперь уже поздравляю вас окончательно! — обнял Николая Быстров.

Директор пригласил Николая и Солнцева в свою машину. Серые глаза его лучились радостью.

— Александр Иванович, возьмите на себя руководство подготовкой чертежей и технологических карт. Через три дня запустим в серию.

— Хорошо, — холодно ответил Солнцев и отвернулся.

Глава четвертая

Николай отворил дверь, и сразу пахнуло на него родным, волнующим, грустным. Анны не было. Глебушка спал. Лицо его побледнело, осунулось. Мать сказала, что Анна пошла на работу.

Марфа Ивановна часто заморгала, краем платка утерла слезы.

— Лица на ней не стало: почернела вся, глаза ввалились. На Глебушку все смотрит и плачет…

«Марфа Ивановна, — говорит, — родимая, за сыночком смотрите. Одна на вас только надежда. Николай, знаете, какой у нас непутевый: за ним самим, что за малым дитем, ходить надобно». — Извелась я с ней. «Куда ты, — говорю, — матушка, собираешься? Лукавый тебя что ли опутал? Где же это видано, чтобы баба сама дите бросала и на войну, ровно солдат, уходила?»

«Нельзя мне сидеть, Марфа Ивановна, — говорит, — Советская власть меня учила, доктором сделала, а теперь я помочь ей должна».

«Неужто ты одна у Советской власти-то?» — спрашиваю.

«Все и должны подняться. А я за себя в ответе перед ней».

Николай понял, что тревожило Анну в эти дни. Его самого волновали те же мысли и чувства, та же боль колола сердце. И хотя он хорошо понимал и одобрял ее решение, ему стало тяжело от сознания, что ветер войны уже разрушает их семью.

Сын проснулся. Николай прижался к нему небритым лицом.

— Папа, вчера было страшно. Стреляли из пушек.

«Бедный ты мой мальчик! — думал Николай, прислушиваясь к дыханию Глебушки. — Тебе будет тяжелее моего. Для тебя ведь мама — все: и солнце, и песня, и сказка…»

Вечером пришла Анна. По тому, как она кинулась к нему и, схватив руку, долго не выпускала, как смотрела глубокими и печальными глазами, — Николай понял, что это — прощание. Он хотел спросить, почему она так поторопилась, не посоветовалась, не сказала ему даже, но сидел молча и жадно вслушивался в ее голос.

— На площади Революции роют укрытия, — глухо проговорила Анна. Николай угрюмо молчал, и Анна круто изменила направление разговора. — Ну, как твой самолет, инженер? — громко спросила она, стараясь казаться веселой и непринужденной. Это ей плохо удавалось. На лбу собирались морщины, глаза оставались строгими.

— Мой или наш? — озабоченно спросил Николай.

Анна вопросительно подняла крутые брови.

— Мой самолет еще рассматривают в Москве Что касается нашего самолета, то мы можем поздравить друг друга с успехом, фронт получит тысячи санитарных самолетов.

Николай рассказал о своих кабинах. Анна обняла его и поцеловала в губы.

— Я всегда говорила, что ты умница.

— Идея твоя, а идея — главное…

— Я великодушна. Уступаю тебе авторство. И, пожалуйста, сними очки: я люблю тебя подслеповатым.

Николай снял очки, принудил себя улыбнуться:

— Не храбрись, Анок. Я и без очков вижу, что у тебя на сердце…

Анна устало опустилась на кушетку возле Николая. Удивленно и испуганно посмотрела на мужа, сморщила переносье, закрыла лицо руками. Она плакала молча, чтобы не испугать Глебушку, но сколько усилий требовало от нее это молчаливое рыданье!

Николай глядел на ее вздрагивающие плечи, на мокрые от слез пальцы маленьких рук. Он прижал голову Анны к своей груди, гладил волосы, аккуратно заколотые шпильками.

— Я боялась, что не увижу тебя. Завтра уходит эшелон, — тихо сказала Анна.

— Завтра? — едва слышно переспросил Николай. — И ты…

— Да… с эвакогоспиталем. — Потом, помолчав, задумчиво добавила: — Я не ожидала, что эвакогоспиталь выедет… Думала, буду вместе с тобой, с сыном… А получилось иначе…

И будто оправдываясь перед мужем в том, что не сказала ему раньше о своем решении, Анна подняла голову, быстро заговорила:

— Я видала эвакуированных… из Выборга. Они смотрели на нас — будто мы из другого, далекого мира. Они удивлялись тому, что еще есть люди, которые спокойно живут, улыбаются, шутят. Ты не представляешь, Николай, как они правы! Нельзя сейчас жить как прежде. Это преступление. Перед собственной совестью преступление! Не могу объяснить словами, но я поняла это.

Анна обняла Глебушку, целуя его и плача, говорила отрывистым полушопотом:

— Казалось… все ясно, все решено… а увидела его, услышала его дыхание… Почему так тяжело? Где я возьму сил оторвать его завтра от себя? Или… остаться? Пойти сказать… что передумала, что ребенка жалко?

— Господь тебя надоумил, — одобрительно подхватила Марфа Ивановна, — верно твое слово, Аночка.

— Верно мое слово… — медленно повторила Анна, как бы отвечая своему раздумью. Голос ее потвердел. — А слово это я уже сказала. Всем… И самой себе!

* * *

…На углах улиц и домов появились указатели: «Бомбоубежище», «Пункт первой помощи». В парках желтели холмы свежей земли: ленинградцы рыли укрытия. Над гранитной колоннадой Казанского собора висело алое полотнище: «Смерть немецким захватчикам!»

У призывных пунктов толпились молодые парни. Девушки говорили им жаркие напутствия, давали заботливые и наивные советы, клялись «любить до гроба». Иные, грустные и усталые, молча держали своих парней за руки. Казалось, обо всем говорено в бессонные прощальные ночи, но у каждой оставалось что-то недосказанное, оставленное напоследок, самое заветное, чего они, быть может, так и не успеют сказать своим любимым.

В трамваях стоял густой запах резины: у многих были противогазы. На площадях и в парках обкладывали мешками с песком и зашивали досками памятники.

На Аничковом мосту снимали чугунных коней. Трех уже сняли, и рабочие обступили четвертого. Конь вздыбился, грозно подняв передние ноги над толпой рабочих, и, казалось, не хотел оставлять своего привычного места…

Николай с тревогой читал газеты. Оперативные сводки пестрели горькими словами: «После упорных боев…» или «По приказу Главнокомандующего наши войска оставили город…» Враг захватил уже почти весь юг России, металлургию, уголь, руду. Горит хлеб Украины, полыхают города Белоруссии…

Николай представил себе, как бредут по дорогам беженцы, — седые от пыли, с потухшими от горя глазами…

И все-таки надежда ободряла Николая. Вот-вот услышит он о контрнаступлении Красной Армии, где-то уже сосредоточиваются отборные силы, готовятся мощные удары по врагу.

Но шли дни, недели, и новые неутешительные вести летели с фронта. В огне и дыму пожарищ метались миллионы советских людей, отрезанные от Красной Армии, от Родины, от жизни. Гитлеровские захватчики жгли и вешали, бросали детей в огонь, как в старину тевтоны…

В эти дни из Москвы пришло Николаю письмо. В нем сообщалось, что Наркомат авиационной промышленности отклонил его проект по причине «острой дефицитности потребных на изготовление самолета материалов». В конце письма «инженеру Бакшанову» рекомендовалось: «продолжать работу в направлении удешевления машины путем максимального внедрения в конструкцию дерева».

Неизъяснимое чувство тоски, пережитое после отъезда Анны, вновь охватило Николая. Проект, над которым он трудился четыре года, его первая большая работа — забракована. Окончилось тревожное и терпеливое ожидание — все, чем он жил это время.

«Заменить материалы» — советует наркоматское письмо. Но ведь это значит изменить всю конструкцию, все расчеты летят к чорту, и, по существу, надо начинать заново.

Солнцев вызвал его к себе и когда увидел посутулевшего, с усталым, будто застывшим лицом Николая, ему стало жаль его. После недавнего столкновения они почти не разговаривали, ограничиваясь скупыми, строго официальными репликами.

Николай не мог простить Солнцеву непонятной враждебности, а Солнцева обидела резкость, даже злость, с какой Николай отстаивал свою конструкцию.

— Николай Петрович! — сказал Солнцев, тяжело вздохнув. — Получено распоряжение… об эвакуации завода на Волгу.

— Я никуда не поеду! — неожиданно громко, будто защищаясь, проговорил Николай.

— Николай Петрович!..

— Никуда! И я прошу вас, Александр Иванович, о моем решении поставить в известность директора.

— Но… Николай Петрович… чем продиктовано ваше решение?

— Продиктовано совестью! — отрезал Николай и вышел из кабинета. Казалось, будто вместе с Анной ушло от него и счастье. Отклонение Москвой его истребителя тяжким камнем легло на сердце. И вслед за этим новый удар — эвакуация. Как нехватало сейчас Анны! Только теперь он понял, до чего много в ней было оптимизма, зрелого и умного…

Оставить Ленинград… город, где он рос и учился, где каждая улица — легенда, каждый камень — история…

Бросить Ленинград, когда к нему подходит враг и по ночам уже горят от бомб дома…

«Но тебе приказывают выехать. Значит, ты там нужен, а Ленинград будут защищать другие. Ты должен подчиниться!»

Да, Николай сознавал: нужно подчиниться. Но чувствовал, что не может это сделать. Здесь, под Ленинградом, защищает свой родной город Анна.

Воображение рисовало уже встречу. Они станут сражаться рядом.

«Наивно!» — сказал бы Николай в иное время, но сейчас твердо верилось, что так и будет.

Если враг подходит к Ленинграду, то уже излишни рассуждения о том, что Николай нужней за чертежным столом. Надо браться за оружие. Всем! И рабочим, и инженерам, и академикам. Всем, кому дорога Родина. Ленинград погибнуть не может. Это Николай знал твердо.

…На заводе грузился первый эшелон. Рабочие на деревянных катках катили штамповочный пресс. Огромный и гладкий, как слон, пресс медленно плыл вперед, блестя на солнце широкой полированной спиной.

— Легше! Легше! — кричал мастер, бегая вокруг штампа и следя за катками.

Увидев Николая, мастер поздоровался, по-стариковски приподняв кепку.

Ватага молодых ребят несла большие белые листы жести. Ребята дурачились, ударяли по листам.

— Бомбят! — кричали сзади под дружный хохот.

«Эти всегда веселятся. Молодость!» — вздохнул Николай.

К вагонам подходили рабочие, неся на плечах чемоданы и узлы. В некоторых теплушках уже висело на веревках белье, иные женщины кормили грудью детей. Мужчины, свесив ноги с площадки, пили чай из жестяных кружек, прикрикивали на ребят, сновавших, как галчата, меж колесами вагонов…

«Уже обжили. Русского рабочего трудно выбить и» колеи!»

Николай взял пропуск и побрел по опустевшим цехам. В механическом чернели ямы от вырванных из цемента станков. Многочисленные ряды развороченных ям с насыпями свежей земли по краям напоминали могилы. Чуть ли не в каждом окне были выбиты стекла. Над головой тонко завывал ветер, да высоко, среди железных балок потолка, била крыльями какая-то черная птица…

Николай быстро вышел из цеха, чувствуя удушье от нахлынувшей ярости.

Во дворе он встретил отца, временно исполнявшего обязанности председателя завкома. Поздоровавшись, Петр Ипатьевич спросил:

— Я слыхал, ты бросаешь завод? — в глазах его светились насмешливые огоньки.

— По-моему, завод бросаете вы, — ответил Николай. Ямы механического цеха еще стояли перед глазами. По обычаю, издавна существовавшему в их семье, он отца и мать называл на «вы». — Вы торопитесь уезжать, будто вам все равно где работать, — на Волге — так на Волге, на Клязьме — так на Клязьме. А Ленинград кто держать будет?

Петр Ипатьевич прищурил глаза, у него от волнения дрожали губы.

— Давеча тесть твой, Сергей Архипович, стал у своего станка и никого не подпускает: «Не дам станок из земли вырывать и сам отсюда не уйду! От беды бегать с малолетства не приучен. Беда всегда в спину бьет, а коли в глаза смотришь, она хвост поджимает». Видишь ты, как тяжело рабочему завод покидать. — Он понизил голос: — Может, и у меня винтовку взять руки чешутся. Может, и мне остаться охота. Да нельзя! Приказа такого нет.

— Конечно, остаться — приказ подай, да со всеми печатями! — с каким-то беспощадным сарказмом проговорил Николай.

Петр Ипатьевич сжал кулаки, презрительно сощурился.

— Не ломайся, слышь? Героя из себя не выкомаривай! Тестом жидковат! — старик резко повернулся и пошел злой, прыгающей походкой. Николай побледнел. Отец обидел его. Но ведь и он задел старика!

Садясь в трамвай, Николай с грустью взглянул на широкие, приземистые корпуса завода.

«Беда всегда в спину бьет», — вспомнились слова Сергея Архиповича, не дававшего вырывать свой станок.

* * *

Николая вызвал директор. Он был очень возбужден. Николай уловил это по гневным ноткам в голосе Мишина. Семен Павлович немилосердно дымил трубкой, перебрасывая ее то в левый, то в правый угол рта.

— Ваше настроение явилось для меня неожиданным.

— Я хочу защищать свой город, — перебил Мишина Николай, желая сразу оборвать неприятный разговор.

— А заводу он чужой, ваш город? Посмотрите, как вырывают рабочие из фундамента станки, взгляните им в глаза, и вы поймете, что значит для завода Ленинград. Но завод умеет сжимать сердце в кулак, если этого требует партия, а вы не умеете… так! — Мишин говорил о заводе, как о живом человеке, и в его словах завод мыслил, грустил, радовался.

— Гитлеровцы подходят к Ленинграду, а завод уходит…

— Вы близоруки! — Мишин сразу осекся, увидев очки Николая. — Вы политически близоруки, хочу я сказать. Мы эвакуируем заводы на Волгу, на Урал, чтобы оттуда ими бить фашистов.

Николай молчал. Смотрел в окно, будто хотел разглядеть там нечто очень важное. На лице резко обозначились угольники скул. Потом медленно снял очки.

— Возможно, — сказал он глухо. — Я мыслил изолированно…

— Вот именно! — уже веселей проговорил Мишин. — Каждый из нас — частица завода, и судьба завода — наша судьба. Поедем в Обком партии, Николай Петрович, там хотят с тобой познакомиться поближе.

В машине они все время молчали. Мишин вел автомобиль легко и плавно, точно всю жизнь сидел за рулем.

По улице везли разбитый истребитель. Продырявленный пулями фюзеляж прыгал по мостовой, привязанный к грузовику, на котором были сложены смятые, изуродованные крылья. Яркокрасные звезды, как раны, горели на их нежноголубом теле.

Николай и директор проводили истребитель взглядами, какими провожают покойника. Николай неожиданно тронул Мишина за рукав:

— А если нам организовать… пока эвакуируются первые эшелоны… ремонт истребителей?

— Вот это мысль подходящая! — обрадовался Мишин.

— Прошу, Семен Павлович, назначить меня ведущим.

— Хитришь: не мытьем, так катаньем! Что ж, ведущим, так ведущим, — громко засмеялся директор.

…Бои на фронте разгорались. Они распространились от Молдавии до Заполярья, и даже воображению трудно было охватить это гигантское пространство. Оперативная сводка сообщала, что уже третьи сутки на Шауляйском направлении продолжается сражение четырех тысяч танков. Гитлеровские самолеты стали появляться над Ленинградом даже днем…

Всех рабочих и служащих завода, кроме тех, кто был в первом эшелоне, каждое утро выводили на аэродром для занятий по военной подготовке. Цехи и отделы составляли роты и батальоны.

Николай шагал по широкому полю, держа винтовку «на-плечо».

— Не умеете ходить! — выговаривал командир роты, и Николай со стыдом убеждался в этом. Он наступал на ноги впереди идущих, спотыкался, не держал ногу.

Потом он ходил в атаку на чучела, набитые соломой. Обливаясь потом от напряжения, делал длинные и короткие уколы штыком, свирепо таращил глаза, словно перед ним были фашисты.

Перед окончанием занятий, возвращаясь с дальнего угла аэродрома, рабочие пели задушевную песню о Катюше и о трех танкистах.

Николай пел про Катюшу, а думал об Анне. Это она «выходила на берег крутой», заводила песни «про того, чьи письма берегла»…

Глаза туманились слезами. Николай пел хрипловатым, сдавленным от волнения голосом, он может быть впервые ощутил великую силу песни.

Поздними вечерами Николай прибегал домой, жадно слушал сына. Глебушка жаловался, что отец мало бывает дома.

У сына отросли волосы, под ногтями чернела грязь. Сердце Николая трогала жалость.

«Вот оно как, без матери-то…»

Глебушка засыпал у него на коленях.

Через неделю Петр Ипатьевич заехал домой на полчаса: эшелон готов был к отправке. Марфа Ивановна, хоть и давно готовилась к этой минуте, засуетилась, забегала, стала искать куда-то запропастившуюся глебушкину кепку.

Когда, наконец, все было готово, Марфа Ивановна всплеснула руками:

— А Николай знает?

— Я ему позвоню. Да побыстрей же, мать!

Марфа Ивановна заперла квартиру и, взяв Глебушку за руку, стала спускаться с лестницы, вздыхая и громко сморкаясь.

Глава пятая

Солнцев поддержал кандидатуру Николая.

— Для ремонта истребителей нужен опытный конструктор, — сказал он директору.

Каждый день с линии фронта подвозились подбитые в воздушных боях истребители. Николай осматривал машину, как врач осматривает больного, определяя, что можно исправить, что подлежит удалению.

Потом самолет переходил в руки сборщиков восстановительной бригады, и люди боролись за быстрейшее «излечение» израненной машины.

Все меньше и меньше становилось людей в цехах, пустынным, словно вымершим, выглядел просторный заводской двор; невеселый ветер осени неотвязно скулил у разбитого окна конторы летно-испытательной станции.

Для облета выходящих из ремонта истребителей с Николаем оставили летчиков-испытателей Бирина и Гайдаренко. Трудно было найти два более противоположных характера. Бирин был старым летчиком, одним из зачинателей русской авиации, осторожным, неторопливым в решениях. К людям он присматривался с оценивающим прищуром, будто к новым, еще не испытанным машинам. Гайдаренко — молодой, порывистый, любил «блеснуть» какой-нибудь рискованно-храброй фигурой высшего пилотажа. Гайдаренко не признавал никаких авторитетов на заводе, кроме «старика», как он называл Бирина.

Они часто незлобливо бранились, но взаимная их привязанность от этого, казалось, становилась еще сильней.

— Ты по земле как-то украдкой ходишь, оглядываешься. Твоим подметкам, верно, износу нет! — упрекал старика Гайдаренко.

— А ты, что молодой щенок, во все углы тычешься и носом синяки собираешь, — добродушно парировал Бирин. Может быть, Павел Павлович видел в Гайдаренко свою молодость, но он любил юного товарища и всячески оберегал от лихачества.

— Пал Палыч, давай поспорим, кто из нас раньше уберет шасси! — предложил однажды Гайдаренко. Ему мерещилась слава превосходства над Бириным.

— Надо будет, — спокойно ответил Бирин, — я и на пузе взлечу, а зря рисковать не стану. — Он вспомнил случай с Чкаловым, когда испытывалась машина инженера Гроховского. Летчики назвали ее «кукарачей» за то, что она вся была увешена расчалками и подкосами. Чкалов должен был первый подняться на ней в воздух. Он сел в самолет, привязался, долго работал рычагами. Потом вдруг откинул ремни, вылез из кабины.

— Пусть на этой «кукараче» медведи летают. Садись, Пашка! — Бирин засмеялся. «Чкалов не решается, а я полечу!» Это льстило его самолюбию. И вот Бирин сел в самолет, запустил мотор. На взлете… «кукарача» рассыпалась. Он часто рассказывал об этом случае летчикам.

— Не поверю, чтобы Чкалов испугался! — горячился Гайдаренко.

— Не испугался. Просто у Чкалова тоньше нюх был. Сразу видел, чего машина стоит.

Готовые самолеты Бирин и Гайдаренко перегоняли на посадочные площадки боевых частей. В тот же день связная машина привозила летчиков обратно…

Николай подолгу беседовал с летчиками, присматривался к полетам истребителей. Мечта о своей машине волновала его все сильней. В памяти Николая не бледнели институтские годы — жаркие споры в общежитии о будущей работе, незабываемое волнение перед экзаменами, дружная жизнь веселой студенческой братии.

Аэродинамика, сопротивление материалов, теоретическая механика — это были тяжелые и прекрасные камни, из которых он, радуясь и мучась, строил здание инженерной профессии. И вот он уже не просто Колька Бакшанов, а инженер Бакшанов. Какой теплотой наполняет сердце это строгое и гордое звание — инженер!

Самолет «Ленинградский комсомолец» был его дипломной работой.

Мечта не любит остановок. Она шла дальше. Николай построит много удобных и простых самолетов, они свяжут с центром самые отдаленные уголки страны. Он создаст истребитель, который будет надежно охранять небо Родины.

Но мечту штурмом не возьмешь; ее берут длительной осадой, смелым, упорным и тяжелым трудом. И Николай трудился. Много ночей провел он за расчетами своего истребителя, и теперь снова надо приступить к коренной переделке проекта.

Когда Бирин спросил о его самолете, Николай вздохнул:

— Забраковали. Дорогие материалы на мой самолет нужны.

— А ты дерево употреби. Деревом-то мы вон как богаты.

— Так-то оно так, да у моего голубя больно высока нагрузка на квадратный метр, — сказал Николай. Он был занят сейчас подготовкой к эвакуации последнего эшелона. Телеграмма директора завода торопила с выездом.

Стояло тихое солнечное утро последних чисел сентября. В глубоком небе медленно проплывали стаи журавлей, часто перестраиваясь и беспокойно курлыкая…

— Гляди, и журавли эвакуируются! — воскликнул Гайдаренко, выглянув из-под крыла самолета. Павел Павлович усмехнулся. Летчики сидели на парашютах, ожидая, когда механики заправят бензином машины, — их надо было перегнать на линию фронта. Бирин и Гайдаренко торопились вылететь, чтобы вернуться засветло: эшелон уходил ночью.

На железнодорожную ветку, вплотную подходившую к аэродрому, подали состав. Рабочие стали грузить остатки заводского оборудования.

В нескольких местах задымили костры, с криками и смехом бегали вокруг них дети, женщины суетились с чайниками и кастрюлями — последняя группа рабочих начинала походную жизнь.

Бойцы полка народного ополчения спокойно и деловито рыли окопы: им вверялась оборона аэродрома в случае воздушного десанта.

В полдень где-то далеко глухо заурчала тяжелая зенитка. И вслед затем из-за синеющего вдали леса высыпали самолеты. Их было много. Они шли на город.

— Все в убежище! — крикнул Николай.

Женщины торопливо хватали детей, бежали в убежище. Мужчины старались казаться спокойными, но это им плохо удавалось. Только ополченцы продолжали свою работу: война еще не научила их осторожности. Бирин и Гайдаренко взлетели одновременно. Они оба убрали шасси, едва только оторвались от земли. «Успеют ли уйти незамеченными?» — беспокоился Николай, Но то, что он увидел в следующую минуту, заставило его застыть от удивления.

Бирин и Гайдаренко полетели… навстречу фашистам. Ополченцы бросили лопаты.

— Ну-у, орлы! — сказал кто-то восхищенно. Наступила напряженная тишина ожидания.

Павел Павлович принял решение идти «в лоб». Скорость сближения была огромная. Гайдаренко насчитал девять мессершмиттов и шесть юнкерсов. Прикрывая бомбардировщиков, мессершмитты разделились на три группы: одна стала набирать высоту, вторая снизилась, третья осталась на прежней высоте.

«Опытные, черти!» — с досадой подумал Бирин. Он расстегнул ставший вдруг тесным ворот гимнастерки.

Среднее звено фашистов открыло огонь с дальней дистанции. Гайдаренко увидал разноцветные струи трассирующих пуль. Он почувствовал, как короткими мелкими толчками кровь билась в горле. Внизу чернели бусинки вагонов, нанизанные на тонкие нитки рельсов. Густо дымил паровоз, таща их с муравьиным усердием. Гайдаренко стало жарко. Он прижался лицом к прицелу, ощутил в руках шершавую поверхность гашеток…

Когда до фашистов оставалось метров триста, Бирин выстрелил из пушки в крайний самолет. Мессершмитт задымил. Гайдаренко открыл огонь по двум другим истребителям. Они взмыли вверх. «Ишь, как набирают высоту! — заметил Бирин. — Надо избегать драки на вертикалях».

Воспользовавшись короткой заминкой, Бирин и Гайдаренко прорвались к бомбардировщикам, юнкерсы развернулись на 180 градусов, беспорядочно кидая бомбы.

Бирин сделал крутую горку и с боевым разворотом вышел на встречный курс средней паре истребителей. Гайдаренко повторил его маневр. Верхнее звено мессершмиттов свалилось на них в крутом пике.

Гайдаренко отбивался от двух мессершмиттов, старавшихся зайти ему в хвост; он увертывался и короткими пулеметными очередями не давал немцам подходить на близкую дистанцию. Нижнее звено истребителей развернулось следом за юнкерсами, опасаясь, видимо, оставить их без присмотра. Теперь Бирин и Гайдаренко дрались только с пятью мессершмиттами. У Гайдаренко из нижней губы, прикушенной в горячке боя, сочилась кровь. Он облизнул горячие губы, сделал глубокий вдох, будто хотел вобрать в легкие как можно больше воздуха, и, толкнув сектор газа вперед, снова ввел самолет в боевой разворот… Но мессершмитты с пикированием уже выходили из боя…

…Рабочие окружили вылезавших из кабин Бирина и Гайдаренко, жали им руки, обнимали.

Особенно шумно восхищался механик Костя Зуев:

«Вот это летчики-испытатели! Двое против пятнадцати, — и наш верх! Да за такое «Героев Советского Союза» дадут!»

— Чем языком трезвонить, — осмотрел бы машины да заплаты поставил бы в пробитых местах! — резко оборвал его Бирин.

Обескураженный механик кинулся осматривать самолеты.

На полуторке подъехал Николай.

— Поздравляю! Это подвиг… настоящий подвиг! — Он обнял Бирина и Гайдаренко. — Поеду к месту падения мессершмитта.

— Зачем? — удивился Бирин. — Смотреть на рожу гитлеровского пилота? Слишком много чести для него!

— Хочу осмотреть уцелевшие части самолета.

— Это другое дело. Врага надо бить и приглядываться к нему: нельзя ли чему поучиться. Факт!

Когда Николай уехал, Гайдаренко, не глядя Бирину в глаза, спросил:

— Послушай, Пал Палыч! Там… во время боя… боялся ты? Хоть одну минуту… было страшно?

— Боялся. Они могли на Ленинград бомбы сбросить — как тут не бояться? Знаешь, сколько дров наломали бы? А наше Пе-Ве-О прохлопало этот налет. Факт! — ответил Бирин.

* * *

Поезд шел медленно: на многих перегонах полотно было наскоро восстановлено нашими железнодорожными частями, и машинисты соблюдали сугубую осторожность. В лесах бронзовым огнем горела умирающая листва берез и дубов и вверху видны были оставленные птицами гнезда, а местами уже стояли в голых сучьях черные, словно обугленные деревья. В низинах и овражках дымились туманы. По желтым скошенным лугам, по ярким полянам пробегали тени облаков.

Николай смотрел на черную, сожженную немецкими бомбами деревню — пустую, безлюдную, с поднятыми к небу худыми руками колодезных журавлей.

Хмурил брови, но оторваться не мог. Весь он полон был мрачным любопытством.

И вдруг на выезде из деревни, среди горбатых обугленных печей, забелели свежезаструганные бревна. Люди весело хлопотали возле них. Стучали топорами. Ставили новую избу.

— Хорошо! — громко проговорил Николай.

— Чему ты обрадовался? — спросил Бирин, заметив, как посветлело лицо Николая.

— Жизни, Пал Палыч. Еще пепел и гарь носятся в воздухе, а уже стучат топоры. Жизни народа не остановишь!

Бирин и Гайдаренко играли в шахматы. В эту всегда отличавшуюся тишиной и степенностью игру они вносили столько шума и азарта, точно здесь разыгрывалась настоящая баталия.

— Ну, ты и лиса. Пал Палыч! Отвлек мое внимание второстепенным, а сам вон куда ударил!

— Не воронь! Это тебе не бирюльки, а шахматы — стратегическая игра! — хохочет Бирин, довольный удачей.

Поезд неожиданно остановился.

— Поворачивай оглобли. Путь отрезан! — кричал кто-то машинисту.

Николай быстро выпрыгнул из вагона. Паровоз храпел, будто остановленный на скаку конь. Впереди круто обрывался мост…

Пожилой майор с темным, худым лицом отрывисто выговаривал машинисту:

— Что думали на станции, отправляя поезд? Мы ведь сообщили, что дорога перерезана. Видите, часть занимает оборону. — Он показал рукой на редкий молодой осинник, темневший за болотом. И только сейчас Николай увидел, как несколько сот бойцов рыли окопы. Они часто примеривались, прикидывая, удобно ли будет лежать и скроет ли земля от глаз и пуль противника.

Третьего дня, по решению Военного Совета, цех Николая был передан в распоряжение передвижных авиамастерских Ленинградского фронта. Военные инженеры и техники приняли у него оборудование и расположились на заводе по-хозяйски, надолго.

Сорок человек рабочих, Николай да летчики-испытатели выехали с последним эшелоном. И вот — несчастье!

Второй паровоз, подошедший через три часа, помог перегнать поезд обратно.

В Обкоме партии Николаю сообщили, что при первой возможности для переброски его и летчиков-испытателей на Волгу будет организован самолет: остальные сорок человек надо вернуть на завод, в военные авиамастерские.

— А мы в ожидании самолета пузо гладить будем? — громко спросил Бирин.

Работник Обкома засмеялся:

— Правильно, ожиданье — ожиданьем, а дело — делом. Ступайте и вы на завод. Только предупреждаю: вы должны быть готовы к перелету по первому вызову!

Возвращение рабочих военные инженеры и техники встретили с радостью: мастерские были завалены подбитыми в боях машинами.

Кто-то из коммунистов предложил вызвать военных на соревнование. Рабочие довольно улыбались: они снова были в родной стихии дружного и привычного труда.

…Поздно ночью гитлеровцы начали воздушную бомбардировку. Свист бомб и грохот взрывов раздавались в разных концах города. Длинные пальцы прожекторов напряженно ощупывали небо.

Небо озарялось заревом пожара. С пронзительными гудками носились по городу пожарные автомобили… Николай в эту ночь дежурил на заводе.

А на рассвете стало известно, что северо-восточнее аэродрома выбросился на парашютах немецкий десант.

Полк народного ополчения занял оборону. Все были взволнованы: предстоял первый бой.

На патронном пункте раздавали гранаты. Каждый получал по паре «Ф-1». Николай вспомнил последнее занятие по метанию боевых гранат. Руководитель — Павел Павлович Бирин стоял в окопе рядом с Николаем.

— Прижав наружный рычаг, не отпускайте больше: взорвется. Метнув гранату, — укройтесь в окопе.

Николай вынул чеку, судорожно прижал наружный рычаг гранаты и, взмахнув рукой, бросил гранату вперед. Она звонко щелкнула в воздухе, и через секунду гулкий взрыв потряс землю. Николай упал на дно окопа, прижатый страхом к земле.

— Вставайте! — услышал он густой голос Бирина. Николай поднялся и вдруг увидел, что его синий костюм выпачкан в глине — на дне окопа было сыро.

— Пошлите следующего, — сказал Павел Павлович, не обращая внимания на костюм Николая.

Николай подбежал к роще, прижался к дереву и, прячась за ним, крикнул:

— Следующий!

Вдруг ему стало весело: «О костюме забеспокоился!..» — подумал он и, не стесняясь, вышел на поляну.

— Дайте закурить, товарищи, — сказал он, широко улыбаясь. К нему потянулось несколько рук с кисетами.

Получая гранаты, Николай почувствовал большую уверенность, считая себя уже «обстрелянным».

Командир полка выслал в разведку взвод, в котором был и Николай. Возглавлял его Павел Павлович.

Разведчики короткими перебежками продвигались к придорожному леску.

Впереди послышались хлопки минометов. Павел Павлович разбил взвод на три группы и приказал ползком пробираться дальше. Николай был в группе Бирина, обходившей лесок справа. Всякий раз, когда над головой взвывала мина, Николай прижимался к земле, стараясь не дышать, будто мину можно было обмануть, спрятаться.

Потом, когда земля вскипала где-то в стороне, Николай, работая локтями и коленями, продвигался дальше.

Со стороны дороги бешено завизжали пули.

«Снайперы», — подумал Николай.

Бирин выслал Николая и двух ополченцев к оврагу, правее лесочка.

— Обшарьте овраг и, если там никого нет, постарайтесь незаметно выдвинуться к лесу.

Николай первый пополз к оврагу. Снова близко завыли мины, и впереди справа и слева, низко, с красноватой вспышкой взлетела земля.

Николай повернул голову назад, желая посмотреть — ползут ли товарищи, и вдруг его обдало горячим воздухом и чем-то больно ударило в спину.

Николай приник щекой к земле, будто прислушиваясь. Грохот боя становился глуше, отдаленнее.

Потом тишина накрыла его мягко и незаметно, как в детстве мать накрывала одеялом…

Глава шестая

Николай потерял счет времени с тех пор, как осколок мины впился в спину, поломав лопатку. Сознание угасало и вновь возвращалось, вырывая из мрака отрывочные, бессвязные картины. То над Николаем склонялись люди в белых халатах и было странно, что у них русские лица, а он не мог понять ни одного слова; то его все время подбрасывало и раскачивало, и ему казалось, что он маленький и мать качает его в люльке; то Глебушка, плача, протягивал к нему, ручонки и кто-то огромный и сильный держал Николая за плечи, не пускал к сыну.

Хохот сменялся грохотом орудий, плач — завыванием ветра, и эта быстрая смена картин утомляла его, истощала силы.

Потом бред унялся, и тупая боль вернула Николая к действительности.

— Где мы? — спросил он, когда над ним склонилась сестра, прислушиваясь к его невнятному шопоту.

— В Ульяновске.

— В Ульяновске? — переспросил Николай бледными бескровными губами. — А какое сегодня число?

— Пятнадцатое октября.

Он напряг память и вспомнил, что бой с немецким десантом был пятого октября. «Чем окончился бой? Как дела в Ленинграде?» — хотелось спросить Николаю, но сестра ушла, а в палате недвижно лежали тяжело раненные.

«А может, они меня не слышат?» — подумал Николай, силясь закричать. Но напряжение вызвало резкую боль в груди, и он мысленно выругался от бессилия.

В палате было душно. Тошнотные, сладкие запахи лекарств стояли в воздухе.

Эшелон под командой Солнцева отправился из Ленинграда ночью в конце августа. На рассвете три мессершмитта зашли со стороны паровоза и, прошив весь состав пулеметным огнем, скрылись в западном направлении. А через два часа прилетели пикирующие бомбардировщики. Их было девять.

Солнцев приказал остановить поезд и всем укрыться в лесу. Женщины торопливо, дрожащими от страха руками одевали детей, мужчины хмурились, с опаской поглядывали на выстраивавшихся в круг бомбардировщиков.

Первый свист пикирующего самолета заставил людей в панике броситься прочь от вагонов. Бомба рванулась где-то в хвосте эшелона.

Потом вой пикировщиков смешался с новыми взрывами, и уже нельзя было понять, где рвались бомбы.

Люди бежали в лес, стараясь скрыться от немецких летчиков. Но вот стали взлетать к небу деревья. Фашисты били по опушке леса.

Солнцев стоял у паровоза. Песок хрустел на зубах. В ушах не смолкал гул от взрывов. Что мог он предпринять в эти минуты бессилия и отчаяния?

— Александр Иванович! Ложитесь! — кричали откуда-то из-за насыпи. Но Солнцев стоял, не шевелясь. Что если эшелон будет разбит и погибнут люди, которых ему доверили?..

Наступила внезапная тишина. Пыль еще висела в воздухе, но самолеты уже ушли.

Солнцеву показалось, что он заметил это первый. Вытирая платком лицо, главный инженер побежал вдоль эшелона.

— Старшие вагонов! Проверьте людей!

Рабочие поднимались, отряхиваясь от земли. Из лесу выносили убитых и раненых. Молодая женщина с окаменевшим лицом держала на руках мертвого ребенка…

Среди убитых Солнцев узнал молодого маляра Сашу Воробьева. Он давеча играл на гитаре в вагоне, в котором ехал Солнцев.

У Саши было бледное, худощавое лицо с маленькими черными глазами. Когда он улыбался, глаза превращались в узенькие щелки. Но при всем этом в лице Саши было что-то живое, веселое и доброе, что делало его необыкновенно привлекательным. В каждое слово своих простых песенок он вкладывал столько чувства и какого-то будто ему одному известного смысла, что все недоумевали, как не замечали прежде красоты этих песен.

Девушки любили его чуть хрипловатый голос, его манеру улыбаться во время пения, «подпускать слезу» в наиболее чувствительных местах. Когда он уходил в другой вагон, положив гитару на плечо, все провожали его глазами, молча удивляясь наступившей тишине.

А те, к кому он приходил, как завороженные слушали его песни да мягкие волнующие переборы гитары под частый перестук колес.

Далека ты, путь-дорога,

Выйди, милая моя!

Мы простимся с тобой у порога

И быть может — навсегда!

Людям легче дышалось от задушевных и простых песен. Казалось, это сама молодость бросает вызов всем несчастьям, всем тяготам войны.

А теперь Саша лежал в мокрой от росы траве, запрокинув назад голову, плотно сжав зубы. Острый осколок бомбы разрубил ему левый висок…

К Солнцеву подошел Петр Ипатьевич. У него была перевязана правая рука. Лицо почернело от пыли.

— Александр Иванович! Надо осмотреть путь да двигать дальше. А то, неровен час, еще придут…

— Да, да! — заторопился Солнцев, только сейчас вырвавшись из оцепенения. — Товарищ Сурков! — обратился он к начальнику химической лаборатории. — Возьмите несколько человек и осмотрите путь.

Старшие вагонов один за другим докладывали, что вагоны целы, но каждый добавлял о людских потерях.

Раненых насчитали десять человек. Убитых было шесть, из них двое детей и две женщины — жена дяди Володи и та эмалитчица, что во время налета на завод фашистов беспокоилась о доме, но работу не оставила. Ее звали Дарьей Первухиной.

Девочка лет десяти, с опухшим от слез лицом и острыми, часто подрагивающими плечиками, держала на руках грудного ребенка и тихо, почти шопотом, повторяла:

— Мама… мама…

Мать лежала бледная, с застывшим выражением тревоги.

Марфа Ивановна, не помня себя, подбежала к девочке, взяла у нее ребенка.

— Отец! — крикнула она и сама не узнала своего голоса, — возьмем этих детей. Роднее своих будут!

Петр Ипатьевич поднял старшую девочку на руки.

— Как звать-то тебя, светлый месяц?

— Наташей, — ответила девочка, — а сестренку — Наденькой.

Петр Ипатьевич торопливо зашагал к вагону. Оставив детей на попечение Марфы Ивановны, он вернулся к опушке леса, где лежали убитые…

— Били по людям, сволочи! Эшелон не тронули, — сказал Петр Ипатьевич. Он быстро взглянул на Солнцева, тихо спросил: — Начнем хоронить, Александр Иванович?

— Да! — снова будто очнувшись, отрывисто ответил Солнцев.

Из двух больших воронок на опушке леса сделали просторную могилу. Девушки принесли ярких полевых цветов. Хоронили молча. Слов не было. Было одно лишь острое чувство боли. На фанере черной краской кто-то написал:

«Здесь покоятся тела ленинградских рабочих и их детей, убитых при бомбардировке эшелона 21 августа 1941 г. Отомстим за погибших! Смерть фашизму!»

Сурков доложил, что путь исправен. Солнцев скомандовал садиться в вагоны. Родных под руки отводили от свежей могилы. Дядя Володя упирался, дрожа всем телом. Слезы смачивали его рыжую, всклокоченную бороду.

— Как же, братцы? — спрашивал он, заикаясь. — Уже уезжать?.. Дайте место запомнить… Господи, где пришлось мне тебя оставить, Грушенька!..

Когда поезд тронулся, дядя Володя тихо, с глухой болью рассказывал:

— Тридцать лет вместе прожили. Что в беде, что в радостях — всегда веселая, бойкая. Я ведь без нее, ребята, хуже сироты, ей-богу!.. Намедни и говорит она мне: «Не робей, Володя. Горе не так велико, как страх перед ним. Приедем на Волгу — огород раскинем, козочку заведем, прокормимся! А там и в Ленинград вернемся. Ленинград выстоит, он из твердого камня сложен!..»

…В Москве робко, словно ощупью, эшелон протиснулся меж составами, спрятанными в кромешной тьме ночи.

Глухо били зенитные орудия. Временами раздавались гулкие сдвоенные удары взрывов. То затихал, то вновь усиливался яростный фейерверк трассирующих пуль и снарядов.

Потом взрывы стали едва различимы, похожие на далекий рокот грома.

Эшелон шел на восток. Проплывали густые бескрайные леса, светлые вырубки, усеянные яркими цветами; круглые березовые рощицы, будто девушки в белом хороводе; золотистые поля хлебов…

На полустанках, прямо из леса, как зайцы, выбегали ребятишки с лукошками красных и черных ягод.

Стоял медовый запах леса, трав и цветов.

Но главное — тишина, нетронутая, благодатная тишина!

— Комара — и того слыхать! — удивлялся дядя Володя.

Ночью, усталый и запыленный, пришел эшелон в большой приволжский город. Он был залит яркими переливчатыми огнями. Где-то тонко повизгивала гармонь и, догоняя ее, торопилась незнакомая песня.

Не дожидаясь утра, рабочие стали выгружать станки: требовалось освободить место для других эшелонов.

* * *

Тихо струились ясные дни осени. Рыжели листья берез и кленов, леса наполнялись беспорядочным набором красок — желтых, красных, оранжевых.

Белая паутина медленно плыла в воздухе. Потом поднялись ветры. Целыми днями волновались, трепетали желтые листья деревьев, падали на землю с сухим шуршаньем. Редели сады и леса, обнажая сухожилия веток и птичьи гнезда, прежде невидимые. В воздухе носились приторно-сладкие запахи увядания.

Завод разместился в тесных корпусах мебельной фабрики. Сборщики фюзеляжей оказались вместе со столярами, монтажники — с эмалитчиками.

Не было возможности соблюдать температурные режимы для склейки деревянных деталей. Технологи растерянно пожимали плечами: все перемешалось, спуталось, о какой тут технологии речь вести!

Все коридоры и проходы заполнили станками, прессами и верстаками. Маленькие кладовые цехов завалили готовыми деталями.

И вот над всем этим ералашем уже призывно белели стройные ряды букв на красных полотнищах, развешанных по цехам: «Быстрее дадим фронту самолеты!»

Мишин и Гусев ежедневно ездили в Обком партии, в горсовет, хлопоча о жилище для рабочих.

Накануне партийные организации цехов провели собрания местных рабочих, призывая их поделиться жильем с ленинградскими товарищами.

К эшелону приходили незнакомые люди, приглашали эвакуированных рабочих к себе…

— Сорок лет в Питере прожил! — вздыхал дядя Володя. — Мальчуганом на заводе Леснера красный флаг к трубе котельной привязал, и меня городовые рукоятками револьверов били. А я кровь рубахой утирал и плакал… от счастья плакал, что вся Выборгская сторона узнает, как Володька Шикин красный флаг поднял. Ленина сколько раз слушал, с Сергеем Мироновичем за ручку здоровался! — Глаза дядя Володи темнеют. Он сжимает кулаки и тихо, одними губами говорит:

— Врешь, Гитлер! Ленинград выстоит, он из крепкого камня сложен!…

Старая работница-татарка, маленькая, с иссеченным морщинами лицом, постояв в раздумье, сказала дяде Володе:

— Айда, бабай. Мой дом близко.

Дядя Володя встал.

— Только, может, ее бы выбрала — с детишками.

— Нет, ты айда. Больной ты. Мой дом теплый. Очень!

— Приглянулся ты ей, — засмеялся Петр Ипатьевич. — Ну, иди, не отказывайся, коли пирога дают.

Дядя Володя, кряхтя, взвалил на плечо деревянный сундучок.

— А где твоя апа? — спросила женщина.

— Не пойму я, — растерянно оглядевшись, сказал дядя Володя.

— Вот такая, — показала она на Марфу Ивановну.

Дядя Володя понял. Низко опустил голову.

— Один я, — ответил он глухо.

— Ай, ай, плохо твое дело. Очень! Давай помогу, — сказала она, снимая с его плеча сундучок.

В сторонке от всех непринужденно беседуют токарь Сергей Архипович Луговой и старик-татарин, круглолицый, крепкий, с чуть раскосыми, умными глазами.

— Ну, у вас здесь и места! — восклицает Луговой. — Богатые, волжские. Леса, леса без конца и краю, в полях цветов — глазам больно. И уж верно ягод, грибов, дичи! Вот где охота!

Худое лицо Лугового освещено восторгом.

— Оч-чень много, — не без гордости подтверждает старик. — В лес иди — ягод кушай, гриб кушай — сколько хочешь кушай. Уток стреляй.

— А главное — тишина! — говорит Луговой.

— Зачем тишина! У нас много работ. Заводов много, фабрик много, тракторов много.

— Я не об этом. Не стреляют, не бомбят, фашисты не летают. Вот я о чем.

— Фашист — шайтан. Его бить надо. День и ночь бить-надо. Два моих сына — Сабир и Анас под Москвой дерутся. Вот как!

— Молодцы! — смеется Луговой. — В отца пошли, верно, а?

Старик ласково трогает Лугового за плечо:

— Слушай-ка. Веселый ты! Ходи ко мне жить. Ты — охотник, я — охотник. Вместе лес ходить будем.

— Спасибо, родной.

Луговой встал, взвалил на спину рюкзак.

— Пошли, я пассажир легкий. Сам — с вершок да на горбу мешок… Жена вот у меня еще.

Бакшановых взял к себе сборщик Лунин-Кокарев. Он перебрался со своей семьей во вторую комнату, а первую, столовую, где спала старуха-мать, отдал Петру Ипатьевичу.

В комнате было не топлено, и Марфа Ивановна, не раздеваясь, сидела на чемодане, прижав к себе детей — десятилетнюю Наташу и семимесячную Наденьку. Глебушка сидел поодаль, насупленно молчал.

За стеной слышался злой и горячий шопот. Временами шопот переходил в громкий говор. Марфа Ивановна поняла, что там бранились. Лунин-Кокарев говорил отрывочными, короткими фразами. Ему отвечал требовательный и резкий голос старухи. Когда страсти разгорались, примешивался еще один голос — плачущий, девичий.

Старуха сидела за шитьем. Ее узловатые темные пальцы быстро работали иголкой. Плакала Наденька. Голос у нее был хриплый, простуженный.

«Что за мать такая? Не может успокоить! — злилась старуха. — И зятек… хорош! Меня не спросясь, пустил чужих. А дом-то мой. Сорок лет здесь живу. Ишь, распорядитель какой!»

Старуха резко поднялась и, войдя в соседнюю комнату, грубовато взяла у Марфы Ивановны ребенка. Она стала ходить по комнате, раскачивая Наденьку на руках и мягким, изменившимся голосом успокаивая ее. Ребенок умолк. В глазах старухи появилось выражение торжествующего превосходства.

Марфа Ивановна вскоре услышала, как на кухне тонко запел самовар. Потом девушка принесла дров, затопила печь.

— Раздевайтесь. Скоро будет тепло, — сказала она.

— Спасибо, — ответила Марфа Ивановна и вдруг расплакалась — громко, с облегчением.

* * *

На заводе круглые сутки хлопают восемь проходных дверей. Круглые сутки здесь людской говор, смех, топот сотен ног.

Гудят моторы, визжат дисковые пилы, высоко и тонко перекликаются электродрели.

Первые взялись за восстановление завода столяры. В других цехах еще чесали затылки, приглядывались да примеривались, озадаченные необычными условиями, а здесь уже склеивали лонжероны, делали нервюры, собирали боковины.

Быстров, назначенный начальником цеха, ночевал на заводе, наблюдая за сборкой первых комплектов крыльев. Среди верстаков, стремянок и прессов уже вылупливался фюзеляж — первое подобие самолета.

Мишин собрал начальников цехов и отделов на совещание.

— Государственный Комитет Обороны установил дату начала выпуска самолетов нашим заводом. — Он обвел всех настороженным взглядом, будто хотел узнать, от кого можно ждать возражений. — Эта дата — седьмое ноября.

По лицам людей прошла тень. Солнцев зябко повел плечами.

— Что, Александр Иванович? — спросил Мишин, заметив движение главного инженера.

— Мне кажется, здесь какое-то недоразумение. Ведь это же… фантастика! — вскинул вверх очки Солнцев. — Остается немногим больше месяца, а у нас даже нет аэродрома!

— И труб нет! — невнятно, будто всхлипнув, проговорил начальник отдела снабжения Миловзоров.

— Варить некому! У меня только два дельных сварщика.

— Эмалиту нет!

— Давайте по порядку, — жестко сказал Мишин. — Прежде всего, насчет фантастики. Решение Государственного Комитета Обороны — не фантастика, а приказ Родины! — Он шумно дышал и сжимал в руке погасшую трубку. — Аэродром есть. В пятнадцати километрах от города я нашел подходящее поле. Надо только повыкорчевать пни.

— В пятнадцати километрах? — спросил Солнцев и, не ожидая ответа, продолжал: — Семен Павлович, вы меня не поняли. Я отдаю себе полный отчет в серьезности момента… Но где вы видели, чтобы самолетный завод был на таком расстоянии от аэродрома?

Мишин вспомнил шутку, ходившую на заводе про Солнцева. У него была странная манера писать резолюции на самом краешке бумажки. «Вы знаете, почему он так пишет? — говорили шутники, — чтобы в случае неустойки осторожненько оторвать резолюцию и сказать, что он-де не подписывал».

— Послушайте, Александр Иванович, — сказал Мишин, смеясь одними глазами. — Мне пришла на память история о том, как поп учил чорта жить праведником. Поп писал ему ежедневно длинные правила поведения, нарушить которые чорт не имел права. И что же получилось? Чорт ежедневно попадал в какую-нибудь историю, так как отступал от правил. Кончилось тем, что он плюнул на правила и ушел от попа. Ну, как он вам нравится? По-моему, умный чорт был!

Все засмеялись. Александр Иванович обиженно потупился.

— Я помню, как вы ополчились на Бакшанова за его кабины. Тоже — не по правилам! А вышло. Да еще как вышло! Командующий Воздушными Силами засыпал нас заказами. Так!

У Мишина была привычка, когда он считал разговор оконченным, говорить короткое и исчерпывающее — так! — будто ударом гвоздь заколачивал.

— Теперь о трубах. Трубы должны быть, товарищ Миловзоров. Не умеете потребовать от людей — поезжайте за трубами сами! Так!

Миловзоров утвердительно закивал гладко причесанной, с просвечивающей лысиной головой, торопясь доказать, что он вполне согласен с директором.

— Варить некому, Никодим Ефимович? — обращался Мишин уже к следующему начальнику. — Может, прислать бабку Агафью? Почему вы не подготовили себе сварщиков? Я вам двадцать рабочих прислал.

— Так ведь это ж разве рабочие? Детишки! — возмутился начальник сварочного цеха — крупный, плотный мужчина с хитроватым, но ленивым лицом.

— Нужно смотреть вперед, а не себе под ноги. Эти детишки завтра будут решать судьбу программы завода. Взрослых рабочих вам никто не даст. Так!

Мишин повернулся к начальнику химической лаборатории:

— Эмалит. С эмалитом, действительно, дело — дрянь. Завод-поставщик тоже на колесах. Куда-то в Среднюю Азию махнул… Вот вы, товарищ Сурков, ученый наш химик, взялись бы да и изготовили эмалит сами, а?

Начальник лаборатории поднял брови.

— Ну, ну, не скромничайте! Вы, химики, все умеете. Так! Осталось полтора месяца. Срок сжатый, но реальный, если учесть большой задел, который мы привезли с собой.

Мишин снова обвел всех взглядом и тихо спросил:

— Так что же прикажете доложить народному комиссару? Сделаем или осрамим себя?

Все неловко молчали. Директор завода, побагровев, порывисто шагнул к висевшей на стене большой карте.

— Молчите? Тяжело, дескать, не вытянем? Смотрите!

Карта, как оспой, была испещрена булавочными проколами. Линия красных флажков остановилась у Новгорода и Калинина. Некоторые из них отодвинулись еще дальше назад, открывали путь к Москве. А внизу они уже переправились через Азовское море и встали у Краснодара и Майкопа…

В кабинете директора стояла напряженная тишина. Люди смотрели на исколотую, изорванную флажками карту, и им казалось, что она кровоточит. Родина кровоточила, глубоко в нее вонзились танковые кинжалы врага.

— Там легко? — спросил Мишин, и все увидели, как у него задрожали губы.

Глава седьмая

Отбушевала зима. Дни стояли тихие, мягкие. В природе было безвластие: зима уже кончилась, а весна еще не пришла. Все здания, дороги и овражки потонули в безбрежной массе снега. В парках и садах недвижно стояли деревья в белых мохнатых шапках. Не слышно было птиц, еще не появились первые весенние разведчики — грачи.

Николай выписался из госпиталя, получив отпуск на шесть месяцев. На вторые сутки он был уже в городе, куда эвакуировался завод. На улице его окликнули. Николай увидел радостно-изумленное лицо Быстрова:

— Николай Петрович! Какими ветрами пригнало тебя сюда?

— Ветрами войны, — улыбнулся Николай, пожимая руку приятелю. Быстров оглядывал его помятую шинеленку, кожаные, не по здешним морозам, ботинки.

— Из госпиталя? — догадался он вдруг.

Николай молча кивнул.

— Голубчик! Зайдем ко мне! У меня выходной сегодня. Куда ж ты разогнался, позволь спросить?

— Веди на завод, товарищ Быстров. Соскучился. Хочу скорей увидеть, как он развернулся на новом месте. И сын там где-то мой, и старики.

— Дельно! — одобрительно крякнул Быстров. — Трамвай плохо ходит, пойдем пешком.

Они вышли на дамбу. Николай жадно слушал глуховатый голос Быстрова.

— Тяжело нам было, Николай, на ноги становиться! Станки под дождем мокнут, людям притулиться негде, новые корпуса строить надо, самолеты фронту давать, только успевай поворачиваться! И что ж? Ничего, вытянули!

— А самолеты… даете уже? — спросил Николай.

— Вовсю! Семен Палыч, сам знаешь, мужик какой. «Если к седьмому ноября, говорит, не дадим самолеты, — не рабочий мы класс Советского Союза!» — вот как круто завернул! Да, помнишь, мы с тобой санитарную кабину проталкивали? Где хвои расчеты не помогали, там мое горло да кулаки дорогу прокладывали. А теперь кабина гремит на фронте, ого! Фамилия твоя знаменитость получила.

— А тебе откуда это известно? — недоверчиво спросил Николай.

— Военпреды рассказывали. Они по фронтам ездят. А недавно капитан один был; я сам слыхал, как он в заводоуправлении бранился: «Мне самолеты с кабинами Бакшанова нужны, а вы голые машины даете. Я из-за бакшановских кабин тысячу километров по железной дороге маялся. Командующий фронтом без них возвращаться не велел!»

— Так и сказал? — снова спросил Николай.

— Так и сказал. Да, забыл я: «Где, говорит, мне товарища Бакшанова увидеть? Мне от раненых ему руку пожать поручено».

Встреча с Быстровым с новой силой пробудила в Николае тоску по родному заводу, по его людям, по конструкторской работе.

У секретаря партийного комитета сидел Мишин. Увидав Николая, он оборвал разговор и, нисколько не тая восторга, поднялся со стула.

— Из госпиталя, — объяснил Быстров. — Иду по улице, вижу, идет дяденька и головой с веток снег сшибает. На Николая Петровича, думаю, смахивает: того тоже «дяденька — достань воробушка» звали. Пригляделся, мать честная, да ведь это он, Петрович, и есть! Обрадовался я, словно родню какую встретил!..

— Что ты все за него адвокатствуешь? — перебил Быстрова Мишин. — Дай ему самому слово вымолвить.

В бледном лице Николая, во всей его длинной фигуре была какая-то пришибленность.

— Виноват я перед заводом… Семен Павлович… Эшелон… не смог доставить, — проговорил Николай.

— Садись, дон Кихот, — засмеялся Мишин. Николай и впрямь напоминал дон Кихота. — Гитлеровцы виноваты, что дорогу отрезали. А ты тут причем? Как здоровье-то? Бледен ты, брат. Мне Бирин рассказывал, как ранило тебя. Ругать бы тебя надо. Без спросу в драку полез.

Николай молчал.

— Ленинград еще в блокаде. Тяжело там, — тихо продолжал Мишин. Николай вздрогнул, точно его резнуло по сердцу. Ленинград еще в блокаде. Там где-то в окопах Анна.

Мишин внезапно оживился:

— Возглавишь конструкторский отдел, Петрович… Мы вооружаем сейчас машину, ищем удачное решение. Мне в наркомате рассказывали, что в одной дивизии на нее шесть пулеметов поставили, так она, горемычная, и не взлетела даже! Я хотел бы, чтоб ты этим вопросом занялся.

Николая обрадовало крепкое рукопожатие Мишина, — в нем была ободряющая теплота.

— А теперь веди к Петру Ипатьевичу, товарищ Быстров! — сказал Николай.

Николай шел быстро, почти бежал, и Быстров едва поспевал за ним. «Неужели я сейчас увижу Глебушку, отца, маму?» — спрашивал себя Николай, не веря своему счастью.

У калитки одного из новых двухэтажных домов стояла сестра Анны. Он узнал ее по глазам — синим, глубоким, с веселыми искорками.

— Тоня?! — Она шагнула к нему, и Николай увидал сына. Глебка отворил калитку и высунул голову в черной мерлушковой шапке-ушанке.

— Глебушка! — крикнул Николай, забыв, что нужно поздороваться с Тоней, и поднял сына на руки.

«Как он исхудал! — молча удивилась Тоня. — Не хворает ли?» А Николай целовал сына и сквозь слезы бормотал:

— Глебушка… синеглазый мой!

— Вот еще! — пожал плечами Глебушка. — Плачет… А еще мужчина!

Утро стояло тихое, задумчивое, но на небе, по разорванным низким облакам, заметны были еще следы бушевавшего здесь ночью ветра.

Если бы у Николая спросили, чем этот день отличается от других зимних дней, он ничего не мог бы ответить, но каким-то шестым чувством, необъяснимым словами, он ощущал весну. И в чуть потемневших сугробах вокруг деревьев и столбов, и в неожиданно громком крике вороны, и в ясном, дрожащем, мягком свете утра угадывалась близость весны.

— Чего же мы стоим, папа? Мне холодно! — воскликнул Глебушка.

— Да! — спохватился Николай. — Пойдем к бабушке.

Пока они поднимались по лестнице, Тоня рассказала, как она выбиралась из осажденного Ленинграда, но Николай почти ничего не слышал: его переполняла радость. Рядом шел сын, Глебушка, он держал в своей руке его маленькую теплую ручонку.

— Собираются Бакшановы! — зычно прогудел он, увидев мать.

Марфа Ивановна тихо ойкнула и повисла на плечах сына.

Тоня протянула Николаю письмо.

— Не зайди я на вашу ленинградскую квартиру, оно пролежало бы в почтовом ящике до конца войны.

— От Анны! — задыхаясь, проговорил Николай. У него дрожали руки. Он узнал почерк Анны.

«Николай!

Пусть эти грустные строки (ты чувствуешь?!) будут моим поздравлением с днем твоего рождения: сегодня ведь двадцать девятое сентября! Я вспомнила, как в этот день пекла твой любимый «наполеон», хворост, готовила ужин на «двунадесять» ртов и ты приходил с корзиной бутылок и артелью друзей.

Я вспоминаю обо всем этом и плачу. Разумеется, втайне от начальства: подполковник Козлов при виде женских слез приходит в состояние буйного помешательства. Коля! Пусть наилучшим тебе подарком будет надежда, что я скоро вернусь!

Я пишу — скоро вернусь. Через месяц? Год? Два? Никто не скажет когда, только я говорю: скоро. Знаешь почему? Я немного хитрю: раз я пишу «скоро», значит, ты будешь меня ждать с бо́льшим нетерпением и чаще обо мне думать.

Вот уже третью ночь мы сидим на одной из станций. Идут эшелоны первой очереди — артиллерия, пехота… Кругом темень. Я сижу в вагоне, слушаю унылые, тоскующие переборы гармони (играют где-то у военного коменданта), и душа плачет и стонет по дому, по сыну, по тебе…

Завтра поедем «туда». Сказать по правде, и страшно, и хочется, чтобы скорей окончилось ожидание. Я еще не была «там», а уже слышала много грозного и тяжелого, заметила много волнующих картин.

Вчера днем против нашего вагона остановился санитарный поезд. Ярко сияло солнце. Где-то высоко заливался жаворонок. Было знойно и тихо. Из вагона вынесли на носилках раненого и положили между путями. У него была перевязана голова и верхняя половина лица. Раненый осторожно нащупал рукой землю.

— Что это? — спросил он испуганно.

— Земля! — удивленно сказала девушка, стоявшая подле.

— Засыплет!.. Засыплет!.. — судорожно забился раненый, испуг срывал его голос. Должно быть, в его сознании встали взрывы и черные столбы земли…

Тебя, наверное, удивит, что я очутилась в дивизионном госпитале. Это случилось не вполне по моей воле. Комиссар эвакогоспиталя вызвал меня к себе и спросил, желаю ли я работать в дивизионном госпитале?

— Почему вы вызвали именно меня? — спросила я.

Он ответил:

— Потому что вы нашли в себе мужество пойти на фронт добровольно, не ожидая мобилизации. Он помолчал и добавил: — И еще потому, что в дивизионный госпиталь нам требуется надежный, волевой товарищ и опытный хирург.

Я поняла, что иду в самое пекло войны, на ее передний край. Николай! Могла ли я отказаться? Нет, я не смела отказаться».

Далее две строки были густо перечеркнуты: Николай, как ни напрягался, ничего не мог разобрать.

«Николай! Береги сына. Смотри, чтоб ему Марфа Ивановна не давала яичек, ведь у него диатез. И сам не забывай одевать кашне, скоро осень! И потом, у тебя дурацкая привычка носить пальто нараспашку. Я всегда нервничала из-за этого. Обещай мне, что будешь застегиваться на все пуговицы. Обещаешь? Смотри!

Николай, как только прибудем на фронт, я напишу тебе мой окончательный адрес. И тогда условие: писать каждую неделю. Ладно?

Пиши, что нового в твоей работе. Воюй, инженер! Не забывай, что чертежный стол — твое поле сражения. (Я вспомнила эти твои слова.)

Передай Глебушке привет от его мамы, скажи, что она миллион раз целует его милую мордочку и скучает по его умным глазенкам. Поцелуй Марфу Ивановну. Словом, передай привет всем друзьям и раздай мои поцелуи всей семье (и себе не забудь оставить!).

Ну, я, кажется, заболталась. Жди следующего письма. До скорой счастливой встречи! Приеду — наговоримся до немоты. Так ведь? Да?

Анна».

Да, это была Анна. Он узнал ее по манере мешать шутку с тревогой, улыбку с болью. В самые тяжелые дни ее жизни она помнила о его дне рождения.

«До скорой счастливой встречи…» — каким это было теперь далеким, недостижимым!

«Где ты теперь, Анна, друг мой неповторимый?.. Жива ли?..» Счастье живет с человеком рядом, ест с ним из одной тарелки, а он не видит его. Потом вдруг обдаст человека ледяным ветром невзгод, и спохватится он: — Где же счастье, куда запропастилось? И жалеет человек, что не ценил своего счастья, не понимал его. И страстно мечтает о нем, пробивается к нему через тысячи преград.

Глава восьмая

Удивительна судьба у этого самолета: она напоминает судьбу человека. В мирное время он был незаметен: травил сусликов и саранчу, возил почту. Летчики даже относились к нему с легким пренебрежением — «примус!».

Но вот началась война, и хрупкий, неказистый самолет стал одним из самых стойких и бесстрашных ее солдатов. Дымились ангары аэродромов, чернели воронки на взлетных и посадочных площадках, но с родных полей и лугов подымались тысячи «ПО-2», бросали бомбы на пехоту врага. Как ловкие и исполнительные связные, они носились из штаба в штаб, доставляя документы и людей. Они пробирались в фашистский тыл, и партизаны со слезами радости встречали крылатых вестников. Они подбирали раненых у переднего края, спасая им жизнь.

Гитлеровцы встретили этот самолет высокомерными кличками: «Рус фанер», «Иван-Солома».

А «ПО-2» продолжал свое дело с упорством и спокойствием русского солдата. Случалось, бьет по переправе артиллерия, бомбит скоростная авиация — никаких результатов: стоит, проклятая! Тогда вызывают «ПО-2».

Прилетит, потарахтит моторчиком, выплюнет одну-две бомбы — и конец переправе!

По ночам висел самолет над вражескими окопами, кидал бомбы, бил из пулемета. Никто не спал: бог весть, куда угодит русская бомба!

Николай принял участие в разработке стрелково-бомбардировочной схемы самолета, но это была не его стихия.

Он почувствовал в себе новый прилив сил. Ему хотелось изобрести нечто подобное кабинам, чтобы сразу сказались результаты его работы. Военные представители жаловались, что по шуму мотора и пламени из выхлопных патрубков ночью фашисты обнаруживают самолет задолго до подхода к цели.

Николай напряженно думал три месяца. Он пересмотрел все схемы глушителей, советовался с мотористами, обращался к технической литературе. Задача оказалась значительно трудней, чем Николай предполагал. Противоречие между глушением шума и мощностью двигателя было непримиримым: стоило продвинуться на шаг в конструировании глушителя, как тотчас же резко падала мощность мотора.

«Где,

какой великий выбирал

путь,

чтобы протоптанней

и легче?!» —

цитировал про себя Николай любимого поэта и добавлял:

«Я хоть и не великий, но перенимать хорошие правила — не грех».

Дело еще осложнялось тем, что следовало одновременно и гасить пламя.

Николай сделал два полуколлектора, и когда их смонтировали и стали испытывать, мотор сбросил двести оборотов.

«Не то, не то!» — злился Николай, ища новое решение. Он работал тяжело, мучительно, беспокойно.

Все на заводе, будто сговорясь, перестали обращаться к начальнику конструкторского отдела с просьбами об уточнении чертежей — технологи ошибки и неувязки приписывали себе, производственники не донимали конструкторов своими жалобами. В Бакшанова верили и ждали, что он даст оригинальную конструкцию.

Только один Солнцев ворчал, когда, созывая совещание, среди начальников цехов и отделов не находил Бакшанова.

— Ох уж эти мне муки творчества! Нет у нас на заводе главного конструктора. Есть поэт, сочинитель технических выкрутасов.

Профорг Маша Лаврутина несколько раз порывалась пойти к Бакшанову за членскими взносами — он был единственным должником в организации — но сдерживалась: «Ладно! Пускай закончит. Уж тогда-то я и поговорю с ним о профсоюзной дисциплине!»

Николай сделал кольцевой коллектор и вывел к фюзеляжу разрезную «грушу» с управляемой из кабины летчика заслонкой. При расчете диаметра внутренних труб коллектора Николай учел прежние неудачные варианты.

Мотор с новым шумопламягасителем работал ровно и сбавлял только пятьдесят оборотов.

Для испытания новой конструкции назначили комиссию под председательством главного инженера.

Николай приехал на аэродром, как только стемнело: испытания были ночными.

В трамвае, среди тихо дремавших пассажиров, сидела пара влюбленных. Они ежеминутно переглядывались и перешептывались.

«О чем эти голубки все время шепчутся? — с завистью думал Николай. — Кто его знает, откуда молодость берет столько слов!»

Для влюбленных не существовало сейчас ничего, кроме переполнявших их чувств. Миловидное лицо девушки с рыжеватыми кудрями, выглядывавшими из-под надетой набекрень шапки, выражало такую лихость и гордую, как вызов, радость жизни, что Николай невольно улыбнулся.

«Далекое!» — вздохнул Николай и задумался.

Тринадцать лет тому назад Николай, по путевке горкома комсомола, читал лекцию в Первом ленинградском медицинском институте. Был канун «Дня авиации» и в актовом зале собрались студенты со всех курсов.

Николай говорил о создателе русской авиационной науки профессоре Жуковском, о русском морском офицере Можайском, построившем первый в мире самолет, о революционере Кибальчиче, который, за несколько дней до казни за участие в покушении на Александра II, закончил в Петропавловской крепости описание реактивного летательного аппарата.

Он окончил лекцию рассказом о работах советского ученого Циолковского; ученый предложил проект ракетного самолета для вылета из земной атмосферы, а также проекты ракетных поездов для исследования мировых пространств.

Едва утихли аплодисменты и слушатели поднялись со со своих мест, к кафедре подошла невысокая девушка с открытым, готовым вот-вот улыбнуться, лицом. За ней двигалась шумная компания подруг.

— Слушая вас, товарищ лектор, можно подумать, что не сегодня-завтра откроется межпланетная линия Москва — Марс, — сказала она и звонко засмеялась, обнажая мелкие белые зубы.

— Да, — улыбнулся Николай, — если понимать слово «завтра» не в буквальном, а в историческом смысле.

— Вы тоже конструктор? — спросила девушка, метнув в Николая синий изучающий взгляд.

— Я? Н-нет, то-есть да… — растерялся, сам не зная отчего, Николай.

— Понятно! Вы конструктор… в историческом смысле. Так вот, когда я стану врачом в буквальном смысле, прошу забронировать одно место на космический рейс.

Девушки засмеялись и прошли к выходу.

Николай проводил их глазами, и у него возникло сумасшедшее желание сейчас же догнать их и идти рядом с той, синеглазой, слушать ее острую, чуть насмешливую речь.

…Он стал частым гостем в общежитии у медиков. И больше всего удивило его то, что острая на язык девушка оказалась дочерью Сергея Архиповича Лугового.

Он теперь смутно припоминал, как Марфа Ивановна часто нахваливала дочек Сергея Архиповича, но Луговые жили далеко, на Охте, и Николаю как-то не приходилось у них бывать.

Поначалу Николай не нравился Анне. По общежитию колесила шутка Анны, будто из облздрава приезжал человек, сфотографировал Николая и что скоро выйдет в свет плакат-реклама, на которой будет изображен Николай в полный рост, и рядом надпись: «Пей рыбий жир и ешь витамины, умнее не будешь, но станешь длинным».

Анна принимала его внешнюю «тихость» за основную черту характера.

И странно: Николай не обижался, громче всех смеясь над ее колкими остротами, а карие спокойные глаза будто говорили: «Ну, ну, давайте. Ваши булавочные уколы доставляют мне только удовольствие».

Так продолжалось бы очень долго, не произойди один случай. Об этом рассказал ей товарищ Николая.

Николай и еще несколько студентов авиационного института во время летних каникул устроились на работу на судоремонтный завод. Ребята закончили четвертый курс и считали себя без пяти минут инженерами.

На заводе работал «иностранный специалист» по ремонту станков инженер Крафт.

Заносчивость и грубость Крафта вызывали немало нареканий со стороны рабочих.

Как-то закапризничал импортный станок. Студенты, сколько ни бились, не могли наладить. Тогда позвали Крафта.

— Уходите фон! — сказал он. — Вы не инженеры, а дрофосеки! Инженер Крафт сам лишно будет испрафлять.

Крафт снял пиджак, обнажив ослепительно белую рубашку с накрахмаленными манжетами, покопался, попыхтел, поругался по-своему и вылез из-под станка.

— Нишего не выйдет. Надо капитальный ремонт, — уже с меньшей заносчивостью, но твердо сказал Крафт.

И вдруг Николая словно подмыло.

— Выйдет! — крикнул он со злой уверенностью. — Инженер Крафт не сделал, а русский студент Колька Бакшанов сделает!

Николай возился со станком весь день. И сделал! Рабочие были в восторге:

— Молодец парень. Утер нос Крафту!

Анна выслушала этот рассказ, задумчиво поводя бровью. С тех пор она больше не смеялась над Николаем.

— Когда мне рассказали о твоем столкновении с Крафтом, я увидела тебя совершенно другим, будто в щелочку я твою душу подсмотрела.

— Ну и… понравилась?

— Понравилась! — ответила она просто.

Вот за эту-то смелость и простоту, за эти синие, чистые, никогда не знавшие лжи глаза и полюбил ее Николай.

Прощаясь с женой перед отправкой поезда с эвакогоспиталем, Николай частил срывающимся голосом:

— Ты знаешь, Анна, мне кажется невероятным, что мы с тобой когда-то были чужими, незнакомыми людьми. Не верится, что мы родились в разных семьях, что было время, когда мы не думали друг о друге…

А глаза его говорили: «Увидимся ли, Анна? Пройдем ли сквозь пургу или затеряемся в жестокой непогоди?..»

Она поцеловала мужа и убежала в вагон. Поезд тронулся. Женщины-врачи и сестры облепили окна, прощаясь с близкими.

…Николай оторвался от своих мыслей и снова взглянул на влюбленную парочку. В трамвае было полутемно. Где-то возле кондуктора слабо светилась тусклая лампочка.

Показались трубы теплоэлектроцентрали. Николай сошел с трамвая и свернул на шоссе, ведущее к заводскому аэродрому. Главный инженер приехал на полчаса позже.

— Я за вами заезжал, Николай Петрович. Мне сказали, что вы ушли к трамваю.

— Извините, Александр Иванович. Я забыл предупредить вас, что люблю ходить пешком, — улыбаясь, ответил Николай.

«Аэродром» — слишком громкое название для этого пустынного поля, зажатого между двумя массивами леса. Здесь стояла большая брезентовая палатка, в которой собирали самолеты, и четыре фанерных самолетных ящика, заменявших служебные помещения. В одном ящике помещались военпреды и бюро цехового контроля, в другом — начальник цеха, в третьем — охрана. Четвертый ящик считался своеобразным клубом. Это было единственное место, где можно было отогреться. Здесь всегда было много народу: то забегут покурить сборщики, то придут отдохнуть и погреться мастера, в ненастную погоду здесь весь день у железной печки сидели летчики и мотористы, сушилась охрана после наряда.

— Виктор Павлович! — обратился главный инженер к начальнику цеха. — Выложите ночной старт. А мы пока погреемся.

В ящике стояла полутьма, и вошедших не заметили. Сборщик Ибрагимов — худенький, чернявый паренек в стеганом пиджаке и брюках, заправленных в большие, не по росту, ботинки, стоял возле печки, держа в руках лист бумаги. Красный свет от открытой топки вырывал из темноты его возбужденное лицо с припухлыми, детскими губами.

— Наша бригада решила именовать себя фронтовой и вызывает на соревнование бригаду Лунина-Кокарева! — громко и взволнованно прочитал Ибрагимов. Стало неожиданно тихо. Только сборщик Корунный из бригады Лунина-Кокарева удивленно протянул:

— Ой, хлопцы, мабудь зараз у лесе вовк здох!

Никто не засмеялся. Вызов бригады Ибрагимова прозвучал неслыханной дерзостью. Полгода назад начальник цеха привел к бригадиру сборщиков Лунину-Кокареву трех мальчиков. Самому старшему из них — Ибрагимову — едва перевалило за пятнадцать лет. Они были в не по росту больших и широких куртках и стояли, поводя плечами и пряча в рукава озябшие руки.

— Обучите, — сказал Лунину-Кокареву начальник цеха. — Через месяц поставим на самостоятельную.

— Что мы с этими шплинтами делать будем? — возмутился бригадир. С тех пор и прозвали их «шплинтами». Шплинт — маленькая проволочка, которой контрят гайки, чтоб они не отвернулись. Это самая мелкая и самая дешевая деталь в самолете. «Шплинтами» звали бригаду Ибрагимова еще и потому, что Лунин-Кокарев не допускал их ни к одной более или менее ответственной операции и заставлял только шплинтовать гайки. Были у Лунина-Кокарева и другие странности.

Крутнул он однажды магнето, вытаращил глаза и крикнул Ибрагимову:

— Искра в костыль бьет. Лови ее!

— Как? — спросил ошарашенный Ибрагимов.

— Скинь тужурку и оберни костыль. Да держи крепче!

Ибрагимов снял тужурку и полчаса пролежал под самолетом, стараясь не выпустить неуловимую искру. Заметив, что все собираются к самолету, словно на представление, и поняв, что Лунин-Кокарев над ним посмеялся, Ибрагимов поднялся, заблестев глазами от обиды.

Лунину-Кокареву крепко попадало за чудачества, но сборщик он был превосходный, и ему многое прощалось.

— Нас двое, — говорил про себя Лунин-Кокарев, — но работаем мы за четверых!

И это не было бахвальством. Он мог один сделать больше, нежели две бригады бывалых сборщиков.

Недели две тому назад Лунин-Кокарев доложил начальнику цеха — «шплинты» взбунтовались!

«Бунт» выразился в том, что ребята заявили, что не будут больше «сидеть на шплинтах» и хотят выделиться в отдельную бригаду для самостоятельной работы.

— Очень хорошо! — сказал начальник цеха.

— Нельзя их допускать к самостоятельной. Угробят! — горячился бригадир.

Комсомольцев выделили в отдельную бригаду, им дали задание самостоятельно собрать самолет. Лунин-Кокарев занял место повиднее. Он готов был, как только «шплинты» допустят ошибку, остановить их своим торжествующим голосом. Но Лунин-Кокарев все время молчал. «Шплинты» собирали правильно. Когда машина была готова, Лунин-Кокарев транспортиром и линейкой проверил регулировку и, взглянув на напряженно замерших ребят, холодно сказал:

— Копаетесь, ровно муравьи. Так вы и на обед не заработаете!

Комсомольский организатор цеха, моторист Костя Зуев мелом на доске выводил первые слова газеты «молнии».

«Сегодня бригада комсомольца Ибрагимова самостоятельно собрала и отрегулировала первый самолет».

— О, уже и в святые попали! — вознегодовал Лунин-Кокарев.

Теперь, услышав, что «шплинты» вызывают его на соревнование, Лунин-Кокарев смотрел на Ибрагимова с выражением оскорбленного достоинства.

А Ибрагимов, бледный, заглатывая от волнения слова, продолжал читать:

«…сократить время сборки самолета на пятнадцать процентов. Сдавать самолеты военному представителю без дефектов…»

— Постой! — не в силах больше сдерживать себя, крикнул Лунин-Кокарев. — Не пой соловьем, раз воробей! Других-то за уши поднять легко, а ты себя подыми за уши! Ты вон расписал, будто поп проповедь: и время сократить, и чтобы без дефектов. А проверил ты — выполнишь это либо так, для звону только и придумал?

— Испугался Лунин!

— «Шплинты» страху нагнали!

— Зови Кокарева на подмогу! — раздались подтрунивающие голоса рабочих.

Ибрагимов скинул шапку, тряхнул черными густыми кудрями.

— Зачем так говоришь? Ибрагимов от работы бежал? Говори, бежал Ибрагимов?

Смуглое лицо его залилось краской, а в глазах сверкала обида. Ибрагимов был удивительно работящим пареньком.

— Зачем парня обидел? — поднялся с табурета дядя Володя. Глубоко ввалившиеся глаза смотрели строго, осуждающе. — Где бы помочь парнишке, так ты, напротив, ровно пес цепной кидаешься. Злой ты!

Слово дяди Володи было решающим. Рабочие уважали его.

— Лунин не злой. Лунин не любит только, когда его агитируют. — В голосе Лунина-Кокарева звучали нотки примирения. Он вдруг великодушно протянул Ибрагимову руку:

— Держи, Ибрайка. Начнем чертям рога обламывать! Но только заранее говорю: меня не обгонишь.

— Мальчишка обгонит! — уверенно сказал Николай главному инженеру. — Старик ленив, как многие, достигшие славы.

Александр Иванович засмеялся:

— Верно, слава — особа коварная!

Начальник цеха доложил о готовности самолета к полету. Они вышли на летное поле. Уже стояла ночь. Высоко, на маленьком клочке чистого неба, дрожала одинокая звезда, а вокруг — куда ни кинешь взгляд — неподвижно висели тяжелые облака. Под ногами проваливался снег, и остававшийся в нем глубокий след мгновенно заполнялся водой.

Белый ковер аэродрома, расползаясь, неожиданно обнажал то тут, то там темное тело земли.

— Дует, как в аэродинамической трубе, — недовольно сказал Александр Иванович, поднимая воротник пальто.

У самого края взлетной полосы стоял самолет.

Николай сел в заднюю кабину. Холодный поток воздуха, хлынувший от винта, заставил его запахнуть пальто. Он вспомнил письмо Анны: «…Обещай мне, что будешь застегиваться на все пуговицы…» И тут же гнетущая, как стон, мысль: «Я-то застегнусь. А и простужусь — невелика беда. А ты… где ты сейчас? Жива ли?»

Самолет ушел в ночь, как камень, брошенный в воду. Потом он вынырнул из темных волн облаков и пролетел над аэродромом, сверкая огнями на крыльях и на хвосте. Следующий заход на аэродром, как условились, летчик сделал с выключенными кодовыми огнями и включенным шумопламягасителем Бакшанова. Самолет прошел бесшумной тенью. Бирин неожиданно выключал шумопламягаситель, — и грохот мотора прорезал тишину да длинные языки пламени вырывались из выхлопных патрубков. Потом грохот резко пропадал: летчик включал шумапламягаситель.

— Теперь наш самолет будет подбираться к фашистам, как охотник к глухарям, — сказал начальник цеха главному инженеру.

— Так-то оно так, — задумчиво ответил Александр Иванович, — но надо еще проверить продолжительность работы глушителя. Может, через пару часов полетит цилиндр. Я опасаюсь перегрузки мотора.

Самолет осторожно планировал, заходя на посадку. И вдруг глухой треск оборвал сдержанное стрекотание мотора. На мгновенье стало так тихо, что все услышали далекий и тонкий вопль паровоза.

— Санитарную машину! — крикнул Солнцев дрожащим, срывающимся голосом и бестолково заметался из стороны в сторону.

Шофер дежурной санитарной машины отчаянно вертел ручкой. Мотор не заводился, застыл.

— Безобразие! Бесподобное безобразие! — кричал Солнцев. — Под суд пойдете! Как вы смели застудить мотор?!

Шофер продолжал отчаянно вертеть заводной ручкой. Рабочие и медсестра побежали к самолету, проваливаясь в рыхлом снегу.

Николай висел на привязных ремнях вниз головой. Он никак не мог освободить руки, которые прижало при ударе сдвинутым центропланом.

— Пал Палыч, не ушиблись? — спросил Николай у летчика, висевшего в таком же положении.

— Счастливо отделался. Кажется, двух зубов лишился, и то не своих — наркомздравских.

Рабочие помогли им выбраться из машины. Николай кинулся к мотору: его интересовало — цел ли шумопламягаситель. Самолет стоял вверх хвостом. Мотор зарылся в снег. Николай разгреб снег руками: шумопламягасигель был сплющен, крайний правый раструб вырвало вместе с хомутом.

— Впервые самолет «на попа» ставлю. Обидно! — удрученно проговорил Бирин. — На землю лыжами напоролись. Где тут увидишь, когда снег ползет, как худая рубашка.

Николай с горечью думал об искалеченном шумопламягасителе, — у каждого своя печаль.

— Целы? — спросил Солнцев, когда они добрались до домика летно-испытательной станции.

— Надо бы закончить испытания, — сказал Николай.

— Есть хорошее правило: торопиться не спеша, — многозначительно заметил Солнцев. Николай вспыхнул:

— Аэродром расползается. Через два-три дня на нем нельзя будет летать вовсе. А это означает, что испытания откладываются на целый месяц.

Солнцев, не дослушав, пошел к автомобилю. Из темноты позвал:

— Николай Петрович! Что же вы?

— Спасибо! Я говорил вам, что люблю ходить пешком, — ответил Николай.

* * *

Внешне Тоня необычайно походила на Анну. Еще до войны, в Ленинграде, Николай, бывало, шутил:

— У вас все одинаковое. Только у Анны в глазах маленькие бесенятки сидят.

Характеры у сестер были разные. Если в словах и движениях Анны угадывались сильная воля, решительность, умение смотреть на все явления прямо, во всей их жизненной непосредственности, то ее сестра, наоборот, была мягкой, мечтательной, сомневающейся, будто все время вставали перед ней распутья и она не знала, какую выбрать дорогу.

Тоня была веселой, доверчивой, увлекающейся девушкой. Но стоило ей обмануться в подруге или в привычном понятии, — начинала хандрить, опустошенная и безвольная.

Тоня хорошо пела и мечтала о профессии актрисы. Анна разубедила ее и посоветовала поступить в химико-технологический институт. Сестра особенных успехов не обнаружила, но училась сносно — «на тройках».

— Ничего, ничего! — ободряла Анна. — Я наблюдала отличников, которые на работе были посредственностями. И наоборот. Ты будешь хорошим инженером. Верь мне. Я редко ошибаюсь в людях.

Тоня жила в общежитии института, но часто забегала к сестре, помогала стирать, готовить, не обижалась на резкие окрики Анны, если делала что-нибудь не так, тайком училась «хозяйствовать».

— Почему так бывает? — спрашивала она у Анны. — Ты вот и чорта могла бы обломать, а у тебя муж тихий, спокойный. А мне так наверняка какой-нибудь «дикий» попадется.

— И поделом! Не будь мямлей, киселем бесхарактерным! — смеялась Анна. — А впрочем, не беспокойся. Когда придет время замуж выходить, мужа я тебе выберу.

Таня вспомнила теперь об этом и с грустью усмехнулась…

Мишин дал Николаю квартиру из двух комнат в новом пятиэтажном доме. Это была, по тем временам, невиданная щедрость: целые семьи ютились в углах.

Марфа Ивановна попросила Тоню взять на себя заботу о Глебушке. Тоня раздобыла кое-какую мебель, прибрала комнаты. В них было пусто, но уютно: следы женской заботы проглядывали во всем.

В кабинете Николая, служившем одновременно и гостиной, стоял письменный стол и над ним на стене висела репродукция картины Левитана «Золотая осень». У окон Тоня поставила старую кушетку, обтянутую полотном, и несколько стульев. В спальне помещалась узенькая железная кровать Николая и деревянная кровать Глебушки.

Тоня работала в химической лаборатории. На заводе кончался эмалит, и вырисовывалась мрачная перспектива остановки производства. В эти тревожные дни все взоры были обращены на химиков: дадут они эмалит — завод спасен.

Тоня изготовила эмульсию, которая явилась исходной точкой для нового эмалита. Начальник химической лаборатории Лазарь Михайлович Сурков был в восторге.

— Вы дали нам ключ, Антонина Сергеевна. А теперь дело уже за небольшим!

Лазарь Михайлович преувеличивал заслугу Тони. Дела оставалось еще много, но такой уж это был человек, восторгавшийся каждой самостоятельной мыслью своих сотрудников и не любивший говорить о собственных работах. Сурков весь день, с утра до позднего вечера, проводил в напряженных и интересных исканиях, на заводе в шутку его звали «колдуном», и если начальника лаборатории вызывали к телефону или на совещание, — он недовольно и растерянно ворчал.

В лабораторию стал наведываться главный инженер.

Долго разговаривал с Лазарем Михайловичем, часто поглядывал на Тоню через голову собеседника. Тоня краснела под нагловатым, самоуверенным взглядом Александра Ивановича; все догадывались о причине внезапного интереса главного инженера к работе химической лаборатории. Эмалит уже изготовили, и теперь внимание завода было обращено на другие участки работы.

Тоне все не нравилось в главном инженере: и его слащавый голос, и вкрадчивая, осторожная походка, и темная бородка «лопаткой», и то наглое, то кокетливое выражение глаз.

«Анна давно бы уже «ошпарила» его, — думала Тоня. — А я не могу. Боюсь обидеть».

А Солнцев, неправильно понимая ее смущение, еще чаще стал посещать лабораторию. Он приглашал в театр, присылал автомобиль, чтобы отвозить ее домой после работы. Тоня неизменно отказывалась.

* * *

На следующий день, как только прибыла на аэродром аварийная комиссия и осмотрела самолет, Ибрагимов вместе с Николаем принялся снимать шумопламягаситель. Они выправили коробку воздухоприемника, приклепали оторвавшийся раструб, выпилили новые хомуты.

Лунин-Кокарев между тем «жал на все педали», чтобы выполнить задание по сборке самолетов раньше Ибрагимова.

Ибрагимов косил глаза на соседний самолет, вздыхал и работал весь день, ни разу не покурив. «Шплинты» понимали волнение бригадира, и пока Ибрагимов возился с шумопламягасителем, они собирали самолет с удвоенной энергией.

Зычный бас Лунина-Кокарева разносился по палатке, он тоже волновался, боясь позора: «шплинты» могли обогнать его.

К вечеру «молния» подвела итоги:

«Первый день соревнования сборщиков принес победу комсомольской бригаде Ибрагимова. Ибрагимов выполнил дневное задание наравне с бригадой Лунина-Кокарева и еще отремонтировал и установил на мотор шумопламягаситель Бакшанова. Слава бригаде Ибрагимова!»

Лунин-Кокарев, отплевываясь, вышел из проходной. За ним потянулись рабочие его бригады.

— Срамота! — ругал он их за воротами. — «Шплинтам» в хвост встали! А все потому, что задаемся, по двадцать раз курить ходим, форсим…

К воротам подъехал автомобиль директора завода. Мишин увидал шедшего навстречу Бакшанова. Широко распахнутое демисезонное пальто висело, как плащ, на его похудевшей фигуре.

Николай хриплым, простуженным голосом доложил, что самолет готов к полету.

— Вот только аэродром не подвел бы. Он сейчас как тесто. Завтра нельзя будет летать ни на колесах, ни на лыжах.

— Уже темнеет… Надо, начинать, — сказал Мишин. Потом, тихо добавил: — А застегиваться все-таки надо, Николай Петрович.

— При вчерашнем сальто-мортале у меня все пуговицы отлетели, — засмеявшись, сказал Николай.

Мишин покачал головой:

— Смотрите, сегодня осторожней!

Николай пошел к самолету.

Когда испытания были закончены, Мишин, пожимая Николаю руку, сказал:

— Я отвезу вас домой.

— Я хотел показать Ибрагимову…

— Завтра! Сегодня вам надо отдохнуть. Так!

В машине Николай устало закрыл глаза. При движении рукой кололо в груди. «Не во-время я раскис», — с тревогой думал он. Солнцев рассказывал какой-то случай из своей жизни. Его слова доходили до Николая глухим бормотанием.

— Смотрите, зима вздумала вернуться! — сказал вдруг Солнцев, удивившись резкой перемене погоды.

На дороге дымились белые струйки поземки. Ветер кружил снег причудливыми воронками, засыпал ямки и овражки. Лысели снежные крыши домов…

* * *

Государственный Комитет Обороны резко увеличил программу завода, и теперь возникла опасность, что при прежних методах работы план может быть сорван.

Директор несколько раз в день обходил цехи, сам во все вникал.

Когда Мишин вошел к начальнику деревообделочного цеха, его взору предстала следующая картина: Быстров сидел за маленьким поломанным столом, едва различимый из-за густых облаков едкого дыма, который щедро выбрасывала железная печка. У стены стояли две табуретки. В комнате было грязно, темно.

— Богато живешь, товарищ Быстров! — резко проговорил директор. — Дым, грязь, неприглядность!

— Война, Семей Павлович, о том ли думать! — развел руками Быстров.

— Война! Да на фронте в окопе в сто раз уютней, нежели в твоем кабинете. Серость, вот это что такое!

Мишин, вообще не любивший совещаний, приказал вечером собрать всех начальников цехов и парторгов.

— Я хотел сообщить вам о серьезном положении, создавшемся на заводе. — На лице Мишина отразилось внутреннее волнение. — Темпы строительства главного конвейера и внедрение поточного метода явно неудовлетворительны.

— Поточные линии уже разработаны, — вставил Солнцев. Мишин посмотрел на главного инженера сощуренными глазами.

— Ваша реплика, Александр Иванович, напоминает комичный случай из периода коллективизации на Украине. Один из «деятелей» коллективизации тоже так примерно докладывал:

— Шо до линии, — то линия була, а шо до работы, — то работы нэ було!

Все засмеялись.

— Недоедая и недосыпая трудились рабочие и инженеры наши, чтобы поставить завод на ноги, и не только поставить, а и увеличить его мощность.

Солнцев обиженно насупился.

— Мне кажется, — продолжал директор, — кое-кого потянуло на отдых, в кусты. Мы должны сказать таким людям: вы — дезертиры! Вы перекладываете трудности на плечи своих товарищей!

Мишин помолчал. Потом, в упор смотря на Солнцева, сказал:

— Составьте график и сегодня же дайте его мне, Александр Иванович. Он мне заменит настольный календарь. Так! — Едва приметная улыбка тронула губы Семена Павловича. — И еще один вопрос. Отличный начальник цеха товарищ Быстров, а посмотрите, как выглядит его кабинет? Медвежье логовище! Что хорошего, товарищ Быстров, в том, что у вас в кабинете стоит печка «буржуйка», дымно и грязно? Вы думаете, что этим самым проявляете свой патриотизм, готовность переносить невзгоды? Ерунда! Только свою некультурность показываете. Нужно благоустроить наши цехи и квартиры. Удобно, прочно. Не временным лагерем живем мы здесь, а социалистическим заводом, поставленным надолго!

Глава девятая

Госпиталь расположился в тылу второго эшелона дивизии. Густой березняк поглотил людей, автомобили и палатки.

Из пекла боев привозили раненых — грязных, покрытых черной пылью, поднятой взрывами земли. Они рассказывали о первых встречах с врагом — о пьяных автоматчиках, идущих в атаку во весь рост, о немецких парашютистах в русской форме, о вращающихся пнях, из которых стреляют снайперы, о минометах, «плюющих сразу из шести глоток»…

«Патология психики, — казалось Анне. — Иному раненому и собственная рана кажется смертельной и окружающее — страшным».

Анна еще не перешагнула Рубикон, отделявший мир от войны. Она жила свежими воспоминаниями о счастливых солнечных днях.

Чем больше Анна думала о недавнем прошлом, тем больше тосковала по сыну и Николаю. Они все время стояли перед глазами. Глебушка — большеголовый, синеглазый, с худой шеей и длинными, как у отца, руками и Николай — сутулый, временами близоруко щурившийся. И странно: Николая Анна жалела больше, чем сына. «Глебушка в руках надежных, Марфа Ивановна — старуха крепкая и хозяйственная. А Николай? Кто теперь будет за ним приглядывать? Ведь простудится, в первые же дни простудится. И никому не признается».

Анна беспокоилась о муже и ребенке, совсем забывая о себе.

По пыльным дорогам тянулись тысячи беженцев с домашним скарбом и скотом. Одежда их была серой от пыли, а лица черны — от горя и солнца. Мессершмитты низко проносились над этими бесконечными колоннами, стрекотали пулеметами. В разных местах раздавались стоны и женские вопли. Анна высылала сестер и санитаров помочь пострадавшим…

Однажды санитары принесли маленькую девочку. Соломенные волосы слиплись на высоком лбу. Лицо девочки было мертвенно-бледным. Глубоко ввалились глаза.

Анна отвернула одеяло. У девочки была оторвана правая рука. Останавливая кровотечение, сестры наложили давящую повязку. Левая ручка, тоненькая, как молодой стебелек подсолнуха, была вытянута вдоль тельца.

Вид этой жалкой ручонки с черными ободками ногтей на бледных пальцах остро ужалил сердце.

Ребенку впрыснули камфору. Сердце раненой девочки билось едва слышно. Она безмолвно зашевелила синими губами.

Только сейчас Анна вспомнила о родителях девочки. Но никто не мог ответить, где ее родителя. Девочку подобрали в придорожной канаве, куда ее бросило взрывной волной. Мать, видимо, была убита, потому что никто не шел вслед за носилками.

«Сирота! Она одна среди камней, пыли и горя бесконечных дорог войны…»

Анна вздрогнула. «Глебушка… Его тоже могут… вот так…» Анна два раза делала переливание крови, но девочка была очень слаба.

— Надо как можно скорее эвакуировать ее в тыл, — сказала Анна подполковнику Козлову.

— Утром придет самолет, если для этой девочки наступит утро. Анна Сергеевна, немедленно ложитесь сжать, а не то вы завтра свалитесь с ног.

Она и в самом деле очень устала. Состояние девочки не предвещало ухудшения. Анна оставила дежурную сестру и ушла в свою палатку. Уснула сразу, будто упала в мягкий сугроб.

Вскоре прибежала испуганная сестра:

— Анна Сергеевна, слабеет пульс…

Девочка умирала. Анна поняла это сразу, едва взглянула на раненую. Она косила глаза, глухо стонала, бессильно запрокидывала голову. «Нарастают мозговые явления, — горестно думала Анна. — Видимо, повреждено основание черепа. А это — конец».

Анна сморщила переносье. Закрыла рукой глаза. В душе бурлило сейчас какое-то сложное чувство жалости к девочке и неизбывной ненависти к тем, кто изувечил этого ребенка.

Анна дала себе слово спасти девочку, будто в ее спасении заключена была великая, уничтожающая врагов сила мести.

Но девочка умерла.

С минуты, когда в борьбе со смертью Анна не смогла отвоевать подобранную на дороге девочку, с той самой минуты Анна поняла, ощутила в своей душе новую силу.

Быть может, с той поры и перестала Анна пугаться ужасного воя немецких бомб с сиренами и спокойно работала даже тогда, когда коллеги бледнели от страха.

Санитарки с таким восхищением рассказывали о ней раненым да наезжающим по делам бойцам, что иные специально приходили смотреть на «смелую докторшу».

* * *

Майор Чардынцев сам вывез с поля боя на своем броневичке майора Сухова, тяжело раненного в бедро.

Полк Сухова трое суток сдерживал яростные атаки гитлеровцев. Сухова видали везде: и в батальонах, и у артиллеристов, и у бронебойщиков. В бою он почему-то всегда бывал с непокрытой головой.

Чардынцев остановил броневик у белых палаток госпиталя. Подбежали две санитарки с носилками. Чардынцев грубовато отстранил их, бережно поднял Сухова к уложил на носилки.

— В предоперационную, товарищ майор! — сказала девушка в белом халате, показывая, куда нести.

Чардынцев вместе с одной из санитарок принес Сухова в большую палатку.

Вошла невысокая женщина, вся в белом. Лицо ее, как чадрой, было до самых глаз закрыто марлей. Синие большие глаза смотрели строго и холодно.

— Я думаю, что вы мне разрешите? — сдержанно спросил Чардынцев.

— В операционной присутствуют только те, кто участвует в операции, — громко сказала она, стрельнув глазами в молодую девушку, которая привела Чардынцева. — Товарищ майор, я прошу вас выйти.

Чардынцев смерил ее пристальным, гневным взглядом и, круто повернувшись, вышел из палатки.

— Что вы наделали, Анна Сергеевна? — испуганно проговорила девушка. — Да ведь это же… — от волнения у ней перехватило дыхание, — наш командир дивизии!

— Все равно! — сказала Анна, в душе сама недовольная своим поступком.

Другу Чардынцева, может быть, предстояло умереть под операционным ножом, командир дивизии вынес раненого с поля боя, чтобы быть рядом в эту тяжелую минуту, а она с профессиональной холодностью указала на дверь.

— Все равно! — еще тверже повторила Анна и приступила к операции.

— Столбнячную сыворотку… Кофеин… — говорила она отрывисто.

У Сухова были раздроблены коленный сустав, бедро и голень. Температура поднялась до сорока градусов.

«Ампутация», — пронеслось в мозгу Анны. Сколько раз это страшное слово вызывало в ней острую внутреннюю борьбу! Она делала много сложных операций, уверенно и спокойно работая скальпелем, но когда приходилось браться за узкую, кривую хирургическую пилу, чтобы пилить кость руки или ноги, — что-то тяжелое переворачивалось у нее в груди, оставляя глухую, долго не унимавшуюся боль. Внешнее спокойствие стоило ей больших душевных усилий.

— Приготовьте к ампутации, — сказала Анна сестре, не отрывая взгляда от ноги Сухова. Состояние раненого требовало немедленной ампутации. Совесть Анны могла быть спокойной. Краем глаза она заметила, как побледнело сестра.

Анна с застывшим лицом стояла у стола, судорожно сжимая кулаки.

Трудно было представить Сухова без ноги. Есть люди, похожие на птиц, — порывистые, живые, которых запоминаешь только в движении, точно в полете. Сухов на костылях — это птица, у которой отрезаны крылья.

Анна не нашла в себе силы взять пилу. «А если ты опоздаешь, и он умрет от заражения крови?» — пугала тревожная мысль.

«Если» — едва уловимая усмешка тронула губы. Анна вспомнила слова старого профессора: «В нашей работе много «если». Не пугайтесь их, но прислушивайтесь к ним. Умейте это делать одновременно».

Анна сделала разрезы, удалила осколки костей. У Сухова стал слабеть пульс.

— Камфору с адреналином. Быстрей!

Сухов застонал. Сначала глухо, потом громче. Анна промыла раны дезинфицирующими растворами и наложила глухую гипсовую повязку… Операция длилась сорок минут.

Анна вышла из палатки неровной, усталой походкой. У нее дрожали губы. Чардынцев быстро встал. Он глядел на нее в упор, молча спрашивая.

Анна тихо сказала:

— Будет жить… если… — она посмотрела на него своим особенным полузадумчивым и одновременно уверенным взглядом, — …организм выдержит борьбу с последствиями потери крови.

— А… ногу? — спросил он, боясь произнести это слово.

— Требуется несколько суток, чтобы ответить на ваш вопрос, — тяжело вздохнув, сказала Анна и села на скамью.

Чардынцев долго, не мигая, смотрел на Анну, потом, кашлянув, спросил:

— Случалось ли вам в сильную грозу или в метель быть одной в лесу или, скажем, в поле, вдали от людей?

Она слабо улыбнулась, отрицательно покачала головой.

