Встречи... Разлуки...

Глава 1

Бывают же такие удачные дни — и освободилась раньше обычного, и автобус будто ждал ее, чтобы доставить прямо в центр города, и кресло в парикмахерской оказалось свободным. Значит, вечером она все успеет перегладить, пирожков напечь. А утром… Утром отправится в Николаев встречать Колю.

Медленно, солидно подойдет к причалу «Иртыш», Коля с мостика отыщет ее в толпе женщин, улыбнется, кивнет. Все оглянутся на ту, которой улыбался капитан. Сегодня надо еще зайти к портнихе — платье, наверно, давно готово.

Остановившись у дверей, Елена Ивановна достала ключ. Смешно — дрожат руки, как у девчонки, которая ждет из первого рейса своего любимого. Только бы все было в порядке. Ведь ничего не сообщает с моря ни он, ни кто другой, как не сообщает ему она, когда болеет, когда неприятности. Для него дома всегда все хорошо.

Комната пропиталась дымом. Опять Вася курил. На столе гора книг. С дивана не потрудился убрать подушки, одеяло. Как нарочно устроил такой беспорядок. А ведь знает — времени у нее в обрез, некогда за ним прибирать. Помчался неизвестно куда.

Кажется, звонят.

— Простите, мне хотелось бы видеть Ярошенко. Елену Ивановну Ярошенко, — запинаясь проговорила высокая худая женщина в скромном коричневом платье.

— Я — Елена Ивановна.

— Вы товарищ Ярошенко? Депутат?

— Да. Входите, пожалуйста. — Елена Ивановна открыла дверь в комнату. Все! Судя по настроению гостьи, разговор предстоит длинный-длинный. То, что нужно сделать по хозяйству, так и останется не сделанным. И к портнихе не выбраться.

— Садитесь, пожалуйста. Сюда, на диван. Только вот постель унесу. Мой отпрыск ушел, так все и бросил, — сказала Елена Ивановна.

От «домашних» слов про постель и отпрыска женщина приободрилась, улыбнулась и, прижимая к груди толстый, завернутый в газету пакет, села.

— Какие же заботы вас ко мне привели? — вернувшись из спальни, спросила Елена Ивановна и уселась рядом с гостьей.

— Я Вера Ясинева. Медсестра. Работаю в больнице. Но не в этом дело. Я прошу, чтобы вы разобрались…

Елена Ивановна понимающе кивнула. Чувствовалось, что Ясинева, как это иногда бывает с застенчивыми людьми, растерялась и не могла перейти к главному.

— Выслушайте меня, пожалуйста… Все хожу… без толку… Все спешат, всем… недосуг…

— Я никуда не тороплюсь, — сказала Елена Ивановна. — Никто нам не помешает, так что успокойтесь и рассказывайте.

— Да, да… Спасибо. — Ясинева прижала к дрожащим губам платок.

— Ну стоит ли по пустякам нервничать?

— Нет, это не пустяки. Знаете, как обидно, когда приходишь, думаешь — помогут, а начальник то телефонную трубку схватит, то на часы посмотрит, или не дослушает. Так вот… у меня мама старенькая. У брата живет. А я с детьми, с мужем в одной маленькой комнате…

Ясинева, успокоившись, стала рассказывать, что в их многокоммунальной квартире должна была освободиться комната, и, рассчитывая на это, она прописала к себе мать. Та, правда, из своей квартиры не выезжала. Старенькая, да и с зятем они «на ножах».

— Комната освободилась. Однако ее тут же занял сосед. Принес справку: легкие не в порядке. Мы так ни с чем и остались. И вдруг, совсем неожиданно, умирает мой брат. От инфаркта.

— Это случилось там, у мамы?

— Нет, у Инны, у его жены. В ее квартире. Из маминой брат не выписывался. Та, Инна, все ждала — старуха умрет, им останется комната. А мама, старенькая, жива. Умер он…

Елена Ивановна сидела молча. Она уже поняла, в чем заключается просьба Ясиневой: очевидно, ее матери надо снова прописаться в своей квартире, и сложности в этом никакой нет. Старушка никуда не выезжала, да и полугода не прошло, как выписалась.

Когда Ясинева ушла, Елена Ивановна взглянула на часы. Надо посмотреть документы и завтра же выбрать время… Завтра нет. Завтра она будет стоять на причале и смотреть, как швартуется Коля. Потом, когда разрешат подняться на судно, он встретит у трапа, немножко чужой за несколько месяцев разлуки и такой близкий.

— Приветик! Это мы! — крикнул Вася, с шумом захлопывая за собой дверь.

Елена Ивановна быстро поднялась, пошла навстречу сыну.

— Вася, как ты можешь…

— Уже снял ботинки! Уже перелетаю через комнату, чтобы не наследить, и чтобы к приходу предка даже пол отражал его неотразимый мужественный облик.

— Папа приходит в Николаев.

— Ясненько! И ты, конечно, помчишься?

— Я, конечно, помчусь.

— Ну, давай, давай… — Вася поправил перед зеркалом курчавые длинные волосы.

— Не мешало бы хоть немного укоротить вихры, — сказала Елена Ивановна, выходя за сыном в кухню.

— А зачем? — спросил он, засовывая руку в банку с солеными огурцами.

— Возьми вилку. Руки не помыл. Ты ведь уже взрослый.

— Студент, — с напускной значительностью дополнил Вася, откусив сразу пол-огурца. — Эта оранжевая тетя к тебе приходила?

— Почему оранжевая?

— Ну, волосы… И тоже, конечно, с мировой скорбью?

— Перестань! — оборвала сына Елена Ивановна.

— А что я такого сказал?!

Она промолчала. Объясняться сегодня не хотелось. Опять этот пренебрежительный тон. Как Вася переменился. В детстве был такой ласковый, доверчивый. А теперь даже если спросишь, как там у тебя в институте, отделается односложными фразами. Она не знает его друзей. Только с Эрастом довелось познакомиться, и то случайно. А ведь у него много приятелей и приятельниц. Звонят без конца: «Позовите Васю…»

И все же Елена Ивановна спросила:

— Ну что там ваши геологи? Мечтают о лунных камнях?

— Мечтают на земле уютней устроиться, — буркнул Вася и, покончив с котлетами, принялся за борщ, рассеянно глядя перед собой.

Мать убрала пустую тарелку, а он все сидел, уставившись в одну точку.

— Что ж ты к его приезду пирогов не напекла? — спросил вдруг.

— Не успела.

Вася неопределенно хмыкнул и озабоченно наморщил тонкие темные брови. Что-то его беспокоило, но Елена Ивановна ни о чем не спрашивала. Все равно не скажет. Ничего не скажет.

Но он сказал:

— Дай мне пятьдесят рублей.

— Зачем тебе столько? — испуганно спросила Елена Ивановна. — Ты знаешь, что такие деньги…

— Догадываюсь. Дашь или не дашь?

— Скажи, зачем. Если ты хочешь что-либо купить себе, пойдем вместе.

— Я ничего не хочу купить. Мне просто нужны деньги.

Елена Ивановна, сцепив пальцы, смотрела на сына.

— Ну что ж, я попрошу у кого-нибудь другого.

Она торопливо прошла в спальню, достала деньги, положила на его конспекты.

— Не хочешь говорить — не надо! Бери, раз так нужны. Надеюсь, ни на что дурное ты их не истратишь.

Он сунул деньги в карман.

— Одному кадру долг надо вернуть.

— Какому такому «кадру»?

— Ладно… Я пошел.

Обессиленная, она опустилась в кресло. Что все это значит? А если через несколько дней он снова потребует денег? Если связался с каким-нибудь проходимцем? Может, он ходил в ресторан, выпивал?.. Набегаешься за день и засыпаешь, едва голова коснется подушки. А у него ключ. Войдет и ляжет в столовой на диван, к утру проспится… Что делать? Что делать? Как переступить ту непонятную преграду, что встала между ними? Но он и слушать ничего не желает. Сегодня уже понадобились деньги. А куда делся свитер, чудесный сиреневый свитер, который подарил ему отец? Пусть Николай поговорит с ним, приструнит. Никогда она не жаловалась на Васю, по многим причинам не жаловалась. А теперь придется рассказать все как есть. Коле легче понять характер мальчика. Легче? Но почему легче? Она мать, она знает сына с рождения, а Коля… Он вошел в их жизнь, когда Васе было уже семь.

Так хорошо начался сегодняшний день, так радовалась она близкой встрече с мужем. И вот отступила куда-то радость.

Да, бумаги. Дочитать бумаги Ясиневой. Она просматривала справки, прислушиваясь, не раздадутся ли на лестнице знакомые шаги. Но сына не было.

Надо отдохнуть перед завтрашней поездкой. Тридцать семь лет, не двадцать. Тревоги, заботы, бессонные ночи — все на лице — морщинки, круги под глазами. И никак не уснуть. Елена Ивановна открыла тумбочку и достала таблетку снотворного.

Проснулась от его взгляда. Не сознавая еще, что он здесь, дома, протянула руки, прижалась щекой к щеке мужа и замерла. Замерла, боясь окончательно проснуться: вдруг его не окажется рядом.

— Как всегда, неожиданно переадресовали.

— Хорошо, что переадресовали. Ты дома… уже дома…

В свете ночника лицо его казалось землистым, похудевшим.

— Устал?

Она спохватилась:

— Пойдем, я тебя сейчас накормлю. — Потянулась за халатом.

— Да ведь три часа. Какая еда? Не надо, не вставай. — Николай Степанович сел на постель, сбросил туфли.

— А Вася? Вася, он дома? — Елена Ивановна вдруг вспомнила разговор с сыном и свои тяжкие раздумья.

— Спит. Ты почему спросила?

— Да так. Я рано легла. — Она поняла: всего рассказать мужу не сможет. Если бы Вася был ему родным, тогда бы она не колебалась. Да и устал Коля после рейса.

— Как хорошо дома.

От его ласкового голоса, прикосновения крепких рук куда-то отступили тревоги. Все уладится, не может не уладиться.

Глава 2

Завтрак подходил к концу. Николай Степанович, как обычно, о рейсе рассказывал довольно скупо. Ездили на Цейлоне в обезьяний питомник. Живут шимпанзе в старинном полуразрушенном замке, о котором рассказывают легенды. Будто когда-то принадлежал этот замок великому визирю…

— А ты, видно, в душе поэт, — сказал Вася.

Елену Ивановну больно кольнула скрытая издевка в голосе сына. Но Николай Степанович был в отличном настроении.

— Рейс прошел спокойно, — продолжал он. — Ни в море, ни на берегу ни одного тробла.

— Вообще-то англичане произносят «трабл», — ввернул Вася.

— Как привыкли, так и говорим, — добродушно отозвался Николай Степанович. — А вот перед самым приходом сердце прихватило, и у кого бы ты думала? — обернулся Николай Степанович к жене.

— Неужели у стармеха?

— Э-э, нет. Старик наш крепкий, солнцем и ветром провяленный. Заболел доктор. И знаешь, кто ему уколы делал? Наш кок Дзюба.

— Ваш кок, по-моему, на все руки мастер, — улыбнулась Елена Ивановна, вспоминая круглую как луна физиономию Дзюбы.

— Ворчун он, придира, а чуть что случилось — бегут к нему. Особенно по части медицины. Вот и наш доктор только ему доверился.

— Никогда бы не подумала, что такой румяный бутузик, как ваш доктор, сердечник.

— Вот-вот. Беда, когда такие бутузики в тропики попадают.

— Ничего, скоро их заменят приборы, — сказал Вася. — Два-три человека на «Иртыше» — и весь экипаж. Не будет мотористов, матросов, боцманов. И капитана тоже не будет. Все управление судном — в руках старшего механика.

— Почему старшего механика? Может, капитаны пройдут несколько дополнительных курсов по электронике.

Вася пожал плечами:

— Только какой же это будет капитан? Инженер, оператор или еще как-нибудь должность назовут. А по существу опять-таки механик. Вот и конец романтической касте капитанов.

Николай Степанович попросил жену налить еще кофе и, сосредоточенно помешивая ложечкой сахар, возразил:

— Не скоро все это случится. Кстати, не думаю, чтобы два-три оператора так уж уверенно чувствовали себя один на один с океаном.

— А как же человек один на плоту?

— Ну, это совсем другое. А нам каждый день нужно возить грузы. Море есть море.

— Ты, значит, отрицаешь…

— Я ничего не отрицаю. Я просто не столь компетентен в этой области. Следовательно, и спор наш ни к чему не поведет.

Елена Ивановна с облегчением вздохнула. Завтрак прошел, кажется, благополучно. А потом отец и сын будут за столом редко встречаться. Николай привык обедать, как на судне, в двенадцать. Вася возвращается из института после двух. Вечерами же он вообще мало бывает дома.

Сын уже стоял в прихожей, когда Николай Степанович, наблюдавший за тем, как он у зеркала причесывается, сказал:

— Не понимаю, как в институте разрешают носить такие, с позволения сказать, прически. Куда ваши преподаватели смотрят?

— Большей частью в зачетки, — проронил Вася.

— Вот тебе три рубля. — Николай Степанович встал, вышел в прихожую и положил деньги на туалетный столик. — Будь уж так добр, зайди постригись.

— Сразу чувствуется рука воспитателя! — усмехнулся Вася.

— Вот ты сейчас и мою руку почувствуешь! — Елена Ивановна быстро встала, направилась в прихожую.

Дверь захлопнулась, и на лестнице послышался смех.

— Довел старую, больную женщину, — рассмеялась и Елена Ивановна.

Но Николай Степанович, закурив, хмуро сказал:

— Избаловался!

— Да все они хороши, мальчишки его возраста!

— Я не только в его возрасте, но и постарше был — отца как огня боялся.

— И ты считаешь, что нужно трепетать перед родителями? — мягко произнесла Елена Ивановна. — Уже уходишь? — огорченно спросила, видя, что муж надевает тужурку.

— Ненадолго. Посмотрю, как там на судне. Электронную машину вместо меня пока еще не установили. Может, пойдем вместе?

Но Елена Ивановна пообещала прийти на судно позже. Сначала нужно побывать в райсовете.

— А если отложить на завтра? — Он заглянул жене в глаза, осторожно отвел с ее лба шелковистую прядь волос.

— Управлюсь и приду, — ответила она, задерживая руку мужа у своей щеки и радостно улыбаясь.

— Ну-ка, бери меня под руку, — с притворной строгостью сказал Николай Степанович, когда они вышли на улицу. — Совсем от меня отвыкаешь. И домой поздно приходишь, где-то задерживаешься.

— На работе, конечно. Ах, да! Была на олимпиаде. Ты даже не представляешь, как хорошо прошел смотр. Выступали ребята из техучилища. Девочка, монтажница, пела.

— Да, да, конечно, — немного невпопад согласился Николай Степанович. Он вдруг вспомнил, что не подписал грузовые документы. Нет, кажется, подписал перед самым уходом. Странное дело — несколько часов отсутствовал, а кажется, будто на судне что-то случилось, чего-то недоглядели. Отправили на завод дефектные ведомости? Нужно еще раз все проверить. Так надежнее. Старший помощник — молодой, неопытный, а боцман… Боцмана надо искать нового. Разве таким должен быть хозяин на палубе? Хватишься в рейсе: этого он не выписал, того не достал.

Не таким, нет, совсем не таким был в свое время боцманом он, Николай Терехов. На паршивеньком буксире, который дальше Очакова и не ходил. И время было тяжелое, а в кладовой все, что нужно в запасе. Бегал на другие суда к приятелям, выколачивал на складе. А этот и за чистотой не следит, и с матросов как положено не спрашивает. Менять надо боцмана. В отпуск собирается. Пусть идет с миром. А потом переходит на другое судно.

И вот еще с выгрузкой. Добился ли грузовой помощник, отвоевал ли еще один кран?

Раздумывая о своих служебных делах, Николай Степанович все же не без удовольствия шествовал с женой по умытым утренним туманом улицам, ощущая на щеке тепло неяркого осеннего солнца. В пароходство лучше зайти попозже с Лелей — сейчас все на диспетчерском. А вечером пригласить друзей, товарищей. Отметить приход.

— Ты не возражаешь, если я позову к нам стармеха с женой и начальника рации Виктора? Твоего земляка, ленинградца? — спросил Николай Степанович, когда жена, проводив его до проходной порта, направилась к троллейбусу.

— Почему земляка? Ведь я родилась на Украине. Ты всех зови! Пирогов напеку.

— Так я жду тебя на судне. Только ты там поскорей.

Николай Степанович не спеша подходил к «Иртышу». Вот уже третий год он капитаном, а иной раз не верится, что командуешь этим мощным красавцем. Смел ли мечтать о таком судне, когда, демобилизовавшись из армии, шел по причалу на закопченный буксирчик мимо настоящих кораблей? Тогда он, Терехов, по своей скромности и малому морскому опыту не решился бы и матросом попроситься на «Иртыш». Да и не было еще таких «Иртышей».

Все так же не торопясь, Николай Степанович поднялся по трапу, вошел к себе в каюту. Ну и беспорядочек он устроил вчера, уходя с судна. Пусть все так и лежит, только задернуть штору в спальню. Леля уберет. Ведь он, наконец, дома.

Капитан сел за письменный стол и вызвал второго помощника. Все в порядке с выгрузкой и с документами, и даже дополнительный кран обещали к вечеру дать.

— Прислали доктора, — сказал помощник, собирая со стола свои бумаги.

— Пусть зайдет. — Николай Степанович откинулся на спинку кресла. Все идет отлично. Простоя не будет, а сэкономленное в рейсе время, драгоценное время, засчитают в план.

— Разрешите войти? Здравствуйте!

В проеме дверей стояла молодая женщина. Густые черные с синеватым отливом волосы падали ей на плечи.

— Прошу вас, садитесь, — сказал Николай Степанович.

Женщина села на диван и подняла на него узкие светлые глаза, опушенные густыми ресницами. Не спеша раскрыла сумку и протянула Николаю Степановичу направление из отдела кадров:

«Татьяна Константиновна Лазарева направляется врачом на теплоход «Иртыш».

— Вы уже плавали? — спросил Николай Степанович.

— Только пассажиром. Но вы не беспокойтесь, — она поспешила добавить: — Я не укачиваюсь.

— Разве в этом дело?

— Обязанности свои представляю. Постараюсь, чтобы мной были довольны. — Она улыбнулась так, словно они были уже давно знакомы.

Николай Степанович повернулся к столу и положил на стопку бумаг направление отдела кадров.

— Мне очень хотелось именно с вами пойти в рейс, — с некоторым нажимом продолжала Лазарева, стараясь встретиться с ним взглядом.

— Почему именно со мной? — ледяным тоном спросил капитан.

— Не с вами лично, — ничуть не смутилась Лазарева. — А на «Иртыше». С экипажем, о котором столько пишут в нашей морской газете.

— М-да… — неопределенно хмыкнул капитан. — Значит, так, — он заглянул в направление, — Татьяна Константиновна. Идите сейчас к старшему помощнику. Он позаботится о вашем устройстве, покажет лазарет, познакомит с обязанностями.

Капитан встал, давая понять, что разговор окончен.

— Хорошо, — сказала Лазарева и улыбнулась.

— И по всем вопросам прошу обращаться к старпому, — добавил Николай Степанович. — Всего доброго.

Когда дверь за Лазаревой закрылась, Николай Степанович вызвал по телефону старшего помощника.

— Я направил к тебе, Пал Палыч, нашего врача. Ах, уже видел и знаешь. Тем лучше. Займись ею… — Капитан с досадой бросил трубку: не могли мужчину найти? Возись теперь с ней. Еще романы начнет крутить. «В рейс именно с вами…»

Глава 3

Ну почему она наговорила столько резких слов, слов, которых говорить не следовало?! А ведь не раз убеждала себя — надо сдерживаться. И все впустую.

Хозяин удобного кабинета не привык, чтобы вещи называли своими именами. И она, Елена, знает, что есть множество обтекаемых, корректных фраз, выражающих по сути то же самое, но не режущих слух начальству.

Все бы обошлось, если бы вместо «Вы попираете закон…» она сказала: «Получилась небольшая неувязка…» Или так: «Решение, которое вы собираетесь принять, будет не совсем правильным…» Пожалуй, так выражаться удобней, но нужно ли? Противны все эти скользкие обороты. Теперь будет звонок в депутатскую группу. Звонок не о том, зачем приходила Ярошенко, а о ее вызывающем тоне, резкости. И главное потонет в этих разговорах.

Но как было сдержаться, если черное при тебе называют белым?! Уж этот деятель из жилотдела знает, как подтасовать факты, как доложить начальству, сопровождая каждую бумажку своими комментариями. Но и бумажкам грош цена. Если им верить, то Ясинева и ее мать какие-то авантюристки. В последний год войны старуха получила ордер на комнату для дочери, которая была еще на фронте. В этой комнате Ясинева живет и по сегодняшний день. А мать давным-давно перебралась к сыну. Обе женщины позабыли, что ордер был выписан на мать, а не на дочь.

Бумажки, бумажки, рожденные на свет предприимчивыми людьми. Вот и попробуй спокойно доказывать и объяснять то, что и так предельно ясно. Но ведь недаром говорят — никто не бывает так глух, как тот, кто не хочет слышать. Еще бы два часа толкли воду в ступе, если бы она не сказала, как все это называется.

Что ж, так и будет. Надо только дозвониться в депутатскую комнату и самой рассказать все как было, и о своей резкости тоже.

В трубке прозвучал спокойный грудной голос Лидии Павловны. Все депутатские дела из всех постоянных комиссий поступали к ней, поэтому она всех и все знала.

— Ты, Елена Ивановна, своего добивайся, не отступай, — неторопливо говорила она. — Нужно — значит, иди к ним на заседание. Ты на это имеешь право. Отстаивай свою точку зрения. Перед заседанием зайди сюда. Я тебе дам еще несколько фактов по тому же вопросу. Неблагополучно у них в жилотделе.

Елена Ивановна даже представила себе, как все это говорит маленькая, улыбчивая женщина с ямочками на щеках, с ухоженными ногтями и модной прической. Женственная, мягкая, всегда в хорошем расположении духа, она, тем не менее, строга и дотошна, когда дело касается депутатов.

— Очень неблагополучно. Так что не удивляйся ничему, — продолжала Лидия Павловна. — Будем вопрос о них готовить. Но ты этого не жди. Свое дело делай. Вы — депутаты, вы — Советская власть, вам и решать.

Последняя фраза, вероятно, и была ответом на вырвавшиеся у Елены Ивановны резкие слова в жилотделе. Нет, надо все же научиться, держать себя в руках. Тебя выбрали, тебе доверили, и характер свой, будь добра, укроти. А жулика надо припереть фактами, добиться, чтобы он был наказан.

— Справку когда принесешь? Скоро заседание комиссии, — напомнила Лидия Павловна. — Ходила уже, проверяла?

— Да, конечно. Сегодня вечером сяду и напишу.

— И выводы свои, предложения.

— Сделаю, Лидия Павловна. Всего доброго.

Задержалась со справкой. Коля пришел из рейса, и на работе хлопот много. Сегодня же надо написать, обстоятельно, продуманно. Вопрос бытового обслуживания населения будет слушаться на сессии. Никак нельзя ударить лицом в грязь. Особенно после того, как их планово-экономическая комиссия наладила учет и планирование ремонта всех домов города.

— Леля, одевайся скорей, я взял билеты в кино! — с порога крикнул Николай Степанович. — Говорят, отличная картина. Витя пойдет с нами. Ты не возражаешь? Тебе ведь он понравился.

— Даже очень.

Виктор был у них недавно. Голубоглазый, с нежной чистой кожей, мягким темным чубом, он сначала отмалчивался, стесняясь сидевших за столом гостей, чуть ли не вдвое старших по возрасту. Но потом освоился, даже спел несколько романсов под гитару. Ему, видимо, доставляло удовольствие сидеть в домашней обстановке.

Николай Степанович особенно благоволил к Виктору за его милый, тихий нрав, за остроумие, но главным образом за то, что Виктор завоевал первое место среди радиооператоров Черноморья. «Мои уши», — улыбаясь говорил он о радисте.

В кино Виктор немного опоздал. Запинаясь, пояснил: встретил в отделе снабжения очень красивую девушку. Она так торопилась, что пришлось уступить свою очередь.

— Найдем и женим, — смеясь, решил Николай Степанович. — Как ее зовут?

— Не знаю. Спросить было не у кого, да и как-то неудобно.

— Эх, Витя, Витя! Беда с тобой — да и только. Надо было подойти, представиться: начальник рации, ас. Я в твои годы…

— Уймись, вот уже гасят свет, — вмешалась Елена Ивановна, заметив, как покраснел Виктор.

Справку она села писать поздно вечером, когда вернулись из кино. Николай Степанович покачал головой:

— Опять работаешь?! У тебя такой усталый вид. Посидела бы год-другой дома. — Он взял руку жены, погладил. — Нельзя же так, Леля. Надолго ли тебя хватит? Твоя общественная деятельность столько отнимает времени.

— Если бы только это. И в комбинате, как всегда, дел выше головы. Вот сегодня нашла в кухне на полке кусок мяса, завернутый в бумагу. Клавдия, наша повариха, говорит, что не знает, кто принес его.

Николай Степанович взял газету, сел на диван, но читать не стал, снова заговорил:

— Ну, а на другую работу, поспокойней, ты можешь перейти?

— Не могу. — Елена Ивановна захлопнула папку, поднялась и включила транзистор. Передавали танцевальную музыку. — Помнишь, Коля, как мы в доме отдыха каждый вечер ходили на танцплощадку?

— Это ты меня тащила. Я предпочитал любоваться, лунной дорожкой с обрыва.

— Давай потанцуем.

— Пойдем в ресторан?

— Нет, лучше дома.

— Это было недавно, это было давно, — мурлыкал Николай Степанович, вальсируя с женой по комнате.

Она почти не изменилась, его Леля. Такие же живые карие глаза, такая же смуглая гладкая кожа и улыбка радостная, даже чуточку озорная. Никогда не скажешь, что у нее взрослый сын.

— Ты и через двадцать лет будешь красивая.

— Еще бы! Только посмей в этом усомниться!

Медленный вальс сменился современным ритмом.

Николай Степанович удивленно уставился на жену. Она перешла на твист.

— Это еще что такое? Кто тебе давал уроки?

— Вася и его дружок Эраст. Разве плохо? Тебе не нравится? — Елена Ивановна упала в кресло и расхохоталась.

— Да, кстати, где наш дорогой сын?

— В самом деле, где? — беззаботно отозвалась Елена Ивановна. Но беззаботный тон нелегко ей дался. Она пыталась выяснить у Васи, куда он дел свой свитер и шарф отца, но ничего не добилась. Придумал какие-то нелепые отговорки, поверить в которые она не могла. Сейчас, вспомнив все это, Елена Ивановна решила поскорее напоить мужа чаем и увести из столовой. Зачем портить вечер?

— Как там насчет Монреаля, уже решили? — спросила она, отвлекая мужа от дальнейших расспросов.

— Пока изменений нет. Но ты, Леля, знаешь, переиграть могут в любую минуту. Вот если завтра начнем погрузку, тогда уже точно. Не приходилось мне еще бывать в Канаде.

Кто-то на лестнице дергал ручку двери.

— Налить тебе еще чаю? — намеренно громко спросила Елена Ивановна, чтобы муж не услышал возни с ключом. Они успеют уйти в спальню, если Николай Степанович откажется.

Но он пододвинул стакан.

— Налей, пусть остынет.

Очевидно, Васе удалось, наконец, справиться с замком, и дверь с шумом распахнулась.

— Явился, не запылился! — удивленно глядя на него, проговорил Николай Степанович.

— Иди, Вася, на кухню поужинай, — поспешно сказала Елена Ивановна.

— А я ужинал. — Пошатываясь, сын вошел в комнату, лицо его было бледно, глаза покраснели.

— Прелестно! Набрался высшего образования. — Николай Степанович старался говорить спокойно, но голос срывался от гнева. — Это по какому такому случаю?

— По случаю благополучного возвращения па-апы, — Вася нетвердым шагом направился к дивану.

— Ложись спать. Слышишь, Вася, сейчас же ложись! Завтра поговорим. Пойдем, Коля.

— По случаю моего приезда, — сказал Николай Степанович, — я тебя просил постричься. Так, кажется?

— А я решил сберечь родительские деньги. — Вася не без труда извлек из кармана трешку, потянулся и положил на стол.

Елена Ивановна стиснула правой рукой вдруг занывшую левую, боль отдавалась под лопаткой, подбиралась к сердцу.

— Сейчас и я с тобой не намерен объясняться. Поговорим завтра. — Николай Степанович направился в спальню. На пороге остановился: — И, кстати, покажешь мне завтра зачетку.

— У него лишь одна тройка, — робко заметила Елена Ивановна.

— А хоть бы и две! — вызывающе бросил Вася. — Тройка — отметка честная. Даже двойка бывает честнее иной пятерки!

— Ты свои афоризмы для дружков прибереги. Их удивляй. — Николай Степанович мягко отстранил жену, которая, взяв его под руку, пыталась увести из столовой. — Для тебя созданы все условия. — Считая разговор оконченным, он взял со стола остывший чай и добавил уже совсем спокойно: — Я троек не хватал. Тоже учился в вузе.

— Заочно! — выпалил Вася. — И экзамены, наверное, сдавал заочно! Видел, как мама за тебя курсовые работы писала.

Николай Степанович резко поставил стакан, и чай выплеснулся на скатерть.

— Василий! Сейчас же замолчи и извинись перед отцом! — крикнула Елена Ивановна.

Николай Степанович размахнулся и ударил сына по щеке. Елена Ивановна бросилась между ними.

— Ради бога, Коля! Он пьян, не слушай этот бред! — Она оттащила Николая Степановича от сына.

— Нет, пусть еще раз ударит! — Голос Васи дрожал от негодования. Вскочив с дивана, куда его швырнул отец, он сделал шаг вперед и вдруг расхохотался: — Воспитатель!

— Пойдем, Коля, пойдем! — Елена Ивановна закрыла дверь в спальню.

Николай Степанович опустился в кресло.

— Сопляк, который еще ломаного гроша не заработал!

— Это не он, Коля! Это водка! — тихо заговорила Елена Ивановна. — Взрослые люди — и те бог знает что выделывают. Ты сам рассказывал про этого вашего Кислова. И возился ты с ним, и урезонивал. Так ему уже лет двадцать пять.

— Тридцать.

— Вот видишь. А этот… первый раз. — Елена Ивановна заплакала. Плакала потому, что догадывалась — не первый раз сын приходит в таком виде. Теперь вспомнилось, как свалился с дивана, как однажды среди ночи уронил что-то в кухне. Плакала, потому что не было больше прежнего ласкового сына.

Если б отец Васи был жив. Если б только он был жив. Но Тарас погиб, даже не узнав, что стал отцом.

— Перестань, Леля! Я разве виню тебя в чем-либо? — сказал Николай Степанович. — Знаю, о чем ты сейчас думаешь… думаешь, что если б он был моим сыном, до этого бы не дошло.

Да, если б он был сыном Николая, все бы рассказала. Но даже отец не должен бить по лицу. Унижать. Зачем же по лицу? Пусть стократ виноват и стал чужим, все равно болит сердце.

— С меня только за такой тон отец спустил бы три шкуры. Вожжами раз так отходил, что утром не сесть было за парту! А теперь эти детки на голову вылезли… — возмущался Николай Степанович.

Елена Ивановна молчала. Значит, Вася и раньше думал об этих контрольных. Когда Николай учился, сын был еще совсем мальчишкой и отнесся к злополучным контрольным со всей детской нетерпимостью. Но почему же он ей об этом никогда не говорил?

— Все, все, Леля! Если нас поставят под погрузку в Новороссийске, пойдем вместе на «Иртыше». Поживешь у меня в каюте. Будем одни. Совсем одни.

Елена Ивановна облегченно вздохнула и положила голову мужу на грудь.

Глава 4

Туман навалился сразу. Такой густой туман, что, кажется, сожми его рукой — потечет вода, как из мокрой губки. Ни звезд, ни огней. Гудки «Иртыша» задыхаются, не могут пробиться сквозь тугую завесу. Ломаются лучи прожектора, словно упираются в непроницаемую стену. Суда идут навстречу. Будто чудом удается разойтись, и снова до рези в глазах вглядывайся в коварную черноту.

В такой туман недавно произошла авария с английским судном. Рулевой держит «Иртыш» строго на курсе. Надо все учесть с абсолютной точностью. А течение тут изменчиво. В лоции лишь приблизительная его скорость. Приблизительная, когда от нескольких метров зависит жизнь судна, жизнь людей. И за все только ты, один только ты в ответе.

Напряжен каждый мускул, каждый нерв. Впереди узкий пролив между скал. Придется отстаиваться, если не улучшится видимость.

Можно и сейчас бросить якорь, но это мало что даст. Опасность столкновения уменьшится ненамного. Малый ход. Самый малый. «Иртыш» не один идет к проливу. Виктор не покидает радиорубку, вызывает попутчиков. Связаться удалось с «Белоруссией». Идут за кормой на расстоянии десяти-двенадцати миль.

Не раз Николай Степанович попадал в такой туман. Но тогда не он был капитаном, не он вел судно. А сейчас… Решительно отогнал от себя тревожные мысли.

Вдруг гудки.

Он ясно услышал отрывистые гудки. Бывают галлюцинации слуха, но Николай Степанович не представлял, что с ним может произойти подобное.

— Веником бы этот туман разогнать! — ворчал стоявший на руле матрос Любезнов, здоровенный парень с густыми черными бачками.

Пал Палыч доложил: на экране локатора появился какой-то предмет.

«Иртыш» надсадно гудел. А светлая махина стремительно приближалась к центру экрана локатора. Корабль. Слышит ли он гудки, почему не отвечает?

— Встречным курсом — «американец»! — выкрикнул радист, появляясь на мостике.

— Право руля! — скомандовал капитан.

Ему казалось, что он различает контуры встречного судна с правого борта. Но так только казалось. Он не смел поддаваться тому, что казалось. Не смел брать левее.

И неожиданно, чуть ли не впритир к левому борту, — желтый глаз, острый мощный нос лайнера и сиплый гудок над головой.

Опасность на какое-то время отступила. Николай Степанович оперся о перила мостика и перевел дыхание.

— Так и не ответил, — сказал ходивший в радиорубку старший штурман. — Виктору Дмитриевичу удалось засечь его передатчик. А нам не ответил.

Капитан продолжал вглядываться в темноту. «Американец» его уже не интересовал.

— Да тут кофе! — воскликнул Пал Палыч. — Кому пришла в голову блестящая мысль принести кофейник?!

— Докторине, — снова подал голос Любезнов. — Появилась, как ундина из волн морских.

— Да ну! А я и не заметил, когда она приходила. Николай Степанович, хотите чашечку?

— Не откажусь. — Капитан сделал несколько глотков.

Рулевые сменялись каждый час. И штурмана менялись. Только Николай Степанович уже полсуток стоял на мостике. Вовремя он подкрепился. Но вовремя для них, на мостике, а Лазаревой надлежит ночью спать. Понимает, как нелегко сейчас в тумане. Молодец! И вовсе она не такая, как показалась с первого взгляда. Ведет себя скромно, даже в разговоры не вмешивается. Только рассмеется шутке. А шуток хватает, едва она появится в кают-компании. Все наперебой стараются перед ней блеснуть остроумием. Особенно Виктор. Тот прямо из кожи лезет, чтобы привлечь ее внимание.

И работящая. Никому спуску не дает. Кают-компанию в порядок привела, столовую команды и камбуз.

Дзюба, конечно, первостатейный кок, но насчет санитарии не все и не везде у него в порядке. Лазаревой удалось и его приструнить, и боцмана. Все без шума, без жалоб начальству. Сама управилась.

Напрасно он при первом знакомстве столь демонстративно объявил: по всем вопросам — к старшему помощнику. Она и Пал Палыча не беспокоит по пустякам. Подумалось тогда невесть что. С ним, капитаном, она вежлива и только.

— Там, в кофейнике, что-нибудь осталось? — спросил Николай Степанович и взглянул на часы. Через двадцать минут восход. Может быть, прорвет солнце плотную пелену тумана.

Гудки. На этот раз они явственно слышны. Если идут суда от пролива, значит, там нет тумана. Хорошо бы. А то стой на якоре и расходуй попусту время.

За спиной капитана негромко переговаривались.

Туман, кажется, редеет. Слева небо чуть-чуть порозовело. Добрый знак. Леля пожелала: пусть тебе сопутствует ясная, тихая погода! Не успели уйти — и уже от нее радиограмма. Знает, что в первые дни рейса особенно часто вспоминается берег. Берег… Хорошо прошла эта неделя. Даже несмотря на Васькины проделки. Видно, кое-что понял, получив оплеуху. Когда возвращались с Лелей домой, мальчишка спал или делал вид, что спит. Правда, не захотел просить прощения. Ну что ж, ему, Николаю Степановичу, вовсе это не нужно. Главное, Леля права, парню после случившегося стыдно смотреть отцу в глаза, вот и избегал встречаться за столом. К его, Николая Степановича, приходу из рейса все сгладится. Мало ли выбрыков бывает у ребят такого возраста. Не с ним — с Лелей век вековать, а она верная, добрая жена, хорошая хозяйка. Что еще моряку нужно?

С Лелей ему определенно повезло. Как говорится, удачно женился. Время было тяжелое, послевоенное. Заработка едва-едва хватало, чтобы уплатить за угол и как-то справить себе дешевенький костюм, купить пару ботинок. Именно в ту пору они и познакомились с Лелей. Он был рад, что получил бесплатную путевку в дом отдыха — бюджет его трещал по всем швам из-за покупки хорошего приемника.

Николай и не думал, что так далеко зайдет их курортное знакомство. Писал ей в Ленинград письма. Приглашал, в гости. Но не предполагал, что это произойдет так скоро.

Она вошла с вещами, с Васькой в крохотную проходную комнату.

Ледяной вопрос хозяйки: «Вы надолго?»

И тихий твердый Лелин ответ: «Насовсем!»

Потом в предрассветном, совсем уже домашнем сумраке ее тихий голос: «Как же я смогла бы жить без тебя?! Если вместе, разве может быть трудно, если вместе, все нипочем».

Да, годы были тяжелые, но, странное дело, жить семьей стало гораздо легче. Леля находила какие-то случайные заработки. Не сразу устроилась работать по специальности, пошла нянечкой. Потом воспитательницей. Сейчас смогла бы пойти преподавать в старшие классы историю, легче ведь, чем с малышами, но, видно, привыкла к своим «дошколятам» — не хочет уходить.

Именно тогда, в тяжелые годы, убедила его закончить среднюю школу. А когда втянулся — курсы, потом Высшее мореходное. В большой мере своим званием капитана он обязан Лелиному упорству и умению не замечать житейских невзгод.

— А погодка разгуливается, — сказал за спиной Николая Степановича Виктор. — И прогноз благоприятный. — Он протянул капитану только что принятую сводку.

— Спасибо, Виктор Дмитриевич. Если б не прогноз, никак бы не догадался, что вон там уже пробивается солнце. — Капитан рассмеялся.

Настроение у него, несмотря на усталость, было отличное. Туман рассеивается, море тихое, чуть дымится, как парное молоко.

— Вы, говорят, тут кофеи распивали.

— Да, спасибо Татьяне Константиновне.

Виктор топтался возле капитана.

— Она замужем?

Николай Степанович усмехнулся.

— Нет, не замужем, Виктор Дмитриевич. Но, как вам известно, на судне, — сделал ударение на последнем слове, — это роли не играет. Да и возраст. Ей, кажется, двадцать шесть.

— Ну и что?! — горячо произнес Виктор, не обратив внимания на слова капитана насчет судна.

— Выбросьте «амуры» из головы, Виктор Дмитриевич, — и, смягчая свою резкость, добавил: — Влюбленные обычно очень рассеянны.

На «рассеянных» радистов Виктор тоже не реагировал. Приблизившись вплотную к капитану, он зашептал:

— Ведь это ее я встретил тогда в отделе снабжения.

— Вот как! Но все равно, пока не вернемся домой…

— Понимаю, — огорченно согласился Виктор.

— Очень хорошо. Значит, все ясно, — перебил Николай Степанович и, считая разговор оконченным, обернулся к Пал Палычу: — Штурман, точку!

Неяркое, словно остуженное редеющим туманом солнце поднималось над горизонтом. Сверив курс и отдав необходимые распоряжения, капитан ушел отдыхать, попросив разбудить на подходе к проливу..

Надо бы поблагодарить Лазареву за внимание, подумал Николай Степанович, сняв китель и укладываясь на диван.

Но поблагодарить удалось лишь через несколько дней. Лазарева приходила в кают-компанию поздно — занималась учетом своего медицинского хозяйства. Как-то, задержавшись на мостике, Николай Степанович позже обычного спустился обедать и застал ее одну. Пожелав приятного аппетита, капитан занял свое место.

— Я еще не сказал вам спасибо за кофе, Татьяна Константиновна, — проговорил он, наливая себе из суповой вазы борщ.

— Какие пустяки! — Она опустила голову к тарелке. На Лазаревой была светлая юбка и тонкая шерстяная кофточка, сколотая у ворота золотой брошью.

— Привыкаете понемногу? — спросил капитан.

— Да, спасибо.

— Отчего вы так поздно обедаете?

Она подняла на него глаза и улыбнулась:

— Не хочется мешать. Вы собираетесь все вместе, нужно поговорить, а я, вероятно, стесняю.

— Ну что вы? Какое стеснение?! В кают-компании никто никого не стесняет. Да и о чем таком особенном говорить? Все мы плаваем на «Иртыше» давно. А к концу даже первого рейса кажется, что и мысли своего соседа знаешь. Приходите, как все, в двенадцать.

Она молчала, рассеянно складывая и расправляя салфетку.

— Знаете, Николай Степанович, когда в тумане шли, стояла у борта и думала. Только не смейтесь: какое-то шестое чувство должно быть у капитана.

— Никакого такого шестого чувства нет, есть приборы и некоторый опыт, — мягко возразил Николай Степанович, польщенный, однако, тем, что было сказано.

— Но капитаном надо родиться, как рождается человек с талантом певца, поэта, музыканта, — задумчиво продолжала она. — Недаром столько стихов сложено о моряках. А сами по себе имена Колумб, Кук, Васко да Гама, Амундсен — это уже романтика!

Николай Степанович был тронут ее доверчивым, искренним тоном.

— То были времена фрегатов, барков. А теперь надежные, отлично оборудованные океанские лайнеры.

— Море и теперь — опасности, тревоги. Да вы и сами это чувствуете, хотя бы по тому, как относятся к вам ваши близкие.

— Не очень чувствую… — Капитан невесело улыбнулся, вспомнив выкрики сына.

Закончив обед, он достал сигареты и закурил. Встать и уйти, не сказав ей больше ни слова, неудобно.

— Не скрою, Татьяна Константиновна, мне было очень лестно услышать ваше мнение о моряках. — Николай Степанович аккуратно стряхнул пепел с сигареты и, улыбнувшись каким-то своим мыслям, продолжал: — Может, мы и не столь романтичны, но, ей-богу, жизнь у нас, действительно, не такая уж легкая.

— Понимаю, — проговорила Лазарева и робко улыбнулась.

Немножко она восторженная, немножко наивная, несмотря на свои двадцать шесть лет. Вот и потянуло в море, думал Николай Степанович.

Поднявшись, капитан сказал:

— Сегодня, кажется, интересная картина, приходите.

— Спасибо. Так хочется посмотреть хороший фильм.

— Плохих не берем, — пошутил он и вышел из кают-компании. Пожалуй, фраза насчет кино была лишней. Получается как бы приглашение. Однако что сказано, то сказано. Теперь ничего иного не остается, как подняться на мостик и ни в какое кино не идти.

Вдали проплывали зеленые кудрявые берега Италии. Он ходил сюда не раз. Знает берега Греции и Франции. Где он только не побывал! Татьяна Константиновна права: профессия моряка и в самом деле романтична. Раньше он как-то об этом не думал. Ну разве смог бы он сидеть где-нибудь в бухгалтерии, подводить баланс и, только возвращаясь домой, вдыхать свежий воздух? Да и какой воздух! Что бы знал он, Терехов, просиживая каждый день в четырех стенах? И не приснились бы силуэты коралловых островов в зеленом убранстве пальм, узкие живописные мосты и каналы Венеции, Мессинский пролив с причудливыми голубыми, желтыми, зелеными виллами, прилепившимися к обрыву. А когда идешь по реке в Гавр, словно попадаешь в гигантский музей: старинные замки, башни, костелы.