— Не случалось? А со мной было. Мальчонкой. Двенадцати лет. Пошел я однажды с приятелем в школу. Школа в соседнем селе была, верст за пять от нас. В пути застигла нас метель. В небе сбежались тучи, налетел ветер. Закружились снежные воронки, будто закипел снег кругом. Стало вдруг темно, и мы, взявшись за руки, побрели дальше. Метель швыряла в нас снегом, засыпала глаза, слипала ресницы наледью, забивала рот ледяным песком. Мы задыхались и шли, шли вперед. Потом я неожиданно провалился в снежную яму и потерял приятеля. Я кричал изо всех сил: «Фе-дя! Фе-дя-а!» Но ветер забивал рот снегам. Чувствуя, что теряю силы, я испугался и стал неистово креститься. Потом кто-то схватил меня за плечи. Это был Федя. После он рассказывал: «Гляжу — мельница вертится. Ну, думаю, добрались. Подхожу, а это ты руками размахиваешь». Понимаете? Видал он трусость мою, а не посмеялся. Только тоненько усмехнулся. Умный.

Анна недоумевающе подняла на Чардынцева глаза.

— Почему я все это вам рассказываю? Потому, что майор Сухов и есть тот самый Федя…

— Который в детстве шел с вами в метель?

— Да.

— Он будет жить! — тихо проговорила Анна. Это прозвучало, как обещание. В глазах ее были решительность и теплота. Чардынцев мял в руках погасшую трубку.

— Благодарю вас! Вы устали, и я не рискую вас больше задерживать. Простите, последний вопрос: вы подобрали, конечно, толковых людей для наблюдения за Суховым?

— Я буду дежурить сама.

— Что вы?! — испугался Чардынцев. — Не спать сутками?

— Дело теперь идет уже о моем профессиональном престиже. Сон сам не придет: он знает, что не уломает меня.

Чардынцев внимательно посмотрел ей в глаза. Удовлетворенно подумал: «Характер подходящий!»

Он крепко и бережно пожал руку Анны. Вокруг толпились березы, — высокие, чистые, будто тоже в белых халатах, обрызганных солнцем.

Глава десятая

Сон слипал глаза. Чардынцев до боли потер виски и продолжал изучать карту. Он думал о том, что, решив, очевидно, начать наступление на левом фланге, гитлеровцы не ограничатся этим, а начнут давить и на других участках дивизии. Но где введут они главные силы?

Этот вопрос вставал перед ним часто за четыре месяца войны, и всякий раз он был загадочен и нов.

Он мысленно представил себе генерала фон Вейса (Чардынцев знал не только фамилию, но и повадки, и худощавую физиономию своего противника), придумывая наиболее невыгодные для самого себя варианты решений.

В два часа ночи позвонил телефон. Чардынцев снял трубку.

— Товарищ Первый?

Он сразу узнал этот звонкий и дрожащий голос.

— Третий… только что… уснул!

Чардынцев молча опустил трубку. Волнение перехватило горло. Он не мог произнести ни одного слова.

«Как я мог забыть о Федоре? Ведь сегодня пошли третьи сутки после его ранения. Третьи сутки! А я ни разу о нем не вспомнил. Вот что делает с человеком война!»

Сонливость пропала. Чардынцев надел фуражку и, разбудив адъютанта, приказал оседлать коней.

Чардынцев прискакал в госпиталь, когда едва занимался рассвет. Анна встретила комдива у палатки Сухова. У нее было серое, измученное лицо. Воспаленные, усталые глаза горели гордой радостью.

— Спит. Вы понимаете, что это значит?! — сказала Анна горячим шопотом. — Это жизнь!

— Я приехал только за тем, чтобы пожать вашу руку, Анна Сергеевна. Вы… — Чардынцев поймал в темноте ее руки и вдруг порывисто прижался к ним губами. Анна ощутила на руках влагу.

«Плачет», — испугалась она. Ей никогда не приходилось видеть мужчину плачущим.

— Вы замечательный человек! Спасибо вам! — сказал Чардынцев тихо и пошел к ожидавшему в междулесье адъютанту.

Через минуту Анна услышала глухую дробь галопа. Вслед за этим в воздухе возникло тарахтенье мотора.

Анна сквозь белый частокол берез увидела садившийся на поляну самолет. На нижних крыльях были установлены кабины, те самые кабины, о которых рассказывал ей Николай.

«Уже сделали?!» — удивилась Анна.

Давно ли она советовала Николаю сконструировать, машину, которая подбирала бы раненых на поле боя? И уже сделали!.. Анна побежала к самолету с таким чувством, будто прилетел сам Николай. Подполковник Козлов лег на носилки. Санитары вставили их в кабину.

— Хорошо! — урчал голос Козлова. — И светло, и уютно.

— И мухи не кусают! — сказал летчик, открывая крышку кабины. — Кабина Бакшанова! — гордо добавил он, демонстрируя свою осведомленность.

— Бакшанова? — удивленно переспросил Козлов. — Ваш однофамилец, Анна Сергеевна?

— Мой муж, — ответила Анна.

— Ваш муж? — громко проговорил Козлов. — Тогда пожалуйте на носилки! — Ее положили на носилки и вставили их в кабину. Все события последних трех ночей и дней, усталость, тоска по сыну и мужу, непроходящая горечь после смерти девочки с оторванной рукой, счастье от удачи, ознаменовавшейся спасением Сухова, и, наконец, прилет самолета, вновь напомнивший о Николае, — все это собралось вместе, сдавливая ее грудь острой и блаженной болью.

Анна тяжело задышала и, закрыв руками лицо, молча заплакала.

— Анна Сергеевна, вы заснули там, что ли? — громко спросил Козлов, открывая крышку, но, увидев ее глаза, смущенно умолк…

* * *

Пушечный гром стоял над двумя дорогами, перерезанными усиленным боевым охранением дивизии.

Обеспокоенный резким неравенством сил, Чардынцев доложил командарму об изменившейся обстановке.

— Знаю, — тихо ответил командующий. — Надо задержать гитлеровскую группировку как можно дольше и… любой ценой. Вы меня понимаете?

— Понимаю! — ответил Чардынцев.

— Отходить нельзя, даже если обозначится окружение.

— Слушаюсь! — коротко выдохнул Чардынцев. — Он передал начальнику штаба и начподиву содержание разговора с командармом.

— Не везет! — вздохнул Вихров. — Только стали бить фашистов, только дивизия отрешилась от гипноза отступления, и снова сам полезай в петлю.

Чардынцев сумрачно усмехнулся. Он разделял настроение начальника штаба. Коротким усилием воли подавив в себе это горькое чувство, он сказал начподиву:

— Надо ознакомить каждого бойца с обстановкой и перспективами. Не лукавить. Боец должен знать правду.

Чардынцев выехал на левый фланг дивизии.

Небо обложили серые неподвижные тучи. Было сумрачно, зябко. Потом подул ветер. Среди плотных, тяжелых туч появилась узкая щель, и из нее, будто расплавленный металл, пролилось на землю солнечное сияние…

Проезжая мимо госпиталя, Чардынцев вдруг осадил коня и повернул в березняк.

Подполковник Козлов подскочил с рапортом. В отличие от других военных врачей, у него была безупречная выправка.

Они прошли в палатку. Через полчаса к начальнику госпиталя вызвали Анну.

Чардынцев выглядел очень усталым.

— Мы посоветовались с товарищем Козловым… — сказал он, с трудом подбирая слова. — Решили командировать вас в Ленинград… за медикаментами.

Кровь отхлынула от лица Анны. «Увижу Глебушку…»

— Но ведь у нас всего два хирурга, — сказала Анна, стараясь казаться спокойной.

— Придется одному отдуваться… — Чардынцев посмотрел на нее коротким внимательным взглядом, — …пока вы не вернетесь.

Анна неожиданно взглянула на Козлова. Старик быстро отвел взгляд. Это насторожило ее.

— А почему меня? Разве за медикаментами обязательно врача посылать?

— Я слышал, у вас в Ленинграде остался сын, — сказал Чардынцев.

— Да. И муж остался. И свекровь. Но почему сам командир дивизии сообщает мне об этом? С каких пор командир дивизии стал лично заниматься заготовкой медикаментов? Не лучше ли говорить прямо, без скидок на мое семейное положение.

Она глубоко дышала. Крутые брови гневно изгибались.

— Так, — мрачно сказал Чардынцев. — Вы правы. Прямой путь короче. — Он смотрел теперь ей прямо в глаза, не отрываясь. — Дивизия ведет неравную борьбу, задерживая продвижение гитлеровской группировки. Отходить нам нельзя. Понимаете, чем это может кончиться?

— Предположим, понимаю. Но какое это имеет ко мне отношение? — закипая злостью, спросила Анна.

— Мы будем драться в окружении. Будем вырываться из окружения. Анна Сергеевна, из врачей — вы единственная женщина, у вас семья… — он опустил глаза, сказал тихо и твердо: — Завтра будет самолет.

— Не полечу! — почти крикнула Анна. В глазах ее стояли слезы. — По-вашему, пока было легко — работала женщина, а как тяжело стало, опасно, — чемодан в руки и домой… цветочки поливать! И вы, вероятно, считаете, что проявили чуткость, заботу обо мне. Вы оскорбили меня! Оскорбили!.. — она резко повернулась и вышла из палатки.

Лицо Чардынцева чуть посветлело, как светлеет ненастный день, когда ветер вдруг разгонит тучи и за тонким слоем облачности где-то угадывается солнце…

Чардынцев маневрировал артиллерией, дополнял ее усиленными группами бронебойщиков, но танковая лавина катила дальше. Пушки вступали с ней в открытый бой, заваливали дороги подбитыми танками, потом отскакивали и, поколесив лесами и оврагами, снова появлялись на тех же дорогах.

Стрелковые батальоны в засадах обрушивались на пехоту гитлеровцев, внезапностью и решительностью добиваясь перевеса над полками.

Но силы дивизии таяли. Она уже дралась, по сути дела, в мешке. И только две шоссейных дороги в тыл оставались свободными.

Чардынцев сидел над помятой, испещренной красными и синими кружками и стрелками картой, когда явился связной от командира батальона, удерживавшего последнюю развилку дорог.

— Товарищ майор! Из батальона в строю осталось сто сорок пять человек. Какие будут приказания?

— А комбат какое принял решение? — спросил Чардынцев.

Связной помолчал и твердо произнес:

— Держаться, товарищ майор!

— Правильно. Держаться!

У Чардынцева защемило в горле. Обстановка на участке этого комбата была, по существу, уменьшенной копией положения всей дивизии.

Вошел Вихров.

— Товарищ майор! Пока последние дороги свободны, надо отходить. Завтра будет поздно!

— Отходить? — переспросил Чардынцев, прищурив свои усталые серые глаза.

— Дивизия стоит перед катастрофой! — сухо ответил Вихров.

Чардынцев молчал. Как бы в подтверждение слов Вихрова, со стороны мглистого урочища глухо зарокотали пушки.

— Слышите? Они уже за спиной! — волнуясь, проговорил начальник штаба. За себя он не боялся. Чардынцев знал, что Вихров — храбрый офицер. Он боялся гибели дивизии.

— Алексей Степанович, я предлагаю начать отход сегодня. На Редькино, — добавил он, помолчав.

— На Редькино? — поднял брови Чардынцев.

— Так точно!

Чардынцев смотрел на карту. Глубокая морщина залегла в переносье, будто кто-то разрубил его широкие брови пополам.

— Почему на Редькино? — спросил он снова.

— Больше некуда. Не в тыл же к врагу? Мышь, спасаясь от преследования, выбирает свою нору.

— Вы предлагаете нам… мышиную тактику, Петр Петрович, — сказал Чардынцев, не отрываясь от карты.

Вихров, задетый колкостью комдива, обиженно отвернулся. Глаза его были злыми.

— Вы забыли, — продолжал Чардынцев, — что задача задержания противника на главной коммуникации с нас не снята.

— Но ведь мы окружены!

— Это не освобождает нас от ответственности.

— В первую очередь надо подумать о том, как выбраться из окружения, — еще более раздражаясь, сказал Вихров. Его выводило из себя упрямое спокойствие Чардынцева.

— Из окружения надо выбираться, это верно. Но не удирать домой, а атаковать гитлеровцев на главной коммуникации, прорваться к ним в тыл. Потом снова выскочить на дорогу. И так непрерывно, пока не будет иного приказа!

Чардынцев встал, прошелся по комнате, разминая отекшие ноги. Потом взял со стола трубку, чиркнул зажигалкой и, глубоко затянувшись, сказал, выпуская дым:

— Передайте в штаарм:

«Обозначилось окружение. Принял решение прорваться в тыл противника. Чардынцев».

Начальник штаба молча записал шифровку.

…Чардынцев повел дивизию на прорыв. Враг нащупал направление главного удара и обрушил на усталые части всю свою огневую мощь. Десять дней рвала дивизия основную коммуникацию фашистов, не давая им сосредоточиться в районе еще не закончившейся перегруппировки войск фронта.

Все эти страшные десять дней самолеты с кабинами Бакшанова вывозили тяжело раненных. Многие из них громко стонали, когда их укладывали в кабины (кабина казалась раненому гробом). Анна прикрикивала на них, и они умолкали. «Раз доктор кричит на меня, значит, я не так уж плох».

Когда артиллерия врага нащупала аэродром дивизии и исковыряла всю посадочную площадку, Чардынцев приехал на своем «виллисе» и предложил Анне немедленно улететь.

— Нам достаточно будет подполковника Козлова, — сказал он.

Анна отказалась.

— Доктор, отправляйтесь, пока не поздно.

— Я должна быть с бойцами, — ожесточенно отрезала Анна, не глядя на Чардынцева.

Они стояли у края глубокой воронки от тяжелого снаряда.

Чардынцев прищурил усталые глаза и тихо проговорил:

— Вы помните, что вы мне сказали, когда я привез Сухова? «В операционной присутствуют те, кто участвует в операции». Так-то! Извольте оставить операционную!

Анна хотела что-то сказать, но внезапно над головой раздался шелест снаряда. Чардынцев столкнул Анну в воронку и прыгнул в нее сам. Гулкий взрыв снаряда поднял черный столб земли. Анна почувствовала, как сухой земляной дождь забарабанил по спите. От испуга едва не потеряла чувство.

— Живы? — спросил Чардынцев, ожидая, когда она раскроет судорожно сжатые веки. Анна открыла глаза, Чардынцев увидел в них еще не рассеявшийся страх и радость удачливого исхода.

Он помог Анне выбраться из воронки. Она долго отряхивала пыль. Метрах в пятидесяти горел самолет, подожженный прямым попаданием снаряда.

«А все-таки вышло по-моему!» — хотела сказать Анна, но сдержалась, заметив помрачневшее лицо Чардынцева.

* * *

Однажды в избу, где разместилась Анна, вошла старая крестьянка. С плачем рассказала она, что гитлеровцы на днях сожгли соседнюю деревню — Грачевку. У нее обгорела дочь, лежит вся в нарывах.

— Помогите, барышня. Вовек не забуду доброты вашей! — низко поклонилась старуха.

— А фашистов нет в деревне? — быстро спросила Анна.

— Ушли, родимая. Как подожгли, так и ушли, ироды.

Анна молча надела шинель, взяла медикаменты и вышла со старухой. За околицей раздался треск автоматных очередей. Анна вздрогнула, потом успокоилась. «Это наши засады встречают огнем карателей», — догадалась она.

В Грачевке сохранилось лишь несколько изб. Их окружали черные гнезда пепелищ.

Анна прошла к пологу, за которым лежала больная, отвернула одеяло: у женщины были обожжены руки и, колени.

— За дитем она кинулась, — пояснила старуха, вытирая рукой глаза. — Двоих выволокла из полымя. А третий — два годка ему было — Петенька — задохся, видать. Не вытащи я ее оттудова — сгорела бы.

Анна прижгла обожженные места марганцовкой, смазала рыбьим жиром. Когда она бинтовала лицо, больная приоткрыла глаза. В них отражалась боль, бессилие и тоска…

Анна думала о великой жертвенности матери. Перед глазами встал Глебушка. «Смотри, как мать боролась за ребенка, а ты? Оставила его в осажденном Ленинграде…»

«А я! — вспыхнуло в ней возражение. — А я разве не борюсь за сына? За его будущее?»

И вдруг, глянув в окно, старуха мелко-мелко стала креститься. Зашептала бледными губами:

— Господи!

Огромный ворон бил крыльями по заиндевелым веткам рябины. Ветки глухо стучали по стеклу. Так и запомнилась Анне эта черная птица в белых брызгах осыпающегося снега. Анна кинулась к окну. В деревню верхом на конях въезжали два гитлеровца. У Анны заколотилось сердце.

«Попалась», — пронеслось в мозгу ледяное, колючее.

«Живой не дамся!» — решила Анна, отстегивая кобуру пистолета. Она пожалела, что ни разу не сделала из своего пистолета ни одного выстрела. «А вдруг не попаду? Говорят, у него сильная отдача».

Старуха не переставала креститься дрожащей, высохшей, как осенняя ветка, рукой. Анна встала за пологом. Тяжелый пистолет дрожал в ее руке, словно его било током…

Отворилась дверь.

Старуха быстро засеменила навстречу и повела гитлеровцев на другую половину избы. Анна услышала за стенкой заискивающий, со стариковским присвистом, голос:

— Милости прошу, господа офицеры. Егор Кузьмич Старшинов — бескорыстный друг и поклонник германской армии. Я при советской власти при кооперации состоял. Мылом да спичками промышлял. В мыло стекла натолкешь, спички водичкой окропишь — смехота! Смотришь — баба руку повредила, совецкую власть в бога ругает. Мужик спичку не запалил — опять же…

— Очень хорошо! Чем же советская власть не по вкусу пришлась? Она тебя, можно сказать, возвысила, — спросил офицер.

— Из кулька в рогожку! Лошадок и коровок в колхоз угнала, хозяйство товарищам, язви их душу, на вечные времена отдала, а самого в Соловецкий монастырь на богомолье отправила. Годков через восемь явился смиренный соловецкий монах в Ленинград, выправил документишки, да и укатил на Урал, в кооперацию, смычку города с деревней налаживать.

— Есть у тебя в деревне такие мужики, которые отказываются германской армии хлеб сдавать?

— Все. Все они, как волки из леса, на немецкую армию глядят. Я прямо скажу: тяжелые у нас мужики, разбаловали их большевики, истинный бог, разбаловали. Я немецкой армии верой и правдой служу… Так они убить грозятся, истинный бот! Я писульку написал, пожаловался, значит.

— Ну и помогло?

— Давеча господин начальник района фон Вейс сам сюда пожаловал, да деревеньку и спалил.

Через несколько минут гитлеровцы со старостой уехали. Вошла старуха — бледная, усталая от пережитого напряжения.

— Я все время у дверей стояла. Думаю, ежели сюда войдут — не пущу, глаза выцарапаю!

— Добрая вы женщина, спасибо вам! — проговорила Анна. У нее дрожали губы.

— Тебе спасибо, родимая. Из-за нас ты едва смерть не приняла. Я уж так боялась.

— А староста — мерзавец, — сказала Анна и только сейчас заметила, что продолжает держать в руке пистолет.

— Собака староста, лютая собака! — подтвердила старуха. — Дохтур был у нас, душа-человек! Роман Ефимычем звали. Из Ленинграда вакуироваиный. Ласковый такой старичок, веселый. Все ребят учил, как ершей ловить. Червяка в бутылочке с валерьянкой выкупает… Покойник, царствие ему небесное. Сказывают, пришел третьего дня староста к нему и говорит: «Дохтур, птица залетная, не полечишь ли от недуга?»

— А какой у тебя недуг?

— Совецкая власть по ночам снится. Аж в холодный пот бросает, — говорит староста, а сам щупает глазами, не выдаст ли страх дохтура.

Поглядел ему в глаза Роман Ефимыч, усмехнулся:

— Для недуга твоего одно лекарство есть — веревка.

— Нет, брат, тебе висеть первому! Кончилось твое дворянство!

— А твое началось? Смотри, счастье вора коротко.

Староста толкнул ногой дверь, в сенях стояли два немца.

Наутро Романа Ефимыча вызвал на допрос Вейс. Спрашивает: «Ну как, придет твое дворянство?» «Придет», — отвечает Роман Ефимыч. «Мое дворянство — советская власть, она что солнце: следом за ночью придет». «Ну так получай свое дворянство!» — закричал Вейс и застрелил старика.

…Анна добралась к штабу уже к вечеру.

Сухов вел бой с наседавшим с обоих флангов противником. Гитлеровцы били из минометов, окружая батальон огневым кольцом.

Анна принялась за свое дело: высмотрела двор и передала по цепи, что медпункт размещается у обгорелой избы, вызвала двух санитаров с медикаментами, и вот потянулись уже к ней раненые, хромая и пригибаясь под пулями.

Работая хирургическим ножом и зажимами, Анна отчетливо слышала лающие голоса врагов.

— «Он» недалеко… — сказал раненный в живот веснушчатый парень и прислушался, вытянув вверх острый подбородок.

— Ничего, захлебнется! — успокоила Анна, а у самой зубы стучали в нервном ознобе. «Он» кричал уже в рупор заученно-жестокое: «Рус, сдавайся!»

В руке у санитара дрожал электрический фонарик. Много раз меняла в эту ночь Анна расположение своего медпункта, пока не очутилась на въезде в Грачевку. Разрывные пули свистели вдоль деревни. От бронебойно-зажигательных пуль загорелась изба, соседняя с той, где днем была Анна.

Тягуче ревел скот. Выли собаки. Тьма озарялась вспышками разрывов мин, разноцветными строчками трассирующих пуль, мертвенно-белыми немецкими ракетами.

Перед рассветом прибежал связной от Сухова. Он был ранен в голову, и кровь заливала лицо.

— Читайте! — протягивая записку, отчаянно крикнул связной, но Анна стал перевязывать ему голову, а он не давался и все просил: — Читайте!

Закончив перевязку, Анна развернула записку:

«Немедл. отх. Трехозерку».

Она вздрогнула. Так лаконично Сухов еще никогда не писал. «Стало быть, «он» скоро будет здесь!»

— Есть, — сказала она негромко связному. Потом кликнула ездового, вместе с ним и санитаром погрузила на подводу тяжело раненного. Испуганно прядая ушами, рослый мерин, диковато рванув поводья, пошел вперед.

Анна шла следом, едва передвигая ноги. Она так устала, что все звуки боя походили теперь на страшный сон, а отрывочные виденья полудремы казались явью.

— Николай, родной мой… Ты видишь, как тяжело мне?

У выезда из деревни подводу нагнала мина. Со звоном рванулась земля. Анна упала навзничь… Ее закружило в бешеном водовороте и холодные сильные волны помчали на острые, как волчьи клыки, камни.

Анна хотела кричать, звать на помощь, но рот не открывался, сведенный судорогой…

Глава одиннадцатая

Лунин-Кокарев увидел, что Ибрагимов по-своему построил технологический процесс сборки самолета. Вместо того, чтобы сначала подвешивать верхнее крыло, как это было указано в технологической карте, он, наоборот, прикреплял нижнее и затем по расчалке продвигал верхнее крыло.

— Ишь ты, на чем выиграть хочет! — проговорил Лунин-Кокарев и пошел в контору цеха. Вскоре он привел в ангар инженера-технолога.

— Поглядите, какую отсебятину порют: сзаду наперед машину собирают.

Инженер строго посмотрел на Ибрагимова.

— Вы почему технологию нарушаете? В технологической карте указано…

— Карту можно переписать, — сказал Ибрагимов, нахмурившись.

— А как быть, если рабочий вперед ушел, а карта ваша, товарищ инженер, его назад тащит? Неужто она икона? Можно рабочему критиковать технологическую карту или она написана на веки вечные? — вмешался один из «шплинтов».

— Карта подписана главным технологам завода! — многозначительно вставил Лунин-Кокарев.

— Технологическая карта — не икона, — сказал технолог. — Но самовольничать нельзя.

— В этом моя вина, — согласился Ибрагимов.

— Ну, расскажите, что же у вас получается, молодой человек? — спросил инженер.

— А то получается, что по моему методу вместо двух рабочих на подвеске верхнего крыла только один занят. Эта расчалка мне заменяет человека! — Ибрагимов ударил рукой, по расчалке. Она весело зазвенела, откликаясь на его движение.

Лунин-Кокарев удивился, как этот простой способ не мог ему раньше прийти в голову. Ведь тут нет ничего особенного.

«Вот тебе и «шплинты»! — воскликнул про себя Лунин-Кокарев. — Заносчив ты, брат! Задрал нос, ровно профессор какой… А тебе бы следовало присмотреться к Ибрагимову да перенять все подходящее».

Он боялся глянуть Ибрагимову в глаза.

— Технологическую карту перепишем. Выходит, действительно, устарела она, — сказал инженер, пожимая Ибрагимову руку.

Это было большой победой комсомольцев. С тех пор рабочих бригады Ибрагимова уже никто не называл «шплинтами».

С пуском конвейера завод почти удвоил выпуск самолетов. Напряжение возросло.

В последний день января внимание всего завода было приковано к сборочному цеху. Справится он с графиком, — можно докладывать наркому о выполнении месячного плана, не справится — соревнование завода за знамя Государственного Комитета Обороны будет сорвано.

Успех дела теперь решали две самые сильные бригады сборочного цеха — Лунина-Кокарева и Ибрагимова. Положение осложнялось еще тем, что неожиданно заболел один рабочий из бригады Ибрагимова и заменить его было некем.

Ибрагимов пел какую-то очень замысловатую татарскую песню; голос его то поднимался до очень высоких нот, то внезапно обрывался и доходил до полушопота, быстрые, нарастающие, подмывающие плясать мелодии сменялись протяжными, заунывными, точно он ехал по бескрайной степи и задумчиво тянул песню, глядя в звездное небо…

В бригаде знали, что если Ибрагимов запел, значит, работа в разгаре, ему теперь мешать нельзя. И действительно, руки его быстро переходили от одной детали к другой, кивком головы либо взглядом он поправлял своих товарищей, которые понимали все его движения.

Если гайка не наворачивалась или обнаруживалось, что неправильно пропущен в роликах трос, — голос Ибрагимова стихал, будто замирая, потом, исправив дело, Ибрагимов выводил такие мощные, торжествующие рулады, что работавший в другом конце ангара Лунин-Кокарев удивленно бросал:

— Ишь разобрало парня!

Во второй половине дня начальнику цеха стало ясно, что бригада Ибрагимова сборку самолета во-время не кончит. Из других бригад снять никого нельзя: все работали с полной нагрузкой.

Пока начальник цеха и секретарь парткома Гусев обдумывали, как выйти из создавшегося затруднения, в кабинет влетела (именно влетела) диспетчер Клава Петряева. Тоненькая, легкая и подвижная, она чем-то неуловимым напоминала птицу.

— Забавная новость! — сказала она, подбегая к столу. Потом, очутившись у окна и откинув назад голову, продолжала: — На самолете Ибрагимова работает… Ну, кто бы вы думали? — Петряева округлила свои искрящиеся смехом глаза: — Лунин-Кокарев! Честное слово!

Это было и впрямь невероятно. Между Луниным-Токаревым и Ибрагимовым шло соревнование за звание лучшего сборщика завода. Лунин-Кокарев пережил немало неприятных минут от поражений, которые из месяца в месяц постигали его бригаду.

И вот теперь, когда Лунин-Кокарев мог, наконец, победить своего соперника, получить большую премию и добиться удовлетворения своего оскорбленного самолюбия, он от всего этого отказался и пришел на помощи Ибрагимову.

— Молодец! — сказал Гусев восхищенно. — А мы его считали «человеком с причудами».

* * *

В кабинете директора Николай неожиданно встретил Тоню. В ее глазах он сразу прочел тревогу.

— Что случилось? — спросил Николай.

Мишин мягко взял его за плечи, подвел к столу.

— Тебе две бумаги…

Первая была телеграммой наркома авиационной промышленности, поздравляющей «Николая Петровича Бакшанова с высокой правительственной наградой — орденом Красной Звезды».

А вторая…

Три слова, как электрический разряд, вспыхнули в сознании.

Они сочились горем и болью…

«Анна»… «смертью храбрых…»

Николай закрыл своей большой рукой глаза. Губы его дрожали, будто он непрерывно что-то шептал.

— Николай, — проговорил директор тихо и мягко, словно боялся дотронуться даже голосом до его раны.

Он хотел продолжать, но умолк, поняв, что нет таких слов, которые были бы сейчас нужнее простого молчания.

* * *

Лето стояло ветреное, холодное. Со стороны Волги бежали беспорядочные толпы облаков, будто и они спасались от нового фашистского натиска. В кубанские степи, прорвав ростовские ворота, хлынули танковые и мотомеханизированные армии врага.

Газеты мужественно и строго говорили об опасности, призывали драться до последнего дыхания.

В городе был создан Комитет Обороны. Тысячи людей рыли укрепления в приволжских районах.

Великая русская река с глухим рокотом катила тяжелые волны. Казалось, будто сама ярость народа вскипала меж ее берегов.

Николай не помнил, как он жил это время. Анна погибла! Николай видал, как она собирала морщинки на переносье, как смеялась, забросив назад голову, слышал, как строго и заботливо выговаривала ему, что он давно не мыл голову или не застегнул пальто, когда выходил из дому.

В голодный девятьсот семнадцатый год в Петрограде заболела тифом мать. Николай помнил, каким неожиданно чужим и страшным стал мир. И вместе с холодом нетопленной петроградской квартиры его бил холод потрясенной детской души.

Теперь сиротливость Николая была ужасней. Вместе с Анной погас для него целый мир надежд, радостей, красоты. Он впервые испытал тупую безысходную тоску одиночества.

Случалось, что едва только встретив человека, Николай влюблялся, боготворил его, а потом, поздно заметив свою ошибку, неожиданно и жестоко разочаровывался. Он оставался большим ребенком — доверчивым, добрым и наивным. Анна говорила, что Николай не умеет разбираться в людях. Самое незначительное внимание, теплое слово, брошенное вскользь, вызывали в нем глубокое волнение.

Но зато каждая мимолетная, случайная встреча с злобными и подлыми людьми оставляла тяжелый осадок горечи.

Николай слег в постель. В карих, всегда спокойных и умных глазах Николая теперь жило ненастье.

— Не сберегли здоровьице, Николай Петрович. Все у вас нараспашку: и душа, и пальто. Комсомольский душок не выветрился, а возраст уже не тот, — сказал врач.

— Душу я застудил, верно, — сказал Николай и закашлял надрывно и тяжко.

По ночам он бредил. Глебушка просыпался, испуганный громкими вскриками отца. Потом долго молча плакал, смутно понимая, что с отцом что-то неладно.

Для Тони эти ночи были бессонными. Она то успокаивала Глебушку, то укрывала одеялом Николая, метавшегося на кровати, то грела воду, наливала в бутылки и прикладывала их к его ногам.

Поутру, полусидя у изголовья Николая, она забывалась в коротком и тяжелом сне. Проснувшись, Тоня пугалась и стыдилась своей слабости, будто она позволила себе что-то нехорошее.

Николай лежал с открытыми глазами. На бледном, обросшем рыжими волосами лице временами блестели слезы. Тоня готовила завтрак Глебушке, варила бульон или кашу, насильно кормила Николая.

Когда она прикрикивала на него, он, слабо усмехнувшись, Говорил:

— Ого, узнаю Анину породу.

Приходила Марфа Ивановна, укладывала Тоню спать, а сама оставалась у постели сына. Сергей Архипович и Анна Спиридоновна были тут же.

Вечером являлись товарищи Николая, справлялись о его здоровье. Тоня не пускала их в комнату. Она выходила в коридор и подробно отвечала на все вопросы.

— Мне надо с ним срочно поговорить, понимаете? — отрывисто частил Солнцев своим глухим баском. Но Тоня была неумолима.

Однажды приехал директор завода. Он привез в маленьких мешочках рис, сахар, муку. Тоня отказалась, но Мишин, сдерживая раздражение, сказал:

— Вы знаете, что значит для завода Бакшанов? И если вы не поставите Николая Петровича на ноги…

Взглянув в ее усталые глаза, он добавил:

— Впрочем, вас агитировать не нужно. Одно прошу: если встретятся какие-либо затруднения, звоните мне. Прямо звоните, несмотря ни на какие заседания и совещания.

Он крепко пожал ей руку. Тоня сразу почувствовала себя сильнее.

* * *

Болезнь Николая постепенно шла на убыль. Но странное дело, выздоравливая, он становился мрачнее, молчаливее.

Только однажды, немного оживившись, вспомнив о чем-то, он сказал:

— Вот вышло солнце. Смотри, сколько тепла, света, красок вокруг! А уйдет — ночь, темень… Тоня, я думаю о том, что у каждого человека есть свое солнце. Пока оно светит, — тепло ему на земле, празднично. А погаснет…

Он спрятал лицо в подушку.

— Нет, у всех у нас одно солнце — Родина! — тихо сказала Тоня. Николай поднял голову и долго, не мигая, молча смотрел на Тоню воспаленными глазами.

Тоня поняла, что ему необходимо теперь общение с людьми, и она задерживала навещавших его друзей подольше, боясь оставить Николая наедине со своим горем. Он расспрашивал их о заводе, благодарил за газеты и журналы.

С Солнцевым примирение произошло просто и немногословно. Александр Иванович сказал, что шумопламягаситель, вероятно, вскоре пройдет испытания в Научно-исследовательском институте.

Уходя, Солнцев, покраснев, проговорил:

— Прости меня, Николай… Не понял я тогда твоей кабины. Ты дальше меня видел. А я, вместо помощи, помехой был.

— Чего там! И я тоже хорош. Обозлился, насупился. Спор по службе перевели в личную ссору. Петухи!

…Тяжелые вести с фронта подняли Николая с постели. Он не мог больше оставаться в комнате и, улучив момент, когда Тоня уехала на завод, вышел на улицу. У газетных витрин толпились люди, молча и угрюмо читая о новом наступлении врага. Николай, нахмурив широкие брови, долго ходил по городу. Он сильно ссутулился и выглядел стариком. Ноги подгибались от слабости.

Николай свернул в городской сад и присел отдохнуть на длинной низкой скамье напротив фонтана. Ветер копался в густой шевелюре лип и кленов. Могучий тополь осыпался белым пухом. Ветер подхватывал хлопья, кружил их, подбрасывал вверх.

Николай поймал пушинку, долго разглядывал желтое зернышко семени. На тяжелой ветке тополя медленно раскачивалась ворона.

Молодая воспитательница вывела на прогулку детей. Они расположились напротив Николая. Веселая ватага мальчишек с шумом окружила его.

— Дядя, у меня дома патроны есть. Я стрелять умею! — звонко сообщил один мальчуган, а второй, черный, с раскосыми живыми глазами, взобрался к нему на колени и с детской непосредственностью спросил:

— Дяденька, дай мне очки, а? На одну минуточку. Только на одну минуточку! Я никогда еще из них не смотрел.

Николай улыбнулся. Эти озорники вывели его из оцепенения. Мальчишки примеряли очки Николая и ему было смешно их разочарование.

— А у моего папы есть очки… вот уж очки! Я в детском саду на голове Володьки пальцами рога строил, а домой пришел — мне от папы влетело. «Смотри у меня! — говорит. — Я все вижу!» Вот у него очки какие!

Выждав, покуда все мальчуганы примерят очки, Николай поднялся и с трудом оторвался от звонкой, цепляющейся за него детворы.

Николай сел в трамвай, шедший к аэродрому. Ему захотелось повидать летчиков, мотористов.. Он любил говорить с ними о самолетах, любил их простую, умную, проверенную опытом критику, которая была беспристрастной потому, что шла от души.

Когда Николай вернулся домой, там сидел Мишин, беседуя с Тоней. Всматриваясь в Николая, директор; сказал:

— Больной, а не лежишь. Этак недолго и в симулянты записать.

На бледном лице Николая блестели воспаленные глаза.

— Побродил, солнца напился, — ответил он и закашлял.

«Плох ты еще, брат, плох! — думал Мишин. — И горе тебя гложет…»

Николая взволновало внимание директора, и он стоял растерянный, не зная, что сказать этому доброму человеку.

Мишин был свежий, крепкий, веселый. Если бы Николай не знал, что директор весь день провел в беспокойном труде по руководству огромной махиной завода, и что ночью в коротенькой тужурке и простой, сдвинутой немного набок кепке его будут видеть то в сборочном, то в механическом, то в деревообделочном цехах, если бы этого Николай не знал, он мог бы подумать, что Мишин недавно встал после дневного послеобеденного сна.

В углах рта у Мишина все время пряталась улыбка, и казалось, что нет такой трудности, нет такого несчастья, которые смогли бы стереть эту живую, лукавую усмешку.

— У тебя большое горе, — сказал Мишин, придвигая Николаю стул. — Я понимаю. Это очень тяжело. Но ты его еще больше усугубляешь. Война — ураган. Одних сшибает ветром, другие — у кого слабые сердца — падают от страха.

— Я принадлежу, конечно, к последним? — спросил Николай.

— И да и нет, — засмеялся Мишин. — Видишь ли… тяжелые испытания для сердца человечьего это то же самое, что высокая температура для металла — закалка!

— Но бывает и пережог, — с затаенной грустью сказал Николай.

— Вот-вот-вот! Перед тобой сейчас эта опасность и стоит. — Мишин помолчал. Потом, кашлянув, сказал той твердой скороговоркой, которую Николай не раз слышал на заседаниях: — Получено задание правительства о выпуске опытной серии машин.

— Новая модификация? Чья? — оживился Николай.

— Поликарпова.

— Николая Николаевича! Интересно!

— Вчера я говорил с Москвой. После наркома к аппарату подошел Николай Николаевич. Он просил назначить ведущим инженером именно тебя. Так!

— Меня? Значит, он помнит Кольку Бакшанова — долговязого студента, мечтавшего стать великим конструктором?!

К Николаю пришло веселое настроение.

Мишин широко улыбался: он радовался удаче.

Тоня стояла, прислонившись к двери. В глазах ее блестели слезы.

На другой день Николай поехал на завод. На площадке трамвая широкоплечий, ладный военный, положив руку на плечо девушке, рассказывал ей что-то интересное. Он стоял к Николаю спиной. Девушка низко опускала голову, краснела. Потом вдруг резким движением вскидывала голову и в глазах ее копилось столько боли, страдания и… жалости, что было странно, как не замечает этого военный.

А он, неугомонный, рассказывал ей, рассказывал… Его веселый басок был исполнен внутренней нерастраченной силы. Искорки здорового, неунимающегося смеха сверкали в его голосе, как светляки.

Военный обернулся. Его лицо рассекали лилово-красные шрамы. Он был слепой.

У Николая перехватило дыхание.

«Сколько жизненной силы в этом человеке! — подумал Николай. — Сколько в нем душевного здоровья, если обезображенный, он так смеется и шумно, весело рассказывает!»

«Вот человек! — внутренне восклицал Николай, не спуская с военного восхищенного взгляда. — Вот красавец-человек!»

* * *

На заводе формировался комсомольский полк ночных бомбардировщиков. Он должен был направиться в Сталинград. Летчики — молодые парни, более полугода просидевшие в запасе на положении «безлошадных», — так звали тех, кто потерял в боях самолеты — теперь с жадностью и нетерпением поглядывали на новенькие машины, выстроившиеся гуськом в сборочном цехе. На головном самолете к цилиндру мотора был прикреплен красный флаг с белыми, будто стреляющими словами: «Не отдадим Сталинград!».

Летчиков знакомили с лучшими рабочими, приглашали на собрания. Военные краснели, беспокойно поглядывали друг на друга: чем заслужили они такое внимание? Героического за ними пока еще ничего не водилось. Весь прошлый год они отступали, встречаясь с немым выражением укора и тоски в глазах населения, потом сидели в запасном полку, играя в «козла» и дожидаясь, когда их снова введут в дело.

Они слышали лаконические диспетчерские сводки, яростные телефонные звонки, отрывочные приказания начальников, выкрики рабочих, вой электродрелей, грохот моторов на заводском дворе и им казалось, что они на передовой линии в момент самой горячей операции.

«Тот же фронт!» — удивленно думали летчики и им становилось обидно от того, что они ходят туристами среди этой бурлящей трудовой страды.

Когда самолеты были окончательно готовы, в сборочный цех созвали рабочих и служащих завода. Открывая митинг, директор предоставил слово Маше Лаврутиной. На импровизированную трибуну поднялась смуглая, кареглазая девушка с густой шапкой темных волос. Сильнее волнение вздымало ее грудь.

— Товарищи! — сказала она, обращаясь к выстроившимся в одну шеренгу перед трибуной летчикам. — Рабочие, инженеры и техники нашего завода поручили мне сказать вам напутственное слово. Оно будет коротким. Гитлеровцы у Волги! В ком из нас не горит сердце яростью, не стучит великой тревогой? Нельзя пускать их дальше! Как душа народа, священная река наша должна остаться чистой! Там, у Сталинграда, на том берегу Волги решается судьба России. Мы передаем вам эти самолеты, в которых заключен упорный труд и воля к победе. Стойте насмерть! Отбросьте фашистскую нечисть и гоните ее прочь с нашей земли!

Ответное слово сказал командир полка, молодой низкорослый майор с круглым, добродушным лицом. Он хмурил густые брови, но от этого его лицо не переставало быть смешливым. Майор, видимо, не был мастаком говорить, но слова его были твердыми и острыми, как гвозди.

— Товарищи рабочие! Спасибо за машины. И за доверие спасибо! Не посрамим вас. Будьте уверены! А фашистов мы знаем. Злые мы на них, как черти: второй год на сердце мозоли носим!

Все бурно захлопали.

— Позвольте мне! — крикнул дядя Володя. Он выбрался из густой толпы рабочих, постаревший, в своей неизменной курточке, усеянной красками. — Крепко тут Маша говорила, да только словом одним обмолвилась она не совсем верно. «Там, у Сталинграда, — сказала она, — решается судьба России». А здесь-то мы что решаем? Россия — она в великом и в малом. Завод наш ведь тоже Россия. И твой станок, Маша, тоже Россия. И судьбу ее, России-то, решаем мы все.

— Правильно! — громко сказал Мишин.

— То-то! — продолжал дядя Володя, польщенный возгласом директора. — Передний край обороны, он ведь проходит здесь, в цеху, понять это надо! А военным от себя по-стариковски скажу: бейте крепче, ребята! Бейте так, чтобы у фашиста дух вон и пятки кверху! — Он опустился с трибуны и обошел всех летчиков, пожимая им руки. Все смеялись и громко аплодировали.

Николая поразила простая и глубоко верная мысль, выраженная старым рабочим дядей Володей — «Передний край обороны проходит на нашем заводе». Именно здесь. Именно у каждого станка. И если бы это понимали все, абсолютно все рабочие и инженеры!

Передачей двадцати опытных самолетов комсомольскому полку заканчивалась очередная работа Николая и мысль уже искала новых задач. Он все еще считал себя виноватым перед заводом и старался наверстать время, которое упустил. Засиживаясь допоздна в конструкторском отделе, он забывал о последнем автобусе и потом глухой ночью, в стужу, шел пешком пять километров по белесой от снежных вихрей дамбе.

Случалось, когда нахлынут невеселые мысли, вызванные неудачами на фронте или болью воспоминаний об Анне, он спускался в цех, к рабочим.

Они заражали его своим энтузиазмом, спокойным мужеством.

После митинга Мишин вызвал к себе Николая.

— Не пора ли подумать тебе о гражданской машине? Соорудить бы эдакий воздушный фаэтончик.

— Сейчас? — удивился Николай.

— Думаешь, рано? — спросил Мишин. — А ты слыхал мудреное такое слово — реконверсия? Многие же из нас себе под ноги смотрят. Надо, Николай, по-хозяйски вперед глядеть. Представь, окончилась война, а мы будем продолжать народные деньги на войну бухать. Или приказа ждать?

«Что это — оптимизм или потеря чувства реальности?» — шевельнулась у Николая мысль.

— Я знаю, что ты сейчас подумал, — улыбнулся Мишин. «Гитлеровцы к Волге пришли, а он о мирной продукции болтает». Верно? Ну, так ведь о нашей Волге и в песне поется: «широка и глубока». Эльба или Одер поуже да помельче будут!

Мишин взглянул на Николая серыми улыбчивыми глазами:

— Нужен нам самолетик, нечто вроде небесной эмочки. Комфортабельный, простой в эксплуатации. Воздушному транспорту принадлежит большое будущее: ни тебе ям, ни выбоин, ни светофоров, ни милиционеров, — засмеялся он. Потом, глубоко затянувшись трубкой, выпустил длинную струю дыма и продолжал: — Завод не может просто возобновить довоенное производство. Он должен подняться на ступень более высокую. Так!

— Я подумаю, — сказал Николай, нахмурившись. Он все еще не мог представить себе, как можно говорить о послевоенном производстве сейчас, когда гитлеровцы захватили чуть ли не весь юг и запад России.

— Мрачный ты, — сказал Мишин. — Тебе больше смеяться надо.

Николай поднял брови.

— Нет причин.

— А надо. Смех проветривает душу. Когда на собрании дядя Володя важно, словно генерал, пожимал летчикам руки, — все смеялись, а ты даже не улыбнулся.

— Меня поразила глубокая мысль дяди Володи о переднем крае, — задумчиво проговорил Николай.

У Мишина заблестели глаза.

— В чем героизм русского солдата, знаешь ли ты? — спросил он и сам ответил: — В спокойном, будничном мужестве. Не то ли самое и в героизме русского рабочего, во сто крат более терпеливом и будничном?

Зазвонил телефон. Обком партии требовал немедленно выделить двести человек для рытья противотанкового рва на берегу Волги.

— Ох! Где же мне их взять — двести человек? — вздохнул Мишин, но спорить не стал: дело было серьезное. — Ну, желаю успеха! — сказал он, подавая Николаю руку. — Завидую я тебе, конструктор. Ты рожаешь, а мы только нянчим.

Николай задержал руку директора в своей руке.

— Семен Павлович, я собирался поговорить с вами об одном очень важном для меня деле. Если разрешите…

— Пожалуйста, Николай Петрович.

Николай волновался. Он почему-то снял очки, оставившие розовый след на переносье. Губы его едва приметно дрожали.

— Я много думал об этом, но не мог решиться. Кто я такой, в сущности говоря? Инженер-конструктор, беспартийный специалист. Слово-то какое, а? Как веет от него старым, давно пережитым. Я сам помню этих «лойяльных» специалистов, прошлое тяготело над ними. Но почему я беспартийный? Сын рабочего, в детстве бывший пионером, в юности комсомольцем, почему я теперь беспартийный? Ответа на этот вопрос не нашел. Я просто оставил передовые ряды и ушел в обоз.

— Обоз тоже нужен. Без обоза и передовые недолго впереди пробудут, — сказал Мишин, склонив голову набок и лукаво прищурясь.

— Но когда предстоит атака, и атака трудная, все здоровые бойцы из обоза идут вперед, — ответил Николай. — Я хочу просить вас… дать мне рекомендацию в партию. Мне кажется, только вы можете определить, по плечу ли будет мне эта большая ноша.

Мишин встал и, выйдя из-за стола, молча обнял Николая…

Бакшанов шел по заводскому двору, рассуждая вслух: «Кажется странно — в одно и то же время отдавать приказание о рытье противотанкового рва и готовить производство к выпуску мирной продукции. А подумаешь, — не в этом ли главное и решающее, чего не поняли, да так и не поймут гитлеровцы, аккуратно подсчитавшие все наши возможности».

Глава двенадцатая

Николай выехал на рассвете первого февраля, а на другой день вечером он был уже в Москве, озаренной великой победой. Закончилось сталинградское побоище.

Слава тебе, матушка-Волга, вечная слава! Сто сорок семь тысяч фашистских трупов валяется на высоком твоем берегу, а остальные сто восемьдесят три тысячи псов-завоевателей бредут бесконечной колонной позора, подняв руки. Низкий поклон тебе, матушка! Ты вспоила своей водой, прославила гордыми песнями и легендами бесстрашный народ, победивший смерть. Это на твоих волнах сотни лет плыла мечта о воле народной.

Давно не испытываемое ощущение гордого торжества забило в Николае ключом. Он бродил с чемоданом по московским улицам. Улыбался, громко разговаривал сам с собой.

«Вот она, Россия карающая!»

Николай захмелел от счастья. Шел, не зная куда, сталкивался с людьми, такими же радостно возбужденными.

«Красивей этого я еще ничего не видал», — шептал он. Ночь была теплая и тихая. Казалось, весь мир осыпало нежноголубым снегом.

Утром в наркомате Николая принял Поликарпов. Николай Николаевич очень постарел. На желтом лице у глаз, носа и рта часто набегали морщины. Он погладил чисто выбритую голову.

— Я наблюдал за вами все эти годы. Помните, в институте вы сконструировали самолет «Ленинградский комсомолец»? Талантливая работа. В ней много было молодого задора, выдумки, смелых желаний, правда, не осуществленных. С тех пор я и следил за вами. Кабина ваша меня обрадовала необычайно, хоть она и легла на мой самолет тяжелым грузом. Но это был благородный груз.

Николай Николаевич оставлял от самого сложного и запутанного предмета лишь обнаженную сущность его.

Николай вспомнил, что в институте лекции Поликарпова отличались предельной ясностью, но тогда ему было невдомек, чем это достигалось.

— Между прочим, ваш истребитель — мне дали его проект на отзыв — забраковал именно я.

Николай изумленно поднял брови. Если бы это сказал не сам Николай Николаевич, он никогда бы не поверил.

— Да, — подтвердил Поликарпов, как бы отвечая на удивление Николая. — Ваш истребитель по скорости оставляет позади лучшие наши марки, в нем много конструктивных находок. И все же он не приемлем. Во-первых, он соткан из легированных сталей и сплавов. Дорого, голубчик, неоправданно дорого! Этак вы половину государственного бюджета на свой самолет ухлопаете. Во-вторых, сложен. И в производстве, и особенно в управлении. Очень строгая машина! А ведь нам нужен истребитель массовый, чтобы средний летчик управлялся с ним. Опять, простите, к грубому примеру мне хочется прибегнуть. Возьмите вы деревенский ухват, которым бабы в печи горшки ворочают. Просто, а хитрей еще никто не придумал. И все-таки ваша машина обещает многое…

— Знаю! — грубо прервал его Николай. — Читал вашу, бумажку. Я, кажется, на всю жизнь останусь многообещающим…

— Нет успехов без неудач. Творчество — путь тернистый. Я вот старик уже, а настоящей машины еще не дал.

— Ваша «Чайка» — разве не настоящая машина? В свое время почти только на ней держалась вся наша истребительная авиация, — горячо возразил Николай.

— Вы сами проговорились: «в свое время…» А сейчас? Что дал я сейчас? Посмотрите, как молодые размахнулись.. Яковлев, Лавочкин. Это и радостно, и честно признаюсь — грустно. Грустно, когда тебя обгоняют. Это не зависть, нет! Это — старость. А вам еще до эндшпиля далеко.

Поликарпов выложил обе руки на стол, постучал короткими пальцами.

— Вызвал я вас вот зачем, Николай Петрович. Над моей машиной измываются все, кому не лень. Привешивают, цепляют на нее всякую всячину, эдак она скоро окончательно потеряет христианский вид. Вот я и хотел, если с вашей стороны не будет возражений, назначить вас ответственным конструктором по моей машине, чтобы все изменения вводились только с вашего разрешения.

— А… вы? — спросил Николай с недоумением и смутной догадкой. Он был уверен, что Поликарпов задумал новую конструкцию и хочет отдать ей все свое время.

Николай Николаевич помолчал, потом поднял голову и сказал тихо, почти шопотом:

— Я плох здоровьем… И полгода не вытяну.

— Что вы! У вас бодрый вид, — взволнованно проговорил Николай, прибегнув к тому виду доброй и наивной лжи, которая единственная, кажется, не заслуживает осуждения.

— Не надо, — глухо сказал Поликарпов. — Не люблю пустых слов. Врачи тоже успокаивают меня разной чепухой, но я-то ведь знаю, что у меня рак.

Глаза его вдруг потеплели. Он встал. Николай тоже поднялся, чувствуя комок в горле.

— Вам я передаю свою машину. Берегите ее от глупых мудрецов, совершенствуйте, — в ней много неиспользованных возможностей.

Он протянул Николаю руку. Николай бережно пожал ее. Это была последняя их встреча. Спустя два месяца Поликарпов умер.

Еще свирепствовали февральские морозы, и порой с гиком и свистом проносился шальной ветер, а в небе появилась уже нежнейшая весенняя синева, и дольше задерживались мягкие задумчивые сумерки, и все ярче и пышней горела вечерняя заря. Или людям причудились эти неуловимые признаки весны? Москва была какой-то обновленной, радость — яркая и улыбчивая, озаряла ее суровое лицо. На домах запестрели плакаты и портреты героев. На улицах громче был говор, звонче и раскатистей смех. И над всем этим нескончаемой музыкой, веселящей сердце, стояло гордое, навек бессмертное — Сталинград.

«В связи с разгромом шестой немецкой армии под Сталинградом, в фашистской Германии объявлен национальный траур», — прочел Николай в газете.

«Ага! Вот оно когда началось».

Николай пробыл в Москве более месяца. В Научно-исследовательском институте испытания его шумопламягасителя прошли с успехом, и заводу было предложено организовать серийный выпуск самолетов с шумопламягасителями.

По вечерам в гостинице Николая охватывало неотвязное мучительное чувство грусти. Одиночество было той щелью, через которую все время улетучивался огромный заряд его творческой энергии.

Вместе с тем Николай заметил, что там, дома, его меньше беспокоила боль, она была глуше, отдаленней. С Тоней не чувствовалось одиночества, к нему возвращалась потребность в творчестве и он мог подолгу спокойно работать. Тоня! Как много доброго сделала она для него. Молодая, веселая, она за все это время ни разу не была в театре, все вечера ее после работы проходили в хлопотливой возне вокруг Глебушки.

Николай со стыдом признался себе, что эгоизм не давал ему до сих пор заметить этой подвижнической, заботливой доброты Тони.

В Наркомате за изобретательскую работу Николаю выдали премию. Он пошел в комиссионный магазин и, не задумываясь, отдал все пять тысяч рублей за маленькие женские золотые часы.

Николай приехал поздно ночью. Стараясь не потревожить чуткого старушечьего сна Марфы Ивановны, Тоня приготовила ужин.

— Тоня… извини, мне хотелось бы выпить… — сказал Николай, доставая из кармана пальто тяжелую бутылку шампанского. — С тобой, — добавил он с ласковой настойчивостью.

— Шампанское? С удовольствием. Я его, признаться, никогда не пила. Говорят, оно хмельное?

Тоня бесстрашно выпила, закусила горячей, обжигающей губы картошкой.

— Картину лучше оценишь на расстоянии.

Тоня улыбнулась: когда Николай выпивал, он тотчас начинал философствовать.

— Вот и ты, Тонечка, в Москве… красивей показалась.

— Спасибо, — проговорила Тоня с шутливой обидой. — Значит, вблизи наоборот.

— Нет, я не то хотел сказать. В Москве я по-настоящему разглядел тебя.

Тоня густо покраснела. На белой шее трепетно билась тоненькая синяя жилка. Николай налил еще вина.

— Хорошая ты, светлая, ласковая, как летнее утро. Я человек восторженный и могу многое наговорить тебе. Выпьем, Тонечка, за будущее! За будущее нашей страны. Пусть еще ходит фашист по земле нашей, но мы отвоевали уже будущее. Сталинград, Тонечка, Сталин-град! Океан мысли и тревоги сердечной вобрало в себя это слово!

— Ты так красиво говоришь, что мне кажется, в тебе дремлет еще и талант писателя.

— В молодости пробовал. Стихи писал. Даже отнес их однажды в «Комсомольскую правду». Кому бы ты думала? Владимиру Маяковскому.

— Ну, и что же он ответил?

— Сказал: «Подите вы к чорту! Я бы таких рифмачей штрафовал за перевод бумаги».

Тоня тихо засмеялась.

В окно робко заглядывал зимний рассвет…

Глава тринадцатая

Пуск главного конвейера совпал с важным событием: правительство наградило завод орденом Трудового Красного Знамени.

На торжественном вечере в Городском театре стахановцы по-новому оглядывали друг друга, дивясь неожиданным переменам в каждом из них. Они привыкли ежедневно встречаться в цехах, думать о работе, о том, что график под угрозой срыва из-за отсутствия труб или эмалита, следить за оперативными сводками Совинформбюро, — сначала печальными, а потом радостными, окрыляющими душу.

Уже были освобождены многие тысячи населенных пунктов, но каждому казалось, что он помнит название самой малой деревеньки.

Обугленные, с торчащими тут и там, как надмогильники, сиротливыми печами вместо изб, с почерневшими, обломанными ветками белых берез, с разбитыми крестами дедовских печальных могил стояли они перед глазами.

Люди узнавали все больше и больше городов и сел, будто на уроках географии. Страшные то были уроки! Дымом и горем окутывали они сердца. И, может быть, именно теперь, в тяжком несчастье узнали они по-настоящему географию своей Родины.

Но никому и в голову не приходило оглядеть друг друга, посмотреть, как изменились они за эти долгие и тяжелые годы войны.

Николай сидел с Тоней в партере, в пятом ряду. Торжественная часть еще не начиналась. Справа от Николая молодой человек в черном, из грубой шерсти, костюме что-то рассказывал своей соседке — молоденькой, смуглой, робко поглядывавшей по сторонам девушке. Он говорил по-татарски, но Николаю голос показался знакомым.

— Здравствуйте, Николай Петрович!

— Ибрагимов? — неуверенно произнес Николай. И вдруг неистово стал обеими руками трясти его руку. — Здравствуйте, товарищ Ибрагимов. Я вас не узнал.

Николай вспомнил, что прежде называл его на «ты» и что теперь говорить ему так было бы нелепо. «Вырос! На моих глазах вырос», — подумал он.

И как бы угадав его мысли, Ибрагимов сказал:

— Когда я пришел на завод, мне было пятнадцать. Теперь мне семнадцать.

Николай улыбнулся.

— Давно вы у нас на аэродроме не были, Николай Петрович. Многих не узнали бы. Костя Зуев стал заместителем начальника цеха.

— А Лунин-Кокарев? — поинтересовался Николай. — Все еще петушится?

— Обломали. Теперь меня «Ибрайкой» не зовет больше. — Товарищем мастером называет. А работает по-прежнему крепко.

— Так вы… мастером?

— Давно, — ответил Ибрагимов. Потом солидно добавил: — С полгода уже.

Николай не успел засмеяться от уморительной серьезности, с какой Ибрагимов произнес «С полгода уже», — у стола президиума появился Мишин. Он был не в обычной своей полувоенной гимнастерке, а в темносинем штатском костюме, с орденом Красного Знамени на груди.

Для всех присутствующих это было неожиданностью: директор в будние дни не носил ордена.

— Предлагаю наметить кандидатов в состав президиума. — Со всех концов зала полетели громкие возгласы. Николай встал и неожиданно сиплым голосом крикнул:

— Ибрагимова!

Ибрагимов покраснел, а сидевшая рядом с ним девушка испуганно вздрогнула.

В президиум избрали много знакомых Николаю людей. Секретарь партийного комитета Гусев строго посматривал в зал, дядя Володя, степенно разглаживая рыжие подпаленные цыгарками усы, говорил что-то Александру Ивановичу, как всегда опрятному, поблескивающему своей полированной лысиной.

Среди избранных в президиум Николай увидел Миловзорова, начальника отдела снабжения. Николай улыбнулся, указывая на него, сказал Тоне:

— Ты знаешь, как на заводе зовут Миловзорова?

— Нет.

— «Декларация прав трудящихся».

— Почему? — удивилась Тоня такому странному прозвищу.

— Он страсть как не любит длинных рассуждений; когда ему приносят многословную бумажку на подпись, он возмущенно поправляет на носу пенсне и говорит:

«Э-э… что это за декларация прав трудящихся? Переписать короче и понятней!»

Тоня засмеялась.

После обстоятельного доклада Александра Ивановича о работе завода, выступил дядя Володя. Рабочие любили его веселую и острую речь, пересыпанную народным юмором.

— С праздником вас, товарищи! — начал дядя Володя. — Не зря, выходит, у станка мы стояли долгие дни и ночи, а потом, черного хлебца да постных щец навернув, — снова за дело! Зато услышали вскоре мы, как причастился фашист волжской водой… кровью закашлял! И будет кашлять, до самого Берлина кашлять будет, пока не подохнет, собака!

А нынче орденом завод наш удостоили. Много заводов в стране Советской, а расступилися все с почтением, дорогу нам дали: «Проходите вперед, братцы. По заслугам вам и место на виду». Выходит, в трудовые гвардейцы произвели нас. Теперь я не просто маляр Володя Шикин, а гвардии маляр Владимир Шикин.

Громкие аплодисменты прервали его речь.

— В пятнадцатом годе генерал мне «Георгия» вручал.

В публике засмеялись: дядя Володя затронул любимую тему.

— Говорит мне генерал: «Я тебе, рядовой Шикин, «Георгия» не затем вручаю, чтоб ты перед девками петухом ходил, а затем, чтоб примером ты был в службе воинской, чтоб все солдаты по тебе равнение держали!»

Вот я и думаю, что нам надо теперь так работать, чтоб все по нашему заводу равнение держали!

В президиуме и в зале бурно захлопали. Дядя Володя почесал рукой бороденку, прищурился:

— Хоть в праздник и не принято грехи вспоминать, а должен я и о них словечко промолвить. В суп и то перцу кладут! Всяко яблоко с кислинкой, известное дело. Вот сколько ни говорим, а гнилой мост через речку никто не починит. Рабочие проваливаются и, извиняюсь, в бога ругаются.

Или возьмите вы дорогу от трамвая к нашему заводу. Ухабы, ямы, грязь непролазная весной да осенью. Разве это дело? Какой поселок выстроили, — его и поселком назвать стало неудобно — город — светлый, просторный, а дорога все портит. Вот я и говорю, товарищи. Не худо бы и на это дело серьезное внимание обратить.

Дядя Володя отошел от трибуны неторопливой, развалистой походкой.

Николай долго и восторженно аплодировал.

* * *

Пятого мая весь завод вышел на субботник. Деревообделочные цехи чинили мост. Быстров заранее подвез лесу и теперь ввел в дело «гвардию» — неторопливых, уверенных в своем мастерстве владимирских плотников.

— Лихо работают! — говорил Быстров Гусеву, указывая на плотников. — Топорами, ровно иголками, орудуют. Им прикажи комару терем построить, — сделают. Да с кружевами, с петушками, с расписными воротами. И все топором, топором, леший их возьми!

От заводских ворот через весь поселок растянулись строители дороги. Здесь работали сборочные цехи. Десятки подвод подвозили песок, мелкий щебень. Дымили огромные котлы и чумазые асфальтщики длинными мешалками помешивали свое черное варево. Острый запах кипящего асфальта плыл в воздухе.

По середине заводского двора бригада слесарей сооружала фонтан, другая бригада усаживала его молодыми липами.

— Люблю работу артелью! — говорил дядя Володя, руководивший посадкой деревьев. — Артелью любое дело спорится. Потому — спайка!

Бригада девушек разгребала гору стружек, образовавшуюся на заводском дворе с незапамятных времен.

— Ну и девоньки! Хоть обручи на них надевай.

— Вы чем питаетесь, что вас так разносит, будто пшеничное тесто на опаре? — шутили слесари.

— Песнями, — отвечали девушки, и вот уже неудержимо-веселая, шуточная «Подружка моя» звенела десятками молодых голосов. На лицах многих рабочих жила довольная ухмылка: с песней и работа лучше спорилась.

— Правильно, девахи! — подмигивая, говорил дядя Володя. — Кто поет — того беда не берет!

Гусев в одной из них признал Тоню. Она была в синем стеганом ватнике и шерстяном платке.

— Не узнал я вас, Антонина Сергеевна. Вы похожи сейчас на бабу рязанскую.

— Мы питерские, — усмехнулась в ответ Тоня.

Подходя к фонтану, Гусев услышал мягкий грудной ее голос:

По Муромской дороге

Стояли три сосны,

Прощался со мной миленький

До будущей весны.

Девушки поддержали грустно и ласково:

Прощался со мной миленький

До будущей весны…

Дядя Володя объявил своей бригаде «перекур». Они сидели на бревнах, угощая друг друга табачком, закручивали длинные «козьи ножки».

Дядя Володя рассказывал одну из историй, которых у него было неисчерпаемое множество.

— Председателем, конечно, дядя Володя? — шутливо осведомился Гусев, здороваясь с бригадой.

— Бессменно, Федор Антонович! — ответил дядя Володя, широко улыбаясь. И вдруг поднялся, подошел к Гусеву и, взяв его под руку, заботливо зачастил:

— Полагаю я, Федор Антонович, сад свой нам ставить надо. Яблочек да грушек всякой породы. Опять же сливок, вишенок, крыжовничка. Земля-то здесь, как давно нерожалая баба… Заждалась!

— Сад поставим. Обязательно! Но надо и индивидуальное садоводство привить. Представь, каждый посадит по яблоне, — сколько наберется!

— Вот я и говорю, — обрадовался дядя Володя. — Человек теперь хочет жить лучше, чем прежде жил. Орлы наши Гитлера-зверя к берлоге погнали. И у каждого теперь дума: построить жизнь так, чтобы она была как чистый и светлый дом!

— Правильно, дядя Володя. В самую точку бьешь! — громко сказал Гусев. — По твоему почину мы и народ подняли. Все вышли на субботник. В Городском театре не зря всенародно избил ты нас.

— Я обидеть не хотел, Федор Антонович.

Вечером с тихим шелестящим шумом забил фонтан. Сверкающие струи воды взлетали высоко над хороводом деревьев и, падая, рассыпались серебряной пылью…

Глава четырнадцатая

Анна лежала в маленькой светлой палате госпиталя и ей казалось, что на всем белом свете стоит сейчас усталая тишина. Окончились страдания и только пощипывания в левом предплечье да глухая ноющая боль временами врывались в сознание, как врывается холод в плохо притворенную дверь.

Часто кружилась голова, словно Анна взбиралась на высокую гору и, оглядываясь, пугалась сверкающей бездны.

Каждый день она поднималась с кровати, делала несколько шагов, держась за стены. Палатная сестра часто заставала ее в таком положении, но никому не говорила: больной врач пользуется в больнице особым расположением.

Анна, как ребенок, удивлялась цветам, запахам и звукам жизни. Фиолетовые сумерки, тонкий и необычайный рисунок вечерней зари, неожиданный крик птицы, весенние вздохи земли — все волновало ее и приносило новое, неизвестное прежде ощущение красоты жизни. Ей казалось, что прежде она не воспринимала так глубоко природу, не чувствовала ее так тонко, не понимала ее великого смысла.

Анна подолгу стояла у окна. Ей виден был крохотный кусок сада, засыпанный тяжелым слежавшимся снегом. На заиндевелой голой ветке яблони раскачивалась ворона. Она кричала, звала кого-то, хлопала крыльями, и под ней с веток осыпался снег. Вот и все. Но Анна в этом тихом зимнем саду всякий раз находила нечто новое, интересное, незамеченное накануне.

«Глебушка… Он уже большой мальчик. Как он выглядит теперь? Такой же глазастый и большеголовый, как отец?» После того, как у нее отняли руку, Анна старалась не думать о Николае. «Мое поле боя — чертежный стол», — вспоминала она его слова. «Поле боя, верно, но на нем не свистят пули, не рвутся снаряды и бомбы, не падают замертво люди. И инвалиды не приходят с этого поля боя».

А Анна пришла инвалидом. Встретит ли ее прежний Николай — веселый, любящий, добрый, или изменили его эти годы, отняли его у нее, сделали навсегда чужим? Нет! Николай не может быть мерзавцем. Анна знала его большое доброе сердце. Война не могла замутить его чистоты, нет! И как не стыдно клеветать на Николая, ничего не узнав, не зная даже, жив ли он?

В дверь палаты постучались. Вошла сестра. Она широко улыбалась.

— Пока вы были в тяжелом состоянии, Анна Сергеевна, накопилась корреспонденция. Целых три письма!

«От Николая!» — она шагнула навстречу сестре. Все три письма были от Чардынцева.

Оживление слетело с лица Анны. Комната закружилась, запрыгали окна, будто все на земле сразу стронулось с места и понеслось в бешеном беге…

Сестра вышла. Анна взялась за спинку кровати. «От Николая — ничего. Ни-че-го!..» Она устало опустилась на кровать.

Упавшие на пол письма вывели ее из задумчивости. Она подняла их, вскрыла первый конверт.

«Дорогая Анна Сергеевна!

Позвольте вас так назвать, потому что вы действительно дороги нам, как может быть дорог старый фронтовой товарищ. Мы любили ваш верный глаз и чуткое сердце. Бойцы мои верили в вас и, простите, меня иногда посещала зависть: мне хотелось, чтоб они так верили в мое мастерство, в мое предвидение. Когда мне сказали о вашей гибели, я понял, что вы больше, нежели дивизионный хирург.

Анна Сергеевна! Я никогда не сказал бы вам того, что пишу сейчас. И вы, вероятно, поразитесь тому, что обычно молчаливый и немного мрачный Чардынцев разразился чувствительными тирадами. Но сейчас я представляю ту самую константу физики, когда количество переходит в качество.

Начну сначала. Первая наша встреча была не из приятных. Вы выставили меня за дверь, и я ругал себя за слабость. Надо вам сказать, что за все сорок лет моей жизни у меня был только один друг. Это недостаток. У человека должно быть много друзей. Я объясняю это моей необщительностью да еще и тем, что я к друзьям слишком требователен. Я долго присматриваюсь к человеку, недоверчиво выстукиваю и выслушиваю его, и если он мне понравится, — выдерживаю втайне мою симпатию к нему, как выдерживают молодое вино. Вы знаете моего друга. Это — Сухов.

Но вот окончилась операция. По вашему, усталому лицу я понял, что вы пережили то предельное напряжение, на которое способны только решительные и честные люди. Когда вы сказали короткое и уверенное: «Он будет жить», — я подумал: «У этой женщины под внешней строгостью таится доброе сердце». Я впервые изменил правилу: не делать выводов о человеке, которого еще не узнал как следует. О вас вывод я сделал. Без взвешивания. Без выстукивания.

И представьте себе нашу радость, когда мы узнали, что вы живы.

Анна Сергеевна! Напишите о себе. Мы хотим знать все. Как идет лечение? Скоро ли вас выпустят на свет божий? Пишите в адрес нашего корпуса: оттуда сейчас ходит к нам самолет. Быстрей выздоравливайте!»

* * *

«Вас, Анна Сергеевна, конечно, интересует жизнь нашей дивизии. После вашего отъезда наступили белые ночи. Гитлеровцы усилили свои карательные операции. Мы ведем с ними бои, маневрируя по району. От пленных узнал, что на моем «фронте» появились две новых дивизии: одна снята с Волховского фронта, другая — из Парижа. Судя по их действиям, они явно не представляют себе особенности борьбы с партизанами. Они считают, что мы все время живем в лесу. Стоит им встретить на своем пути лес, и они «прочесывают» его из всех видов оружия.

А бойцы наших засад сидят где-нибудь в овражке и смеются. Конечно, не всегда наше небо столь безоблачно.

Недавно полк Сухова четверо суток отбивался от гитлеровской дивизии. Серьезно встревоженный, я прибыл в расположение полка. Полыхало несколько деревень, занятых противником. Фашисты подтянули скорострельные орудия и минометы. Вся глубина нашей обороны простреливалась. По существу, мы были окружены.

Сухов скороговоркой отдавал приказания. Он был возбужден. Это был не страх, не боязнь ответственности, а возбуждение творчества, вдохновение. Казалось, чем труднее положение, тем ярче огонь в его глазах, тем тверже голос. В те дни я снова вспомнил вас с благодарностью за то, что вы спасли жизнь этому человеку.

Анна Сергеевна, как ваши успехи в лечении? Уже, вероятно, считаете, сколько перевязок осталось?

Привет вам от Сухова».

* * *

«Анна Сергеевна, не сердитесь за мое долгое молчание: оно было наполнено грозой и бурей — мы вели наступательные операции. Теперь мы диктуем свою волю фашистам и они только огрызаются.

Сегодня исполнилось два года нашего «подполья». Это очень волнующая годовщина, Анна Сергеевна! Два года назад дивизия вырвалась из кольца, заплатив за свою дерзость дорогой ценой. Но мы не выпустили из рук оружия, врагу не удалось подавить нашу волю к сопротивлению. Мы укомплектовались новыми бойцами, пополнились вражеской артиллерией. И удивительно, раньше у Чардынцева был только один непосредственный противник — генерал фон Вейс. Его дивизия стояла против моей, и мы знали примерно силы и возможности друг друга. Теперь, когда по гитлеровским сводкам моя дивизия разбита, — против меня действуют несколько генералов. Я знаю об их дивизиях очень многое, а они обо мне ничего. Интересный парадокс, не правда ли? Я сегодня сказал об этом бойцам и надо было видеть, какой гордостью засветились их лица. Три года тяжелых лишений принесли свои плоды: мы владеем обширным районам Ленинградской области — «Семнадцатой республикой», как шутливо говорят бойцы.

Да, Анна Сергеевна! Много пришлось пережить нашей Родине и каждому из нас. И знаете, что самое удивительное и самое волнующее? Верность. В самые мрачные дни, наполненные горечью неудач, болью и тоской, мы сохранили верность. Вот что самое дорогое в наших людях. Верность Родине, делу, другу. Верность партии, которая вела нас сквозь ураган войны. Теперь, когда позади самое страшное, вспомнить об этом особенно радостно.

Анна Сергеевна! Когда я думаю о нашей победе, — она рисуется мне встречей старых боевых товарищей. Мне хочется, чтобы мы снова увидели друг друга и сказали то, чего не успели сказать, или не расслышали в урагане войны. На этой встрече мы вспомним пережитое. Каждое слово будет хмельным, как добрая чарка вина. Я надеюсь, вы поддержите мое предложение и пришлете свой новый адрес?

Итак, до скорой встречи!

Чардынцев».

Анне показалось, что она прочитала эти письма за одну минуту.

Она снова почувствовала себя счастливой, будто крылья воспоминаний перенесли ее на фронт, к боевым друзьям. Вместе с ними кружила она по лесам и селам Ленинградской области, ускользала от карателей, била фашистских генералов неистощимым мужеством и изворотливой партизанской сметкой.

Странное дело! Вначале она чувствовала себя на войне сиротливым и хрупким существом, жертвой, потом обвыклась, втянулась в напряженную фронтовую жизнь, узнала настоящую цену людям. И главное — она все время ощущала себя на гребне событий, полных великого значения. Анна с энтузиазмом, на какой только способна была ее деятельная натура, отдавалась работе.

И вдруг тяжелая волна качнула землю…

Да, как это все-таки произошло?

Немцы ворвались в Грачевку с тыла, и когда Анну отбросило взрывом мины, они уже хозяйничали в деревне, обыскивая избы и повети.

Мария Егоровна, та самая крестьянка, что позвала Анну к больной дочери, вместе с двумя другими бабами перенесла раненую на руках в избу.

Никогда не забыть Анне, как бесстрашно заботились о ней эти три женщины — приносили хлеб, печеную картошку, обогревали ласкою в холодном подполе.

Добрые женщины были вне себя от счастья после того, как, долго не приходя в сознание, Анна, наконец, открыла глаза и спросила непослушными губами:

— К-то в-вы?

— Русские мы! Русские бабы!

О, каким теплом повеяло от этих слов — русские бабы! Она повела глазами, ища окно, и, не найдя, поняла все.

— Там… немцы, да? — спросила она снова после долгого молчания.

— Немцы. Только ты не тревожься, касатка, не выдадим…

Между тем ездовой, чудом уцелевший от взрыва мины, доложил Чардынцеву, что сам видел, как убило наповал Анну Сергеевну и санитара.

Штаб дивизии сообщил об этом на «Большую землю».

А для Анны мучительно тянулось время.

Будто назло, немцы не оставляли Грачевки, а, напротив, усиливали здесь свой гарнизон.

Нестерпимо ныла раненая рука, и сколько ни испробовала Анна народных средств, облегчения не наступало. Осколком ей размозжило левую кисть и оторвало три пальца.

Рука продолжала распухать и Анне уже нельзя было приподнять ее.

«Начинается, должно быть, флегмона… Надо выбираться отсюда!» — решила она на исходе третьей недели своего необыкновенного плена. «Эх, противогангренозную сыворотку бы сейчас!»

— Завтра ночью я уйду, — сказала она своим спасительницам.

Те в ужасе всплеснули руками:

— Что ты, милая! У них что ни шаг — патруль. Лучше уж так: шепнем одному мужичку…

— Кто такой? — насторожилась. Анна.

— Не бойся, человек верный. Да не знаем, возьмется ли сообщить партизанскому командиру.

Анна откинулась на подушку в бессильной досаде:

— Скажите ему, непременно скажите. Мне теперь ничего уж не страшно!..

Однажды у избы остановилась пролетка, в которой сидел немецкий офицер. Анна быстро глянула в окно (она теперь часто поднималась из подпола), прищурилась и вдруг заметалась в радостной тревоге: она узнала Сухова.

Через несколько минут пара добротных коней мчала их по проселку.

В тот же день ее вывезли на «Большую землю». Но исход болезни был все-таки печален: у Анны отняли руку.

Потом острая боль в левой руке вернула сознание, и Анна увидела склонившихся над ней товарищей. Она не могла вспомнить, кто именно находился тогда около нее, в памяти осталось лишь выражение их глаз, в которых были испуг и жалость.

И удивительно, что уже тогда больно ударило в сердце немое выражение жалости. Позже Анна перехватывала это выражение у санитарок и врачей, хотя они и пытались скрыть его профессиональной холодностью или напускной веселостью. Жалость преследовала ее, и она больше всего ненавидела это, в сущности, безобидное чувство.

Вот и теперь подозрение шевельнулось в душе Анны. А что, если и Чардынцев написал ей только из жалости? Почему он во втором и третьем письме не интересуется причиной ее молчания? Значит, он знает все. Ну, конечно, Чардынцев нигде не пишет о том, что они ждут ее возвращения. Она — отрезанный ломоть!

Анна подошла к окну, стараясь отвлечься от тяжелых мыслей. Старые яблони стояли с низко опущенными ветвями. Медленно падали белые хлопья последнего, должно быть, в этом году снега…

Глава пятнадцатая

Анна шла со станции, разглядывая незнакомый город. Блестели сырые, только что освободившиеся от снега крыши. Перебивая друг друга, весело спорили о чем-то воробьи. Молодыми голосами шумели ручьи, пели о летних грозах, травах и цветах, о душистых яблонях, о лесной тиши, о счастье. Вдали, смешавшись с горизонтом, синела Волга, отдохнувшая за зиму, бурлившая свежей силой. Сама не зная отчего, Анна почувствовала, как теплая волна прошла по сердцу. Вместе с птичьим гомоном, с острыми, хмельными запахами весны вставали воспоминания.

…Зима. На белом снегу черные скелеты обгоревших изб. Ветер плачет, воет в разбитых печных трубах разными голосами: то жалобными, то свирепыми.

Анна идет рядом с Чардынцевым. Он говорит о завтрашней операции, о санитарном обеспечении боя. Потом умолкает и после долгой паузы вдруг спрашивает тихо, с трудом подбирая слова, будто стесняясь:

— Анна Сергеевна, вы когда-нибудь задумывались, над своим возрастом?

— Нет, — ответила Анна, изумленная его вопросом.

— Счастливая. Я тоже жил, не считая лет. Мне было тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять… Я будто лет двадцать в зеркало не гляделся. А потом глянул — со-рок!

Он произнес это слово с такой, словно бы подтачивавшей его печалью, что Анна вдруг остановилась. Луна вынырнула из темной бурлящей пучины туч, осветив его усталое лицо. Анна никогда не видала его таким.

— Что с вами? — тихо спросила Анна.

— Долго рассказывать. В другой раз, — ответил Чардынцев, подходя к штабу.

Прохожие оглядывались на маленькую женщину в серой шинели с тощим солдатским мешком за плечами, у которой вместо левой руки был аккуратно заправлен в карман пустой рукав.

Мужчина без ноги либо без руки почти не задерживал внимания — к этому за годы войны привыкли, но женщина… молодая женщина!

Если бы люди знали, сколько тоскливых и вместе гневных чувств вызывало в ней их сострадание! На растерянных лицах, во взглядах, на мгновение застывших, Анна читала любопытство, испуг и жалость.

Но сегодня она не замечала этого. Весна будила добрые надежды. Дворники счищали с тротуаров застарелые грязные корки льда, и местами уже проглядывал асфальт — влажный, дымящийся, окруженный струпьями почернелого снега. Спокойно, по-семейному, на мостовой собирались грачи.

Анна разыскала Пионерскую улицу. У большого серого дома, того самого, который ей был нужен, две женщины, увидев ее, удивленно переглянулись и стали шептаться. Маленькие, толстые, в беличьих шубках и кругленьких серых шапочках, они — странно — напоминали ей комнатных болонок, выведенных на прогулку.

Анна, резко повернувшись, нервным, сбивающимся шагом прошла мимо. Хорошее настроение пропало. В глазах блеснули слезы. Вновь поднялся в душе горький и холодный ветер.

«Жалеют!»

Она не слышала, но их слова казались ей острыми, как осколки стекла.

«А может, они и правы, эти болонки?»

Анна представила себе карие, усталые и добрые глаза Николая и, точно взглянув в них и не найдя подтверждения своим опасениям, упрямо тряхнула головой.

«Нет, я должна его увидеть… Тогда все решится. Все!»

Она вернулась, обратно. Шаги были твердыми.

«Разнюнилась. Услыхала слезливые вздохи каких-то кумушек и раскисла. Точно не ты была на фронте, в окружении, в пекле. Точно не ты, а кто-нибудь другой ампутировал сотни конечностей, каждый раз чувствуя, как обжигало все внутри».

Анна поднялась, по лестнице, постучалась.

— Бакшанов… Николай Петрович здесь живет?

Марфа Ивановна открыла дверь, прижав к груди руки, вскрикнула:

— Анночка!

Потом, быстро скользнув взглядом по пустому рукаву Анны, обняла невестку, засыпала ласковыми словами, но лицо морщили слезы.

— Сейчас, Анночка… Я Коле позвоню… Ах ты, касатка моя!

Снимая шинель, Анна заметила на вешалке светлосерую женскую шляпу и демисезонное пальто. Острая боль пронзила ее, она вошла в комнату, низко опустив голову.

Здесь стоял небольшой письменный стол с тяжелым, под мрамор отделанным, прибором, диван, обитый желтой кожей, и круглый обеденный стол, покрытый белой скатертью. Несколько стульев да этажерка дополняли всю обстановку.

Над письменным столом висела картина в дубовой раме: высокая женщина в черной газовой шали идет по осеннему парку; желтые листья, как снег, тихо падают ей на голову, плечи, руки. Уже оголились многие деревья, и одиноко чернеют брошенные птицами гнезда. Лицо женщины строго и печально, но какая душевная вьюга бушует в ней!

То ли в картине было много задумчивой тихой грусти, то ли она отвечала настроению Анны, но она долго смотрела, затаив дыхание.

В коридоре Марфа Ивановна говорила по телефону:

— Анночка приехала! В военной одежде… Как? Выезжаешь?

Тяжелое чувство овладело Анной. В расстановке мебели, в каждой мелочи угадывалась заботливая мысль и тонкий вкус молодой женщины. «Почему молодой? — спрашивала себя Анна. — Разве Марфа Ивановна неопрятная и заботливая хозяйка?..»

И в который раз, оглядев все вокруг, отвечала: «Молодая… непременно молодая!..»

В дверь громко постучались. Анна встала, задрожав от волнения…

Николай увидал серебряные нити на висках Анны, мелкие, едва уловимые сетки морщин у глаз и, задыхаясь, схватил ее своими, длинными крепкими руками. Сквозь слезы он смотрел на чуть припухлые, вздрагивавшие углы ее губ, на синие глаза ее, в которых — и любовь, и упрек, и радость, и страдание…

Потом, когда схлынула первая радость и первая боль, они оба замолчали, притихли.

Анна вдруг старым, привычным жестом ощупала его шею, испуганно проговорила:

— У тебя опять увеличены железы. Нехорошо!

Николай робко усмехнулся:

— Что ты еще нашла у меня?

— Тот же нос и те же… добрые глаза, — задумчиво сказала Анна, стараясь высвободиться из его цепких рук.

Он прижался щекой к ее руке, целовал пальцы и снова слезы бежали по его почерневшему лицу.

Анну интересовал сын, как он жил эти годы, как выглядит, вспоминал ли он ее, болел ли?

— За то, что ты сохранил мне Глебушку, я готова простить тебе многое, — сказала она с грустной теплотой в голосе.

— Многое или все? — спросил он, впервые сверкнув своей прежней широкой улыбкой. К нему возвращалось спокойствие.

— Многое, — тихо ответила Анна, обрадовавшись этой, так хорошо знакомой улыбке.

— А если Глебушку спас и сберег не я, а кто-то другой?..

— Кто? — быстро спросила Анна.

Из коридора донесся молодой женский голос. Анна уже забыла о своем вопросе. Кровь отхлынула от лица. Страх заставил дрожать колени и, если ей пришлось бы сейчас встать, она не удержалась бы на ногах.

Ей знакомо было тяжелое и острое чувство страха. За два года она насмотрелась всякого. Но там, на фронте, это чувство не было таким неотвратимым. Надежда в самые, казалось, безысходные минуты поддерживала, ободряла. Здесь же та, которая должна была сейчас войти, отнимет у нее самое дорогое, без чего жизнь станет холодной и мрачной.

И потом там, на фронте, Анна страх делила с товарищами, как в дни окружения делила с ними хлеб…

Дверь отворилась, и она увидала… сестру.

Тоня тихо охнула и бросилась к Анне.

Николай отвернулся. За окном собирались синие тени сумерок.

…За ужином Тоня была оживленной и хлопотливой, часто выходила на кухню.

Потом прибежал Глебушка — красивый пятнадцатилетний парнишка.

Появление сына вызвало такую бурю восклицаний, поцелуев, слез и смеха, что ни Анна, ни Николай не заметили затаенной горечи в глазах Тони.

Сын — большой, плечистый — обнимал за шею Анну, гладил ее волосы, целовал мокрые от слез щеки.

Анна вспоминала, как четырехлетним карапузом Глебушка изучал азбуку и когда он забывал какую-нибудь букву, смущенно останавливался:

— Буква «А»… буква «Б»… — Потом, подумав, уверенно говорил: — Буква «не знаю»!

Постепенно этих букв «не знаю» становилось все меньше и меньше.

— Ты помнишь букву «не знаю»? — смеясь, спросила Анна.

— Папа говорит, что у человека до самой смерти остается очень много букв «не знаю». Только у одного их больше, у другого меньше, — ответил Глеб.

Тоня неожиданно поднялась.

— Я совсем забыла, что мне надо на дежурство.

— Ты дежурила все время по пятницам. А сегодня среда, — сказал Николай.

— Теперь по средам, — ответила Тоня с вымученной улыбкой.

— Аня, — сказала Тоня, стараясь не смотреть в глаза сестре. — Я вернусь не раньше завтрашнего вечера. Пойдем, я тебе покажу, где что лежит.

Анна подавила минутное колебание и вместе с Тоней вышла на кухню.

Ночью в лаборатории Тоня писала письмо. В кривых, раскиданных в разные стороны буквах угадывалось смятение…

«Анна!

Это письмо тебе принесут, когда я буду уже в пути. Я еду далеко, сама еще не знаю куда, но как только брошу якорь, — напишу непременно.

Я хочу тебе прямо и честно сказать, что я сделала это не из жалости к тебе, не из сострадания. К тому же я знаю, что для таких людей, как ты, жалость оскорбительна, как милостыня. Нет, сестренка, здесь причины более глубокие. Чтобы понять, тебе придется набраться терпения и прочитать письмо до конца.

Война застала меня в Луге, где я была на практике. Я помню огромную толпу женщин и детей, спасавшихся бегством. Я бежала вместе с ними по направлению к Ленинграду. Ленинград фашисты не возьмут, — мы знали, мы верили в это. И будто торопясь лишить нас этой веры, гитлеровские пикировщики обстреливали толпу, и многие падали замертво. Жалобные детские стоны и вопли женщин рвали сердце, и мне казалось, что если я и выживу, то все равно буду мертвой, как береза без листьев.

Мы шли много дней и ночей. Потом мы узнали, что вражеские танки отрезали нас далеко впереди и нет смысла дальше идти, потому что куда ни пойдешь, — везде гитлеровцы. Вся тоска, вся боль, все долгие, страшные, тяжелейшие дни и ночи моей жизни встали передо мной, и я решила любой ценой пробиться в Ленинград.

Я пошла дальше. Где только я не побывала, сколько деревень исходила! И в каждой избе одна беда…

Потом я пересекла линию фронта и едва живая добралась до наших. А через месяц я была уже на Волге.

Анна! Ты знаешь, как я люблю талантливых людей! Мне кажется, от них исходит какой-то внутренний, притягивающий свет.

Николай по-настоящему талантлив, я наблюдала за его работой и слышала об этом от многих. И одновременно прост, умен, добродушен.

Николай жил неуютной, непутевой жизнью холостяка. Его так и звали товарищи: «неорганизованный холостяк». Он мог по неделе не есть ничего горячего, забывал дома хлебную карточку и у него пропадал хлеб, носил засаленные рубашки.

Я принялась за упорядочение его жизни. Он был послушен, как школьник, и только когда я уж очень круто поступала с ним, он, улыбаясь, говорил:

— У тебя характер сестры, Тонечка!

Потом, пришло извещение о твоей гибели. Николай опустился, часами сидел в каком-то задумчивом оцепенении. Стоило много трудов поднять его, утешить, поддержать. Правда, в этом мне помогли заводские товарищи.

Однажды, помню, собрались у нас друзья.

Я пела «Не брани меня, родная!»

Николай встал и быстро вышел из комнаты. Через полчаса он вернулся, низко опустив голову. Веки у него были красные, опухшие.

«Плакал!» — подумала я и вспомнила, что это твоя любимая песня.

Анна! В день твоего приезда я поняла, что только сейчас к нему вернулись крылья, что все это время (без тебя) он жил только тобой, любил только тебя. Я поняла, что мне надо уехать.

Сестренка, не брани меня, что ушла, не простившись. Как умеешь, объясни Николаю: пусть не обижается на меня. Он умный, он все поймет.

Поцелуй за меня Глебушку. Желаю тебе счастья, сестренка!»

* * *

Анна незаметно, но зорко приглядывалась к сестре, молча удивляясь новым чертам в ее характере. Казалось, ничего не оставалось от прежней безвольной, неуверенной, вечно, как заяц, к чему-то робко прислушивающейся Тони. И в манере держать высоко голову, и в двух тонких морщинках, прорезавших белый лоб, и в жестах — скупых, но уверенных, и в густых переливах голоса угадывалась сильная, неуклонная воля.

«Видно, всех нас закалили испытания», — думала Анна, но что-то еще неуловимое, затаенное, — то в задумчивом, куда-то далеко-далеко устремленном взгляде, то в быстро гасимой улыбке, то в неожиданно странной интонации — отличало Тоню от прежней наивной девчонки.

«Что же?» — спрашивала себя Анна и где чутьем, где наблюдательным взглядом отыскивала ответ. И она нашла его.

Вот почему письмо, которое Тоня, стараясь это сделать незаметно, положила на стол под альбом в тот день, когда она собралась уехать, не было для Анны неожиданным.

Они стояли вдвоем в комнате, густо залитой солнцем и доносящимся с улицы бойким щебетом птиц, тихим звоном ручьев.

— Возьми письмо, — твердо сказала Анна, — и считай его неотосланным.

Тоня вздрогнула, побледнела, будто уличенная в чем-то стыдном, нехорошем.

Анна подошла к Тоне, обняла ее и они долго молчали, прислушиваясь, как на тысячи голосов пела весна.

— Я не буду читать… — низким и чуть дрожащим голосом проговорила Анна, — и так все вижу, не слепая!

Тоня прижалась лицом к груди сестры, тихо выдавила:

— Уеду… говорила с директором, отпускает.

— Нет! Ты никуда не уедешь. Ты породнилась с заводом, нужна ему. Сотни людей знают, ценят тебя. Мне рассказывали, как ты выручила завод, найдя новый способ получения эмалита, как организовала хор. Это прекрасно, думала я, это прекрасно, что у меня такая сестра. Ты поднимаешься на высокую гору, Тоня. Не сдавай позиция, не малодушничай, иди вперед!

Тоня слушала, широко открыв глаза, и слезы быстро высыхали на ее пылающих щеках.

* * *

Николай с Анной поднялись к парку. Отсюда, с высоты крутого вала, был виден весь город. Стало быстро светать. Белый дым тумана клубился у сизоватых перелесков. Потом над темноголубыми массивами далеких облаков нежно подрумянилось небо.

Внизу лежала земля, недавно освобожденная от снега, — мягкая, темнобурая, набухшая влагой, с желтоватыми пятнами примятой прошлогодней травы и острыми яркозелеными молодыми побегами. Небо было чистое, голубое. Высоко-высоко висела тонкая, едва уловимая глазом паутина перистых облаков. Где-то переливчато звенел первый, должно быть, в этом году жаворонок.

— Как красиво! — тихо проговорила Анна. Ее тонкие брови круто изогнулись. — Ты знаешь, о чем я сейчас думаю? Я вспомнила речь Вячеслава Михайловича по радио в первый день войны. Сколько в ней было гнева и боли! Мне кажется, я никогда не забуду этот голос.

И еще вспомнилось мне сейчас… Седьмое ноября сорок первого года. Фашисты подошли к Москве. А на Красной площади, на ленинский мавзолей поднялся Сталин. Войска стояли перед ним в строгом молчании. Не колыхались знамена, не шевелились флажки линейных. «Будет и на нашей улице праздник!» — сказал он. И вот теперь праздник наступает.

— Ты знаешь, — произнес Николай, проникаясь ее настроением, — мы в те дни как-то не думали о том, что были на гребне истории.

— Может быть, и думали. — Анна упрямо взглянула на него. — Везде партия, Николай! И там, на фронте, и на заводах Урала, и здесь…

— И в том, что ты меня любишь… тоже партия?

— Да, потому что партия возвышала наши души.

Она порывисто обняла Николая. Глаза ее заблестели.

— Анна, когда я получил извещение о твоей гибели, горе оглушило меня. А потом… Я все больше и больше стал верить в твое возвращение…

— Об этом злополучном извещении я узнала совершенно случайно в Москве. Встречает меня один врач и глазам не верит:

«Анна Сергеевна!»

«Ну, конечно. Что у вас такие страшные глаза?» — спрашиваю.

А он говорит:

«Мы считали вас погибшей. Я работал заместителем главного хирурга армии и сам выписал похоронную».

Представляю, сколько боли принесла тебе эта ошибка, — заключила Анна, вздохнув.

— Превосходно! — воскликнул Николай. — Превосходно, что это извещение оказалось ошибкой.

Стояло безветрие. День обещал быть светлым и теплым. Небо раскинулось вольным шатром — голубым, беспредельно высоким и ничто не нарушало его чистоты.

— Какие интересные открываются горизонты, Анна! — раздумчиво сказал Николай. — Я начал работать над новым самолетом. Семен Павлович назвал его воздушной эмкой. Хорошая будет машина! И вместе с тем не могу расстаться со своим истребителем.

— Откуда в тебе эта склонность к истребителям?. — строго спросила Анна.

— Я влюблен в скорость. Скорость — золотая жила моей машины. И потом, истребители нужны. Когда мы завоюем мир, его надо будет охранять.

Небывалый разлив затопил поля и низины. Внизу, у самых окраин города, скользили белые, как чайки, пароходы. Вдали, сверкая на солнце, отливала серебром Волга. Вокруг парка, будто выйдя на праздник, гурьбились зеленые, с белой проседью ветвей, березы, серебристые, статные тополя и кудрявые, как под венец разодетые, липы. Свежий березовый дух, и тягуче-сладостный смоляной запах тополя, и тонкий аромат липы наполняли воздух хмельной брагой весны.

На деревьях уже звенела хлопотливая птичья жизнь: строились первые гнезда.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Над Волгой полыхал закат. Багряное зарево неоглядно разлилось по небу. Озаряя медленно наплывающие сумерки, ярко рдели редкие облака, похожие на далекие костры.

И река в розово-серебряной чешуе волн, и крутые обрывистые берега в синеватом дыму тумана, и мглистый бор с высыпавшими на опушку белотелыми березками в узорчатых полушалках — все отражало это вселенское пожарище.

Чардынцев стоял на взгорье и глядел с выражением человека, увидевшего свое детство. Вон за холмом раскинулось село Рыбаково. Исстари занимались здесь рыбачьим промыслом да сплавляли лес в низовья Волги.

Отец Алексея Степановича был великаном с темным от ветра и солнца лицом, с большими серыми глазами, в которых меж густыми ресницами то светилась ласковая теплота, то тянуло погребным холодком.

— Степану и в бездолье — раздолье, — говорили про него, — когда разъярится — его сам Егор Кузьмич сторонится.

Егор Кузьмич Старшинов — владелец буксирного парохода и полдюжины барж — держал в своих хватких руках все окрестные села.

Люди валили лес, сплавляли плоты, промышляли рыбу, а Егор Кузьмич истово стучал костяшками на счетах, будто творил молитву, чтоб продать товар подороже, а людской труд купить подешевле.

В пятистенном доме Старшинова — контора, бакалейная лавка и галантерейный магазин.

У всех при встрече с ним, как колосья сильным ветром, пригибало спины в учтивом поклоне. У всех в глазах смирение и покорная готовность.

Только один Степан Чардынцев брезгливо отворачивался и гордо держал свою огненно-рыжую строптивую голову. В долги к Старшинову он не влезал: водку пил редко, по большим праздникам, да и жена умело сводила концы с концами.

Степана любили за веселый и смелый нрав, недюжинную силу, искали у него заступничества. Он умел двумя-тремя словами, произнесенными вполголоса, прижать Старшинова к стенке.

Для Егора Кузьмича гордыня Чардынцева была занозой в сердце, да сделать ничего не мог: Степанова артель славилась по всей Волге честным и прямо-таки колдовским мастерством.

Пытался однажды Старшинов урезонить Степана:

— Ты, Степа, спроть хозяина не ходи, — сказал он. — У меня на волков и дураков капканы поставлены.

— Гляди, хозяин, как бы дураки ума не нажили! — глухо ответил Степан и в потемневших глазах его прошла до того студеная волна, что Старшинов, хоть и сам был молод и славился силой, невольно поежился и больше на эту тему не заговаривал.

С женой Степан всегда был весел и ласков, с сыном часто крут. Алешка рос хрупким и пугливым.

— Негоже мужику за мамкин подол держаться. Бегай с ребятами, учись удальству да прыти. Зря других не обижай, но и себя в обиду не давай. В драку без причины не лезь, но драки не бойся: уж коли началась потасовка — кулаков не жалей, старайся, чтоб твой верх был! — рассудительно наставлял шестилетнего сынишку Степан.

— Учишь чему? Охальник! — незлобиво заступалась мать, а Алешка еще глубже зарывался в ее подол. — Не бойся, колосочек ты мой зелененький, подсолнушек тоненький.

— Овечка безответная! — в тон ей притворно пел Степан, а потом сурово басил: — Вырастет — всяк шерсть с него стричь станет. Алешка! Молока материного пососал — будет! Теперь отцова духа набирайся.

Как-то раз, в знойный Троицын день Степан поднял Алешку на руки и понес к маленькой, но быстрой реке Шайтанке, втекавшей за деревней в Волгу. Мать побежала следом: Степан был навеселе.

— Пора тебе, ядреный пескарь, к воде привыкать, — сказал Степан, раздеваясь и снимая рубашонку с сына.

И вдруг с размаху швырнул Алешку в реку. Мальчонка плюхнулся в воду и суматошливо забарахтал руками и ногами.

— Спасите! Ой, люди добрые, спасите! — закричала мать, скликая соседей.

Алешка судорожно всхлипывал, задыхался. Кричать он не мог — страх сдавил горло.

— Лешка! — зыкнул отец, подплывая. — Держись, не поддавайся, ядреный пескарь!

Взобравшись на спину отца и крепко уцепившись руками в его плечо, Алешка вдруг стал кричать во все горло:

— Мамка-а! Бо… боязно-о!

Мать стонала и металась по берегу, а Степан раскатисто хохотал:

— Эх, моряк, — зад в ракушках!..

В артели Степана были богатыри подстать ему. Работали лихо, дружно, с красивой жадностью к труду.

Однажды под Казанью прибился к Степановой артели невидный из себя мужичонка с худым желтым лицом, в рваном азяме и обвислых, не по росту портах.

— Возьми, атаман. Хлеба много не съем, а на работу я спор.

— Хо-хо! — дернулся от смеха Степан. — Тебе, ядреный пескарь, и доброй чарки до рта не донесть. Шел бы в монастырь, там, сказывают, монашки ласковые.

— Ха-ха! Вали, не раздумывай!

— Там тело нагуляешь, — гоготала артель.

Мужичонка коротко глянул на Степана и круто повернул к пристани.

Степан опешил. Обычно вспыхивала перебранка, артельщиков засыпали злыми и солеными словами, а этот только глянул, и у Степана отчего-то тревожно екнуло сердце. Были во взгляде его не то, чтобы гордость либо обида, а какая-то умная, незлобивая, сознающая себя сила. Давно не видал Степан такого в глазах людей!

— Эй! — прокатилось вдруг по реке, — воротись…

Артельщики застыли от удивления: в голосе Степана не слышалось насмешки. Мужичонка вернулся. На восковом лице его играла тонкая и светлая улыбка.

С тех пор и прижился он в степановой артели. Звали его Фомой. Он так быстро и складно вязал плоты, что за ним не угнаться было самому наторевшему в этом деле силачу Никифору.

— Ты где, Фома, постиг такую премудрость? — спрашивали сплавщики.

— В собственной семинарии, — отвечал Фома. — Вы вот привыкли примеряться к человеку — широки ли плечи, крепки ли ручищи, а про одну самомалейшую штуковину запамятовали. — Он ударял себя рукой по голове. — Она ведь, родимая, тоже в работе свою долю имеет!

— Верно, ты хоть и квелый, да в работе веселый, — раздумчиво соглашался Степан.

По ночам, когда темное небо мягко опускалось на реку, закрывая ее, казалось, от всего света, и плоты тихо скользили по сонно причмокивавшей воде, любили артельщики слушать рассказы Фомы о разных виденных им людях.

Много их повстречал Фома! И дивно — после его рассказов крепче верилось в человека, светлей становилось на душе.

— Человек, — говорил он, — завсегда в гору идет. Ползал он на четвереньках может сотни, а может тысячи лет, а потом встал на ноги и все живое вокруг ахнуло — великанище! И пошел человек. Да так прытко пошел, что всех тварей обогнал. Вырастали перед ним дремучие чащобы, разливались безбрежные моря и реки, заманивали мягкой муравой бездонные болота, а он, непокорный, шел навстречу студеному ветру, подымался все выше и выше — к солнцу, к простору…

— А ведомо ли тебе, Фома, что человека норовят нынче сызнова на четвереньки поставить? — спрашивал Степан и в голосе его закипал гнев.

— Ведомо, — тихо отвечал Фома и вдруг восклицал с неожиданно злой и буйной силою: — А ты не давайся! Кулачищи-то вон какие! На твоем широком хребте сидеть вольготно. Выпрямись!

— Выпрямись, ядреный пескарь, — смущенно ворчал Степан, — аккурат в домовину и угодишь. По мерке сделают!

— Эх! — вздыхал Фома, — вот и надо всем разом… выпрямиться-то! Кони и те от волков в круг сбиваются, — да копытами, копытами! Либо наше дело взять: одному-то бревну — немного цены, а вместе свяжешь — плот!

— Та-ак… — протяжно откликался Степан, налегая грудью на рулевое весло. — Ты все о других сказываешь, о себе что ж ничего не промолвишь?

— О себе болтать негоже, — щурился Фома. — А тебя ежели спытают — отвечай: жил-де такой богатей Фома: денег — кукиш, сказок — сума.

Артельщики переглядывались, а угрюмый Селиверст доил свою бороду и басовито бросал:

— Видать, есть на тебе грех…

— Грех не орех, сразу не раскусишь, — отвечал Фома.

Степан облизывал горячие губы, глядел вверх.

Небо теперь было густо усеяно изумрудной россыпью огней. Вдали, подчеркивая густую черноту земли, мягко светлела бледнозеленая полоска горизонта — предвестник грядущего рассвета.

Егор Кузьмич, проведав про Фому, съязвил, глядя на Степана своими белесыми глазами:

— Слыхал я, ты соловья завел. Гляди, Степанушка, как бы пташечка беды не накликала!

Степан шагнул к Старшинову, вцепился всей пятерней в его плечо:

— Язык — не помело, знай держи его за зубами. А ляпнешь — гляди! Я себя отжалел давно.

Егор Кузьмич потер занывшее от боли плечо, елейно, нараспев простонал:

— Что ты, Степа, господь с тобой! Я сказал, тебя жалеючи.

— Пожалел волк кобылу, — сверкнул глазами Степан, — от вашей жалости сызмальства синяки на душе ношу!

И все же Степан встревожился: неровен час, выдаст Фому Старшинов. Крепко, будто стальным канатом привязался к Фоме Степан: был для него этот душевный мужичонка живым огоньком в кромешной тьме.

Но в Самаре так же нежданно, как и объявился, Фома ушел. Перед тем, вечером, он отозвал в сторону Степана и с виноватой улыбкой сказал:

— Спасибо за хлеб-соль, за дружбу. Зовут… Переждал, говорят, непогоду, теперь давай сызнова за работу.

— Полно шутить, Фома! Какая еще у тебя тут работа?

Фома снова усмехнулся, но лицо его стало жестким:

— А такая, брат, работа, что от нее у царя икота.

— Вон как! — удивленно промолвил Степан и вдруг взял Фому за руки и, жадно заглядывая в глаза, спросил:

— А нельзя ли и мне в твою артель, а?

— Что ж, можно, — просто ответил Фома, словно этот вопрос Степана не был для него неожиданным. — Подходит время новых боев за справедливую жизнь. После пятого года народ много постиг. — Потом, нахмурив широкие брови, добавил: — Кому надо, я скажу. К тебе придет человек.

Вскоре началась война. В Рыбаково она пришла охапкой повесток о призыве. Вся Степанова артель, кроме старика Селиверста, попала под мобилизацию.

В тот хмурый, не по-летнему стылый день по селу куролесила и хрипло кричала, надрывая душу, пьяная гармонь Никифора. Потерянно голосили и стонали сразу потемневшие от горя бабы, притихли, съежились в непонятном страхе ребятишки.

Новобранцы невесело озирались: их оплакивали, как покойников. Тоска и недоброе предчувствие сжимали сердце.

Один Степан казался веселым.

— Да будет вам выть! — покрикивал он на баб. — Прежде до нас никому дела не было. Живи себе как хошь: коня нет, — запрягай вошь. А нынче царь Николай берет нас в свою артель: харч мой, одежа — тоже казенная, ваша только башка зеленая! Никифор! Жарь шибче — плясать буду!

Красна девка у колодца

Целый день елозила,

На милого загляделась —

Косу приморозила.

И-эх, рассыпался горох

На четырнадцать дорог!

И пошел отбивать причудливую дробь.

Но за прибаутками и лихим пьяным приплясом таилась горестная дума: как жить станет Стеша без меня? Что будет с Алешкой? Мальчонке десять годов — все равно, что цветок на луговой меже: кто ни пройдет — топчет…

И ощупывая сына жадными и крепкими пальцами, будто пробуя, выдержит ли он, устоит ли на ветру, что поднялся над его судьбой, говорил, трезвея и задыхаясь:

— Алешка!.. Ты теперь единственный мужик в дому. Не дожидайся приросту. Дуй в артель к деду Анисиму! Я ему скажу, чай, не раз выручал его…

Дед Анисим Алешку в артель не взял. Стеша нанялась к Егору Кузьмичу, ходила за коровами и телятами. Алешка по ночам пас семерых старшиновских коней.

Месяц, толсторожий и жирный, глядел на Алешку строго и пристально. Среди репейников и полыни бродили кони. Их глухое, сытое фырканье да мягкий стук подков становились тише, отдаленнее.

Алешка спросонок вздрагивал, вырывался из дремоты. В лицо глядел месяц, сердито насупив густые брови. Алешка замирал в испуге: месяц был похож на Егора Кузьмича.

«Кони разбрелись, а ты дрыхнешь, стервец окаянный! Может, тебе подушку пуховую принесть?»

Алешка вскакивал, бежал собирать коней.

Иногда лик месяца выглядел печальным, благообразным и тогда он казался ему богом, оглядывавшим свои несметные владения. Не мигая глядел Алешка на бога и шептал, как молитву:

— Боже всемогущий и милостивый! Тебе сверху все видать — страны чужедальные, моря и реки. И войну видать тебе, чай. Разыщи там тятю моего, Степана Васильевича, да скажи — жив ли он, тятя мой?..

Глаза Алешки заполнялись слезами и ему чудилось, что бог смеется долго и страшно. Алешка испуганно озирался: то в лесу хохотал филин.

Рано поутру, когда над Шайтанкой еще дымился туман, Алешка уже сидел в лодке. С лугов веяло медовым запахом трав. Просыпаясь, с ленивым ворчаньем шумел лес.

Рыба хорошо удилась. Алешка насаживал новых червяков, плевал на них точно так же, как это делал отец, и, закинув лесу в воду, терпеливо ждал…

* * *

В 1918 году к крутому берегу села Рыбаково причалил небольшой буксирный пароходишко, вооруженный установленной на корме пушкой и грозным названием «Беспощадный».

На берег выпрыгнул широкоплечий человек в черном морском бушлате и побежал по крутосклону к крайней избе, за которой начинался овраг.

Стеша полола огурцы, низко пригнувшись над грядкой. На скрип калитки она оглянулась и обомлела: до боли родные серые глаза опалили нестерпимо жарким огнем…

— Степа!

Он обхватил ее двоими сильными руками и целовал, целовал плачущую, оглушенную внезапным счастьем.

— А Алешка где? — спросил он, оглядевшись.

— Рыбачит.

— Ядреный пескарь! Небось, уже вытянуло его.

— Ростом в отца, да только тонок, что лозинка.

Они присели на крыльце. Стеша, торопясь и задыхаясь, рассказывала о своей жизни. Лицо ее было устало-счастливое, с едва приметными дорожками от слез на щеках.

— Старшинов-то силушки нахватал. Пароход и баржи сумел продать. «Советы, — говорит, — все едино бесплатно отберут». Теперь покупает землю. Истый паук!

— Оборвем клешни. Дай с беляками разделаться! Фому помнишь? В пятнадцатом году я его в Балтийском флотском экипаже встретил. Листовки матросам тайно раздавал Фома-то наш. Дуй, говорит, Степан, ко мне в артель. Революцию делать. Кто был ничем, тот станет всем!

Эх, Стешка, с какими людьми меня он свел! Пригляделся я к ним, послушал и порешил: у этих компас верный. Настоящие носители рабочей и крестьянской правды, а короче если назвать — большевики. Теперь Фома у нас комиссаром Волжской флотилии.

Степан несвязно, урывками рассказал, как мытарила его эти годы безжалостная военная судьба.

Стеша вдруг встрепенулась:

— Пойдем в горницу. Умыться тебе, чай, надо, отдохнуть. Я самовар поставлю.

— Стой, Стеша, стой, лебедь ты моя белая, — удерживая ее, сказал Степан грустно и вместе твердо. В этот миг протяжно и тонко загудел пароход. — Слышишь, зовет? Я отпросился на полчаса… Да вот незадача — Алешки нет. Кликнуть бы его, а?

Степан произнес это с такой досадой и тихой мольбой, что Стеша, не успев осознать неожиданно страшного смысла его слов, кинулась искать сына.

Но Степан уже увидал с высоты крыльца шагавшего за плетнем светлоголового парня с удочками и корзинкой в руках.

— Алешка! — весело крикнул он.

Алешка на мгновение застыл, будто его пригвоздил к земле этот неповторимо родной голос, потом бросил корзину и удочки, перелетел через плетень с сумасшедшими от радости глазами.

— Задавишь, ядреный пескарь, — ласково отбивался Степан. — Чую: силы набрался.

— Мы с маманей… много о тебе думок передумали, — ломким голосом проговорил Алешка.

— Чего обо мне думать-то! Ты, Алексей, о себе мозгой пораскинь. Время нынче строгое: не в ту сторону шагнешь — увязнешь, ровно теленок в болоте.

— Я с тобой, тятя, — твердо сказал сын. — Заплутаюсь я тут возле Старшинова-то. Возьми на посудину.

— Посудину! — обиженно передразнил Степан. — Боевой корабль Волжской флотилии — вот это что, если хочешь знать!

Но в глазах светлела улыбка: он был доволен решением сына. Степан привлек к себе жену.

— Слышь, Стеша, правильный курс проложил Алешка! Не перечишь?

Стеша не стерпела, припав к плечу мужа, громко зарыдала.

— Ну, пошла бабья канитель! Мы, чай, ее на японскую войну идем, а здесь, на Волге, рядышком.

— В горницу даже не зашел… будто немил тебе дом родной, — давясь слезами, простонала Стеша.

— Так я на самую малость… повидаться только… — смущенно оправдывался Степан. Он ласково гладил волосы Стеши, утирал ладонью с ее лица слезы. Целовать жену при сыне он стеснялся.

— На самую малость… — незлобиво укоряла Стеша, — а Алешку отобрать успел.

— Кто же его отбирал? Он сам по доброй своей воле.

Так стояли они втроем, тесно прислонясь друг к другу, пока снова не заревел гудок — требовательно и нетерпеливо.

Стеша проводила мужа и сына до буксира. Потом долго стояла на высоком берегу — задумчиво-печальная, стройная, под молодой березой, прощально махавшей тонкими ветвями…

Снова отбирала у нее Степана жестокая судьба. И Алешка увязался с отцом…

Но на этот раз Степан уходил со спокойной и светлой решимостью отстоять что-то такое, что больше и значительнее самой его жизни…

Алексей воевал рядом с отцом. Их принимали за братьев, так быстро ширился и крепчал в плечах сын, по росту уже догнав Степана.

В двадцатом году Степана тяжело ранило в грудь из пулемета. Алексей привез отца в Рыбаково, а сам, получив назначение на курсы красных командиров, уехал в Москву. Так вместе с боями отгремела и его суровая юность.

Мать писала вскоре, что отец умер через две недели после отъезда Алексея. Его похоронили на берегу Волги у молодой березки.

Алексей приезжал к матери часто, едва ли не каждое лето. Он любил родные места, и особенно Волгу, любил слушать рассказы матери о переменах на селе и сам с восхищением смотрел на все новое, что беспрестанно нарождалось в Рыбакове.

Но за год до финской войны его наезды к матери прекратились: работы было так много, что командование отпуск Чардынцева перенесло на следующее лето. Затем начались боевые действия по защите Ленинграда от белофиннов.

С тех пор военная служба водила его по фронтовым дорогам, и к матери он смог приехать только после окончания Отечественной войны.

Выйдя в отставку, Алексей поначалу растерялся. Все его молодые годы прошли в армии и теперь предстояло овладевать «новым участком» жизни.

Он решил поехать к матери, отдохнуть, поразмыслить — куда себя теперь определить, но уже вознамерившись купить билет на пароход, передумал и пошел в областной комитет партии.

Секретарь обкома Булатов принял его поздно вечером. Невысокий, очень широкий в плечах мужчина, с густой шевелюрой седых волос и прямодушным выражением лица, протянул Алексею руку.

— Здравствуйте, товарищ Чардынцев.

Алексея смутило, что его назвали по фамилии, будто уже известного здесь человека. Он собирался сделать длинное вступление о причинах, побудивших его прийти на прием к секретарю обкома, но почему-то просто сказал:

— Я из здешних мест. Рыбаковский.

— Знаю, — кивнул Булатов. — Отец ваш здесь прославился в гражданскую войну.

— Хотел бы посоветоваться насчет работы, — продолжал Алексей. — Из армии я ушел по состоянию здоровья.

— Работу мы вам найдем, а вот со здоровьем дело сложнее. Чем болеете?

— Пуля в легких. Но она мне нисколько не мешает.

— Нисколько? — переспросил Булатов и почему-то повеселел: — Вы, кажется, из той породы людей, для которых труд — самое верное лекарство! Ну, что ж, подумаем… Вы не хотите ли на партийную работу?

Алексей помолчал, потом улыбнулся:

— Для меня, товарищ Булатов, любая работа — партийная.

— Верно! Образователь «Семнадцатой республики» должен быть хорошим организатором.

— Откуда вы знаете? — спросил Алексей.

— Вопрос праздный. Я думаю, что вам надо все-таки отдохнуть. Наберитесь терпения. Потом мы дадим вам работу.

И вот он снова в родном селе. Вон за оврагом Шайтанка, где Чардынцев любил ловить с дружками раков.

В гущине орешника сверкнула лисица-огневка, и у Алексея азартно перехватило дыхание. Мягкий ветер доносил ароматы пчелиных сотов, пряного укропа… Тихо шептались неугомонные сплетницы-осины, а вокруг них толпились любопытные березы.

Чардынцев искал глазами могилу отца. Слева над обрывом белела высокая береза. Он прошел к берегу.

Среди алых цветов мака темнела латунная пластинка с вычеканенной надписью:

«Здесь покоится Чардынцев Степан — красный командир и защитник справедливой жизни».

Алексей глянул вверх — вечным нескончаемым фонтаном били в небо и сбегали вниз тонкие серебряные струи ветвей…

Глава вторая

Степанида была на крыльце, собираясь идти с ведерком по воду, когда скрипнула калитка (этот с детства знакомый и не изменившийся звук отозвался в сердце Чардынцева острой и сладкой болью), и во двор вошел плечистый военный.

Сквозь туман нежданных слез увидала она лучистую Степанову улыбку на смуглом лице, услышала срывающимся голосом произнесенное:

— Мама!.. Родная моя!..

Он целовал ее желтое морщинистое лицо, выцветшие глаза, гладил редкие пряди седых волос и с немой тоской повторял про себя: «Что сделало с тобой время, мама!»

— Алешенька!.. Я уж не чаяла повидаться… — певуче шептала мать.

Алексей вошел в горницу. Из каждого угла глядело на него бесконечно родное, овеянное романтикой воспоминаний…

Та же висячая лампа с жестяным кругом, та же стародавняя лавка у стола и, кажется, те же тараканы, что задумчиво шуршат в щелях стены.

— Алешенька, ты бы с женой приехал, с ребятишками… До каких годов дожила, а внучонков на руках не держала, — растроганно проговорила мать.

— Знаешь, мама, былину русскую, — усмехнулся Алексей. — «Оберегал землю родную Илья Муромец, ни дома себе не построил, ни семьи не завел».

— Господи!

И, заглядывая ему в глаза, робко спросила:

— Что ж ты так, Алешенька, а? Бобылем-то… Аль человека не нашел по душе?

— Не нашел, мама.

Мать завозилась с самоваром, беззвучно шевеля губами…

* * *

Весть о приезде Чардынцева мигом облетела Рыбаково и вечером изба бабки Степаниды уже была полна народу.

Слушая рассказы Алексея Степановича о войне, парни и девушки с уважением поглядывали на его золотые погоны с тремя большими белыми звездами.

В разгаре беседы пришли три старика. По могучей еще фигуре и какому-то орлиному выражению лица Чардынцев узнал в одном из них некогда знаменитого сплавщика Никифора.

— Ну, чистый Степан, срази меня гром! И статью, и лицом, и удальством в глазах. С приездом, Лексей Степаныч! — с густой певучей силой проговорил дед Никифор. — До какой высоты хлопец дошел! А, кажись, давно ли у меня яблоки из сада таскал. И, помню, как за уши тебя дравши, я правое ухо твое маленько того… попортил…

Чардынцев тронул рукой правое ухо, и все разливисто рассмеялись.

— Жизнь, она нынче шибко мельтешит. Ух, шибко! — продолжал дед Никифор. — Мы, старые хрычи, будто в заводи шевырялись, а молодежь, она на самой быстрине. Вот погляди, Лексей Степаныч, давно ли на губах мамкино молоко обсохло, — он показал на прислонившегося к печке высокого кудрявого паренька со строгими глазами — а головастый, что пророк Илья!

Лицо паренька залилось краской.

— Давеча он доклад делал в клубе… Поверишь, Америку так на обе лопатки положил, что там, за окияном, главным буржуям, верно, весь день икалось, срази меня гром! И все растолкует — где какой народ живет, где какой делец воду мутит… Сиди себе, ума набирайся, добрый человек. — Дед хитровато потрогал свою дремучую бороду и перевел взгляд на молоденькую девушку с карими улыбающимися глазами. — Погляди на девку, Лексей Степаныч. Ей бы только с парнями в переглядки играть, а она — ни-ни… бригадир! Слово-то какое начальственное, в старину, кажись, генералы так прозывались.

— У вас, дед Никифор, у самого борода генеральская! — бойко отпарировала девушка.

— Видал, как стрижет? Без огрехов! А в бригаде дело повела все чисто по науке: тут фосфор, тут калий, тут чорт те что!

— И с парнями так-таки и не переглядывается? — спросил Чардынцев.

— Ни в какую! — засвидетельствовал дед.

— Будет вам, дедушка, смеяться-то! — обиженно надула губы девушка. — Товарищу полковнику вовсе это неинтересно.

— Нет, напротив, мне очень интересно познакомиться с вашей жизнью, — заметил Чардынцев.

— Тогда приходите завтра на Шайтанку. Не забыли, верно, ее? — глядя на него в упор своими озорными глазами, еще громче сказала девушка.

— Не забыл. Приду, — ответил Чардынцев, и светлая улыбка озарила его лицо.

Дед Никифор, видимо, кого-то поджидал: он то и дело выглядывал в окно на потонувшую в сумерках улицу, весело балагурил, потом, заметив чью-то приземистую фигуру, громко сказал:

— Луна-то как вырядилась, — будто девка к венцу.

Но так как это замечание не возымело никакого действия на молодежь, он с укором покачал головой:

— А все ж таки не выветрился еще из нас несознательный элемент! Лексей Степаныч, поди, устал с дороги-то…

Не успел Чардынцев возразить, как дед Никифор выпроводил молодежь из избы.

— Это кто такая, солнечная больно? — спросил Чардынцев, не переставая улыбаться милому облику девушки.

— Танюшка, Селиверстова внучка… Помнишь, был такой бородач в степановой артели?

В горницу вошел невысокий, смуглый мужчина лет около пятидесяти.

— Наш председатель, Потап Митрич, — представил словоохотливый дед Никифор. — Разговор у нас к тебе сурьезный, Лексей Степаныч. Главный… как бы складней сказать… интерес у нашего колхоза нынче — электричество. Хотим электрическую станцию завесть. Да вот Митрич тебе толковей обскажет.

— Ты уже все рассказал, Никифор, — улыбнулся председатель колхоза, потом улыбку сменила озабоченная складка над переносьем. — И вправду, электричество нынче в думках у старого и малого. Начали мы строить гидростанцию. Проект составили. Заготовили лес, камень, металл. Уже и турбину подвезли. Все как у людей! Да потом областная контора Сельэлектро нас нежданно-негаданно порадовала: «Генератора и моторов нынче не дадим. Вы оказались вне плана». Статьи какие-то сократили, бог их знает! Ну и вышибли нас из плана-то!

— Вне плана! — взъярился дед Никифор. — Долго ли им, чугунным душам, нас сызнова в план втиснуть! — Он взглянул на председателя, словно говоря: «Сухо, брат, у тебя получается. Дай уж я скажу». Важно разгладив бороду и пожевав губами, дед начал:

— Лексей Степаныч, пойми ты нашу думку-заботу. И окот племенной имеем, и птицу, и рыбок таких развели, что покойный батя твой — уж на что рыбак! — а и тот ахнул бы, а все сидит заноза в душе: чем мы хуже других — Верхне-Заслонских, к примеру? У них электричество не только в избе, а и на токах, и на фермах…

Чардынцев радовался их новой светлой заботе, но он не мог взять в толк, чего они от него хотят.

А дед продолжал ласково журчащим говорком:

— Митрич завтресь едет в город. Поскольку ты, Лексей Степаныч, высокого звания человек, хотим мы попросить тебя вместе с Митричем… там-сям походить… для солидности и большего уважения…

— Вряд ли буду чем полезен, — ответил Чардынцев помрачнев. — В отставке я…

— Хе-хе… Лексей Степаныч… шутки шутишь, — грозя пальцем и лукаво прищурив глаза, сказал дед Никифор.

Остальные старики тоже весело осклабились.

— Серьезно. В отставке я, — повторил Чардынцев, мрачнея еще более.

— Это почему так? По какому праву и случаю? — обиженно зачастил дед Никифор, широко раскрыв глаза и зорко приглядываясь к Чардынцеву. — Дедушка Фрол… восемьдесят шесть годов ему намедни минуло… Он в правлении в сторожах состоит. Когда ему комсомол наш Васятка Черняй про отставку намекнул, в такое волнение вошел, что весь день шумел, ровно Волга в непогоду.

«Ты меня, — грит, — сопливый апостол, ставил, чтоб отставлять? Мне народ доверие оказал. Я, — грит, — при деле стою. А нонче человек без дела, что спичка без головки. Ты меня, — грит, — не трожь, а не то я те так отставлю, что с тебя пух-перо полетит!» Вишь ты, какой бодрости старик! А ты чего?

— Пулеметом меня прострочило. Под Берлином. В легких еще и сейчас пуля сидит.

— Батюшки, и Степана так же вот… в легкие… — сказал кто-то сочувственно.

— Да, ранение отцовское, — невесело подтвердил Чардынцев. — Врачи велят лечиться и отдыхать, отдыхать… — Он слабо, словно бы виновато улыбнулся: — Вот в отставку и вывели…

Дед Никифор смущенно заморгал глазами:

— Извиняюсь за недопонимание, Лексей Степаныч. Дело сурьезное…

— А все же я постараюсь вам помочь, — оживился Чардынцев. — Кстати, мне тоже надо в город заехать. Есть там у меня фронтовой товарищ, врач.

— Вот, ладное дело! — обрадовался дед Никифор. От удовольствия он даже прижмурился и пошел сладко журчать: — Приходит в Сельэлектро наш Митрич, а рядышком — полковник, да вся грудь в орденах, ровно небо в звездах.

«Здравствуйте, дескать, люди-человеки, глядите, какие орлы-соколы из нашего колхоза вышли. Неужто совесть ваша дозволит отказать в какой-то там малости — генераторе да двух моторах, а?»

— Ох и хитрющий же ты мужичина, дед Никифор! — тихо рассмеялся Чардынцев.

— Ну-к, ясно-понятно: рыбаковский. У нас отродясь дураков не водилось, — внимательно-ласково щурясь на Чардынцева, сказал дед Никифор и вдруг хлопнул себя руками по коленкам: — Лексей Степаныч, дорогой, не откажи в любезной милости… Старуха наказывала, а я забыл, память дырявая! Пироги, рыбка, медовуха у меня, брат, такая, что разом твою хворь, ровно занозу из пальца, выдернет!..

Ведя Чардынцева в свою избу, дед Никифор шопотком советовал:

— Есть у Митрича в городе большой человек. В случае неудачи, — к нему подайтесь. Ты порасспроси у Митрича про него. Расскажи, дескать, про бурю на Енисее. Он тут тебе все выложит…

С рассветом Чардынцев пошел, как обещал, на Шайтанку. У перелеска молочной рекою стелился туман, и казалось, что березки, войдя по колена в воду, остановились в нерешительности.

Месяц, бледнея, ронял серебро и, плавясь, оно тяжелыми, сверкающими каплями пригибало траву к земле.

Поеживаясь от холодка, Чардынцев взглянул на свои сапоги — их густо отлакировала роса.

За холмом у реки приглушенно токовал трелевочный трактор. Воздух был напоен душистым настоем трав и цветов. Легко дышалось. Сердце ласкала теплая волна воспоминаний.

Каждая былинка была ему здесь знакомой, каждый куст — свояком.

Быстро светлело. Березки перешли вброд молочную реку тумана. Из-за перелеска алыми петухами взмыли в небо первые облака.

Чардынцев вышел на гребень холма и остановился в изумлении.

У Шайтанки десяток парней и девушек копали котлован. Немного поодаль плотники топорами обтесывали длинные бревна.

«Не спит комсомолия!» — обрадовался он и сбежал вниз.

— Алексей Степаныч! — окликнул его звонкий девичий голос. У трактора — свежая, розовая, будто щедро облитая солнцем — стояла Танюшка. Серый комбинезон туго облегал ее стройную фигуру.

— Вот, — показала она на плотников, — готовим сваи для плотины.

— А кто руководит у вас строительством гидростанции? — спросил Чардынцев.

— Саня и я, — ответила Танюшка. Она сказала это так, будто руководство ее и Сани было делом само собой разумеющимся.

— Я имею в виду техническое руководство, — улыбнулся Чардынцев.

— Всякое! — проговорила Танюшка, удивляясь непонятливости Чардынцева. — Саня в минувшем году окончил электротехникум. Нам в Сельэлектро прораба давали — отказались. Вон он, прораб наш. Саня! — крикнула она вдруг. — Поди сюда!

Чардынцев увидел того самого кудрявого парня с застенчивыми и вместе строгими глазами, у которого «набираются ума» старики.

— Здравствуйте, товарищ полковник, — сказал Саня, подходя к Чардынцеву.

— Здравствуйте… товарищ прораб. Как идет стройка?

— Плохо. Потап Дмитриевич забрал людей на прополку. Причина уважительная, конечно. А нам котлован рыть надо, плотину ставить. Шайтанку в этом месте на три метра поднимем.

Он поднял по-военному висевшую на бедре планшетку и, развернув ее, показал проект.

Шайтанка, перехваченная посередине плотиной, катила крутые волны. На левом берегу на сваях стояло аккуратное здание гидростанции, вплотную примыкавшее к большой электрифицированной мельнице.

Вдали, сливаясь с горизонтом, уходили в поля столбы высоковольтной электролинии.

А по обоим берегам Шайтанки зеленели леса и дубравы, на покрытом сочной травой лугу паслось стадо коров. В левом углу, у выезда из деревни, высилось розовое здание дома культуры.

— Красиво! — похвалил Чардынцев.

— На бумаге! — негодуя, проговорила Танюшка. — Генератора нет? Нет! Людей Потап Дмитриевич забрал? Забрал! — она обиженно собрала губы. — У нашего председателя вместо сердца — деревянная трещотка!

— Зря председателя ругаете, — сказал Чардынцев. — Он завтра едет за генератором.

— И вы с ним? — спросили Саня и Танюшка в один голос.

— И я.

— Так вы уж, Алексей Степанович, от имени всех комсомольцев просим, помогите нашему председателю, — попросила Танюшка, блестя горячими глазами.

— И главное, товарищ полковник, генератор достаньте на шестьдесят киловатт. 19-киловаттный у нас есть, да в нем толку немного, — солидно и наставительно, как подобает его должности, сказал Саня.

Чардынцев слушал их и тихо, с затаенной гордостью улыбался…

* * *

И снова безмолвно, одними лишь красками бушевала заря. По реке плыли золотые отблески заката. Далекие синие перелески затягивало паутиной тумана.

Почернелый от времени буксир, шумно пыхтя и выбрасывая из трубы невероятную массу дыма, тащил длинную вереницу плотов. Хлопотливая посудина, казалось, выбиваясь из последних сил, боролась с могучим течением.

На последнем плоту, по-татарски поджав под себя ноги, сидел Потап Дмитриевич, а Чардынцев, обнаженный по пояс, подкладывал щепу под котелок, подвешенный на трех березовых палках. Когда Чардынцев нагибался, под лопатками катались бугрышки мускулов. На груди и спине синели большие рубцы от ран.

— Я гляжу, полковник, ты на плотах, как на полатях, — добродушно усмехнулся в бороду председатель колхоза.

— Так я ж на плоту родился, — весело отозвался Чардынцев.

Острый запах ухи щекотал ноздри. За плотом, дрожа крыльями, неотступно летела чайка.

— А что, Старшинов нигде не объявлялся? — спросил вдруг Чардынцев. У него внезапно возникло желание взглянуть в бесцветные глаза этого старого паука.

— Как в воду канул. При самарском белом правительстве был он каким-то уполномоченным. А потом сгинул. Может, пристрелили, а может, где-нибудь втихомолку коптит небо, леший его знает!

— Может быть, — коротко вздохнул Чардынцев. — Потап Дмитриевич, я беседовал с комсомольцами, обижаются они на тебя.

— Это все Танюшка. Неугомона бесова! — с сердцем сказал председатель колхоза. — Сперва опытный участок дай ей под помидоры. В книжке где-то про новый сорт вычитала. Ну, выделил. А нынче вот какой ультиматум выдвинула: «Покупай, дядя Потап, духовой оркестр». «Дядя Потап обойдется и так! — отвечаю. — Этак вы все трудодни в духовую трубу выпустите. Перед колхозниками мне ответ держать, а не вам». Так поверишь ли, столько шуму подняла — деваться некуда! «В корне отсталое понятие у вас, дядя Потап! Колхозники желают на трудодень получать не только продукты и деньга, а и музыку. Праздники справлять, на свадьбах играть, передовиков привечать, опять же, для молодежи — танцы…» и пошла, и пошла! «А ежели, — говорит, — вы, по черствости души, против, так мы сами перед общим собранием колхоза вопрос поставим!» Слыхал? «По черствости души». Ну, что ты будешь делать!

Сдерживая улыбку, Чардынцев проговорил:

— Неудобно, если комсомольцы через голову председателя к собранию обратятся.

— Сам знаю, что неловко, да боюсь, — засмеют, — неуверенно ответил Потап Дмитриевич, — скажут, нет, чтобы еще автомашину прикупить, либо скота породистого, так и ты, старый дурень, за комсомолом плясать вприсядку.

— Уверен, что собрание тебя поддержит, — сказал Чардынцев. — Душа советского человека теперь музыки требует. Подумай, Потап Дмитриевич, какую лютую беду народ выдержал, свободу, счастье свое отстоял.

Чардынцев закашлял — часто и глухо. В легких нещадно колола пуля.

Потап Дмитриевич заметил, как покрылся испариной высокий лоб Чардынцева, и разом побелело лицо.

— Пожалуй, и верно. Придется на правлении обмозговать… — сказал он тихо и смущенно умолк.

— Потап Дмитриевич, ты, говорят, бывал на Енисее? — В глазах Чардынцева проплыли лукавые огоньки: он вспомнил совет деда Никифора.

— Бывал на Енисее, бывал, и горькой ухи там немало похлебал, — живо отозвался Потап Дмитриевич и с видимым удовольствием разгладил усы. — Ежели не лень, полковник, послушай…

— Давай, давай! Пока рассказываешь, глядишь, и уха сварится.

— Было это годов тридцать назад, — начал Потап Дмитриевич. — Загнало нас с отцом лихо на край земли, к самому Турухану. Места там бедные: трава — ягель, да камни-валуны. Пустошь. Безлюдье. В Турухане, тебе известно, ссылка была.

Отец мой, бывало, говорит ссыльным:

— И мы с Потапом ссыльные. Потому как у нас тоже борьба. Да только свой царь у нас, позлее вашего, не гляди, что имя у него бабье — нужда.

Смеялись ссыльные.

— Твой царь родня нашему!

Раз на вечерней зорьке ловили мы рыбу в глухой заводи Енисея. Хлопот было невпроворот: за бреднем следи да на берег поглядывай — известное дело — самовольный лов!

Пуще всех пристава Кибирова мы боялись. Лютый он был, ведьмин сын! Увидит, ногами топает, орет:

— Кто дозволил здесь промышлять? Вид на жительство предъявить!

— Наш вид далеко лежит, — отсель не видать, — отвечал отец. А потом, оробев от смелости своей, виновато частил: — Ваше благородие, зверь, — и тот жить здесь не хочет. А мы по своей воле.

— То-то и оно, что по своей воле. А имеешь ты право, собачий лоб, волю-то свою иметь?!

Весь улов до последней плотички забирал, окаянный! Ну, ловим, стало быть. Сперва́-наперво рыба шла складно. Да на беду Енисей осерчал — потемнел, запенился, шибкая волна пошла. Чуем, полегчал наш бредень.

— Сызнова порвала! — догадался отец.

Вытащили на берег, — верно, ушла рыба. Бредень-то у нас был ветхий, чиненный вдоль и поперек.

Бранится старик, грозит кулаками неведомо кому, да что толку-то! Помню, так озлился я на нашу проклятущую жизнь, что попадись в ту пору на глаза сам пристав Кибиров — не уйти бы от греха!

И тут увидали мы, что к нам шел человек. Был он невысок и широк в плечах. В синей русской рубахе и темных брюках, заправленных в козловые сапоги. Молодой.

Боялись мы в ту пору человека, ох, как боялись!

А он подошел, снял картуз, и светлые кудри рассыпались на лбу. Сам будто веселый, а глаза сторожкие, опасливые.

— Добрый вечер! Бог помощь!

— Добро пожаловать, господин, — отозвался отец. Я молчал. — А доброго-то мало, господин. Вишь, Енисей разыгрался! Вся рыба со страху на дно ушла.

— Какая рыба… Иной рыбине в такую бурю — праздник!

Насторожился я. Куда, думаю, клонит? Гляжу, и старик мой глаза прищурил, рукой бороду стал пощипывать.

— Мудрено говоришь, господин.

Человек помолчал, потом сказал тихо:

— Ссыльный я.

— Это и так видать. Ну, и чего тебя носит, мил-человек, в такую непогодь!

Язык у старика был острый, глаз и того острей, — не гляди, что-дед — и любил он человека пощупать, поворочать его во все стороны, да поглядеть, из какого материалу он сделан.

Ссыльный сызнова зорко глянул нам в глаза, будто примеряясь, можно ли нам доверить, и быстро спросил:

— На ту сторону… перевезете?

— Бежать? — догадался отец. — Эка чего надумал! Сидел бы на печи, мил-человек, да ждал, покуда срок выйдет.

— Долго ждать! — усмехнулся ссыльный.

— Запалить бы костер, — поежился отец, не отвечая на вопрос ссыльного, — да боязно: стражники в незваные гости придут.

— Давайте погреемся дымком, — сказал ссыльный, — знаете, присловье есть солдатское: солдаты шилом бреются, солдаты дымом греются. — Он вынул кисет, дал нам по щепотке табаку, потом долго и терпеливо высекал трутнем огонь.

Старик потянул и давай кашлять, даже слезу вышибло. Ссыльный засмеялся и поглядел на меня:

— Больные этим табаком хворь выгоняют, злые — злость.

— Думаешь, я от этого добрей стану? — ответил я. — Накорми, тогда, может, и душа помягчеет.

— Может, он сам с голодухи прибаутки, ровно семечки, грызет, — сказал отец и позвал ссыльного в шалаш.

Я поглядел на Енисей. Тяжелые, темные волны подымались на реке. На гребнях кипела пена.

— Ты какой грех на душу принял? Чать, убил кого? — спросил отец, запалив коптилку.

— Политический я, — ответил ссыльный.

— А-а… За власть, мил-человек, боролся?

— За народ. Чтоб лучше жилось людям. Таким, как вы.

Отец от смеха закашлялся.

— Ты хочешь перевернуть леща на другой бок: чтоб царь, к примеру, ловил рыбу, а мы с Потапом ели?

— К примеру, — усмехнулся ссыльный. — А бредешок-то у вас дрянной. Чинить надо.

— Чинить! — злобно откликнулся я, будто меня кто за сердце ущипнул, — веревку свить из него да повеситься!

Злой я был, беда! На людей, на весь белый свет. Нужда на плечи давила.

— Чем труднее человеку, тем выше он голову держать должен, — сказал ссыльный, не сводя с меня глаз, — не давай горбу расти!

— И-и, мил-человек, горб-то у него давно вырос, да поистерся весь! — горько хмыкнул отец.

Ссыльный глядел на меня и говорил:

— Злость в тебе настоялась, как хмель в вине. Да только темная она, слепая. В пятнадцатом году царские палачи товарища моего во дворе тюрьмы повесили Я видал его перед казнью. Сколько в нем охоты жить было! А ведь прошлый путь его был, небось, потяжелее твоего.

— Прошлый путь и баран знает, — вмешался отец, — где наследил, там и дорога. А ты покажь, мил-человек куда идти?

Ссыльный прищурился:

— Сказывай, как прежде шел, тогда видно станет какой путь впереди осилишь. Может ты… вслед за бараном двигался.

Изволь, — довольно поморщился отец. — И насчет барана ты меня того, крепко ущучил! Ну, слушай.

На Волге рыбачили мы. Да еще на Каме-реке. А там нашего брата, ровно костей в щучьем хвосту. Трепала нас нужда, мыкала, будто лодку рыбацкую в штормовую погоду. Вот и пошли мы счастья искать.

А куда идти? Туда, где людей поменьше. Человека, известно, пуще волка бояться надо. На север и подались.

Шли, шли, а счастья — и следа не видать. Горя да беды, что в поле лебеды, а счастья — у кого ни пытали, — никто не слыхал. Гнали мимо нас этапом каторжных. Гремят колодками да цепями, молчат. Либо песни поют, долгие, невеселые, ровно та дорога, какою их гонят.

Иной колодник спросит:

— А вы куда?

— Счастья искать, — отвечаем.

— Так это не в ту сторону, — говорят и смеются. — Вот, счастья искамши, мы до самого Турухана и дошли.

— А ведь правду колодники говорили, — вздохнул ссыльный, — не в ту сторону.

— Врали они! Хошь в какую сторону иди, не найдешь его, счастья-то.

— Есть счастье! — твердо сказал ссыльный. — Только его не искать надо, — счастье никто не обронит, — а добывать. Там на Волге и добывать его. Нужно много в жизни руды переворошить, чтоб добыть один золотник счастья. Так-то! — Он помолчал, потом тихо добавил: — А людей бояться не надо.

— Поди, Потапка, сыми переметы. Порвет, — беспокойно промолвил отец.

Енисей расходился не на шутку. Волны бешено кидались друг на дружку. Вода будто кипела кругом.

Когда я воротился, ссыльный вышел из шалаша. Глаза его блестели. Отец глядел на меня строго и жалостливо. — Перевезешь его на тот берег.

— Ты в своем уме ли, батя? Погляди, что на Енисее!

— Вижу. А перевезти надо. Нельзя ему здесь, на задворье.

— Пущай Енисей угомонится.

— Нельзя. Поймают его. Надо нынче же, покуда стражники в избах хоронятся.

— Не повезу я! Енисей больно расходился, зашибет!

— Эх, Потапка! Крепкое у тебя тело, а сердце — что у воробья, — донимал меня попреками старик. — Перевез бы я его сам, да руки мои не сладят с рекой.

— Много их, ссыльных-то! За каждого с Енисеем драться.

— Ты погляди на него, — будто в ем самом Енисей кипит. Потапка, слышь, Потапка! — кричал старик, и ветер закидывал его белую бороду на плечо. — Енисея боишься, а он… за нас с тобой. Злость из тебя, видать, мозг выпила, как землеройка из карпа! Слепой ты, Потап, слепой!

Лодка кидалась, билась на волнах.

— Будь ты проклят, анафема! — дико закричал старик и побежал к лодке.

Рванулся я, словно бы ветром меня толкнуло. Прыгнул в лодку, весла в уключины вставил. Силы смолоду много было. Это нынче я много перьев порастерял, будто тетерев при линьке.

Ссыльный сел в лодку.

— А там… на том берегу… не пропадешь ты один? — громко спросил его отец. — Заплутаешься да в трясине утопнешь.

— Там друзья.

— Ишь ты! Везде у тебя родня.

— В добром деле друзей много!

— Ты бы имячко на память оставил, — сказал вдруг отец, вытирая глаза.

— Завтра узнаешь. Когда искать меня станут!

Ссыльный схватил его руку, крепко пожал.

— Спасибо, отец!

— Будь счастлив! С богом! — крикнул старик и, перекрестившись, толкнул лодку…

И-эх, и швыряло нас, эх, и кидало в ревучей пучине! Видал я бури на Волге, — свирепой она бывает, матушка, — но Енисей, дьявол, злее!

Тот, кого я вез, зорко вглядывался в набегавшую волну, крепко держал руль. Потом наступила темень.

«Далеко ли до берега? — думал я в страхе, — не подвели бы руки… неметь начинают… мочи нет плыть дальше…» Да, эту ночь я запомнил на всю жизнь!

Не знаю, сколько мы промаялись с неистовой рекой, только когда выбросило нас на берег, мы разом выскочили из лодки и, помню, подумалось мне тогда, что ничего нет лучше на свете, как ходить по матушке-земле.

— Ка-ак он нас… Енисей-то, а! — сказал ссыльный, задыхаясь, когда мы привязали лодку. И засмеялся — неудержно, широко. — А все-таки мы сильнее! Умом да сердцем силен человек.

Прозябли мы. Он покопался в карманах.

— Покурить бы… Эх… промокло все.

Енисей с тяжким шипом бил размашистыми, стылыми волнами, — глухо стонал, ошалело кидался на берег, лютуя на нашу удачу.

Ссыльный что-то сказал, да не расслышал я за воем бури, потом крепко обнял меня за плечи.

— Прощай, Потап. Может, не увидимся. Подымай руду жизни. Добывай счастье. Ты сумеешь!

— А фамилия ссыльного так и осталась неизвестной? — нетерпеливо спросил Чардынцев.

Заря погасла. И небо, и земля словно были покрыты синим пеплом.

— Наутро, — продолжал Потап Дмитриевич, — когда Енисей угомонился, я воротился в станок. Стражники бегали из избы в избу. Искали. Пристав Кибиров, заикаясь от страха и досады, сипел:

— Бежал матерый большевик. Второй побег совершает. Фамилия ему Булатов. Кто поможет изловить — большие деньги получит.

Мы с отцом только переглядываемся да прячем радость за пазуху: поди, пристав, излови тучку в небе либо ветер в поле…

Горячие капли кипящей ухи жалили Чардынцева в лицо и грудь, но он не отодвигался, захваченный рассказом.

— В сорок пятом году привелось мне быть на областной конференции колхозников. Первое слово для доклада дали новому секретарю обкома партии товарищу Булатову. Я, конешно дело, глазами щупаю весь президиум — который здесь Булатов-то?

Гляжу, подходит к трибуне широкий в плечах человек, и как глянул он на нас, меня будто огнем опалило: он! «Он самый! — тормошу я соседнего делегата за плечо, — он самый, товарищ Булатов! Ах, мать честная, до чего же здорово!» А тот делегат не знает, в чем дело, лицо вытянул и подумал, верно: «Умом тронутый маленько. И как такого делегатом выбрали?». Ну, по правде тебе сказать, доклад я плохо слушал. Так перед моими глазами енисейская та ночка и стояла!

Когда перерыв объявили, окружили делегаты секретаря обкома, вопросы стали задавать. Подошел и я. Вгляделся я в него — голова седая, морщин на лице много, а глаза как тридцать лет назад — молодые, веселые.

— А вы что молчите? У вас как дела? — спрашивает вдруг меня товарищ Булатов.

Устыдился я. Слова, что собирался сказать, разбежались, ровно муравьи.

Потом нахлынуло на меня что-то, душу волной теплой окатило…

— Помните, товарищ Булатов… бурю на Енисее?

Гляжу, будто солнце прошлось по его лицу.

— Потап?! Стало быть, верна пословица: гора с горою не сойдется, а человек с человеком встретится.

Удивился я: имя запомнил! Сколько людей перед ним прошло, сколько лет сменилось, а меня, простого рыбака с Енисея, запомнил!

Обнял он меня крепко, посадил рядом и ну расспрашивать, — про батьку, про то, как жили, и что сейчас делаю.

— Как вы тогда, товарищ Булатов, благополучно добрались, а то пристав Кибиров беспокоился, — пошутил я.

— Добрался, — засмеялся он, — в селе Монастырском совещание большевиков-ссыльных было. Сталин собирал. Вот и пришлось бежать. Не у пристава же Кибирова разрешение спрашивать.

Подумал я: на совещание! Это за двести-то верст, по бездорожью, таясь от стражников, одному. А чего стоило перебраться через Енисей, до сих пор еще память жива!

Вот и диву даешься иной раз: зовешь какого-нибудь отсталого хлопца на собрание колхоза, — не дозовешься. А ему, мамкину сыну, только улицу перейти!

Рассказал я товарищу Булатову про наш колхоз, про трудности, что стояли на пути.

— Вот что, Потап, — положил он мне на плечо руку, — как тогда на Енисее, так и сейчас скажу я тебе: счастье сверху не лежит. Подымай руду жизни. Трудом добывай счастье!

Потап Дмитриевич умолк. На задумчиво-строгом лице Чардынцева дрожали багровые отсветы костра…

Глава третья

Мишин вылетел в Москву рано утром и в тот же день был принят заместителем министра. Спешность вызова и многозначительность тона начальника главка, передававшего это распоряжение по телефону, влили в душу Семена Павловича новый заряд бодрости. Он любил большие ответственные дела, в которых можно было проявить сметку, находчивость и твердость воли. И чем больше риска требовало дело, чем труднее и беспокойнее оно было, тем светлее играла знающая себе цену улыбка в углах его рта.

В министерстве удивлялись его необычайной способности находить выход из самых, казалось бы, безнадежных положений.

Он мыслил быстро, дерзко, решительно и на заводе многие инженеры не могли угнаться за директором.

Жена его — Машенька, женщина, наделенная щедрой фантазией, придумывала самые различные домашние задания и каждый раз при поездке Семена Павловича в Москву составляла длинный список покупок, который он в шутку называл «испытанием нервов на прочность».

Вернувшись домой с двумя-тремя покупками, он говорил, сокрушенно разводя руками:

— Маша, ты вышла из рамок нашего бюджета.

— Знаю, что тебя не перехитришь, — смеясь, отвечала жена.

Теперь, сидя в кабинете заместителя министра, Семен Павлович с нетерпением ждал, что тот скажет. Заместителю министра было за пятьдесят. Крупное, морщинистое лицо оживляли большие карие глаза.

— Ты что-то похудел, Семен Павлович, на охоту, верно, не в меру ретив.

— Грешен, Александр Николаевич. Летчики мои новую охоту придумали. С самолета на волков. Презанятная штука!

— С самолета? Первый раз слышу.

— То-то и оно, что первый раз. Нашлись уже противники. «Ты, — говорят, — потатчик вредным вымыслам. Можно дров наломать». А то осторожненьким этим человекам невдомек, что один самолет за зиму сотню волков истребил! — Мишин увлекся, и густой сильный голос его зарокотал столь громко, что ожидавшие приема в соседней комнате переглянулись с невольным восхищением: «Смелый мужик! Гремит, как у себя дома…»

Заместитель министра молча любовался Мишиным. «Энергичен! Не зря мы остановились на этой кандидатуре. А ну-ка шарахну неожиданностью. Посмотрим, куда прыгнет стрелка его настроения». Отыскивая на столе какую-то бумагу, Александр Николаевич проговорил:

— С волками разберемся. Я сам болельщик этого дела. Но вызвали мы тебя, дорогой мой, по чрезвычайному вопросу. — Он заметил, как сразу выпрямился в кресле и напряженно застыл Мишин. — Вчера состоялось заседание Совета Министров. Председательствовал товарищ Сталин. Тебе поручено производство… самоходных комбайнов.

Мишин откинулся на спинку кресла, удивленно округлил глаза. Заместитель министра весело сощурился:

— Я не оговорился. Тебе предстоит осуществить полную реконструкцию завода и наладить серийное производство полевых кораблей… — Он сделал паузу, подбирая подходящее слово — …в необычайно короткие сроки. Достаточно сказать, что есть решение Центрального Комитета партии о выпуске в нынешнем же году шестисот самоходных комбайнов, из них триста падает на твою долю.

У Мишина перехватило дыхание, и в первую минуту он не знал, что ответить. Смелость задания показалась фантастической.

Вспомнилось… Он стоял вместе с Александром Николаевичем в кабинете наркома. Мишин докладывал об успешном окончании эвакуации завода.

Нарком мягко ступал по широкому ковру и слушал, играя левой бровью. За окнами прощально пестрели яркие краски осени сорок первого года…

Мишин волновался, глотал слова, сбивался.

— Когда начнете серийный выпуск машин? — спросил нарком, внимательно глянув на Мишина.

Этот вопрос застиг Мишина врасплох. Он только что закончил колоссальную, как ему казалось, работу по эвакуации завода и к решению второй половины задачи еще не приступал. Не успел. Последние эшелоны с оборудованием и людьми были еще в пути, а тем, кто выгрузился на новую площадку завода, нехватало жилья, труб, дюраля, эмалита.

Листовой стали не было вовсе: заводы-поставщики тоже колесили еще по необъятным просторам восточной части страны.

— Мы предполагаем…

— Предполагают, когда идут на охоту, товарищ Мишин. А нам нужен точный и определенный срок.

Нарком остановился, пристально вглядываясь в лицо Мишина.

— Мне Александр Николаевич характеризовал вас как энергичного и дальновидного директора, а вы, оказывается, занимаясь эвакуацией завода, вперед не смотрели.

Мишин почувствовал, как прилипла к спине рубашка. Лицо рдело невыносимо жарким пламенем стыда.

— Итак, какой срок нужен вам, чтобы начать выпуск самолетов?

Мишин умел рисковать. Смелости ему прикупать не требовалось.

— Три месяца, — сказал он решительно и покосился на заместителя наркома: не усомнился бы Александр Николаевич в реальности срока, а уж он, Мишин, найдет пути, как выполнить свое обещание.

— Три месяца, — тихо повторил нарком, и вдруг Мишин услышал слова, от которых похолодело у него внутри: — Гитлеровцев это вполне устроит. — Нарком подошел поближе, и Мишин увидал синеватые мешки под усталыми глазами — следы бессонных ночей. — Вы должны управиться за один месяц, товарищ Мишин. — Нарком подошел еще ближе. — И вот вам мой совет: соберите рабочих, инженеров, техников и скажите: Государственный Комитет Обороны просит выполнить задание Родины в месячный срок. Можете не сомневаться, советские люди сделают все возможное, — он светло и как-то очень молодо улыбнулся, — и даже невозможное!

— Сделаем! — с силой, как клятву, произнес Мишин.

Нарком крепко пожал ему руку и, переглянувшись с заместителем, весело сказал:

— Я начинаю верить в характеристику, данную вам Александром Николаевичем.

Выйдя из кабинета наркома, Мишин все еще ощущал теплоту и силу его рукопожатия.

— Александр Николаевич, — сказал он, — меня особенно смутили слова наркома: «предполагают, когда идут на охоту». Выходит, ему известно про мое баловство?

— Известно, — простодушно признался Александр Николаевич. — Я ему однажды рассказывал, как мы с тобой на медведя ходили. Вот он тебе и припомнил.

— Ох, зря вы это, Александр Николаевич, — огорченно вздохнул Мишин.

— Ничего. Он охотников обожает. Особенно таких, кто умеет держать слово.

Слово Мишин сдержал…

Все это встало теперь в памяти Мишина со всеми мельчайшими подробностями. Он быстро поднялся и, смущенно кашлянув, сказал тихо, но очень решительно:

— Сделаем!

Александр Николаевич вышел из-за стола.

— Мы ходатайствуем перед Правительством о выделении тебе известной суммы денег на реконструкцию. — Он положил руку на плечо Мишину. — Но основной капитал…

— Люди! — уверенно подсказал Мишин.

— Правильно понимаешь! Это залог того, что ты справишься. Ну, передай привет всему коллективу завода. Желаю успеха!

Мишин уже выходил из кабинета, когда Александр Николаевич его окликнул:

— Постой! Ну, что ты будешь делать, замминистра, — а память девичья, — он пригнулся, доставая что-то из нижнего ящика стола.

Мишин увидал большой пакет из плотной розовой бумаги.

— Вчера в Мосторге покупал я жене цветных ниток. Да вспомнил, что и твоя Машенька рукодельница. Вот, бери. Полный набор цветов для вышивания… художественная работа!

Мишин, покраснев, стал отказываться.

— Бери, бери. Вышивание, слыхал я, укрепляет женские нервы. Я это к тому говорю, что управляться с таким муженьком, как ты, — судьбина тяжелая.

Вечером Мишин вызвал к телефону главного инженера и вместе с ним наметил состав бригады конструкторов и технологов, которая должна была выехать в Ростов на завод Ростсельмаш для изучения опыта комбайностроения. Другая бригада направлялась в Москву за чертежами.

В конце разговора главный инженер спросил:

— Семен Павлович… это, конечно, код?

Он намекал на слово «комбайн», понимая под ним новую конструкцию самолета.

Мишин расхохотался от упорной недоверчивости Солнцева.

— Послушай, Александр Иванович, — сказал Мишин, в голосе его появились басовитые нотки. — Я бы тебе сейчас такой сказал «код»! Да счастье твое, телефонной барышни стесняюсь!..

В гостинице Мишин велел летчику Бирину запросить сводку погоды по маршруту Москва — Ростов.

Бирин, любопытно блеснув янтарными глазами, осторожно спросил:

— Если не секрет, по какому делу, Семен Палыч?

— Не секрет, — улыбнулся директор, — полетим изучать новый корабль. Степной, правда. Комбайн.

Густые брови Бирина поднялись на середину лба, от удивления он даже присвистнул:

— Вот так разворот. На все сто восемьдесят градусов!

* * *

С крутого волжского берега открывался вид на рабочий поселок: многоэтажные белые дома с ажурными, будто резными из слоновой кости, балкончиками тихо плыли в густой зелени садов. Слева желтоватой подковой выгнулся стадион, и рядом уходила в небо железная вышка с розовым куполом парашюта. Здесь все было новым, старым осталось только одно название — поселок.

Сходя с трамвая, Чардынцев тронул Потапа Дмитриевича за плечо:

— Тут поблизости живет мой фронтовой товарищ. Я обещал навестить.

— Весь день еще впереди, — с откровенным неудовольствием отозвался Потап Дмитриевич. — Друзей навещают к вечеру. А начальство, Алексей Степанович, завсегда с утра застать можно. Вот заковыка в чем.

— Нет, — сказал Чардынцев, — начальства много, а товарищ в этом городе у меня один. Зайдем!

Адрес был записан в блокноте, но Чардынцев хорошо его помнил. Дверь отворила Анна. Глаза ее стали большими-большими, в них, как в весеннем небе, густела знакомая синева.

— Алексей Степанович!

— Он самый! — сказал Чардынцев, смеясь и пожимая ей руку. — Только немного получилось не так, как обещал: нет батареи бутылок, нет общего друга нашего — Феди Сухова.

— Где же он?

— Право, не знаю. Года два тому назад он был военным губернатором где-то в Германии.

— Ха-ха-ха! Представляю его губернатором! — громко засмеялась Анна. Ей вторил басовитый хохоток Чардынцева.

— Что же я! — спохватилась вдруг Анна. — Держу гостей у порога.

— И я хорош! — в тон ей проговорил Чардынцев, — не представил, знакомьтесь: Потап Дмитриевич.

Потап Дмитриевич с неожиданной для его возраста ловкостью шагнул к хозяйке и протянул ей руку.

— Проходите, пожалуйста, — пригласила она, распахивая дверь в одну из комнат.

Снова обступил Чардынцева уют счастливой семьи, уют, казавшийся ему всегда недосягаемо чужим.

Как и все люди с очень богатым и ярким совместным прошлым, они почти не касались словами этого прошлого, ибо оно ощутимо присутствовало во взглядах, в улыбках, в самом воздухе давно желанной встречи.

— А где Николай Петрович? Уже на работе? — спросил Чардынцев.

— Вы помните даже его имя? — ответила Анна вопросом же.

— Хороших людей грешно не помнить.

— Но ведь вы его совсем не знаете.

— Зато я знаю вас.

— Разве этого достаточно?

— Вполне. Муж Анны Сергеевны не может быть плохим человеком! — Оба рассмеялись.

— Николай еще не вернулся из Москвы, — сказала Анна, накрывая на стол белую скатерть.

— Жаль! Не пришлось познакомиться, — подосадовал он. — Вы работаете, конечно? На заводе?

— На заводе, — кивнула Анна и пристально взглянула ему в глаза. Тревожная заботливость светилась в ее взгляде. — Вы все спрашиваете, товарищ полковник. А о себе молчок?

Он грустно улыбнулся.

— Что же о себе? Я ведь теперь в отставке, Анна Сергеевна. Собираюсь в Сочи… лечиться… Да вот Потап Дмитриевич уговорил помочь генератор достать для колхозной гидростанции.

— А как же вы ему поможете? — спросила Анна, притворившись, что не расслышала слов Чардынцева об отставке. — Генератор — такой предмет, который отпускается по плану.

— По плану! — вспыхнул Потап Дмитриевич, до этого степенно молчавший. — Контора Сельэлектро, когда план составляла, про наш колхоз в последний черед вспомнила. А нам дожидаться — не резон. Нам нынче без электричества — пробка!

— Так раньше управлялись? — спросила Анна, просияв своей мягкой улыбкой.

— Раньше, извиняюсь, нам не в пример, — вежливо и коротко отпарировал Потап Дмитриевич.

— Верно, очень верно! — сказала Анна и покраснела. Чардынцев смотрел на нее с выражением: «Вот мы какие!»

— Постойте-ка! — быстро произнесла Анна. — А к нашему директору вы не обращались?

— Нет.

Она взглянула на часы.

— Идемте!

— Куда? — спросил Чардынцев, озадаченный ее поспешностью.

— К директору. Он уже, видимо, встал.

— Как? Домой? — удивился Чардынцев.

— Конечно. Семен Павлович живет этажом ниже.

— Ваша решительность мне всегда нравилась! — воскликнул Чардынцев. — Пошли, Потап Дмитриевич. Что там ни говори, а иметь друзей — превосходно!

Директор сидел за столом в белой накрахмаленной сорочке, затянутый подтяжками, сверкающими никелем замков.

— Доброе утро, Семен Павлович! Прошу не сетовать на неожиданное вторжение, — смущенно проговорила Анна.

— И со столь многочисленными силами, — добавил Чардынцев..

— Что ж, элемент внезапности на вашей стороне, — засмеялся Мишин. — Это уже половина успеха. Прошу садиться.

К Мишину подскочила жена с пристыживающим полушопотом:

— Надень пиджак. Неприлично!

— А не ставить тарелки на стол для гостей — прилично? — в тон ей, но неожиданно громко спросил Мишин.

— Что вы, что вы! — хором запротестовали пришедшие, спасая жену директора завода от невыносимого смущения. — Какие мы гости! Мы по одному вопросу.

— Давайте познакомимся, — деловито сказал Мишин, надевая пиджак.

— Потап Дмитриевич, председатель колхоза, — представила Анна, — полковник Чардынцев.

— В отставке, — добавил Алексей Степанович.

Услыхав эту фамилию, директор взглянул на Анну. «Тот самый?» — говорил его загоревшийся взгляд.

Анна рассказывала ему о полковнике Чардынцеве, ее командире дивизии.

— Очень приятно. Оч-чень! — с какой-то сердечной сочностью в голосе сказал Мишин, пожимая Чардынцеву руку.

— Семен Павлович, — начал Чардынцев, — по рекомендации Анны Сергеевны, мы решили обратиться к вам за советом, а, может быть, и за непосредственной помощью. Дело в том, что колхоз «Светлые огни» начал строительство гидроэлектростанции, и так как он на несколько лет опередил план местных электрификаторов, эти горемыки отказываются снабдить строителей генератором и электромоторами.

— Сколько средств убухали, а теперь, вишь, пробка получилась, — с досадой добавил Потап Дмитриевич.

— Найдем, — сказал Мишин, снисходительно улыбнувшись, будто речь шла о предмете до того незначительном, что не стоило тратить время на его обсуждение.

Потап Дмитриевич растроганно заморгал глазами.

— Перейдем ко второму вопросу, — продолжал Мишин. — Простите, товарищ полковник, за вторжение, так сказать, в вашу личную жизнь. Но раз уж вы вторглись в мой дом, — терпите.

— Ну-ну, — ответил Чардынцев. — После того стремительного успеха, что мы с Потапом Дмитриевичем сейчас одержали, нас трудно чем-либо огорчить.

Ему понравилось непроходящее веселое выражение в темнокарих глазах Мишина.

— Вы вышли в отставку по болезни?

— Да. Вернее будет сказать, что меня вывели. Сам не ушел бы.

— И теперь поедете лечиться?

Чардынцев утвердительно кивнул головой.

— Простите, куда именно?

— Советуют в Сочи…

— А потом?

— Что потом? — не понял Чардынцев.

— А потом что делать станете?

Чардынцев отвел взгляд.

— Простите, Алексей Степанович, — звонким, на высокой ноте голосом проговорила Анна. — Простите, но мне кажется, что вы слишком болезненно восприняли свою неудачу!

— И вы в агрессоры? — пытался пошутить Чардынцев, но лицо его было бледным и строгим.

— Чардынцев в отставке! — продолжала Анна, не сводя с него осуждающего взгляда. — Мне, знавшую его несгибаемым, кремневым в самые тяжкие годы испытаний, — не хочется верить.

— Ой-ой, это уже напоминает некролог, — мрачно усмехнулся Чардынцев.

— В этом виноваты вы сами! — уже гневно бросила Анна.

Он туго провел рукой по волосам, медленно ответил:

— Вы правы. Я слишком долго переживаю свою боль. Это не делает, конечно, мне чести.

— Узнаю своего командира дивизии, — облегченно вздохнула Анна.

— А что молчит наш директор? Или он собирает данные об уязвимых местах противника? — заметно повеселев, спросил Чардынцев.

— Вы не ответили на мой вопрос, Алексей Степанович. Что вы намерены делать после курорта?

— Жить.

— То-есть?

Чардынцев встал. В груди резко кольнуло, но он, подавляя боль, громко ответил:

— Работать, дорогой товарищ директор. Работать! В этом ведь вся прелесть жизни, не так ли?

— В таком случае, прошу садиться. У меня есть деловое предложение. — Мишин подошел к Чардынцеву, с ласковой силой усадил его на стул. — Алексей Степанович! Оставайтесь у меня на заводе.

— Я ведь солдат, товарищ директор.

— Солдаты мне и нужны. Спросите у Анны Сергеевны, какие баталии мы здесь ведем.

— Алексей Степанович, — вмешалась в разговор Анна. — Вы помните, у Сухова был ординарец, — невысокий такой, коренастый паренек, его, кажется, Ваней звали?

— Ну, ну, Ваня Никифоров.

— Да, да, Никифоров. Так он здесь, на заводе. Стахановец.

— Вот как? Молодец! — отозвался Чардынцев, потом, быстро глянув на Анну, лукаво прищурился: — Анна Сергеевна, вы, кажется, перебежали в лагерь противника?! — Он кивнул головой в сторону Мишина. — Напрасно уговариваете, друзья мои. Едва ли я буду здесь полезен.

— Алексей Степаныч! Пойми! — настойчиво проговорил Мишин, неожиданно переходя на «ты». — Если я ухватился за человека, стало быть, он стоющий человек. Верь моему опыту!

Подчиняясь простоте и обаянию Мишина, Чардынцев спросил, также переходя на «ты».

— На какой же участок ты меня метишь?

— Я вчера был у Булатова. «Есть, — говорит, — подходящая кандидатура на партийную работу…» И я теперь убедился — подходящая!

В глазах Мишина была веселая уверенность.

«Этот хитрый дядька везет, должно быть, на своей спине немалую тяжесть. И все с улыбочкой, играючи!» — подумал Чардынцев и, не сдержав внезапно охватившей его радости, быстро ответил:

— Согласен!

— Маша! — крикнул Мишин так громко, что жена, выскользнувшая из соседней комнаты, испуганно остановила его:

— Тише! Детей разбудишь.

— Машенька, неси сюда быстрей еще три тарелочки и вилки! — Он подмигнул Чардынцеву. — Надо закрепиться, так сказать, на достигнутом рубеже.

Глава четвертая

Ветер, своевольный и взбалмошный, с утра бродил по городу. У вокзала весело аукнулся с паровозами, в парке побалагурил с кудрявыми липками, шутливо схватился в рукопашную с высоким тополем и сорвал с него охапку зеленых листьев, на шестом этаже заводской новостройки потрепал по щеке смуглую бетонщицу. Ветер нес с собой медвяный запах цветов и луговых трав, щедрость солнца, песенные звоны ручьев. Люди встречали его, как доброго знакомого…

Радиоузел передавал объявление: в пять часов вечера состоится митинг. После гудка, со всех концов завода потянулись к сборочному цеху группы людей.

Никто не знал точно, о чем пойдет речь, но многие догадывались, что будет объявлено о новом задании, так как Мишин, по слухам, ездил в Москву именно за этим.

Гусев стоял у трибуны и глядел, как просторная громадина цеха быстро заполнялась народом. Так собирались они всегда, когда заводу приходилось, брать новый подъем.

Сотни плеч подпирали твое плечо, тысячи глаз лучились упрямым и чистым светом, и ты набирался силы для нелегких дел.

Перед самым началом митинга на завод приехал секретарь обкома партии Булатов.

Сидя в президиуме, он вполголоса беседовал с Мишиным и одновременно, отыскав взглядом среди огромной аудитории то одного, то другого человека, приветливо кивал головой, — он знал близко многих инженеров и рабочих.

Гусев открыл митинг и предоставил слово директору завода. Мишин вышел к трибуне в своем «парадном», как он его называл, из тонкого синего бостона костюме, с орденами Ленина и Красного Знамени на лацкане пиджака. Глянул в напряженно-притихшую глубину цеха и широко улыбнулся:

— Хорошо глядеть на завод — я имею в виду людей, — когда все собраны вместе и ты видишь великую силу коллектива!

От задушевных слов директора по рядам ветерком пробежало волнение.

— Товарищи! Правительство и лично Иосиф Виссарионович поручили нашему заводу в кратчайший срок освоить и начать выпуск сложной машины — самоходного комбайна «С-4».

Мишин внимательно обвел всех глазами. Люди смущенно покашливали, перебрасывались отрывистыми словами.

Главный технолог Сладковский — статный, с тонкими чертами лица и немигающими зеленоватыми глазами, так круто изогнул брови, что они как два вопросительных знака выглядывали из-за очков.

— Я вижу в глазах у некоторых удивление, — усмехнулся Мишин, — делали, мол, самолеты, а тут вдруг комбайн. Не круто ли поворачиваем?

Была война — мы строили машины, несшие смерть захватчикам, теперь, волею партии, мы будем создавать машины, облегчающие труд нашего колхозного крестьянства, несущие изобилие продуктов советской стране!

И вдруг будто от взрыва дрогнул сборочный цех. Тысячи людей с силой ударили в ладоши. Улыбки, споря с солнечными бликами, осветили лица.

Какой-то парнишка, взобравшись к самым стропилам стеклянной кровли, выждав, когда утихнет гул аплодисментов, тонким и чистым голосом крикнул:

— Даешь новое задание!

Раскаты грома снова понеслись по цеху. Многие, закинув назад головы, одобрительно махали руками парнишке, который теперь был словно обрызган весь солнцем.

Директор сошел с трибуны, сопровождаемый теплыми взглядами рабочих. Его любили за энергичную, веселую хватку в работе, за чуткое, по-русски щедрое на доброту сердце.

Сладковский зябко повел плечами. Трибуна, как лодка в тумане, проплыла перед глазами. Он снял очки и, вынув носовой платок, стал им медленно протирать запотевшие стекла. «Значит, комбайны. Со старым производством покончено…» — думал он, потерянно опустив плечи. Он до сих пор не верил. Даже получив с ростовского завода технологию производства самоходного комбайна, Сладковский надеялся, что этим будет заниматься какой-нибудь один цех, на худой конец, — филиал завода.

Теперь, после выступления Мишина, все прояснилось. Но в душе Сладковского бродили черные тучи: он привык к технологии самолетостроения, известной ему с институтской скамьи. И хотя жизнь и вносила каждый дань что-то новое, выдвигая свои требования перед ним, главным технологом, но он как-то приловчился обходить это новое, как обходят шумные и опасные перекрестки.

Зато когда Сладковский садился на старого, объезженного конька своего опыта, он чувствовал себя превосходно. Все было заранее разработано еще до него, технологические карты скреплены подписями и печатями предшественников и от него требовалось лишь утверждать отдельные усовершенствования, которые разрабатывали в цехах сами рабочие либо технологи его отдела.

Теперь же ему самому предстояло действовать в незнакомой области; да еще обеспечить освоение заводом машины в совершенно нереальные сроки.

А тут еще этот парторг технических отделов Бакшанов, который сует нос не в свое дело. Покажи ему технологические карты, да то ему в них не нравится, это не годится, там можно производственный цикл сократить, здесь надо взять поправку на передовой опыт — и точит, точит терпение Сладковского.

По существу, надо было разрабатывать новую технологию, и где-то глубоко в душе Сладковский был согласен с Бакшановым. Но какого это потребует от него напряжения! И кто знает, справится ли он, по силам ли ему будет задача? Нет, надо уходить, подобру-поздорову уходить!

— Слово имеет дед Ипат, — объявил секретарь парткома.

На трибуну медленно поднялся совершенно седой, с окладистой бородой и львиной гривой старик, одетый в темносинюю просторную толстовку и такие же брюки. Кто на заводе не знал этого старейшего рабочего!

Он вышел на пенсию еще в тридцать пятом году. Удил с внуками рыбу, зимой чинил соседям примусы, утюги, кастрюли.

Когда началась война, дед Ипат пришел к директору.

— Становь на работу, начальник.

— Ты же, Ипат Николаевич, ветеран труда. Заслужил отдых по всей законной форме, — ответил директор.

— Заслужил! — обозлился старик, — оттого и дела прошу, что заслужил. Гитлер на нашу родную власть топором замахнулся, а я буду на печке тараканов считать, да? Становь на работу, и кончен разговор!

С тех пор дядя Ипат снова заведывал инструментальной кладовой сборочного цеха и, несмотря на то, что ему исполнилось семьдесят девять лет, оставлять завод не желал.

— Вот восемьдесят годов отгрохаю, тогда уж, — говорил он, улыбаясь в усы.

Теперь, стоя на трибуне, дед Ипат мягко щурился, словно глядел на яркое солнце. Снежно-белая борода выстилала широкую грудь.

— Годов этак сорок тому назад я работал на Путиловском заводе в одном цеху с нашим Михайлой Иванычем Калининым. И вот подходит раз ко мне Михайло Иваныч, кладет руку на плечо:

— Эх, Ипат, толковый ты токарь, да плохой товарищ. Погляди, весь цех бросил работу — объявлена забастовка.

Оглянулся я — и впрямь: все рабочие станки повыключали. Ну, Ипат товарищей никогда не подводил, и хоть елозил в душе страх, как бы не отрыгнулось бедой наше своеволие, — бросил к дьяволу работу и я.

И вот, помню, собралися мы в углу цеха — неразговорчивые, злые. Обида душила нас. — хозяин вышвырнул на улицу две сотни рабочих, снизил и без того малые расценки.

Михайло Иваныч поогляделся, нет ли кого поблизости из начальства, и начал говорить. Голос у него был глухой, тихий, да только слышно нам было все. Каждое слово падало в душу, будто зерно в весеннюю землю.

Запамятовал я всю-то речь его. Сорок годов, как сорок ветров повыветрили многое, да помню я до сих пор такие его слова: капиталисты, мол, сделали труд тяжким бременем для человека, а придет пора, тогда, когда победит рабочая революция, — труд станет источником радости и счастья.

И вот гляжу я теперь на вас, дорогие мои, и думаю: сбылися слова золотые нашего Михайлы Иваныча. Красивым стал труд — гордым, счастливым, как полет сокола.

Так давайте же с новой силой ударим крыльями да наберем в труде большую высоту!

Секретарь обкома быстро поднялся с места и, подойдя к деду Ипату, долго тряс его руку.

А цех загудел от аплодисментов и приветливых восклицаний.

Потом выступил Николай Петрович, два часа тому назад прилетевший из Москвы.

— Я пришел на завод молодым инженером, — сказал он. — Рос вместе с заводом и, став главным конструктором, чувствую сыновнюю благодарность к коллективу, воспитавшему меня. Почему я говорю о себе, когда речь идет о новом, ответственном задании? — Он повернулся к Сладковскому, угадав в его улыбке внутреннюю издевку. — Потому, что думается мне, каждый из нас должен проверить себя, как перед боем. Мы, конструкторы и технологи, подобно саперам, прокладываем производству дорогу к наступлению. Уже получены чертежи и новая технология. Но должен сказать, товарищи, эта технология нас не может устроить, хотя Виктор Васильевич, — он снова метнул укоризненный взгляд в Сладковского, — и оберегает ее от нашего вмешательства.

«Ну, разумеется, во всем виноваты технологи. А о том, что врут чертежи, он молчит!» — негодовал Сладковский, но лицо его продолжало улыбаться.

— Технология эта рассчитана, я бы сказал, на холодную работу. Вот мы, коммунисты технических отделов, и поставили перед собой задачу — вышибить из нее этот холодок. И мы это сделаем вместе со всем коллективом завода. Все!

Булатов проводил Бакшанова внимательно-одобрительным взглядом. Потом его глаза залучились от ласковой улыбки: на трибуне стоял беленький, с детски-припухлыми губами паренек в синем, ладно пригнанном комбинезоне.

Все узнали в нем давешнего парнишку, который забрался высоко на стропила и оттуда подавал свой звонкий, как у жаворонка, голос.

— Товарищи! — воскликнул он, — я ничего еще не совершил, ничем не отличился. — Он умолк, покраснев от неловкости и как бы виноватости за свою молодость. — Но позвольте, — начал он снова, и голос его все крепчал и крепчал, наливаясь силой и уверенностью, — позвольте заверить вас от имени комсомольцев и всей молодежи завода, что мы, молодые рабочие, не подкачаем!

Молодежь гулко и долго била в ладоши. Ее дружно поддержали все остальные.

— Как его фамилия-то? — спросил Булатов у Гусева, кивнув в сторону оратора.

— Зайцев. Яша Зайцев.

— Боевой паренек, — отозвался Булатов, продолжая внимательно слушать.

— Во всех цехах и отделах мы создадим комсомольские контрольные посты…

— Комбайн-то еще на бумаге! — крикнул чей-то насмешливый голос.

— Вот мы и постараемся, чтобы комбайн на бумаге долго не задержался! — ответил Зайцев, решительно порхнув глазами в толпу…

Чардынцев стоял неподалеку от трибуны. Вначале все его внимание занимал секретарь обкома.

«Так вот ты какой, товарищ Булатов! — думал Чардынцев, вглядываясь в его лицо. — И там, в глухой енисейской ночи, и здесь, на народе, — одинаково прост, собран, проницателен, весел. Есть чему поучиться у тебя, есть!»

Но вскоре, сам того не заметив, он уже жадно вслушивался в голоса ораторов.

И этот седой, величественный дед Ипат, работавший на Путиловском вместе с Калининым, и энергичный, непримиримо с кем-то несогласный Бакшанов, и особенно Яша Зайцев, — порывистый, прямой, неудержимый, как сама молодость, рождали в его душе какую-то необычайную, подмывавшую петь, радость.

А в родном его Рыбакове? Деды Фрол и Никифор, председатель колхоза Потап Дмитриевич, юный бригадир Танюшка или тот кудрявый парнишка, что в докладе «Америку на обе лопатки положил», — разве не такие же и у них небывалые, новые черты?

В раздумье Чардынцева, перекликаясь с его мыслями, вплелась речь секретаря обкома.

Он говорил о том, что фашисты уничтожили у нас сто тысяч тракторов и комбайнов, надеясь подорвать машинную базу колхозов. Но социалистическая промышленность не оставит крестьянство в беде.

— Что нужно сейчас в первую очередь сделать? Я отвечу словами выступавших: нужно с новой силой ударить крыльями и набрать в труде большую высоту. Нужно не дать самоходному комбайну задержаться на бумаге. В добрый час, товарищи!

Глава пятая

Было это той светлой майской ночью, когда ни один советский человек не спал, радуясь долгожданной победе. Сергей Архипович Луговой и дядя Володя ходили обнявшись, целуя каждого, кто попадался навстречу.

— Сердце, Володь, будто голубь в небе, весело крылом машет… А я думал — не доживу, — тихо улыбаясь, говорил Сергей Архипович.

Рассекая вытянутой правой рукой воздух, Шикин отрывисто и зычно гремел над ухом приятеля:

— Нам с тобой умирать не резон! Мы два коренника, весь завод везем. Да! Без нас завод — сирота! Беспременно!

— Ну, это ты, брат, хватил, — робко останавливал его Луговой. Это распаляло Шикина еще больше. Он освобождал левую руку от объятий и, преградив дорогу приятелю, кричал теперь так громко, будто перед ним были тысячи людей:

— Кто малярному делу первый колдун? Володя Шикин! Кто добрых ползавода работать обучил? Серега Луговой. Беспременно!

Вечером Сергею Архиповичу стало худо. Аннушка лекарство у дочери раздобыла — не помогло. Захворал старик.

После праздников послал жену оформлять расчет. Он, может быть, добрался бы кое-как и сам, да тяжело было с завода уходить. Явилась вскоре к нему делегация от многочисленных его учеников, из завкома пришли, просили вернуться на завод.

— Размотались все мои нитки, братцы, — отвечал Луговой. — Одна шпулька осталась.

Через две недели Сергей Архипович встал с постели, но на душе было такое, будто хворь не прошла, а усилилась еще более.

Походит Сергей Архипович по комнате, покряхтит, поохает и опять ляжет. Полежит, забудется коротким, стариковским сном, потом поднимется, будто торопится куда, и снова примется шаркать ногами по комнате.

Или прислонится к окну, долго смотрит, как люди по улице ходят: все спешат, у каждого дело. А он, Сергей Архипович, будто та старая, покрытая пылью муха, что еле-еле ползает по стеклу. Тошно…

Аннушка поглядела на мужа, поджала в раздумье тонкие тубы и шустрой птахой выпорхнула из дому.

Вернулась довольная.

— Гляди, что я тебе принесла.

Сергей Архипович открыл дверь в сени: на полу, возле верстака, лежали два больших листа жести, коробка гвоздей и много стальных обрезков.

— Делай фонари для бакенов. Я заказ оформила с начальником пристани. С самого устья несла. Поясницу заломило… дыхнуть нельзя.

— Спасибо, мать. Порадовала ты меня, истину говорю, порадовала. А поясничку мы горчишничком, Аннушка… — откликнулся Сергей Архипович восхищенно. Аннушка заторопилась: она работала во вторую смену.

Он достал свой инструмент, завернутый в чистое рядно, и, усевшись на низкий табурет, принялся за дело.

Полегчало на душе старика. Труд снова вернул ему бодрость, и он каждое утро (по гудку) быстро вставал и садился за работу. Аннушка подымалась позже: готовила завтрак и долго не могла дозваться мужа к столу. Он любил эти утренние часы. После завтрака работа шла вяло, он быстро уставал.

И все же точил Сергея Архиповича червяк: скучал старик по родному заводу. Бессонными ночами и в зыбких, предрассветных снах вставал перед ним второй механический цех.

Мелькали знакомые лица, низкий гул электромоторов и ровный, глухой шум станков звучали сладостной музыкой. Это были видения его молодости.

Старику чудился незабываемый запах свежей стружки, сбегающей с резца и едва заметно дымящейся, приятно обжигали руки горячие, только что снятые со станка детали…

Сергей Архипович беспокойно ворочался, тяжело вздыхал. Жена сердито ворчала:

— Да спи ты, пень старый! Скоро совсем с ума спятишь.

По вечерам Луговой долго читал газету. Он с давних пор любил следить за «политикой», как он выражался, понимая под этим словом сложные переплетения международной политической борьбы. Чутьем рабочего он быстро распознавал друзей и врагов и искал человека, чтобы высказать ему свои мысли.

На заводе постоянными его собеседниками были Шикин и Петр Ипатьевич. Как-то, выслушав сетование Сергея Архиповича на союзников за то, что они долго собираются с открытием второго фронта, Шикин сказал:

— Отец мой в плотниках ходил. И вот, помню, был у них в артели один парень, работать — ленив, а жрать — шустрый, беда! Носил он с собой всегда две ложки: за правым голенищем большую, за левым — маленькую. Как жирное подают — большую ложку, стерва, достает, а как постное — маленькую.

Так, гляжу я, и союзники. Из горькой плошки мы большой ложкой хлебаем, а союзники, язви их в нос, маленькой ложечкой швыряются. После победы они наверняка большую ложку возьмут. Беспременно!

Теперь, читая газету, Сергей Архипович вспомнил Шикина.

— Так оно и есть, — сказал он жене. — Потянулись господа за большой ложкой.

Как ни сопротивлялся, сломила Сергея Архиповича неотвязная хворь. Два месяца пролежал он в постели.

Многое передумал он. Всю свою жизнь в памяти перебрал. Долгая она была! И вся в труде, в простом рабочем труде.

В юности работал он в слесарной мастерской у хозяина. Заработаешь рубль, — копейку получишь. А уж спорить не смей — выгонит. Как возьмешь пилу в руки, да как запоет она по металлу — все обиды забудешь. В труде душа отдыхала. Мастер посмотрит, крякнет и пойдет к хозяину похваляться: вот, де, какому искусству обучил я Серегу.

А после революции советская власть его мастером на большой завод определила. Сергеем Архиповичем стали величать, что ни выборы, — то непременно в завком выберут.

Хозяйствуй, проверяй, показывай, милый человек, — власть-то твоя, советская.

И загорелась душа Сергея Архиповича новой, большой страстью к труду. «На себя работаем, на весь трудовой народ. Понимать это надо!» — часто говорил он молодым рабочим.

— Ежели сделал ты плохо от неуменья — беду поправить можно, а ежели из обмана, либо из лени, — не человек ты, а гриб-поганка!..

Так в труде и шел в гору рабочий человек. Но и годы не стояли. Стал он разом ронять силу. Защемило сердце, глаза и в очках чертежи разбирать перестали, — линии там тонкие, будто паутина.

Пошел к врачам. Послушают в трубку, постукают пальцами по ветхой его груди, — и начнут калякать между собою по-латыни.

«Ежели все ваши ученые названия собрать в кучу, то по-русски куча эта как называться будет — старость, так?» — испытующе прищуриваясь, говорил он врачам. И тут же про себя отмечал: «Смеются. Стало быть, угадал. Человек, брат, не станок: деталь ежели износилась — не заменишь. Ступай-ка, Серега, на слом!»

* * *

Весь июнь над Волгой шумели грозы. Молнии золотыми чайками кидались в реку и пропадали в темных волнах. От могучих раскатов грома дрожала земля.

Шли дожди — тихие, теплые, ласковые…

— Быть нынче урожаю, — сказал Сергей Архипович, задумчиво глядя на плачущее окно.

Аннушка приметила, что муж с утра не найдет себе нигде места. Сел на свою табуретку, навощил нитки на дратву, потом повертел в руках рваный сапог, отбросил его в сторону и вышел во двор.

А сейчас достал из шкафа новый пиджак и долго водил по нему щеткой, хотя он был совершенно чистый.

— Куда собрался, Сережа? — спросила она, глядя ему в спину. Он обернулся, глаза его блестели.

— Вот что, мать! Пойду я на завод… не могу больше…

Аннушка подошла к мужу, несмело тронула его за плечо:

— Не серчай, Сережа. — Она стояла перед ним строгая и прямая. — Поглядела я на тебя, как с завода ты ушел, — чахнуть стал, будто сухой стебель картофеля. А я своим коротким умом не дошла… Нет тебе без завода жизни, Сережа.

— Твоя правда, Аннушка, — сказал он глухо. Потом, увидав, что она ладонью утирает слезы, виновато зачастил:

— Не плачь, Аннушка! Я ведь бабьих слез пуще крови боюсь…

Подходя к заводу, Сергей Архипович увидал Шикина, который, сидя верхом на воротах, прибивал к ним длинный шест со скворечником.

— Здорово, Володя.

— Здравствуй, Серега! Давненько мы с тобой не видались, — обрадовался встрече Шикин. — Видишь, я на старости лет озоровать стал — по заборам лажу.

— Я и то гляжу, — отозвался Сергей Архипович, растерянно улыбаясь.

— Скворцы — к счастью. Добрая птица, полезная человеку.

— Добрая птица, — подтвердил Луговой, все еще не понимая, почему вдруг Шикин стал заниматься этим делом.

— Ты слыхал, нашему заводу новое задание дали? Комбайны делать.

— Комбайны?

— Ага. Да еще какие — самоходные! Мозговитая, брат, штука.

— Ишь ты! — воскликнул Сергей Архипович восхищенно и вместе грустно: его-то уж нет на заводе.

— Выпускали мы военные всякие штуковины. Надо было! А душа все ж таки другого дела просила. Не наше это ремесло — смерть вырабатывать. А теперь, гляди-ка, что поручили нам — сердце петухом поет!

Широкое, веснушчатое лицо Шикина озарилось улыбкой. По щекам и у глаз побежали волны веселых морщин.

— Давеча колхозники приезжали. Давайте, говорят, товарищи рабочие, поскорей комбайны. На полях нынче будет золотое море!

— Доброе дело, — сказал Сергей Архипович. — А все-таки скворечник тут причем?

— Как так причем? — удивился Шикин. — Когда хозяин новую избу ставит, о скворце не забывает? Вот и мы его жилплощадью обеспечили. Беспременно!

Шикин захохотал, сдерживая свой густой сильный голос.

— Помолодел ты, Володя, и впрямь тебе впору со скворцами возиться, — заметил Сергей Архипович.

— Некогда о старости думать, Серега. Я полагаю, ты оплошку дал, что завод бросил, — громко сказал Шикин, слезая с забора. На лице его было торжественное и вместе таинственное выражение. — Обчество мы сколачиваем — стариков. Учить молодежь, как по-настоящему работать. Беспременно! Давай, Серега, в члены. Председателем у нас Петр Ипатьевич. А я пристяжным. И еще Ипатий с нами. Рано нам на печь лезть. Ржавчина источит!

— Правда твоя, Володя, источит ржавчина! Меня она уже маленько задела… — Глаза Сергея Архиповича улыбались: — Спасибо, Володя. Добрый ты товарищ!

Глава шестая

Чардынцев вспомнил свой разговор с председателем медицинской комиссии.

— Пуля сидит у вас в правом легком и извлечь ее оттуда сейчас нельзя. Это значит, дорогой мой, что нужно беречь себя: не бегать, стараться не ходить в гору…

— Не ходить в гору! Тот, кто катится под гору, доктор, это уже не человек, а неодушевленный предмет.

— С вами трудно разговаривать, полковник. Вы во всем видите два смысла.

— Неправда, доктор. Смысл один: я не хочу быть неодушевленным предметом.

Теперь, обходя цехи вместе с Мишиным, оглушенный грохотом тяжелых штамповочных прессов, пронзительными взвизгиваниями электродрелей, гулкими выстрелами горелок сварочных аппаратов, Чардынцев снова подосадовал на мимолетный разговор с врачом. Беречь себя. Спать по двенадцати часов, кутаться в пуховый платок и в ветреный день не высовывать носа на улицу! Бр-р! Разве можно, мудрейший доктор, жить эдакой старой, облезлой, изнеженной кошкой? Разве можно беречь себя от жизни, от работы, от людей, от свежего ветра! Не пора ли пересмотреть всю вашу систему лечения? Не пора ли, чорт возьми, понять, что лучшей психотерапией, — которую вы нынче превозносите, и совершенно правильно превозносите! — является труд, общение с коллективом, воздух трудностей и борьбы!

«Закатил целую филиппику!» — насмешливо остановил свои размышления Чардынцев и, улыбаясь сам не зная чему, громко сказал Мишину, пересиливая шум:

— А грохот стоит у тебя, Семен Павлович, как при артподготовке перед атакой. Индустрия!

Мишину в словах Чардынцева почудилась ирония.

— Дикость это — вот что! — проговорил он резко. Когда он бывал чем-нибудь недоволен, слова его становились отрывистыми, острыми. — При настоящем производстве шум минимален. Должна быть музыка. А тут бухают, кому не лень. Как при Иване Калите!

Они проходили по цеху сборки комбайнов. Еще выносились последние верстаки и приспособления старого производства, а по середине цеха уже устанавливались рельсы для конвейера, у потолка на высоких стальных стремянках монтажники возились с подъемным краном. В конце помещения плотники заканчивали возведение «галерки» — конторок начальника цеха, технического контроля, технологов. Мишин взял Чардынцева за локоть и повел к галерке. Под ногами сухими осенними листьями шуршали желтые стружки. Дурманяще сладко пахло свежим тесом. С галерки открывалась широкая панорама цеха.

— Отличный НП, — похвалил Чардынцев.

Мишин обернулся к начальнику цеха — статному, несколько излишке полному мужчине.

— Смотрите, Борис Филиппович, что у вас делается. Как на вокзале! Суета, толкание из угла в угол. Поглядите-ка сюда! — Он резко показал рукой влево.

Человек двадцать собрались в круг и, усевшись кто на опрокинутой стремянке, кто на беспорядочно сваленных трубах, вели какой-то оживленный разговор. Время от времени в разноголосый шум цеха врывался дружный смех.

— Видите? Скоро камаринского плясать пойдут!

— Это сварщики, Семен Павлович, — спокойно сказал начальник цеха. — Кислородные баллоны опять не подоспели.

— В том-то и беда, что «опять». А почему вы допускаете это?

— Я не начальник отдела снабжения, Семен Павлович.

— Оставьте этот формализм, Борис Филиппович! Я с Миловзорова спрошу, но почему вы так олимпийски спокойны! Разве нельзя было связаться с зарядной станцией непосредственно? Наконец, позвонили бы мне или главному инженеру. А вы стоите тут заслуженным тенором, чорт вас возьми!

Чардынцев едва не расхохотался. Этот начальник цеха и впрямь в своем отлично выглаженном сером костюме напоминал артиста, прибывшего сюда на концерт, и уж во всяком случае являющегося здесь посторонним человеком.

— Что вы стоите, Рубцов? — закричал Мишин, так как грохот в цехе усилился. — Извольте распорядиться дать людям работу. И чтобы через час баллоны были!

«С подчиненными излишне резок, — подумал Чардынцев. — И с баллонами, по-моему, он не совсем прав. Если каждый начальник цеха станет еще и снабженцем, что же тогда получится? А впрочем, я в этом плохо разбираюсь».

Рубцов молча повернулся и размеренно зашагал к своей конторке.

— Холоден, как айсберг! — бросил Мишин, спускаясь с галерки.

— Не сумели, стало быть, зажечь человека, — заметил Чардынцев.

— Зажгешь, пожалуй… сырое полено!

— Одно полено, говорят, и в печи не горит.

— Ты что этим хочешь сказать? — повернулся к Чардынцеву Мишин и остановился.

— А то, что следовало ему придать одного-двух помощников. Да таких, у которых огня и Рубцову призанять хватит.

— Верно, Рубцов здесь один, — согласился Мишин, потом весело прищурился. — А ты что думаешь, у меня помощники, как деньги в сейфе сложены? Начальник должен сам находить помощников.

На заводе все стронулось с привычного места: станки были в пути из одного цеха в другой, и многие из них длинным караваном стояли на дворе; строители ломали стены, и густая пыль, как дым, клубилась в помещении; негде было повернуться, и часто случалось, люди отчаянно бранились, заблудившись в новых пристройках.

К Мишину один за другим подходили начальники цехов, инженеры, механики, снабженцы. Жаловались на монтажников, ушедших на новые участки, не закончив работу, докладывали о сделанном, просили «помочь», «подстегнуть»…

Мишин не записывал. Люди знали, что директор тут же, на ходу разрешит многие из поставленных ими вопросов и потом, придя к себе в кабинет, набросает несколько энергичных распоряжений начальникам отделов и цехов.

«Семижильный мужик! — одобрительно подумал Чардынцев, — а все-таки много на себя грузит. Все сам увезти хочет. Неправильно! На себе испытал!»

Он вспомнил, как в сорок втором году на Волховском фронте метался из полка в полк, из батальона в батальон, подменяя их командиров. Каждый участок обороны его дивизии казался ему необычайно ответственным, требующим его, командира дивизии, непременного присутствия.

Позже, когда Чардынцев научился бить гитлеровцев, он понял, что из страха за судьбу порученной задачи не доверял людям, все хотел делать сам и в результате допускал ошибки, за которые потом краснел и терзался душой…

Выйдя из новой кузницы, Мишин спросил:

— Устал? Ну, каков театр производственных действий? Не скучнее военного, а?

— Сдаюсь. Трудностей здесь не меньше, — ответил Чардынцев.

Он сильно устал. К спине прилипла рубашка. Лицо помрачнело от предательской мысли:

«Не зря вас вывели в отставку, Чардынцев. С таким здоровьем только писать мемуары по одной строчке в день да глотать порошки, запивая кипяченым молоком…»

Мишин, крепко сдавив руку Чардынцева выше локтя и ведя его к красному зданию заводоуправления, продолжал:

— Нынешние трудности — только цветочки, Алексей Степаныч. Дальше пойдут ягодки. Ты понимаешь, нам нужно перестраивать все цехи, перекраивать производство, оснащаться новым оборудованием и организовать серийный выпуск самоходных комбайнов. — И все это — одновременно! Решение февральского Пленума ЦК читал? К концу года нам надо дать триста самоходов, а у нас станки вон еще на солнце спину греют. Задачка!

Чардынцева поразило, что Мишин говорил об этом с такой буйной и уверенной силой в голосе, точно все, что предстояло сделать, уже выполнено. «Не телячий ли восторг? — опасливо подумал он, — не относится ли директор к категории не в меру восторгающихся, а потом ныряющих в лужу?» Но взглянув в лукавые глаза Мишина, решил: «Нет, не простак. Ясно, он заманивает меня, прельщает трудностями». И оттого, что Мишин понял, чем можно его, Чардынцева, «заманить», он почувствовал благодарность к этому человеку и сразу поверил, что с таким, как Мишин, весело работать, весело преодолевать трудности и что с таким непременно добьешься успеха.

В приемной директора завода сидела группа молчаливых людей. Они были угрюмы, прятали друг от друга глаза…

— Посиди немного, послушай… — сказал Мишин Чардынцеву. — Сейчас пойдут дезертиры.

Он позвонил, коротко сказал секретарю:

— Кто ко мне на прием, — пусть идут по очереди.

Неслышно ступая по мягкому ковру, осторожно приближался к директорскому столу высокий, с розовощеким, красивых очертаний лицом, Сладковский. Он учтиво улыбнулся, на ходу поправляя очки. Мишин позвонил снова.

— Пусть дверь будет открытой, — сказал он, многозначительно взглянув на вошедшего секретаря, — здесь очень душно…

Виктор Васильевич Сладковский владел какой-то своей мудростью, которая давала ему возможность со всеми быть в хороших отношениях. Приятная улыбка всегда играла на его лице, и никто не помнил, чтобы Сладковский говорил громче, чем вполголоса. Когда он чего-нибудь не исполнял в срок (а это случалось часто), в ответ на возмущение того, кого он подвел своим обещанием, Сладковский как-то мягко, даже застенчиво улыбался и тихо произносил:

— Ну, зачем так казнить себя, зачем волноваться. Я сделаю непременно.

И хотя он никогда ничего определенного не обещал, виноватая извиняющаяся улыбка и добрые, спокойные звуки его голоса, весь его, казалось бы, безобидный облик заставляли мгновенно остывать разгорячившегося собеседника и уходить, растерянно про себя бормоча: «Легко жить такому, как Сладковский. Ничем его, идола, не пронять!»

Улыбочка Сладковского была броней, которая защищала его от неприятных и болезненных уколов жизни.

— Вы что это надумали, Виктор Васильевич? — спросил Мишин, беря со стола заявление Сладковского. — Бросаете завод…

— Я бы с удовольствием, Семен Павлович… Тем более, при вашем руководстве. Но завод изменил профиль. Я специалист авиационный.

— У всех наших заводов и у всех наших специалистов один профиль: советский. Запомните это, Виктор Васильевич.

— Запомнить нетрудно, Семен Павлович, — проговорил Сладковский, опуская глаза.

— Как вы думаете, Виктор Васильевич, поручая нам производство самоходных комбайнов, правительство знало, что мы авиационные специалисты?

— Вероятно… — пожал плечами Сладковский.

— Не вероятно, а точно. Родине сейчас нужны комбайны, Виктор Васильевич, и мы должны их дать.

Главный технолог молчал, разглядывая свои ногти. «И чему он все улыбается?» — удивлялся Чардынцев, наблюдая за Сладковским.

Мишин взглянул в упор на Сладковского.

— Последний вопрос: почему все авиационные специалисты завода с радостью принялись за выполнение нового задания, а вы ударились в амбицию?

— У каждого своя голова, Семен Павлович, — учтиво улыбнулся Сладковский.

— И свои интересы?

— Р-разумеется.

— Вот он, махровый индивидуализм! На первом плане я, а общество на втором. У вас вывернуты наизнанку мозги, Виктор Васильевич!

— Я… вы меня не так поняли, — испугался резкого гона директора Сладковский. — Я могу ошибиться… Я беспартийный.

— Беспартийных в вашем понятии у нас нет, — вмешался Чардынцев, с трудом подавляя распиравший его гнев. — Эта бесхребетная порода людей давно вывелась!

— Правильно, — сказал Мишин и тяжело вздохнул. — Вот что я отвечу на ваш рапорт, Виктор Васильевич. — Он помолчал, подбирая нужные слова. — Вы ищете легкой жизни. Без труда, без напряжения!

— Нельзя искать то, чего не потерял. — Снова учтивейшая и сладчайшая улыбка. — Комбайн значительно проще самолета. Выходит, что я не ищу, а… — Сладковский нервным жестом поправил очки, — …бегу от легкой жизни.

— Простите меня, Виктор Васильевич. — Мишин встал, резким движением руки распахнул пиджак. — Мне все время кажется, что вы играете кого-то чужого, выдуманного, что на самом деле вы другой человек. Ну, скажите, кто вам не дает возможности развернуть работу отдела главного технолога так, чтобы завод без осложнений приступил к серийному выпуску комбайнов? Разве и вы также не виноваты в том, что так трудно дается нам первый комбайн? У вас нет порыва, Виктор Васильевич, нет энтузиазма, переживаемого всем коллективом!

Мишин сунул руки в карманы, и Чардынцев заметил, как в них бугрились кулаки.

— Ваше кичливое замечание о простоте комбайна никого не обманет. Вы трусите, Виктор Васильевич! Вы хотите увернуться от трудностей!

Ожидавшие очереди на прием к директору смущенно переглядывались. (Дверь кабинета оставалась открытой.)

— Ишь, как шерстит нашего «сладкого»!

— Всю сладость смоет, одна горькая начинка останется…

Мишин протянул Сладковскому его заявление.

— Вот что, Виктор Васильевич. Еще Маркс, кажется, говорил, что жизнь — не гладкая дорога, усыпанная цветами. Жизнь — крутая гора, на которую взбирается человек, напрягая все свои силы, обдирая в кровь руки и колени, иногда падая и больно ушибаясь. Возьмите заявление и порвите его: оно свидетель вашего падения.

Подняв руку с белым листком заявления, словно в знак капитуляции, Сладковский медленно пятился к двери и, все еще улыбаясь, бормотал что-то несвязное…

В приемной заметно поредело.

— Следующий! — громко сказал Мишин. Над дверью резко прозвучал электрический звонок.

Сурков вздрогнул и, быстро поднявшись, вошел в кабинет директора завода.

Чардынцев с интересом разглядывал нового «дезертира». Это был худощавый, с заметной сутулостью человек, за плечами которого осталось не меньше пятидесяти лет. На обросшем темном лице мягко светились голубоватые глаза.

— «От начальника лаборатории Суркова. Прошу отпустить по семейным обстоятельствам», — читал Мишин, — это что за такие «семейные обстоятельства?»

— У меня квартира в Ленинграде… И жена там…

— Разве у вас плохая квартира здесь? Почему бы жене не приехать сюда?

— Н-нет… Ленинград, знаете ли… Я провел там лучшие годы жизни…

«Обывательский патриотизм, — подумал Чардынцев, — для Ленинграда оскорбительна такая к нему привязанность».

— Вы комсомольцем были? — спросил вдруг Мишин.

Сурков вскинул вверх брови.

— Не удивляйтесь, я имею представление о вашем возрасте. Ну, где вы вступали в комсомол?

— На заводе Михельсона, — ответил Сурков, — это было в восемнадцатом году…

— На том самом заводе, где выступал Ленин, и где потом его ранили враги?

— Да.

— Вот видите, — произнес Мишин, вглядываясь в Суркова. — А что бы теперь сказали о вас рабочие этого знаменитого завода? Неважно отозвались бы, прямо скажу.

Сурков обиженно поджал губы. А Мишин, яростно расширив глаза, будто выцеливая самое уязвимое место в Суркове, чеканно спросил:

— Скажите, вы тогда подали бы такое заявление?

Сурков потерянно пожал плечами. Этот вопрос был для него неожиданным.

— Ну, чего же вы молчите? Скажите так: «Вытряхнул я весь комсомольский порох, и осталась одна отстрелянная гильза».

На лице Суркова проступила краска.

— Эт-то уж вы, знаете ли… Семен Павлович… Слишком!

— Ничего не слишком! Будь ты в прошлом настоящим комсомольцем, ты не мог бы превратиться в обывателя!