Странно, что именно Татьяна пробудила в нем эти мысли. От Лели только и слышал — учебники, сессии, зачеты. И радовалась она гораздо больше получению им аттестата зрелости, окончанию Высшего мореходного, чем его назначениям: старшим помощником, потом капитаном. Как-то так получилось, что его плавание, его рейсы стали чем-то будничным, такой же работой, как ее работа в детском саду.

И Васька тоже хорош! И он только и нашел что вспомнить — какие-то жалкие контрольные. Ему бы гордиться тем, что отец стоит на мостике такого корабля! Леля, конечно, неглупая женщина, но, видимо, чего-то в семейной жизни не учла, что-то прошло мимо ее внимания. Сама не заметила, каким стал Николай Терехов, и сыну не смогла внушить. Когда-то думалось: пойдут с сыном вместе на футбол, на пляж. Но с дружками ему, оказывается, интересней. Ну да ладно! Может, еще поймет.

— Николай Степанович, по носу у нас «Украина», — заглянув в каюту, доложил вахтенный помощник.

— Иду! — Капитан надел фуражку. Встреча со своим судном в чужих водах всегда радостна. А со старым морским волком капитаном «Украины» Каминским Николай Степанович был к тому же близко знаком.

Глава 5

В этот день Елене Ивановне предстояло много хлопот. На базе обещали дать небольшие, красивые чашки и два ковра для малышей. Старшей группе шефы привезли шкафчики для верхней одежды и в придачу к ним, совсем уж неожиданно, картину чуть ли не во всю стену.

Новый комбинат становился все более обжитым и уютным. И цветы появились на полках. Кто-то из дому принес.

— Нравятся? — спросила Тимофеевна, пожилая нянечка. Она несла в кухню пустую кастрюлю из-под супа.

— Еще бы! Ваши? — Елена Ивановна вспомнила, что Тимофеевна большая любительница цветов.

— Теперь уже наши! — Тимофеевна, улыбаясь, кивнула, и глаза ее на полном круглом лице превратились в узкие щелки. — Не знаю, может, и не ко времени моя просьба, — неуверенно продолжала она.

— Я уже сказала, чтобы за вас подежурили, берите свои выходные и отдохните сколько нужно.

— Вовсе я не про выходные.

— Так в чем же дело, Тимофеевна?

— Я про березки. Если б нам еще березки.

— Так мы уже посадили деревья.

— В помещении, говорю, березки. Вот тут, в углах на лестнице, сделаем стволы деревьев, на подставках, вроде веточек, — вьюнки, елочки. Как настоящие деревья получатся.

— Да вы поставьте кастрюлю, Тимофеевна.

— Она мне не мешает. Ствол, конечно, не настоящий, а ветки, листочки живые.

— Хорошо, Тимофеевна. Будут у нас березки. Подумаем только, как это сделать, — сказала Елена Ивановна и отворила дверь в старшую группу.

Ребята сидели за обедом. Несмотря на уговоры воспитательницы, тушеная морковь на тарелках оставалась нетронутой.

Попробовав это варево, Елена Ивановна нахмурилась. Ни сахара, ни масла, да еще подгоревшей мукой заправлено.

Воспитательница, молоденькая девушка, видно, только и ждала, чтобы Елена Ивановна отведала ребячий обед, и стала жаловаться. Разве можно этим детей кормить? А сырники вчера принесли из кухни такие маленькие, что не знаешь, как их делить. Полтора сырника каждому. И компоту сегодня не хватило. Пришлось полчашки наливать.

— Матери спрашивают, сыты ли дети, а что я отвечу? Олег, ешь сейчас же! — прикрикнула воспитательница на малыша.

Олег поморгал рыжими густыми ресницами и заплакал.

— Перестань!

А он повернулся к Елене Ивановне и, глядя на нее, заревел еще громче. От нее он ждал избавления от ненавистной моркови.

— Тебя заберет из садика мама или ты сам пойдешь домой? — спросила она, чтобы его отвлечь, прекратить рев, пока не вступил весь хор.

— Сам пойду, — деловито ответил Олег.

— Сам оденешься и шкафчики не перепутаешь?

— У меня на шкафчике слон, — окончательно успокоившись, пояснил Олег.

Воспитательнице Елена Ивановна сказала, что сейчас принесут печенье и масло. А морковь — в помойное ведро.

В кухню вошла внешне спокойная и вдруг увидела, как Клавдия сунула на полку под полотенце два больших свертка.

— Вам только двадцать три года…

— Да, уже двадцать три, — притворно вздохнула повариха и бросила настороженный взгляд на начальство.

— Ну и как вы думаете жить дальше?

— Как все… — Клавдия посмотрелась в оконное стекло, поправила высокую белую шапочку и добавила: — Курсы поварих закончила? Закончила! Хожу чистая. В кухне чисто. Пообвыкла с работой. Управляюсь.

— У нас уже был два дня назад разговор, когда детям не хватило завтраков. Вы помните?

— С кем не случается, — потупив взгляд и горестно вздохнув, произнесла Клавдия. — Ошиблась, не рассчитала.

Елена Ивановна помолчала, подавляя гнев.

— При чем тут ошибки?! Вы отлично знаете, о чем я говорю.

В кухню с ведром и тарелками вошла Тимофеевна. При ней тон Клавдии стал нагловатым:

— Не знаю, что вы имеете в виду. Однако не грех бы вам, опытному работнику, иногда помочь молодому специалисту. — Клавдия сразу оценила обстановку, догадавшись, что начальство почему-то не решается произнести слово: воровство.

А Елене Ивановне и впрямь было трудно назвать молодую женщину постыдным словом: воровка. Но, увидев ведро с бурым месивом, вспомнив горький плач Олега, она резко сказала:

— Собирайтесь и уходите вон. Больше вы не переступите порога этой кухни. Ясно?

— Нет, не ясно. Я не понимаю, за что?

Тимофеевна укоризненно покачала головой, возмущенно сказала:

— Совесть ты потеряла, Клавка. Если, конечно, она у тебя имелась.

— Я желаю знать, за что?! — не сдавалась Клавдия.

— За воровство! — крикнула Елена Ивановна. — Остатки пищи я соберу и отправлю в лабораторию.

Клавдия растерянно пожала плечами. Дело принимало неожиданный оборот. Упоминание о лаборатории ее испугало. К тому же Елена Ивановна взяла с полки оба свертка, вытащила завернутые в целлофан масло и сахар, обернулась к Тимофеевне.

— Отнесите в кладовую, пусть взвесят.

— Что там? — удивленно воскликнула Клавдия, словно в первый раз увидела эти свертки: — До чего же подлые люди пошли. Тут одна мамаша дежурила.

— Уходите отсюда! Сейчас же! Уходите! — Голос Елены Ивановны дрожал.

— Это, между прочим, не ваша собственность, а государственное учреждение, и я буду жаловаться.

Елена Ивановна не дослушала. Сразу же за ней вышла Тимофеевна.

— Да вы успокойтесь. Чего из-за такой-то расстраиваться. Ей ведь что с гуся вода.

— У кого крадет?! Половину сырника, половину котлеты?! Мы во время ленинградской блокады детишек подбирали. Вот у них, у еле живых, повариха крала… Тоже поймала за руку. Била прямо в кладовой. Себя не помнила.

— Разве это человек?! Сейчас к плите стану. Вы только кладовщика предупредите.

— Конечно.

Тимофеевна взялась за ручку двери, обернулась:

— Я про березки вам давеча говорила. Папаша есть на примете. Степанов. Мастеровой человек.

— Так ребята его уже в школе.

— Правильно. Их там хвалили. Из нашего садика хорошие детишки в школу приходят. Вот Степанов и говорит: подарок с меня! Не для нас ведь, для ребят сделает, — поспешно добавила Тимофеевна.

На склад в этот день Елена Ивановна так и не попала. Успеть бы на заседание райисполкома. Сегодня там слушают вопрос Ясиневой. Еще накануне вечером Елена Ивановна продумала каждое слово, которое скажет в защиту ее прав.

Ясинева встретила ее у дверей исполкома взволнованная. Все у них решено. Все сделают по-своему. Ей уже сказали: по праву наследования комнату получит ребенок вдовы. Следовательно, Инна. Головой стену не прошибешь.

— Какое право наследования?! Что за чушь?! Квартира жактовская, государственная. Мама ваша жива, живет в этой квартире. И успокойтесь.

Значит, заседание уже началось. Елена Ивановна попросила доложить о себе. Она хочет присутствовать при разборе дел.

И вдруг оказалось, что никакие заранее приготовленные речи не нужны.

— Все будет как надо, — сказал ей председатель.

— Я хотела бы разъяснить некоторым товарищам нелепость утверждения насчет права наследования государственной жилплощади.

— Сие положение я уже разъяснил перед заседанием. А у вас, наверное, достаточно своих дел.

— А может, лучше остаться?

— Вы мне не доверяете? — удивленно-настороженный взгляд.

— Доверяю. Спасибо. — Елена Ивановна теперь действительно была убеждена, что с Ясиневой все будет как надо.

— Когда кончится заседание, позвоните, — сказала она Ясиневой и вышла на улицу.

Потеплело. Мягкой волной нахлынул с моря влажный воздух. Коля сейчас где-нибудь в Средиземном. Может стоять и смотреть, как оно дышит, как меняет свой цвет, когда солнце клонится к закату. Однажды летом, рано-рано утром, они с Колей видели розово-голубое море. Стояли, обнявшись, над обрывом. Одни. В доме отдыха все еще спали. Солнце рождалось из розового моря. И Коля запомнил, потому что потом, когда пошел в свой первый дальний рейс, сказал: «Средиземное тоже бывает розовым, только гораздо ярче…»

Поехать бы сейчас к морю. Побыть там хоть полчасика. Но некогда, всегда некогда.

Елена Ивановна взглянула на часы. Надо зайти в Дом ученых, проверить письмо, поговорить с директором товарищ Лапшиной. Проверка этого письма поручена депутату Осадчему. Он несколько раз отпрашивался с работы, но застать Лапшину никак не мог. Тогда ему в помощь дали депутата Ярошенко. Но и Елене Ивановне не удалось встретиться с директором. А время не ждало. Похоже, что Лапшина умышленно уклоняется от этих встреч.

Ну что ж, можно обойтись и без нее.

Руководители кружков с удовольствием рассказывали об успехах самодеятельности на олимпиаде. Оставалось лишь выяснить кое-какие детали, и Елена Ивановна их выяснила. Но попросила, чтобы товарищ Лапшина приняла депутатов в такой-то день, в такой-то час.

Вася в этот вечер был дома. Сидя на диване, курил. Елена Ивановна открыла форточку и вышла в кухню. Обед, на столе не тронут. Опять надут, обижен. А почему, спрашивается? Пожалуй, сейчас самое время серьезно с ним поговорить. До сих пор она откладывала этот разговор. Но зачет, которого сын боялся и к которому долго готовился, теперь позади. Хватит играть в молчанку.

— Я хотела задать тебе несколько вопросов, — начала она, взяв стул и усаживаясь возле Васи.

Он не шевельнулся, продолжая листать «Огонек».

— Не считаешь ли ты, что пора, наконец, сказать, куда ты дел вещи, которые вытащил из шкафа?

— Твои или мои вещи?

— Пока еще у тебя нет ничего своего. — Елена Ивановна не выдержала взятого с самого начала спокойного тона.

— Напрасно ты этого не сказала раньше. Я бы позаботился, чтобы вещи у меня были свои.

— Глупости! Как бы ты позаботился?

— Пошел бы вместо института работать.

— Работать! Да знаешь ли ты, что это такое?! Ладно, свои-твои, где вещи?

— Я ведь тебя ни о чем не спрашиваю… и если дело только в том, что я не зарабатываю, то это препятствие легко устранимо.

— Ведь пустые слова говоришь!

Зазвонил телефон. Елена Ивановна взяла трубку и услышала взволнованный голос Ясиневой.

— Все хорошо! Вы слышите меня, Елена Ивановна?! Я уже вам звонила, вас не было дома. Все хорошо окончилось.

— Ну, вот видите.

— Нет, нет! Вы и не представляете… Я сама не могу представить, что завтра никуда не надо бежать. Что все кончилось. Спасибо вам, Елена Ивановна. Какое же вам спасибо! Если б я могла для вас что-то сделать.

— Сделаете, сделаете! Попаду в больницу, уколов вдвое больше сделаете, иглу потолще возьмете. Идет?

— Ну можно ли так шутить?! Спасибо еще раз. Бегу успокоить маму!

— Привет ей и всего вам доброго! — Елена Ивановна медленно положила трубку на рычаг, обернулась к сыну. — Так о чем же ты меня не спрашиваешь?

— А может, и не нужно спрашивать? — Губы Васи искривлены недоброй усмешкой. Юношеское лицо с мягкой линией подбородка, щек словно отвердело, резче обозначились скулы.

— Говори, раз уж начал.

— И ты ответишь? Правду?

— Во лжи меня еще никто не уличал.

— Хорошо. — Он отвел глаза, не сразу спросил: — Почему ты никогда не рассказываешь об отце?.. О моем отце? И… тот знает, что вы… с отцом в загсе не были?

Елена Ивановна отшатнулась. Никак не ждала она этого вопроса. Дыхание у нее перехватило, она чувствовала, как тяжело кровь ударяет в затылок.

— Разве это имеет какое-либо значение?

— Для меня нет… — Он сделал ударение на слове «меня». — Бабушки, дедушки, какие-нибудь родственники у меня остались?

— Я их не знала.

— Никого?

— Никого.

— А откуда он родом?

— Тоже с Украины. Полтавчанин… — Она не сомневалась, что когда-нибудь произойдет этот разговор. Первой хотела его начать. Рассказать ему, взрослому, все, чего не сказала даже Николаю. Но сейчас, при таких обстоятельствах, она не станет говорить о прошлом, дорогом и тяжелом. Не будет оправдываться.

…Она так и осталась сидеть в темной комнате, прислушиваться к его замирающим на лестнице шагам. Откуда он узнал? Ведь она никому никогда не показывала метрики. Сказала, что сгорела в Ленинграде — метрика сына с прочерком против фамилии отца.

Так и есть: в спальне, на полу раскрытый чемодан, с которым когда-то приехала из Ленинграда.

Что Вася искал в ее бумагах? Она торопливо перебирала их. Справка о работе в госпитале. Пропуск, разрешающий хождение по городу после комендантского часа. Удостоверения к медалям. Кусочек клеенки, который надели на руку новорожденному… Счастливые, незабываемые минуты в холодном госпитальном коридоре, где она услышала первый крик своего сына. Рядом такие же, как она, матери. Но ей казалось — нет счастливей ее, потому что она дала жизнь сыну Тараса, которого нет и который будет жить в этом мальчике…

Вот она, пожелтевшая вырезка из фронтовой газеты: «…пал смертью храбрых Тарас Сокур…»

Школьные грамоты Васи, несколько уцелевших фотографий мамы, отца. Но в конверте не было еще одной единственной фотографии Тараса.

Этого снимка Елена Ивановна так и не нашла…

Глава 6

Николай Степанович без особого удовольствия думал о необходимости идти в магазин, чтобы выбирать подарки жене. Было время, когда находил он в этом известную прелесть, представляя себе, как обрадуется Леля новым туфлям (старые-то совсем износились) или красивому платью. Но теперь у нее больше чем достаточно всякой всячины. Однако раз уж пообещал привезти шубку, значит, надо идти, хотя капитану вроде бы и не к лицу слоняться по магазинам.

Неожиданно на помощь пришла Татьяна Константиновна, предложив свои услуги. Получилось это случайно, просто к разговору пришлось. Виктор, который уже бывал в Монреале, пообещал показать город, проводить Лазареву в лучшие магазины. И тут Николай Степанович между прочим заметил: и ему надо отправиться за покупками. Однако он не совсем уверен, что при нынешней моде выберет то, что носят.

Лазарева, мило улыбнувшись, сказала полушутя, что берется выполнить все его поручения. Из вежливости Николай Степанович сначала отклонил это предложение. Но потом согласился.

Оставалось выяснить, что купить и какой размер платья носит жена капитана.

— Елена Ивановна в плечах, пожалуй, чуть-чуть пошире вас, а рост такой же, — уточнил Виктор. — Вполне можете на себя примерять.

— Меня всегда восхищают женщины, которые, имея взрослых детей, сохраняют в таком возрасте девичью фигуру, — со свойственной ей непосредственностью воскликнула Лазарева.

Николаю Степановичу стало немного не по себе, и он сказал, сбавляя жене год:

— Елене Ивановне тридцать шесть.

— Да, да. Я постараюсь выбрать что-нибудь поскромнее и поизящней.

— Буду вам крайне признателен, — чуть-чуть холоднее, чем следовало, проговорил Николай Степанович. Он никогда не задумывался над тем, что Леля старше его, и слова Лазаревой были ему почему-то неприятны.

Занятый подходом к порту, швартовкой, объяснениями с властями, Николай Степанович не вспоминал о разговоре с Лазаревой. Но когда моряки собрались в город, он подумал о ее обещании.

— К вам представитель фирмы пожаловал, — доложил вахтенный помощник. — По трапу поднимается.

Николай Степанович окинул взглядом свой салон. Все как надо — чистота, порядок. Машинально провел рукой по щеке. Да ведь час назад брился.

Вошел седеющий, с узкой полоской усов над влажными губами, элегантно одетый мужчина. Капитан сделал шаг навстречу. Всего лишь шаг. Пригласил сесть. Сначала рюмка коньяка, потом деловой разговор.

Гость от коньяка не отказался, закурил.

Николай Степанович пожалел, что отпустил второго помощника. Тот бегло говорит по-английски. Самому объясняться будет, пожалуй, трудней.

— Я так нетерпеливо ждал русский пароход. Так ждал, — неожиданно по-русски заговорил гость. — Моя матушка из-под Москвы.

— Неужели?! Приятно встретить соотечественника, — любезно сказал капитан. — И давно ваша матушка уехала из России?

— Еще ребенком. Ее отец отправился с семьей… как бы это сказать…

— Искать счастья, — подсказал капитан.

Гость кивнул.

— И преуспел?

— Не очень. Он давно умер. И матушка умерла. Я сам просил послать меня на ваш «Иртыш». Имя-то, имя какое! Хочу послушать русских. Увидеть. Не верите?! Родился здесь, учился здесь. Жена — англичанка, а увижу русское судно, сердце так и забьется.

— Вы хорошо говорите на родном языке.

— Слушаю радио. Сына научил, вот и практикуемся.

Гость поинтересовался, часто ли капитан бывает в Москве. Не собирается ли он туда после рейса.

Нет, Николай Степанович пока в столицу не собирался.

Гость не уходил, тянул, делал вид, что не заметил двух красноречивых взглядов, брошенных капитаном на циферблат судовых часов, висевших на переборке. Что-то ему нужно. Наконец гость решился:

— Я имел вас просить…

— Что же вы хотели попросить? — невольно поправляя его, спросил Николай Степанович. Судя по всему, попросит какой-либо сувенир. На этот случай есть репродукции Третьяковки, открытки с достопримечательностями Одессы.

— Совсем небольшое письмо. Личное письмо. Матушка говорила о родственниках… Я долго ждал случая и…

— Но почему бы вам не воспользоваться почтой? — с некоторым удивлением произнес капитан.

— Я не хочу, чтобы фирма знала… Личное письмо. — Гость торопливо полез в карман, извлек из него пакет и отличный змеиной кожи бумажник с золотой табличкой для монограммы. — Это вам, соотечественнику.

— Благодарю, но я не имею привычки носить с собой такие вещи. К тому же, это слишком дорогой подарок.

— Я буду глубоко обижен! И мое письмо. Я надеюсь… — Гость пододвинул капитану пакет.

— К величайшему сожалению, вашей просьбы никак выполнить не смогу. — Капитан заставил себя улыбнуться. Ему уже ясно было, что «соотечественник» хочет впутать его в какие-то свои дела, вероятно, не совсем чистые. Вариантов подобных «дел» множество.

— Я буду очень просить! Вот адрес.

Николай Степанович поднялся, взяв со стола бумажник и пакет, решительным движением вернул их гостю и, крепко придерживая его за локоть, повел к дверям, учтиво при этом ссылаясь на срочные служебные дела, выражая сожаление, что больше не может доставить себе удовольствия находиться в таком приятном обществе.

Любезность капитана была так велика, что он сам проводил «соотечественника» к трапу и, когда тот благополучно ступил на причал, обратился к вахтенному помощнику со словами:

— Этого господина на судно не пускать!

«Соотечественник» скрылся из виду, ни разу не оглянувшись на русское судно, которое он «нетерпеливо ждал».

— Что же вы, Николай Степанович, не идете в город? — спросил Любезнов. Он явно изнывал от скуки, стоя у трапа с повязкой вахтенного матроса.

— Задержали, — ответил капитан. — Начальник рации в городе?

— Нет. Где-то на судне.

— А Татьяна Константиновна?

— Наша милая докторина в лазарете порядок наводит.

— Почему же она не пошла?

— Кто ее знает.

Николай Степанович отошел от борта. Видно, Лазарева постеснялась зайти, взять деньги на покупки, и в город не пошла. Так или нет, надо выяснить.

Подперев кулаком щеку, Лазарева сидела у стола в лазарете. Она так задумалась, что даже не услышала, как вошел капитан. Конечно, она собралась в город, потому что на ней был выходной костюм и туфли на высоких каблуках.

— Почему вы не пошли с Виктором Дмитриевичем? — спросил капитан.

— Хотела сначала зайти к вам. Вы были заняты. А вдвоем с Виктором как-то… неловко.

— Почему?

Она изучающе взглянула на капитана, словно сомневаясь, следует ли быть откровенной до конца.

— Некоторые не понимают, что знаки внимания не могут доставить удовольствия, если человек назойлив.

Николай Степанович с удивлением слушал ее. Выходит, даже невинное восхищение Виктора ей неприятно. Так же неприятны были, наверное, комедии, которые начались сразу же по выходе в рейс. Все занемогли. Правда, дальше головной боли фантазия моряков не шла, была просто какая-то эпидемия.

Капитан хохотал, когда Пал Палыч рассказывал, как Лазарева после пятого больного положила на стол перед собой коробку с касторкой и предлагала страждущим тут же проглотить капсулу, а потом уже она займется лечением. Эпидемия сразу пошла на убыль.

— Да, сложная ситуация, — улыбаясь сказал Николай Степанович.

— Вы смеетесь! А мне так хочется уже ступить на твердую землю, — жалобно сказала Лазарева.

— Так пойдем погуляем. Надеюсь, меня в донжуанстве не заподозрят.

— Ну что вы, право! — воскликнула Лазарева обрадованно. — Вы в самом деле пойдете?

— Почему же мне не пойти?

— И кофе выпьем? Это разрешается? — по-детски простодушно спросила она.

— Разрешается.

Глава 7

— Скажите, правда ли, что участники, занявшие первые места на олимпиаде, профессиональные актеры? — спросил Осадчий. Он сидел прямо, чуть откинув голову назад.

Лапшина снисходительно усмехнулась и после небольшой паузы произнесла:

— Анонимку вам прислали или кто-либо нажаловался?

— Мы получили письмо, — ответил мягко и спокойно Осадчий, но проницательные глаза его смотрели холодно и строго.

— От кого, если не секрет?

— Разве это так уж важно? — проговорила Елена Ивановна, зная, что автор письма пожелал, чтобы фамилия его не упоминалась.

Лапшина явно уклонялась от ответов на вопросы, которые ей задавали. Однако со слов преподавателей, и Елена Ивановна, и Осадчий уже знали, что факты, изложенные в письме, верны. Маневры директора Дома ученых лишний раз это подтверждали.

— Но я настаиваю, чтобы вы назвали фамилию склочника, пытающегося опорочить наш здоровый коллектив, — с нажимом почти на каждом слове сказала Лапшина, встала и плотно закрыла двери. Одета она была по последней моде: мини-юбка и блузка без рукавов, с глубоким вырезом. Очевидно, Лапшину не смущали ни ее полнота, ни вполне зрелый возраст.

— Зачем же автора письма называть склочником, ведь вы пока еще не доказали, что факты, о которых идет речь, ложь. — Осадчий говорил все в том же миролюбивом тоне.

На мгновение Лапшина растерялась, но тут же снова перешла в наступление:

— Я словно виновата в чем-то. Сидите с каменными лицами. — Ее раздражала спокойная уверенность Осадчего.

А Елене Ивановне доставляло удовольствие наблюдать, как естественно, с каким внутренним достоинством он держится, нравились и его манеры, и красивая посадка чуть-чуть откинутой головы, и густые рыжеватые волосы, зачесанные назад и открывавшие выпуклый широкий лоб. Но особенно хороши были небольшие темные глаза. Обычно в них светилась добродушная усмешка, тогда лицо Осадчего было приветливым, и совершенно менялось оно, когда исчезала усмешка и умные глаза изучающе смотрели на собеседника.

— Мы ведем деловую беседу… — Осадчий едва уловимо пожал плечами, его удивило замечание Лапшиной.

Ту, очевидно, ввела в заблуждение кажущаяся молодость Осадчего, и она пыталась изменить ход разговора. Иван Осадчий, действительно, выглядел гораздо моложе своих лет. Он давно отслужил военную службу на Балтике и уже около десяти лет работал наладчиком на машиностроительном заводе. Был он специалистом высокой квалификации, с которым нередко советовались опытные инженеры.

В кабинет вошел бухгалтер с какими-то бумагами.

— Я занята! — Лапшина взглядом указала на дверь.

Пробормотав что-то о закрытии банка, бухгалтер поспешно вышел.

— Вы нам так и не ответили, почему на олимпиаде вместо участников самодеятельности вы показали профессиональных актеров? — снова повторил свой вопрос Осадчий.

— Между прочим, вы даже не потрудились предъявить свои документы, — сказала Лапшина.

— Я шесть раз предъявлял их вашей секретарше!

Беседуя с преподавателями, и Елена Ивановна и Осадчий представились им. Директор об этом не могла не знать. Просто Лапшина пыталась хоть к чему-то придраться, чтобы потом говорить о недопустимом тоне депутатов, а не объяснять, каким образом коллективу достались первые места.

— Может, перейдем, наконец, к делу? — спросила Елена Ивановна, когда Лапшина вернула удостоверения. — Время-то идет.

— Я не привыкла к допросам и вообще отказываюсь отвечать, если меня спрашивают в таком тоне.

— Тогда отвечу я. Струнный ансамбль у вас состоит из выпускников консерватории, пианистка — опытный концертмейстер, а двое вокалистов — солисты оперного театра. — Осадчий взял шляпу и поднялся.

— Кто это без моего ведома дал вам материал?! — воскликнула Лапшина. — Ну хорошо же, я разберусь.

Открыв блокнот, Елена Ивановна сделала в нем пометку.

— Это вы мои слова? — резко спросила Лапшина. — Для чего?

— Для газеты! Участникам самодеятельности города небезынтересно будет узнать, у кого они оспаривали первое место на олимпиаде, — сказала Елена Ивановна.

— А я напишу в газету, как вы ворвались в мой кабинет…

— Хотя ваша секретарша объявила, что вас нет. Очевидно, вы думаете, что мне доставляет удовольствие отпрашиваться на заводе, чтобы наносить вам бесполезные визиты, — невозмутимо проговорил Осадчий и пошел к двери. — По-моему, все ясно, — обратился он к Елене Ивановне.

— Что вам ясно? Объяснитесь! — сказала Лапшина.

— За этим дело не станет. Вы думали, нам надоест ходить? — Осадчий подождал, пока Елена Ивановна выйдет и поклонился Лапшиной.

На улице был ливень. Пришлось вернуться и в буфете ожидать, пока он хоть немного утихнет. Но дождь не унимался, хлестал по стеклам, с шумом вырывался из водосточных труб.

— Вы будете писать или я? — спросила Елена Ивановна.

— Пишите вы, а если что-либо надо будет добавить, вместе добавим. Этой Лапшиной безразлична самодеятельность, были бы только кубки да грамоты. «Мой ансамбль», «мои вокалисты». А плакат вот такими буквами: ищем таланты!

— Да… Воспитывает.

— Еще как! Учитесь, молодые люди, жульничать, даже святым искусством не брезгуйте. А ведь говорят, что нет профессии, которая требовала бы более чистых нравов.

— Это касается каждой профессии.

— А искусства все же как никакой другой. Вот ходили мы вчера с женой в кино, даже поссорились. — Осадчий допил кофе, поставил чашку и снова уставился в окно.

Елена Ивановна негромко сказала:

— Мы с мужем иной раз тоже во вкусах не сходимся.

— Да нет! Мнение у нас было одно. Ну а как не злиться? Слоняется по экрану рабочий класс, никак не решит проблему: поить с получки мастера или не поить. Смотришь такой фильм и удивляешься. Мастер — почему-то заскорузлый дед в промасленной спецовке, — продолжал Осадчий. — Ну, возьмем нашего мастера — молодой научный сотрудник с «пунктиком» насчет автоматики. Начальник цеха — кандидат наук. А вообще-то я хочу предложить депутатской комиссии всерьез заняться продукцией наших предприятий. — Осадчий помолчал, потом заговорил резко: — Представьте себе автозавод, огромный конвейер. Одна бракованная гайка, вторая и… стоп конвейер. Во сколько же она обходится государству!

К ним подошла официантка. Осадчий расплатился, виновато сказал:

— Я совсем вас заговорил, Елена Ивановна. И не заметил, как дождь перестал.

— В понедельник встретимся, продолжим нашу беседу после заседания.

— А вы успеете все написать?

— Думаю, что да.

Они вышли на улицу и распрощались.

Дождь смыл с деревьев последние листья. На Пушкинской они лежали желтым ковром. Потемнели пятнистые стволы платанов, и улица казалась чужой, незнакомой.

Неприятно писать статью о делах Лапшиной, думала Елена Ивановна, но и этим кто-то должен заниматься. Конечно, куда интересней бывать на заводах, в общежитиях. Недавно проверяли бытовые условия молодых рабочих. Заходили в уютные, светлые комнаты девчат с Джутовой фабрики, в их домашний клуб, в кабинеты, где они готовятся к лекциям, — почти все учатся в школах, техникумах, вузах. Осматривали «собственное пошивочное ателье», и «свой» буфет, и парикмахерскую. Но если вспомнить, как те же девчата выглядели рядом с оперными певцами, вспомнить девчушку-воспитательницу из техучилища, так волновавшуюся за своих питомцев, или оркестр канатного завода, оспаривавший первенство у выпускников консерватории, — обидно за ребят. При таком положении им никогда не выйти победителями.

Во вторник Елена Ивановна отнесла статью в редакцию.

— Посмотрим, почитаем, — сказал ей заведующий отделом и записал ее номер телефона на случай, если возникнут какие-либо вопросы.

Уже выходя из редакции, Елена Ивановна встретила знакомого лектора. Узнав, какую статью она дала в газету, он усмехнулся:

— Эту Лапшину голыми руками не возьмешь. Но будет здорово, если ее пропесочат!

Взглянув на часы, Елена Ивановна заторопилась. Через полчаса должна подойти машина за коврами и чашками. Все уже оформлено, нужно только подъехать, забрать.

Однако на складе ее ждала неожиданность. Ничего она не получит. Счет детскому комбинату банк закрыл!

— Как же я об этом не знаю?! Недоразумение… Сейчас все выясню.

Но выяснить по телефону ничего не удалось. Пришлось ехать в комбинат.

Лиля Петровна, единственный счетный работник, сообщила, что «по сигналу» приходила какая-то комиссия.

— Вот… Акт… — Лиля Петровна была бледна, напугана. — Написали «нарушения финансовой дисциплины». Обнаружили излишки: три шкафчика, картину. Не оформлена покупка костюмов зайца и лисы.

— Вы же знаете, картину и костюмы подарили шефы, и шкафчики тоже. Что же вы не объяснили? — укоризненно произнесла Елена Ивановна.

В комнату вошла раскрасневшаяся Тимофеевна.

— Излишки в магазине — это когда покупателя обворуют, — возмущенно сказала она. — А нам шефы лишние привезли.

— Так я торопилась, не успела посчитать. И машина заводская простаивала. Кричали: скорей, скорей разгружайте. Надо было объяснить.

— Мы объясняли, один у них ответ: заведующую покрываете! — говорила Лиля Петровна. — А картина ведь не купленная. Заводские художники сделали.

Елена Ивановна, нахмурившись, смотрела в окно. Лесенки, качели, лошадки среди молодых деревьев. Никто не заметил, никто не спросил, чьими руками посажено каждое деревце, каждый розовый куст. И в детских комнатах сами белили, ремонтировали.

— Все нам Клавдия подстроила. — Тимофеевна понизила голос. — Она ходила трепала языком.

Елена Ивановна махнула рукой.

— Дело не в Клавдии. Виновата, конечно, я. Надо было самой посчитать. А то сколько сказали, столько и записали.

— Что там ни говорите, а неспроста эти напасти на нашу голову, — заключила Тимофеевна и величественно выплыла из кабинета.

И началась беготня, хлопоты, объяснения, которые выслушивались не очень благосклонно.

В детский сад прибыла еще одна комиссия — проверяла воспитательную работу. Проверяла столь придирчиво, что даже отметила: сказка про семерых козлят читается не в изложении Ушинского, а Толстого.

— Но ведь это же не кто-то, а Лев Николаевич! — попробовала возразить воспитательница. — Кому-нибудь сказать, смеяться будут.

Но ответом было:

— Программы придерживайтесь, а не самовольничайте.

Было еще одно объяснение. Елене Ивановне пытались втолковать, что «лишний шум» поднимать не нужно. Ославить район нетрудно, но надо понимать, что Лапшина если и пригласила профессиональных актеров, то лишь для пользы дела, лишь для того, чтобы «укрепить» и «поднять» остальных.

Все шло одно к одному. Неприятности подстерегали там, где их Елена Ивановна вовсе не ждала и не могла ждать. Разве пришло бы ей в голову, что Тимофеевна, честная, прямая женщина, станет на сторону Клавдии Коржовой, подскажет ей, что написать в письме, по поводу которого вызывали к начальству?

Домой Елена Ивановна пришла расстроенная. Закрыв лицо руками, сидела в темной комнате, думая о незаслуженных упреках, домыслах, подозрениях. Но, главное, о Тимофеевне. Только она знала о том случае с поварихой, воровавшей хлеб у детей.

Нет, о блокаде, о голоде ей ничего не сказали. Сформулировано было все сухо: «Товарищ Ярошенко в силу своей подозрительности незаконно уволила Коржову и после этого похвалялась, что в детском учреждении Ленинграда, где она раньше работала, однажды не только уволила, но и предварительно избила свою подчиненную».

И когда последовал вопрос: «Имело это место или нет?» — Елена Ивановна сказала: «Да!» Объяснения, оправдания при явном к ней недоброжелательстве принесли бы новые унижения. Шкафчики, панно, заявление «ни в чем не повинной Коржовой» и еще это… Намекнули: не без причины Ярошенко и свою работу здесь начала нянечкой, чувствовала вину. Боялась — откроется все.

Наверное, вот так не могла объясниться, оправдаться Ясинева. И многие из тех, кто приходит к ней. Но ей-то куда идти? Одно дело, когда говоришь о других, и совсем другое, когда о себе.

Но Тимофеевна… Нет, невозможно поверить. Не она, а кто же? Если разувериться в таком человеке, кому же тогда верить?

Вспыхнул свет.

Елена Ивановна вздрогнула, обернулась. На пороге стоял Вася.

— Ты дома? — На нее смотрели темные, глубокие глаза. Глаза Тараса, в которых были и жалость и горячее участие.

— Ты плакала? Почему ты плачешь, мама? — Он шагнул к ней, прижал к груди ее голову. — Не надо, мама, не надо…

И столько было нежности в его голосе, что она разрыдалась. Он гладил ее волосы.

— Кто тебя обидел? — И резко, словно о ком-то чужом, ненавистном: — От него радиограмма?

— Нет, нет, — испуганно прошептала она. — На работе неприятности.

Он не отходил. А она не могла и не хотела говорить о своих переживаниях. Все как-то отошло, стало незначительным по сравнению с тем, что родным, прежним вернулся к ней ее Вася, самое дорогое, самое родное ей существо.

Поднялась, потушила верхний свет, включила настольную лампу и усадила сына рядом с собой на диван. Как давно-давно, когда он поверял ей свои мальчишеские тайны, обняла за плечи. Смотрела на Васю, на его высокий, как у Тараса, лоб, на такой же, как у Тараса, нос с едва приметной горбинкой.

Похож. Он похож на отца. Тарасик был тогда лишь на год старше. Может, и Вася увидел это сходство, когда взял фотографию. Потом снова положил на место.

Материнским чутьем угадывала: взял после пощечины Николая. Она, мать, была на стороне мужа, а мальчик не хотел оставаться один.

— Я увидела твоего отца в самый страшный, в самый черный день блокады. В черный день с белым снегом. Дыхание застывало возле губ. Колючий заиндевевший шарф… И ветер колючий, ледяной. Я тащила санки на кладбище. Мама просила: ты, Оленка, сама меня схорони… — Елене Ивановне и теперь виделись огромные наметы снега. Санки съезжали в сугробы — вот-вот опрокинутся, и, казалось, не станет сил опять сдвинуть их с места. Коченели плечи под легким пальто. Мама лежала, завернутая в одеяло, привязанная к санкам.

Быть может, мать хотела, чтобы ее Оленка нашла в себе силы выйти из дому. И я вышла. Должна была сделать то, о чем мама просила… Всего за год до войны отец получил назначение в Ленинград. Но мама не радовалась. Она любила тепло, солнце, степь, и не могла привыкнуть к холодам, туманам, поздней дождливой весне. Мы раньше жили в селе, в городе она болела, а получив похоронную, совсем слегла. — Елене Ивановне так явственно слышался в эту минуту голос матери: «Помнишь, Оленка, ставок за селом? А вишни у бабы Горпины в садочку?» И лицо оживало. Казалось, она бредит. А она прощалась.

Под ее подушкой я нашла кусочки хлеба. — Елена Ивановна помолчала, вспомнив эти тонкие ломтики, черные, как земля. — Наверное, из-за этого хлеба и заставила себя встать, выйти. Госпиталь был за углом. Вот и ходила туда. Тарас лежал у дверей в коридоре. Однажды во время бомбежки… такой ужас был в его глазах. Это случалось с ранеными, когда начинали бомбить. Изувеченное тело все помнило, боялось новой боли, новых страданий. В тот раз, и потом при каждом налете бежала к нему, уговаривала, держала за руку, как будто могла защитить. Потом он поправился, попросился снова на фронт. Утром на передовую отправлялся грузовик. Накануне вечером Тарас пришел проститься…

Елена Ивановна как бы со стороны видела закутанную в платок, в огромных подшитых валенках высохшую девчонку и его, Тараса, в свисавшей с плеч шинели. Стояли на пороге большой пустой комнаты — мебель всю сожгла в печурке — стояли, глядя друг на друга.

— Ты любила его?

— Наверное, уже любила. Сначала только очень жалела. — Елена Ивановна подавила вздох. — Никого, кроме меня, у него тоже не было. Родные остались на Украине. Сидели мы в холодной комнате и говорили о теплой траве, о жарком солнце. Мечтали, как поедем домой, вместе поедем в наши теплые края. Утром пошла его провожать… Он сказал: «Теперь я не могу не вернуться!» Мы стояли, держась за руки, во дворе госпиталя, дожидаясь, пока тронутся машины. И еще он сказал: у нас непременно будет сын…

— Это отец или ты назвала меня Васей?

— Мы оба назвали тебя Васильком. Главврач, пожилая женщина, вышла проводить тех, кого спасала, кого выходила. Я слышала, как Тарас, прощаясь с ней, сказал: «Пожалуйста, присматривайте за женой, пока я вернусь!..» А через месяц пришла вырезка из фронтовой газеты… Она там вместе с твоей метрикой.

— Спасибо, мама, что… сохранила.

Елена Ивановна помолчала, перебирая его мягкие густые волосы.

— Постарайся меня понять, Василек. Я очень хорошо знала Тараса и… очень мало знала его. А ты рос. Я вдруг заметила, что ты так же, как он, проводишь ладонью по лбу. Вот так, словно стираешь что-то. Здесь, на шее, у тебя родинка не моя, Тараса. Но это внешнее. В тебе, в твоем характере, находила черточки, которых не было у меня. И думала: детское твое упрямство, может, потом станет твердостью характера Тараса. А твои способности к точным наукам? Вот мне математика и, физика никак не давались. Твое отношение к малышам, к товарищам, за которых ты становишься горой. Ты рос, и, отыскивая в тебе какие-то новые черты характера, открывая их, я думала о том человеке, от которого они перешли к тебе. И радовалась сыну, и узнавала в нем все больше того, кого полюбила и всегда помнила. Пойми… Вдвойне дорого… все хорошее, что нахожу в тебе…

Вася низко опустил голову, так что она не видела его лица…

Долго длилось молчание. Потом его глухой, едва слышный голос:

— Я… понимаю…

Глава 8

«Милая докторина», — как называл ее уже не только Любезнов, но и Пал Палыч, отлично прижилась на судне. Моряки к ней привыкли. Привыкли заходить в библиотеку, где она проводила вечера.

Как-то само собой получилось, что теперь ей принадлежал не только лазарет, но и красный уголок. Лазарева переставила столы и стулья, сменила старый ковер и вместо вылинявших бурых штор повесила легкие светло-желтые. Но, главное, она собрала у экипажа взятые с собой книги, пообещав вернуть их в конце рейса, и присоединила к ним свои. Получилась отличная библиотека, потому что та, официальная, числившаяся на «Иртыше», была укомплектована литературой, которая обычно годами пылится на полках книжных магазинов.

По поводу прочитанного велись разговоры и споры. Ходили слухи, будто кое-кто носит свои литературные опусы на суд «милой докторине».

Видимо, она сумела придать авторам уверенность в своих силах, потому что в стенгазете стали появляться стихи, рассказы из морской жизни и даже эпиграммы.

Теперь капитан и не мыслил расставаться с доктором. В каютах и кладовых стерильная чистота. Пожилой, круглый, как шар, но весьма ершистый кок Дзюба ежедневно меняет свои белые рабочие куртки. Только надевать колпак категорически отказывается. «Колпак, чтобы волосы в борщ не падали, — комментировал он свой отказ, — а мои кучери девчата давно повыщипали».

В разговоре Дзюба обращался ко всем на «ты», дневальную Маринку называл «дочкой», покрикивал на нее и всячески опекал. Требовал, чтоб она в его присутствии ежедневно съедала два-три корешка моркови. По мнению Дзюбы, это должно было укрепить слабенькое здоровье девушки. Но с Лазаревой он как-то не находил общего языка, несмотря на то, что доктор делала свои замечания деликатно, высказывая их даже в шутливой форме.

Познакомившись благодаря библиотеке с экипажем поближе, Лазарева теперь запросто беседовала с матросами, мотористами, штурманами. И лишь один человек из всего экипажа, Виктор Дмитриевич, в присутствии Лазаревой терялся. Умолкал при ее появлении или вдруг становился необычайно красноречив и весел. По трансляции теперь частенько звучали душещипательные романсы. Капитану эти его странности были понятны, но вызывали некоторую досаду. Хорошо, что «Иртыш» идет уже домой.

— Удачный рейс, — как-то за столом в кают-компании сказала Лазарева. И все согласились, что рейс был действительно удачным.

— А еще говорят, будто женщина в море приносит несчастье, — смеясь продолжала она.

— Смотря какая женщина! — воскликнул Виктор.

— Вот именно! — с нарочитой серьезностью подтвердил молчаливый стармех. Все рассмеялись. И Лазарева тоже.

Виктор покраснел и уткнулся в свою тарелку.

Капитан улыбнулся. Хороший рейс. Жаль только, что часть груза переадресовали в Новороссийск. Лучше бы идти прямо на Одессу. Не ошвартоваться в Новороссийске, если задует норд-ост. Особенно теперь, глубокой осенью. Она почти не чувствовалась, пока шли теплыми морями, но в Черном ветер посвежел.

Радиограмму домой Николай Степанович дал еще из Мраморного моря. Советовал Леле воздержаться от поездки в Новороссийск. Не стоит из-за двух-трех дней стоянки судна брать отпуск, устраиваться в гостинице, беспокоиться. Заканчивать погрузку они придут в Одессу. Два-три дня — какое это имеет значение?! Раньше, правда, Леля всегда прилетала встречать «Иртыш», но сейчас и работы у нее слишком много, и неизвестно, какая будет погода. Застрянет где-либо в аэропорту. Да и не таким уж продолжительным был рейс, чтобы причинять ей лишние хлопоты.

Однако, когда Николай Степанович слышал обычные перед приходом разговоры — чьи-то жены уже ждут в Новороссийске, другие следуют лайнером, — ему становилось не по себе. Обычно и он сообщал: «Моя Леля тоже вылетела…»

На подходе к порту ветер настолько усилился, что «Иртыш» сутки простоял на рейде. Николай Степанович успокоился, решив, что правильно сделал, не вызвав Лелю. И все же неясное чувство сожаления пробудилось в нем, когда, спустившись обедать, он увидел жену старшего штурмана и все многочисленное семейство второго механика.

Лазарева не появлялась, и капитану, сидевшему в шумной кают-компании, стало одиноко. Все были заняты своими женами, своими детьми, а до него сейчас никому не было никакого дела!

Едва притронувшись ко второму, он ушел к себе. Уныло посвистывал в антеннах ветер, беспорядочно шлепала о борт смятая волноломом зыбь. Виктор уехал на берег, и теперь по трансляции шел какой-то нудный концерт.

Сидеть после рейса одному в каюте, да еще в воскресенье, было невмоготу. Николай Степанович оделся потеплее и ушел на берег.

Народу на улицах мало. Холодный ветер метет и метет на обочины жухлые листья и пыль. Капитан остановился возле афиши. Сходить разве в кино, потом поужинать.

До начала сеанса еще уйма времени, можно успеть купить сигареты. Он оглянулся по сторонам и увидел Лазареву. Эти несколько месяцев Николай Степанович привык видеть ее в белом халате, изредка в шерстяной кофточке, а теперь на ней было пушистое светлое пальто и такая же пушистая шапочка. В руках Лазарева держала букетик фиалок, обернутых целлофаном.

Николай Степанович обрадовался. Обрадовался тому, что уже не один будет бродить по городу, и тому, что встретил именно ее, и, самое главное, встреча произошла случайно. Не признаваясь себе в этом, капитан ждал и хотел такой встречи. Часто вспоминал первую прогулку в город, улыбающееся лицо Татьяны, ее мягкий внимательный взгляд.

— Посмотрите, фиалки, — сказала Лазарева, словно видела капитана всего несколько минут назад. — Никак не ожидала, что в такой холод можно купить цветы.

— Вы их, наверное, очень любите? — спросил он, улыбаясь.

— Как не любить цветы?! К тому же мы возвратились из рейса. А в знаменательные дни я себе обязательно делаю подарки!

В ее шутливом тоне Николай Степанович уловил горькие нотки.

— Зайдем, выпьем кофе, — предложил он, останавливаясь возле ресторана.

Вместо кофе они заказали шашлыки и сухое вино. О билете в кино Николай Степанович совсем позабыл, слушая веселую болтовню Лазаревой о ее студенческих годах, об «обществе спасения утопающих на экзамене». Как-никак и он не так уж давно сдавал сессии. Беседуя с Лазаревой, чувствовал себя моложе, проще, словно на какое-то время избавился от ответственности за всех и за все.

— Попросим чего-нибудь сладкого и шампанское. Идет? Кажется, шампанское — любимый напиток женщин.

— В детстве я обожала сладкую газированную воду. Теперь — сладкое газированное вино.

— Я заметил, что вы весьма последовательны… Татьяна Константиновна, вам знаком тот сиреневый субъект? — Николай Степанович взглядом указал на соседний столик, за которым сидела группа молодежи. Один из них, бритоголовый, в сиреневом свитере, что-то говорил приятелям, показывая в сторону Лазаревой и капитана.

— Нет. Первый раз вижу его.

— Значит, он знает меня. Вероятно, вместе плавали.

— И вы не помните?

— Бывает, что сделает парень рейс и укатит со своими вещичками. Разве всех упомнишь? — Николай Степанович взял карточку. — Так что мы закажем? Мороженое? Не простудитесь? Может, лучше торт?

— Пожалуй, кусочек торта. — Она подняла на него синие, словно излучавшие свет, глаза. — Вы, наверное, очень заботливый супруг.

— О, Леля этого уже не замечает, — полушутя ответил капитан.

— Этого нельзя не замечать. И вообще… жены моряков — самые счастливые женщины, — задумчиво продолжала Лазарева. — О них в море беспрестанно думают, ждут. Как ждут с ними встречи!

— Вот и выходите за моряка, — пошутил Николай Степанович.

— За Витеньку?

— За Виктора?! Ну, не… обязательно за него! — Капитан почему-то не мог представить себе Лазареву женой радиста.

Юнец в сиреневом свитере подошел к их столику, пригласил Татьяну танцевать.

— Мы еще ужинаем, — недовольно произнес Николай Степанович и исподлобья оглядел сиреневого, пытаясь вспомнить, где же он его видел.

— Вы ужинайте, а мы с доктором потанцуем, — не отставал юнец. — Ведь правда, вы доктор с «Иртыша»?

— Как врач советую вам в вашем состоянии пойти домой, отдохнуть, — ответила Лазарева и повернулась к капитану.

Юнец потоптался и вернулся к своим приятелям.

— Ремня бы ему, — пробурчал Николай Степанович.

— А вы грозный родитель! — рассмеялась Татьяна. — Сколько вашему?

— Девятнадцать.

— Как же это? Такой взрослый… у вас?

— Сын жены.

— У вас с ним, наверное, товарищеские отношения?

— Ну нет. Отношения у нас с ним далеко не блестящие. — И вдруг Николаю Степановичу захотелось рассказать Татьяне, поделиться своей обидой.

— Может, не он один виноват? — осторожно заметила Лазарева.

— А кто же, я виноват?

— Нет, нет. Я лишь подумала, что мать должна была воспитать ну если не любовь, то признательность, уважение.

— Уверяю вас, я не жду никаких благодарностей, лишь элементарного внимания.

— Понимаю. Однако я думаю, при вашем характере сынок не разгуляется. А вот у наших соседей — отец в море, а дома дым коромыслом: у мамы своя компания, у сына своя, что отец ни заработает — все по ветру.

— Но неужели же отец не может разобраться и положить конец этому безобразию?

— Дорогой Николай Степанович, уж кто-кто, а вы-то должны знать, легко ли разбираться после рейса, когда на берегу побудешь несколько дней и опять в море.

— Это верно, — задумчиво произнес капитан.

— Но оставим этот разговор! — воскликнула Татьяна. — Ведь так чудесно, что мы на берегу, дома. Сидим с вами — независимые люди — и еще несколько часов, пока не вернемся на судно, будем свободны. Это же надо ценить!

— Ценю! Так за свободу! Пусть хоть на час!

Потом они медленно шли по улицам, не замечая холодного сырого ветра. Неподалеку от порта, у высокого здания, Татьяна остановилась, прислушалась.

— Шопен…

Из ярко освещенного приоткрытого окна неслись звуки музыки, раздавались оживленные голоса. Того, кто играл, не слушали там, наверху, а здесь, на темной улице Татьяна, словно завороженная, стояла не шевелясь.

Николай Степанович положил руки ей на плечи, заглянул в глаза, притянул к себе…

— Ты думала обо мне?

— Разве нужно об этом спрашивать?!

Молча прошли несколько шагов. Она взяла его под руку, совсем тихо сказала:

— Забудем.

Он не ответил. Как забыть? Пустые слова.

— Я не хочу ничего чужого, — продолжала она. — И вам это не нужно. И на одном судне плаваем.

— А если не на одном? — Сам не знал, зачем задал этот вопрос.

— Если бы. — Она глубоко вздохнула. — После одного «если бы» последует второе, третье. Вы не свободны, значит… Пусть все будет как раньше. А теперь я пойду. Не нужно, чтобы нас видели вместе.

Николай Степанович остался на улице, дожидаясь, пока она миновала проходную, пошла по причалу к «Иртышу».

Конечно, Татьяна права. На судне ничего не скроешь. Не хватало, чтобы пополз шепоток. Если б он, Николай Терехов, не был женат…

Поздно. Слишком поздно. К сожалению, опыт, осторожность приходят с годами. Разве теперь так легко сорвалось бы с языка: «Приезжай!» Он приглашал Лелю лишь погостить. Но если уж совсем честно — разве не любил ее? Любил! Тогда был уверен, что любит. Тогда? А теперь? Поздно.

Через день-два предстоит встреча с Лелей. Делать вид, будто ничего не произошло. Притворяться? А если нет? Хорошо, что они недолго простоят в Одессе. Может потом, со временем, пройдет это наваждение.

Если бы прилетела Леля, ничего этого бы не случилось. Но она не прилетела. Мало ли, что он дал радиограмму. Если бы хотела, нашла бы время встретить мужа.

Глава 9

Объяснение с Тимофеевной произошло неожиданно. Они были одни в кабинете.

— Да не переживай ты так, Елена Ивановна. Со зла клюют: то не так, это не так. А с чего вдруг все «не так?» Все потому, что Клавку вышибли.

— Я ведь уже говорила: не в Клавдии дело, — ответила Елена Ивановна.

— А я стою на своем и стоять буду. Есть у нее, у Клавки, где-то своя рука.

— Коржова, конечно, нагородила с три короба, но никакой такой «руки» у нее нет. — Елена Ивановна сложила папки, спрятала в ящик и поднялась, давая понять Тимофеевне, что разговор продолжать не хочет. Стыдно, что старая и, казалось бы, хорошая женщина за глаза ругает Коржову, а сама же сообщила ей о том случае во время блокады.

— У вас больше вопросов ко мне нет? — спросила Елена Ивановна с холодком, видя, что Тимофеевна все еще не уходит.

Та подошла ближе к столу, зачем-то вытерла фартуком руки и, пододвинув стул, села.

— Я так, Елена Ивановна, думаю, если чем не угодила, так прямо сказывай. Стряпаю плохо или по кухне какое упущение, чего недоглядела? За что гневаешься?

— Не гневаюсь я вовсе.

— Слава богу, не маленькая, вижу. Чего нам-то в прятки играть? Не того десятка ни ты, ни я.

Запинаясь, Елена Ивановна рассказала, как напомнили ей: избила подчиненную.

— Ах, гадина! — всплеснула руками Тимофеевна. — Так ведь это я ей сказала. Кого я совестила?! С кем толковала?! Только неприятностей добавилось. Ты уж меня прости, старую.

У Елены Ивановны отлегло от сердца.

В тот же день Ярошенко снова вызвали в районо. Как бы между прочим, начальство поинтересовалось, забрала ли она из редакции статью.

Да, критиковать товарищ Лапшину небезопасно. Вот и посыпались комиссии.

«Заведующая не обеспечивает руководство детским комбинатом «Березка».

Даже хорошо, что Коля просил «воздержаться от поездки в Новороссийск». Не бросишь в такое время дела, не уедешь! Он знает, как ей всегда трудно вырваться. Но… все-таки почему на этот раз решил не вызывать? И вообще странно, что за весь рейс были только три суховатых радиограммы. Всего три.

Бросить все — и на аэродром. Вечером побыть с Колей, а потом, утром, первым же самолетом назад. Чего еще раздумывать?! Разве нельзя позволить себе один вечер? Что там с ним? Может, захандрил. И вдруг, неожиданно, — а вот и я! На все махнула рукой — и к тебе, Коленька!

— Вылет на Краснодар отменен! Аэропорт не принимает.

Ей надо, непременно надо быть в Новороссийске. А если лететь не через Краснодар?

— Никак не попадете сегодня. Приезжайте в аэропорт утром.

До чего ж обидно! С рекламного щита улыбается стюардесса — удобно, быстро, дешево!

Дать Коле телеграмму? Отсюда, из аэропорта? Нет, не нужно. Он сам сегодня позвонит. Ему ведь просто — только выйти в город.

— Ты давно дома? Кто-нибудь звонил? — едва переводя дух, спросила Елена Ивановна сына.

— Дома с двух часов. И звонил тебе Осадчий. Вам какой-то проект надо писать.

— Да, наша комиссия проверяет предприятия бытового обслуживания.

— Правильно, мама! У нас одному парню вычистили куртку от… ворса, а пятна оставили, — хохотал Вася.

— Конечно, обслуживание далеко не блестящее. Но им тоже туго приходится. Помещения тесные, на ремонт ассигнования маленькие, стройматериалов нет. А запросы растут.

— Но, насколько мне известно, у вашей комиссии тоже нет денег, и материалов нет.

Вася впервые проявлял интерес к ее делам, и Елену Ивановну это тронуло.

— А мы в Москву напишем. Там будем просить.

— Разве вы одни?

— Не одни. Но мы сделали большую работу. Составили план. Нам кажется — все учли. Будут на сессии рассматривать.

Вася сорвался с места.

— Мама, ты мне потом расскажешь. Совсем забыл! Сегодня Эраст приезжает. Он с Алтая в Новороссийск летал. Ничего себе командировочка. Еще и в Одессу завернет!

— Больше никто не звонил?

— Нет, — и неожиданно добавил: — Да он, наверное, уже снялся, сюда идет.

Хоть бы у Коли было все благополучно. Вчера он, вероятно, не успел позвонить, задержался на судне. Значит, сегодня.

Но звонка Елена Ивановна так и не дождалась. Принесли радиограмму: «Иртыш» прибудет в воскресенье.

В воскресенье с утра зарядил мелкий дождь. Вася хмуро смотрел в окно. Настроение у него было скверное.

— Надоели дожди, зачеты надоели. Все надоело, — бубнил он. — Масса вещества, заключенная…

Елена Ивановна молча пришивала пуговицу к его пальто.

— Если ты собираешься встречать, то не возись. «Иртыш» может и раньше прийти.

— Ты откуда знаешь? — Она удивленно взглянула на сына.

— Слухами земля полнится, — уклончиво ответил Вася и перевел разговор на другую тему. — Книжку интересную взял у Эраста.

— О чем?

— О Древнем Риме. Две матроны похвалялись друг перед другом своими нарядами. Потом попросили хозяйку дома показать свои. Она вывела детей и сказала: вот мои наряды, вот мои уборы.

Елена Ивановна, севшая к зеркалу, застыла с гребнем в руке:

— Ты это к чему?

— Так.

— А у меня есть наряды, — пожав плечами, машинально сказала она.

— Теперь есть. Но я просто так.

Елена Ивановна улыбнулась. Все у мальчишки перепуталось: зубрит физику, думает о Древнем Риме, о патрицианках или чего-то не договорил, а она не поняла?

— Мужа в этом доме ждут или не ждут? — раздалось в передней.

— Ждут в этом доме! Ждут! — смеясь воскликнула Елена Ивановна и поспешила мужу навстречу.

Вася уже поздоровался, отошел к двери, и Николай Степанович прикоснулся губами к ее щеке: незнакомый одеколон.

— А мы, как видишь, раньше срока притопали, — сказал Николай Степанович, входя в комнату. — Вот тебе подарки, Леля.

— Да, да, спасибо! Хорошо, что раньше. Скоро будем обедать, — говорила Елена Ивановна. Наверное, неприятности у Коли. Держится как-то непривычно, суховато, и сразу — подарки.

— Посмотри же, что я тебе привез. — Николай Степанович поставил чемодан на стул, вынул шубку.

— Просто удивительно, словно на меня шили. Спасибо.

— Это Татьяна Константиновна выбрала.

Вася оторвался от учебника, внимательно посмотрел на отца, перевел взгляд на мать.

— Ты о ком? — спросила Елена Ивановна.

— О докторше, — сквозь зубы процедил Вася.

Николай Степанович резко обернулся к нему. Но промолчал, встретив вызывающий взгляд.

— Поблагодари, пожалуйста, от моего имени, — поспешно сказала Елена Ивановна. — Ну, может, сядем к столу?

Обед, если не считать нескольких Васиных реплик, прошел относительно спокойно, и Елена Ивановна повеселела.

Вася не торопился уходить. Отодвинув от себя тарелку, потянулся за сигаретами.

— Между прочим, я при отце с матерью стеснялся курить, — раздраженно проговорил Николай Степанович. — А знаешь, по-моему это вообще дурно, что ты куришь. Положительный герой не должен курить. Я уже не говорю о выпивке, которая, как известно, добровольное безумие.

— Оставь свои шутки, — вмешалась Елена Ивановна.

В эту минуту позвонила соседская девочка. Маме плохо, она просит тетю Лену поскорее прийти…

Елена Ивановна, прихватив из своей аптечки лекарства, ушла.

— Вот что, дорогой сынок. Я в твои годы…

— Не продолжайте. Ночью разбудите, и биографию капитана Терехова изложу во всех деталях.

— Пока мамы нет, я хочу тебя предупредить: попридержи свой язык. Иначе… — Николай Степанович многозначительно умолк.

— Иначе опять пощечина? — небрежно проронил Вася.

— И тон этот прибереги для своих бездельников приятелей.

— Почему столь острая критика? Ведь вы моих друзей совершенно не знаете, — в том же тоне заметил Вася.

— Знаю. По ресторанам шатаются. И ты такой же. Мать целыми днями работает, да еще с тобой должна возиться!

— Замечательные матери были всегда у выдающихся людей, об отчимах я ничего такого не слышал! — Вася усмехнулся.

— Ты, действительно, выдающийся… грубиян и нахал!

— Неужели, поминутно меня оскорбляя, вы таким образом хотите воспитать в человеке чувство собственного достоинства?

— Где уж тебя воспитывать! Да и чувство это не может быть кем-то дано. Собственными силами надо его добыть. Ты бы ценил, что отец у тебя капитан, уважаемый человек!

— Меня вполне устраивает тот, который был моим настоящим отцом. А вы, уважаемый человек, прямо из рейса с дамочкой в кабак!

— Что ты сказал?! Как ты смеешь?! Я на тебя работаю! — Николай Степанович хватил кулаком по столу.

С минуту Вася стоял в оцепенении, потом сорвал с вешалки пальто.

Вошла Елена Ивановна.

— Уже уходишь? — спросила она.

— Меня не жди. Буду… готовиться к сессии! — Прыгая через две ступеньки, Вася помчался вниз.

Елена Ивановна удивленно смотрела ему вслед. Не переоделся, так и побежал в домашней куртке. И Коля хмурый, раскрасневшийся. Что-то произошло. Успокоится, остынет и сам расскажет. Предложила пойти в театр или в кино.

— Что же ты не надеваешь обновку? — вяло спросил Николай Степанович.

Елена Ивановна улыбнулась, довольная тем, что муж, наконец, заговорил, надела шубку и подошла к зеркалу. Он смотрел на нее пристально, словно изучающе.

— И цвет скромный, не бьющий в глаза. Вполне подходит для твоего возраста, — удовлетворенно произнес Николай Степанович.

Она рассмеялась, пожала плечами. Это уже что-то новое — о возрасте. До сих пор на такую тему разговоров не было. В прошлый раз привез платье и настаивал, чтобы она его носила, хоть было оно и ярким, и слишком коротким.

— Достань мой теплый шарф, — сказал Николай Степанович, взяв с полки шляпу.

Что ответить, она не знала. Сейчас невозможно сказать: Вася унес.

— Потом, потом, а то не достанем билеты. Сегодня ведь воскресенье. — Елена Ивановна открыла дверь на лестницу.

Похолодало. Уже не дождь, а первый робкий снег сыпался с низкого неба, припудривая черные кольца земли вокруг голых деревьев.

— Первому снегу всегда радуюсь, — сказала Елена Ивановна, взяв мужа под руку.

— Кажется, в театр мы опоздали.

— Невелика беда. Я согласна даже просто так ходить с тобой по улице. Идти и знать, что ты рядом.

— В такую погоду?

— Хорошая погода. Скоро Новый год, а морозов еще не было. — Елена Ивановна не хотела замечать, что настроение мужа не улучшается. Ничего. Фильм, на который они взяли билеты, говорят, веселый.

Однако кинокомедия тоже не исправила положения, и, возвратясь домой, Елена Ивановна решила выяснить, что же произошло между мужем и сыном.

— Вася опять нагрубил?

— Оставим эту тему! Надоело! — в сердцах бросил Николай Степанович и ушел в спальню.

Через несколько минут, когда вошла Елена Ивановна, он лежал, отвернувшись к стене.

Может, он еще не спит? Конечно, не спит, но разговаривать с ним, наверное, не стоит. В чем она провинилась? Не первый год живут вместе, и раньше случалось, что Вася выводил его из себя, но Николай не переносил своего раздражения на нее. А сегодня даже не спросил, что нового у нее, ни слова о себе, о рейсе. Отвернулся, словно они и не были три месяца в разлуке.

Нет, нет, хватит себя настраивать. Устал человек, и встал рано: ведь на рассвете уже подходили к порту.

Она приподнялась на локте. В мягком свете ночника лицо его с прямым носом, красиво очерченными губами и почти сросшимися у переносицы бровями казалось совсем молодым. Таким, как много лет назад. Она наклонилась, осторожно коснулась губами его щеки.

Глава 10

— Он тебе нравится? — спросила Нина.

— Да. — Татьяна тяжело вздохнула.

— А как же Алик?

— Что толку в Алике? Нет меня — будет другая. Если б у меня был такой муж, как твой!

— Слышали… — зевнув, перебила подругу Нина. Она полулежала на диване, опершись локтем о вышитую ярким шелком подушку. Нина была довольно полная женщина и потому казалась старше Татьяны. Связывала их давняя дружба. Случалось, что они подолгу не виделись, но когда встречались, выкладывали друг другу свои секреты.

Татьяна сидела в мягком кресле, поджав под себя ноги, и со всеми подробностями излагала историю своих отношений с Николаем Степановичем.

— Не очень логично переходить на «вы», если уже что-то было. — Нина взяла яблоко, осмотрела со всех сторон и осторожно надкусила. — А впрочем, ты права. Только ведь долго не выдержишь.

— На этот раз все слишком серьезно.

— Мне бы твою внешность, твой ум.

— Ум… А советы даешь мне ты.

— Разные это вещи, — невесело сказала Нина. — Просто я в практических делах лучше разбираюсь.

— Если бы он не был женат…

— Еще бы!

Татьяна помолчала. Слишком уж откровенным получался у них разговор, но что-то мешало Татьяне говорить о Николае Степановиче с Ниной, и она перевела разговор на Реутова, который помог ей устроиться на «Иртыше».

— Что бы ему преподнести за хлопоты обо мне? Он ведь звонил, даже ходил в пароходство. Беспокоился ради чужого человека.

— Он это делал для меня, — рассмеявшись, сказала Нина. — А вообще…

— Вообще, — хмуро проговорила Татьяна, сосредоточенно глядя перед собой. — Если б я имела хоть какой-нибудь свой угол. Даже теперь, после рейса, домой возвращаться не хочется.

— Это потому, что ты позволяешь всей семейке на голову себе садиться. Уйди от них.

— Куда? К Алику? Он сам у папы с мамой на полном довольствии.

Прислушавшись, Нина сказала:

— Кажется, мой старичок!

— Я пойду.

— Нет, нет, ради бога, сиди. Сиди, пока Реутов не уйдет.

— Так выгони его.

— Начальство не выгонишь! Теперь будем слушать эту долгоиграющую пластинку! — Нина не торопясь пошла отворять.

Михаил Александрович Реутов, попыхивая коротенькой трубкой, вошел в комнату. Тщательно выбритые сизые щеки покоились на твердом воротничке форменного кителя с золотым шитьем на рукаве. Михаил Александрович был слегка надушен. С Татьяной поздоровался дружески, хотя виделись они всего дважды, когда оформлялась она на «Иртыш».

— А теперь рейс у вас будет дальний: пойдете вокруг Африки в Басру, — взяв с буфета пепельницу и усевшись в кресло, сообщил Реутов. Держался он непринужденно, словно пришел в свой собственный дом.

— На несколько месяцев? Как же быть? Ведь отпустили меня из больницы лишь на полгода.

— Я думаю, что этот вопрос уладим. Достаточно будет звонка вашему начальству. Почему бы вам вообще не остаться на судне?

— Видите ли, как невропатолог я могу деквалифицироваться. В больнице каждый день новые больные. Практика.

— Ну что, будем пировать? — спросила Нина.

— Позвольте уж мне! — Реутов взял у нее из рук бутылку, со знанием дела откупорил и стал разливать вино.

Татьяна уже несколько раз поглядывала на часы, но Реутов и не думал уходить.

— Оставайся у меня, — сказала Нина подруге, довольно бесцеремонно перебив своего гостя, когда он увлеченно рассказывал, как приехавший большой начальник предложил ему высказать свои соображения по вопросу эксплуатации рыболовецкого флота.

— Скучища с ним. Не завидую тебе, — сказала Татьяна, когда Реутов, наконец, ушел.

— А что делать? Портить отношения никак нельзя.

Татьяна тихо рассмеялась:

— Завтра попробую назначить моему капитану свидание.

— Уже «моему»? Ты же решила держаться с ним строго официально.

— Так оно и будет…

…На другой день, убедившись, что старшего помощника нет на судне, а капитан в каюте один, Татьяна постучала: вот список медикаментов, которые ей необходимо сейчас же выписать и получить. Пал Палыч как назло отсутствует. Кроме того, Николаю Степановичу необходимо явиться на комиссию, продлить санитарный паспорт.

Все это говорилось спокойно, служебным тоном. В предложенное кресло Татьяна села только после повторного приглашения.

Добродушно, даже чуть-чуть самодовольно, капитан улыбнулся, закурил и, откинувшись на спинку кресла, спросил:

— Ну как, вы довольны, что наконец вернулись домой?

Его забавляла официальность Татьяны. Пожалуй, она уж слишком героически подавляет свои чувства. Однако он видел, как дрожали ее пальцы, когда положила на стол списки.

— Значит, довольны. Уже повидались со своими друзьями?

— Да, да, конечно. А сегодня собираюсь в театр.

— В драматический?

— Нет, в оперу. Не знаю только, как с билетом. Пойду пораньше, может быть, удастся купить с рук.

— Неужели некому позаботиться о билетах? — Капитан покровительственно улыбнулся.

— Некому, — простодушно призналась Татьяна. — Да я привыкла ходить одна.

— М-м-да, — неопределенно пробормотал капитан.

Татьяна и не надеялась, что он предложит свои услуги. И все же не сомневалась, что перед началом спектакля Николай Степанович «случайно» пройдет мимо театра.

Вечером, одевшись с особой тщательностью, Татьяна пошла в театр. Билетов, как и следовало ожидать, в кассе не оказалось, и она прогуливалась у входа, не проявляя, однако, особого интереса к тем, у кого оказывался лишний билет.

Из трех переполненных автобусов высыпали вездесущие туристы. До начала спектакля осматривали лепные украшения балконов, эркеров, портала. Группами стояли подле скульптур перед центральным входом.

Капитана все нет. Значит, она ему безразлична. Ведь не он искал встречи. Там, в Новороссийске, она знала, что после обеда Николай Степанович отправится в город. Ждала его возле проходной порта, пошла следом и около магазина — «случайная» встреча.

Погас и снова вспыхнул свет в театре. Нет, туда она не пойдет и вечер терять не будет — до отхода всего два дня. Потом опять море, и далеко не такое приятное покачивание судна, как об этом рассказываешь на берегу. Вероятно, Алик дома. На всякий случай, зная наперед, что не позвонит, сказала, чтоб ждал до девяти. И вот, оказывается, она сдержит слово.

Сегодня собирается «компания-люкс», как выразился Алик.

Как все же хорошо, что не сказала прямо этому высоконравственному капитану: приходите к театру. С самовлюбленным видом ответил бы отказом, и все разговоры об «официальных отношениях» свелись бы на нет. Достаточно того ложного шага, который она сделала при первом посещении судна.

Пора уходить. Даже если б он сейчас появился, нельзя, чтоб увидел ее здесь, ожидающей, когда спектакль уже начался.

И все-таки интересно, где он сейчас: задержался с друзьями или спит после сытного обеда дома?

Не догадывалась Татьяна о том, что никакого внимания капитан не обратил на ее слова о театре. Слишком он был простодушен, чтобы понять намек, слишком мало думал о любовных утехах, чтобы искать с ней встречи. Его вполне устраивала влюбленность «наивной девчонки» и ее желание сохранить все в тайне. И если бы она дала понять, что стала чем-то большим для него, нежели подчиненной, он бы забеспокоился и, быть может, постарался бы даже от нее избавиться.

Отношения с женой стали почти такими же, как прежде. Он был признателен Леле за то, что она как бы вовсе не заметила его раздражительности в день прихода, суховатых радиограмм и «правильно поняла» нежелание приглашать ее в Новороссийск.

В день, когда Татьяна сказала о своем намерении побывать в опере, капитан рано ушел домой. Жена позвонила на судно, чего раньше никогда не делала, зная, что телефон не всегда подключен к каютам и надо идти к трапу, чтобы поговорить.

Дома Николай Степанович узнал неприятную новость. Вася, оставив в почтовом ящике записку с просьбой «не волноваться» и ждать от него письма, уехал. Домой не заходил, даже не взял смены белья. В институте Елене Ивановне сообщили об академическом отпуске на год, который дали Василию Ярошенко по его просьбе.

Елена Ивановна, рассказывая это, не плакала, но в глазах ее было столько тревоги, столько отчаяния, что Николай Степанович почувствовал угрызения совести.

Он догадывался, что исчезновение сына связано с их последним разговором. Но несмотря на просьбы жены, не стал объяснять, что в ее отсутствие между ними произошло. Если ей все рассказать, то каждую фразу, каждое слово она истолкует по-своему. Кто-то должен быть виноват в случившемся, и уж, конечно, не ее Вася.

— Куда он мог уехать? В Ленинград? Но там у нас никого нет. Что делать?

— И в милицию не обратишься, скажут, что парень совершеннолетний. — Николай Степанович считал, что вообще ничего не нужно делать. Никуда мальчишка не денется. Побегает, побегает и вернется домой.

— И денег не взял. И ничего теплого, — сокрушалась Елена Ивановна.

— А не кажется ли тебе, что он вообще никуда не уехал и через пару дней объявится?

Она взглянула на мужа с таким испугом, что он сразу же пожалел о своем предположении.

— А институт? Отпуск?! — проговорила она после тягостного для обоих молчания.

— Влюбился, женился, — попытался пошутить Николай Степанович.

— Коля, пожалуйста, вот телефоны двух его приятелей. Мне они ничего не сказали. Не знают или притворяются. Вася, оказывается, и не ночевал у Тимы.

— Хорошо, я позвоню.

Но и Николай Степанович ничего не добился. Похоже — ребята, действительно, только что узнали о Васином отъезде.

— Леля, прошу тебя, успокойся, — возможно мягче произнес Николай Степанович. Он старался не показывать жене, как возмущен поступком сына. Придешь из рейса, непременно жди какие-нибудь демонстрации. Так и теперь: уйдет отец в рейс, и Васенька тут же примчится под мамино крылышко. А в каком состоянии отец уходит в море, до этого ему дела нет, как безразлично и то, что в доме не отдых, а сплошная нервотрепка. Своего сына он бы с первых лет жизни воспитал в строгости и повиновении. А этот всегда волчонком смотрит. И не знаешь, чего от него дальше ждать. Хорошо, если он действительно уехал. Пусть попробует заработать. Небось оценит, чего лишился.

Николай Степанович искоса взглянул на жену.

— Ничего страшного, думаю, не случилось, — спокойно проговорил он.

Елена Ивановна отняла руки от лица, взглянула на мужа со слабой надеждой — вдруг он нашел объяснение Васиному поступку.

— Да, ничего страшного, — твердо повторил Николай Степанович. — Мы с тобой сами о себе позаботились. Не пропали, не сбились с пути. Ничего не случится и с ним. Парень захотел самостоятельности. А с голоду у нас пока еще никто не умирал.

— Разве в этом дело? Разве я этого боюсь? — горестно покачала головой Елена Ивановна. — Вдруг он свяжется…

— Или связался? — безжалостно спросил Николай Степанович. — А связался бы здесь, мы бы удержали? Ведь он ни с кем не считается, скрытничает. Так вот, Леля, будем надеяться, что самостоятельность пойдет ему на пользу. Через недельку твой блудный сын вернется.

— Мой? — негромко переспросила Елена Ивановна.

Он словно не заметил горечи в этом вопросе. И, хотя понимал, что, прожив столько лет с Лелей, ему не следует этого говорить, не сдержался. Что-то мешало их прежнему пониманию друг друга, вызывало раздражение.

— Да, твой! Оказывается, такой отец, как я, его не устраивает.

— Время ты выбрал не совсем подходящее для упреков.

Николаю Степановичу стало неловко за неуместную, глупую вспышку.

— Я лишь повторил его слова, — сказал он уже спокойней.

Елена Ивановна молчала, потрясенная тем, что у мужа с сыном могло быть такое объяснение, и тем, что Николай в такую минуту как бы переложил на ее плечи вину в уходе сына из дому. Даже если б все было так, он не должен был наносить новый удар.

Она подняла голову, взглянула на мужа. Вероятно, не так истолковал какую-нибудь Васину фразу, думала она. Коля взвинчен, рассержен. И ей порой все кажется преувеличенным. Волнения из-за сына, неприятности на работе. Сейчас она просто не в силах здраво судить обо всем.

Долго сидели они в полумраке.

Николай Степанович молча поглаживал плечи жены, и ей стало легче, казалось, Вася и в самом деле никуда не уехал. Ушел сгоряча из института, повздорив, с отцом. Отсиживается, вероятно, у товарищей, а уйдет Николай в рейс — сын вернется. Куда ему, не приспособленному к жизни, привыкшему к опеке, деваться. Если б в самом деле уехал, так в записке хоть бы намекнул, куда едет. Вернется, и все опять наладится. Чего не случается в семье, даже в той, где родные дети?! Ей ли не знать. Ей, к которой приходят отцы и матери, просят помощи и совета.

— Леля, — Николай Степанович заглянул ей в глаза. — Хочешь, пойдем к Реутовым. Встретил Михаила Александровича, он пригласил.

— А может, лучше посидим дома?

— Я бы с удовольствием никуда не пошел, но неудобно. Начальство, хоть и не мое, соблаговолило позвать. Тут уж ничего не поделаешь, надо идти, — пошутил он и поднялся. — Ключи оставим у Жени, чтобы наш путешественник не сидел на лестнице, если ему вздумается вернуться домой ранее намеченного срока.

— Ты так считаешь?! — радостно улыбнулась Елена Ивановна. Наш путешественник — это уже как прежде. Коля убежден, что он не уехал. Даже лучше, что пойдут они к Реутовым. Там, среди людей, улягутся волнения. И Николая нельзя все время держать в таком нервном напряжении. Ему в рейс, а отдохнуть не пришлось.

— Я сейчас! — Елена Ивановна взяла ключи и вышла.

Вернулась радостная, с газетой в руках.

— Хорошо, что заглянула в ящик. Смотри. Это мы с Осадчим сочинили! Ох и будет завтра шуму. Молодцы ребята, напечатали!

Николай Степанович с улыбкой покачал головой.

— Можно подумать, что тебе больше всех нужно! Ну, дай же газету. Я прочту!

Глава 11

— Я знал, что за Татьяну Константиновну благодарить будешь. Культурная, обаятельная женщина и общественница. Наслышан даже о диспутах, которые она устраивает в красном уголке. — Реутов взял со стола бутылку и выжидающе взглянул на Николая Степановича.

— Верно! — подтвердил тот. — Теперь всюду чистота, порядок.

— То-то же! — удовлетворенно произнес Реутов и стал доливать рюмки лимонным соком.

— Мне, пожалуйста, вина, — сказала Елена Ивановна.

— И мне, Не представляю, как вы пьете эту отраву, — смеясь, проговорила жена Реутова, Лина Петровна, молчаливая женщина с серьезным внимательным взглядом. В обращении с окружающими она держалась приветливо и просто. Просто были причесаны на прямой пробор ее темные седеющие волосы. И в квартире ничего кричащего, ничего вычурного.

Но главным образом пленили сердце Елены Ивановны дети Реутовых. Мальчик лет шестнадцати и, вероятно, годом младше его девочка, с таким же бледным и строгим, как у матери, лицом.

Ребята сидели за столом, не вмешивались в разговоры старших, лишь изредка, после какой-либо шутки, обменивались улыбками.

Посидев со взрослыми, девочка тихо спросила:

— Можно из-за стола? — Так, видно, было принято в этом доме.

Мать ответила легким кивком. И когда ребята, осторожно отодвинув стулья, встали, сказала:

— Вы собирались в кино? Моя сумка в спальне, Ириша. На обратном пути зайдите в гастроном, купите, что нужно на утро.

— Хорошо, мама.

Капитан Каминский, взяв из рук Реутова бутылку, глубокомысленно изрек:

— Должен сказать, что это пойло, действительно, не для дам. Тебе, Томочка, чего налить? — Его костистое, горбоносое лицо с небольшими зеленоватыми глазами было нарочито серьезным, словно он задал жене очень важный вопрос.

— Мне, пожалуйста, «пойла»! — прощебетала Томочка, подняв на мужа лукавые глаза.

— Все слышали, что сказала моя жена? — с притворным изумлением воскликнул Каминский. Был он лет на десять старше своей супруги, ревниво следил за каждым ее движением и, по всей вероятности, влюблен был в нее не меньше, чем в первые годы женитьбы. Улыбалась Томочка — улыбался он, если Томочка на кого-либо смотрела, туда же обращал свои взоры и ее супруг.

Она так свыклась с тоном молодой избалованной женщины, что сохраняла его и теперь, будучи матерью взрослого сына.

— Вот когда наконец выяснилось, куда из тайника девается моя «Белая лошадь», а я все на деда грешил.

— Ну что ты?! Не пьет дед. Совсем не пьет! — обиженно воскликнула Томочка.

— Да, наш дед, — продолжал Каминский, — один из тех просоленных моряков, что на парусниках службу начинали. Кочегаром на твердом топливе — гребок, лопата, лом и раскаленная топка. Теперь на бульваре такие же, как он, пенсионеры собираются — друзья. Полпароходства у него приятелей. Старого закала моряк. За товарища готов в огонь и в воду.

— Что верно, то верно! За товарища дочь родную готов предать. Да что предать, предал! — перебивая мужа, весело объявила Томочка. — У меня с Димой, — она кивнула на мужа, — все было решено, с отцом как не познакомить…

— Надо же было с будущим тестем поговорить. Так хорошо посидели, — с удовольствием пояснил Каминский. — Потом пошел меня дед провожать.

— Ага! Не без умысла пошел, — вставила Томочка.

— Не без умысла, — согласился супруг. — Завернули в кабачок, пропустили по маленькой. Обнял меня дед за плечи. Зачем, говорит, тебе…

— Главное-то, главное пропустил!

— Не мешай, Томочка!

Не слушая супруга, смеясь договорила:

— Сначала дед сказал: хороший ты человек, Митя, жалко мне тебя. Свой, моряк. Как вам нравится?! Деду жаль будущего зятя, час назад с ним познакомился! А родную дочь ему не жаль! На что, говорит, тебе такая жена?! Ей бы только книжки читать. Спит до полудня. Лентяйка. Ни черта делать не умеет: ни обеда сварить, ни пирогов испечь! Беги, друг, пока не поздно! Беги, говорю тебе, куда глаза глядят.

— Так ведь не послушался. А прав был дед! Ох, как прав, — с нарочитым вздохом заключил капитан. — Не знал за дочерью еще одного греха: по четыре часа в парикмахерской просиживать.

— Тут уж ничего не поделаешь. Седина. Надо, — глубокомысленно пояснила Елене Ивановне Томочка.

— Пропадет дед на берегу без моря, — словно бы про себя заключил Каминский и обратился к Реутову: — Денег, говорит, пусть вообще не платят, только бы в рейс пойти. А ведь крепкий старик.

— Но старик, пенсионер, — неопределенно промычал Реутов, и лицо его словно отвердело.

— Практикантов, молодых матросов поучил бы уму-разуму, — нашел уместным вставить и свое слово Николай Степанович.

Реутов ответил тоном, каким, очевидно, привык говорить с подчиненными — несколько покровительственно:

— Я, конечно, понимаю альтруистические порывы, но, согласитесь сами, существуют вполне реальные препятствия. Медкомиссия, например. В море со старым человеком всякое может случиться.

— Всякое может случиться и с молодым, — улыбнувшись мужу, мягко заметила Лина Петровна. — И не обязательно ему идти в тропики и в продолжительный рейс.

— Хоть бы на месяц-другой, — просительно произнесла Томочка. — Ему бы хоть на время в привычную обстановку попасть, в море.

— Подумаем, подумаем! Не обещаю, но подумаем! — сухо заключил Реутов.

— Пожалуй, нам пора, — оттопырив нижнюю губу, пробубнил Каминский и поднялся. Не так уж сложен вопрос, по которому он обратился, и изображать большого начальника Реутову ни к чему. Капитан Каминский, на счету которого немало сложных проводок судов, смелых тяжелых рейсов, есть капитан Каминский. А бывший слабенький штурман Реутов — всего лишь Реутов, который без своего кресла ровным счетом нуль.

— Куда же вы?! Нет, нет, не отпущу! — воскликнул хозяин, спохватившись.

Нижняя губа Каминского все еще оставалась оттопыренной, когда он прощался с Тереховым, и, только взяв руку хозяйки, он улыбнулся. Ради Лины Петровны, с которой был знаком еще в юности, и пришел.

Елена Ивановна понимала, как неловко чувствовала себя хозяйка, и, когда Каминский подошел прощаться, взяла его под руку:

— Ждала, что споем вместе старинные морские песни. От кого же их услышишь, как не от настоящих капитанов. Морских бродяг?!

— …морских бродяг! — подхватил явно польщенный Каминский. — Но пение больше по части супруги. Томочка! Она, верно, все моряцкие песни знает. — И покорно, под руку с Еленой Ивановной, двинулся к пианино.

— У меня ни голоса, ни слуха, но пою! — беззаботно сообщила Томочка, села к пианино и положила руки на клавиши.

Потом пели уже все вместе, даже Реутов:

Вода кругом и небо в тучах.

Но крепок дом, наш дом плавучий.

За валом вал. Наступит шквал…

Держи штурвал!

Борись за жизнь!…

Пели еще и другие песни. Вспоминал их Каминский, его жена и Лина Петровна первыми подхватывали.

Совсем неожиданно Томочка перешла на плясовую, через плечо крикнула мужу:

— Зря я, что ли, стараюсь?

Елена Ивановна прошлась по комнате и, остановившись перед Каминским, чуть ли не силой вытащила его из кресла.

Капитан, смеясь, сопротивлялся, а потом плясал без особого умения, но с азартом.

— Лина, смените меня, — взмолилась, хохоча, Томочка, — а то ведь отобьют мужа. На глазах уведут!

Она присоединилась к танцующим.

Реутов со снисходительной, добродушной улыбкой, несмотря на свою полноту, выделывал ногами замысловатые кренделя. Подергивая узкими плечиками, вокруг него вертелась Томочка.

Галантно поцеловав Елене Ивановне руку, Каминский, отдуваясь, очень довольный, уселся в кресло.

Уже на улице Елена Ивановна весело расхохоталась.

— Ты чего? — улыбнулся Николай Степанович.

— Каминский рассказывал, как его послали кого-то стаскивать с мели. Буксира у него не было, а все же послали.

— Да, да, знаю я эту историю. В Петропавловске-на-Камчатке. Буксира, говорит, нет. Но приказали.

— А радиограмму… радиограмму какую он дал с моря: снялся без буксира. Целую. Митя.

— И не покажешь никому: снялся без буксира! Явная бессмыслица.

— Нет, ты только вообрази: целую, Митя! — хохотала Елена Ивановна.

— Кстати, пока они подошли, капитан уже снялся с мели.

— Ну конечно: он снялся, — лукаво проговорила Елена Ивановна. — У вас, капитанов, всегда так: я пошел, я швартовался, я вел судно. А вот когда застрянете на мели, тогда — мы. Мы сели на мель.