— Громкие слова! — взорвало Суркова. — Вы не имеете права обвинять меня в неверности нашему делу.

— Врешь! Имею право! — вскричал Мишин, чувствуя, как у него бешено колотит сердце и дрожат руки. — Верность ленинизму проверяется на ежедневном деле, на будничной, самой, казалось бы, малой работе. И тот, кто этого не понимает, тот ни черта не понимает в ленинизме!

Когда через десять минут Сурков вышел из директорского кабинета, весь багровый и мокрый от пота, в приемной уже никого не было.

— Кто еще хочет уходить с завода? — громко спросил Мишин.

Секретарь доложил:

— Никого нет, Семен Павлович.

Мишин встретился глазами с Чардынцевым, и оба они — в лад друг другу — весело и удовлетворенно рассмеялись.

Глава седьмая

Жизнь свела вместе Никиту и Шуру в самом начале пути. Они родились в тот год, когда родители их вступили в только что организованный колхоз «Светлые огни».

— Дети наши с колхозом ровесники, — говорил Афанасий Стрелков сероглазому великану Дмитрию Огнибеда.

— Добро, кум, — ответил отец Шуры. — Дожить бы до свадьбы — вот уж попили б горилки и за колхоз, и за жениха с невестой.

Но мечта отцов не сбылась. В сорок первом году они ушли на фронт и оба погибли геройской смертью.

Никита с Шурой навсегда запомнили то метельное февральское утро, когда они, взявшись за руки, молча пошли в школу.

Метелица выла дико и страшно, подымала тучи снега, копала белые ямы, насыпала высокие сугробы.

Никита и Шура задыхались от ледяного ветра, часто падали и с трудом выбирались из снежных воронок, на ни разу не выпустили рук, крепко, до боли смежив пальцы…

Учительница Вера Александровна в страхе всплеснула руками:

— Ой, батюшки! Кто вас пустил в такую пургу? Мы сегодня не занимаемся.

— Мы сами… — угрюмо пробормотал Никита, а Шура, строго поглядев на Веру Александровну, добавила:

— Пап наших убили…

Учительница побледнела, тихо охнула. Потом ввела ребят в горницу, напоила чаем и весь день занималась, с ними — рассказывала о Родине, о ее героях и ученых, читала стихи. Ее губы дрожали. По лицу иногда пробегала судорога сдерживаемых рыданий.

А они сидели в пустом классе, держась за руки — строгие, молчаливые, с сухими, горячими глазами…

Может быть, тогда они и дали друг другу безмолвную клятву никогда не расставаться и идти вот так, взявшись, за руки, до последней грани дней.

Бойкая и смелая по характеру, Шура больше дружила с мальчишками, ездила с ними в ночное, слушала при свете костра страшные рассказы о Змее-Горыныче и Кащее, ныряла в глубокую речку Шайтанку доставать со дна ракушек.

В пионерском отряде Шура организовала стрелковый кружок, раздобыла в районном центре две мелкокалиберных винтовки и патронов.

И когда Шура вела ребят по селу, гордо подняв голову и четко подавая команду, председатель колхоза Потап Дмитриевич с гордостью говорил:

— Военного закала девка. Первой женщиной — маршалом Советского Союза будет, помянете мое слово!

Никита рос большим длинноруким парнем с добродушным, но энергичным лицом и неторопливыми движениями. Он не отличался разговорчивостью, но речь его была уверенной и твердой.

По вечерам возьмет, бывало, Никита отцовскую двухрядку и пойдет метелить по деревне голосистая песня:

Тракторист такой красивый!

Я его приворожу:

На его на трактор ночью

Две ромашки положу.

Потом, растревожив девушек, гармонь уходила в луга, зовя за собой тихими переливами…

Летом сорок шестого года в село приехал представитель Министерства трудовых резервов набирать учащихся в ремесленное училище. Никита и Шура не знали, как им быть. Шура была склонна остаться: в колхозе создавалась новая семенная лаборатория, и Потап Дмитриевич метил поставить ее туда на работу.

Но раздумье было закончено одной фразой, которую будто невзначай произнес представитель министерства: «После окончания училища, — сказал он, — вас направят на авиационный завод».

Дело в том, что Никита и Шура с пятого класса мечтали стать летчиками. Они вырезали фотографии летчиков из журналов и газет, интересные статьи и рассказы об авиации. К окончанию школы у них получился большой альбом о русских летчиках.

Здесь были первые знаменитые на Руси авиаторы: Петр Николаевич Нестеров — автор мертвой петли и первого воздушного тарана, Сергей Уточкин — бесстрашный летчик и спортсмен, Ефимов, Васильев и другие.

Затем шел один из первых красных военлетов Борис Российский.

Центральное место в альбоме занимал Валерий Павлович Чкалов и его перелет по легендарному маршруту — через Северный полюс.

С особой любовью Шура разукрасила портреты смелых летчиц Валентины Гризодубовой, Марины Расковой и Полины Осипенко.

Заканчивался альбом фотографиями трижды героев советского союза — Александра Покрышкина и Ивана Кожедуба.

Теперь, сидя в клубе на собрании молодежи и услышав слова представителя министерства, Никита склонился к самому уху Шуры:

— Поняла? На авиационный завод! Поработаем, изучим самолет — и летать!

— А как же колхоз? — спросила Шура, оторопев от внезапности, с какой Никита принял решение.

— Колхоз к ученью дорогу не закрывает, — ответил Никита.

Но председатель колхоза отпустить обоих наотрез отказался.

— Постыдись, голуба, — корил Шуру Потап Дмитриевич, — куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Ну, чего ты увязалась за Никитой? Жена ты ему, что ли?

— Не ожидала я от вас таких обидных слов! — не стерпела Шура, сердито блеснув глазами.

— Ой, горяча, девка! Там, где ты зимой пройдешь, верно, снег тает. Я же тебя наметил в семенную лабораторию…

После вмешательства парторга колхоза, Потапу Дмитриевичу пришлось уступить. Он смягчился и даже сам вызвался подвезти Никиту и Шуру к станции.

— Вы же мне родных детей дороже. Живая биография колхоза! Обещайте же не забывать колхоза, навещать его. А ежели жениться надумаете — свадьбу справляют «Светлые огни», запомните!

Потап Дмитриевич растроганно мочил в пиве усы, матери Никиты и Шуры украдкой утирали слезы. Было торжественно и грустно…

Ремесленное училище и особенно завод произвели на Никиту и Шуру двойственное впечатление. С одной стороны, здесь все было новым, захватывающе интересным, с другой, — пугала необычность обстановки.

Длинные ряды токарных, строгальных и фрезерных станков, грохот электромолотов в кузнечном цехе, размеренные удары мощных штампов — вся эта разнообразная, могучая и умная техника подавляла своей сложностью и вселяла в душу сомнение — справятся ли они с этой премудростью.

«Того и гляди палец отшибет либо всю руку отхватит, — думал Никита, с завистью наблюдая за ловкими и быстрыми движениями молодых штамповщиц, — не надо было из колхоза уходить…»

Он опасливо оглядывался. На лице Шуры угадывались те же мысли. Мастер ремесленного училища Сергей Архипович Луговой, оглядев Никиту и Шуру, тоненько захихикал:

— Эк, вытянулись, словно коломенская верста. Вам бы по малярной части податься, — стремянок не надо.

Шура вскипела, хотела уже было осадить насмешника, но Никита шепнул:

— Мне рассказали, старик с причудами, но добрый и мастер отменный.

Мастер действительно был чудаковат. Случалось, забыв дома очки, он, с досадой разводя руками, говорил:

— Ишь, неувязка! Микрометр вижу, а деления пропали. Сызнова Спиридоновна моя напроказила. После ужина приляжешь газету почитать, ну и маленько вздремнешь, как толькой войдешь в курс международной жизни!.. А Спиридоновна, несознательная баба, потихоньку очки снимет да и спрячет. Откроешь глаза, ткнешься в газету, а там все буквы плывут, будто под дождь попали. Ну, в дремоте-то не поймешь, в чем дело, откинешь газету и задашь храпака уже по-настоящему.

А утром в спешке Спиридоновна и сама про свою давешнюю проказу забывает, вот она и получается неувязка-то.

Сбегать за очками всегда охотно вызывался полнолицый, с дряблым, будто студень, подбородком и беспокойными глазами Павлин Точка. Токарное дело его тяготило, и он с удовольствием слонялся час-другой по поселку под предлогом отсутствия Спиридоновны дома.

Павлин с захлебывающимся хохотком рассказывал, что старик смолоду и по сей день не переставал ревновать некогда бывшую очень красивой Анну Спиридоновну.

Стоило ей задержаться у соседей либо в магазине, как Сергей Архипович, придя с работы, взволнованно ходил по комнате, то и дело приникая к окну, — не идет ли жена. А потом начинались попреки, оправданья, слезы, ну точь-в-точь, как сорок лет тому назад, когда они только поженились.

Но никто не умел так тонко и умело обучать токарному делу молодежь, как Сергей Архипович.

— Токарное дело, — говорил он, — нужно полюбить, непременно полюбить! И на работу надобно идти, как на праздник — с молодой и жадной к труду душой. Вот тогда ты можешь надеяться, что со временем станешь настоящим токарем. — Выцветшие светлые глаза Сергея Архиповича зажигались и весь он как-то подтягивался, становясь выше и красивее. — А ежели твоя душа к токарному делу не лежит, — продолжал он, понижая голос и подозрительно приглядываясь к каждому из учеников, — ежели ты спокоен, как ломовая лошадь, что везет кладь, — не прикасайся к резцу. Загубишь и дело, и самого себя. Лучше подай заявление директору училища и попросись туда, куда зовет тебя душа.

При входе в школу дети снимают шапки, я бы такое ввел и при входе на завод. Шапку долой, милый товарищ! Ты входишь в храм, где человек творит великое.

Луговой говорил с таким увлечением и гордостью о профессии токаря, что Никита и Шура с первых же занятий решили быстрей овладеть интересным ремеслом.

— Понятно, сначала вас охватит робость, — работа, дескать, мозговитая, сумею ли осилить? — говорил Луговой, лукаво прищуривая глаза. — Но этого бояться не следует. В первый-то раз и щи варить страшно.

И еще запомните: аккуратность, чистота — первая заповедь культурного, толкового рабочего. Покажите мне токаря на улице, и я, не зная его, без ошибки скажу, чего он стоит, как токарь. Покажите мне станок и я скажу, каков его хозяин.

Никита и Шура оставались в мастерской после занятий, — чистили станок, изучали каждую его часть. Иногда с ними оставался и Павлин. Непоседливый и шумный, он отвлекал их от работы, рассказывал анекдоты, копировал Сергея Архиповича.

Шура хмурилась. Ей было обидно, что Павлин во время занятий все время заискивает перед Луговым, а за глаза часто и скверно смеется над ним.

Она как-то прямо Павлину об этом и сказала. Он покраснел и ничего не ответил, но больше в ее присутствии над стариком не смеялся… Вскоре Павлин перевелся в слесарную группу.

Так за работой и учебой незаметно пробежало время. В яркий весенний день с путевками ремесленного училища пришли Никита и Шура на завод, во второй цех.

Оттого ли, что их станки стояли рядом и они могли, работая, время от времени обмениваться взглядами и улыбками, от которых хмелела душа, оттого ли, что ощутили они могучую силу своего мастерства, но казалось им, что взошли они на большую высоту, навстречу счастливому ветру.

Когда Чардынцев ознакомился со всеми цехами и пред ним предстала вся картина огромного производства, претерпевающего перестройку на новый, совершенно не похожий на прежний вид продукции, когда он увидел, как сложен и труден этот процесс, а потом послушал, как директор распекал дезертиров, он задумался над тем, где же находится самое узкое место на заводе, где то главное звено, уцепившись за которое, можно вытянуть всю цепь.

Недавно он был свидетелем любопытного разговора.

В кабинет к Гусеву вошла инженер Луговая — молодая женщина в новеньком синем халате, мягко облегавшем ее стройную фигуру. Она глубоко дышала, и темные брови то сходились над переносьем, то расходились.

— Федор Антонович! Так не может дальше продолжаться!

— Что такое? Садитесь, Антонина Сергеевна, — улыбнувшись ее стремительности, сказал Гусев.

— А вот что! — продолжала Луговая не садясь. — С началом реорганизации производства партийная организация второго механического цеха стала редеть, людей переводили в другие цехи, и теперь нас осталось два коммуниста — я да Петр Ипатьевич.

— Знаем, — вздохнул Гусев. — Посмотрим, пошарим по заводу, кого можно к вам перебросить.

— Долго шарите, Федор Антонович! Цех лихорадит весь завод, и без партийной организации нам не подняться. Наш начальник… — Луговая безнадежно махнула рукой и отвернулась к окну, где тонко дребезжали стекла, откликаясь на басовитый гул проезжавшего автомобиля.

— Что с ним?

— Сама не пойму. Захандрил человек.

— Надо разобраться, Антонина Сергеевна. Вы к нему ближе.

— Пробовала. Ощетинился, как еж, не подойти.

— Хорошо. К вам для начала мы направляем товарища Чардынцева. Познакомьтесь.

Чардынцев встал и крепко пожал ей руку. Луговая взглянула на него с доверием:

— Очень рада.

Когда Луговая вышла, Гусев сразу перешел к другим вопросам, и Чардынцева удивило, что секретарь больше ни разу не заговорил о втором механическом цехе.

«Производство тяготит его», — подумал Чардынцев.

Теперь, шагая рядом с Мишиным по кленовой аллее заводского двора, Чардынцев говорил:

— Интересуюсь вторым механическим. А пока разворачиваю работу в парткабинете.

— Не тихо ли будет? Судя по твоим парусам, тебе нужен ветер покрепче. Помнишь недавнюю нашу беседу с Сурковым? Он в лаборатории закис. Я назначил его технологом литейного цеха — поближе к рабочему коллективу. К тому же он в прошлом металлург.

— Если судить по прежней работе парткабинета — место, действительно, тихое. Постараемся опровергнуть это глубоко ошибочное мнение, которого не избежал даже сам директор завода.

— Ну, ну, действуй, — добродушно улыбнулся Мишин.

Чардынцев составил план и тщательно подготовил несколько лекций и бесед.

Первая лекция называлась «Самоходный комбайн». Ее прочитал главный инженер завода Александр Иванович Солнцев. Во время обеденного перерыва парткабинет заполнили рабочие, инженеры, мастера. Несколько суховато, но обстоятельно и главное с внутренней страстностью рассказал Солнцев об этой подлинно новаторской машине.

— Прежние комбайны обслуживались четырьмя людьми, а на самоходном работает один. Посчитайте, сколько рабочих рук освобождается теперь!

Далее, мощный тракторный парк, не занятый отныне на уборке, переключается на сев да на зяблевую пахоту.

При самоходном комбайне отпадает надобность в предварительных прокосах, так как у него режущий аппарат впереди молотильного. А вы знаете, что прокосы отнимают людей и время. Сначала прокашивают косилками, скирдуют, потом вывозят на тока для молотьбы.

У самоходного комбайна в десять раз меньше потери зерна. Очень большое преимущество состоит в том, что самоходный комбайн — машина маневренная, ею можно производить выборочную уборку хлеба. Своим ходом она способна делать быстрые броски из колхоза в колхоз. За одну ночь она может пересечь двести километров. Вот какими скоростями будет оперировать теперь колхозное крестьянство!

Я думаю, самоходный комбайн внесет значительное изменение в стратегию и тактику командиров нашего сельского хозяйства…

После лекции Чардынцев позвонил во второй механический. Из этого цеха в парткабинете не было ни одного человека. Странно, что их не заинтересовала самая, казалось бы, животрепещущая тема.

— Позовите к телефону начальника цеха, — попросил Чардынцев.

— Сейчас, — отозвался тоненький девичий голосок. Потом кто-то забасил:

— Слушаю.

— Кто это?

— Добрый вечер, — услышал Чардынцев.

— Добрый вечер! — ответил он на довольно странное приветствие, так как только что окончился обеденный перерыв. — До вечера, правда, еще далеко. Кто у телефона?

— Добрый вечер, — ответил тот же басовитый голос.

— Послушайте! — воскликнул Чардынцев, но в трубке щелкнуло и длинно загудело.

— Чорт знает, что такое! — с сердцем сказал Чардынцев.

— Кого это вы так поминаете? — спросил Солнцев, собирая развешанные на стенах чертежи.

— Представьте, звоню во второй механический, прошу начальника цеха, а мне какой-то идиот или пьяный все время повторяет: добрый вечер.

Солнцев расхохотался:

— Так это ж начальник цеха и был.

— Начальник цеха?

— Конечно. Его фамилия Добрывечер, Иван Григорьевич.

— Познакомились! — засмеялся Чардынцев.

Глава восьмая

Иван Добрывечер увидал Лизу среди студентов младших курсов. Она привлекала к себе внимание многих на выпускном вечере в авиационном институте. Статная, белолицая, с серыми, затененными черными ресницами, глазами. Темнобордовое бархатное платье своей строгостью как бы подчеркивало щедрую красоту девушки.

Ребята наперебой рассказывали ей, вероятно, очень смешные истории, потому что поминутно раздавались взрывы хохота. Она рассеянно слушала, удостаивая рассказчиков снисходительной улыбкой.

«Знает себе цену», — подумал Иван и скорее почувствовал, чем понял, что уйди эта девушка, — и сразу поблекнет вся торжественность вечера, станет буднично и серо, как в день без солнца.

Выпускники, теперь уже инженеры (дипломы выдали несколько дней тому назад), прогуливались по коридорам института с нарядно одетыми девушками в ожидании, когда пригласят в зал.

Только Ваня был один. Никто бы не поверил, что этот ладный, веселый двадцатитрехлетний парень еще не знал прекрасного, захватывающего всю душу мучительного и сладкого чувства, имя которому — первая любовь. С детства он увлекался авиамоделизмом, футболом, лыжами.

Однажды в девятом классе Ваня обнаружил на уроке в задачнике Киселева маленькую записку. Круглые бисеринки букв весело гонялись друг за другом, образуя странные, непривычные сочетания:

«Вы приглашаетесь на вечер, устраиваемый девочками нашего класса. Будут танцы, лото, флирт цветов. Вечер состоится сегодня в 6 часов у Веры Поповой — улица Сакко и Ванцетти, 5, кв. 9 (вход со двора). Пожалуйста, никому не показывайте этой записки.

В».

У Вани от смущения запылали лицо и уши. На вечер он, конечно, не пошел. Когда на другой день хорошенькая Вера Попова, улучив удобную минуту, стала ему выговаривать за это, Ваня отводил глаза, растерянно молчал. Наконец, увидав обиженно вытянутые губы Верочки, он решил как-то смягчить свою вину перед нею и, запросто положив ей руку на плечо, сказал:

— Вера, приходи сегодня на футбольную площадку. Играем со сборной третьей школы.

— Спасибо! — зло фыркнула Верочка. — Можешь не задаваться своим футболом! — И, резко повернувшись, зашагала прочь. Коса раскачивалась за спиной, как маятник.

Нет, Ваня не зря сторонился девчонок: уж больно капризный, своенравный и, главное, совершенно непонятный народ.

Институтские дни бежали еще стремительней. После лекций он со своим приятелем Борисом Рубцовым допоздна занимался в «читалке» — большом, как улей пчелами, усеянном студентами зале.

Здесь стояло ровное, едва слышное, но могучее жужжанье, временами прерываемое приглушенными взрывами смеха да жалобными увещеваниями старшего библиотекаря дородной Аполинарии Сергеевны.

— Товарищи, тише! Невозможно работать! — скрипучим старческим голосом взывала она к аудитории, и если попадался кто-нибудь поблизости, продолжала свою жалобу вполголоса: — Я страшно устаю от этого шума. Придешь домой — и в ушах все гудит, гудит, с ума сойти можно.

«Неужели и я на старости лет буду вот такой ворчуньей?» — молча ужасалась случайная собеседница Аполинарии Сергеевны, получая у нее учебник.

Воскресенья у Вани отнимал футбол: тренировки, встречи с командами других институтов, со сборной города.

На четвертом курсе задумали они с Рубцовым сконструировать новый токарный станок с большим диапазоном скоростей. Профессор похвалил их замысел.

— Большие скорости вращения шпинделя открывают новые перспективы для стахановского движения, — сказал он.

Теперь каждая минута их свободного времени была занята токарным станком. Они производили сложные расчеты, вычерчивали принципиальные схемы коробки скоростей, шпинделя, резцедержателей.

Токарный станок «Доруб» (Добрывечер — Рубцов) был темой их дипломного проекта.

— Пусть не смущает вас, что вам удалось правильно разрешить далеко не все элементы конструкции, — сказал профессор. — Не забывайте, что станки обыкновенно создаются коллективами целых заводов и институтов. Важно, что вы стоите на верном пути и нашли оригинальную схему. Но вы в начале пути, друзья мои…

Рубцов и Добрывечер принимали слова профессора, как послащенную пилюлю. Честолюбие молодости было глубоко уязвлено неудачей. Они жаждали немедленных результатов, а тут только «начало пути». И если целых два года труда над конструированием станка не увенчались успехом, то это значит, что они бездарные оболтусы, взявшиеся не за свое дело.

Ваня так и говорил, горько усмехаясь:

— Оболтусы мы! Самые настоящие! Хлопцам по двадцать два рокив, а ума что у сороки.

— Что такое оболтус? Объясни, Иван, — смеялся Рубцов, который был в неуместно веселом настроении.

— Словами не объяснить. Подойди к зеркалу и подивись.

Как раз в эти дни Борис рассказал другу о своем решении: он женится на Ольге. Ваня знал ее. Она училась в финансо-экономическом институте. Круглое, розовое лицо, задорно вздернутый носик, небольшие ласковые глаза. Она иногда приходила к ним в общежитие. Иван, строго нахмурив брови, вспоминал вдруг о том, что ему надо идти за учебниками либо на заседание совета спортивного общества.

— Вовсе никуда вам, Ванечка, не нужно, — сказала однажды Оля, взяв его за руки и глядя снизу вверх искрящимися лукавством глазами, — вы просто меня боитесь. Ведь правда боитесь?

Он покраснел, смущенно пробормотал:

— Что вы… честное слово, не боюсь… то-есть… мне надо за сопроматом идти…

— Сопро-мат? Что это такое? — удивленно округлила глаза Ольга.

— Сопротивление материалов. Учебник, — вежливо пояснил Ваня, чувствуя себя пленником в руках маленькой девушки.

— Материал, неодушевленный предмет и сопротивляется… Интересно! Ну а вы, Ванечка, не сопротивляйтесь и посидите с нами! Кстати, вами интересуется одна чудесная девушка. Скажу вам по секрету…

Она потянула его за руку, встала на цыпочки, но тут, выручая друга, вмешался Борис. Он подошел к Ольге и мягко отстранил ее руки.

— Шептаться? Не позволю! У нас секретов нет.

— Хорошо! — решительно тряхнула она светлыми кудрями, не отставая от Вани. — Пойдемте сегодня в театр. На «Любовь Яровую». Я вас с ней познакомлю.

— С кем? С Любовью Яровой? — спросил Борис.

— Да нет же! С девушкой. Ну, пойдете?

— Не приду, — тихо ответил Иван.

— Почему?

— Это похоже на сватовство. Да и вы, Оля, не в том возрасте, чтобы быть свахой.

— Браво, Иван! — расхохотался Борис. — Блестяще отбил атаку!

Сколько не пыталась Ольга вызвать у него интерес к какой-нибудь из своих подруг, — ничего не получалось.

— Брось, Оленька, — увещевал ее Борис. — Любовь у Ивана переживает ледниковый период. Но когда она проснется — беда! Его чувства приобретут размеры… как их там… ихтиозавров!

— Хотела бы я видеть девушку, которая растопит эту ледяную глыбу.

— Увы! — нарочито громко вздыхал Борис. — Ни нам, ни нашим детям не придется быть свидетелями. На это потребуется целая историческая эпоха…

Теперь, на выпускном вечере, острые глазки Ольги приметили что-то неуловимо новое в поведении Вани. Он то бурно, раскатисто смеялся от самой незначительной шутки Ольги или Бориса, то внезапно умолкал, подавленный и странно задумчивый.

— Ледник, кажется, начинает растапливаться, — шепнула она Борису, — нам остается только установить источник тепловой энергии…

Лиза сидела впереди. Ее темные волосы широким густым потоком ниспадали на шею. Маленькая заколка из слоновой кости чайкой белела в их крутых волнах.

Лиза несколько раз оглянулась в его сторону.

«Неужели? — испуганно вопрошал себя Ваня. — Неужели она меня тоже… заметила… выделила среди других?»

Ольга часто взглядывала на него и хитренько улыбалась. Потом в зале погасили свет, но белая чайка дрожала в полутьме, красиво изогнув крылья, и полет ее был похож на впервые прозвучавшую песню…

Директор института открыл торжественную часть вечера кратким вступительным словом. Свет от ламп, отражаясь на его гладко выбритой, будто покрытой лаком, голове и в выпуклых стеклах очков дробился яркими, как вспышки магния, огоньками.

Он назвал пять фамилий лучших, окончивших институт с отличием, студентов. Среди них был и Добрывечер.

— Пускай отличники выйдут на сцену. Мы их побачимо! — крикнул с первого ряда усач, похожий на Тараса Бульбу.

Студенты узнали в нем председателя горисполкома Карпенко. Весь зал дружно захлопал в ладоши, приглашая отличников на сцену.

— Иди, Иван. Народ должен знать своих героев, — ласково подтолкнул друга Борис.

— И еще кто-то должен знать вас, Ванечка, — шепнула Ольга тоненько и смешливо.

Иван стоял у рампы рядом с четырьмя другими отличниками. Он был на голову выше своих товарищей, широкоплечий, чернобровый.

В седьмом ряду среди двух говорливых парней сидела Лиза.

Ваня глядел в мягкую полутьму зала, улыбался, но краем глаза пристально следил за Лизой, пытаясь угадать в выражении ее лица не только частицу общего восторга, а нечто большее.

Лиза не хлопала в ладоши. Бледная, с широко открытыми не то удивленными, не то что-то припоминающими глазами, она держала в руках большой белый пион.

Ваня глянул на цветок, потом, встретившись взглядом с Лизой, отважно улыбнулся.

В тот же миг Лиза поднялась и ловко бросила пион на сцену.

Ваня поймал цветок на лету и высоко поднял его над головой. Аплодисменты и приветственные выкрики закипели с новой силой. Отличники поклонились и оставили сцену.

— На улицу! — скомандовал себе Иван. Ему требовалось остыть, побыть одному, послушать бешеный перестук сердца, приникнуть пылающими губами к нежному, прохладному цветку, ее цветку!

«Эй, Иван, ты ж таки счастливый хлопец, если тебя полюбила такая добрая дивчина. Веселись, казаче! Не жалей ног для гопака!» — слышалось ему сквозь шум улицы. «Не кажи «гоп», пока не перескочишь», — тихо возражал Иван, но ему и впрямь неудержимо хотелось пуститься в пляс, «чтоб искры сыпались из-под пят».

Уже начались танцы, когда Ваня появился в зале с большим букетом цветов. «Подойти? — заколебался он, оробело поглядывая по сторонам. — Слишком пышно. Не засмеют ли?»

Он тут же взял себя в руки. «Трус! Девушка не побоялась бросить цветок первой».

Выждав, пока оркестр кончит играть вальс, Ваня быстро подошел к Лизе и протянул ей цветы.

— В благодарность за пион.

Лиза смутилась, но букет приняла.

— Спасибо.

— Это что — возврат, так сказать, с процентами? — криво усмехнувшись, громко спросил партнер Лизы.

Иван прямо посмотрел в его зеленоватые глаза и сдержанно сказал:

— Надо обладать своеобразным характером, чтобы в цветах видеть…

— Вы на что намекаете? — перебил лизин партнер.

— На проценты! — Лиза засмеялась, и в смехе Ивану послышалось одобрение.

Оркестр заиграл новый вальс. Лиза ожидающе посмотрела на Ивана.

— Простите… к сожалению… не танцую, — выдавил он, ненавидя в этот миг оркестр.

По лицу Лизы пробежала разочарованная гримаска. Она с досадою передернула плечами. Партнер подскочил к ней, повторяя вполголоса мотив вальса, и они плавно закружились, удаляясь от Вани. Ему виделись попеременно то грустное лицо Лизы, то ехидная ухмылка и зеленые, насмешливые огоньки глаз ее партнера.

Ох, как бранил себя Иван за то, что не научился танцевать, как терзался обидою, что вот этот зеленоглазый и гладко прилизанный парень оказался ловчее и удачливее его!

Перед Лизой ему во всем хотелось быть первым.

— Я завтра же научусь танцевать, — сказал он Лизе, когда оркестр, наконец, умолк, и она села на свое место, обмахиваясь шелковым платочком.

— Едва ли это вам удастся. Танцевать взрослому научиться так же трудно, как ребенку ходить.

— Ничего. Мы попробуем внести в это древнее занятие рационализацию.

— О! Решительно! — засмеялась Лиза. — А к чему такая поспешность?..

— Люблю скорость! Темп! Вот, например, футбол. Если игра идет вяло, начинаю злиться, кисну и обязательно прозеваю мяч, — Ваня вдруг спохватился. — Да мы же с вами не познакомились. Правда, как вас зовут — я уже знаю, — он протянул руку: — имя самое многочисленное — Иван. А фамилия редкая — Добрывечер.

— Добрый вечер? — вскинула брови Лиза. — Ах, да, ее сегодня называли. Странная и вместе с тем хорошая фамилия. А все-таки было бы лучше, например, добрый день или доброе утро.

Она звонко засмеялась, заблестев белыми зубами.

— Есть и такие. Но моя самая счастливая.

— Почему?

— Потому что встреча с вами как нельзя лучше оправдывает мою фамилию.

Партнер Лизы насмешливо фыркнул. Она негодующе глянула на него и резко протянула маленькую белую руку:

— До свидания, Виктор!

— Почему так скоро? Что случилось? Я провожу, — заторопился он.

— Нет, не надо.

— Нам с вами по пути, — смело сказал Ваня, беря ее под руку, и, уже выходя из зала, добавил: — где бы вы ни жили, хоть на Марсе, — все равно по пути.

Так началась любовь. Через месяц Иван предложил ей поехать с ним к месту его новой работы. Это произошло вечером, на крыльце, затененном старыми липами. Лишь по бокам мягко белели две узеньких свечечки пробившейся сквозь густую листву луны.

— Без тебя — знаю! — не будет у меня счастья.

— Теперь я убеждаюсь, ты действительно любишь скорость, — отвечала Лиза, загораживаясь шуткой.

— Без тебя сумрачно, Лиза. Ты будто солнце заслонила.

— Это болезнь, — смеялась она. — Вы забыли, товарищ инженер, что имеете дело со студенткой первого курса. Мне вас догонять — ой-ой-ой! Успеешь состариться!

— Там есть авиационный институт. Я буду тебе помогать.

— Нет, — сказала она строго. Ее руки ласково перебирали мягкие шелковистые кудри Ивана. — Поезжай один. Остынь, проверь свои чувства. Может быть, твоя любовь — только бешеный ливень, а потом снова засияет солнце.

Иван уехал. На заводе он был назначен заместителем начальника механического цеха. Но и новые люди, и интересная напряженная работа не смогли развеять сосавшей его тоски. «Пропал казак, — посмеивался над собой Иван, — была у тебя сабля да дивчина — осталась борода да овчина».

Целый год он писал ей длинные письма. Звал, звал… Лиза приехала в яркий, будто расшитый золотом июльский день. Она была в легком светлом платьице и в белой шляпе, из-под которой выбивались густые темные волосы.

Иван взял лизин чемодан и вдруг увидал в левой руке ее большой букет пионов, точно такой же, какой он подарил ей на выпускном вечере. Он зарылся лицом в цветы и минуту стоял молча, вдыхая аромат счастья.

Встречные мужчины с пристальным любопытством взглядывали на Лизу. Иван ревниво косился…

Свадьбу решили устроить «объединенную» — Ивана с Лизой и Бориса с Ольгой.

К ней готовились долго.

— К свадьбе с пустыми руками прийти нельзя, — сказал Иван, озабоченно поглядывая на друга.

— То-есть? — спросил Борис.

— А то есть, что нам надо на заводе заработать имя. Морально-производственный капитал.

— Брось выдумывать, Ванька! Какое имеет отношение завод к нашей женитьбе?

— Ах ты, единоличник чортов! — повысил голос Иван. — Ты понимаешь, что скажут на заводе? Не успели с института приехать — уже свадьба, шик-блеск, а на работе — серенькие воробьишки.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Борис примирительно.

— У Ленина, помнишь, сказано: «Главное в стратегии — выбор направления главного удара!» Понимаешь? Выбор направления главного удара. А что сейчас для нашего цеха главное? Программа! Стало быть, надо все силы бросить на это направление.

— «Взял бы я бандуру — бандуристом стал», — насмешливо пропел Борис. — Бандурист ты, Ванька, а не инженер-технолог. Знаешь, что людей нехватает, а декламируешь: «Все силы бросить на главное направление». Горе-стратег! Я тоже Ленина читал. Как же ты нанесешь главный удар, если у тебя нет резервов?

— Есть резервы! Внутренние. Ты вот как раз и есть слепой бандурист, потому что не видишь наших резервов. Вот послушай. — Иван быстрым жестом забросил на затылок кепку.

— Технологические карты устарели? Устарели! Давай их пересмотрим и внесем в них поправки на «скорость», как говорят в авиации. Вот тебе р-раз! — воскликнул он, загнув большой палец.

— Дальше, — торопил Борис, тоже загибая большой палец.

— Половина рабочих цеха не выполняет норм. Факт? Факт! Давай присмотримся к каждому из них — в чем его беда, и поможем от нее избавиться. Вот тебе два!

— Дальше, — продолжал Борис, загибая второй палец.

— Дальше сам думай, вий ленивый!

Борис добродушно расхохотался.

— Правильная критика. Что же, резервы подходящие.

Технологические карты, действительно, открывали большие возможности роста производительности труда. Они были рассчитаны на первый год войны, когда некогда было, а часто и отсутствовала возможность широко внедрять механизацию, продумывать все элементы каждой операции.

Тогда иной раз производственные задачи решались простым удлинением рабочего дня. Люди по шестнадцать часов не выходили из цеха.

Борис и Иван выжимали из технологии «воду».

Так подошел день свадьбы.

Торжество было шумным: одних родичей понаехало двадцать человек, да заводских друзей набралось несколько десятков.

Вскоре после свадьбы Ивана назначили начальником второго механического цеха, а Бориса — начальником сборочного.

Глава девятая

Никто не помнит, кто первым так назвал ее, сорокадевятилетнюю, с настойчиво пробивающейся сединой в густых русых волосах подсобницу, но так повелось, что от начальника цеха Добрывечера до самого молодого чумазого токаренка Сабирки все звали ее Аннушкой.

Она пришла на завод осенью сорок первого года — маленькая, быстроглазая, улыбчивая, в стареньком, потертом на локтях плюшевом полупальто, огромных «мужниных», как она говорила, валенках, по-деревенски повязанном платке. На другой день все уже знали, что она проводила на фронт любимую дочь — Аночку, что страшно и горестно ей было сидеть в избе одной (муж Сергей Архипович Луговой работал мастером в двенадцатом цехе), и она выбрала цех, где много молодых людей, таких, как ее Аночка.

В облике этой простой женщины, пожалуй, самым главным, заслоняющим все остальное, как в музыке лейтмотив, была улыбка. То ли светящейся в ней открытой доброй душой, то ли бесхитростной, бескорыстной, отзывчивой лаской матери, но улыбка ее не могла не вызвать ответного теплого чувства даже у самых замкнутых и черствых людей.

И надо было видеть, с какой нежной заботой развозила она в своей тачке рыжие от ржавчины, грубые заготовки, складывала их у каждого станка аккуратными стопочками — и все это делала быстро, весело, с увлечением.

— Аннушка, узнай, завезли ли на завод заготовки тяг, — спросит кто-нибудь из токарей.

— Работай, родненький, не тревожься. Я начальнику напомню, — отвечала она, и парень больше не думал об этом. Аннушка не только напомнит, а и сама сходит в кузницу, сама привезет.

Ока всех называла «родненькими», и в тоне, с каким она произносила это слово, не было ни слащавости, ни наигранности.

Иной раз соберутся в курилке токари, задымят длинными самокрутками. Аннушка пробежит по цеху, увидит, что несколько станков пустуют и — в курилку.

— А я вам, родненькие, заготовочки-то давно развезла, — скажет она с порога и замашет руками, отгоняя от себя дым.

— Ты, Аннушка, будто мастер, посматриваешь за нами, — незлобиво отзовутся ребята и без сожаления побросают только что начатые самокрутки.

— А как же, родненькие. За кем же мне смотреть, как не за вами!

Аннушка часто выполняла и личные поручения рабочих — одному купит пачку папирос, другому по карточке хлеб получит, третьему конверт принесет. И все это без лести, а просто, из желания помочь «родненьким».

Однажды мастер Зыканов попросил Аннушку принести ему пол-литра водки.

— Нет, родненький, не проси, — отрезала Аннушка. — Водка — подходящая жидкость для праздников, а в рабочее время нельзя.

Казалось, ко всем одинаково ласково относилась Аннушка, но все-таки был и у нее любимец — токаренок Сабирка.

С работой у него поначалу не клеилось. Кто-то бездушно посмеялся над ним, и он, настороженно-злой, обиженный, стоял в самом углу цеха, едва видимый за большим револьверным станком.

Ершистый, с колючими, черными, чуть раскосыми глазами, он ни с кем не делился своими мыслями и тревогами. Зыканову, человеку нечуткому и к тому же очень занятому, было недосуг разобраться с Сабиркой.

Аннушка как-то раз долго раскладывала пирамидой у его станка стальные втулки.

— Чудная ты, Аннушка, — сказал Сабирка, усмехнувшись.

— Это почему же? — спросила она, вглядываясь в него спокойными и ласково-внимательными глазами.

— Свалила бы втулки — и все. А ты раскладываешь, как банки со сгущенным молоком в магазине.

— Сваливать нельзя, родненький. Я привыкла все делать красиво.

— А я не привык, — вздохнул Сабирка.

Аннушка выпрямилась, мягко тронула Сабирку за плечо.

— Послушай, родненький. Беда моя — не понимаю я в вашем деле, да зато жизнь мне виднее, сердце человеческое близко. Не ладится у тебя, вижу я… Тяжело это, когда не ладится, знаю. Так ты, послушай-ка, родненький, собери все, что есть в тебе хорошего, сильного да и объяви сам себе приказ: не отступать! Научиться токарному делу не хуже других! И день за днем, час за часом выполняй святой приказ этот. Приглядывайся, как другие токари работают, спрашивай. А ежели побранит тебя кто, — не обижайся.

Сабирка давно отвел резец от втулки и жадно, как материнское слово, слушал добрый голос Аннушки.

— По правде тебе сказать, родненький… Только ты покуда никому не говори… сама приглядываюсь я к токарному ремеслу, денно и нощно мечтаю к станку стать.

— Правда, Аннушка? — повернулся к ней Сабирка. Смуглое лицо его радостно просветлело.

— Правда, родненький. Давай учись, а там, глядишь, и меня научишь.

— Научу, Аннушка! Честное комсомольское! — горячо тряхнув кудлатой головой, проговорил Сабирка.

— Ты что же, уже комсомолец?

— Н-нет, — смутился Сабирка. — Пока еще нет. Это привычка у меня такая.

— Что же, добрая привычка! — сказала Аннушка и, взяв за рукоятки тачку, быстро покатила ее к кладовой.

Сабирка не знал, что у Анны от волнения защипало в глазах, и она проглотила горячую слезу…

С тех пор Аннушка, пройдя мимо, то конфету сунет в карман спецовки Сабирки, то пряник.

— Зачем же, Аннушка? — спросит Сабирка смущенно.

— Ешь, родненький. Мои зубы уже не берут.

В конце зимы Аннушка получила похоронное извещение.

«…военврач третьего ранга Анна Сергеевна Бакшанова погибла за свободу и независимость советской Родины».

О, какой это был черный день! Придя с работы и увидав в почтовом ящике конверт с незнакомым почерком, Аннушка долго стояла, боясь пошевельнуться. В сердце ударило страшное предчувствие. Непослушными, одеревеневшими пальцами она вскрыла конверт…

Всю ночь душили ее сдавленные рыдания. И казалось ей, не выдержит, изойдет болью и кровью сердце. Всю ночь утешали ее, как могли, Николай Петрович, Сергей Архипович и Тоня.

Утром она поднялась и страшная, с опухшими глазами и перекошенным горем лицом, шатаясь от слабости, пошла на завод. Зыканов, увидав ее, застыл в немом испуге.

— Поставьте… к станку, — только и сумела она выдавить.

Прибежал Сабирка. Он видал, как шла она, шатаясь, по цеху.

Она обхватила обеими руками его голову и зарылась лицом в черной шапке его волос…

Три недели Аннушка и Сабирка вдвоем стояли за станком — молчаливые, строго сосредоточенные, словно в почетном карауле. Аннушка сжимала рукоятку суппорта и ей казалось, что она мстит врагу за дочь, за всех обездоленных вдов и матерей, мстит и будет мстить трудом, светлым и свободным, как светла и свободна сама правда, которой живет она и ее товарищи.

Так Аннушка стала токарем. Училась у всех и каждый старался показать ей все, что знал. Но с самой большой нежностью отзывалась она о Сабирке.

— Это мой наипервый учитель, — говорила она, а он краснел и опускал голову.

Потом, когда сняли Зыканова — человека, «перегруженного пережитками капитализма», как характеризовали его на профсоюзном собрании, мастером цеха назначили Аннушку.

Показалось ей тогда, будто взошла она на высокую, крутую-крутую гору, и сильный ветер, злой и непримиримый, норовит ее сбросить вниз, в ущелье. Страшно ей стало. Не за себя страшно, а за то, что подведет она людей, не оправдает их надежд.

— Высоко вознесли, Иван Григорьевич, — сказала она Добрывечеру, — непривычно.

— Привыкайте.

— Боязно, Иван Григорьевич. Взяли сороку и поместили в орлиное гнездо. Ну какая из сороки орлица?

Добрывечер только посмеивался над ее страхами. Величать ее стали Анной Спиридоновной, за глаза, правда, попрежнему звали Аннушкой; в конторе цеха лучший стол дали ей: с рогатым медным оленем на чернильном приборе, что ни день — вызывали на совещания, и завертелась Аннушка, как белка в колесе, чуя сердцем, что упускает она в своей работе самое важное, а что именно — не знала.

Спросить у молодых стеснялась. «Это ведь не то, как там, мол, резец заточить либо какой станку режим держать. Тут режим строгий — руководство. Вот и вожу рукой, а что толку-то?» — думала она с затаенной, мучительной заботою.

Сабирка вырос, вытянулся, как молодой дубок. Ему поручали уже сложные токарные работы и звали кто Сабиром, кто товарищем Ахметовым.

В цех пришло много новой молодежи. Народ грамотный, шумный, веселый. Иные послушные, степенно-внимательные, а иные своевольные, запальчивые.

Трудно с ними совладать Аннушке, маятно.

— Аннушка… Анна Спиридоновна, — окликнул ее как-то Сабир. Черные глаза его смотрели с жалостливым участием. — Похудела ты больно.

— Похудеешь, родненький, — вздохнула она, заправляя обеими руками волосы под косынку. — Двадцатое число подходит, а у нас еще только тридцать два процента плана дадено. А Добрывечер наш, сам знаешь, добрый только до двадцатого, а после — злее мачехи!

— Одна не повезешь, Анна Спиридоновна, надорвешься.

— Вот именно, родненький.

— Я слышал, как Петр Ипатьевич и инженер Луговая, дочка твоя, разговаривали с Добрывечером: «Мы, говорят, как коммунисты, требуем от тебя перестроить работу». Строго разговаривали.

«Как коммунисты, требуем… — мысленно повторила Аннушка. — Вот с кем надо мне посоветоваться!»

— Спасибо, родненький! — сказала она Сабиру, блеснув улыбкой, и быстро понеслась по цеху. Полы расстегнутого синего халата развевались, как крылья. Сабир пожал плечами:

«Чудная все-таки Аннушка. Ни с того, ни с сего — спасибо и побежала, будто ей не сорок девять лет, а шестнадцать!»

Глава десятая

Иван упивался счастьем молодой любви. Ему верилось, что наступил праздник — нескончаемый и прекрасный.

На работе, в своем ли цехе либо на совещании у главного инженера, тихой музыкой звучали в душе Ивана отголоски простых, может быть, самых незначительных слов Лизы. Но как весело сверкали его глаза, какой радостью дышало его добродушное широкое лицо! И он брал на себя такие большие, такие трудные обязательства, что у остальных начальников цехов захватывало дух от его смелости.

— Обещания грузить поначалу легко, да потом они оборачиваются тяжелыми камнями, — шептал ему кто-нибудь из них.

— Ничего, — отшучивался Иван, — у меня спина широкая. Не веришь, цепляйся и тебя вместе с твоим цехом увезу.

И снова виделись ему глубокие и чистые глаза Лизы…

Иван перебирал в уме каждого своего рабочего и находил в них новые возможности для повышения производительности труда. Он учил людей изготавливать новые приспособления, глубоко продумывать рабочие процессы.

— Ты плохой токарь, — говорил он какому-нибудь востроглазому пареньку, — дятел! Носом работаешь, а не головой.

— Как? — удивлялся токарь. — Я даю норму аккуратно.

— Даешь норму. А нам нужно, чтобы ты две нормы выполнял.

— Не выжать, Иван Григорьевич.

— Вот я и говорю — дятел! А ты научись вносить рационализацию. Ищи скрытый капитал. Внимательно присмотрись к своему хозяйству, не думай, что оно маленькое.

Добрывечер «брал шефство» над этим токарем: давал ему техническую литературу, наблюдал его работу, указывал недостатки.

Паренек обретал смелость, работал увереннее и правда не на много, но повышал выработку.

— Пять процентов сверх нормы! — восклицал Добрывечер. — Ого!

— Да ну, Иван Григорьевич… Смеетесь вы! — смущенно бормотал паренек.

— Нисколько не смеюсь! Помножь эти пять процентов на весь цех, на весь завод — сколько получится? Это, брат, большое дело. Поздравляю! Теперь ты уже, извиняюсь, не дятел.

Добрывечер искал нового «подшефного». Так находил он скрытый капитал, и в этом был один из главных секретов первенства второго цеха.

Домой он приходил неизменно веселый. Усталость как рукой снимало. Лиза встречала его мягкой улыбкой. Он целовал ее в губы, потом они долго сидели обнявшись, прислушиваясь, как вьюжили чувства.

Если бы у него художник спросил, как рисовать счастье, он не задумываясь ответил бы: рисуйте Лизу.

Однажды, строго глянув ему в глаза, Лиза сказала:

— Не кажется ли тебе, Иван, что наша медовая пора затянулась? Соловьи и те поют какой-нибудь месяц, а потом умолкают.

— Разве молчание лучше песен? — спросил он, улыбаясь, но сердце его тревожно екнуло.

— Песни хороши тем, что они коротки. Ты забыл, что я все еще студентка.

Лиза была права. Он оторвал ее от учебы, не сдержал своего слова помочь ей стать инженером. Но смутный страх просачивался в его душу.

Он боялся потерять любовь Лизы. Как человек, неожиданно обретший огромное богатство и чувствуя, что оно им незаслужено, он опасался так же неожиданно лишиться его.

— А может погодим годок-другой, — осторожно вставил Иван, пробуя ее решимость.

— Пока будем годить, — успеем детей народить. А там уж не до института.

Пришлось, скрепя сердце, уступить настойчивому требованию жены. Она стала заниматься на втором курсе вечернего отделения авиационного института и поступила на завод технологом во второй механический цех.

Соловьиная пора миновала. По вечерам Лиза поздно задерживалась на семинарах, занятиях студенческого-научного общества, комсомольских собраниях.

Дома не было прежнего уюта, радиоприемник поседел от пыли. Приходя с работы, Иван заставал на столе приколотую к скатерти записку:

«Картошка на балконе, масло в шкафу. Погрей и съешь. Если мало — вскипяти чаю. Л.»

Иван, не раздеваясь, валился на кровать, положив-ноги на стул. «Картошка на балконе, Лиза в институте», — молча иронизировал он, вздыхая. Нет, не картошки нехватало ему, а самой Лизы, ясного света ее глаз, теплоты улыбки.

«Эгоист! — ругал он себя, — ты думаешь только о себе. А ей ведь тоже надо учиться». К сердцу подбирался ледяной холодок ревности.

«Ох, Лиза, нелегко любить тебя… нелегко!»

Иван лежал с открытыми глазами. Поздно ночью, заслышав звук отворяемой двери, он облегченно вздыхал. Не ночь, а солнечное утро сверкало уже во всем мире!

На очередной «диспетчерке» к Добрывечеру подсел Сладковский.

— Вы что-то похудели, Иван Григорьевич, — сказал он, приветливо улыбаясь, а зеленые глаза глядели цепко и холодно, будто прицеливались.

— Старею, Виктор Васильевич, — пытался пошутить Добрывечер, но осекся: он не был расположен к шуткам, да и старая неприязнь к Сладковскому придавала их разговору мрачную окраску.

Сладковский заговорил о росте брака в механическом цехе и о том, что, по его мнению, Добрывечер не представляет себе всей опасности, вытекающей из этого факта.

— Брак вас может потащить ко дну, Иван Григорьевич. Скорее снимите со своей шеи этот камень. И все оттого, что безбожно нарушаете технологию.

Потом снова, прицелившись взглядом, Сладковский спросил:

— Лиза, я слышал, опять занимается в институте?

— Да, — едва слышно ответил Добрывечер.

— Кстати, я недавно узнал, что Лиза — превосходный конькобежец. Она завоевала первое место среди женской команды города. Неожиданный талант, не правда ли?

Добрывечер не умел скрывать своего душевного состояния. Нахмуренные брови его поднялись кверху, лицо выразило удивление и растерянность.

«Лиза — победитель в городском соревновании? Не знал. Почему она мне не сказала?»

А Сладковский продолжал меткий прицельный огонь:

— Говорят, у нее отличный тренер. Заслуженный мастер спорта. И, представьте, совсем еще молодой человек. Не знакомы?

Добрывечер встал.

— Куда вы, Иван Григорьевич?

— Я забыл на столе сводку, — солгал он. Ему нужно было побыть на морозе. «Чтоб не перегрелись подшипники», — мрачно шутил он сам над собой.

А зеленые, нагловатые глаза Сладковского провожали его до порога.

Через неделю после этого мимолетного разговора со Сладковский, Лиза попросила Ивана помочь ей разобраться с центровкой самолета.

— Нам объясняли несколько способов центровки, но я ни один из них не запомнила, — призналась она, задумчиво кося глазами.

И эта легкая тень задумчивости, и едва уловимый вздох больно укололи Ивана.

— Ты, наверное, во время лекции с кем-то разговаривала, — сказал он, давясь волнением. Стыд и гнев дрожали в его лице.

Она зорко глянула на него, будто заметила нечто такое, чего не ожидала увидеть.

— Представь себе, да! — проговорила она упрямо и чуть насмешливо сверкнув глазами. — Но что из этого следует?

— Из этого следует, — он задохнулся и, чувствуя, что ему не сдержать уже себя, не потушить обиды, продолжал все более распаляясь: — Из этого следует, что ты пошла в институт не учиться, а сверкать своей красивой мордочкой, вместо лекций слушать вздохи влюбленных, щекотать свое бабье самолюбие дешевым успехом!

Он с силой хлопнул дверью и выбежал на улицу с непокрытой головой. Ветер растрепал его мягкие волосы, холодным потоком лизнул шею через расстегнутый ворот рубашки.

Иван постоял немного в нерешительности, потом пошел на завод: он один мог помочь размыкать тоску.

Глава одиннадцатая

Воспоминание иногда опаляло душу жарким ветром, и тогда Лиза становилась вдруг задумчивой, глухой ко всему, кроме своей, казалось, уже отзвучавшей печали. Она, Виктор и Степан были друзьями детства. Они жили на одной улице, учились в одном классе и в стремительном беге дней не замечали, как быстро тянулись вверх.

Однажды на уроке математики у учителя Ильи Абрамовича, который был страшно близорук, Виктор срезал болтавшиеся на шнурке очки. Никто не видел, когда он это сделал.

Учитель обыкновенно поминутно их надевал и сбрасывал.

— Ну-те-с… — сказал учитель, проводя рукой по груди и, не нащупав очков, стал искать их на полу, под столом, в карманах. Лицо его стало таким растерянным, а в больших, совершенно вылинявших серых глазах была такая усталость и беспомощность, что Лизе стало его нестерпимо жаль.

— Я, вероятно, потерял очки… в учительской. Пойду, поищу… извините меня…

Илья Абрамович вышел, сутулясь и шаркая ногами. Среди неловкой тишины раздался вдруг самодовольный хохоток Виктора:

— Все, на кого Пифагоровы штаны наводили ужас, — радуйтесь! Я спас вас от безусловного «неуда!»

В руках Виктора блестели очки Ильи Абрамовича.

В классе стало совсем тихо. Лиза, не дыша, испуганно глядела на смеющееся лицо Виктора.

И вдруг, словно подхваченный ветром, к Виктору подскочил Степан. На побелевшем лице гневно темнели глаза.

— Т-ты негодяй! — сказал он хрипло, и в классе, как выстрел, грохнула пощечина.

Вернувшись вскоре, Илья Абрамович увидал на столе очки. Он спокойно привязал их к шнурку и, водрузив на нос, скользнул взглядом по ярко рдевшей правой щеке и уху Виктора.

Лиза тогда впервые поняла, что они уже не дети. И впервые Степа зажег в ней искру первой любви.

В их городе был чудесный парк, расположенный на высокой горе над величавой спокойной рекой.

Лиза любила сидеть по вечерам над самым обрывом, слушая, как внизу тихо рокочет и вздыхает река, как, готовясь ко сну, нежно высвистывает в орешнике какая-то птица.

Робкий поцелуй Степана обжигал ей губы, и Лизе казалось, что на далеком серебряном лике месяца возникала тонкая понимающая ухмылка.

За спиной, в парке играл духовой оркестр, летал звонкий девичий смех и густые басовитые голоса парней.

Здесь, над крутым обрывом, было тихо, темно и немного страшно. Далеко за рекой, подернутой белесым туманом, темнел лес. Там еще страшней. Но со Степой она пошла бы и туда. Вот так всю ночь и шла бы, шла обнявшись и слушая его песни.

А пел Степан хорошо, ой как хорошо пел! Лиза слушала песню и, прищурясь, жадно приглядывалась к этой чудной ночи, будто пила ее, будто хотела вобрать в себя всю ее красоту.

Почему от неоглядных этих просторов, от леса, тихо дремлющего вдали, от раскинутых на том берегу стогов, от этой широкой задумчивой реки так больно и сладостно ширится грудь и сердце радуется чему-то такому, чего не высказать никакими словами?

А Степан поет, будто летит на могучих крыльях:

…Ах ты степь моя, степь широ-окая,

В той степи ночной песню пел ямщик…

Виктор мучительно любил Лизу. Любил давно. Еще тогда, когда она была длинноногой (вероятно из-за короткой юбочки) четырехклассницей с аккуратно заплетенными косичками и такими ясными, лучистыми глазами, что в них, как на солнце, можно было смотреть, только прищурясь.

Он твердо решил жениться на Лизе. Воображение рисовало его выдающимся инженером (все равно каким — лишь бы выдающимся), приехавшим на своем автомобиле к родителям вместе с красавицей Лизой.

Конечно, Виктор и виду не показывал, что Лиза его сколько-нибудь интересует. Наоборот, встречая ее на улице, притворялся чем-то очень занятым, правда, он всегда при этом приосанивался. В школе Виктор говорил с ней пренебрежительно-насмешливым тоном, больно дергал ее за косички, либо прилаживал к ним бумажки с изображением разных страшилищ. Лиза часто плакала из-за его проделок, а он тихонечко, углами губ, посмеивался. Это точно соответствовало девизу, вычитанному им из купленного на базаре у какого-то прыщавого субъекта флирта цветов. Орхидея: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей, и тем ее вернее губим средь обольстительных сетей». (Виктора нимало изумило бы, когда б ему сказали, что эти слова принадлежат Пушкину.)

Мать Виктора, ординатор городской больницы, самозабвенно влюбленная в своего «единственного мальчика», до десятого класса пестовала его, как малое дитя.

— Ты слишком груб с ребенком, — выговаривала она мужу, темнолицему высокому мужчине, работавшему капитаном речного парохода — трамвая «Ударник». — Он видит от тебя не ласку, а одни попреки.

— С ним надо быть не только грубым, — отвечал отец Виктора, и лицо его темнело еще больше, — с ним надо быть лютым. Ты со своей телячьей нежностью превратила его в самолюбивого барчонка. Погляди, сколько в нем презрения к людям. Даже отца он называет «вагоновожатым», «перевозчиком», вкладывая в это какой-то унизительный смысл. Его надо бросить в котел трудностей, житейских невзгод и выварить из него сахарин твоих восторгов.

— Неправда! — вспыхивала она и прижимала к себе Виктора, который по росту уже обогнал мать. — Наш мальчик умнее других, поэтому он и видит людские пороки.

— Сначала надо полюбить людей, а потом искать в них пороки, — отвечал отец.

— Толстовщина! — бросал Виктор, отстраняясь от настойчивых ласк матери.

— Видишь? Он уже научился подвешивать ярлычки. У него уже все карманы набиты ими. Личинка превратилась в куколку. Скоро из нее выпорхнет такая бабочка, что ты ахнешь, — да поздно будет. И запомни, люди за это не скажут нам доброго слова!

Кончалось тем, что отец уходил на работу злой, вконец расстроенный, мать плакала, а Виктор, тайком вытащив две трехрублевки из пачки денег, лежавшей на комоде, отправлялся смотреть футбольный матч либо заходил в школьный химический кабинет. Здесь допоздна возилась с кислотами, порошками, колбочками старая учительница Надежда Васильевна. Виктор был здесь частым гостем. Химия привлекала его своей таинственностью, магической силой каких-нибудь нескольких капель кислоты, вызывавших бурную реакцию в растворе. За этими бурями в колбе мерещились грозные явления природы — извержения вулканов, землетрясения, столкновения планет.

Впрочем, увлечение химией не мешало Виктору использовать одну странность учительницы. Надежда Васильевна — маленькая сухонькая старушка страшно много курила. Открыв, пачку «Казбека», она прикуривала от пламени спиртовки и, затянувшись, клала папиросу где-нибудь на край стола среди хаоса колбочек и трубок.

Виктор слюной гасил папиросу и клал ее в карман. Надежда Васильевна доставала новую, опять повторялась прежняя история.

Таким чертополохом рос Виктор.

Степана он ценил за смелость и твердость характера: Степка с малых лет был вожаком ребят всей улицы. В бесчисленных мальчишечьих баталиях росла слава о его бесстрашии. Виктору было приятно иметь такого знаменитого друга, ходить с ним по городу, не боясь подвергнуться нападению представителей враждебного лагеря. Но с годами привязанность его к Степану перерастала в тайную неприязнь — пощечина за срезанные у учителя математики очки засела в сердце острой занозой.

Он много раз приглашал в кино Степана и Лизу (так никто не догадается о его любви к ней). В темноте зала он чувствовал тепло лизиного плеча. Слегка кружилась голова, и не на экране, а в воображении виделись ему иные картины.

Позднее, уже в десятом классе, Виктор неожиданно понял, что дружба Степана и Лизы зашла дальше, чем он предполагал.

Но беспокойное чувство мучило его недолго. Он был уверен, что на самом-то деле она любит его, Виктора, и, встречаясь со Степаном, лишь скрывает свои истинные чувства, дразня Виктора.

«Чем меньше женщину мы любим, тем легче…» — вспоминал Виктор и самодовольно улыбался.

Так подошел последний май их школьной жизни.

Все трое решили поступить в Харьковский авиационный институт.

Но не черемухой, не цветами усыпала их путь эта навек памятная десятая весна. Раскаты войны ударили из края в край. Тучи поднятой взрывами земли нависли над городом, заслонив все, что было светлого и радостного у людей.

Лиза вспомнила прощание со Степаном. Они пошли а парк к любимой скамейке над обрывом. Душистая пена акаций сбегала к реке. Синий лес из подернутой полуденным маревом дали глядел сумрачно, будто и ему была печальна разлука.

Степан и Лиза стояли молча. Слов не было. Крепко сплелись пальцы их рук.

— Степочка… — сказала она, превозмогая закипавшие слезы, — мне не стыдно признаться… один ты у меня!.. Один на всем свете!

Она прижала свою голову к крутой груди Степана. Ей запомнился частый и гулкий перестук его сердца. Он заглушил казавшийся теперь далеким и глухим голос Степана.

— Есть слово одно… простое такое, мужицкое… Но емкости огромной! Если бы кто хотел перевести его на другой язык, потребовались бы целые тома…

Лиза подняла голову. На темном, загорелом лице Степана светились серые с просинью глаза.

Он коротко вздохнул и твердо, как клятву, произнес:

— Выдюжим!

Лиза поняла Степана. Надо выдержать все испытания, выстоять на любом, самом жестоком ветру.

— Выдюжим! — повторила она с той же клятвенной силой.

Он улыбнулся и поцеловал ее в сухие горячие губы. Громко треснула ветка акации. Лиза испуганно обернулась и встретилась глазами с Виктором.

Он стоял сзади — бледный, с прилипшей ко лбу тонкой прядью волос, с угрюмо-тревожным, бегающим взглядом.

— Витька! — громко, с неожиданной веселостью крикнул Степан. — Иди сюда, погляди, какая благодать!

— Благодать, да нам не видать, — с досадой сказал Виктор. — Сегодня ночью… отправляемся.

— Ой, так скоро! — тихо простонала Лиза и, будто желая удержать, никуда не отпустить от себя, взяла обоих за руки. — Помните, еще совсем недавно собирались мы в институт?

— Институт наш корова языком слизала и другим заказала! — мрачно отозвался Виктор.

— Стихами говоришь, — покосился Степан, — да стихи у тебя какие-то невеселые…

— Виктор перебил меня, — продолжала Лиза. — Я хотела сказать… Вот у нас была мечта, а теперь война отнимает ее. Но нам ее нельзя отдавать. Мечту надо возить с собой. Ну, как аккумулятор. Да, да, как аккумулятор! — обрадовалась Лиза своей находке. — Чтоб она питала нас энергией.

— Есть, — шутливо щелкнул каблуками Степан, — взять мечту на вооружение!

— …и положить ее в вещевой мешок рядом с консервами и концентратом пшенной каши, — добавил Виктор.

Все трое рассмеялись, но боль предстоящей разлуки попрежнему давила грудь…

Той же ночью Степан и Виктор уехали на фронт.

Потом пошли дни, похожие на бредовые видения.

Воздух дрожал от взрывов бомб. Дым пожаров окутывал улицы. Учреждения грузили архивы, рабочие поднимали на платформы станки.

Лиза с матерью эвакуировалась вместе с заводом, где работал ее отец, умерший от воспаления легких пять лет назад.

Помогая выгружать станки в новом городе, куда они прибыли, Лиза с матерью, сами того не заметив, включились в жизнь заводского коллектива. Их занесли в списки на выдачу спецодежды и продуктовых карточек, посылали расставлять оборудование, мыть окна в клубе, приспособленном под общежитие. Две недели спустя они «юридически оформили» свое поступление на завод. От Степана писем не было.

Вскоре в тот же город эвакуировался Харьковский авиационный институт. «Мечта догнала меня, — подумала Лиза, но поступить учиться не отважилась. Матери одной прокормить семью было бы трудно.

Она поступила в институт через три года. Тогда-то она и увидала на выпускном вечера Ивана. Но этому предшествовала другая встреча…

* * *

В институтской читальне кто-то, подойдя сзади, грубовато взял Лизу за плечо. Она, негодуя, вскинула голову и вдруг, ошеломленная, вскрикнула:

— Виктор!

Схватив его руки и сжимая их с неожиданной силой, шопотом, страшась услышать недоброе, спросила:

— А… Степа?

Вспыхнувший взгляд Виктора мгновенно погас.

— Выйдем в коридор. Мы мешаем, — сказал он, помолчав.

Он стал спиной к окну, чтобы лучше видеть лицо Лизы.

— Ну, говори! — сказала она, чувствуя, как мелко-мелко дрожат и подгибаются колени.

— Хороша! — протянул он, открыто любуясь ее бледным красивым лицом. — И, между прочим, невнимательна к своим друзьям. Не спросила, где я бывал, как сюда попал…

Она поняла, что допустила бестактность, но она не умела лгать: ей нужно было в первую очередь узнать, что со Степаном. А Виктор говорил о себе.

— Мне не повезло, — вздохнул он. — На третий день боев меня тяжело ранило в обе ноги. Очнулся я в медсанбате. Надо мною колдовали два врача в густо окровавленных халатах. Панихидно выли мины. Потом я был в бреду. Много дней и ночей. Тем временем меня перевезли в эвакогоспиталь. Пришел в себя — кругом белым-бело, тихо. Только слышно, муха где-то вызванивает по стеклу — тонко и жалобно…

«Он остался прежним, — с досадой думала Лиза, — все о себе, только о себе!»

— Я вспомнил о нашей общей мечте. Разведал, куда переехал институт, и на костылях приковылял сюда.

— Давно? — спросила Лиза.

— В сорок первом.

— И как это мы не могли встретиться? — удивилась Лиза.

— Ничего удивительного. Я мало бываю на людях. Вожусь больше с книгами.

То ли Лиза была обозлена на Виктора за то, что он томил душу и ничего не говорил о Степане, то ли годы войны научили ее разбираться в людях, но она заметила в характере Виктора новые черты. Вместе с прежней самовлюбленностью в нем было теперь какое-то смятение и какая-то странная настороженность. Он избегал смотреть прямо в глаза, но иногда взглядывал коротким, наглым, как вызов, прищуром.

— Теперь, я надеюсь, ты расскажешь о Степане, — сказала Лиза, стараясь быть как можно спокойнее.

— Степан, — Виктор опустил голову и говорил, не поднимая ее. — Мне трудно об этом вспоминать… Мы занимали рубеж на подступах к Бобруйску… Нас атаковали танки и позади них шли эсэсовцы с музыкой, в полный рост… как в «Чапаеве» каппелевцы, помнишь? Когда танки, обдав нас огнем и землей, перевалили через наши окопчики, командир поднял нас в контратаку… Я бежал рядом со Степаном… До эсэсовцев оставалось метров двести, не более… Гляжу, Степан выронил винтовку и упал… Потом мы схватились с фашистами в рукопашную…

— Может, Степана… только ранило… и его… подобрали санитары? — На помертвевшем лице Лизы дрожали губы.

— Нет… Мы отбили атаку и в тот вечер хоронили убитых… Степан… был среди них…

Она постояла минуту с погасшим опустелым взглядом. Потом резко повернулась и пошла быстро-быстро, боясь, что ноги не донесут ее до подушки, которая одна только может заглушить рыдания.

Мучительно тяжко переживала она потерю Степана. Как радуга пронизывает толщу неба, так и образ Степана пронизывал все, что окружало Лизу.

Но время — лекарь. Боль становилась глуше, воспоминания тускней.

Виктор старался отвлечь Лизу от горьких дум. Он зачастил к ней домой, рассказывал смешные истории из институтской жизни, приглашал в кино.

Лиза испытывала двойственное чувство к Виктору. С одной стороны, признательность. Он был другом Степана, вместе сражались они за свободу Родины. С другой, Виктор вызывал в ней неприязнь своим затаенным презрением к людям, своим самолюбованием, точно он всю жизнь неотрывно глядится в зеркало.

«Может быть это оттого, что я с детства знаю его недостатки?» — думала Лиза.

Как-то проводив Лизу до общежития, он признался, что любит ее. Любит давно. Со школьной скамьи.

— Я не говорил тебе потому, что боялся разменять свое чувство на стертые медяки слов.

— А ты найди хорошие, свежие слова, — усмехнулась в темноте Лиза.

— Таких в природе не существует. Все слова пусты.

— Неправда. Ты выдаешь свою нищету за нищету природы. А потом значение слов зависит оттого, кто их произносит. В устах одного слова «я люблю» звучат прекрасной симфонией, а в устах другого — унылым посвистом осеннего ветра.

— Поэтично, хотя и не совсем определенно, — сказал он, сразу помрачнев.

Лиза молча пожала плечами и протянула руку для прощанья.

Знакомство с Иваном, а затем замужество совсем заставили было Лизу забыть о так неожиданно высказанной страсти Виктора. Но он напоминал о себе настойчиво и дерзко.

Получив диплом инженера, он оказался на заводе и вскоре добился назначения на должность главного технолога.

Он писал ей записки, звонил по телефону, выслеживал ее на улице.

Во втором механическом Сладковский не показывался, боясь возбудить подозрение у Добрывечера.

Виктор Васильевич Сладковский в минуты откровения (разумеется, в разговоре с самим собой) любил поглядеть на жизнь придирчивым оценивающим оком.

Жизнь, думалось ему, — это бурный, морской поток, в котором люди мчатся, подобно камням. Постепенно, одни быстрей, другие медленней, камни разрушает, обтесывает едкая от соли вода и затем мелкой галькой выбрасывает на пустынный берег.

Но если найти в неоглядной дали моря островок, то можно избежать разрушительного воздействия волн. Сладковский считал, что он принадлежал к редким в нынешнем беспокойном мире мудрецам, нашедшим надежное прибежище.

«Ну что за чудо такое Николай Петрович Бакшанов? — вопрошал Сладковский и, презрительно сощурясь, отвечал: — Высокомерный инженеришка, возомнивший, что он гениальный конструктор. Ему мало одного портфеля и он лезет из кожи вон, создавая себе ореол «незаменимого».

Что за чудо жена его Анна Сергеевна — всеобщая любимица? Хитрая бабенка, умеющая залезть в душу тем, от кого зависит продвижение по службе!»

Сладковский слышал о ней непонятные вещи. В прошлом году Анна Сергеевна отказалась от своего отпуска: в заводском пионерском лагере трое детей заболели скарлатиной. В лагере пионеров есть начальство, ему бы и отвечать. Зачем влезать в это дело, зачем брать на себя ответственность? Или о ней рассказывали, как, обнаружив у одного из рабочих признаки рака желудка, она целую неделю не приезжала домой обедать, исхудала, изболелась душой — возила больного по клиникам, от профессора к профессору и когда ее предположение подтвердилось, — присутствовала при операции, потом после выхода его из больницы назначила специальный режим лечения и вот уже больше года наблюдает за этим злосчастным парнем, будто за родным сыном.

Что это? Доброта сердца? Дудки! Пускание дыма в глаза, не более! «Завоевание авторитета»! Или вот Чардынцев. Вместо поездки в Сочи, остался на заводе. Спрашивается, чего ради? Праведник он или сумасшедший?

Ни то, ни другое. Потеряв место в армии, он хочет выслужиться на заводе.

Обыватель и карьерист по характеру, Сладковский понимал окружавших его людей по-своему.

Когда на совещаниях у директора или главного инженера возникал спор между начальниками цехов, Сладковский внутренне ликовал от удовольствия.

«Ну-ка, ну-ка, петушки, почешите клювы, а я погляжу, как летят перышки».

С приходом на завод Чардынцева Сладковский почувствовал необъяснимую тревогу. Он избегал смотреть ему в глаза, хотя с другими держал себя непринужденно при всех обстоятельствах. Он боялся, безотчетно боялся, что Чардынцев сможет когда-нибудь прочесть в его глазах все, что думает он о людях.

Однажды, встретив во дворе завода Бакшанову, Сладковский вкрадчиво и с почти неуловимой язвительностью спросил:

— Анна Сергеевна! Вы всегда так внимательны к людям, так чутки. Отчего же оставили без опеки одного очень больного человека?

— Кого? — всполошенно спросила она.

— Чардынцева, Алексея Степановича. С пулей в легких ходит. Разъясните вы ему, что подлечись он сначала и отдохни, — в конечном счете от него было бы больше пользы. — Он склонился ниже, небрежно пробормотал. — Надо беречь себя на будущее.

Анну Сергеевну бесил наставительный тон Сладковского, в котором брезжило что-то нехорошее, похожее на скрытую издевку.

— Беречь себя на будущее, — повторила она. И вдруг повернулась и, глянув в его зеленоватые кошачьи глаза, спросила: — А когда наступит это будущее для вас, Виктор Васильевич? Когда вы перестанете беречь себя? Не правда ли, оригинальное правило: я создан для будущего, а другие пускай ворочают камни настоящего?

Сладковский на одно неуловимое мгновенье злобно сощурил глаза и, гася редко посещавшую его вспышку гнева, деланно захохотал:

— Ха-ха-ха! Ворочать камни настоящего! Это что, новый способ лечения, Анна Сергеевна?

— Для таких, как вы, Виктор Васильевич… — она попыталась побороть свое волнение, но не сумела и, дав волю негодованию, продолжала: — Я за Чардынцевых, за людей горячих, самоотверженных, думающих сначала о деле, а потом о себе, а не наоборот! Только люди с холодной кровью не понимают этого!

Сладковский картинно и одновременно обиженно поклонился:

— Благодарю вас, Анна Сергеевна, за лекцию по новейшей медицине.

Анна Сергеевна пошла к себе, в амбулаторию. Как не взбегала она подвергать испытанию свою выдержку при разговоре с главным технологом, ей пришлось, наконец, высказать ему все, чего он заслуживает.

Но вместе с тем в сегодняшнем столкновении она услышала укор и себе. Если Алексей Степанович забывает о своей болезни, о ней должна была помнить она, Анна Сергеевна.

В самом деле, куда девалась ее чуткость, если даже Сладковский заметил, что она забыла о Чардынцеве.

Ему дали комнату в новом восьмиквартирном доме неподалеку от завода. Алексей Степанович приглашал ее с мужем на новоселье, но она не пошла: Николай в тот день вылетел в Москву.

Анна не спросила, нуждается ли в чем-нибудь Алексей Степанович, как он организовал свое питание.

«Так ли поступают старые боевые друзья? — бранила она себя, — я вместе с директором убедила Чардынцева остаться на заводе, а теперь ничем не помогаю ему».

Анна Сергеевна сняла трубку телефона:

— Парткабинет. Алексей Степанович?

— Да. Здравствуйте, Анна Сергеевна.

— Алексей Степанович, вы чем сейчас заняты?

— Сооружаю щит: «Каким будет наш завод к концу пятилетки». Интересно! Путешествие в будущее.

— Алексей Степанович, я очень прошу вас зайти к нам в амбулаторию. Срочное дело.

Анна Сергеевна насилу дождалась Чардынцева.

Когда он вошел, изо всех сил удерживая дыхание, бледный, с ввалившимися щеками, Анна почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Что случилось? — спросил он, отдышавшись.

— Пока ничего, но может случиться… Она встала и подошла к Чардынцеву.

— Не понимаю, — недоуменно пожал он плечами.

— Алексей Степанович! Вам надо сегодня же пройти все исследования — рентген, анализ крови… Сейчас как раз проходят осмотр рабочие вредных для здоровья профессий.

— И это вы назвали срочным делом? — с веселым изумлением спросил Чардынцев.

— Да. Мне не нравится ваш кашель. Раздевайтесь, я вас послушаю.

— Анна Сергеевна… — запротивился он.

Она выпрямилась и, посмотрев ему в глаза тем особенным, строгим и вместе заботливым и добрым взглядом, который был ему издавна памятен, твердо проговорила:

— Я отвечаю за ваше здоровье, Алексей Степанович, здесь так же, как и там.

И такой теплотой повеяло от этого ее короткого «там», что почудилось на минуту: осень. Лес в багряных сугробах листопада. Глухие удары орудий и вопли ветра. Дивизия ведет неравную борьбу, группировка противника обтекает ее с обоих флангов. И Анна Сергеевна, в короткой зеленой шинели, тоненькая, похожая на подростка, низко согнувшись под пулями, перевязывает раненых, подбадривает бойцов шуткой или добрым словом…

— Что ж, вам перечить бесполезно, — с притворным сожалением сказал Чардынцев и ловким движением снял гимнастерку…

КНИГА ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Шла война, дни и месяцы проносились в тревоге, заботе о Родине, о заводе, о хлебе насущном. Петр Ипатьевич с Марфой Ивановной проглядели, что Наташа как-то внезапно выросла, превратилась в стройную, тоненькую девушку с длинными тугими каштановыми косами за плечами, с открытым смелым лицом, на котором под крутым полукружьем бровей горели черные глаза.

Марфа Ивановна привыкла каждое утро готовить Наташе завтрак, пока та просматривала приготовленные накануне уроки, дожидаться ее возвращения из школы с шумной ватагой подруг, слушать их бесконечные споры и молча улыбаться тому, как звонкие восклицания и громкий смех перемежались с таинственным полушопотом.

По вечерам любили старики посидеть всей семьей за столом, потолковать с дочкой о наиболее интересных уроках. Наташа рассказывала о разных странах так живо и занятно, что Петр Ипатьевич иногда не сдерживал своих чувств и прерывал ее то возгласами удивления, то гневными словами по адресу «подлой буржуазии».

Однажды, говоря об Америке, Наташа сообщила интересную подробность: в Нью-Йорке, Чикаго и других крупных городах верхние этажи небоскребов часто бывают закрыты густыми облаками, а в ветреную погоду люди чувствуют, как все скрипит и шатается, словно на корабле при шторме.

Петр Ипатьевич задумчиво трогал усы:

— В темноте люди живут, солнца не видят. А то, что да шатает, — это не без пользы: может, так порастрясет, что ихняя американская душа не вытерпит и завопит: «Братцы! До каких пор подлую буржуазию терпеть будем!»

В другой раз, когда Наташа рассказывала о травле Пушкина циничным и лживым великосветским Петербургом и о тяжелой семейной драме Александра Сергеевича, Петр Ипатьевич, качая головой, вздыхал:

— Гляди, до чего несознательная дамочка! Супруга, спутник жизни — и такое казенное отношение!

Нет, что-то восхитительное было в этих тихих, задумчивых вечерах. В теплой и светлой комнате весело журчал голос Наташи. Старик чинил бредень, степенно и деловито готовясь к предстоящей рыболовной страде, либо выпиливал какой-нибудь хитрый ключ для нового замка.

Марфа Ивановна, закончив хлопотливый и нелегкий труд по несложному своему хозяйству, сидела за столом, положив перед собой чистые усталые руки и глядела на Наташу со спокойной и затаенной гордостью.

«Я в ее годы за ткацким станком по четырнадцать часов в день маялась… вспомнить страшно! Училась грамоте без году неделю. Расписываться приловчилась, — и науке конец. А Наташа, вон, подсолнушек еще молоденький, а говорит, будто золотом по шелку вышивает. Умная!»

Предавалась Марфа Ивановна мечтам-гаданьям — кем будет их любимая приемная дочка.

«Хорошо бы докторицей пошла. Тонкое это дело и доброе для людей. Или еще вот артисткой. Красивое занятие! Бывало, посмотришь в театре, как там про жизнь показывают, радость тебя и слезы душат — до чего сильно сердце взбудоражат…»

Так зимы сменялись летами. Посаженная у окна березка (в честь получения квартиры в новеньком из светлого кирпича доме — двухэтажном, со стеклянной в цветной мозаике верандой) уже потянулась вверх, белея в палисаде мягким негасимым светом, а Наташу все еще считали маленькой. Младшая — Наденька умерла вскоре после эвакуации из Ленинграда, и с тех пор все лучи родительского тепла обратились к Наташе.

Петр Ипатьевич и Марфа Ивановна так полюбили ее, так привыкли к ее высокому голосу, к лукавым и чистым глазам, тревожным заботам о ней, что, им казалось, жизнь потеряла бы самые богатые краски, уйди от них Наташа.

Она отвечала старикам столь же горячим чувством. Смутно помнился гулкий от взрывов и черный от горя день, когда мать лежала на траве, раскинув руки, а она, потеряв голос, беззвучно звала: — Мама!.. Мама!..

Отец погиб под Ленинградом в том же первом году войны. Петр Ипатьевич и Марфа Ивановна стали для Наташи самыми родными людьми. Марфа Ивановна старалась все делать сама — Наташенька устает за день: ученье!

Это обстоятельство служило причиной частых споров. Наташа говорила, что она не хочет расти белоручкой, что Марфе Ивановне пора отдохнуть, но старуха только притворно вздыхала:

«Какая уж тут помощь, коли в тебе ровно бесенок сидит. Давеча тарелку расколола, картошку варила — передержала, и она водянистой стала — в рот не возьмешь. Мужской у тебя характер, Наташенька».

И все же Наташа не ложилась спать, пока не постирает нужного на завтра платья, не заштопает чулки, а утром вставала пораньше — гладить.

Но вот подошли выпускные экзамены. Наташа, страшно волнуясь, до поздней ночи перечитывала конспекты и учебники. Потом, забывшись коротким и чутким сном, вскакивала перед рассветом и снова читала — «на свежую голову».

На экзаменах, подходя к столу, где сидели преподаватели, она с трепетом чувствовала, как под ложечкой бился тошнотный холодок испуга. Постояв в нерешительности, она вдруг резко протягивала руку — так бросаются в воду, преодолевая робость! — и вынимала из середины заветный билетик.

Страх сразу пропадал, и теперь несказанное любопытство охватывало Наташу, словно в билетике была написана сама судьба.

Сохраняя выдержку, называла она номер билета и неторопливо, с достоинством шла на свое место.

И вот тут-то жадно впивалась она глазами в «судьбу». Но неожиданно приходило разочарование: вопросы попадались до смешного легкие.

Наташа искренно полагала, что ей «чертовски везет». Все предметы она сдала на отлично.

Девочки наперебой поверяли друг другу свои мечты и дальнейшие планы.

Ее подруга Валя Садовникова решила поступить-в институт морского флота.

— Через пять лет — штурман! — срывающимся от счастья голосом говорила Валя.

Наташа глядела в круглые, всегда чему-то удивленные глаза подруги и недоверчиво думала:

«Валька — и вдруг штурман! Смешно!»

Наташа вспомнила, что Валя каждую отметку обильно смачивала слезами: если двойка — от огорчения, если тройка или четверка — от радости. Никто не помнил, чтобы она получила по какому-нибудь предмету пятерку. Девочки по этому поводу шутливо говорили, что преподаватели щадят Валю: получив пятерку, она плакала бы всю неделю…

Многие одноклассницы поступали в педагогический и медицинский институты.

— Ну, а куда ты? — спрашивали у Наташи.

— Я иду на завод. Хочу быть токарем, — строго сдвигая подковки бровей, отвечала она подругам.

Мечта эта давно зрела в ее душе. За ужином Петр Ипатьевич рассказывал о событиях на заводе.

Завод, как большой и очень близкий друг, был неотъемлемой частью духовного существования всей семьи.

Всякий раз, приходя с работы, Петр Ипатьевич приносил какую-нибудь новость. Старался он рассказывать ее не сразу, приберегая до того момента, когда жена уберет со стола и он с неторопливой солидностью начнет скручивать цыгарку.

Но из этих стараний часто ничего не получалось. Едва перешагнув порог, Петр Ипатьевич начинал многозначительно улыбаться и, не успев даже умыться, бросал свое короткое:

— Светлый месяц!

— Что? — спрашивали Марфа Ивановна и Наташа одновременно.

— Сегодня у нас опять отчудили…

Слово «отчудили» еще ничего не проясняло — оно могло одинаково относиться и к плохому и к хорошему событию на заводе.

Наташа захлопывала учебник, а Марфа Ивановна останавливалась посреди комнаты, продолжая держать в руках то, с чем заставало ее восклицание мужа.

Петр Ипатьевич садился на краешек стула и мягким голосом певуче начинал:

— Ибрагимов-то, светлый месяц! Рационализаторское бюро подсчитало, сколько кто за год экономии дал. И получилось по самым наиточнейшим подсчетам… У нас этим делом инженер Сурков занимается, у-у, до чего дотошный мужик: за каждой наипоследней копейкой, ровно поп за прихожанами, гоняется. Давеча…

— Ну, подсчитали, — нетерпеливо вставляла Наташа, не давая ему уклоняться в сторону.

— Подсчитали, светлый месяц! И вышло, что Ибрагимов дал заводу чистой экономии… — Он обводил жену и Наташу предупреждающими глазами: — Сто тысяч рублей!

Он умолкал, проверяя, какое впечатление произвели его слова, и, не переставая улыбаться, продолжал:

— Из нашего, второго механического… два молодца — Глеб Бакшанов и Яшка Зайцев дали годовой экономии по семьдесят пять тысяч рублей!

Наташа слышала об Ибрагимове и Зайцеве уже не раз. В ее представлении это были красивые молодые люди, высокие, с серьезными, даже очень строгими глазами.

И потому в ней вызывали обиду хоть и восторженные, но, по ее мнению, принижающие их слова Петра Ипатьевича:

— Невидные вроде пареньки, а сколько мозговитости в себе содержат!

Глеба Наташа знала хорошо. Внук Петра Ипатьевича часто приходил то за бреднем (он тоже был пристрастен к рыбалке), то за паяльной лампой, либо бархатным напильником. Наташа, теребя косички, задумчиво склонившись, сидела над задачником.

Глеб нарочито громко разговаривал с Петром Ипатьевичем, но Наташа, хоть и прислушивалась к голосам на кухне, из своей комнаты не выходила. Она не могла простить заносчивому мальчишке обиды, которую он ей нанес однажды. Это случилось в Октябрьские праздники. В доме главного конструктора завода Николая Петровича Бакшанова собралась вся на диво большая семья. В красном углу сидел прадед Ипатий Николаевич, степенно поглаживая бороду и щурясь от счастья. Справа — дед Петр Ипатьевич с бабушкой Марфой Ивановной, слева дед Сергей Архипович с бабушкой Анной Спиридоновной. Потом — Николай Петрович и Анна Сергеевна, тетя Тоня и наконец — правнуки Глеб и Наташа.

Захмелев от первой же рюмки — много ли старику надо? — Ипатий Николаевич подозвал к себе правнуков и, обняв их, заговорил ласковым баском:

— Ну, молодые люди, как собираетесь вы шагать в жизни, — по узким закоулочкам, где тихо и дремотно, либо по широкой дороге, а?

— По широкой! — дружно ответили правнуки.

— Ишь вы! — одобрительно крякнул старик. — Ну, а кем хотите стать?

— Я — токарем! — ответил Глеб решительно.

— И я! — поддержала Наташа. Глеб насмешливо хмыкнул:

— Глупо! Девчонка не может быть токарем.

— Может! — воскликнула Наташа и прикусила задрожавшую нижнюю губку. — Может! Может!

Глаза Наташи наполнились слезами. Все шумно засмеялись.

— Правильно, девка! — растроганно отозвался прадед. — Держи курс на трудное, — крепче пустишь корни в жизнь.

Наташа отказалась сидеть рядом с Глебом и примостилась между Петром Ипатьевичем и Марфой Ивановной.

Теперь, слушая Петра Ипатьевича, Наташа вспомнила об этом и строго свела брови.

Старик переходил уже к другому событию.

— Добрывечер сорвал подачу деталей на сборку.

— Чего же его не снимут, Добрывечера-то? — гневно сверкнув цыганскими глазами, спрашивала Наташа.

— Снять — дело нехитрое! Коню вожжа под ногу попадет — сразу увидишь, а коли такое случится с человеком — разглядеть мудреней.

— Ничего не пойму! — с досадой подергивала плечом Наташа.

— То-то и оно, что и сам я не пойму, хоть и вместе с ним позор делю. Добрывечер — инженер с большим понятием дела, а вишь ты — захромал, светлый месяц! — сокрушенно вздыхал Петр Ипатьевич и, закусив седой ус, задумывался…

Наташа больше не мешала: может ему удастся найти, на чем споткнулся Добрывечер.

Раз в неделю Петр Ипатьевич приносил заводскую газету «Комбайностроитель».

Наташа с какой-то неутолимой жаждой прочитывала все до последней строчки.

Завод привлекал ее своей могучей, интересной, полной кипучих человеческих страстей жизнью.

Она хорошо знала многих начальников, инженеров, передовых стахановцев, хотя никогда и не видела их, радовалась досрочному выполнению плана и огорчалась неудачам в том или ином цехе. Теперь, после сдачи всех экзаменов, Наташа твердо решила пойти на завод.

В школьном зале духовой оркестр играл старинный русский вальс. Нежная, ласкающая душу мелодия его вначале была исполнена светлой печали, в которой высоко-высоко, как птица в небе, сверкала мечта; потом все быстрее и явственней мечта приближалась, мелодия крепчала, ширилась и, наконец, выливалась в метельный, искристый, неудержимый вихрь, отвечая настроению Наташи.

Было и печально от того, что окончилось детство, и вместе с тем невыразимо отрадно: завтра начнется новая страница жизни.

Родители степенно-торжественно сидели на первых скамейках, беседуя об отвлеченных вещах. Но каждый отыскивал глазами среди шумных стаек выпускниц свою, самую, казалось, взволнованную и счастливую.

И словно бы не от электрических ламп, щедро зажженных в честь праздника, а от этих девочек в коричневых платьях с белыми воротничками и фартуками струился яркий свет.

На лицах учителей не было прежней строгости. Они тоже волновались и глядели на непоседливых шустрых выпускниц улыбчивыми глазами мастеров, закончивших большую работу, словно говоря: «Ну, вот вы и выросли. А мы сделали свое дело. Простите, если иногда кое-кому от нас доставалось».

Раздался звонок. Он звучал теперь певуче и трогательно, как прощание. Девочки примостились около родителей: гостей было много. Наташа тесно прижалась к Марфе Ивановне, взяла ее теплую, чуть шершавую руку.

Наконец поднялся занавес.

У стола президиума стояла дородная женщина с седым полукругом по-молодому непокорно вьющихся волос.

— Это наш директор — Антонина Михайловна, — шепнула Наташа, хотя Марфа Ивановна ее уже знала.

— Дорогие друзья! — начала Антонина Михайловна. — Сегодня большой праздник. Сто юных советских граждан оканчивают школу. Родина наша богата учеными, мастерами, умельцами, и все же каждый новый грамотный человек вызывает в ней материнскую гордость: такова уж она, родина наша — неутолимая к знанию, к добру, к счастью!

Зал громыхнул аплодисментами.

— Девочки, дорогие мои десятиклассницы! — продолжала Антонина Михайловна. — Окиньте взглядом десять минувших лет — десять прекрасных лет вашей жизни. Это была яркая, большая, незабываемая жизнь! Но школа — начало пути. Впереди — главное. Настоящий советский человек, сколько бы ни было им пройдено, сколько лет, полных труда и успехов, не оставалось бы за его плечами, всегда считает, что главное, на что он способен, еще не сделано, главное — впереди.

— Правильно! — громко сказал вдруг Петр Ипатьевич. — В самую точку!

Вспыхнувший было в зале смех потонул в новой волне рукоплесканий.

— Кто знает, какие свершенья ожидают каждую из вас!

Ведь за такой же партой сидела Зоя, записывая слова Чехова, что в человеке должно быть все красивым; за такой же партой сидели Саша Покрышкин и Ваня Кожедуб — русоголовые мальчишки, которых Родина высоко подняла к солнцу.

— Складно говорит женщина! — восторженно обернулся к жене Петр Ипатьевич. — Прикомандировать бы ее к нам в цех агитатором — программу вытягивать, светлый месяц!

Наташа много раз слышала директора школы — Антонина Михайловна преподавала историю СССР, но сейчас она жадно ловила душой каждое слово.

«Всегда считай, что главное, на что ты способен, еще не сделано, главное — впереди!» — безмолвно повторяла Наташа.

И виделся ей бесконечный, широкий, как Волга, путь. Рядом с ней идут все девочки из десятого «Б». Вдруг налетает неистовой силы ветер, черные тучи закрывают небо, густо сеют мрак и колючий снег. Вот уже неистовствует, ненавидяще воет ледяная метелица, душит стужей, валит ветром, слепит наледью на отяжелевших ресницах… Страшно! Но девочки крепко взялись за руки и твердо идут вперед. Их учили в школе, что самые свирепые бури — преходящи, а жизнь бессмертна. В их глазах стоит милый образ Родины, шедший целых четыре года сквозь свирепый ураган войны с гордо поднятой головой. И они бесстрашно идут вперед, сердцем угадывая близость солнца…

Наташа вспомнила февральское утро, когда по школе разнеслась весть о гибели на фронте мужа Антонины Михайловны. Говорили, что он был выслан парламентером к окруженной немецкой группировке в районе Будапешта и после переговоров какой-то остервенелый фашист бросил ему в спину гранату.

В то утро первые два урока были Антонины Михайловны. Все думали, что она не придет.

Но вот строго прозвучал звонок, и в класс вошла Антонина Михайловна — попрежнему статная, красивая, только лицо было бледным, усталым, да время от времени скорбно вздрагивали губы.

Больше всего удивил девочек голос Антонины Михайловны. В нем тонко и коротко звучала боль, но тотчас заглушали ее мужественные и сильные ноты. Видно было, что в ней шла борьба, в которой побеждала неукротимая и гордая решимость…

В президиум избрали преподавателя физики Ахмеда Галеевича — всегда ласково улыбающегося смуглого мужчину лет тридцати пяти; девочки, по неизменной школьной привычке искать шутливых словосочетаний, называли его Архимедом Галилеевичем; от учащихся — отличницу, редактора «школьного крокодила» — Римму Гладилову; от родителей — известного профессора-химика, лауреата Сталинской премии Сибирцева и Петра Ипатьевича.

— Иди, непоседа! — с ласковой ворчливостью проговорила Марфа Ивановна. — Всюду тебя выбирать стали — ровно знаменитость какую.

Когда назвали фамилию Глеба Бакшанова — стахановца завода самоходных комбайнов, на сцену поднялся высокий, еще не окрепший в плечах юноша в черном костюме. Два года тому назад он окончил эту школу (женской она стала только с прошлой осени) и поступил на завод.

Наташе Глеб нравился, когда она училась еще в седьмом классе, а он был в девятом, но расстояние это казалось ей столь отдаленным, что она не придавала серьезного значения своему чувству.

Давнишняя обида забылась вместе с другими детскими горестями.

Глеб тоже украдкой часто заглядывался на быстроглазую девчонку, но заговаривать с ней не решался…

Зимой на катке он подлетел к ней, диковатый, красивый, и, взявшись за руки, они понеслись, замирая от скорости и волнения. Оба смущенно молчали, а лед под коньками звенел, ветер высвистывал озорную веселую мелодию.

С катка они ушли последними. Кружила метель. Редкие прохожие низко пригибались в ледяной стуже. А Глеб с Наташей шли медленно, распахнув пальто и не замечая впивавшихся в их разгоряченные лица колючек снега.

В тот вечер они больше молчали, но до чего иногда молчание бывает красноречивым!

У дома Наташи, так же нежданно и диковато, как подлетел он к ней на катке, Глеб обнял ее и, закрыв глаза, стал во тьме искать ее губы.

Сильный удар в грудь заставил его отшатнуться. Наташа громко и часто забарабанила кулаками в дверь…

На этом окончилось их короткое знакомство.

Глеб, считая себя оскорбленным, старался не замечать ее при встрече. Но интерес к ней не угасал, и только уязвленное самолюбие не давало ему попросту подойти и попросить прощения.

Коричневое форменное платье, белоснежный кружевной воротничок, черный шелковый бант «бабочкой», трепетавший позади аккуратно причесанной головки. Девочка! Но отчего так всполошенно стучит сердце и лицо опаляет жаром, едва приметит он ее на улице и весь день бродит потом встревоженный, мысленно гоняясь за чудесным видением?

Отчего сидит он сейчас, боясь повернуть голову и прямо глянуть ей в глаза?

Глеб вздохнул. Во всем удачливым считал себя до сих пор — и в ученье, и в работе, и девушки одаривали его улыбками. Легко и весело шагалось ему в жизни.

И вот поди ж ты — надо было нивесть откуда появиться этой девчонке! Приходила она к ним в гости вместе с дедом и бабушкой — не замечал: были дела поважнее — разговор с Петром Ипатьевичем о предстоящей рыбалке, долгое единоборство с ним за шахматным столиком. Бегала она по длинным школьным коридорам, размахивая каштановыми косичками, — отворачивался.

А как-то раз услышал смех — до того звонкий и заливистый, что захотелось обернуться: кто это так щедро рассыпает неизбывное веселье?

Глянул — и обмер. То была Наташа, та самая девчонка, которую он — не сердцем, а только взглядом — выделял среди, казалось, сонмища семиклассниц.

Та и не та! Темные, как ночь, отчаянные глаза — такая в гневе и в веселье не знает удержу! Своеобразный излом чуть обветренных губ, открытое и гордое выражение лица. Выросла!

Теперь, в президиуме, Глеб чувствовал устремленный на него взгляд Наташи и оттого сидел истуканом, боясь пошевельнуться. Он даже вспотел от робости.

Антонина Михайловна передала ему записку:

«Глеб Николаевич! Было бы очень хорошо, если бы вы выступили. Записать?»

Густая краска залила лицо Глеба. Он не успел удивиться обращению Антонины Михайловны — «Глеб Николаевич», она всегда звала его Глебом.

Украдкой глянул он в лицо Наташи. Ему почудилась ироническая усмешка. Обида ли за свою робость, злость ли от этой ехидной Наташиной улыбки зажгли вдруг в Глебе упрямую решимость.

Он схватил лежавший на столе карандаш и размашисто написал на обороте записки:

«Прошу слова!»

Когда Глеб вышел к трибуне в своем роскошном костюме и независимо распахнутой на груди тонкой белой сорочке, Наташа вся зарделась от нахлынувшего волнения.

Глеб резким движением руки забросил назад волосы, доверчиво и душевно улыбнулся:

— Прошло два года, как я окончил школу, но помнится все доброе, что дала она мне, чем обогатила меня. И верится, никогда, до конца жизни не растратим мы богатства этого…

— А приумножим его! — басовито вставил Ахмед Галеевич и смущенно нахохлился, подперев подбородок кулаками.

В зале и в президиуме ему одобрительно заулыбались.

— Все мы мечтаем о большом, героическом, — продолжал Глеб.

Он задыхался и часто поправлял рукой непослушные пряди.

— Открывать неизвестное, отыскивать новые руды, гордо, по-чкаловски пролетать в небе… Но я лично… прежде не думал, что быть, скажем, токарем — это подвиг! А теперь я знаю! — Глеб поглядел в сторону Наташи. — Хороший токарь — это очень большое! И я призываю вас, друзья, — снова метнулись к Наташе синие искры. — Идемте к нам на завод. Вас ждут верные товарищи и славные дела!

Наташа долго била в ладоши. Глеб, сев на свое место, смело глядел теперь ей в глаза. Ему виделась в них надежда на примирение…

Во время концерта Глеб устроился так, чтобы видеть ее лицо. На сцене декламировали, плясали, пели, но он интересовался отражением происходившего на лице Наташи. Восторг Наташи вызывал в нем ответную волну восторга, нахмуренные на минуту брови — тень пасмурности и на его лице.

Когда начались танцы, Глеб быстро и решительно (не перехватил бы кто!) подошел к Наташе. Она метнулась навстречу, как всегда, откровенная, не умеющая скрывать своих чувств.

— Здравствуй, Глеб! Я давно хотела поговорить с тобой… но мне казалось, что ты на меня в обиде.

— Я? — притворно удивился Глеб и тотчас покраснел, выдавая себя и злясь одновременно. — Нет, отчего же…

— Да, да, да! Ты обиделся, Глеб.

Его неожиданно выручил оркестр. В праздничную суету и разноголосый говор зала могучим и прекрасным ветром ворвался вальс, увлекая за собой примолкших людей.

Смущенно улыбнувшись, Глеб тихонько, будто Наташа была из фарфора, коснулся рукой ее талии, и вот они понеслись уже все быстрее и быстрее…

Тяжесть в груди Глеба пропала, и он в каком-то самозабвении глядел перед собой, едва не касаясь лица Наташи своей щекой. Наташа вполголоса вторила чистой, как родник, мелодии…

Оркестр так же неожиданно оборвал игру, как и начал. Глебу показалось, что музыканты играли бессовестно мало, но узкая прядка волос, прилипшая к блестевшему лбу Наташи, рассеяла его недоумение.

— Выйдем на улицу, — сказала она. — Здесь слишком много яркого: свет, музыка, речи — голова закружилась!

Она хитровато улыбнулась, давая понять, что говорит это в шутку.

— Уж не от моей ли речи головокруженье? — засмеялся Глеб, пробираясь вместе с Наташей к выходу среди образовавшейся после танцев толчеи.

На лестнице нижнего этажа стоял полумрак, и Глеб хотел было взять Наташу под руку, как это делают все молодые парни на выпускных вечерах, свидетельствуя, что вчерашние десятиклассницы стали уже взрослыми девушками, но Наташа быстро увернулась и, глядя на него снизу вверх, строгим и немного по-детски таинственным полушопотом проговорила:

— Ты хорошо сказал, Глеб: «быть токарем — это большой подвиг!» Я об этом часто думала. И мне кажется… Я решила… Да, да, решила, — повторила она, как бы окончательно утверждая свое решение. — Я пойду на завод. — И, улыбнувшись, добавила: — На папин завод.

Глеб приостановился, не зная, принимать ли всерьез ее слова. Он собрался уже что-то сказать насчет благотворного влияния своей речи, но, взглянув на доверчиво-строгое и какое-то, словно озаренное внутренним светом лицо Наташи, горячо произнес:

— Это очень правильно! Ты помнишь, лет пять тому назад я говорил, что девчонка не может быть токарем.

— Помню, — ответила Наташа.

— Я был глуп. Прости меня, Наташа!

Он воодушевился и стал рассказывать о своей работе.

Маленькая кепочка с узеньким козырьком лежала на тугой копне его рыжеватых, с багрянцем волос. Два чуба, как два широких языка пламени, выбивались из-под кепки, выдавая неукротимый его характер.

— Девочки говорят, что надо продолжать учебу. Завод никуда не убежит. Зато ты придешь сразу инженером. А я считаю, что прежде чем стать инженером, надо поработать, узнать жизнь, производство.

— А почему нельзя учиться на заводе? У нас открывается нынче филиал машиностроительного института.

Улица была завьюжена добела щедрым майским цветеньем. С запорошенных палисадов головокружительно тянуло сиренью. Звезды и те казались диковинными цветами.

Эх, заплутаться бы в этой сказочно-чудесной немой метели, чтобы до утра не найти дорогу к дому. Вот бы напился он сладостно-хмельной неутолимой наташиной улыбки, вот бы нагляделся ее лукавых и чистых глаз!