— Ладно, ладно, без критики, — добродушно улыбался Николай Степанович.

Незаметно для себя Елена Ивановна все ускоряла шаг. Тревога, отступившая было, снова овладела ею. Вовсе не отсиживается у приятелей Вася, не вернулся, уехал и, быть может, уехал из их дома навсегда…

Квартира показалась необжитой. На подзеркальном столике перчатки Николая. На вешалке только ее пальто.

Не раздеваясь, Елена Ивановна вошла в комнату, села на диван. Горка учебников на письменном столе.

— Значит, сбежал дорогой сынок! — сказал Николай Степанович.

Она подняла глаза, удивленные, даже испуганные. В его тоне не сочувствие, а что-то похожее на злорадство. Почему он переменился? Она не заметила, когда это случилось. Или показалось? Коля ведь безобидный, добродушный. В чем-то даже наивный.

— Может, ты, наконец, расстанешься со своим пальто. Мы, кажется, пришли домой, — буркнул он, отворачиваясь под ее пристальным взглядом. И подумал: лучше бы сказать что-либо ласковое, шутливое. Но и на этот раз не мог себя перебороть. Вдруг вспомнилась Татьяна. Одна возвращается домой или нашелся провожатый? Не верится, чтобы одиночество такой красивой женщины никто не нарушил. Но, в конце концов, ему-то какое дело? Капитан невольно взглянул на часы. Нет, теперь она уже дома.

Да, поздно, а завтра рано вставать. Он вошел в спальню. Жена стояла к нему вполоборота. Что-то безысходное было в наклоне ее головы, в опущенных плечах, в горькой складке возле губ.

Николаю Степановичу вдруг стало совестно за свою сухость, за прорвавшуюся резкость. Ведь эта женщина была ему единственным верным и любящим другом.

Глава 12

Чьи-то шаги гулко раздавались в тишине улицы. Елена Ивановна почти бежала, но человек не отставал. На перекрестке, где посветлей, она остановилась перевести дух. И надо ж было, не подумав, пойти после совещания на последний сеанс в кино. И вот привязался какой-то тип.

Нет, показалось. Шагов не слышно. Не торопясь Елена Ивановна двинулась дальше по безлюдной, плохо освещенной улице. И снова — скрип снега. Резко обернулась. — «Тип» был одет в темно-синее, не по моде длинное пальто и меховую шапку.

— Вы не бойтесь, — издали сказал он. — Время позднее, вот я и следую за вами, чтобы кто-нибудь не пристал.

— Пока что пристали вы. Не очень это приятно, когда идут следом, — сердито сказала Елена Ивановна.

— Простите великодушно. Пожалуй, мне лучше пойти впереди, — ответил он и ускорил шаг.

Она промолчала. «Тип» не походил ни на донжуана, ни на бродягу.

— Я еще в кинотеатре вас увидел. Вот и решил проводить издали. — Он шел сбоку в нескольких шагах от Елены Ивановны.

— Благодарю. Только напрасно трудились. Привыкла обходиться без провожатых, — возможно более холодно ответила Елена Ивановна.

— Это мне известно. — Он чуть замедлил шаг, чтобы поравняться со своей попутчицей.

Но она тоже пошла медленнее. Тогда он восстановил прежнюю дистанцию.

— Я бы и дальше молчал, если б не понял, что вы меня боитесь, — сказал он, посмеиваясь.

— Я вас не боюсь.

— Вот я сказал, что знаю вас. Не верите, что знаю? Тогда слушайте: вы уходите из дому в восемь, возвращаетесь поздно. А потом еще долго горит настольная лампа. При такой лампе обычно работают. — Он как бы сам с собой рассуждал и больше не оглядывался, не замедлял шага.

Елена Ивановна про себя улыбнулась. Значит, у нее появился поклонник! Судя по возрасту и спокойным интонациям, попутчика можно не опасаться.

Они проходили мимо сквера, и Елена Ивановна невольно оглянулась на белый шатер ели, неизвестно как затесавшейся среди акаций и кленов, утопавших в наметенных под ними сугробах. А снег все падал пушистыми хлопьями.

Редко бывает такой снегопад, такая безветренная ночь. Иногда вообще не замечаешь, какая стоит погода. Все куда-то бежишь, торопишься, опаздываешь. А хорошо вот так идти, дышать свежим морозным воздухом.

— Мне почему-то кажется, что вы научный работник. И там, при свете настольной лампы, рождается что-то новое.

Елена Ивановна рассмеялась:

— Я всего лишь работник дошкольного детского учреждения. А вы — фантазер.

Он помолчал, сказал серьезно, без тени обиды:

— Это потому, что такая ночь, я сказал. Я вам даже немножко завидую.

— Чему? — удивленно спросила Елена Ивановна.

— Вашей озабоченности. Вы никогда не наблюдали, какими бывают озабоченные люди? Одни становятся хмурыми, иные какими-то подавленными. А есть такие, словно сегодня, вот сейчас, им предстоит сделать последний шаг, последнее усилие — и сбудется то, к чему человек шел. Такое у вас лицо, когда вы утром выходите из дому.

— Можно ли в один вечер столько комплиментов?!

— Смейтесь. Но, какие же это комплименты?! И вам они не нужны. Я правду говорю. — Он еще что-то хотел добавить, но Елена Ивановна остановилась.

— Спасибо, что проводили. Дальше я доберусь одна.

Он тоже остановился в нескольких шагах от нее.

— А ведь я и не провожал. Живу в доме напротив. Так что нам было по пути.

— Соседи? Так вот почему такие точные данные насчет окна и выхода из дому к восьми, — рассмеялась Елена Ивановна. При свете фонаря разглядела бледное, худое лицо, глубоко посаженные глаза под густыми вразлет бровями. — Спокойной ночи.

Он молча поклонился.

Елена Ивановна вошла в подъезд и заглянула в почтовый ящик. Кажется, письмо. Наконец-то! Помчалась наверх — распечатать, прочесть.

Опять не от Васи. От старого учителя. Круглый, четкий почерк:

«В журнале «Народное просвещение» хороший отзыв о моем методе. Рассказала о нем и учительница в «Комсомольской правде». Статья называется «Цена мысли».

Как же фамилия этого учителя из Григорьевки, которому помогли воевать с бюрократами из местного института усовершенствования? Как же фамилия? Скороход. Да, да, Скороход.

Отчетливо вспомнилось и первое знакомство с ним. Сидел на скамейке, во дворе детского сада старичок в старомодном полотняном костюме. И первые его слова: «Назвали меня авантюристом…» Его взволнованный рассказ, почему «его дети» во втором классе так далеко ушли вперед. Это же совсем просто: они играют. Взвешивают друг друга на весах. Маша поправилась на двести граммов, Коля на сто пятьдесят, Вася на семьдесят три, в среднем ученики прибавили…

Ему сказали: средняя арифметическая?! Во втором классе? Авантюрист!

Но поймите, все так просто: ребята меряют воду — в стакане столько-то ложек, в литре — столько-то стаканов. Играя, познают.

Скороход. Старый сельский учитель.

«Если поднимусь после болезни, дам еще несколько открытых уроков для учителей. Пишу вам об этом — порадуемся вместе. Спасибо. Большое человеческое спасибо Вам и Ване Осадчему».

Милый, бедный старик. Сколько лет, преследуемый завистниками, глупцами, упорно делал то, что считал нужным. И только теперь, к концу жизни, доказал свою правоту.

Надо дать почитать письмо Осадчему. И Лидии Павловне, которая тоже немало сделала, чтобы старый учитель смог написать эту фразу: «Я счастлив».

А письма от Васи все нет и нет. Где он сейчас, ее мальчик? Ее Василек? Где?

Скорей бы наступил завтрашний день. До работы, как обычно, — на почту. Девочки в это время разбирают письма. Уже привыкли к тому, что она приходит. Прощаясь, Николай посоветовал: если уж так беспокоишься, обратись в милицию. Но она не в состоянии туда пойти. Унизительно для Васи, для нее.

Из чего только делают снотворные пилюли?! Где обещанный на этикетке сон? Какая-то ночь бесконечная. Девчата на почте такие разные: и серьезные, и хохотушки, и грубоватые, взвинченные, но все равно отзывчивые к чужой беде. Такими она их видит и всегда будет видеть такими, потому что не изгладятся из памяти девчонки, заводские девчонки, рядом с которыми работала и жила в большом, каком-то очень «домашнем» общежитии на Кировском.

Забирали у нее Василька, кормили, водили в садик. Думала, придется бросить книги, снять где-то угол. Заработка на это, может, и хватило бы. Но не отпустили девочки, хоть и не полагалось находиться там с ребенком. И стал мальчишка для них «наш Василек».

Бывало, какая-нибудь раскричится: «Устроилась Лелька! Подбросит и бежит вечером кто знает куда». Знали куда — в институт. Вместе с ней волновались, когда приходило время экзаменов. Вместе с ней тревожились, когда мальчик болел. Он выжил, ее Вася, который все больше становился похожим на отца. Такой же черноглазый, лобастый.

«Мой сын будет жить, часть меня…»

И голодно было, и холодно, и не всегда хватало на покупку ботинок. Но она тогда не замечала ничего этого — рос мальчик!

Тарас жив и сейчас, потому что есть Василек.

И диплом она получила ради сына. Теперь его мать не простая девчонка с завода, а образованная женщина.

Незаметно для себя Елена Ивановна уснула, но и во сне думала о сыне. Бежит раскрасневшийся мальчуган по влажной лесной тропе. В темных волосенках сухие иглы сосен, паутина. Блестят глаза: «Мама, смотри, какие синие-пресиние цветы!» «Это васильки». «Я тоже Василек!»

Она слушала и не слышала птиц. Солнце пробивалось сквозь свежую листву. Откуда-то издали: А-у-у!

Она бежит на этот зов. Ведь зовет Тарас. И вдруг озеро. Ослепительно золотое посередине и темное по краям, с белыми пятнами кувшинок.

Елена Ивановна открыла глаза. Солнце! Всю комнату залило солнце, и снег на крыше соседнего дома блестит, горит самоцветами.

Такое утро! Сегодня непременно придет письмо. Торопливо оделась. Как же она проспала?!

Звонок.

Нет, нет! Это не соседка. Почтальон.

Ничто не существовало в мире — лишь белый, надписанный крупным почерком конверт. Прижав его к груди, с трудом дошла до дивана, дрожащими руками распечатала. Строчки расплывались.

«Дорогая мама, пока все не наладилось, не хотел писать. Работаю. Живу в общежитии, как когда-то давно-давно. У нас тумбочки и хороший гардероб, который из ольхи сварганили сами ребята. Работаю техником. Представь себе! Двое ребят — Женя и Владек — у меня в подчинении. Не веришь? Я и сам себе долго не верил. Теперь я, кажется, немного освоился. Все же два курса мне кое-что дали…»

Елена Ивановна счастливо улыбнулась.

«Насчет поесть у нас полный порядок. Борщи приносят на наш участок в термосах. Мне выдали ватник, сапоги и шапку. Женька и Владек — мировые ребята. Работают безотказно дотемна, потому что нас ждут строители.

Напиши мне, мама. Я думаю, что поступил правильно. Но ты напиши. А тебе я ничего не сказал, потому что незачем обсуждать то, что и так ясно. Тебя целую крепко. Твой сын Василь».

Без конца читала она это письмо, каждая строка имела свой особый смысл. Боялся он «обсуждать» свое решение. Боялся ее слез, ее просьб. Не уверен был, что выстоит. И не ушел бы, не уехал — не оставь она их с Николаем наедине. Чем-то обидел Николай. И во всем письме ни слова о нем, только между строк — знать его не хочу!

Она не замечала суровости, даже иногда черствости Николая. Почувствовал Вася. Но ведь в те военные годы слишком рано взрослели такие мальчишки, как Николай. А Вася бы ответил: разве суровость исключает доброту, чуткость?

Работаем дотемна… нас ждут строители… И от нас кое-что зависит! Сознает какую-то свою значимость. Пробует силенки.

Все верно, мой мальчик. Все хорошо. Недоучился, так еще наверстаешь. И пусть сейчас больше тревог, чем тогда, когда ты был рядом, но ведь это уже другие тревоги. Совсем другие.

Глава 13

— Может, всего этого и не следовало говорить, но вы на море человек новый, вот и пришлось дать вам, так сказать, дружеский совет.

— Благодарю за совет, за внимание. Но…

— Что «но»? — Капитан выжидающе посмотрел на Татьяну.

Однако та не торопилась разъяснять свое «но». Думала, как лучше ответить. Продолжать в том же духе, намекнуть на симпатию к Виктору или сказать, что этот человек ей совершенно безразличен. А безразличен, так и говорить не о чем. Исключается. Ведь и волнение капитана вызвано отнюдь не беспокойством за моральный облик ее и Виктора как членов экипажа. В самом деле, что тут страшного: молодой, неженатый парень ухаживает за такой же свободной женщиной. Ухаживает деликатно, ничего пошлого. Он не переступал порога ее каюты. Разве что заходит в лазарет, как все, да и то редко.

— Что же это за «но»? — повторил свой вопрос Николай Степанович, ломая третью спичку и наконец закуривая.

На его левой щеке появилось белое пятно. Признак раздражения — профессионально отметила про себя Татьяна. Значит, нервничает дорогой товарищ.

Татьяна, как бы в смущении, ответила:

— Что я могу поделать, если… если я ему нравлюсь. — Она снова умолкла, будто подыскивая нужные слова. — У него и в мыслях нет чего-либо легкомысленного. Он очень определенно…

— Жениться, что ли, собирается?

Татьяна пожала плечами.

— Да ведь он совсем еще мальчишка!

— Какой же мальчишка? Начальник рации. Прекрасный специалист. Вы сами это говорите. Ему уже двадцать три года.

— Двадцать два, — поправил капитан и осекся, почувствовав, что слишком уж далеко зашел в своих «дружеских советах».

— Хорошо, пусть двадцать два, — смиренно согласилась Татьяна, словно находила этот разговор вполне естественным.

Николай Степанович медлил.

Она едва заметно улыбнулась: лицо капитана словно каменное.

— Сколько людей, столько и судеб, и ни одна не похожа на другую, — беспечно сказала она. — Что же касается Виктора, то я попрошу его вести себя в рейсе сдержанней.

Разговор прервал старший механик, который принес капитану на подпись ведомость по саморемонту и недовольно пробурчал:

— Ветер, однако, посвежал.

Татьяна вышла из капитанского салона. За бортом вздувались синие бугры зыби. Резкий ветер разбойничьи посвистывал в оснастке корабля. Но ведь здесь, в южном полушарии, сейчас лето. Неужели же они не «проскочат»?! Шторм словно гонится за «Иртышом».

Когда женщины заговорили о качке, кок Дзюба сказал, что судно большое, никакой леший ему не страшен. Индийский океан не всегда спокоен. На то он и океан. Но летом обойдется. Осенью и весной — вот когда жди неприятностей.

И Татьяна всячески успокаивала себя, припоминая рассуждения кока. Чтобы немного отвлечься от тревожных мыслей, занялась своим лазаретом. Пожалуй, нигде не найдешь медицинского кабинета, который только убирают и почти никогда им не пользуются. И медикаменты все налицо, за исключением тех, которые принимают при легкой простуде и насморке. Как ни странно, моряки стали простужаться в жару, когда пересекали тропики. Прямо с палубы, разгоряченные, потные, бегут в помещение с кондиционированным воздухом, да еще включают на полную мощность вентиляторы. Воду им подавай только из холодильника. А потом прострелы, насморки. Сколько ни говори, сколько ни объясняй, ничего не помогает. Как дети. Лишь капитан да Пал Палыч не злоупотребляют ледяной водой и сквозняками. Хорошо, что наконец миновали тропики.

Сортируя лекарства, Татьяна не без гордости взглянула на «диплом», который получила при пересечении экватора. И ее «крестили» в соленой купели, и ее «черти» измазали мазутом, и чару вина подносили. Все как положено.

Она еще за сутки знала от Виктора, какие ей уготованы «испытания», и под белый халат надела новенький голубой купальник. Зато Маринка, буфетчица, на которой было легкое платье, ни за что не хотела вылезать из купели, пока Татьяна не сбегала за простыней. Веселый обряд, ничего не скажешь!

Качнуло так, что Татьяна ухватилась за дверцу шкафа. Попадали, покатились по палубе склянки. Все побьется, если не запаковать. Неужели вот так все время и будет болтать? Мерзкое ощущение. Руки и ноги сделались ватными.

Проглотив две таблетки, Татьяна поспешила на палубу. Все говорят, что свежий воздух помогает. Да и сама она отлично знает, как бороться с приступами тошноты.

Ветер уже не посвистывал, а ревел, с силой ударяя в мостик, трубу и мачты. Линия горизонта то вырывалась куда-то вверх, то падала под самый нос «Иртыша», и тогда огромный вал обрушивался на судно, тащил его в пропасть, захлестывал водой. «Иртыш», который с берега казался гигантом, теперь походил на игрушечную лодчонку.

Один из матросов, кажется это был Любезнов, пробегая мимо, что-то крикнул своему товарищу о крене. Ну да, вот он, крен! И не догадалась, что из-за крена так косо к палубе бежал Любезнов.

Вдруг вспомнилось, что для крена судна существует критическая точка, после которой… Ужас! А все они… Неужели не боятся? Ведь и они знают, но почему-то спокойно занимаются своими делами — стягивают тросами брезенты на трюмах, крепят какие-то ящики, бочки, возятся с грузовыми кранами.

До чего же скверно! И никакие глубокие вдохи не помогают. Только еще хуже делается, особенно, если смотришь, как мчится внизу по палубе вода.

Невероятным усилием Татьяна подавила приступ тошноты. Не добраться к борту. Страшно отпустить тяжелую дверную скобу, тогда не удержаться на ногах. Перед глазами все плывет. Только бы в таком состоянии не увидел ее капитан. Достаточно она наслышалась в кают-компании разговоров, как кто-то где-то укачался. Рассказы эти вызывали лишь смех и ни тени сочувствия к несчастному. Они считают морскую болезнь не болезнью, а чем-то унизительным, свойственным физически слабым и вообще неполноценным людям.

Замечание Виктора насчет адмирала Нельсона, страдавшего морской болезнью, только еще больше развеселило слушателей.

Вцепившись дрожащими руками в поручни, Татьяна неуверенно спустилась по трапу, боясь свалиться здесь же, в коридоре. Почти в бессознательном состоянии добралась до своей каюты и упала на койку. Все кружилось: подволока, палуба, по переборке то в одну, то в другую сторону ползал халат, беспрестанно напоминая о «критической точке».

Все сильней, все яростней удары волн. Судно дрожит, звенит крышка кувшина, что-то дребезжит у изголовья, что-то перекатывается под койкой. Кажется, не выдержит заглушка иллюминатора — кто же это у нее иллюминатор задраил? — хлынет в каюту черная вода, раздавит, задушит.

Это последний, самый последний рейс! Только бы добраться до берега! Только бы благополучно добраться, — сухими, бескровными губами шептала Татьяна. Никогда, ни за что она не пойдет в море. Даже пассажиркой.

Если что случится с «Иртышом», о ней и не вспомнят. Невыносимо лежать в каюте одной.

Нет, это ей не кажется: корпус судна теперь сотрясается гораздо сильней, Нет сил удержаться за деревянную планку, ограждающую изголовье койки, когда резким креном беспомощное твое тело бросает о переборку.

И вдруг — треск. Оглушительный треск и тьма. Неужели «Иртыш» раскололся, океан раздавил судно?

— Спасите! Спасите! — Татьяна бросилась к двери, но она не открывалась. Заклинило!

Волны гнут, перекашивают даже металл.

— Откройте! — Не помня себя, Татьяна колотила кулаком в дверь. Но кто услышит за ревом океана? Все там, наверху. Там шлюпки. Они, те, кто на палубе, спасутся. А здесь… Татьяна зарыдала от острой к себе жалости, от невыносимого ужаса.

И вдруг — веселый голос Виктора:

— Сейчас включат аварийное, аккумуляторное. Через секунду будет свет и в жилых помещениях. Маринка, умоляю, прояви бдительность! Сбереги компот! Воспользуются благоприятной ситуацией и слопают!

Вспыхнул свет.

Поднимаясь, Татьяна ухватилась за дверную ручку — дверь широко распахнулась. Вовсе ее не заклинило, просто с перепугу толкала ее, а открывается дверь внутрь.

С трудом дотащилась до кресла. Тошнота, по-видимому, от пережитого волнения, прошла. Но все еще дрожали ноги, руки и тело какое-то вялое, бескостное.

Надо выйти в кладовую, на камбуз. Оттого, что доктору плохо, у матросов не пропадет аппетит. Придерживаясь за стол, Татьяна поднялась.

— Доктор! Доктор! Татьяна Константиновна!

Она отворила двери и сразу поняла — беда случилась с коком Дзюбой. Он шел по коридору как-то боком, охраняя от толчков о переборки красную, вздувшуюся, видимо, ошпаренную левую руку.

Маринка, бледная, бежала впереди. Увидев Татьяну, она торопливо, сбивчиво заговорила:

— Надо в лазарет. Там дверь закрыта. Возьмите ключи!

— Вот ножницы, разрежь рукав, — сказала ей Татьяна, усадив Дзюбу на койку в лазарете.

— Как меня угораздило с тем бисовым борщом? — сквозь зубы бормотал кок, глядя на свою изувеченную руку.

— Сейчас снимем боль. — Татьяна подошла к шкафчику. Накануне она поставила на вторую полку мазь от ожогов.

— Все будет в порядке. Спермацет — китовый жир, новокаин, дезинфицирующие препараты, — говорила она, осторожно накладывая жировую повязку на багровую, воспаленную кожу.

Дзюба сосредоточенно наблюдал за каждым ее движением, словно не ему, а кому-то другому оказывали медицинскую помощь, и только под скулой непрерывно дрожал мускул.

Маринка стояла рядом и негромко вздыхала.

— Ты иди, иди, дочка, — сказал ей Дзюба. — Сейчас вахта поднимется ужинать.

Но Маринка словно не слышала.

— На полке индивидуальный пакет, — сказала ей Татьяна. — Нитку, нитку потяни. Не слишком туго бинтую? — спросила Дзюбу.

— В самый раз. От, хай йому грец! — воскликнул Дзюба, и круглое лицо его выразило глубокое огорчение. — Беги, дочка, на камбуз. Котлеты высохнут. Плиты я выключил, так ведь еще горячие.

Маринка кивнула.

— Сдвинь в сторону и больше ничего там не трогай! — крикнул ей вдогонку Дзюба и, обращаясь к Татьяне, попросил: — Уж вы мне ту руку покрепче подвяжите, чтобы работать не мешала.

— Какая работа?! Вам нужен покой. Сейчас же ложитесь!

— Нема часу вылеживаться. Хлопцев кто, дядя накормит?

— Вам надо лечь!

Дзюба искоса взглянул на доктора, но промолчал. Спорить считал делом бесполезным. К тому же, если он уляжется, боль вовсе не утихнет.

Татьяна еще не закончила бинтовать руку Дзюбы, как распахнулась дверь и в лазарет втащили Любезнова. Черные его волосы были мокры, мокра рабочая куртка.

— Посмотрите, что там с моей ногой? — возбужденно говорил он.

— Вам очень больно? — Татьяна пыталась стащить с матроса сапог.

— Больно, не больно, мне главное надо знать, как там нога. Кровь что ли в сапоге?

Дзюба вытащил из-за пояса кухонный нож и одним ударом распорол голенище.

— Хорошенькое дело: нога покалечена, — ворчал Любезнов.

Ушиб голени был сильный.

— Сорвалось крепление, не выдержало, — рассказывал он, оглядывая свою ногу. Видимо, совсем успокоился, убедившись, что в сапоге не кровь, а вода.

— Все в порядке, — удовлетворенно произнес Дзюба, наблюдавший за тем, как Татьяна осматривала больного.

— Что значит — в порядке?! Кость переломана. Точно! — воскликнул без особой тревоги Любезнов.

— И кость, вероятно, цела, — проговорила Татьяна.

— Как это вы без рентгена узнали?

— Пусть станет на пятку, — посоветовал Дзюба.

— Ну-ка, Любезнов, попробуйте встать! — Татьяна помогла ему подняться.

Лицо матроса побелело.

— Вот трещина не исключена, — сказала Татьяна.

— Так лечите меня!

Татьяна ответила: лечение сейчас одно — холодом. На ушибленное место надо положить лед.

— Пойду, а то Маринка на камбузе одна, — проговорил Дзюба, видя, что ничего страшного с Любезновым не произошло, кроме того, его раздражало бормотание матроса. — Лед я с Маринкой пришлю.

— Давайте наложим лубки. Нога будет тогда в полном покое.

— Конечно, лубки! — сейчас же согласился Любезнов.

Татьяна достала все необходимое. Только во время сильных толчков она вспоминала о шторме, на секунду в страхе замирала, но сначала был Дзюба, теперь вот надо успокоить Любезнова.

— А в лубках нога не онемеет? — спросил он обеспокоенно. — И как же тогда вы положите холод?

— Ушибленное место оставлю открытым, забинтую выше и ниже.

В эту минуту дверь лазарета растворилась, показался мокрый берет матроса Еременко.

— Как там нога? На месте?

— На месте, — сказала Татьяна.

— Тогда давай кончай сачковать! На палубе делов и делов!

— Вы слышите, доктор?! Это же бездушные люди! Какой я сачок?

— Ему нельзя двигаться, — подтвердила Татьяна. — Лежите, Любезнов, я сейчас вернусь.

Она опять чувствовала тошноту, головокружение. Хоть на несколько минут в свою каюту. Заперла дверь на крючок. Одну минуту, еще хоть одну минуту полежать, пока пройдет это скверное состояние. Только бы там, на палубе, не случилось новой беды.

А теперь надо встать. Непременно надо встать и пойти к Любезнову — но нет сил. Спазмы в желудке, в груди. Когда же кончится этот ужас?! А если штормить будет несколько дней? Что тогда?

Пересилив себя, поднялась. Кто-то осторожно постучал. Татьяна откинула крючок и очутилась лицом к лицу с Виктором. Балансируя, держал он в одной руке тарелку с котлетами, в другой — большой апельсин.

— Татьяна Константиновна, извините. Я знаю, у вас там люди. Но вы не ужинали.

— Не хочу ничего есть! — сказала Татьяна и села в кресло, радуясь отсрочке, тому, что еще несколько минут побудет здесь, возле спасительной койки.

— А я не уйду, пока не поедите, — твердо произнес Виктор. — Когда качка, надо есть. Вам лучше станет.

— Почему вы решили, что мне плохо? — Она хотела спросить весело, непринужденно. Но голос звучал довольно жалко и фальшиво.

Виктор поставил на стол тарелку, мягко сказал:

— Ну кому в шторм хорошо? А вы женщина. — Он положил котлету на ломтик хлеба.

— Нет, нет.

— Знаете, как уговаривают детишек? За папу, за маму, за дядю Витю.

Теперь он был старше, сильнее. Татьяна заставила себя жевать безвкусную, горьковатую котлету.

Никто, никогда не уговаривал ее поесть, не заботился о ней.

Вспомнил ли Николай Степанович хоть раз? Нет, наверно. До нее ли в такой шторм!

Виктор стоял у раскрытых дверей.

— Утихнет шторм, скоро все будет в норме, — негромко говорил ей, очищая апельсин. — На палубе полный порядок. Все закрепили. И прогноз я принял отличный. Выскочим мы скоро из этой свистопляски.

Татьяна подозревала, что насчет шторма Виктор сочиняет, но была благодарна ему за эту ложь, за участие. На мгновение мелькнула мысль: хорошо, если б он всегда так о ней заботился.

— Мне надо идти, Виктор Дмитриевич. В лазарете ждут, — сказала Татьяна. Она действительно чувствовала себя гораздо лучше.

— Вот. Еще витамины. — Он протянул разделенный на дольки апельсин. — Люди домой апельсины возят, а мама мне их с собой в рейс дает.

От кисловатой дольки тошнота пропала.

— У вас очень заботливая мама, — сказала Татьяна, чтобы сделать ему приятное.

— А разве мамы бывают не заботливые?

— Бывают, — покачала головой Татьяна.

— Моя уже старенькая. Я самый младший в семье.

Забавно было бы назвать мамой неизвестную старушку.

— Спасибо вам за внимание, Виктор Дмитриевич. — Татьяна поднялась.

В лазарете похрапывал Любезнов. Пузырь со льдом съехал на палубу. Татьяна подняла его, положила матросу на ногу. Выйти бы наверх, посмотреть, что там. Но, вспомнив, как пляшет перед носом «Иртыша» линия горизонта, как наваливаются пенистые горы, Татьяна решила лучше не ходить. Привалившись к столу и упершись в него руками, она опустила голову на ладони и закрыла глаза.

Так можно сидеть сколько угодно. Она в лазарете. На койке больной. Попозже пойдет, проведает Дзюбу. Ожог тяжелый, обязательно поднимется температура. Но хуже всего, что через день-два они опять подойдут к экватору, и начнется жара. А жара Дзюбе противопоказана. Разве только запереть его в каюте, где есть кондишен, чтобы избежать серьезных осложнений. Хорошо, что прихватила с собой справочники. Как лечить ожоги она знает, а вот практически сталкиваться с этим не приходилось. Хоть бы все прошло благополучно и улегся ветер. И тут ей вспомнились рассказы врача китобойной флотилии. Вот кто знает, что такое шторм! Она там, в спокойном светлом вестибюле здравотдела, беззаботно смеялась, когда коллега рассказывал об операции аппендицита. Двое матросов держали самого доктора, пока он со скальпелем в руке колдовал над привязанным к столу больным. А потом ударом волны так швырнуло, что доктор головой ударился о дверь и вылетел в коридор.

Она смеялась и не совсем верила, что такое могло произойти. Уходя в рейс, почему-то была уверена, что несчастных случаев на «Иртыше» не будет. Первый рейс закончился так благополучно. Думала лишь о Николае Степановиче, ради него шла в море, словно на увеселительную прогулку. Какая беспечность! Непростительная беспечность. А если бы Любезнов повредил не ногу, а удар пришелся бы в грудь, в живот, что сделала бы она, невропатолог, если необходима операция?

— Дайте мне пить, — жалобно произнес Любезнов. — Что это? Вода? Зачем мне вода? Нужно что-либо утоляющее боль, крепкое, для восстановления сил.

Взгляд врача был достаточно красноречив, и Любезнов приподнялся на локте, ожидая, что Татьяна будет его поить. Но та поставила перед ним стакан и вернулась на свое место.

Утром пусть отправляется в свою каюту. Похоже, что этот парень собирается извлечь из своей болезни какие-то блага.

— Со мной произошла производственная травма, — не притрагиваясь к воде, произнес в раздумье Любезнов.

Так и есть. Татьяна рассеянно кивнула. Она его не слушала потому, что думала в эту минуту: на мостике, в машине, на палубе — матросы, механики, мотористы, Марина, Дзюба. И только она была как бы отключена от всех, занятая лишь своей морской болезнью, вот и позволила страху собой овладеть. Наверное, когда Любезнов носился в воде, работал с риском для жизни, не думал об опасности. Но вот понадобилась ее помощь, и она стала такой, как все, и страх пропал.

Любезнов шумно вздохнул и пятерней расчесал свою роскошную шевелюру.

Татьяна улыбнулась. Увидев его на Дерибасовской, патлатого, в голубых штанах, иные, слишком нравственные товарищи скажут, что у этого только рестораны и девочки на уме.

Как им возразить, что этот пестрый мальчик, рискуя каждую минуту оказаться за бортом, вовсе не считал себя героем, а просто делал, как все, свое нелегкое морское дело.

— Какая боль! — Откинув голову на подушку, Любезнов молящим взглядом уставился на Татьяну.

Она подошла, положила руку ему на лоб. Температуры нет. Цвет лица нормальный. С чего бы это ему стало хуже? Что могло случиться с его ушибленной ногой? Внутреннее кровотечение из поврежденной артерии или вены? Приподняла пузырь со льдом, — небольшая ссадина. Еще раз ощупала голень и… почувствовала ладонь Любезнова у себя на локте.

— Ты что, с ума сошел?! — возмутилась она. — Ну-ка, вставай! И марш в каюту, если не умеешь себя вести!

— А нога? Как я на поломанную ногу стану? — попробовал возразить Любезнов.

— Прыгай на одной и держись за переборки. Палку возьми.

— Я нечаянно. Лучше я здесь полежу. Других больных у вас нет.

Некоторое время он лежал спокойно. Но видя, что Татьяна уже не выгоняет его в каюту, снова вздохнул:

— А вы не боитесь, что я простужусь? Дали бы глоток спирта, а то весь я вымок.

— Все вымокли. И всем спирта не хватит. Лежите тихо или…

— Все, все. Уже лежу тихо. А освобождение от вахты вы мне дадите? — Он твердо решил хоть как-то использовать свое положение.

— Хорошо.

Шторм не утихал. Казалось, что к ночи он даже усилился. Татьяна, опустив голову на руки, дремала. Вдруг что-то передали по радио. До ее сознания дошли лишь слова: аварийная партия. Вздрогнула, подняла голову. Любезнов натягивал носок на больную ногу.

— Да вы что?! — воскликнула Татьяна.

— Аврал!

— Пробоина? — в страхе спросила Татьяна.

— Какая там пробоина?! Наверное, опять что-нибудь разбило или оторвало.

— Но ведь у вас сильнейший ушиб!

— Так ведь аврал! — Любезнов выскочил из лазарета.

Татьяна растерянно смотрела на пустую койку. Правду ли он сказал? Мало ли коралловых рифов в Индийском океане. Уж лучше подняться по внутреннему трапу на шлюпочную палубу, куда не достигает зыбь, чем сидеть здесь, замирая при каждом ударе волны.

Держась за переборки, вышла из лазарета.

За бортом ревел океан. Волны крутой, черной стеной вставали перед носом корабля, нависали рваными белыми гривами и с грохотом опрокидывались, ударяя в палубные механизмы. Вода не успевала уходить и при каждом крене с ревом перекатывалась от борта к борту. Казалось, что полузатопленное судно вот-вот скроется под водой, не выдержит напора океана.

Повреждено люковое закрытие — вода с минуты на минуту хлынет в трюм.

Мокрую соленую пыль ветер забивает в горло, в легкие. Когда вода отступает, видны у люков матросы, что-то там крепят.

Впереди в лучах прожектора громоздится черный океан. Свет на палубе возле шлюпок — чего это там возятся? Спускают шлюпку? Но туда не подойти. Палуба мокрая, словно жиром натерта. Боцман надрывается внизу у трюма. Что-то кричит Любезнову. А тот, одной рукой держась за поручни трапа, другой тянет трос. Никто не обращает внимания, что на одной ноге у него сапог, а на другой — лубки.

Будь на ее месте мужчина, его руки пригодились бы сейчас, чтобы заменить того же Любезнова.

Никакой пользы она не принесет, надо хоть пойти навестить Дзюбу. Однако в каюте кока не оказалось. Обнаружила его Татьяна на камбузе, Дзюба объяснил: ночь штормовая, надо хлопцев накормить.

Маринка под его командованием жарила рыбу. И здесь помощь Татьяны не требовалась. Подумала о себе с иронией: бесполезная. Вот Маринка, и та чем-то занята. А для нее, Татьяны, подойти к двери камбуза, из которой разит горелым маслом, уже подвиг.

Она села в лазарете на койку — лечь как-то неудобно — привалилась к переборке. Когда же берег? Хоть какой-нибудь берег! Какой-нибудь порт!

Проснулась она неожиданно и сразу даже не поверила в стоявшую вокруг тишину. Тишина! Только привычный стук машины, приглушенный шум винта. Солнце заливает лазарет. Сколько же она спала? Не разбудили. Пожалели? Неужели кто-нибудь заглядывал в лазарет, видел ее, измученную, в сбившейся белой шапочке, измятом халате? Ведь она точно помнит, что уснула, сидя на койке. А сейчас лежит, укрытая одеялом. Одеяло-то чье? Все одинаковые. Вдруг Любезнова? Может, Маринки? Да нет же. Это ее собственное. Но кто-то принес его из каюты сюда. Виктор! Больше, пожалуй, некому.

Татьяна привела себя в порядок. Как ее встретят после случившегося? Не слепые же люди, видели, в каком она была состоянии.

Она переступила комингс — высокий порог. Вышла в коридор, где встретишь кого угодно, даже капитана. Что знает он о прошлой ночи?

В проеме двери, ведущей на палубу, ослепительно зеленые пологие и ленивые волны. Успокоился океан. Не верится, что так быстро утих.

Неловко получилось, утром она просто обязана была навестить своих больных.

На камбузе вполоборота к плите, оберегая забинтованную руку от жара, стоял Дзюба.

— Вам нельзя, — начала Татьяна и умолкла: не уйдет, пока не накормит экипаж.

— Вот, спасибочко, помощничка дали, — с ехидцей сообщил Дзюба, кивнув на худенького, юркого матроса. — Макароны в холодную воду пытался засыпать.

«Помощничек» хмыкнул. Он сидел прямо на палубе и чистил картошку.

— Везет же некоторым, — вздохнул «помощничек», приостанавливая свою деятельность. — Тольке Любезнову стакан спирта пожаловали.

— С чего бы это? — спросила вбежавшая Маринка.

— От заражения крови. Для профилактики.

— Врет он, ваш Любезнов. Где он, в каюте? — спросила Татьяна, наливая себе из котла суп.

— Как же, в каюте! На корме загорает. Похваляется, что теперь до конца рейса от вахт освобожден.

— Вот загорать ему совсем уж ни к чему, — сказала Татьяна и с удовольствием принялась за суп.

— А ну, кончай травить, давай чисть картошку! — прикрикнул на матроса Дзюба. — И в кого они такие ледащие?! Как заведут на час — на полтора ля-ля-ля да тра-ля-ля, а дело стоит.

— Дело, известно, не волк. — Еременко снова принялся за работу. — Но я человек усердный. Это вы напрасно!

— Такой же усердный у меня до войны поваренком был. Стецьком кликали. Маленький, худенький и дуже усердный. Все умел. Позвали меня в кадры, ухожу, наказываю тому Стецьку: картошки навари, селедки дай. Так нет, он без меня заходился оладьи спекти. — Дзюба хмыкнул, оглядел слушателей.

— Ну и что оладьи? — весело спросила Маринка, не раз, по-видимому, слышавшая этот рассказ.

— Жарит оладьи. Масло горит, шкварчит, а оладьи, ну хоч бы подрумянились. Тут уж на камбуз хлопцы заскакивают: где же твои оладьи?! Стецько отвечает: будут! Все по книге, по-научному делаю. Уж и дым с камбуза валит, как с трубы того крейсера, а бисовы оладьи все белые, не пекутся, и не горят, и ничего им не делается! Уже возле камбуза вся команда стоит, удивляются люди, советы дают. Надоело такое дело боцману. Матросы байдыки бьют, смеются. Дай, думает, спробую, что за оладьи такие. Боже мой, так они с асбестовой муки! Кинулся в кладовую — артелка на тому поганеньком пароходике вместе с боцманской кладовой — точно, возле мешка с асбестом белым притрушено.

— И какие же они на вкус? — хохоча, поинтересовался Еременко.

— Тебе бы один такой в зубы, и целый день тихо будет, — беззлобно огрызнулся Дзюба.

— Так вот чего вы с камбуза уйти боитесь, — тоже смеясь, заметила Татьяна.

— Эге ж, ученый! — кивнул Дзюба. — Говорю утром тому Стецьку: бежи отрубай кусок свинины. Подхватился, побежал. Нема его и нема. Чую — голосят на палубе. Я туда. А тушу кабанчика мы на пеньковом конце через блок на мачту поднимали и от крыс и от тех, кто ласые до сальца. Рефрижераторов не было. Стецько ухватился за трос. Ему бы конец с утки не сбрасывать, и помаленьку травить. Туша и сползла бы на палубу. А он в ходовой конец вцепился, а другой рукой с утки по витку сбрасывает… три, четыре витка. И тут свист, грохот: туша на палубе, а Стецько заместо нее на мачту вспорхнул. — Дзюба помолчал, пережидая, пока стихнет хохот, и заключил: — Ну и верещал хлопец, когда его самого уже сверху потравливали. На утку, кричит, намотайте, а то об палубу цокнете, как того кабанчика!

Вволю нахохотавшись, «помощничек» подмигнул Маринке:

— И в кого они — ля-ля-ля да тра-ля-ля — когда кок у нас такой молчаливый и потравить не умеет.

— От бисова душа! Сами видите, Татьяна Константиновна, никакого почтения до начальства!

— Вижу, вижу, — весело откликнулась Татьяна, лукаво заключила: — А суп «помощничек» варил? Хороший суп, только сюда бы клецок из асбестовой муки добавить.

Татьяна чувствовала себя совсем иначе, чем час назад. Дзюба, по-видимому, для нее рассказывал эти смешные истории. И все другие ведут себя как обычно. Никаких косых взглядов, никаких напоминаний о событиях прошлых суток, словно ничего и не случилось.

Ей бы промолчать, уйти. Но почему-то Татьяна сказала:

— Все были заняты делом, только от меня никакой пользы. Сидела в лазарете.

Маринка приподняла светлые брови, взглянула на нее, словно проверяя: шутит или говорит серьезно.

— Хватало и вам делов, — заметил Дзюба. — И с моей рукой и с Любезнова ногой.

— Ну, сколько я-то помогла, — несколько смутившись, проговорила Татьяна. Нехорошо получилось, будто напрашивалась она на комплимент.

— Сколько требовалось, столько и помогли, — вставил и Еременко свое слово. — А вдруг какой тяжелый случай. Тут и врач.

Татьяна промолчала. Верят так, словно она опытный хирург. Все делают свое дело, умея его делать. Вот и о ней думают — умеет! И доверяют. А она? Получается, что обманывает. Но об этом никто никогда не узнает.

— Пойду посмотрю, как там второй мой больной, — сказала она и, просительно глядя на Дзюбу, добавила: — Заканчивайте скорей тут дела. Нехорошо это. Надо полежать.

— Будет исполнено!

— Не смейтесь, а то вынудите меня обратиться к капитану с доносом, — в тон коку сказала Татьяна.

— Идите! Сами теперь управимся, — проговорила Маринка, подталкивая тонкими руками, огромного, толстого Дзюбу к двери.

— А що, трошки поспать можно, — сказал он, останавливаясь у дверей своей каюты.

Татьяна отправилась на корму.

Любезнов блаженствовал, лежа за бухтами каната на самом солнцепеке. Больная нога была прикрыта газетой.

— Что? В каюту? Какой же тогда смысл болеть?!

— Поймите, вам вредно сейчас лежать на солнце. Вредно нагревать больную ногу.

— Так я ж прикрыл.

Татьяна наклонилась, осмотрела ушиб: опухоли никакой, кость, несомненно, цела, ссадина, кажется, затягивается, и предложила:

— Давайте снимем лубки. Это же одна видимость, а не лубки. Вы отлично ходите.

— Кто вам сказал? — воскликнул Любезнов. — А может, у меня трещина.

— По всей вероятности, ее нет.

— И это требует доказательств. По всей вероятности, значит, не точно, вот и оставим лубки. Скакать я буду на костыле.

— Симулянт вы, Любезнов.

— Нет, я больной и лечусь. Ложитесь-ка, милая докторина, тоже загорать. Солнышко горячее.

Татьяна опешила от его фамильярного тона.

— Вы забываетесь!

— Да, простите. Забылся. Знаете, как в песне: «Ведь леди вы, а я простой матрос, — промурлыкал Любезнов, — не капитан…»

— Грубиян! — Она резко поднялась и ушла. Насчет капитана этот нахал ляпнул наугад или о чем-то догадывается? Что-то подсмотрел? Перехватил какой-то ее взгляд, иначе и не держался бы так. Пусть! В конце концов, какое это имеет значение? Что ей до Любезнова. Кончится рейс и — будьте здоровы, мальчики!

Надо только довести до определенной точки свои отношения с Николаем. А то слишком уж затянулась официальная часть. Воспользоваться первым же предлогом, напомнить вечер в Новороссийске, напомнить, что существует здесь, рядом, другая Татьяна, а не только та, что ходит по судну в белом халате.

Глава 14

— А почему вы знаете, что заяц принес это яблоко мне, Ленаванна?

— Видела, как шел за тобой.

— Правильно! — обрадованно воскликнул Гена. Может, он и подозревал, что с зайцами не все ладно, но в пять лет не обязательно убеждать себя, что они не бегают вокруг детского сада. Поэтому Гена, уходя домой, задерживался у калитки, и Ленаванна часто оказывалась где-нибудь поблизости. Хорошо, если б Ленаванна взяла его к себе насовсем. Дома плохо, потому что принесли откуда-то крикуху Зойку. В группе у них две Зойки, а Ленаванна все равно любит его больше всех.

— А почему они меня теперь не любят? — Гена требовал немедленного ответа.

До самого дома Ленаванна убеждала его в том, что мама с папой относятся к нему, как к взрослому умному мальчику. Малыш даже повеселел. Легко озлобить ребенка, когда в семье появляется брат или сестра. Старшего не замечают. «Не любят», — решает он. И меняется спокойный, добрый мальчик на глазах. Меняется человек. Пусть маленький, но уже со своим характером, со своими горестями, радостями, сомнениями. Как же оставить его в такую минуту? Кто-то должен восстановить светлый, яркий мир, кто-то должен поддержать, объяснить. Ведь маленькому, помимо всего, очень нужно знать, что кто-то его «всегда любит».

Много их таких, которых она «всегда любит». Прибегают иной раз из школы, радостные, с первой пятеркой и расстроенные, с первой двойкой. Прибегают, когда привычный мир снова качнется и кому-то надо все рассказать, доверить. Большей частью папы и мамы об этом не знают. И не обязательно им знать. Не пойдет она за спиной у ребят обсуждать с папами и мамами доверенные ей секреты. Она прежде всего друг этим маленьким человечкам.

— Ну, вот и пришли! Одной идти скучно, а ты меня немного проводил. Спасибо.

На несколько секунд Елена Ивановна задержалась, глядя, как малыш помчался к своему подъезду.

Что бы она делала без своих ребят? Без своей хлопотливой работы? И в конечном счете бог с ними, с неприятностями, которые сочинили для нее все эти комиссии. Ерунда по сравнению с тем теплом и радостью, которые она здесь получает.

Елена Ивановна взглянула на часы и заторопилась. Надо еще успеть на дежурство в домохозяйстве. Кто-нибудь ее уже ждет.

А потом домой. Должна же быть, наконец, радиограмма от Коли. Сообщила ему, что сын работает. Не ответил. Неужели мальчик ему настолько безразличен?

Переменился Николай. Чем объяснить, как объяснить? Уверять себя — все только кажется? Прежде ведь не казалось.

В домохозяйстве, как обычно в Красном уголке, сидят старушки, ждут, вдруг какое-либо собрание, а пока обсуждают свои животрепещущие дела: внуки, зятья, невестки. Пьяненький к концу дня дядя Харитон объясняет девушке-технику: в пятой квартире всегда краны скручивают, только и бегай туда, вот ежели бы эту коммуналку оштрафовать! Управляющий кричит в телефонную трубку: мы, что ли, шифер покололи, мы телеантенны ставили? За счет ателье отнесем! Очередь возле паспортистки.

Елена Ивановна села в углу за стол, взяла книгу учета. Вчера и третьего дня ни одной жалобы, может, и сегодня никто не придет. С тех пор, как не без помощи депутатов выгнали пьяницу и жулика управхоза, а его место занял майор-отставник, работа налаживается, хотя фонды те же и материалов не прибавилось.

Постепенно шум утихал. Люди разошлись. Только в соседней комнате слышалось щелканье арифмометра да негромкое воркованье старушек в Красном уголке. Елена Ивановна писала новогодние поздравления своим «девочкам» — воспитательницам, придумывая смешные тексты.

— Мы не помешаем?

Она подняла голову. В комнату вошла супружеская пара — высокий плечистый моряк с седой головой и румяным моложавым лицом и, под стать ему, крупная белолицая женщина.

Елена Ивановна помнила ее — приходила, подавала заявление в депутатский совет, жаловалась: крыша протекает.

— Вы ко мне, товарищ…

— Колосова, — подсказала посетительница и села. — Лично к вам.

— Опять потолок? — Елена Ивановна предложила стул Колосову.

— Нет, нет! Потолок в полном порядке, спасибо, — улыбнулась женщина и взглянула на мужа. — Мы пришли посоветоваться. Что же ты молчишь, Даня?

— Слушаю. — Елена Ивановна тоже взглянула на Колосова.

Тот только скорбно сдвинул брови, продолжая сосредоточенно разглядывать «краба» на своей фуражке.

— Вот так всегда! Слова из него не вытянешь, — в сердцах сказала жена. — Выгнали с работы. Двадцать два рейса он сделал в Антарктику, и выгнали.

— Не выгнали, а просто освободили, — негромко поправил Колосов и улыбнулся. Улыбнулся, словно извиняясь за свой приход и за то, что с ним так поступили.

— Не взяли в рейс. Вот уже четыре месяца дома сидит.

— Пять, — поправил жену Колосов.

— Это все твой расчудесный Реутов! Нужен ему такой старший помощник на китобазе! Подхалимничать, как другие, не умеешь, начальству угодить.

— Я ведь просил… — резко остановил жену Колосов и поднялся.

Та тоже встала, взяла его за плечи, переменила тон:

— Не буду, Даня, не буду, — и усадила на стул. Видно, только по ее настоянию и пришли сюда.

— Вы обращались с жалобой? Простите, ваше имя?

— Тимофеевич. Даниил Тимофеевич.. Обращался в районные инстанции. Говорят, вы номенклатурный работник. Словом, не в их компетенции.

— Какая же все-таки причина увольнения? — спросила Елена Ивановна.

— Так ведь не уволили! И в рейс не взяли, и не уволили. Оставили в состоянии невесомости. Даня, но и ты обещал! Обещал все сказать. Уже пять месяцев собираешься. Заговори наконец! — взмолилась Колосова.

— Причина освобождения — некачественный ремонт китобазы. А конкретно — неотремонтированный кафердам, — сообщил Колосов.

— Кафердам?! Придирка! Даю вам слово. Все это придирки! — горячо воскликнула Колосова.

— А все же что это такое, этот самый кафер? — спросила Елена Ивановна.

Теперь Колосова уже не нужно было вынуждать к разговору. Он взял листок бумаги, начертил китобазу, объяснил. Вот здесь находится кафердам — отсек между жироваркой и танком. На заводе во время ремонта надо было оббить ржавчину, покрасить.

Нельзя сказать, чтобы после этих объяснений у Елены Ивановны сложилось четкое представление о ремонте злополучного кафердама, но казалось, что такой человек, как Колосов, не пришел бы с жалобой, если б чувствовал себя виноватым.

Условились встретиться через несколько дней и решить, как действовать дальше. На эту встречу надо обязательно пригласить Ваню Осадчего. О нем Елена Ивановна подумала еще в самом начале беседы. Уж он-то, служивший в военно-морском флоте, в точности разберется в кафердамах. Да и вообще вдвоем легче заниматься проверкой, легче объясняться с начальством.

Можно, конечно, записав жалобу в журнал, официально привлечь к проверке кого-либо из депутатского совета при домохозяйстве. Но здесь в большинстве служащие, да и нет ни одного такого энергичного и резкого, как Осадчий.

Нелегкое предстоит дело. Очень нелегкое. О том, чтобы на правах знакомой позвонить или даже зайти к Реутову, не может быть и речи. Для нее, человека несведущего в морском деле, он найдет достаточно веские доказательства своей правоты.

А если супруги Колосовы чего-либо недоговаривают? Нет, нет. И он, и она искренни.

Размышляя о том, с чего начать проверку, Елена Ивановна, как обычно, заглянула в ящик для писем. Пуст. Но в замочной скважине записка:

«Зайдите! Для вас кое-что есть. Женя».

Елена Ивановна позвонила к соседке. Та вручила ей бандероль. Бандероль от Васи!

Вернулась к себе, гадая, что может быть в небольшом плотном пакете.

Блузка. Белая скромная блузка с английским воротником и перламутровыми пуговицами. Подарок сына. На первые трудовые деньги.

Сидела, прижав к лицу кофточку, сохранившую, как все новые вещи, специфический запах фабрики. Сидела счастливая, в состоянии умиротворенной радости. Все-все она простила сыну за эти минуты. И, наверное, не придется уже никогда и ничего прощать, потому что не может быть плохим человек, который в первый, такой важный для него день, вспомнил о матери.

Вася прислал блузку, потому что мать носила такую же. Еще до знакомства с Николаем. У нее была одна белая кофточка и для работы и на выход. Вечером стирала, крахмалила и утром надевала свежую, без единой складки. «Ты в ней самая красивая…» — сказал когда-то Вася.

А может быть, вспомнив о детстве, о тех трудных, но счастливых днях, хотел сказать сын: ты, мама, еще сможешь к ним вернуться, если все здесь, в этом доме, пойдет и дальше так, как теперь.

Глава 15

Стоит лишь слегка повернуть голову, и она увидит темную жесткую прядь, упавшую на крутой лоб капитана, твердую, линию подбородка и резко очерченных губ. Но она сдерживала себя. Все вокруг увлечены происходящим на экране, но ведь и ненароком можно перехватить взгляд. Она и Николай сидят рядом. Обычно, когда Татьяна вечером выходила на палубу, места подле капитана были уже заняты. А сегодня вызвали старшего помощника, и он уступил ей свой шезлонг. Хорошо, что немного задержалась, а то бы пришлось сесть возле Виктора, который всегда «держал» для нее место.

Да, все получилось как нельзя лучше. И Николай Степанович слишком уж внимательно смотрит на экран.

Еле заметно Татьяна коснулась плечом его плеча. Не почувствовал? Нет, притворяется или думает, что у нее вышло случайно. Оба увлечены погоней.

Несколько минут переждать… Она снова наклоняется, чтобы лучше разглядеть, что происходит на экране.

Он вздрогнул, повернул к ней голову. Глаза их встретились. Его взгляд скользнул по ее щеке, задержался на полуоткрытых губах. И Татьяне показалось, что этим взглядом он ответил: думаю о тебе.

Она чувствовала тепло его руки. Что происходило там, на ярко освещенном полотне, ни он, ни она не видели. Каждый из них чего-то еще ждал.

Погас экран. Николай Степанович едва успел отнять свою руку, как вспыхнул свет. Татьяна медленно встала, направилась к выходу. Ждала, что каким-нибудь вопросом он остановит. Но капитан остался сидеть в своем кресле и заговорил со старшим механиком.

Татьяна вошла в коридор. Громко переговариваясь, моряки расходились по каютам. Она открыла дверь в лазарет. Должен же Николай найти какой-либо предлог, зайти или хоть бы позвонить сюда.

А дальше? Всегда ждать, искать с ним встреч, ревниво ловить взгляд, который он украдкой бросит на часы, ссориться, мириться и опять ждать. Ведь он даже сейчас более сдержан, более уравновешен, чем она.

Но она перешла тот рубеж, за которым уже смешно и глупо играть в «официальность». На столе телефон. Набрать номер, услышать его голос. Говорить она ничего не будет. Только услышать его басовитое: да, да?

Легкий стук, и дверь в лазарет открылась. Виктор неуверенно перешагнул комингс.

Она молча поднялась. За спиной Виктора, в коридоре, кажется мелькнула белая куртка Дзюбы. Нет, показалось.

Совсем близко от ее лица, в полутьме, его лицо, растерянные счастливые глаза…

— Ты кому-нибудь сказал, что идешь ко мне?

— Важно ли это, Танюша?!

— С ума сошел! — прошептала она.

— Да, да, сошел с ума!

— Если ты не хочешь, чтобы меня перестали уважать…

— Танюша, милая.

— Тише. Мы еще обо всем поговорим. — Сейчас она не могла заставить себя даже улыбнуться. — Дай честное слово, что все останется как прежде. Так надо.

— Почему? Кому это надо? — спросил он.

— Я уже сказала, чтобы никто не посмел о нас плохо подумать.

— Разве так важно, что скажут?! Важно самим знать.

— Я тебя прошу! — Произнести эти слова ей удалось мягко, ласково.

— Если ты просишь…

Она закрыла ему рот ладонью. И он поцеловал ладонь.

— А сейчас я выйду..

По коридору, как назло, разгуливал Любезнов. Сердце Татьяны замерло. Только его здесь не хватало! Неужели видел Виктора?

— Вы меня ждете? — подавляя волнение, равнодушно спросила она.

— Я думал, вы еще на палубе обсуждаете шедевр киноискусства, — сказал Любезнов, устремляясь за ней. Она шла быстро, чтобы увести его подальше от лазарета.

— Что-нибудь случилось?

— Нога распухла.

— То есть, как? — Только теперь она заметила воспаленные глаза, тяжелое дыхание Любезнова.

— Распухла — и все. Болит, проклятая.

— Идите к себе в каюту и ложитесь. Вам нельзя двигаться. Я сейчас приду, осмотрю, — сказала Татьяна. Кажется, Любезнов ничего не заподозрил. А если б не он, если б вдруг кто-либо из штурманов или механиков почувствовал себя плохо? Стояли бы у закрытых дверей лазарета. Ее бы искали по всему судну.

Вернувшись в лазарет, она стала доставать медикаменты. Кажется, взяла все необходимое. Любезнову прежде всего надо лечь, а не бегать по трапам из каюты в каюту, в лазарет. А может, ей только показалось, что у него жар. Захотелось еще «посачковать», вот и вспомнил о своем ушибе.

Любезнов был в каюте один, его сосед, очевидно, стоял вахту.

— Так что у вас с ногой? — строго спросила Татьяна.

— Вы уже на меня не сердитесь? — улыбнулся матрос.

— Сержусь. Вы считаете, если женщина одинока, то можно нести всякую околесицу?

— Одинокая, несчастная, некрасивая, неудачница… — досказал, смеясь, Любезнов. — Комплекс неполноценности?

— А у вас какой комплекс? — стараясь сохранить все то же строгое выражение лица, спросила Татьяна.

— Полноценности! У меня все есть: жена, дети, долги, болезни, — словом все!

— Хватит зубоскалить, — рассмеялась Татьяна, — показывайте ваши болезни.

Но при одном взгляде на ногу матроса нахмурилась. Небольшая ссадина разранилась, голень опухла, покраснела. Синими жгутами вздулись вены. Зачем он ходил в таком состоянии?

— Думал, пройдет, — сказал Любезнов. — Да и не была она такой. Утром, правда, уже хорошо побаливала. Стал сейчас раздеваться и увидел.

— Надо же было прийти, — сердито проговорила Татьяна, ощупывая затвердевшие мышцы. Она беспокоилась о другом своем больном — Дзюбе, а у того все в порядке. Видимо, организм как-то приспособился к ожогам. Да и сам Дзюба не хуже ее знал, как лечиться. О Любезнове же она и не думала. И вот… Тяжелый случай. Мази, компрессы, что еще предпринять? Да, главное — антибиотики. Побольше антибиотиков. Сам по себе ушиб не мог дать такого резкого нарастания тревожных признаков, такого ухудшения.

Оставлять здесь Любезнова нельзя. Надо переводить в лазарет. То каюта, то лазарет. Действительно, проявила внимание!

— Не думала, что ваша нога в таком плачевном состоянии.

— Значит, неважные мои дела?

— Будем лечиться. Вам когда-нибудь стрептомицин кололи?

— Я никогда не болел.

Придется делать пробу. Опять уйдет время. А в таком состоянии важны каждые полчаса.

Все ухарство Любезнова как рукой сняло. Думал «милая докторина» успокоит, а она сама разволновалась.

Через час ему стало совсем плохо. Несмотря на введенные антибиотики, температура поднялась до сорока. Больной впал в бессознательное состояние, что-то бормотал. А Татьяна, сидя рядом с ним, листала справочник по хирургии. Острый тромбофлебит? Но он не дал бы такой высокой температуры. Остеомиелит? Тоже слишком бурное развитие. А если нужна будет ампутация? Кто это сделает? Только в порту, в больнице. Капитану она уже сообщила о тяжелом состоянии матроса. Если б они находились в Красном море или где-либо в северных широтах, легче было бы связаться по радиотелефону, попросить консультацию. Но ведь оперировать все равно невозможно.

Татьяна наклонилась к больному. Поправила на лбу пузырь со льдом, пощупала пульс. Никогда она еще не наблюдала такого частого прерывистого пульса.

Побежать к капитану. Пусть что-то делает, может, в какой-нибудь порт зайдет.

— Галя… Пить… Пить, Галя.

Он уже не раз звал жену. То выкрикнет, то невнятно пробормочет ее имя.

Позвонила по телефону Маринке. Не оставишь его одного. Та прибежала через несколько минут. Увидев Любезного, бросилась к нему.

— Боже мой, Толечка! Что же это с тобой?

— Посиди с ним, пока я схожу к капитану.

— А что делать? Надо что-то делать. Как же я не догадалась?! Он сегодня ничего есть не хотел, — причитала Маринка.

Капитан был на мостике и, выслушав Татьяну, вызвал начальника рации. Надо попробовать связаться с радиоцентром. Через него дозвониться в больницу моряков.

— В любую больницу, — сказала Татьяна.

Виктор посмотрел на нее.

— Трудно в это время. Но постараюсь. — На переносице незнакомая ей суровая складка.

— Жизнь человека от этого зависит!

— Понимаю.

— Через какое-либо наше судно попробуйте, — посоветовал капитан.

— Все понял. — Виктор скрылся в проеме дверей.

— Свяжется! С самим господом богом свяжется, — сказал Пал Палыч. — Таких радистов, как он, на Черном море раз, два и обчелся!

— Широты тут неблагоприятные. Суда редко встречаются, — пробубнил капитан, направляясь в штурманскую рубку.

Татьяна пошла за ним.

— Лучше бы в какой-нибудь порт, — умоляюще сказала она.

— Ну сами посмотрите на карту. Южная оконечность Африки. Где тут порты? До ближайшего сутки ходу.

— Ужасно! — Татьяна схватилась за голову.

— Но ведь только сутки. Ничего за это время не случится? — спросил капитан. Только теперь, в освещенной рубке, по выражению лица Татьяны, по ее отчаянному возгласу он понял, что положение Любезнова действительно очень тяжелое.

— Целые сутки?! Слишком долго! — прошептала Татьяна. — Скажите Виктору Дмитриевичу, пусть узнает, может, на каком-нибудь судне есть хирург. Должен же где-то быть хирург?

— Хорошо, хорошо! Успокойтесь. Он сделает все, что нужно. Подождите, пока выйдет на связь.

— Я не могу надолго оставлять больного.

— Так напишите все, что нужно. Виктор Дмитриевич передаст радиограмму. Если будет радиотелефонная связь, вызовем. Идите ко мне в каюту и пишите.

На листке бумаги Татьяна изложила симптомы болезни, свои наблюдения. В радиорубке молча положила исписанный листок на стол. Напряженный сидел Виктор у передатчиков и только кивнул.

Теперь хоть есть какая-то надежда связаться с судном, с берегом. Что-то уже делается.

Однако, когда Татьяна вошла в лазарет, чувство некоторого облегчения мгновенно улетучилось. Над больным стоял Дзюба и рассматривал вздувшуюся ногу Любезнова. Без всякого вступления он сказал:

— Резать надо — загнется хлопец.

— То есть, как? — машинально спросила Татьяна, глядя на посиневшие губы матроса, на желтизну у висков. — Ампутировать?

— Вот тут разрежь, — указывая чуть повыше раны, твердо проговорил Дзюба, словно он этим всю жизнь только и занимался.

— А если сепсис? — Она сказала первое, что пришло в голову. Не объяснять же Дзюбе насчет тромбофлебита, остеомиелита и всяких иных подозрений.

— Он уже есть, тот сепсис. Не стойте, не тратьте время, Татьяна Константиновна, доходит хлопец.

— Может, по радио свяжутся. А то вдруг навредишь.

— Некуда уже вредить.

Маринка схватила ее дрожащими руками за плечи:

— Спасите же Толика! Умрет он!

— Перестань! — хмуро сказала Татьяна. Дзюба прав. Медлить нельзя. Ну, а если она решится на оперативное вмешательство и потом — летальный исход?

— Выйди на минутку, дочка, — вдруг обратился к Маринке Дзюба и подтолкнул ее к двери.

Когда он вернулся к койке, круглое, добродушное лицо его было неузнаваемым. Тяжело раздувались толстые ноздри широкого приплюснутого носа, небольшие глазки свирепо уставились на Татьяну.

Она непроизвольно сделала шаг назад.

— Тебе тут що, круиз?! Обжиматься с хлопцами пришла? — Он больно стиснул ей плечо. — Бери ножа! И не финти! Я тебе не Витька!

— Вы с ума сошли! Как вы смеете?! — крикнула Татьяна.

— Бери ножа! Учили тебя, так дело делай. Не было бы тебя, так сами б впорались. Дочка! — крикнул в коридор Дзюба. — Иди, дивчинка, допоможи!

Татьяна мыла руки.

— Спирт, Татьяна Константиновна, давайте, — сказал Дзюба.

— Надо йод. Вон, Маринка, на полке. Инструменты, — каким-то не своим, Гортанным голосом сказала Татьяна.

— Ну и добре. И инструменты, все готово, — продолжал Дзюба. — У нас в лесу, это когда партизанили, товарищ Степан ножовкой, что по металлу, ногу Ваньке Лихачеву геть отшматовал. И спас хлопца! По сей час малярит. И не скажешь, что дядька на протезе. Простыней чистых принести?

— В ящике есть стерильные. — Татьяна почувствовала себя спокойнее оттого, что Дзюба был здесь. Его окрик и напугал, и отрезвил ее. С облегчением подчинялась она воле сильного, опытного и решительного человека.

— Вот тут бы надрез сделать. Крови поменьше будет, — тоном профессора произнес Дзюба.

Татьяна удивленно взглянула на него.

— Ну що?! Я у товарища Степана операционной сестрой, чи то братом состоял. Не боюсь кровищи, вот и взяли. Ну, с богом!

Все еще стояла со скальпелем Татьяна. Только бы не дрогнула рука, не повредить нерв. Задержав дыхание, сделала ровный, глубокий надрез.

Любезнов едва шевельнулся — не чувствовал боли, не слышал того, что говорят.

Дзюба подхватил тампоны, умело подал Татьяне, негромко посоветовал:

— Давай еще надрез. Повыше.

Татьяна стала чистить раны. Уверенность Дзюбы будто передалась ей. Как бы она без него обошлась? Дзюба завладел ее волей, ее сознанием, словно загипнотизировал.

— Маринка, носа вытри да разыщи санитарный паспорт Любезнова. — И, обращаясь к Татьяне, Дзюба добавил: — Хай глянет, какая у него группа крови.

— Конечно, конечно, — поспешно согласилась Татьяна, досадуя на себя, что не догадалась сама об этом распорядиться. Она наклонилась, разведя руки в стороны, послушала сердце.

Все те же частые прерывистые удары. Может, придется переливать Любезнову кровь. Вспомнилось, как поучала она кока насчет санитарии, с каким апломбом внушала ему элементарные вещи. И ни разу он не прервал ее, спокойно выслушивал разъяснения о вреде микробов и пользе чистых тарелок.

— Сделаем еще последний небольшой надрез, — сказала она. Раны очистились, несильно кровоточили, но закрывать их нельзя, надо сделать дренаж.

— Прокладочку, — пояснил Маринке Дзюба.

— Какие еще прокладки? — едва слышно пробормотал Любезнов.

— Очухался! — обрадовался Дзюба.

— Толечка! Тебе лучше? — Маринка склонилась над матросом.

Он не ответил.

— Опять в беспамятстве, — прошептала девушка.

— Сейчас закончим. — Татьяна старалась говорить спокойно.

Неожиданно в лазарет вошел капитан.

— Нельзя! Нельзя сюда! — крикнула она.

Николай Степанович отступил, прикрыл за собой дверь. Он спустился взглянуть на матроса, а главное, сказать, что Виктор Дмитриевич связался с «Россией». Если «Иртыш» изменит курс, то завтра в море они встретятся. На «России» хирург.

Все это капитан объяснил через полуоткрытую дверь. Татьяна ответила, что хотела бы поговорить по радиотелефону с «Россией».

— Это Виктор Дмитриевич непременно организует, — сказал капитан.

Глава 16

В вестибюле толпились «морячки». Оживленные, нарядные, они собирались здесь получать переведенные мужьями деньги, узнавать последние новости.

Зарплату выдавали каждой группе судов в определенный день, поэтому у окошечка кассы встречались почти все жены моряков с «Иртыша».

Елене Ивановне обычно переводили деньги на сберкассу. Но, уходя в рейс, Николай Степанович, по-видимому, забыл взять с собой номер сберкнижки. Узнав, что перевода нет, Елена Ивановна не очень огорчилась. Раз в месяц не так уж трудно сходить в бухгалтерию, тем более, что там женщины скажут не только, в какой советский порт придет судно, но и куда будет следующий рейс. Сведения эти большей частью бывали верны.

В этот раз Елена Ивановна выслушала информацию о том, что корпус «Иртыша» сильно оброс. В южных морях суда всегда обрастают «бородой», поэтому по приходе в Союз судно поставят в док. Узнала она также и о заражении крови у Любезнова. После операции жизнь матроса уже вне опасности. Зашел разговор и о «врачихе Танечке».

— Чего, собственно, она в рейс пошла? — удивлялась жена боцмана. — В больнице ведь работала.

— Не будь ее, Любезнову не дожить бы до порта, — сказала жена второго механика. Она пришла, видно, прямо из школы, потому что сумка ее была набита тетрадями.

— Не было бы ее, был бы другой врач, — запальчиво воскликнула первая.

Елена Ивановна улыбнулась ее горячности. Впрочем, и судить строго жену боцмана нельзя. Уходит муж в долгий рейс. День и ночь только палуба, каюта, некуда пойти. Вот и боится, как бы он за Танечкой не стал ухаживать.

— Мне говорили, что докторша… — Женщина оглянулась по сторонам и, увидев жену капитана, запнулась, но тут же воскликнула: — Здравствуйте, Елена Ивановна! Что же вы там в хвост стали!

Женщины расступились, приглашая жену капитана пройти к окошечку кассы.

— Ярошенко. Теплоход «Иртыш», — сказала Елена Ивановна.

— Знаю, знаю. Но вашу фамилию я что-то не встречала. Сейчас проверю. — Кассир полистала списки, куда-то позвонила. — Нет, капитан Терехов доверенности не присылал.

— Спасибо. — Елена Ивановна торопливо попрощалась с женщинами. И то, что никто из них ни словом не обмолвился по поводу забывчивости капитана, усилило охватившее ее чувство неловкости. Если б она предвидела нечто подобное, то, конечно, не пришла бы сюда. В крайнем случае, позвонила бы в бухгалтерию. Но ей и в голову не приходило, что муж третий месяц забывает переводить деньги. Теперь она дома одна. Ее заработка вполне хватает на жизнь. Но ведь надо было как-то предупредить.

Женщины, вероятно, молчали только до тех пор, пока за ней не затворилась дверь. А теперь обсуждают странное поведение капитана. Зачем нужно было ставить ее в столь глупое положение?! И вообще, что все это значит? Забывчивость? Ну, нет. Кассовый помощник не раз напомнит. А радиограммы? Почему он и радиограммы «забывает» посылать? Тут что-то другое. Но что? Не она первая, не она последняя задает себе этот вопрос. И не находит ответа. А если найдет? Уехать? Куда? К сыну? Взрослый хлопец захотел самостоятельности. Сам ушел из-под опеки, чего ж ему мешать?

Пусть все остается по-прежнему. Внешне. Но, может, причина совсем в другом. Разве не случается: думаешь одно, сомневаешься, загадываешь, а на деле, в жизни, все куда проще.

Еще издали она увидела высокую меховую шапку Осадчего и обрадовалась.

— Думала, вам не удастся отпроситься, — сказала здороваясь.

— Я взял выходной. Еще три дня отгула в запасе. Станок сдавали, так вовсе не вылезали из цеха. — Осадчий улыбнулся.

— Отчего же вы меня в вестибюле не подождали?

— Да я с удовольствием прогулялся по Дерибасовской. Вот, самосвал сыну купил. Кстати, по вашей просьбе заходил к Колосову. Оказывается, он был командиром боевого корабля «Земляк». Я слышал об этом корабле. Десанты на Малую Землю. Знаете, что такое Малая Земля?

— Да. Под Новороссийском. Моряки в тылу врага высадились на нее.

— Так вот, девятнадцать рейсов. Каждую ночь он подвозил десантникам боезапас, подкрепление, забирал раненых… Рассказывал, как ставил дымовую завесу, как выползал носом на берег, чтобы людей успеть взять. Вот где мастерство! Вот где талант! Девятнадцать рейсов! Я сам видел у него плакат тех лет: Колосов — командир и экипаж, все такие молодые. И подпись под их фотографиями: «Следуйте примеру героического экипажа».

— Он мне об этом не говорил.

— И мне не хотел рассказывать. Жена плакат показала. — Осадчий открыл дверь управления флотилии, пропустил Елену Ивановну вперед. — Ну что, будем действовать, как запрограммировано?

— Да. Сначала в кадры.

Начальник отдела Афонин о Колосове сказал:

— Давно бы следовало послать Даниилу Тимофеевичу его трудовую книжку, уволить приказом, раз не по вкусу ему предложенная на берегу работа. — Он некоторое время помолчал, сосредоточенно глядя на пухлую папку, лежавшую перед ним, потом решительным движением белой холеной руки сдвинул ее в сторону и продолжал говорить о том, что с рейса старшего помощника сняли правильно. Штурмана на него жалуются. Нет, фамилий их припомнить Афонин не может. А главное — кафердам. База стояла в ремонте. Приехала комиссия, обнаружила ржавчину в кафердаме, кницу на палубе. Сгноил помощник китобазу. Неумелая эксплуатация. Безответственность во время ремонта.

И в заключение:

— Я придержал его трудовую книжку и с увольнением решил пока подождать. Но вы со своей стороны убедите Колосова, что нельзя же столько времени ходить без дела.

— Простите, вы моряк? Плавали? — вежливо осведомился Осадчий.

— Вообще-то… Нет, не плавал. Мы предложили Колосову прекрасную работу, — после некоторой паузы проговорил Афонин. — Пойдет начальником навигационной камеры, с моряками будет общаться.

— А с морем? — задал второй и последний вопрос Осадчий, поднявшись со стула.

— И с морем. В порту будет работать!

Держа шапку в руках, Осадчий молча поклонился.

— Если вас еще что-либо интересует, то я с удовольствием. Все, что от меня зависит. — Афонин вышел из-за стола, проводил посетителей до дверей своего кабинета.

Очутившись в коридоре, Елена Ивановна вопросительно взглянула на Осадчего. Миролюбивый, благожелательный тон, каким Афонин говорил о Колосове, несколько ее обескуражил.

— Чепуха этот кафердам, — отвечая на ее взгляд, твердо проговорил Осадчий. — Да что, из-за ржавчины судно утонуло бы? Пошли в отдел мореплавания.

— Сейчас?

— А чего тянуть? Проверим по пунктам все обвинения. Вот тут я их записал. — Осадчий похлопал рукой по карману, из которого торчала черная обложка блокнота. — Проверим и тогда уже к начальству.

— Пойдем и в другие отделы, — согласилась Елена Ивановна.

Не более десяти минут пробыли они в отделе мореплавания. Осадчий записал отзывы капитанов-наставников:

«Отличный штурман, прекрасно знающий свое дело. Работает безаварийно. Составленный по прибытии из рейса акт свидетельствует о хорошо поставленной штурманской и радиослужбе».

Вместе с Еленой Ивановной и Осадчим в коридор вышел молодой моряк, не принимавший участия в разговоре, но внимательно прислушивавшийся к отзывам капитанов. Попросив у Осадчего спички, он явно намеревался завязать разговор.

— Может, мои сигареты возьмете, они покрепче, — пришел ему на помощь Осадчий, протягивая пачку.

Моряк поблагодарил и, закурив, сказал:

— Вы о Колосове говорили. Я плавал с ним. Хороший он, душевный человек. Никогда своих подчиненных в обиду не даст, хотя сам требует службу на всю катушку. И откровенный. Что думает, то и скажет начальству прямо в глаза. Вот и нажил себе неприятностей. Уж вы, пожалуйста, разберитесь.

Елена Ивановна подумала, что, может, и впрямь у старшего помощника произошел с кем-либо из начальства конфликт. Припомнился весь разговор с Афониным. Пожалуй, тот говорил не очень убежденно, словно пересказывал чужие мысли. Очевидно, и Осадчий обратил на это внимание. Вообще была у него на все своя точка зрения, поколебать которую не так-то просто.

— Ну, а теперь займемся кафердамом, — сказал Осадчий, распрощавшись со штурманом и направляясь дальше по коридору.

Елена Ивановна дивилась, как быстро он и здесь нашел общий язык с инженерами, работавшими в отделе. Ему сразу же отыскивали нужные папки с приказами, актами. Елена Ивановна добросовестно переписывала все необходимое.

С заместителем начальника отдела Осадчий был уже на «ты».

— Пожалуйста, Валерий, разыщи ремонтную ведомость. — Осадчий, улыбнувшись, заметил, обращаясь к Елене Ивановне: — Валерий Николаевич, оказывается, тоже на Балтике отслужил.

— Так ведь я сразу припомнил, где тебя видел, — сказал Валерий Николаевич. — Вот вам, товарищи, ведомость.

— Кафердам в нее занесен? — спросил Осадчий.

— Естественно. Ищи пункт пятнадцатый, двадцатый. Вначале самые важные работы перечислены.

Осадчий просмотрел список.

— Вот. Пункт двадцать второй. Видите, Елена Ивановна? Ведомость составлена Колосовым, и вот он — кафердам. Кажется, завод не очень торопился выполнять эту работу? — обратился Осадчий к Валерию Николаевичу.

Ответил инженер, сидевший за соседним столом:

— Пришлось потом дополнительно наряд выписывать.

— Работа трудоемкая, а оплата низкая. Так? — листая бумаги, спросил Осадчий.

— Естественно. К тому же там теснота, работать неудобно. Вот и стараются от нее отпихнуться, — подтвердил Валерий Николаевич.

Осадчий прочитал еще один документ и, с усмешкой буркнув:

— Занятно, — передал его Елене Ивановне.

— Именно! — кивнул Валерий Николаевич. — Даже очень занятно. Но начальству виднее.

Все головы повернулись к ним. Елене Ивановне было ясно, что равнодушных в отделе нет. И не один Валерий Николаевич заинтересован в тщательном расследовании дела Колосова.

И еще один документ переписала Елена Ивановна — о премировании за хорошую работу экипажа китобазы, в том числе и Колосова.

Поблагодарив сотрудников за помощь, Елена Ивановна вышла в коридор, где ее дожидался Осадчий.

Вместе с Валерием Николаевичем они стояли у окна. Тот горячо говорил:

— …меня давно интересовало именно это программное устройство. И знаешь, главное — надо станок в деле увидеть. Из проходной звякну, а ты встретишь.

— Договорились! Ну, будь здоров! — Осадчий пожал руку Валерию Николаевичу.

— А теперь можно и к высокому начальству? — сказал Осадчий, когда они с Еленой Ивановной остались одни.

— Лучше бы сначала самим во всем разобраться, а потом будем и с ним разговаривать, — предложила Елена Ивановна.

Осадчий остановился, оглянулся на дверь, ведущую в приемную начальника управления.

— Опять программу составим, — продолжала Елена Ивановна. — У нас ведь все очень отрывочно записано.

— Правильно! — сказал Осадчий. — С подчиненными Колосова еще поговорим, с такими, как наш штурман. Те, что пошли в годичный отпуск, сейчас на берегу. Это пригодится в беседе с начальством.

Оказалось, что в отпуске боцман китобазы, непосредственный подчиненный Колосова, капитан-дублер, несколько матросов, кок и судовой врач. И почти каждый вечер с кем-либо из этих людей встречалась Елена Ивановна. Освободилась она лишь к субботе. Вечером собрала сыну посылку и понесла утром на почту.

Студеный февральский ветер швырялся снежной крупой. Скрипели обледенелые деревья, редкие тучи мчались по бледному небу. В такой день, студеный и ясный, вспомнился тот, далекий, который не могли изгладить, стереть в памяти годы. День, когда она провожала Тараса. Провожала, чтобы никогда больше не увидеть.

Уже заводили крытые брезентом грузовики, а Тарас все объяснял, что будет писать и домой, и на главную почту, и в госпиталь…

Елена Ивановна взяла почтовый бланк.

Далекий край. Далекая область. Поплыл от весов к другим посылкам деревянный ящичек. Сухое печенье «камешки», которое напекла. Теплый, толстый свитер, купленный в магазине спорттоваров, вместо вычурных цветастых, что дарил Николай.

А институт никуда от человека не денется и в двадцать пять.

Не хотелось возвращаться домой к привычным делам, к вещам, вызывающим теперь вовсе не радостные мысли. Может, пойти в театр? Давно не была в опере. Все равно какой спектакль. Лишь бы послушать музыку.

«Кармен». Пусть «Кармен». Даже лучше, что именно эта опера.

Сидела, забыв о своих тревогах и заботах. Хорошо, что пошла на дневной спектакль. Можно еще побродить по городу, где-нибудь в кафе пообедать. А потом — в кино. Как мальчишка, который вырвался «на свободу» и смотрит подряд три фильма!

По-прежнему с непостижимой быстротой полетели дни, заполненные работой, но настроение Елены Ивановны стало иным. Постепенно, как после тяжелой болезни, с прежней увлеченностью возвращалась она к привычным делам. А когда встретился возле автобусной остановки ее сосед, проводивший как-то домой, то в ответ-на его приветствие она улыбнулась, села с ним в автобус и охотно отвечала на его вопросы о самочувствии, о том, что пишет сын.

— Но я даже не знаю вашего имени, отчества.

— Владимир Федорович Хохлов, — ответил он. — Преподаватель русского языка и литературы. Вася у меня учился в седьмом и восьмом классах.

— Ах так? Тогда простите! — смутившись, проговорила Елена Ивановна. Только теперь она припомнила Владимира Федоровича. Но до чего же глупо себя вела.

— Не нужно извиняться, — с веселой усмешкой сказал Владимир Федорович. — Ведь я сначала все принял за шутку и только потом сообразил, что вы, в самом деле, меня не узнали. Действительно, заговаривает чужой человек на улице, — впору и милиционера кликнуть. Значит, Вася в геологической экспедиции? Я так и думал.

— Почему вы так думали?

— Было в нем что-то… Острое восприятие жизни. Свое отношение ко всему.

— Что ж это было, в чем выражалось? — Хотелось, чтобы он побольше говорил о сыне.

— Носился он как-то с мальчишками на велосипеде. И собачонка мчится с лаем за ними. Вдруг — грузовик. Дворняжка шарахнулась от машины Васе под колесо. У него справа грузовик, слева — обрыв. Как он тогда не убился. Ребята потом рассказали. И вот при всей его доброте был он нетерпим к слабостям. Вернее к тому, что мы привыкли называть слабостями. Не прощал их ни учителям, ни товарищам, ни самому себе.

Глава 17

Любезнов все еще лежал в лазарете, хотя опасность давно миновала, и с удовольствием принимал уход и заботы «милой докторины». Утром Маринка приносила ему фруктовый сок. Дзюба готовил вкусные блюда. Татьяна, приступая к перевязкам, ласково уговаривала его потерпеть.

Авторитет ее среди экипажа неизмеримо возрос, и этому в немалой степени способствовали многозначительные рассуждения Дзюбы о том, как быстро и умело была произведена операция. Об объяснении между ним и Татьяной, предшествовавшем операции, никто, конечно, не знал.

Но разговор этот хорошо помнила Татьяна. Помнила каждое слово. Она постаралась бы поменьше встречаться со стариком, тем более, что рука его зажила, но три раза в день необходимо было идти на камбуз, снимать пробу с пищи, и Татьяна с нетерпением ждала возвращения домой. Нет, нет, и речи не могло быть еще об одном рейсе. Официально она капитану об этом не докладывала, дожидалась удобного случая.

Наконец случай представился. Татьяна догадывалась, что капитан пригласил ее вместе осматривать Геную, чтобы обо всем поговорить: Генуя — последний порт захода перед возвращением домой.

Она так ждала свидания с этим романтическим прошлым, с «Генуей великолепной», как звали город в средние века. Теперь она осмотрит картинные галереи, мраморные дворцы с висячими садами и церкви, воздвигнутые учениками Микеланджело.

Еще с борта судна Татьяна любовалась виноградниками, оливковыми и апельсиновыми рощами, разрезанными серой лентой шоссе, то взбиравшегося в гору сквозь тоннели и по виадукам, то падавшего вниз к синей воде. Ближе к городу шоссе подчеркивала яркая оранжевая полоса — дорожка из битого кирпича для пешеходов.

У самого входа в порт высилась знаменитая башня-маяк, украшенная по самой середине и вверху ажурной лепкой и увенчанная круглым куполом светильника.

Город амфитеатром раскинулся на холмах, сползавших к заливу. Среди живописных старинных зданий нелепо громоздились небоскребы, нарушавшие весь архитектурный облик города.

С помощью взятого у Пал Палыча бинокля Татьяна разыскала здание, где несколько веков назад находился всесильный генуэзский банк, сейчас там разместилось управление порта.

Никак не могла дождаться своего спутника, чтобы пойти в город. Сегодня она и Николай разыщут улицу Данте и дом, где по преданию, родился Колумб.

…Нет, совсем не таким представляла она этот дом. Обветшалый, он казался маленьким и жалким рядом с двумя огромными колоннами у входа в крепость. Густой плющ, казалось, совсем вдавил его в землю. Узкая дверь вела в это убогое жилище с небольшими зарешеченными окнами.

— А вы ожидали увидеть дворец, — сказал Николаи Степанович и с улыбкой напомнил: — «Волшебник и царь генуэзец Колумб!»

— И не такой представляла себе Геную. Не такой она казалась с моря.

Из порта они шли узкими улочками, над которыми с веревок свисало белье. У дверей домов — старики, старухи-хозяйки, готовящие тут же на улицах пищу. Казалось, всем этим людям не хватило места в тесных с каменными полами комнатах. Через открытые окна громко переговаривались соседи. Их голоса заглушали крики торговцев-старьевщиков, продавцов жареной рыбы и устриц, сигарет и сладостей, банкометов, громко зазывавших к своим столикам прохожих.

— Мы могли бы прямо из порта по виадуку попасть в центр города, — сказал Николай Степанович. — Но должны же вы увидеть и ту Геную, где живет простой люд. А сейчас посмотрим чудеса этого города. — И взял стоявшее тут же такси.

По широкой улице они выехали на площадь, почти треугольную площадь, где окруженный темной зеленью возвышался прекрасный памятник.

— Колумбу? — воскликнула Татьяна.

— Наверное, узнали по открытке «Виды Генуи», — чуть-чуть улыбнулся капитан.

— Пусть по открытке.

Потом, когда они ехали по улице Гарибальди к зданию муниципалитета, где хранятся письма Колумба и скрипка Паганини, капитан рассказал о третьей реликвии города. Об акте о сдаче гитлеровского гарнизона Генуи партизанам и восставшему населению в апреле сорок пятого года.

— Как видите, и у современных генуэзцев есть свои исторические знаменательные документы, — заключил капитан.

Усталая и задумчивая, сидела Татьяна за столиком на открытой веранде кафе, куда они с Николаем Степановичем зашли поужинать и отдохнуть.

По тому, как был взволнован капитан, выкуривая одну сигарету за другой, она поняла, что не случайно выбрал Николай Степанович это полупустое кафе. Но, словно не замечая его состояния, смотрела на розоватую воду, отражавшую оранжевую кирпичную стену старинного приземистого здания, стоявшего на самом берегу залива.

— Так что же мы будем делать дальше? — спросил Николай Степанович, глядя ей прямо в глаза.

Лицо его постепенно краснело, и белое пятно на левой скуле проступало все явственней. Он не отводил от нее тяжелого взгляда и еще тише, хрипловатым голосом повторил:

— Что будем делать, Таня?

Первый раз он назвал ее по имени.