Глава вторая

Наташа проснулась с ощущением радостно-тревожного ожидания, как семь лет назад, когда она в первый раз после приезда из Ленинграда собиралась в школу. Она поминутно взглядывала тогда на стенные часы и, плохо еще разбираясь в мудреных перемещениях стрелок, громко звала:

— Мама, уж верно семь часов!

— Спи, стрекоза! Я знаю, когда разбудить, — отвечала Марфа Ивановна с напускной строгостью, но и она не спала, дивясь спокойствию Петра Ипатьевича, который сладко похрапывал.

Потом начиналась праздничная суета сборов. Наташу наряжали в новое, специально сшитое платьице, со снежной белизны воротничком, придававшим ее озорному личику некую праздничную степенность; в коротенькие косички вплетали два больших банта.

Наташа брала черный портфель и с уморительной важностью шла в школу под торжественным эскортом Петра Ипатьевича и Марфы Ивановны.

Теперь Наташа встала тихо, чтобы не разбить чуткого сна стариков, и вышла в соседнюю комнату.

В глаза ударило солнце — все окна густо позолотила заря. Небо было глубоким и чистым. Только чуть повыше горизонта угадывались тонкие, как паутина, белые кружева облаков.

Стройная и немного уже кокетливая березка ласково перешептывалась с резвым ветром.

Наташе стало необъяснимо весело.

Чем больше ей становилось лет, тем огромней и глубже, как вот это бездонное небо, казался мир, тем просторней и светлей было в ее душе, тем больше новых, небывалых ранее чувств и мыслей рождалось в ней.

За стеной часто ворочалась и вздыхала Марфа Ивановна. Вчера у Наташи с ней произошла размолвка. Марфа Ивановна продолжала противиться поступлению Наташи на завод.

— Вот докторицей бы! — беспрестанно повторяла она. — Завсегда чистая и белая, как лебедь. Или артисткой — орлицей гордой. Ты ведь любишь представлять на сцене.

— Ах, мама, мало ли что мне кажется сейчас любимым. Нужно проверить себя по-настоящему и тогда сделать выбор. Я ищу…

— А чего искать, коли давно до тебя найдено. Слепому видно, кем лучше быть: докторицей либо токарем.

— Мама, у тебя старые-престарые взгляды на жизнь. Извини меня, но над подобной мудростью сейчас посмеются.

— Я стара и глупа, конечно, только скажу тебе: пожалеешь, что не послушалась, да поздно будет! Молодая-то дурь развеется.

— У всякого свой ум…

— Свой ум! — закипела Марфа Ивановна. — Нажила уже!

Петр Ипатьевич сидел насупившись. Но не оттого, что не одобрял решение Наташи, тяга ее к заводу — это частица его души, это его рассказы о мастерстве и характере своих товарищей, это та драгоценная жилка, что передана им Наташе, как эстафета, чтобы не переводились в роду Бакшановых умельцы, влюбленные в работу с металлом. Не уверен был старик в прочности ее выбора. «Не агитнул ли ее какой-нибудь шустрый заводской парень? — опасливо думал Петр Ипатьевич. — И она не из интереса к делу, а из тяги к искусителю возмечтала о заводе?» Он строго взглядывал на высокий лоб Наташи.

— Вишь, светлый месяц, притча какая… — сказал он, обращаясь к жене. — С одной стороны, девку приневолишь — навек обездолишь, с другой же… — Он вдруг повернулся к Наташе, спросил: — Ты на какой участок думаешь проситься? Не к Глебу, случайно?

Наташа смущенно поджала губы, отвела глаза. Потом, пересилив минутное замешательство, круто повернула голову к отцу:

— А почему случайно? Не ты ли мне сам хвалил бригаду Глеба? — Наступил черед смутиться Петру Ипатьевичу: он не ожидал такой прыти от Наташи.

— Так-то оно так, — неопределенно затянул Петр Ипатьевич. — Парень он хоть куда… Да только… петушиный больно у него характер!

— Что же, хорошо. Бригадиром нельзя быть с характером курицы.

— Да нет, видишь ли… Собственная персона у него на первом плане. Я, да я, да сызнова я! Рабочей, понимаешь ли, скромности маловато.

— Ты мне об этом прежде не говорил, — задумчиво отозвалась Наташа.

— А ты прежде не спрашивала, — хитро прищурился отец. — Вот ты сказала: «Я, мол, ищу…» Но нужно, милая моя, знать, что ищешь. И нужно очень хотеть найти…

— И ты с мамой заодно! — с обидой в голосе бросила Наташа. — Будто я уж такая глупая девчонка.

В ее глазах увидал Петр Ипатьевич сполохи того огня, что живет в людях сильных и верных душой. Он резко поднялся со стула и, шагнув к Наташе, взял ее за руки:

— Я — за! Благословляю и верю в тебя, дочка!

Марфа Ивановна вышла из комнаты, сердито хлопнув дверью. Оба разом — и Петр Ипатьевич и Наташа — раскатисто рассмеялись…

Так выглядела размолвка Наташи с Марфой Ивановной.

А время двигалось до того медленно, что Наташа не поверила часам и включила репродуктор. Но молчание попрежнему нарушалось только сонными посвистами Петра Ипатьевича да полным достоинства, уверенным тиканьем будильника. До гудка оставалось еще целых сорок минут.

Где-то вдали задумчиво, может быть еще не проснувшись, пропел петух. Ему тотчас, будто эхо, откликнулся скрип отворяемой калитки. Наташа молча засмеялась: калитка кукарекнула самым естественным образом.

Первый рабочий день начинался весело. Всю минувшую неделю Наташа оформлялась на завод: заполняла анкету, писала автобиографию, фотографировалась.

Анкета и после того, как Наташа поставила свою подпись, казалась незаполненной: Наташа, к сожалению, не участвовала ни в одном из исторических событий, потрясавших мир: Октябрьской революции, гражданской войне, Великой Отечественной войне. Правда, учась в школе, Наташа преобразовала кружок рукоделия, где прежде делались цветочки и кружева, в кружок помощи фронту — девочки стали шить белье для бойцов Советской Армии, но это не давало ей, конечно, права считать себя участницей Отечественной войны. Автобиография и вовсе оказалась до смешного короткой: родилась в таком-то году, у таких-то родителей, поступила в школу, окончила ее. Все.

— Не густо, — сказал работник отдела кадров, молоденький паренек, прочитав ее.

— А у вас гуще? — сузив глаза, спросила Наташа. Паренек покраснел и смущенно нахохлился: удар был меткий…

Наташа еще с вечера выгладила простенькое, но очень ладно сшитое коричневое платье, почистила туфли на низком каблуке. Теперь, поглядевшись в зеркало, Наташа не удержалась от соблазна приладить к платью белый кружевной воротничок — она привыкла к нему за школьные годы. Потом долго старательно заплетала косы и соединила их так, что они легли двумя тугими полувенками на шее.

Наташа вспомнила, как однажды, когда ей было года четыре или пять, она, услышав гудок, спросила отца:

— Кто это?

— Завод, — ответил отец.

— Что ж он так громко кричит? Он, верно, великан?

— Великан, Наташенька.

— И злой, верно?

— Нет, Наташенька, добрый.

— А чего он кричит, раз добрый?

— Это он дает знать людям, что началось самое важное: труд!

С тех пор, заслышав гудок, Наташа говорила:

— У-у… дядя Завод кричит.

Наташа усмехнулась милому воспоминанию и, пройдя в спальню, осторожно приблизилась к Петру Ипатьевичу, зажала ему двумя пальцами нос.

Петр Ипатьевич дернул головой и открыл глаза:

— Уже собралась? Ну, ну, в добрый час…

Высоко летали птицы, предвещая ясный день. Свежие потоки воздуха мягко коснулись лица.

Наташа шла молча, но в груди, не утихая, звучала музыка.

Она идет на работу! И вместе с ней идет приемный отец, идет Глеб, идет Ибрагимов, идут все замечательные люди, о которых не раз рассказывал Петр Ипатьевич. Она так полюбила этих людей, что сознание предстоящей работы с ними доставляло ей неизъяснимую радость. Она быстро изучит токарное дело. Это же не так сложно. Главное — захотеть, очень захотеть, как говорит Петр Ипатьевич. И потом, Глеб ей поможет. Он лучший токарь цеха. И он вообще славный. Петр Ипатьевич сказал, что Глеб слишком петушится. Вот она овладеет токарным станком и обгонит, непременно обгонит Глеба. Тогда посмотрим, как полетят с него петушиные перья. У Наташи тоже есть характер, и она умеет добиваться цели!

— Ты почему, светлый месяц, попросилась в цех Добрывечера? Выбрала б какой-нибудь передовой… — проговорил Петр Ипатьевич.

— Интересней вытягивать отстающих, — задорно ответила Наташа.

— Вытягивать! Хо-хо! — затрясся он в неудержном смехе. — Тебя самое вытягивать за уши надо — учить да показывать.

— Ничего, в ученицах не засидимся.

— Шустра, матушка, шустра! — хохотнул старик. Потом спросил, метнув в нее взглядом, снова норовя застигнуть врасплох:

— А-все же кто присоветовал тебе пойти к Добрывечеру? — И тут же, словно прицелившись: — Глеб?

Наташа подняла глаза — веселые, полные озорной смелости:

— Глеб. — Лицо ее залилось румянцем, но она не опустила глаз: от приемного отца у нее не было тайн.

Петр Ипатьевич молча жевал ус…

Его внезапное молчание вызвало в Наташе тревогу. Что скажет ей Добрывечер? Как встретят ее рабочие? Не затянется ли и впрямь ее токарное обучение и не покажет ли она себя несмышленой на работе? Не слишком ли много в ней самоуверенности? Все эти вопросы вдруг заворошились в ее голове, омрачая так чудесно начавшееся утро.

В проходной Наташа с независимым видом предъявила пропуск по-медвежьи большому и грузному охраннику с лихо закрученными усами на загорелом лице.

На животе у него болтался крохотный коровинский пистолет, словно по законам контраста подчеркивая всю громоздкость своего хозяина.

То ли оттого, что пропуск был совершенно новеньким, то ли желая наглядеться на хорошенькую девушку, охранник довольно долго вертел пропуск в руках и глядел на Наташу так пристально, что она не без испуга спросила:

— Что-нибудь не в порядке?

Охранник, будто разом стряхнув с себя не в меру обуявшее его любопытство, молодецки щелкнул каблуками и, просияв, зычно ответил:

— Наоборот! Порядок — на все сто!

«Чудак!» — отметила про себя Наташа и одарила его снисходительной улыбкой.

Петр Ипатьевич подождал ее и, когда они подошли к механическому цеху, быстро проговорил:

— Пойдем вдвоем к Добрывечеру.

— Не надо, — остановила его Наташа, — я не маленькая и не нуждаюсь, чтобы меня водили за руку. — Гася прорвавшуюся вспышку излишней резкости, мягко добавила: — Иди, папа, работай.

— Ну, девка! — сказал Петр Ипатьевич тоном не то порицания, не то одобрения и, покачав головой, пошел к себе, в пристройку слесарной мастерской.

* * *

В темном тамбуре цеха Наташа едва не столкнулась с высоким, в военном кителе человеком, который тоже ощупью искал дверь. Наконец, дверь распахнулась, и мужчина, пропуская Наташу, проговорил глубоким грудным голосом:

— Ну и темень! Мы рисковали с вами украсить лбы изрядными шишками.

Наташа рассмеялась:

— Что ж, для начала шишки неизбежны.

— Для начала? Стало быть, и вы здесь новичок?

— Да, первый день.

— Очень хорошо!

Наташа сразу почувствовала какое-то безотчетное расположение к этому сероглазому, с седыми нитями на висках «дядьке». (Наташа всех мужчин старше себя называла «дядьками».) «Интересно, кем поступил он? Инженером? Диспетчером? Китель у него офицерский. И лицо волевое, умное. Наверное, инженер…»

Вся территория цеха была заставлена токарными, револьверными, сверлильными станками, напоминая беспорядок оставляемой квартиры. Повсюду чернели ямы взрытого фундамента. Тут и там, освещенные солнцем, кипели золотые фонтаны пыли.

— Ого! Мы, кажется, не во-время. Тут идет настоящее переселение, — сказала Наташа, смущенно подернув узенькими плечами.

Она ожидала встретить строгий порядок расставленных, как в школе парты, станков, ровный гул моторов, сосредоточенные лица рабочих. Именно так выглядел этот цех, когда год тему назад Наташа приходила сюда с экскурсией.

Человек шесть рабочих, облепив токарный станок, ритмичными движениями проталкивали его к дверям.

— Р-ра-аз, два-а, взяли! — петухом заливался крутоплечий парень в солдатской гимнастерке.

И хотя он сам и не поднимал станка, а только командовал, пот покрыл его лоб и круглые щеки серебристой росой.

— Р-ра-аз, два-а… — снова запел парень и вдруг, глянув на дверь, осекся да так и остался стоять с широко раскрытым ртом. Потом бросился к спутнику Наташи, чуть не сбив ее с ног.

— Т-товарищ полковник! Т-товарищ полковник! — повторял он, крепко пожимая руку человеку в военном кителе.

— Здравствуй, Ваня, здравствуй, дорогой.

Видно было, что обоих встреча очень взволновала.

«Полковник?» — Наташа испуганно скосила глаза; она впервые видела так близко «настоящего полковника».

— М-меня к-контузило на другой день после в-вашего р-ранения, — продолжал парень, — язык отнялся. Думал в общество г-глухонемых з-записываться. Да на счастье, капитан медицинской службы один повстречался… З-Зоя Ивановна…

Попробуй, говорит, Иван Александрович, в младенца обернуться. Что, думаю, смеется она надо мной, что-ли? Ничего себе младенец — пять пудов весом. А она все свое: старайся, Ваня, очень старайся «ма-ма» выговорить. И обидно и смешно! Пришлось подчиниться. Сначала мычал, потом обучился «мама» выговаривать. А там пошло! С-стихи читал, басни Михалкова!

Наташа хотела пойти поискать контору начальника цеха, но Ваня встал у единственного узкого прохода меж станками, и ей невольно пришлось остаться на месте. Она поняла, что рассказчик, напуганный внезапно свалившейся было на него немотой, боялся теперь молчания.

— Я вижу, ты не только говорить, но и командовать обучился.

— Командую! Г-горлом только и беру. А работать, между нами говоря, не умею. — Он покосился на Наташу. — Начальник цеха на людей не смотрит, а все куда-то мимо, будто главное где-то там, ч-чорт его знает где!

Он снова опасливо оглянулся на Наташу, все еще не взяв в толк, кем она приходится Чардынцеву.

— Уйду я отсюда! Не привычен я быть в хвостовом положении.

— Стало быть, собираешься дезертировать? Похоже, при контузии из тебя весь боевой дух вытряхнуло.

— Т-товарищ полковник… — мучительно перекосил брови Ваня.

— Понятно! Пока ты тут болтал, бригада твоя разошлась курить. Иди. Поговорим потом.

Услышав резкие и одновременно сдержанно-строгие ноты в его голосе и хорошо помня, что после этого с ним говорить небезопасно, Ваня повернулся и, обойдя станок, пошел искать свою бригаду.

Наташа взглянула на своего спутника. Лицо его помрачнело. Серые улыбчивые глаза стали строгими.

— Вы, вероятно, к начальнику цеха? — спросил он. — Пойдемте. Я тоже к нему.

В конторе цеха было сильно накурено. В голубом папиросном дыму, одни на длинной скамье, другие — прямо на столах, сидели мастера, наладчики станков, контролеры ОТК — весь комсостав цеха. У двери, ведущей в кабинет начальника, стучала на машинке молодая девушка с высокой и, вероятно, очень непрочной прической. В ее розовых маленьких ушах дрожали и приплясывали сережки, широкие и ослепительно-блестевшие, как две блесны.

«Эх, беда тому окуню, что клюнет на эту приманку», — отметил про себя Чардынцев, быстро глянув в ее узкие злые глаза.

— Вы к Добрывечеру? Он занят.

— А разве так бывает, чтобы человек на работе не был занятым? — громко спросил Чардынцев. Все дружно засмеялись, довольные тем, что вновь пришедший удачно «отбрил» заносчивую девицу. Но в следующую минуту, смекнув, что это замечание может относиться и к ним самим, они поспешно стали гасить папиросы и по одному выскальзывали из конторки.

Секретарь Добрывечера покраснела и хотела было уже ответить дерзостью, но в это время отворилась дверь кабинета и показалась голова начальника цеха — крупная, с рассыпавшимися русыми волосами.

— Что тут за шум? — спросил недовольно Добрывечер.

— Мы к вам, — ответил Чардынцев, опережая секретаря, которая, судя по ее холодному лицу с надменно перекошенными тонкими губами, собиралась сказать что-нибудь язвительное по их адресу.

Добрывечер окинул Чардынцева медленным взглядом, словно пытаясь угадать, кто такой этот незнакомец, затем перевел глаза на Наташу, и ей показалось, будто он силился что-то вспомнить.

Наконец, отворив дверь настежь, Добрывечер пригласил их войти. В кабинете был тот же беспорядок, что и в цехе. Пыльные, давно немытые стекла окон, раскиданные по всей комнате стулья, чугунные отливки, шестерни, болты, валявшиеся на полу.

Проходя к столу, Добрывечер споткнулся об одну из деталей и сердито отшвырнул ее ногой.

На столе среди исписанных крупным размашистым почерком бумаг, как еж, ощетинилась окурками пепельница. Дым синеватым облаком дрожал у потолка, смешавшись с паутиной.

Пока рассаживались, Наташа успела бегло разглядеть Добрывечера. Это был большой, грузный для своих лет, мужчина с широким открытым лицом и горячими карими глазами. Было в этих глазах что-то глубоко затаенное, страдающее, и — удивительно! — такое выражение появлялось ненадолго лишь тогда, когда он задумывался, глядя поверх собеседника. Так в межветрие можно заметить камни на дне реки, но вот снова подул ветер и тебе видна лишь зыбкая чешуя волны…

— Из редакции? По поводу наших душевных переливов в связи с отдачей знамени сборщикам? — спросил Добрывечер, протягивая Чардынцеву коробку «Казбека». Он принял их за корреспондентов.

— Не угадали, — засмеялся Чардынцев, беря папиросу. — Впрочем, об этих душевных переливах нетрудно догадаться.

Добрывечер молча махнул рукой.

Наташа понимала, что ей нужно начать разговор с Добрывечером первой, так как ее спутник намеренно не торопился, желая, видимо, остаться с начальником цеха наедине.

— Я прибыла в ваше распоряжение, — сказала она, чеканя каждое слово, и подала Добрывечеру приемную записку.

Против ожиданий Наташи, Добрывечер приветил ее с шумной веселостью:

— О, дочка нашего Ипатьевича! Це дило! Мне как раз требуется шустрая дивчина — диспетчером.

— Вы невнимательно прочитали, товарищ начальник цеха, — улыбнулась Наташа. — Там написано — «ученица токаря».

Добрывечер залюбовался игрой ямочек на ее щеках.

— А це мы передилаем. Диспетчер — это ж начальство!

— Нет, я хочу работать именно ученицей токаря, — решительно отрезала Наташа, поправив рукой падающую на лоб упрямую прядь волос.

Добрывечер удивленно присвистнул:

— Ого!

— Ага! — в тон ему ответила Наташа. И Добрывечер и Чардынцев громко расхохотались от этого милого, по-детски простодушного ее озорства.

— И прошу поставить меня на ученье к Глебу Бакшанову.

— А почему именно к Глебу? — спросил Добрывечер, прищурясь. Наташа покраснела, но тут же, прогнав смущение, смело ответила:

— Глеб — лучший токарь.

— Вы видали? — спросил Добрывечер у Чардынцева, как бы призывая его в свидетели. — Сначала сказала, шо явилась в мое распоряжение, а теперь распоряжается сама!

— Я думаю, чтет девушка права, — поддержал Наташу Чардынцев, — получить профессию необходимо. И надо ей пойти навстречу.

Наташа с восхищением и благодарностью взглянула на Чардынцева. Нет, этот дядька ей положительно нравился. В нем виделось что-то большое, умное, сердечное, такое, что заставляет верить ему, идти за ним.

Добрывечер повернулся всем корпусом к Наташе:

— Ты знаешь, дивчина, сколько получает диспетчер, а? Шестьсот карбованцев в месяц! Шестьсот! А ученицей ты поначалу будешь получать карбованцев двести, да разве только еще синие очи Глеба впридачу.

Наташа вскипела, сердито поджала губы.

— Ну, ну, — заторопился Добрывечер, заметив ее негодование, — понимаю! Синие очи дороже карбованцев.

«Ничего-то вы не понимаете!» — хотела ему крикнуть Наташа, она уже уставила на него свои отчаянные, цыганские глаза, но Добрывечер протянул ей пропуск и примирительно сказал:

— Добре. Иди к Глебу. И нехай он тебя учит так, шоб ты в ученицах не засиделась.

Наташа вся засветилась от радости и, поблагодарив, вышла из кабинета.

— И вы — в ученики? — проницательно спросил Добрывечер.

— И я, — ответил Чардынцев. — До сих пор заведовал парткабинетом. — Потом, взглянув на Добрывечера, улыбнулся: — Я знаю, что вы сейчас подумали: «Ну и сидел бы в своем кабинете. Зачем людей отрывать от работы!» Так?

— Так. Вы отгадыватель мыслей. Можно поступать в цирк.

«Ого! Колется!» — заметил Чардынцев и быстро ответил:

— Я решил поступить к вам.

— Тот же цирк, хотите вы сказать?

— Вы тоже отгадыватель мыслей.

— Цирк, верно! — с горечью вздохнул Добрывечер. — Кем же вас поставить?

— Диспетчером, — ответил Чардынцев.

— Диспетчером? — удивился Добрывечер. — А вы знаете, якие качества должны быть у диспетчера? Быстрые ноги, меткий глаз и широкое горло!

— Все это у меня есть, — улыбнулся Чардынцев.

Глава третья

В воскресенье Чардынцев направился домой к Добрывечеру. В комнате Ивана Григорьевича царил такой беспорядок, что хозяин ее густо покраснел от неловкости.

Кровать была неубрана. На столе, рядом с радиоприемником «Рекорд», на газете стояла черная от сажи сковородка с остатками яичницы. На раскиданных вокруг стола трех стульях валялась как попало брошенная одежда. В простенке между окнами висел большой портрет молодой женщины с тугой косой, обернутой вокруг головы. Ее лицо показалось Чардынцеву знакомым.

— Здравствуй, Иван Григорьевич! Одиночествуешь?

— Оди-и-н… — протяжно, будто простонав, ответил Добрывечер.

— Нехорошо одному быть, Иван Григорьевич. Человек — животное общественное.

— По теории так… сам читал! А в жизни… иной раз… усе летит вверх тормашками.

Чардынцев улыбнулся этому его украинскому произношению — усе.

— Разве наша теория не в ладах с практикой?

— Не то я хотел сказать… Теория — главная ось жизни… Знаю сам!.. Да ты в ней, в жизни-то… случается… як вылетевший из станка болт.

— Надо поднять его и поставить на место, — сказал Чардынцев, пристально глянув ему в лицо.

— Нельзя, — вздохнул Добрывечер и понуро опустил голову. — Уся резьба сорвана!

— Слабая, стало быть, была резьба, никудышная!

Добрывечер вскинул голову. В карих глазах его блеснул слабый протестующий огонек.

Чардынцев удовлетворенно постучал пальцами по столу. Он знал теперь, где в Добрывечере можно высечь искру.

— Человек — не болт, Алексей Степанович, — грустно возразил Добрывечер.

— Именно! Он крепче болта, крепче стали!

Добрывечер молчал.

«Как к нему подойти? Словно черепаха, спрятал голову под панцырь… Э, прямая дорога короче!»

— Познакомился я недавно с историей второго механического цеха, — начал Чардынцев негромко. — Славная история! Цех всегда шел первым. Кто вел его вперед? Молодой инженер Добрывечер. Красиво! Таких людей стоит любить, стоит уважать. — Чардынцев подошел к окну, и лицо его осветилось воспоминанием. — Был и у меня в дивизии один полк… гвардейский! Майора Сухова. Ах, какие то были орлы. Души в них не чаял! — Он отвернулся от окна, и Добрывечер увидел суровую складку, разрубившую его переносье. — И вот, узнай я сейчас, что Сухов и нынче, и в мирной учебе — не первый, не лучший командир, а, извини, предмет для склонения на всех совещаниях, прорывщик, отставший обозник, я бы, честное слово, не только перестал бы его уважать, а возненавидел бы. Люто возненавидел!

Чардынцев помолчал, выстукал пальцами длинную и, как Добрывечеру показалось, оглушительно громкую дробь.

— Как же ты, Иван Григорьевич, дал себя отодвинуть в третий эшелон?

Добрывечер пружинисто встал. На сером, в синих тенях от бессонницы лице сверкнуло негодование.

— Кто вы такой, шо я должен перед вами отчет держать? — вскричал он неожиданно тонким фальцетом. — Кто вы такой, шо пришли растравлять мне душу?!

— Садись, — сказал Чардынцев решительно. Серьге глаза его потемнели.

Добрывечер, невольно повинуясь непреоборимой внутренней силе этого голоса и упорного, повелительного взгляда Чардынцева, быстро сел.

— Садись, крутой кипяток, — продолжал Чардынцев, помолчав. — Кто я такой? Тебе обязательно нужен мундир, высокие полномочия? А если меня уполномочила совесть, если я пришел к тебе как коммунист — поговорить откровенно и честно?

Добрывечер медленно поднял глаза. Во взгляде Чардынцева он прочел живое участие и какую-то теплую, обнадеживающую мысль. Сердце Ивана сжалось новой болью.

— Расскажи, Иван Григорьевич, что у тебя приключилось? — тихо спросил Чардынцев.

— Приключилась беда: сеял рожь — выросла лебеда.

Чардынцев молчал. Он понимал, что Добрывечеру нужно теперь внимание; одно внимание.

— Студентом когда был… усе смеялся над теми, кто нежданно влюблялся и ходил потом ясной зорькой, будто зажглась в хлопце душа чудным светом! Смеялся… А потом тот огонь запалил и меня. И, поверите ли, все во мне разом вспыхнуло, як в сухом, забитом буреломом лесу. И понял я: великая сила — любовь… праздник это у человека. Понял и испугался: а вдруг як погаснет озаривший меня огонь, вдруг кто выкрадет его у меня? Бывало, уйдет Лиза в институт — боязно, задержится на комсомольском собрании либо в кружке — озноб меня бьет. И Лиза приметила во мне этот страх. Смеется, колокольчиком заливается.. Нравилось ей, чертяке, тайное беспокойство мое…

А потом… Лиза увлеклась конькобежным спортом. Призы стала брать. И тренер возле нее… бедовый такой хлопец… кружится, як муха возле чашки с медом… Кто-то — добрая душа! — в неделю два раза в мой почтовый ящик аккуратно письма подбрасывал. Безвременно теряете, дескать, жену, дорогой товарищ. У заслуженного мастера спорта с вашей Лизой полный и безусловный контакт образовался. И усе в таком духе.

Копил я, собирал тучи темные, да одним вечером враз распорол терпение… невмоготу стало! Под ливнем моих бешеных слов, упреков, обвинений съежилась, сжалась Лиза пружиной, да пружиною и выпрямилась:

— Ну и чорт с тобой, раз ты такой дурень!

Больше ни полслова не сказала. С месяц или побольше жили мы так: каждый заперся на замок, ключ неизвестно куда забросил. Гордые мы оба и обиженные до смерти! Ждала она, должно быть, пока образумлюсь, да так и не дождалась. Ушла. Переселилась в общежитие института…

Думал — стерплю. Перегорит, уляжется обида. На пожарище и то, глядишь, весной зеленая травка золу забивает… Да нет, чего боялся, — то и вышло. Погас мой огонь, и не стало видать дороги…

С обмякшим помятым лицом и безвольно опущенными плечами Добрывечер выглядел совсем стариком. Чардынцев снова забарабанил по столу пальцами. Взгляд его был строгим я пристальным.

— Она? — спросил он, показывая на портрет женщины с ясными, как весенний рассвет, глазами.

— Она…

— Тебя и впрямь не за что любить! — закончив перестук, громко сказал Чардынцев.

Добрывечер резко поднял плечи, будто его встряхнули.

— Да! Не за что! Незадачливый путник, потерявший дорогу! — Чардынцев встал и начал прохаживаться по комнате. — Я скажу твоими словами — мыслишь вверх тормашками, Иван Григорьевич! Шиворот-навыворот мыслишь, оттого и дорогу потерял.

Ты ушел в свою каморку, заперся в ней и — опять же твоими словами скажу — ключ неизвестно куда выбросил.

Ты выбился из ритма нашей жизни! — Чардынцев расставил по местам стулья, поднял валявшуюся на полу книгу. — А Лиза — молодец! Ей стало душно с тобой, Иван. Ее потянуло к коллективу, к строителям. Она поднялась на леса, и свежий тугой ветер встретил ее молодой песней. Молодчина, Лиза, честное слово! И я никогда не поверю, что Лиза способна на такое, о чем тебе нашептала старая сплетница — ревность. И письма тебе подбрасывал наверняка какой-нибудь негодяй!

На лице Ивана появилось оживленное, открытое выражение, в глазах крепчал, борясь с сомнением, ликующий огонек: «Неужто? Неужто Лиза вернется? Ты умнее меня, Чардынцев, да и со стороны лучше видать, — скажи, правда ли, что мы разошлись из-за глупой моей подозрительности, из-за проклятых тех писем, что метнула мне в сердце чья-то расчетливая рука? Правда ли, что Лиза все еще любит метя?»

Так по крайней мере виделось во взгляде Ивана Чардынцеву. И он обрадовался этому еще слабому, но неугасимому огоньку.

— Лиза вернется, — продолжал Чардынцев, — если ты покажешь себя сильным, веселым душой человеком, а не кашей-размазней, не пустым, как вывернутый чулок.

Чардынцев помолчал, следя за тем, как исподволь светлеет лицо Ивана и, прогоняя тени, едва приметным рождающимся солнечным лучом проступает на нем надежда.

— А если Лиза не вернется? — круто повернулся на каблуках Чардынцев. — Что тогда? Имеешь ли ты право подводить людей, которые верят тебе, идут за тобой?

Знай, Иван Григорьевич, что коллектив завода никогда не простит тебе этого дезертирства. И тебе надо немало сделать хорошего, чтобы вернуть к себе уважение.

Добрывечер низко надвинул на глаза свои лохматые, как гусеницы, брови. Что мог он возразить? Ничего. Чардынцев прав. Тысячу раз прав.

— А теперь одевайся, — мягко сказал Чардынцев, сдерживая наплывающую улыбку. — Тебе надо проветриться после угара.

Иван накинул пиджак, надел кепку.

— Застегнись! — потребовал Чардынцев, внимательно оглядывая Ивана.

Добрывечер, бледный, с блуждающими глазами, метался по комнате, ища ключ…

Чардынцев пришел в цех сразу после гудка.

— Теперь не успокоитесь, Алексей Степанович, пока не вытягаете нас из прорыва, — сказал ему Иван, мешая как обычно русские и украинские слова и кривя губы в горькой усмешке.

«Ишь, скривился… — подумал Чардынцев. — Обида, стало быть, проснулась в нем всерьез… это хорошо!»

— Вытаскивать цех придется тебе, Иван Григорьевич.

— Понятно, Алексей Степаныч.

— Вот-вот! И прошу, Иван Григорьевич, не сопровождай меня, как интуриста. Занимайся своим делом.

Добрывечер одобрительно кивнул и пошел к себе в контору. Чардынцев осмотрелся. Цех выглядел теперь не тем беспорядочным нагромождением металла, каким он был недавно.

В просторном светлом зале строго отливали сталью длинные ряды токарных, револьверных и строгальных станков. На стенах висели лозунги и плакаты.

«Внешне — все как у людей. Почему же цех плетется в хвосте завода? Неужели здесь виноват один Добрывечер?» «Партийной организации во втором механическом нет, так как цех почти целиком молодежный», — сказал Чардынцеву секретарь парткома.

«Вот-вот! Будь здесь партийная организация — все выглядело бы по-иному, — думал Чардынцев, — ну, а комсомол? Что же он смотрел? Надо потолковать с комсоргом».

Однако Чардынцев решил прежде посмотреть все участки.

Справа от конторы цеха висел сделанный, видно, заводским художником большой портрет молодого человека со смелым и горячим взглядом и зачесанными назад пустыми, непокорными волосами.

Под портретом стояла надпись: «Глеб Бакшанов».

«В почетном одиночестве», — подумал Чардынцев и, оглянувшись, встретился глазами с тем, кто был изображен на портрете: станок Глеба стоял неподалеку.

— Чардынцев. А вас я знаю. — Он показал рукой на портрет.

Глеб покраснел. Алексея Степановича уже знали на заводе многие, и Наташа отзывалась о нем так восторженно, что в Глебе даже шевельнулась ревность, хотя он из ее слов знал о возрасте Чардынцева.

— Сперва я заметил изображение, а потом уж живого человека. Нехорошо! — пошутил Чардынцев.

— Случается… — неопределенно отозвался Глеб.

— Да. А все из-за того, что на такой большой стене — один портрет. У вас что, больше стахановцев нет?

— Есть, почему же!.. Но здесь имеются в виду лучшие.

— А отчего же так мало лучших?

Глеб пожал плечами.

— Не уродились.

Чардынцев окинул его оценивающим взглядом:

— Я бы на вашем месте в таком одиночестве чувствовал себя плохо.

«Сперва попади на это место, а потом рассуждай, как ты будешь себя чувствовать», — недовольно подумал Глеб и, подняв горячие синие глаза, запальчиво ответил:

— Напротив! Я победил в соревновании и потому чувствую себя, как майское солнышко.

— Правильно! Честь вам и слава! Но не забывайте, что этим социалистическое соревнование не исчерпывается.

— Конечно! Я пойду дальше. Смекалки занимать ни у кого не буду! — раздосадованно бросил Глеб, желая скорее закончить разговор, так как Наташа все чаще поглядывала в их сторону, и он был почти уверен, что ее интересовал не он, конечно, а Чардынцев.

— Верно. Но вы-то сами стремитесь передать свой опыт другим? Или в секрете держите?

Глеб пригнул упрямую, лобастую голову:

— Пускай другие шевелят мозгами и догоняют… На то и соревнование!

«Паренек хороший, но, кажется, испорчен славой», — подумал Чардынцев.

— Вы комсомолец? — спросил он. Глеб кивнул. — Комсомольцу так рассуждать не пристало.

— В том-то и дело, что я, дорогой товарищ, не рассуждаю, а работаю!

— Остро! — засмеялся Чардынцев. — Критика в мой адрес правильная. Больше отрывать от работы ни вас, ни других не стану.

Смех Чардынцева обескуражил Глеба. Он был уверен, что Чардынцев обидится, и уже в душе бранил себя за бездумную горячность.

Желая смягчить впечатление от проявленной им грубости, Глеб произнес примирительно:

— Не обижайтесь. Я не имел в виду…

— Не обижусь, даже если и имели в виду, — перебил его Чардынцев, — потому что правильно. А вот вы, боюсь, обидитесь от того, что скажу я сейчас.

— Говорите! — пылко отозвался Глеб, готовый в ответ на великодушие Чардынцева выслушать от него, не обижаясь, самое обидное.

Алексей Степанович прямо глянул ему в глаза и сказал:

— Вам нужно попросить, чтобы ваш портрет перевесили на другую стену.

— Почему? — не понял Глеб.

— Реже будете на него глядеть…

Глава четвертая

Наташа работала с Глебом уже третий месяц, и хотя молодой учитель часто хвалил ее за сметливость и говорил, что на днях ее поставят на самостоятельную работу, она с тревогой признавалась себе, что не готова к этому.

Может быть, как ни странно, тому виною был сам Глеб. Не то, чтобы он плохо объяснял секреты токарного мастерства, нет, наоборот, не жалея времени и труда обучал он Наташу любимому делу. Но Глеб подавлял ее гордость и самолюбие своей прямо-таки виртуозной умелостью.

Наташа не раз восхищалась умением Глеба все делать быстро и красиво. Наладить ли станок, наточить ли резец, выточить ли какую-нибудь замысловатую деталь — все это давалось ему легко, делалось с озорной усмешкой. Она любила в нем эту талантливость, это уменье, эту гордую усмешечку. Ей нравилась даже манера Глеба подражать директору, когда, сразу становясь серьезнее, Глеб, сдвинув брови, набивал кривую трубку табаком, потом подносил зажженную спичку и тянул ртом, целиком поглощенный этим занятием.

Однажды вечером в заводском саду, когда они вышли к заветной скамейке, Глеб сказал, пряча в темноте улыбку:

— Завтра будешь работать одна.

Рука Наташи дрогнула в его руке.

— Глеб…

— Ничего, ничего. Ты уже хорошо освоилась с работой.

С реки потянуло холодком. Ветер закачал молодую березку. Смутно белея в темноте, тонкая и гибкая, она скороговоркой залопотала листьями, негодуя на приставанья ветра.

— Я боюсь… — тихо произнесла Наташа и зябко поежилась.

Глеб обнял ее, прижал к себе. Наташа слышала, как сильно стучало его сердце.

— Никогда не бойся, Наташенька… Смелость — половина успеха.

— Я вижу, ты убеждаешь меня в этом не только словами!.. — тихонько ужалила Наташа, мягко высвобождаясь из его объятий.

— Нет, я говорю серьезно, — продолжал Глеб. — Смелость — это движение вперед. Трус боится риска, идет проторенным путем и, по существу, движется по замкнутому кругу. Вот я обучил тебя, Наташа, точить болты. Операция простая, ты к ней уже привыкла и тебе хочется точить болты и только болты. Не правда ли? Опасное желание! Почему? Потому что ты пошла по замкнутому кругу.

Наташа прикрыла глаза. Глеб говорил хорошо, говорил умно. Хотелось прижаться к нему, услышать снова, как стучит его сердце, но она не шевельнулась и тихо проговорила:

— Тебе легко быть смелым: ты хороший токарь и можешь взяться за любую деталь.

— Быть смелым — никому не легко, — возразил Глеб.

С другого конца сада послышалась музыка.

— Пойдем танцевать! — воскликнула Наташа и звонко, с каким-то облегчением засмеялась. — Хочу кружиться, кружиться!..

На танцевальной площадке было тесно, но никто, казалось, не испытывал неудобства.

— Привет стахановской школе! — крикнул долговязый слесарь из ремонтной группы Павлин Точка, подмигивая Глебу. — Занятия с семи вечера до часу ночи! Оркестр казенный, подметки свои!

— Здравствуй, Точка! — улыбнулся Глеб.

— Был точкой, стал точкой с запятой!

— Чего так?

— Женюсь.

Горохом рассыпался по площадке смех.

Точка был навеселе, в этих случаях с него всегда спадала напыщенность и павлинья важность, с какими он исполняет обязанности секретаря цеховой комсомольской организации.

Танцуя с маленькой своей партнершей, он вертел головой, отпускал реплики налево и направо, приветствовал знакомых и никакого внимания не обращал на девушку, которая, уткнувшись белокурой головкой в его широкую грудь, покорно следовала за его движениями.

Глеб и Наташа выждали, пока появится разрыв между танцующими парами, и вошли в круг. Наташа то тихонько напевала, мечтательно полуприкрыв глаза, то умолкала, когда они начинали кружиться.

Она видела тогда перед собой лишь два синих-синих огонька, от которых плавилась ее душа.

Солнечными бликами играло на лице Глеба счастье…

— Хорошо! — с чувством сказала Наташа, когда оркестр умолк и они сели на скамейку вблизи от танцевальной площадки. — Мне кажется, даже став старушкой, я все равно буду ходить на танцы..

— А что скажет старичок? — спросил Глеб.

— Ну, разумеется, вместе со старичком, — рассмеялась Наташа.

По аллее шел Ибрагимов вместе со стройной девушкой в голубом шелковом платье и светлых кремовых туфлях с очень высокими каблуками. Девушка показалась Наташе знакомой. Ну, конечно! Это же секретарь Добрывечера — «девица с характером».

На какую-то минуту установилась в парке тишина: умолк оркестр на танцевальной площадке, не слышались голоса гуляющих по аллеям людей, только тихо шептались листья тополей и кленов

Выткался на озере алый свет зари.

На бору со звонами плачут глухари.

Плачет где-то иволга, схоронись в дупло.

Только мне не плачется — на душе светло, —

задумчиво продекламировал Глеб.

— Есенин, — укоризненно бросила Наташа.

— Что ж, что Есенин? Таланта в нем — море!

— Но и нытья да пьяного надрыва не меньше.

— А ты плохое отбрось и возьми у него светлую песенную щедрость.

— Нет, поэт не склад, не каптерка с разными вещами. Поэт — учитель, пример для подражания. И если раз я увидела в нем дурное, мне незачем искать, где в нем захоронено хорошее. Он потерял уже к себе доверие.

— Не согласен! — воскликнул Глеб, сверкнув горячими глазами.

— Привет Наташе и Глебу! — поздоровался Ибрагимов.

— Здравствуй, Фарид!

Наташа приветливо замахала рукой. Глеб сдержанно кивнул.

— Наташа, не забудь: в субботу играем.

— С кем, Фарид?

— Со «Спартаком». У них команда сильная!

Глеб незаметно вздохнул.

Неприязнь к Ибрагимову холодком просочилась в душу. Сделав круг, Ибрагимов снова прошел мимо них. Он что-то рассказывал девушке, а та, плохо слушая, полунадменно прищурившись, разглядывала Натащу. Потом она резко повернула голову, тряхнув сережками, и смело глянула в глаза Глебу.

Глеб быстро отвел взгляд: так отдергивают руку, когда нежданно опаляет ее огнем. Девушка, шедшая с Ибрагимовым, звонко расхохоталась, откинув назад голову; серебряные сережки дразнили и выплясывали у розовых мочек ее ушей.

* * *

На стадионе завода было много молодежи.

Встреча двух сильнейших команд — комбайностроителей и кожевников комбината «Спартак» — решала вопрос, кому из них будет предоставлено право играть со сборной волейбольной командой города.

Судья занял свое место и, подняв руку, свистком объявил начало игры. Неподалеку стояла Наташа: она была капитаном женской команды.

Гости вначале чувствовали себя неуверенно. Их особенно смущал высокий крутоплечий парень в команде комбайностроителей. Его мячи были до того стремительны, что спартаковцы не успевали их брать даже с подачи.

Первая часть игры закончилась со счетом пятнадцать — шесть в пользу комбайностроителей.

— Десять мячей моих! — с гордостью, прозвучавшей совсем по-детски, сказал Глеб Наташе, кивком головы откидывая назад длинные волосы.

— Это-то и плохо, — быстро ответила Наташа. Глеб обиделся, хотел что-то сказать, но Натащу окружили спартаковцы, и он отошел подальше от площадки. Копируя фотокорреспондентов, запрыгал перед Глебом и засуетился, щелкая фотоаппаратом, Павлин Точка.

— Прошу поднять голову. Еще! Умоляю, улыбнитесь! Пожалуйста, прошу вас. Улыбка чемпиона — что может быть прекрасней! Благодарю вас! Готово!

— Брось дурака корчить! — недовольно огрызнулся Глеб.

— Как ты сегодня играл, Глеб! — не унимался Павлин. Он закатывал глаза и прижимал к груди руки. — Весь стадион говорит: «Не будь этого рыженького, гости навтыкали бы нашим!»

После перерыва спартаковцы стали играть уверенней, дружней. Они поняли, что в команде комбайностроителей, по существу, играет один, а остальные только подыгрывают ему. Спартаковцы блокировали Глеба, следя за каждым его движением. Это не преминуло сказаться на результатах.

Глеб несколько раз доставал на прыжке «фантастические», как он говорил, мячи и пытался сам послать на поле противника.

Ибрагимов не выдержал и крикнул Глебу:

— Ты играешь в одиночку!

Глеб промолчал, но продолжал носиться по площадке и отбивать мячи, словно ни на кого из партнеров серьезно положиться было нельзя.

— Глеб! Ты путаешь всю нашу тактику! — снова запальчиво крикнул Ибрагимов. Глеб только нахмурил брови. Наташа в смутной тревоге следила за ним. К следующему перерыву спартаковцы сравняли счет. Стадион бурно приветствовал гостей, и в этих аплодисментах волейболисты-комбайностроители чувствовали немой упрек себе.

Глеб стал одеваться.

— Куда ты? — подбежал к нему Ибрагимов.

Наташа глядела на Глеба с испугом и осуждением.

— Я не хочу путать вашу тактику! — бросил Глеб, сверкнув синью взбешенных глаз..

— Т-ты понимаешь, что делаешь? — воскликнул Ибрагимов, беря его за плечи.

— Уйди! — угрожающе промолвил Глеб.

Наташа подбежала к нему и, задыхаясь от обиды, сказала:

— Глеб! Ты будешь играть… ты никуда не уйдешь!

— Нет! — ответил он и, резко отстранив ее руки, пошел к выходу. Вся команда застыла в изумлении. У ворот стадиона Глеба догнала высокая девушка с сережками и взяла его под руку.

Игра продолжалась. Глеба заменили «запасным» — Сережей Поздняковым. Наташа с трудом сдерживала душившие ее слезы.

Игра, как и следовало ожидать, окончилась победой гостей.

Глава пятая

Казалось, утро было обычным: прозвучал гудок, возвещая начало работы. Нарастая и ширясь, заполнил цех низкий гул включаемых электромоторов, бойкая разноголосица станков.

Но для Наташи это утро было необыкновенным. Она впервые сама встала к станку.

Где твердое, налитое силой плечо Глеба, где искрящиеся смехом, но внимательные глаза его?

Наташа вспомнила недавнюю размолвку. Как странно вел себя Глеб! Бросил игру. Подвел команду, весь завод. И потом к нему подбежала та… с сережками!

Нет, это неслыханная подлость! Пусть та красивее, пусть! Но нельзя же так невнимательно… так жестоко относиться к девушке, с которой много проведено вечеров, много говорено горячих слов…

Наташа сердито передернула плечами, будто сбрасывая с себя груз неприятных воспоминаний. «Много слов говорено… Вот именно, много слов». А настоящая любовь — Наташа читала не раз — не терпит многословия.

«Бывают слова, похожие на падающие по осени листья: они красивы, но мертвы», — вспомнила она где-то прочитанное. Да, бывают… Она больше никогда не заговорит с ним, не взглянет на него, никогда!

Наташа до боли сжала рукоятку суппорта. От этих мыслей ее одиночество сейчас казалось еще ужасней. Хотелось уйти куда-нибудь в темный угол, в раздевалку что ли, и долго-долго плакать…

Наташа прикусила губу. По цеху, гордо закинув назад голову, шла та, что тенью встала между ней и Глебом.

— Иван Григорьевич велел, — сказала она, — с сегодняшнего дня выписывать наряды не на Бакшанова, а на вас. Как вас звать-то?

Голос ее был официально-холодный, а в глазах сквозило надменное выражение.

Наташа, с ненавистью взглянув на ее длинные тонкие пальцы, державшие карандашик, громко ответила:

— Наташа!

И вдруг, еще раз внимательно глянув, как забегал по бумаге карандашик секретаря начальника цеха, пришла в какое-то безотчетно-злорадное настроение.

— А вас как звать? — спросила она, отбрасывая назад непокорную прядь волос.

— Валентина.

Наташа выпрямилась, в глазах пробежала озорная волна:

— Вот что, Валентина, маникюр — маникюром, а под ногтями все-таки надо чистить!

Валентина задрожала от острой обиды. Она хотела оскорбить Наташу, закричать на нее, но, поиграв бровями, сказала, понизив голос, почти прошипела:

— А Глеб все-таки гуляет со мной! — и медленно, с достоинством пошла по цеху. Только сережки метались и прыгали у покрасневших ушей, выдавая кипящую ярость Валентины.

Наташа вставила шершавую заготовку валика и, закрепив ее, пустила станок. Резец мягко взял первую стружку, за ней вторую, третью… Потом Наташа остановила станок, проверила скобой толщину валика по всей его длине и вынула готовую деталь.

Горячий валик обжигал руки, но она держала его, сверкавшего чистой белизной обнаженного резцом металла, как в детстве, бывало, держала пойманную птицу, дивясь и радуясь теплу ее тела, частому перестуку крохотного сердца и своей власти над трепетавшим от страха существом…

Да, то была первая деталь, сделанная Наташей самостоятельно, — первая ласточка!

И с тем же чувством восторга, с каким в детстве выпускала она на волю птицу, Наташа положила валик в ящик для готовых деталей. Торопясь снова испытать это необыкновенное чувство, Наташа вставила в станок новую заготовку. Она вытачивала уже десятый валик и все еще не верила, точно ли ею, Наташей, сделаны они без посторонней помощи.

Первым человеком, кто поздравил Наташу в этот знаменательный для нее день, оказалась Аннушка.

Аннушка подошла к Наташе и легонько обняла ее за плечи:

— Счастливо работать, девочка! — и, будто застеснявшись своего порыва, круто повернулась и торопливо зашагала к конторке.

Все это произошло столь быстро и внезапно, что Наташа не успела поблагодарить ее.

От молочно-белой эмульсии, в которой купался резец, тянуло чем-то одуряюще приятным, стружка сбегала ровной и тонкой змейкой.

— Наташа! — услышала она звонкий голос. — Я вас еле докричался.

Наташа повернула голову. К ней подходил невысокий паренек в темносинем чистеньком комбинезоне, из бокового кармана которого выглядывал хорошо отполированный штангенциркуль. У него были светлые, как лен, волосы. Большие, широко расставленные серые глаза глядели весело и доверчиво.

— Давайте познакомимся, — сказал он, густо покраснев, и протянул ей руку. — Зайцев. Но все зовут меня просто Яшей.

Отвечая ему, она невольно улыбнулась: это мягкое имя удивительно подходило к его облику.

— Во-первых, поздравляю вас, Наташа, с первым днем самостоятельной работы. В старину в такой день токарь напивался до чортиков!

— Спасибо. Значит, вы предлагаете мне проделать то же самое? — ответила Наташа, следя глазами за резцом.

— Нет! Что вы! Но это событие надо отметить чем-то таким, что запомнилось бы надолго…

— А-а… И поэтому вы решили со мной познакомиться? — сказала Наташа. Зайцев смутился.

— Ох, Наташа, у вас язык, оказывается, острее резца… Ну, работайте, не буду мешать.

— Постойте! Вы вначале сказали «во-первых», а что же «во-вторых»?

— Да! — вспомнил Зайцев. — Сегодня вечером мы собираем драматический кружок. Будем распределять роли. Пьеса Бориса Лавренева «За тех, кто в море». Хотите принять участие?

— Приду! — ответила Наташа, вся просияв: сцена была ее увлечением…

Резец вдруг неприятно заскрежетал, стружка потемнела и начала рваться, во все стороны летели острые кусочки раскаленного металла.

Наташа остановила станок, вынула «севший» резец. Она открыла инструментальный ящик: запасные резцы заточены не были.

«Надо затачивать резцы после смены, чтобы в рабочее время не отвлекаться…» — подумала Наташа, вздохнув, и пошла к точилу…

Перед гудком на обед Глеб выключил свой станок.

Наташа затачивала резец. Золотые искры густым фонтаном окутывали ее стройную фигуру.

Глеб подошел сзади, мягко тронул за локоть:

— Наташа! Дай-ка я…

Она оглянулась. Искры погасли, упав к ее ногам.

— Я уж как-нибудь сама!

— Будет тебе, Наташенька, сердиться…

Она округлила в гневе глаза и каким-то чужим голосом бросила:

— Ступай к той… с сережками… и маникюром… Подточи ей когти!..

Она отвернулась и склонилась к точилу. Широкие снопы искр с яростным шипеньем вырвались из-под резца, отсекая ее от Глеба. Он крепко стиснул зубы и молча пошел прочь.

Наташа услышала, как вдогонку ему кто-то насмешливо бросил:

— Знаменитый ас! Покоритель воздушных просторов!

Она поглядела в сторону говорившего.

Два паренька, Павка Семенов и Ильзар Шахмаев, оба чумазые и злые, стояли у тачек с поковками, уперев руки в бока и провожая Глеба ехидными взглядами. «Не любят его в бригаде. Я уже не первый раз замечаю… Отчего же? Завидуют, должно быть…» — подумала Наташа и, хоть клокотала в ней обида на Глеба, с неодобрением взглянула на завистников…

Когда Глеб вышел из конторки, в глубине цеха, окутанная крутыми волнами искр, все еще стояла у наждака Наташа.

«Ну и характер… Кремень!»

* * *

Пьесу читал народный артист республики Петр Иванович Головин. Слушая его не по возрасту чистый и звонкий голос, Наташа вспоминала некоторые из сыгранных им ролей.

Дергачев из «Последней жертвы». Сморщенное лицо с длинными, отвисающими бакенбардами, в глазах — вечный страх перед жизнью, в белых, бескровных руках судорожно зажата тросточка.

Или Хлестаков. Невзрачный человек сидит на стуле, закинув ногу за ногу. В одной руке он держит рюмку с вином, а другая все время находится в движении. Хлестаков врет.

А вот Тихой из пьесы «Хлеб наш насущный». Пьяная добродушная речь, широкие, но неверные движения, разухабистая песенка:

Вся душа моя полна тобою,

Вся душа-а моя горит!

Всякий раз, когда Наташа смотрела в театре Головина, он обогащал ее новыми красками, и она долго потом помнила его интонации, характерные движения, выражение лица.

— Как хорошо, что руководитель — Петр Иванович! — шепнула Наташа своей подруге Зое Рыбалко.

За большим круглым столом читального зала клуба уместились все члены драматического кружка. Наташа встретила здесь нескольких ребят и девчат из своего цеха.

По правую руку от Петра Ивановича сидели токари — муж и жена Стрелковы, оба высокие, статные, как два молодых тополя. На работу и домой они всегда шли взявшись за руки, и тогда они были похожи на больших дружных детей.

Шутники дружески подтрунивали над молодоженами, называя их «бригадой влюбленных», но старики с уважением говорили:

— Красиво живут! По-настоящему. Не так, как мы жили.

Они вдвоем выполняли задание, которое обычно давалось бригаде из четырех токарей.

Слева в новеньком черном костюме сидел Яша Зайцев. Наташа несколько раз встречалась с ним взглядом; он краснел, опускал глаза и принимался что-то старательно записывать на листке бумаги.

Уже кончалась читка пьесы, когда пришли Глеб и Павлин Точка.

— Ого! Настоящая Тегеранская конференция! — воскликнул Павлин, но, увидав Головина, осекся и виновато умолк.

У Наташи запылали щеки. Злясь на свое неуместное волнение, она закрыла их руками.

Кончив читать, Петр Иванович спросил, стоит ли эту пьесу ставить. Пьеса всем понравилась: в ней было много страсти и борьбы.

— Прекрасно! Перейдем к распределению ролей, — сказал Петр Иванович, потирая руки. — Момент очень ответственный. Я знаю одного актера, страдающего пороком сердца. И вот он говорит, что эту неприятную болезнь он прихватил именно при распределении ролей.

Итак, Харитонов — капитан второго ранга, командир дивизиона морских охотников, сорок лет. Кто желает попробовать свои силы?

Никита Стрелков поднял руку. В ту же минуту кто-то в шутку спросил:

— А в пьесе нет роли жены Харитонова?

Все засмеялись.

— Жены? — удивился вопросу руководитель. — Жены нет. Есть мать Харитонова, шестидесяти двух лет.

— Ну так запишите меня! — торопливо попросила Шура Стрелкова.

Снова раздался дружный смех. Петр Иванович записывал, не понимая причины смеха.

Капитан-лейтенанта Боровского вызвался играть Глеб.

Когда подошел черед роли старшего лейтенанта Рекало, два человека одновременно извлекли из-под стола гитары и высоко подняли их в воздух. То были Яша Зайцев и контролер ОТК второго механического цеха Сережа Поздняков.

— Придется вам сразу устроить испытание, — улыбнулся Головин. — Ну-ка, товарищ Зайцев, спойте нам первый куплет на мотив «Славное море…»

Яша провел рукой по струнам и запел:

Чортово море — штормовый котел,

Бурь и туманов бездонная бочка.

Штурман, зри в оба, куда б ты ни шел, —

Чуть зазеваешься… точка!

Яша пел превосходно. В переливах его голоса, в неожиданных паузах сверкали безудержная удаль и веселье.

— Пусть поет дальше!

— Яша! Еще! — закричали вокруг. Яша мягко улыбнулся, тихонько тронул струны и запел:

Песня, чайкою лети

На знакомые пути,

Да к земле родимой —

Под окно к любимой.

Эх, раз, да про нас

Заводи, струна, рассказ.

Яша вскинул голову, бесстрашно посмотрел в глаза Наташе и продолжал петь, не отрывая отчаянного взгляда:

Налетел девятый вал,

Буря ведьмой злится…

Тот, кто в море побывал,

Смерти не боится!

Эх! раз! Еще раз!

Еще много, много раз!

Все громко зааплодировали. Сережа отказался от соревнования с Яковом.

— Сдаюсь, — сказал он нахмурившись и спрятал свою гитару под стол.

— Без боя? — спросил Петр Иванович.

— Без боя. И прошу дать мне другую роль. Контр-адмирала, что ли. Ему, кажется, петь не положено.

— Контр-адмирала в пьесе нет, а вот старшину второй статьи можно предложить.

— Ладно, — покорно согласился Сережа.

Потом Петр Иванович пригласил Наташу прочитать несколько выдержек из роли актрисы Гореловой, а Глеба — из роли Боровского.

Наташа сначала избегала глядеть в глаза Глебу, но войдя в роль, она, негодуя и с трудом сдерживая себя, бросала отрывистые слова прямо ему в лицо:

— …Я же позволила тебе уверять меня в вечной любви… Но если не хочешь… Мне осталось немного сказать… Постараюсь забыть тебя, как дурной сон. Живи! Успевай! Не хочу быть пятном на твоем безупречном кителе! Но на прощанье прими дружеский совет… Ты потерял душу. Постарайся найти ее. Без души человек слепнет и может разбиться… А теперь уходи!

Глеб сделал едва заметное движение к Наташе:

— Лена!

Но Наташа подняла руку:

— Нет! Молчи! Уходи… Уходи!

И вдруг Глеб и Наташа одновременно прыснули.

Эта сцена напомнила им сегодняшний их разговор у точильного круга.

Петр Иванович с недоумением пожал плечами: «С ролью, пожалуй, справятся. Но часто смеются там, где вовсе не смешно… Молодость!»

* * *

Николай Петрович вернулся с заседания парткома во втором часу ночи. Анна проснулась и молча следила за мужем, который, не зажигая света, сидел у стола, сутулясь и тяжело дыша.

— Коля, возьми на балконе мясо, — произнесла она, наконец.

— Не хочу.

— Выпей чаю, я налила его в термос.

— Не надо… Ничего мне не надо!

Анна присела на кровати. Мягкий лунный свет вырвал из темноты нахмуренное, усталое лицо Николая:

— Опять был петушиный бой? И тебя, видно, исклевали больше всех?

— Ты понимаешь, — глухо начал Николай Петрович, — после войны некоторых людей на заводе словно бы подменили.

— Кого именно?

— Директора взять. Симпатичный человек. Крепкий работник. А сейчас у него пошли такие наполеоновские замашки! Все норовит делать сам! Вызовет какого-нибудь конструктора и скажет: сделай, голубь, то-то и то-то, а я — главный конструктор — об этом ничего, не знаю. Потом выясняется, что решение было принято неправильное, и директор укоряет меня на совещаниях. Я пожаловался Гусеву. «Уйми, говорю, Семена Павловича, к добру не приведет его партизанщина». Знаешь, что он мне ответил? «Вы, говорит, — оба члены парткома, инженеры, руководители, в состоянии разобраться сами».

— Мне кажется, Гусев прав, — сказала Анна.

— Внешне так, но вся беда в том, что Гусев не хочет заниматься производственными делами. И упускает главное. Сейчас самый решающий участок — технология. А ею руководит человек с рыбьей кровью.

— Ты о Сладковском?

— О нем! Сегодня на парткоме я поставил вопрос о замене Сладковского молодым инженером Рубцовым. Мое предложение встретили улыбками. «Хрен редьки не слаще», — сказал Семен Павлович. — У Рубцова нет организаторских способностей». «Зато он способный технолог, а это главное!» — ответил я. Гусев, разумеется, поддержал директора. Ну и все дело снова свели к тому, что у меня какая-то личная неприязнь к Сладковскому, что мне, парторгу, надо больше заниматься воспитанием Сладковского и прочее, и прочее.

— Со Сладковским у меня вчера был короткий и весьма выразительный разговор, — улыбнулась в темноте Анна. — Прихожу в технологический отдел. Сладковский стоит в окружении девушек-технологов, как Тарас Бульба среди запорожцев, и с развязностью окликает меня. «Сейчас Анна Сергеевна прочтет лекцию о пользе воды кипяченой и о вреде воды сырой», — говорит он с театральным пафосом.

— Я хотела прочитать лекцию о невыполнении главным технологом своих обязанностей по охране здоровья работников, — отвечаю ему. Сладковский сменил смех на растерянную улыбку.

— Скучно, Анна Сергеевна. Опять про разбитые форточки, опять про грязное полотенце. Не оригинально!

— Хорошо, Виктор Васильевич. Я решила прибегнуть к другой, более доходчивой форме убеждения: составить акт и оштрафовать вас.

Тут все расхохотались: я заметила, Сладковского народ не любит.

— Зато руководители с ним нянчатся. А он стоит на пути, как столб. Зло берет! Хоть сам вставай во главе технологического и веди дело.

— Смотри, надорвешься, Коля. И главный конструктор, и парторг, и над истребителем работаешь! А мне твой кашель не нравится.

— Вредная докторская привычка во всех встречных и поперечных видеть больных.

— Завтра пойдешь на рентген. Я договорилась с профессором.

— Ну вот, не хватало еще забот, — заворчал Николай и стал раздеваться. Из соседней комнаты доносился громкий храп сына.

— Умаялся, — сказал Николай, прислушиваясь. — Слышал я, возомнил он себя Александром Македонским второго механического.

— С Глебушкой творится неладное, — с тревогою и затаенной болью проговорила Анна. — Он стал заносчив, несправедлив и груб с товарищами.

— Да, мы с тобой проглядели, — вздохнул Николай. — А теперь краснеть приходится перед людьми.

— Отчитай его, — попросила Анна. — Строго, сурово, по-мужски.

— А ты что же? По-моему, у тебя характера хватит поговорить с ним начистоту.

— Говорила… Знаешь, что он мне ответил? «Мама, не обижайся… ты лечишь меня три раза в день по столовой ложке упреков. Давай условимся: я выпью сразу всю бутылку этой микстуры, и точка!» Не помню сейчас, но в запальчивости я сказала ему много неприятного. Он слушал стоя, пригнув свою упрямую голову, а потом молча вышел из комнаты.

— Вот шельма! — громко воскликнул Николай. — Откуда в нем эти замашки?

В соседней комнате храп прекратился, и скрипнула кровать.

Николай долго не спал. К беспокойным мыслям о заводских делах прибавилась забота о сыне.

Глава шестая

Примирение с Глебом не внесло спокойствия в душу Наташи.

Так течение иногда образует вращательное движение воды, и в бешеном водовороте поднимается со дна ил, мутя прозрачную чистоту реки…

Наташе было не по себе в бригаде Глеба. Ребята часто о чем-то шушукались. Она перехватывала их недовольные взгляды, устремленные на бригадира. Наташа пыталась с ними заговорить, но они отвечали лишь насмешливым пожатием плеч, опасаясь, верно, что она передаст разговор Глебу.

Однажды в обеденный перерыв она подошла к Павке Семенову — коренастому, не по годам широкоплечему, с русой чолкой, лихо нависшей над бровями.

— Ты трус! — сказала она, глядя на него широко раскрытыми глазами.

— Что-о? — опешил Павка.

— Трус! Ты знаешь что-то нехорошее о Глебе, а открыто сказать боишься.

— Но-но! Полегче на поворотах — колесо слетит! — проговорил Павка, угрожающе придвигаясь к ней плечом. — Я всем говорю и тебе повторю, раз уж сама напросилась: твой Глеб — ас!

— Что это такое ас? — спросила Наташа, дивясь презрительному тону Павки и вспомнив, как недавно у точильного круга ребята бросили Глебу вслед то же слово.

— Форсун и задавака! Единоличник! Вот что такое ас.

— Но причем тут Глеб?

— Причем? За товарищей нас не считает — раз, секреты свои за пазухой прячет — два, работать не учит — три! Вот! А теперь можешь идти и передать все своему асу, — он отвернулся, считая разговор оконченным.

Наташа не обиделась. И хоть мало поняла из отрывистой, сбивчивой речи Павки, решила поговорить на эту тему с Глебом.

Вечером, когда он провожал ее домой после кино, и они остановились у палисада под высокой березой, Наташа, высвободив руку из его горячей руки, сказала:

— О тебе нехорошо говорят ребята нашей бригады…

— Кто? — перебил ее Глеб.

— Все.

— Понимаю. Дала слово не выдавать завистника. Поступаешь благородно! — Он поднял руку и сорвал ветку березы. Тяжелые капли росы горохом рассыпались по земле.

— Я слова никому не давала. Но почему ты хочешь узнать, кто говорит, и не интересуешься тем, что о тебе говорят?

Наташа опустилась на скамейку. Глеб присел рядом.

— Потому что мне это давно известно! — Ветка хрустнула в его руках.

— Так ты знаешь? — удивилась Наташа.

— Пустые слова!

— Страшные слова, Глеб!

Она заглядывала в его глаза, будто искала в них след того неверного, чужого огня, что чадил в нем, грозя спалить все доброе и чистое.

— Слова не репей, к одежде не пристают, — сказал он, помолчав.

— К одежде так. Но они пристают к душе, Глеб!

Он хмурился, мял в руках ветку, словно она была причиной этого тягостного неприятного разговора. Сухие, мертвые листья рассыпались багряной пылью под его пальцами.

— Глеб! Надо собрать бригаду, потолковать. Честно и спокойно выслушать обиды ребят, найти общий язык.

Глеб отбросил в сторону вконец измятую ветку, шумно вздохнул:

— Переменим пластинку, Наташенька, скучно!

Наташа не ответила. Слова Глеба камнем легли на сердце…

Упала звезда, на черном небе долго держался ее яркобелый след, будто по огромной грифельной доске резко черкнули мелом. Наташа вздрогнула. Глеб понял испугавшую ее мысль и с ласковой силой зашептал:

— Не бойся, Наташенька! Моя звезда не упадет никогда. Моя звезда — ты!

— Не то, Глеб, не то, — отстранилась Наташа.

Дремотно, сквозь неокрепший еще сон, запели первые петухи. Перекликаясь с ними, где-то недалеко протяжно зевнула и примолкла усталая гармонь.

Иван сидел в зрительном зале заводского клуба рядом с Николаем Петровичем и Анной Сергеевной. Он любил эту счастливую семейную чету, и теперь в угрюмые дни разлада с Лизой его тянуло к ним, их простые дружеские слова вселяли надежду.

«В чем их счастье? — думал Иван, слушая, как Анна рассказывала ему и мужу о том, что дядя Володя собрал со своего участка коллективного сада целую телегу яблок. — В том, что оба они — честные, прямые и добрые люди? Но ведь и мы с Лизой… тоже честные, и тоже прямые… Почему же у нас нет счастья? Нет, здесь, видно, не то…»

Аплодисменты прервали размышления Ивана: на сцене, впереди занавеса, стоял известный всем народный артист республики Головин.

— Дорогие друзья! Сейчас мы выносим на строгий суд общественности новую работу драматического кружка: спектакль «За тех, кто в море». Артисты — ваши молодые товарищи по заводу, но они просят не делать скидки на их молодость, судить строго и взыскательно.

— Молодцы! — похвалил Николай Петрович, захлопав в ладоши. — Курс верный.

Раздвинулся занавес… Угрюмо свистит ветер, раскачивая мачты катеров, черная беспокойная вода, а вдали суровые скалы в белых пятнах снега. В маленькой дежурке, выстроенной на пирсе, сидит Яша Зайцев в черном курчавом парике и, прихлебывая чай, напевает:

Чортово море — штормовый котел…

Анна прижалась к Николаю Петровичу и восхищенно шепнула:

— Хорошо ведь, Коля, да? Как настоящие артисты!

— Лучше настоящих! — ответил Николай, не отрываясь от сцены.

Когда на сцене появился Глеб — высокий, в кожаном пальто и шведских валенках, Анна почувствовала, как зашлось сердце от материнской гордости. «Давно ли он был маленьким, беспомощным ребенком, Глебушкой. Давно ли бессонными фронтовыми ночами думала я о нем и терзалась душой — не пропадет ли без матери, а теперь вон какой вырос!»

Глеб разговаривал с женщиной — военным врачом, которую играла секретарь комитета комсомола Маша Лаврутина. И странно, чем больше вслушивалась Анна в голос сына, — тем больше овладевало ею беспокойство.

А Глеб, взяв руку Маши Лаврутиной и мечтательно глядя на суровые скалы, говорил:

— Жизнь изменилась… Кем я был тогда? Незаметным лейтенантом, каких сотни. Война вырастила меня, выдвинула вперед и вверх. Не случайно, а по праву способностей. Я стал хорошим командиром. За мной не малый боевой путь. И я хочу идти дальше, добиться большего. И добьюсь… Меня уже знают во флоте, обо мне говорят, пишут… Я на виду!

Анна испуганно шепнула мужу:

— Ты слышишь? Глеб играет самого себя. У него те же замашки, что и у этого тщеславного морского офицера.

Николай Петрович молча хмурил брови…

Едва окончилось первое действие, в фойе заиграл оркестр, и Анна, любившая танцевать, быстро поднялась с кресла.

— Разомнем старые кости? — спросил Николай Добрывечера.

— Нет, я посижу… — ответил Иван, пытаясь улыбнуться.

Анна внимательно глянула в лицо Добрывечеру, потом повернулась к мужу.

— Коля, бери этого ленивого вия за одну руку, а я за другую.

Добрывечеру пришлось встать. В фойе уже кружились пары.

— Ищи себе даму! — сказала Анна мужу и протянула руку Добрывечеру. Они плавно поплыли по начищенному до блеска паркету.

— Вы с Лизой все еще не помирились? — спросила Анна, скользнув взглядом по мрачному лицу Добрывечера.

— Нет…

— Напрасно! Я ее недавно встретила. Как она похудела! Никуда не ходит…

— Это потому, что она готовится к зачетам.

— Нет, Иван Григорьевич! Она любит вас…

— Вы утешаете меня, Анна Сергеевна…

— Что вы! — засмеялась Анна.

— …А когда врач утешает, умный больной должен мотать на ус: положение безнадежно.

— Иван Григорьевич… извините меня… Вы как раз неумный больной.

— Благодарю вас!

— Да! Вы сами растравляете себе рану.

Анна поняла, что Добрывечеру этот разговор был приятен, потому что лицо его посветлело.

Оркестр оборвал музыку. Добрывечер и Анна пошли а зрительный зал. Николай Петрович сидел один.

— Что ж ты не танцевал? — спросила Анна.

— Не нашел свободной дамы. Все были уже заняты.

— Ротозей! — шутливо побранила Анна мужа и повернула лицо к Добрывечеру, продолжая разговор. — Счастье не любит тех, кто его не ценит.

— А что такое счастье? — спросил Добрывечер, очень серьезно посмотрев на Анну.

— Счастье? — Анна взглянула на Николая. Тот улыбнулся ей одобряющей улыбкой, будто говоря: «Что тебя озадачило? Расскажи о себе, это и будет счастье».

Анна помедлила, потом устремила на Добрывечера внимательные синие глаза, тихо сказала:

— Его каждый понимает по-своему. Но, мне кажется, человек счастлив тогда, когда личная жизнь продолжает жизнь общественную.

— Например? — спросил Добрывечер, не сводя с Анны внимательного, задумчивого взгляда.

— Возьмем пример из вашего же цеха, Иван Григорьевич. Есть у вас токари — муж и жена Стрелковы.

— Их зовут у нас «бригадой влюбленных», — с тихой улыбкой заметил Добрывечер.

— Вот видите. И они будут влюбленными всю жизнь. Всю! Почему? Потому что труд — результат их общественной деятельности озаряет и их личные взаимоотношения. А вот вам другой пример. Есть у меня медицинская сестра — Верочка. Она работает превосходно, ее уважают все рабочие «за легкую руку и добрую душу», как они говорят. Недавно выходим мы с Верочкой поздно ночью из здравпункта. В проходной сидит ее взбешенный муж. Вы знаете его — слесарь шестого цеха Викторов — о нем часто повествует «молния», как о бракоделе.

«Чего ты так долго?» — спросил он, свирепо сверкнув глазами.

Я не выдержала и рассмеялась:

«Что с вами? Верочка делала прививки рабочим. Хотите, вернемся и вам сделаем прививку?»

«…от глупой ревности!» — добавила Верочка.

«К сожалению, такой вакцины еще не придумали», — ответила я.

Супруги пошли по улице, и я долго слышала, как они бранились.

На работе Верочка была попрежнему весела, расторопна, энергична. По рекомендации комсомольской организации ее приняли в партию. От соседей Верочки я узнала, что Викторов часто приходит домой пьяным, оскорбляет ее. Выбрав удачный момент, я заговорила с Верочкой о ее семейной неурядице.

И знаете, что она мне ответила? «Ничего, Анна Сергеевна… Одолею беду свою!» И, смахнув рукавом халата слезу, улыбнулась.

— Одолею… — медленно повторил Добрывечер и опустил голову.

Анна переглянулась с мужем.

Глава седьмая

Добрывечер, наконец, решился первым сделать шаг к примирению с Лизой.

Лиза взяла отпуск в связи с зачетной сессией в институте.

Иван поздно вечером постучался в дверь лизиной комнаты в студенческом общежитии.

В ответ на его стук несколько тонких голосов отозвалось нестройным хором:

— Войдите!

Первое и единственное, что увидел он, отворив дверь и несмело перешагнув порог, — были огромные, напряженно ожидающие глаза Лизы.

Он забыл поздороваться и стоял, широко улыбаясь.

Две девушки, сидевшие рядом с Лизой, многозначительно переглянулись и быстро выскользнули из комнаты, не проронив ни слова.

— Ну, блажь прошла? — спросила Лиза грудным голосом.

— Прошла, Лизунька, прошла! — сдавленно крикнул Иван и кинулся обнимать Лизу. Он покрывал ее лицо и волосы поцелуями, сыпал ласковыми, никогда прежде не произносимыми им словами.

— Задавишь… — слабо отбивалась Лиза, — этакий медведище! И глупый притом… заварил бог знает какую кашу… И себе и мне страдание устроил…

— Глупый, верно, — с тихой радостью подтвердил Иван и вдруг, бешено поиграв глазами, легко поднял Лизу на вытянутых руках к самому потолку. — Вот так и понесу тебя домой. Пускай люди бачуть, шо Добрывечер искупает свою вину!

— Ну, будет, Ваня! — прикрикнула Лиза. Он бережно опустил ее на стул.

— Нет, ты и впрямь глуп, Иван, — сказала она, поправляя волосы. — Разве так искупают вину? Ты забросил работу, захандрил…

— А ты думала, я плясать стану оттого, что Лиза от меня ушла.

— Но как мог ты забыть, о своем долге перед людьми, перед заводом?

— Э, Лизунька, сердце иногда у нас не спрашивает, — произнес он сокрушенно, — но ты права. Дай сердцу волю — заведе в неволю.

Он снова стал целовать ее влажные от слез глаза.

— А все-таки, Иван… не думала я, что ты окажешься таким…

— Я и сам не знаю, как это случилось. Понимаешь, будто ослеп я. Иду днем и ни дороги, ни людей не вижу…

— Сумасшедший!

— Зато теперь я вижу за десятерых. Честное слово!

Они проговорили до позднего вечера и долго сидели, не включая света.

— А теперь, Иван, иди домой, — сказала Лиза, шутливо поворошив рукой его чуб.

— А ты? — испугался Добрывечер. — Я без тебя не тронусь с места.

— Об этом поговорим после зачетов. Знаешь, мы как готовимся с девчонками! Сидим, кто-нибудь из нас читает, остальные слушают. Потом сон свалит одну, другую, а та, что читает, посмотрит-посмотрит да и тоже уснет. Часа через два первая проснувшаяся подымает тревогу, — она ласково толкнула его в спину. — Ну, иди, иди, Иван. Влюбленные, правда, часов не наблюдают, но и от зачетов их не освобождают.

Лиза включила свет и, высокая, стройная, быстро зашагала к двери.

— Девочки! — крикнула она, и голос ее гулко отозвался в коридоре. — Идите сюда! Выведите этого разбойника: он отнял у нас три часа дорогого времени!

Добрывечер щурился от яркого света, счастливо улыбался:

— Виноват. Очень прошу простить меня.

— Ничего, бывает, — снисходительно ответили подруги Лизы.

— Я готов дать несколько консультаций, — не унимался Иван. — По теоретической механике, например.

— Нет уж, уволь, — решительно запротестовала Лиза, — ты только мешать будешь.

— Ну тогда ни пуха вам, ни пера!

— Тьфу! Тьфу! — заплевались девчата и дружно рассмеялись.

* * *

«Диспетчерка» была необычно короткой. Директор молча выслушал сбивчивые доклады начальников цехов, составленные в духе оправданья и осторожного киванья в сторону поставщиков.

— Я мог бы дать сегодня шесть комплектов узлов, но… опять второй механический! — заявил Рубцов, пряча глаза от Добрывечера.

— Нас подвел отдел главного механика, — ответил Добрывечер, встречая обращенный на него взгляд Мишина, — станки по неделе стоят на ремонте.

В таком же примерно духе выступали и другие начальники цехов и отделов.

Слово попросил Чардынцев.

— Простите меня, товарищи, — сказал он, стремительно поднимаясь и упираясь в стол кулаками. — Может быть, я мало еще понимаю в производстве! Может быть! Я хочу только вам рассказать об одном разговоре, небольшом, не очень значительном…

Во время войны с белофиннами к командующему был вызван один из командиров, длительное время не продвигавшийся на своем участке фронта.

— Почему не продвигаетесь?

— Оборона противника исключительно насыщена огнем.

— Стреляют? — спросил командующий.

— Стреляют, товарищ генерал! — с готовностью выпалил командир, не заметив уничтожающего сарказма вопроса.

— Ай-ай-ай! — покачал головой командующий. — На войне и вдруг стреляют. Неслыханное дело!

Мишин коротко хохотнул, потом, не сумев сдержаться, залился громким смехом. Засмеялись я участники диспетчерского совещания.

— Стреляют?.. Ох-ох! Ха-ха-ха! — сквозь приступы смеха говорил Мишин. — Садись, Алексей Степаныч. Добрую ты нам рассказал штуку, спасибо тебе. — В его глазах неожиданно вспыхнул гнев. — Чем мы лучше того незадачливого командира? В напряженном труде — и вдруг трудности! Да может ли это быть? И еще говорят, надо преодолевать их!

Мишин в упор смотрел на начальника сборочного цеха. Рубцов сидел нахохлившись, с зябко приподнятыми плечами и окаменелым лицом.

— Ну, Борис Филиппович, чем нас порадуете? Когда думаете собрать головной комбайн? — спросил Мишин, не отрывая пристального требующего взгляда. — На вас нынче весь завод смотрит. Вы — правофланговый.

Рубцов, побледнев, поднялся; в темных глазах сквозила растерянность.

— Снимайте меня, Семен Павлович. Не могу я так! И Добрывечер, и Сладковский шлют только обещания! Точь-в-точь, как союзники второй фронт открывали. Из чего я соберу комбайн? Из обещаний?

— И это все, что вы хотели сказать? — спросил Мишин.

— Все.

— Садитесь, — вздохнул Мишин. — Не умеете вы ровно работать, Борис Филиппович. То слишком невозмутимы, то ударяетесь в панику. Рывками тянете. Видно, груз слишком тяжел, не годитесь в правофланговые. Так! — Мишин обвел всех строгим взглядом. — В одном Рубцов прав: из обещаний и оправданий мы комбайн не соберем. Слишком долго раскачиваемся и много говорим. Будет! С завтрашнего дня за нарушение графика подачи деталей на сборку буду строжайше наказывать. Все!

Участники совещания разошлись молча. Они знали: директор умел держать слово.

— Рубцова сниму, — сказал Мишин, когда они остались вдвоем с Чардынцевым. — И Добрывечера. Лопнуло мое терпение!

— Рубцова — согласен, а вот второго… с ним, по-моему, надо разобраться, — отозвался Чардынцев. — Я слышал отзыв о нем одного старого рабочего: «толковый был мужик, да вожжа под хвост попала».

— Был. А мне толковые мужики нужны сейчас. Сегодня, понимаешь?

— А как случилось, что Добрывечер стал «бывшим»? — спросил Чардынцев, прищурясь.

— Чорт его знает, по правде сказать, — простодушно ответил Мишин, и в голосе его послышалось невольное удивление. «А ведь правда: с Добрывечером я не разобрался… Ругал много, а отчего споткнулся человек, так я и не понял!..»

— Добрывечера не снимай, Семен Павлович, — попросил Чардынцев.

— Психологический эксперимент? Время ты выбрал для опытов неудачное, — сказал Мишин, ревниво догадываясь, что Чардынцев уже успел разузнать, отчего неожиданно «захромал» Добрывечер.

Он пытливо заглянул Чардынцеву в глаза:

— Ладно. Добрывечера оставлю. Но только ты мне отвечаешь за него головой.

Он позвонил в партком, пригласил Гусева, потом вызвал Солнцева. Вместе с ними Мишин расставил инженеров и мастеров, подобрал коммунистов на самые трудные участки.

Начальником сборочного цеха Мишин назначил Быстрова.

— Надо собрать первый комбайн, — сказал Мишин. — Это придаст коллективу уверенность. Люди увидят, что трудная задача им по плечу.

Получив чертежи восемнадцатого июня, Мишин рассчитывал к первому ноября дать головной комбайн. Когда он сказал об этом Солнцеву, тот только присвистнул.

— Чего свистишь, ровно кулик на болоте?! — закричал он на главного инженера. — Я товарищу Булатову вчера обещал — первого ноября дадим первый комбайн.

Солнцев усталым движением руки снял очки и потерянно заморгал глазами.

— Да! Да! Обещал! — с какой-то упрямой настойчивостью добавил Мишин.

С секретарем Обкома партии у него на эту тему разговора не было, но теперь он был уверен, что завтра же доложит ему об этом.

«Хороший инженер Солнцев, да обидела его природа смелостью!» — думал Мишин, занося в тезисы своего доклада на предстоящем партийном собрании крылатый лозунг: «Дадим первый комбайн к первому ноября!»

* * *

Лиза с болью в душе увидела, что Иван, вначале горячо взявшийся за дело, постепенно стал остывать. У него уже выработались свои методы руководства, и главным из них был аврал.

До середины месяца в цехе стояла атмосфера какого-то тихого, неторопливого спокойствия. Работа шла лениво и вяло, будто река по равнине. После пятнадцатого числа появлялись первые пороги — «река» начинала бурлить, а после двадцатого работа цеха напоминала грохот и шум горного водопада.

Кривая «сверхурочных» резко подымалась вверх, диспетчеры бегали от участка к участку, увещевали, требовали, бранились, жаловались.

Добрывечер, мастера и контролеры уходили домой в полночь, чтобы переспать пяток часов и снова вернуться к шумному, неспокойному и опасному, как плавание по неизвестному руслу, цеховому авралу.

В эти дни Добрывечер бывал особенно энергичен и подвижен. Он каждому показывал, что и как нужно сделать, помогал, советовал. То тут, то там слышался его певучий украинский говорок — добродушный, негромкий, но настойчивый.

Тридцатого числа, едва вечерняя сводка венчала выдачу из цеха последней детали месячной программы. Иван удовлетворенно утихал. Свет уже не горел допоздна в его кабинете, днем он благодушно отсиживался на различных совещаниях. На участках не видно была мастеров и технологов. Диспетчеры зевали в конторке, поглядывая, много ли осталось времени до гудка. Аврал кончился, а до следующего было еще далеко.

Однажды Лиза улучила момент, когда кроме нее и Ивана в кабинете никого не осталось.

— Ну, товарищ медведь, так и будешь сосать лапу целых две недели?

Иван удивился обозленному, непримиримому голосу жены.

— Ты о чем, Лизуша?

— О том, что мы уже четвертый день не выполняем графика.

Иван снисходительно улыбнулся:

— Натянем.

— Ты надеешься на аврал? Всех свистать наверх?

— Я не надеюсь, а знаю, что и как мне надо делать, — громко сказал он, и в голосе его прозвучало раздражение.

— Я наступила на твою любимую мозоль. Прости, — проговорила она с сарказмом. — Но помяни мое слово, Иван, с такой болезненной склонностью к штурмовщине ты не наладишь работу цеха.

— Голые слова, Лиза, — сказал он, упрямо сверкнув глазами.

— График — железный закон производства, почему ты его обходишь?

— У производства много законов, в том числе и неписанных. — Он криво усмехнулся и, выйдя из-за стола, взял руку Лизы. — Попробуй выдержать график, если отдел снабжения не дал мне стального прутка двенадцати диаметров!

— Но ведь после пятнадцатого числа ты птичьего молока и то достанешь, — сказала она, высвободив руку.

— Так то после пятнадцатого…

— Нет, ты перезабыл все, чему учили тебя в институте! — снова вскипела Лиза.

— А ты… — безотчетно, все более ожесточаясь, бросил Иван, — тебе еще рано меня учить!

Она взглянула на него и молча вышла из кабинета.

— Лиза! — позвал Иван, но она ушла.

Вечером, зайдя в конторку к Лизе, Иван примирительно сказал, встав за ее спиной, — она сидела за столом, читая чертежи.

— Ты обиделась на мои слова, Лиза…

Она обернулась всем корпусом, вскинув на него строгие глаза.

— Я обиделась на твой стиль работы.

Он нахмурил брови.

— Опять ты за свое.

— Да! И не только я Послушал бы, что говорят рабочие: «Добрывечер, как плохой машинист, — рывками тянет, а мы ровно те вагоны — стукаемся лбами. Так далеко не уедешь». И ведь правда, Иван, не уедешь далеко с таким стилем работы!

— Послушай, Лизуша, — тихо проговорил Добрывечер. — Вот — солнце, и вокруг него бегают планеты. Все это составляет солнечную систему, так? Так. А теперь подумай, может ли какая-нибудь строптивая планетка из этой системы самовольно выскочить? Нет, не может. Семен Павлович так работает, а мы, начальники цехов, вокруг него как планетки бегаем.

Лиза поглядела на него долгим, непримиримым взглядом:

— Далеко ты забрался, Иван, за примерами. Планеты! А ты бы с людей пример взял. С тех, кто работает по графику, кто вносит в производство культуру, а не партизанщину. Ломать надо систему Семена Павловича, хотя в целом он и неплохой руководитель.

— Ломать… — сказал он, сердясь на свою неспособность повернуть с проторенной дорожки.

Лиза выжидающе прищурила глаза:

— Боишься?

— Не в том дело! Ты говорила — брать пример с людей. Я беру пример с нашего директора. Семен Павлович — прекрасный руководитель, боевой, напористый.

— Учись у директора, пожалуйста. Но почему ты вместе с хорошим перенимаешь у него и недостатки?

— Победителей не судят, Лиза. Если хочешь знать, энергичный рывок перед финишем необходим. Тебе, как физкультурнице, это должно быть известно.

— Неправда, побеждает тот, кто идет ровным темпом.

— Дудки! — засмеялся Добрывечер и мягко взял ее за плечи. Лиза вырвалась, бледная, порывистая…

Глава восьмая

Два раза в неделю комсомольцы ходили на занятия в аэроклуб. Изучали устройство мотора, конструкцию планера самолета, основы аэродинамики.

В этот вечер Никита долго потел у доски, вычерчивая схему сил, действующих на крыло в полете.

— Отчего получается подъемная сила? — спросил преподаватель. Никита молчал.

— Кто может объяснить?

— Я! — вызвался бригадир первой молодежной бригады Глеб Бакшанов. Он смело подошел к доске, взял из рук Никиты мелок и стал рисовать стрелы, упиравшиеся остриями в нижнюю кромку крыла.

— Вот здесь располагается зона повышенного давления воздушного потока, а сверху, по кромке обтекания крыла, — зона пониженного давления. В результате…

Голос Глеба звучал уверенно и весело.

Никита, опустив голову, пошел на свое место.

— Что ты непонятливый такой сегодня? Ведь это так просто! — шепнула Шура, беспокойно оглядев мужа.

— Винты из ума не идут, — ответил он с досадою.

Шура вздохнула. С новым заданием, действительно, получается неловкая история: в последние дни сборка возвращает им винты вот уже четвертый раз — то резьба слишком слабая, то, наоборот, гайку не навернуть.

И самое обидное, что фрезеровщики довели скорость резания до двухсот сорока метров в минуту, а они с Никитой сидят на восьми метрах. Правда, они делают трапециодальную нарезку, но разве это скорость, когда на обработку одного винта они тратят три часа?

Лиза призналась, что сама не знает, как разобраться с винтами. Никита и Шура пошли к главному технологу, но Сладковский послал их к Рубцову. Борис выслушал их и сказал, что вопрос этот серьезный и над ним нужно основательно поработать, а он — как назло! — сейчас занят разработкой поточной линии сборки комбайнов.

На лестнице технологического отдела им встретилась Маша Лаврутина.

— Куда, комсомольская бригада, путь держите? — спросила Маша. — И лица такие, будто вас на год премии лишили.

— И лишат! — ответила Шура, кусая губы.

— С винтами все маетесь?

Никита молча кивнул.

— Послушайте, комсомольская бригада, — сверкнула Маша участливым взглядом, — а не обратиться ли вам, в механический институт? Там есть большие специалисты.

В тот же день Никита и Шура пришли на кафедру технологии обработки металлов. Профессор — ему было не больше тридцати лет, и его молодое улыбчивое лицо вызвало у Шуры смутное опасение: профессор ли? — внимательно побеседовал с ними и посоветовал применять резцы с отрицательными углами.

— Они имеют повышенную стойкость, — сказал он. — И прошу вас сообщить нам результат. Нас это тоже интересует.

Никита несколько дней подбирал резец из твердого сплава. Наконец, остановившись на одном резце, он заточил его под отрицательным передним углом.

Шура стояла рядом, когда он пускал станок. Никита плотно сжал губы. Лицо расцветилось розовыми пятнами.

Он дал шпинделю шестьсот оборотов — максимально, что мог дать станок. Стружка шла ровно. Резец выдержал нагрузку.

Никита измерил диаметр детали и подсчитал: скорость резания составляла теперь шестьдесят метров в минуту.

Шура мягко отстранила Никиту и следующий винт стала точить сама. На один винт вместо трех часов теперь уходило всего двадцать пять минут. Она обернулась и вдруг, порывисто обхватив шею Никиты руками, крепко приникла к его растянутым в широкой улыбке губам.

— Горько! — крикнули сзади, и смех задребезжал слева и справа.

Никита и Шура смущенно отстранились друг от друга.

— Послухайте, сизые голубки, — сказал Добрывечер, подходя к молодоженам вместе с Лизой. Глаза его смеялись, но лицо оставалось серьезным. — Сборка опять вернула ваши винты. Ни к черту они не годятся!

Радость Никиты и Шуры как рукой смахнуло. Они растерянно глядели то на Добрывечера, то на Лизу.

— А мы тут… новый резец применили… — проговорила Шура и не отрываясь глядела в глаза Лизы, будто ища у ней поддержки. — И вот вместо трех винтов мы теперь можем дать восемнадцать винтов в смену.

Лиза быстро взяла из рук Шуры выточенный винт.

— Замечательно! — воскликнула она и вскинула зоркие глаза на Добрывечера. — Надо распространить их опыт, Иван Григорьевич.

— Какое там! — досадливо махнул рукой Добрывечер, отходя с ней в сторону. — Я сегодня дам команду вывесить их винты, как образчик работы бракоделов.

— Ты этого не сделаешь! — сказала Лиза, строго сдвигая брови.

— Сделаю. Мне надоело получать карты брака со сборки.

Днем секретарь Добрывечера вывесила на стене возле станков Никиты и Шуры фанерный щиток с закрепленными на нем проволокой винтами.

Над деталями чернела надпись: «Брак».

К Добрывечеру прибежала Лиза, потребовала немедленно снять эту дощечку. Он отрицательно покачал головой.

— Ты… — вскричала Лиза. — Ты не умеешь работать с людьми! Ты не разбираешься — брак этот от нежелания работать хорошо или от неумения.

— Не все ли равно? — поднял брови Добрывечер. — Брак есть брак.

— Ты сухарь, канцелярская закорючка! — бросила она и вышла, хлопнув дверью. Ее лицо пылало, в висках больно стучала кровь.

«Что с ним? — думала она со страхом. — Ведь он не таким был до женитьбы. Неужели я ошиблась, не разглядела в нем эту… эту…» Так и не найдя нужного определения, она подошла к Стрелковым.

— Ну, что носы повесили? Давайте разберемся вместе…

Стрелковы стояли у станка — рослые, сосредоточенно-молчаливые, внешне спокойные.

— Фундамент неустойчив, Елизавета Петровна, — сказал Никита.

— И мотор слабый, — добавила Шура.

— А зачем это вам? — не поняла Лиза.

— Как зачем? — нетерпеливо подернула плечом Шура. — Чтоб увеличить скорость.

— Но ведь сейчас речь идет об устранении брака.

— Мы продумали с Шурой все, — ответил Никита, уверенно взглянув на Лизу, — на больших скоростях неравномерности резьбы не будет.

Лиза молча удивилась простоте и правильности найденного ими решения. К груди подступила теплота волнения.

— Милые мои! — сказала она. — С вас портреты бы рисовать… лучших стахановцев! А вас бракоделами…

— Ничего! — ответил Никита без улыбки. — Злее будем!

После гудка цех опустел. Только Лиза с «бригадой влюбленных» оставались на работе. До позднего вечера возились они со станком — поставили мотор в пять киловатт, сделали новый углубленный фундамент. Им помогали электрики и механик.

Лиза предложила вместо одного отрицательного угла впереди заточить углы и на боковых гранях резца.

Добрывечер метался по цеху — злой и шумливый: наступило роковое пятнадцатое число — грань перехода от ленивого затишья к нарастающему штурму.

— Мне винты нужны, а вы тут занялись экспериментами! — кричал он на Лизу и супружескую чету Стрелковых, возившихся у станка.

— Тише, перегреетесь, Иван Григорьевич, — отвечала Лиза, выглядывая из-под станка с рассыпавшимися волосами и чумазым лицом. — Будут винты. Потерпите.

Никита и Шура с трудом сдерживались, чтобы не рассмеяться.

— Мне сегодня винты нужны! Понимаешь ты это или нет. Лиза? На диспетчерку ведь не тебе идти, а мне.

— Пошли меня. Я сумею постоять за второй механический. Не то, что ты!

Волна раздражения нахлынула на Ивана, затопив все, что сдерживало его до сих пор.

— Вот шо, — сказал он дрожащим от негодования голосом. — Расточку винтов я поручаю Глебу, а вы, Стрелковы… за невыполнение распоряжений начцеха, станете на подсобные работы.

Никита и Шура стояли ошеломленные неожиданным решением Добрывечера.

Лиза пружинисто поднялась во весь рост.

— Ты ее сделаешь этого!

— Сделаю!

— Не забывай, что я профорг и сумею… остудить твое самодурство!

Добрывечер резко повернулся и пошел к станку Глеба.

— Ничего, работайте, — успокоила Стрелковых Лиза. Голос ее дрожал. — Пока Глеб осваивает этот капризный винт, мы опередим его.

«Нет, так дальше нельзя! — думала Лиза, кусая губы.. — Он стал невыносим. Живет только сегодняшним днем. Дальше глядеть не хочет».

Никита вставил заготовку. Загудел мотор с непривычной могучей силой. Станок давал теперь тысячу оборотов. Скорость резания равнялась ста метрам в минуту. Резец брал металл мягко, будто резал масло.

На расточку винта потребовалось всего четыре прохода. Не обратив внимания на время, Никита вынул винт и стал проверять резьбу. Поверхность резьбы получилась ровная, чистая, без шероховатостей, словно после шлифовального станка. Шура взяла гайку и стала навертывать на винт. Гайка шла по всей длине резьбы ровно и упруго.

— Есть! — крикнул Никита и побежал к начальнику цеха. Шура не отставала, раскрасневшаяся, счастливая.

— Есть винт, Иван Григорьевич! — громко, в один голос произнесли Стрелковы, вбегая в кабинет Добрывечера.

Добрывечер, хмурый, всклокоченный, с помятым желтым лицом, глядел на них, не понимая.

— Отнесите его в БЦК. Пусть проверят, — сказал юн, помолчав. Никита и Шура вышли, удивленно переглянувшись.

— Ну и Иван Григорьевич! Когда не получается — кричит, а сделаешь — тоже чем-то недоволен, — проговорила Шура с обидой в голосе. — Даже не спросил, как мы добились этого.

— Загадочный! Иной человек весь как на ладони, а иного покуда поймешь — мешок соли съешь, — сказал Никита.

А Добрывечер сидел, ероша пальцами обеих рук густые кудри…

Никита, сдав контролеру ОТК первый винт, с каким-то небывалым прежде нетерпением встал к станку. Шура пошла в кладовую, выгребла оттуда все заготовки, потом побежала в первый цех, боясь, что Никите не хватит заготовок.

А он точил и точил. Вместо трех винтов за смену Никита только до обеда уже сделал сорок винтов.

Рабочие цеха, как на чудо, приходили смотреть на работу Стрелковых. После обеда, приметив жадный и нетерпеливый огонек в глазах Шуры, Никита сказал:

— Точи!

Она молча встала к станку. Казалось, крылья выросли за спиной. В сердце стучало неизбывная радость.

Такие винты всегда точили за три часа. Это считалось хорошим показателем. А сейчас винт сходил со станка через каждые — трудно поверить! — пять минут.

— Пять минут! — восхищался Петр Ипатьевич, обсуждая успех Стрелковых. — Да за такое время прежде токарь успевал только в затылке почесать, получая задание. А они, светлый месяц, — винт дают. Чудо!

В конце рабочего дня над цехом повисло красное полотнище с белыми праздничными буквами:

«Сегодня токари Стрелковы, вместо трех винтов по норме, дали девяносто шесть винтов за смену. Слава Никите и Шуре Стрелковым!»

* * *

Бакшанов и Сладковский были до того противоположны по характеру, что в отделе, когда они собирались вместе, устанавливалась напряженная тишина. Казалось, вот-вот произойдет взрыв в настороженном, сдержанном разговоре главного технолога и парторга технических отделов.

Теперь в кабинете Сладковского они были вдвоем. Бакшанов стоял посредине комнаты — высокий, темный, с твердым, угрюмым взглядом.

— Как секретарь партийной организации, я хотел бы знать, каково общее положение с технологией на заводе, — проговорил он, мигая покрасневшими не то от усталости, не то от льющегося с улицы яркого солнечного потока веками.

Сладковский встал, прикрыл окно шторой.

— Общее положение, Николай Петрович, достаточно неопределенное. Цеховые технологи нас не балуют ни новшествами, ни хотя бы сносной информацией о том, как прививаются у нас, так сказать, «чужие» технологические карты.

— Сколько времени может продолжаться эта «неопределенность»? Полгода, год, два? — спросил Бакшанов.

Брови его соединились над переносьем и густой темной тучей нависли над глазами. Сладковский пожал плечами.

— Странный вопрос… тем более… в устах главного конструктора. Кстати сказать, Николай Петрович, вы не примечали, мы с вами никак не можем найти, так сказать… обшей линии в работе?

— Примечал. Моя линия направлена к серийному выпуску комбайнов, а ваша линия — неопределенность, какое-то, бог знает, что означающее, многоточие! — Бакшанов помолчал, крепко сжал зубы. Потом продолжал спокойнее: — Вы, Виктор Васильевич, не привлекаете меня к сотрудничеству.

— Ого, вам уже одного конструкторского отдела недостаточно! — перебил его Сладковский.

— Мы должны держать между нашими отделами тесную связь, — продолжал Бакшанов, не обращая внимания на колкость Сладковского. — Будет кустарничать, Виктор Васильевич! Рубцов сконструировал подвесной транспортер. Он освободит от тяжелых работ около восьмисот человек. Давайте вместе поставим вопрос перед руководством завода о его внедрении.

— Видал рубцовский транспортер. Принципиально согласен. Но… — Сладковский улыбнулся, наклонив голову с ровно прочерченным пробором… — на то я и главный технолог, чтобы решать в первую очередь главные задачи. А такой задачей сейчас является эталонный комбайн. Он будет проходить государственные испытания, не забывайте этого, дорогой Николай Петрович.

— Надо глядеть вперед. Завтра мы перейдем к серийному выпуску.

— Не отвлекайте нас от главного! — впервые вспылил Сладковский и тут же, как бы извиняясь за грубость, примирительно произнес, улыбаясь и вздыхая одновременно: — горячие мы оба…

— Я бы не сказал, — произнес Бакшанов, — вы холодный.

«Вот хам! — мысленно ужаснулся Сладковский. — И еще сетует на отсутствие общей линии!» Он откинул штору и тяжело опустился на стул.

Солнце снова полилось на Бакшанова расплавленным золотом.

— Виктор Васильевич, — сказал Бакшанов. — Я решил созвать открытое партийное собрание отделов. Пригласим всех цеховых технологов, стахановцев, конструкторов. Повестка дня — доклад «Серийный выпуск самоходных комбайнов и задача коммунистов технических отделов».

— Рано, Николай Петрович. И потом, я не готов…

— Я готов к такому докладу.

— Что ж… Тогда и прочитайте его… — едва заметно поморщился Сладковский…

* * *

Лиза пришла на открытое партийное собрание технических отделов уже к концу доклада Бакшанова. Она присела к чертежному столу и вдруг встретилась глазами с главным технологом, сидевшим рядом. Сладковский мило улыбнулся ей, как улыбаются знакомым дамам благовоспитанные мужчины.

— Громовержец, — шепнул ей Сладковский. — Он тут так поносил твоего Доброго — в ушах звенело. А ведь они были друзьями.

Почему «были»? — хотела спросить Лиза, но стала слушать Бакшанова.

— Завод оснащается новой техникой, но если мы четко не организуем производство, не продумаем технологию каждой операции, не вдохнем в это дело живой искры, техника будет мертва.

В литейном цехе по сей день применяется формовка деталей на устаревших машинах, а новые стоят в кладовой. До сих пор не внедрено кокильное литье.

Или возьмите вы второй механический. Есть там по штату технолог… Но ведь это только по штату! — Что-то не слышно о работе технолога во втором механическом!