Не скрывая охватившего ее волнения, она ответила:

— Ты потребуешь для меня замену. Больше я в рейс не пойду.

— Это решено?

— Да. И ты знаешь почему.

— Знаю. Но…

Татьяна подняла на него глаза, и капитан не мог в них не прочесть недоговоренного.

— После того, как ты так отлично справилась со своими обязанностями, уходить, пожалуй, не следует.

— Что поделаешь?! Это уже неизбежно.

— Значит все… правда? — У него перехватило дыхание.

— Да. Пусть лучше разом все кончится. Забудем.

— Почему забудем?! Наоборот, когда ты уйдешь с «Иртыша», никто не посмеет мне ничего сказать, — горячо говорил он, стискивая ей руку.

— Никто? Пойдем, Николай Степанович. — Наклонив голову набок, Татьяна с грустью смотрела на него: пора возвращаться к судовым будням.

Капитан поднял руку, показал на часы:

— Еще есть время.

— Нет, надо идти. Когда мы будем дома… — Она не досказала, да и не нужно было ничего договаривать. Встала, пошла к дверям.

Капитан, погруженный в свои мысли, не глядя по сторонам, шел рядом. А она скользила взглядом по зажигавшимся ярким витринам.

— Недели через две будем в Ильичевске, — сказал он.

— Значит, вы попросите мне замену.

— За-ме-ну, — с расстановкой повторил он. — Жаль. Я согласился бы всегда плавать с таким врачом, если бы…

— Вот именно: если бы. И мне хорошо было на «Иртыше». Но что поделаешь. — Она вздохнула и стала подниматься на судно.

«Иртыш» держал курс к родным берегам, и Татьяна старалась поменьше бывать на палубе. В кают-компанию приходила так, чтобы не застать там Виктора. Видеть его не хотелось.

А он, передав в пароходство радиограмму о замене для судового врача, сразу же побежал узнать, окончательно ли она решила.

Татьяна бинтовала ногу Любезнову и, увидев Виктора, удивленно подняла брови.

Он наскоро соврал о неисправности трансляционной сети. Ложь была столь очевидной, что Любезнов с ехидцей спросил:

— Почему же вы предполагаете, что повреждение именно в лазарете?

— Не дергайтесь, — строго прикрикнула Татьяна, сделав вид, будто поверила радисту.

Она закончила перевязку и сказала, что теперь Виктор Дмитриевич может заняться своими проводами. Любезнов не торопился уходить, глядя, как Татьяна убирает пузырьки с лекарствами.

— Это точно, что вы больше не пойдете с нами в рейс? — не дождавшись, пока они останутся одни, спросил Виктор.

— Мне надо вернуться в больницу, — спокойно проговорила Татьяна и отвернулась, пряча в шкаф коробку с инструментом. Стеклянная дверца отразила его решительный кивок Любезнову: «Оставь нас одних!» Тот ответил тоже пантомимой: «Уже ухожу!» и закрыл за собой дверь.

— Я так обрадовался, что ты списываешься. Значит…

— Идите, Виктор Дмитриевич, у нас на берегу хватит времени обо всем поговорить. — Она улыбнулась, и лицо его мгновенно просветлело. — В день прихода мы условимся о встрече, — пообещала Татьяна, выпроводив Виктора из лазарета.

Через полчаса она забыла о своем обещании. Радовалась тому, что скоро ступит на твердую землю, увидит такие знакомые улицы. Ворох новостей и впечатлений для Нины. Алик? Образ Алика сильно, очень сильно потускнел.

«Иртыш» слабо покачивается на встречной зыби. Ярко, по-весеннему светит солнце, а из репродукторов гремит веселая музыка.

Все готовятся к встрече с берегом, чистятся, бреются, наглаживают рубашки. Все возбуждены, громко разговаривают, громко смеются, хлопают дверьми.

Всех дома ждут. Наверное уже с утра ждут в Ильичевске жены. И супруга Николая, несомненно, приедет встретить своего капитана.

Как выглядит эта женщина? Как держится с ним? Подозревает или уверена в верности своего супруга?

А он, как он? Говорят, привычка! — вторая натура. Многолетняя, к тому же, привычка. Непросто с ней расстаться.

Надо покидать судно, где была своя каюта, дверь с ключом, которой можно отгородиться от всех, побыть наедине со своими мыслями.

— Татьяна Константиновна, скоро наш порт! — Виктор выжидающе смотрел на нее. — Вы помните свое обещание?

— Помню. Все помню, — медленно проговорила Татьяна.

Он посмотрел туда, где вот-вот должен был открыться берег и улыбнулся.

— Мы встретимся?

— Завтра вечером вы придете к нам. К нам домой.

— Завтра?! Ну да, только завтра. Мы поздно ошвартуемся. Значит, завтра вечером. Можно часов в пять?

— Да. — Ей стало немножко не по себе оттого, что она обманывает Виктора. Ведь завтра утром она уйдет в больницу, потом к Нине. А Виктору придется сидеть в обществе мамы. Дома будут многозначительно переглядываться — чем не жених?!

Виктор ушел в радиорубку, а Татьяна продолжала стоять возле борта, глядя на яркие блики, вспыхивающие на сине-зеленой воде.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, она обернулась. На крыле мостика стоял капитан. Она улыбнулась и приветливо помахала рукой. Теперь можно. Завтра ведь ее здесь не будет. Завтра Николай Степанович станет просто знакомым.

Некоторое время он молча смотрел на нее, потом быстро сбежал по трапу и стал рядом.

— Расстаемся.

— Не понял! — Он нахмурился.

— Ведь я списываюсь.

— Ах, в этом смысле. — Разгладилась на лбу морщина. Он незаметно сжал ей руку. — Когда я тебя увижу?

— Это не от меня зависит.

— От кого же? Может, от Виктора Дмитриевича? — И криво усмехнулся.

— От тебя. И только от тебя. Если волен распоряжаться собой, — с грустью сказала Татьяна, и синие глаза ее потемнели.

— Ты завтра свободна?

— Для тебя я всегда свободна.

Первый раз они позволили себе стоять у всех на виду и говорить о своем так откровенно. Последний разговор на судне.

— Я хочу тебя видеть. Это главное. Завтра.

— В первый день тебе позволят уйти?

— Ты плохо меня знаешь.

— Может быть.

— Где?

— Где? — Не приглашать же его домой. Тогда все погибло. Сам он, вероятно, ничего предложить не может. Что же ответить? Нина! Конечно, пойти к Нине.

Она негромко назвала адрес. Только бы муж Нины не вернулся из рейса.

— Буду в шесть! — Капитан, не дожидаясь ее ответа, пошел к трапу.

Глава 18

Татьяна встретила Николая Степановича возле дома Нины. Вышла предупредить: сегодня день рождения хозяйки. Друзья зашли ее поздравить. И если Николай не против, то и он — давний знакомый, плававший с ее мужем, — зашел проведать Нину.

Капитан, следуя за Татьяной, не говорил ни да, ни нет. Войдя в подъезд, прижался лицом в распущенные по плечам волосы.

— Я боялась, что ты не придешь.

— Как я мог не прийти?!

Внизу раздались шаги, и Татьяна надавила кнопку звонка.

Хозяйка, открыв дверь, преувеличенно громко воскликнула:

— Николай Степанович, дорогой, какими судьбами?

— Татьяна Константиновна подсказала! — Капитан поинтересовался, дома ли супруг Нины, и огорчился, узнав, что тот в рейсе.

За столом сидели молодые люди, поднимали бокалы за тех, кто в море, за хозяина дома, который сейчас у берегов Кубы. Шутили, смеялись, никто не обращал внимания на Николая Степановича, и вряд ли кто-нибудь знал, что за столом сидит капитан.

Николай Степанович по внешнему виду гостей никак не мог определить, кто они такие. Круглолицый румяный паренек, терзавший гитару и речитативом сообщавший о своем разбитом сердце, вызвал у капитана улыбку:

— Десятый класс этот Вертер по крайней мере закончил?

— Химик, кандидат наук, — шепотом сообщила Татьяна. — И женоненавистник.

Однако женоненавистник, как заметил Николай Степанович, почему-то искал со своими партнершами по танцам уединения на кухне.

Когда выключили свет, капитан целовал Татьяну и вместе со всеми требовал: «Да будет тьма!»

Нина улучила минуту, спросила Татьяну:

— Как же все-таки капитану удалось вырваться из домашнего плена?

— По-видимому, ему слепо доверяют.

— Может, помочь прозреть?

— С ума сошла! — испуганно воскликнула Татьяна.

— Ничуть. У тебя он найдет тихое прибежище.

— Где оно?

— Иди хлопочи, пусть тебе обменяют комнату.

— Танюша, хватит шептаться! Танцевать, танцевать! — Николай Степанович обнял ее за талию. Никто не обращал на них никакого внимания. Он был оживлен, весел. Все вокруг в этот вечер казались удивительно милыми. Среди молодежи он и сам чувствовал себя молодым.

Куда ушла его юность? Не заметил. Заботы, хлопоты. А чем он хуже этих молодых людей, даже теперь, в тридцать пять? Не хуже, если их подруги не прочь с ним пококетничать. Слишком уж рано записался в старики. Он записался? Леля записала, пусть даже не желая этого.

Сидит, наверное, ждет, сердится. Но неужели он после тяжелых рейсов не заслужил этого вечера?! Не заслужил права хоть несколько часов провести так, как хочется ему. Себе она такое удовольствие может доставить, когда захочет. Муж не один месяц в море.

А он устал. Устал от того, что всегда что-либо от тебя требуют.

Но ведь есть женщины, которые любят, ничего от тебя не требуя. Принимая тебя таким, как ты есть. Любят так, как Татьяна. Ни одного лишнего слова, ни одного взгляда, который могли бы заметить, не позволила себе за весь рейс, лишь бы не повредить ему, чужому мужу. Ничего ей не нужно, кроме его любви.

Словно подслушав его мысли, Татьяна негромко прочла:

Сто часов счастья…

Разве этого мало?

Я его, как песок золотой,

намывала,

собирала любовно, неутомимо,

по крупице, по искре,

по капле, по блестке,

создавала его из тумана и дыма,

принимала в подарок

от каждой звезды

и березки…

Домой Николай Степанович вернулся поздно. Он ждал, даже хотел, чтобы последовало объяснение, чтобы смог высказать ей, как устал от серенькой жизни, от унылого однообразия.

Намеренно громко ступая, Николай Степанович вошел в комнату и включил свет. Неужели не проснулась, если даже спала?

В спальне горел ночник.

Не поднимая головы с подушки, Елена Ивановна сказала обычным будничным тоном:

— Твою пижаму я повесила в ванной, думала, ты захочешь искупаться. Спокойной ночи. — И отвернулась к стене.

Николай Степанович всего ожидал, только не этого «спокойной ночи». Что-то заметила? Может, готовит ему какую-нибудь неприятность. Если так, то конец всему! После этого уже не о чем им будет говорить.

Уснул он сразу.

Приподнявшись на локте, Елена Ивановна смотрела на мужа. Но и теперь лицо его, спящего, было сухим, жестким. Отыскивала в нем черты прежнего Коли и не находила. Не находила, быть может, потому что изменилось отношение к ней, к дому, и не в ее силах было наделить его теми добрыми чертами характера, которыми, кто знает, обладал ли раньше Николай.

Слезы текли по щекам, по руке. Да, все кончено, ничего не вернуть, не склеить. И все так неожиданно.

Наверное, еще тогда, снимаясь в рейс, думал о том, что больше им не быть вместе. Привык за столько месяцев к этой мысли и стал чужим. Может, не уйди он в море, все было бы иначе. Когда каждый день видишь человека, говоришь с ним, он так просто не отвыкнет. Что-то может поколебать, изменить его решение. В море ее не было рядом. В море он был один. И характер у Николая такой, что ни с кем не поделится. Нет, нет, вовсе она не ищет ему оправдания.

Где уж оправдывать, если честно не сказал: Леля, я люблю другую! Почему-то ей показалось, что даже Виктор что-то знает. Сегодня, когда позвонил с судна и услышал, что Николая Степановича нет дома, какие-то мгновения длилось неловкое молчание. Потом попросил: ничего передавать не надо.

Любви больше нет. А насильно ее вернуть невозможно. И попытка вернуть прежние чувства вызовет лишь ненависть и презрение.

Ей, вероятно, только казалось, что и его любовь такая же, как ее к нему. А может, часть этого ее чувства лишь отраженной возвращалась к ней. Потом, чем выше поднимался Николай по служебной лестнице, тем больше новых черточек появлялось в его характере, которых она не хотела замечать.

Николая не будет. Его уже нет, хотя он еще здесь. Она может обнять его. И вымолить какую-то отсрочку? Протянуть руку, все уже зная? А он отвернется, если не сейчас, то завтра. Ей останется унижение. Нет, у нее есть сын. И каким бы Вася ни был взрослым, как бы далеко ни занесла его судьба, ему нужна материнская любовь. Человеку легче жить, если он знает — его ждут, помнят, любят.

Синело небо. Гасли звезды. За окном сонно закричала птица и умолкла. Сорвалась с крыши капля, звонко ударилась о подоконник. Будет солнечный день. Яркий солнечный день.

Вторую неделю стоял в доке «Иртыш». Вторую неделю Николай Степанович был дома. Он, по-видимому, с удовольствием принял молчаливые условия жены. Она уходила раньше его, стелила ему на диване, где раньше спал сын, а возвращаясь с работы, не дожидалась с ужином, читала или писала в спальне.

Николай Степанович приходил поздно и, не притронувшись к еде, укладывался спать. Они почти не разговаривали, обращались друг к другу лишь по необходимости. «Тебя к телефону», — говорил он, постучав костяшками пальцев в дверь спальни. «Просили передать, чтобы ты зашел в моринспекцию», — сообщала она.

Однажды, забежав домой переодеться — Гена ухитрился залить ей платье компотом, а предстояло идти в горсовет, — Елена Ивановна увидела у себя на постели большой сверток. Значит, Николай заходил, положил его на подушку, чтобы она сразу заметила.

Первое движение — развернуть, посмотреть, что в нем. Подарок? Теперь подарок? Или плата за предоставленную свободу?

Елена Ивановна отнесла сверток в столовую и положила на стул, где висели его пиджак и пестрый галстук.

Переодеваясь, взглянула на себя в зеркало и улыбнулась своему отражению. Подкрасила губы, надушилась, достала из ящика новые ажурные перчатки. Нет, нет, настроение изменилось вовсе не потому, что Николай проявил какое-то внимание. Просто на улице бушует весна. Полопались почки, и деревья, в зеленых комочках распускающихся листьев, какие-то прозрачно легкие, воздушные. У обочин тротуаров яркая сочная трава. А в полях сейчас голубовато-зеленые всходы озимых, пряный запах свежевспаханной земли, уже принявшей в свое лоно золотые зерна будущих хлебов. И розовые цветы на кусте боярышника над тихим ставком в Зеленом Куте, там, где прошло ее детство.

А здесь, на углу, корзины мимоз, фиалки и дикие горные цветы, которые привозят с Кавказа. В далекой тайге сквозь тающий снег, наверно, уже проклюнулись подснежники. Вася с такими же, как он, ребятами шагает по склонам гор, радуется первым теплым лучам солнца.

— Здравствуйте, Елена Ивановна!

Она оглянулась и увидела чету Каминских.

— О, как вы чудесно выглядите, и не скажешь, что после болезни! — воскликнула Томочка.

— Вот поди же, разбери, а еще говорят, будто болезнь не красит человека. — Капитан, отогнув край перчатки Елены Ивановны, церемонно приложился к ручке.

— Да я вовсе не болела!

Каминские переглянулись.

— А Николай Степанович, когда был у нас, сказал…

— Томочка! — остановил жену капитан. Видимо, сообразив в чем дело, он не хотел подводить Терехова.

Однако Елена Ивановна уже все поняла, и воцарилось молчание.

— Э-э, ладно! Мало ли что бывает в семье! — первой нашлась Томочка. — Не обращайте на вашего Колю внимания. Посидит дома, отойдет. А вообще, Леночка, вам недостает обыкновенного женского лукавства.

— Тамара!

Она сразу же переменила тему:

— Пойдем с нами в кино. Итальянская комедия! — Томочка смеясь повисла на руке Елены Ивановны. — Идем, ну, пожалуйста.

— Я бы с удовольствием. Но сейчас не могу. Тороплюсь на сессию. — Елена Ивановна не отнимала руки. До чего милая женщина, и с ней так легко.

— Тогда мы вас проводим, — сказала Томочка.

— Ну, как ваш отец, ушел в море? — спросила Елена Ивановна, вспомнив разговор в доме Реутовых.

— Пошел. На буксир взяли.

— Небольшой буксирчик, — по своему обыкновению перебила мужа Томочка. — Вчера в Поти ушел. Провожали! О-о, видели бы, какую отвальную мы деду устроили!

— Боцманом пошел, — удовлетворенно вставил Каминский.

— Рад был дед, и не спрашивайте! Усы, как у таракана, торчат. Форменный пиджак купили. Чего в старом-то идти! Двадцать рублей на апельсины взял.

— Привезу, говорит, внуку, — пояснил капитан.

— Первый рейс после такого перерыва! Обязательно надо будет с друзьями посидеть. Рано, мол, меня списывать! Ну как не дать на апельсины?!

Супруги распрощались на бульваре, взяв с Елены Ивановны торжественное обещание непременно к ним зайти.

С волнением вошла Елена Ивановна в старинное здание, где помещался горсовет. Сегодня и вопрос слушался интересный — о ходе строительства, и выступить должен был новый председатель Анатолий Михайлович Кононенко. Слухи о нем ходили разные. Достоверным было только то, что пришел он с большого завода, где директорствовал не один год. До этого Кононенко работал на Дальнем Востоке. В директоры вышел из рядовых рабочих. В биографии этой не было ничего необычного, и толковали главным образом о характере нового председателя.

Говорили, что на заводе одни безмерно рады уходу директора, другие, наоборот, очень по этому поводу сокрушаются. Среди работников исполкома толки тоже были самые противоречивые. «Больно резок», сказал о нем кто-то из отдела народного образования.

Резок?! Тот, прежний председатель, тоже бывал резок. Как-то обсуждали ход ремонта Театра оперы и балета. Депутат, скульптор, молодая женщина, сказала, что лепные украшения перед входом в театр надо предварительно как следует очистить от наслоений. Руки Мельпомены деформированы.

— Неужели бригада москвичей сама не знает этого! — с усмешкой, прервав депутата, сказал председатель из президиума.

Бывало, что и других депутатов обрывали какой-либо неуместной репликой. Выступавшие возмущались. Потратили столько своего личного времени, чтобы выполнить задание, до мелочей во всем разобрались, вскрыли ошибки и вот — соблюдай в отношении к нерадивым работникам дипломатические тонкости.

Депутаты заполняли вестибюль. Курили, беседовали, покупали журналы и книги. Елена Ивановна подошла к киоску, где продавали крупные, яркие тепличные гвоздики.

— И мне возьмите пяток! — крикнул Осадчий. Он только что пришел и торопливо раздевался у гардероба.

Вместе с Осадчим Елена Ивановна вошла в зал заседаний.

— Приятную новость слышали? — спросил он.

— Какую?

Оказалось, что пришел ответ на просьбу, с которой обращались в Москву после заседания комиссии. Сообщалось, что бытовым предприятиям города будут присланы дополнительные материалы и деньги.

— Понимаете, это ведь большое дело, — говорил Осадчий. — Проверять нужно, но вот когда к проверке реальная помощь, это намного ощутимей.

Елена Ивановна не успела ответить. К столу президиума подошел крепкий широкоплечий человек лет сорока, с выпуклыми надбровными дугами, резко очерченными челюстями, широким подбородком.

— Кононенко, — сказал Осадчий.

Для ведения сессии избрали председателя и секретаря — депутатов из комиссии, занимавшихся проверкой строительства в городе. Кононенко вернулся в зал.

Один за другим депутаты докладывали о результатах работы, о своих выводах и предложениях. Потом, когда выступал Кононенко, Елена Ивановна поняла, почему идут разговоры о его «резкости». Он, проанализировав причины недостатков, назвал фамилии начальников, где плохо организован труд и быт строителей, и потом попросил названных товарищей подняться на трибуну, объяснить депутатам, почему допущены просчеты, как и когда они будут исправлены.

Без особого энтузиазма шли эти товарищи к трибуне, докладывали, отвечали на вопросы.

— А им не нравится вот так, при всех, держать ответ, — улыбнувшись, шепнул Осадчий.

— Зато нам такая «резкость» вполне подходит, — так же тихо отозвалась Елена Ивановна.

Осадчий кивнул.

Глава 19

Татьяне казалось, что она сумеет логично изложить свою просьбу — дальше жить в таких условиях, в каких живет она, совершенно невозможно. Ей было известно, что человек, к которому она шла на прием, — справедливый и внимательный. Неужели же он не разрешит ей поменять третью, самую маленькую, комнату. Она согласна жить где угодно, только бы отдельно.

По-своему и мама, и брат с невесткой неплохие люди, но слишком уж бесцеремонные. После того, как она почувствовала прелесть своей отдельной каюты, возвращение к прежней жизни — сущий ад.

Она должна добиться согласия на обмен хотя бы потому, что неизвестно, как еще сложатся отношения с Николаем. Даже в самом благоприятном случае он не сможет сразу развестись и жить отдельно от жены. Все это затянется. А гулять по улицам и скверам или, того хуже, встречаться у Нины никак нельзя. Одно дело Алик и совсем другое — человек, с которым хочешь связать свою судьбу.

Однако, дожидаясь в приемной своей очереди, она наслушалась всяких разговоров, и уверенность в том, что ей не откажут, сильно поколебалась.

В просторной комнате, куда ее пригласили, прием вел Петр Савельевич Лучко — молодой мужчина с усталым взглядом. Справа и слева у приставного столика — депутаты. Женщина с тонким смуглым лицом и карими продолговатыми глазами, от которых расходились лучи морщинок, словно она улыбалась как-то про себя, внешне оставаясь серьезной. Фамилию женщины, тоже называли в приемной — Ярошенко, так же как второго депутата — Знаменский. О нем говорили, что это знатный сварщик.

— Я вас слушаю, — сказал Лучко.

Татьяна почему-то растерялась и не сразу вспомнила первую, самую главную фразу, с которой хотела начать.

— Садитесь, пожалуйста, — негромко сказала Ярошенко. Ее теплые, словно влажные глаза улыбаясь, ободряюще смотрели на Татьяну.

Этот взгляд вернул ей некоторую уверенность, и Лазарева заговорила, обращаясь не столько к начальству, сколько к кареглазой женщине.

— А как посмотрят на ваш обмен родственники? — задал первый вопрос Лучко и развернул документы, которые она положила на стол.

— Я не обратилась бы к вам, если б они были согласны, — со вздохом ответила Татьяна, понимая, что вопрос этот был главным.

— Начнем с того, что квартира у вас очень небольшая. Значит, за счет матери и семьи брата вы хотите устроить свое благополучие? — говорил Лучко. — После обмена квартира станет коммунальной, допустите, что в вашу комнату, к тому же, переедет не один человек, а семья. Вы таким образом лишаете своих родных даже самых элементарных удобств, которые они сейчас имеют.

Чем дальше он говорил, тем тяжелее становилось на душе у Татьяны, тем очевиднее бесполезность ее прихода сюда. Ведь он прав, совершенно прав. Говорил справедливые вещи, о которых она и сама знала. И оттого, что все было именно так, как он говорил, ей стало жаль себя и своей жизни. Она отвела взгляд от усталого лица Лучко и встретилась с участливыми карими глазами. Пусть эта женщина ничего не может изменить, ничем не может помочь, но она хоть сочувствует.

— По-моему, вы не о том просите, — сказала Ярошенко и оглянулась на второго депутата, который рисовал на листке бумаги какие-то геометрические фигуры. — Насколько я поняла, в этой квартире нет даже необходимой санитарной нормы для тех, кто в ней проживает.

— Нет и тридцати метров, — подтвердила Татьяна, не зная еще, что хочет сказать Ярошенко, но уже догадываясь, что ей хотят помочь.

— Вы работаете в больнице? Дежурите по ночам? — спросил второй депутат.

Лучко просматривал справки.

— Да, конечно, — поспешила ответить Татьяна. Она чувствовала какой-то внутренний контакт между двумя людьми, задававшими ей вопросы.

По-видимому, Ярошенко решила, что посетительнице трудно понять, о чем идет речь, и, обращаясь к Лучко, заговорила напрямик:

— Несомненно, молодой врач должен и отдохнуть после дежурства, и почитать, поработать дома. Я уже не говорю, что в маленькой квартирке живут две самостоятельные семьи. Пожалуй, нам следовало бы помочь молодому специалисту стать на очередь. Своей-то площади у нее нет.

— Но ей есть где жить, — устало уточнил Лучко.

— Как жить?! Разве она не имеет права так же, как и ее брат, писать диссертацию? Разве дело только в том, имеет или не имеет человек место, где поставить койку? Тем более молодой человек. Мы бы очень просили вас… — взгляд в сторону Знаменского.

— Я целиком согласен с товарищ Ярошенко, — сейчас же откликнулся тот.

— Мы просим, чтобы молодого специалиста взяли на учет.

Татьяна ловила каждое слово женщины, которая, улыбаясь, твердо отстаивала интересы совершенно незнакомого ей человека.

Потом, уже выйдя на улицу и все еще не веря, что рано или поздно она, Татьяна, как все другие люди, будет иметь свою собственную комнату, свой собственный дом, подумала, что даже не поблагодарила ту милую женщину. Ведь все теперь иначе. Ее собственный дом не просто надежда. Ей дадут этот дом, и ни от кого, ни от чьих настроений она не будет зависеть!

Как же раньше она не догадалась пойти похлопотать? Но кто знает, чем бы все кончилось, не окажись там Ярошенко.

Скоро, очень скоро она сложит свои чемоданы и въедет в одно из тех новых зданий, что строятся как раз неподалеку от больницы, где она работает.

Николаю пока ничего не скажет. Нет, не выдержит и завтра, когда он придет к Нине, намекнет. Теперь встречи у подруги приобретут совсем другой характер. Это временно, пока Татьяна дожидается свой квартиры.

Почему бы не зайти в хозяйственный магазин, раз он по пути? Никогда прежде ее не интересовали такие магазины. Нечего было там делать.

Да ведь здесь масса всяких красивых и нужных вещей, которые ей скоро понадобятся. Для начала купила капроновую щетку с ярко-зеленой ручкой, встала в очередь за изящными импортными бра. Пожалуй, ни от одной покупки она не получала столько удовольствия. Татьяна уже видела это бра над журнальным столиком, а в кресле у этого столика — Николай.

Почему она назначила свидание только на завтра? Сегодня у нее такое хорошее настроение. А если позвонить на судно и чуть-чуть изменить голос. Никто не догадается, что говорит доктор Лазарева.

Только бы Виктор не взял трубку: Он, кажется, уже вернулся из отпуска, обязательно узнает ее голос. Просидел тогда целый час в обществе мамы, все ждал. Обиделся. Уехал, даже не простился. Николай говорил, что вдруг понадобилось взять на неделю отпуск за неиспользованные выходные дни.

Когда позвонила Татьяна, Николай Степанович собирался уходить. Ну, конечно, он придет к Нине. Очень хорошо, что сегодня можно увидеться, только немного попозже. Надо наведаться на завод, где никак не закончат заказ.

Николай Степанович побаивался, как бы из-за этого заказа «Иртыш» не задержался с отходом в рейс. Начальник цеха, с которым говорил капитан, как обычно, клялся, что завод не подведет. Завтра к вечеру все будет готово.

Заводским автобусом капитан добрался домой. Идти в форменном костюме к Нине не хотелось. Уж слишком бросается в глаза золотое шитье на рукаве.

Войдя в подъезд, он остановился — сначала показалось, что Леля нарочно ждала его возле дома. Но она, безразлично поздоровавшись, продолжала рыться в сумке, отыскивая ключ от почтового ящика.

Николай Степанович стал медленно подниматься по лестнице. Что Леля задумала? Не даст же она уйти в плавание не объяснившись. О чем-то, несомненно, догадывается.

Вчера под благовидным предлогом он зашел в партком узнать, нет ли там каких-либо жалоб. Говорили с ним, как обычно, в спокойных доброжелательных тонах.

А если она перед самым отходом явится к начальнику пароходства и потребует, чтобы его сняли? Но за что? В чем он провинился? Поссорились. Кто же не ссорится? Нет, Елена Ивановна, на все нужны доказательства. Мало ли что может померещиться женщине в припадке ревности.

Он намеренно долго открывал замок. Жена читала адреса на конвертах, которые держала в руке.

— Мне? — спросил он, пропуская ее вперед.

— Нет, оба письма мне. — Не удержалась: — Одно от Васи и перевод на пятьдесят рублей.

Не раздевая пальто, она села в кухне к столу и торопливо разорвала конверт. Целых четыре страницы! Вася писал: у них начинается самая горячая пора. Ждут ледохода. По ночам треск, как пушечные выстрелы. Экспедиции предстоит работать в самом экзотическом месте, у знаменитых Падунских порогов.

«Помнишь, мама, мы читали с тобой про Запорожскую Сечь. Про Днепровские пороги. Теперь как будто оживает то, о чем я читал, хотя места не те и времена другие. Если ты захочешь и сможешь, приезжай. Дикие горы зажали реку, а она злится, кипит. Только не думай, это совсем не обязательно, чтобы ты ехала в такую даль, лучше отдохни в санатории. Я достану тебе путевку. У нас один парень отправил свою маму в санаторий. Напиши, куда ты хочешь, и пришли медицинскую справку».

Пусть все это прочтет Николай, пусть прочтет! Она намеренно оставит письмо на столе. Пусть знает — какой он настоящий, ее Вася.

Отложив письмо и перевод, Елена Ивановна распечатала второй конверт, надписанный незнакомым почерком, без обратного адреса.

«Люди, которые относятся к вам с участием…»

Она читала, не понимая, какие люди, о какой докторше идет речь.

По форме изложения ничего оскорбительного в письме не было, но вежливая пошлость — пошлость вдвойне. В заключение глубокомысленная сентенция — «с молодостью и красотой не поспоришь».

Елена Ивановна брезгливо смяла анонимку, швырнула в угол. Ну вот, и ей пишут подметные письма.

Гадко, омерзительно и так невыносимо тяжело. Будто что-то оборвалось в ее жизни. А ведь убедила себя — все кончено, отболело. Вот она, настоящая боль, настоящее отчаяние. Теперь в самом деле конец! Совсем и навсегда. Значит, где-то в глубине души еще теплилась надежда, может, унизительная, но что поделаешь — она тлела, и легче было принимать самые твердые решения. Сейчас — только пепел.

Елена Ивановна поднялась, сняла пальто, пошла в спальню. Она смотрела в раскрытую книгу, и строчки сливались в темное пятно.

В ванной перестала жужжать электробритва. Потом в кухне звякнул чайник, и стало тихо. Быть может, читал Васино письмо.

— Сплетни?! Нам не хватало только сплетен! — входя в комнату, процедил сквозь зубы Николай Степанович. — Какая-нибудь твоя подружка тебе же удружила.

— У меня нет времени на подобных подружек, — возмущенно ответила Елена Ивановна. Одного мгновения, одного взгляда было достаточно, чтобы вернулось прежнее решение. Окончательное.

— Что же ты выбросила это послание?! Отнеси, скажи, что Терехов ничтожество. Тебя, несчастную женщину, послушают, пожалеют! Но знай, мне опостылела эта золотая клетка!

— Хватит! — резко оборвала мужа Елена Ивановна. Поднялась, сдерживаясь, усмехнулась горько: — Тот, мой Коля, которого я любила, не способен был бы все это произнести. Больше я с тобой говорить не стану.

Николай Степанович оторопело смотрел на жену.

— Ты хочешь развода? Так я, по крайней мере, понял? — Он пытался сказать это с иронической интонацией.

— Ты правильно меня понял. И, ради бога, не будем ничего выяснять.

Она вышла. А Николай Степанович все еще стоял посреди комнаты, держа в руке измятое письмо.

Глава 20

Капитану не обязательно было в этот час идти домой. Он мог уйти с судна раньше, когда жена была на работе. Но он хотел увидеть ее, узнать, сказала ли она о разводе под влиянием минуты или твердо решила. А вдруг уже передумала?

— Красивые слова! Неужели ты во все это поверил? — насмешливо пожала плечами Татьяна, когда он вчера рассказал ей об анонимном письме и о своем разговоре с женой. — Придешь домой, и все будет по-прежнему.

Он и сам не был уверен, что так легко могут разойтись люди, прожившие вместе столько лет.

— Если она не устроила тебе истерики, то мужайся, — все еще впереди! — продолжала Татьяна. — Женские слезы — самое мощное оружие.

Николай Степанович выразил сомнение: пожалуй, Елена и не подозревает об этом оружии. До сих пор им не пользовалась.

— Случая не представлялось.

— Ты предупреждаешь меня как медик или как женщина?

— Как друг. Иной раз приезжаешь на вызов и убеждаешься, что спасать от нервного потрясения надо не ее, а его, — прижав ладони к щекам, она едва слышно сказала: — Что делать? Что делать?!

— Не думай об этом. — Николай Степанович обнял ее за плечи. Все это причиняет ей боль. Сначала обрадовалась его приходу. Сказала, что начала хлопотать о квартире, и потускнела, узнав о его неприятностях. Переживает их не меньше, чем он.

Николай Степанович старался ее успокоить, развеселить. Но грусть оставалась в ее глазах, в улыбке. Танюша была особенно нежна. Печально нежна, словно винила себя за те неурядицы, которые ему доставляет другая. Милая девушка, разве она виновата? Все стало иным после встречи с ней, даже море. И только дом, его опостылевший дом, как облако, предвещающее шквал. Пусть бы поскорей налетел этот шквал и ушел, забылся.

Николай Степанович шел домой, исполненный решимости выдержать любой натиск. Леля, быть может, вообще не пошла на работу, ждет его, чтобы «поговорить». Первый раз он, будучи на берегу, не ночевал дома. Нина уехала в Мурманск повидаться с мужем — туда на несколько дней пришел его пароход, и в ее квартире осталась Татьяна.

Утром Николай Степанович отправился прямо на «Иртыш», отдохнул, пообедал. Однако как ни был он убежден, что отношения с женой ничем не отличаются от отношений совершенно чужих людей, особенно после ее слов о разводе, тем не менее, не признаваясь себе в этом, он не решился прямо от Татьяны идти домой.

Теперь он возвращался с «Иртыша», зная, что никто его не спрашивал и не интересовался, на судне ли ночевал капитан.

Дома жены не было, и завтрака на кухонном столике тоже. Растворена дверца стенного шкафа в столовой и там, где стояли книги, было теперь сложено его белье и развешаны костюмы.

И еще новость: замок на двери в спальню. К чему эта демонстрация? И эта поспешность с замком! Хотела оскорбить? Смешно и глупо, с досадой думал Николай Степанович, чувствуя себя как-то неуверенно. Странно, обычный английский замок и заполненный его вещами шкаф совсем изменили квартиру. Как будто он попал в чужой дом или, скорее, в комнату для приезжих, где и разложил свои вещи. Во всем ощущение чего-то временного, будто не сегодня-завтра надо снова упаковать чемоданы и ехать дальше. А куда ехать?

Он уже не раз представлял себе уход из дому. Представлялось это, как некое избавление, результат борьбы за свою свободу. Наградой была иная жизнь. Все то желанное, светлое связывалось с Танюшей и виделось где-то в будущем, словно марево на полуденной глади океана. А вот этого четкого — забирай чемоданы и отправляйся! — такого он не ожидал. И при чем тут чемоданы, да и пока что некуда идти. И вообще уходить сразу невозможно. Узнают на судне, узнают в пароходстве…

Одно дело семейный разлад — у кого не бывает! — сочувствие знакомых, и совсем другое — уход к женщине. Тут будь ты хоть стократ прав, осудят! Все равно осудят. Жил, жил и вдруг — сбежал. Разве они знают, как все случилось. Смогут ли оценить и понять, что счастье приходит к человеку раз в жизни.

Не уйдет он сейчас никуда! Пусть Елена не воображает, что его удастся спровоцировать, что он полезет на рожон. Самому себе незачем устраивать неприятности. Пусть все постепенно привыкнут, что жизнь у них с Еленой не клеится! Не любя ее, из благородства он остается рядом с ней.

Елена, конечно, не верит, что между ними все кончено. Иначе не стала бы затевать возню с замками. Хочет припугнуть. Все еще воображает, будто он навсегда останется прежним Наивным мальчишкой!

В этих своих рассуждениях Николай Степанович был не совсем искренен. Не так люди, как он сам должен был «привыкнуть» к тому, что жизнь «не клеится».

Он достал рубашку, новые модные запонки и положил на стол. Ага, вот и записка! Ну как же, разве можно без записки?! Значит, их отношения вступают в новую, но далеко не оригинальную фазу. Она будет сочинять послания ему, он ей. Такое уже было с их общими знакомыми. Полгода подсовывали друг другу под дверь меморандумы и, устав их сочинять, помирились. Елена решила использовать этот замечательный опыт.

Лист тонкой глянцевой бумаги был сложен вчетверо и край его придавлен пепельницей. Николай Степанович, посмеиваясь, закурил. Упреки? Угрозы? Или: приходи, милый, к началу спектакля, взяла билеты в театр. От женщины, даже от жены, никогда не знаешь, чего ожидать. Но то, что переписка будет вестись с ним, а не с парткомом, уже отрадно.

Развернув листок и пробежав его глазами, Николай Степанович не сразу постиг то, что было написано. Меньше всего он ожидал заявления в народный суд: «Е. И. Ярошенко не возражает против расторжения брака…» Больше того, Е. И. Ярошенко считает, что решение расторгнуть брак проверено временем и просит оформить развод юридически, так как фактически супруги давно уже разошлись. Следовала подпись, дата и, что удивительней всего, печать и подпись юриста.

Ну и оперативность! Когда же она все успела? Замок, развод. Чего сгоряча не сделает женщина!

Швырнув бумагу на диван, он подошел к окну. В доме напротив навстречу солнцу растворены окна, балконные двери. Там радуются весне. Теплу. В их квартиру солнце заглянуло утром и ушло. Унылой, темной кажется мебель, пустым — письменный стол, на котором вечно в беспорядке лежали книги и какие-нибудь документы Елены.

Знала, что делала: оборвала одним ударом весь обычный уклад жизни. От этого хоть кто растеряется. Ничего не скажешь — эффектно! Особенно для окружающих.

А впрочем… Чего ему немедленно идти в загс? Кто заставит его выехать из собственной квартиры? И не обязательно кому-то докладывать о заявлении в народный суд.

Татьяна, к которой он пришел вечером, одобрила его решение. Ни к чему лишние разговоры! Однако самолюбие ее было уязвлено. Влюбленный, получивший свободу, должен был бы примчаться радостным, счастливым, говорить и говорить о том недалеком будущем, когда они, наконец, смогут соединиться открыто, когда он назовет ее своей женой.

Ей следовало бы умерять его пыл, возражать, взывать к благоразумию, настаивать, что со всем этим надо повременить. Но ничего этого ей делать не пришлось, потому что он скорее расстроен, чем обрадован своей свободой.

Она тщательно скрывала досаду, успокаивала себя тем, что Николай, будучи человеком уравновешенным, должен постепенно привыкнуть к изменениям в своей судьбе. Но уже к чему-либо привыкнув, не станет менять своих решений. И если накануне она была настроена мягко, лирично, то в этот вечер много смеялась, шутила, стараясь его развлечь. К разговору о разводе больше не возвращалась.

Он отправился на судно, а она, очень довольная собой, в поликлинику моряков, куда ее вызвали поставить подпись на санитарных документах «Иртыша».

В вестибюле ей неожиданно встретился Виктор. Оба сделали вид, будто не заметили друг друга.

Татьяна вошла в первый попавшийся кабинет и облегченно вздохнула. Но почему отвернулся Виктор? Изменился в лице, побагровел. Допустимо, что он обиделся, не застав ее, Татьяну, дома. Но разве ее не могли задержать неотложные дела в больнице? Он даже не постарался выяснить.

Однако мысли эти недолго занимали Татьяну и, вероятно, она бы очень скоро позабыла о Викторе, если б не их вторая встреча возле рентгенкабинета. Он проходит медкомиссию? Ну да, истек срок санитарного паспорта. Притвориться, что не видит его и на этот раз было невозможно, поэтому Татьяна остановилась, спросила, как он отдохнул в свой кратковременный отпуск. Виктор поблагодарил и отвел глаза. Щеки, даже шея у выреза легкой просторной куртки у него покраснели.

— Мне показалось, что я… — на секунду Татьяна запнулась, чуть не обратившись на «ты», но спохватившись, безразлично продолжала: — показалось, что видела вас в вестибюле.

— Вам не показалось.

— И вы не нашли нужным поздороваться? — Этого не следовало говорить. Вообще не следовало останавливаться. Но она не смогла удержаться от вопроса.

— А зачем здороваться?! Встретились. Разошлись. Что, собственно, было между нами? — Он криво усмехнулся.

Но даже после этих его слов она не посмела отойти, стараясь объяснить, оправдаться. Она прощает Виктору его грубость. Прощает, потому что он молод, резко обо всем судит. Не всегда человек владеет собой, своими чувствами. А она полюбила другого. Разве за это осуждают? Разве с ним такое не могло произойти?

— Я не думала, что так случится. Я не хотела тебе зла.

— Странное понятие о добре. Вы, кроме себя, ни о ком не думаете. Но и добро, и совершенное человеком зло, как бумеранг: все возвращается к нему.

Она торопливо спустилась по лестнице, а слова Виктора все еще звучали, словно преследовали.

Думала о Викторе и вечером, когда бродила с Николаем Степановичем по глухому парку возле лимана, прячась от посторонних глаз. Виктор бы на месте капитана не раздумывал, не взвешивал, не говорил бы: пока подождем! Такие любят без оглядки, без расчетов. Правда, ему и терять-то нечего. Да нет, не в том дело. Просто характер другой.

— Ты меня не слушаешь, Танюша, — обняв ее за плечи, сказал Николай Степанович.

— Ну что ты! Просто немножко взгрустнулось. Завтра уходит «Иртыш».

— Пока только в Николаев. Дня три еще там постоим.

— Обидно! Три дня — не в рейсе, и видеться нельзя.

— Может, удастся вырваться на несколько часов.

— Не лучше ли приехать мне? — Она неуверенно взглянула на Николая Степановича и, боясь, как бы он сразу не стал возражать, торопливо продолжала: — Остановлюсь в гостинице. В город показываться не буду. А ты, как только сможешь, придешь.

— Но твоя работа…

— Завтра вечером отдежурю, тогда в субботу идти в больницу не нужно. Потом воскресенье. И еще на день попрошу отпустить.

— Право, не знаю.

— Не деревня. Никто меня там не увидит! — Она догадывалась, что именно смущало Николая Степановича. — Ты на судне скажешь, что в Николаеве у тебя есть друзья, которых нужно повидать. — Татьяна продолжала настаивать. Очень не хотелось ей, чтобы уходил он в море из дому, чтобы последнее «прости» на берегу прозвучало из уст жены. Несмотря на бумажку о разводе, на замки и вынесенные из спальни вещи, прощание с женой может обернуться примирением. Разве не случается, что, отправляясь разводиться, супруги возвращаются из суда примиренными?! А тут ничего особенного еще не произошло. Лишь со стороны Елены первые шаги к разводу, в которые, к тому же, не очень веришь. Нет, нет, в рейс Николая должна проводить она, Татьяна. И в море ему надо привыкнуть к мысли, что на берегу его ждет только она и никто больше.

Наконец, Николай Степанович согласился с тем, чтобы Татьяна ехала в Николаев.

Она убежала, наломала веток уже расцветающей сирени, принесла в полуразрушенную беседку, где Николай Степанович, облокотившись о каменные перила, курил.

Почернела вода в заросшем камышом пруду, и только вершины древних кленов еще дышали солнцем.

С лимана медленно наползал молочный туман.

Глава 21

Реутов, очевидно, уже все знал и с готовностью согласился принять их «в любой час, в любое время», не забыв, однако, перечислить все ответственные заседания, на которых его ждали.

Елене Ивановне он сказал, что лицо ее очень знакомо. Видимо, ждал в ответ: «Ну, как же, мы с мужем были у вас в гостях!» Но она вместо этого, холодно улыбнувшись, проговорила:

— Вы тоже мне как-будто знакомы. Вероятно, раньше встречались, — и перешла к делу.

Осадчему надлежало вступить в разговор после того, как Реутов выскажется.

На этот раз претензий к Колосову как к штурману не было, но злополучный кафердам опять был помянут.

Осадчий переглянулся с Еленой Ивановной. Она снова улыбнулась, вспомнив сказанное им накануне: «Сначала разведка быстроходными катерами, затем в бой вступает артиллерия крейсера». Итак, тяжелая артиллерия:

— Изучив с депутатом Ярошенко документы, мы пришли к выводу, — спокойно начал Осадчий, в упор глядя на Реутова, — что логика некоторых приказов для нас непостижима. Значит, только факты: Колосов возвращается из рейса. Акт, Елена Ивановна.

Она, почти не глядя в блокнот, назвала дату, подписи под актом, констатирующим хорошее состояние китобазы.

— Итак, успешно закончив рейс, старший помощник, как это делается испокон веков, сдает ремонтную ведомость на завод… — Снова взгляд Осадчего в сторону Елены Ивановны.

— В пункте двадцать втором говорится и о кафердаме.

— …и уезжает в отпуск, как предусмотрено расписанием. Вместо Колосова остается второй помощник Челноков. Его прямая обязанность следить за ремонтом. Через определенное время начальством создается комиссия, в состав которой входит Челноков. Комиссия, а вместе с ней и Челноков, устанавливает, что в ходе ремонта есть недостатки, в частности, не приведен еще в порядок кафердам. Ответственность за упущение ложится, конечно же, на Челнокова. Вывод следует необъяснимый: отстранить от рейса находящегося в отпуске Колосова, вместо него назначить Челнокова. Простите, как это понимать? — Осадчий умолк.

Реутов сосредоточенно смотрел на стену, где висела огромная карта мира, и тоже молчал. Потом, словно мысленно подведя итог своим рассуждениям, положил обе руки на стол и обернулся к Осадчему.

— Мы все ценим и любим Колосова.

— Мы так и поняли, — совершенно серьезно подтвердил Осадчий.

— Представитель нам подсказала.

— Простите, кто подсказал? — Осадчий снова в упор смотрел на Реутова, и тому было явно не по себе от его прямого проницательного взгляда.

— Товарищ Гаранова, я хотел сказать, — объяснил Реутов.

— К сожалению, мы не знаем, что вам сказала товарищ Гаранова, — волнуясь, заговорила Елена Ивановна: — Но, поверьте, человеку, далекому от морской жизни, мне, например, не просто было разобраться в морских терминах. Могли и ее проинформировать так, как информировали нас. Однако боцман-коммунист сказал, что Колосов требовательный, принципиальный человек, пользующийся большим авторитетом среди моряков. Другой коммунист, капитан-дублер… Вот его слова: в любых условиях Колосов может заменить капитана. Грамотный, отличный моряк. Читать еще отзывы?

Реутов, пока Елена Ивановна говорила, кивал своей тяжелой головой и, снова положив ладони на стол, как бы подчеркивая — с этим все ясно, ответил:

— Разве против таких доводов станешь возражать?! — Он помолчал и, как бы решившись высказаться до конца, продолжал: — Буду с вами откровенен. Возраст! Я лично сам был с Колосовым в море. Представьте себе такую картину. Боцман во время швартовки не снял брезентового чехла с контроллера поста управления брашпиля. А старший помощник не видит. Что ни говорите, Колосову шестой десяток.

Осадчий молчал, дожидаясь, пока Реутов приведет примеры. А Елена Ивановна подумала (в который раз!), что без Осадчего она вынуждена была бы бегать, выяснять состоятельность каждого замечания в адрес Колосова.

Убедившись, что больше начальству сказать нечего, Осадчий негромко и очень вежливо начал:

— Простите, но я с вами не согласен. Во время дождя или при сильной зыби контроллер надежно укрыт чехлом от попадания влаги и снимать его в такой обстановке не обязательно. Пойдем дальше. Брашпиль на баке. То есть, на носу базы, — пояснил он Елене Ивановне. — Там же, на баке, находится, кроме боцмана, штурман. Ему и надлежало сделать замечание. И в-третьих, китобаза не катер. Ходовой мостик, где находится старший помощник, отделяет от бака не один десяток метров. Не убежден, что на таком расстоянии различишь чехол на маленьком контроллере.

Воцарилось долгое молчание.

— М-м-да, — пробормотал Реутов и, тяжело повернувшись в кресле, обратился к Елене Ивановне. — Скажу вам неофициально, просто как знакомой, свое частное мнение. Через несколько лет Колосову на пенсию. Он сам сказал, что сбережения у него немалые. И пенсию он давно обеспечил. К чему же плавать? Конечно, в море ставка у него большая… — Реутов осекся, взглянув на Осадчего, лицо которого побелело, под кожей бугрились желваки, так крепко он стиснул зубы.

Елене Ивановне показалось, что не сдержится Осадчий, наговорит резкостей, как это однажды случилось с ней. Однако тот ответил так же спокойно, как говорил до этого, только голос звучал глухо:

— А девятнадцать героических рейсов? Таких рейсов, на которых воспитывали нас, молодых матросов… он тоже совершил из-за ставки?! Когда к берегу приползали изувеченные, истекающие кровью моряки-десантники и ждали ночи, ждали прихода «Земляка», ждали спасения, и он непременно приходил, вопреки всем смертям. Какой надо иметь талант командира, судоводителя и какое сердце?! И за рейсы в Антарктику на китобазе у Колосова награды. А через месяц после того, как он был награжден медалью, Колосова сняли, нарушив все законы. Подумайте обо всем этом, товарищ Реутов. Мы настоятельно просим вас — подумайте!

Непослушными руками Елена Ивановна спрятала блокнот в сумку и вышла вместе с Осадчим. Взволнованные, молча шли они по оживленной в эти вечерние часы улице.

— Подождем. Несколько дней подождем, — прощаясь, сказал Осадчий.

— И если Колосова не восстановят, будем продолжать бой. Вы согласны?

— Конечно!

— Порядок! На время отключаемся. Впереди свободное воскресенье. Поведу свою гвардию на мавтуны.

— Куда?

— Это сын говорит: мавтун. Мультфильм.

Елена Ивановна рассмеялась.

У нее на воскресенье тоже накопилось множество дел. Николай, вероятно, уже ушел в Николаев. Вчера было что-то похожее на прощание.

Однако когда она подошла к дому, то увидела открытую балконную дверь. Пришел. Зачем? Нет, снова повторять вчерашнее не нужно. Лучше здесь, на скамейке, подождать, пока он уйдет.

К дому подъехало такси, потом появился Николай с чемоданом. Раньше все, что брал в рейс, умещалось в хозяйственной сумке.

Прошлое… счастливое… Сама придумала? Нет, не придумала. Оно было прожито с ним. Прошлое, которое называлось юностью. Пусть юность не по годам. Но разве дело в годах?! Юным было ее чувство.

Вот уезжает… И уезжает навсегда. Женским чутьем угадывала — что-то еще можно вернуть, если поехать в порт, подняться по трапу на «Иртыш», пойти в Николаев. Там целых три дня вместе. Когда муж и жена перед рейсом в одной каюте, забываются не только обиды.

Прощание с женой там, на судне, — прощание с домом, с берегом. Особое прощание. Впереди неизвестность, потому что, какими бы современными ни были корабли, море всегда остается морем с его тревогами и опасностями, а человек в рейсе может рассчитывать лишь на себя и своих товарищей.

Вероятно, не бывает людей, которые не испытывали, пусть даже неосознанной, грусти прощания со своими берегами, и пока кто-нибудь из близких здесь, в каюте, значит, и берег еще здесь, значит, моряк еще дома.

Надо только поехать на «Иртыш», подняться по трапу.

Но именно этого она не сделает. Не воспользуется настроением.

В комнате он даже не убрал после себя. Все раскрыто, разбросано. И записка:

«Не стоит афишировать развод. Славы это не принесет ни тебе, ни мне…»

Жалкая предусмотрительность. Очень важно там, в детском саду, является ли «Ленаванна» женой Терехова или нет. Очевидно, важно для него. Не к чему Терехову сообщать в кадры об изменении семейного положения. Не сообщать спокойнее.

Не будет она ничего тут убирать. Взяла письмо, которое еще утром написала сыну, пошла на почту. Возле автобусной остановки ее окликнули.

— Ну, тут вы уже не скажете, что нарочно вас дожидался, — здороваясь, весело сказал Владимир Федорович и поставил рядом с собой небольшой чемоданчик.

— Уезжаете?

— На два дня. Приглашен в гости.

Когда он назвал станцию, а потом село, в которое ехал, она удивленно воскликнула:

— Не может быть! Вы правду говорите?

— Чистейшую. А что?

— Так ведь это моя родина. Я там жила. Правда, потом мы переехали в другое село к родителям моего отца. Мне было уже семь лет, когда мы переехали, и я хорошо помню родные места, — взволнованно говорила Елена Ивановна. Детство. Оно пахло разогретыми травами, нежным цветением виноградных лоз. Детство вставало живым золотом хлебов, ослепительным — хоть через цветное стеклышко смотри — сиянием неба. Звенело трелью жаворонка и урчанием чудища — комбайна. И виделось детство ливнями, пузырьками в лужах и радостной зеленью мокрой листвы.

— А я думал, вы — ленинградка.

— Нет, я родилась здесь, на Украине.

Он некоторое время смотрел на ее словно помолодевшее, немного торжественное лицо и вдруг решительно сказал:

— Второй раз такого совпадения не будет! Мы едем вместе!

— То есть, как? — растерялась Елена Ивановна.

— Очень просто. Возьмем билет в Раздельной. Сейчас уже не успеем. Едем на свадьбу. Мой бывший ученик пригласил. Специально в город приезжал.

— Но… я ничего с собой не взяла. И работа. — Елена Ивановна уже знала: поедет, непременно поедет.

— Какая работа? Завтра воскресенье, — доносился до нее голос Владимира Федоровича, пока они шли вдоль перрона к вагонам.

— Не одета для торжественного случая. Подарка нет.

— Подарок есть.

— И письмо надо отправить.

— Отправим нашим же поездом. Повезут прямо в Москву.

Убегала платформа, убегали городские дома, трубы заводов, и неизведанное чувство облегчения, отрешенности от горестных раздумий, забот и хлопот охватило Елену Ивановну. Она смотрела в окно, позабыв обо всем, что осталось там, в городе, и улыбалась.

Владимир Федорович взял письмо и ушел к проводнику, дожидаться Раздельной. А Елена Ивановна, так неожиданно вырванная из круговорота дел, которых не переделать, имей даже две, даже три жизни, все сидела, словно убаюканная мягким покачиванием вагона, монотонным стуком колес, и далекое прошлое возникало в ее памяти.

Оно казалось безмятежным и ясным, ее далекое детство. Семилетняя Оленка с соседскими ребятишками, Сенькой и Катрусей, собирают в поле колоски, помогают взрослым с сознанием своей значимости. Правда, на троих одни грабли. Пот катится по щекам, по спине — они работают, старательно подражая взрослым, работают истово, без передышек. Потом — ставок! Взявшись за руки, она и Сенька бегут по вязкому илистому дну, падают в воду, поднимая радугу брызг. А Катруся не в силах преодолеть отвращения к пиявкам. Она сидит под огромным кустом боярышника, беленькая, чистенькая, с мягкими льняными волосами, заплетенными в тугие косички.

Угнали Катрусю. Не вернулась из фашистской неволи. И Сенька погиб. О нем было написано в газете: летчик Семен Касьяненко принял неравный бой. О Катрусе узнала, когда первый раз после войны приехала из Ленинграда в санаторий. Ехала в Одессу, чтобы побывать в селе, где родилась. Грустная была поездка. По пути разбитые вокзалы, заросшие травой воронки, траншеи, покореженное железо.

Сгорело село. Новые хаты среди опаленных черных стен. Родных никого не осталось. Надеялась увидеть знакомых. Никого. Люди все новые, которые не помнили ее, и она их не помнила.

Бродила по селу, прошла вдоль вырубленной посадки у железнодорожного полотна. В этой посадке у них с Сенькой и Катрусей были свои тайники. Прятали в них дичку — зеленые яблоки и маленькие терпкие груши.

Больше не ездила в родное село. А сегодня услышала о Зеленом Куте, и опять властно потянуло домой.

Уходя всем сердцем в дорогое прошлое, она недоумевала, почему не решилась еще раз поехать.

К станции поезд подошел глубокой ночью. Однако на перроне Владимира Федоровича ждали Ваня с Лесей — жених и невеста, их родители, родственники. Встречали так, словно приехавшие были самой близкой родней.

— Вот уговорил Елену Ивановну, тоже, в общем, учительницу, вместе ехать. Она родом из этих мест, — оживленно пояснял Владимир Федорович Ване и всем встречавшим.

— Спасибо, наш самый дорогой гость! И вам спасибо! — Маленькая, худенькая, в мальчишечьей замшевой куртке невеста обняла Елену Ивановну. Широко открытые светлые глаза, белый завиток на лбу. Как похожа Леся на ту дивчинку у ставка.

Леся не отходила от Елены Ивановны, словно что-то и впрямь роднило их, хоть успели сказать друг другу всего несколько слов. Увела к себе незнакомую гостью, постелила ей в парадной комнате, уставленной полированной мебелью, с рушниками на стене и горой вышитых подушек на кровати.

Проснулась Елена Ивановна, когда поднималось солнце. Комната наполнилась утренней свежестью, в соседних дворах слышалось мычание коров, под окном деловито кудахтали куры.

Стараясь никого не разбудить, вышла во двор. Из коровника с ведром молока появилась Ганна Власовна, мать Леси, и ни за что не хотела отпускать гостью без завтрака.

— Ну хочь молока выпейте, — настаивала она.

Елена Ивановна приняла из рук хозяйки поллитровую кружку и, присев тут же на крылечке, пила теплое парное молоко. Тяжело переваливаясь, вышли на дорогу утки со своими желтыми выводками. Хозяйки, стоя у ворот, перекликались, провожая своих лысух, рябух и красунь, упитанных коровенок, на пастбище.

Знакомой улицей, на которой не сохранилось ни одного знакомого дома, Елена Ивановна шла к ставку. Вот он, почти овальный, заросший у берегов очеретом. Тогда ставок казался большим, глубоким и потому немного страшным.

На том берегу, теперь таком близком, голенастый хлопчик купает коня, трет его серые бока, обливает спину прозрачной водой.

Тот ставок и не тот. Елене Ивановне казалось, что сидит она именно под тем кустом, под которым обычно сидела Катруся, хотя к плечу свешивались белые соцветья бузины, а на том были розовые цветы боярышника.

Потом Елена Ивановна медленно шла широкой улицей в другой конец села, где когда-то стояла их хата. Новое длинное здание с вывеской «Колгосп «Жовтень» тянулось там, где раньше — она это хорошо помнила — был их двор и садок бабы Горпины.

А посадка вдоль полотна совсем такая же, как прежде. Но те деревья были бы уже старыми.

Солнце пригревало. Не удержалась, сняла туфли, пошла по теплой шелковистой траве. Даже если б человек, родившийся здесь, среди зеленой этой благодати, забыл о ней, думала Елена Ивановна, то его ноги, руки, все тело помнило бы живую свежесть травы, эти белые звезды ромашек, синеву васильков, вкус парного молока, запах цветущей смородины, тонкий голос малиновки, жужжание пчел и стрекот кузнечиков.

Утренние, еще робкие лучи согревали лицо, руки, и, казалось, что давно-давно уехала она из города. Какими-то случайными, ненастоящими были те лихие мысли, от которых становишься слабой, несчастной. Пусть ушла любовь. Но ведь есть главное — ее сын, которого никто не отнимет. И чувства ее самые первые, самые чистые остались в душе и всегда будут с ней, как эта вечная трава и вечная синева васильков.

Прогрохотал за спиной поезд — дрогнула земля.

Пора идти. Сегодня у Леси свадьба, у Леси, которая так похожа на другую, близкую сердцу дивчинку из далекого детства.

Вместе с подругами невесты Елена Ивановна наряжала Лесю, а вокруг шла обычная свадебная суета. Как бы долго ни готовились к этому дню, а всегда что-то не успевали доделать, чего-то не учли. Вместе со всеми Елена Ивановна волновалась и торопилась, вместе со всеми давала последние наставления невесте. Не чувствовала себя чужой этим полузнакомым людям. Потом, значительно позже, выяснилось, что с Ганной Власовной они и впрямь находятся хоть и в дальнем, а все же в родстве.

Владимир Федорович как посаженый отец ездил на убранных цветами машинах регистрировать брак и фотографироваться, а женщины завершали уже самые последние приготовления — выстилали пеструю дорожку от порога до самых ворот, нарезали цветов, чтобы усыпать ими молодых, принимали гостей, размещали под деревьями оркестр — скрипку, саксофон, баян и бубен, украшали свадебные караваи с запеченным в них «счастьем».

Оказалось, что Елена Ивановна помнит весь ритуал свадебного обряда, который наблюдала ребенком. Сейчас десятки восторженных детских глаз через тын тоже следили за всеми хлопотами, как некогда смотрела она, воображая себя в подвенечном платье и нарядной фате.

Убедившись в том, что Елена Ивановна здесь вполне освоилась, Владимир Федорович пересел на другой конец стола к молодым. Когда он поднялся, положив руку на плечо Вани, шум за столом затих, все обернулись, ожидая, что скажет учитель.

— Будьте счастливы. Любите друг друга, честно трудитесь, чтобы всегда я мог называть тебя, Ваня, как прежде в школе, «сынок».

Елене Ивановне вспомнилось, что и ее Вася с гордостью говорил: «А меня учитель сегодня назвал «сынок!» В отпуск непременно поедет к Васе, и, кто знает, не придется ли ей хлопотать и радоваться этим хлопотам на его свадьбе.

За столом затянули песни. Песни, которые она давно не слышала. Столько лет прошло, думала Елена Ивановна, а не забылись они, как не забылось село, запах травы, запах родной земли. И еще были пляски во дворе, в саду, даже на улице.

— Не раскаиваетесь, что я уговорил вас сюда приехать? — спросил Владимир Федорович, когда, устав плясать, Елена Ивановна села на скамью, покрытую пестрым домотканым ковром.

— Вы еще спрашиваете?!

— Вот и отлично. Я бы не был так навязчив, если б знал, что у вас все хорошо, все в порядке.

Она не ответила. Да он и не ждал никакого ответа. Догадывается? И общие знакомые у них, вероятно, есть. От людей ничего не скроешь. Только бы с его стороны все это не шло дальше обычного человеческого участия.

Больше Владимир Федорович не касался щекотливой темы ни на свадьбе, ни потом, в поезде. Вспоминал о шалостях Васи и его друзей, о школьных годах, именно о том, что было ей особенно дорого.

Проводив Елену Ивановну к самым дверям ее дома, он попрощался, не спросив даже, увидятся ли они еще. Прежде чем войти в подъезд, она обернулась. Владимир Федорович дожидался, пока за ней захлопнется дверь, и сутулая фигура его в старомодном костюме четко вырисовывалась на фоне синего неба.

Неожиданно для себя Елена Ивановна вернулась и негромко спросила:

— Вы что-нибудь знаете о теперешней моей жизни?

— Кое-что. По собственному опыту догадываюсь — бывают минуты, когда человек не должен оставаться один. — Он сказал это сдержанно, не глядя на нее, словно стесняясь. — И если я к вам позвоню, приглашу в парк, в театр, не отказывайтесь. Примите это так, будто ваш старый друг попросил уделить ему незанятый вечер.

— Спасибо, Владимир Федорович.

Она поднялась к себе наверх. Неубранные после отъезда мужа вещи. Торопливо сунула в стенной шкаф все, даже сигареты. И фотография в спальне, на туалетном столике. Давняя. Они тогда не были женаты. Здесь ей больше не место.

Не вспоминать. Только не вспоминать. Лгал, притворялся. Не достало мужества прямо сказать: люблю другую! Неужели боялся, что после этого она с рыданиями бросится ему на шею. Не было бы ни фальшивых радиограмм, унижавших и его и ее, ни пошлости анонимок.

Накануне ухода в рейс сказал: вероятно, домой больше не зайду.

Она не ответила.

Николай все еще стоял в прихожей, чего-то ждал. Уж не взрыва ли отчаяния и слез? Наконец вышел и снова вернулся, будто что-то забыл. Она не стала смотреть, что именно он забыл, ушла к себе. И снова он повторил: только уже не «я ухожу», а «мы уходим в море».

Бесконечно долгим было молчание. И снова: «Прощай!» Если б он в это последнее мгновение хоть добавил: Леля… Прощай, Леля… Она пожелала бы ему благополучного рейса. Как любому моряку, уходящему в плавание. Но он не назвал ее имени, и она стояла у окна отвернувшись, пока щемящей болью не отозвался в сердце удар входной двери. Когда же на другой день он садился с чемоданом в такси, не было уже, не могло быть ни боли, ни сожаления, а только стыд.

Глава 22

— Я счастлива, счастлива, — твердила себе Татьяна. — Теперь он мой, мой!

Остановилась она в номере плохонькой гостиницы на краю города. Ей, правда, посоветовали пойти в ту, что рядом с портом. Но туда приезжают жены моряков, следовательно, доступ для нее закрыт. Она расставила на столе и на подоконнике цветы. Веселым щебетанием встречала капитана, участливо расспрашивала о самочувствии, требовала, чтобы он прежде всего отдохнул. Работа у него напряженная, нервная. Сокрушалась, что Николай давно не был в отпуске. И ни разу и словом не обмолвилась о его домашних делах.

На его рассказ о последнем свидании с Еленой, которая оказалась сухой, черствой женщиной, Татьяна ответила глубоким вздохом и, прижав к груди голову Николая Степановича, молча поглаживала его волосы. Не время было ни возражать, ни поддакивать, слишком тонка и опасна эта тема. Молчаливое участие, любовь, покорность, словом, женственность — полную противоположность тому, что оставил дома, должен он находить у своей Танюши.

— Я счастлива, счастлива, — твердила себе она, когда Николай Степанович утром уходил из ее номера. Но почему в этом счастье надо себя убеждать?! Теперь ее коробило то, чему она раньше не придала бы особого значения, — взгляд женщины, которой пришлось сунуть деньги, чтобы она сквозь пальцы смотрела на ночевки «мужа», и то, как Николай пробирается к ней в номер, и то, что нельзя открыто выйти с ним в город. Главное, она не смела проводить его в рейс, как все другие женщины.

Но это временно, ненадолго. А проводит она своего капитана не в толпе на причале.

И еще очень важно — условиться о переписке. Радиограммы пойдут, конечно, через Виктора. Мало ли как он может их прокомментировать, передавая капитану.

Вечером Николай Степанович пришел немного расстроенным. Вообще-то надо бы радоваться — поставили дополнительно два крана. К утру закончат погрузку. Досрочно.

— Вот так. Сегодня последний вечер. Последняя ночь. В десять ноль-ноль — всем быть на судне.

Татьяна уронила голову ему на плечо и расплакалась:

— Я привыкла. Не хочу без тебя. Не выдержу!

Он гладил ее волосы, целовал мокрые щеки.

— Я скоро вернусь к тебе. — Его тронули слезы Татьяны.

Невольно пришло сравнение с той, другой. Елена никогда не плакала. Он-то думал, что она сдерживается, не хочет расстраивать его перед разлукой. А на самом деле… убедился — черствая, равнодушная.

— Вернусь к своей девочке, — и добавил: — к своей маленькой женушке.

На мгновение Татьяна словно оцепенела. Оцепенела от слова, которое не ждала услышать сегодня: к женушке. Только бы он не забыл об этом слове.

— Но я боюсь, так боюсь. — Она все еще плакала.

— Что тревожит тебя?

— А если захотят отнять мою любовь?

— Никто уже не отнимет. Елена ведь так легко отказалась, даже не пыталась искать примирения.

— Я о других. — Она глубоко вздохнула. — На судне кто-нибудь!.. мало ли что можно сказать!

Николай Степанович рассмеялся:

— Какая чепуха! Никто не посмеет упрекнуть за то, что мы полюбили друг друга. Нелепо наказывать, если человек не лицемерит, не хочет жить двойной жизнью.

— Когда все уладится, ты назовешь меня своей женой открыто перед всеми. Сейчас это наша тайна, твоя и моя.

— Умница, — улыбнулся Николай Степанович.

— Ты присылай свои радиограммы на имя Нины.

— И ты подписывай: «Твоя сестра Нина», — предложил Николай Степанович.

Но то, что он так просто, так легко поддержал этот обман, больно кольнуло Татьяну. Одно дело, когда она, женщина, прибегает к всевозможным уловкам и совсем другое, когда это делает мужчина.

Неприятный осадок этот, однако, скоро исчез. Одна ночь осталась перед долгой разлукой. Всего одна ночь.

— Ты пойдешь каналом. Там на берегу есть поселок. Знаешь его? — Татьяна назвала село, которое заметила еще по дороге в Николаев. Берег там обрывистый, и фарватер проходит недалеко от него. — Я буду стоять за селом. Ты увидишь меня в бинокль.

— И без бинокля увижу, — сказал Николай Степанович.

Она в последний раз пожелала ему хорошего плавания, благополучного возвращения.

Через несколько часов, убедившись, что «Иртыш» снялся, Татьяна взяла такси.

Доехали до села, о котором она говорила капитану, довольно скоро. Выйдя из машины, Татьяна пошла к обрыву.

На берегу возле кустов приткнулась легковушка. Первые «дикари» грелись на солнце, предусмотрительно расстелив на песке толстое одеяло.

Рыбьей чешуей серебрился лиман. С пронзительными криками носились над ним чайки. Неподалеку от берега застыли шлюпки с рыбаками, тоже застывшими у своих удочек. По фарватеру, отмеченному вешками, и дальше, к середине лимана, деловито сновали буксиры.

«Иртыша» еще не было видно.

Татьяна устала стоять на одном месте. Но и ходить неудобно — каблуки вонзаются в землю, рыхлую после дождя. Присела на свой чемоданчик, повернувшись спиной к весеннему солнцу, чтоб не загорало лицо.

А если судно задержится и придется сидеть до ночи? Ей уже хотелось, чтобы ушел «Иртыш». Устала. Смертельно устала от того, что нужно взвешивать каждое слово, рассчитывать каждое движение, думать, как оно будет воспринято. И не день, и не два это продолжалось. Она не смела быть такой, как обычно, боялась рассмеяться, когда хотелось смеяться, боялась показаться скучной, если становилось тоскливо.

Она вдруг почувствовала, что ревнует его к женщине, от которой он ушел. Ревнует к тому, что, вероятно, в их жизни было все искренно, чисто, им не нужно было ни притворяться, ни лгать.

Ну когда же, наконец, появится «Иртыш»? Татьяна пристально вглядывалась в серебряную рябь и вдруг, увидела теплоход. Ну да, конечно, «Иртыш»! Казалось, что он стоит на месте. Нет, движется потихоньку.

«Иртыш» подходил все ближе. Сняв с шеи легкую шелковую косынку, Татьяна подняла ее над головой.

Словно бы со стороны представляла себя на краю обрыва: черная волна волос, белое платье и прощальный взмах косынки. С этим пусть он уйдет в море.

Вот уже можно различить матроса на баке.

А вон, на мостике, Николай.

Несколько раз Татьяна взмахнула косынкой.

Капитан приподнял над головой фуражку.

«Иртыш» величественно проплывал мимо.

Глава 23

Нельзя сказать, чтобы Елена Ивановна не волновалась, дожидаясь, пока новый председатель начнет принимать трудящихся. Не раз присутствовала она в приемные часы прежнего. Уходила иногда с неприятным чувством: казалось ей, что начальство словно отбивается от жалоб, накладывая резолюции с указанием отдела или руководителя, которого отныне и надлежит навещать товарищу.

Тем не менее размашистая резолюция магически действовала на большинство посетителей и, бережно держа в руке бумажку со свежими чернилами, они покидали приемную.

Однажды она свои соображения высказала ему, ожидая получить в ответ резкую отповедь. Однако председатель, доверительно коснувшись ее руки, сказал: «В ящике у меня нет ключей от квартир. И не только ключей, но и многого другого, чего у меня просят».

Верно, конечно, когда сдается дом, то жилая его площадь давно делена-переделена. Вырастают новые кварталы, а жилья все не хватает. Но разве не лучше честно сказать: не ходите, в ближайшее время квартиру вы не получите. Лучше ведь так, чем расписаться еще на одной бумажке, пообещать, подать заведомо ложную надежду, пусть человек ходит, обивает пороги, просиживает в приемных, огорчаясь каждым новым отказом.

Об этом Елена Ивановна тоже сказала. «Под лежачий камень вода не течет», — услышала она в ответ.

Сегодня, дожидаясь приема у нового председателя, она волновалась. Как же будет теперь?

Он вошел в приемную неторопливо. Наклонил лобастую голову, здороваясь с депутатами.

Первой на очереди была старуха. Опухшими в суставах пальцами вытащила пачку потрепанных бумаг.

— Я инвалид первой группы. Несколько лет живу в подвале, — начала она.

Кононенко принялся читать многочисленные резолюции, справки, заявления и акты обследования.

— Вам скажут, что я потеряла право?! Но комнату предлагали без удобств.

— Минуточку. Дайте разобраться, — все тем же ровным тоном проговорил председатель.

Просмотрев бумаги, он отдал их помощнику, сказал несколько слов и обратился к старухе.

— Придете в будущий вторник к нам сюда, на второй этаж.

— А как же с моей квартирой? — снова запричитала старуха. — Никто даже до конца не выслушает.

— Придете в будущий вторник, получите ордер на комнату.

Женщина застыла с платком у глаз, недоумевающе оглянулась, словно сказано это было кому-то другому, не ей. Потом, спохватившись, торопливо проговорила:

— Умоляю вас, как сына.

— Не надо умолять.

— Я ведь жена погибшего, — продолжала старуха, по-видимому, привыкшая ко всякого рода обещаниям.

— Все это я прочел, — не меняя тона, ответил Кононенко. — В будущий вторник приходите в жилотдел.

— И получу?

— Получите.

— Что же мне теперь говорить? Как благодарить?! — пробормотала женщина.

Кононенко взглянул на помощника, и тот впустил в кабинет молодую женщину в сопровождении мужчины в рабочей куртке.

Старуха поднялась, продолжая что-то говорить, пошла к дверям.

— Неужели вот так сразу? — снова обернулась она к председателю.

— Сразу. — И, когда за ней затворилась дверь, Кононенко, обернувшись к помощнику, добавил: — Отметьте себе, чтоб на втором этаже и обязательно балкон. Пусть воздухом дышит после своего подвала.

Вошедшие представились: она плановик, он слесарь. Оба в числе первых на очереди. Ему-то квартиру дают, а ее снова нет в списках. Вообще начальник треста многих, кому положено, не внес в список и вместо этих людей ордера получают совсем другие.

Мужчина извлек из кармана лист бумаги.

— Вот тут мы записали всех, кому по знакомству, словом, несправедливо дают. У одного даже собственный дом. Не на него, конечно, записан, а на жену.

Кононенко снял трубку, набрал нужный номер, резко сказал: ордеров не выдавать, проверкой займутся депутаты.

Мужчина и женщина удовлетворенно переглянулись.

— А у меня на сегодня билеты в театр, — шепнула Елене Ивановне Мишина, закройщица швейной фабрики, тоже депутат.

— Придется нам побегать. Но ведь в помощь кого-нибудь еще выделят, — отозвалась Елена Ивановна.

Шли и шли люди. Отец — инвалид войны, ростовчанин, просил разрешения на прописку: сына приняли в консерваторию. Кто-то вел разговоры насчет трудоустройства. Обращались по разным вопросам.

Елена Ивановна с удовлетворением отметила — ни один человек не ушел без того, чтобы тут же на месте не получить четкий и ясный ответ. Кононенко звонил, выяснял, отдавал распоряжения, убеждал.

Идут и идут люди со своими тревогами, просьбами, заботами.

А вот и добрый знакомый товарища Кононенко, плановик с того же завода, с которого пришел он, и опять разговор о квартире.

— Ты ведь знаешь ситуацию.

Да, Кононенко ситуацию знает. И знает также, что через семь месяцев, ну через восемь, строители сдадут заводской дом. Инженер на очереди. Квартира будет.

— А какие гарантии, что я ее на этот раз получу? — с унылым видом спросил посетитель.

— А какие ты хочешь? — улыбнулся Кононенко. Улыбнулся он первый раз за все время приема. Лицо его помолодело, стало мягче, добродушнее.

— Ну хоть какие-нибудь.

— Мое обещание с приложением подписи или отпечатков пальцев? — рассмеялся Кононенко.

Инженер тоже улыбнулся. Отпечатки председательских пальцев его не устраивали. Устраивало другое: он согласен вообще отказаться от квартиры, если из этой, старой, от него отселят куда-нибудь соседку. Ей достаточно двадцати, даже пятнадцатиметровой комнаты. Все будут довольны. Это же элементарно.

— Элементарно, говоришь?! Но у нас сейчас нет ни пятнадцати, ни даже пятиметровой комнаты.

— Так-таки нет? — чуть насмешливо переспросил плановик.

— С ребятишками приходят. В подвалах еще живут. У них что ли взять? Ну сколько тебе ждать-то осталось?

— Значит, не хочешь?

— Не могу…

Наступила продолжительная пауза. Посетитель не поднимался со стула. Деликатности, с которой он начал разговор, явно не хватило для его окончания. Брови насуплены, углы рта опустились, был уверен, что не получит отказа.

Пауза затянулась. Кононенко терпеливо ждал.

— А если переиграют? Если дадут кому-нибудь другому по личным своим соображениям? — вымолвил, наконец, плановик.

— Не переиграют. А возникнут затруднения, приходи. Тут мы поможем, чтобы личные соображения не мешали очередности. Это я тебе обещаю. — Кононенко чуть-чуть выделил последние слова.

Предпоследним на прием пришел молодой человек в потертом синем костюме и черных не по сезону ботинках. Наклонив русую курчавую голову и исподлобья глядя на председателя, он объяснил, что с женой и сыном живет в девятиметровой комнате, требующей, кстати сказать, капитального ремонта. Неделю назад умерла тетя Филиппова, которая жила в их квартире. И вот ее комнату райисполком отдает работнику милиции.

— Работаете на заводе и состоите там на учете, — уточнил Кононенко, прочитав заявление.

Филиппов кивнул.

— Вы инженер?

— Да, уже год. Вечернее отделение закончил.

— Ну что ж, в порядке очереди и получите, — сказал Кононенко, положив на стол заявление и книжку квартиросъемщика. — Вам даст завод, а работники милиции через райисполком жилплощадь получают.

Филиппов покраснел, опустил глаза на свои крепкие руки, руки рабочего человека.

Елена Ивановна взяла его заявление.

— У меня жена последние месяцы ходит, — не поднимая головы, пробормотал Филиппов. Задев коленом, стол, неловко поднялся, извинился и пошел к двери.

Елена Ивановна проводила его взглядом. Нет, человек этот не преувеличивает, не кривит душой. Не вошел, как иной посетитель, с заискивающей улыбкой, которая после отказа исчезает и лицо приобретает угрожающее выражение — «ничего, пойду жаловаться выше!»

До чего же этот паренек похож на Васю. И глаза, и волосы русые, вьющиеся. На людях и Вася далеко не такой бойкий, как дома.

У Филиппова нет никаких подтверждающих его слова документов, но говорит он чистую правду.

— А комнату ему надо оставить, — негромко проговорила Елена Ивановна и взглянула на Зину Мишину.

— Девять метров, непригодное жилье, а еще будет ребенок, — поддержала Зина. — Заметили, какой у него пиджачок?

— Ну, это еще ни о чем не говорит. Инженер, жена работает, — сказал Кононенко.

Его помощник поднялся, собираясь пригласить последнюю по списку посетительницу.

— Нельзя так отпускать человека. — Голос Елены Ивановны звучал взволнованно, и Кононенко взглядом остановил помощника. — Сколько мы с иным лоботрясом возимся, воспитываем, поддерживаем, трудоустраиваем. А этому, значит, не надо помочь?! Семья молодая. А он и правоты своей доказать не сумел. Даже справками никакими не запасся. Но ведь он имеет право на комнату, раз освободилась в той же квартире. И фамилия с теткой одна. Поддержать его надо. Обязательно.

— Я согласна с товарищ Ярошенко, — горячо заговорила Мишина. — Другой бы на его месте еще при жизни тети прописался на ее площади. Комната должна остаться за Филипповым.

— Вот это натиск, — рассмеялся Кононенко и снял трубку.

Объяснялся он с председателем исполкома.

— Вступились тут за Филиппова. Значит, его комната действительно в таком состоянии. Нет, нет, вовсе не вмешиваюсь в твои дела, это вот они, депутаты, вмешались. Понимаю, понимаю — наша милиция… Но ведь в этой же квартире… Ты разберись, учитывая настоятельные высказывания наших депутатов.

Кононенко положил трубку.

После приема Елена Ивановна, Зина Мишина и еще трое депутатов получили задание проверить те самые списки, о которых говорила женщина-плановик и пожилой рабочий.

Пока Лидия Павловна распределяла, кому и по каким адресам идти с проверкой, Елена Ивановна решила съездить к Филиппову. Ведь он и не догадается еще раз пойти в райсовет, сочтет разговор оконченным: в райсовете отказ, в горсовете — отказ, чего же опять идти? По тому, как он говорил, как извинялся, ясно, что дело свое считает решенным.

Филиппов несказанно удивился ее приходу. Он так и застыл у полки с книгами. Кроме него, в комнате сидел, свесив с кресла руки, старик могучего телосложения. На приветствие он не ответил, даже головы не повернул.

— Отец парализован, — объяснил Филиппов и, кивнув на полки, вздохнул: — В моей комнате сыро, так что книги я у тети держал. И сынишка тут спал.

— А отец? — спросила Елена Ивановна.

— Они с мамой тоже здесь, за занавеской.

Из кухни вышла мать Филиппова, сухонькая, маленькая женщина. Глаза красные, вспухшие от слез.

— Как я теперь без Сереги управляться буду? Ни поднять, ни повернуть мужа не могу. А сын его и во двор выносил, на солнышко.

— Но вы ничего этого не сказали, не объяснили! — Елена Ивановна укоризненно смотрела на Филиппова.

— У папы с мамой есть площадь.

— Восемь метров на Слободке, — вставила мать. — Ну и ладно там, восемь, не восемь. Так беда — ни воды, ни удобств.

— Вот и пришлось папу после больницы сюда перевезти. Они с тетей родные брат и сестра.

— Пойдемте, покажите мне, пожалуйста, вашу комнату, — попросила Елена Ивановна.

Маленькая комнатушка, трещина под потолком. Две узкие кровати. На одной из них лежала молодая женщина. Она села, закрыв тетрадь, которую читала, и поправила платье на округлом животе. Настороженный взгляд скользнул по лицу Елены Ивановны.

— Из горсовета, — сказал Филиппов.

— Смотрите, а потом посоветуйте, как нам здесь всем разместиться. — Она с неприязнью смотрела на гостью.

— Почему никто из вас не прописался на площади тети? — спросила Елена Ивановна.

— Она никак в себя не могла прийти, когда с папой это случилось. Как же повернулся бы язык: пропиши, — сказал Филиппов.

— Сережина вторая мама, — добавила молодая женщина, и они надолго замолчали.

— Я пойду, — сказала Елена Ивановна. — Всего вам доброго.

В коридоре, куда Елена Ивановна вышла с Филипповым, она остановилась и, стараясь говорить будничным тоном, заметила:

— Комнату, вероятно, оставят вам. Завтра же идите в райсовет и будьте понастойчивее.

— Они мне отказали, зачем же идти?

— Когда вы ушли, председатель позвонил в райсовет и ходатайствовал за вас. Думаю, теперь все уладится.

— Не верится, просто не верится, — пробормотал Филиппов.

— Вот мой номер телефона. — Елена Ивановна долго рылась в сумке, отыскивая карандаш, доставая блокнот. Ей трудно было говорить. Мальчик, совсем еще мальчик, как ее Вася, и такая семья на руках, столько забот. — Это домашний, это служебный номер. Завтра же позвоните и скажете, все ли в порядке.

В этот день предстояло еще много дел, но она не чувствовала усталости. Разыскивая нужные дома, беседуя с людьми, делая для себя пометки, она возвращалась мыслями к семье Филипповых. Даже приблизительно наметила план, как действовать, если в райсовете встретятся затруднения.

Спать легла поздно и на всякий случай завела будильник, чтобы пораньше попасть на работу. Как там сейчас Вася? Нет писем. Давно нет. Собирался куда-то в глубь тайги, вот и задерживаются. Они и раньше приходили с опозданием.

Мальчишки… И мать Сережи Филиппова, вероятно, немало воевала со своим, как все другие мамы. А пришел срок — и вон какой славный человек из него вышел.

Тишина за окном. Только изредка слышно, как там, за домами, промчится машина да легкий ветерок качнет кроны акаций. Они сонно зашумят — и снова тишина.

Проснулась Елена Ивановна от крика:

— Мама!..

Вася?! Васин голос. Она отчетливо слышала. Слышала крик отчаяния и боли…

Стояла у окна, не в силах унять сердце, успокоиться, смотрела в темноту ночи. Тишина.

Если б крикнул кто-то снизу, во дворе бы услышали люди, зажегся бы где-нибудь свет. Нет, во дворе все спокойно. Это она услышала во сне.

До утра Елена Ивановна ходила по комнате, не зная, что делать. Взять билет на самолет и лететь? Старалась успокоить себя, а сердцем чувствовала: беда случилась…

Тимофеевна покачала головой. Нельзя ведь так — совсем без отдыха. Небось, и вчера весь день хлопотала. Не поест вовремя, не поспит, где силы-то брать?! И не такое почудится.

— Все равно полечу к сыну, если еще день-два не будет писем, — сказала Елена Ивановна. И от этого решения немного успокоилась.

В полдень позвонил Филиппов. Все у него в порядке, полчаса назад на заседании райисполкома решилось.

Положив трубку, Елена Ивановна некоторое время сидела улыбаясь, представляя себе, как обрадуются домочадцы Сережи, когда он придет домой с радостной вестью. Комната большая, да еще к ней удобная кухня.

Вот и легче стало на сердце, как-то теплее от сознания, что хоть немного помогла Филиппову. Конечно, другие депутаты делают больше и вопросы поднимают более серьезные, более значимые, но и такие, как она, что-то вносят. И пусть незаметна другим эта работа, пусть буднична, прозаична, не то, что вести судно штормовыми дорогами, как капитан Терехов, но для себя знаешь: от души стараешься облегчить людям жизнь.

Елена Ивановна подошла к окну. Смех, визг, крики возле красной горки. Где же Гена? Вон, уцепился за деревянного слона, сейчас съедет по хоботу вниз. Раскраснелся, взлохмачен чуб. Раскинув руки, несется с горки, тут же вскакивает и снова карабкается на слона. Под навесом, вцепившись в перила лошади-качалки, друг против друга сидят близнецы Борис и Глеб. Ириша, девочка из старшей группы, что-то им рассказывает. Всегда возится с малышней и, подражая воспитательнице, относится к ребятишкам снисходительно. Толик носится по двору, подняв над головой самолет. Никаких других игрушек для него не существует. Петя, «профессор», как зовет его Ириша, в тени на скамейке рассматривает картинки. Этот часами может сидеть не двигаясь, только дайте ему побольше книжек.

Маленькие человечки, и у каждого свой характер, свои привязанности, свои увлечения. Есть среди них даже маленький дон-жуан, влюбчивый и страшно ревнивый Степа. Вот и сейчас он великодушно отдал ведерко Свете, а сам сидит на песке, глядя, как она играет.

Не забыть бы спросить Елизавету Григорьевну, купила ли она маски. Спектакль готов, а лисицы еще нет.

Неожиданно позвонил Осадчий:

— Елена Ивановна, воз и ныне там. Колосов все в том же подвешенном состоянии. Реутов сохраняет олимпийское спокойствие. Вроде бы мы к нему и не ходили.