Лицо Лизы вспыхнуло, будто его сразу обдало жаром, но она попрежнему держала высоко голову в тугом венке кос.

Слова Бакшанова падали, как камни, и причиняли ей почти физическую боль.

— Ты знаешь, что он хочет этим сказать? — снова склонился к ней Сладковский. — Когда б во втором механическом технологом работал он, Бакшанов, все было бы как нельзя лучше.

Лиза против своей воли стала теперь жадно вслушиваться в тихо журчащий шопоток Сладковского. Он успокаивал и исподволь настраивал Лизу против Бакшанова.

«Как он все-таки груб, — думала Лиза о Бакшанове, — не считается с тем, что я еще молодой технолог и что мне трудно, очень трудно работать в условиях штурмовщины.

И ведь не только Добрывечер болен этим!»

Бакшанов, заканчивая доклад, призвал партийную организацию технических отделов добиться главного — сокращения цикла изготовления комбайна.

Лиза слушала выступавших в прениях с жадным вниманием. Каждый сообщал что-то новое, прежде невидимое Лизе, скрытое за привычной будничной повседневностью, каждый волновался, и это волнение передавалось ей, как электрический ток, как зарядка на завтрашний трудный день.

К столу вышел технолог литейного цеха Сурков. Чисто и строго голубели его глаза под мохнатыми бровями.

— Я не буду оправдываться. Я скажу, что мы станем делать завтра.

Он рассказал, как он разрабатывал новую технологию и что теперь он выносит ее на обсуждение цеховой общественности.

«Верно, Лазарь Михайлович! — отметила про себя Лиза. — Надо и мне так. Коллективный опыт сделает технологическую карту очень ценной».

Потом от имени «общества стариков» выступил дед Ипат.

— Наше общество стариков учит молодежь работать. И уже немало пареньков и девчат стали ловчее точить, слесарничать, варить, красить.

Но есть у нас, стариков, обида. Вам, технологам, надо бы внести в наше общество науку. Вот выступал сейчас товарищ Сурков. Инженер и по годам подходящий, а не видать его в нашем обществе.

— Он боится в старики записываться! — бросил кто-то реплику.

— Старики! — обиженно произнес дед Ипат. — Вы знаете, как сказал Алексей Степанович Чардынцев про нас? Сидим мы это вокруг него, бородами стол чистим, сединой, ровно снегом, усыпаны, а он поглядел и говорит: — Здесь стариков нет. Здесь все молодые. А старики, говорит, остались там, за пределами вашего общества.

— Ловко новых членов вербует дед Ипат! — сказал кто-то восхищенно, и все засмеялись.

— Вербую! — продолжал дед Ипат. — Докладчик напоследок сказал два слова, но такие они хорошие, что им, может, цены больше всего доклада. Сократить цикл! Это же очень правильно. И ваша, браточки-технологи, первая скрипка. Первая!

Лиза относилась к деду Ипату с благоговейным уважением. Да и не только Лиза. Люди видели в нем одного из тех, кто от первых забастовок против хозяев, от первых баррикад, через революции и жестокие войны до лучистого сегодня донес неувядаемую молодость и мудрость русского рабочего класса.

«Первая скрипка… — думала Лиза о словах деда Ипата. Сначала невнятно, потом все отчетливей звучала в душе тревога. — А Бакшанов сказал, что технолога второго механического не слышно. Может быть, он и прав…»

Коммунисты говорили о неоправданно широком применении ручного труда там, где он может быть легко заменен механизмами, о плохой оснастке, об устаревшем инструменте.

Очень понравилось Лизе выступление нового начальника сборочного цеха Быстрова.

— Наша технологическая карта скучна, как непогожий день, — сказал он. — Надо внести в нее дух партийности, страсть нашей борьбы.

Сладковский начал свое выступление с признания «абсолютной справедливости критики в наш адрес», похвалил докладчика за «острую и принципиальную» постановку вопросов.

«И все врет. Все не от души, и слова, и улыбка, и блеск этих зеленоватых, как морская волна, глаз. Нет, его ничто, видимо, не исправит: ни время, ни коллектив».

Лиза поежилась от холода. Она только сейчас заметила, что сидела недалеко от раскрытого окна.

— И все-таки, товарищи, все-таки в интересах дела, — продолжал Сладковский, — сейчас требуется все усилия сосредоточить на первом комбайне. Эталон — вот лозунг дня, товарищи.

— Надо жить не только сегодняшним днем, но и смотреть дальше! — крикнул Быстров. Собрание дружно поддержало:

— Завтрашний день недалек!

— Завтра что бог пошлет!

Улыбка на лице Сладковского означала: «Как вам угодно, товарищи, но я остаюсь при своем мнении».

Бакшанов предложил резолюцию. Она была короткой и призывала партийную организацию возглавить борьбу за стахановскую технологию и сокращение цикла производства самоходных комбайнов.

После собрания Бакшанов подошел к Лизе.

— Вы, верно, обиделись?

— Обиделась, — ответила она, — неулыбчивая, потемневшая, но как обычно прямая, несгибаемая никаким ветром.

— Зря. За критику не обижаются.

— Не за критику. За то, что вы никогда не придете в цех, не покажете, как лучше сделать. Не поможете расправиться с этим рыцарем аврала и штурма.

— Это Иван-то — рыцарь аврала и штурма? — захохотал Бакшанов.

— Он самый.

Увидав грустную тень на лице Лизы, Бакшанов оборвал смех.

— Гм… у вас приключилось что-то серьезное, — проговорил он, нахмурясь.

Лиза поглядела поверх головы Николая, потом отвернулась, доставая из кармана платочек.

Глава девятая

Вечером, по поручению парткома, Чардынцев созвал коммунистов второго механического — мастера слесарной группы Петра Ипатьевича Бакшанова и инженера Тоню Луговую. Они сидели в стеклянной конторке. Из цеха доносился ровный, приглушенный шум.

— Немного вас было, — вздохнул Чардынцев. — И все-таки — сила, а? Большая сила! Вы помните, как при обороне от белых Астрахани Сергей Миронович Киров сказал? — «Пока в Астрахани останется хоть один коммунист, Астрахани врагу не взять».

Понимаете? Один коммунист! Астрахань была окружена со всех сторон. К тому же тиф нещадно косил людей. И город устоял. Астрахань осталась советской!

Чардынцев помолчал и, строго оглядев Бакшанова и Луговую, тихо сказал:

— А вы что же? Цех покатился под гору, и вы вместе с ним. Споткнулся начальник цеха, упал, а вы его не поставили на ноги.

Тоня резко сняла косынку, открывая аккуратно заколотую густую копну темных волос.

«Как она похожа на сестру — Анну Сергеевну», — молча удивился Чардынцев.

— Товарищ Чардынцев, слова ваши верные: не в бровь, а в глаз. Да что поделаешь с этим медведем! — сказала она, вскинув чистые, озерной синевы глаза. — Как только с ним не бранилась! Иван Григорьевич, говорю, смотри, дисциплина расшаталась, кривая выполнения плана вниз пошла… Принимай меры. Ничего! Как в пустую бочку!

— И я с начальником о том же беседовал, — смущенно кашлянув в кулак, вставил Петр Ипатьевич.

— Одна бранилась, другой беседовал… — медленно протянул Чардынцев. Потом, резко и требовательно глянув им в глаза, весь подтянувшись, словно взведя какую-то внутреннюю пружину, стал забрасывать их колючими, беспощадными словами: — и вы свою миссию сочли на этом оконченной? Побеседовали — не помогло, даже побранились, тоже не помогло, чего же от вас еще требовать? Так я вас понял?

— Так, — тихо ответила Тоня, чувствуя, что они, должно быть, не сделали самого главного, а в чем заключается это главное — они с Бакшановым так и не знают.

— Вы извините меня за прямоту, в таком деле иначе, нельзя, вы отступили от линии партии, не боролись за нее!

Тоня обиженно скосила глаза, в ниточку вытянула губы.

Петр Ипатьевич остановил на Чардынцеве озадаченно-неодобрительный взгляд.

— Круто, круто, дорогой товарищ, берете! Сказал тоже, светлый месяц, отступили от линии! Да я за линию партии сорок лет боролся!

— А здесь отступили. Вы поплелись в хвосте, а коммунист тот, кто идет впереди масс и ведет их за собой. — Чардынцев хотел глубоко вздохнуть, но в груди остро закололо.

— Вот я привел слова Кирова… Почему Киров так сказал? Разве один коммунист мог бы удержать Астрахань? А потому он так сказал, товарищи дорогие, что твердо знал: там, где есть хоть один коммунист, там вокруг него собираются массы, ибо коммунист — это вожак, боевой организатор масс. Что же сделали вы, Луговая, и вы, Бакшанов? Помогли вы комсомольцам организовать соревнование? Объединили вы рабочих в тесный, сплоченный коллектив? Смотрели ли вы на свою работу по-партийному?

Тоня виновато пригнула голову. Глубокая морщинка задумчивости проступила меж бровями. Слова Чардынцева вначале обидели ее, а потом удивили.

В самом деле! Ведь все, что он сказал, она знала сама: и про оборону Астрахани читала, и Краткий курс истории партии изучала.

Но почему по-новому взглянула она теперь на неприглядные дела в цехе, на Добрывечера и на коммуниста — Антонину Сергеевну Луговую?

Почему зажглась в ней неудержимая охота приглядеться к каждому рабочему — на что он способен, что в нем самое лучшее, самое дорогое?

Почему родилось в ней желание сейчас же, не уходя домой, разобраться — так ли расставлены люди, так ли размещены станки?

Она внимательней, чем прежде, глянула в лицо Чардынцеву: высокий, покрытый испариной лоб, глубокие, под темной зарослью бровей серые глаза — то с солнечными блестками улыбки, то с холодной рябью гнева…

— Считайте наш сегодняшний разговор первым партийным собранием, — сказал Чардынцев.

Парторгом избрали Тоню.

* * *

Работа Николая Петровича над проектированием истребителя подходила к концу. Это была уже не та машина, какую он предложил семь лет тому назад. Критика Николая Николаевича Поликарпова пошла на пользу. Пригодился и опыт отечественного самолетостроения послевоенного времени.

Реактивный двигатель, развивающий колоссальную мощность по сравнению с самыми лучшими марками поршневых моторов, давал крылья смелому замыслу Николая Петровича.

Поездки в лучшие научно-исследовательские институты страны, консультации с видными конструкторами укрепили в нем уверенность, что теперь, наконец, его работа должна увенчаться успехом.

Оставались нерешенными лишь две небольшие задачи — конструкция сиденья пилота и улучшение механического сбрасывания фонаря.

Но Николая Петровича отвлекали разные заводские дела. Короткий разговор с Лизой после партийного собрания не выходил из головы.

В глазах Лизы было тогда такое выражение тревоги, что Николай Петрович понял: разлад Лизы и Добрывечера значительно глубже, чем он предполагал.

Наутро, не заходя к себе в конструкторский отдел, Николай Петрович отправился во второй механический цех.

У широкого револьверного станка стояла Лиза. Легкая синяя косынка мягко обнимала густые темные волосы. Увидав Николая Петровича, она поздоровалась, тотчас покраснела, и ему показалось, что выражение ее лица примерно означало: «Я знала, что вы придете. Вы очень нужны нам».

— Отказал насос охлаждения, — сказала Лиза, показывая почему-то не на станок, а на коренастую, с опечаленным розовым лицом девушку. — Будь на участке запасной станок, обошлось бы без простоя.

Николай Петрович и Лиза пошли по цеху.

— Я предлагала Добрывечеру, — продолжала Лиза, — на каждом участке иметь по запасному исправному станку, — не согласился. «Слишком большая роскошь!» А семьсот часов простоя в месяц — не роскошь?

«По фамилии называет. Ссора зашла далеко. Но ведь с запасным станком она права, честное слово, права».

Лиза пристально поглядела на Бакшанова и, подавляя нерешительность, сказала:

— Сейчас я покажу вам вещи, которые объяснят нашу беду, вернее ее причину.

Она подошла к кладовой и распахнула дверь. Навалом от пола до потолка лежали коленчатые валы, шатуны, шестерни.

— Это брак. И знаете чему он равен? — семимесячному заделу цеха.

Николай Петрович нервным движением поправил очки и, кашлянув, проговорил:

— Печально. Очень печально. Но это, по-моему, не причина, а следствие.

Лиза не сводила с Бакшанова резкого, почти обозленного взгляда.

— Причина в том, что мы не учим людей, не воспитываем их. А у нас в основном — молодежь.

— Кто ж вам мешает учить людей?

Лиза задумчиво подняла левую бровь.

— Я говорила нашим коммунистам: давайте выделим двух лучших токарей и поставим их инструкторами, пусть учат молодых рабочих. Согласились. Пошли к Добрывечеру, так он знаете что ответил? — «У вас, милые, преподавательский зуд, поступайте в педагогический институт».

— И вы полагаете, Елизавета Петровна, что Добрывечер безнадежен? — тихо спросил Бакшанов.

— Нет! — вскинула голову Лиза. — Его испортил, не удивляйтесь, стиль работы Семена Павловича. Стиль выдающейся личности. Ведь наш директор все стремится сделать сам и, надо отдать справедливость, пока всюду поспевает. И Добрывечер, влюбленный в Семена Павловича, подражает ему. По-моему, это очень плохой стиль, Николай Петрович. Сегодня сорвался Добрывечер, а завтра не спасут и директора его «выдающиеся способности».

Бакшанов покраснел от неловкости и изумления.

«Как плохо еще мы знаем людей! — думал он. — В своем докладе я говорил, что не слышно технолога во втором механическом, а сегодня приходится убеждаться в обратном».

— Мне кажется, вы больше других способны воздействовать на начальника цеха, — проговорил Бакшанов, улыбнувшись.

— Нет, Николай Петрович. Не слушает он меня…

— Где он, кстати?

Лиза махнула рукой в сторону конторки.

— У себя…

Потом взяла Бакшанова за руку и, глядя на него с выстраданной надеждой, горячо зашептала:

— Поговорите с ним, Николай Петрович. Он вас очень уважает…

У Добрывечера сидел Рубцов. Оба приветливо поздоровались с Бакшановым. Он зорко пригляделся к молодым инженерам — лица у них были возбужденные, на столе лежали какие-то бегло вычерченные карандашом схемы.

— Я, кажется, прервал вашу беседу. Если не ошибаюсь, вы снова занялись изобретательством. Нечто вроде «Доруба», а?

Добрывечер засмеялся:

— Борис пришел ко мне с повинной. «Зря, говорит, я свалил на тебя вину на диспетчерке. Чем подводить друг дружку, — давай работать в контакте! Он теперь заместителем у Быстрова.

— Чудесно! — поддержал Николай Петрович. — Собственно это же самое привело и меня в вашу обитель.

Лицо Добрывечера стало настороженным.

Бакшанов вначале хотел выждать, когда уйдет Рубцов, а потом решил, что пожалуй будет лучше вести разговор при Рубцове — у него тоже дела не блестящи.

— Меня интересует, Иван Григорьевич, сколько зарабатывают у вас рабочие.

Добрывечер изумленно вскинул брови, взялся за телефон:

— Сейчас позвоню бухгалтеру, нехай даст справку.

— Не надо, — остановил его Бакшанов, — любопытно, знает ли о заработках рабочих начальник цеха, а не бухгалтер.

— Гм… примерно…

— Не примерно, а точно! Не удивляйтесь, Иван Григорьевич, что главный конструктор занимается не своим делом. Я пришел к вам как член партийного комитета.

— Точно не знаю, — сказал Добрывечер.

— Плохо. Заработок рабочих открыл бы вам глаза на многие неполадки. Поинтересуйтесь, почему у вас мало зарабатывают молодые рабочие. Вероятно потому, что они плохо знают технику? Так? Стало быть, их надо учить.

— Школу открывать мне недосуг, Николай Петрович. Надо программу выполнять, — возразил Добрывечер.

— А вы ее всегда выполняете?

— Иногда срываемся, — вздохнул Добрывечер.

— Вот потому и срываетесь, что не учите рабочих, не воспитываете их.

Добрывечер зевнул, осторожно прикрыв рот широкой ладонью.

— Я вижу, разговор становится скучным, — жестко сказал Бакшанов. Добрывечер невольно подтянулся.

— Соберите мастеров участков и коммунистов цеха и скажите, чтобы мастера явились со списками рабочих, где была бы проставлена заработная плата каждого человека.

— Хорошо, — нахмурившись, проговорил Добрывечер и медленно вышел из конторки.

Рубцов сидел молча, опустив голову. Потом, чувствуя на себе взгляд Бакшанова, выпрямился и взволнованно заговорил:

— Вы бранили нас…

— Я о вас ничего не говорил, — лукаво усмехнулся Бакшанов.

— Я принял это и на свой счет. Такое же положение и у нас в цехе. Вы говорили, Николай Петрович, что не занимаемся мы воспитанием рабочих! Правильно! Но ведь и нас, начальников цехов, тоже надо воспитывать. А наше воспитание ограничивается лишь «разносами» на «диспетчерках».

— Согласен, — ответил Бакшанов.

В контору цеха, смущенно покашливая, входили мастера.

* * *

Иногда случается в жизни такое, что и не поймешь, с чего у тебя вдруг закипела душа, и ноша уже не тяжела, и дали зовут, машут алыми цветами зари.

Тоня едва дождалась рассвета и, торопливо выпив стакан чаю, пошла на завод. Она хотела обойти цех, когда там никого не будет: так легче сосредоточиться на главном. Она была уверена, что теперь посмотрит на все иными глазами, будто сразу прибавилось в них зоркости.

В трамвае она встретилась с Петром Ипатьевичем.

— Куда вы так рано? — искренно удивилась Тоня.

— Туда же, куда и ты, товарищ Луговая, — ответил старик. — Задал нам Чардынцев баню! Отступили от партийной линии. А? Повернулся же язык у человека, светлый месяц!

— Что ж, он прав, — отозвалась Тоня.

— Бранить — нет ничего проще, это умела и моя теща. А попробовал бы он сам…

Тоня хотела возразить, но поняла, что старик ворчит только оттого, что безжалостно уязвили его гордость.

— Работали, на собрания аккуратно ходили, за год, пожалуй, дюжины две резолюций приняли, а главного-то и не видали. Главную резолюцию Алексей Степаныч нам выложил.

— А вы как… голосуете за или против? — спросила Тоня.

— И за и против! — ответил Петр Ипатьевич. — Ругал за дело. С начальником цеха в одной упряжке под гору катились… Что верно, то верно! Но зачем же, Антонина Сергеевна, говорить, что мы отступили от партийной линии? Разве так можно? Чай, не первый год я в партии, светлый месяц!

— Вот вы обижаетесь, Петр Ипатьевич, а действуете, откровенно скажу, неправильно. Голосуете и за и против, а вернее — ни за, ни против. Обиделись на Чардынцева, а промолчали, прямо ему не сказали…

— Как я действую, — это мы еще увидим! — отрезал Петр Ипатьевич, не замечая, как Тоня силилась сдержать улыбку. — Сынок мой тоже подбавил жару. Какая у вас заработная плата на участке? Ишь ты! А у нас, светлый месяц, за это душа не болела…

На завод они явились не первыми. В редеющей полутьме еще спавшего цеха ярко светилось широкое окно конторки Добрывечера.

Заслышав шаги, он быстро встал из-за стола и вышел навстречу.

— Здравствуйте, товарищи! — весело сказал он, пожимая им руки, будто знал заранее, что они придут чуть свет, и нетерпеливо дожидался их прихода. — Давайте обмозгуем, як будем ставить цех на ноги.

Тоня взглянула на его гладко зачесанные назад волосы, аккуратно повязанный галстук под белым воротником шелковой рубашки, на его твердое, утратившие прежнюю угрюмость, лицо и с невольной радостью подумала: «Похоже, наш начальник уже поднимается на ноги».

— Иван Григорьевич, — сказала она с нарочитой деловитостью в голосе, которая, однако, плохо скрывала волнение. — Мне кажется, надо сначала посмотреть все хозяйство цеха.

— Разве мы его не знаем? — поднял брови Добрывечер.

— Иными глазами посмотрим, — подчеркнула Тоня.

— Ага, понимаю! До сих пор глядели зажмурившись.

Хлопнула дверь, пропуская Ваню Никифорова. Он подошел под мелодичный перезвон медалей, подтянутый, свежевыбритый.

— Разрешите пристроиться? — громко спросил он и поздоровался со всеми за руку.

— С чего это вы вырядились сегодня, товарищ Никифоров? — улыбаясь, заметил Добрывечер.

— Имею интерес сопровождать начальство, — сказал Ваня, лукаво блеснув темными глазами. — Ничего не поделаешь, — фронтовая привычка. На войне я ординарцем был.

Они медленно пошли по цеху.

Тут и там валялись заготовки, ящики. Под ногами пружинили стружки.

Высокие окна были густо запорошены пылью.

— А ведь сразу видно, что в нашем доме порядка мало, — обернулась Тоня к Добрывечеру. — Придется начинать с генеральной уборки.

— Э! Не в том загвоздка! — нетерпеливо отозвался Петр Ипатьевич. — Главное — в станочном парке. Прикиньте, сколько у нас ежедневно болеет станков — с ума сойти можно! Доведись это на Анну Сергеевну, сестрицу твою, — она бы тут такой тарарам подняла — страх! А мы ничего… Выдаем бюллетени на ремонт… Будто так и надо!

— Кто же выдает бюллетени? — строго спросила Тоня.

— Я выдаю! Без разбору. Всем, кто ни попросит, — глухо ответил Петр Ипатьевич. — Оттого и завел я разговор, что на совесть у меня камень нынче лег. Прав Чардынцев! По старинке я работал. Беспартийно!

— Шибче бей себя кулаками в грудь, Петр Ипатьевич! — сказал Никифоров, подмигнув Тоне и Добрывечеру. — Может, искру высечешь, чтоб огонь запалить.

— И запалю! — решительно вскинул брови Петр Ипатьевич. — А твои шутки не к месту, светлый месяц!

— Что же вы предлагаете? — спросил Добрывечер.

— Продумать надо. Все как есть продумать. От начала до конца.

— А пока еще не надумали?

— Нет, — смущенно признался Петр Ипатьевич.

— Что, дед? — захохотал Никифоров. — Не искрит? А то — за-па-лю! — он перестал смеяться, увидев, как ссутулился весь, потемнел Петр Ипатьевич. — Погляжу я на наш цех, товарищи, и вспоминается, как в сорок первом дивизия наша отступала… Отходим злые, усталые, раненых на себе тащим.

И вот у одной деревеньки, до сих пор помню — Марьин ключ называлась… перегруппировал Алексей Степанович силы дивизии. Перво-наперво, пригляделся к людям, кто на что способен. Сменил пяток командиров, потерявших голову, отобрал разведчиков — орел к орлу, расставил по новым ротным и батальонным участкам коммунистов и комсомольцев, и — пошло!

Вот и здесь, товарищи, надо нам подготовить контратаку. Пускай на одном участке. Но это поднимет дух всего цеха, точно вам говорю!

— Пригляделся к людям… — задумчиво, как бы про себя произнес Добрывечер. — Это ты прав. Мы плохо знаем людей наших. — Он остановился, уверенно сказал: — Завтра созовем общее собрание. Посоветуемся с рабочими.

— Иван Григорьевич, а не собрать ли нам сперва комсомольцев? — сказала Тоня. — Обсудим положение цеха и потом выйдем с единым мнением на общее собрание.

— Дельно! — охотно согласился Добрывечер. — Нехай так и буде.

За окном ветер ворошил листья тополя. Первый луч солнца, проскользнув меж ними, упал в груду не убранных после второй смены стружек и, запутавшись, смешно бился, не зная как выбраться…

Глава десятая

Чардынцеву до начала комсомольского собрания так и не удалось поговорить с Точкой: комсорг казался очень занятым. Высокий и нескладный, с нездоровым лицом и бесцветными близорукими глазами, бегал он от станка к станку, перебрасывался короткими словами с молодыми рабочими, поминутно доставал из нагрудного кармана спецовки блокнот и делал в нем какие-то отметки.

Теперь, сидя рядом с Добрывечером на собрании и наблюдая за Точкой, Чардынцев понял, что его суетливость происходит вовсе не от занятости, а является внешней приметой характера.

Комсорг громко разговаривал с Наташей. Его руки все время были в движении: он то размахивал ими, словно отбивался от назойливой мухи, то нервно теребил полу своего пиджака, то, ломая грифель, чертил карандашом замысловатые фигуры на листке блокнота.

«Сколько энергии расходует человек зря!» — удивился Чардынцев и прислушался к разговору. Комсомольцы собирались вяло, хотя уже было время начать собрание.

— Ты отлыниваешь от комсомольской работы. Да, да, не спорь! За весь месяц не провел ни одной беседы. Хорош агитатор, нечего сказать!

— Павлин! Ты же забыл, что дал мне другое поручение, — ответила Наташа, спокойно глядя на секретаря.

— У нашего Емели — семь пятниц на неделе! — вмешался Яша Зайцев. — Сам поручил мне организовать самодеятельность, а на бюро ругал за стенгазету.

— Какое поручение? — спросил Точка, не обращая внимания на Зайцева.

— Создать бригаду токарей из девушек, — сказала Наташа, строго сдвигая брови. — Я толковала с ними. Боятся. Но ничего, бригада будет!

— Я о комсомольской работе, а она о производстве! — нетерпеливо подернул плечами Точка.

— Это и есть комсомольская работа. Я училась токарному делу. И девушкам помогала.

— Вот оно, наплевательское отношение к комсомольской работе! Да, да, не спорь!

Темные глаза Наташи сверкнули сдержанным гневом:

— Ты, Павлин, слишком легко обращаешься со словами. Разве производство не самое важное?

— Еще спрашивает! Основное — внутрисоюзная работа: кружки, беседы, лекции. Ты привязалась к своему станку и дальше ничего не видишь. Не спорь!

Лицо Наташи потемнело, на щеках пятнами проступил румянец…

— А то, что цех наш не вылезает из прорыва, — сказала она жестко, — и над нами смеются даже вахтеры: «стоит ли вас, срывщиков плана, пускать на завод?», я спрашиваю, это — основное или второстепенное?

«Молодец девушка! Вот бы кому секретарствовать, а не этому… начетчику! Либо вон тому беленькому, глазастому…» — подумал Чардынцев, с интересом прислушиваясь, но в это время пришла группа комсомольцев сборочного цеха.

Точка сразу оборвал разговор: он не хотел «выносить сор из избы». Появление сборщиков окончательно испортило ему настроение.

«Разворачивали бы работу в своем цеху, так нет! — шатаются по соседям, перехватывают инициативу…» — недовольно думал Точка, искоса поглядывая на пришедших.

Фарид Ибрагимов, рослый, черноглазый, в хорошо отутюженной рубашке, здороваясь с Точкой, громко сказал:

— Принимайте делегацию. Прошу отвести на мое выступление пять минут.

— Что это еще за выступление? — насторожился Точка.

— Обращение к комсомольцам второго механического цеха.

— У нас повестка дня… — начал было комсорг, но спохватившись, что сказал не то, вдруг спросил: — А с комитетом комсомола согласовал?

Ибрагимов смутился. Этого вопроса он ни с кем не согласовывал. Он просто созвал комсомольцев-сборщиков, и они решили принять обращение к комсомольцам механического цеха.

Нащупав слабину Ибрагимова, Точка дал волю своему негодованию:

— Ну, кто так делает?! Это же чистейший анархизм, матушка-стихия! Да, да, не спорь! Не согласовав с комитетом, не посоветовавшись, не увязав вопроса со мной, предварительно…

— Погодите! — вмешался Чардынцев, строго глядя на Точку, — вы спорите о форме, не выяснив содержания, О чем обращение?

— О том, что они задерживают сборку первого комбайна! — обозленно воскликнул Ибрагимов, показывая рукой на сидящих.

Стало тихо.

Слова Ибрагимова прозвучали как оскорбление, как пощечина, но каждый понимал — пощечина заслуженная.

Встал Яша Зайцев, решительно откинув назад голову:

— Я предлагаю этот вопрос заслушать первым!

— Правильно!

— В первую очередь!

Кругом одобрительно зашумели.

— Тише! — поморщился Точка, — мы еще собрания не начали…

— Начинай! — требовательно крикнули несколько голосов.

В президиум избрали комсорга, Яшу Зайцева, Добрывечера и по предложению Наташи — Чардынцева и Луговую.

На повестке дня были вопросы: о ликвидации отставания цеха и о взятии шефства над колхозной стройкой.

Первым выступил Ибрагимов:

— Товарищи комсомольцы! — волнуясь и не зная куда деть руки, начал он заранее подготовленное обращение, но, увидав ехидную улыбку Павлина, вспылил и, сбившись, стал говорить теми словами, что приходили сейчас, на собрании: — Не понимаем мы, что сталось со вторым механическим! Будто не молодежный цех, а… дом престарелых!

Точка возмущенно поднялся:

— Это оскорбление целой организации! Подрыв авторитета! Здесь присутствует несоюзная молодежь… Я прошу товарища Чардынцева, как представителя парткома…

Собрание дружно загомонило:

— Какое тут оскорбление? Чистая правда!

— Правда схожа с луком: от нее глаза прослезятся, и соринка — вон!

— И беспартийным не мешает покраснеть от стыда!

— Продолжай, Ибрагимов!

Подперев рукой широкий волевой подбородок, Чардынцев молча оглядывал комсомольцев. Как губка впитывает влагу, он вбирал в себя все: и горячие возгласы собрания, и тревожно бегавший взгляд Точки, и подвижное, подернутое тенью досады лицо Наташи.

— Собрание началось лучше, чем мы предполагали, — тихо сказала Тоня Чардынцеву. Он утвердительно кивнул головой.

На лице Ибрагимова блуждала тень смущения и одновременно обиды за неудачливую судьбу комсомольцев второго механического цеха.

— Подумайте только! — продолжал он. — На всем заводе идет борьба за первый комбайн, за то, чтобы быстрей собрать и испытать его, а здесь — тишь болотная, сонное царство! Только гудок будит вас, чтобы домой вовремя поспели!

— Ближе к делу! — крикнул кто-то с задних скамеек.

— Ближе к делу? — переспросил Ибрагимов, побагровев. — То-то оно и есть, что дело сейчас за вами стало.

Вчера надо было устанавливать мост главных колес, а вы не дали конических шестерен. По графику сегодня установка зернового и колосового шнеков, а вы нас обеспечили узлами последней очереди. Вот! — Он тяжело вздохнул и тревожно оглядел собрание. — Товарищи! Час тому назад… сборка самоходного комбайна прекращена! И только из-за вас. Только из-за вас!

Точка тихо опустился на стул и уткнулся носом в спасительный блокнот. Комсомольцы сидели сконфуженные, мрачные, не смея поднять глаза…

У Наташи жарко пылали щеки. Подняв голову, она вдруг встретилась глазами с Глебом и молча ужаснулась: Глеб нисколько не был смущен, наоборот, глаза его глядели с насмешливой укоризной и, казалось, говорили: «Что, влетело от сборщиков?»

«Ему не стыдно, — подумала Наташа, — будто он в ответе только за себя… только за себя!»

И словно бы подстегнутая этой мыслью, Наташа высоко подняла руку:

— Прошу слова!

Наташа вышла к столу президиума раскрасневшаяся, порывистая, с горящими глазами.

— Больно и стыдно слушать, когда комсомольцев называют престарелыми. И, думаю, даже очень старый человек — если это советский человек — обидится, потому что… потому что советские люди молоды всегда. Что же случилось?

Я отвечу. Комсомольская организация нашего цеха утратила самую главную силу — силу коллектива!

Точка поднял плечи, с силой брошенный им карандаш упал на пол.

— Да, Павлин, — обернулась на мгновенье к комсоргу Наташа. — Я сегодня скажу все, что думаю, не боясь, обидятся на меня некоторые комсомольцы или нет. — Наташа глубоко вздохнула, будто сбрасывая с себя последний груз нерешительности. С заднего ряда пристально глядел на нее Павка Семенов.

— Вы послушайте, какие словечки пошли теперь у нас по цеху: кустарь-одиночка, единоличник, ас. Так зовут отдельных комсомольцев беспартийные молодые рабочие.

— Конкретно!

— Не заставляй впотьмах иголки искать!

— Назови фамилии, Наташа!

Комсомольцев задело за живое.

— Скажу! — Наташа решительно взглянул а на Глеба. Он сидел попрежнему прямо, самоуверенно подняв голову, готовый к отпору.

«Ну, ну, что ты там еще выдумала, взбалмошная, беспокойная девчонка?» — говорил его взгляд.

Наташа вспыхнула от этой самоуверенности, от этой ненавистной ей привычки Глеба глядеть на всех с чувством собственного превосходства.

— Вот — Глеб, — проговорила она, покраснев еще более. — Кто только у нас не поет ему славу… Лучший стахановец цеха, краса и гордость завода!

А рядовые рабочие называют своего бригадира асом, единоличником. И правда! Наш бригадир занят только собой, своими успехами, а бригаду забросил: не руководит, не учит. — Наташа побледнела. — Я могу здесь заявить, что у нас нет бригады. Собрание единоличников… кто в лес, кто по дрова!

— Почему ты прежде никогда не говорила? — прокурорским тоном спросил Точка.

Наташа потупилась:

— Да, это моя вина. Я часто беседовала с бригадиром, пыталась повлиять на него…

— Едва ли вы беседовали на такие темы… — многозначительно буркнул Точка.

Наташу ужалил намек секретаря. Она всем, корпусом повернулась к нему, сверкнув обиженным взглядом:

— А впрочем, тебе, Павлин, говорить было бы бесполезно. Ты ослеплен славой Глеба не меньше его самого. Только и слышишь от тебя, что — аллилуйя, аллилуйя!

Все громко расхохотались. Точка глядел по сторонам, ища поддержки, и, наконец, остановился на Глебе.

— Некоторые еще не умеют резца заточить, а критиковать наловчились, — бросил Глеб, даже не взглянув на Наташу.

Наташа обозленным, тяжелым взором глядела в лицо Глебу. Она искала встречи с его глазами, чтобы может быть в последний раз попытаться отыскать в них ту путаную, несчастливую стежку, что увела его от широкой дороги.

Но Глеб отворачивался.

Наташа закусила губу, подавляя нахлынувшую боль. В густых ресницах блеснула и пропала слеза.

— Резцы затачивать я научилась. Но молчать о некомсомольском поведении бригадира не умею и не буду! — В голосе Наташи мягко дрожал след недавней перекипевшей слезы. — Кстати, о резцах. Всем известно, что Глеб изобрел специальные формы заточки резцов, которые в несколько раз увеличивают производительность. Но кто из вас знает, как он это делает? Кому он передал свой опыт?

— Никому! — зычно крикнул Павка Семенов.

Глеб побледнел. Он сидел напряженно вытянувшись, словно ожидая удара.

— Дайте слово! — снова крикнул Павка, когда Наташа села на свое место, утирая платочком вспотевший лоб.

Выйдя к столу, он поглядел опасливо и вместе дерзко, как человек, который в ответ на обиду готов постоять за себя.

— Я беспартийный, ребята… Считаю, рановато мне в комсомол, коли работать еще не научился. Пошел я в бригаду к Глебу, думаю, этот научит работать, как-никак — комсомолец, парень башковитый! А что получилось? Парень он башковитый, да только себя любит, а на других сердитый. Два года сидим мы на обдирке валиков. Тошнит уже нас от них, сердешных! А попросишь работу посложнее, — от Глеба один ответ: запорете! Вот и выходит, — сам чемпион, а мы вроде без детали патрон: крутимся вхолостую!

— Павка правду говорит! — вскочил с места быстрый и черный, как галчонок, Ильзар Шахмаев. В цехе звали его Елизаром. — Глеб отбирает в бригаду, как в футбольную команду, лучших ребят. А потом портит — держит на простых операциях. Я ремесленное училище окончил, четвертый разряд получил, а у Глеба я до второго разряда докатился. Так и другие. Пошарьте у Глеба за пазухой, — там не то, что резцы, а и разряды наши найдете!

Собрание засмеялось: «Прозевал Елизар, их Глеб снес на базар!» Кто-то предложил обыскать Глеба и отобрать отнятые им у ребят разряды.

В президиуме поднялся Чардынцев.

— На первый взгляд смешно, — начал он негромко, — а в самом деле очень печально. И не потому, что сегодня на этом собрании развенчана слава Глеба Бакшанова. Не героем, не примером для подражания, а недалеким, по существу, отсталым комсомольцем оказался Глеб. А ведь в сущности Глеб — неплохой человек, и если бы его поправили, он мог бы стать не мнимым, а подлинным героем.

Печально, товарищи мои, потому, что в истории с Глебом, как в капле воды, отразились неказистые дела всего цеха. Вот где причина отставания второго механического! — он поглядел на Добрывечера, словно приглашая его вникнуть в причину их общей беды. — Я сначала удивлялся: как мог Глеб Бакшанов стать у вас лучшим стахановцем? А потом понял: это ваш стиль работы. Шум и треск вокруг рекордсменов и полное безразличие к основной массе. А ведь все решают массы, а не чемпионы!

Наташа сидела строгая, сосредоточенно-выжидающая. Выходит, не только Глеб, а и весь цех болен одним недугом — невниманием к среднему, рядовому рабочему. Значит, не только Глеб, а и она, Наташа, и Яша Зайцев, и Добрывечер, и Павлин, и все комсомольцы в ответе за это. «И почему мы не видели? Почему Чардынцев первый приметил нашу беду? Или со стороны виднее?»

— И еще у вас одна беда, товарищи мои! — продолжал Чардынцев. — Вам не хватает окрыленности, умения видеть в малом великое. У вас есть, верно, комсомольцы, не выполняющие норму…

— Таких много! — раздался чей-то высокий голос.

— Ну вот. И если бы вы сумели зажечь в этих ребятах мечту выполнять норму или повысить выработку, скажем, еще на десяток процентов, — как бы хорошо это было! Могут сказать — мелкая, де, мечта — десять процентов. Да и мечта ли это? Где здесь романтика? Мечта, товарищи мои. Большая мечта! У Джека Лондона есть рассказ «Мексиканец». В подпольную организацию пришел юноша Ривера и сказал, что он хочет работать для революции.

«— Отлично, — произнес один из руководителей. — Ты сказал, что хочешь работать для революции. Сними куртку. Поди сюда. Где ведро и тряпка? Пол у нас грязный. Ты начнешь с того, что хорошенько его вымоешь, и в других комнатах тоже. Потом займешься окнами.

— Это для революции? — спросил юноша.

— Да, для революции.

— Хорошо, — сказал он. И ничего больше. День за днем он являлся на работу, подметал, скреб, чистил…»

Отличный рассказ! Он учит в малом видеть большое. Если бы вы сумели работать так, чтобы каждый молодой рабочий видел всю огромную панораму строительства коммунизма и свой, порученный ему, конкретный маленький участок общего фронта — ваш цех всегда был бы впереди!

«Вот! На конкретном участке общего фронта строительства коммунизма!» — обрадовалась Наташа очень четко и сжато сформулированной Чардынцевым задаче комсомольцев..

«Взять хотя бы Павлина. «Лекции, беседы, кружки!» У него это самоцель. А не понимает, что все это должно быть направлено к тому, чтобы комсомольцы и весь цех выполняли производственную программу». — Так думала Наташа, слушая Чардынцева, и время от времени украдкой взглядывала в сторону Глеба. Он сидел попрежнему, подняв голову, с красным от душившей его досады лицом, со злым неуступчивым взглядом…

— Куда ты, Глеб? — испуганно спросил вдруг Точка. Ни на кого не глядя, с дрожащей на губах вымученной улыбкой, Глеб шел к выходу.

— Глеб! Вернись!..

Глеб, не отвечая, скрылся за дверью.

Собрание взволнованно зашумело:

— Загордился! Совсем похвальбой голову ему вскружило!

— Безобразие! Не уважает собрание!

— Исключить его из комсомола!

Чардынцев шепнул Добрывечеру:

— Трудный юноша.

— Трудный… — вздохнул Добрывечер. На его лице досада мешалась с восхищением: — А токарь, скажу я вам! Профессор!

Точка, тревожно моргая, спросил:

— Как быть, Алексей Степанович? Не наломать бы дров сгоряча…

Чардынцев поднялся снова:

— Правильно тут сказали: закружилась у парня голова. Но, думается мне, исключить из комсомола Глеба не следует. Надо помочь ему избавиться от головокружения. И лучшее средство для этого — победить его в соревновании. Обогнать его, доказать, чего можно достигнуть дружбой, взаимопомощью, настоящей коммунистической дисциплиной!

Из-за стола выметнулся розовый от возбуждения Яша Зайцев.

— По-моему, — согласиться! Но только имею предложение: из бюро Бакшанова вывести. Нет у нас к нему теперь полного доверия!

Собрание дружно проголосовало.

— Товарищи! — Яша собрал над переносьем заботливо-строгие морщинки. — Наша бригада дает по полторы нормы в смену. Сейчас, чтоб помочь цеху подняться, — этого мало. — Он поискал кого-то взглядом и, найдя, стал вызывать: — Коля! Сеня! Рустем!

Ребята поднимались на зов своего бригадира.

— Помните наш разговор о двух нормах? Мы подсчитали тогда, что, поднажав, сумели бы сделать, да страшновато было. Решили погодить, пока поднаберемся опыта. А теперь, сами видите, годить некогда, самое время подошло! Ну как, ребята? Если мы дадим сегодня обязательство в течение месяца перейти на две нормы, — справимся?

Поставь им этот вопрос Яша с глазу на глаз, они бы еще почесали затылок, да поохали бы — не рано ли, не круто ли бригадир поворачивает, а здесь, на собрании, когда десятки глаз с ожиданием и восторгом глядят на них, здесь сомневаться не к лицу, здесь надо показать, что две нормы их бригаде по плечу. И они отозвались задорно и весело:

— Справимся! Только пускай обеспечат заготовками!

— Разговор такой был. Принимаем!

— Утрем нос чемпиону!

Собрание одобрительно загудело:

— Надо принять обязательства всем комсомольцам!

— Доводить месячный план до каждого рабочего, чтоб видать было перспективу.

— И станки закрепить! А то мы, как козлы, с одного огорода в другой перебегаем!

Чардынцев тронул Добрывечера за плечо:

— Слышишь?

— Чую! — ответил Иван, записывая предложения. — Теперь, Алексей Степаныч, у нас дило пойдет на подъем!..

По второму вопросу выступал Чардынцев:

— Недалеко от нашего города есть село Рыбаково, а там колхоз «Светлые огни». И вот решили нынче колхозники построить свою гидроэлектростанцию. «Неловко, — говорят, — получается: светлыми огнями называемся, а по старинке с керосиновой лампой сидим». Пришли колхозники со своей бедой к нашему директору завода: «Выручи! Сельэлектро обещает нас в план следующего года втиснуть, а нам электричество нынче позарез надо».

Семен Павлович ответил: «Поможем! Кликнем клич комсомолу. Возьмем шефство». Так ответил Семен Павлович. Ну, а теперь слово за вами. По другим цехам мы еще собраний не проводили… Вы — первые!

К столу подошел цеховой электрик Максим Нартов:

— О чем вопрос? Колхозники к электричеству потянулись, а мы американскими наблюдателями будем глядеть? Окажем помощь в массовом масштабе! Каждый знает, какой я электрик: где Максим, там и свет с ним! Прошу записать добровольцем. Выходные дни буду отдавать колхозу.

Поднимались десятки рук.

Глава одиннадцатая

Наташа быстро зашагала к поселку. Бушевал ветер, укрывая землю пестрым ковром листопада.

У моста, будто приплясывая, качалась тоненькая березка.

Казалось, что в этой первой осенней непогоди сгорала любовь Наташи. Ее душили слезы нестерпимой обиды на Глеба. Почему он бросил вызов всему коллективу? Неужели не видит, что его поведение не только глупо, но и губительно для него самого?..

И ведь он не такой эгоист, как многие думают. Наташа знает: в его душе не мало чистого, хорошего…

«А может, ты приукрашиваешь его, Наташенька? Не хочешь признаться, что полюбила нестоящего, мелкого парня?» — тихо подвывали телеграфные провода.

— Нет! — вслух ответила Наташа, не замечая, как падала ей на плечи медная стружка листьев. — Глеб мог бы стать настоящим комсомольцем. И прав Чардынцев: в том, что Глеб «сорвался», виноваты мы сами.

Надо было чаще «протирать с песочком», сдирать с него зазнайство, учить скромности.

«…Но ты-то ведь пыталась повлиять на него своими увещаниями, — не послушал он тебя. Значит, не любит!» — слышалось в проводах.

«Не любит! Не любит!» — дразнил ветер и хохотал за спиной, кидаясь шершавыми, колючими листьями.

Наташа кусала губы и молча плакала…

…Всю ночь Глеб не спал. За окном ошалело метался ветер, стучал по стеклу метелкой акации.

Неутихающая боль ныла в груди.

Выходит, Наташа никогда не любила его по-настоящему. Он нужен был ей только для того, чтобы обучиться токарному делу.

А он любил ее, она была самим воздухом, которым он дышал.

Оттого и больно теперь, невыносимо больно.

Ее резкое выступление на комсомольском собрании ошеломило его. Одним ударом оборвала Наташа все, еще вчера, казалось, нерушимые связи с ней. И сразу стало пусто, сиротливо, зябко…

Мать беспокойно ворочалась, вздыхала. Она тоже не спала. Будильник, заглушая всхлипы ветра, размеренно выстукивал: не так — не так — не так!.. Глеб, не дыша, прислушался. Не так? Наташа права? Любит? Снова рождалась в душе надежда, и в лад будильнику гулко стучало сердце: не так — не так — не так.

Что же все-таки произошло? Почему комсомольцы ожесточились против него, будто он, Глеб, виноват в отставании цеха?

«Ты единоличник, ас! — вспомнил он обидные возгласы. — Какой я единоличник? Разве не моя бригада заняла первое место в общезаводском соревновании?

Павка и Елизар стоят на простых операциях, а я с Наташей на доводке. Как же иначе? Поставить их на доводку — запорят все детали. Причем же здесь я?»

А будильник, будто в насмешку, все стучал: не так — не так — не так!

Чуть побледнело окно. У кого-то из соседей суматошливо кричал петух. Глеб лежал с открытыми, воспаленными от бессонницы глазами.

Утром Глеб не дотронулся до завтрака, сослался на зубную боль.

— Ой, Глебушка, неладно у тебя что-то. Отчего ты все молчишь, не поделишься со мной? — спросила Анна Сергеевна.

— Правда, мама, зуб болит, — ответил Глеб, надевая пальто, и быстро вышел.

«Отцовский характер, — вздохнула Анна Сергеевна, — будет молчать, собирать в себе тучи, а потом, словно гроза в нем забушует, — все выпалит…»

С крыш и деревьев срывались золотистые вихри, похожие на воздушных змей, потом подымались с земли и бессильно падали, рассыпаясь цветастыми листьями.

По дороге на завод Глебу встретился Павлин.

— Привет и почтение! — проговорил Павлин, внимательно приглядываясь. — Ого, тебя, брат, повело, как сгоревший резец. Под глазами цвета побежалости.

— Будет тебе! — недовольно отозвался Глеб. — С утра завел трепологию.

— Я серьезно, Глеб. Несправедливо с тобой поступили вчера… вывести из состава бюро лучшего стахановца!

— Ты-то, небось, сам голосовал за это?

Павлин замялся.

— Я… видишь ли… получилось…

— Двурушник ты, вот кто! — блеснул воспаленными глазами Глеб.

— Перегрелся! — захохотал Павлин. — Подайте сюда охлаждающую эмульсию!..

В цехе, возле станка Наташи, стояла группа комсомольцев.

«Делятся вчерашними впечатлениями… — подумал Глеб. — Ну и черт с вами, делитесь!»

Он склонился над станком, пряча хмурое лицо. «Почему нет гудка?» — недоумевал Глеб.

Он, повернув голову, встретился глазами с Наташей. Она стояла рядом — тихая, задумчивая, с покрасневшими веками и бледным, усталым лицом.

— Здравствуй, Глеб. Я хочу поговорить с тобой… может быть… в последний раз…

Гудок басовитым нарастающим ревом заглушил ее голос. Глеб склонился над станком, не отвечая.

Наташа постояла еще немного, будто выжидая, не опомнится ли Глеб, не ответит ли, потом решительно тряхнула кудрями и, резко повернувшись, пошла к своему станку.

* * *

— Отбиваете у меня хлеб, — сказал Чардынцев с шутливой обидой Аннушке. — Бегать из цеха в цех и выколачивать детали по должности положено мне.

— По должности так, — вздохнула Аннушка, — а по душе — не терпится, самой взяться за всякое дело охота.

— Это хорошо, что по душе — не терпится, — сказал Чардынцев и вскинул на нее меткий, изучающий взгляд. — Плохо другое: на своем участке у вас — непорядок. План-то не выполняете.

— Из-за того и не выполняем, что Миловзоров срывает нам подачу, — быстро ответила Аннушка, но в глазах ее промелькнуло смятение.

— Только ли из-за этого, Анна Спиридоновна?

— Чую, куда клоните. Я сама просилась у Ивана Григорьевича: отпустите, мол, обратно к станку. Не умею руководить — это ж яснее ясного. А он — ни в какую. Вот и маешься.

— Вы знаете, отчего вам трудно? Оттого, что вы отступаете. На трудности партия учит наступать.

— То партия… — снова вздохнула Аннушка. — А я — что? Простой токарь.

— А что партия сделала бы без народа, без миллионов таких, как вы сказали, «простых» рабочих?

— Верное слово, Алексей Степаныч. Но скажите мне, родненький, — заговорила она, понизив голос, почти шопотом: — вот была я подсобницей — все меня уважали. Потом встала к станку. Трудно было, а научилась. И опять же люди уважали. А теперь — чую: нет у меня авторитета. С чего бы это? Оттого, что — не по коню седок: конь резвой, а седок кривой.

Она умолкла. Седая прядь выбилась из-под алой косынки и рассыпалась по щеке снежной порошей.

— Наговариваешь на себя, Анна Спиридоновна, — сказал Чардынцев, незаметно для себя переходя на «ты». — Тебя не только уважают рабочие, тебя любят. Я примечал это не раз. Стало быть, можешь ты быть руководителем? Можешь! В тебе есть хороший огонек. Но вот что, по-моему, приключилось: поднялась ты повыше, ветер, конечно, стал посильнее, и ты испугалась, как бы не погас огонек. А ты не давай ему гаснуть, пусть ветер раздувает его в пламя.

«Угадал, — молча удивилась Аннушка. — Я испугалась сильного ветра…»

— Нехватает тебе чего? Знаний, опыта руководства людьми. Это дело наживное. На днях начинают работать курсы мастеров.

— Запишусь! — с неожиданной решимостью проговорила Аннушка.

— И еще, Анна Спиридоновна, запомни: руководитель похож на дирижера. Он следит за тем, чтобы каждый музыкант вносил свою долю звуков в общую симфонию. А в твоем оркестре мы слышим только три-четыре скрипки — Глеба, Никиты с Шурой, Сабира да Якова; остальные музыканты бездействуют. Так ведь?

— Так.

— Анна Спиридоновна! — закричали из конторки. — Вас Иван Григорьевич вызывает!

Аннушка тряхнула головой, заправила под косынку седую прядь и взглянула на Чардынцева с какой-то молодою веселостью в глазах.

— Попробуем, Алексей Степаныч, сыграть оркестром, — сказала она, крепко пожимая его руку.

— Да, да! И так, чтоб на весь завод слышно было! — ответил Чардынцев.

Он проводил ее задумчивым взглядом.

Как горожанин не видит рождения зари, а с удивлением останавливается перед вымахнувшим из-за дальних громадин домов золотым шаром солнца, так и Чардынцев не видел прежде, как рождается в человеке прекрасное. Он делил людей на хороших и плохих, и ему было недосуг узнавать, как они становились такими.

Нужно замечать в человеке зарю прекрасного, а еще лучше — ускорять ее наступление.

У свежего номера стенной газеты «Острый резец» в обеденный перерыв собрались рабочие. В передовой статье говорилось, что второй цех позорно задерживает сборку первого комбайна. Комсомольская организация объявляет себя мобилизованной на ликвидацию прорыва и призывает всех рабочих удвоить свои усилия.

Большая, ярко разукрашенная карикатура изображала богов, восседающих на Олимпе, и среди них легко узнавалась вихрастая голова Глеба. Под карикатурой были стихи:

Высот Олимпа я достиг,

Живу с богами, небо радуя.

А что в цеху моем прорыв,

Что развалил свою бригаду я, —

Об этом думает пускай…

Святой угодник Николай!

Совет наш Глебу от души:

Чем киснуть в небе с богом рядом,

На землю лучше поспеши

Руководить своей бригадой!

— Ну-ка, с кого там резец стружку снимает? — громко спросил Добрывечер, протискиваясь поближе к газете.

Рядом стояла Наташа.

— Иван Григорьевич, — вполголоса сказала она начальнику цеха, — прошу вас… переведите меня в другую бригаду.

— Чего так? Ай у глебушкины очи нагляделась?

Наташа вспыхнула, обиженно поджала губы.

— Ну, ну, — примирительно пробасил Добрывечер, — когда дивчина злится, она похожа на мину замедленного действия — того и гляди взорвется!

— Вы все шутите, Иван Григорьевич. А мне не до шуток. Да и вам, если разобраться, не до них. Не цех, а предмет для склонения по всем падежам…

Добрывечер нахмурился.

— Предмет для склонения! Вот потому и нельзя бегать из бригады в бригаду. Помочь надо Глебу…

— Не хочет он ничьей помощи. Умнее всех себя считает!

— А ты возьми его за чуб и потряси так, шоб вся дурь вышла. Моя маты так батьку лечила.

Наташа махнула рукой и пошла к своему станку. В воздухе повис зычный бас гудка, хором запели электромоторы…

И все-таки неделю спустя Наташа настояла на своем. Сговорившись между собой, четыре девушки пришли к начальнику цеха:

— Не имеете права зажимать инициативы женщин! — горячилась высокая, белолицая Зоя Рыбалко.

— Мы хотим показать ребятам, как надо работать по-настоящему! — солидно добавила толстушка Гульнур, требовательно глядя на Добрывечера своими черными глазами.

Наташа стояла в стороне с выражением, которое примерно означало: «Неделю назад я была одна. Теперь нас целая бригада!»

— Добре. Нехай буде по-вашему, — согласился начальник цеха. — Только глядите: соревнование будет жарким. Догонять таких хлопцев, як Зайцев или Глеб, — нужны быстрые ноги!..

Они вышли из конторы цеха радостно окрыленными. Наташа оглядела своих девчат с гордым и вместе озабоченным выражением:

— Теперь мы у всего цеха на виду. Справимся — завоюем уважение у коллектива.

— Ой, страшно, девочки! — всплеснула руками худенькая Клава Петряева. — Не провалиться бы. Я ведь своего Дипа, как лешего, боюсь. Возьмешься за рукоятку суппорта, подведешь резец к детали, а у самой по спине мурашки бегают: не запороть бы!

— Всегда ты, Клавка, панику наводишь, — укоризненно сказала Зоя Рыбалко. — В прошлое воскресенье на танцплощадке все причитала, когда появился какой-то красивый лейтенант: «Ой, девочки, вдруг на вальс пригласит?! Он же летчик… Закружит!» — Зоя прищурила смеющиеся глаза. — Правда, все окончилось благополучно. Летчик, кажется, так и не пригласил тебя.

Девчата рассмеялись. Клава сначала хотела обидеться, но пунцовые, еще по-детски припухлые губы сами растянулись в улыбке:

— Трусиха я…

— Наша сила в дружбе, — сказала Наташа. — Если мы будем всегда держаться вместе, советоваться, помогать друг другу, вместе встречать и преодолевать трудное, ничто нам тогда не страшно.

— Правильно, Наташенька!

— Волков бояться — в лес не ходить!..

Девчата начали с генеральной чистки своих станков. Прежде никто из них как-то не придавал этому особого значения. Теперь — другое дело. Пусть сразу будет заметно, что здесь работает бригада девушек.

Заглядывая при чистке во все щели, они обнаружили неисправности. На станке Клавы требовалось заменить каретку самохода, у станка Гульнур расшаталась шпилька в коробке скоростей.

Наташа ветром подлетела к дежурному слесарю Точке:

— Павлин, надо сейчас же отремонтировать станки Гульнур и Клавы.

— О! Сейчас же! Ближайшая пожарная команда находится на улице Гоголя!.. — засмеялся Павлин.

Наташа смерила слесаря гневным взглядом.

— Есть адрес поближе, — сказала она, — я позвоню в комитет комсомола.

— Пожалуйста! Работали полгода — ни разу не заикнулись, а теперь, видите ли, загорелось! Надо было заранее заявку сделать.

На помощь Наташе прибежали Гульнур, Клава и Зоя. Через некоторое время в цехе видели, как девушки вели упирающегося слесаря к своим станкам.

После смены подруги вместе шли домой. И всем хотелось оттянуть минуту расставания.

Наташа грудным чистым голосом запела:

Милый друг, наконец-то мы вместе.

Ты плыви, моя лодка, плыви.

Девушки переглянулись, дружно и мечтательно подхватили:

Сердцу хочется ласковой песни

И хорошей большой любви.

В воздухе тихо курился синий сумеречный дым. Юные, сплошь рыжие липки, озоруя, кидались желтыми листьями, будто играя. Стройная красавица береза, укутавшись в свой яркий платок, редко-редко бросала на плечо прохожему шелковый и теплый лист:

«Ну-ка, оглянись, милый человек, оторвись на минуту от своих мыслей да подивись красоте, прощальной красоте моей!»

Тополя и клены, как морские сигнальщики, беспрестанно размахивали багряными флажками.

О чем переговаривались они? Не о том ли, что скоро морозы безжалостно оборвут с них золотое убранство и, нагие, они застынут в долгой немой печали? Или может быть о том, что надо собрать все терпение, всю буйную силу соков, чтобы выстоять, непременно выстоять до будущей весны. А там снова раскинуть вольный шатер зеленых листьев, и — да здравствует жизнь, да здравствует солнце и певучий ветер!..

Глава двенадцатая

За сборкой первого самоходного комбайна следил весь завод.

Во дворе на широком щите ежедневно вывешивалась производственная сводка. В цехах появились свежие листки новой заводской газеты «Комбайностроитель».

«На первом комбайне уже установлены следующие узлы: мост главных колес, управляемые колеса, молотильное устройство, колосовой и зерновой шнеки, решетный стан», — сообщала многотиражка.

В обеденный перерыв «контрольный пост» второго механического цеха — Яша Зайцев и Наташа пришли на сборку поглядеть собственными глазами, «как идет дело».

Комбайн обрастал новыми деталями. На длинных подкосах высился выкрашенный в красный цвет бункер, спереди белели лопасти хедера.

На электрокаре подкатили мотор. Ибрагимов кликнул своих ребят и начал установку мотора.

— Даже не обедаете? — удивился Яков.

— А мы уже, — ответил Ибрагимов.

Стоявший на бункере Ваня Колчин снял кепку и игривым жестом приветствовал гостей:

— А, жильцы дома престарелых! Здрасте!

— Иван! — сердито осадил самого младшего сборщика Ибрагимов.

Но комсомольцы второго механического уже сверлили глазами Колчина.

— Из тебя неплохой попугай бы вышел! — громко отозвалась Наташа.

— Ты что это там чирикаешь, как воробей с колокольни? — крикнул Яша Зайцев, криво улыбаясь. В голосе его сквозила обида. — Слезай, я тебе зернышек подкину.

— Вы бы лучше подкинули конических шестеренок! — не унимался Колчин.

— И то правда, — застенчиво и будто извиняясь за дерзость Вани, произнес Ибрагимов. — Дозарезу нужны шестеренки.

— Мы ведь вам комплект шестеренок отправили, — громко возразил Яша Зайцев.

— Мелко мыслишь, Яша. Без размаха. Погляди-ка. — Ибрагимов показал рукой в дальний конец цеха. Там громоздились красные, желтые и синие коробки новых комбайнов. — Мы заложили первый десяток.

Токари переглянулись. «Вот это настоящие комсомольцы! — с немым восхищением подумал Яша. — Еще идет борьба за первый комбайн и весь завод живет сегодня только этой задачей, а они уже рванулись в завтра!»

В глазах Наташи Зайцев прочел то же самое.

К комбайну подошел дядя Володя, держа в правой руке ведерко с краской.

— Машина! — сказал он, молодо блеснув глазами. — Умная, с высшим образованием. Сделать бы таких тысяч сто и пустить по полям, как Владимир Ильич о тракторах мечтал. Беспременно!

— Размахнулся! — засмеялся кто-то сзади. — Дай один сделать. От одного глаза на лоб лезут.

— Ну, чего гогочешь? — обиделся старик. — Ботинок, и тот ногу жмет, когда спервоначалу наденешь. Беспременно! Наш завод пустит производство, а сколько еще таких заводов в Советском Союзе, пошевели-ка мозгами? То-то!

— А что, дядя Володя, — обратился к нему немолодой рабочий в низко надвинутой на лоб вельветовой кепке. — Работа у тебя, я так понимаю, теперь будет низкого разряда. Ты ведь, можно сказать, профессор малярного дела. Шутка ли! Крыло самолета, помню, как облупленное крутое яичко блестело.

Дядя Володя слушал, прищурив глаза, будто прицеливаясь к его словам.

— Видишь ли, милок, разряд-то может и пониже, да класс повыше.

— Это как понимать?

— Душой понимать. Я ведь мог на другой завод махнуть. И заработал бы наверняка поболее. Беспременно! А видишь ли, оказия какая: не могу с завода уйти, привык я к нему, будто к дому родному.

Руководя установкой мотора, Ибрагимов краем глаза поглядывал на комсомольцев второго механического цеха. Они прошли к окну и о чем-то оживленно разговаривали.

Потом Наташа быстро подошла к Ибрагимову.

Едва заметная россыпь веснушек растаяла в залившей щеки краске.

— Фарид, — сказала она тихо. — За тобой, конечно, трудно угнаться. Зато интересно.

— Птицу видать по полету, а человека по работе.

— Красивые слова оставим на после. Короче: мы вызываем тебя на социалистическое соревнование. Моя бригада и Якова.

— Ты разве уже бригадир?

— Да.

— А Глеб? Разве он…

— Я ушла из его бригады.

Ибрагимов помолчал, пораженный новостью, потом с силой стал трясти руку Наташи.

— Поздравляю, Наташенька!

— Мы организовали комсомольские посты. Подменять диспетчера, конечно, не станем. Будем подкладывать огонек туда, где не горит, а тлеет.

— Правильный разговор! — улыбнулся Ибрагимов. — Мы удивлялись: хороший народ у вас, а цех плетется в хвосте.

— Занимались выращиванием рекордсменов, — сказал Яша, подошедший к комбайну следом за Наташей. — Вроде редких цветов в оранжерее.

— Ну, согласен, Фарид? — спросила Наташа. — Конкретные обязательства мы разработаем сегодня после смены.

— Как, ребята? — обернулся к сборщикам Ибрагимов. — Будем соревноваться с токарями?

— Давай!

— Только пускай учтут: пересесть с черепахи на самолет нелегко!

Сборщики намекали на карикатуру в многотиражке, где сборочный цех был изображен самолетом, а второй механический — черепахой.

— Ура! — закричал Ибрагимов, пересиливая задрожавший в воздухе гул гудка. — Да здравствует соревнование с токарями второго механического!

— Ур-ра! — дружно поддержала вся бригада Ибрагимова.

Ваня Колчин, стоя на бункере комбайна, высоко подбрасывал кепку и ловко подхватывал ее. На его остреньком лице уже не было прежнего выражения колючей дерзости, оно сияло радостным возбуждением.

— Слыхал, — сказала Наташа Якову, когда они выходили из сборочного цеха. — Как они дружно кричали ура! Так и работают. Плечом к плечу. Не то, что мы!

— Дай срок, посмотрим, чье ура пересилит, — ответил Зайцев, сверкнув взглядом.

— Да, да, Яшенька! — обрадовалась Наташа этому решительному блеску его глаз. — Только надо хорошенько все продумать. И взяться за работу всем вместе. Одним дыханием!..

По воскресеньям старики любили собираться в доме Петра Ипатьевича.

Марфа Ивановна была мастерицей стряпать ароматный и ядреный рассольник, холодец, румяные пироги с капустой.

В просторной столовой становилось шумно и празднично. Начинался разговор о заводских событиях, о международном положении, вспоминали минувшие годы, сожалели о «пролетевшей быстрым ветром юности», с тихой завистью говорили о том, что «жизнь только теперь развернулась во всю ширь».

— А нам уже скоро безносый кондуктор скажет: ваша остановка, граждане, — грустно бросал хозяин.

— Шалишь! — стучал кулаком по столу Ипатий, самый старый из всех присутствующих. — В нарушение всех правил, мы твоего безносого кондуктора выбросим вон и поедем дальше!

Марфа Ивановна плыла лебедем — осанистая, высокая, с черными, молодо блестевшими глазами, — подкладывала кому рыбки, кому белых скользких груздочков.

— Пава у тебя жинка, чистая пава! — восхищенно прищелкивал языком дядя Володя.

— С такой Марфушкой сто годов под ручку пройдешь и усталости не приметишь, — ласково журчал Сергей Архипович.

Петр Ипатьевич расцветал майским солнышком, улыбаясь всеми морщинками на широком лице:

— Ну, ежели у моих дружков такое настроение — едем дальше без остановки. Наливай, Володя!

Потом выходили в сад, разбитый позади дома. Марфа Ивановна бережно выносила гармонь.

— Сыграй, Марфуша, про Стеньку Разина, хо-роший был человек! — просил дядя Володя.

— Нет, про Ермака!

— Хазбулат удалой!

Марфа Ивановна строптиво вскидывала голову и начинала играть свою любимую. Сергей Архипович, Ипатий, дядя Володя и Петр Ипатьевич, обнявшись, дружно затягивали:

Что стоишь, качаясь,

Тонкая рябина-а,

Головой склоняясь

До самого тына…

Вот и сегодня Марфа Ивановна накрывала на стол, поджидая гостей. Петр Ипатьевич, одетый в новый, из черного бостона костюм, с аккуратно зачесанными назад седыми волосами, вошел в спальню: утром, возвратясь с рыбалки, остался у них спать внук.

Глеб надевал бутсы, пыхтя и свесив к самому полу золотистый чуб.

— Куда собрался?

— На стадион, — ответил Глеб, не поднимая головы. — Играем со сборной железной дороги.

— Ишь ты! Выступаешь вратарем, небось?

— Нет, в нападении.

— В нападении… Ну, а покуда побудь в защите. Нападать стану я.

Глеб поднял голову. Его удивили не столько слова, сколько голос деда: в нем сквозили и строгость, и обида, и сожаление.

— Я думал, в верные руки дело передаю, в чистые руки… Учил тебя токарному ремеслу с малолетства. Да и разве можно назвать его ремеслом? Ремесло — это ежели ради куска хлеба. А тут — для души, для того, чтобы люди тебя долго добром поминали.

— Ты о чем, дед? — спросил Глеб.

— О чем! Мне по заводу и шагу не шагнуть — все укоряют: «Что это, Ипатьевич, внук у вас со старинными замашками? Таких нынче и старичков днем со свечой не сыщешь».

— Короче, дед. Я не пойму, в чем суть.

— Ты изготовил набор резцов?

— Ну, изготовил, — нетерпеливо пожал плечами Глеб.

— Они повышают производительность?

— Повышают.

— Так почему от народа прячешь их, с-сукин сын! — закричал Петр Ипатьевич. На лице его проступили красные пятна. — Этому разве учил я тебя? И прадед твой Ипатий этому учил? Или отец учил?

Глеб встал и поглядел деду прямо в глаза.

— Ты меня не поймешь, дед. Резцы сконструировал я, и все плоды и честь должны принадлежать мне.

Петр Ипатьевич взял внука за плечи, крепко, до боли сжал их все еще сильными руками.

— Знаешь ли ты, что такое честь, рабочая честь, щенок? — проговорил он тихо. — Честь — это когда к тебе у народа уважение есть, это когда ты все, чему научился у народа, возвращаешь ему сторицей.

— Пусти! — Глеб вырвался, потирая занывшее плечо. Потом, встретясь синим, неуступчивым взглядом с дедом, добавил: — сам разберусь… и сам за себя отвечу!

— Вон! — крикнул Петр Ипатьевич. Горячая волна гнева подкатила к сердцу, и в глазах пошли темные быстрые круги…

Глеб выбежал на крыльцо — всклокоченный и бледный, с сумасшедшими, отчаянными глазами.

А с улицы уже доносился степенный говорок Сергея Архиповича, басовитый голос Ипатия и раскатистый смех дяди Володи…

Собирались гости.

* * *

Глеб часто оставался в лаборатории института: они с Наташей стали студентами вечернего отделения. Помогал старшему лаборанту кафедры технологии обработки металла Феоктисту Феоктистовичу, или, как его называли студенты, Феоктисту в квадрате, управляться с приборами и деталями. Однажды, возле машины, на которой обычно производят испытания пластин на разрыв, Глеб увидел оставленную кем-то тетрадь. Он хотел уже было положить ее в шкаф Феоктиста Феоктистовича, но внимание привлекли знакомые завитки милого почерка. Глебу казалось, что сквозь эти круглые бисеринки букв просвечивали бесконечно родные, лукавые глаза Наташи.

Он взглянул на первую страницу и прочитал, не отрываясь:

«Прежде всего — последовательность. Затем — сдержанность и терпение. Как ни совершенно крыло птицы, оно никогда не смогло бы поднять ее ввысь, не опираясь на воздух.

Факты — это воздух. Без них вы никогда не сможете взлететь. Но не превращайтесь в архивариусов фактов, пытайтесь проникнуть в тайну их возникновения, ищите законы, ими управляющие. Затем скромность. Никогда не думайте, что вы уже все знаете.

И как бы высоко ни оценивали вас, всегда имейте мужество сказать себе: я — невежда…»

Дальше шли строки, густо подчеркнутые красным карандашом.

«Не давайте гордыне овладеть вами. Из-за нее вы будете упорствовать там, где нужно согласиться, из-за нее вы откажетесь от полезного совета и дружеской помощи, из-за нее вы утратите меру объективности.

Третье — это страсть. Помните, что наука требует от человека всей его жизни. И если у вас было бы две жизни, то и их бы не хватило вам. Большого напряжения и великой страсти требует наука от человека. Будьте страстны в вашей работе и в ваших исканиях».

Глеб невольно улыбнулся и быстро захлопнул дневник: в коридоре раздались шаги. «Феоктист в квадрате! — подумал Глеб, — сдам ему лабораторию и пойду спать, уже полночь».

Но в открытой двери выросла фигура Ибрагимова.

— Я занимался в спортзале. Гляжу — в лаборатории свет горит, думал, забыли погасить, — сказал Фарид.

Глеб отвел глаза, покраснел, неловко пряча дневник Наташи в стопку тетрадей и учебников.

— Пошли, полуночник, домой, а то проспим завтра на работу.

— Сегодня, — поправил Глеб неулыбчиво и отчужденно.

Ибрагимова давно беспокоил внезапный холодок в его дружбе с Глебом. Они росли на одной улице, играли в лапту и горелки, иногда дрались, но быстро мирились, и эти примирения были такими бурными, полными мальчишечьей страсти, мечтаний и доброты, что воспоминания о них еще и сейчас излучали теплоту.

Они вместе учились в школе. Правда, Ибрагимов вынужден был уйти из седьмого класса на завод: война, не считаясь с его возрастом, сделала его главой семьи из трех малолетних сестренок и больной матери.

Но как только окончилась война, Ибрагимов поступил в вечернюю школу рабочей молодежи и теперь уже занимался в десятом классе.

«Что же приключилось с Глебом? — спрашивал себя Ибрагимов. — Отчего он дуется на меня, как мышь на крупу?»

Сомнений быть не могло: Глеб ревновал его к Наташе. Ибрагимов имел возможность убедиться в этом не раз.

Теперь он решил поговорить с Глебом откровенно.

Они вышли из института на тихую, пусто запорошенную листопадом улицу. Вдали зарницами вспыхивали электрические разряды трамвайных и троллейбусных линий.

Они шли молча, безотчетно впитывая в себя мягкую, ласковую тишину ночи.

— Глеб, — сказал вдруг Ибрагимов, и в голосе его послышалось волнение. — Давай поговорим начистоту, по-комсомольски.

— Давай, — глухо ответил Глеб, не поворачивая головы.

— Когда ты пришел на завод и очень скоро о тебе заговорили как о хорошем токаре, я обрадовался, как будто хвалили меня самого, честное слово! Гордился за тебя, Глеб! Потом узнал, от ребят, что ты стал чемпионить, форсить своим уменьем, плюнул на товарищей, я сначала даже не поверил. А побыл на вашем собрании — сам увидал…

«Он заходил за Наташей, — думал Глеб, с неприязнью вслушиваясь в слова Ибрагимова. — И, не застав ее, не нашел ничего лучшего, как читать мне нравоучения».

— Тебе-то какое дело до всего этого?.. — процедил сквозь зубы Глеб.

— Потому что так комсомольцы не поступают! — загорячился Ибрагимов. — Погляди на Наташу — на ней лица нет. И все из-за тебя, шайтан! Она рассказала мне, как ты оскорбил ее после собрания.

— Рассказала, — повторил Глеб онемевшими губами. И вдруг, повернув к Ибрагимову перекошенное от злости лицо, закричал: — А ты и рад этому! Рад! Ну и гуляй с ней, утешитель, помоги ей забыть меня!

Ибрагимов отшатнулся. Ярость вот-вот готова была вспыхнуть и в нем, но он большим усилием сдержал ее.

— Ты плохой товарищ, Глеб, если думаешь, что я могу изменить нашей дружбе… — Голос Ибрагимова дрожал. — Если ты думаешь, что я с Наташей…

Он повернулся и, обиженный, злой, пошел широкими шагами. Ветер теплой рукой ерошил его мягкие волосы.

Глава тринадцатая

С Гусевым у Чардынцева пошли нелады.

Началось с того, что секретарь партийного комитета обвинил Чардынцева в шельмовании стахановца второго механического цеха Глеба Бакшанова.

— Понимаешь, что ты наделал? Вместо того, чтобы поддержать лучшего нашего рабочего, активнейшего рационализатора, ты преследуешь его… Это же… политическое недомыслие!

— Странно от тебя слышать такие слова, Федор Антонович, — спокойно сказал Чардынцев. — Критику неправильного поведения комсомольца Бакшанова ты называешь политическим недомыслием.

— Критику! — вскипел Гусев. — Надо же знать, где и как критиковать. Теперь, когда нам надо поднимать народ по примеру передовых, ты подрываешь авторитет этих людей.

— Так ли ты представляешь понятие «авторитет», Федор Антонович? По-твоему, авторитет — это непорочное одеяние, к которому не смеют прикасаться руки «нечистых». А на самом деле, если человек умеет воспринимать критику и исправлять свои ошибки, от этого его авторитет нисколько не страдает.

Глеба Бакшанова критиковало комсомольское собрание;.

— Но ты не повел собрание по правильному, партийному руслу!

— Очень правильное было собрание, Федор Антонович. Живое, страстное, и нам с тобой следовало бы сделать из него некоторый вывод.

— Какой?

— Первый и самый главный: не следовало парткому оставлять второй механический без партийной организации. В годы войны там было десять коммунистов, и цех был впереди. А потом администрация разметала людей: одних — в другие цехи, других — на учебу, и во втором механическом осталось только два коммуниста. А ты не вмешался в эти неправильные действия администрации.

Гусев понимал, что Чардынцев был прав. Но согласиться с Чардынцевым, по его мнению, означало признать свою оплошность.

Он нахмурил широкие, нависающие на глаза брови:

— Мы говорим не о том. Речь идет о твоем неумении поддержать лучших стахановцев, увлечь за ними всю массу.

Чардынцева забеспокоил осколок, а это предвещало вспышку гнева.

— А ты умеешь увлекать массу? Кого повел ты за героями-одиночками, в том же, например, втором механическом? — сказал Чардынцев, сдерживаясь.

— Мы призывали людей агитацией, примером.

— Призывали, увлекали, поднимали. Митинговщина! Да, голая митинговщина, таков твой стиль, Федор Антонович. А нужна кропотливая, черновая, внимательная работа с каждым человеком. Только так можно подготовить успех. А у тебя все — «в общем масштабе».

— Вот как! — поднял брови Гусев. Рука его, державшая папиросу, заметно дрожала. — Ты пришел учить меня работе с заводским коллективом. Меня, за плечами которого десятилетний опыт партийной работы в промышленности! Спасибо, брат. В годы войны секретарь обкома товарищ Булатов, спроси его, ставил меня в пример и посылал ко мне учиться партийной работе.

— Не надо постоянно оглядываться на годы войны, Федор Антонович.

— А что, забыть эти годы?

— Нет, глядеть вперед.

— Глядеть вперед — не значит глядеть вверх. Вот еще у меня имеется факт. Коммунистов Петра Ипатьевича и Тоню Луговую ты назвал оппортунистами. Что это, как не политическое верхоглядство, мальчишество?!

Чардынцев встал. Он не столько был обижен, сколько удивлен.

Когда он их называл оппортунистами? Он говорил, что они не боролись за партийную линию, мирясь с отставанием цеха. Разве это неправда?

Одно из двух: или Гусев не взлюбил его и каждое слово Чардынцева вызывает в нем безотчетное возражение, или Гусев — «весь в прошлом», отставший обозник.

Но разве может в партийной работе иметь сколько-нибудь серьезное значение личная неприязнь? Тогда остается второе. Да, отставший обозник. Да еще с примесью петушиной заносчивости.

— Вот что, Федор Антонович, — сказал Чардынцев, — ты собирай против меня факты, а я буду работать. Кому что по душе!

— Я созову партийный комитет! — вспылил Гусев.

— Давай. Может быть, товарищи помогут тебе разобраться в твоих ошибках.

Чардынцев ушел, не простившись. А Гусев долго еще сидел в кабинете, что-то писал, часто зачеркивая и начиная сначала. С улицы доносилось ровное могучее дыхание завода…

Гусев иногда подумывал об учебе. В конце концов, у него уж не ахти какое большое образование — пятнадцать лет назад он окончил авиационный техникум. Он написал было заявление Булатову с просьбой командировать его в областную партийную школу, но проносил его в кармане так долго, что оно все протерлось на сгибах. Он не мог найти в себе силы хоть на время покинуть завод, с которым связаны лучшие годы жизни.

Ах, каким огнем горела тогда его душа! Он редко бывал дома, перенес свою койку в одну из комнат парткома.

Восемнадцать часов в сутки он бывал на ногах — заседания, митинги, трудовые авралы, полные безудержного патриотического порыва. Да, он умел зажигать людей.

«Умел! — поймал он себя на том, что говорит в прошедшем времени. — А теперь? Неужели выдохся, Федор Антонович?»

Гусев бросал ручку и долго ходил по комнате с перекошенным, словно от зубной боли, лицом…

* * *

После работы бригада Наташи собралась в красном уголке цеха на занятия по техминимуму. Девушки начали изучать конструкцию токарного станка.

Наташа вызвала Клаву Петряеву. Клава встала, недовольно поглядев на бригадира.

«И чего она всегда меня вызывает первой!»

— Скажи, Клава, как называется станок, на котором ты работаешь?

Клава обиженно передернула плечами: «Вот еще! Задает детские вопросы!», но вслух ответила:

— «ДИП». Это же известно всякому.

— «ДИП». А что обозначает это название?

Клава растерянно обвела глазами девушек. У тех тоже были недоумевающие лица. Простое, казалось бы, дело — название станка, а в него никто из них не вдумывался. Дип и Дип. Работали на нем, любовно чистили, знали каждую выщербину и царапину на нем, а вдуматься в название было невдомек.

Бойкая на язык, быстроглазая Гульнур решила выручить подругу.

— «ДИП» — это три буквы… — начала Гульнур, подыскивая объяснение.

Девушки засмеялись:

— Догадливая!

— Спасибо за открытие. А мы думали — букв больше.

— Я хочу сказать… — не унималась Гульнур, — три начальных буквы… имени, отчества и фамилии изобретателя!

— Вот как! — с едва заметной усмешкой спросила Наташа. — А фамилию изобретателя помнишь?

— Забыла. Вот только давеча на языке был…

Гульнур покраснела.

— Садись, — строго сказала Наташа. — Если не знаешь, — лучше откровенно признаться, а не гадать на кофейной гуще.

Наташа рассказала, как в годы первой пятилетки рабочие московского завода «Красный пролетарий» создали новый отечественный токарный станок и дали ему название «ДИП», что означает «Догнать и перегнать!»

— Интересно! — блеснув белками глаз, воскликнула Зоя. — Догнать и перегнать. Какое хорошее название!

Наташа движением головы откинула назад выбившуюся на лоб прядь волос.

— И думается мне, девочки, — сказала она, — название станка должно быть нашим лозунгом. Догнать и перегнать другие бригады!

— Правильно, Наташа!

Девушки изучали правила настройки станка, пользования лимбом, способы закрепления резца в державке, регулировку центра бабки.

И Наташа, и Зоя, и Гульнур, и даже «трусиха» Клава с каждым днем чувствовали себя увереннее.

Наташа добилась от механика цеха разрешения на покраску станков, девушкам сделали четыре шкафчика для инструмента, новые деревянные подмостки.

— Вот что значит женский персонал! — громко разглагольствовал Павлин. — Тут тебе и слесаря, и пекаря, и всякая всячина! А на нас, сиротин, ноль внимания.

— А кто вам мешает навести у себя порядок? Меньше по курилкам шатайтесь! — отвечали девчата.

— Эх, нам бы такого бригадира, — вздыхал Павлин.

— Держи карман шире!..

Вскоре участок бригады Наташи стал резко выделяться в цехе. Свежей краской сверкали станки. Девушки тщательно очищали их от стружек, протирали до блеска и смазывали маслом. В зеленые новенькие шкафчики аккуратно складывали инструменты, перед уходом подметали пол.

— Санитария и гигиена! — разносился по цеху хохоток Павлина. — Подметать пол и уборщица умеет… А вы попробуйте дать двести два процента плана!

В последнем Павлин был прав. Из всей бригады одна Наташа только-только давала норму, остальные не достигали и восьмидесяти процентов.

— Ничего! — ободряла Наташа. — Москва не сразу строилась.

Но ей самой было страшно. Ученический период слишком затянулся. Как назло, ни одна из ее девочек не окончила ремесленного училища. Все они пришли на завод со школьной скамьи. Работали револьверщицами на самых простых «обдирочных» операциях.

«Неужели оскандалимся? — думала Наташа. — Вся беда в том, что я сама еще слабый токарь. Другого вам надо бригадира, девочки…»

Однажды Наташа сидела в красном уголке, читая книгу. Было время обеда. Все потянулись на улицу.

Яша Зайцев давно ждал минуты, когда Наташа будет одна. Всегда вокруг нее вьются подруги, а при них начинать разговор было рискованно — засмеют.

И странное дело — на людях он смел и остроумен, а сейчас, когда ему выпал случай встретиться с Наташей с глазу на глаз, его охватила внезапная робость. Он боялся, что острые, со смешинкой глаза Наташи разглядят нечто большее, чем то, что он собирается ей сказать.

— Фадеев? — спросил он, заглянув через плечо.

— Фадеев, — ответила Наташа.

— Наташа… — Яков почему-то взглянул на стеклянную дверь, за которой, матово блестя, уходили в даль цеха караваны станков. — Я говорил с ребятами… Хотим вызвать на соцсоревнование…

— Кого?

— Твою бригаду.

Наташа вскинула голову.

— И ты с Павлином заодно? Смеешься!

— Кто же смеется, Наташа! Мои ребята от всей души… помочь хотим.

Она быстро взглянула на него и, молча удивившись, задержала взгляд. В глазах Якова была чистая прозрачная глубина.

— На буксир хотите взять?

— Что же делать… если буксуете.

— Буксуем… правда! На одном месте топчемся.

Наташа с досадой махнула рукой.

— Не горюй, Наташа. Вы начали хорошо — организованно, дружно… прямо глядеть было любо. А теперь встала заминка. Оно и понятно: главные трудности подошли. И вот… мы решили… чтобы каждый передал свой опыт. Возьмем индивидуальное шефство.

Под темной плетенкой наташиных кос, обвитых вокруг головы, ярко зарделись маленькие мочки ушей.

Закончив проектирование самолета, Николай Петрович выехал в Москву. Всегда, когда Бакшанов работал над новой конструкцией, он твердо верил, что скажет новое слово в отечественной технике, и это питало энергией, давало силы преодолевать все трудности на пути к цели. Но как только в проекте ставилась последняя точка, пропадал интерес к завершенному делу и уже властно звали новые темы и думалось, что следующая новая работа отразит все лучшее, на что он способен.

Теперь было другое. Николай Петрович чувствовал, что созданный, наконец, проект истребителя — большая и, может быть, самая большая удача за всю жизнь. Это ощущение не проходило ни в поезде, ни в кабинете министра, где присутствовали известные всей стране авиационные конструкторы.

Ожидания не обманули его. Проект Бакшанова был признан заслуживающим серьезного внимания, и через два дня министр вручил Николаю Петровичу приказ об организации особого конструкторского бюро и назначении инженера Бакшанова его начальником. Предстояли немалые заботы о подборе инженеров, конструкторов, рабочих всех специальностей — от модельщиков до токарей, организации снабжения.

— Проект — полдела, — сказал министр. — Случается, что проект хорош, а построенная машина при испытании дает посредственные результаты. Беритесь горячо за дело, Николай Петрович, не остывайте!

«Да! — думал Николай Петрович. — Самое опасное сейчас — остыть. Тогда пропадет все, что так удачно найдено в проекте…»

— Я думаю, — продолжал министр, — вас надо освободить от работы на заводе для того, чтобы вы целиком отдались постройке опытной машины.

Николай Петрович вспомнил, как трудно сейчас на заводе: идет борьба за постройку первого самоходного комбайна, на очереди серийный выпуск самоходов, а очень многое, и особенно технология, еще не готово к этому. Он парторг технических отделов, член партийного комитета. «Уйти в такое время с завода — пусть для большой и важной работы… нет!»

Он сказал об этом министру.

— А не трудно будет?

— Наши комсомольцы говорят: чем трудней, тем интересней.

— Что ж, развертывайтесь на базе завода.

Министр тепло попрощался с Бакшановым.

Николай Петрович все время откладывал беседу с сыном. Он опасался, что упрямство Глеба может вызвать вспышку гнева, и тогда Николай Петрович не мог поручиться за благополучный исход предстоящего разговора. Вскоре, однако, ему пришлось с сыном объясниться.

Узнав, что Николай Петрович подбирает токарей для особого конструкторского бюро, Глеб вечером сказал ему:

— Папа! Возьми меня в ОКБ.

Николай Петрович, прихлебывая чай, спросил:

— Завод надоел?

— У тебя, я предвижу, работа будет интересней. Новые детали, есть над чем поломать голову.

— Ты даже с отцом и матерью не откровенен, — сказал Николай Петрович, отодвигая чашку и чувствуя, как кровь прилила к лицу. Анна Сергеевна встала и вышла на кухню.

— А я скажу тебе прямо, что мы о тебе думаем с матерью. — Николай Петрович резко поднялся я отшвырнул ногой стул. — Я давно слежу за твоими повадками на работе. Повадками рвача, мелкого себялюбца! И если я не вмешивался до сих пор, то только потому, что надеялся на воздействие коллектива цеха! Теперь я вижу, что твоя болезнь зашла слишком далеко!

— Папа… — подернул плечами Глеб.

— Помолчи! — крикнул Николай Петрович. Потом, остынув, продолжал: — Мне стыдно за тебя, Глеб. Погляди на свой род. Прадед жив еще! По гудку, каждое утро он идет на завод. Дед на заводе, бабушка. Завод, его люди и дело — это наша большая, кровная семья. Здесь наш труд, наша слава, цель и содержание всей жизни! И вот надо же было именно в нашей семье появиться уроду!

Глеб опустил голову, не смея больше взглянуть отцу в глаза. «Все меня осуждают… все…» Жарко пылало лицо, кровь стучала в висках.

— Ты урод, Глеб, — продолжал Николай Петрович, не сводя с сына гневных укоризненных глаз. — Ты потерял уважение коллектива, потерял дружбу. А это самое страшное, Глеб! И ведь ты сам виноват. Ты сам оттолкнул от себя товарищей, ни с кем не хотел делить своей славы. А она у тебя фальшивая! Славу не держат в сундуке за семью замками и не прячут в чулок. Слава не любит скупых, мелких, завистливых. Слава там, где коллектив, где дружба!

Николай Петрович увидел, как сгорбился Глеб, как задрожали его губы, и ему стало неимоверно жаль сына.

И словно подавляя эту жалость, Николай Петрович упер в стол крепко сжатые кулаки, жестко проговорил:

— Слушай, Глеб, и запомни: вернешь к себе уважение коллектива, — стану снова и я уважать тебя. Не сделаешь этого — я буду считать, что у меня сына нет…

Николай Петрович круто повернулся и вышел. Глеб слышал, как гулко хлопнула дверь в кабинете отца…

* * *

Наташа приглядывалась к контролеру отдела технического контроля Сереже Позднякову. Это был тихий, застенчивый паренек, с розовым, свежим лицом и большими серыми глазами, которыми он от смущения поминутно косил в сторону.

Сережа целыми днями сидел в конторке, примостившись где-нибудь у краешка стола, и неторопливо каллиграфическим почерком писал отчеты. За два часа да конца работы он выходил в цех и принимал готовые детали от токарей наташиной бригады.

Однажды в присутствии Павлина Точки — его теперь назначили начальником бюро цехового контроля — Наташа спросила у Позднякова:

— Объясни мне, Сережа, отчего у вас так заведено: работаешь два часа, а отчеты пишешь без малого шесть часов?

Сережа смутился и отчаянно закосил глазами. Точка поспешил на выручку:

— Оттого, что не твое это дело, — грубо отрезал он, уставившись на нее недружелюбным взглядам: Точка видел в Наташе единственную причину своего конфуза, когда комсомольцы его «прокатили на вороных» на перевыборном собрании.

— Как не мое дело? — вспыхнула Наташа. — Не зря вас называют бюро цеховой канители! Люди минуты уплотняют. Да что минуты! Каждая секунда на учете, а тут часы на ветер швыряют.

— Ну, вот что, — крикнул Точка, подбегая к двери, — мы не зерно, ты не мельница, нечего нас молоть тут на муку!

Наташа смерила его гневным взглядом.

— На тебя, Павлин, я не в обиде: ты и на самом деле не зерно, скорее всего одна мякина, а ты, Сережа, на участке не появляйся: в муку смелю!

Она хлопнула дверью, едва не прищемив Точке палец.

К концу смены Сережа подошел к стоявшему с краю станку Клавы Петряевой. Клава взяла его за руку:

— Пойдем к бригадиру. Наташа не велела сдавать тебе детали.

— Что это еще за партизанщина?! — возмутился Поздняков, но, не отнимая руки, пошел вместе с Клавой.

Наташа помахала масляной тряпкой, созывая бригаду.

Девушки окружили Позднякова.

— Слушай, Сережка, — обратилась к нему Наташа.

— Не Сережка, а товарищ контролер, — строго поправил ее Поздняков и густо покраснел, почувствовав, что выбросил разом весь боезапас смелости. Девушки захохотали.

— Хорошо, товарищ контролер, — продолжала Наташа, не сводя с него пристального взгляда, — нам, товарищ контролер, посторонние наблюдатели не нужны. Ты не член комиссии по невмешательству. Нам надо, чтобы ты был возле нас все восемь часов. Зачем? Не для того, чтобы любоваться на тебя. Ты должен предупреждать брак, понимаешь? Пре-ду-преж-дать!

— Как это я должен предупреждать его?

— Эх, контролер, тебе бы самому следовало подумать об этом. Слушай, что мы с девочками наметили. Примерно каждый час ты обходишь наши станки и производишь контрольные замеры готовых деталей. Каждый такой замер наносишь на табличку. Таблицу мы повесим у каждого станка. К середине дня получится на таблице какая-то кривая. И как только цифра приблизится к верхнему пределу допусков, ты вывешиваешь красный флажок. «Внимание! Здесь возможен брак». А сам бежишь за наладчиком и тащишь его к станку. Вот это будет настоящий комсомольский контрольный пост.

— Но ведь по инструкции о техническом контроле я должен проверять уже готовую продукцию, — ответил Сережа нерешительно.

— Ах ты, бюрократ закоренелый! По инструкции! — шутливо возмутилась Наташа. — В твою непорочную инструкцию потом внесут изменение. Дескать, учитывая ценный опыт лучшего контролера Сережи Позднякова, отменить старый пункт «А» инструкции и вместе него записать новый пункт «Б». Разве так нельзя сделать, уважаемый товарищ контролер?

Девушки громко засмеялись, тесня его со всех сторон.

— Погиб Сережка! — крикнул кто-то из ребят. — Попал в полное окружение!

— Ну, говори: согласен? — продолжала Наташа. — В твоих глазах я вижу ужас: а вдруг меня Точка за это взгреет. Так?

Сережа молчал.

— Испугался!

— А еще комсомолец! — не отступали девушки.

— Ладно, я возьму на себя задачу уломать Точку, — сказала Наташа.

— Не уломаешь, помяни мое слово! — убежденно проговорил Сережа.

— Посмотрим! — задорно тряхнула головой Наташа. — Очень даже интересно мне с ним поговорить. Ну, а ты согласен помочь нашей бригаде?

— С удовольствием! Сказать по правде, мне и самому надоело с бумагой возиться, — ответил Сережа, улыбаясь.

— Слыхали? — громко спросила Наташа. — Да за такого контролера мы не только в огонь и в воду, а всей бригадой замуж пойдем! Так, девочки?

Вспыхнул дружный смех.

Глава четырнадцатая

Сладковский вот уже два дня стал примечать, как какой-то пожилой мужчина, одетый в костюм из серого бостона и такого же цвета шляпу, упорно, выцеливает его глазами, когда он выходит с завода выпить кружку пива либо купить папирос в киоске.

Предчувствие беды просочилось в душу Сладковского.

«Что ему надо? Почему он так пристально смотрит на меня?»

Сладковский заперся в кабинете и крепко обхватил руками голову. В животе (это всегда бывало у Сладковского при испуге) возникла режущая боль. Недавно он получил письмо: «Твой старый школьный товарищ» стояла под ним подпись. «Товарищ» предлагал встретиться на одной из тихих улиц. Сладковский не пошел. Не этот ли глазастый мужчина — автор письма?

«Трус! — уколола его знакомая мысль, к которой он привык, как привыкают к застарелой зубной боли. — Может быть, он смотрит вовсе не на тебя».

«Нет, на меня, только на меня. Я даже запомнил выражение его глаз: так глядит, должно быть, охотник на утку, которую он уже убил, но боится пойти за ней вброд, так как озеро глубоко».

«Но если ты был бы ему нужен, он нашел бы способ сказать тебе об этом».

«Нашел способ… То-то и оно, что он ищет способ. Ах, черт возьми, откуда его принесло на мою голову?!»

«Выйди! Он ждет, чтобы ты вышел. Убедись еще раз!» Сладковский выходить боялся. Мучительно боялся. Он нарочно задержался допоздна на работе и вышел, когда уже совсем стемнело.

У ярко освещенной проходной незнакомца не было.

«Галлюцинации. Нервное расстройство. Надо поторопить директора с отпуском». Но как только Сладковский свернул в темный переулок, внезапной молнией пронзила его догадка: «он» ждал именно этого. Темноты!

Сзади послышались тяжелые шаги. По спине Сладковского пробежал холодок.

— Здравствуйте, Виктор Васильевич, — тихо сказал подошедший, протягивая ему руку. Сладковский слабо пожал ее одними пальцами: ладонь была мокрой от пота. — Вы слишком быстро ходите, у меня, знаете, астма.

Сладковский сбавил шаг.

— Что же вы молчите? Подыскиваете объяснение своей нелюбви к встречам с друзьями школьных лет?

«Так вот кто писал это письмо!.. Предчувствие не обмануло…»

Виктору Васильевичу сделалось нестерпимо жутко.

«Я вас не знаю. Говорите, что вам от меня надо», — хотел ответить Сладковский, но боялся, что голос выдаст оцепенение.

— Спокойно, мой друг, — сказал незнакомец еще тише и, взяв Сладковского под руку, увлек его на мостовую. — Не делайте больших глаз, вам сейчас все станет ясным.

В сорок первом году, при задержании вас немецким патрулем в Н., вы встретились с майором Фишер. Майор вас законсервировал. Помните, вы дали расписку? Ну вот голубя окольцевали и выпустили.

Фишер всех своих голубей передал заокеанским друзьям… Разумеется, за известный гонорар.

«Ах, негодяй!» — мысленно восклицал Сладковский. А он-то думал — конец майору Фишеру, конец той ужасной расписке, что нацарапал он дрожащими руками в кабинете у Фишера, лишь бы уйти от пытки, от страшной смерти.

Сладковский считал, что он надул майора Фишера, что судьба надежно бережет его жизнь, если так легко удалось уйти от гестапо.

Сладковский был уверен, что его жалкая расписка сгорела где-нибудь в Польше либо в Германии вместе с миллионами других бумаг при разгроме гитлеровцев.

Не исключались Сладковским и такие обстоятельства, при которых сейф Фишера мог попасть в руки Советской Армии невредимым, но это было слишком мало вероятным: майор Фишер всегда имел возможность заблаговременно эвакуировать вглубь свой заветный сейф и заодно самому выбраться из опасности. Гестаповцы делали это быстро и легко.

Но мог ли он подумать, что Фишер будет торговать распиской, вернее его отпетой головой, и продаст ее американской разведке?

Мог ли он подумать, что теперь, после того как он укрепился на своем «острове», запер к нему все подходы и научился, казалось, видеть беду на расстоянии, исключающем всякую опасность, — так просто и неожиданно возьмет его за горло этот незнакомец? Сладковский уже ухватил было счастье за хвост, но в последнюю минуту оно ему аукнулось.

— Я слушаю… — сказал он хрипло.

— Пойдемте обратно. Этот переулок как нельзя более удобен для таких встреч, но он ужасно короткий.

Когда они повернулись, пришелец включил фонарик и длинным лучом прощупал мостовую и оба тротуара. Вдалеке у калитки мелькнуло светлое пальто девушки, вернувшейся, должно быть, с гулянья.

Голос пришельца стал твердым и отрывистым, словно он расстреливал судьбу Сладковского короткими очередями.

— Слушайте внимательно. Больше нам встречаться нельзя. За мной следят. Так вот. Вы знаете о работе Бакшанова. Нас интересует немногое: летно-тактические данные: скорость (максимальная и посадочная), высота, дальность, вооружение. Пока ничего больше.

— Я не имею доступа в ОКБ. Наш завод выпускает…

— Знаю. На вашем заводе работает жена Бакшанова. Используйте все средства. Держите! Здесь деньги. И не малые!

Сладковский взял небольшой плотный пакет, но пробормотал совсем потерянным голосом:

— Она ни на какие приманки не пойдет.

Он стучал зубами от нервного озноба.

— Не знаю, что полезного нашел в вас майор Фишер; Вы дрожите, как мокрая курица на морозе. Послушайте, Сладковский, — незнакомец с силой сдавил его руку выше локтя. — Найдите кого угодно, хоть дьявола, но чтобы сведения были получены в ближайшее время. За ними придут. Запомните пароль «В дороге со мной вам не будет скучно»… Ваш контрольный вопрос «Кто вы? Ответ: «Дворянин-помещик: имел решето земли».

Он приблизил лицо вплотную к глазам Сладковского, медленно, сквозь зубы процедил:

— Не вздумайте удрать или заявить властям о раскаянии. Вас уничтожат такие же, как вы, «окольцованные голуби». Ну, действуйте! И держите себя уверенней. Бог ты мой, какой вы слизняк!..

* * *

Яша Зайцев принес в цех целую охапку лозунгов и плакатов. Комсомольцы кинулись ему помогать: принесли лестницу, молоток, гвозди, и вскоре стены запестрели алыми полотнищами.

Из конторки вышел Добрывечер, весело блеснул глазами:

— Вроде и до праздника еще далеко. Плакаты успеют запылиться.

— Надо и в будни работать празднично! — крикнул Яша с самой верхней ступеньки лестницы и, будто застеснявшись поучительного тона в своем голосе, добавил: — так сказал Чардынцев.

— Умно сказал. А все-таки не шумно ли будет, Яков? Знаешь пословицу: красен цех не плакатами, а стахановскими результатами.

— А у нас своя поговорка есть, — задорно подбоченилась Наташа. — Без лозунгов да плакатов — не жди и стахановских результатов.

Комсомольцы дружно засмеялись.

— Ждать некогда, други. Некогда! — сказал Добрывечер. — Через три дня мы должны дать на сборку коленчатый вал. А технологи нам ничего не придумали. Не успели. Вчера директор Сладковского так шерстил, что у бедняги уши верно и сейчас краснее макового цвета. Да ведь на ушах главного технолога вала не выточишь. Кузнецы болванку отковали и мне принесли: выкручивайся, козаче, як хочешь.

Зайцева будто вихрем смахнуло с лестницы.

— Что же вы раньше не сказали, Иван Григорьевич? Пошли, ребята. Навалимся организованно!

Комсомольцы заполнили кабинет начальника цеха. На столе лежала поковка коленчатого вала.

— Тонок, — бросил Яша, — на станке его не зажмешь.

— Загвоздка! — вздохнул кто-то озадаченно.

— Вот и «навалились организованно», — съехидничала Клава и повела бровями на комсорга, но поняв, что шутка неуместна, замолчала.

— А… Глеб знает об этой неувязке? — спросил Зайцев.

— Я ему вчера говорил, — ответил Добрывечер.

«Ждет специального приглашения», — подумала Наташа с тревогой.

В дверях кабинета появился Глеб.

— Вот, — сказал он, протягивая начальнику цеха листок. — Надо изготовить диски такой формы. В эти отверстия мы вставим концы вала и… вибрации не будет.

Он старался выглядеть совершенно спокойным, но глуховатый прерывистый голос и дрожащие пальцы выдавали его волнение.

Яша взглянул на Глеба, будто только теперь увидел в нем нечто такое, чего давно уже с нетерпением дожидался увидеть, потом подскочил к Глебу и обнял его.

Глеб смущенно кашлянул:

— Диски я выточу сам. А там уж… если будет трудно… навалимся организованно!

Все понимающе заулыбались не то хорошо знакомому зайцевскому присловью, не то новой, радостно удивившей их интонации Глеба.

Наташа прислонилась к стене, прижала в груди горячие руки. Нет, не напрасно сердце звало к Глебу, к синим огонькам его глаз. Холодно, бесприютно было без них.