— К прокурору, разве, обратиться? — неуверенно предложила Елена Ивановна.

— Отступать?! Ну уж нет! Я позвонил председателю горсовета, просил нас принять.

— Примет?

— Хоть сегодня. Можете освободиться к пяти часам?

— Могу.

Через час они встретились в приемной Кононенко и, так как секретарша куда-то вышла, направились прямо к нему.

— Заходите, заходите, товарищи депутаты, — сказал Кононенко, видя, что Осадчий в нерешительности остановился на пороге: в кабинете уже было двое посетителей. Один, пожилой, с красным бугристым лицом, удобно расположился в кресле. Другой, помоложе, с черными усиками, сидел на самом краешке стула. Даже не взглянув на вошедших, он, энергично жестикулируя, продолжал, что-то доказывать председателю.

— Значит, все дети появляются на свет в наших родильных домах, а лечить вы будете только своих, — сделал свое резюме председатель.

— Мы не виноваты, что у них в районе нет детской поликлиники, — сказал пожилой и, словно утомленный разговором, вздохнул и стал смотреть в окно.

— На ваших детей наша поликлиника просто не рассчитана, — горячо подхватил молодой и передернул плечами.

— И все-таки, пока не будет завершено строительство районной, вам придется принимать всех ребят, — невозмутимо возразил Кононенко.

— Не проще ли вашим детям пока лечиться, скажем, в Приморском районе, — сразу же отпарировал молодой. — Повторяю, у нас рассчитано лишь на свой контингент.

Кононенко обернулся к Осадчему и Елене Ивановне.

— Пусть скажут депутаты, можно ли не контингент, а больного ребенка везти в автобусе только потому, что он «не ваш»?

— Между прочим, «ваш» будет в том же автобусе сидеть рядом с «не вашим» и заразится, — негромко сказала Елена Ивановна, обращаясь больше к Осадчему, и тот так же вполголоса ответил:

— Да, странно. Наши, ваши дети.

И хотя депутаты обменялись репликами как бы между собой, пожилой отвел глаза от окна и, глядя на Осад-чего, с апломбом вымолвил:

— Не будем, товарищи, упрощать. Не надо обобщать!

— Почему же не обобщать? — спросил его Кононенко. — Как видите, не я один считаю неразумными доводы: нашим детям должно быть лучше, потому что наше ведомство богаче.

Кабинет оба представителя «богатого ведомства» покинули недовольными — пришлось согласиться на условия председателя, несговорчивого, упрямого человека. А его лицо оставалось прежним, внимательно вежливым, и только приглашая депутатов сесть поближе, он улыбнулся.

— Мы к вам за советом и помощью, — сразу же перешел к делу Осадчий.

Председатель слушал, не перебивая, и только когда Осадчий умолк, задал несколько вопросов.

— Мы составили справку. — Елена Ивановна положила перед Кононенко несколько отпечатанных на машинке страниц.

— Какая же помощь требуется от меня?

— Вероятно, лучше всего было бы передать справку секретарю обкома и попросить, чтобы коммунистов, руководителей управления, вызвали и спросили бы с них со всей строгостью за такое их отношение к Колосову, — ответил Осадчий.

— Верно. Спросить надо. Но к секретарю пойдете вы, Советская власть. Я со своей стороны тоже буду говорить о Колосове в управлении. Последнее время не все там благополучно.

— И к вам приходили? — спросила Елена Ивановна.

— По всем вопросам приходят. Проанализируешь жалобы, видишь, откуда их больше всего. Вот и едем, например, на завод. Ведем прием на месте, разбираемся.

Елена Ивановна взглянула на часы. Пора бы уже уходить, но Осадчий словно не заметил ее выразительного взгляда.

Кононенко закурил, и Осадчий, спросив разрешения, тоже достал сигареты.

Кононенко курил, не торопя его, очевидно понимая, что человеку надо собраться с мыслями.

— Я вот что хотел сказать, — Осадчий, не докурив сигарету, резким движением вдавил ее в пепельницу. — О всех нас, и о председателе, и вообще о горсовете судят не только по тому, как вы лично встречаете посетителей.

— Согласен.

— Так вот. Заходил вчера в нашу общественную приемную, — твердо продолжал Осадчий. — Ваш помощник записывал трудящихся на прием. Меня, этот товарищ не знает и разговаривал с людьми именно так, как мне передавали. Я уже не говорю о таких частностях, что и в выражении лица и во взгляде у него: а кто ты, собственно, такой? Тон грубый, высокомерный.

Осадчий замолчал, стиснул зубы, подавляя гнев, охвативший его при воспоминании о том, что довелось ему увидеть и услышать.

— Он производил на меня впечатление спокойного, вежливого человека.

— Вежливого с вами, начальством, — усмехнулся Осадчий. — Но вы бы послушали, как он разговаривал с пожилой женщиной, инвалидом Отечественной войны, с молодым ученым, с работницей швейной фабрики.

— Почему бы в общественной приемной не дежурить депутатам? Если какой-либо сложный вопрос, тут же с кем-то из ваших помощников можно проконсультироваться, — сказала Елена Ивановна.

— А то что ж это такое? В таких стенах сидит деятель и грубит, хамит. Спросить его со всей партийной строгостью! — все не мог успокоиться Осадчий.

— Можете не сомневаться, товарищи, что у меня по этому вопросу такое же мнение. Будем разбираться, вас пригласим.

Осадчий кивнул, улыбнулся и встал:

— Вот теперь у нас все.

— Спасибо.

На улице Осадчий остановил такси и, усевшись рядом с Еленой Ивановной, сказал:

— А теперь к нам. Я давно обещал жене познакомить ее с вами.

Но Елена Ивановна поблагодарила, сказав, что непременно придет в гости в следующее же воскресенье. Впрочем, они ведь еще раньше должны встретиться, вместе пойти в обком.

— Не отпущу! Едем, жена намариновала баранины, шашлык обещала, — продолжал настаивать Осадчий.

Елена Ивановна так и не согласилась ехать. Нет, не в настроении она сегодня. Не уходило из сердца беспокойство. А дома, может быть, уже ждет письмо. Пусть открытка и только одно слово: здоров! Если б дети знали, как мало нужно матери, чтобы избавиться от гнетущей тяжести, от горьких раздумий.

Но ящик был пуст. Пуст, как и все эти недели. И вдруг — какая радость! — записка в замочной скважине:

«Вернетесь, обязательно зайдите. Женя».

Письмо! Заказное. Потому и задержалось в пути.

— Женя, милая, где оно? Где письмо?

— Пойдемте в комнату. Только прошу вас… — Соседка была взволнована.

— Что случилось?

Это Женя так. Не потому, что письмо. Да и как ей знать, что в нем.

— Вам телеграмма.

— От Васи? — беззвучно спросила Елена Ивановна. Она уже знала: пришла беда. И не могла, не хотела знать.

— Но, бога ради, возьмите себя в руки. Все, может быть, не так страшно. — Женя прикрыла дверь в детскую, явно оттягивая время.

— Дайте телеграмму! Где она? — Елена Ивановна почувствовала слабость, схватилась руками за стол.

— Не помню, куда ее положила… Сообщают, Вася… тяжело заболел. Я билет заказала на ночной самолет, — сбивчиво говорила Женя.

Елена Ивановна подняла на нее глаза, и такая мольба, такое страдание было в этом взгляде, что Женя умолкла. Она не могла отдать телеграмму, лежавшую на крышке пианино.

— Болен… — прошептала Елена Ивановна. Взгляд ее скользнул по столу, по буфетной полке, вот — на черной крышке.

Обеими руками она схватила бланк и сразу увидела слово, страшней которого не знает материнское сердце…

Глава 24

Капитан плотно пообедал и лег отдохнуть. Переход окончен. Погода отличная. После очистки корпуса «Иртыша» в доке скорость прибавилась почти на два узла. И, самое главное, судно сразу же поставили под разгрузку. Однако, каким бы благополучным ни был переход, в порту всегда чувствуешь потребность хорошенько отдохнуть, отоспаться, и не на узком диванчике, а в постели, приняв ванну и раздевшись.

Николай Степанович взял с полки над койкой последнюю Татьянину радиограмму. Милая, милая Танюша, как она сдержанна. Это потому, что глубоко уважает его. Все зашифровано: и имя, и чувства.

Виктор, передавая утром радиограмму, как-то странно усмехнулся. Догадался?

Д впрочем, догадался, нет ли, какое ему-то дело? Придраться никто не сможет. Жена и та пока что никаких претензий не предъявила и, судя по всему, вряд ли их предъявит. Все в полном порядке.

Проснулся Николай Степанович уже под вечер, бодрый, в отличном настроении. Он заканчивал свой туалет, когда раздались звонки с трапа: на судно прибыл гость! Когда же он увидел в дверях худощавую, в свисающем с плеч белом кителе фигуру капитана Каминского, обрадовался. Не часто случается, что в чужом порту встретишь доброго знакомого.

После взаимных приветствий и объяснений по поводу столь неожиданной встречи, оба капитана сели к столу. Маринка, которая подменяла ушедшую в город буфетчицу, проворно накрывала на стол.

Поговорили о рейсе, о том, кому куда идти и кто когда вышел из дому. Каминский возмущался, что ему уже в море переадресовали порт захода. Вот и очутился здесь, хотя для этого пришлось сделать лишних восемьсот миль.

— Вхожу в порт и вижу «Иртыш». А по моим расчетам, тебе бы еще топать и топать, — говорил Каминский.

— Ход приличный. И домой собираемся раньше срока прибыть.

— Ну, это как получится. Не загадывай. А нам еще долго ждать возвращения домой. С годами, знаешь, Николай Степанович, рейсы становятся какими-то длинными. Особенно если на берегу оставляешь молодую жену.

— Кого? — не понял Николай Степанович. Ему и в голову не приходило, что «молодой женой» можно назвать Томочку, которая на добрый десяток лет старше Елены.

— Жену оставляешь, а сам ходишь и ходишь по чужим портам.

Как Каминский подвел разговор к семейным делам Николая Степановича, последний даже не уловил, не успел отклонить этот разговор, а старый капитан уже без всякого стеснения выговаривал: как так можно, сказал, что Елена больна, а они с Томочкой встречают ее на другой день здоровехонькую. Ну поссорились, так нельзя же из-за этого убегать из дому. Сколько их, этих вечеров, которые моряк проводит с женой?

— Мало ли какие шероховатости в семье бывают, особенно, если по нескольку месяцев в разлуке. Сдержи себя, нелегко и ей всегда одной, всегда в тревоге, помирись, приласкай. Не можем им, как другие мужья, и по хозяйству помочь, и заботы разделить. На праздники одни. И домой иди одна.

— Если провожатый не найдется.

— Глупости это! Болтают. Есть, конечно, и среди морячек такие, что «провожатых» заводят. Да ведь не о них речь. Ну, хоть, уходя в рейс, извинился, вину загладил?

— А мы вообще расходимся, — выпалил Николай Степанович, но тут же спохватился и, досадуя на себя, добавил: — Надеюсь, это дальше моей каюты не пойдет?

— Расходитесь?! Ну-ну… — пробормотал Каминский и смущенно покашлял, словно ему случайно довелось узнать чужую не совсем приличную тайну.

Наступила долгая пауза. Наконец он, не глядя на Николая Степановича, проронил:

— Другую, значит, нашел?

— Почему же другую? — с досадой отозвался тот.

— Да потому, что без серьезной причины не оставляют таких, как твоя Леля. А причин иных, кроме новой дамы сердца, быть не может. Вот почему. — Каминский, кряхтя, полез в карман, извлек трубку, долго возился, набивая ее и, наконец, раскурил.

Николай Степанович распечатал сигареты, губами достал одну из пачки, потянулся за спичками. Не заканчивать же на упреке Каминского разговор. Хоть что-то надо сказать, как-то объяснить свое решение.

— Дело в том, что у нас давно уже не все благополучно. Ее сын грубиян и задира, совсем от рук отбился.

— Подожди. Почему ее? Ваш сын. Вы что, вчера поженились? Да и при чем тут сын? Наш тоже, прямо скажу тебе, не ангел, совсем не ангел. Иной раз руки так и чешутся. Вон есть папочки дома сидят и тоже не всегда совладают со своими наследниками.

— Так ведь со своими, понимаете, со своими сыновьями! — резко произнес Николай Степанович. В эту минуту он и сам был убежден, что причиной развода с женой был действительно Вася.

— Не понимаю! — чуть-чуть повысил голос Каминский. — Сколько у меня, да и у тебя на судне мальчишек. Махнуть что ли на них рукой, если они не носят фамилию Каминская или Терехов?

— Дело не в этом.

— Именно, не в этом! И кому-кому, а нам ли не знать, сколько иной раз нервов из тебя какой-нибудь Гришка или Мишка вымотает. А тут ведь Лелин мальчишка, значит, твой.

— Все это так, но… есть еще причины.

— Вдруг?! На каком году семейной жизни? Не дело ты, Николай Степанович, затеял. Не дело! Вот тебе мой сказ. Девчонок, конечно, много. Только с женой, с женщиной, которая из тебя человека сделала, так поступать негоже.

— Что же из-за этого всю свою жизнь ей в жертву принести? — вскипел Николай Степанович.

— А разве не бывает, что в любви приносят жертвы?! Но ведь ты пока еще не знаешь, что тебя ждет в твоей новой жизни. Может, не Леле ты принесешь жертву, а спасешь себя самого.

— Вы не знаете той, другой женщины, и потому не можете судить! — вздохнув, сказал Николай Степанович.

— А ты ее знаешь? Пройдет бурление крови, пройдет время, когда вы любовались лунным сиянием, падающими звездами, цветами, когда открывали друг в друге только самое красивое, а потом… Однажды ты проснешься серым, унылым утром и вдруг вспомнишь, чего ты лишился, и подумаешь о том, чего не нашел. С тоской и сожалением подумаешь. И чем дальше, тем сильнее будет расти в тебе тоска и сожаление. Если бы я не знал Лелю, то не говорил бы тебе всего этого.

— Почему вы думаете, что будет именно так?

— Допустим, не так. Но вот мы говорим о тебе. А семья — это не ты один. Семья — это и она тоже. Чтобы устроить свою жизнь, значит, надо разбить другую? Ведь Леля не из тех, что назавтра утешится. Об этом ты подумал?

— А если ушла любовь?

— Любить, брат, тоже надо уметь. — Каминский поднялся. — Мне пора! — И, не глядя на Николая Степановича, стал искать свою фуражку.

А тот не мог его так отпустить. Взяв со стола фуражку и не отдавая ее, как можно искреннее произнес:

— Во всяком случае, я подумаю. В море чего в голову не лезет.

Некоторое время старый капитан пристально смотрел на него, не пожав руки Николаю Степановичу, пошел к двери, потом обернулся и с усмешкой бросил:

— Напрасно беспокоитесь. Я не любитель передавать подобные новости.

Николай Степанович побагровел. Отныне не подаст ему больше руки Каминский. Нашел старик самое уязвимое место: «Не любитель передавать…» Трусом изобразил, этаким трусливым пижоном.

— Прошу не провожать, — сказал Каминский, переступив порог капитанской каюты.

Николай Степанович пожал плечами. Долг вежливости обязывал проводить старого капитана до трапа.

— Зайду к Дзюбе. Плавать с ним начинал. — Это было сказано Каминским, хоть и обращался он к капитану, для Пал Палыча. Старик оставался верен себе. Разговор двух капитанов касался только их двоих, и отказ идти с Николаем Степановичем вместе по судну должен быть объяснен подчиненным.

Николай Степанович вернулся к себе. Хорошее настроение куда-то испарилось. И надо было разоткровенничаться! Не могло прийти в голову, что Каминский вдруг так оскорбится за Елену. Вольно ему видеть до сих пор свою Томочку юной красавицей, какой она была тридцать лет назад. Было время, когда и ему, Терехову, особенно в море, Леля казалась очаровательной женщиной. Казалась, пока не встретил Танюшу, пока не произошла, что называется, переоценка ценностей.

А если через десять лет еще одна Танюша? Опять переоценка? — так непременно спросил бы Каминский. В чем-то он, по-своему, прав. Но зачем всякие «если»… Да и поздно. Теперь жизни с Лелей уже быть не может. Она не забудет и не простит. Да и ни к чему об этом думать. Они с Танюшей любят друг друга. Она сама искренность, сама непосредственность. На брюзжание Каминского стоит ли обращать внимание?! Не сейчас, не через год, но привыкнут даже такие ханжи, как этот капитан, к тому, что они с Еленой чужие люди, и тогда Танюша станет полноправной женой. И если б пришлось ждать и не год, и не два, а десять — Танюша и на это пойдет.

— Разрешите убрать? — спросила, войдя в каюту, Маринка.

Капитан кивнул и пересел в кресло, наблюдая, как она осторожно тонкими, не успевшими огрубеть пальцами переставляет фужеры со стола на поднос.

— Бокалы можете вымыть здесь, — сказал капитан. Ему хотелось, чтобы Маринка подольше не уходила.

— Да, лучше здесь, чтобы не разбить. — Она чуть-чуть улыбнулась, продолжая уборку.

Третий год девчонка плавает на «Иртыше», а он и не заметил, какая у нее приятная мордашка, тоненькая стройная фигурка. Так опутала Елена, что других женщин не замечал.

Оправдывался перед собой Николай Степанович потому, что должен был отогнать совсем уж нелепую мысль: не в Елене дело. Что-то изменилось в нем после пребывания на судне Татьяны.

Глава 25

— Я побуду одна! Прошу вас, я побуду одна.

Ушли. Наконец-то ушли. Страшно слушать их утешения. Ей надо ждать Васю. Она ждет Васю…

Тетрадки. Заметки. Письма к нему и его, неотправленные. В них Вася думает, говорит, спорит. Живет… Еще живет. Он в экспедиции. Она будет дожидаться в этой комнате, которую занимает Вася и его товарищи.

А кошмары — черная яма, тяжелые мертвые слова, слезы ребят — пройдут кошмары… Как только придет Вася, пройдут. Все это — продолжение той ночи, когда услышала его голос: «Мама!» Разве может такое быть на самом деле?

На тумбочке фотография Тараса. Увеличенная с той, фронтовой. И рядом, во второй рамке, та, которую она прислала. Для него снялась. В белой блузке.

Пусть они говорят, пусть думают, что она слушает, как это с Васей случилось. Как опрокинулся у порогов плот… Вася бы сразу доплыл до берега — ведь на море родился, но он спасал Владика. Едва дотащил полуживого. Владика растирали, откачивали, а Вася побежал в лагерь. Бежал в мокрой одежде…

Сгорел в два дня. В бреду звал ее, отца!

На тумбочке две фотографии… Вот его живые письма: «Если б ко мне пришла такая любовь! Пусть страдание, горе, только такая же любовь…» Ревновал к Николаю. Ревновал потому, что дети не умеют прощать измены. И он не умел. Не мог понять и простить. Ничего этого не разглядела.

Она застонала, закрыла уши и все равно слышала опять эти удары земли в крышку гроба. Нет, этого не было! Не было! Она никуда отсюда не выйдет, пока не дождется, потому что не ждать невозможно. Не ждать, значит, не жить.

Только не заплакать… Заплакать, значит, поверить. Письмо от друга… «Да, да, ты прав. Самое необходимое в дорогу. А ведь она меня почти не знает. И моя мама была такой…»

Вася тогда сказал: мне очень нужно пятьдесят рублей…

Она его не поняла, оскорбила недоверием, хуже, чем Николай. «Мама, ты слышишь?! Это птицы!..» Мягкие влажные волосенки у ее щеки…

Прости меня, мой мальчик, прости…

Неужели утро? Утро, а его все нет. Через окно видна тропинка в горы. По этой тропинке он придет. Только заставить себя встать, подойти к окну. Она сразу увидит своего мальчика, как только он станет спускаться с горы.

Розовое небо… Яркая трава, и там… свежий холмик…

Она застонала от нестерпимой боли, повалившись на подоконник.

Глава 26

Татьяна медленно шла к больнице. Предстоит ночное дежурство, а она ни на минуту не смогла прилечь. Когда же, наконец, она навсегда покинет этот ненавистный дом?! Как обычно, и не вспомнишь, с чего началась ссора. Да и к чему вспоминать? Не стала она родной в родном доме. Всегда так было. Наверное, потому, что они с братом погодки, и как только он родился, ее отвезли к бабушке. Время было тяжелое, послевоенное, а Олежке нужен был особый уход. До десяти лет, пока бабушка была жива, Таня воспитывалась у нее, потом вернулась в семью чужим ребенком! Отец тогда уже не жил с матерью, уехал, обзавелся новой семьей. Наверное, еще и потому, что дочь была похожа на того человека, которого мать теперь люто ненавидела, жизнь в родительском доме для Тани стала невыносимой.

Только Нина жалела ее, утешала по-своему: а ты им не молчи, ты им назло, назло…

Татьяна не умела делать «назло». Она безропотно бегала по магазинам, убирала, помогала Олежке готовить уроки. Ничего этого в доме не замечали. Она не помнила ни ласки, которой мать щедро наделяла Олежку, ни внимания. Не называли ее ни Танюшей, ни Танечкой, только — Татьяной.

Иногда Татьяна представляла себе, что мама подходит, наклоняется к ней: «Танюша, уже солнышко на дворе…» Она бы крепко-крепко обняла маму за шею, прижалась бы к ее теплой щеке.

Но ничего этого не бывало.

С какой радостью шла она замуж за Тихона Семеновича, человека вдвое старше ее. Быть может, и не любила его. Но была глубоко признательна за внимание, за ласку и заботу.

А потом, после каждого визита матери — а та приходила ежедневно — его надутая физиономия. Встретился Алик. Веселый и безалаберный. Никаких претензий, никаких недовольств. И оказалось, что нет больше любви к Тихону Семеновичу.

Сделав большой крюк, Татьяна прошла к больнице парком и, совсем успокоившись, поднялась к себе в отделение. Передавая дежурство, доктор Жигулин сказал, что несколько часов назад к ним поступила больная Ярошенко.

Женщину доставили прямо из аэропорта. Ездила хоронить сына. Очевидно, психический ступор. Доставил ее в больницу сосед по дому. Он и летал за ней. Жигулин посмотрел на часы. Отец многочисленного семейства, он работал где-то еще и всегда боялся опоздать.

— Родственник привез больную?

— Я же сказал — сосед. Вот тут фамилия: Хохлов, Владимир Федорович. Говорит, с сыном больной был знаком. Тот, уезжая, заходил, просил присмотреть за матерью. Родственников нет. Боюсь, плохи ее дела. Лучше бы в психоневрологическую клинику отправить.

— Почему же привезли сюда?

— Работает в системе морского флота. Нашим детским комбинатом заведует.

— Вам и карты в руки, — улыбнулась Татьяна. — Вылечим, она вашего младшего к себе в детский сад определит.

— Уж вы скажете! Виталику только два месяца! — Жигулин расплылся в улыбке и тут же снова взглянул на часы. — Еще успею за Машенькой и Толей в школу забежать. Лучше, если не сами будут переходить улицу.

Сняв халат, Жигулин направился к дверям.

— Да, у этой Ярошенко тетрадь какая-то в руках. Не отдает. Заберите, когда о ней забудет. И все же лучше бы в клинику.

Татьяна узнала ее сразу. Узнала отзывчивую, милую, женщину, которую раньше видела в горсовете. Безучастное лицо не выражало ни горя, ни отчаяния, ни испуга — ничего. И пустые глаза. Глаза, которые недавно светились таким теплым участием. Истощение нервной системы. Не нужно быть большим специалистом, чтобы определить заболевание Ярошенко.

Сразу же пригласить психиатра, проконсультироваться с ним. Говорили, что в английском журнале была недавно статья о новом методе лечения. Поехать в мединститут, взять там журнал, на кафедре поговорить.

— Вы в больнице. Вы знаете, что вы в больнице? — Татьяна подошла к койке, на которой сгорбившись сидела больная.

Елена Ивановна не подняла головы, не изменилось похожее на маску лицо.

— Вы меня помните? Я приходила на прием. — Татьяна пыталась выяснить, полная ли у рольной потеря памяти или только частичная, и продолжала осторожно расспрашивать: — Где ваш муж?

Едва уловимая судорога пробежала по лицу. С усилием, словно не могла противиться какому-то внутреннему приказу, Елена Ивановна невнятно произнесла:

— Погиб… под Ленинградом.

Значит, не весь мозг поражен психической травмой. Еще есть надежда.

— А где дети? — тихо спросила Татьяна.

Продолжая смотреть в одну точку, больная снова с трудом выговорила:

— Он… придет… сын… — и прижала к груди клеенчатую тетрадь.

— Непременно, непременно придет, — успокоила больную Татьяна. — А сейчас сделаем вам инъекцию. Уснете. — Обернулась к сестре: — Димедрол.

Укола Елена Ивановна не почувствовала. Опять перестала она замечать доктора, сестру. Задремала после второго укола. Татьяна села рядом, с жалостью глядя в бескровное, исхудавшее лицо женщины, на широкую белую прядь волос над лбом.

Что ждет несчастную? Она может вообще не выздороветь, никогда не стать той, прежней, какой встретилась Татьяне несколько месяцев назад. Вероятно, повлияла на больную не только смерть сына, были, несомненно, еще и наслоения тяжелых переживаний, напряженная работа.

Татьяна наклонилась, попробовала осторожно взять у нее тетрадь. Но и в глубоком сне Елена Ивановна не разжимала рук.

На следующий день Татьяна не пошла домой, не пошла к Нине. Ненадолго прикорнула в сестерской. Утром говорила с главврачом, который настаивал на переводе Ярошенко в специальную больницу, потом консультировалась с психиатром — профессором областной клиники.

Профессор ее поддержал:

— Полечите. Забрать больную мы всегда успеем. Тем более, что судить о ее состоянии рано, и пока, повторяю, пока не вижу еще стойкого нарушения.

— Сегодня больная получила растирание, душ, психотерапию.

Профессор одобрительно кивнул. Эту хорошенькую женщину он помнил еще по институту и великодушно заметил:

— Я бы посоветовал вам, коллега…

От такого обращения Татьяна зарделась. Старательно записала все назначения психиатра. Главврач не только согласился оставить больную в отделении, но и всецело поручил ее заботам Лазаревой.

Все, что нужно было, Елена Ивановна получала. Но шли дни, а изменений в состоянии больной не наступало. Единственное, что ее беспокоило, на что она реагировала — была черная тетрадь.

Татьяна замечала, что иногда, оставаясь одна, больная раскрывает тетрадь, старательно разглаживает письма. Но при этом лицо ее, как обычно, неподвижное, безучастное.

Что в них, в этих письмах?

За все время ни разу не попросила гребня, не умывалась бы, если б ее не вели умываться, и ест только когда ее заставляют. Какие же страдания пришлись на ее долю, что так истощило запасы жизненных сил?

К Ярошенко наведывался Хохлов, но она не узнавала его. Слишком тягостными были эти свидания, и Татьяна не стала никого пускать.

Чем больше она ухаживала за этой почти незнакомой женщиной, тем больше привязывалась к ней. Иногда казалось, что Елена Ивановна чуть-чуть оживляется, когда утром Татьяна входила в палату. Не теряла надежды, хотела верить и верила, что непременно отступит болезнь. Порой ей до слез становилось жаль эту исстрадавшуюся женщину, готова была обнять, защитить, как защищает мать от беды и горя своего ребенка.

С тех пор как она взяла на себя всю ответственность за лечение Елены Ивановны, Татьяна ни о чем другом думать не могла, все свое время проводила в пятой палате, лишь изредка выбираясь в научную библиотеку, чтобы взять последние журналы. Бегала по городу, доставала новейшие препараты, часто ходила в психоневрологический институт советоваться.

Не могла она себе представить, что кто-то другой будет лечить Елену Ивановну, заботиться о ней. Нет, нет, никто не приложит столько усилий, не уделит ей столько времени, как это делает она, Татьяна. Отступить — значит признаться, что вылечить ее невозможно. Признать, что никогда уже ни на кого эта женщина не взглянет участливо, ободряюще, как некогда взглянула на нее, Татьяну, не появится на лице ее та милая, добрая улыбка, от которой тогда стало легче на душе.

Однажды, во время ночного дежурства, Татьяна, как обычно, сидела в пятой палате. Сидела, глядя на спящую, лицо которой чуть-чуть порозовело. Почему эта красивая, еще молодая женщина не вышла замуж? Ведь овдовела много лет назад. Неужели никого больше не полюбила? Только и было счастье — сын. Вот и не выдержала утраты.

Странное слово — одиночество. А разве она, Татьяна, не была одинока, имея мать, брата? Ей посчастливилось встретить Николая. Пусть он далеко, пусть увидятся они не скоро, но жизнь ее теперь стала совсем иной.

Дом… Свой дом. Даже не дом Николая, а именно свой. Птица, прилетая из дальней стороны, вьет свое гнездо. И человек, которому негде приклонить голову, жалок, беспомощен. Она, Татьяна, и сама понимала, какой нелепой была ее жизнь в чужой, по существу, семье. Свыклась. Искала, искала возможности, чтобы изменить, улучшить свое положение. Тихон Семенович, капитан Терехов… Через них должно было прийти освобождение от гнетущей тяжести. А помогла эта женщина, быть может, оградила от новых унижений и ошибок.

Больная со стоном заворочалась. А если во сне к ней возвращается способность чувствовать?

И снова стон. Елена Ивановна прижала руку к виску. Тетрадь выскользнула и лежала рядом, на подушке.

Тетрадь… Единственное, что сохранилось у этой женщины от прежней жизни.

Татьяна прочла на первой странице: Василий Ярошенко. Геология. Второй курс. Обычный конспект. Письма Василия Ярошенко и письма к нему матери, друзей.

Обычные письма. И необычные: несмотря на краткость, даже подчас суровость, в каждой строке к сыну — любовь, такая нежная любовь.

«Мальчик мой, знаю, что порой тебе бывает трудно…», «Мне очень хочется к тебе приехать, но давай поговорим, как мужчина с мужчиной, обсудим, удобно ли это. Не вызовет ли приезд мамочки иронических улыбок товарищей. Мы ведь можем поговорить откровенно…»

Насколько должно быть человеку легче жить, если с ним любовь матери.

Татьяна читала письма, задумывалась и снова читала. А вот это к Василию от приятеля со странным именем Эраст.

И вдруг две строчки, как удар по лицу:

«Я не думал, что ты уедешь, когда рассказал тебе, как встретил его в Новороссийске с врачихой…»

Дальше, что дальше? Какое-то невероятное совпадение.

«Я на твоем месте поступил бы так же. Смотреть на все это и не вмешаться и я бы не смог. И для Елены Ивановны лучше, что ты уехал».

Нет, нет! Ее больная — Ярошенко. Муж погиб. А сын — студент, геолог. Но Николай тогда сам сказал: Вася уехал. Адрес! Как раньше не обратила внимания?! В истории болезни записан адрес… капитана Терехова.

Обхватив голову руками, Татьяна замерла.

Страшное совпадение… Не так много на своем коротком веку Татьяна встречала людей, которые бы искренне, бескорыстно отдали ей часть своего тепла, как это сделала Елена. И вот лежит эта женщина живая и уже не живая.

Этого ты добивалась, Танюша, когда капля по капле отравляла чувства Николая к жене, к сыну. И после всего какой благородной казалась себе: не отдам больную. Никто о ней так не позаботится, как я.

Роковое стечение обстоятельств! А если бы не было этого «стечения обстоятельств»? Все осталось бы по-прежнему. Ни разу не подумала: а каково приходится той?

Что ж теперь делать? Что делать? Ничего не изменить, ничего не поправить…

Глава 27

Виктор вошел хмурый и молча положил перед капитаном радиограмму.

— Надеюсь, вы, товарищ капитан, не будете возражать, если я попрошусь на другое судно? — спросил он угрюмо.

— Не понял! — укоризненно проговорил Николай Степанович. Разве он как-то притеснял своего начальника рации, не ценил его заслуг? И что это за официальное обращение? Обычно Виктор называл его по имени и отчеству.

Отпускать исполнительного, способного парня он вовсе не хотел. Сегодня уже успел Виктор и сводку передать — где находится судно, сколько осталось воды, бункера, сколько пройдено миль и даже краткие сведения о погоде. По фототелетайпу принял метеосводку. Карта у него всегда получается чистая, рисунок разборчивый, не то что у Веденева, который был до него. А в позапрошлом рейсе первым принял SOS английского корабля, потерпевшего аварию. Благодарность тогда получил и начальник рации, и капитан «Иртыша».

— Я прошу меня отпустить, — сдержанно произнес Виктор.

— Объясните хотя бы почему?

— Не хочу с вами плавать. Но для кадров я найду достаточно вескую причину.

— Почему так неожиданно, вдруг?

— Не вдруг. Я собирался еще на берегу вам об этом сказать. Даже поздно вечером позвонил вам с судна. Но Елена Ивановна не знала, где вы.

Капитан промолчал. Значит, его предположения верны. Из-за Татьяны уходит.

— Разрешите идти? — взгляд Виктора скользнул по лежавшей на столе радиограмме, о которой капитан, ошарашенный просьбой радиста, совсем позабыл.

Николай Степанович бросил взгляд на розовый бланк и, увидев подпись «Татьяна Лазарева», пробормотал:

— Можете идти!

Еще и еще прочел радиограмму. Лазарева! Открытым текстом!

«Елена Ивановна тяжело больна. Причина психической травмы мне известна. Надеюсь, вам тоже. Татьяна Лазарева».

«Причина психической травмы…» Это даже не намек, а явное обвинение. Скажи ему кто о подобной со стороны Татьяны выходке, не поверил бы!

Как теперь совместить образ тоненькой влюбленной девушки на берегу, ее поэтический прощальный привет и эту радиограмму?!

Написать надо, примерно, следующее: огорчен сообщением. К сожалению, лишен возможности чем-либо помочь. Благодарю за внимание. Капитан Терехов.

Николай Степанович взял чистый бланк. Подумать только, такая забота о Елене! Почему? И, вообще, когда они познакомились? Где? К чему это знакомство Татьяне? И что это за «психическая травма»?

Надо узнать, что там, дома, происходит. Попробовать связаться по радиотелефону. С кем? В пароходстве могут ничего и не знать. Домой, если Елена больна, — бесполезно. Ну, конечно, к соседке. К Жене.

Не снимая наушников, Виктор молча положил перед собой радиограмму. Николай Степанович попросил его связаться с берегом.

Сдвинув один наушник, радист сухо ответил:

— Это довольно сложно, но попытаюсь.

— Пожалуйста.

Виктор взглянул на часы и водворил наушник на место — минуты молчания.

Николай Степанович закурил и вышел из рубки.

Мимо прошел Дзюба. Поздоровался, глядя куда-то в сторону. Ну, а ему-то что плохого сделал капитан Терехов? Только бы с Еленой было все в порядке, а то и не знаешь, что думать.

Николай Степанович курил одну сигарету за другой, пока его не вызвали в радиорубку. Слышимость была плохая, и оператор радиоцентра пересказывал, что говорила Женя. Капитан дважды переспросил и дважды ему повторили то, что никак не укладывалось у него в голове. Теперь ему было все равно, слышит ли Виктор или кто другой то, что случилось у него в семье, безразлично, что подумают или скажут люди.

Запершись в кабинете, он невидящим взором смотрел перед собой и думал о Елене, о тех страданиях, что выпали на ее долю. Не мог себе представить, что нет больше Васи. Вдруг с необычайной отчетливостью вспомнилось, как мальчик, узнав, что мать увезли в больницу с аппендицитом, ткнулся ему в плечо и горько заплакал. Вовсе не слов о мальчишечьей сдержанности ждал тогда Вася. Вероятно, в такие минуты и приходит та трогательная близость, которая связывает отца с сыном. И еще: размахивая портфелем, Вася ураганом врывается в комнату. Звенит разбитое стекло. Но что там стекло, когда в портфеле у него грамота! Похвальная грамота! И его, отца, ледяной тон: убери стекла! На тебя не напасешься!

Не пожелал сделать того важного и единственного шага навстречу, когда тот с мальчишечьим великодушием предлагал свою дружбу. Сам оттолкнул. И как несказанно тяжко сейчас, когда его уже нет, вспоминать об этом. Может, совсем иначе сложились бы их отношения… Вася погиб, спасая товарища. А он, капитан Терехов, растивший этого мальчишку, хотел видеть и видел в нем совсем другого. И с этим другим воевал, унижал, даже попрекнул куском хлеба…

Поздно. Слишком поздно об этом вспоминать. Но для себя знаешь то, чего никто не знал, лишь Вася. От этого никуда не денешься, от себя не уйдешь.

Николай Степанович встал, приблизился к иллюминатору. Унылая, серая зыбь. Унылый мелкий снег сыплется и сыплется с нависшего над мачтами неба. Здесь зима. Неприветлива в эту пору Атлантика…

Старался не думать, отогнать от себя горькие воспоминания, но давнее помимо воли вдруг оживало. Комнатушка с заиндевевшим окном. Леля, стоя на коленях, застывшими, непослушными пальцами сует в печурку поленья. Ее звонкий, веселый голос: «Сейчас, мальчишки, носы согреете!»

Горячий песок, горячее солнце в рассыпавшихся по плечам мокрых волосах Лели и совсем близко ее глаза, яркие, сияющие. Почти неразличимое: «люблю, люблю…» И рвался домой, возвращаясь с моря.

Как же это стерлось в памяти? Откуда пришла такая неприязнь, что даже щедрость ее души вызывала в нем раздражение, досаду?

Щемящее чувство сожаления становилось все сильней, все безысходней. Ведь в глубине души, даже не признаваясь себе в этом, никогда не верил, что могут они окончательно расстаться. И, также не признаваясь себе в этом, ждал: не отпустит Леля, позовет, заставит вернуться. Потому и не обрадовала, а раздосадовала полученная от нее свобода.

Впереди ни одного порта захода. Можно было бы попросить замену, вылететь домой. Как же он сразу не догадался — попросить Виктора связаться с больницей. С Лазаревой… Пусть с Лазаревой, только бы узнать, есть ли надежда.

Глава 28

Татьяне сказали, что посетитель не хочет уходить. Сидит уже целый час в вестибюле. Да, санитарка объяснила ему, что даже теперь, в приемные часы, не со всеми больными разрешают свидание. К Ярошенко пройти нельзя. А он не уходит, сидит и сидит. Пришлось выйти самой.

Кроме молодого человека в голубой рубашке и бумажных брюках, в вестибюле была женщина с мальчиком. Она первая обратилась к Татьяне, протягивая ей целлофановый кулек с персиками:

— Пожалуйста, передайте больной Ярошенко. Пусть поправляется скорее. Осиротел без нее детский садик.

— Ой, мама! Ты не то сказала, — укоризненно проговорил малыш, пытаясь носком сандалии придавить шляпку гвоздя, едва заметную под линолеумом.

— Скажи сам. Ну же, Гена!

— Это для Леныванны зайцы принесли… Ленаванна знает, какие зайцы. Наши знакомые зайцы. — Гена шумно выдохнул воздух, словно выполнил какую-то очень тяжелую работу и, схватив мать за руку, потащил к двери.

— И вы к больной Ярошенко? — спросила Татьяна, обращаясь к молодому человеку, который при ее появлении вскочил со скамьи.

— Прошу вас. Ну, пожалуйста, пропустите на несколько минут. Нельзя мне не навестить больную. — Он покраснел, глядя в глаза Татьяне.

— Вам ведь уже объяснили.

Он не дал договорить:

— Хоть ненадолго. Моя фамилия Филиппов. Сергей Филиппов. Мне надо поблагодарить. Только сегодня узнал, что она больна, и сразу сюда.

— Вы кто? Друг ее покойного сына?

— Нет, я его не знал. Мне сказали. Такое горе.

— К ней нельзя. — Татьяна собралась уйти. Но он осторожно взял ее за локоть.

— Поймите, когда у нас было горе, Елена Ивановна помогла нам. Я только вот цветы отдам. — Он не выпускал ее руки, смущенно и требовательно смотрел на нее.

Татьяна молчала.

Филиппов просил, настаивал.

— Она вас даже не узнает. Можете вы это понять?! — со вздохом проговорила Татьяна.

— Но я ее увижу. Доктор, разве от этого ей станет хуже? — Филиппов прижимал к груди широкие ладони.

— Пойдемте.

— Она ведь скоро поправится?

— Не знаю…

Татьяна досадовала, что не смогла отказать этому назойливому Филиппову. Ведь никого в палату раньше не пускала. Приходили многие. Очень много разных людей. Приносили фрукты, шоколад, цветы, желали скорого выздоровления, спрашивали, все спрашивали, не могут ли чем-нибудь помочь. Даже Хохлов, которого Татьяна теперь хорошо знала, и тот не просил о свидании. Приносил каждый день кисели, бульоны, которые, очевидно, готовил сам, смотрел молча в глаза Татьяны, читая в них один и тот же ответ.

Подошли к пятой палате.

— Входите. Но не больше двух минут, — напомнила Татьяна.

Филиппов остановился в дверях, пораженный тем, как изменилась Елена Ивановна. Потом сделал к ней несколько шагов, порывисто наклонился, схватил ее руки.

— Милая, милая Елена Ивановна…

Она медленно подняла голову, и вдруг судорога исказила ее лицо. Притянув к себе голову того, который так напоминал ей сына, заплакала. Заплакала беззвучно, безутешно.

Татьяна стояла потрясенная. Не смела поверить. Отчаяние, безысходное горе на лице, в глазах Елены Ивановны. Но вместе со страданием к ней возвращается жизнь.

Он что-то говорил, очень тихо, Татьяна не могла разобрать.

Филиппов прижимал к щеке ее холодную ладонь, словно хотел согреть:

— Вы должны вернуться к нам. Разве вы не знаете, как вы всем нужны. И мне, и Генке, которого прислали зайцы, — негромко продолжал он. Какое-то внутреннее чутье подсказывало ему, ничего не понимавшему в нервных болезнях, единственно верные слова: — Вас все ждут. Дети ждут.

— Да, да… Мои дети… Что-то я должна сделать. — Елена Ивановна провела рукой по лбу, словно пыталась припомнить, схватить ускользавшую мысль. Взяла полотенце, вытерла лицо.

Татьяна жадно смотрела на нее, отмечая каждое сознательное движение, каждый взгляд, каждое произнесенное слово. Да, жизнь возвращается. К ней — жизнь, а к Татьяне — облегчение, словно смягчили ей страшный приговор.

Того, что сейчас произошло, даже самой себе не объяснишь. И невольно подумалось — кто бы с ней, Татьяной, вот так добивался свидания, кто молил бы и просил и не отступал, пока бы не пришел к ней, больной? Кто бы вот так, как Филиппов, плакал вместе с ней? Разве есть хоть один человек, чьей души она коснулась добротой, вызвав ответное чувство горячей признательности? Чувство, которое родилось у Сергея и у нее самой к чужой женщине.

Вероятно, так должно быть и так оно есть в жизни: частица добра непременно возвращается, словно отраженный свет, к тому человеку, кто родился щедрым душой…

ОБ АВТОРЕ

Анастасия Антоновна Зорич родилась 4 января 1917 года в г. Одессе в семье моряка, капитана дальнего плавания.

После окончания семилетки начинает трудовой путь слесарем на учебном судне «Лахта», одновременно учится на вечернем отделении рабфака, а с 1935 года сотрудничает в газете.

Во время Великой Отечественной войны, работает в Москве, в Воениздате, участвует в обороне столицы. С 1944 года, возвратившись в Одессу, продолжает журналистскую деятельность в газете, на радио, заканчивает заочное отделение Одесского университета и Московского литературного института им. Горького. Член КПСС.

А. Зорич — автор книг: «Ради жизни» (1953 г.), «Илийка» (1954 г.), «Капитан дальнего плавания» (1957 г.), «Не смолкает прибой» (1958 г.), «Вернись к своей весне» (1960 г.), «Созвездие Ориона» (1963 г.), «Верю тебе, Фарид» (1965 г.), «Войди другом в мой дом» (1968 г.), «Проснутся птицы» (1969 г.), «За пеленой тумана» (1970 г.), «Не только попутный ветер» (1971 г.) и др.

Content

Встречи... Разлуки...

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

ОБ АВТОРЕ