«Этот Глеб не настоящий, — вещало сердце, — он отомрет, как отпадает слабый, в начале лета пожелтевший лист. Другой Глеб, тот, кого ты любишь, встанет во весь рост».

Значит, сердце не обмануло? Пожелтевший лист упал?!

Наташа встретилась взглядом с Глебом и, покраснев, но не опуская глаз, улыбнулась.

На другой день диски были готовы, и Глеб, укрепив в них болванку вала, пустил станок.

Резец плавно снимал стружку. Кудрявясь, сбегала она вниз длинной, коричнево-белой волной.

Глеб прикинул штангенциркулем диаметр шейки вала. До чертежных размеров было еще далеко. Он прошелся еще раз резцом по всей длине. Снова осторожно, будто боясь помять нежное, ослепительно сверкающее тело шейки вала, Глеб прощупал ее штангенциркулем во многих местах.

Лицо его помрачнело. Неопытный токарь не заметил бы, но в почти неуловимом, то мгновенно пропадавшем, то возраставшем сопротивлении ножек штангенциркуля Глебу угадывался овал. Пройди он резцом еще раз — и ценная заготовка вала будет запорота. Он выключил станок: дальше точить было опасно.

Глеб обернулся и вдруг увидел, что все рабочие во главе с начальником цеха стояли позади, ожидая результата.

— Шейка вала… — растерянно сказал Глеб и движением руки описал эллипс.

— Ну чего собрались? — неожиданно вскипел Добрывечер. — На балалайке здесь никто не играет. Ступайте-ка по местам!

Наташа осталась возле Добрывечера.

— Иван Григорьевич! Разрешите взять заготовку.

Добрывечер только махнул рукой и подошел к Глебу, стоявшему в раздумье.

Наташа поняла этот жест как разрешение. Она взяла заготовку вала и, проходя мимо станка Глеба, остановилась, услышав слова Добрывечера:

— Думается мне, загвоздку теперь можно решить только подбором резцов.

— Но резцы надо пробовать на детали, — сказал Глеб, подчеркивая слово — детали. Добрывечер понял.

— В уме, Глебушка. Только в уме. Запороть можно одну, максимум две болванки. Больше не дам, — сказал он и пошел в кладовую.

Весь секрет таится в резце. Наташа была с этим согласна.

— Глеб, дай мне чертеж твоего приспособления, — попросила она и застенчиво свела брови.

Он поискал глазами куда-то завалившийся чертеж, потом, почувствовав, как запылало лицо, метнулся к станку, быстро вынул диски и подал их Наташе.

— А как же ты? — спросила она, замирая под его смущенным, ласковым взглядом.

— Мне они пока не нужны, — ответил он, смеясь. — Мы с Иваном Григорьевичем будем точить «в уме».

Она с немой благодарностью глянула ему в глаза к пошла к своему станку, с трудом переводя дыхание. Горячо рдели щеки.

И отчего это, когда она разговаривает с Глебом, лицо всегда опаляет жаром, будто она приближается к костру? Ох, Глеб, счастливый ли огонь этот, погибельный ли?..

Наташа установила диски, закрепила в них вал.

«Глеб слишком много снимал резцом. Ускользала точка перехода к овалу», — решила она, стараясь унять громкий перестук сердца.

Наташа включила станок. Резец побежал бойко и легко, снимая тоненькую стружку: «Вот так. Глеб нетерпелив и порывист, а здесь нужна выдержка», — мысленно успокаивала себя Наташа и вслух проскандировала:

— Вы-дер-жка!

Она то и дело прощупывала штангенциркулем шейку вала, стараясь не дышать, пристально вглядывалась в тонкую рябь делений.

«Нет, штангенциркуль груб», — подумала Наташа и взяла в ОТК микрометр…

Яша Зайцев видел, как Наташа, распахнув синий халатик, часто бегала к точилу. Густые пучки искр зарницами озаряли ее сосредоточенное лицо с плотно поджатыми губами.

«И очки не надела, — тревожился Яша, — попадет в глаз окалина либо наждак…»

Он все время порывался помочь ей, но до конца смены оставалось немного, а у его станка громоздилась еще высокая гора заготовок. Да и попасться Наташе под горячую руку тоже было небезопасно.

Шейка вала все время стояла перед его глазами. Как выбрать овал? Может быть, плохо отбалансирован станок?

И все же не выдержал Яша.

— Очки надевай! — крикнул он Наташе.

Она глянула в его сторону и, видимо, не поняла, что он ей кричал.

Яша выключил станок и подошел к Наташе.

— Я говорю: очки надевай, когда затачиваешь резец.

— Какие тут очки! — огорченно проговорила Наташа. — Понимаешь, я уже было поймала точку начала овализации. Стала уменьшать угол резца. Вроде и лучше дело пошло. А потом опять…

— Покажи резцы.

Наташа достала из шкафчика шесть резцов и разложила их в той последовательности, в какой уменьшала угол.

— Да-а, — протянул Яша задумчиво. — Попробуй, — сточи побольше вот это место.

— Легко сказать!.. У меня осталось в запасе всего три десятых миллиметра, — вздохнула Наташа.

— Ничего, — светло улыбнулся Яша, — запорешь, — мы у Ивана Григорьевича еще заготовку выпросим. Навалимся организованно!

Зайцева окликнул контролер ОТК, и он совсем по-мальчишечьи побежал по цеху, отталкивая воздух согнутыми в локтях руками.

Наташа звонко засмеялась. Слова Зайцева ее обнадежили. «Золотой парень! — подумала она, с благодарностью проводив его глазами. — Не ошиблись мы в комсорге, нет, не ошиблись!»

Она снова заточила резец и, вставив его в державку, закрепила. Потом пустила станок. Сняла тоненькую стружку. Еще. Смерила шейку вала микрометром. Что это? Она не поверила своим глазам. Измерила снова и снова. Овала не было.

— Я-аш! — громко позвала она, чувствуя, как в груди наплывает и ширится какая-то горячая волна.

— Яша! Милый!..

Зайцев в три прыжка очутился подле Наташи. Она крепко обхватила его шею руками. Он едва не задохнулся от волнения. Эх, Наташа, Наташа! Знает ли она, как часто думает о ней комсорг, каким восторгом откликается душа его на каждую ее улыбку, невзначай оброненное ласковое слово!..

— Ну? Получается? — спросил он сдавленным голосом. Она протянула ему микрометр. Руки Зайцева дрожали…

Первая к Добрывечеру прибежала высокая, обычно степенно-неторопливая Зоя Рыбалко.

— Иван Григорьевич! Вас зовет Наташа! — проговорила она, загадочно сверкнув глазами.

— Что случилось? — спросил Добрывечер, сбитый с толку не то испуганным, не то радостным выражением ее лица.

— Там узнаете!

Зоя мучительно боролась с собой, чтобы до времени не выдавать победы своего бригадира, но не сдержалась и, забавно подняв кверху большой палец правой руки, сказала, прищелкнув языком:

— Коленчатый вал — как огурчик!

Добрывечер и Глеб ветром понеслись к станку Наташи.

Иван Григорьевич сам измерил шейку коленчатого вала.

— Молодец, Наташа! — с чувством сказал Добрывечер, хватая ее руку. — Выручила ты нас. Всех выручила!

— Да будет вам! — неловко и безуспешно пыталась она высвободить руку. — Не приписывайте мне незаслуженного. Кто сделал диски? Глеб! Кто предложил решить задачу подбором формы резца? Иван Григорьевич! — Наташа вырвала, наконец, руку, совсем занемевшую в железных тисках пальцев Добрывечера. — А этот вот кудрявенький комсорг подсказал и форму.

Наташа стрельнула глазами в Зайцева и засмеялась.

— Скромничает, — произнес Яша. — Качать ее!

Он рванулся к Наташе, но она схватила тяжелый двусторонний ключ и, отбежав назад, начала им грозно размахивать.

— Только подойди!

Зайцев вобрал голову в плечи, явно намереваясь пренебречь угрозой Наташи.

— Стой! — удержал его за руку Добрывечер. — Ты мне травматизма тут не разводи. Ключ увесистый и имеет острые грани. А потом я не знаю, як записать в акт причину травмы — от собственной неосторожности?

— От собственного неуместного восторга! — крикнула Наташа.

— Подчиняюсь грубой силе, — сказал Яша. — Но берегись, Наташка! Я надеюсь, ты не всегда будешь ходить с ключом.

Яша Зайцев изловчился и, неожиданно прыгнув, выхватил ключ из наташиной руки.

Наташа, присев на корточки, состроила гримасу боли, и когда Яша с испуганным состраданием наклонился над ней, смелым рывком вернула ключ обратно и проказливо засмеялась. Ей вторил поддразнивающий хохоток Добрывечера.

Глава пятнадцатая

Поезд остановился на тихом полустанке, и все разом — щебетливые и веселые, из вагонов высыпали комсомольцы.

— Привет шефам! — метнулась к ним Таня, сверкнув белками глаз на загорелом лице. Высокий, в густой шапке русых волос комсорг колхоза «Светлые огни» Саня Коноплев, стеснительно хмуря брови, пошел вслед за Таней.

— Здравствуйте! — добродушно улыбаясь, проговорил Яша Зайцев, крепко пожимая им руки. — Давайте, не теряя ни минуты, навалимся организованно.

— Навалимся! — одновременно крикнули несколько ребят, и вся толпа с хохотом и озорным гамом плотно сдавила стоящих в центре Таню, Зайцева и Коноплева.

— Ой! — с болезненной гримасой простонала Таня. Яша нечаянно отдавил ей ногу.

— Простите, — сказал Яков. — Надо им скорей дать работу, а не то они вас раздавят в лепешку. Заметьте, каждый из них — значкист ГТО, а вон тот, синеглазый, Глеб Бакшанов, районный чемпион по боксу.

— Ничего, — ответила Таня и, пересилив боль, засмеялась, — у нас тоже много значкистов ГТО, а комсорг наш, — она перевела лукавый взгляд на Коноплева, — знаменитый мастер по шахматам… правда, ему еще не присвоено пока категории.

Подкатили две грузовые машины, и комсомольцы выехали на площадку строительства электростанции.

Плотники начали забивку свай плотины. Деревянная баба взлетала и падала, вгоняя бревна в грунт. Саня Коноплев, расставив треногу нивелира, приникал глазом к трубке и, подняв руку, указывал линию плотины.

До обеда рыли котлован под фундамент. Звонкие песни летели над рекой. Часто вспыхивал смех и быстро гас: шло горячее соревнование между бригадами.

Коноплев каждый час производил замеры, и на грифельной доске, принесенной из школы, появлялись новые показатели. Бригада Тани обогнала девчат Наташи. Девушки хмурились, быстро работали лопатами, не успевая утирать пот.

— Не огорчайтесь, — сказал им Саня Коноплев. Комсорг успевал все видеть и везде бывать. — Земля — наше производство, а у ваших станков танина бригада тоже выглядела бы бледно.

— Утешитель нашелся! — воскликнула Зоя Рыбалко, капризно сверкнув черными глазами, и сбросила соломенную шляпу. — Этак мы и вовсе разленимся. Вас, наверно, Таня подослала, чтобы нам зубы заговаривать.

Кругом засмеялись. Коноплев смущенно теребил ворот своей наглаженной серой рубашки.

— Взяли бы лучше и показали, как надо копать, — проговорила Зоя, бросив уже подобревший, со смешливыми лучиками взгляд на колхозного комсорга.

Саня взял теплый от зоиных рук черенок лопаты.

— Держать надо так. Получается наивыгоднейший рычаг…

В полдень электрик Максим Нартов привез со станции генератор.

Комсомольцы качали Максима и громко кричали ура.

Глядя, как толково и немногословно руководит работами Коноплев, как слушаются его комсомольцы, Глеб с завистью подумал:

«Почему нельзя и мне так… дружить и работать?» Обида ожгла его, будто крапивой.

Глеб рыл подводящий лоток. Он украдкой взглядывал на Наташу. Казалось, она целиком была занята работой: часто выбрасывала лопатой землю, строго покрикивала на Зою и Гульнур, громко хохотавших от каждого слова ребят из бригады Яши Зайцева. Но по тому, как под его взглядом занималось ее лицо румянцем, как светились мягкой затаенной улыбкой ее глаза, Глеб понял, что она любит его, — любит попрежнему. Это наполняло его такой гордой, давно неиспытанной силой, что он не замечал ни холма земли, выросшего слева от него, ни мокрой от пота — хоть выжимай! — рубашки…

— Стоп! — скомандовал в рупор Коноплев. — Для турбинной камеры глубина котлована достаточна. Спасибо, товарищи!

— Ура-а! — прокатилось по реке десятками голосов. Ребята стали раскладывать костер, а девчата собирали цветы и плели венки.

Дым костра смешивался с густеющими сумерками. Река блестела ровным зеркалом, отражая чистое закатное небо. В распадке между холмами сосновая рощица зябко куталась в белый платок тумана.

Зайцев выпросил у Гульнур венок и преподнес его бойкой, беспокойной Танюшке.

— За хорошее руководство по строительству ГЭС, — сказал Яша. — По традиции положен венок из лавровых листьев, но уверяю вас, что ромашка ничуть не хуже!

Все засмеялись.

— Нет, — хитренько улыбнулась Таня. — Если уж на то пошло, то такие почести положены нашему комсоргу.

Она шагнула к Сане Коноплеву и возложила ему на голову венок.

— Что вы! — покраснев, запротестовал Коноплев и снял венок, не зная, что с ним делать. — Еще предстоит постройка здания ГЭС, монтаж турбины и генератора, установка трансформаторов…

Из-за холма выскочила гнедая лошадь, запряженная в телегу. На мешке сидел дед Никифор, лихо размахивая кнутом. В бороде деда запутался резной кленовый листок, похожий на подпалинку.

Он остановил коня у самого костра и, широко улыбнувшись беззубым ртом, нараспев сказал:

— Картошки привез. Старуха моя говорит: отвези комсомольцам картошки. Уж больно хороша она, печеная-то.

Комсомольцы встретили эту весть с бурной радостью. Танюшка под смех и веселые восклицания взяла из рук Коноплева венок и надела его на седую гриву деда Никифора.

Яша стал развязывать мешок и громко запел:

Дым костра, огня сиянье,

Пионеров идеал.

Все задорно подхватили полузабытую шуточную песенку:

Тот не знает наслажденья,

Кто картошки не едал!

Пламя костра разгоралось все жарче. С болота за рекой тянуло сладковатой прелью осоки.

Глеб сидел рядом с Наташей и, обжигая пальцы, очищал от золы картошку.

А Яша Зайцев под тихий, хватающей за сердце перелив гармони пел уже новую песенку:

Услышь меня, хорошая,

Услышь меня, красивая…

Его поддержали:

Заря моя вечерняя,

Любовь неугасимая.

«Услышь меня, хорошая…» — повторял про себя Глеб, мысленно обращаясь к Наташе.

* * *

Несмотря на позднее время — стрелка часов близилась к полуночи, в сборочном цехе около самоходного комбайна собралось много людей. Здесь были представители всех цехов и отделов, мастера, рабочие.

Чардынцев кивнул Наташе, стоявшей рядом с Зайцевым у бункера комбайна.

— А вы что тут делаете? — с напускной строгостью спросил он, — завтра рано вставать на работу. Проспите.

— Мое присутствие обязательно, — ответила Наташа и упрямая заботливая складка собралась между широко и смело распахнутыми бровями. — А вдруг какая-нибудь наша деталь откажет…

— На это есть начальник цеха.

Наташа взглянула на Добрывечера, разговаривавшего с Быстровым, и, отбросив назад голову (как любил в ней это движение Яша Зайцев!), сказала:

— Начальник цеха ответит перед директором, а мы с Яковом — перед комсомольской организацией.

— А-а… ну, тогда другое дело, — серьезно проговорил Чардынцев и вдруг не выдержал — засмеялся задорно и радостно.

— Комбайн к обкатке готов, — доложил директору Быстров. — Разрешите приступить?

Мишин мягко отстранил его плечом и, шагнув к комбайну, сел за руль.

— Сам будет пробовать! — восхищенно зашептались вокруг. — Наш директор — мастер на все руки…

Мишин запустил мотор. Ровный гул заполнил цех. Тонко вызванивали стекла окон.

Наташа оперлась на руку Якова и в волнении крепко сжала его пальцы. Яков не дышал. Ему было вдвойне страшно — и за комбайн и за это непередаваемое наташино рукопожатие. Эх, в какие далекие дали пошел бы он рядом с ней вот так — с солнцем в глазах и с песней в сердце!..

«Только было бы все хорошо, — бледнея, думала Наташа. — Первый комбайн!»

Мишин пробовал ходовой механизм. Машина свободно двигалась по цеху. Рядом с комбайном, не отставая, шел Быстров. На его усталом, счастливом лице, казалось, собраны были чувства всех, кто присутствовал при обкатке комбайна.

Мотор и все агрегаты работали безупречно.

Испытание продолжалось трое суток. Трое суток допоздна не выходили из цеха Быстров, Борис Рубцов и ибрагимовская бригада. Первое детище завода родилось. Гул мотора доносился до соседних со сборочным цехов, и люди удовлетворенно улыбались, понимающе переглядывались друг с другом.

— Гуде-ет, — басил дядя Володя. — Младенец — что надо: килограммчиков на три тысячи потянет!

На исходе третьих суток, утром, из рук в руки передавалась листовка:

«Молния — рапорт.

Москва. Министру.

Завод досрочно выполнил свое социалистическое обязательство. Двадцать первого октября собран первый комбайн. Двадцать пятого октября закончена его обкатка».

Сборщики вышли из цеха, усталые от трехдневного нервного напряжения. Свежий утренний воздух был сладким и хмельным.

На высоком пьедестале Владимир Ильич, раздвигая рукой сумерки, смотрел на восток, где заря поднимала свои алые знамена.

Глава шестнадцатая

Валентина все больше отдалялась от комсомольской организации: пропускала собрания, не платила членских взносов. Зайцев вызвал ее на заседание бюро. Все члены бюро долго увещевали ее, она отмалчивалась, притворно вздыхала, а когда взяла слово Наташа и сказала, что Калькова похожа на пустоцвет, Валентина окинула ее презрительным взглядом и, прикусив нижнюю губу, чтобы не расплакаться, вышла в коридор. Ей объявили строгий выговор. Но Валентина и не думала исправляться.

— Исключать будем, — сказал Зайцев Тоне. — В Кальковой не осталось ничего комсомольского.

— Погоди, Яков. Я с ней поговорю сама, — ответила Тоня. Валентина и ее встретила в штыки.

— Не лезьте ко мне с моралью. У меня свой ум.

Тоня помолчала, будто решила выждать, покуда уляжется ярость Валентины, и строго спросила:

— Ты знаешь, как тебя зовут рабочие?

— Знаю! Карковной! Валентиной Карковной! И вот вы, вместо того, чтобы запретить им смеяться надо мной…

— Постой, Валя. Этого не запретишь. Ты сама виновата. Потому что ты с людьми не разговариваешь, а каркаешь, кричишь.

— Чем я виновата, что у меня такой голос?

— Не голос, — характер. Иной раз кажется, что тебе не 20 лет, а пятьдесят. Подумай-ка, отчего это мастера Анну Спиридоновну, седую женщину, все зовут Аннушкой?

— Не знаю, — ответила Валентина и мысленно удивилась: «И верно, почему ее зовут Аннушкой?»

— Потому что она молодая душой. Человека старят не годы, а одиночество. Если ты живешь одной жизнью с коллективом, с народом, ты будешь всегда молодой.

— Что же мне — стать к станку, ближе к народу? — спросила Валентина, язвительно кривя губы.

— Вовсе не обязательно. Ты должна отбросить заносчивость, грубость. Уважай товарищей, тогда и они тебя будут уважать.

— Такая уж я уродилась! — запальчиво бросила она и отвернулась.

Тоня вышла из конторки, и Яша Зайцев, ожидавший ее в цехе, спросил тоном заговорщика:

— Ну?

— Дай Наташе поручение: взять шефство над Валентиной.

— Это исключено, — отрезал Яков. — Они непримиримы, как два одноименных полюса в электромагните.

— Непримиримы! — вскипела Тоня. — А еще комсорг! — она поглядела на озадаченное лицо Якова, на его собранные к переносью светлые брови и тихо рассмеялась. — Дай им одну работу… скажем, пропаганду передового опыта.

— А пожалуй — интересно, — воскликнул Зайцев, и в его глазах блеснуло лукавое выражение.

Наташа наотрез отказалась от нового комсомольского поручения. Она приводила десятки доводов, казалось, один убедительнее другого, но комсорг был неумолим. Тогда Наташа пошла жаловаться к парторгу.

Тоня, затая улыбку, ответила:

— Задание, Наташенька, серьезное. Надо взяться за работу по-настоящему.

Наташа, застеснявшись, сказала:

— Яков не понимает… Вам я могу сказать, Антонина Сергеевна. Дело в том, что… Валентина считает меня своей соперницей… Она неравнодушна к Глебу.

— А ты?

— Что я?

— Ты тоже считаешь ее своей соперницей?

— Да что вы! — передернула плечами Наташа. — Разве я такая глупая, как Валька?

— Ну так тем более тебе надо взяться за эту работу.

Наташа безнадежно махнула рукой. Проходя мимо Зайцева, она окинула его гневным взглядом. Яша склонился к станку, чтобы не рассмеяться.

«Придумал!.. Будто кроме меня никому нельзя было поручить это дело…» — негодовала Наташа.

Прозвенел электрокар. Наташа шагнула в сторону, обернулась. Полнолицая подсобница приветливо махнула ей рукой.

— Прыгай, Наташа! Везу вам шестеренки.

Наташа вскочила на площадку электрокара, ухватилась руками за тугое плечо девушки. В широко расставленных, серых, удивительно чистых глазах подсобницы мерцало выражение простодушного восхищения.

— Чему обрадовалась, майское солнышко? — без улыбки спросила Наташа.

— Как же! Прошлое воскресенье в клубе вы участвовали в «За тех, кто в море!» Вы играли Горелову. Здорово! Я слез не могла унять и все время повторяла: «Так его, негодяя, так! Пусть не заносится, не обманывает!» Это я про Боровского-то.

Наташа покраснела. В словах девушки чувствовалась искренность.

— Не зови меня «вы». Тебе сколько лет?

— Шестнадцать исполнилось. Семилетку окончила и сюда.

— А я на два года старше. Тебя как звать-то?

— Майя. Первого мая родилась, вот родители и записали.

Она остановила электрокар и стала ловко сгружать шестеренки.

— Значит, не ошиблась я, назвав тебя майским солнышком, — тихо, как бы про себя, произнесла Наташа. — Ты комсомолка?

Девушка смущенно потупилась:

— Нет.

— Хочешь токарному делу учиться? — спросила вдруг Наташа, заглядывая в глаза подсобнице. Она давно уже подумывала над тем, чтобы взять в ученицы какую-нибудь шуструю девчонку. Ей страстно хотелось поделиться своим опытом, она ощущала в себе потребность быть опорой, примером, строгой и доброжелательной наставницей.

— Ну, поступишь ко мне в бригаду?

Майя выпрямилась, откинула назад тыльной стороной руки русую прядь волос.

— Правда? Возьмете? — дрожащим и уже ликующим голосом проговорила Майя. — Я же ничегошеньки не умею.

— Научу. Ну так скажи: пойдешь?

— Полечу! — громко ответила Майя и, обняв ее шею, крепко поцеловала в губы.

«Вот это шефство! — подумала Наташа, довольная веселой, душевной подсобницей. — Все просто, ясно… А с Валентиной… не знаю, как быть».

Из конторки вышла Валентина с пачкой нарядов. «Сейчас самое удобное время…» — подумала Наташа, вспомнив о неприятной нагрузке, данной ей комсоргом. Она впервые почувствовала почти физически всю тяжесть этого слова «нагрузка».

— Валя, — сказала Наташа просто и со смелой доверчивостью Глянула ей в глаза. — Давай сделаем с тобой доску учета соревнования. Будем ежедневно записывать показатели. Интересно ведь, правда?

Валентина отвела взгляд, поджала губы.

— Н-не знаю… А что я должна делать?

— Устройство доски я беру на себя. А ты будешь узнавать у Аннушки результаты выполнения плана и заносить их на доску.

— Ладно, — бросила Валентина и прошла дальше. Наташа вынула платок, вытирая вспотевший лоб.

* * *

В тот самый день, когда решался вопрос: которая из бригад — наташина, Якова или Глеба займет первенство в соревновании за звание «лучшей комсомольской бригады цеха», Клава не вышла на работу. Девушки поминутно оглядывались на дверь, надеясь, что вот-вот засинеет берет, ветром пронесется по цеху Клава и встанет к своему станку.

Но тщетно. Станок Клавы сиротливо и недвижно стоял слева от станка Наташи.

Наташа кусала губы, нервничала: они рисковали отстать от других бригад на целое сменное задание по дискам сборного шкива редуктора.

Две девушки-подсобницы подвезли на электрокаре ящик с заготовками.

Прошла Аннушка и, взглянув на смущенные, беспокойные лица девчат из бригады Наташи, затем переведя взгляд на станок Клавы, все поняла без слов. Она подошла к Зайцеву.

— Сегодня не вышла Клава Петряева, — сказала она, показывая на бездействующий станок. — А нас режут диски шкива редуктора. Поставь кого-нибудь на диски. Выработку запишем твоей бригаде.

— Ладно, — ответил Яков, не обращая внимания на последние слова мастера. — Я сам сделаю.

Он до обеда работал в бригаде Наташи. Девчата шушукались, лукаво посматривая на сосредоточенно склонившегося над станком Зайцева.

— Наташе первенство уступает, — проговорила Зоя Рыбалко, усмехаясь.

— Благородный рыцарь! — язвительно отозвалась Гульнур, поиграв ямочками на щеках.

— А так вовсе и не интересно! — обиженно зачастила Зоя. — Побеждать, так без всякой скидки. По-честному!

Наташа работала, не отрывая взгляда от резца, купавшегося в светлых кудрях стружки.

В обеденный перерыв в цехе появилась Клава.

Она подлетела к Наташе, засмеялась вкрадчиво и натянуто, будто знала заранее, что никто ей не поверит, но ничего не поделаешь — раз уж так случилось.

— Вы на меня, верно, обижаетесь, девчонки… А я не виновата! Вот честное слово, не виновата! Мать заперла дверь и ушла. Я проснулась и до сих пор металась, как лиса в клетке.

— Врешь, — тихо проговорила Наташа, сдерживая гнев, — ты прогуляла.

— С кем?

— Ты прогуляла половину рабочего дня и сорвала нам первенство.

— Да что вы, девчонки. Разве я хотела…

Зоя и Гульнур, перебивая друг друга, стали укорять подругу.

— Бессовестная! Целый месяц соревновались, старались изо всех сил и вот на тебе! — в последний день все испортила.

— Сколько мы с тобой возимся, Клава, терпенье лопается!

Клава вспыхнула, полные губы перекосила страдальческая гримаса, и из глаз побежали слезы.

— И вдобавок ко всему — говоришь неправду, — пристально вглядываясь в Клаву, сказала Наташа.

Клава, закрыв руками лицо, снова громко всхлипнула.

— Хватит! — отрезала Наташа. — Иди к Ивану Григорьевичу и доложи, что ты совершила прогул.

Теперь уж Клава заплакала в голос, припав к круглому плечу Гульнур. Гульнур растерянно и жалостливо заморгала глазами, готовая заплакать вместе с Клавой…

После смены, когда на производственном совещании Добрывечер объявил итоги соревнования и первенство было присвоено бригаде Наташи, девчата, словно оговорившись, поднялись с мест.

— Неправильно! — крикнула Зоя.

— Не заслужили мы первого места! — сдавленным обидой голосом поддержала Гульнур.

Добрывечер вопросительно посмотрел на парторга.

— Что я слышу? Отказываются от первого места? По-моему, такие ненормальные только в нашем цеху.

— Дайте слово! — попросила Наташа, поднимая руку.

Она глубоко дышала. На смуглом открытом лице сменялись выражения затаенной досады и решимости.

— Мы боролись за первенство. Высокая это честь — быть первыми. Но незаслуженной чести мы не хотим!

— Почему незаслуженной? — спросила Тоня.

— А вот почему: во-первых, Яков диски шкивов записал не себе, а нам. Во-вторых, в нашей бригаде сегодня совершила прогул Клава Петряева.

Стало тихо. Клава судорожно всхлипнула и закрыла руками лицо.

Первенство в соревновании было присуждено бригаде Зайцева. Тоня вручила ему алый вымпел с золотой надписью: «Лучшая комсомольская бригада второго механического цеха».

Глава семнадцатая

Булатов приехал на завод через неделю после окончания испытания головного комбайна. На заводском дворе рядом с бронзовой фигурой Ильича стоял фанерный щит с текстом телеграммы министра, поздравлявшего коллектив с первой крупной победой.

— Телеграмма хорошая, — сказал Булатов сопровождавшим его Мишину и Гусеву. Они с удовлетворением заулыбались.

— Да только пора бы на этот щит поместить что-нибудь поновее!

Мишин и Гусев от неожиданности остановились. Улыбки на их лицах исчезли.

— Семь дней любоваться прежними успехами — роскошь непростительная! — продолжал Булатов. — Или, быть может, устарел щит, а делами вы ушли вперед? Порадуйте! Но лозунги должны опережать дела, запомните.

— Вы правы, товарищ Булатов, — хрипловатым голосом ответил Мишин. — Недельку мы протоптались на месте. Глухариный ток был, а не работа.

— А вы, товарищ Гусев, почему не мобилизуете коммунистов на выполнение новых задач? Или вы тоже… «протоковали»?

Гусев на мгновение скрестил взгляд с Булатовым, и секретарь обкома увидал в его табачных глазах не то растерянность, не то обиду.

— Как раз неделю тому назад партком принял решение, Камиль Хасанович, — ответил Гусев, косясь на директора.

— И аккуратно подшили его в папку! — заметил Мишин, повернувшись к Гусеву.

— Ты член партийного комитета, а сам первый не выполняешь его решение, — с глухим раздражением сказал Гусев. Под глазами его чуть желтели обвислые мешки, прошитые тонкой строчкой морщин. — Мы обязали тебя подготовить задел деталей для сборки, обеспечить бесперебойное снабжение…

— Знаю, давно уже установлено тобою разделение труда: твое дело обязывать, мое — выполнять. Но ты забыл, что должен помогать мне претворять в жизнь решения парткома.

Булатов из-под насупленных бровей зорко глядел на них и думал:

«Трудно уже им шагать рядом, Гусев стал все чаще сбиваться с ноги».

— А директор прав, — сказал Булатов, обращаясь к Гусеву. — Всякий знает, что принять решение — полдела, надо еще организовать его выполнение.

— У нас много времени отняла подготовка к перевыборам, — сказал Гусев каким-то вконец потускневшим голосом.

«Вряд ли тебя изберут вновь…» — подумал Булатов и быстро спросил:

— Когда собрание?

— Сегодня, в семь вечера.

— Приду, — сказал он твердо и, взяв директора за локоть, повел его по сборочному цеху. Гусев, сутулясь и зябко поеживаясь, пошел сзади.

Яркие коробки самоходных комбайнов длинным караваном растянулись вдоль цеха. На стенде конвейера собирали новый хедер. Электрокары, сигналя, подвозили вентиляторы, клавиши молотилок, конические шестерни.

Одним из электрокаров управляла молодая девушка с густым пламенем волос, падавшим на худенькие, совсем еще детские плечи. Сверху, высунувшись из кабины мостового крана и медленно паря под стропилами цеха, ей что-то кричал крановщик.

— Катюша! Какие сегодня лекции?

— Надо самому знать — это не меню в столовой!

— Я потерял расписание. Ну скажи, Катюша!

— Теоретическая механика, сопромат и черчение!

— Спасибо!

Он закивал вихрастой головой и быстро уплыл в другой конец цеха, по-птичьи высматривая кого-то из сборщиков.

— С молодыми работать хорошо, — засмеялся Булатов, — сам молодеешь.

— Хорошо! — подтвердил Мишин.

— Как думаете шагать дальше? — внимательно щурясь, спросил Булатов.

— Широко шагать, Камиль Хасанович. К мелкому шагу непривычны. Сейчас готовим первую серию. Пока еще учимся работать по графику, а скоро объявим график непреложным законом.

— Правильно. Над этим партийной организации надо работать теперь денно и нощно. График!

У крайнего голубого, как весеннее небо, комбайна стоял на стремянке Ибрагимов, выводя аккуратными красными буквами прямо на капоте бункера: «Товарищи! Повысим напряжение в труде. Дадим в ноябре первую серию!»

— Вот каким лозунгом надо заменить на щите ту, поздравительную, телеграмму министра, — сказал Булатов Гусеву и, повернувшись к Ибрагимову, спросил:

— А зачем вы, молодой человек, пишете прямо на комбайне?

Ибрагимов не без испуга взглянул на секретаря обкома, потом в его черных глубоких глазах сверкнула лукавая уверенность.

— Нагляднее. А потом, пусть колхозники знают, что нелегко нам дались эти самоходы. Напористее работать будут!

— Верно, — улыбнулся Булатов. — Ну, а у вас все работают напористо?

— Какое там! — тряхнул кистью Ибрагимов. — Отдел снабжения взять. Первую половину месяца у них сырой воды не допросишься. Зачем ни придешь — нету, ожидаем поступления. Либо пачку телеграмм покажут: вот, дескать, все меры нами приняты, — не шлют. Но ведь телеграммы на комбайн не поставишь. А в последних числах, когда «дожимается» программа, Миловзоров и его братия достанут вам все, что хотите. Вот до чего противный народ эти миловзоровцы, глаза бы на них не смотрели!

Булатов долго беседовал с Ибрагимовым.

* * *

Прения были жаркие.

Чардынцев видел, как рдело острое лицо секретаря: коммунисты резко критиковали партийный комитет и больше всего — Гусева.

В президиуме сидел Булатов, внимательно слушая каждого оратора. Он весь день провел на заводе — беседовал с рабочими, инженерами и даже, к удивлению многих, добрый час провел в бухгалтерии.

В выступлениях делегатов партийной конференции часто упоминалась фамилия Чардынцева. Люди приводили его в пример, хвалили за страстность, напористость, умение «зажечь в человеке огонек».

Чардынцев встретился взглядом с Мишиным. Улыбчивые глаза директора, казалось, говорили: «Поздравляю, Алексей! Оценили тебя коммунисты. А нас с Гусевым ругают. И поделом!»

На трибуне стоял Бакшанов.. Волнистая прядь чуба закрывала половину лба. Широко расставленные карие глаза смотрели с непримиримой упрямостью. «Горяч», — молчаливо заметил себе Чардынцев.

— Доклад товарища Гусева был неторопливый, спокойный, уравновешенный… Такой… что и не хочешь спать, а уснешь. А нам ли до спокойствия, нам ли до безмятежного сна сейчас, товарищи?

Мы дали первый комбайн, а теперь на повестке дня — серия! Серия! — повторил он, выбросив вверх увесистый кулак. — А все ли знают, что это значит? Это значит — долой штурмовщину, долой кустарщину из всех отделов и цехов! — Бакшанов круто повернул голову к президиуму. — У меня вопрос к хозяйственному и партийному руководству завода: сколько вы еще собираетесь терпеть на посту главного технолога Сладковского?

— Говорят, вы хотите его выжить? — бросил реплику Гусев, будто загораживаясь ею от негодующего вопроса Николая Петровича. Бакшанов глядел на Гусева с нарастающим негодованием.

— Да! И не только я, а и весь отдел.

— Весь завод! — крикнул кто-то из делегатов.

— Но он пользуется, — продолжал Бакшанов, — бог знает за какие заслуги вашей охранной грамотой. Вы ослеплены его дутым авторитетом. А он губит дело!

— Вы хотите поставить своего любимца Рубцова главным технологом! — выведенный из себя, с запальчивостью бросил Гусев и поглядел на делегатов, ожидая спасительного смеха, но никто не смеялся.

Николай Петрович помолчал. Густой темный чуб подчеркивал внезапную бледность его лица.

— Это не ново, — сказал он тихо. — Это нашептал вам Сладковский.

Бакшанов вдруг повысил голос, в котором слышались гнев, обида и твердая, непоколебимая уверенность в своей правоте. — А я скажу громко и здесь, в присутствии всех, не боясь, что меня обвинят в нескромности. — Да! Я хочу, чтобы Рубцов стал главным технологом! Потому, что не могу видеть, как болтается в ногах Сладковский, мешая двигаться. Потому, что Рубцов — талантливый инженер!

Делегаты конференции гулко захлопали в ладоши, потом зашумели разными голосами, и председатель не решился взяться за звонок.

— Правильно, Бакшанов!

— Какую деталь ни возьми, — оснастки нет!

— Заявки целый месяц лежат на столе у Сладковского, дожидаясь резолюции!

Булатов пригнулся к Мишину:

— Глас народа — глас божий.

На красных, словно бы раскаленных, щеках Мишина бугрились желваки.

— Долго возились мы с главным технологом. Поправку делегатов принимаю, Камиль Хасанович, — сказал он твердо.

Улыбка Булатова стала шире и светлее:

— Ну-ну, — мотай на ус.

Коммунисты говорили о запущенности партийно-массовой работы, о частых авралах вместо работы по графику, о слабом внедрении опыта передовых стахановцев. «С Рубцовым Мишин ошибся, — думал Чардынцев, — и я не разглядел его как следует. Надо бы посоветоваться с инженерами. Бакшанов, вон, за него горой стоит».

Алексей Степанович сидел в самой середине зала, в двадцатом ряду: так удобно воспринимать не только слова выступающих, но и реакцию партийной массы.

— Смелость Бакшанова казалась руководителям простоватостью, а вкрадчивая осторожность Сладковского — мудростью! — сказал инженер Сурков кому-то сидевшему с ним рядом.

«Верно! — удивился Чардынцев. — Я тоже не сумел разглядеть ни первого, ни второго…»

— Гусев после войны стал похож на зеркального карпа, которого пересадили в озеро, где нет щук: измельчал, — бросил кто-то сзади, и Чардынцев снова удивился меткости сравнения.

Потом выступил Булатов.

— Я получил заявление от одного товарища и, прежде чем дать ответ, решил посоветоваться с вами, — Булатов вынул из кармана несколько листов бумаги, сложенных вчетверо. — Автор заявления указывает на политические ошибки коммуниста Чардынцева.

В зале установилась напряженная тишина. Гусев побагровел и смотрел на свои вытянутые над алой скатертью стола руки с длинными, мелко дрожавшими пальцами.

— Ошибка первая, — продолжал Булатов, — сосредоточил огонь критики против лучшего стахановца Глеба Бакшанова…

Зал взволнованно зашумел.

— Вторая: обозвал оппортунистами двух членов партии.

— Кто это писал? — крикнули из зала.

Гусев поднял голову, глянул в многоликую глубину зала.

— Писал я, — сказал он.

Холодным ветерком пробежал шопот.

На сцену вышел Петр Ипатьевич. Седые усы его обиженно топорщились.

— Вот что я тебе скажу, Федор Антонович. Напрасно ты выступил моим заступником. От такой защиты отказываюсь!

Прозвучали аплодисменты.

— Поначалу, верно, я обижался на товарища Чардынцева, а потом понял: прав Алексей Степанович. Почему? Последние десять дней каждого месяца в цеху начинается «выколачивание программы любой ценой», летят государственные рубли — «сверхурочные», «аккордные», а рабочие в шутку их называют «штурмовые». А мы, коммунисты? Почему мы терпели такое безобразие? Свыклись, плелись в хвосте. Чья же тут ошибка, Федор Антонович? Чардынцева, который — спасибо ему! — правду нам в глаза сказал, или наша с тобой, товарищ секретарь?

И с Глебом, внуком моим, ты не прав. Издалека тебе видны были только его рекорды, а если бы ты почаще заглядывал в цех, ты увидел бы, что он идет по другой дорожке.

А главное — как покончили мы со старым производством, администрация стала переводить людей в другие цехи, и под конец осталось у нас всего два коммуниста. Почему допустили мы, чтоб остался цех без партийной организации? Ошибка это? Ошибка! Это же все равно, что цемент из фундамента станка выкрошить.

Нет, Федор Антонович, тут ты напутал сам. И крепко напутал!

Петр Ипатьевич пошел на свое место под одобрительные взгляды и возгласы делегатов.

— Я думаю, что вопрос ясен? — спросил Булатов.

— Ясен! — хором ответил зал.

Чардынцев снова, как впрочем много раз за свою жизнь, убеждался в великой силе и мудрости партийного собрания — этого коллективного советчика и наставника.

В своем коротком слове Булатов сказал, что главным пороком в работе партийного комитета и его секретаря была наивная вера в магическую силу резолюции.

— Товарищ Гусев серьезно не вникал и не знал порученное ему партией дело. Он уподобился тому «герою», о котором писал Салтыков-Щедрин:

«Он не был ни технолог, ни инженер. Он ничего не знал ни о процессе образования рек, ни о законах, по которым они текут вниз, а не вверх, он был убежден, что стоит только приказать, от сих мест до сих — и на протяжении отмеренного пространства, наверное, возникнет материк, а затем попрежнему и направо, и налево будет продолжать течь река».

Собрание засмеялось. Лицо Гусева расцветилось багровыми пятнами. Он низко опустил опушенную сединой голову. Чардынцев услышал, как кто-то сзади, вздохнув, сказал:

— Учиться ему надо. Старым багажом сейчас не проживешь.

«Учиться, — подумал Чардынцев. — Каждый день, каждый час учиться у жизни, у этих людей, создающих не только самоходные комбайны, но и нечто несравненно более ценное — вечно обновляющийся опыт строительства коммунизма».

Гусева включили в список для тайного голосования, но в партком он не прошел: за него было подано наименьшее число голосов.

На следующий день члены нового партийного комитета избрали секретарем Чардынцева

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

Поздно вечером в партком пришел Яша Зайцев. Он знал, что Чардынцев в эти часы бывает один: читает газеты и журналы, составляет конспекты докладов либо набрасывает план работы на завтрашний день.

— Можно? — спросил Яша, просунув в дверь свою белокурую голову и обежав всю комнату глазами.

— Проходи, — кивнул Чардынцев. Яков был чем-то подавлен. Он ворошил рукой волосы, мялся, не решаясь начать разговор.

— Что не на танцах? — спросил Чардынцев, не отнимая глаз от бумаг: он заметил смущение Якова и теперь боялся его «вспугнуть». — Я как-то выговаривал вашим комсомольцам, что они рано в старички записались: по три часа сидят на собраниях, жуют скучную окрошку из цитат и старых примеров. Ну так они теперь в другую крайность ударились — по вечерам только и дела, что танцы и танцы. Может, это я брюзжу по старости, а? — Чардынцев вскинул глаза на Якова и снова убедился, что комсорг сегодня «не в себе». Зайцев отчаянно теребил бахрому скатерти, не зная как начать.

Чардынцев встал, вышел из-за стола, взял Зайцева за плечи и усадил на диван.

— Слушаю, Яша, — сказал он, присаживаясь рядом и не снимая руки с плеча юноши.

— Алексей Степаныч! Я много читал и много слышал о старых большевиках. Они кажутся вылитыми из чистой стали. — В глазах Яши было смятение. — Но почему мы, рожденные после Октября, несем еще на себе язвы капитала?

— Постой, постой, Яша, выражайся определеннее. Во-первых, кто это — мы? А, во-вторых, что это за язвы? — с улыбкой проговорил Чардынцев.

— Ну вот… хотя бы Глеб. Возомнил себя единственным героем, не помогал комсомольцам, не считался с мнением товарищей. Язва это?

— Так. Ну, Глеб. Но ведь ты сказал — мы, — уже смеясь глазами, выпытывал Чардынцев.

— И я тоже, — продолжал Яков, волнуясь еще более. — Ведь ревность. — постыдное чувство, свойственное людям капитализма, так? А я ревную… Наташу к Глебу. Страшно даже как! Вот увижу их вдвоем и меня будто током бьет…

Он опустил голову, и на его юном, покрытом светлым пушком лице проступила гримаса страдания. Над бровями блестел пот.

Чардынцев задумался. Веселое настроение одним ударом вышибла эта страдальческая гримаса на юном лице. Яков пришел к нему с самыми сокровенными мыслями, пришел за советом. Это взволновало и озадачило самого Чардынцева.

— Видишь ли, Яша, — сказал он после продолжительного молчания, — думается мне, что диагноз твой слишком строгий. Никаких «язв», конечно, ни у тебя, ни у Глеба нет. Что же есть? Есть неправильное, несознательное отношение Глеба к коллективу, к своим товарищам. Стало быть, с ним надо больше работать тебе, комсомольскому организатору, воспитывать его, помочь ему стать настоящим комсомольцем.

Яков смотрел на него таким внимательным, доверчивым, открытым взглядом, что Чардынцев боялся не только неверного слова, но и неточной интонации, выражения лица.

— Что касается второй «язвы» — то я, брат, плохой советчик, — вздохнул он. — Ревность, конечно, нехорошее чувство, ревновать — удел слабых, жестоких и мелких людей. Но у тебя, Яша, мне думается, другое. Тебе страшно за свою любовь. Я где-то читал. Погоди, кажется у Степана Щипачева… Ну да! «Строки любви». Замечательный цикл стихов! Так вот там есть такие слова:

Уж видно, чем любовь сильнее,

Тем за нее страшнее нам…

Понял? Это не ревность, нет! Это страх.

Следовательно, что? Не надо дать страху оседлать тебя.

Чардынцев встал и как всегда, когда он бывал взволнован, тяжело зашагал по комнате.

— Человек должен быть выше страха! Если Наташа тебя любит, — никакой Глеб тебе не страшен, а если не любит, — тут уж и страшиться незачем.

— Да ведь как узнать точно, Алексей Степаныч, любит она меня или нет? — спросил Яков и вскочил с дивана, точно его подбросили пружины.

— Сиди, сиди! — ласково прикрикнул на него Чардынцев, продолжая ходить по кабинету. — Тут, конечно, контрольно-измерительных приборов не существует. По-моему, тебе надо выбрать время и место и, как говорится, сразу взять быка за рога: «Наташа! На повестке дня, мол, один вопрос…»

— Состоялось! — с горькой иронией вымолвил Яков.

— Что состоялось? — не понял Чардынцев.

— Обсуждение этого вопроса.

— Ну и как? Что сказала Наташа?

Зайцев скривил губы и ответил с подавленной обидой:

— Предложила вопрос с обсуждения снять, как плохо подготовленный.

— Да, ответ неопределенный, — покачал головой Чардынцев и вдруг, будто убеждая сам себя, торопливо и весело загремел басом: — Ну и что же? Замечательно! Честное слово, замечательно! Наташа как бы говорит: «Рановато, брат. Надо еще посмотреть, чего ты стоишь». Теперь, Яков, все зависит от тебя. Факт!

— Вы так думаете, Алексей Степаныч?

Снова словно бы ветром подняло Зайцева с дивана.

— Не думаю, а уверен, козел ты бодатый! Такая девушка, как Наташа, может полюбить только человека с большой душой. Вот ты и заслужи ее любовь!

Чардынцев удивился перемене, происшедшей с Зайцевым. Он весь засветился, засиял, как молодой месяц в чистом вечернем небе.

— Ну, Алексей Степаныч, вы теперь услышите про Якова! — сказал он тихо.

Домой они пошли вместе.

Зычно прозвучал гудок, поглотив на несколько секунд все остальные звуки, и сразу, как по команде, стал затихать разноголосый шум производства. Выключались электромоторы, останавливались станки. И вдруг наступила тишина. Кто-то обронил ключ, в самом дальнем углу цеха тоненько прозвенел девичий смех, и оттого тишина казалась еще более глубокой.

В этот тихий обеденный час и пришел во второй механический Яша Зайцев. Он три дня занимался на семинаре агитаторов при парткабинете завода. Девушки оживились, едва приметили его невысокую коренастую фигуру.

— Здравствуй, Яшенька!

— Ой, похудел как! Не иначе — влюбился.

Яша старался придать серьезное выражение своему лицу, но губы, щеки и даже брови боролись с рвущимся наружу весельем.

— Здравствуйте, девчата. Влюбился, ага, угадали. И вся беда в том, что у меня есть соперник — Глеб.

Глеб стоял у станка, разговаривая с Наташей. Услыхав свое имя, он громко спросил:

— В чем дело? Почему меня склоняют?

— Никто тебя не склоняет, ты сам влюбился, — так же громко ответил Яша. Все рассмеялись.

Глеб почему-то быстро взглянул на Наташу. Она отвернулась.

— Понятно! — усмехнулась Клава Петряева, перехватывая взгляд Глеба и не без ехидства кривя тонкие — ниточкой — губы.

— И ничего не понятно! Вовсе не та, на кого вы намекаете, — сказал ей Яша.

— Кто же? — спросили все разом.

Наташа, заблестев глазами, пристально глянула на Зайцева.

— Есть такая девушка, — уклончиво ответил Яша.

— Кто же?

— Не томи! — не унимались девчата.

Яша вытаращил глаза и громко проскандировал:

— Ра-ци-она-ли-за-ция!

Девушки снова расхохотались. Все знали пристрастие Глеба и Якова к рационализаторской работе.

Особенно раскатисто смеялась Наташа: шутка разрядила появившуюся было настороженность. Глеб молча улыбался.

— Девчата! — уже серьезно произнес Зайцев. — Я ведь пришел не зубы точить, а беседу проводить. Собирайте-ка народ!

Девушки мигом рассыпались по цеху, приглашая рабочих послушать беседу Зайцева.

Яша был одним из лучших комсомольских агитаторов, и его любили слушать не только молодые рабочие. Все собирались к середине цеха, где стоял длинный стол контролеров ОТК.

Места с обеих сторон стола были свободны: их неизменно занимали старики. Молодежь стояла позади: девчата — в обнимку, а парни — рядом.

— Товарищи! — начал Яков, обводя всех своими лучистыми глазами. — Беседа сегодня будет необычной. Прошлый раз о Конституции СССР говорил я, а вы слушали. Теперь же мне хотелось бы, чтобы говорили вы.

Девушки смущенно переглянулись. Старики хитровато ухмылялись: Яша сызнова что-то выдумал.

— Пусть каждый расскажет, что дала ему наша Конституция. Это будет интересно и очень наглядно. Сначала, думается мне, надо дать слово деду Ипату.

Молодежь захлопала в ладоши:

— Просим!

Дед Ипат потрогал рукой седые усы, медленно сказал:

— С молодых надо бы начать… Молодежь нынче застрельщик.

— Просим! — еще настойчивее закричали вокруг.

Дед Ипат задумался.

— В памяти моей немало отложилось, — начал он, — оттого и речь что стружка за резцом побежит. Ну да не пеняйте, — сами вызвали.

Молодежь теснее сгрудилась вокруг деда Ипата, вслушиваясь в его глухой голос:

— На Путиловском существовала подпольная большевистская организация. Были в ней люди опытные, не раз побывавшие в царских тюрьмах. Сбавит, бывало, хозяин расценки либо обсчитают десятка два рабочих — глядишь, — уже как голуби по цехам листовки летают.

Иной раз придет в цех незнакомый человек и начнет речь говорить: «Рабочий класс должен повести народ к свободе, надо готовиться к вооруженной борьбе».

Агенты охранки, конечно, зашебуршат, станут протискиваться к смелому человеку, бросающему в народ слова правды. Да не тут-то было! Путиловцы не выдадут. Так, тесно окруженный рабочими, и уходил, куда надо, большевистский агитатор. Тепло становилось на душе от мысли, что есть сила, идущая поперек зверству капитала, есть люди, не жалеющие жизни своей в этой борьбе.

И все-таки сам я стоял как-то в стороне. Темный был, что кузнечный мех. Закоптила мне мозги старая, батькой и дедом завещанная рабская жизнь. Боролся я тоже! Да только за кусок хлеба. Иного на себя не брал: боялся оставить семерых ребят на попеченье тетки Голодухи.

Как-то раз нашел я в своем верстаке листовку. Слова в ней горячие, верные. И подпись: Петербургский комитет РСДРП.

Испугался я. Что, думаю, как найдут у меня эту листовку? Не миновать страшной беды. Порвал я листовку на мелкие кусочки. На другой день, гляжу, в верстаке новая лежит листовка. Злость меня разобрала: «кто это мне подбрасывает их?» — думаю.

А соседом моим по станку был токарь Михайло Иваныч. Вы уж догадались, верно, что это и был Михайло Иваныч Калинин. Я его в ту пору Михайлой звал. Подхожу к нему с зажатой в кулаке листовкой, спрашиваю:

— Твоя работа?

А у самого злость так и кипит. Он поглядел на меня, маленько подумал, будто решая — стоит ли быть со мной откровенным, и тихо ответил:

— Моя.

— Что ж ты, — говорю, — такой-разэдакой, погибели моей хочешь? У меня семеро птенцов, не кукушкиных детей, а своих, кровных, и все голодные!

— Твои ли одни дети голодные, Ипат? — спросил Михайло Иваныч и поглядел так, будто увидал во мне другого, совсем не того, за кого он меня принимал.

— Мне до других дела нет! — бросил я в запальчивости.

— Так… — спокойно отозвался Михайло Иваныч. — В одиночку живешь… аккурат так, как хозяевам и нужно, чтоб мы жили. А путиловцы живут по-иному, по-рабочему — плечом к плечу! — закашлял Михайло Иваныч — болел он в ту пору — и пошел к точилу, оборвав со мной разговор.

Назавтра иду на работу, думаю, опять подложил мне Михайло листовку. Открываю верстак — пусто, листовки нет. И дивно, обида меня взяла: не доверяет, не за того человека меня принимал! И вспомнил я его слова: «В одиночку живешь… А путиловцы живут по-иному, по-рабочему — плечом к плечу!»

Это я-то, Ипат, не тот человек, на кого можно положиться? Это я-то живу не по-рабочему?!

Каждое утро кидался я к верстаку — нет ли листовки? Нет! Эх, мать честная, какая меня обида тогда разбирала!..

Молчит Михайло Иваныч, не глядит в мою сторону. И я, что воробей, нахохлился.

Однажды нагрянули в цех жандармы. Схватили Михайлу Иваныча и давай ему руки назад крутить. Рабочие выключили станки, сбежались. Я рванулся к Михайле Иванычу, — будто мне крутым кипятком душу ошпарило.

— Зачем руки ломаете? Ироды! — крикнул я, не помня себя. Жандармы повернули ко мне головы. Стало тихо.

Примолкла рабочая братва — думали, и меня жандармы заграбастают.

А Михайло Иваныч, пересилив боль, сказал:

— Ипатий наш… Умом тронутый… Чего с него спрашивать!

Рабочие, смекнув в чем дело, подхватили:

— Больной!

— По многодетности только и держат.

Михайлу Иваныча увели. А я стоял и плакал. Не стыдно мне было плакать!

Высмотрел я нужного человека — из тех, кто к Михайле Иванычу приходил, и попросил работы. Дали мне дело: листовки, подпольные газеты среди рабочих распространять. Вот оно как, браточки мои! — Дед Ипат выпрямился, развернул широкие плечи. В гущине бороды сверкала улыбка. — Что дала мне наша Конституция? Жизнь дала, светлое счастье! Внук у меня — главный конструктор, правнук — Глебушка — по моей специальности пошел — токарем…

Дед Ипат завистливо оглядел молодежь. — Вам, молодым, — легко, вольготно. Сколько дорог впереди расстилается — шагай по любой!

Яша Зайцев с задором поглядел на комсомольцев:

— Ну, молодые, откликайтесь!

Наташа сидела задумчивая, быстро перебирая пальцами косу.

Поднялся Сережа Поздняков.

— Город наш не такой уж большой. Обыкновенный город. И вот идешь по улицам, видишь — тут строят огромный театр, там — многоэтажный, на целый квартал, дом, одевают в бетон берега реки, разбивают сады, асфальтируют дороги. Стоит не побывать месяц-другой на какой-нибудь улице, глядишь — уж вымахнул красавец-домина там, где недавно был пустырь, мягко шуршит по асфальту голубой троллейбус. И так становится весело на душе. Идешь и улыбаешься прохожим. Ведь это все — наше!

— Очень хорошо! — сказал Яша и взглянул на часы. — До гудка осталось десять минут. Сережа, принеси-ка гитару. Я спою новую песенку про наш цех.

Сережа вынес из конторки ОТК гитару.

Взяв аккорд, Яша начал:

Ходила вдоль по цеху

Не шутка, не потеха,

Не сказка и не тайна,

А… звездочка комбайна.

Он защипал струны отрывистым, быстрым перебором:

От Глеба до Павлина,

От Коли до Устина,

От Аннушки к Назару,

От Васи к Елизару,

От Клавы до Наташи

И… вновь вернулась к Яше!

Песенка была до того неожиданна, что в первую минуту все молчали, удивленно глядя то на Зайцева, то на Добрывечера, стоявшего в стороне. Потом разом прорвался дружный хохот.

А Яша, выждав, покуда наступит тишина, продолжал:

Сто раз она с начала

У всех перебывала.

Он перевернул гитару и хлопнул по ней рукой:

Попался ей навстречу

Начцеха Добрывечер.

И молвит она с горя:

«Родной Иван Григорьич!

Станки бы так расставить,

И цикл бы так направить,

Чтоб мне не возвращаться,

Сто раз бы не встречаться —

Гитара волчком завертелась в воздухе, потом легла на бедро Зайцева и пошла сыпать дробью переборов:

С Клавой да с Павлином,

С Глебом да с Устином,

С Аннушкой, с Назаром,

С Васей, с Елизаром,

С Яшей да с Наташей!

Так вот она какая —

Упрямая, литая,

Не сказка и не тайна, —

Звездочка комбайна!»

Он взял бурный, торжествующий аккорд.

Гудок поглотил последние слова песни. Рабочие расходились возбужденные. В этот день курилка пустовала…

Добрывечер смотрел на длинные ряды станков.

Обида от насмешливой песенки Зайцева улеглась. Но в ней, в этой песенке, была умная и неожиданная мысль: ведь и звездочка, и шкивы редуктора, и сотня других деталей много раз переходят от одного участка к другому и снова возвращаются. В этом движении, запутанном и сложном, казалось, был точно продуманный цикл. Но теперь, приглядевшись, Добрывечер понял, что эта старая обветшалая технология порочна в своей основе. Она отнимает у людей много лишнего времени, затрудняет контроль.

И если перестроить технологию так, чтобы в каждой бригаде был свой завершенный цикл, дело пошло бы куда быстрее.

«Ну и Яков! Башковитый выйдет инженер из этого хлопца!» — с удовольствием подумал Добрывечер и быстро зашагал к конторке.

Глава вторая

Чардынцев сидел у Мишина, когда в кабинет вошел высокий, с заметной сутулостью пожилой мужчина. Это был Губачев, заместитель директора соседнего тракторного завода. Он просил у Мишина взаимообразно на пять дней двести штук стальных труб «сорок четыре на пятьдесят».

— Вагоны задержались в пути. А мы сегодня выдали в производство последние трубы, — добавил он извиняющейся скороговоркой.

В круглых глазах его было примерно такое выражение: «Выручи, Семен Павлович. Попал я с этими чортовыми трубами, как козел в репейник».

Но Мишин, сузив глаза, ответил:

— Не могу. У меня тоже кончились.

По холодной сдержанности тона директора и по улыбке, не то смущенной, не то злорадствующей, Чардынцев понял, что Мишин говорит неправду.

Когда заместитель директора тракторного завода вышел, ссутулившись еще более и процедив холодное «пока, Семен Павлович», Чардынцев, коротко глянув в глаза Мишину, уверенно сказал:

— А ведь трубы у нас есть.

— Тебе откуда об этом известно? — ухмыльнулся директор.

— Знаю!

— Есть, — признался Мишин. — И знаешь, почему я ему отказал? Он меня, собачий сын, в прошлом году подвел: не дал листового железа, пока я не позвонил самому министру.

— А если и он пожалуется министру, — ты и министра обманешь?

Наступила тишина. Мишин упрямо пригнул голову, помолчал, потом удивленно и не скрывая обиды произнес:

— Ну, брат, ты далеко зашел…

— Это ты далеко зашел со своей «коммерческой жилкой», чорт бы ее побрал! — Чардынцев встал и нервно зашагал по кабинету. — За повседневными делами, за хозяйственной суетой ты упускаешь из виду конечную цель. Да, да, упускаешь, Семен Павлович! Кто к тебе обратился за помощью — Губачев? Нет! К тебе обратился представитель социалистического предприятия. И ты отказал ему из-за каких-то личных счетов с Губачевым. Из-за труб, что ты утаил от Губачева, несколько районов не получат во-время тракторов. Ну как это назвать, скажи, Семен Павлович?

— С тобой трудно разговаривать, — обиженно огрызнулся Мишин, — ты к каждому факту подводишь какие-то неожиданные параллели.

— А как же иначе? Если ты коммунист, то во всем равняйся на конечную цель. Не вырождайся в делягу!

— Обидного о себе еще не слышал.

— Жаль. Солдатский котелок и тот любит, чтобы его с песком продраили.

Мишин молча перекладывал бумаги.

— Оппонент молчит, стало быть, разговор окончен. Так? — спросил Чардынцев и, остановившись напротив Мишина, продолжал: — Нет! У меня сегодня настроение заклевать директора.

— Осторожней. Завод сиротой оставишь, — ответил Мишин, не улыбнувшись.

— Вот-вот, об этом я и хотел тебе сказать. Весь завод один везешь. А где главный инженер, где главный технолог, где начальник производства? Почему только и слышно: директор приказал, директор не велел? Правильно ли это, Семен Павлович? Мне думается, неправильно.

— Период освоения, — вздохнул Мишин. — Приходится самому быть диктатором! В целях оперативности. А потом все уляжется на свое место.

— Но я слышал, ты так работал и во время войны?

— Было дело…

— И я болел этим. В самый ответственный момент хотелось самому быть одновременно на всех участках, делать все за всех. Носился из батальона в батальон, из полка в полк, как угорелый. Командиров полков держал за спиной, а сам командовал, горе мыкал. А знаешь, отчего недуг сей? От неверия в людей и переоценки собственной персоны. Опасный недуг! Надо излечиваться, Семен Павлович. И самое неприятное, что у тебя уже есть последователи. Добрывечер, например, работал один, без актива. А как захромал сам — провалился и цех.

Или есть там еще такой вихрастый бригадир Глеб Бакшанов. Я, говорит, лучший токарь завода, на мне вся программа держится. А бригаду забросил. Рабочие не выполняют норму, плохо зарабатывают. Видишь, куда кривая пошла?

— Выходит, во всех бедах виноват один я?

— Нет, не только ты. Виновата и партийная организация, не сумевшая во-время подсказать тебе.

Из Москвы позвонил заместитель министра, и Чардынцев не стал дожидаться окончания, обещавшего затянуться разговора…

В одиннадцать часов вечера Мишин позвонил Губачеву:

— Присылай машину за трубами, кладовщики напутали. Нужного тебе диаметра у меня оказывается труб — до чортовой бабушки!

Несколько дней директор ходил мрачный, при встрече с Чардынцевым холодно кивал головой.

Но Мишин долго сердиться не мог. После вечернего совещания с начальниками и парторгами цехов он попросил Чардынцева остаться.

— Алексей, — сказал он, глядя на чернильницу, — если кто-нибудь тебе скажет, что он пуще всего на свете любит критику и прямо-таки испытывает удовольствие, когда его щекочут этим острым предметом, — не верь. Критика есть критика. Брешет, стервец! Поостыв и поразмыслив, пришел к выводу: ты прав, Алексей. Спасибо!

За дверью послышался звонкий смех, и тотчас же в цех впорхнула стайка девушек. Это была бригада Наташи. Тоня взглянула на часы: до гудка оставалось еще сорок минут.

— Здравствуйте, девочки, — протянула к ним руки Тоня. — Что так рано?

— Здравствуйте!

— Не спится!

— Второй механический снится! — отозвались девушки.

Тоня взяла под руку Наташу. Ей нравилась эта красивая девчонка с темными смелыми глазами.

— Я серьезно, Наташенька: что всполошились так рано?

— У нас ежедневные занятия. Сегодня — чтение чертежей.

— А кто преподает?

— Когда сами, когда Добрывечер.

«А я этого не знала», — подумала Тоня, досадуя на то, что она, парторг, и впрямь плохо приглядывалась к людям, и одновременно радуясь хорошему начинанию.

— Молодцы! — похвалила она.

— Какое там молодцы! — обиженно повела плечом Наташа. — Прочитайте, что пишут о нас в «Резце». Они как раз поравнялись со стенной газетой, висевшей у конторки диспетчерской.

Наверху большими красными буквами было написано:

«Отгадайте загадку!»

Ниже шел текст:

На язык остра, в работе быстра,

Сама достигла заоблачных высот,

А хвост от земли не оторвет.

А внизу маленькими буквочками, похожими на мелкую стружку, отгадка: «Наташа и ее бригада».

— Это все Яшка! — раздраженно бросила Наташа.

— Зайцев?

— Ну конечно! Кому же еще? «Черепахи у тебя в бригаде, — говорит, — другие по три нормы дают, а твои девчата еле-еле за норму перевалили». А того не знает, сколько нам стоило труда нормы достигнуть. По утрам и по вечерам учимся, догоняем. На танцах уже не помню когда были. Девчонки просятся — не пускаю!

— Строга! — засмеялась Тоня. — На танцы тоже надо поспевать.

Она вспомнила недавний разговор с комсоргом.

— Бригада Наташи самая дружная, — сказал Зайцев с застенчивой восторженностью. — На собраниях — на одной скамейке, в столовой — за одним столом. Да что в столовой! Назначил один наш парень свиданье с Наташей. Так что вы думаете? Вся бригада пришла!

— Наташенька, — проговорила Тоня. — Завтра цеховое собрание. Ты должна выступить и от имени бригады взять обязательство давать по две нормы.

— Две нормы? — шопотом повторила Наташа. Лицо ее испуганно вытянулось. — Это… сейчас… невозможно.

— Возможно! — твердо сказала Тоня. — Трудно, очень трудно, но возможно. По-новому огляди свое хозяйство, своих девчат. Иными глазами, понимаешь? С точки зрения новых задач. И ты найдешь все, что нужно.

— Ой, Антонина Сергеевна, как вы меня ошарашили, — растерянно произнесла Наташа. — Может, другую бы бригаду выбрали, а? Глеба, например? Или Зайцева?

— Ты историю партии изучаешь? — спросила вдруг Тоня.

— Седьмую главу начали. До февральской революции дошли.

— Помнишь, в четвертой главе Сталин говорит примерно, так: пусть новое еще слабое, но если оно растет, если оно имеет будущее, оно неодолимо. Твоя бригада, Наташа, имеет будущее.

Тоня промолчала о другой стороне своего замысла: «Если бригада Наташи станет давать по две нормы, куда денут глаза от стыда опытные токари. Девчата раздразнят их мужскую, их профессиональную гордость…»

Тоня взглянула на стоявшую с поникшей головой Наташу и звонко рассмеялась:

— Я помню, в детстве, когда молоко готово было вот-вот прокиснуть, мать, пробуя его и опасливо морщась, говорила: «молоко задумалось». Так и ты, Наташа. Ну, чего ты испугалась? Это так на тебя непохоже!

— Я-то не испугалась, — ответила Наташа нерешительно. — Да вот девчонки мои не перетрусят ли…

— Тогда пойдем, я с ними поговорю…

Наташа вскинула голову.

— Нет, Антонина Сергеевна. Я уж потолкую с ними сама!

— Ну, ну. Пожалуй, правильно. А то я их еще вспугну, как воробьят, — добродушно поддразнивая, сказала Тоня.

— Воробьят! — обиделась Наташа. — Орлицы они у меня, вот кто! Квалификации только не хватает… Вот увидите, они еще так крыльями взмахнут…

— А я о чем говорю? — удовлетворенно засмеялась Тоня, обнимая Наташу. — За твоей бригадой — будущее. Диалектика!

Вечером Наташа собрала бригаду.

— Вот что, девчонки: посидели на одной норме — будет!

Девушки беспокойно загомонили:

— Что ты, Наташа!

— Давно ли бранила нас, что нормы не выполняем. Добились, наконец. И вот — на тебе!

— Опять плохо!

— Добились! — сказала Наташа с глухим раздражением. — Достигли высшего предела! А что другие комсомольцы по три нормы дают, — до этого вам дела нет?

— Много ли таких? Пять-шесть ребят на весь цех? — возразила Клава. Густая чолка прикрывала ее лоб, нависая над бровями.

— Шестью картофелинами посеешь огород? Нет? Вот и надо, чтобы весь цех был стахановским. Вон в «Резце» карикатуру на меня нарисовали, — продолжала Наташа. — Хвост, что у крокодила, по земле волочится. Подводите вы меня, девчонки. Нельзя так дальше!

— Где нам за тобой угнаться, Наташа! — вздохнула Гульнур.

— Почему? Чем вы хуже меня?

Клава сузила глаза и, прицелясь, выпалила:

— Тебе Глеб все секреты передал!

Наташа усилием воли сдержала негодование.

— Я от вас ничего не прячу. Все, чему научилась у Глеба и у других токарей, передаю вам. А ты, Клавка, трусиха и к тому же — изрядная сплетница!

— Я никогда и не скрывала, что я страшная трусиха, — растерянно заморгала Клава.

— Да полно, Наташа! Клавка сболтнула невпопад. У нас ведь был уговор — по пустякам не обижаться, — увещевала Зоя.

— Ну так вот что, девчонки, — Наташа строго оглядела бригаду, — завтра на собрании я от вашего имени беру обязательство давать по две нормы.

— Наташа!

— Разве можно так — с налету!

— Надо подготовиться!

Наташа облизнула пересохшие губы, мягко улыбнулась.

— Это другой разговор. Надо, девчонки, посмотреть на свой станок, на свою работу с точки зрения новых задач. Поискать, где лежат нетронутые резервы. Я не увижу их. Начальник цеха тоже. Каждая из вас должна приглядеться к своему хозяйству. К своему я уже пригляделась. Вот, например, сколько времени уходит у нас на заточку резцов? Не меньше часа в день, так?

— Так! Иной раз и больше, — закивали девушки.

— Я поставлю вопрос, чтобы резцы точила инструментальная группа. Вот вам уже 13 процентов сверх нормы.

— Дельно! Очень хорошо! — обрадовалась Клава, у которой на заточку резцов уходило значительно больше времени, так как, несмотря на все усилия Наташи, Клава никак не могла научиться правильно затачивать резец.

— Та-ак, — протянула Наташа, переводя дыхание. — Теперь — наладка станков. Сколько минут дожидаемся настройщика?

— Когда полчаса, когда и час.

— От настройщиков отказываюсь, — блеснула глазами Наташа. — Будем сами производить настройку. Ничего, ничего, научимся! — добавила она, перехватив испуганный взгляд Клавы. — Ну, согласны?

— Давай, попробуем, — отважившись, ответила Зоя.

— Не попробуем, а сделаем! — громко поправила Наташа.

Клава слабо ойкнула. В глазах ее все еще дрожал страх.

— Слушай, Клавка, — с сердцем проговорила Наташа, — если ты боишься, — уходи из бригады!

— Наташа!.. Да я… Да как же я без вас?! — произнесла Клава. Теперь уже нельзя было понять, чего она боится больше — двух норм или перспективы ухода из наташиной бригады.

— Решено? — снова спросила Наташа.

— Решено! — ответили девчата.

— А Клава что молчит?

— Согласна. Только мне на первое время поможете, ладно, девчонки?

Лицо Наташи просветлело.

Глава третья

После собрания Яша повел бригаду на боковую аллею заводского двора. Молодые клены буйно раскинули цветистые шатры. Временами налетал сильный, но совсем незлой ветер, ласково ворошил листья, и тогда ребят густо осыпало золотыми стружками солнца.

— Слыхали? — спросил Яша, пытаясь нахмурить брови, но желанная морщинка не получалась. — Девчата обещали давать по две нормы. Выходит, догнали нас на первом же круге.

— Обещали! — насмешливо повторил Коля Железнов, не по годам рослый и широкоплечий парень.

— А обещанного три года ждут! — подлаживаясь к тону Коли, подхватил тоненький Сережа Поздняков.

— Бабьи сплетни! Наташка сама только-только до двух норм дотянулась, — скептически произнес Рустем Исмагилов. Под широкими черными бровями сталью отливали серые глаза.

Яша помолчал, выводя прутиком на песке фигурку, похожую на нотный ключ, потом, отшвырнув прутик, сказал:

— А я уверен, что они дадут две нормы. Наташа слов на ветер не бросает. И потом, как они пойдут теперь на попятную? Это ж будет подрыв авторитета комсомола!

— Научили на свою шею, — фыркнул Сережа и покраснел, сразу поняв, что сказал глупость.

— Учитель! Услыхали бы девчата, — разговаривать больше с тобой не стали бы, — бросил сердито бригадир.

— Я не то хотел… — смущенно проговорил Сережа. — Я хотел сказать… вроде и неудобно нам сейчас на двух-то нормах тянуть.

— Конечно! — неожиданно сменил гнев на светлую улыбку Яша: он для того и собрал ребят и теперь был доволен, что мысль это высказана не им самим. — Сейчас надо продвигаться дальше, а не то вымпел у нас отберут.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Коля. — Прибавим еще десять процентов, что ли…

— Мелко плаваешь, Николай! — ответил Яша и, выждав, пока утихнет пронзительный гудок проходившего за кузницей паровоза-кукушки, сказал, выделяя каждое слово: — Надо переходить на скоростное резание.

Кто из них не думал об этом! Генрих Борткевич и Павел Быков стали их самыми любимыми героями. Но себя они считали неподготовленными к такому большому делу. Да и на заводе никто, кроме Глеба и Никиты с Шурой, еще не работал на больших скоростях.

— А станки? — спросил Коля. — Их ведь потребуется переоборудовать.

— Станки переоборудуем. Главное, ребята, в нас самих. Учиться надо! Геометрия резца, материаловедение, технология токарного дела. Давайте по вечерам читать в общежитии. Книги у меня есть. Навалимся организованно, а?

Ребята молчали. Коля не отводил взгляда от носка своего правого сапога. Рустем тер глаза, будто их чем-то запорошило.

— Давай! — тряхнул головой Сережа и, взглянув на Колю и Рустема, снова притих, будто застеснялся их.

— А вы чего молчите? Испугались? — спросил Яша, приглядываясь внимательней к друзьям.

— Да нет… чего там!

— Куда иголка, туда и нитка, — ответили ребята.

Сережа как-то странно поглядывал на Колю и Рустема, словно не хотел при них сказать о чем-то таком, что тревожило и мучило его, как больной зуб.

…В трамвае Сережа сказал бригадиру, мрачно нахмурив крутой лоб:

— В общежитии заниматься не выйдет.

— Почему? — спросил Яша.

— В карты там режутся — страх! До поздней ночи гомон стоит. Колька давеча всю получку просадил. И пьют. По алфавиту!

— Не может быть… — поразился Яша.

— Да, и Рустем тоже.

«Хорош же я комсорг! Хорош бригадир! Ни разу не заглянул в общежитие, не поинтересовался, как живут комсомольцы…» — ужаснулся Зайцев. Вот когда он с особенной отчетливостью понял, в чем сила наташиной бригады. «Они всегда вместе, а мы только вышли за ворота — и уже рассыпались, разбрелись кто куда».

— Что же ты… не призвал их к порядку?

— Призывал… Смеются! «Тебя, — говорят, — красную девицу, зря в нашу бригаду взяли. Тебе к Наташке надо проситься».

— А мне… почему ты мне раньше не сказал?

— Не велели. Колька пригрозил: Зайцеву скажешь, выживем из бригады.

Вон оно что! Теперь понятно, почему Николай и Рустем с такими кислыми лицами приняли его предложение: им неохота расставаться с картами.

«Два года работаю с ними и не знал, с кем имею дело. Ничего не знал. Упрекни меня до этого кто-нибудь в незнании своих ребят, я бы, пожалуй, обиделся».

В душе закипала злость на Николая и Рустема и на этого тоненького Сережу, испуганно глядевшего по сторонам и ответившего ему невероятно идиотской фразой — «не велели». Больше всего почему-то ужалила его именно эта фраза.

— А ну пошли! — крикнул он вдруг, с бешенством сверкнув глазами, и, рванувшись к задней площадке, выпрыгнул из трамвая, не дожидаясь остановки. Сережа несколько секунд колебался, потом спрыгнул тоже…

В просторной свежепобеленной комнате стоял густой сизый дым, удивительно напоминая парную. На помятых постелях сидели по три человека, уткнув носы в грязные вееры карт. Некоторые не успели даже снять комбинезоны. На столе, рядом с густо утыканной окурками пепельницей, в замусоленной кепке желтела груда рублевок.

— Полундра! — крикнул кто-то на крайней кровати, когда Зайцев распахнул дверь. Бледное лицо Сережи колыхалось сзади.

Николай и Рустем переглянулись. Рустем рассыпал свои карты и пригнулся их поднимать.

Сережа ожидал бури. «Зайцев налетит сейчас коршуном, — думал он, — вырвет карты, начнет кричать на комсомольцев». Но в следующую минуту он в удивлении остановился.

Зайцев весело поздоровался со всеми за руку, на Николая и Рустема даже не взглянул — будто их здесь не было.

— Ребята, — сказал он, доставая из кармана бумагу и карандаш, — комитет комсомола объявляет запись в футбольную и волейбольную команды и в кружки — шахматный, автомобильный, стрелковый…

Он перечислял названия кружков, примечая, у кого из картежников зажигались при этом глаза.

— Пиши меня! В волейбольную!

— Меня запиши в автомобильный! — закричали со всех сторон.

Игроки молчали, не проявляя пока интереса к его сообщению, а, может быть, смутно чувствовали, что вся эта история направлена против обожаемых ими карт.

— Кружка кройки и шитья нет? — спросил вдруг один из заядлых игроков, токарь из бригады Глеба, Павка Семенов.

Все кругом засмеялись.

— А ты хотел заниматься? — спросил в свою очередь Зайцев.

— Нет. Есть у нас тут одна баба — Сережа Поздняков. Его надо бы туда записать.

Снова раздался взрыв смеха. Громче всех смеялись картежники.

Сережа обиженно заморгал и с молчаливым призывом о помощи глядел на Зайцева.

Яша выждал, пока уляжется смех, и вдруг громко спросил:

— Павка! Сколько ты заработал прошлый месяц?

— Пятьсот сорок, — ответит Павка. — А что?

— А Сережа получил тысячу двести рублей. Вот и посуди, кто из вас баба? Ты и одной нормы не даешь, а он две нормы вырабатывает.

Ехидный смешок ветром пробежал по комнате.

— А все потому, — продолжал наседать Зайцев, — что ты ни черта по токарному делу не читаешь, не учишься, а только и знаешь, что карты мусолишь.

— Ну, меня на крючок агитацией не бери.

Павка исподлобья глянул на Якова и хотел что-то еще сказать, но Зайцев уже обращался ко всем:

— Годы идут, ребята, и если мы сейчас не возьмемся за повышение своей квалификации — потом поздно будет. Так я говорю или нет?

— Верно, Яков!

— Из-за двух-трех шелопаев на все общежитие тень падает.

— Они живут по принципу: ешь — потей, работай — зябни! — закричали со всех сторон.

— Это кто шелопай? — вскочил Павка, бросая на стол карты.

— А хотя бы и ты! — вышел вперед Сережа Поздняков. — До двух часов ночи горло дерешь — очки считаешь. А на работе ртом мух ловишь.

— А может быть, меня на работе простои заедают? Может, наш бригадир нас ни на полстолечко не учит?

— Старая песня! — отрезал Яша. — Других винить легко. Ты сам не хочешь учиться.

— Что ж, я не хочу больше заработать? — кричал, побагровев, Павка. — Я что, враг себе? Скажи, — враг?!

— Нет, ты просто дурак, — спокойно сказал Яша, и эта спокойная уверенность его тона окончательно разоружила Павку. — Да, дурак, — продолжал Яша. — Время гробишь безрассудно. Ты знаешь, что сказал академик Лысенко? Это глупости, — сказал он, — говорят американцы, что время — деньги. Время не купить ни за какие деньги, ни за какие блага на свете!

Стол, за которым сидел Яков рядом с игроками, плотно окружили молодые рабочие: Зайцев сумел нащупать самую верную струну. Зато и любили они своего комсорга, что он и советовался и работал как равный, но они-то хорошо знали, что вперед их ведет его воля, его горячее и открытое сердце.

— Так вот, ребята, — сказал Яша громко и отчетливо, — если хотите, мы будем три раза в неделю проводить занятия здесь, в общежитии. Пригласим технологов, лучших токарей. Только ставлю два условия: первое — на кроватях не сидеть, для этого есть стулья, второе — картежников вон!

— Согласны!

— Давай, Яков, налаживай дело!

Павка глядел на Яшу обиженными глазами.

…Несколько дней Яша не разговаривал ни с Колей Железновым, ни с Рустемом, лицо его было мрачным, и переносье впервые пересекла тонкая морщинка. Потом, собрав ребят после работы, объявил:

— Нелегко мне было принять решение. И особенно теперь, когда мы соревнуемся с бригадой Наташи, сильной, дружной, отличной бригадой! Но ничего не поделаешь. Я думал, что руковожу комсомольской бригадой, а оказалось — другое… Картежники, трусы. Я верил вам, как самому себе, а вы обманывали меня, да еще грозили расправой молодому товарищу, если он мне расскажет.

Яша помолчал, плотно сжав губы, потом четко сказал:

— Я согласовал с начальником цеха… Железнов и Исмагилов! Вы больше не работаете в нашей бригаде.

Исмагилов вскочил, рванул ворот русской рубашки так, что сразу отлетели две пуговицы.

— Яша! Сережа! Виноваты мы. Простите! Клянусь, не будет этого больше!

— Ошиблись мы. Простите, ребята! — тяжело выдавил Николай.

— Нет… — тихо, но твердо ответил Яков.

Когда Железнов и Исмагилов ушли, обиженные и подавленные, Яков обернулся к Позднякову.

— Сережа, — сказал он, — нам теперь дадут двух учеников, это, конечно, не Рустем с Николаем… и все-таки соревноваться с Наташей будем. Непременно!

Глава четвертая

На совещании парторгов Чардынцев привел в пример второй механический цех.

— Там коммунистов немного, — сказал он, — но они возглавили решающие участки и сами взяли на себя самые трудные обязательства. Только так можно повести за собою массы.

«Интересно! — подумала Тоня, — сам изругал нас, как свекровь ленивую невестку, а здесь в пример ставит».

— И обратите внимание, — продолжал Чардынцев, — цех отстающий, но мы убеждены, что он теперь пойдет в гору.

Тоня не смогла бы объяснить почему, но под ясным и ободряющим взглядом Чардынцева она была твердо уверена, что так и будет…

Петр Ипатьевич взялся ликвидировать простои из-за неисправности оборудования.

— Ты понимаешь, светлый месяц, — говорил он Тоне, возбужденно теребя свои усы, — я все-таки нашел, на чем споткнулись мои слесари! Была у нас система оплаты: сколько отремонтировал станков, — столько и получай. А того не спрашивала казенная система эта, чирий ей в нос, сколько раз один и тот же станок ремонтировали. Вот и получалось: починили станок тяп-ляп, через пень на кочку — и деньги на бочку! Слесарятам моим понравилось: никто их не бранит, не ругает, а денежки сами в карман плывут.

Я теперь эту вредную систему прикончил. Попался второй раз станок, смотрю — выработал ли срок. Не выработал срока — починяй, мамкин сын, бесплатно, искупай вину. Вот увидишь, теперь простоям — крышка!

— А что же раньше вредную эту систему терпели? — спросила Тоня, радуясь смелому новшеству старика.

— Да как тебе сказать, Антонина Сергеевна? — смутился он. — Снизу вверх на нее глядел, с немым почтением. Как-никак писали ее ученые люди, утвердили в министерстве, одели ее в печати, украсили подписями. Авторитет!

А потом, как разозлил меня Алексей Степаныч, я и пошел шерстить, невзирая на печати!

…«А меня он не разозлил, — думала Тоня, продолжая слушать Чардынцева и вспоминая тот свой недавний разговор с Петром Ипатьевичем, — меня он удивил, пожалуй…»

Чем именно удивил ее Чардынцев, она не могла бы сказать, но ей казалось, что любой человек, поработав с Чардынцевым, становился требовательней к себе и одновременно уверенней, смелее, словно бы поднимался выше и перед ним раздвигался горизонт.

Чардынцев говорил о том, что директором завода поставлена предельно ясная и четкая задача: в ноябре дать первую серию. Парторги должны выдвинуть коммунистов и комсомольцев вперед, на выполнение самых трудоемких и срочных заданий, немедленно подхватить ценный почин, приглядываться к работе каждого человека.

После совещания Чардынцев попросил Тоню остаться.

— Контратакуете? — спросил он весело. — Правильно! И очень хорошо сделали, что остановили свой выбор на бригаде Наташи. Кака-ая девушка, а? Будь я лет на двадцать моложе, непременно ринулся бы завоевывать ее сердце! И завоевал бы!

— Вы слишком самоуверенны, — заметила Тоня.

— Великая цель рождает великую энергию, — засмеялся Чардынцев. Потом морщинки смеха исчезли. — Антонина Сергеевна, я слышал, будто вы года два тому назад проводили опыты получения сверхпрочного чугуна?

— Проводила, да терпенья не хватило, — вздохнула Тоня. — Сколько раз пробовала — ничего не получилось.

— А вы снова вернитесь к своим опытам и на этот раз не только как инженер-химик, но и как парторг.

Он положил свою тяжелую ладонь на ее руку. Она вздрогнула и почувствовала, как прихлынувшая кровь защипала щеки.

— Антонина Сергеевна, сталелитейного цеха на заводе нет. Ждать, когда нам его трест построит, нельзя. Что же остается? Остается заменить сталь другим металлом без ущерба для качества. Как вы думаете, Антонина Сергеевна, если мы поставим такую задачу перед конструкторами и технологами, выйдет что-нибудь реальное или нет?

Он смотрел на нее с пристальным вниманием и с какой-то ясной непоколебимой верой.

И снова под его взглядом она ощутила в себе большую, веселую, нетерпеливую силу, звавшую ее приступить к опытам немедля.

— Выйдет! — сказала она уверенно, и в глазах заблестели синие огоньки.

— Отлично, — произнес он удовлетворенно. — Беритесь за опыты.

Тоня вместе с инженером Сурковым продолжала опытные плавки чугуна. В литейный цех по нескольку раз в день заходил директор, интересуясь результатами плавок.

Чардынцев не приходил, но она знала, что он пристально следил за ее работой: то вызовет парторга литейки Сизова и между делом спросит — а что там у Антонины Сергеевны получается или нет? То позвонит Суркову и тоже между делом попросит — ты ж там помоги Антонине Сергеевне. Она — химик, а ты химик и металлург, чуешь, какая мощь получается!

Толстостенные детали простой конфигурации получались удовлетворительно. Но требовалось, главным образом, мелкое фасонное литье.

«В каких пропорциях вводить в жидкий чугун модификатор? — думала Тоня. — Какую держать температуру?»

Записав результаты двенадцатой плавки, Тоня велела готовить новую.

«Тринадцатая! — внутренне ужасалась она. — Тринадцатая плавка, а мне еще неясно главное: пропорция модификатора».

Тоня словно бы ощущала на себе ожидающие взгляды не только директора и Чардынцева, а всего огромного коллектива завода. И теперь, когда плавки одна за другой кончались неудачно, ей казалось, что она подведет, не сдержит данного Чардынцеву слова.

Вечером литейный цех пустел (пока еще работали в одну смену), все уходили домой, а Тоня поднималась к себе в лабораторию.

Она снова и снова просматривала данные всех плавок, искала закономерности в изменении структуры и цвета чугуна, читала «по аналогии» литературу о плавке стали: о мелком фасонном литье из чугуна литературы не было.

В один из таких вечеров в лабораторию пришел Чардынцев. Тоня испуганно метнулась навстречу, но глаза заискрились радостью.

— Трудно вам. Вижу. Трудно, — сказал он, пожимая ей руку. — Но ведь и интересно, Антонина Сергеевна, а? Чертовски интересно! Я, например, когда нахожусь в отпуску или на какой-нибудь легкой работе, невыносимо скучаю по трудностям. Вы в себе не замечали такой блажи?

— Замечала, — слабо улыбнулась Тоня. — Но очень мучительно бывает, когда трудности… — она хотела сказать — непреодолимы, но, поиграв пальцами, нашла нужное слово: — кажутся непреодолимыми.

— В этом-то вся острота, — засмеялся Чардынцев. — Слабый человек бьет отбой после первых неудач, а сильный грузит их на спину и, не сгибаясь, идет дальше. По теории вероятности, на десять неудач одна удача приходится.

— Ну, тогда моя практика опрокидывает теорию. Из двенадцати моих плавок все неудачны, — горько усмехнулась Тоня.

— А вы не согнулись под тяжестью этих неудач?

— Н-нет, — тихо ответила Тоня, смело встретившись с ним глазами.

— Ну тогда грузите еще. На втором десятке могут прийти две удачи сразу.

Тоня засмеялась. На сердце стало легко и празднично.

Он взглянул на часы.

— Собирайтесь, Антонина Сергеевна. Двенадцатый час! Я вас провожу. А впрочем, может быть, есть другой провожатый…

— Никого нет, — быстро ответила Тоня, и поспешность, с какою она это промолвила, вызвала у Чардынцева улыбку.

Глава пятая

Павлин, неожиданно для всей молодежи второго механического цеха, был назначен управляющим делами завода. Он стал ходить в новом сером, с серебристой елочкой, костюме, завел невероятно длинные бакенбарды.

— Все дела, прежде чем попасть к директору, проходят через мои руки, — бахвалился он, забежав как-то в цех. Никифоров, пряча улыбку, проговорил:

— Выходит, ты, по существу, тот же директор.

— Да… только по мелким делам! — с озорством в голосе добавила Наташа.

Все расхохотались, окружив смутившегося и не знающего что ответить Павлина.

С тех пор и пошла за ним эта кличка — «директор по мелким делам».

Клава Петряева после работы, успев быстро умыться и переодеться то в светлоголубое платье, то в кремовую с горошком блузку и синюю юбку, теперь каждый день поджидала Павлина у заводских ворот.

Он нарочно задерживался подольше либо, подкараулив выезжавшую с завода машину, нырял в нее и, высоко подняв воротник, — «уходил от преследования», как он выражался, объясняясь со своей совестью.

Клева, отчаявшись ждать, звонила по телефону, но дежурный секретарь директора отвечал, что «Павлин Евтихеевич давно уехал домой».

Утром она приходила в цех с красными опухшими веками.

— Что с тобой? — встревоженно спрашивала Наташа. — Повздорила с Павлином?

Клава низко опускала голову. Молчала.

— Пройдет. Милые бранятся — только тешатся, — успокаивала ее Наташа.

Подавленность Клавы заметил и Яша Зайцев.

— С Клавой надо разобраться, — сказал он Наташе. — Ты видала, с какими глазами она приходит в последнее время на работу?

— Знаю. Поцарапалась с Павлином. К свадьбе заживет.

— А если свадьбы не будет? Так с незажившей раной Клаве и ходить? Надо, Наташа, поговорить с ней.

— Говорила…

— Этого мало. Надо выяснить ее отношения с Павлином и… наладить их.

— Навалимся организованно? — улыбнувшись, спросила Наташа.

— Не шути… Вопрос очень серьезный. Очень!

Он пытался нахмуриться, собрать свои светлые, широко раскинутые брови, но ничего не получалось, и Наташе стало еще веселей.

— Да, и еще одно… Как твое мнение, Наташа, если мы созовем открытое комсомольское собрание с таким вопросом — об учебе молодежи. Интересно?

— Очень!

Наташа упрекнула себя в том, что, учась в институте, думала по существу только о себе, считая этот вопрос сугубо личным.

— Только надо это собрание подготовить. Выясни, какое образование у твоих девчат…

— Знаю и так. У Зои — десятилетка, у Гульнур — восемь классов, у Клавы — семь.

— Поставь перед ними задачу продолжать образование. Возьмите обязательство, и ты от имени бригады выступишь на собрании, хорошо?

— Отлично, Яшенька!

Все девчата охотно согласились продолжать учебу, только Клава, опустив глаза, сказала:

— Трудно мне, Наташа…

— Поможем. Вот трусиха! Прежде чем взяться за какое-нибудь дело, тебе обязательно надо поохать.

Клава отрицательно покачала головой.

Она собиралась учиться уже давно, но все время откладывала, всякий раз находя причины. Иной раз нападет тоска: все учатся, а ты не можешь «взять себя в руки». Но не долго бередило ее сожаление. Жить было весело, легко, и она отгоняла от себя и без того редко донимавшие ее грустные размышления.

Теперь же, когда у нее с Павлином случилось невыносимо-обидное, нежданное… нет, теперь об учебе нечего и думать.

Она прикусила губу, сдерживая слезы. Вынула резец и машинально вертела его в дрожащих руках. Наташа взяла из рук Клавы резец.

— Пойдем, я тебе его заточу.

Она взяла Клаву под руку и, заглядывая в глаза, спросила:

— Скажи откровенно, что у тебя стряслось с Павлином?

Гримаса боли перекосила лицо Клавы. Наташа крепко сжала ее руку:

— Говори, Клава. Или ты от меня стала таиться?

Клава взглянула на озабоченную морщинку, пересекшую наташино переносье, на строгие, чуткие и чистые глаза подруги.

— Беременна я, Наташа… А он… теперь — в кусты!.. Если, говорит, хочешь дружбы… сделай аборт… Ребенок превратит поэзию нашей любви в скучную прозу жизни… Вот какой подлец!

Наташа помолчала. В словах Клавы было что-то очень большое и светлое, и вместе с тем потрясающе-страшное, уродливое.

— Я с ним поговорю, — сказала Наташа, нахмурясь. — Я с ним так поговорю, что… что… — она не нашла нужного слова, которое выразило бы ее негодование, потом, взглянув на Клаву, встряхнула ее за плечи: — выше голову, Клавка! Это же замечательно — ребенок! Это же чудесно!

Клава едва заметно горестно усмехнулась.

Как объяснить умной и доброй Наташе всю обиду оскорбленной, обманутой любви? Как объяснить ей, счастливой девчонке, не испытавшей этого леденящего душу чувства?

— И учиться ты будешь, Клава. Непременно! Ты ведь помнишь наше правило — шагать, взявшись за руки?, Помнишь?

— Помню… Только трудно мне будет…

— И отлично! Это-то и интересно. А я тебе помогу. Только условие: не раскисать, не размагничиваться. Держи выше голову, Клава!

Наташа ветром влетела в кабинет управделами.

Павлин перебирал бумаги, мурлыча слова песенки:

— Почти пешком по небу шагаем, как всегда… А-а, Наташа… категорический привет!

Наташа глубоко и часто дышала — она бежала по крутой лестнице, — сдерживаясь, чтобы не кричать, сказала:

— Я пришла, как комсомолка и подруга Клавы… Правда ли, что ты решил порвать с ней?

— Что такое? — опешил от неожиданности Павлин. — Я тебя не понимаю…

— Не юли! Ты прекрасно знаешь, в чем дело.

Павлин оправился от внезапного смущения. Он встал, возмущенно подняв плечи.

— Что это за допрос? Ты не имеешь права вмешиваться в наши… интимные отношения. Они касаются только меня и ее.

— Неправда! — закричала Наташа. — Это касается нас всех, всей комсомольской организации!

— Тише! — остановил ее Павлин. — Ты расшумелась на все заводоуправление. Повторяю, это касается только нас с Клавой.

Он опустился в кресло и, взяв из открытой пачки папиросу, закурил, глубоко затянувшись и густо окутав лицо дымовой завесой. Когда из-за рассеявшегося дыма появилось вновь его побледневшее лицо, Наташа заметила, что узкие глаза его испуганно бегали.

Наташа молчала, глядя на Павлина широко открытыми глазами, будто перед ней было нечто невыносимо омерзительное.

— Чего ты так смотришь на меня? И какое тебе до этого дело?

Она вдруг подошла вплотную к Павлину и потрогала рукой кресло.

— Что это ты? — удивился Павлин.

— Я хочу узнать, прочно ли ты сидишь в своем кресле… директор по мелким делам!

— Ну-ну, без намеков. Не ты меня ставила.

— Иной человечишка сядет на высокий стул и думает, что он выше всех. Подлец ты, Павлин, вот что я тебе скажу!

— Ты… Какое ты имеешь право! Если хочешь знать, я ничем Клаве не обязан. Мы не зарегистрированы…

Наташа до крови закусила губу и с размаху ударила Павлина по щеке.

— Ты ответишь за это! — крикнул Павлин, но Наташи уже в кабинете не было…

Она столкнулась со Сладковским, едва не сбив его с ног. Он покачал головой и, открыв дверь приемной, увидел Павлина — растерянного, с взъерошенными волосами и ярко рдевшей правой щекой.

— Ого! — сказал он входя. — Здесь происходили бурные события.

Против собственного ожидания, Павлин все рассказал Сладковскому.

— Как вы опрометчивы, молодой человек! — пожалел Сладковский. Он был всего лет на восемь старше своего, собеседника, но в его словах «молодой человек» звучала покровительственная интонация видавшего виды старика. — В отношениях с женщинами нужна, прежде всего, осторожность. Дело теперь получит нехорошую огласку. Знаете, как вам нужно сейчас поступить?

— Посоветуйте, Виктор Васильевич, — попросил Павлин, с надеждой глядя на Сладковского.

— Надо, так сказать, опередить противника. — Он понизил голос до шопота. — Подайте заявление в комитет комсомола о грубости и оскорблении вас этой… как ее… Наташей.

И еще одно средство… Вот вам две тысячи рублей… не смущайтесь! Я знаю, что вы мне их отдадите. Так вот… передайте их жертве вашей неосторожной любви — пусть сделает аборт.

— Спасибо, — пробормотал Павлин. — Вы думаете, это поможет?

— Непременно!.. Только, пожалуйста, напишите расписочку в получении…

Комсомольское собрание, разбиравшее заявление Павлина, исключило его из комсомола за недостойное отношение к девушке — жить с Клавой он наотрез отказался.

Но именно с тех пор и началось сближение между ним и Сладковским. Когда директор завода по просьбе комсомольцев снял Павлина с должности управделами, Сладковский посоветовал Павлину подать заявление об увольнении и помог ему устроиться в ОКБ, к Бакшанову.

Павлин стал захаживать на квартиру к Сладковскому, встречал там женщин — немолодых и манерных. Сладковского они неизменно звали Витюньчиком, а Павлина дразнили: «Точка, куда вы девали свою запятую?»

Они много курили, мешая запах дорогих духов с папиросным дымом…

Чаще Сладковский бывал один. Трезвый, он с Павлином говорил мало, но, выпив несколько рюмок коньяку, начинал философствовать.

— Жизнь, если мыслить образами, есть море, а люди — пловцы. Море безбрежно, неспокойно и студено, но есть в нем множество островков — прекрасных тихих уголков среди бушующей стихии.

Особенность, молодой человек, в том — и это запомните! — что райские островки невидимы простому глазу, они открываются только тем, кто умеет их увидеть.

— Это, Виктор Васильевич, бесплотная философия, а я ее всегда не терпел. Ее да математику! — отзывался Павлин.

— Напрасно! Философия — это как раз и есть тот ключ, который открывает невидимое. И если вы, молодой человек, не обучитесь философии, вы станете пловцом, который плывет в никуда.

Итак, продолжаем мыслить образами. Люди плывут, барахтаются в холодной воде, борются с волнами. Одни плывут быстро, саженками, вкладывают все силы, другие плывут неторопливо, экономя силы, часто перевертываясь на спину и отдыхая. Кто доплывет первый?

— Конечно, тот, кто плывет быстро…

— Нет.

— Ну тогда тот, кто часто перевертывается на спину.

— Тоже нет, доплывет тот, кто первый увидит свой остров.

— Ну, достигли своего острова, а дальше что?

— А дальше закрепись на нем так, чтобы тебя штормом не смыло…

Потом заходил разговор о работе. Сладковский рассказывал заводские новости.

— А как там Николай Петрович? Что слышно о его машине? — спрашивал он у Павлина.

— Уже сборку заканчивают. Вчера на аэродром выкатили… Красавица! — ответил раз Точка.

— Мне Николай Петрович сказал, что на его машине реактивный двигатель.

— Реактивный, — подтвердил Павлин.

— Где же он его монтирует? Неужели под фюзеляжем?

— Нет, внутри фюзеляжа.

— Странно, — пожал плечами Сладковский. — Как же у него осуществлен выход газовой струи? — Он достал блокнот, нарисовал фюзеляж, задумался. — Вы не помните? — стрельнул он глазами в Павлина.

— По-моему, вот как.

Павлин взял карандаш и стал рисовать.

— Так, так. Стало быть, реактивная игла имеет ход примерно сто семьдесят миллиметров? А как выполнено сопло?

Сладковский подливал в рюмку Павлина коньяку и задавал новые вопросы…

Глава шестая

С утра на стене у конторы цеха появилось красиво оформленное объявление:

«Товарищи! Сегодня лучшему стахановцу нашего цеха Якову Игнатьевичу Зайцеву исполняется двадцать лет со дня рождения. Горячо поздравляем тебя, дорогой друг, и желаем новых успехов в твоей жизни».

А вечером, после работы, в красном уголке цеха собрались все рабочие и служащие первой смены. Пришли представители от других цехов.

Яша Зайцев краснел, в смущении теребил полы своей спецовки.

Чардынцев притянул Якова за плечи и по-русски трижды поцеловал его.

— Поздравляю тебя с большой и счастливой жизнью!

Потом Зайцеву стали вручать подарки. Наташа подарила книгу «Чайка», Шура «Повесть о настоящем человеке» с надписью: «Дорогому комсоргу в день его двадцатилетия от Никиты и Шуры». Гульнур бережно поднесла ему снежной белизны сорочку в целлофановой обертке.

— От имени всех девчат… носи на здоровье!

— Рубашка счастливая. Теперь от девушек отбою не будет! — смеясь, заметила Тоня.

Зайцев взял сорочку и, не выпуская руки Гульнур, сжимал ее с такой силой, что она едва сдерживалась, чтобы не скривиться от боли: минута для подобной гримасы была крайне неподходящей.

— Полагается поцеловать юбиляра! — крикнул Глеб, подмигнув товарищам.

— Да-да! — поддержали озорные голоса ребят. — Поцеловать!

Гульнур, наконец, освободила онемевшую руку и, скользнув по крикунам лукавым взглядом, ответила:

— Согласна… когда Якову исполнится… трижды двадцать!

Все засмеялись.

К Зайцеву подошел дед Ипат. Он положил свою узловатую теплую руку на крутое плечо молодого токаря.

— Счастливый ты! Когда мне стукнуло двадцать лет, я только стружку убирал да за водкой-селедкой для токарей бегал.

И предложь кто-нибудь Путилову либо его акционерной компании юбилей рабочего справить, — подумали б — рехнулся человек. — Дед Ипат достал из кармана штангенциркуль. — На, бери. Еще на Путиловском он мне служил.

Берег я его, в шелковом платочке держал. Бери!

Яков вдруг почувствовал, как у него защипало в главах. Он принял из рук деда Ипата штангенциркуль и обнял старика, крепко прижался к его седой бороде розовым лицом.

Они долго стояли обнявшись — старый и молодой, — а кругом хлопали в ладоши, кричали что-то приветливое и шутливое, шумно двигая стульями.

Когда подошел черед говорить парторгу, Тоня поправила рукой волосы, переглянулась с Чардынцевым и, улыбаясь, начала:

— Обычно на юбилеях не принято говорить о недостатках, но мы отступим от этой не совсем хорошей традиции. Вместе с подарками мы вручим сегодня Якову и наш счет. Не кажется ли тебе, дорогой юбиляр, что ты засиделся на трех нормах? Слов нет, три нормы — хороший показатель. Но предел ли это для Якова? Неужели нельзя двигаться дальше?

Теперь второй вопрос. Вы знаете, какая сейчас пародия распевается по цеху?

Соколы Якова,

низко вы летаете:

без штурма без всякого

вы план не выполняете.

Вот от чего не освободилась твоя бригада, милый юбиляр!

Чардынцев улыбался. Он был доволен речью парторга второго механического.

Яша Зайцев глубоко и часто дышал, словно он только что пробежал большую и непривычно трудную дистанцию.

Яркая кровинка комсомольского значка алела на отвороте темной спецовки.

— Спасибо!.. За дружеские слова… за подарки. Особое спасибо Антонине Сергеевне! Она нарушила юбилейную традицию и хорошо сделала. Мы принимаем ее слова как наказ партийной организации нашей бригаде. Низко мы еще летаем, правильно поют про нас! — Зайцев обливал пересохшие губы, шумно перевел дыхание. На круглых щеках его зыбились лукавые ямочки. — Только и я нарушу традицию, товарищи! Обычно юбиляры не просят подарков, а я, пользуясь случаем, прошу у Ивана Григорьевича подарка.

Добрывечер встретил его слова доброжелательным вниманием. «Интересно, что ты еще надумал, милый мой?». — было написано на его лице.

— Я прошу немного: переоборудовать станки в нашей бригаде.

— Мы их недавно переоборудовали! — ответил Добрывечер.

— Слышали, от нас требуют новых скоростей, а для этого нынешней мощности не хватает.

— Конкретно, что же вам надо, хлопцы? — спросил Добрывечер, вынимая блокнот.

— Первое: вместо пятикиловаттных установить моторы в тринадцать с половиной киловатт.

— Не знаю, достанем ли сразу… — неуверенно проговорил Добрывечер, записывая.

Ребята из зайцевской бригады разом всполошились:

— А уж это вы побеспокойтесь!

— Не знаю — легче всего сказать!

— Соревноваться, — так уж всем: и начальству и нам!

«Ишь, токарята! — удивился про себя Добрывечер, — давно ли из ФЗУ пришли, а уже с начальством басом разговаривают!»

Он вспомнил четверостишие в последнем номере «Резца».

У Зайцева фабзайцы

Дают две нормы кряду,

И знает твердо Зайцев:

Взять верх — его бригаде!

— Второе, — продолжал диктовать Яша: — заменить ременную передачу фланцмотором. Третье: вместо трехкулачкового патрона поставить пневматический.

— Послухайте, хлопцы, — хитровато прищурился Добрывечер, — вы все просите, а шо же вы собираетесь дать сами?

— А это вы потом увидите, — коротко ответил Яша.

— Согласен! — сказал Добрывечер, протягивая Зайцеву руку. — Цех набирает добрый темп. И твоя бригада в нем далеко не последний винтик.

— Спасибо, Иван Григорьевич! — проговорил Яша, сжимая пальцами крепкую, будто из железа, ладонь начальника цеха.

Девчата неожиданно расступились, и белый, сверкающий перламутровыми ладами баян разливисто заиграл плясовую.

Чуб Вани Никифорова лихо повис над быстрыми пальцами.

— Шире круг! — крикнула Наташа и, выйдя не середину, лебедем поплыла к Зайцеву, в лад шевеля плечами.

Яша сбросил спецовку, расстегнул ворот рубахи и начал отбивать ногами безудержную, отчаянную дробь. Потом, лихо раскинув руки, пошел вприсядку, волчком завертелся вокруг Наташи.

— Вот это скорость! Тысяча оборотов в минуту!

— Наташа! Не подводи бригаду! — подзадоривали со всех сторон. Уже бисером пота густо покрылось распаленное лицо Наташи, и Никифоров чаще косил глазами на танцоров, а Яша плясал и плясал, выбрасывая все новые коленца, неистовый и счастливый…

Добрывечер лично руководил переоборудованием станков бригады Зайцева. Когда Петр Ипатьевич стал устанавливать проводку для сжатого воздуха и какой-то новый неизвестный агрегат, Яша озадаченно спросил:

— А это что за штука?

— Не штука, а тормоз, — поправил Петр Ипатьевич, — Иван Григорьевич изобрел.

Добрывечер улыбнулся:

— Сколько раз, Яша, тебе приходится останавливать станок за смену?

Зайцев пожал плечами:

— Бог его знает… не считал!

— Напрасно! А все-таки приблизительно сколько?

— Ну, раз триста, не меньше.

— Триста, — повторил Добрывечер. — А эта штука дает возможность экономить на каждой остановке тридцать секунд. Посчитай, сколько времени подарил я твоей бригаде?

— Сто пятьдесят минут… Два с половиной часа в смену! — воскликнул Зайцев, и на заалевшем лице ярче-проступили золотистые колоски бровей. — Спасибо, Иван Григорьевич!

— Погоди благодарить. Я мужик корыстный: дал вам два с половиной часа, а потребую в три раза больше.

— Дадим! — уверенно ответил Зайцев.

Добрывечер переглянулся с Петром Ипатьевичем.

— Мне рассказывали, — проговорил он, — что ты сконструировал какие-то мудреные кулачки.

«Ну вот, уже все знают!» — подумал Яша и широко улыбнулся. Он не умел скрывать своих замыслов. Только возникала в нем какая-нибудь идея или предложение, как он уже рассказывал о них товарищам.

— Да, Иван Григорьевич! — произнес он гордо. — Эти кулачки… вернее, комбинации кулачков позволят нам решить немало вопросов. Помните, вы советовали нам подбирать наиболее выгодный технологический режим, комбинируя скорость, подачу и глубину резания? Вот мы и стали добиваться увеличения мощности станка. Но секрет все-таки не столько в мощности, сколько в способе крепления детали. Мы направили свои поиски в этом направлении…

— Интересно! — заметил Добрывечер. — А все же кто это мы?

— Наташа, я, Сережа Поздняков, Петр Ипатьевич помогал.

— Покажи-ка кулачки, конструктор. Кстати, как у тебя дела с учебой в институте?

— На второй курс перешел.

Зайцев достал из инструментального ящика кулачки.

Кулачки были и впрямь оригинальны по конструкции и, главное, открывали широкие возможности для их применения при обработке и других деталей. Теперь токарь получал возможность обрабатывать деталь с одной установки вместо прежних трех.

В первый день после переоборудования станка Яша дал семьдесят шкивов вместо прежних девяти штук.

* * *

Завод еще не знал о прорыве. До конца ноября оставалось десять дней и по старым временам собственно только они и решали судьбу программы. Но теперь стало уже очевидным: план выпуска самоходных комбайнов будет сорван.

В кабинете сидело четверо: Булатов, Мишин, Солнцев и Чардынцев. Все напряженно молчали.

— Вы понимаете, что произошло? — все более мрачнея, проговорил Булатов. — Тысячи людей ежедневно отдавали свой труд, свою энергию большому делу, они шли за вами, а вы куда их завели, командиры?

Глухо тикали стенные часы, словно кто-то пристыживающе прищелкивал языком.

— И главный виновник ты! — обернулся секретарь обкома к Мишину. Тот сидел, не опуская головы, — злой, отчаянный и изумленный. — У тебя горячее сердце. И энергии море! Это-то и подкупило нас. Но не сумели мы разглядеть порочный стиль твоей работы, стиль героя-одиночки.

Лицо Чардынцева жарко запылало. «Все это я видел давно. И вроде бы боролся… — Его разозлило нечаянно сорвавшееся: боролся… — Разве так борются? Корил директора по-семейному, вполголоса… А надо бы… Вот оно как обернулось!»

Семен Павлович мысленным взором окинул все обширное заводское хозяйство. Скольких закоулков, куда не добраться и солнечному лучу, достигал орлиный директорский глаз, сколько человеческих лиц, характеров, судеб держала его цепкая память!

И вот поди ж ты, сорвался. Нашлись и такие закоулки, что остались для него недоступными.

В быстром беге дней упустил, не разглядел многих начальников, инженеров, рабочих. А ведь все решают люди и каждому нужно найти свое место.

Многие начальники цехов и отделов привыкли сидеть в затишье за широкой спиной директора, и колючий ветер заводских невзгод не обжигал их, не закалял их выносливость.

«Семен Павлович все знает, все предусмотрит!» — этот щит надежно служил не один год, но под конец обветшал. И впервые почувствовал Александр Иванович Солнцев, как лизнул его холодок ветра.

— Что скажет главный инженер? — спросил Булатов. — Ведь на его обязанности, если не ошибаюсь, готовить необходимый задел по всем деталям?

«Вот она, ноябрьская ледяная поземка!..» Александр Иванович с трудом произнес:

— Дефицит оказался… по некоторым позициям… Я полагал, что Семен Павлович…

— Позиция у вас одна: иждивенческая! — с ненавистью бросил Чардынцев. — Приживалки какие-то, а не руководители! — Он откинулся на спинку дивана и тяжело задышал.

— Продолжай, Алексей Степанович, — сказал Булатов, чиркнув спичкой и жадно затягиваясь душистым дымом папиросы.

— Виноваты мы тут все вместе! — поднялся Чардынцев. — И больше других — я! Отчетливо видел: всю махину руководства заводом везет, по существу, один Мишин. Понимал, что к добру это не приведет. Бранил директора… с глазу на глаз! А обсудить его поведение на партийном комитете не решился! И не из-за недостатка принципиальности, а просто поверил легенде, что Семен Павлович все сумеет! — Чардынцев хотел сказать, что трудно ему было разобраться в сложном и новом для него деле — партийном руководстве крупным заводским коллективом, но сдержался: Булатов еще примет его слова за попытку оправдаться.

Мишин теперь глядел на Чардынцева с печальной сосредоточенностью, точно речь шла о ком-то другом, «бывшем».

«Да, да! Бывший! Все позади — и трудные годы войны, и победы во всесоюзном многоборье сильнейших заводов, и перестройка производства неслыханно быстрыми, темпами… А теперь — поражение».

Сразу, как снежный обвал в горах, рухнул его авторитет, его непререкаемая, гордая власть над людьми. Чардынцев был прав: «Надо, чтобы весь оркестр участвовал в симфонии». Не послушал. Упрямился, пока не сверкнула крутизна под ногами…

Что же теперь? Остается одно: сказать и Булатову и министру — не гожусь в дирижеры, ставьте рядовым барабанщиком!..

И, откликаясь на свои мысли, Мишин глухо сказал, уронив голову:

— Уйду.

Булатову было жаль смотреть на опущенные плечи Мишина, на сразу ввалившиеся глаза, утратившие свой прежний задорный блеск.

Но жалость — плохой советчик в таких делах. Требовалось с жестокой прямотой вскрыть и отсечь ошибки, как отсекают гнилые корни у здорового в целом дерева.

— Некоторым казалось, что ты ближе всех стоишь к массам — знаешь многих рабочих по имени и отчеству, беседуешь с ними об охоте и детишках… А в самом-то деле ты был далек от масс, ты не верил в людей. Да, не верил! Оттого и старался все делать сам.

Больно, ох, как больно слышать такие слова! Не верил в людей! Это он-то, тянувшийся к людям, как ветка к солнцу.

И все-таки чем объяснить, что он все время подменял и главного инженера, и главного технолога, и многих других «главных» на заводе?..

— Сейчас ты обронил слово одно… — продолжал Булатов. — Если бы не слышалось в нем только тяжело пораненного самолюбия, я помог бы тебе избавиться на будущее от всяких треволнений… Но мы знаем тебя, знаем заводской коллектив и верим, что грубейшая, непростительная ошибка может быть исправлена.

Мишин выпрямился. Две глубокие морщины залегли меж бровями, а закручинившийся взгляд озарила решимость:

— Камиль Хасанович!

— Ну, ну, я пятьдесят пять лет Камиль Хасанович… — уже потеплевшим голосом отозвался Булатов.

— Урок тяжелый… Оброс я зазнайством, самоуверенностью, поклонением своей непогрешимой особе, как некая неумная порода птиц разноцветными перьями… Теперь сорвана яркая мишура оперения. Но я хочу сказать, что не боюсь предстать в таком… общипанном виде перед рабочими и инженерами, — Мишин глубоко вздохнул и посмотрел секретарю обкома в глаза, — что поделаешь, заслужил!

— Заслужил, — согласился Булатов. — И помни: из избы сор выметают веником, а не одним прутиком! Предать анафеме старый стиль работы — полдела. Как будете исправлять положение, товарищи?

— Я думаю, что вместе с партийным комитетом обсудим этот вопрос, — проговорил Мишин. — Сор будем выметать веником.

Партийный комитет решили созвать в тот же день…

Незадолго до начала заседания к Мишину вошел Глеб Бакшанов.

— Разрешите, Семен Павлович… неотложное дело… — произнес он, краснея и хмуря брови.

— Что там у тебя неотложного? Садись.

— Отпустите меня, Семен Павлович… не могу я здесь больше работать!

Мишин с проникновением поглядел на Глеба. Этот девятнадцатилетний парнишка был живым укором ему, Семену Павловичу. Чардынцев как-то говорил ему: «Если хочешь знать, в твоих подражателях ты увидишь собственные черты, только, словно для наглядности, увеличенные, как в кривом зеркале».

Семен Павлович смеялся над этими словами. Добрывечера и Глеба все бранили, да и он сам отчитывал их, особенно Добрывечера. В чем же здесь подражание? И что общего между директором и этими молодыми людьми, служившими «притчей во языцех» на заводе?..

И вот сейчас к нему пришел самовлюбленный обиженный мальчик и произнес почти то же, что он сказал сегодня Булатову.

— Ты хочешь уйти? — спросил Мишин вполголоса и торопливо достал из кармана пиджака трубку. Глеб машинально повторил движение директора. Семен Павлович в сердцах швырнул трубку на стол.

В глазах Глеба отразилась короткая борьба, а в голосе послышалась уверенность, что «уж кто-кто, а Семен Павлович в обиду не даст». Ни с кем не соглашался Глеб в своем затянувшемся, упрямом споре.

— Я токарь шестого разряда. На любом заводе мне место дадут.

— Не то место твое, что дадут, а то, что заслужишь! — резко и одновременно задумчиво сказал Мишин.

Глеб ухватился за это слово, он предвосхищал его:

— Вот! Каждый пацан дразнит «асом», в стенгазете и на собраниях мыкают мою фамилию! А разве мало моих заслуг на заводе? Портрет два года в цехе висел. Даже пылью покрылся!

— Это-то и плохо…

— Что висел?

— Что пылью покрылся. Пылью мы с тобой оба покрылись. Прошлыми заслугами любуемся. А время идет вперед! Сегодня мне уши надрали за это. Ох, как больно надрали, Глеб!

Глеб глядел на директора в немом изумлении. Выходит, и Семена Павловича бранят? Уж этого он никак не мог предположить: Мишин был для него идеалом. И откровенно говоря, пришел Глеб не столько с мыслью об уходе с завода, сколько с тайным желанием узнать, что скажет на это Семен Павлович.

В упрямстве Глеба было пробито немало брешей, чаще спорил он теперь сам с собой и предчувствовал: обиде его, как льдине на вешних волнах, держаться недолго.

— Послушай, Глеб…

Мишин рассказал слово в слово содержание сегодняшнего разговора с Булатовым. Глеб задумчиво мял в руках трубку.

— Ты понимаешь? — спросил Мишин. Он встал и подошел к окну, будто Глеба удобней было разглядеть на расстоянии. — Мне невыносимо стыдно. Стыдно потому, что вольно или невольно заманил тебя на свою тропу! И вот найди ты в себе смелость вместе со мной свернуть с этой проклятой тропы и через колючий кустарник — особенно болезненный для самолюбия! — пробиваться на широкую дорогу…

Глеб встал. «Идти вместе с Семеном Павловичем… Рядом с ним… какое это счастье!»

Мишин подошел к юноше, дружески потряс его за плечи:

— Ну, Глеб, колючек не боишься?

— Не боюсь! — просто ответил Глеб.

Глава седьмая

Чардынцев стал примечать, что в его отношениях с парторгом второго механического цеха появилось нечто новое, такое, чему трудно подобрать определение.

Сначала частые думы о Тоне Луговой казались ему, естественными и понятными: отставание второго механического беспокоило его неотступно, и Луговая, как парторг, конечно, была в центре всех трудных дел по подъему цеха в гору.

Сейчас Антонина Сергеевна работала над сверхпрочным чугуном. Это очень интересовало и тревожило его. Он даже потерял сон.

Чардынцев терзался мыслью, что не мог ей ничем помочь, а когда требовалось поддержать ее, может быть одним добрым словом либо шуткой, он вдруг чувствовал утрату того драгоценного свойства, которое помогало не раз поддерживать людей. Прежде спокойный и веселый, он стал непривычно хмуриться под ее взглядом, всегда спрашивающим нечто большее, чем говорили уста.

А едва увидит ее усталое и смущенное после неудачные опытов лицо, закипает в нем такая душевная метель, что он отводит глаза — не выдали б!

«Что с тобой, Алексей? Откуда в тебе это «второе издание» юности?» — Он боялся задавать себе подобные вопросы и торопливо прогонял их, браня себя за эти «лирические отступления».

Так на Волге, при больных его легких, Чардынцев боялся уплывать на середину: на быстрине подхватит и унесет — не выкарабкаешься!

Но как ни боролся он с новой неожиданной неотступной «бедой», как втайне окрестил он свое смятение, могучая волна неутихающего чувства несла его все дальше и дальше и не было сил выбраться из головокружительной быстрины.

«Будет! — остановил себя Чардынцев. — Лирические отступления затянулись». Он пошел в сборочный цех. Под стальными балками перекрытий повисло новое красное полотнище:

«Помни! Завод должен в ноябре выпустить сто двадцать пять самоходных комбайнов!»

Чардынцев удовлетворенно улыбнулся: он только сегодня поручил Ибрагимову в доходчивой форме довести до рабочих ноябрьскую задачу, и Фарид уже сделал.

У коробок комбайнов стояли Мишин, Солнцев и Рубцов. Лица у всех были хмурые, задумчивые.

— Что так невеселы? — спросил Чардынцев.

— Беда, Алеша, — ответил Мишин. — Поставщик задерживает подачу подшипников. А без них сборка останавливается.

— Нельзя останавливать сборку! — воскликнул Чардынцев, и прозвучавшая в его голосе решительность, не допускающая никаких возражений, заставила невольно улыбнуться главного инженера.

— Нельзя, — повторил Мишин. — Никак нельзя. Думайте, ученые мужи, перелистайте все толстые тома инженерной премудрости, но чтобы сборка шла без перебоев.

Рубцов опустил голову, прищурил глаза. Чардынцеву показалось, что Борис мысленно уже копается в «толстых томах».

— А если не поможет, — сказал Чардынцев, — обратитесь к рабочим, посоветуйтесь.

— Хороши инженеры! — с невольной горечью бросил Солнцев. — Когда все идет гладко, они командуют, а как только возникает инженерная заминка, бегут к рабочим — помогите!

— Ты не прав, Александр Иванович, — сказал Чардынцев. — Рабочие — это народ. А учиться у народа никому не зазорно.

Мишин повернулся к подошедшему начальнику цеха:

— Товарищ Быстров, созовите-ка сюда сборщиков.

Быстров исчез, и через несколько минут к крайнему комбайну группами стали собираться рабочие.

Они сдержанно здоровались с руководителями завода.

— Ну, как дела, товарищи? — спросил Мишин. — Что держит сейчас сборку?

— Подшипники, Семен Павлович, — ответили несколько человек разом.

— Говорят, их нет на заводе, — сказал Ибрагимов и в тоне его был не то вопрос, не то обида на руководителей, не обеспечивших первую серию подшипниками.

— Да! — тяжело вздохнул Мишин. — Подшипников нет. Их привезут не раньше, как через десять дней.

— Десять дней! — сдержанным ропотом пронеслось по цеху.

— Что же это? — выскочил на середину маленький, вихрастый Ваня Колчин. — Мы на районной конференции обязательства взяли, о нас в областной газете статью напечатали, а теперь — садись в калошу? Чем думали, начальники?

— Нас подвел подшипниковый завод, — ответил Солнцев и обиженно сомкнул губы. Мишин внешне был строг, но про себя улыбался: такие разные были обиды этого вихрастого, колючего, как ерш, молодого сборщика и обида Александра Ивановича.

— Выходит, лозунг надо снимать? — спросил Ибрагимов. Из-под густых ресниц неодобрительно глядели его черные глаза. Все невольно посмотрели вверх. Призывные слова на красном полотнище звучали теперь укором.

— Нет, — спокойно проговорил Мишин, — потому и собрал я вас, что лозунга снимать нельзя. Мы, инженеры и руководители, обращаемся к вам за советом — как выйти из трудного положения с подшипниками? Ваш практический опыт может помочь.

— Шарада! — вздохнул кто-то тревожно. — Разве заказать столярам, чтобы выточили подшипники деревянные.

Все невесело рассмеялись.

— Подумайте, товарищи, — попросил Мишин. Серые глаза его глядели на рабочих с искренней верой в то, что они непременно помогут решить задачу.

Задумчивые, озабоченные, рабочие расходились по своим местам. Вася Колчин уже что-то чертил карандашом прямо на верстаке, показывая Ибрагимову, а тот внимательно и строго слушал.

— Александр Иванович, пока не разгрызешь орешка, — в кабинет не поднимайся, — с шутливой серьезностью проговорил Мишин. — Я прикажу секретарю до особого распоряжения главного инженера в кабинет не пускать.

Солнцев грустно улыбнулся.

— Пошли, Алексей Степанович, к Добрывечеру, — сказал Мишин. — И вы, Борис Филиппович, пойдемте с нами.

— Я хотел бы, Семен Павлович, остаться… — нерешительно произнес Рубцов.

— Помочь в беде Александру Ивановичу? Ну, ну! Оставайтесь.

Мишин и Чардынцев пошли вдоль ленточного подвесного транспортера. Тяжелые детали комбайна шли из кладовой непрерывным потоком.

Мишин показал глазами на транспортер:

— И месяца нет, как Рубцов главным технологом, а уже внедрил.

— Да, со Сладковским мы безобразно долго возились, — сказал Чардынцев.

— Долго! — горячо отозвался Мишин. — До сих пор простить себе не могу!

По середине заводского двора на центральной витрине висела «диспетчерская молния»:

«Цех № 6 срывает выпуск первой серии! Выпуск барабана-бича задерживается из-за брака при изготовлении подбичников. Товарищ Сурков! Кончайте с неорганизованностью, с грубым нарушением графика!»

— Твоя работа? — спросил Мишин.

— Моя. Не зря же я был диспетчером у Добрывечера, — улыбнулся Чардынцев.

— А знаешь, эти диспетчерские молнии мне здорово помогают.

— Догадываюсь…

— Серьезно. Я ведь рабочий день начинаю с читки именно этой молнии. Она тревожит, не дает успокаиваться… Хорошо!

— Ради одного тебя я не стал бы огород городить. Важно, чтобы молния тревожила всех, весь коллектив завода.

— Зайдем к Суркову, — сказал Мишин, сворачивая на боковую аллею.

Сурков встретил их с виноватой улыбкой.

— Только назначили, Семен Павлович, и уже попал под огонь. Сурков срывает, Сурков такой-сякой, немазаный!

— Правильно! — громко ответил Мишин. — А ты думал, я тебя поставил начальником цеха для отдыха? Я бросил тебя на трудный участок для атаки!

— Понимаю, — вздохнул Сурков.

Второй механический встретил их ровным, низким гулом моторов, острым, горьковатым запахом эмульсии и горячей стружки.

Чардынцев любил этот цех больше других цехов. Может быть, оттого, что немало с ним пришлось повозиться, и на глазах у всего завода второй механический из отстающего стал выходить вперед и об успехах его все чаще рассказывает всевидящий «Комбайностроитель»; может быть, оттого, что люди этого цеха, молодые, горячие, стали ему роднее с тех пор, как он помог им подняться выше и сам научился у них многому; может быть, оттого, что здесь работает парторгом Антонина Сергеевна, Тоня…

У конторки Добрывечера цеховая «диспетчерская молния» строго напоминала, что осталось три часа до конца работы, а бригады Бакшанова и Ахметова выполнили только сорок процентов дневного задания. Рядом висела стенная газета «Резец» с широкой, алой лентой лозунга: «Даешь первую серию!»

У токарного станка стояли Добрывечер и Лиза. Она показывала ему резцы, а он осторожно, словно бритвы, ощупывал их острые грани.

Увидав директора и Чардынцева, Добрывечер пошел к ним навстречу. Они остановились возле станка, где стояла Лиза.

— Как у вас с дефициткой? — поздоровавшись с обоими, спросил Мишин.

Добрую сотню различных деталей недодавал цех на сборку и уж пожалуй не меньше тысячи «молний» обрушили грозную силу общественного укора на голову Ивана.

«Дефицитка» звучало как оскорбление, на которое нельзя было обижаться потому, что оно было заслуженно. Она напоминала болезнь — изнурительную и бог весть когда излечимую.

— Все… — ответил Добрывечер, растягивая рот в широкой улыбке.

— Что все?

— Рассчитались подчистую. Сборке мы больше не должны ни одной шайбы.

— Не может быть, — проговорил Мишин озадаченно. — Мне главный диспетчер только сегодня докладывал…

— Главный диспетчер отстал от жизни, Семен Павлович, — еще больше осклабился Добрывечер, перебивая директора. — Спросим у рядового диспетчера.

Он подозвал стройную девушку с белыми сережками на маленьких, густо побагровевших ушах. Чардынцев узнал в ней ту некогда чопорную и заносчивую девицу, что секретарствовала у Добрывечера.

— Валентина Ипполитовна, — ласковым и донельзя счастливым голосом спросил Добрывечер, — проинформируйте, пожалуйста, Семена Павловича, как у нас обстоят дела с той… чортовой дефициткой?

— На первую серию выдали все, — бойко ответила Валентина и, гордо блеснув глазами, добавила: — С десяти часов утра работаем на задел.

— Вон куда махнули! — подивился Мишин, оглядывая Добрывечера. — Вперед вырвался?

— Вперед.

— Молодец! — коротко и душевно похвалил Мишин.

— У молодца слишком много умиления. Боюсь, как бы он снова не заболел штурмовщиной, — в первый раз вмешалась в разговор Лиза.

— Расскажите. Еще не поздно остудить его, — засмеялся Мишин.

Лиза повела темной бровью.

— Для нашего цеха основной резерв повышения производительности — скоростное резание. Так, Ваня? — обернулась она к Добрывечеру.

— Так, — охотно и незлобно поддержал он.

— Что же получается, Семен Павлович и Алексей Степаныч? У нас сейчас пять бригад скоростников — Якова, Глеба, Наташи, Сабира и Никиты с Шурой. Я разработала вместе с ними новую технологию и оказалось, что большинство токарей вынуждены работать по старой, «холодной» технологии.

— Почему? — спросил Мишин.

— Потому что для работы по новой технологии необходимо переоборудовать станки, а нам в этом отказывают. Говорят, что на заводе нет семикиловаттных моторов. — Глаза Лизы глядели на директора строго, с немым укором. — Или вот, обратите внимание на резцы, — продолжала Лиза. — Термисты их безобразно калят. Я ходила к ним, интересовалась. Во-первых, они плохо следят за режимом термообработки, во-вторых, по-моему, им надо производить закалку с многократным отпуском.

— Запиши, директор, — быстро проговорил Чардынцев. — А я созову по этому вопросу партийное собрание в термическом.

Мишин переглянулся с Чардынцевым.

— Хорошо. Но причем же тут наш молодец Иван Григорьевич? — спросил он, борясь с наплывающей усмешкой.

— Он слабо нажимает на главного инженера и вообще… на начальство, — сказала она без улыбки. — Если ему говорят, что на заводе нет, скажем, моторов, он моментально успокаивается. Нет так нет. Он надеется «вытянуть» на пяти бригадах скоростников. Разве это не признак возврата штурмовщины?

— Ой, хитра! — шутливо пожурил ее Мишин. — Замахивается будто на мужа, а бьет нас с тобой, Алексей Степаныч.

— Правильно делает! — одобрил Чардынцев. — Мы призываем рабочих расширять движение скоростников, и когда они откликаются горячим желанием работать по-новому, отвечаем: «нет моторов…» Разве это не безобразие?

— Вина моя, — признался Мишин, — заявку на моторы сделали, аккуратно напоминали — и только. А мне следовало полететь в Москву и добиться от начальника Главка, от министра, наконец, чтобы моторы нам отгрузили.

Он тепло поглядел на Лизу.

— Моторы в ближайшие дни будут. Обещаю вам!

— Спасибо, — тихо поблагодарила Лиза.

— Вам спасибо, — уже веселее ответил Мишин.

Лизу позвали к телефону. Она извинилась и пошла быстрой, ровной походкой. Все трое невольно залюбовались ею — стройной, уверенной, с венком темных кос, обвитых вокруг гордо посаженной головы.

— У тебя не жена, а советник первого класса, — с восхищением проговорил Мишин. — Слушался бы ее раньше — не хромал бы!..

В партком пришли Сабир Ахметов и Зоя Рыбалко. Они были до того возбуждены, что забыли поздороваться с Чардынцевым и оба разом заговорили:

— Лунин-Кокарев — бюрократ бездушный! Отказывает! А новый дом уже закончили… государственная комиссия приняла!

— Тише, тише, — засмеялся Чардынцев, — стол опрокинете. Говорите поодиночке, а то я ничего не пойму. Причем тут новый дом? — И вдруг, догадавшись в чем дело, быстро поднялся, блеснул глазами: — Так, значит, вы… Поздравляю! Желаю вам долгой счастливой жизни!

Он крепко пожимал им руки. На их молодых лицах заметно рассеивались тени неприятного разговора с Луниным-Кокаревым.

— Значит, он отказывается дать вам квартиру?

— Отказывается! А мы просим только одну комнату, — уже спокойнее проговорила Зоя. Из-под белого платка выглядывали ее золотистые, празднично завитые кудри.

— Лунин-Кокарев — руководитель с большим браком, — рассудительно сказал Сабир и положил на стол заявление.

Чардынцев вызвал по телефону начальника ЖКО.

— Зайди на пяток минут.

Он повесил трубку и попросил молодоженов посидеть в соседней комнате.

Лунин-Кокарев, небритый, с угрюмым взглядом узких черных глаз, вошел в партком и, увидев Сабира и Зою, недовольно повел бровями и сердито раскрыл дверь в комнату секретаря парткома.

— Неужели ничего нельзя сделать? — спросил Чардынцев, протягивая Лунину-Кокареву заявление.

— Ничего! — шумно вздохнул Лунин-Кокарев, будто подтверждая этим, что в его распоряжении не осталось не только метра, но и сантиметра свободной жилплощади.

— Посмотри хоть, кто пишет-то.

— Знаю! — отрезал Лунин-Кокарев, отворачиваясь от заявления. — Молодая семья, счастливый брак, первая любовь… Знаю! Слышал!

— Все-таки слышал? — улыбнулся Чардынцев, внимательно щурясь на Лунина-Кокарева. — А знаешь, товарищ начальник, как на заводе называют твой отдел?

— Известно как, ЖКО. Жилищно-коммунальный…

— Нет. Его называют: «Жди когда откажут».

— Конечно! — вконец обиделся Лунин-Кокарев. — Я забираю все квартиры себе, я солю их в бочке вместе с огурцами!

Он горестно сморщился, и Чардынцев молча удивился. Лицо Лунина-Кокарева, помятое и обрюзгшее, напоминало сейчас размякший соленый огурец.

— Нет, уйду я с этой работы, Алексей Степаныч! Ты понимаешь, что ни день — свадьба. Ну, где я наберусь квартир?

— Что ни день — свадьба, говоришь? — снова повеселел Чардынцев. — Это же… это же красота!

— Кому красота, а кому одна маята.

— Скучно работаешь, Лунин-Кокарев. Оттого и трудно. Панихида у тебя, а не работа. Надо видеть за этим заявлением большую счастливую судьбу молодого рабочего. — Он коротко вздохнул и, понизив голос, добавил: — Возьми заявление и сегодня же выдай им ордер. Вне очереди! С директором и с завкомом я согласую.

Лунин-Кокарев взял заявление и с обидой в голосе сказал:

— Выдам, Алексей Степаныч, но только теперь я всех счастливых супругов буду направлять к тебе.

— Направляй! — громко рассмеялся Чардынцев.

Через несколько минут, выглянув в окно, он увидел, как Сабир и Зоя, раскрасневшиеся, веселые, вели под руку Лунина-Кокарева, который тоже казался моложе и улыбчивее…

«Красивая штука — любовь. Прав Добрывечер — праздник это у человека».

Как никогда прежде, Чардынцев чувствовал сейчас свою личную неустроенность. Он никогда не был одинок. Люди всегда окружали его. Он любил людей, но не сладенькой и добренькой, а суровой любовью друга. В борьбе, в большой и трудной работе растворялась горечь его семейной неудачи.

Чардынцев снял трубку телефона, задумчиво подержал ее в руке, потом, не решившись, осторожно положил трубку на место.

— Алексей Степаныч здесь? — узнал он голос главного инженера, необычно громко прозвучавший в соседней комнате.

Чардынцев вышел из-за стола и распахнул дверь. Солнцев, без шляпы, с сияющими глазами шагнул к Чардынцеву.

— Алексей… сборка первой серии не остановится!

— Ну? — обрадованно воскликнул Чардынцев. — Выкладывай. Как вы додумались?

— Не поверишь, Алексей! Я сам бы не поверил…

— Да говори же!

— Ты помнишь, кто-то из рабочих сказал в шутку про деревянные подшипники? Так вот… Подходит ко мне Ибрагимов и говорит: «Вы смеяться будете… Но мы обмозговали весь процесс сборки и все-таки решили применить… деревянные вкладыши». Я поглядел на Рубцова, Рубцов на меня: смело!

Мы просмотрели технологические карты и — представь! — решили, чтобы не задерживать сборку из-за подшипников, временно заменить их деревянными вкладышами. Когда придут подшипники, мы безболезненно снимем вкладыши.

— Вот видишь, прав был Семен Павлович, предложив посоветоваться с рабочими.

— Прав! — горячо отозвался Солнцев, потом, вспомнив, добавил: — Так ведь эту мысль ты первый подал.

— Нет, — улыбнулся Чардынцев, — советоваться с народом учит нас партия. А ты что ж это — без шляпы, пиджак нараспашку… простудишься!

— Ничего… Позволь, я позвоню Семену Павловичу. Он сейчас в обкоме.

Солнцев, волнуясь и вытирая платком лоб, докладывал директору.

Глава восьмая

День вставал серый, томительный, без алого стяга зари, без певучего ветра.

Этот день был для Сладковского очень трудным, может быть, самым трудным во всей его жизни. После длительной подготовки, когда тщательно выткана им вокруг двух людей цепкая паутина обмана, решил он, наконец, сказать своим жертвам правду.

Пауку нечего опасаться, если муха окутана уже саваном его пряжи.

Первой была Лиза.

Упорно и изощренно добивался он ее любви. В юности пытался он увлечь ее нарочитым невниманием. Повзрослев, он отбросил свой обветшалый девиз «чем меньше женщину мы любим…» и стал открыто и настойчиво выказывать ей свои чувства.

Но Лиза оставалась равнодушной. Она жила мечтой о встрече со Степаном. Сладковский решил отнять у нее мечту. О, как радовался он, увидев, что это удалось ему сделать! Синие тени от бессонных мучительных ночей и опухшие от слез глаза Лизы наполняли его диким восторгом.

«Перегорит в ней все, перетопится в слезах и муках и на этой почве вырастет любовь ко мне — другу детства и юности», — думал Сладковский.

Но не к нему любовь пробилась молодым ростком в груди Лизы, а к Добрывечеру.

Тогда Сладковский принялся за «обработку» Добрывечера. Он не упускал ни одного случая, чтобы не влить в открытую, по-детски доверчивую, горячую душу Добрывечера по маленькой толике яда сомнения, ревности, оскорбленного чувства.

А письма? Сколько писем послал он ему. Так когда-то индейцы посылали отравленные стрелы в стан врага. И снова исполнился его замысел. Добрывечер порвал с Лизой, опустился. Но тут все перепутал Чардынцев. Он поставил Добрывечера на ноги и помирил его с Лизой.

Теперь у Сладковского осталось последнее средство: сказать ей правду о Степане. Он был уверен, что к Степану нет уже ей дороги, но и с Добрывечером теперь ей уже не жить.

И тогда…

С такими мыслями постучался Сладковский в дверь квартиры Добрывечера. Лиза кормила ребенка — розовое, сладко посапывающее носиком существо. Увидев Сладковского, Лиза стыдливо прикрыла белую грудь.

Он приметил на ее лице промелькнувшую гримасу досады. «Недовольна», — подумал он с горечью. Он часто замечал это же выражение на лицах других людей, встречавшихся с ним.

«И почему они кривятся, когда я так приветливо улыбаюсь?» — удивлялся он и «добавлял сладости» в свою улыбку.

— Поздравляю тебя, Лизочка, с первым ребенком. Сын?

— Спасибо. Девочка.

— Как вы назвали ее?

— Лизой.

— Ого! А сына назовете Ваней?

— Конечно, — слабо улыбнулась Лиза. — Пусть Иван и Лиза существуют вечно — из поколения в поколение.

— Поэтично! — проговорил Сладковский, приглядываясь к младенцу, меж красноватыми веками которого темнели карие, отцовские глаза. Он тронул холодной рукой выбившуюся из-под одеяла нежную ножку девочки. Она бросила сосать материнскую грудь и залилась громким, взахлеб, плачем.

— Ого! Своенравна… — отозвался Сладковский, выждав, пока уляжется плач, повернул лицо к Лизе и произнес без обычной улыбки: — Мне надо тебе сказать очень… очень важное.

— Что еще? — спросила она, чувствуя, как немеют губы.

Если раньше Лиза просто не любила его, не терпела его вкрадчивых, всегда на что-то рассчитанных повадок, то теперь она ненавидела его и боялась.

Безотчетно, одним лишь чутьем женщины, все время ждала она от него несчастья.

Сладковский заметил ее испуг. Он сузил глаза, притенил их ресницами.

— Все, что я говорил тебе о гибели Степана… неправда. Ложь влюбленного, искавшего места в твоем сердце. Степан жив.

С минуту она сидела с застывшим лицом и отсутствующим взглядом широко раскрытых глаз. Откуда-то издалека-издалека доносился приторный голос Сладковского. «Прости меня, Лиза…»

— Уходи, — с трудом разжимая губы, сказала она.

— Прости меня… Я хотел, чтобы мы были с тобой вместе. Как в детстве, помнишь?

— Уходи…

— Прости меня, Лиза…

— Уходи, негодяй! — крикнула она, собрав все силы и всю свою ненависть. Ребенок снова заливисто заплакал.

Сладковский скрылся за дверью.

Оцепенение Лизы проходило медленно. Нестерпимо болела голова, кололо в сердце. Она хотела встать, но ноги не слушались.

— Что же теперь будет? Что будет?! — спрашивала она себя и не находила ответа. По лицу Лизы бежали слезы. Ребенок слабыми ручонками хватал за грудь…

Второй жертвой был Павлин.

Виктор Васильевич на собственном опыте убедился, что жалкая на первый взгляд расписочка может иметь страшную, неодолимую силу.

— Зайдите ко мне вечером, — позвонил он Павлину, — у меня есть для вас новость.

Вечером, раскупоривая бутылку «зубровки», Сладковский, не отрывая взгляда от глаз Павлина, спросил:

— Задумывались ли вы когда-нибудь, Павлин Евтихеевич, над нашей с вами дружбой? Спутники в бурной холостяцкой жизни? Родственники по духу?

Павлин ухмыльнулся, ожидая, что опять начнутся философские излияния чудаковатого инженера. Сладковский налил зеленоватое вино в рюмки.

— Выпьем, Павлин Евтихеевич. В вине черпаем мы откровенность.

Они чокнулись рюмками и выпили. Затем Сладковский налил снова, и они молча выпили по второй рюмке.

— Итак, Павлин Евтихеевич, поздравляю: вы теперь «окольцованный голубь».

— Что такое? — насторожился Павлин.

— Окольцованный голубь — это лицо, выполняющее без размышлений и самокопаний в душе задания другого лица. Вам повезло: вы будете работать со мной, а это значит, что вам гарантирована полнейшая безопасность.

— Я не понимаю вас, Виктор Васильевич, — поднялся вдруг Павлин. Он почувствовал в его словах нечто такое, отчего пробежал по спине холод.

— Садитесь! — прикрикнул Сладковский, и когда Павлин, встревоженный и растерянный, сел, продолжал: — извольте слушать, — лицо Сладковского стало необычно жестким. — В течение двух-трех дней вы узнаете и представите мне основные летно-тактические данные истребителя Бакшанова.

— В-вы… — безуспешно пытался выдавить что-то из себя Павлин. Лицо его разом побелело.

— Да, я, — ответил Виктор Васильевич. — Я окольцевал вас. Помните, я давал вам деньги, а вы мне расписочку? Она теперь у меня. А потом, помните, вы рисовали мне схемочку расположения реактивного двигателя на самолете Бакшанова? И эта схемочка у меня. Впрочем, фотокопия ее уже далеко… за океаном. Хорошие документы, не правда ли?

«Ах, какой ты подлец, Сладковский! — хотел крикнуть Павлин. — Как искусно поймал ты меня, дурака, в свою сеть!» Но он лишь беззвучно шевелил губами.

— Успокойтесь, Павлин Евтихеевич. Назад к вчерашнему у вас пути нет. Стоит вам заикнуться и рядом со мной вас будут судить как изменника. — Впрочем, — добавил он, небрежно подернув плечами, — вас еще до суда уберут «окольцованные»!..

На другой день Павлин сослался на недомоганием, освобожденный Николаем Петровичем от работы в ОКБ, лежал дома, недвижимый, как труп. Тягостные, тревожные, беспощадные мысли терзали его.

Что делать? Где искать спасения из того омута, куда завлек его и столкнул Сладковский?

Еще только вчера он был свободным, веселым, живым человеком. А сегодня он труп, жалкое и подлое существо, которому присвоен номер в каком-нибудь каталоге заокеанской разведки.

Сладковский так и сказал «к вчерашнему у вас пути нет». К вчерашнему? Да умел ли он ценить это «вчерашнее», понимал ли он всю солнечную красоту его?

Нет, не понимал! Иначе он разглядел бы ту проклятую сеть, что раскинул Сладковский.

Полно! Такой ли уж невинной жертвой является он, Павлин? Кто тянул его за язык разглагольствовать о новой машине Бакшанова? Кто заставлял его рисовать «схемочку», как выражается Сладковский, расположения реактивного двигателя на самолете Бакшанова?

Разве, работая в особом конструкторском бюро, он не знал, что сведения эти являются государственной тайной?

Да, знал. Но он считал Сладковского честным человеком. Сладковский был близко знаком с Бакшановым…

Что же делать? Выполнять задания Сладковского? Изменник, предатель, американский шпион, — каждое из этих страшных слов, казалось, испепеляло у Павлина все внутри, оставляя зияющую пустоту.

Давно ли погиб отец его, освобождая другие народы от фашистского рабства, от власти денежного мешка и полицейской дубинки?

А нынче он сам на службе у той темной силы, с которой отец боролся четыре долгих и трудных года.

Врешь, Сладковский, не сделать тебе из меня изменника, не сделать!

Пойти рассказать? Значит, арест, суд и черный позор изменника. И еще до ареста — гибель от рук «окольцованных»… Пусть! Но на Родину никогда не поднимет руки Павлин Точка.

Вечером он пошел к Чардынцеву.

Глава девятая

В кабинет Бакшанова вошел широкоплечий военный с твердым взглядом внимательных карих глаз.

— Степан Фирсович Огнев, — отрекомендовался он и протянул Бакшанову удостоверение работника Министерства государственной безопасности.

— Слушаю вас, — проговорил Николай Петрович.

— Видите ли, товарищ Бакшанов… наблюдая за одним любопытным иностранным субъектом, мы установили, что он интересуется вашей новой машиной… посылает кое-каких людишек… Сегодня они готовят войну против нас, но американская разведка уже давно начала боевые действия. Я хочу предупредить вас, чтобы вы усилили бдительность и все чертежи держали под своим строжайшим контролем.

— Благодарю вас… Сделаю все необходимое… — проговорил Николай Петрович, бледнея и строго сдвигая брови.

— И еще… Нам интересно знать, встречали ли вы когда-нибудь этого человека. У нас создается впечатление, что он знаком с вами и… боится показаться на глаза.

Огнев вынул из кармана фотокарточку и показал ее Бакшанову.

— Брэдли! — воскликнул Николай Петрович.

— Сейчас он ходит под фамилией Хортвэта, — добавил Огнев.

— Некогда известный американский инженер…

— А теперь обыкновенный разведчик. Охотник за чужими техническими мыслями, — иронически улыбнулся Огнев.

Николай Петрович помнил его по фотографиям, которые печатались в американских технических журналах под заголовками его статей.

Твердое лицо с тонкими, плотно сжатыми губами и какое-то хищное, настороженное выражение темных глаз.

Николай Петрович вспомнил встречу с этим американцем во время своей заграничной командировки лет за пять до Отечественной войны…

Брэдли в сером, наглаженном костюме учтиво склонил крупную лобастую голову на короткой сильной шее. Под редкими, гладко зачесанными назад волосами желтела лысина.

— Мистер Бакшанов? — протягивая руку, обратился он к Николаю Петровичу с приветливым полувопросом.

Бакшанов пожал ему руку и в свою очередь удивленно произнес:

— Вам известна моя фамилия? Очень лестно.

— Я читаю русские технические журналы, мистер Бакшанов. А вы в России далеко не последний человек, а?

Он весело подмигнул и громко расхохотался. Потом, резко обрывая смех и оставив на лице «дипломатическую улыбку», пригласил Бакшанова в свой «линкольн».

Когда они подъезжали к заводу, Николай Петрович увидел большую толпу мрачных людей возле главных ворот.

— Летчики… — усмехнулся Брэдли.

— Что они здесь делают? — спросил Николай Петрович.

— Сегодня утром разбился летчик-испытатель Кирби… Он испытывал машину конструктора Смита. При выводе из пикирования оторвало крыло. Чертовски жаль машину!

— Что же, эти летчики пришли отдать последний долг товарищу?

Брэдли снисходительно улыбнулся непонятливости Бакшанова:

— Они пришли проситься на его место.

Несколько дней Брэдли водил Николая Петровича по большим, просторным цехам завода, не давая ему возможности останавливаться у голых самолетных скелетов, постепенно обраставших деталями. Он всячески старался отвлечь или хотя бы рассеять внимание русского инженера.

— Вы, вероятно, очень богаты, мистер Бакшанов? Получить высшее образование и развернуть конструкторскую работу по карману только богатому человеку.

— Вы ошиблись. Мой отец — простой слесарь. И я был слесарем, работал и учился в рабфаке. Потом окончил институт.

Рабочие, узнав, что Брэдли ходит с русским инженером, собирались небольшими группами, оживленно о чем-то переговаривались, потом, завидя мастера, рассыпались по своим местам.

— Как вы находите наш Нью-Йорк, мистер Бакшанов? — спросил Брэдли.

— Когда я подъезжал на пароходе, меня поразила гигантская панорама города, огромные небоскребы. А походил по улицам — разочаровался. Темно, душно… Давят эти коробки на человека, делают его маленьким, пришибленным.

— Так все в жизни. Издали красиво, а приблизишься — пустота. Жизнь — мираж, мистер Бакшанов.

— Ну, это уж совсем не в стиле американской деловитости, — усмехнулся Николай Петрович.

Над пролетом проплыл мотор. Крановщик высунулся из своей кабины, с интересом разглядывая Бакшанова.

— Раскинемте карты будущего, мистер Бакшанов. Говорят, вы хотите догнать Америку?

— Да, мы догоняем Америку… разумеется, в смысле повышения технического уровня.

Брэдли отозвался коротким хохотком, будто его щекотали.

— Догоняете… ха-ха… Простите, я сегодня в хорошем настроении… ха-ха…

Он вдруг стал серьезным. Бакшанов уже привык к этим его неожиданным переходам.

— Хотите, мистер Бакшанов, я скажу вам откровенно? Только не обижайтесь… Вы, русские, большие фантазеры. Вот вы покупаете у нас эту машину — последнее слово американской техники. И что же? Привезете ее домой и попробуете сделать такую же игрушку сами, а? Пока вы будете пробовать, мистер Бакшанов, Америка уйдет вперед еще на десять лет!

Бакшанова возмутил самоуверенный тон Брэдли, но он сдержался и, сузив глаза, ответил:

— У нас есть поговорка: цыплят по осени считают.

— Америку догнать невозможно! Кто догонит нас? Беззубая старуха Англия, буйно помешанная Германия или эта молодящаяся старая дева Франция?

— Революционная Франция дала миру воздушный шар.

— Это было давно. В том-то и дело, что эти народы одряхлели.

— А другие народы еще отроки, хотите вы сказать?

— Вы угадали. Зрелости из молодых народов достигла одна Америка.

— Ну, а старость… станет когда-нибудь уделом Америки тоже? Как же увязать это с вашими словами, что Америку догнать невозможно? Не то, мистер Брэдли, не то! В ваших словах очень много пренебрежения к другим народам. Американский народ — умный народ, и я не поверю, чтобы он разделял ваше мнение…

«Самовлюбленный жирный индюк!» — с ненавистью подумал Бакшанов и приступил к осмотру машины, давая понять, что не намерен продолжать разговор.

Брэдли все время вертелся возле самолета. В ту самую минуту, когда его отозвал зачем-то начальник сборочного цеха, какой-то пожилой рабочий молча сунул что-то Бакшанову в карман и быстро отошел прочь.

Николай Петрович не показал виду, что он все это заметил. Вечером в гостинице он прочитал записку:

«Русский товарищ! Брэдли и компания собираются совершить гнусное дело. Когда самолет пройдет испытания в воздухе, они подрежут консольные части лонжеронов и снова заклеят крылья. Им нужно, чтобы там, в России, машина рассыпалась в воздухе по вине пилота и вы не могли ничего использовать из наших технических новшеств. Так они в субботу угробили летчика Кирби. Брэдли нужно было подковырнуть конструктора Смита, своего конкурента. Привет русским рабочим!

Американские рабочие».

После испытания машины, когда уже только оставалось ее разобрать и подготовить к погрузке на пароход, Бакшанов потребовал вскрыть консоли крыльев. Брэдли побледнел, но быстро пришел в себя:

— Что это вы? Не доверяете нашей фирме?

— Обычная подозрительность покупателя, — отозвался Бакшанов. Лонжероны действительно оказались подрезанными и держались на одной верхней полке. Негодование душило Николая Петровича. Он только показал Брэдли рукой на лонжерон.

— О, какие негодяи! — с неподдельным огорчением произнес Брэдли. — Это кто-нибудь из рабочих…

— Негодяи! Но только не из рабочих, — ответил Бакшанов, пристально глянув в бегающие глаза Брэдли.

Он сел в машину и, не прощаясь, уехал. Вечером в гостиницу явился Брэдли.

— Мистер Бакшанов! То, что произошло, мы расцениваем как неудачу… как несчастье… для нашей фирмы это может иметь, вы сами понимаете, неприятные последствия. Мы просим не предавать этот случай огласке… — Он вынул из бокового кармана пиджака толстый пакет. — Здесь триста тысяч долларов… Это для вас, мистер Бакшанов.

В душе Николая Петровича поднялась ненависть. Хотелось ударить по этой жирной, нагло ухмыляющейся морде. Но он сдержался.

— Вы слыхали о русском ученом Тимирязеве? — спросил он хриплым голосом. — Из-за границы ему предлагали виллу в Италии, собственные лаборатории, богатое содержание. Он предпочел все эти блага осьмушке черного хлеба своей Родины.

— Вы поэт, мистер Бакшанов.

— Я русский, советский человек. А у советских людей Родина — не просто географическое понятие!

— Чепуха, мистер Бакшанов! По-моему, родина — та же жевательная резина: мы держим ее во рту, пока не выдохся приятный запах и вкус. — Он небрежно бросил пакет на стол.

— Мистер Брэдли! — сказал Бакшанов, вставая. — Когда приходят к кому-нибудь в дом, вытирают ноги.

— Я вас не понимаю…

— Уберите эту грязь! — закричал Бакшанов, указывая на пакет с деньгами. — И не смейте, слышите, никогда не смейте больше разговаривать со мной! Я не хочу вас видеть.

Брэдли молча взял пакет и злобно, по-волчьи сверкнув глазами вышел из комнаты…

Покупать в Америке машины Николай Петрович отказался и с первым пароходом выехал на родину.

Обо всем этом и рассказал Николай Петрович Огневу.

— И знаете, когда я вспоминаю о моей командировке в Америку, перед глазами стоит наглая рожа Брэдли и та гневная и честная записка американских рабочих.

— Две Америки! — отозвался Огнев. — Ну, спасибо! Теперь мне все ясно.

Глава десятая

Двадцать долгих лет бродил Егор Кузьмич по России бездомным одичалым псом, приглядываясь, где бы укусить, да так, чтобы, во-время юркнув в подворотню, уйти от погони.

Когда последний министр самарского белого правительства адвокат Иванов был арестован и вскоре расстрелян, Егор Кузьмич, пребывавший в должности уполномоченного правительства по снабжению, сбрил бороду и начал новое, бесшумное, как тень, существование.

Поначалу шатался он по лесным дебрям, ютился в затянутых густой тишиной, словно тиной, монашеских скитах.

Потом, осмелев, выкрал у одного заезжего кооператора паспорт и с тех пор ходил под фамилией Ксенофонтова.

Где только не мыкал беду Егор Кузьмич! И на Алтае, и в Беломорье, и на Амуре. Только Волги сторонился: немало здесь знавало его когда-то людей.

Служил в кооперации, пакостил потихоньку: где недобрый слушок пустит, где в сахар керосину плеснет.

Принюхался как-то Егор Кузьмич к одному раскулаченному мужичку, почуял в нем сродственника по духу.

По наущению Егора Кузьмича, пустил раскулаченный красного петуха на колхозную конюшню в селе Заречье, погубил пожаром полдюжины коней, а сам сбежал, растаял, как дым в небесной дали…

Колхоз вскоре отстроил новую конеферму, из района получил ссуду на покупку коней, а Егор Кузьмич втайне грыз ногти: «Сколько ни топчи осот, он все вверх прет!».

Увидит Егор Кузьмич, как везут колхозники красным обозом хлеб, — душа загорится злобой, будто ее кто кипятком ошпарит.

«Все вы у меня отобрали, товаришочки, — и землю, и лошадок, и избу, красками расписанную, ровно девка морозом; все отобрали, окромя злости.

А злость у меня на вас велика, ой велика! Душу распирает!»

Но годы шли. Егор Кузьмич все больше стал сознавать, что тайные укусы его мелки и мало чувствительны. Годы шли, а злость не проходила, наоборот, все больше крепчала, бродила в нем, пенилась, обжигая все внутри.

«Так и подохнешь, Егорка, шелудивым псом. Не сумел ты постоять за свое добро, не сумел! А нынче что ж… нынче твой костер потух».

Вместе с горечью от сознания своего бессилия, не умирала в нем надежда укусить так, чтобы след зубов горел радугой.

И часто-часто пялил он свои слезящиеся от старости и ненависти глаза в газету… не потянет ли дымком с запада.

Чуткие ноздри Егора Кузьмича улавливали запах гари. Сильней билось сердце. Росла надежда.

И когда забагрили небо пожары от немецких бомб и стоны людей огласили ночи, светло стало на душе Егора Кузьмича, весельем вспыхнули его слезящиеся глаза.

Радость его была столь велика, она так зловеще освещала его старое, морщинистое лицо, что каждый, с кем ни заговаривал он, порывался его ударить.

Ждал: на подмогу немцам поднимутся тысячи таких, как он, обиженных советской властью, жестокими восстаниями взорвут Россию изнутри.

И пойдет разгуливать вприпляску по всей земле великий раззор. И скажет Егор Кузьмич так, что облакам в далеком небе и тем слышно станет:

«Пригубьте чашу сию, товаришочки; есть в ней и моя слеза». Но сгинули, видать, его единомышленники, либо боялись голову поднять: народ раздавил бы их, как червяков.

И тогда Егор Кузьмич понял, что надо идти туда, где немцы. Там можно дать выход своей ненависти…

«Ну держитесь, товаришочки! Дорого вам станет мое добро, ой, дорого!..»

Гитлеровский генерал фон Вейс встретил Егора Кузьмича с шумной приветливостью:

— Злой на большевиков? О, нам такие люди ошен нужны. Чем больше злой, тем лючше. Будешь старостой.

Ох, и полютовал Егор Кузьмич, залил людской кровью и слезами одинокую тоску свою!

Услыхал он однажды от фон Вейса, что в лесах кружит красная дивизия полковника Чардынцева.

«Это который Чардынцев-то? Степан либо сын-волчишка? Не дай господь встретиться!» — холодея, думал Егор Кузьмич и крестился в суеверном страхе.

Два года пронеслись быстрыми чайками. Не успел Егор Кузьмич приобвыкнуть к своему дворянству, как гитлеровцы покатились на Запад, бросая все на своем пути.

«Счастье вора коротко!» — вспомнились ему предсмертные слова доктора, застреленного Вейсом, и муторно стало на душе Егора Кузьмича.

— Возьмите с собой, погибель мне здесь будет верная, — просил он Вейса.

— Нет. Оставайся. Мы тебе еще найдем работу…

И верно, работу ему нашли. Как-то, спустя два года после окончания войны, к Егору Кузьмичу, торговавшему на базаре в одном из сибирских городов всяким барахлом, подошел пожилой мужчина в длиннополой романовской шубе и черной шапке-ушанке.

Егор Кузьмич приметил, что мужчина долго выбирал зеркальца и держал их так, что в них все время маячило его, Егора Кузьмича, лицо.

«Разглядывает меня…» — подумал он со страхом.

— Кузьмич? — негромко спросил мужчина, не отрывая взгляда от зеркала.

— Чевой-то? — приложив к уху руку, сказал Егор Кузьмич, притворяясь глухим.

Тогда мужчина жестко усмехнулся в седые усы и еще тише спросил:

— Неужто не признаешь?

Брови Егора Кузьмича вздрогнули помимо его воли. Подернув плечами, он громко, нараспев сказал:

— Гражданин… ты… чевой-то… того… мудруешь.

Мужчина обернулся, к лотку приблизилась какая-то девушка в коротенькой шубке и белом платке. Она окинула рассеянным взглядом разложенные на лотке товары и прошла дальше.

Мужчина поднял глаза, и Егор Кузьмич по темному, с погребным холодком взгляду сразу признал того самого кулачка, что пустил красного петуха на конеферму в уральском селе Заречье.

— Разные мы с тобой люди, Кузьмич… да одной бечевкой накрепко связаны и далеко бечевка та тянется.

Егор Кузьмич молча слушал и стриг глазами по сторонам.

— Придется тебе поехать…

Он назвал город.

«Жизнь человеческая напоминает маятник: взлет и падение, и снова взлет и падение», — философствовал Виктор Васильевич, собирая в чемодан вещи. Когда ему бывало особенно тяжело, он обращался к неоднократно проверенному средству — философии. Это была его «собственная философия», как он любил говорить, она успокаивала его, заставляла глядеть на мир и на свои неудачи с позиции «наблюдателя, находящегося в безопасности».

Три недели тому назад Мишин вызвал его к себе и показал телеграмму начальника Главка:

«Приказом министра Сладковский должности отстранен. Временно исполняющим обязанности главного технолога назначен Рубцов».

Виктор Васильевич повертел в руках телеграмму и, вздохнув, бросил ее на стол.

— Что ж, Рубцов возликует. Он теперь «персона грандэ».

— Персона-то как раз вы! — резко сказал Мишин. — А Рубцов — работник, и отличный работник, скажу я вам!

Сладковский поправил очки и, скользнув взглядом по сердито нахмуренному лицу Мишина, спросил:

— Может быть, Семен Павлович, вы скажете мне какое-нибудь напутствие? — улыбка ехидной змейкой пробежала по губам. — Вы любите произносить нравоучительные спичи…

— Да… скажу! — тяжело вздохнул Мишин, глядя на Сладковского с нескрываемой ненавистью. — Я жалею, что не удовлетворил тогда вашего заявления. Я жалею, что целый год дал вам возможность сидеть в кресле главного технолога и вместо хорошей технологии пичкать нас всех вашими сладчайшими улыбками, чорт бы их побрал!..

«С Лизой тоже неудачно получилось… — сожалел Виктор Васильевич, укладывая в чемодан серый костюм. — Она привязалась к Добрывечеру всерьез…» Он тихо вскрикнул, до крови ободрав руку об острый выступ одного из замков чемодана.

«Зато я получил теперь возможность вырваться из лап мистера Хортвэта. К чорту Бакшанова с его реактивным истребителем! Сладковский теперь обанкротившийся технолог и в этом, учитывая предстоящий отъезд подальше от опасности, тоже есть своя прелесть».

Странно, что Хортвэт еще не прислал к нему ни одного «окольцованного голубя». Может быть, судьба избавит его от подобной встречи. Тем лучше!

Не переставая торопить себя, он быстро оделся, запер дверь комнаты и повесил ключ на гвоздь. Пусть отпирает, кто хочет, он уже здесь не жилец.

На вокзале кто-то дотронулся пальцами до его спины, и Виктор Васильевич услышал густой басок:

— До одной станции едем, товаришок?

Он оглянулся. Безбородый, с наглым и хитрым прищуром старик натянуто улыбался беззубым ртом.

«Всякая мразь липнет!» — подумал он с горечью. Но старик тихо залопотал.

— Вам со мной не будет скучно.

Сладковский вздрогнул. Эта была первая часть пароля. Так вот он какой, «окольцованный»-то…

— Кто вы? — строго, но тихо спросил Виктор Васильевич.

— Дворянин-помещик. Имел решето земли.

Сладковский вышел на перрон: там, в полутьме безопасней было передать первое донесение.

Егор Кузьмич взял туго набитый конверт, положил его за пазуху и вдруг в ужасе выкатил бесцветные, как осеннее небо, глаза, задрожал всем телом: среди людской толчеи, в двух шагах от него выросла фигура… Степана Чардынцева.

Он забыл, что Степан Чардынцев не мог быть таким молодым, что самое верное — нырнуть в толпу и меж ногами мышью шмыгнуть в ночную темь. И лишь стоял с трясущейся, отвислой нижней челюстью, с мокрым от пота, будто выбеленным лицом.

Чардынцев надвигался на него как неумолимая судьба, как грозное и справедливое возмездие…

Глава одиннадцатая

После ареста Сладковского и Егора Кузьмича, Степан Огнев решил зайти к Лизе. Нелегко ему было переступить порог ее дома! Все, что ярким светом озаряло его отрочество и юность, что четыре года теплилось негасимым огоньком в груди на ледяном ветру войны, — теперь покрылось остылой золой.

Пока шел он к ней нетвердым шагом, будто ощупывая ногами землю, страшная незабываемая ночь встала перед ним…

…Степан и Виктор отходили последними. Их полк, бывший в арьергарде дивизии, снялся еще в полночь.

От роты Степана осталось меньше взвода; солдаты шли черные от копоти и грязи, усталые и мрачные.

Огонь бесчисленных пожаров люто бушевал над городом. Ветер швырял в отходящих бойцов горячим пеплом и не только лица, а и души обжигало укором: в городе оставались женщины, старики и дети.

Гул самолетных моторов, тяжкое уханье взрывов, орудийные выстрелы становились глуше, отдаленнее. Рота по крутому обрыву спускалась к реке. Высоко подняв автоматы, бойцы вошли в воду.

Зарево пожаров добела накалило небо. Было светло, как днем. Бойцы плыли, тревожно ожидая выстрелов в спину.

Но противник, видимо, не успел «наступить им на пятки».

На другом берегу, за высоким лозняком, они разделись, выжали воду из намокшей одежды.

Степан построил роту и обнаружил, что пяти человек нехватало.

«Утонули?» — подумал он и спросил, озабоченно сдвигая брови:

— Кто слышал крики о помощи?

— Не слышали… — отвечали бойцы.

— А может, вам страхом уши заложило?

— Остались они по всей видимости, — строго заметил высокий солдат, выстукивая зубами от холода. — Мы вперед плыли, назад оглядываться было недосуг. Вот они и воспользовались. Автоматы в кусты и айда каждый в свою деревню.

— Ну, а дальше что? — горячо спросил коренастый пожилой солдат, заглядывая на говорившего снизу вверх.

— Дальше доложит: «Так, де, и так. По случаю потери части и совести, вышел в отставку… по собственному приказу».

— Ну, нет, ему там такую отставку пропишут…

— Так ведь он кому доложит? Бабе своей, и только.

— А баба, думаешь, его пирогами встретит? Чай, и у нее душа имеется!..

Среди оставшихся был и Виктор. Стреляй по ним гитлеровцы — Степан был бы убежден, что Виктор убит. Он никогда не поверил бы, что его друг окажется подлецом. Но теперь все доводы в защиту Виктора отпадали.

Степан повел роту дальше. Люди шли молча.

На рассвете где-то близко совсем по-человечьи заплакала какая-то птица. Лес глухо шумел…

…Вчера на допросе Сладковский рассказал Огневу о той памятной ночи.

Виктор плыл позади всех. Река была широкой и быстрой.

Виктора отнесло вниз и он судорожно боролся с течением. За спиной остался берег, знакомый до последней травинки. С каждым взмахом руки холод все больше сковывал тело, проникал в душу.

Сильный ветер гнал высокие, недобро ворчавшие волны, и Виктору казалось, что он различал слова:

«Куда ты? Поворачивай назад! Впереди тьма и холод. А дома каждый куст — защита. Поворачивай!»

Он не замечал, что плыл все медленней, удаляясь от товарищей, которые стали теперь едва различимы в обагренной заревом ночи.

«Степан впереди! — кольнула острая мысль, но тут же поднялось возражение: — Степан гордый. Не хочет признать поражение. Он всегда был одержимый… это с детства! А я осторожный… — он глянул на взорванный мост, что уткнулся в воду почернелыми, скрюченными балками. — Так и армия наша — взорвана, разбита…

Фашист весь мир раздавил и нет от него спасения, нет!..»

— Нет! — пробормотал он хрипло и круто повернул обратно. Теперь он взмахивал руками решительно и быстро.

Течением прибило его к крутому обрыву, илистому и скользкому.

Виктор, дрожа от озноба, пытался выбраться на берег, но срывался и падал, больно ушибаясь о прибрежные острые камни.

Он ухватился за крепкую лозину, но она вырвалась, ударив его по лицу, скользкая и холодная.

— О, чорт! — выругался он в бессильной злобе на этот крутой берег, не пускавший его к родному дому…

— Степа-а! — простонала Лиза. Сердце зашлось от радости и вместе от непоправимой беды.

Степан обнял ее и от острой, нестерпимой боли закрыл глаза. Ох, как он ждал этой встречи, сколько стылых ночей согревала мечта о ней!

«Пусть мечта будет как аккумулятор», — вспомнил он слова Лизы, когда она с ним прощалась. Да, мечта была для него аккумулятором. И не рядом с концентратом пшенной каши, как пошутил тогда Виктор, а в сердце нес Степан мечту.

Он искал Лизу всюду: писал в центральное эвакобюро, приезжал в город, где они родились, там никто не мог ничего сказать ни о ней, ни о ее родных. Он знал, что Лиза не может обмануть, и если о ней ничего не слышно, если она не приехала в родной город, значит, ее нет в живых.

И все-таки упрямо мечталось о встрече, донимала тоска…

Тяжка была исповедь Лизы. Задыхаясь и подавляя рыдание, рассказала она, как узнала от Виктора о гибели Степана, как преодолевала свое горе в труде, как полюбила потом Добрывечера.

Иван отвернулся к окну, ссутулился, притих, будто в страхе остановился перед пропастью: «Степан… она никогда мне не говорила о нем… И о Сладковском…»

— Пусть он заплатит и по нашему счету, — сказала Лиза, подняв на Степана заплаканные глаза.

— Заплатит?

Есть ли такая пуля, что вместит в себе всю ярость и боль, все горе Степана? Нет такой справедливой пули!

Он поглядел Лизе в глаза. Они были попрежнему чистые, глубокие, только дрожала в них, закипая, горестная слеза.

Он держал ее ладони — горячие, нервно вздрагивающие и не было сил оторваться от них…

Заплакал ребенок. Иван шагнул к кроватке, бережно взял его на руки — розового, горластого, отчаянно рвавшегося из тесного плена пеленок.

На бронзовом от загара лбу Степана дрогнули брови.

— Что ж… желаю тебе счастья.

Он с трудом разжал пальцы, высвободил ее ладони и решительно шагнул из комнаты.

Лиза вскинула руки, будто хотела позвать его, потом, шатаясь, подошла к кровати и, упав лицом в подушку, глухо зарыдала.

Глава двенадцатая

Чардынцев ясно видел: главным на новом этапе работы завода было всемерное расширение передового опыта технологов. Каждый день поступали станки, краны, прессы.

— Запевка ваша! — говорил он технологам. — Покажите, на что вы способны!

Теперь, после заседания, перечитывая решение парткома, он мысленно оглядывал второй механический. «Вытянули! — подумал он с удовлетворением. — Не хуже, а кое в чем и лучше других работаем. И уже принимаются решения об использовании нашего опыта». Алексей Степанович вспомнил, как, исправляя ошибку Гусева, он перебросил во второй механический восемнадцать коммунистов. Партийная организация окрепла, приняла в свои ряды новых товарищей — Ваню Никифорова, Аннушку, Сабира Ахметова, Ивана и Лизу Добрывечер.

Чардынцев задумчиво улыбнулся: сегодня в столовой Тоня рассказала ему, что получила сразу пять заявлений с просьбой о приеме в кандидаты партии.

— Комсомолия? — догадался Чардынцев.

— Они! Яша Зайцев, бригада Стрелковых, Глеб и Наташа. Комсомольская организация дает им рекомендацию.

— Прекрасно! Люди, известные всему заводу. Вероятно, тут поработала организующая воля парторга?

Тоня рассмеялась, собирая на носу морщинки, точь-в-точь, как сестра Анна Сергеевна.

Как много хотел Чардынцев сказать ей! Глаза Тони облучали его таким солнцем, что он все время носил в себе его хмельную неостывающую теплоту. Но всякий раз, когда Чардынцев решался на тот необычный, много раз повторенный про себя разговор, он неожиданно сворачивал в сторону, заслоняясь шуткой и от своей решимости, и от удивленного тониного взгляда.

«Отступаешь, Алексей! Здесь пострашнее, чем в сорок первом на Волхове?

«Пострашнее… — отвечал он на свой же укор. — Она молодая, красивая… А я старый, больной… Да тут и язык не повернется!»

И все-таки… солнечно, тепло было в сердце. Он работал еще упорнее, еще неутомимее, забыв о своей болезни, которая напоминала все чаще то режущей болью в легких, то головокружением и холодной росой пота на лбу.

Тоня дни и ночи проводила в литейном цехе и в лаборатории.

Чардынцева тревожили затянувшиеся опыты с плавкой чугуна и потемневшее, с ясно обозначенными, словно нарисованными, скулами лицо Тони и ее беспокойные глаза.

«Трудно ей…» — думал он все чаще и все тревожней, и вместе с тем он не смог бы сказать почему, верил, упрямо верил, что она непременно добьется успеха…

На завод несколько раз приезжал известный всей стране академик, директор химико-технологического института. Работа Тони и Суркова заинтересовала его и он дал им немало полезных советов.

Чардынцев прослушал последние известия, и когда кремлевские куранты мелодично отбили полночь, встал из-за стола, собираясь идти домой.

Короткий телефонный звонок рванул тишину.

Чардынцев снял трубку. Голос Тони дрожал от счастья.

— Алексей… Степаныч! Двадцать девятая плавка…

Он недослушал и, забыв накинуть на плечи шинель, побежал в литейный цех.

Озаренные бушевавшим в печи расплавленным металлом стояли Тоня, Сурков и мастер Вася Витязев, рослый подтянутый молодой человек, один из тех, кого в годы войны на заводе звали «шплинтами».

Тоня первая увидела Чардынцева. Она ждала его с нетерпением и той необыкновенной окрыляющей радостью, что приходит после успешного окончания большой и трудной работы.

Тоня шагнула к нему навстречу, а он, поймав ее руку, пожимал с порывистой и ласковой силой.

— У вас крепкая рука и крепкое сердце, Антонина Сергеевна! — сказал Чардынцев.

— Вот он, белый чугун! — показывая на изложницы, с гордостью проговорил Витязев.

Тоня молчала и только глаза выдавали волнение.

— Спасибо вам, товарищи! — просто и сердечно сказал Чардынцев. И обычно суровое, с порошей седины на опущенных книзу усах лицо Суркова, и молодое, широкое, с веселыми до озорства глазами и ямкой на подбородке лицо Васи Витязева, и бледное, усталое лицо Тони осветились одним, неизмеримо большим счастьем.

— А директор и главный инженер знают? — спросил Чардынцев.

— Нет еще. Не успели сообщить, — ответил Сурков.

— Позвоните немедленно. Порадуйте!

Сурков и Витязев пошли к телефону в конторку цеха.

— Ну, вам надо отдыхать, Антонина Сергеевна. Спать несколько суток подряд.

— Нет, — засмеялась Тоня. — Мне хочется сейчас побродить по городу или, еще лучше, пойти к Волге, послушать, как шумит ветер и плещут волны.

— Так сейчас глухая ночь! — удивился Чардынцев.

— Ну и что же? — Тоня поглядела на него не то с недоумением, не то с ожиданием.

— Пойдемте! — решительно сказал Чардынцев.

— Постойте, а где ваша шинель? — спросила Тоня.

— В парткоме оставил. Мы по дороге зайдем.

Тоня глядела круглыми испуганными глазами.

— И вы пришли сюда без шинели? Вы… вы совсем не думаете о себе! — выпалила она и застеснялась своей строгости.

— Пустяки… — отозвался Чардынцев, но пыль литейного цеха предательски заставила его закашляться.

— Нет, — быстро проговорила Тоня. — Василий Павлович… Вася! — позвала она Витязева. — Пошлите кого-нибудь за шинелью Алексея Степановича.

— Не надо! Зачем же… — запротестовал Чардынцев.

Была одна из тех редких ноябрьских ночей, когда звезды, густо усеявшие небо, кажутся тихо падающим снегом, и в холодном воздухе от вопля сонной птицы либо от крика далекого паровозного гудка долго стоит мелодичный хрустальный звон.

— Не боитесь? — спросил Чардынцев Тоню. — До Волги добрых четыре километра. — С обеих сторон уходили в темноту бескрайные луга.

— С вами не страшно, — пошутила Тоня. — Вы ведь храбрый?

— Смотря по обстоятельствам, — ответил Чардынцев. — С вами мне иногда бывает страшновато.

— Почему же?

— Я и сам не знаю. И хорошо, и… страшно. Так в детстве я чувствовал себя на качелях. Душа поет, когда летишь в самое небо, и вместе оторопь берет: а вдруг оборвется веревка!

— А вдруг оборвется веревка… — усмехнулась Тоня.

Они вышли на взгорье. Вдали искрилась золотая строчка огней пристани… А справа, будто рассыпал кто диковинные цветы, плыли зеленые и оранжевые огоньки.

— Это идут караваны судов вниз, к Сталинграду, — пояснил Чардынцев. — Последние, должно быть…

— Скоро Волга станет, — задумчиво проговорила Тоня. — Закуют ее лютые морозы, засыпят ее злые метели снегом.

Мне всегда в это время года жаль Волгу. Жаль ее величавой красоты.

— Это только видимость, только внешнее — мертвая недвижность Волги. Глубоко, под голубой толщей льда она перекатывает свои волны, собирает тепло нижних слоев земли. Взгляните зимой, как парит прорубь, и вы почувствуете горячую, живую силу реки. — Чардынцев помолчал, потом продолжал, не замечая сам, как крепко сжимал он руку Тони. — Так иногда и с человеком бывает. Внешне — лед, зима, пусто засыпанные снегом цветы юности, а глубоко, очень глубоко — жаркая, неутихающая волна, и беда, если кто-нибудь по неосторожности растопит в нем прорубь…

— Почему беда? — спросила она, жадно вслушиваясь в его голос.

— Запоздалая весна бывает бурной, — ответил он и замолчал.

Лицо Тони пылало, будто она приблизила его к огню. Она долго боролась с собой, потом спросила:

— Алексей Степанович… Простите мое любопытство… Я знаю вас… теперешним… очень хорошо знаю! Но… мне хотелось бы услышать о всей вашей жизни…

— Рассказать о своей жизни… Это не легко.

— Нет, расскажите, — уже настойчивей и спокойней попросила Тоня.

— Детство и юность пронеслись, как плот по быстрой порожистой реке: трудно, опасно, но зато много солнца и свежего ветра. Я пас у богатея коней, помогал отцу вязать плоты, ел одну картошку, да и ту прокисшую, иногда мать баловала щами, а отец больно ударял ложкой по лбу за то, что при еде нарушал очередность и вылавливал редкую капустную окрошку.

После революции отец учил меня воевать, как некогда учил плавать: бросал в самую глубь. Потом я стал кадровым военным.

Чардынцев помолчал, и Тоня одним лишь чутьем угадала, что в нем боролось сейчас немало противоречивых чувств. Она не видела ни выражения его лица, ни усмешки, но зато в его голосе ей слышалось многое.

И вот это «понимание», это постоянное желание быть рядом, отгадывать и продолжать его мысли, недомолвки, улыбки, вместе слушать, как шумит в парусах жизни ветер, и вместе встречать удары волн, вероятно, и есть то, что люди с древности определяют одним словом — любовь.

— Вы скажете: «Чардынцеву уже за сорок, а он, сухарь, еще не женат», — продолжал Чардынцев. — Я был женат, Антонина Сергеевна. В двадцать лет я был уже женат. Жизнь мне казалась легкой, полной одной лишь музыки и веселья. И жена моя была именно такой: веселая, постоянно поющая и пляшущая девчонка. Где мне было тогда разглядеть ее!

Я верил ей больше, чем себе. Я любил ее. Говорят, ревность — тень любви, она неразлучна с ней. Не согласен. Большая любовь — это как солнце в зените: тени нет.

Повторяю, я верил ей, не внимая ни нашептываниям соседей, ни осторожным намекам знакомых.

Вернувшись с маневров, я застал на столе записку (совсем, как в старых романах!): «Лешенька, прости! Уехала с театром. Я принадлежу искусству. А с тобой мне скучно. Прости».

В ту пору в городе, где я служил, выступал театр оперетты. Позже я узнал, что она уехала с одним театральным жучком, который увлек ее длинными (и, вероятно, пошлыми!) рассуждениями об искусстве.

Я пережил тогда глубокое потрясение. С тех пор много событий произошло в моей жизни. Я окончил академию. Служил в Белоруссии и в Поволжье, командовал полком в Молдавии.

— Поеду домой, — бывало, скажет кто-нибудь из командиров, и я чувствовал, как в сердце бьет холод. А тебе куда ехать? У тебя ведь ни семьи, ни дома. Нельзя же назвать домом твою холостяцкую комнату — пустую, необжитую…

Я с головой уходил в работу, был энергичен и на людях весел, но один Сухов, близкий дружок мой, знал, как мне было тяжело.

— Женился бы! — предлагал он, глядя на меня с состраданием.

— В мои годы это не так просто, — отвечал я.

— Боишься ошпариться вторично?

— Боюсь ошпариться. До сих пор еще жжет.

Тоня слушала, то негодуя на ту пустую плясунью, что так больно «ошпарила» душу Чардынцева, то увлекаясь его суровой боевой жизнью.

Они вышли к крутому волжскому берегу. Ветер гудел и хлопал в воздухе, будто над головой были натянуты тугие полотнища. Внизу шумела река. Серебряная лодка луны плыла в крутых волнах облаков, то пропадая в пучине, то выскакивая на пенистый гребень.

Где-то на палубе, в кромешной мгле, играла гармонь. Ветер сердито рвал мелодию, и до берега доносились лишь ее причудливые клочки.

Чардынцев и Тоня долго стояли молча. Оба радостно-смятенные, озаренные каким-то им одним видимым светом…

Глава тринадцатая

Еще летом в бригаде Наташи стали разыгрывать «лотерею дружбы». С получки девушки вносили по пятьдесят рублей «кассиру» Гульнур. Затем производили розыгрыш: на одинаковых билетиках писали номера, опускали билетики в сумки и тянули жребий.

Выиграв, девушки покупали кто платок, кто отрез на платье. Иногда деньги целиком уходили на приобретение книг.

Яша Зайцев, узнав о «лотерее дружбы», сагитировал ребят своей бригады, и касса Гульнур стала насчитывать уже десять участников.

Ко дню выдачи зарплаты подошел черед Якова на получение пятисот рублей из «кассы дружбы». Он давно собирался купить радиоприемник «Рекорд».

Гульнур вручила Зайцеву пакет и посоветовала приобрести вещь, которая служила бы памятью о друзьях.

— Что бы мне купить, Гульнур? — спросил Яша.

— Придумай сам. Но кроме всего прочего купи будильник.

— Зачем?

— Разбудить лыжную секцию. Ты, кажется, избран ее председателем.

Зайцев поглядел на Гульнур без улыбки. В цехе в последние месяцы было столько работы, что он совсем забыл о лыжной секции. А зима уже давно началась, и снег лежал глубоким покровом.

— Хорошо. Разбудим без будильника.

У главной проходной Яша столкнулся с худой высокой старухой.

— Здравствуйте. Дочка велела мне вам взносы уплатить. В комсомол.

Она достала из-под полушубка комсомольский билет и деньги.

— Какая дочка? Кто такая? — удивился Яша..

— Клава Петряева.

— Где же она сама?

Старуха заморгала красными веками, сморщила темное лицо:

— В больнице она. Рожает… Пойди, говорит, мама, отдай комсомольскому секретарю взносы. Хочу, чтоб за мной теперь никаких долгов не было.

— В больнице… — пробормотал Яков растерянно. В голове заметались мысли: «Одна… Брошенная этим хлюстом… Павлином…» Он взял у клавиной матери комсомольский билет и положил его во внутренний карман пиджака.

— Спасибо, мамаша. Я отмечу об уплате и билет верну потом Клаве. А вы как меня узнали-то?

— Вы приметный… — улыбнулась старуха, и морщины поплыли по лицу светлыми волнами. — Как жаворонок весной… махонький, в небе будто и не сыщешь… А слыхать!..

Она поклонилась и пошла вдоль улицы ровной и твердой поступью.

Яша доехал на трамвае до цветочного магазина, купил букет цветов и тут только вспомнил, что не спросил, в какой больнице лежит Клава. Он обзвонил по телефону все родильные дома и, наконец, выяснил, что Петряева была помещена в двенадцатую, а затем переведена во вторую городскую больницу…

Палатная сестра принесла Клаве пышный букет цветов.

— Заботливый у вас муж, — сказала она с восхищением. — Еще не родили, а уже цветы.

«Какой муж? Это ошибка!» — хотелось Клаве крикнуть в отчаянии, но сестра уже поставила банку с букетом на тумбочку рядом с кроватью и протянула письмо. Клава несмело развернула записку:

«Горячий привет Клавочке от комсомольской бригады имени Мао Цзе-дуна!

Роди ребенка без тревог

Кило на двадцать пять.

Чтоб токаренка твоего

В бригаду сразу взять!»

Клава легла на спину, закрыла глаза, полные слез.

— Милые вы мои… золотые… товарищи мои! — шептала она сухими пылающими губами…

В больнице, в день выписки Клавы, весь вестибюль был забит молодежью. Пришли в полном составе бригады Якова, Наташи, Глеба, Сабира и Никиты с Шурой. Ваня Никифоров принес баян.

Шумные, веселые, они внесли такой невообразимый гомон в тихое здание больницы, что медицинские работники не на шутку всполошились.

Вышел сам главврач — дородный пожилой мужчина в белом халате.

— Что это? Почему так много народу? К кому вы? — строго зачастил врач.

— К Петряевой Клаве, — ответило несколько голосов.

— А остальные?

— Тоже! — крикнули задние.

— Все к Петряевой? — поднял плечи врач.

— Что ж тут такого? Это наша комсомолка, — нетерпеливо сказал Яша, удивляясь непонятливости врача.

Главврач растерянно заморгал, потом вдруг распахнул халат и молча побежал наверх…

Спустя полчаса от здания больницы тронулась необыкновенная процессия. Впереди невысокий паренек с серыми ясными глазами бережно нес укутанного в белое с кружевами одеяло новорожденного.

Слева шла мать — маленькая, бледная молодая женщина с оживленно-сосредоточенным лицом.

Женщину поддерживали два рослых молодых человека. А позади, плотно обступив баяниста, следовала громко поющая колонна молодежи.

Весь медицинский персонал больницы высыпал на улицу, провожая улыбками счастливую мать…

* * *

Когда Тоня читала свой доклад на партийном собрании, ей казалось, что она и все слушатели взошли на большую высоту и оглядывали теперь пройденный путь.

Без малого год отделял их от тех дней, когда второй механический был «притчей во языцех» на собраниях и страницах заводской газеты. Поначалу обида за свой цех скребла на сердце, потом Тоня привыкла, и теперь она знает, до чего это опасная болезнь — привыкнуть к «хвостовому положению», как говорит Никифоров.

Тоня рассказывала всем известное: как становился цех на ноги, как росла партийная организация и вела за собой людей, где находились нетронутые резервы производительности труда.

Но именно потому, что парторг рассказывал не только известное, но и глубоко пережитое каждым, люди слушали с тем вниманием, за которым всегда следует бурное проявление активности.

Тоня взыскательно поглядела на Добрывечера, сидевшего слева.

— Но нам не пристало долго смотреть на преодоленные пространства. Может закружиться голова, особенно у тех, кто склонен забывать про ухабы на пройденном пути.

— Был мед, теперь пошел перец, — шепнул Добрывечер Петру Ипатьевичу.

Первой слово взяла Аннушка. В темной вязаной жакетке поверх кремовой блузки, с туго, «по-молодому», повязанной синей косынкой на крутолобой голове, она улыбчиво и вместе строго оглядела собрание:

— Цех у нас нынче, как цех, — не лучше других и не хуже всех. — Аннушка сказала это таким намеренно равнодушным и скучным голосом, что молодежь громко рассмеялась.

Аннушка вскинула голову и строго посмотрела каждому в глаза.

— А почему не быть нам лучше всех? — спросила она уже с знакомой всем властной интонацией. — Разве у нас сил маловато, родненькие? Да ведь нам теперь по плечу любое самое трудное дело! Посчитайте, сколько у нас коммунистов да комсомольцев, да беспартийных стахановцев сколько!

Что для нашего цеха нынче главное? По-моему, движение скоростников. У нас их пять бригад. Почему, Иван Григорьевич, не развиваем мы вширь это дело?

Выступил Никифоров:

— Аннушка… то-есть товарищ Луговая в самое яблочко попала. Мы вышли из хвостового положения и топчемся в нерешительности. А надо рвануться в голову колонны! Прошлый год мы сборщикам знамя отдали. Справедливо отдали! Что ж не отберем мы его нынче? По-моему, силенок у нас хватит отобрать красное знамя у сборщиков, справедливо отобрать!..

Наташа сидела на собрании рядом с Глебом и Яшей Зайцевым. Она вспомнила, как на днях, вручая ей кандидатскую карточку, секретарь райкома партии сказал:

— У вас комсомольский значок. Высокое отличие!

Наташа усмехнулась.

— Не смейтесь: очень высокое отличие — молодость. И какая молодость! Та, боевая, полная огня и мечтаний, которая с юных лет отдана нашему делу. — В серых усталых глазах секретаря райкома лучилась весенняя теплота. — Или возьмите вы значок пионеров. Костер… алые языки пламени. Прекрасное пламя! И надо, чтобы оно не гасло всю жизнь, всю долгую и трудную жизнь коммуниста!

Наташа глядела на Петра Ипатьевича, на Аннушку и думала: «Хорошо бы и мне дожить до их лет и также гореть ярким, зовущим за собой людей огнем».

— У меня есть предложение, — поднял руку Глеб. Он впервые выступал на партийном собрании, и краска волнения густо залила его лицо. — Я вношу такое предложение. У нас пять скоростных бригад. Пусть каждая отдаст половину своих людей в другие бригады. Глядишь, через некоторое время у нас уже будет десять скоростных бригад. И так, методом почкования…

Гулкий всплеск ладошей не дал Глебу закончить выступление. Он улыбнулся и пошел на свое место: ясно, что его предложение будет принято единогласно.

Глава четырнадцатая

Александр Иванович вел прием и потому, как шумно и людно стало в последнее время в его кабинете, потому, как потянулись к нему начальники цехов, инженеры, мастера, он понял, что директор «изменил курс», перестал отбивать у него хлеб главного инженера.

Это обрадовало его, и когда после совещания с термистами в кабинет вошла Бакшанова, он ей весело и душевно улыбнулся.

— Анна Сергеевна! Давно не бранился с вами. Соскучился!

— Берегитесь! Семен Павлович теперь все удары моих молний отводит на вас.

— Чувствую, — сказал он, улыбаясь еще шире и счастливее.

Анна недовольно оглядела комнату и сморщила переносье: дым сизыми столбами висел над столами и диваном.

— Откройте форточку!

— Нещадно накурили… совещание! — произнес Солнцев тоном оправдания и открыл форточку. В кабинет ворвались холодные струи свежего весеннего воздуха. Столбы дыма закачались и стали быстро рассеиваться.

— Александр Иванович! — строго проговорила Анна. — В старой кузнице загазованность выше допустимого предела. Я прошу немедленно принять меры.

— Мы ведь недавно установили там новые вентиляторы, — возразил Солнцев.

— Они не эффективны. Это мнение не только мое, а многих рабочих.

— Ну, Анна Сергеевна, мы базируемся на технических расчетах, а не на чьих-то мнениях.

— Так мнения рабочих для вас ничего не значат? — быстро спросила Анна.

— Ах, Анна Сергеевна! — засмеялся Солнцев. — Николай Петрович, верно, скорости для своего истребителя призанял у вас! Хорошо, я сейчас же поручу проверить. — Он сделал короткую запись в настольном календаре.

— Давно бы так, — облегченно вздохнула Анна. — Теперь душевые. Они тесны, водопроводная система запущена.

— Знаю. Мы проектируем новые душевые по последнему слову…

— Журавль в небе! — усмехнулась Анна. — Вы нам пока, Александр Иванович, дайте синицу в руки… отремонтируйте старые душевые. Даю вам пятнадцать дней сроку.

— Помилуйте, Анна Сергеевна! Не уложимся…

— Сумейте уложиться. И торопитесь! А не то я вызову госсанинспекцию и вам не миновать штрафа.

— Ой-ой-ой, — закачал гладко выбритой головой Солнцев и внес новую запись в блокнот. — Все? Или казнь египетская еще не кончилась?

— Нет, — проговорила Анна и края ее рта запрыгали от плохо сдерживаемой улыбки. — Вы почему не явились на прививку, Александр Иванович?

Солнцев побледнел.

— Я… мне было некогда. И потом сердце…

— Сердце я ваше знаю. Раздевайтесь!

— Анна Сергеевна… — взмолился Солнцев.

— Никаких разговоров! — Анна открыла дверь в приемную, позвала ожидавшую там медицинскую сестру. — Надя, сделайте главному инженеру прививку.

Солнцев, понурив голову, стал раздеваться…

* * *

Весна шла в обнимку с ласковым ветром, рассеянно бросала через плечо пустые ветки сирени и ландыша, разливисто смеялась и пела, веселя всех, кто ни попадался навстречу. Зеленокудрые чистые березки раздумчиво гляделись в зеркало пруда.

Ветер созорничал — нагнал волну, и в пруде, избоченясь, заплясали березки.

Смешно стало иволге; взвизгнув, тоненько засмеялась она, и вслед за нею дружно расхохотались глухари.

Небо обрядилось перламутром зари и казалось, что, перебирая лады стозвонной гармони, привечает весну природа.

В палисадах, в белых платьях стояли душистые черемухи, лукаво и беспокойно поглядывали через плетень на молодых стройных кленов, что собрались у моста тесной толпой, будто сговариваясь о гулянке.

Низко свесившись над рекой, мыли свои длинные косы тихие ивы…

Глеб сидел в машине рядом с Наташей и ему почудилось, что даже мотор поет что-то невыразимо веселое и праздничное…

— Скоро ли? — нетерпеливо спросила Наташа. Ветка черемухи кокетливо белела в ее густых темных волосах.

— Вон, за косогором, — ответил Глеб.

У серебристой ленты реки виднелось деревянное, на сваях, здание Рыбаковской ГЭС.

На грузовиках началось оживление. Участники струнного оркестра потянулись за гитарами, мандолинами и балалайками. Редколлегия во главе с Яшей Зайцевым, держа кто лист ватмана, кто кисточки и краски, готовилась тут же, на празднестве, выпустить номер «Резца». Девушки приосанивались, поправляли волосы, в последний раз окидывали придирчивым взглядам свои нарядные платья.

На крутом берегу Шайтанки, впереди цветистой толпы, стояли Потап Дмитриевич, дед Никифор, Саня Коноплев, Танюшка. Весь колхоз высыпал встречать дорогих гостей.

Обгоняя грузовики с молодежью, проскочили эмки Чардынцева и Бакшанова.

Вечерело. Малиновые сполохи зари, остывая, подернулись сиреневой дымкой. Густой синью отливали за лугами перелески и неслышно, огородами, подбирались робкие тени.

Торопя ночь, показалась первая звезда.

Все остались стоять на берегу, а Саня Коноплев и Чардынцев по лесенке поднялись в помещение ГЭС.

В светлой, чисто выбеленной комнате сверкал приборами мраморный щит управления. Рядом на столе лежал вахтенный журнал с краткой записью:

«24 мая, 19 часов 30 минут — открытие станции. Дежурный электромонтер Коноплев».

Саня показал Чардынцеву на рубильник, который следовало включить.

— Все готово? — спросил Чардынцев.

— Все, Алексей Степаныч. Вчера были испытания. Инспектор Госэнергонадзора принял станцию, — четко ответил Саня, но прилипшая к чистому лбу кудрявая прядь волос и тревожная тень в глазах выдавали его волнение.

Чардынцев сдержал желание крепко обнять этого парня и тихо промолвив «В добрый час!» — включил рубильник.

Под полом глухо зашумела вода. Отвечая на звонкую запевку генератора, низко басила турбина.

На холме в домах и на улицах села загорелись огни.

Вспыхнули десятки лампочек в круглой, как девичий хоровод, березовой рощице, освещая длинные, празднично накрытые столы.

— Прошу, дорогие товарищи! — пригласил всех в рощу Потап Дмитриевич. Аккуратно подстриженный, смуглый, в новом синем костюме, он выглядел молодым, едва перевалившим за сорок.

На столах, среди букетов ярких полевых цветов, на белых блюдах темнели жареные гуси и поросята, гурьбились графины с пивом и желтые жбаны с янтарным медом.

Комсомольцы заняли отдельный стол. Звонкий смех перемежался шутливо-томными вздохами гитар и бойкой скороговоркой мандолин.

— Эй, соловьи! — с трудом сдерживая улыбку, прикрикнул на молодежь дед Никифор. — Угомонитесь чуток и приналягте-ка лучше на стряпню наших хозяюшек.

— Единодушно поддерживаем!

— Ура! — весело отозвались комсомольцы.

Дед Никифор крякнул, поднял руку и подмигнул председателю.

— Начинай, Митрич.

Потап Дмитриевич встал, шумно вздохнул, умеряя волнение.

— Перво-наперво, провозгласим здравицу, — сказал он, — за светлые огни, что зажглися сегодня у нас, за светлую, счастливую жизнь нашу!

— Прекрасно сказано! — шепнул Николай Петрович Анне. — А почему? Потому что прекрасное — это жизнь.

— Ешь, философ! — ласково подтолкнула его локтем Анна.

Шустрой птицей полетел по столам шумливый праздничный разговор. Глеб потянулся было к графину, но Наташа громко запротивилась:

— Ты забыл?! Завтра в аэроклубе полеты!

Глеб послушался и ничуть не раскаялся в этом: во взгляде Наташи брезжилось куда более хмельное…

— Вся моя молодая пора при лучине прошла, — задумчиво журчал дед Никифор. — Темная, страшная жизнь была, и вот, гляжу я нынче на молодых… В какие светлые дали идти им, счастливым! Давеча инженер из города приезжал, лекцию читал про то, как ученые наловчились расщеплять ядро этого… атома и какая диковинная теплота получается.

Батюшки! Такого мы и в сказках не слыхивали. Сейчас, скажем, расщепит старуха лучину, так ее еле хватает, чтоб самовар разжечь. А ежели бы расщепить тот самый… атом, что в лучине хоронится, так всему колхозу на пять годов и дров не надо — вот до чего хитрая штука!

— Вчера меня вызвали в обком партии к Булатову, — говорил Чардынцев, перебегая взглядом с Николая Петровича на Анну. Она пригнула голову к тарелке, скрывая улыбку. — Да, — продолжал Чардынцев, — прихожу в обком, а Булатов не заставил долго ждать приема и сразу, без околичностей, протягивает мне бумагу: «Держи путевку в Сочи. И чтобы через три дня тебя здесь не было!»

«Помилуйте, — говорю, — на заводе сейчас много работы. И потом… я себя чувствую неплохо…»

Булатов строго поглядел на меня и сказал: «О том, как ты себя чувствуешь, у меня есть точные данные. Все. Желаю счастливого пути!..» И вот… — Чардынцев незаметно вздохнул, — завтра надо уезжать. И все из-за вашей супруги, Николай Петрович. Это ведь она наябедничала Булатову.

Анна Сергеевна до сих пор напряженная и загадочно молчаливая, вдруг прыснула, по-детски прикрывая лицо ладонью. Николай Петрович и Чардынцев засмеялись до того громко, что обратили на себя внимание соседей по столу.

Алексей Степанович обернулся и увидел Тоню. Она извинялась перед Потапом Дмитриевичем за то, что запоздала. Чардынцев вмиг выметнулся из-за стола (Анна Сергеевна и Николай Петрович молча удивились его прыти) и, взяв Тоню за руку, подошел вместе с ней к матери.

— Познакомьтесь. Моя мама, — сказал он тихо.

Потому, как встретилась с ней доверчиво-восхищенным взглядом молодая женщина, как вспыхнули ее щеки стыдливым румянцем, поняла Степанида, что идти отныне этой синеглазой рядом с Алешей по одной тропе жизни.

Радость прихлынула к сердцу жаркой волной, но ничем не выдала своего счастья старая мать: улыбнулась с ласковой степенностью, протянула Тоне темную, в тугих узлах сухожилий руку.

По знаку Яши Зайцева, струнный оркестр рассыпал звонкие горошины частушек, и на скамейке в цветистом сарафане и малиновом платочке поднялась черноглазая Гульнур. Ямочки на щеках светились лукавыми лучиками, ресницы наполовину закрывали глаза, а тонкие крылья бровей ломала шутливая обида:

Женихи — блажной народ,

Поди-ка угоди ему!

Никто замуж не берет:

Не сдала техминимум.

— Пр-равильно-о! — закричали из-за стола ребята.

— Такая невеста, что дежка без теста!

Гульнур упрямо подняла голову.

Я на танцах не верчусь, —

Время жаль растрачивать.

Я у милого учусь,

Как резцы затачивать.

— Др-ругой разговор! — уже ласковей отозвались мужские голоса.

Гульнур победно топнула ногой. Брови широко и вольно вынеслись над сияющими, широко открытыми глазами.

— Молодец девка! — громко похвалил дед Никифор. — Знает, чем приворожить! — Раскатистый смех заплескался в роще…

Николай Петрович вбирал в себя ароматы, звуки, улыбки этого чудесного, необыкновенного вечера. В напряженной работе последних лет над своим истребителем он не успевал пооглядеться, «прикинуть, чего достигли другие», как он называл поездки на заводы своего министерства.

Теперь он встретился с колхозниками, осмотрел гидростанцию, послушал рассказы Сани Коноплева о трансформаторных подстанциях, заземлительных контурах, новой, своей, системе водоспуска и с внутренним изумлением увидел, как далеко шагнула деревня в том великом походе, что исторически совсем недавно начался в нашей стране.

Тенью набежала мысль о Сладковском. Николай Петрович нахмурился. «Чем ярче свет нашей жизни, тем изворотливее и гнуснее враги. Мы должны быть зоркими, о, какими зоркими!»

Танюша вышла на середину, сверкая перламутром ладов баяна.

Она взяла знакомый аккорд, и все дружно подхватили:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек.

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

«Да, широка моя страна, — пел и взволнованно думал Николай Петрович, — и как хорошо, как радостно, что охранять эту ширь, эти леса и поля, этих чудесных людей будет теперь и мой истребитель»…

Старики, сплетая бороды, вели долгую застольную беседу. Молодые танцевали, уходили парами в густую луговую темь сказать друг другу заветное, либо просто напиться росистой и пьянящей, как хмель, тишины.

А баян Танюши, развернув во всю ширь расписанную радугой грудь, пел до третьих петухов про родину, про любовь, про счастье.

Саня Коноплев стоял у щита управления, следил за стрелками амперметров, вслушивался в шум воды у турбины, в танюшин баян, в жаркие толчки своего сердца.

Ярко горели огни над селом.

Content

Человек идет в гору

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

КНИГА ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая