Генри Райдер Хаггард

Полковник Кварич

Посвящаю эту историю сельской жизни

моему другу и товарищу по охоте

Чарльзу Дж. Лонгману[1].

Иллюстраторы:

Сайрус Кунео и др.

Знак информационной продукции 12+

© Бушуев А.В., Бушуева Т.С., перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Глава I

Гарольд Кварич размышляет

Есть вещи и лица, которые, когда их впервые касаешься или видишь, оставляют в памяти отпечаток, подобный тому, какой солнце оставляет на чувствительной к свету фотографической пластинке, и запечатлеваются навеки. Возьмем, к примеру, лицо. Возможно, мы никогда не увидим его снова, или же, напротив, оно станет спутником нашей жизни, но его образ сохраняется в памяти именно таким, каким мы увидели его впервые. Та же улыбка или хмурый взгляд, то же выражение, неизменное и неизменяемое, напоминают нам в круговороте мирских изменений о нерушимой природе любого опыта, действия и стороны нашей жизни. Ибо то, что было, существует, оно не знает порчи, но вечно живет в своем застывшем и завершенном «я».

Это слишком серьезные мысли по поводу довольно незначительных вещей, но они внезапно возникли в сознании человека военной внешности и выправки, который в тот вечер, когда началась эта история, стоял, наклонившись над калиткой у сельской дороги одного графства в восточной Англии, рассеянно глядя на поле спелой ржи.

Это был человек своеобразной внешности, довольно потрепанный жизнью, на вид лет сорока с небольшим. И все же он нёс на себе ту безошибочную печать достоинства и самоуважения, которая, если и не принадлежит исключительно ему, по-прежнему является одним из отличительных свойств английского джентльмена. Он был некрасив лицом – можно даже сказать, несколько уродлив. Ни длинных усов, ни миндалевидного разреза глаз, ни аристократического вида полковника из романов… а наш мечтатель, да, был именно полковником. Вместо всего вышеперечисленного имелись – увы, и здесь мы не погрешим против истины – довольно колючие бакенбарды песочного цвета, маленькие, но добрые голубые глаза, широкий лоб, изборожденный глубокими морщинами, подобными тем, что можно увидеть на бюстах Юлия Цезаря, и длинный тонкий нос.

Имелась у него, однако, и одна приятная черта – губы такой нежности и красоты, что расположенные над квадратным и весьма мужественным подбородком, они казались там нелепо неуместными.

– Хм, – однажды сказала его старая тетушка, миссис Мэсси (которая недавно умерла и оставила ему все свое имущество), впервые увидев его тридцать пять лет назад. – Хм! Природа собиралась сделать из тебя красивую девочку, но передумала после того, как закончила рот. Ну, ничего, лучше быть некрасивым мужчиной, нежели красивой женщиной. Так что не переживай, мой мальчик! Мне нравится твое уродливое лицо!

Надо сказать, что в этом старушка была не одинока, ибо, хотя лицо полковника Гарольда Кварича и было некрасиво, люди находили в нем нечто притягательное, стоило им привыкнуть к его суровым манерам и хмурому выражению. Что именно это было, определить довольно трудно, но, возможно, ближе всего к истине будет назвать это светом чистоты, который, несмотря на расхожее мнение противоположного толка, можно встретить на лицах мужчин столь же часто, что и на лицах женщин.

Глядя на полковника Кварича, любой мало-мальски проницательный человек должен был почувствовать, что он находится в обществе хорошего человека, – не ханжи, и не маменькиного сынка, но человека, который благодаря размышлениям и борьбе, оставившим на нем свою печать, состоялся как личность, – человека, умеющего за себя постоять; того, кого приличные люди уважали, а злодеи побаивались. Мужчины это чувствовали. Он был популярен среди сослуживцев, хотя и не допускал панибратства. А вот женщины не проявляли к нему интереса. Как правило, они либо боялись, либо недолюбливали его. Его присутствие раздражало наиболее легкомысленных представительниц их пола, которые смутно понимали, что его природа им антагонистична, более же серьезные особы отказывались его понимать. Возможно, именно поэтому полковник Кварич так и не женился, и после двадцати пяти лет у него не было ни с кем любовных отношений.

И все же сейчас, когда он, опершись на калитку, смотрел на поле спелой ржи, волнующееся, как золотое море под порывами ветра, его мысли занимала женщина. До этого полковник Кварич дважды бывал в Хонэме, один раз – десять лет, а второй раз – четыре года назад. Теперь он приехал, чтобы обосноваться там навсегда. Его старая тетушка, миссис Мэсси, владела в деревне домом, вернее, крошечным домиком под названием Хонэм-Коттедж, или Моулхилл, и в обоих вышеупомянутых случаях он приезжал проведать ее. Теперь миссис Мэсси была мертва и ее косточки покоились в могиле.

Она завещала ему дом, и Кварич с некоторой неохотой вышел в отставку, поскольку не видел для себя в армии дальнейших перспектив, и переехал сюда. Это был его первый вечер на новом месте, ибо полковник прибыл последним поездом накануне вечером. Весь день он был занят тем, что пытался навести в доме порядок, и теперь, сильно устав, отдыхал, наклонившись над калиткой. Это был, хотя многие люди вряд ли в это поверят, один из самых восхитительных и, безусловно, один из самых недорогих видов отдыха в мире.

И пока Кварич стоял, опершись на калитку, перед его мысленным взором возникло женское лицо, что довольно часто случалось с ним последние пять лет. Пять лет миновало с тех пор, как полковник впервые это лицо увидел, и все эти пять лет он провел в Индии и Египте, за исключением шести месяцев его пребывания в госпитале вследствие удара арабского копья в бедро.

Это лицо возникало перед Кваричем в самых разных местах и при самых разных обстоятельствах: во сне, в часы бодрствования, в офицерской столовой, на охоте и даже в пылу битвы. Он хорошо это помнил… это было в Эль-Тебе[2]. Случилось так, что суровая необходимость вынудила его застрелить человека. Пуля сразила врага, и тот, несколько раз дернувшись, упал на землю бездыханным. Полковник смотрел, как застреленный умирает, и не мог ничего с собой сделать: он стоял, как будто завороженный, глядя на результат движения собственной руки до самого его жуткого завершения, и, воистину, завершение и начало были очень близки друг к другу.

Ужас этого зрелища, ужас от того, что он был вынужден сделать, защищая собственную жизнь, наполнил его отвращением даже в пылу битвы, и даже тогда, поверх этого жуткого, искаженного предсмертной мукой лица, словно маска, закрывая его собой, возникло другое – лицо этой женщины. И вот теперь оно появилось снова, вдохновив Кварича на довольно банальные размышления относительно неизменности вещей и впечатлений, с которых и начинается наша история.

Пять лет – это хороший срок странствий человека по миру. За это время с нами случаются многие вещи. Если бы вдумчивый человек взял на себя труд записать все впечатления, которые попадают в его сознание в тот период, он бы наполнил библиотеку множеством томов, один только пересказ событий занял бы целую полку. И все же, как они незначительны, если оглянуться назад! Казалось, он еще вчера наклонился над этой самой калиткой и, повернув голову, увидел юную девушку в черном, которая, заткнув за пояс веточку жимолости, с палкой в руке, неторопливо шла по дороге.

Было в этой девушке нечто такое, что поразило его, даже когда она была еще далеко, – достоинство, грация и гордые плечи. Затем, когда она подошла ближе, он разглядел мягкие темные глаза и волнистые каштановые волосы, так странно и эффектно оттенявшие ее бледное лицо с крупными, выразительными чертами. Это не было красивое лицо: рот был слишком велик, а нос не так прям, как хотелось бы, но чувствовалась за ее широким лбом мощь ума, а ее черты несли несомненную печать силы и благородства, странным образом впечатлившие нашего героя.

Случилось так, что в тот момент, когда она подошла к тому месту, где он стоял, налетевший порыв ветра – надо сказать, день был довольно ветреным – сорвал с головы дамы шляпку и забросил ее по ту сторону живой изгороди. И наш герой, словно при исполнении служебных обязанностей, перелез в поле и вернул девушке ее головной убор. Одарив его быстрой улыбкой и огоньком в карих глазах, она удостоила его благодарным кивком и пошла дальше.

Да, удостоила кивком и пошла дальше. Он же еще долго смотрел ей вслед, глядя, как она идет по дороге, пока ее силуэт не растворился в грозовом свете заката. Вернувшись в дом, он описал ее своей старой тетушке и спросил, кто она такая. Так он узнал, что это была Ида де ла Молль (да, звучит как имя из романа), единственная дочь старого сквайра из замка Хонэм. На следующий день полковник уехал в Индию и с тех пор больше не видел мисс де ла Молль.

И вот теперь Кварич задавался вопросом, что с ней стало. Возможно, она вышла замуж – такая яркая внешность почти наверняка привлечет внимание мужчин. Но, в конце концов, какая ему разница? Он не собирался обзаводиться супругой: женщины как класс мало интересовали его, если не сказать, что он их вообще не любил. Как уже было упомянуто, он никогда не был женат и с двадцати пяти лет даже не имел ни с кем любовных отношений. Но хотя Кварич не был женат, однажды – до того, как ему исполнилось двадцать пять лет, – он едва не совершил этот шаг.

Это было двадцать лет назад, и никто толком не знал эту историю, потому что за двадцать лет многие вещи, к счастью, забываются. Но история была, равно как и последующий скандал, и помолвка была расторгнута едва ли не в тот день, когда должна была состояться свадьба. И после этого поползли слухи, что молодая женщина, которая, кстати, была наследницей внушительного состояния, сошла с ума, предположительно от горя, и была помещена в лечебницу для душевнобольных, где, как полагали, она оставалась и по сей день.

Он вернул девушке ее головной убор

Возможно, мысль о лице этой женщины, о женщине, которую он видел давно, когда она шла по дороге, и ее силуэт вырисовывался на фоне грозового неба, заставила его вспомнить другое лицо, скрытое за стенами сумасшедшего дома. Во всяком случае, со вздохом или, вернее, стоном, он резко отошел от калитки и быстрым шагом направился в дом.

Дорога, по который он шел, известна под названием «дорога длиной в милю». В старину это была подъездная дорога к воротам замка Хонэм, родового гнезда древнего и знатного семейства де ла Молль (иногда в истории и в старых документах можно встретить написание «Деламоль»). В наши дни сам замок Хонэм являет собой руины, с барским домом, построенным из древних развалин с одной стороны его внутреннего двора. Широкая дорога, что ответвляется к нему от главной дороги из Бойсингема[3], местного провинциального городка – типичная сельская не мощенная дорога.

Полковник Кварич шагал по ней, пока не вышел на главную дорогу, где свернул. Несколько минут ходьбы привели его к выезду с главной дороги слева, если стоять лицом к Бойсингему. Это ответвление длиной около трехсот ярдов поднималось вверх по довольно крутому склону к собственному дому полковника, Хонэм-Коттеджу, или Моулхиллу[4], как называли его местные жители, – название, призванное создать впечатление аккуратного домика из красного кирпича под черепичной крышей. На самом же деле ничего подобного там не было. Это была постройка пятнадцатого века, и чтобы это понять, достаточно было взглянуть на ее массивные каменные стены.

В древние времена в Бойсингеме, в двух милях отсюда, имелось большое аббатство, которое, как свидетельствуют хроники, ужасно пострадало от вспышки чумы в пятнадцатом веке. После этого монахи получили десять акров земли, известной под названием Моулхилл, пожалованные им тогдашним де ла Моллем и названной так не то по причине сходства с кротовиной (о чем речь пойдет ниже), не то в честь семьи. На этом возвышенном месте, которое, похоже, считалось необычайно полезным для здоровья, они построили маленький домик, ныне называемый Хонэм-Коттедж, в котором можно было укрыться в случае очередной вспышки чумы.

И каким они построили его, с некоторыми небольшими дополнениями, он и остался до наших дней, потому что в те времена люди не экономили на камне, дубе и извести. Это было небольшое, но красивое место на плоской вершине внушительного холма, которое включало в себя десять акров пастбищных угодий, первоначально предоставленных аббатству, и, как ни странно, до сих пор оставалось самым великолепным лесистым участком во всей этой местности.

Ибо на десяти акрах луга росло более пятидесяти огромных дубов, и некоторые из них – еще с самой глубокой древности, а другие, те, что, без сомнения, изначально росли очень близко друг к другу, имели прекрасные высокие стволы, внушительные в обхвате. Это место тетушка полковника Кварича, старая миссис Мэсси, приобрела почти тридцать лет назад, когда овдовела, и теперь, вместе со скромным доходом в двести фунтов годовых, оно, согласно ее завещанию, перешло к нашему герою.

Стряхнув с себя печальные мысли, Гарольд Кварич обернулся к своей парадной двери, чтобы полюбоваться пейзажем. Как уже было сказано, длинный одноэтажный дом стоял на вершине холма, а с юга, а также с запада и востока открывался прекрасный вид, какой только можно увидеть в округе. Там, примерно в миле к югу, посреди травянистых пастбищ, по-прежнему охраняемые с обеих сторон высокими башнями, хмурили брови массивные ворота старого нормандского замка.

Далее к западу, почти у подножия Моулхилла, склон уходил вниз лесистым оврагом, который плавно спускался в живописную долину реки Элл. Здесь серебристая речка, извиваясь, прокладывала себе путь через зеленые, окаймленные тополями болота, где коровы стояли по колено в цветах. Далее она протекала мимо причудливых деревянных мельниц, через продуваемый всеми ветрами Старый Бойсингемский луг, расцвеченный то здесь, то там золотистым утесником, теряясь вдали под живописным скоплением красных черепичных крыш древнего города. Куда бы вы ни бросили взгляд, вам открывался прекрасный вид, как и любой другой в восточных графствах, чей пейзаж прекрасен на свой особый лад, что бы ни утверждали скептики, чье воображение настолько слабо, что им нужны горы и бурный поток, чтобы возбудить в них восхищение.

За домом с севера не было никакого вида, и на то имелась веская причина, ибо здесь, в самом центре заднего сада, возвышалась насыпь внушительного размера и любопытной формы, которая полностью закрывала собой пейзаж. Что это за курган, который занимал половину акра земли, никто толком не знал. Некоторые ученые люди считали его древним саксонским погребальным курганом, что отчасти подтверждало его древнее название – Гора Мертвеца. Другие, еще более ученые, объявили, что это древнее британское жилище, и с видом триумфаторов указывали на пустоту в верхней его части, внутри которой древние британцы якобы перемещались, жили и вели хозяйство – как утверждала противоборствующая сторона – в вечной промозглой сырости.

В результате покойная миссис Мэсси, ярая сторонница теории британского жилища, решила с триумфом продемонстрировать, как они жили в этой норе, для чего построила над ней огромную грибовидную крышу, тем самым превратив нору в летний домик, который по причине неожиданных трудностей при строительстве крыши, обошелся ей в немалую сумму. Но поскольку крышу покрыли черепицей, после чего возникла необходимость выложить полость изнутри кафелем и прорезать в нем канавки для стока воды, окончательный результат плохо годился для использования его в качестве образца жилища той эпохи, что предшествовала римскому завоеванию. Летний домик из него так же вышел весьма посредственный. Так что теперь он служил складом для инструментов садовника и разнообразного хлама.

Глава II

Полковник Кварич встречает сквайра

Пока полковник Кварич созерцал эти разнообразные красоты и размышлял о том, что в целом ему повезло приехать сюда и поселиться в Хонэм-Коттедже, его внезапно напугал громкий голос, приветствовавший его с расстояния примерно двадцати ярдов с такой редкой энергией, что он даже вздрогнул.

– Полковник Кварич, я полагаю, – сказал, или, скорее, пророкотал голос откуда-то с дороги.

– Да, – мягко ответил полковник, – это я.

– Я так и подумал. Военного человека видно с первого взгляда. Извините, но я отдохну минутку. Этот последний подъем необычайно крутой. Я всегда говорил моей дорогой старой знакомой, миссис Мэсси, что в этом месте ей следует немного срезать холм. Ну, вот и все. – И, сделав нескольких тяжелых шагов, вечерний гость вышел из тени деревьев в свет заката, игравшего бликами на террасе перед домом.

Полковник Кварич с любопытством поднял голову, чтобы увидеть, кто же он, обладатель этого трубного гласа, и его взгляду предстал прекрасный образец человеческого рода, какого он не видел долгое время. Мужчина был стар, судя по его седым волосам, лет семидесяти, но это был единственный признак его возраста. Он был крепок, широк в плечах, толст и силен, с острым, пронзительным взглядом и правильными чертами лица, чисто выбритый, то есть той породы, которую в романах обычно называют аристократической. Иными словами, лицо это указывало и на рождение, и на воспитание. Одетый в свободные одежды из твида и гигантские сапоги, вечерний гость стоял, опираясь на длинную палку и отдыхая после утомительного подъема на холм. Гарольд Кварич подумал, что никогда еще не видел столь совершенный образчик типичного английского сельского джентльмена, каким английский сельский джентльмен когда-то был.

– Как поживаете, сэр, как поживаете?.. Меня зовут де ла Молль. Мой доверенный, Джордж, который знает дела всех, кроме своих собственных, сказал мне, что вы приехали сюда, и я подумал, что пойду и окажу себе честь знакомства с вами.

– Это весьма любезно с вашей стороны, – учтиво ответил полковник.

– Вовсе нет. Если бы вы только знали, как необычайно скучно в этих краях, вы бы этого не сказали. Здесь теперь всё не так, как раньше, в годы моего детства. Есть много богатых людей, но это люди не той породы. Да, все не так, как раньше, причем, во многих отношениях. – И старый сквайр вздохнул и задумчиво снял белую шляпу, из которой выпали обеденная салфетка и два карманных носовых платка, что напомнило полковнику Кваричу кульминацию номера фокусника.

– Вы что-то уронили, какие-то лоскутки, – сказал он, наклонившись, чтобы поднять таинственные предметы.

– О, да, спасибо, – ответил его новый знакомый. – Я нахожу солнце немного жарким для этого времени года. Ничто так не спасает от него, чем несколько носовых платков или полотенце. – С этими словами он скатал полотенце и платки в комок и, втиснув его обратно за тулью, надел шляпу на голову таким образом, чтобы сзади свисали около восьми дюймов белой салфетки. – Вы наверняка чувствовали это в Египте, – продолжил он, – я имею в виду солнце. Там скверный климат, в этом Египте, как у меня есть веские основания знать. – И он вновь указал на свою белую шляпу, которую, как только сейчас заметил Гарольд Кварич, опоясывала черная лента.

– Я вижу, – сказал он, – вы понесли утрату.

– Да, сэр, весьма тяжелую утрату.

Надо сказать, что полковник Кварич никогда не слышал, чтобы у мистера де ла Молля были еще дети помимо Иды де ла Молль, юной леди, чье лицо так сильно запечатлелось в его памяти, хотя он едва ли говорил с ней в тот раз пять долгих лет тому назад. Неужели она умерла в Египте? Эта мысль заставила его вздрогнуть от ужаса, хотя, разумеется, не было ни одной веской причины тому, почему такого не могло быть. Смерть – обычная вещь.

– Надеюсь это не… не мисс де ла Молль? – спросил он нервно и поспешил добавить. – Я имел удовольствие видеть ее однажды, много лет назад, когда гостил здесь несколько дней у своей тетушки.

– О, нет, не Ида, она жива и здорова, слава Богу. Ее брат Джеймс. Он прошел через эту жуткую войну, которой мы, осмелюсь сказать, обязаны мистеру Гладстону (хотя мне не известны ваши политические взгляды), а затем подхватил лихорадку, или же, вероятно, получил солнечный удар и умер по дороге домой. Бедный мальчик! Он был прекрасный молодой человек и мой единственный сын, но крайне безрассудный. Всего за месяц или около того, до того, как он умер, я написал ему, чтобы он не забывал класть в шлем полотенце, и он ответил мне со свойственным ему легкомыслием, что не собирается превращаться в сумку для грязного белья, и что ему даже нравится жара. Да, он погиб, бедняга, служа своей стране, как и многие его предки до него, и теперь его больше нет.

И старик вновь вздохнул, на этот раз тяжело.

– А теперь, полковник Кварич, – продолжал он, с удивительной быстротой стряхивая с себя печаль, – что вы скажете на мое приглашение прийти в замок на ужин? Вы наверняка еще здесь не обустроились, и старая миссис Джобсон, которую, как сказал мне мой человек Джордж, вы наняли заботиться о вас, будет только рада избавиться от вас сегодня вечером. Что скажете? Как говорится, чем богаты, тем и рады. Если не ошибаюсь, за неимением лучшего на ужин будет баранья нога, потому что я видел, как вместо того, чтобы заниматься своими делами, Джордж этим утром укатил в Бойсингем. По крайней мере, так он мне сказал, хотя, подозреваю, что это лишь отговорка. Просто ему требовался повод, чтобы всласть посплетничать и побездельничать.

– Как вам сказать?.. – ответил полковник. – Вы очень любезны, но, боюсь, мой гардероб еще не распакован.

– Ваш гардероб! О, не думайте о вашем гардеробе! Ида простит вас, вот увидите. Кроме того, у вас нет времени на переодевание. Разрази меня гром, уже почти семь часов, и нам надо поторопиться, если, конечно, вы идете со мной!

Полковник задумался. Он собирался поужинать дома, и, будучи человеком методичным, не любил менять свои планы. К тому же, он, как и большинство военных, был крайне требователен к своей одежде и внешнему виду и не хотел бы явиться на ужин в охотничьей куртке. Но, несмотря на все это, чувство, которое он не совсем понимал, и которое озадачило бы даже американского романиста, пожелай тот его проанализировать, – нечто среднее между тревогой и любопытством с примесью магнетического влечения одержало верх над его сомнениями, и он принял приглашение сквайра.

– Что ж, спасибо, – сказал он, – если вы уверены, что мисс де ла Молль не станет возражать, я приду. Лишь позвольте мне предупредить миссис Джобсон.

– Вот и отлично, – крикнул ему в спину сквайр, – буду ждать вас позади дома. Нам лучше пройти через поля.

К тому времени, когда полковник, сообщив экономке, что он не будет ужинать дома, и наспех причесав свои не слишком пышные кудри, дошел до сада позади дома, сквайра нигде не было видно. Вскоре, однако, с вершины похожего на погребальный курган холма, донесся трубный глас, возвестивший о его местонахождении.

Удивившись, что мог делать там старый джентльмен, Гарольд Кварич поднялся по ступенькам на вершину кургана, где увидел сквайра, стоявшего у входа в летний домик в форме гриба.

– Взгляните, полковник, – сказал он, – где еще вы увидите такую красоту! Да что там какие-то Шотландия и Альпы! Дайте мне осенним вечером взглянуть на долину Элл с вершины Горы Мертвеца, и мне не нужно ничего лучше. Я всегда любил ее, еще мальчишкой, и пока жив, не разлюблю – посмотрите вон на те дубы! Ни в одном другом графстве, какие я знаю, вы не найдете таких деревьев. Старушка, ваша тетя, их просто обожала. Надеюсь, – продолжал он с беспокойством в голосе, – надеюсь, вы не намерены их вырубать.

– О нет, – заверил его полковник, – мне такое и в голову бы не пришло.

– И это правильно. Ни за что не рубите хорошее дерево, если в том нет крайней необходимости. Должен сказать, однако, – добавил он, помолчав, – что сам я был вынужден срубить довольно много деревьев. Странное место, не так ли? – продолжил он, отбрасывая тему, очевидно, болезненную для него. – Гора Мертвеца, как называют ее местные жители. Кстати, ее так называли еще во времена нормандского завоевания, как я могу вам легко доказать, ибо это говорится в древних хрониках. Я всегда полагал, что это погребальный курган, но в последние годы множество ученых людей клянутся, что это древнее британское жилище, как будто древние британцы или кто-то другой на их месте могли жить в такой сырости.

Впрочем, они сумели-таки убедить вашу старую тетушку, которая, между прочим, прошу прощения за мои слова, была на редкость упрямой старухой, стоило ей что-то втемяшить себе в голову – и поэтому она принялась за работу и построила над ямкой этот черепичный гриб, что обошлось ни много, ни мало в двести пятьдесят фунтов. Боже мой! Никогда не забуду ее лицо, когда она увидела счет! – И старый джентльмен разразился громогласным смехом, какого Гарольд Кварич не слышал уже давно.

– Да, – согласился он, – это странное место. Думаю, однажды я проведу здесь раскопки.

– Разрази меня гром, – сказал сквайр, – мне бы такое даже в голову не пришло. Это стоило бы сделать. Кстати, уже двадцать минут восьмого, а мы ужинаем в половину восьмого. Мне точно влетит от Иды. Да-да, полковник Кварич, вы даже не представляете, что это такое – иметь дочь. Когда вы опаздываете на ужин, дочь – серьезное дело для любого мужчины. – И он поспешил вниз с холма.

Очень скоро, однако, он как будто забыл про ожидавшую его выволочку и зашагал неторопливо, останавливаясь время от времени, чтобы полюбоваться каким-нибудь дубом или видом; и все это время разглагольствовал, хотя и несколько бесцельно, что однако ни в коем случае не было лишено своего обаяния. Он был идеальным спутником для такого молчуна, как Гарольд Кварич, предпочитавшего слушать разговоры других людей.

Таким образом, они спустились с холма и, миновав пару пшеничных полей, вышли к череде широких лугов, поросших редкими деревьями. Через них тропинка привела наших героев прямиком к мрачным воротам древнего замка, чей силуэт грозно маячил перед ними на фоне румяного закатного неба.

– Какое прекрасное старое место, полковник, не правда ли? – произнес сквайр, услышав, как с уст его спутника сорвалось восхищенное восклицание, как только внезапный поворот вывел их к нормандским руинам. – История – вот что это такое, история в камне и в извести. Это историческая земля, каждый ее дюйм. Эти старые де ла Молли, мои предки и предшествовавшие им Буасси были великими людьми своего времени, и они любили свое родовое гнездо. В воскресенье я покажу вам их могилы вон в той церкви. Я всегда мечтал быть похороненным рядом с ними. Увы, теперь это невозможно из-за закона. В любом случае я надеюсь найти местечко как можно ближе.

Хочется быть рядышком с этими старыми баронами, хотя сдается мне, что при жизни это были сущие разбойники. Посмотрите, как гордо эти башни высятся на фоне неба. Они всегда напоминают мне людей, которые их построили, – крепких, властных, не привыкших сдаваться перед напором невзгод, людей, которым, пока они не попали в лапы к священнику, не был страшен ни человек, ни дьявол. Что ж, упокой Бог их души, какими бы ни были их недостатки, они помогли создать Англию. Странное место для замка, вы не находите? Посреди открытой равнины.

– Думается, они полагались на ров и стены, а также на кустарник на дне сухого рва, – сказал полковник. – Видите, здесь нет ни одной высокой точки, с которой бы просматривалась местность, и их лучники не могли обстреливать неприятеля со стен.

– Еще как могли. Сразу видно, что вы солдат. Они не были дураками, эти старые крестоносцы. Честное слово, нам нужно поторопиться. На западной башне уже спускают флаг. Я велел всегда спускать его на закате. – И старик снова зашагал бодрым шагом.

Еще через три минуты они пересекли узкую дорогу и торопливо зашагали по древней дороге, ведущей к воротам замка. Подъездной дорогой ее было трудно назвать, но вдоль нее все еще высилось с полдюжины старых дубов, которые несомненно стояли здесь еще до нормандца Буасси, у чьей семьи много веков назад некий де ла Молль приобрел этот лен, женившись на их наследнице, а с леном приобрел и свой устав, и вырыл первый участок рва.

Прямо перед ними были ворота замка, по бокам которых застыли две высокие башни. За исключением нескольких руин, это было фактически все, что осталось от древнего сооружения, разрушенного во время Кромвеля. Внутреннее пространство, где когда-то стояла крепость, теперь занимал цветник, а весьма непритязательного вида дом, построенный в стиле короля Иакова, занимал южную сторону площади и был повернут задней стеной ко рву.

– Видите ли, я практически восстановил обе башни, – сказал сквайр, замедлив шаг под нормандской аркой. – Не сделай я этого, – добавил он, как будто извиняясь, – они бы сейчас лежали в руинах, хотя, скажу честно, их восстановление стоило мне немалых денег. Никто не знает, что делать с этой старой каменной кладкой, пока сам не попробует. Зато теперь они простоят долго. Ну, вот мы и пришли. – И он толкнул входную дверь, затем, преодолев несколько ступеней и коридор, шагнул в вестибюль с дубовыми панелями, увешанный гобеленами, которые вне всякого сомнения когда-то украшали стены старого замка, а также доспехами, наконечниками копий и древними мечами.

И тут Гарольд Кварич вновь увидел лицо, которое преследовало его на протяжении многих месяцев.

Глава III

стория сэра Джеймса де ла Молля

– Это ты, отец? – спросил голос, нежный женский голос, в котором, однако, слышалось раздражение, естественное для здоровой женщины, которую заставили ждать ужин. Голос донесся из глубины темной комнаты, окутанной вечерними сумерками, и, посмотрев в его сторону, Гарольд Кварич увидел очертания высокой фигуры, сидящей на старом дубовом стуле, скрестив на груди руки.

– Это ты, отец? Нехорошо опаздывать на ужин – особенно после того, как ты вчера вечером отчитал несчастную Эмму за то, что она опоздала на пять минут. Я жду так долго, что почти уснула.

– Извини, моя дорогая, – очень виновато сказал старый джентльмен, – но… стой! Я ударился головой… эй, Мэри, принеси мне огня!

– Вот огонь, – сказал голос, и одновременно чиркнула спичка.

В следующее мгновение загорелась свеча, а владелица голоса повернулась, держа ее таким образом, что свет окружал ее наподобие ореола. Взгляду Гарольда Кварича предстало лицо, которое никогда не покидало его воспоминаний. Тот же широкий лоб, та же благородная внешность, те же карие глаза и мягкие волнистые волосы.

Но девичество исчезло из них, теперь это было лицо женщины, которая знала, что такое жизнь, и находила это не слишком легким. Оно также утратило часть своей былой мечтательности, как подумал наш герой, хотя и приобрело силу ума. Что касается фигуры, то та была гораздо восхитительнее лица, которое, строго говоря, трудно было назвать красивым. Фигура же была, несомненно, прекрасна. Крайне сомнительно, что многие женщины могли бы похвастаться лучшей. Ида де ла Молль была крупной, сильной женщиной, но присутствовала в ней некая изящная грация, которая столь же редка, как и привлекательна. Сейчас ей было почти двадцать шесть лет, но она, еще не начав увядать, как то положено судьбой, которая настигает всех незамужних женщин после тридцати лет, была в своей самой лучшей поре. Взглянув на ее гордо посаженную голову, идеальную шею и руки (поскольку она была в вечернем платье) и статную фигуру, Гарольд Кварич подумал про себя, что никогда не видел более благородной женщины.

– Но, мой дорогой отец, – продолжала она, наблюдая за пламенем свечи, – кто, как не ты суетился сегодня утром по поводу того, чтобы ужин подавался точно в половине восьмого, а сейчас уже восемь часов, а ты еще не переоделся. Этак можно испортить любого повара. – И она, впервые увидев, что отец не один, умолкла.

– Да, моя дорогая, да, – отвечал старый джентльмен, – так оно и было. Человеку свойственно ошибаться, особенно по поводу ужина в такой чудесный вечер. Кроме того, я загладил свою вину и привел тебе гостя, нашего нового соседа полковника Кварича. Полковник Кварич, позвольте представить вам мою дочь мисс де ла Молль.

– Если не ошибаюсь, мы уже встречались раньше, – сказал Гарольд, слегка нервничая, и протянул руку.

– Да, – подтвердила Ида, взяв ее, – отлично помню. Это было на дороге пять лет назад, в ветреный день, когда моя шляпка улетела через изгородь, и вы отправились ловить ее.

– У вас хорошая память, мисс де ла Молль, – сказал Гарольд, чувствуя немало радости от того, что этот случай ей запомнился.

– Очевидно, не лучше вашей, полковник Кварич, – последовал быстрый ответ. – К тому же здесь встречаешь так мало незнакомых людей, что они, естественно, запоминаются. Здесь у нас ничего не происходит – время проходит, вот и все.

Тем временем старый сквайр, который жутко суетился по поводу своей шляпы и палки, которую он умудрился с грохотом уронить на каменные ступени, отправился переодеться, бросив на ходу Иде, чтобы она приказала подавать ужин, так как он будет через минуту.

Соответственно, она позвонила в колокольчик и велела горничной через пять минут принести суп и поставить еще один прибор. Затем, повернувшись к Гарольду, рассыпалась перед ним в извинениях.

– Не могу сказать, какой ужин вам подадут, полковник Кварич, – сказала она. – Со стороны моего отца это просто некрасиво. Он никогда не предупреждает, что собирается пригласить кого-то на ужин.

– Нет-нет, – поспешно ответил он. – Это я должен извиниться, я свалился на вас как… как…

– Как волк на овец, – предложила Ида.

– Да-да, именно так, – искренне продолжил полковник, глядя на свою куртку, – но не в пурпуре и золоте.

– Боюсь, – продолжала она, смеясь, – что вас не слишком хорошо накормят за все ваши труды, а насколько я знаю, солдаты – любители плотно поужинать.

– Откуда вы это знаете, мисс де ла Молль?

– О, от бедного Джеймса и его друзей, которых он привозил сюда. Кстати, полковник Кварич, – продолжила она, и ее голос чуть дрогнул, – вы были в Египте, я знаю, потому что я так часто видела ваше имя в газетах. Вы когда-нибудь встречали там моего брата?

– Я немного его знал, – ответил он. – Но только совсем немного. Я не знал, что он ваш брат или, если на то пошло, что у вас был брат. Он был бравым офицером.

Чего полковник однако не сказал, так это, что Джеймс де ла Молль был одним из самых сумасбродных и экстравагантных молодых людей в экстравагантном полку, и по этой причине Кварич избегал его общества в тех немногих случаях, когда судьба сводила их вместе. Возможно, Ида, с ее женским чутьем, догадалась по его тону, что за этим замечанием что-то стоит, во всяком случае, она не стала расспрашивать полковника о подробностях их короткого знакомства.

– Он был моим единственным братом, – продолжила она. – Нас всегда было только двое, и, конечно, его смерть стала для меня большим ударом. Отец так и не оправился от него, хотя… – и она внезапно умолкла и положила голову на руку.

В этот момент они услышали, как сквайр спускается по лестнице, крича что-то на ходу слугам.

– Тысяча извинений, моя дорогая, тысяча извинений, – проревел он, входя в комнату, – но если ты простишь мне подробности, я был совершенно не в состоянии обнаружить местонахождение некой необходимой части мужского гардероба. А теперь, полковник Кварич, вы возьмете под руку мою дочь? Впрочем, стоп, вы не знаете дорогу – давайте лучше я вас поведу.

С этими словами он вышел из вестибюля и, повернув налево, повел их по длинному коридору в столовую. Это помещение с его дубовыми панелями было похоже на вестибюль, но стены здесь были увешены фамильными и прочими портретами, включая весьма любопытную картину самого замка в том виде, как тот выглядел до его разрушения во времена Кромвеля. Картина эта была написана на массивной дубовой доске и задумана в весьма причудливом и торжественном стиле. На переднем плане неизвестный художник изобразил оленей и лошадей, которые, согласно любому правилу пропорции, были примерно вдвое больше ворот замка. Очевидно также, что картина была древнее нынешнего дома, построенного в конце семнадцатого века, и, вероятно, была перенесена на свое теперешнее место из развалин замка.

Как бы то ни было, она давала весьма наглядное представление о том, каким было это родовое гнездо семейств Буасси и де ла Молль до того, как Круглоголовые сравняли его с землей. Сама столовая была вместительной, хотя и не большой. Свет проникал в нее через три узких высоких окна, выходящих на ров, а сама комната производила впечатление солидности и комфорта. Массивный стол из черного дуба, необычайной прочности и веса, дополнял буфет из того же материала и, очевидно, одного с ним времени, причем оба предмета мебели были, как гордо сообщал своим гостям мистер де ла Молль, реликвиями замка.

На этом буфете стояли несколько предметов старинного, массивного серебра, на каждом из которых были грубо выгравированы три сокола или герб семьи де ла Молль. Один предмет, очень старый поднос, украшал герб Буасси – раскидистый дуб на претенциозном геральдическом щите, призванный показать, что он здесь еще со времен того де ла Молля, который в правление Генриха Седьмого приобрел эти земли, женившись на наследнице рода Буасси.

Разговор за ужином, который, надо сказать, был довольно прост, повернулся таким образом, что старый сквайр вручил Гарольду Кваричу поднос, чтобы он мог лучше его рассмотреть.

– Весьма любопытно, – произнес он. – И много у вас подобных вещей, мистер де ла Молль?

– Вообще-то нет, – ответил тот. – А жаль. Все остальное пропало во времена Карла Первого.

– Полагаю, пошло на переплавку, – предположил полковник.

– А вот и нет, что довольно странно. Вряд ли его переплавили. Скорее оно было где-то спрятано – я не знаю, где, или, возможно, его продали за деньги, а деньги спрятали. Но как только мы поужинаем, если вы не возражаете, я расскажу вам одну историю.

Соответственно, когда слуги сняли со стола скатерть и по старинке поставили вино на голую деревянную столешницу, сквайр начал свой рассказ, суть которого состояла в следующем.

– Во времена Якова Первого семья де ла Молль находилась на пике своего процветания, по крайней мере, в том, что касается денег. На протяжении нескольких предыдущих поколений представители семьи избегали любого активного участия в государственных делах и довольно скромно жили на доходы с земель, которые в то время были весьма обширны, и таким образом скопили состояние, которое для тех времен можно справедливо назвать баснословным. Таким образом, сэр Стивен де ла Молль, дед сэра Джеймса, который жил во времена Якова Первого, завещал своему сыну, тоже Стивену, сумму не менее двадцати трех тысяч фунтов золотом. Этот Стивен был жутким скрягой, и, согласно преданию, он за свою жизнь утроил эту сумму. Во всяком случае, он умер богатым, как Крёз, будучи ненавидим как арендаторами, так и всеми местными жителями, что не удивительно, если учесть, что джентльмен столь громкого имени и положения, как этот сэр Стивен, запятнал себя столь позорным занятием, как ростовщичество.

– В следующем наследнике, сэре Джеймсе, старый дух де ла Моллей, похоже, возродился, хотя совершенно ясно, что он ни в коем случае не был расточителен, а наоборот, бережлив, и хотя и старался оставаться на высоте положения, в отличие от своего дяди, он отказывался пачкать руки таким подлым занятием. При дворе, вероятно, по причине своего богатства, он попал в фавор к Якову Первому, к которому постепенно проникся великой преданностью и у которого купил баронетство. Лучшим доказательством этой преданности является то, что он дважды давал королю в долг крупные суммы денег, которые никогда не были возвращены.

Однако при восшествии на трон короля Карла сэр Джеймс покинул двор при обстоятельствах, которые до сих пор не ясны. Говорят, что сочтя себя оскорбленным неким унижением своей чести, он довольно резко потребовал назад деньги, которые в свое время ссудил Якову. После чего король со свойственным ему сарказмом поздравил его с тем, что дух его дяди, сэра Стивена де ла Молля, чье имя до сих пор было притчей во языцех, очевидно, воскрес в их в семье. Сэр Джеймс побелел от гнева, отвесил поклон и, не сказав ни слова, покинул двор, и больше не вернулся туда.

Прошли годы, и Гражданская война была в самом разгаре. Сэр Джеймс упрямо отказывался занимать в ней чью-либо сторону. Он так и не простил оскорбления, нанесенного ему королем, ибо, как и большинство представителей их рода, о которых говорили, что они никогда не прощали обид и никогда не забывали доброты, он был человек упрямый и поэтому не пошевелил даже пальцем в поддержку короля. Но еще менее он был расположен помогать Круглоголовым, которых ненавидел лютой ненавистью. Между тем время шло, и, наконец, загнанный в угол Карл, зная о его огромном богатстве и влиянии, был вынужден написать сэру Джеймсу письмо, обратившись к нему за поддержкой и особенно за деньгами.

«Мне рассказывают, – писал король в своем письме, – что сэр Джеймс де ла Молль, который прежде хорошо относился к нашей персоне и, особенно, к покойному королю, нашему святому отцу, бездействует, наблюдая за кровавой усобицей, и остается в стороне. Такое не свойственно древнему роду, коего он является потомком, чьи представители, если история не лжет, в прошлом всегда стояли бок о бок со своими королями, сражаясь за правое дело. Я также наслышан, что сэр Джеймс де ла Молль, таким образом, держится особняком, не занимая ничьей стороны, из-за неких резких слов, которые мы обронили в безрассудной шутке много лет назад. Мы не знаем, правда ли это, сомневаясь в том, что память человека может быть такой долгой, но если это так, то тем самым мы просим его прощения, и это самое большее, что мы можем сделать. А теперь нашей короне грозит опасность, и нам крайне нужна помощь Бога и человека. Поэтому, если сердце нашего подданного, сэра Джеймса де ла Молля, не бунтует против нас, во что мы не можем с готовностью поверить, мы умоляем его оказать нам помощь людьми и деньгами, которых, как говорят, у него с избытком, и это письмо есть не что иное, как доказательство нашей крайней необходимости».

– Это, насколько я помню, те самые слова письма, написанного собственноручно королем, и они довольно ясно показывают, сколь безвыходным было его положение. Говорят, что читая его, сэр Джеймс забыл былую обиду и, будучи тронут, взял бумагу и поспешно написал ответ. Он действительно это сделал, так как я видел его письмо в музее. Его содержание таково:

«Господин мой, о прошлом я не буду говорить. Оно – в прошлом. Но поскольку вашему величеству угодно просить моей помощи против мятежников, готовых посягнуть на ваш трон, спешу заверить вас, что все, что у меня имеется, находится в распоряжении вашего величества до тех пор, пока ваши враги не будут разбиты. Провидению было угодно, чтобы я скопил состояние, которое теперь спрятано в надежном месте, и будет там храниться до тех пор, пока не закончатся эти времена. Это весьма внушительная сумма золотом, из которой я тотчас же предоставлю десять тысяч монет в распоряжение вашего величества, как только будет обеспечен безопасный способ их передать, ибо я скорее умру, нежели позволю, чтобы эти большие деньги попали в руки мятежников и были потрачены на их черное дело».

Далее в письме говорилось, что его автор сразу же соберет из числа своих арендаторов конный отряд и что, если только не удастся найти иной удовлетворительный способ для доставки денег, он лично привезет их королю.

А теперь кульминационный момент этой истории. Гонец был схвачен и из-за голенища его сапога извлекли неосторожное письмо сэра Джеймса, и в результате не прошло и десяти дней, как его взяли в осаду пятьсот Круглоголовых под командованием некоего полковника Плейфэйра. Замок был плохо подготовлен к осаде, и, в конце концов, сэр Джеймс был вынужден сдаться, чтобы не умереть с голоду. Не успел полковник Плейфэйр войти в замок, как тотчас же послал за своим пленником, и, к великому удивлению сэра Джеймса, показал ему его собственное письму королю.

– Итак, сэр Джеймс, – сказал он, – у нас есть улей, и я вынужден попросить вас привести нас к меду. Где эти большие деньги, о которых вы здесь говорите? Я бы с удовольствием прибрал к рукам эти десять тысяч золотых монет, которые вы где-то так аккуратно припрятали.

– Да, – ответил старый сэр Джеймс, – у вас есть улей, но секрета меда у вас нет, и вы его не получите. Десять тысяч золотых монет лежат там, где они лежат, а с ними и кое-что еще. Найдите их, если это вам удастся, полковник, и возьмите, если сможете.

– Я найду их к завтрашнему утру, сэр Джеймс, в противном случае… в противном случае вы умрете.

– Я должен умереть – все люди умирают, полковник, но если я умру, мой секрет уйдет в могилу вместе со мной.

– Поживем, увидим, – мрачно ответил полковник, и старого сэра Джеймса ответили в темницу и посадили на хлеб и воду. Но он не умер ни на следующий день, ни на другой, ни даже через неделю.

Каждый день его приводили к полковнику, и под угрозой немедленной смерти допытывались о том, где спрятано сокровище. При этом ему не разрешали ни словом, ни жестом общаться ни с кем, кроме офицеров мятежников. Каждый день он отказывался говорить, пока, наконец, терпение его инквизитора не лопнуло, и сэру Джеймсу было откровенно сказано, что, если он не сообщит секрет, то на рассвете следующего дня его расстреляют.

Старый сэр Джеймс рассмеялся и заявил, что пристрелить его они могут, но если он обогатит их сокровищами, то продаст свою душу дьяволу. После чего попросил принести ему Библию, чтобы он мог почитать ее и подготовиться к смерти.

И ему дали Библию и оставили одного. На следующее утро, на рассвете, отряд Круглоголовых вывел сэра Джеймса во двор замка, где его уже ждали полковник Плейфэйр и его офицеры.

– Ну а теперь, сэр Джеймс, ваше последнее слово, – сказал командир Круглоголовых. – Вы покажете нам, где спрятано сокровище, или вы предпочитаете умереть?

– Я ничего вам не покажу, – ответил старик. – Убивайте меня, если хотите. Поступок достойный святых пресвитеров. Я все сказал, и мое решение неизменно.

– Подумайте хорошенько, – предложил полковник.

– Я уже все обдумал, – ответил сэр Джеймс, – и я готов. Убивайте меня и ищите сокровище. Я попрошу лишь об одном. Моего юного сына здесь нет. Он уже три года во Франции и не знает, где я спрятал это золото. Пошлите ему эту Библию, когда меня не станет. Но сначала тщательно пролистайте ее страница за страницей. Там нет ничего, кроме надписи на последнем листе. Это все, что я могу ему дать.

– Книгу мы просмотрим, – ответил полковник, – и если в ней ничего не будет найдено, ее отправят во Францию. И теперь, именем Господа, я заклинаю вас, сэр Джеймс, не позволяйте любви к презренному металлу встать между вами и вашей жизнью. Я делаю вам последнее предложение. Сообщите нам, где спрятаны эти десять тысяч фунтов, о которых вы говорите в этом письме… – и он поднял письмо королю, – и вы получите свободу… откажетесь – и вы умрете.

– Я отказываюсь, – ответил его пленник.

– Мушкетеры, приготовиться! – крикнул полковник, и группа солдат вышла вперед.

Но в этот момент налетел такой яростный шквал ветра, а вслед за ветром пошел такой сильный проливной дождь, что на какое-то время казнь пришлось отложить. Вскоре, однако, он прекратился, и с неба пролился холодный свет ноябрьского утра, осветив обреченного человека, в молитве стоящего на коленях в мокрой траве. С его седых волос и бороды стекала вода. Ему приказали встать, но он отказался и продолжал молиться. Поэтому они застрелили его… стоящим на коленях.

– Ну что ж, – сказал полковник Кварич, – во всяком случае, он умер как подобает доблестному дворянину.

В этот момент раздался стук в дверь и вошла горничная.

– Что такое? – спросил сквайр.

– Пришел Джордж, сэр, – ответила девушка, – говорит, что хочет вас видеть.

– Разрази его гром! – прорычал старый джентльмен. – Вечно ему от меня что-то нужно, не одно, так другое. Полагаю, речь пойдет о ферме у рва. Помнится, сегодня он собирался встретиться с Джантером. Вы извините меня, мистер Кварич? Моя дочь расскажет вам конец истории, если вам интересно услышать больше. Я присоединюсь к вам в гостиной.

Глава IV

Конец истории

Как только ее отец ушел, Ида встала и предложила полковнику Кваричу, если он допил свое вино, перейти в гостиную, что они и сделали. Эта комната выглядела гораздо более современно, нежели вестибюль или столовая, и в ней чувствовался вкус юной леди девятнадцатого века. Тут были маленькие изящные столики, драпировки, фотографии в рамках и сто одна безделушка, с помощью которых дама со вкусом делает комнату привлекательной в глазах грубого мужчины. Это было весьма приятное место, эта гостиная в замке Хонэм, с ее уютными уголками и несколько выцветшими красками. Оно было освещено мягким светом затененной абажуром лампы и ее общим духом владений женщины.

Гарольд Кварич хотя и повидал большую часть мира, но видел не слишком много гостиных, да и дам в целом. Они не попадались на пути полковника, или, если и попадались, он их избегал. По этой причине он, возможно, был более восприимчив к таким воздействиям, когда оказывался в пределах их досягаемости. Или, возможно, именно присутствие Иды прибавляло этому месту очарования, в придачу к его естественной привлекательности, подобно тому, как фарфоровые чаши с лавандой и розовыми листьями добавляли воздуху аромата. Как бы то ни было, Кварич тотчас подумал, что ему редко доводилось видеть комнату, которая бы произвела на него столь сильное впечатление утонченности и умиротворения.

– Какая очаровательная комната, – сказал он, входя.

– Я рада, что вы так думаете, – ответила Ида, – потому что это моя территория, и я тут хозяйка.

– Да, – сказал он, – это видно с первого взгляда.

– Итак, вы желаете услышать конец истории про сэра Джеймса и его клад?

– Разумеется, она показалась мне весьма интересной.

– Знали бы вы, как интересна она мне! – воскликнула Ида. – Послушайте, и я вам расскажу. После того как они застрелили старого сэра Джеймса, они взяли у него Библию, но не ясно, отправил полковник Плейфэйр ее своему сыну во Францию или нет.

История эта хорошо известна, и нет никаких сомнений в том, что, как сказал мой отец, сэр Джеймс попросил, чтобы его Библию послали сыну во Францию, но не более того. Его сын, сэр Эдвард, так и не вернулся в Англию. После убийства его отца владения их семьи были захвачены парламентской партией, а старый замок, за исключением привратных башен, разрушен до основания, отчасти в военных целях, отчасти в результате длительных и упорных попыток найти клад старого сэра Джеймса, который, как считалось, мог быть спрятан в каком-то тайнике в стенах. Увы, все это было бесполезно, и полковник Плейфэйр понял, что, позволив гневу взять над собой вверх и застрелив сэра Джеймса, он упустил свой единственный шанс найти клад, если таковой у него был, ибо, похоже, секрет умер вместе с его владельцем.

В то время эта история наделала много шума, и полковника за то, что он сделал, даже понизили в звании. Предполагалось, что у старого сэра Джеймса наверняка имелись сообщники в сокрытии такой огромной массы золота. Были предприняты все возможные меры – от угроз до обещаний вознаграждения, которое, в конце концов, выросло до половины всей суммы, какая только будет обнаружена – лишь бы заставить этих предполагаемых сообщников, если те действительно существовали, заявить о себе, но безрезультатно. Так продолжалось до тех пор, пока через несколько лет поиски сошли на нет, и о кладе забыли.

Между тем, сын сэра Эдварда, который был вторым и последним баронетом, скитался на чужбине, боясь или не желая вернуться в Англию, поскольку всё его имущество было конфисковано. Когда ему стукнуло двадцать два года, он заключил опрометчивый брак со своей кузиной, некой дамой по имени Ида Дофферли, девушкой благородного происхождения и редкой красоты, но без средств. Ида была сестрой Джеффри Дофферли, кузена и спутника в изгнании сэра Эдварда, и, как вы сейчас увидите, моего прямого предка. Увы, не прошло и года после заключения этого брака, как бедная Ида, моя тезка, умерла вместе со своим ребенком от лихорадки, причинами которой были, как говорят, нужда и душевное беспокойство. Ее смерть, похоже, стала серьезным ударом для ее мужа. Во всяком случае, спустя три или четыре месяца после ее смерти он наложил на себя руки.

Но до этого он составил довольно сложное завещание, согласно которому все его владения в Англии, «ныне несправедливо отнятые у меня вопреки закону и естественному праву мятежным претендентом Кромвелем, вместе с кладом, спрятанным там или в любом другом месте моим покойным казненным отцом, сэром Джеймсом де ла Моллем», переходили к Джону Джеффри Дофферли, его кузену и брату его покойной жены, и далее его наследникам, при условии, что он примет имя и герб семьи де ла Молль, прямая ветвь которой вымерла вместе с ним самим. Конечно, это завещание на момент своего составления было не более чем пустой бумажкой, но не прошло и трех лет, как королем Англии стал Карл Второй.

После чего Джеффри Дофферли представил документ, и, приняв имя и герб де ла Моллей, сумел получить во владение развалины замка и значительную часть земельных владений, хотя баронетство вымерло. Именно его сын построил этот дом. Он же является прямым нашим предком. И хотя мой отец говорит о старых де ла Моллях так, как будто они наши предки, – простим ему эту слабость! – они не являются нашими прямыми предками по мужской линии.

– Скажите, – спросил Гарольд, – а Дофферли нашел клад?

– Нет, ни он, и никто другой. Клад исчез. Дофферли долго охотился за ним, но нашел лишь те серебряные изделия, которые вы видели сегодня вечером, тоже где-то спрятанные, я точно не знаю, где, но больше там ничего не было.

– Похоже, вся эта история – полная чепуха, – задумчиво произнес Гарольд.

– Нет, – возразила Ида, качая головой, – я уверена, что это правда, и клад спрятан где-то и по сей день. Послушайте, полковник Кварич, вы еще не слышали всю историю… я кое-что нашла.

– Вы что-то нашли?

– Погодите минутку, и я вам покажу. – И, подойдя к шкафу в углу, она открыла его и достала ящик для корреспонденции, который тоже открыла. – Вот, – сказала она, – я нашла ее. Библию, которую, как вы помните, до того как его застрелили, сэр Джеймс умолял отправить его сыну. – С этими словами она протянула ему небольшую коричневую книгу.

Кварич взял ее из рук у Иды и внимательно осмотрел. Книга была в кожаном переплете, а на обложке большими буквами было выведено: «Сэр Джеймс де ла Молль. Замок Хонэм, 1611 год». И это еще не всё. Первые листы Библии, которая была одним из ранних экземпляров версии (священного писания) короля Иакова, были вырваны. Верхний уголок также отсутствовал, по всей видимости, будучи отстрелен пулей, что подтверждало темное пятно крови на обложке и краях страниц.

– Несчастный джентльмен, – сказал Гарольд, – должно быть, когда его застрелили, она лежала у него в кармане. Где вы ее нашли?

– Да, я тоже так думаю, именно так и было, – согласилась Ида, – вернее, я в этом даже не сомневаюсь. Я нашла ее еще будучи ребенком, в древнем дубовом сундуке в подвале западной башни, под грудой пыльного хлама и обломков старого железа. Но загляните в ее конец, и вы увидите, что он написал там своему сыну Эдварду. Давайте я вам покажу. – И, наклонившись над ним, она открыла книгу на последней странице. Между нижним ее краем и заключительной главой Откровения имелось небольшое пустое пространство, ныне плотно испещренное сделанными выцветшими чернилами каракулями, которые она зачитала вслух. Говорилось там следующее:

«Не горюй из-за меня, Эдвард, сын мой, что столь внезапно и жестоко приговорен я к смерти мятежными убийцами, ибо ничто не происходит, кроме как по воле Творца. А теперь прощай, Эдвард, пока мы не встретимся на Небесах. Деньги я спрятал, и из-за этого я умру в этом мире, зная, что Кромвелю не достанется ни одной монеты. Кому Бог назначит, тому и явит весь клад твоего отца, ибо я ничего не могу сообщить».

– Итак, – торжествующе заявила Ида, – что вы скажете по этому поводу, полковник Кварич? Я думаю, что Библию так и не отправили его сыну, но вот она, и в том письме, как я всем сердцем верю, – и она положила палец на выцветшие буквы, – лежит ключ к тому, где спрятаны эти деньги. Боюсь только, что никогда его не разгадаю. Я много лет ломала голову над этими строчками, думая, что это что-то вроде акростиха, но безрезультатно. Я перепробовала все, что могла. Я перевела их на французский и на латынь, но все равно ничего не могу понять… ничего. Но однажды кто-нибудь наверняка их разгадает… по крайней мере, я очень на это надеюсь.

Гарольд покачал головой.

– Боюсь, – сказал он, – то, что так долго оставалось загадкой, останется ею навсегда. Возможно, старый сэр Джеймс просто водил за нос своих врагов!

– Нет! – с жаром воскликнула Ида. – Будь это так, что стало с его деньгами? Он был одним из самых богатых людей своего времени, и то, что это действительно так, мы можем видеть из его письма к королю. После его смерти ничего не было найдено, кроме его земель. О, и этот клад тоже будет когда-нибудь обнаружен, пусть даже через двадцать веков, слишком поздно, чтобы нам была от него какая-то польза. – И она глубоко вздохнула, и ее прекрасное лицо приняло страдальческое и усталое выражение.

– Что ж, – сказал Гарольд с сомнением в голосе, – возможно, в этом что-то есть. Могу я сделать копию этого письма?

– Конечно, – ответила Ида с усмешкой. – И если вы найдете клад, мы можем его поделить. Давайте я продиктую его вам.

Как только этот процесс был закончен и Гарольд закрыл свой блокнот, куда он вложил копию письма, написанную на половинке листа бумаги для заметок, в комнату снова вошел старый сквайр. Посмотрев на лицо этого почтенного джентльмена, его гость увидел, что разговор с Джорджем, очевидно, прошел отнюдь не удовлетворительно, ибо сквайр был явно не в духе.

– Что случилось, отец? – спросила его дочь.

– О, ничего, моя дорогая, ничего, – ответил тот довольно печально. – Приходил Джордж, вот и все.

– Да, но лучше бы он держался подальше, – сказала она, слегка топнув ногой. – Он вечно приносит дурные известия.

– Такие времена, моя дорогая, такие времена. Джордж тут ни при чем. И куда только катится эта страна, хотел бы я знать.

– Так в чем же дело? – спросила Ида, не скрывая тревоги. – Что-то не так с фермой у рва?

– Да, Джантер все-таки от нее отказался, и я даже не знаю, где мне взять другого арендатора.

– Теперь вы видите, полковник Кварич, какое это сомнительное удовольствие, быть владельцами земельной собственности, – сказала Ида, поворачиваясь к нему с улыбкой, в которой однако не чувствовалось большого веселья.

– Да, – ответил полковник, – я знаю. Слава богу, у меня есть только десять акров земли, которые оставила мне моя дорогая тетушка. А теперь, – добавил он, – думаю, что мне следует откланяться. Уже половина одиннадцатого и старая миссис Джобсон наверняка заждалась меня.

Ида подняла голову в знак протеста и открыла рот, чтобы что-то сказать, но затем по какой-то причине передумала и протянула руку.

– И если вы найдете клад, мы можем его поделить

– Спокойной ночи, полковник Кварич, – сказала она. – Я так рада, что теперь у нас будет сосед. Кстати, завтра утром несколько человек приезжают ко мне поиграть в теннис. Не желаете составить компанию?

– Что? – раздраженно перебил ее сквайр. – Снова твои партии в теннис, Ида? Думаю, на этот раз ты могла бы меня пощадить, принимая во внимание все мои заботы.

– Ерунда, отец, – сказала его дочь не без обиды. – Чем могут несколько людей, играющих в теннис, навредить тебе? Бессмысленно замыкаться в себе и изводить себя печалью из-за того, что мы бессильны что-либо изменить.

С видом благочестивой покорности старый джентльмен сдался и робко спросил, кто придет.

– О, как обычно. Мистер и миссис Джеффрис… Мистер Джеффрис – это наш пастор, полковник Кварич, затем доктор Басс и две мисс Смит, в одну из которых он якобы влюблен, мистер и миссис Квест, мистер Эдвард Косси и еще несколько человек.

– Мистер Эдвард Косси! – воскликнул сквайр, вскакивая со стула. – Ида, ты же знаешь, что я на дух не переношу этого молодого человека, что я считаю его отвратительным молодым человеком. Ты могла бы проявить больше сочувствия ко мне и не приглашать его сюда.

– Я ничего не могла с этим поделать, отец, – холодно ответила дочь. – Он был с миссис Квест, когда я пригласила ее, и мне ничего не оставалось, как пригласить и его. К тому же, мистер Косси мне нравится, он всегда такой обходительный, и я не понимаю, откуда в тебе такое стойкое предубеждение против него? В любом случае, он придет, и давай прекратим этот разговор.

– Косси, Косси, – сказал Гарольд, вмешиваясь в их разговор, – когда-то я знал это имя. – Иде показалось, что говоря эти слова, он слегка вздрогнул. – Он часом не из семьи знаменитых банкиров?

– Да, – ответила Ида, – один из сыновей. Говорят, что когда его отец, который очень болен, умрет, ему достанется полмиллиона, если не больше. В наших краях он управляет отделениями их семейного банка, по крайней мере, номинально. Мне кажется, в действительности ими управляет мистер Квест. По крайней мере, филиалом в Бойсингеме – уж точно.

– Ну, ладно, – вздохнул сквайр, – если они приглашены, то пусть приезжают. В любом случае, я могу пойти прогуляться. Если вы идете домой, Кварич, я пойду с вами. Хочу глотнуть немного воздуха.

– Полковник Кварич, вы еще не сказали, придете вы завтра ко мне поиграть в теннис или нет, – сказала Ида, протягивая на прощание руку.

– О, спасибо, мисс де ла Молль. Да, я думаю, что приду, хотя, если честно, игрок в теннис из меня никудышный.

– О, мы все такие. А пока спокойной ночи. Я так рада, что вы приехали жить в Моулхилл. Думаю, моему отцу будет приятно иметь товарища по прогулкам, – добавила она, как будто ей в голову пришла запоздалая мысль.

– Да, – хмуро ответил полковник, – мы почти ровесники. Спокойной ночи.

Дождавшись, когда дверь за ним закрылась, Ида положила руку на каминную полку и подумала о том, что полковник Кварич ей в целом понравился, причем в такой степени, что даже его не слишком красивая физиономия не отталкивала ее, а, скорее, даже привлекала.

– Знаешь ли ты, – сказала она себе, – именно за такого мужчину я и хотела бы выйти замуж. Чушь, – добавила она, нетерпеливо пожав плечами. – Чушь, тебе почти двадцать шесть. Ты слишком стара для такого рода вещей. А теперь эти новые неприятности с фермой. Мой бедный старый отец! Что ж, это жестокий мир, и мне кажется, что сон – это лучшее, что в нем есть.

И она со вздохом зажгла свечу, чтобы отправиться спать, однако тотчас передумала и села, чтобы дождаться возвращения отца.

Глава V

Сквайр объясняет свое положение

– Я не знаю, что будет с этой страной, я действительно не знаю, и это факт, – завил сквайр своему спутнику, после того как они прошли несколько шагов в молчании. – Вот ферма, ферма у рва. Когда я был молодым, она приносила двадцать пять шиллингов дохода с акра, а восемь лет назад она приносила тридцать пять. Теперь я сократил аренду, сократил до пятнадцати, лишь бы сохранить арендатора. И чем все это закончилось? Джантер – это арендатор – предупредил меня в прошлый Михайлов день, но эта тупая сова, Джордж, заявил, что все это ерунда, и что он будет и дальше платить по пятнадцать шиллингов, когда придет время. А сегодня вечером он приходит ко мне с лицом длиной в ярд и говорит, что Джантер все равно откажется от аренды при любых расценках и что он не знает, где ему найти другого арендатора. Это сущая катастрофа, вот что это такое. Триста акров хорошей, плодородной земли, и нет арендатора на нее по пятнадцать шиллингов за акр! Что мне делать?

– Разве вы не можете взять ее в свои руки и обрабатывать ее сами? – спросил Гарольд.

– Как я могу взять ее в свои руки? У меня уже есть одна ферма в сто пятьдесят акров. Вы представляете, во сколько это мне обойдется? – И сквайр остановился и ударил палкой о землю. – Десять фунтов за акр, до последнего фартинга… и, скажем, по тысяче за договоры… всего около четырех тысяч фунтов. И где мне взять четыре тысячи фунтов, чтобы спекулировать таким образом, потому что это спекуляция, причем такая, заниматься которой самому – я слишком стар, даже будь у меня необходимые знания. Ну, вот мы и пришли, и теперь я пожелаю вам спокойной ночи, сэр. Становится холодно, а я последние пару лет стал слаб грудью. Кстати, я полагаю, что увижу вас завтра на теннисной партии Иды. Нет, я вовсе не против того, чтобы она их устраивала, но как я могу думать о таких вещах, когда на меня свалились все эти неурядицы? Что ж, спокойной ночи, полковник Кварич, спокойной ночи. – И с этими словами он повернулся и в лунном свете зашагал домой.

Проводив его взглядом, Гарольд Кварич направился к дому, размышляя, не без грусти, над драмой, которая разыгрывалась перед ним, этой самой распространенной в наши дни драмой – разорением древнего рода по причинам, над которыми люди не властны. Не нужно было быть семи пядей во лбу и обремененным знанием о мире, чтобы понять: древний род де ла Моллей обречен. Эта история о брошенных фермах и деньгах, которых нет и не будет, имела собственную мораль, причем, весьма печальную. Даже почти детское волнение Иды по поводу легенды о зарытом кладе указывало ему, сколь острой была их потребность в деньгах. Ему подумалось, как приятно было бы сыграть роль этакого волшебного принца, поставив между ней и грозившим их семье разорением несметное богатство.

Как прекрасно этот великодушный, гостеприимный сквайр вписался бы в это новое положение, подходящее ему по характеру, происхождению и традициям, играя солидную роль старомодного английского деревенского джентльмена. Полковнику было больно думать о том, что такой прекрасный человек вынужден по причине пустого кошелька пускаться в разного рода финансовые махинации, пытаясь спастись от настигающей его нищеты. И Ида тоже… Ида, у которой имелись все качества, способные сделать богатство и власть тем, чем им положено быть – рамкой для ее красоты и ума. Но так уж устроен этот мир, и Гарольд не мог этого исправить. С горьким чувством несправедливости этого мира наш герой не без труда – ибо он еще не успел привыкнуть к его с извивам и поворотам – проделал путь вверх по крутому склону Горы Мертвеца и, обойдя дом, подошел к передней двери.

Он вошел в дом и, сказав миссис Джобсон, что она может идти спать, сел покурить и предался размышлениям. Как и многие одинокие люди, Гарольд Кварич был заядлым курильщиком, и никогда еще так остро не нуждался в утешении табака, нежели в этот вечер. Несколько месяцев назад, уволившись из армии, он столкнулся с серьезной дилеммой. Он, здоровый, энергичный мужчина сорока трех лет, трудолюбивый, обладающий пытливым умом, внезапно оказался заброшен в этот мир, не имея иной профессии. Что ему делать с собой? Пока он задавался этим вопросом и безучастно ждал ответа, которого так и не было, его тетушка, старая миссис Мэсси, ушла из этой жизни, завещав ему все, что у нее было, что вместе взятое могло принести ему триста фунтов годового дохода.

Это наследство, в дополнение к пенсии и небольшой сумме, которой он располагал сам, избавило его от необходимости искать работу. И он решил приехать и поселиться в Моулхилле и жить тихой, хотя и несколько бесцельной жизнью деревенского джентльмена. Ему казалось, что чтение, ибо наш герой был запойным читателем, особенно научных трактатов, не даст умереть ему от скуки. Кроме того, он был не менее заядлым охотником и страстным, хотя и по причине скудости своих средств, довольно скромным, обладателем некоего количества древних вещей и, в частности, монет.

Сначала, как только он принял это решение, его охватило чувство бесконечного спокойствия и удовлетворения. Борьба за жизнь для него закончилась. Он больше не обязан что-то придумывать, изобретать, трудиться. Отныне его дни будут плавно катиться к неизбежному концу. Все невзгоды остались в прошлом, теперь его ждал покой и только покой, покой, который по мере того, как пролетают быстрые годы, будет становиться все глубже и глубже, пока его не поглотит Великий Покой, к которому, как человек простой и религиозный, он с детства стремился как к главной цели своей жизни.

Глупец, тешащий себя тщетными надеждами! Здесь, пока мы дышим, покоя нет. Мы должны идти непрерывно от победы к победе или от поражения к поражению. Мы вечно вынуждены беспокоиться не о том, так о другом; мы должны испытывать или это желание, или то сожаление. Это неизбежный закон, и ему подчиняются все. Да, даже самые чистые души, лелеющие надежду попасть в рай; и самые низкие, словно свиньи, валяющиеся в грязи их удовлетворенных желаний.

Кстати, наш герой уже сделал для себя это открытие. Не пробыв в Хонэме и сорока восьми часов, он уже столкнулся с новой причиной для беспокойства. Он снова увидел Иду де ла Молль и через пять или шесть лет нашел ее лицо еще более очаровательным, чем раньше. Короче говоря, он влюбился в нее и, будучи человеком разумным, не стал скрывать этот факт от себя самого. Более того, правда заключалась в том, что он был влюблен в нее все эти годы, пусть даже он никогда не воспринимал это в таком свете. По крайней мере, дрова были собраны и уложены. Оставалось лишь поднести спичку, чтобы весело загорелся костер. И вот теперь спичка была поднесена, и при первом же взгляде Иды волшебное пламя начало шипеть и потрескивать, и он знал, что ничто, кроме землетрясения или потопа, не потушит его.

Мужчины типа Гарольда Кварича обычно проходят в отношении к противоположному полу три стадии. В молодости они начинают с того, что боготворят одну из женщин и обнаруживают свою ошибку. Затем в течение многих лет они смотрят на женщину как на сущность и воплощение зла или вещь, к которой доверия не больше, чем к ягуару. В конечном итоге, однако, эта глупость проходит, вероятно, пропорционально тому, как старая любовь слабеет и умирает, уступая место презрению и сожалению по поводу того, что так много усилий было потрачено на то, что их совершенно не стоило. И тут нас подстерегает опасность, ибо тогда человек делает вторую попытку, совершает ее со страхом и трепетом и без особой надежды увидеть груженый золотом «Арго», плывущий в порт. И если тот идет ко дну или его не пускают неблагоприятные ветра и хмурое небо, его законные отношения со столь хрупким товаром заканчиваются.

И вот теперь он, Гарольд Кварич, собирался предпринять эту вторую попытку, но не по собственному желанию или доброй воле, а потому, что не отдавал себе отчета в своих действиях. Короче говоря, он влюбился в Иду де ла Молль, когда впервые увидел ее пять лет назад, и теперь пребывал в процессе выяснения этого факта. Сидя в кресле в старой, почти не обставленной комнате, которую он намеревался превратить в столовую, он застонал от этого зловещего открытия. Куда только подевалась прекрасная перспектива спокойных лет, неторопливо катящихся к своему неизбежному финалу и освещенных нежным сонным вечерним светом? Как получилось, что он не знал тех вещей, которые были частью его покоя? Возможно, это закончится ничем. Какова вероятность того, что такая великолепная молодая женщина, как Ида, проявит интерес к немолодому армейскому офицеру, которому нечего ей предложить, кроме пяти – шести сотен в год, и креста Виктории, который он никогда не носил.

Вероятно, если она вообще выйдет замуж, то попытается стать женой того, кто поможет вернуть ее семье утраченное положение, что было совершенно не в его силах. В общем, перспективы были безрадостными, и он в печали просидел до глубокой ночи, посасывая погасшую трубку. Настолько безрадостной, что когда Гарольд, наконец, встал, чтобы подняться в спальню по старой дубовой лестнице, единственной внушительной вещи во всем доме, он почти решил отказаться от идеи жить в Хонэме. Он продаст этот дом и эмигрирует на остров Ванкувер или в Новую Зеландию и тем самым установит непреодолимый барьер между собой и этим милым, волевым лицом, которое с тех пор, как он в последний раз видел его пять лет назад, приобрело легкий отпечаток суровости.

Ах, мудрые решения тихой ночи, куда вы исчезаете в ярком свете дня? Не иначе как с туманом и каплями росы испаряетесь, улетая к небесам.

* * *

Вернувшись в замок, сквайр обнаружил, что его дочь все еще сидит в гостиной.

– Как, ты еще не легла спать, Ида? – удивился он.

– Нет, отец, я собиралась, а потом подумала, что дождусь тебя, чтобы услышать эту историю с Джантером и фермой у рва. Будет лучше, если ты мне все расскажешь.

– Да, да, моя дорогая… хотя рассказывать особо не о чем. В конце концов, Джантер бросил ферму, и Джордж говорит, что не нашлось ни одного арендатора, который бы согласился бы ее взять, будь то ради любви к делу или денег. Он попробовал уговорить одного человека, но тот заявил, что не возьмет ее даже за пять шиллингов за акр, ибо сейчас такие цены.

– Да, плохи наши дела, – сказала Ида, толкая ногами кочергу. – Что же нам делать?

– Что нам делать? – раздраженно ответил ее отец. – Как я могу сказать тебе, что надо делать? Полагаю, я должен взять ее в свои руки, вот и все.

– Да, но ведь это стоит денег, не так ли?

– А ты как думала? Это стоит около четырех тысяч фунтов.

– И где же нам взять эту сумму? – сказала Ида, поднимая глаза. – У нас при всем желании нет четырех тысяч фунтов.

– Где взять? Думаю, деньги можно занять под залог земли.

– Не проще ли вывести эту землю из оборота и не рисковать такими большими деньгами? – возразила Ида.

– Вывести из оборота! Чушь, Ида, как ты можешь так говорить? Поступи я так – и эта плодородная земля будет загублена на долгие годы.

– Возможно, так и будет, однако пусть уж лучше будет загублена земля, чем мы разоримся. Отец, дорогой, – сказала она с мольбой в голосе, кладя руку ему на плечо, – будь откровенен со мной. Скажи честно, каково на самом деле наше положение. Я вижу, как ты изо дня в день изнуряешь себя хлопотами, и я знаю, что денег не хватает ни на что, даже на поддержание дома, и все же ты упорно не желаешь сказать мне, сколько мы на самом деле должны… я же думаю, что я имею право это знать.

Сквайр нетерпеливо обернулся.

– Девушки не привыкли забивать себе головы такими вещами, – сказал он. – Так какой смысл говорить об этом?

– Но я уже не юная девушка, я женщина двадцати шести лет, и, кроме всего прочего, я заинтересована в твоих делах не меньше, чем ты сам, – решительно заявила она. – Я не намерена терпеть такого рода вещи. Я вижу, как этот жуткий мистер Квест постоянно появляется здесь, словно птица дурного предзнаменования, и мне больно это видеть. Я предупреждаю тебя, отец: если ты сейчас не скажешь мне всю правду, я расплачусь. – И, судя по ее виду, она вознамерилась выполнить эту свою угрозу.

Надо сказать, что старый сквайр был столь же беззащитен перед женскими слезами, что и любой другой мужчина. Из всех настроений Иды, а их у нее было много, он больше всего боялся того редкого, которое принимало вид слез. К тому же, он любил свою единственную дочь больше всего на свете, кроме разве что замка Хонэм, и не хотел делать ей больно.

– Ну, хорошо, – сказал он, – конечно, если тебе хочется знать об этих вещах, ты имеешь на это право. Я лишь хотел избавить тебя от забот, вот и все, но поскольку ты так настаиваешь, лучшее, что я могу сделать, это уступить тебе. Тем не менее, поскольку уже довольно поздно, если ты не возражаешь, давай отложим этот разговор до завтра.

– Нет, нет, отец. К завтрашнему утру ты передумаешь. Давай поговорим прямо сейчас. Я хочу знать, сколько мы на самом деле должны, и на что нам жить.

Старый джентльмен попробовал было тянуть время, но после разнообразных проявлений нетерпения заговорил:

– Как тебе известно, наша семья на протяжении нескольких поколений зависела от земли. Твоя дорогая матушка принесла с собой небольшое состояние, пять или шесть тысяч фунтов, но они, с разрешения ее опекунов, были потрачены на обустройство ферм и погашение небольшой закладной. В течение многих лет земля приносила около двух тысяч в год, но нам почему-то всегда было трудно жить на этот доход. Например, нужно было отремонтировать ворота, и ты даже не представляешь себе, в какие расходы вогнал меня этот ремонт.

Да и твой бедный брат Джеймс тоже стоил мне немалых денег, вечно устраивая свою экстравагантную охоту. Затем он ушел служить в армию, и только небеса знают, сколько он потратил там. Твой брат был очень экстравагантен, моя дорогая, или же это я был глуп. Я никогда не мог ответить ему отказом. Но и это еще не все, потому что, когда бедный мальчик умер, он оставил после себя полторы тысячи фунтов долга, и я был вынужден найти эти деньги, пусть даже лишь ради спасения чести семьи. Как ты знаешь, когда он достиг совершеннолетия, мы урезали его содержание. А потом наступили эти ужасные времена, и, клянусь тебе, даю честное слово, что в настоящий момент я даже не знаю, что мне предпринять. – Он умолк и беспокойно забарабанил пальцами по книге.

– Да, отец, но ты еще не сказал мне, сколько мы должны.

– За минуту трудно ответить на все твои вопросы. Думаю, тысяч двадцать пять по закладной и несколько плавающих долгов.

– А сколько стоит это место?

– Раньше оно стоило от пятидесяти до шестидесяти тысяч фунтов. Невозможно сказать, что оно принесет сейчас. Земля практически обесценилась на рынке. Но все образуется, моя дорогая. Нам главное немного продержаться.

– То есть если ты займешь новую сумму, чтобы обустроить эту ферму, ты будешь должен около тридцати тысяч фунтов, и если ты возьмешь деньги под пять процентов, тебе одних только процентов придется платить полторы тысячи в год. Итак, отец, ты сказал, что в лучшие времена земля приносила две тысячи в год, но сейчас на такие деньги рассчитывать не приходится. Поэтому, когда ты заплатишь проценты, не останется ничего или даже меньше чем ничего, на что мы могли бы жить.

Эта беспощадная, железная логика заставила сквайра недовольно поморщиться.

– Нет, нет, – сказал он, – все не так уж и плохо. Не спеши с выводами, но если ты не возражаешь, я очень устал и хотел бы лечь спать.

– Отец, какой смысл уклоняться от этого разговора только потому, что он тебе неприятен? – искренне спросила она. – Неужели ты думаешь, мне приятнее говорить об этих вещах, чем тебе? Я же знаю, что твоей вины в этом нет. Я знаю, что наш дорогой Джеймс был легкомысленным мотом, и что времена печальны. Но продолжать в том же духе – это прямой путь к разорению. Не лучше ли жить в доме на пару сотен фунтов в год, чем пытаться удержать голову над водой, чего мы никак не можем сделать. Рано или поздно Квест или кто-то другой потребуют вернуть деньги, а когда они их не получат, этот дом и вся наша земля пойдут с молотка. Что-то подсказывает мне, что Квест не прочь заполучить их себе – я в этом почти уверена – и начать жить здесь как сельский джентльмен. Отец, я знаю, это звучит ужасно, но мы должны оставить Хонэм.

– Оставить Хонэм! – воскликнул старый джентльмен, вздрагивая от волнения. – Что за чушь ты говоришь, Ида! Как я могу оставить Хонэм? В моем возрасте это меня убьет. Как я могу это сделать? Да и вообще, кто будет присматривать за фермами и всеми делами? Нет, нет, мы должны держаться этого места и положиться на Провидение. Со временем все образуется, что-то наверняка произойдет, в этом мире ничего не знаешь заранее.

– Если мы не оставим Хонэм, то Хонэм оставит нас, – пылко заявила Ида. – Я не верю в везение. Оно всегда идет не тем путем – против тех, кто на него надеется. Мы будем полностью разорены, только и всего.

– Что ж, возможно, ты права, моя дорогая, – устало согласился старый сквайр. – Я лишь надеюсь, что мой час пробьет первым. Я прожил здесь всю свою жизнь, семьдесят лет и больше, и я знаю, что я не смог бы жить где-то еще. Но на все воля Божья. А теперь, моя дорогая, отправляйся спать.

Ида наклонилась, чтобы поцеловать отца, и увидела, что глаза его полны слез. Ей было так жаль старика, что она боялась сказать даже слово, поэтому она повернулась и пошла прочь, оставив его сидеть одного, печально понурив седую голову.

Глава VI

Адвокат Квест

Следующий день после описанного выше разговора, был одним из тех солнечных осенних деньков, которые иногда выпадают нам в качестве слабой компенсации за мерзость и горькое разочарование тем временем года, которое в этой стране почему-то привыкли именовать летом. Несмотря на бдения и тоску предыдущей ночи, сквайр встал рано, и Ида, которая без сна проворочалась всю ночь, услышала, как его бодрый трубный глас зовет Джорджа.

Выглянув в окно своей спальни, она вскоре увидела на крыльце его самого – высокого, худого, но крепкого мужчину с меланхоличным лицом и хитрыми серыми глазами. Вскоре появился и ее отец в старом халате. Его седые волосы трепал ветер.

– Эй, Джордж, где ты, Джордж?

– Я здесь, сэр.

– Тогда почему ты не отозвался? Я сорвал голос, пока звал тебя.

– Да, сквайр, – ответил невозмутимый Джордж, – я стоял здесь последние десять минут и слышал вас.

– Раз ты слышал меня, тогда почему, черт тебя подери, ты не ответил?

– Потому что я не думал, что я вам нужен, сэр. Я видел, что вы еще не закончили свое письмо.

– А следовало бы. Ты отлично знаешь, что моя грудь слаба, но, несмотря на это, я вынужден ходить тут кругами и звать тебя. Кстати, это часом не твоя толстая лошадь во дворе?

– Да, сквайр, моя, и если она толстая, то вовсе не из-за недостатка движения.

– Отлично, тогда возьми это письмо, – и он вручил Джорджу послание, скрепленное огромной печатью, – да отвези его мистеру Квесту в Бойсингем и дождись ответа. И послушай, имей в виду, что ты должен быть здесь в одиннадцать часов, потому что я ожидаю, что мистер Квест приедет сюда по поводу фермы у рва.

– Да, сквайр.

– Как я понимаю, от Джантера больше ничего не слышно, не так ли?

– Нет, сквайр, ничего. Он хочет получить это место за свою цену или бросить его.

– И какова его цена?

– Пять шиллингов за акр. Я сейчас вам объясню, что да как. Этот отставной вояка, майор Бостон, управляющий всеми землями Колледжа в долине… Так вот, он – безвольная тряпка и остолоп, потому что когда все арендаторы приходят к нему и заявляют, что они или возьмут землю по пять шиллингов за акр, или уйдут, он пугается, и в результате цена аренды одной из лучших в стране луговых земель падает с тридцати пяти шиллингов до пяти. При этом ему самому от этого ни жарко, ни холодно, потому что Колледж в любом случае платит ему жалованье, хотя он разбирается в фермерстве и земледелии не больше, чем моя старая кобыла. И что из этого получается? То, что арендаторы в наших краях слышат, что земли Колледжа идут на пять шиллингов за акр, и у них тотчас ушки на макушке и они говорят, что должны иметь свою землю по той же цене, и все это благодаря этому остолопу Бостону, которого сначала нужно выкатать в каждом местном болоте, а затем утопить в канаве.

– Да, Джордж, ты прав. Этот болван – всеобщий враг, и к нему следует относиться как к врагу, но времена сейчас скверные, вон за пшеницу дают всего двадцать девять шиллингов.

– А разве я говорю, что времена добрые, сквайр? – сказал его слуга, и его длинное лицо осветилось хитрой улыбкой. – Они плохие, жестокие времена, причем, для всех. И я не отрицаю, что они плохи для арендаторов, но если они плохи для арендаторов, то они плохи и для хозяина. В конце концов, этот груз ложится на его плечи. Если люди знают, что могут получить землю, которая стоит двадцать, по пять шиллингов за акр, то не в человеческой натуре платить двадцать, и если они обнаружат, что хозяин идет у них на поводу, они будут еще сильнее наглеть.

Почему, благослови вас Господь, сэр, когда к вам приходит арендатор и говорит, что, мол, ему очень жаль, но он не может заплатить аренду, в девяти случаях из десяти обнаружится, что банку он заплатил, торговцам заплатил, доктору заплатил, всем заплатил, и лишь в последнюю очередь он думает об арендной плате. Мол, пусть хозяин земли пострадает, так как у него на это, мол, нет денег. Но, благослови нас Господи, будь эти сто фунтов просрочены в банке, как из него бы тотчас вытрясли все кишки, и он это отлично знает. Что касается этого наглеца, Джантера, то когда он пытается уверить меня, что он де не может платить пятнадцать шиллингов за акр за ферму у рва, это чушь, скажу я вам. Эх, жаль, что у меня самого нет денег, чтобы взять ее по этой цене.

– Ну что ж, Джордж, – сказал сквайр, – похоже, мне ничего другого не остается как занять денег и оставить эту ферму себе. Пусть этот Джантер даже не рассчитывает получить ее по пять шиллингов за акр!

– Да, сэр, это лучший выход. Времена тяжелые, мне точно не заработать на проценты и арендную плату. К тому же, сквайр, стоит вам дать слабину в отношении этой фермы, как все другие тотчас прибегут к вам с тем же требованием. Нет, я не хочу ничего плохого сказать про ваших арендаторов, но когда речь идет о деньгах, то доверять нельзя никому.

– Что ж, – сказал сквайр, – возможно, ты прав, но, может, и нет. Но прав ты или нет, ты всегда рассуждаешь, как царь Соломон во цвете его мудрости. А теперь поезжай, отвези письмо и принеси мне ответ, как только вернешься. И смотри, не бездельничай и не болтай с первым встречным в Бойсингеме, потому что я жду ответ.

– Значит, он хочет занять деньги, если сможет, – сказала Ида про себя. Сидя у открытого окна, она расчесывала волосы и слушала этот разговор. – Джордж умеет сделать больше за пять минут, чем я за всю неделю, и я знаю, что он терпеть не может Джантера. Думаю, Джантер бросил ферму из-за его ссоры с Джорджем. Что ж, попытка не пытка.

Тем временем Джордж сел в свою повозку и покатил по дороге в Бойсингем, подгоняя свою толстую кобылу, как будто хотел быть там через двадцать минут. Но как только крики сквайра стихли за его спиной, а ворота замка скрылись за поворотом, он намеренно свернул на боковую дорогу и трусцой ехал еще милю или больше к ферме, где долго спорил с ее хозяином по поводу того, покрывать дополнительно соломой стога или нет. Оттуда он неспешно добрался до своего небольшого домика, где позавтракал, заметив жене, что, по его мнению, с письмом сквайра можно не спешить, так как не в привычках адвокатов приходить в контору в восемь утра.

Позавтракав, философ-Джордж сел в повозку – толстая кобыла была привязана снаружи – и не спеша покатил в живописный старый город, расположенный у въезда в долину. На главной улице ему то и дело встречались старые знакомые, и с каждым он считал своим долгом остановиться и поговорить, а с двумя он даже пропустил по скромной полупинте пива. В конце концов, закончив свои «труды», он подъехал к конторе мистера Квеста, которая, как было известно всему Бойсингему, расположена прямо напротив церкви. В этой церкви мистер Квест был одним из старост. Не далее как два года назад она была восстановлена во всей своей красе, главным образом, благодаря его стараниям и щедрым пожертвованиям. Подъехав к небольшой скромной двери весьма неприметного здания, Джордж сошел с повозки и постучал. На его стук клерк открыл дверь и в ответ на его вопросы сообщил, что, если он не ошибается, мистер Квест только что пришел в контору.

Еще через минуту Джорджа провели во внутреннюю комнату конторы обычного сельского адвоката, где за столом восседал сам мистер Квест.

Мистеру Квесту на вид было лет сорок или чуть меньше. Это был человек с бледным аскетическим лицом и спокойными и приятными, хотя и несколько сдержанными манерами. Черты его лица были ничем не примечательны, за исключением глаз, которые, казалось, достались ему по какой-то курьезной ошибке природы. Ибо хотя в целом он был черняв, – например, его волосы были иссиня-черными, – глаза его были серыми, резко контрастируя с темными волосами и бровями. В остальном же это был довольно солидный мужчина с манерами джентльмена.

– Итак, Джордж, – сказал он, – что привело вас в Бойсингем? Письмо сквайра? Спасибо. Садитесь, а я тем временем быстро прочту его. Ага, он хочет, чтобы я приехал к нему в одиннадцать часов. Мне очень жаль, но, боюсь, я не успею. Ага, понятно, речь идет о ферме у рва. Джантер сказал мне, что собирается от нее оказаться, и я посоветовал ему ничего подобного не делать, но он всем недоволен, этот Джантер, а майор Бостон взбаламутил всю округу своим крайне опрометчивым поступком в отношении земель Колледжа.

– Джантер – скотина, а майор Бостон, простите мне мой язык, круглый осёл, сэр. В любом случае, Джантер отказался от фермы, и где мне до Михайлова дня найти нового арендатора, ума не приложу. Ведь коли земли Колледжа идут по пять шиллингов за акр, то шансов у меня – ноль без палочки.

– Тогда что же предлагает сквайр – взять землю в свои руки?

– Да, сэр, именно так. Именно поэтому он хочет видеть вас.

– Полагаю, чтобы попросить денег, – заметил мистер Квест.

– Да, сэр. Видите ли, нужно будет заплатить за гербовые бумаги, да и сама ферма будет в триста акров, и чтобы как следует ее обустроить, учитывая здешнюю тяжелую почву, это обойдется самое малое в девять фунтов за акр.

– Да-да, это обойдется примерно тысячи в четыре, но где их взять, вот в чем вопрос? В наши дни Косси не любят землю, как и другие банки. Тем не менее, я поговорю со своим начальником. Но, Джордж, я никак не успею в замок к одиннадцати. У меня без четверти одиннадцать собрание церковных старост по поводу западного шпиля. Он в крайне опасном состоянии, и, кстати, прежде чем вы уйдете, я хотел бы спросить ваше мнение, как человека практичного, как нам лучше с ним поступить. Его восстановление обошлось бы в сто двадцать фунтов, и это больше, нежели та сумма, которой мы в настоящее время располагаем. Хотя я мог бы пообещать еще пятьдесят, если они смогут найти остальные деньги. Но что касается сквайра, думаю, лучшее, что я могу сделать, это приехать в замок к обеду, и потом мы обговорим с ним дела. Погодите, я напишу ему записку. Кстати, Джордж, не хотите бокал вина? Не отмахивайтесь, оно тут в шкафу, бокал вина – добрый друг, и его полезно всегда иметь под рукой.

Пока мистер Квест занимался составлением записки, Джордж, который, подобно большинству людей его породы, никогда не отказывался от подобного угощения, неторопливо пил вино, гадая про себя, с чего это вдруг юрист с ним столь учтив. Мистер Квест Джорджу не нравился. Да что там! Не будет преувеличением сказать, что он на дух его не выносил. Однако ему хватало ума никогда этого не показывать. Он слишком боялся этого человека и на свой странный лад был слишком предан интересам старого сквайра, чтобы подвергать их риску демонстрацией своего отвращения к мистеру Квесту. Он знал о делах своего хозяина больше, чем кто-либо из ныне живущих, за исключением разве что самого мистера Квеста, и отлично понимал, что адвокат держит старого джентльмена за горло, и из его хватки тому не вырваться. Нет, конечно, Джордж тоже был не ангел – хитроват и, в определенных рамках, порой слишком вольно толковал слово честность.

Но помимо прочих его достоинств у него имелась одна неоспоримая добродетель: он любил старого сквайра столь же горячо и преданно, как шотландский горец любит вождя своего клана, и был готов, или почти готов, умереть, служа ему. Надо сказать, что служба эта была нелегкой, ибо нрав сэра де ла Молля даже в лучших случаях был отнюдь не сахар, а стоило чему-то пойти не так, – что бывало довольно часто, – он имел привычку обрушивать свой гнев на голову верного Джорджа, говоря ему слова, которых, пожалуй, не следовало произносить. Впрочем, Джордж воспринимал все это как часть своего служения сквайру и никогда не обижался, продолжая на свой упрямый лад трудиться не покладая рук, дабы поддержать пошатнувшееся положение своего хозяина.

– Джантер – скотина, а майор Бостон, простите мне мой язык, круглый осёл, сэр

– Господи, сэр, – как он однажды сказал Гарольду Кваричу, когда полковник выразил ему свое сочувствие по поводу одной такой несправедливой головомойки, которую сквайр устроил ему в его присутствии. – Господи, сэр, это все пустяки, я даже не обращаю на это внимания. Люди говорят, что я для него как предохранительный клапан для парового котла.

И верно, если бы не хитрость изворотливого Джорджа, Хонэм Касл и его владелец давно бы уже расстались.

Глава VII

Эдвард Косси, эсквайр

Выпив бокал вина и высказав свое мнение о том, как лучше всего поступить с опасным шпилем местной церкви Бойсингем, Джордж взял письмо, отвязал толстую кобылу и отправился в Хонэм, оставив адвоката заниматься своими делами. Как только он ушел, мистер Квест откинулся на спинку стула, – между прочим, из старого дуба, ибо мистер Квест питал к старому дубу немалую слабость и был ярым его коллекционером, – и погрузился в мрачные думы.

Вскоре он подался вперед, открыл верхний ящик письменного стола и извлек из него письмо на свое имя, которое он получил этим утром. Письмо было от руководства крупной банковской фирмы «Косси и сын», из их головной конторы на Минсинг-лейн, и было оно следующего содержания:

«Приватно и конфиденциально

Дорогой сэр!

Мы тщательно изучили ваш отчет в отношении закладных, которые мы держим на земли замка Хонэм, и взвесили ваши аргументы относительно целесообразности предоставления мистеру де ла Моллю времени на то, чтобы исправить ситуацию. Тем не менее, мы вынуждены сообщить вам, что не видим никаких перспектив какого-либо решения этого вопроса, во всяком случае, в ближайшие годы. Все сведения, какими мы в данный момент располагаем, указывают на дальнейшее снижение стоимости земли, а не на ее рост. Более того, проценты по данным закладным просрочены уже на год, вероятно, из-за неполучения мистером де ла Моллем арендной платы.

В данных обстоятельствах, хотя нам крайне неприятно принимать меры против мистера де ла Молля, с чьей семьей мы имеем дело вот уже в течение пяти поколений, мы не видим альтернативы лишению его права выкупа, и настоящим поручаем вам предпринять все необходимые предварительные шаги, как то делается в подобных случаях. При этом, хотя мистер де ла Молль не в состоянии погасить задолженности, мы отдаем себе отчет относительно рисков, с коими сопряжена принудительная продажа, и не удивимся, если в нынешнем беспрецедентном положении на рынке земли такая продажа приведет к убытку, даже если взыскиваемая сумма не составляет и половины стоимости земельных угодий, если исходить из той цифры, которая была названа нами около двадцати лет назад по случаю первого аванса.

Однако единственной альтернативой для нас было бы вступление во владение этой землей или ее приобретение. Но такое решение шло бы вразрез с обычной практикой нашего банка. Более того, наша уверенность в стабильности рынка земли настолько подорвана нашим недавним опытом, что мы не можем обременять себя таким шагом, предпочитая ему риск убытков от принудительной продажи. Чего, однако, мы надеемся избежать, учитывая исторический характер собственности и ее большие природные преимущества в качестве жилой недвижимости. Все это на наш взгляд способно предотвратить или, по крайней мере, свести наши потери к минимуму.

Убедительно просим вас сообщить нам утренней почтой о шагах, предпринятых вами в соответствии с вышеизложенными указаниями.

Засим, дорогой сэр,

Всегда покорно служащие вам, «Косси и сын».

В. Квесту, эсквайру

P.S. – Мы сочли целесообразным обратиться по этому вопросу непосредственно к вам, но вы, разумеется, сообщите содержание этого письма мистеру Эдварду Косси и, в соответствии с нашими указаниями, которые являются окончательными, будете согласовывать с ним свои действия».

– Что ж, – сказал себе мистер Квест, складывая лист бумаги, – прямее, пожалуй, не скажешь. И это в тот момент, когда старый джентльмен просит еще четыре тысячи. Просить-то он может, но ответ будет отнюдь не тот, на который он рассчитывает.

Квест встал со стула и в явном смятении начал мерить шагами комнату.

– О, будь у меня двадцать пять тысяч, – вздохнул он, – я бы и сам взял закладные и выкупил бы эту землю по такой цене. Это было бы неплохим вложением, даже при нынешнем положении дел, да и вообще, я бы не отказался приобрести это место.

Двадцать пять тысяч, всего двадцать пять тысяч, и теперь, когда они мне нужны, их у меня нет. А ведь были бы, если бы не эта Тигрица, эта дьяволица Эдит. За последние десять лет она вытянула из меня даже больше и продолжает угрожать мне и требует все больше, и больше, и больше. Tигрица, да, это ее имя. Да она и есть Тигрица. Ради денег она готова выпотрошить ваши внутренности. Я отдал ей все деньги Белль, какие та имела, или почти все, и теперь она требует еще пятьсот, и она их получит. Вот оно. – И он вытащил из кармана письмо, написанное крупным, хотя и довольно грубым женским почерком.

«Дорогой Билл, – говорилось в нем, – последнее время мне опять не везло, и я снова на мели. Мне нужно 500 фунтов к 1 октября. Заранее предупреждаю, никаких чеков, только наличность, но я думаю, ты и без того хорошо меня знаешь, чтобы водить меня за нос. Когда ты сможешь вырваться, чтобы приехать и взглянуть на свою Э? Захвати с собой немножко “рыженьких”, когда придешь, и мы с тобой повеселимся.

Твоя Тигрица».

– Тигрица, да, Тигрица, – выдохнул он и с перекошенным от гнева лицом и недобрым блеском в серых глазах разорвал послание на клочки и, швырнув на пол, принялся их топтать. – Смотри, будь осторожна, чтобы я однажды не обстриг тебе твои когти и не закрасил твои полосы!

Клянусь небесами, если кто-то когда-то был готов совершить смертоубийство, так это я сейчас. Еще пятьсот! Это когда у меня за душой ничего нет. Поистине мы расплачиваемся за глупости и грехи нашей юности! И как назло эти дураки «Косси и сын» выталкивают это место на продажу прямо сейчас. Причем за такую цену! Через пару годков я мог бы поднакопить деньжат – этой дьяволицы в женском обличье вполне может уже не быть в живых – и у меня были бы наготове сразу несколько горячих щипцов, и некоторые из них наверняка вытащили бы козыри. Наверняка должен быть какой-то выход. Выход есть из всего, кроме смерти, главное раскинуть мозгами – и выход точно найдется. – И он застыл напротив окна, выходящего на улицу, и приложил руку ко лбу.

Но стоило ему это сделать, как он увидел высокого джентльмена, неспешно шагавшего к двери его конторы. Пару мгновений он пустым взглядом смотрел на него, как то бывает, когда человек пытается узреть смутный ключик к новой идее, затем, когда фигура исчезла из поля зрения, тяжело опустил кулак на подоконник.

– Эдвард Косси. Это надо же! – сказал он вслух. – Вот он выход, если только я смогу обработать его. И если только я не совершил ошибку, мне кажется, я знаю дорогу.

Спустя пару минут в кабинет, где сидел мистер Квест, судя по всему, усердно трудясь над своей корреспонденцией, вошел высокий, стройный молодой человек лет двадцати четырех – двадцати пяти. Он был смугл, с благородными чертами лица, большими темными глазами, темными усиками и матовой, испанского вида кожей. И хотя лицо его было молодым, оно, если внимательно приглядеться, как будто несло на себе печать усталости и тревоги, какую вряд ли ожидаешь увидеть на лице наследника внушительного состояния и жизненных возможностей, причем, столь щедро одаренного природой, чтобы воздать им должное, как мистер Эдвард Косси.

Ибо, согласитесь, не каждому молодому человеку с темными глазами и стройной фигурой суждено стать в будущем главой одного из самых богатых частных банков в Англии и со временем унаследовать денежную сумму, по разным оценкам от полумиллиона до миллиона фунтов стерлингов. Однако именно такие перспективы открывались перед мистером Эдвардом Косси, который, как полагал его старый и славившийся своей деловой хваткой отец, пребывал в процессе приобретения надежных знаний о провинциальных филиалах их банка, руководя работой таких филиалов в восточных графствах.

– Как дела, Квест? – спросил Эдвард Косси, несколько холодно кивнув адвокату, и сел. – Есть что-нибудь новое?

– Да, мистер Косси, – ответил юрист, уважительно поднимаясь со стула. – Есть одно дело и весьма серьезное.

– Вот как, – равнодушно сказал Эдвард, – и что это такое?

– Видите ли, банк приказал произвести принудительную продажу земли замка Хонэм… по крайней мере, дело идет к тому…

Услышав это известие, Эдвард Косси удивительным образом преобразился – его томность исчезла, глаза заблестели, а тело как будто ожило, наполнившись активной жизнью и красотой.

– Какого черта?.. – начал было он и на миг умолк. – Что угодно, только не это, – продолжал он, вскакивая. – Только не это. Не скажу, что мне особенно нравится старый де ла Молль, возможно, потому, что он не слишком жалует меня, – добавил он с улыбкой. – Но было бы адским позором разорить их семью и выставить дом на торги. Ведь они останутся без гроша в кармане! А Ида… я имею в виду мисс де ла Молль… что будет с ней? И со старым замком? После того как он был в их собственности несколько столетий, его продадут какому-нибудь нечистому на руку торговцу или мошеннику-адвокату в отставке. Это следует предотвратить любой ценой… вы слышите, Квест?

Услышав презрительный намек своего патрона, адвокат слегка поморщился, однако тотчас с улыбкой заметил:

– Я понятия не имел, что вы столь сентиментальны, мистер Косси, или что вы проявляете столь живой интерес к мисс де ла Молль. – И он поднял взгляд, чтобы посмотреть, какой эффект произвели его слова.

Эдвард Косси покраснел.

– Я не имел в виду, что проявляю некий особый интерес к мисс де ла Молль, – сказал он, – я имел в виду всю их семью.

– Безусловно, хотя почему бы и нет? Мисс де ла Молль – одна из самых очаровательных женщин, каких я только встречал, думаю даже, самая очаровательная, за исключением разве что моей собственной жены Белль. – С этими словами он вновь резко посмотрел на Эдварда Косси, который, со своей стороны, залился краской во второй раз.

– Мне кажется, – продолжил адвокат, – что у человека вашего положения есть прекраснейшая возможность сыграть роль странствующего рыцаря, спасающего прекрасную даму, попавшую в беду. Наша дама и ее престарелый отец, вот-вот останутся без средств к существованию и крыши над головой, лишившись поместья, которое принадлежало их семье на протяжении нескольких поколений… почему бы вам, как герою романа, не сделать щедрый и благородный жест и выкупить их закладные?

Эдвард Косси отнюдь не отверг с презрением это предложение, как то можно было ожидать. Напротив, он, похоже, задумался о нем, поскольку забарабанил по столу костяшками пальцев и уставился в окно.

– Какая сумма? – спросил он в конце концов.

– Двадцать пять тысяч, и он хочет еще четыре, скажем так, всего тридцать тысяч.

– И где, по-вашему, мне взять тридцать тысяч фунтов на покупку пачки закладных, которые, вероятно, никогда не принесут и фартинга процентов? Да у меня нет и трех тысяч, не то что тридцати. Кроме того, – добавил он, стряхивая с себя задумчивость, – с какой стати я должен вмешиваться?

– Я не думаю, – ответил мистер Квест, пропуская мимо ушей последнюю часть вопроса, – что с вашими перспективами вам будет сложно изыскать тридцать тысяч фунтов. Я знаю нескольких человек, которые сочли бы за честь ссудить деньги Косси, пусть всего лишь ради знакомства, разумеется, при условии, что ссуда будет оформлена юридически.

– Позвольте мне взглянуть на письмо, – сказал Эдвард.

Мистер Квест вручил ему документ с приказами от фирмы «Косси и сын», и Эдвард прочел его дважды.

– Старик настроен серьезно, – сказал он, возвращая письмо. – Это письмо написано им самим, а стоит ему что-то вбить себе в голову, как разубеждать его бесполезно. Вы сказали, что сегодня собираетесь к сквайру?

– Нет, я этого не говорил, но на самом деле да, собираюсь. Его человек, Джордж, кстати, весьма проницательный тип для такого деревенщины, как он, привез письмо, в котором тот просил меня приехать к нему в замок, так что я поеду туда к обеду. Старый джентльмен хотел бы договориться о новой ссуде. Разумеется, я буду вынужден сказать ему, что вместо новой ссуды у нас есть приказ направить ему уведомление.

– Пока повремените, – решительно сказал Эдвард. – Напишите в банк и скажите, что их распоряжения будут выполнены. Нам нет нужды торопиться с уведомлением, хотя я не вижу, как я могу помочь в этом вопросе. Да я и не обязан.

– Отлично, мистер Косси. Кстати, скажите, вы собираетесь в замок сегодня днем?

– Пожалуй, да. Почему вы спрашиваете?

– Видите ли, я хочу попасть туда на обед, но возникло одно затруднение. Миссис Квест тоже собралась туда, но во второй половине дня. Не могли бы вы одолжить мне свою бричку? И тогда, если вы не возражаете, она подвезет вас туда после обеда.

– Не возражаю, – ответил Эдвард, – то есть, если миссис Квест не против. Вдруг она не захочет возить меня по всему графству.

– Я не наблюдал такого нежелания с ее стороны, – сухо заметил адвокат, – но мы легко можем уладить этот вопрос. Я, прежде чем идти на церковное собрание по поводу этого шпиля, должен зайти домой и взять кое-какие бумаги. Мы могли бы пойти вместе и спросить у нее. Что скажете?

– Хорошо, – ответил Эдвард. – Я никуда не тороплюсь.

И соответственно, как только мистер Квест отдал несколько небольших распоряжений и дал конкретные указания своим клеркам относительно его местонахождения в течение дня, они вместе отправились домой к адвокату.

Глава VIII

Супруга мистера Квеста

Мистер Квест жил в одном из уродливых, но уютно построенных старых домов из красного кирпича, которые можно увидеть почти в каждом небольшом городке, и которые дают нам наглядное представление о вкусе и любви к материальному комфорту той эпохи, в которой они были построены. Этот дом выходил окнами на рыночную площадь. Позади него раскинулся обнесенный стеной очаровательный старый сад, известный своими нектаринами, которых, как сказала бы миссис Квест, вместе с теннисным кортом было почти достаточно, чтобы утешить ее скуку от жизни в маленьком городе. Входная дверь, однако, была отделена от тротуара, в который упирался дом, лишь небольшим крыльцом.

Войдя в большую прохладную прихожую, мистер Квест остановился и спросил проходившую мимо горничную, где ее хозяйка.

– В гостиной, сэр, – сказала горничная.

И, сопровождаемый Эдвардом Косси, он зашагал по длинному, обшитому дубовыми панелями коридору, пока не достиг двери слева. Быстро ее открыв, он шагнул в очаровательную, современного вида комнату, красиво и даже роскошно обставленную, свет в которую проникал сквозь французские окна, выходившие в окруженный стеной сад.

У одного из этих окон, сцепив за спиной руки и рассеянно глядя в него, стояла невысокая женщина во всем черном. При звуке открывшейся двери она быстро обернулась. Ее нежное и красивое лицо просияло, словно цветок в лучах солнца. Губы ее слегка приоткрылись, а фиолетовые глаза вспыхнули счастливым светом. Увы, в следующую секунду – кстати, было весьма поучительно наблюдать, сколь мгновенно это произошло – ее взгляд упал на мужа (поскольку женщина эта была миссис Квест), и радость на ее лице сменилось холодным отвращением, счастливый свет погас, как он гаснет на ноябрьском небе, и оно сделалось холодным и каменным.

Мистер Квест, а он был человек наблюдательный, также заметил это и горько усмехнулся.

– Не пугайся, Белль, – сказал он тихим голосом. – Я привел с собой мистера Косси.

При этих словах она покраснела до корней волос. Но прежде чем она смогла ответить, Эдвард Косси, который замешкался в дверях, чтобы вытереть налипшую на ботинки грязь, вошел в комнату и вежливо протянул ей руку. Миссис Квест приняла ее, хотя и довольно холодно.

– Вы ранний гость, мистер Косси, – сказала она.

– Да, – сказал ее муж, – но это моя вина. Я привел мистера Косси, чтобы спросить, не могли бы вы подвезти его до замка сегодня днем. Я должен быть там к обеду, для чего позаимствовал его бричку.

– О, да, с удовольствием. Но почему бричка не может вернуться за мистером Косси?

– Видите ли, – встрял в их разговор Эдвард, – есть небольшая проблема, мой кучер заболел. Но если вы против, я не буду настаивать. Я не сомневаюсь, что наверняка найдется кто-то, кто вернет ее.

– О, нет, – сказала она, пожимая плечами, – я не против. Только не лучше ли вам пообедать здесь, вот и все, потому что я хочу выехать пораньше и заехать к одной старушке на другом конце Хонэма по поводу черенков фуксии.

– Я буду только счастлив, – ответил Косси.

– Отлично, тогда все решено, – сказал мистер Квест, – и теперь я должен взять мои бумаги и поспешить на церковное собрание. Я и так уже опаздываю. С вашего позволения, мистер Косси, я закажу бричку, когда буду идти мимо вашего дома.

– Разумеется, – сказал Эдвард, и в следующий момент адвоката как ветром сдуло.

Дождавшись, когда дверь за ним закрылась, миссис Квест села в низкое кресло и, откинув голову на его спинку, посмотрела пытливым взглядом прямо в лицо Эдварду Косси.

И он тоже посмотрел на нее и подумал, какая она по-своему красивая женщина. Невысокого роста, с округлыми формами, если не сказать, склонная к полноте, но с изящнейшими руками и ногами. Но главное ее очарование заключалось в лице – почти детском и нежном, как роза. Она как будто излучала свет – самыми темными в ней были ее фиолетовые глаза – и при определенном освещении они казались почти черными на фоне ее белого лба и волнистых рыжих волос.

Она первой нарушила молчание.

– Мой муж ушел? – спросила она.

– Думаю, что да. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что из того, что мне известно о его привычках, я не исключаю, что он подслушивает за дверью, – и она тихо усмехнулась.

– Смотрю, ты высокого мнения о нем.

– Я о нем ровно того мнения, которого он заслуживает, – сказала она с горечью, – и мое мнение о нем таково, что он один из самых непорядочных людей в Англии.

– Если он за дверью, ему наверняка приятно это слышать, – сказал Эдвард Косси. – Ну, если это так, почему ты вышла за него замуж?

– Почему я вышла за него замуж? – ответила она со всей страстью. – Потому что меня заставили силой, и чтобы не умереть с голоду. Как бы ты поступил на моем месте, будь ты беззащитной девушкой восемнадцати лет с пьяным отцом, который тебя избивал, да, бил тебя палкой, а затем, самым джентльменским образом извинившись на следующее утро, шел и напивался снова? И как бы ты поступил, будь этот отец в руках человека, подобного моему мужу, всецело, и телом и душой в его руках, и со временем трения между ними достигли точки кипения, пока, наконец… ладно, к чему все это рассказывать? Ты можешь сам догадаться об остальном.

– Ну, хорошо, а почему он женился на тебе… ради твоего красивого лица?

– Я не знаю, хотя он так сказал. Возможно, и ради него. Но главной причиной были мои десять тысяч фунтов, потому что когда-то у меня было целых десять тысяч фунтов, моя бедная мать оставила мне их, причем так, что мой отец не мог к ним прикоснуться даже пальцем. Но когда я вышла замуж, мой муж даже слышать не хотел, чтобы у меня были собственные средства, и забрал у меня эти деньги – все, до последнего фартинга.

– И что он с ними сделал?

– Потратил на какую-то другую женщину в Лондоне… большую их часть. Я выяснила. Он сразу же отдал ей несколько тысяч.

– Вот уж не замечал за ним такой щедрости, – усмехнулся Косси.

Белль помолчала мгновение, закрыв лицо рукой, а затем продолжила:

– Если бы ты только знал, Эдвард, если бы ты имел хотя бы слабое представление о том, как я жила еще полтора года назад, когда я впервые увидела тебя, ты бы пожалел меня и понял, почему я такая злая, такая вспыльчивая и ревнивая, хотя это меня не красит. В юности у меня никогда не было счастья, – как я могла быть счастлива в таком доме, как наш? – а потом, едва я повзрослела, меня отдали этому мужчине. О, как я его ненавидела и что я пережила!

– Да, наверно это было не очень приятно.

– Приятно! Но теперь мы чужие друг другу – мы даже не общаемся, кроме как на людях, это моя цена за то, что я молчу о его даме в Лондоне и еще о паре мелочей… так что какой смысл говорить об этом? Это был сущий кошмар, но теперь он закончился. А потом, – продолжила она, устремив на него свои прекрасные глаза, – потом я встретила тебя, Эдвард, и впервые в жизни узнала, что такое любовь. И мне кажется, что ни одна женщина никогда не любила так, как я. Потому что в жизни других женщин было что-то, что они любили, у меня же, пока я не увидела тебя, никогда не было ничего. Возможно, так нехорошо говорить, но это правда.

Он отвернулся и ничего не сказал.

– И все же, дорогой, – продолжала она вполголоса, – это было одним из самых трудных испытаний – моя любовь к тебе. Ибо, Эдвард… – Она встала и, взяв его за руку, посмотрела ему в глаза. Ее собственные были полны слез. – Мне хотелось стать для тебя благословением, а не проклятием и… и причиной греха. О, Эдвард, я бы стала тебе хорошей женой, о какой только может мечтать мужчина, и я бы помогала тебе, потому что я не безмозглая кукла, как может показаться со стороны, но теперь я только и делаю, что доставляю тебе неприятности, я знаю, что так оно и есть. И это тоже моя вина. По крайней мере, большая ее часть. Не думай, что я обманываю себя, это не так. Я дала тебе повод, я знаю, я сделала это нарочно… и вот! Если хочешь, считай меня безнравственной и бесстыжей, но я хотела этого с самого начала. Но ничего хорошего из этого не выйдет, я знаю, хотя имей я возможность начать все сначала, я поступила бы точно так же. Из дурных вещей никогда не выйдет ничего хорошего. Наверно, это некрасиво с моей стороны, но я знаю, что… – и она разрыдалась.

Это было слишком для Эдварда Косси, который, как и любой другой мужчина, был тронут этими неожиданными слезами.

– Послушай, Белль, – произнес он, не задумываясь, – я до смерти устал от всего этого. Больше года моя жизнь была сплошной нескончаемой ложью, и, честное слово, я больше не намерен это терпеть. Я говорю тебе, что это такое: я думаю, нам лучше просто сесть на поезд в Париж и уехать отсюда, или же бросить все это. Невозможно и дальше жить в этой атмосфере постоянной лжи.

Она перестала плакать.

– Ты действительно любишь меня так сильно, Эдвард? – спросила она.

– Да, да, – довольно нетерпеливо ответил он, – думаю, ты и сама это видишь. Иначе разве я сделал бы это предложение? Скажи всего слово, и я это сделаю.

Она немного подумала, а затем снова подняла голову.

– Нет, Эдвард, – сказала она, – нет.

– Но почему? – спросил он. – Ты боишься?

– Боюсь?! – воскликнула она с жестом презрения. – Чего мне бояться? Как ты думаешь, таких женщин, как я, заботят последствия? Мы давно вышли за их рамки… то есть для самих себя. Но нам по-прежнему небезразлично, как это отразится на других людях. Поступи ты так, как тем самым ты подпишешь себе приговор, как в социальном смысле, так и в любом другом. Кто, как не ты, сам часто говорил мне, что твой отец лишит тебя наследства, если ты скомпрометируешь себя и его.

– Это так. Я даже не сомневаюсь. Он бы никогда не простил мне скандал; он испытывает ненависть к вещам такого рода. Но я мог бы раздобыть несколько тысяч наличными, и мы могли бы изменить наши имена и уехать в колонию или куда-то еще на край света.

– Это так благородно с твоей стороны, – смиренно сказала она. – Я этого не заслуживаю, и я не стану злоупотреблять твоей добротой. Ты уже завтра пожалеешь, что сделал это предложение. И, да, я знаю, ты сделал его лишь потому, что я заплакала. Нет, мы должны продолжать так, как и раньше, пока конец не настанет сам собой, и тогда ты сможешь бросить меня, ибо вся вина ляжет на мои плечи, и я это тоже заслужу.

Пойми, я старше тебя и я женщина. Мой муж выжмет из тебя деньги, а потом эта история забудется, и для меня все останется в прошлом, и я кану в забвение, как и тысячи других несчастных женщин до меня, и все будет точно так же и сто лет спустя. Но, Эдвард, помни одну вещь. Не обманывай меня, ибо я не из тех, кто готов с этим мириться. Наберись терпения и дождись конца. Такое не может длиться долго, и я никогда не буду обременять тебя. Не бросай меня и не заставляй меня ревновать, ибо я не смогу этого вынести, я действительно не смогу, и я за себя не ручаюсь… я могу устроить скандал, или убить себя… или тебя, не знаю, что именно, но что-то точно сделаю.

Ты едва не привел меня в бешенство на днях, когда беседовал с мисс де ла Молль… да-да, я все видела… я давно подозревала тебя, и порой мне кажется, что ты влюблен в нее. А теперь, сэр, я скажу вам все, как есть: думаю, этого меланхоличного разговора нам хватит на месяц вперед. Почему ты пришел сюда этим утром, как раз тогда, когда я хотела выкинуть тебя из головы на час-другой и подумать про мой сад? Полагаю, это была хитрость со стороны мистера Квеста, привести тебя сюда. У него явно что-то на уме, я поняла это по его лицу. Впрочем, с этим ничего не поделаешь, и, коль вы здесь, мистер Эдвард Косси, скажите мне, как вам нравится мое новое платье. – С этими словами она сделала книксен. – Черный, как видите, в тон моим грехам и чтобы подчеркнуть мой цвет лица. Мне кажется, он подходит мне идеально, не так ли?

Он отвернулся и ничего не сказал

– Очаровательно, – сказал Эдвард, деланно рассмеявшись, ибо ему было не до смеха. – А теперь я скажу тебе все, как есть, Белль. Я не собираюсь проводить здесь все утро, обед, и так далее. Это смотрится не очень хорошо, если не сказать больше. Готов поспорить, что половина бойсингемских кумушек глаза проглядели, наблюдая за входной дверью, чтобы увидеть, сколько времени я здесь проведу. Я пойду в контору и вернусь в половине третьего.

– Какой замечательный повод избавиться от меня, – сказала она. – Но, пожалуй, ты прав, а я хочу заняться садом. До свидания, и не опаздывай, потому что я хочу совершить приятную поездку в замок. Думаю, мне нет необходимости предупреждать тебя, чтобы ты был здесь вовремя, если ты хочешь увидеться с мисс де ла Молль, не так ли? До свидания, до свидания.

Глава IX

Тень разорения

Мистер Квест шел на собрание церковных старост с улыбкой на благородном лице и с гневом и горечью в сердце.

– Я поймал ее на этот раз, – сказал он себе. – Ей не откажешь в искусстве притворства, но как она невольно заливается краской, стоит ей услышать его имя! Но она умная женщина, моя Белль… как тонко она уладила вопрос с обедом и как храбро отстаивала свои интересы, когда однажды прижала меня к стенке по поводу Эдит и своих денег, и сумела выторговать для себя приемлемые условия.

Да! Это худшее из всего. Теперь у нее есть на меня кнут, и если я разоблачу ее, она разоблачит меня, и нет смысла отрезать себе нос, чтобы насолить своему лицу. Но погоди, моя прекрасная леди, – продолжал он со зловещим огнем в серых глазах. – Я еще расквитаюсь с тобой. Дай тебе веревку, и ты повесишься. Ты любишь этого Косси, я это точно знаю, и я буду не я, если не смогу заставить его разбить тебе сердце. Ба! Ты даже не знаешь, из какого материала скроены мужчины. Не будь я сам влюблен в тебя, мне было бы наплевать. Если бы… а вот и церковь.

Человеческое существо – весьма сложная машина, способная почти, если не полностью, одновременно преследовать и воплощать в жизнь огромное количество самых различных интересов и планов. Например, мистер Квест, сидевший по правую руку от настоятеля в ризнице красивой старой церкви в Бойсингеме, вел оживленную и даже теплую дискуссию со старшим пастором об особенностях работы в церкви XIV века, к коей он, несомненно, проявлял живой интерес и в чем разбирался гораздо лучше, чем сам викарий. В эти минуты в нем было почти невозможно разглядеть то коварное, мстительное существо, вслед за которым мы только что прошествовали к церкви.

Но в конце концов, такова человеческая натура, хотя, возможно, ее видят иначе те, кто пытаются ее рисовать, те, кто привыкли красить злодея черной краской, словно это сам дьявол во плоти, а добродетельную героиню изображать такой чистой и сияющей, что нам начинает казаться, будто мы слышим у нее за спиной шелест крыльев. Редкие люди совершенно добродетельны или совершенно дурны. Более того, по всей вероятности, подавляющее их большинство не хороши, и не плохи – на это им просто не хватает сил. Однако, время от времени, нам встречается дух, обладающий достаточной волей и оригинальностью, чтобы перетянуть чашу весов в ту или иную сторону, хотя даже тогда противоборствующая сила, будь то добро или зло, постоянно стремится к равновесию. Даже самые закоренелые злодеи имеют искупительные качества и праведные инстинкты, и их мысли не всегда сосредоточены на дурных поступках.

Например, мистер Квест, один из злых гениев этой истории, если дело не касалось его личных интересов и страстей, был человеком чрезвычайно щедрым и утонченным. Сколь невероятным это не покажется вам, но на его счету было немало добрых дел во благо его более бедных соседей. Не секрет, что порой он «забывал» выставить счет за свои услуги, что, безусловно, является самым высоким и редким проявлением земной добродетели, какую только можно ожидать от адвоката. Более того, это был в высшей степени культурный человек, одержимый читатель классики, пусть даже в переводах, а не в оригиналах, обладавший тонким вкусом в художественной литературе и поэзии, и поистине глубоко разбиравшийся в археологии, особенно в том, что касалось культовых сооружений. Иными словами, он всячески стремился к респектабельности.

Его самым горячим стремлением было занять высокое положение в графстве, в котором он жил, и быть принятым в ряды местной аристократии. Он ненавидел адвокатскую практику и стремился накопить достаточно средств, чтобы иметь возможность, наконец, распрощаться с ней, дабы предаться роскошному и культурному безделью. Надо сказать, что в жизни он всего добился сам, будучи сыном бедного сельского дантиста. Верно и то, что он начал жизнь с хорошего образования, которым он главным образом был обязан собственным трудам, а не чему-то еще. Будь его натура умеренной, с перевесом чаши весов в сторону добра, а не зла, это был бы человек, способный пойти очень далеко, ибо в дополнение к своим природным дарованиям он обладал великим трудолюбием.

Увы, к сожалению, это был не тот случай. Его инстинкты в целом были дурными инстинктами, а его страсти – будь то ненависть или любовь, или жадность – обычно овладевали им с такой чрезмерной силой, что он на время становился совершенно бесчувственным к правам или чувствам других людей и был готов на любые подлости ради достижения собственных целей. Иными словами, родись он в хорошей семье и получи приличное состояние, вполне возможно, – при условии, что в какой-то момент жизни эти его сильные страсти не вынудили бы его ступить на скользкий путь, – он жил бы жизнью добродетельного и уважаемого человека, и умер с чистым именем, оставив после себя счастливую память. Увы, судьба привела его к антагонизму со всем миром, одновременно наделив его подспудным желанием быть частью этого мира, и это желание сделалось его главной целью. Затем, чтобы окончательно погубить его душу, обстоятельства ввели его в искушения, избежать которых ему не дали неопытность и безудержная сила его страстей.

Поначалу может показаться странным, что столь расчетливый человек, как мистер Квест, чьи желания, похоже, были сосредоточены на такой приземленной цели, как приобретение богатства (будь то ловкостью или даже мошенничеством), к чему он так страстно стремился, одновременно должен носить в сердце такую лютую ненависть и такую жажду мести по отношению к женщине, а мистер Квест, несомненно, питал их по отношению к своей прекрасной жене. Было бы куда более вероятным, если бы он оставил героику в покое и попытался бы превратить интрижку своей жены в средство обогащения и продвижения к верхам общества. Несомненно, так бы оно было, если бы миссис Квест верно понимала его мотивы женитьбы на ней.

Как мы помним, Белль сказала Эдварду Косси, что ее муж женился на ней исключительно ради ее денег – десяти тысяч фунтов, в которых он остро нуждался. Что было в известной мере правдой, но только в известной мере. Да, ему нужны были эти десять тысяч фунтов, в тот момент деньги были ему нужны позарез. Но, – и его жена никогда этого не знала и не осознавала, – он и тогда, и сейчас любил ее. Возможно, эти десять тысяч фунтов были бы для него достаточным стимулом и без любви, но любовь, тем не менее, там была. Увы, их отношения никогда не были счастливыми. Она ненавидела его с самого начала и при случае не упускала возможности ему это сказать.

Ни один мужчина, обладающий утонченными манерами, – а при всех его недостатках мистер Квест ими обладал, – не смог бы терпеть постоянный отпор от женщины, поэтому не удивительно, что со временем их общение стало носить крайне напряженный характер. Затем, открыв для себя секрет его тайной жизни, она под угрозой разоблачения заставила его заключить сделку, условия которой состояли в полном прекращении супружеских отношений, кроме соблюдения внешних приличий, и фактически предоставляли ей полную свободу действий. Что, учитывая ее положение, возможно, было оправданным шагом, но ее муж никогда ей этого не простил. Более того, он решил по возможности превратить страсть, которую, – как ему было известно, хотя она сама об этом не догадывалась, – Белль питала к его начальнику, Эдварду Косси, в изощренный инструмент мести против нее. Показать, насколько он преуспел в этом, – одна из целей нашей истории.

Таковы, если изложить их кратко, были черты характера и цели этого незаурядного и противоречивого человека.

Через полтора часа после того, как он вышел из дверей своего дома, – «Дубов», как его называли, хотя деревья, в честь которых он был назван, давно исчезли из парка, – мистер Квест быстро катил в бричке Эдварда Косси, запряженной резвой гнедой, в направлении высоких башен замка Хонэм. Когда до ворот оставалось всего триста ярдов, его посетила внезапная мысль. Он резко дернул поводья, потому что сидел в бричке один, и остановился, чтобы полюбоваться видом.

– Какое красивое место! – с восторгом размышлял он про себя. – И как величественно выделяются эти старые башни на фоне неба. Сквайр отлично их восстановил, в этом нет никаких сомнений. Даже я сам не смог бы сделать лучше. Будет ли когда-нибудь это место моим? Пока перспективы не слишком радужные, но со временем, глядишь, все образуется, и мне кажется, я уже знаю, как это сделать.

А потом он вновь пустил лошадь рысью, размышляя о неприятном характере предстоящего ему дела. Старый сквайр ему нравился и пользовался его уважением, и, конечно, ему было жаль старика. Однако он вряд ли позволил бы своей симпатии и жалости встать между ним и осуществлением его планов, подобно тому, как заядлый охотник вряд ли бы отказался стрелять в фазанов лишь потому, что случайно проявил живой интерес к их кормлению. Кроме того, как истинный джентльмен мистер Квест питал определенное отвращение к роли носителя дурных известий: он не любил сцен, возможно, потому, что имел довольно близкое личное знакомство с ними. И все еще размышляя над тем, как ему лучше всего уладить этот вопрос, он переехал ров и, въехав в древние ворота, которыми он так страстно восхищался, оказался перед входной дверью. Здесь он остановился, надеясь увидеть кого-нибудь, кто взял бы его лошадь, когда внезапно ему навстречу выскочил сам сквайр.

– Здравствуйте, Квест, это вы? – крикнул он, как будто его гость был в пятидесяти ярдах от него, вместо пяти. – Я искал вас. Эй, Уильям! Уильям! (крещендо), Уильям! (фортиссимo). И куда только подевался этот мальчишка? По всей видимости, этот бездельник, Джордж, отправил его выполнять поручения, вместо того чтобы самому заниматься ими. Всякий раз, когда он нужен, чтобы взять лошадь, его нигде не найти, а затем от него слышишь «Простите, сэр, мистер Джордж, – так он его величает. – Простите, сэр, мистер Джордж отправил меня на ферму у рва или куда-нибудь еще, посмотреть, сколько яиц снесли куры на прошлой неделе» или что-то в этом роде. Кстати, какая замечательная лошадь, честное слово, просто загляденье.

– Это не моя лошадь, мистер де ла Молль, – сказал адвокат с натужной улыбкой, – а мистера Эдварда Косси.

– О, мистера Эдварда Косси?! – ответил старый джентльмен уже другим голосом. – То есть мистера Эдварда Косси? Но в любом случае, это очень хорошая лошадь, и я полагаю, что мистер Косси может позволить себе держать хороших лошадей.

В этот момент донесся слабый крик:

– Иду, сэр, иду. – Вслед за ним из-за угла дома, раскрасневшись, выбежал долговязый парень, чья работа заключалась в том, чтобы присматривать за скромными конюшнями замка.

– Где, черт подери, тебя носило? – набросился на него сквайр.

– Простите, сэр, мистер Джордж…

– Молчи! Что я тебе сказал? – перебил его сквайр. – Сколько раз я должен говорить тебе, что ты должен заниматься своими делами, а «мистер Джордж» пусть занимается своими? Так что возьми эту лошадь, отведи ее в конюшню и как следует накорми.

А вы, Квест, входите. У нас до обеда четверть часа, и мы можем успеть сделать наши дела. – И он по длинному коридору провел гостя в вестибюль с гобеленами и дубовыми панелями, где встал перед пустым камином.

Мистер Квест последовал за ним, то и дело останавливаясь, якобы, чтобы полюбоваться особенно красивыми доспехами, висевшими на стене, но в действительности, чтобы улучить еще одно мгновение для размышлений.

– Какие прекрасные доспехи ранней эпохи Стюартов, мистер де ла Молль, – сказал он. – Никогда не видел ничего лучше.

– Да, да, они принадлежали старому сэру Джеймсу, тому самому, которого застрелили Круглоголовые.

– Что? Сэру Джеймсу, который зарыл клад?

– Да. Не далее как вчера вечером я рассказывал эту историю нашему новому соседу, полковнику Кваричу, между прочим, он славный человек. Вы обязательно должны нанести ему визит.

– Интересно, что он с этим кладом сделал? – сказал мистер Квест.

– Мне это тоже интересно, как и многим другим, смею сказать. Эх, вот бы его найти! Сейчас он оказался бы весьма кстати. Что напоминает мне о нашем деле, Квест. Надеюсь, вы поняли мои затруднения из моего письма и того, что сказал вам Джордж. Видите ли, этот парень, Джантер, скажите спасибо этому чертовому остолопу, майору Бостону и его махинациям по поводу земель Колледжа – отказался от фермы у рва, и Джордж утверждает, что у него нет другого арендатора, которой бы взял эту ферму даже ради денег. Да вы и без меня знаете, как нынче обстоят дела: арендаторов, как говорится, ищи-свищи… днем с огнем не найдешь.

В этих обстоятельствах единственный известный мне выход – это взять ферму в руки и самостоятельно обрабатывать землю. Совершенно непозволительно выводить эти земли из оборота – а ведь в противном случае именно это и случится, потому что, преврати я эти земли в пастбища, это обошлось бы мне в немалую сумму, а мало-мальских доходов можно будет ждать не ранее, чем через семь – восемь лет.

Сквайр умолк. Мистер Квест тоже промолчал.

– А раз так, – продолжил старый джентльмен, – следующее, что нужно сделать, – это получить необходимые деньги, чтобы расплатиться с Джантером и закупить все необходимое. Думаю, четырех тысяч должно хватить, – добавил он, с завидной уверенностью, – а лучше сказать, пяти. Там около пятидесяти акров заливных лугов, которые следует хорошенько осушить посадкой кустарников – кусты столь же хороши, что и трубы для этой твердой земли, если посадить правильный их сорт, да и выйдут они почти вполовину дешевле, чем прокладка труб. Однако даром все равно этого не сделать, а еще нужен новый фургон-сарай, и много чего по мелочам. Поэтому, да, лучше сказать пять тысяч.

И вновь, мистер Квест промолчал, и сквайр снова заговорил.

– Как вы видите, в этих обстоятельствах, не имея возможности взять необходимый капитал из моих личных средств, я решил обратиться в «Косси и Сын» за ссудой. Более того, учитывая, долгие и близкие отношения между банком и семьей де ла Молль, на мой взгляд, это единственно правильное решение. Думаю, с моей стороны было бы крайне неучтиво лишить их возможности капиталовложений. – При этих словах по лицу мистера Квеста промелькнула и быстро погасла улыбка. – Разумеется, как принято в таких случаях, они потребуют залог и правильно сделают, но, поскольку эта земля не заложена, то, к счастью, с этим не возникнет проблем.

Вы можете составить необходимые документы, и мне думается, что в сложившихся обстоятельствах было бы правильно оценить в эту сумму ферму у рва. Не спорю, времена сейчас сложные, но я даже не представляю, что при любых мыслимых обстоятельствах эта ферма может быть оценена менее, чем в пять тысяч фунтов. Тем не менее, если они захотят включить в договор общий пункт, хотя лично я считаю его совершенно излишним, я не стану против этого возражать.

Наконец мистер Квест нарушил свое зловещее молчание.

– Мне очень неприятно говорить вам это, мистер де ла Молль, – мягко произнес он, – однако я не вижу никаких шансов, что банкирский дом «Косси и сын» при каких бы то ни было обстоятельствах согласится выделить хотя бы один фунт под залог земель замка Хонэм. Их мнение о ценности земельной собственности как средства обеспечения подверглось столь мощному удару, что они испытывают серьезные опасения по поводу возврата уже вложенных сумм.

Услышав это столь неожиданное известие, господин де ла Молль вздрогнул, ибо был совершенно к этому не готов. Он всегда считал возможным занимать деньги. Ему и в голову не могло прийти, что в этой стране настанет время, когда земля, к которой он относился едва ли не с суеверным трепетом, станет настолько бесполезной формой собственности, что кредиторы откажутся принимать ее в качестве залога.

– Но почему, – произнес он, приходя в себя, – общая сумма обременений на поместье не превышает двадцати пяти тысяч фунтов, и когда я унаследовал его от отца сорок лет назад, оно было оценено в пятьдесят. Более того, с тех пор и замок, и прочие помещения были капитально отремонтированы, что обошлось мне в пять тысяч фунтов, ремонт также сделали и в большинстве хозяйственных построек.

– Не стану спорить, мистер де ла Молль, но, честно говоря, я очень сомневаюсь, что замок Хонэм и земли вокруг него при принудительной продаже теперь принесли бы даже двадцать пять тысяч фунтов. Конкуренция обрушила стоимость поместий больше, чем люди представляют себе, а земля в Австралии и Новой Зеландии в настоящее время стоит почти столько же за акр, сколько земельные угодья в самой Англии. Возможно, в качестве жилой собственности и по причине его исторической значимости замок может принести чуть больше, но лично я в этом сомневаюсь. Короче, мистер де Ла Молль, «Косси и сын» проявляет такую обеспокоенность, что я с сожалением вынужден сообщить вам, что, будучи отнюдь не готовой к выдаче вам очередной ссуды, фирма официально поручила мне вручить вам обычное в таких случаях уведомление. В течение шестимесячного срока вам предлагается вернуть средства, ранее выданные по закладной, вместе с процентами, просроченными, как я вынужден вам напомнить, уже почти год, и этот шаг я предлагаю сделать уже завтра.

Старый джентльмен на мгновение пошатнулся и схватился за каминную полку, ибо удар был столь же тяжелым, сколь неожиданным. Однако он тотчас пришел в себя, что было одной из особенностей его характера: перед лицом неожиданных невзгод его дух всегда оказывался на высоте, ибо старому сквайру были присущи редкое мужество и стойкость.

– Вот оно что! – возмущенно воскликнул он. – Жаль, что вы не сказали мне это сразу, мистер Квест, это избавило бы меня от ложного положения, и я не стал бы предлагать сделку, которая для вас неприемлема. Что касается процентов, да, это действительно так, как вы говорите, и я весьма сожалею об этом. Этот глупый увалень Джордж вечно отстает с бухгалтерией, и я не успеваю вовремя оплатить счета. (Он не стал говорить, ибо сам этого не знал, что причина, по которой несчастный Джордж отставал с бухгалтерией, заключалась в том, что никакой бухгалтерии не было, или, вернее, была, но показывала она только убытки). Я немедленно об этом позабочусь. Нет, конечно, деловые люди совершенно правы, требуя то, что им причитается, и я не виню господ из «Косси и сын» ни в коей мере. Тем не менее, я должен сказать, что, учитывая долгие и близкие отношения, которые существовали на протяжении почти двух веков между их домом и нашей семьей, они могли бы – скажем так – проявить чуть больше понимания.

– Да, – сказал мистер Квест, – я осмелюсь сказать, что этот шаг наверняка показался вам чересчур резким. Буду с вами откровенным, мистер де ла Молль, мне он тоже показался чересчур резким, но я всего лишь слуга и обязан выполнять то, что мне велено делать. Я искренне вам сочувствую, поверьте мне.

– А вот этого не нужно, – сказал старый джентльмен. – Я буду вынужден прибегнуть к иным мерам. И, сколь бы ни было мне больно разрывать давнюю связь с господами Косси, ничего другого мне не остается.

– Боюсь, – продолжил адвокат, пропустив мимо ушей его слова, – что вы немного неправильно меня поняли. «Косси и сын» – это коммерческая фирма, цель которой – зарабатывать деньги, ссужая их тем или иным образом, но главное, их зарабатывать. То чувство, на которое вы ссылаетесь, в надежде на то, что, учитывая долгую близость и тесную связь между вами в прошлом, оно способно побудить их отказаться от возможности приумножить свои капиталы и даже пойти на риск убытков, – это чувство принадлежит прежним поколениям. Но наше время – это чисто коммерческая эпоха, и мы – самая коммерческая из всех стран.

«Косси и сын» идут в ногу со временем, вот и все, и они скорее продадут дюжину семей, которые имели с ними дело в течение двух веков, нежели потеряют пятьсот фунтов при условии, конечно, что они могут сделать это без скандала и потери общественного уважения, что, в случае с банкирским домом, также означает потерю клиентов. Я сам большой любитель прошлого и верю, что наши предки в целом вели дела успешнее и отличались большей благотворительностью, но я должен зарабатывать себе на жизнь и воспринимать мир таким, каким я его нахожу, мистер де ла Молль.

– Совершенно верно, Квест, совершенно верно, – спокойно ответил сквайр. – Я понятия не имел, что вы смотрите на вещи в таком свете. Конечно, мир сильно изменился с тех пор, как я был молодым, причем, как мне кажется, отнюдь не к лучшему. Но вы наверняка не откажетесь отобедать. Негоже на пустой желудок говорить о принудительном выкупе.

Мистер Квест не произнес сих неприятных слов, но сквайр отлично понимал, к чему тот клонит.

– Пойдемте в другую комнату, – предложил сквайр и повел адвоката в гостиную, где Ида сидела и читала «Таймс».

– Ида, – сказал хозяин дома с наигранной сердечностью, которая, однако, не обманула его дочь, ибо та умела читать любое изменение в лице своего дорогого отца, – к нам пожаловал мистер Квест. Приводи его в столовую, любовь моя. Я скоро приду. Я хочу закончить письмо.

С этими словами он вернулся в вестибюль и уселся в свое любимое старое дубовое кресло.

– Разорен, – сказал он себе. – В нынешних обстоятельствах мне никогда не раздобыть денег, и поместье пойдет с молотка. Что ж, я старик, и надеюсь, что не доживу до этого. Но есть Ида. Бедная Ида! Страшно подумать, что будет с ней и со старым замком, и это после всех этих веков, после всех этих веков!

Глава X

Партия в теннис

Ида довольно холодно пожала руку адвокату, к которому она питала неприязнь, смешанную со страхом. Многие женщины по своей природе одарены необычайной силы интуицией, которая полностью восполняет им недостаток в силе рассуждений. Они не делают выводов на основе своих наблюдений, они просто знают, что этого человека нужно опасаться, а этому можно доверять. Фактически, они разделяют со всем остальным животным миром защитный инстинкт мгновенного и почти автоматического суждения, призванный защитить их от опасностей, постоянно угрожающих им со стороны превосходящей физической силы мужчин и их упорядоченного интеллекта. Ида была одной из таких женщин. Ей ничего не было известно о недостатках мистера Квеста; более того, она всегда слышала, как о нем отзывались с большим уважением, и, как ни странно, ей нравилась его жена. Но она терпеть не могла этого человека, сердцем чувствуя, что его следует избегать не только из-за его собственных скрытых качеств, но и потому, что он является активным личным врагом.

– Страшно подумать, что будет с ней и со старым замком…

Они пошли в столовую, где был накрыт обед, и, хотя Ида разрешила мистеру Квесту отрезать ей немного вареной говядины, – что было сделано довольно неловко и неумело, – она быстро приняла решение. Она уже поняла по отцовскому лицу, что его разговор с адвокатом носил серьезный характер, однако знала, что скорее всего ей никогда не получить от него ответ, поскольку у старого джентльмена имелась любопытная привычка хранить такие неприятные вещи при себе, пока обстоятельства не вынудят его в этом признаться. Знала она и то, что дела отца в критическом состоянии, в чем он лично признался ей прошлым вечером, и что если есть способ спасти положение, то он должен быть задействован сразу, причем в героических масштабах. Поэтому она приняла решение попросить этого bête noire[5], мистера Квеста, сказать ей всю правду.

– Мистер Квест, – сказала она с некоторой дрожью в голосе, когда он, наконец, торжествующе передал ей говядину, – надеюсь, вы простите мне, если я задам вам простой вопрос, а вы по возможности дадите мне такой же простой ответ. Я знаю, что дела моего отца обстоят не лучшим образом и он хочет занять еще немного денег, но я не совсем понимаю, как обстоят дела, и хотела бы узнать всю правду.

– Я очень рад, что вы первой заговорили об этом, мисс де ла Молль, – ответил адвокат, – ибо я пытался набраться мужества, чтобы затронуть эту тему, столь для меня болезненную. Тогда, да простятся мне мои слова, отвечу честно: ваш отец – банкрот. Проценты по закладной просрочены уже год, его самая крупная ферма только что осталась без арендатора, и в довершение ко всему, его кредиторы намерены требовать возврата долга. В противном случае поместье пойдет с молотка.

При этих словах, жестоких в своей краткой ясности, Ида побледнела как смерть, – что неудивительно, – и уронила вилку на тарелку.

– Я даже не представляла, что все так плохо, – прошептала она. – Тогда я полагаю, что это место у нас отнимут, и нам придется покинуть замок.

– Увы, да, если только не найдутся деньги для выкупа закладных, чему я не вижу никаких шансов. Поместье будет продано за ту сумму, какую за него дадут, и, боюсь, что сейчас она будет не велика.

– И когда это произойдет? – спросила она.

– Месяцев через шесть или девять.

Губы Иды задрожали, и от вида пищи в тарелке ее слегка затошнило. Перед ее мысленным взором возникла картина: она и ее старый отец рука об руку выходят из ворот замка, за их спиной сверкают холодные сполохи мартовского заката, и они уходят искать себе новую крышу над головой. От ужаса этого видения ей едва не сделалось дурно.

– И нет никакого способа этого избежать? – хрипло спросила она. – Потерять замок – значит убить моего отца. Он этого не переживет. Он любит его больше всего на свете, замок – весь смысл его жизни.

– Я отлично его понимаю, мисс де ла Молль. Это очаровательное старое место, особенно для тех, кто интересуется прошлым. Но, к сожалению, кредиторам не интересны чувства. Для них земля – это лишь чья-то собственность и ничего более.

– Я сама это знаю, – нетерпеливо парировала Ида, – но вы так и не ответили на мой вопрос. – И она, положив руку на стол, подалась вперед. – Есть ли из этого какой-то выход?

Прежде чем ответить, мистер Квест сделал глоток красного вина.

– Да, – сказал он, – думаю, выход есть, если только вы на него согласитесь.

– Какой именно? – нетерпеливо спросила Ида.

– Хотя, как я только что сказал, залогодержатель как организация является коммерческой корпорацией и смотрит на вещи исключительно с точки зрения извлечения прибыли, но не будем забывать, что она состоит из отдельных лиц, и на отдельных лиц при желании можно повлиять. Например, фирма «Косси и сын» – это абстракция и резко настроена в своем абстрактном качестве, но мистер Эдвард Косси – живой человек, и я должен сказать, что касается этого конкретного вопроса, человек, настроенный весьма доброжелательно. И хотя мистер Эдвард Косси в настоящее время не является частью фирмы «Косси и сын», он – наследник ее нынешнего главы, и, разумеется, наделен полномочиями, в частности, в том, что касается принятия финансовых решений.

– Я понимаю, – сказала Ида. – Вы хотите сказать, что мой отец должен попытаться и убедить мистера Эдварда Косси. К сожалению, буду с вами откровенна, он его терпеть не может, и не в привычках моего отца скрывать свою неприязнь к кому бы то ни было.

– Людям, как правило, не нравятся те, кому они непомерно обязаны. Вашему отцу не нравится мистер Косси, потому что его имя Косси, и ни по какой другой причине. Но я имел в виду не совсем это. Мне кажется, сквайр не тот человек, который должен взять на себя переговоры подобного рода. Он слишком откровенен и неосторожен. Нет, мисс де ла Молль, если кто-то вообще должен это сделать, то только вы. Вы должны поставить вопрос перед ним ребром, причем сегодня же. Времени на промедление просто нет. Вам не нужно вдаваться в подробности, он знает о них все сам – только попросите его предотвратить эту катастрофу. Он сможет сделать это, если захочет, а то, как он это сделает, это его личное дело.

– Но, мистер Квест, – сказала Ида, – как я могу просить о таком одолжении кого бы то ни было? Тем самым я поставлю себя в ужасно неловкое положение.

– Я не делаю вид, мисс де ла Молль, что для любой молодой леди это приятная вещь. Я вполне отдаю себе отчет в том, что вам она неприятна. Увы, порой приходится делать неприятные вещи и идти на компромиссы с чувством собственного достоинства. Вопрос в том, будет ли ваша семья полностью разорена. Я искренне убежден, что у вашего отца нет никаких шансов раздобыть деньги, чтобы расплатиться с фирмой «Косси и сын», и даже если бы он их нашел, это вряд ли помогло бы ему, так как он не в состоянии оплатить проценты по долгу. В данных обстоятельствах выбор ваш невелик – или поставить себя в неловкое положение, или позволить событиям идти своим чередом.

Поручать это кому-то другому просто бесполезно, и, разумеется, я не могу гарантировать, что даже вы добьетесь успеха, но я скажу вам со всей откровенностью: как вы, несомненно, знаете, любому мужчине будет трудно отказать такому просителю. Так что решать вам. Я указал вам путь, который может отвести вашу семью от края пропасти. Если вы та женщина, которой я вас считаю, вы воспользуетесь им.

Ида ничего не ответила, а в следующий момент вошел сквайр, чтобы взять пару бокалов хереса и печенье. Однако мистер Квест, украдкой наблюдавший за ее лицом, сказал себе, что она заглотила наживку и поступит так, как он ей подсказал. Однако вскоре им помешали: к сквайру посоветоваться по поводу каких-то дел, касающихся их прихода, приехал местный пастор, мистер Джеффрис, приятный невысокий человек с круглым веселым лицом и в весьма неклерикальных очках, и его тоже провели в столовую. Ида воспользовалась его появлением как предлогом, чтобы удалиться в свою комнату, и там мы пока оставим ее, погруженную в раздумья.

В тот день сквайр больше не обсуждал этот вопрос. Что касается мистера Квеста, склонного изучать человеческий характер, то ему было интересно наблюдать, сколь удивительным образом старый джентльмен ограждал себя от проблем. Чего стоил один его энергичный спор с преподобным мистером Джеффрисом по поводу того, стоит ли, как то было до сих пор, направить доходы от сбора пожертвований по случаю праздника урожая (1 фунт 18 шиллингов 3 пенса) на уездную больницу, или же их следует пустить на ремонт оконных рам в ризнице, что было бы в данных обстоятельствах более целесообразно. Преподобный мистер Джеффрис, серьезно страдавший от состояния ризницы, в конце концов, одержал верх, с триумфом доказав, что в последние пятнадцать месяцев в больницу не был помещен ни один пациент из Хонэма, и что, следовательно, больница не имеет права претендовать на средства этого года, тогда как сквозняка в ризнице достаточно, чтобы разрезать любого пастора пополам.

– Ну, хорошо, – сказал старый сквайр, – так и быть, я соглашаюсь на этот год, но только на этот год. Я являюсь старостой нашего прихода уже около полувека, и мы всегда передавали средства, собранные на празднике урожая, больнице. И хотя в нынешних исключительных обстоятельствах, возможно, есть смысл отклониться от этой традиции, я не могу и не стану соглашаться на такие вещи на постоянной основе. Поэтому я напишу секретарю, дабы разъяснить этот вопрос, и скажу ему, что в следующем году и в будущем средства будут направляться по их первоначальному назначению.

– Благие небеса! – произнес мистер Квест себе под нос. – И человек наверняка знает, что не пройдет и года, как его дом, по всей вероятности, пойдет с молотка! Интересно, это притворство или самообман? Вероятно, он прожил здесь так много лет, что не в состоянии осознать, что жить ему здесь недолго, и что это место будет принадлежать кому-то еще. Или же он просто делает хорошую мину при плохой игре. – С этими мыслями он обошел дом, чтобы посмотреть на состояние хозяйственных построек и в результате пришел к выводу, что ремонт некоторых из них будет, к сожалению, весьма дорогостоящим для их новых владельцев.

После этого он пересек ров и зашагал через несколько обширных плантаций позади дома, размышляя о том, нельзя ли пустить их часть на древесину, а средства от продажи потратить на приведение этого места в порядок. Вскоре он пришел к живой изгороди, где тянулся ряд вековых дубов, которые, как известно, сквайр очень любил, и по поводу которых сам Квест выразил прошлой зимой свое восхищение. Деревья исчезли. В живой изгороди, в окружении которой они когда-то росли, зияла череда дыр, похожих на челюсти щербатой старухи, а земля все еще была усеяна остатками коры, веток и связками хвороста.

– Не иначе как срублены этой весной! – воскликнул мистер Квест. – Бедный старик, должно быть, плохи его дела, коль он согласился расстаться с этими дубами!

Затем он повернулся и прошел назад к дому, как раз вовремя, чтобы встретить гостей Иды, прибывающих на партию тенниса. Сама Ида стояла на лужайке за домом, которая, ограниченная с одной стороны рвом, а с другой – рядом разрушенных арок, была одной из самых живописных в стране и служила весьма эффектным обрамлением для любой молодой леди.

По прибытии гостей вели через дом на лужайку, где их встречала сама Ида – в простом облегающем платье из синей фланели, выгодно подчеркивавшем очертания ее идеальной фигуры, и широкополой шляпке, затенявшей ее прекрасное, исполненное достоинства лицо.

Сев на скамейку под тенью арбутуса[6], мистер Квест принялся внимательно наблюдать за девушкой, и, верно, если у наблюдения за прекрасной английской леди из благороднейшего рода имеются свои прелести, то он не остался без награды. Есть женщины, – и многие из нас знают одну или двух таких, – которые рождены, чтобы занимать высокое положение и проплыть по миру, словно белая лебедь через стаю гусынь. Трудно сказать, чем обусловлен их особый шарм и достоинство. Это не только красота, ибо, хотя она и присутствует, многие из этих женщин не блещут ею, а некоторые откровенно некрасивы. Этого также не объяснить их природным благородством и тактом, хотя эти черты также могут присутствовать. Скорее, это следствие развитого ума, помноженного на чистый от природы и возвышенный темперамент, что выделяет этих дам среди остальных, причем таким образом, что отложив в сторону простое очарование красоты и естественное смягчение суждений от близости прекрасного пола, все мужчины вынуждены признать в них равный ум и натуру более благородную и утонченную, нежели их собственная.

Такой женщиной и была Ида де ла Молль, и если кто-то сомневался в этом, то было достаточно сравнить ее в ее простоте с разнообразными человеческими образцами, которые окружали дочь старого сквайра. Это было типичное сельское общество, каковое не нуждается в описании, а будь описано, вряд ли бы кого-то заинтересовало. Эти люди не хорошие и не плохие, не слишком красивые и не безобразные, но движущиеся с религиозным упорством в рамках заведенного обычая и на почве обыденности.

Поэтому неудивительно, что женщина, подобная Иде де ла Молль, была facile princeps, то есть признанным руководителем в такой компании, или что Гарольд Кварич, который был несколько поэтично настроен для мужчины своего возраста, во всяком случае, когда речь шла о вышеназванной даме, мысленно сравнивал ее с королевой. Даже такая красавица как Белль Квест, каковой она, несомненно, по-своему была, меркла рядом с ней и выглядела на фоне этого нежного достоинства этакой продавщицей в лавке, факт, который она, очевидно, осознавала, ибо хотя две женщины были дружны, ничто не могло заставить Белль долго стоять рядом с Идой на людях. Как сама она призналась Эдварду Косси, она ощущала себя восковой куклой рядом с этой живой девушкой.

Пока мистер Квест с удовлетворением наблюдал за Идой, ибо она апеллировала к художественной стороне его натуры, на сцене появился полковник Кварич. «Вот уж кто не красавец», – подумал мистер Квест, придирчиво глядя на его коренастую фигуру, длинный тонкий нос, светлые бакенбарды и массивный квадратный подбородок. Особенно внушительно полковник выглядел на фоне юношей и девушек и местных пасторов. Была в его бронзовом лице и во взвешенной, упорядоченной манере вести беседу серьезность, почти торжественность, которая, тем не менее, не произвела благоприятного впечатления на вышеупомянутых юношей и девушек, если судить по тем критическим замечаниям, которые доносились до слуха мистера Квеста с другой стороны его арбутуса.

Глава XI

Сделка Иды

Увидев приближающегося полковника, Ида улыбнулась и взяла его протянутую руку.

– Как поживаете, полковник Кварич? – сказала она. – Очень приятно, что вы пришли, тем более что вы почти не играете в теннис. Кстати, я надеюсь, что вы изучили этот шифр, потому что я уверена, что это шифр.

– Я изучал его вчера вечером в течение получаса, прежде чем лечь спать, мисс де ла Молль, и клянусь вам, так ничего и не смог разобрать. Более того, боюсь, что изучать там нечего.

– Понятно, – ответила она со вздохом, – а жаль.

– Но я готов попробовать еще раз. Какой будет моя награда, если я его разгадаю? – сказал он с приятной улыбкой, осветившей его грубое лицо.

– Все, что вы поспросите и все, что я могу дать, – ответила она с серьезностью, которая его насторожила, ибо он еще не знал дурных новостей, которые она только что услышала от мистера Квеста.

И тогда впервые за многие годы Гарольд Кварич произнес речь, исполненную нежности и скрытого смысла.

– Боюсь, – сказал он с поклоном, – что если бы я пришел получить награду, я бы попросил у вас больше, нежели вы захотели бы мне дать.

Ида слегка зарделась.

– Мы поговорим об этом, когда вы придете, полковник Кварич, а пока извините. Приехали миссис Квест и мистер Косси, и я должна пойти и поздороваться с ними.

Гарольд Кварич оглянулся, испытывая странное раздражение по поводу того, что ему не дали довести до конца его скромные знаки внимания даме, и впервые увидел Эдварда Косси. Тот шагал вслед за миссис Квест, высокий, красивый и несколько томный. Вскоре их взгляды встретились, и, по правде говоря, первое впечатление полковника было не слишком положительным. Нельзя сказать, что Эдвард Косси был плохим человеком, но, как и многие молодые люди, рожденные, так сказать, с серебряной ложкой во рту, он был чересчур высокого мнения о себе и имел привычку разговаривать с людьми старшего возраста, людьми уважаемыми, с этаким панибратством и даже высокомерием, что было довольно неприятно. Таким образом, пока Ида приветствовала миссис Квест, Эдвард Косси был занят тем, что демонстративно разглядывал полковника, что не могло не раздражать последнего.

Вскоре Ида повернулась и представила полковника Кварича сначала миссис Квест, а затем мистеру Косси. Гарольд поклонился обоим, а затем зашагал навстречу сквайру, шедшему ему навстречу со своим обычным набором полотенец, свисавших из его шляпы, и некоторое время не видел ни ее, ни его.

Тем временем мистер Квест вышел из укрытия своего арбутуса и, переходя от одного человека к другому, говорил каждому что-то приятное и уместное, пока, наконец, не достиг того места, где стояли его жена и Эдвард Косси. С нежностью кивнув Белль, он спросил ее, собирается ли она играть в теннис, а затем отвел Косси в сторону.

– Итак, Квест, – сказал последний, – вы сообщили старику?

– Да, я сообщил ему.

– И как он это воспринял?

– Он отговорился, заявив, что постарается принять иные меры. Я также поговорил с мисс де ла Молль.

– Вот как, – сказал Эдвард изменившимся голосом, – и как она это восприняла?

– Скажем так, – ответил адвокат, изобразив глубокую обеспокоенность (хотя ему и на самом деле было ее жаль), – для меня это был самый болезненный профессиональный опыт. Бедная женщина была совершенно расстроена. Сказала, что это убьет ее отца.

– Бедняжка! – воскликнул мистер Косси голосом, исполненным неподдельного сострадания. – И как отважно она держится! Вы только посмотрите на нее! – И он указал туда, где Ида с ракеткой в руке, улыбаясь, составляла пары семейных против одиноких.

– Да, она энергичная девушка, – ответил мистер Квест, – и какая красавица, не так ли? Истинная леди, вторую такую еще нужно поискать – здесь нет ни одной даже близко ей равной, – задумчиво добавил он. – Разве что Белль.

– Есть разные типы красоты, – ответил Эдвард Косси, вздрогнув.

– Да, но одинаково прекрасные по-своему. Увы, ничего не поделаешь, но мне искренне жаль эту бедную женщину, а также старого джентльмена… а вот и он, кстати.

Пока он говорил, сквайр, проходивший мимо с полковником Кваричем, с целью показать ему вид с дальнего конца рва, внезапно столкнулся нос к носу с Эдвардом Косси. Последний тотчас шагнул вперед, чтобы поздороваться с ним, но, к его великому удивлению, его ждал холодный и самый что ни на есть высокомерный кивок господина де ла Молля. Не удостоив его ни единым словом, старик прошел мимо.

– Старый идиот! – воскликнул мистер Квест самому себе. – Он настроит против себя Косси и испортит игру.

– Ну что ж, – сказал Эдвард вслух, покраснев почти до корней волос. – Этот старый джентльмен умеет быть наглым.

– Не обижайтесь на старика, мистер Косси, – поспешно ответил Квест. – У бедняги слишком высокое представление о себе – он страшно оскорблен тем, что «Косси и сын» требуют вернуть деньги по закладным, после того как его семья имела с ними дело на протяжении многих поколений. Кроме того, он думает, что вы как-то к этому причастны.

– Даже если и так, хорошие манеры еще никто не отменял. Кому захочется вытаскивать его из долговой ямы, чтобы потом удостоиться такого холодного приема – боюсь, я буду вынужден уехать.

– Нет, нет, не делайте этого! Прошу вас, войдите в его положение – посмотрите, вот идет мисс де ла Молль, чтобы пригласить вас сыграть в теннис.

В этот момент к ним подошла Ида и забрала с собой Эдварда Косси, к немалому облегчению мистера Квеста, который испугался, что весь его хитроумный план будет испорчен неуместным высокомерием сквайра.

Эдвард сыграл партию, имея Иду в качестве партнера. Нельзя сказать, что партия эта доставила ей удовольствие. Бедная женщина, она делала все возможное, чтобы поднять свою храбрость до той высоты, которая была необходима, чтобы воззвать ad misericordiam[7], что она решила сделать, как только игра закончится.

Однако судьба сама предоставила ей такую возможность, так как Эдвард Косси, питавший любопытную слабость к цветам, спросил ее, не покажет ли она ему свои хризантемы, которыми она очень гордилась. Ида с готовностью согласилась. Они пересекли газон и, миновав какой-то кустарник, достигли теплицы в конце самого замка. Здесь в течение нескольких минут они разглядывали цветы, недавно распустившиеся. Ида, которая очень нервничала, все это время ломала голову, как ей затронуть столь деликатную тему, когда, на ее счастье, это сделал сам мистер Косси, избавив ее от необходимости сделать это первой.

– Я даже не представляю, мисс де ла Молль, – сказал он, – что я такого сделал, чтобы обидеть вашего отца? Когда я поздоровался с ним, он демонстративно не удостоил меня даже словом.

– Вы уверены, что он видел вас, мистер Косси? Иногда он бывает очень рассеян.

– О, да, еще как! Но когда я протянул ему руку, он лишь холодно кивнул и пошел дальше.

Ида оторвала цветок от стебля «Алого турка» и принялась нервно обрывать лепестки.

– Дело в том, мистер Косси… дело в том, что мой отец, да и я тоже, как вы наверняка знаете, сейчас испытываем большие денежные затруднения, и мой отец очень склонен к предубеждениям. Короче говоря, мне кажется, что он считает, что, вероятно, вы как-то связаны с его трудностями, но, возможно, вы все это знаете и без меня.

– Не все, но кое-что, мисс де ла Молль, – серьезно ответил он, – и я надеюсь, что вы не верите, что я имею какое-то отношение к тем мерам, какие банкирский дом «Косси и сын» счел целесообразным предпринять.

– Нет, нет, – поспешно сказала она. – Я никогда не думала ничего подобного, но я знаю, что вы обладаете влиянием, и, если честно, мистер Косси, я умоляю вас пустить его в ход. Надеюсь, вы понимаете, сколь унизительно для меня просить вас о таком одолжении, хотя вы никогда не догадаетесь, насколько унизительно. Поверьте, мистер Косси, я никогда не стала бы просить ради себя, но только ради отца… Для него этот замок дороже собственной жизни, он скорее умрет, чем покинет его, если эти деньги будут востребованы, а судя по всему так оно и будет, и поместье пойдет с молотка. Он точно сойдет с ума, вот увидите. – Она умолкла и стояла перед ним со смятым цветком в руке, и ее грудь высоко вздымалась от волнения.

– Что вы предлагаете сделать, мисс де ла Молль? – мягко спросил Эдвард Косси.

– Я предлагаю… я была бы вам крайне признательна, если бы вы убедили фирму «Косси и сын» отказаться от их намерения взыскать долги.

– Увы, это совершенно невозможно, – ответил он. – Это решение принял лично мой отец, а он упрямый человек. Его невозможно переубедить, если он считает, что в противном случае потеряет деньги. Видите ли, он банкир и всю жизнь имел дело с деньгами, пока те не стали для него своего рода божеством. Я нисколько не сомневаюсь, что он скорее пустит по миру любого своего друга, нежели согласится потерять пять тысяч фунтов.

– Тогда говорить больше не о чем. Поместье будет продано, вот и все, – ответила Ида, отворачивая голову, и сделала вид, что занялась срыванием засохших листьев со стебля хризантемы. Однако от Эдварда не скрылось то, как дрожали ее плечи, и на дорожку, словно капля дождя, упала крупная слеза. Учитывая, что он уже давно питал к этой молодой леди сильные симпатии, видеть это было выше его сил. В одно мгновение, движимый непреодолимым импульсом и чем-то похожим на порыв страсти, он принял одно из тех решений, которые так часто меняют весь жизненный путь человека.

– Мисс де ла Молль, – быстро произнес он, – из этого может быть найден выход.

Она подняла заплаканное лицо и вопросительно посмотрела на него.

– Кто-то мог бы выкупить закладные и расплатиться с «Косси и сыном».

– И вы можете найти такого человека? – с надеждой спросила она.

– Да, но только не ради вложения средств. Я понимаю, вам нужны тридцать тысяч фунтов, но я откровенно скажу: учитывая нынешние времена, я сильно сомневаюсь, что поместье стоит такой суммы. Ваш отец может сколько угодно рассуждать о том, что со временем цены на землю восстановятся, но сейчас, во всяком случае, на это нет никакой надежды. Скорее, наоборот: с ростом конкуренции со стороны Америки цены на землю постепенно опустятся до уровня цены участков в прерии.

– Тогда где нам взять деньги, если их никто не даст?

– Я не говорил, что никто их не даст; я сказал, что никто их не даст в качестве вложения средств – дать их вам может только друг.

– И где найти такого друга? Это должен быть поистине бескорыстный друг, коль он готов расстаться с тридцатью тысячами фунтов.

– Никто в этом мире не может быть совершенно бескорыстен, мисс де ла Молль, во всяком случае, очень немногие. Что бы вы со своей стороны дали такому другу?

– Я готова отдать все, что только у меня есть в этом мире, лишь бы спасти моего отца от разорения. Я не хочу, чтобы Хонэм пошел с молотка, – просто ответила она.

Эдвард Косси усмехнулся.

– Это слишком серьезное требование, мисс де ла Молль, – сказал он. – Я согласен попытаться найти деньги, чтобы выкупить закладные. В данный момент у меня таких денег нет, и я буду вынужден взять их в долг. Более того, я должен сохранить этот факт в тайне от моего отца.

– Это весьма любезно с вашей стороны, – слабо сказала Ида, – я даже не знаю, что сказать.

Пару мгновений он молчал, и, посмотрев на него, Ида увидела, что его рука дрожит.

– Мисс де ла Молль, – сказал он, – есть еще один вопрос, который я хотел бы обсудить с вами. Мужчины порой оказываются в странном положении, отчасти по их собственной вине, отчасти в силу обстоятельств и, находясь в таком положении, они вынуждены ступить на довольно сколький путь. Предположим, мисс де ла Молль, что я тоже нахожусь в таком положении, и предположим, что по этой причине я не смог бы сказать вам слова, которые я хотел бы сказать…

Поняв, к чему идет этот разговор, Ида вновь отвернулась.

– Предположим, однако, что спустя некоторое время трудности этого положения, о котором я говорил, исчезнут, и тогда, если бы я произнес эти слова, не можете ли вы сказать мне сейчас, как они будут восприняты?

Ида умолкла и задумалась. Она была сильной и здравомыслящей женщиной, и отлично понимала положение. От ее ответа зависело, будут ли получены тридцать тысяч фунтов, и, следовательно, лишатся ли она и ее отец замка Хонэм.

– Я только что сказала, мистер Косси, – холодно ответила она, – что готова отдать все и вся, что только у меня есть в этом мире, чтобы уберечь моего отца от разорения. Я не намерена отказываться от этих слов, и я думаю, что в них вы найдете ответ на свой вопрос.

Эдвард покраснел.

– Вы ставите вопрос по-деловому, – сказал он.

– Так разумнее всего, мистер Косси, – ответила она не без горечи в голосе. – Это избавляет меня от неприятного чувства, будто я кому-то чем-то обязана. Вы поговорите с моим отцом об этих закладных?

– Да, завтра. А теперь я попрощаюсь с вами, – и он взял ее руку и, немного поколебавшись, поцеловал. Ида не сопротивлялась, но и не проявила никаких эмоций.

– Да, – ответила она, – мы пробыли здесь некоторое время. Миссис Квест наверняка спросит, куда вы подевались.

Она выпустила эту стрелу наугад, но попала прямо в цель. В третий раз за этот день Эдвард Косси покраснел до корней волос. Не сказав ни слова в ответ, он поклонился и зашагал прочь.

Увидев это, Ида устыдилась своего замечания – она отнюдь не хотела выглядеть в глазах мистера Косси (победа над которым не доставила ей ни гордости, ни удовольствия) сварливой или, что еще хуже, ревнивой женщиной. Да, она слышала кое-какие разговоры о нем и миссис Квест, но будучи по натуре не склонной к скандалам и сплетням, почти забыла о них. Однако теперь поняла: разговоры эти возникли не на пустом месте.

– Теперь понятно, что это за трудное положение, о котором он говорит, – сказала она себе. – Он хочет жениться на мне, как только сможет избавиться от миссис Квест. И я ответила согласием, при условии, что от миссис Квест можно избавиться, в обмен на получение суммы в тридцать тысяч фунтов. И этот человек мне не нравится. С его стороны было некрасиво заключать эту сделку, хотя я сама ее ему навязала. Интересно, узнает ли когда-нибудь мой отец, что я сделала ради него, и оценит ли? Что ж, очень даже неплохая цена. Тридцать тысяч фунтов – хорошая цифра для любой женщины при нынешнем состоянии рынка. – И с горькой усмешкой и предчувствием чего-то нехорошего в сердце, она швырнула на землю остатки «Алого турка» и отвернулась.

Глава XII

Пророчества Джорджа

По понятным причинам Ида ничего не сказала отцу о своем разговоре с Эдвардом Косси, и так случилось, что на следующее утро после партии в теннис между верным Джорджем и его хозяином состоялся весьма серьезный обмен мнениями. Иде, которая, не смыкая глаз, бодрствовала в своей комнате, казалось, что начался он еще до рассвета и продолжался с коротким перерывом на завтрак до одиннадцати часов утра. Сначала сквайр подробно объяснил Джорджу суть вопроса, вдаваясь в поразительное множество деталей, ибо начал с самой первой своей ссуды в банке «Косси и сын», которую взял у них много лет назад.

Все это время Джордж сидел с серьезным лицом, пытаясь делать вид, будто следует за нитью рассказа своего хозяина, что было совершенно невозможно, так как сквайр сам давно утратил ее, и смешал в кучу ссуду 1863 года со ссудой 1874 года и деньгами, которые он изыскал для выкупа закладных по обеим, причем, это наверняка привело бы в бешенство любого, кроме Джорджа, привыкшего к подобным вещам. Тем не менее, он высидел до конца, и когда, наконец, отчет был закончен, заметил, что все «действительно выглядит довольно странно».

В ответ на это сквайр обозвал его глупым филином, и с помощью некоторых контрольных вопросов обнаружил, что Джордж почти ничего не понял в вещах, которые он только что с таким завидным упорством пытался ему втолковать. После чего, невзирая на протесты несчастного слуги, утверждавшего, что «от этого будет мало толку», он начал снова и повторил каждое свое слово.

Так продолжалось до самого завтрака, а после завтрака подготовленные Джорджем счета были тщательно изучены, в результате чего путаница лишь усугубилась. Либо Джордж не умел вести счета, либо сквайр ничего в них не понимал. Сидя в гостиной, Ида время от времени слышала сердитые восклицания отца, вроде тех, что мы приводим ниже:

«Ты, глупый осел, ты все неправильно сложил, это девятьсот пятьдесят, а не триста пятьдесят!» – «Нет, нет, сквайр, вы смотрите не на тот столбик, это дебеты» и так далее, пока обе стороны не устали, и ясно было только одно: баланс был в минусе.

– Ну вот, – произнес, наконец, сквайр, – теперь ты видишь. Похоже, я окончательно разорен, и, честное слово, во многом из-за твоей глупости. Ты все путал и путал, и напутал так, что теперь из-за твоей путаницы нас выгоняют из дома.

– Нет, нет, сквайр, не говорите так… не говорите так. Я тут ни при чем, я всегда был вам хорошим помощником, даже если я не слишком учён. Это все ваши чертовы ссуды, вот в чем беда, и проценты по ним, и все остальное, и, хотя, наверно, мне не следует говорить такое, бедный мистер Джеймс, да упокоит Господь его душу, и его мотовство. Только не говорите, что это я сказал, сквайр.

– Ладно, не будем спорить, – ответил его хозяин, – какая разница, чья это вина. Результат один, Джордж, я разорен, и поместье пойдет с молотка. Если, конечно, найдется желающий его купить. Де ла Молли жили здесь почти пять веков, после того как получили замок и земли в качестве приданого, женившись на представительнице рода Буасси, которые, в свою очередь, получили его от нормандских королей. И вот теперь оно пойдет с молотка и его купит какой-нибудь прощелыга, торговец картинами, или производитель бренди, или кто-то в этом роде. Увы, у всего есть конец, и да сбудется воля Божья.

– Нет, нет, сквайр, не говорите так, – взволнованно ответил Джордж. – Я не могу слышать, когда вы так говорите. Тем более что это не так.

– Что ты имеешь в виду? – резко спросил старый джентльмен. – Это именно так, если мы не найдем тридцать тысяч фунтов или около того, чтобы выкупить эти закладные. Хонэм уже ничто не спасет, кроме чуда. Ты ведь сам привык говорить, мол, что-то да подвернется.

– В таком случае чудо произойдет, – сказал Джордж, с глухим стуком опуская на стол кулак, мощный, словно баранья нога, – и даже не пытайтесь спорить со мной, сквайр. Я это точно знаю. Говорю вам, пока мы живы… нет, пока живы наши дети, в замке никогда не будет никого, кроме де ла Моллей. Если нужно найти деньги, разрази меня гром, они будут найдены. Или вы думаете, что всемогущий Господь собирается поселить в вашем замке какого-то приказчика, и это после того, как благородные люди жили здесь несколько веков? Говорю вам, что нет. И это истинная правда, потому что я знаю, что это так, и помоги мне, Боже, если я ошибаюсь.

Сквайр, который раздраженно мерил шагами комнату, внезапно остановился и пристально посмотрел на своего слугу, на его благородные черты. Несмотря на предрассудки, простодушие и случайные нелепости Джорджа, он был по-своему умен и прекрасно разбирался в человеческой натуре. Даже его предрассудки основывались, как правило, на некой твердой почве, иное дело, что до нее обычно бывало трудно добраться. Имелась у него и изрядная доля того удивительного инстинкта, который, при его наличии, с точностью анероида чувствует нравственную высоту других людей.

Он мог легко определить, когда человек говорил правду, а когда лгал. Более того, определял, когда истинность правды и ложность лжи зиждились на прочной основе факта или на ошибке. Конечно, инстинкт этот был смутным, и по своей природе с трудом поддавался определению, но в данном случае он проявил себя во всей своей силе. Пристально посмотрев на уродливое, меланхоличное лицо верного Джорджа, сквайр отметил, что в данный момент оно было почти прекрасно, озаренное светом убежденности, который оно излучало. Всего один взгляд, и сквайру стало ясно: Джордж говорит правду. Более того Джордж знал, что это правда, хотя и не ведал, откуда взялся этот свет истины, и, пока сквайр смотрел на него, половина тяжести свалилась с его души.

– Эй, Джордж, да ты, я смотрю, вдобавок к своим другим занятиям решил превратиться в пророка? – весело спросил сквайр, и не успел он произнести этих слова, как у дома остановилась великолепная гнедая лошадь Эдварда Косси и звякнул дверной колокольчик. – Ну что же, – добавил он, как только увидел, кто был его гость, – если я не ошибаюсь, мы скоро узнаем, сколько правды в твоих пророчествах, потому что сюда пожаловал сам мистер Косси.

Не успел Джордж прийти в себя от недавнего волнения и что-то ему ответить, как в комнату вошел Эдвард Косси. Сегодня он был особенно красив и внушителен.

Сквайр на этот раз пожал ему руку, хотя и довольно холодно, а Джордж коснулся своего чуба и, как то за ним водилось, произнес:

– К вашим услугам, сэр.

После чего хозяин сказал ему, что он свободен, хотя и не должен уходить слишком далеко, так как вскоре он снова ему понадобится.

– Понял, сэр, – ответил Джордж, – тогда пойду, прогуляюсь до «Тополей». Я велел одному малому быть сегодня в той округе, так как у меня к нему есть одно дельце: хочу договориться с ним по поводу рубки деревьев в большом лесу.

– Ну-ну, – сказал сквайр с выражением бесконечного отвращения, – в этом весь ты. Велеть человеку, чтобы сегодня он ждал тебя у «Тополей», потому что тебе взбрело в голову поговорить с ним о рубке леса. Почему ты не написал ему письмо, как обычный христианин, и не сделал предложение, вместо того чтобы гонять его вокруг фермы полдня, словно дикий индеец? К тому же до «Тополей» полмили и ни ярдом меньше.

– Боже мой, сэр, – сказал Джордж, уходя, – в наших краях так дела не делаются. Письма пусть пишут лондонцы и прочие мошенники, но тут у нас этот номер не пройдет. К тому же, сэр, если что, зовите, я вас услышу. Ваш покорный слуга, сэр! – бросил он Эдварду Косси и ушел.

Эдвард невольно улыбнулся, а сквайр с комичным видом посмотрел вслед верному Джорджу.

– Неудивительно, что поместье прогорело с таким управляющим, – сказал он вслух. – Гоняться за человеком вокруг «Тополей», словно индейская скво! Обычный подхалим, вот кто он такой, и это все, на что он годен. Однако это его способ ведения дел, и его уже не переделать. Итак, мистер Косси, – продолжил старый джентльмен, – тут у нас сложилось весьма прискорбное положение вещей, во всяком случае, насколько я могу судить. Вы наверняка уже в курсе шагов, предпринятых «Косси и сыном» с целью принудительного выкупа, ибо речь идет именно об этом, хотя я еще не получил формальное уведомление. Более того, я полагаю, что эти шаги были предприняты по вашему совету.

– Да, мистер де ла Молль, я в курсе, и вот официальное уведомление о возврате ссуды. – С этими словами Косси положил на стол сложенный лист бумаги.

– Ах, – вздохнул сквайр. – Понятно. Как я сказал вчера вашему управляющему, мистеру Квесту, мне кажется, что, учитывая природу отношений, которые существовали на протяжении многих поколений между нашей семьей и банкирским домом, частью коего вы являетесь, а также учитывая особые обстоятельства, в которых в данный момент оказались владельцы этой земли, и, – если отбросить в сторону всякие сантименты, – разрушительные последствия такой принудительной продажи для владельца собственности, ваш банк мог бы проявить чуть больше понимания. Увы, бесполезно пытаться сделать шелковый кошелек из уха свиньи или выжать кровь из камня, поэтому, судя по всему, мне ничего не остается, кроме как сделать хорошую мину при плохой игре. – С этими словами сквайр отвесил вежливый поклон. – Я и вправду не знаю, что мне вам сказать, мистер Косси. Я передам это уведомление моим адвокатам. Думаю, его с самого начала следовало отправить именно им.

Все это время Эдвард Косси сидел на старом дубовом стуле, устремив взгляд в пол, и медленно качал шляпой между ног. Внезапно он поднял голову и, к удивлению сквайра, негромко произнес:

– Я полностью с вами согласен. Как и вас, меня также неприятно поразила позиция моей семьи. Скряга-еврей, и тот не мог бы поступить хуже. И послушайте, мистер де ла Молль, чтобы нам как можно быстрее перейти к делу и избежать недоразумений, я с вашего разрешения сразу скажу, что готов сам выкупить эти закладные. Причем, по двум причинам: даже при нынешнем состоянии рынка земли я вижу в них достойное вложение капитала, а также хочу уберечь «Косси и сына» от позора, который они навлекут на себя, поступи они так.

Второй раз за утро сквайр поднял глаза и пристально посмотрел на своего собеседника, и во второй раз инстинкт, – ибо старик был слишком вспыльчив, чтобы рассуждать логически, – поднял голову и предупредил его, что, когда Эдвард Косси делал это предложение, им двигали иные мотивы, нежели те, которые он назвал. Старый джентльмен задумался, пытаясь понять, что это может быть. Не задумал ли Косси прибрать к рукам поместье? Или за ним стоит кто-то еще? Уж не Квест ли? Или, возможно, это как-то связано с Идой? Первый вариант показался ему наиболее вероятным. Но каковы бы ни были цели кредитора, результат был одинаков: это давало ему передышку. Ибо мистер де ла Молль хорошо знал: шансов получить деньги из обычного источника у него нет никаких, не более чем изменить состояние всего сельского хозяйства.

– Хм, – сказал он, – это серьезный вопрос, весьма серьезный. Я полагаю, мистер Косси, что перед тем, как сделать это конкретное предложение, вы проконсультировались с юристом.

– Разумеется, и условия меня полностью устраивают – аванс в тридцать тысяч на все земли замка Хонэм, под четыре процента годовых. Так что вопрос заключается в том, согласны ли вы на передачу закладных. В таком случае все старые взыскания по землям будут оплачены, и мистер Квест, которого я уполномочил заключить эту сделку, подготовит единый акт с указанием общей стоимости договора.

– Да, на первый взгляд план вполне удовлетворительный, но прежде чем дать окончательный ответ я бы предпочел в столь важном вопросе проконсультироваться с моим юристом. Думаю, будет лучше, если процесс от начала и до конца будет выполнен с соблюдением всех формальностей, не так ли?

– Безусловно, мистер де ла Молль, – ответил молодой человек с некоторым раздражением. Сказать по правде, напыщенные манеры старого джентльмена его раздражали, что, однако, в данных обстоятельствах было вполне естественно. – Вряд ли вы станете консультироваться с юристом, чтобы решить, соглашаться вам на принудительный выкуп или нет. Я предлагаю вам деньги под четыре процента. Разве вы не можете дать мне ответ прямо сейчас, да или нет?

– Я не люблю, когда меня торопят. Не люблю никуда спешить, – капризно возразил сквайр. – Такие важные вопросы требуют самого тщательного изучения. Тем не менее, – добавил он, заметив на лице Эдварда Косси признаки нарастающего раздражения и не имея ни малейшего намерения упустить эту возможность, хотя он и предпочел бы растянуть переговоры еще на пару недель, хотя бы только ради того, чтобы насладиться иллюзорным обладанием такой внушительной суммой денег. – Тем не менее, поскольку вы так настаиваете, я, говоря начистоту, не вижу никаких возражений против того, чтобы вы взяли закладные на упомянутых вами условиях.

– Отлично, мистер де ла Молль. Но у меня есть одно условие, и оно единственное, какое я вынужден присоединить к моему предложению, а именно, что мое имя не будет упомянуто в связи с ним. Я не хочу, чтобы «Косси и сын» знали, что я взял эти закладные себе. Более того, для меня важно, чтобы мое имя не упоминалось, и если это произойдет до завершения сделки, я отзову свое предложение, и если это произойдет, потом я потребую возврата средств. Ссуда будет выдана клиентом мистера Квеста. Вы меня поняли?

– Хм, – сказал сквайр, – мне не очень нравится эта секретность, но, тем не менее, если вы настаиваете, я не буду возражать.

– Очень хорошо. Тогда я полагаю, что вы официально напишите «Косси и сыну» и сообщите им, что в скором времени получите деньги для выплаты наложенных ими взысканий и просроченных процентов. А теперь я думаю, мы достаточно поговорили о деле, и теперь с вашего позволения я пойду засвидетельствую свое почтение мисс де ла Молль.

– О боже, – сказал сквайр, прижимая руку ко лбу, – вы так ужасно торопите меня. Я толком не знаю, где я. Мисс де ла Молль сейчас дома нет. Я видел, как она выходила с мольбертом. Сядьте, и мы поговорим об этом деле чуть больше.

– Нет, благодарю вас, мистер де ла Молль, я и так вынужден говорить о деньгах каждый день моей жизни. Мне скоро станет тошно от этих разговоров. Квест уладит все детали. До свидания, и не зовите слугу, я сам найду свою лошадь. – И, пожав старику руку, Косси удалился.

– Все понятно! – сказал старый джентльмен, когда его гость ушел. – Он спросил про Иду. Теперь понятно, что ему нужно на самом деле. Какой, однако, странный способ начать ухаживания, и если только она узнает, боюсь, как бы это не вышло ему боком. Ида не из тех женщин, которых можно получить за деньги. Она в состоянии позаботиться о себе сама, это точно. В любом случае, дело сдвинулось с мертвой точки, вот только мне почему-то совсем не нравится этот молодой человек. Что-то с ним не так. Кажется, я понял! Он не совсем джентльмен. А сейчас я должен найти этого увальня Джорджа. – И с криком «Джордж» сквайр бросился к входной двери, и так долго и зычно звал слугу, что весь замок огласился эхом его криков, а фазаны в лесу испуганно заверещали.

Спустя некоторое время в ответ на его крики издалека донесся голос «Иду, сквайр, иду», а затем появилась и долговязая фигура Джорджа, стремительно шагавшего по тропинке сада.

– Ну как? – спросил сквайр, который после разговора с Косси пребывал в приподнятом настроении. – Нашли своего малого?

– Нет, сквайр, то есть мне пришлось как следует погоняться за ним, и только я увидел его на дереве, как вы разорались, да так громко, что он чуть не свалился с него. Пришлось сказать ему, чтобы он вернулся на следующей неделе или через еще одну.

– Все понятно. Но я бы советовал вам, Джордж, проявлять больше уважение к благопристойному английскому языку и к имени Создателя. Кстати, вчерашний пастор вновь говорил мне, что давненько не видел вас в церкви. Это воистину возмутительно. Вы самый закоренелый нарушитель заповедей. Но довольно тратить попусту мое время. Ступайте и займитесь своими делами. Впрочем, стоп на минутку, не хотите ли пропустить стаканчик?

– Что ж, спасибо, сэр, – задумчиво ответил Джордж, – мы сегодня только и делали, что говорили, так что я не против, а, что касается этого пастора, прошу прощения, то пусть он лучше занимается своими делами, а меня оставит в покое.

Глава XIII

Об искусстве

Эдвард Косси выехал из замка далеко не в лучшем расположении духа. Начнем с того, что сквайр и его снисходительные манеры ужасно раздражали его, настолько, что пару раз в ходе разговора он был готов отозвать свое предложение, и ему стоило немалых усилий над собой не сделать этого. Несмотря на все жертвы и денежные риски, которым он подвергал себя, выкупая эти закладные, а они были весьма значительны даже для человека его возможностей, его не оставляло ощущение, что одолжение делают именно ему, а не он сам кому-то. Более того, от старика исходило чувство собственного превосходства, явное признание той пропасти, которая некогда отделяла джентльмена от предпринимателя, который разбогател, давая деньги в рост, что тем более раздражало, ибо зиждилось на твердом факте, и Эдвард Косси это понимал.

При всех слабостях и странностях старика, любой мало-мальски проницательный человек не сумел бы провести сравнение между разорившимся сквайром и молодым банкиром, который в скором времени унаследует от полумиллиона до миллиона фунтов стерлингов. Первый был представителем, хотя и несколько взбалмошным, всего лучшего, что имелось в старом добром английском джентльмене, – класс, который сейчас так быстро исчезает и которому наша страна во многом обязана своим величием.

Его эксцентричность была чем-то вроде блуждающих огоньков, показывавших неожиданные высоты и глубины его характера – любовь к родной стране и ее славе, уважение к религии отцов, преданность идеалам и готовность постоять за правое дело. Живи он в другое время, как некоторые из старых Буасси и де ла Моллей, обитавших в Хонэме до него, он, вероятно, сложил бы голову в крестовых походах или в битве при Кресси, или, возможно, более бессмысленно, защищая своего короля при Марстон-Муре, или как тот последний, но один из истинных де ла Моллей, который, даже стоя на коленях во дворе своего замка, бросал вызов своим врагам, пытавшимся вырвать из него секрет.

В настоящее время таких возможностей для людей его склада почти не осталось, и как следствие, они, возможно, вымирают, уходя из века, который им не подходит, причем в первую очередь – самые яркие их представители. Было бы куда легче иметь дело с джентльменом, подобным сквайру в этой истории, сумей мы снять со стен его вестибюля одни из висевших там доспехов, надеть на него и дать ему в руки висящий без дела под часами двуручный меч, который в последний раз сверкал в битве при Флоддене, и в конце увидеть, как он умрет, как то положено верному рыцарю на глазах у своих слуг, со старинным боевым кличем «Деламоль-Деламоль!» на устах. Ибо, как таковой, он – ходячий аристократический анахронизм, сущность, неспособная иметь дело со стихиями нашего продвинутого и в некотором смысле выхолощенного века. Его телу надлежало быть там, где и его сердцу – в прошлом. Какой у него шанс против Квестов в этой вежливой эпохе политической экономии и копеечных бумаг?

Неудивительно, что даже при всех его тридцати тысячах фунтов Эдвард Косси ощущал свою неполноценность по сравнению с этим ходячим олицетворением вещей, которых больше нет. Ибо здесь у нас другая порода. Ювелиры два столетия назад, затем банкиры из поколения в поколение, денежные пчелы, искавшие богатства, подсчитывавшие и копившие его от десятилетия к десятилетию, пока, наконец, золото не стало для них тем же, что честь для людей благородного происхождения – основополагающим принципом, и звон гиней и шелест банкнот воспламеняли их кровь так же, как лязг оружия или трепещущее на ветру знамя с тремя золотыми ястребами, пылающими на солнце, что когда-то воспламеняли сердца Буасси, Дофферли и де ла Моллей, и сердца их бились в такт той мелодии, с которой Англия завоевывала мир.

Глупо и тщеславно смотреть свысока на предпринимательство и тех, кто им занимается, и выкрикивать старые военные кличи наших отцов перед лицом поколения, которое поет песню капиталу, или же стонет в тяжком труде под знаменами их защищенных законом торговых марок. Да и, кроме того, кто купил бы наши книги, – также защищенные авторским правом, за исключением Америки, – поступи мы так? Давайте лучше встанем и нарядно оденемся, наденем на голову цилиндр и отдадим дань уважения новой демократии.

И все же, в глубине наших сердец и в тишине наших комнат давайте иногда крикнем старым дням и старикам, и старому образу мыслей, давайте крикнем: «Ave atque vale, здравствуй и прощай!». Доспехи наших отцов висят над дверью, их портреты украшают стену, а их яростные, неукротимые сердца тлеют под камнями той церкви. Здравствуйте и прощайте, наши отцы! Возможно, кто-то бывал и в худшем обществе, нежели то, какое пировало за вашими столами, и даже ему было бы не сложнее умереть под ударом меча, нежели быть мягко сведенным в могилу дипломированными эскулапами, берущими по две гинеи за визит.

Короче говоря, сквайр был не совсем неправ, когда в тишине своей комнаты заявил, что Эдвард Косси не совсем джентльмен. Он показал это, когда согласился на предложение хитроумного мистера Квеста выкупить закладные под залог самой Иды, чтобы она была целиком в его власти.

Он показал это снова, и, более того, совершил огромную ошибку, когда, воспользовавшись моментом, заключил сделку с упомянутой Идой, в результате чего она сделалась залогом на сумму в тридцать тысяч фунтов, заключил, прекрасно зная, что ее честь будет равна этому испытанию, и что, если ему будет удобно, она будет готова оплатить долг. Он совершил огромную ошибку, потому что, будь он джентльменом, он бы знал, что нет худшего пути к сердцу леди.

Будь он готов ссудить эти деньги, а затем, постепенно, даже если бы это было не по-джентельменски, мягко дал бы понять, что это стоило ему немалых личных расходов и неудобств, это могло бы тронуть ее воображение и пробудить в ней благодарность. Но идея сделки, идея покупки, которую после того что произошло, уже не отбросить, неизбежно обречена убить любую надежду на нежные чувства. Пусть Шейлок добился своего, но своим собственным действием он лишил себя возможности получить больше.

Надо сказать, что Эдвард Косси не был лишен налета лоска, который накладывает обучение в частной школе и университетское образование. Разумеется, никакое образование не способно сделать джентльмена из человека, который в душе не является таковым, ибо, независимо от того, кто он в жизни, пахарь или граф, джентльменом, как и поэтом, рождаются, а не становятся. Однако оно может – и часто это делает – при условии, что у человека любознательный характер, дать ему определенное понимание привычек мышления и возможных действий представителей того класса, к которому он внешне или по репутации принадлежит. Такой проницательностью Эдвард Косси обладал, и в настоящий момент обладание ею очень его беспокоило. Его деловые инстинкты, врожденное желание получить что-то за свои деньги, вынудили его заключить сделку, но теперь, когда это было сделано, его разум восстал против этого.

Ибо правду можно сказать сразу, и хотя Эдвард Косси еще вряд ли признался бы в этом самому себе, он был сильно влюблен в Иду. По натуре он был страстным человеком, и, судя по всему, она стала для него тем магнитом, наделенным способностью притягивать его страсть. Но, как известно читателю, в его жизни было еще одно осложнение, за которое, возможно, на него нельзя возлагать всю ответственность. Будучи еще совсем юным, он внезапно обнаружил, что является объектом любви красивой и восхитительной женщины, и после более или менее тяжелой борьбы поддался искушению, как на его месте поступили бы многие молодые люди. Безусловно, быть объектом страстных чувств со стороны такой женщины, как Белль Квест, очень лестно и некоторое время даже приятно. Но если эта любовь не находит полной взаимности, если, короче говоря, джентльмен не любит женщину столь же пылко, как она любит его, то со временем очарование может исчезнуть и тогда даже лесть перестает доставлять удовольствие.

Кроме того, когда, как и в настоящем случае, эта связь сама по себе порочна и единодушно осуждается обществом, любовь, чтобы ей выстоять и одержать победу по обе стороны, должна быть для этого очень сильной и продолжительной. Даже самому беспринципному человеку будет в тягость бесконечная ложь, какую влекут за собой такого рода отношения, и если этот человек скорее слаб, нежели лишен принципов, неприязнь склонна перерасти в отвращение, часть которого, несомненно, отразится и на напарнице его прегрешений.

Это общие принципы, и случай Эдварда Косси не стал из них исключением, более того служил им отличной иллюстрацией. Он никогда не был влюблен в миссис Квест. Начнем с того, что она слишком пылко демонстрировала свою любовь к нему, чтобы вызвать какие-либо ответные чувства с его стороны. Ее безумная и безрассудная страсть утомляла и тревожила его, он никогда не знал, каков будет ее следующий шаг, и потому постоянно пребывал в состоянии тревоги и раздражения относительно того, что может произойти завтра. Слишком уверенный в неизменности ее чувств, чтобы иметь какой-либо повод для ревности, он находил чрезвычайно утомительной обязанность самому не давать таких поводов, и одновременно остерегался это делать, дабы тем самым не навлечь некую вселенскую катастрофу.

Миссис Квест – и он хорошо это знал – была не из тех женщин, что стали бы задумываться о последствиях, пробудись в ней однажды ревность. Крайне сомнительно, что ее остановила бы даже уверенность в собственной гибели. Ее любовь была для нее всем на свете. Это была главная цель ее существования, то, ради чего она жила, вместо того, чтобы смиренно ее потерять. Эдвард Косси не удивился бы, если бы она без колебаний встретила позор или даже смерть. Более того, именно благодаря этой ее великой страсти и только благодаря ей, он мог надеяться повлиять на нее. Сумей он убедить ее отпустить его на том основании, что продолжение отношений неизбежно приведет его к катастрофе, то для него все окончилось бы хорошо. Если же нет – будущее его было темным.

Таково было положений вещей до того, как он проникся чувствами к Иде де ла Молль, после чего горизонт стал еще чернее прежнего. Сначала он пытался выбраться из этого затруднения, стараясь избегать Иду, но это не помогло. Его непреодолимо влекло к ней. Ее исполненная чувства собственного достоинства натура была для него тем же, что вид заснеженных горных вершин для изнуренного зноем путника. Он устал от бурных сцен, слез, переживаний, тревог, дурных предчувствий и прочих атрибутов тайной любви. При взгляде на прекрасные снега ему казалось, что, сумей он когда-нибудь их достичь, как его жизнь наполнится свежестью и светом, и в ней больше не будет ни жажды, ни страха, ни вынужденных скитаний по этим зловонным болотам обмана.

Чем больше он позволял своему воображению любоваться этой картиной, тем сильнее росла в нем жажда обладать ею. Он также отдавал себе отчет в том, что женитьба на такой женщине, как Ида де ла Молль, была бы величайшим благословением, какое только могло с ним случиться, ибо она непременно помогла бы ему возвыситься над всеми его слабостями. Пусть у нее почти нет денег, это так, но для него это не играло роли, ведь у нее имелись происхождение, воспитание, красота и характер, вызывавшие уважение. И так случилось, что он глубоко влюбился в Иду, и по мере углубления этой любви его связь с миссис Квест (хотя мы видели не далее как вчера, как в мимолетном порыве нежности и раскаяния он предлагал им бежать) становилась для него все более и более обременительной. И вот теперь, когда Эдвард Косси не спеша ехал обратно в Бойсингем, он испугался, что поддавшись торгашеским инстинктам, он поставил под удар все свои надежды.

Вскоре дорога сделала поворот, и его взору предстала картина, отнюдь не улучшившая его и без того раздраженное настроение. В этом месте дорогу окаймлял глубокий, заросший деревьями склон, спускавшийся к долине реки Элл, который в это время года был особенно красив, расцвеченный мягким осенним светом. И здесь, на бугре под тенью пожелтевшего каштана, лицом к зеленой долине и сверкающей реке, где, лакомясь все еще пышной травой, бродили рыжие с белым коровы, восседала не кто иная, как сама Ида. Более того, Ида была в обществе полковника Кварича. Оба сидели на походных табуретках, и перед каждым стояло по мольберту. Очевидно, они рисовали вместе, поскольку, на глазах у Эдварда, полковник поднялся, вплотную подошел к табурету своей напарницы и, сделав из большого и указательного пальца кольцо, критически посмотрел сквозь него на работу Иды, сокрушенно покачал головой и сделал какое-то замечание. Вслед за чем Ида обернулась и между ними завязалась оживленная дискуссия.

– Провалиться мне на этом месте, – выругался себе под нос Эдвард, – если она не увлеклась этим чертовым старым солдафоном! Совместная живопись! Я догадываюсь, что это значит. Мне казалось, что если и есть кто-то, кто вряд ли придется ей по нутру, так это наш потрепанный жизнью полковник.

Он остановил лошадь и на пару секунд задумался, затем передал поводья слуге, спрыгнул на землю и, проскользнув в щель в живой изгороди, зашагал к дереву. Ида и Кварич были настолько поглощены своим спором, что не услышали, как Косси подошел к ним.

– Это чепуха, полковник Кварич, полная чепуха, если вы простите меня, – сказала Ида с теплотой в голосе. – Можете сколько угодно жаловаться на то, что мои деревья размыты, а замок похож на кляксу, но я смотрю на воду, а если я смотрю на воду, то совершенно невозможно, чтобы я видела деревья и коров иначе, нежели я изобразила их на холсте. Истинное искусство состоит в том, чтобы изобразить то, что видит художник и как он это видит.

Полковник Кварич покачал головой и вздохнул.

– Жаргон импрессионистской школы, – печально произнес он. – Напротив, задача художника состоит в том, чтобы изобразить то, что он точно знает, что там находится. – И он самодовольно смотрел на свой собственный холст, являвший собой бодрый рисунок укрепленного места или содержимого игрушечного Ноева Ковчега – столь жесткими, твердыми и грозными были очертания деревьев и животных.

Ида пожала плечами, весело рассмеялась, а когда обернулась, то оказалась лицом к лицу с Эдвардом Косси. От неожиданности она отпрянула, а выражение ее лица сделалось каменным. Затем она протянула руку и крайне холодным тоном спросила:

– Как вы поживаете?

– А вы, мисс де ла Молль? – ответил Косси, принимая как можно более беззаботный вид, и натянуто поклонился Гарольду Кваричу. Тот ответил на его поклон и вернулся к своему мольберту, стоявшему в нескольких шагах от него.

– Я увидел, что вы рисуете, – тихо сказал Эдвард Косси, – и решил подойти и сказать, что я уладил этот вопрос с мистером де ла Моллем.

– Понятно, – ответила Ида, сердито отгоняя кистью осу. – Надеюсь, ваше вложение средств не разочарует вас. И пока, если вы не возражаете, давайте больше не будем говорить о деньгах, ибо я очень устала от этой темы, – сказала она, и, повысив голос, продолжила. – Идите сюда, полковник Кварич, мистер Косси рассудит, кто из нас прав. – И она указала на свою картину.

Эдвард смерил полковника колючим взглядом.

– Я совершенно не разбираюсь в искусстве, – сказал он, – и боюсь, что мне пора. Доброго вам утра. – И он снял шляпу, прощаясь с Идой, повернулся и зашагал прочь.

– Гм, – сказал полковник, глядя ему вслед с насмешливым выражением лица, – этот джентльмен довольно вспыльчив. Думаю, ему бы не помешало поколесить по миру и набить себе шишек. Но прошу прощения, я полагаю, что он ваш друг, мисс де ла Молль?

– Он мой знакомый, – с нажимом ответила Ида.

Глава XIV

Тигрица показывает когти

Встретив столь холодный прием со стороны объекта своей симпатии, Эдвард Косси продолжил поездку в еще худшем настроении, чем раньше. Приехав домой, он наскоро пообедал, а затем, в соответствии с предыдущей договоренностью, отправился в «Дубы», чтобы увидеть миссис Квест.

Та уже ждала его в гостиной, стоя у окна в своей излюбленной позе – заложив руки за спину. Как только дверь закрылась, она повернулась, подошла к нему и ласково взяла его руку в свои.

– Я не видела тебя, Эдвард, целый век, – сказала она, – целый день. Поверь, когда я не вижу тебя, я не живу, а лишь существую.

Он быстрым движением высвободил руку.

– Честное слово, Белль, – нетерпеливо сказал он, – ты могла бы быть чуть осмотрительнее. К чему весь этот спектакль перед открытым окном? Наверняка садовник видел все.

– Мне все равно, видел он или нет, – с вызовом ответила она. – Какая разница? Мой муж не в том положении, чтобы устраивать мне скандалы из-за моих гостей.

– Какая разница? – сказал он, топнув ногой. – Очень даже большая! Если тебе наплевать на свое доброе имя, неужели ты думаешь, что мне наплевать на мое?

Миссис Квест широко открыла большие фиалковые глаза, излучавшие странный свет.

– Внезапно ты стал удивительно осторожным, Эдвард, – сказала она с нажимом.

– Что толку от того, что я осторожен, если ты безрассудна? Я говорю тебе, что это значит, Белль. Нам с тобой перемывают косточки по всему этому городу, и мне это не нравится, и что самое главное, заявляю раз и навсегда: я не намерен это терпеть. Если ты не будешь проявлять осторожность, я порву с тобой навсегда, вот и все.

– Где ты был этим утром? – спросила она все тем же зловеще спокойным голосом.

– Ездил по одному делу в замок Хонэм.

– О, а вчера ты был там ради удовольствия. Ты случайно не видел Иду в ходе своего дела?

– Да, – ответил он, глядя ей в лицо, – я ее видел, и что?

– У вас было назначено свидание, я полагаю?

– Нет, никакого свидания не было. Ты усвоила свой катехизис?

– Да, и теперь собираюсь проповедовать. Я вижу тебя насквозь, Эдвард. Я тебе надоела, и ты хочешь избавиться от меня. Скажу тебе прямо: ты выбрал для этого неправильный путь. Ни одна женщина, особенно в моем – весьма незавидном – положении, не станет смиренно смотреть, что ее отвергают ради другой. И я не намерена… я предупреждаю тебя… я предостерегаю тебя, прошу быть осторожным, потому что когда я думаю об этом, я за себя не ручаюсь. – И внезапно, без малейшего предупреждения (ибо лицо ее оставалось твердым и холодным, как камень), она разразилась потоком слез.

Надо сказать, что Эдвард Косси был слегка тронут этим зрелищем. Разумеется, он попытался ее утешить, но без особых результатов, потому что она все еще горько рыдала, когда внезапно раздался стук в дверь. Миссис Квест поспешила отвернуться к стене и сделала вид, что читает письмо. Эдвард Косси попытался придать себе безразличный вид.

– Вам телеграмма, сэр, – сказала горничная, бросив взгляд на свою хозяйку. – Услышав, что вас нет дома, мальчишка-телеграфист принес ее сюда, потому что, по его словам, он знал, что обязательно найдет вас здесь, и, пожалуйста, сэр, он надеется, что вы дадите ему шесть пенсов за его труды, так как он подумал, что это что-то важное.

Эдвард полез в карман и дал девушке шиллинг, сказав ей, что ответа не будет. Как только она ушла, он открыл телеграмму. Та была из Лондона, от его сестры, и говорилось в ней следующее:

«СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙ В ЛОНДОН. ОТЦА ПАРАЛИЗОВАЛО. ЖДЕМ ТЕБЯ СЕМИЧАСОВЫМ ПОЕЗДОМ».

– В чем дело? – спросила миссис Квест, заметив на его лице тревогу.

– Мой отец очень болен. Его разбил паралич, и я должен ближайшим поездом уехать в город.

– И надолго?

– Я не знаю. Как я могу сказать? До свидания, Белль. Мне очень жаль, что мы поссорились, а теперь я должен уехать, я ничего не могу с этим поделать.

– О, Эдвард! – воскликнула она, хватая его за руку и поднимая к нему заплаканное лицо. – Ты ведь не сердишься на меня? Давай не будем расставаться в гневе. Как я могу не быть ревнивой, когда я так тебя люблю? Скажи мне, что ты не питаешь ко мне ненависти, иначе я изведу себя муками все это время, пока тебя не будет.

– Нет, нет, конечно же, нет, но я прошу тебя больше не устраивать такие шокирующие сцены… до свидания.

– До свидания, – ответила она, протягивая ему дрожащую руку. – До свидания, мой дорогой. Если бы ты только знал, что я чувствую здесь, – она указала на грудь, – ты бы меня понял. – Белль еще не договорила этих слов, как он ушел. Она стояла возле двери, слушая его удаляющиеся шаги, пока они совсем не стихли, а затем бросилась в кресло и уткнулась лицом в ладони. – Я потеряю его, – сказала она себе с горечью. – Я это знаю. Какой у меня шанс против нее? Он уже больше думает об Иде, чем обо мне, и, в конце концов, он бросит меня и женится на ней. О, я скорее увижу его мертвым… и себя тоже.

Через полчаса пришел мистер Квест.

– Где Косси? – спросил он.

– С отцом мистера Косси случился удар, и он отправился в Лондон, чтобы ухаживать за ним.

– Понятно, – сказал мистер Квест. – И если старый джентльмен умрет, твой друг станет одним из самых богатых людей в Англии.

– Что ж, тем лучше для него. Я уверена, что деньги – это великое благословение. Они защищают человека от многих напастей.

– Да, – с жаром сказал мистер Квест, – тем лучше для него и всех, кто с ним связан. Почему ты плакала? Потому что Косси уехал… или потому что вы с ним поссорились?

– Откуда ты знаешь, что я плакала? Если я и плакала, то это мое дело. В любом случае, мои слезы принадлежат мне.

– Разумеется, они… я не хочу мешать тебе плакать… плачь, когда захочешь. Косси крупно повезет, если его старый папаша умрет прямо сейчас, потому что ему позарез нужны деньги.

– Зачем ему деньги?

– Потому что он взял на себя обязательство выкупить закладные на земли замка.

– Зачем он это сделал? Как вложение средств?

– Нет, это дрянное вложение. Полагаю, он сделал это, потому что влюблен в мисс де ла Молль и, естественно, стремится расположить ее к себе. Разве ты этого не понимаешь? Я думал, именно из-за этого ты и плакала, разве не так?

– Неправда, – ответила она дрожащими губами.

Мистер Квест тихо рассмеялся.

– Мне кажется, ты утратила наблюдательность, которая раньше была тебе свойственна. Впрочем, тебя это не касается. Во многих отношениях это будет очень удачный брак, и я уверен, что они составят красивую пару.

Белль промолчала и отвернулась, чтобы он не видел ее искаженного мукой лица. Несколько мгновений ее муж стоял, глядя на нее, и на его утонченных чертах играла нежная улыбка. Затем, сообщив, что ему нужно в контору, но он вернется к чаю, мистер Квест вышел, злорадно думая о том, что дал своей жене пищу для размышлений, которая ей вряд понравится.

Что касается Белль Квест, то она дождалась, когда дверь за ним закрылась, после чего повернулась к ней лицом и заговорила вслух, как будто обращаясь к своему только что вышедшему вон мужу.

– Ненавижу тебя! – сказала она со всей страстью. – Я ненавижу тебя. Ты разрушил мою жизнь, а теперь ты мучаешь меня, как будто я потерянная душа. О, как бы я хотела умереть! Как бы я хотела умереть!

Когда мистер Квест вернулся в контору, его там ждали два письма, одно из которых прибыло дневной почтой. Первое было написано почерком сквайра и скреплено его большой печатью, зато увидев надпись на втором, он едва не потерял сознание. Взяв это второе, он с видимым усилием открыл его.

Письмо было от Тигрицы, она же Эдит, и его грубое содержание мы не станем здесь пересказывать. В двух словах оно сводилось к следующему. От нее требуют срочно вернуть долг. Ей нужно больше денег и она их получит. Если пятьсот фунтов не поступят, причем, в скором времени, – а именно, в течение недели, – она в самых недвусмысленных выражениях грозилась приехать в Бойсингем и прилюдно опозорить его.

– Боже милостивый! – воскликнул он. – Эта женщина меня погубит! Вот же дьяволица! И ведь она сдержит свое слово, если я не дам ей денег. Я должен немедленно поехать в Лондон. Интересно, как ей взбрела в голову эта мысль? Не дай бог, она нагрянет в Бойсингем, это даже страшно представить! – И он зарылся лицом в ладони и горестно застонал.

– Какая несправедливость! – думал он. – Я столько лет тружусь в поте лица, стараясь стать уважаемым членом общества, но эта ошибка юности вечно преследует меня по пятам и тянет вниз, и, клянусь небом, когда-нибудь она погубит меня. – Вздохнув, он поднял голову и, взяв лист бумаги, написал: – «Я получил твое письмо и приеду к тебе завтра или через день». – Эту записку он положил в конверт, который адресовал на имя миссис д’Обинь, Руперт-стрит, Пимлико, и положил в карман.

Затем, вздохнув, он взял письмо сквайра и пробежал его глазами. Письмо было довольно пространным, но суть его сводилась к тому, что сквайр согласен с предложенными мистером Эдвардом Косси условиями и просит его подготовить необходимые документы для представления своим адвокатам. Мистер Квест довольно рассеянно прочитал письмо и с горькой усмешкой бросил на стол.

– Какое странное место этот мир, – сказал он себе. – В нем все имеет свою смехотворную сторону. Вот Косси готов ссудить деньги, чтобы овладеть Идой де ла Молль, на которой он хочет жениться, если сможет, и которая, вероятно, разыгрывает свои собственные карты. Вот Белль, безумно влюбленная в Косси, который разобьет ей сердце. Вот я люблю Белль, которая ненавидит меня, и я подыгрываю каждому, чтобы выиграть самому и стать уважаемым членом общества, которое я превосхожу. Вот сквайр, барахтающийся, как морж в пруду, воображает, будто все ведется исключительно ради его блага, и что весь мир вращается вокруг замка Хонэм. И там, в конце цепочки – эта гарпия, Эдит Джонс, она же д’Обинь, по прозвищу Тигрица, грызет мои внутренности и держит мое благополучие в своих руках.

Ба! Это странный мир, полный комбинаций, но хуже всего то, что как бы мы не силились найти им решение, это не зависит от нас, нет, не от нас.

Глава XV

Счастливые дни

Это довольно жестокий и суетный мир, но благодаря той милосердной судьбе, которая время от времени заступается за нас, у большинства из нас случаются времена и периоды существования, которые, даже если они не вполне соответствуют всем условиям идеального счастья, все же довольно близки его определению, чтобы через несколько дней наше воображение сделало свое дело. Я говорю «большинству из нас», но при этом имею в виду главным образом те классы, которые принято называть «высшими», и под которыми понимают тех, у кого достаточно хлеба, чтобы положить себе в рот, и одежды, чтобы согреться; а также тех, кто не являются жертвами беспощадных и отвратительных недугов, кто не испытывают ежедневной агонии при виде своего голодающего потомства. Кто не обречен биться о решетку сумасшедшего дома или видеть, как их сердечные возлюбленные и их самая заветная надежда увядают, с каждым днем неумолимо приближаясь к той холодной бездне, откуда не бывает никаких вестей.

Для таких несчастных и для их многомиллионных собратьев на земном шаре – жертв войн, голода, работорговли, угнетения, ростовщичества, перенаселения и проклятия борьбы за место под солнцем, лучи света наверняка крайне редки и случаются лишь затем, чтобы спасти их от полной безысходности. И даже для избранных счастливчиков, живущих в тепле и сытости, которые в значительной степени обязаны своим возвышенным положением удаче, либо природной силе и уму, этот свет счастья, как и блеск звезд, то вспыхивает, то гаснет, и постоянно теряется в облаках.

Только законченный эгоист или невежда может быть счастлив счастьем дикарей или детей, сколь процветающими бы ни были его дела, ибо для остальных, для тех, кто мыслит, для тех, у кого есть сердце, чтобы чувствовать, и воображение, чтобы осознавать, и искупительное человеческое сострадание, одного только веса страданий этого мира, давящих на них, подобно атмосфере, одних только отголосков стонов умирающих и криков несчастных детей достаточно, и даже более чем достаточно, чтобы притупить и даже разрушить обещание радости. Но даже у этих тонко чувствующих, ранимых натур случаются редкие периоды почти полного счастья – короткое лето в бурном климате наших лет, окаймленные зеленью колодцы с водой в нашей пустыне, чистое северное сияние, пронзающее наш мрак.

И да не покажется странным, но эти полосы счастливых дней, когда старые вопросы перестают его терзать и человек может довериться Провидению и без единой поясняющей мысли благословить день, когда он появился на свет, очень часто связаны со страстью, известной как любовь, этот таинственный символ нашей двойной природы, это странное древо жизни, которое корнями берет силу из куч человеческого праха, но вырастает высоко над нами и распускается цветами пред ликом небес.

Почему это так и что это значит, возможно, нам никогда не суждено узнать. Но это само по себе наводит на мысль, что, поскольку величайший ужас нашего бытия заключается в полном одиночестве, невыразимой сути и неизменной самодостаточности каждого живого существа, то наибольшие надежды и сильнейшее естественное стремление наших сердец направлены в сторону страсти, чье пламя способно пусть на короткое время растопить барьеры нашей индивидуальности и дать душе что-то от той силы, ради которой она жаждет потерять чувство одиночества в общении с себе подобными. Ибо одиноки мы от младенчества и до смерти… мы, кто с годами, по большей части, не становимся ближе друг к другу, а скорее наоборот, расходимся все дальше и дальше. Куда исчезают теплые чувства между родителем и ребенком, и где близкая прежняя любовь брата к брату?

Невидимые судьбы постоянно заворачивают нас в саван нашего одиночества, и никому не дано знать наше сердце, кроме его Творца. Мы рассыпаны по миру, как звезды по небу, и хотя, следуя заданным нам орбитам, мы постоянно минуем друг друга, озаряя светом, все же мы – все те же одинокие огни, послушно вращающиеся согласно законам, не подвластным нашему пониманию, в пространствах, которые невозможно измерить. Только, как сказал поэт словами истины и красоты:

«Лишь редко, о, как редко! —

Когда рука любимой лежит в ладони нашей,

Когда, измученные слепящим светом бесконечных бдений,

Наши глаза в чужих глазах читают ясно.

Когда оглохшее от мира наше ухо

Ласкает любимый голос,

Внезапно нашу грудь стрела пронзает,

И сердце мертвое вновь начинает биться, —

И говорим мы, не кривя душой,

и знаем мы, что есть желанье наше.

……………………………………

«И кажется ему, что знает горы он,

Где жизнь его взяла свое начало

И океан, куда она впадет»[8].

Примерно такие же солнечные дни, полные радости, когда можно отрешиться от всех забот и трагического состояния наших дней теперь открылись Гарольду Кваричу и Иде де ла Молль. Каждый день, или почти каждый день они встречались и отправлялись в свои живописные экспедиции, где жарко спорили по поводу обоснованности принципов – или отсутствия таковой – у искусства импрессионистов. Не то чтобы из этого вышли какие-то особенно примечательные картины, хотя вечером полковник доставал свои холсты и с гордостью и удовлетворением рассматривал их жесткие пропорции. Его слабость заключалась в том, что он думал, что умеет рисовать, и он упрямо цеплялся за это свое мнение. Как и многие люди, он умел чрезвычайно хорошо делать множество вещей, но одну вещь – из рук вон плохо, и все же именно она составляла предмет его гордости, нежели все хорошие.

Но, как ни странно, хотя он якобы твердо верил в превосходство собственного стиля живописи и довольно презрительно отзывался о стиле Иды, больше всего он ценил ее последнюю небольшую работу. Именно ее он чаще всего ставил на свой мольберт, чтобы полюбоваться в часы одиночества. Это было одно из тех самых импрессионистских творений, картинка, на которой пейзаж как будто исчезал вдали и которая была полна мягких серых оттенков, столь ненавистных его душе. Там было дерево с пятном коричневого цвета, в целом с его точки зрения на искусство – совершенная «анафема». (Хотя на самом деле довольно умная вещь). На этой маленькой картине маслом можно было разглядеть силуэт его самого, сидящего за мольбертом в нежно-сером свете осеннего вечера. Ида написала эту картину и подарила ему, и именно поэтому он так восхищался ею. Ибо, говоря по правде, наш друг-полковник стремительно исчезал из поля зрения своего прежнего «я», погружаясь в глубины любви, которая овладела его душой.

Это был очень простой и чистый человек. Как ни странно, с того первого злосчастного увлечения его юности, о котором он предпочитал хранить молчание, ни одна живая женщина ничего для него не значила. Поэтому, вместо того, чтобы и дальше опошлять и ожесточать себя общением с теми представительницами женского пола, с какими невольно соприкасается мужчина, путешествующий по всему земному шару, причем, как правило, не с пользой для своей натуры, его вера нашла время, чтобы стать еще сильнее. Он снова смотрел на женщину глазами молодого человека, еще не изведавшего горький опыт мира, как на существо, которое следует почитать и почти боготворить, смотрел как на нечто более умное, более чистое, нежели он сам, существо, которое он вряд ли когда-нибудь назовет своим, а если и назовет, то будет носить словно бриллиант, ценимый одновременно и за значимость, и за красоту.

Это весьма опасное состояние ума для мужчины сорока трех – сорока четырех лет, ибо это мягкое состояние, а в этом мире самым мягким людям, как правило, приходится хуже всего. В сорок четыре года мужчина должен быть достаточно тверд, чтобы брать верх над другими людьми, как, впрочем, в целом обычно и происходит.

Когда Гарольд Кварич, после долгого перерыва, вновь увидел лицо Иды, он ощутил в себе любопытную перемену. Все смутные мысли и более или менее поэтические устремления, которыми за пять долгих лет обросли его воспоминания о ней, внезапно обрели форму, и в глубине души он понял, что любит ее. Затем, по прошествии нескольких дней, узнав ее лучше, он проникся к ней еще большей любовью, пока, наконец, все его сердце не устремилось к этому вновь обретенному сокровищу. Она стала для него дороже жизни, дороже всего на свете. Спокойными и счастливыми были дни, которые они проводили за мольбертом и в разговорах, бродя по окрестностям замка Хонэм. Постепенно легкая, но ощутимая суровость Иды исчезла, и она стала той, кем была, – одной из самых милых и естественных женщин в Англии, и, вместе с тем, женщиной, обладавшей умом и характером.

Вскоре Гарольд обнаружил, что ее жизнь была далеко не легкой. Постоянные треволнения по поводу денег и дел ее отца изнурили ее и ожесточили до такой степени, что, по ее словам, ей начало казаться, что у нее не осталось сердца. Затем он услышал о переживаниях Иды по поводу ее ныне покойного, единственного брата Джеймса, о том, как сильно она его любила и как сильно страдала из-за его экстравагантных привычек и постоянных требований денег, которые нужно было так или иначе удовлетворить. Его смерть стала для нее сокрушительным ударом, ибо помимо всего прочего означала исчезновение мужской линии де ла Моллей, и, по ее словам, какое-то время ей казалось, что ее отец никогда больше не поднимет голову. Но его жизнелюбие и стойкость оказались сильнее потрясения, а через некоторое время начали поступать требования возврата долгов, и хотя ее отец не был юридически обязан это делать, он настоял на том, чтобы вернуть всё до последнего фартинга – ради чести семьи и из уважения к памяти сына. Разумеется, это еще больше усугубило их денежные проблемы, которые по мере углубления депрессии сельского хозяйства лишь обострялись, и, наконец, привели к нынешнему их положению.

Все это она рассказывала ему понемногу, скрывая от него лишь последний эпизод драмы и ту роль, которую сыграл в ней Эдвард Косси. История была печальной, и наш герой с грустью думал о том, что этот древний дом де ла Моллей может исчезнуть в черной пучине разорения.

Она также рассказала ему кое-что о своей собственной жизни, о том, как одиноко ей с тех пор, как ее брат ушел в армию, ведь в Хонэме у нее не было настоящих друзей, и даже знакомых со схожими вкусами, которые, хотя она и не подчерчивала это, безусловно, лежали в области искусства и интеллектуальных занятий.

– Наверно я зря не попыталась что-то сделать в этом мире, – сказала она. – Скорее всего, я потерпела бы неудачу, поскольку знаю, что очень немногие женщины добиваются подлинного успеха. И все же мне следовало попытаться, потому что я не боюсь работы, но в течение моей жизни все ополчалось против этого. Единственное, что мне доступно, это пытаться свести концы с концами, живя на доход, который уменьшается с каждым годом, и, насколько возможно, уберечь моего бедного отца от волнений.

– Не подумайте, что я жалуюсь, – поспешила добавить она, – или что я хочу броситься в погоню за удовольствиями, потому что это не так – мне это просто не интересно. Кроме того, я знаю, что есть много вещей, за которые я должна быть благодарна судьбе. Мало у кого из женщин есть такой добрый отец, как мой, даже если мы с ним иногда ссоримся. Невозможно, чтобы в этом мире было все так, как мы хотим, и, осмелюсь сказать, что я и сама не без недостатков. И все же порой мне кажется довольно несправедливым, что я вынуждена влачить такое жалкое существование, как раз тогда, когда я чувствую, что могу работать в жизни более широкой и интересной.

Гарольд посмотрел на ее лицо и, увидев в ее темных глазах слезы, мысленно поклялся, что если он каким-либо образом сможет улучшить ее положение, то отдаст все для того, чтобы это сделать. Но вслух он сказал следующее:

– Не падайте духом, мисс де ла Молль. Все меняется самым удивительным образом, и очень часто перемены к лучшему происходят тогда, когда нам кажется, что хуже и быть не может. Знаете, – продолжал он немного нервно, – я человек старомодный и верю в Провидение и тому подобные вещи, в то, что в конечном итоге все хорошо кончается, если, конечно, люди этого заслуживают.

Ида с сомнением покачала головой и вздохнула.

– Возможно, – сказала она, – но боюсь, мы этого не заслуживаем. Во всяком случае, наше счастье еще впереди, – сказала она, и на этом разговор прекратился.

Тем не менее, крепкая вера ее друга в действенность Провидения и в целом его мужское упрямство значительно подняли ей настроение. Даже самые сильные женщины, если в них сохранился некий элемент, который можно назвать женственностью, не прочь опереться на плечо представителя другого пола, и Ида не была исключением из правила. Кроме того, если общество Иды обладало очарованием в глазах полковника Кварича, то и его общество также, хотя и не столь сильно, очаровывало ее. Можно вспомнить, что в тот вечер, когда они впервые встретились, она говорила о нем как о человеке, за которого хотела бы выйти замуж. Мысль эта была мимолетной, и можно смело утверждать, что с тех пор у нее не возникало серьезных брачных намерений в отношении полковника Кварича. Единственный человек, за которого она могла выйти замуж, был Эдвард Косси, и одной лишь мысли об этом было достаточно, чтобы сделать саму идею супружества отвратительной в ее глазах.

Тем не менее, день ото дня она находила общество Гарольда Кварича все более приятным. По своей природе, а также в известной степени благодаря воспитанию, женщина культурная, она была рада обнаружить в нем родственный дух. Ибо за суровой, солдатской внешностью Гарольда Кварича скрывалась золотоносная жила внушительного душевного богатства. Мало кто из тех, кто общался с ним, поверил бы в то, что человек этот был в душе поэт, а также зрелый и вдумчивый ученый, к тому же, не лишенный своеобразного суховатого юмора.

Впрочем, ничего удивительного, ведь он много путешествовал и, собирая всевозможные любопытные факты, повидал много людей и узнал много обычаев. Но, возможно, не эти его достижения, но его кристальная честность и простодушие, его любовь ко всему истинному и благородному и его презрение ко всему низменному и подлому, что помимо его воли проскальзывали в его разговоре, привлекали ее больше всего. Ида была уже далеко не юной девушкой, чтобы быть очарованной красивым лицом или ослепленной поверхностным остроумием. Вдумчивая и зрелая женщина, она умела подметить вещи, которые не сразу бросались в глаза, и обладала редким талантом к суждению, с помощью которого взвешивала плоды своего восприятия. Короче говоря, в немолодом полковнике Квариче она разглядела истинного джентльмена и прониклась к нему уважением.

И так день катился за днем в эту прекрасную солнечную осень. Эдвард Косси был в Лондоне, Квест – занят своими делами и потому не докучал, и вместе бродя под приятной сенью дружеских отношений, они медленно, но верно приближались к залитой солнцем равнине любви. Ибо так обычно не бывает, чаще – скорее, наоборот, это настолько редкая вещь, что почти невозможно, чтобы мужчина и женщина, между которыми нет естественных препятствий, могли бы долго оставаться на этих тенистых тропах. Во всей природе существует импульс, который постоянно движется к завершению, и от завершения – к его плодам. Интерес ведет к симпатии, симпатия указывает путь к любви, и, наконец, любовь требует своего. Таков порядок вещей, и по его проторенной тропе эти двое шагали быстрым шагом.

Хитрюга Джордж увидел это и понимающе подмигнул. Сквайр тоже кое-что заметил, ибо знал, как устроен этот мир, и после долгих размышлений и многочисленных одиноких прогулок решил, что пусть все идет своим чередом. Полковник Кварич ему нравился, и он подумал, что было бы неплохо, если бы Ида вышла за него замуж, хотя мысль о том, что в этом случае ему придется расстаться с ней, болью отзывалась в его сердце. Хорошо для него самого или плохо, выйди она замуж за полковника, это он еще окончательно для себя не решил. Иногда он склонялся к тому, что да, хорошо, иногда думал обратное. А иногда ему не давали покоя смутные намеки Эдварда Косси относительно ссуды. Но поскольку он пока оставался в полном неведении, то не стал торопить события и с несвойственной столь упрямому и порывистому человеку – каковым он, безусловно, был – мудростью, воздержался от любых решений и не стал вмешиваться в естественный ход вещей, пустив все на какое-то время на самотек.

Глава XVI

Дом с красными колоннами

Через два дня после получения второго письма от Тигрицы мистер Квест объявил жене, что отправляется в Лондон по делам, связанным с банком, и пару вечеров его не будет дома.

Она рассмеялась ему в лицо.

– Боже мой, Уильям, – сказала она, – ты просто непревзойденный актер. Вот уж не ожидала, что ты продолжишь со мной этот фарс. Что ж, я надеюсь, что в этот раз Эдит не обойдется тебе слишком дорого, ибо мы сейчас не настолько богаты, и денег на ее содержание у нас просто нет.

Мистер Квест заметно поморщился от этой язвительной фразы, которую его жена произносила с игравшей на ее лице улыбкой младенческой невинности, но ничего не ответил. Она слишком многое знала. Однако в глубине души он задался вопросом, какую судьбу она уготовила бы ему, знай она всю правду, и при этой мысли вздрогнул. Он почти не сомневался, что обладательница этого детского личика будет беспощадна в своей мести, и что эти мягкие белые руки, не дрогнув, сдавят горло ненавистного ей человека и уничтожат его. В эти мгновения, он, как никогда ранее, со всей ясностью осознал, что между ним и этой женщиной вражда и борьба будут до самой смерти; и как ни странно, при этом он все еще любил ее!

Мистер Квест прибыл в Лондон около трех часов, и первым делом заехал в фирму «Косси и сын», где ему сообщили, что старый мистер Косси чувствует себя намного лучше, и, узнав, что мистер Квест приезжает в Лондон, велел передать, что он настоятельно хочет его видеть, особенно по поводу поместья Хонэм. Соответственно, мистер Квест отправился в особняк старого джентльмена на Гроунер-стрит, где спросил мистера Эдварда Косси. Лакей ответил ему, что мистер Эдвард сейчас наверху, и, проводив Квеста в кабинет, пошел доложить о его прибытии.

Мистер Квест обвел взглядом роскошно обставленную комнату, которую, как он видел, занимал сам Эдвард, ибо на столе лежало несколько писем, написанных его почерком, а через спинку стула был переброшен вельветовый халат, в котором мистер Квест признал халат Эдварда. Скользнув глазами по халату, мистер Квест вскоре задержал взгляд на уголке надорванного конверта, торчащего из кармана. Надо сказать, что голубоватый оттенок конверта показался ему знакомым – такими конвертами пользовалась его жена. Прислушавшись на мгновение, не идет ли кто-нибудь, он шагнул к халату и вытащил письмо. Это действительно был почерк его жены, поэтому он позволил себе быстро переместить конверт в свой собственный карман. Через минуту вошел Эдвард Косси, и мужчины пожали друг другу руки.

– Как дела, Квест? – спросил Эдвард. – Думаю, на этот раз старик выкарабкается. Он прикован к постели, но остр, как бритва, и ему докладывают из банка обо всех важных вопросах. Надеюсь, что он протянет еще год, и ни на минуту не выпустит меня из поля зрения. Он целый день напролет проповедует о деньгах, говорит, что, пока не поздно, хочет донести до меня плоды своего опыта. Он хочет вас видеть, так что вам лучше подняться к нему наверх.

И они поднялись в большую роскошную спальню на втором этаже, где на лакированной кушетке лежал разбитый параличом банкир, глава фирмы «Косси и сын».

Когда мистер Квест и Эдвард Косси вошли, сидевшая рядом с больным женщина, старшая дочь старого мистера Косси, отложила газету, из которой она вслух читала ему финансовую статью, и, встав, сообщила отцу, что пришел мистер Квест.

– Мистер Квест? – уточнил старик тонким писклявым голосом. – Ах, да, я очень хочу увидеть мистера Квеста. Оставь нас, Анна, вернешься ко мне позже, как говорится, делу время, потехе час… хотя куда как поучителен этот внезапный обвал акций американских железных дорог. Но я это предвидел и вовремя избавился от них. – Косси-старший с удовлетворением фыркнул и, не будь он парализован, точно потер бы руки.

Мистер Квест шагнул вперед, туда, где лежал глава банкирского дома. Это был изможденный старик, седой, с жутко бледным лицом, которое по контрасту с его черной бархатной шапочкой казалось лицом мертвеца. Насколько мог понять мистер Квест, старик был почти полностью парализован, за исключением головы, шеи и левой руки, которыми он все еще мог немного двигать. Однако его черные глаза были полны жизни и ума и, не переставая, скользили по комнате.

– Как поживаете, мистер Квест? – спросил он. – Извините, что я не могу пожать вам руку. Как видите, я парализован, хотя мой разум достаточно ясен, я бы даже сказал, яснее, чем когда-либо. И у меня пока нет желания умирать… это вряд ли, потому что я еще поживу. Я могу протянуть еще пару лет – доктор говорит, что я непременно проживу, по крайней мере, один. А даже за один год, если держать глаза открытыми, можно заработать много денег. Однажды я за год заработал для нашего банка сто двадцать тысяч и могу сделать это снова, прежде чем умру. Я могу заработать еще много денег, очень много денег! – и его голос сорвался на пронзительный писк, который неприятно резал слух.

– Я очень на это надеюсь, сэр, – вежливо сказал мистер Квест.

– Спасибо, сочту это великой удачей. Итак, мистер Квест, дела в вашей части мира не так уж плохи, совсем не плохи, учитывая, в какое время мы живем. Я подумал, что нам должны были продать поместье этого старого де ла Молля, но я слышал, что он собирается расплатиться с нами. Не могу даже представить, кто этот болван, который согласился ссудить ему деньги. Ваш клиент, а? Считайте, что, он их потерял, и поделом ему – это будет хороший урок! Но мне его не жаль, ведь для такого банка, как наш, было бы некрасиво пустить по миру старого клиента. Не то, чтобы его счет что-то для нас значит, вообще ничего, – больше мороки, чем прибыли – иначе мы бы так не поступили. Он – сущий банкрот, и суд по делам о несостоятельности – это самое для него место. Этот мир и все его плоды принадлежат богатым. А для таких, как этот де ла Молль, существует суд по делам о несостоятельности. Кто он такой? Пустой болтун с длинным напыщенным именем! Пусть он обратится туда и освободит место для людей, которые заработали деньги – хи-хи-хи! – И вновь его голос сорвался на пронзительный писк.

Здесь мистер Квест, который был сыт этим по горло, увел разговор в сторону, начав комментировать различные сделки, которые он проводил от имени банкирского дома. Старик слушал его с величайшим интересом, не сводя пронзительных черных глаз с лица собеседника, пока, наконец, мистер Квест не упомянул, что среди прочих в местном отделении банка открыл счет некий полковник Кварич.

– Кварич? – навострил уши старик. – Мне знакомо это имя. Он когда-нибудь служил в 105-м пехотном полку?

– Да, – ответил мистер Квест, который знал все обо всех, – во время индийского мятежа он служил в этом полку энсином. Там он, будучи совсем молодым, был тяжело ранен и получил крест Виктории. Я это тут на днях выяснил.

– Это он, он самый! – сказал старый мистер Косси, взволнованно дергая головой. – Он подлец. Говорю вам, он законченный подлец. Он бросил сестру моей жены. Она была на двадцать лет моложе моей жены… бросил ее за неделю до свадьбы, и даже ничего не объяснил. Бедняжка потеряла рассудок, и теперь ее держат в сумасшедшем доме. С какой радостью я бы ему отомстил! Я разорил бы его, и пусть бы он закончил свои дни в приюте для нищих!

Мистер Квест и Эдвард переглянулись, и старик в изнеможении откинул голову на подушки.

– А пока до свидания, мистер Квест, внизу вас накормят обедом, – сказал он. – Я устал и хочу дослушать до конца эту финансовую статью. Вы отлично потрудились на наш банк, и мы вас за это вознаградим, ибо мы всегда платим по результатам. Это лучший способ заставить человека хорошо делать порученную ему работу и заработать много денег. А ты, Эдвард, если когда-нибудь у тебя появится такая возможность, не забудь заплатить этому негодяю Кваричу фунт за фунт, а потом еще дважды по столько же в счет сложного процента… хи-хи-хи!

– Смотрю, старый джентльмен сохранил ясную голову, – сказал мистер Квест Эдварду Косси, как только они оказались за дверью.

– Сохранил ясную голову? – ответил Эдвард. – Пожалуй. Он настоящая акула бизнеса, вот кто он такой. Я ничуть не сомневаюсь, что, узнай он, что это я ссудил тридцать тысяч старому де ла Моллю, он бы, не раздумывая, лишил меня наследства, оставив мне в лучшем случае шиллинг. – Услышав это, мистер Квест навострил уши. – И еще он жуткий скряга, – продолжал Косси, – такой, что из него почти ничего не вытащить. И хотя я сам далеко не идеален, но, честное слово, отвратительно видеть, как старик, который уже одной ногой в могиле, цепляется за свои денежные мешки, как будто надеется воспарить на них на небеса.

– Да, – отозвался мистер Квест, – возможно, в это верится с трудом, но, видите ли, деньги – это его небеса.

– Кстати, – сказал Эдвард, когда они вошли в кабинет, – вы не находите странной эту историю с Кваричем? Лично мне он никогда не нравился, особенно его напыщенный, благочестивый вид.

– Весьма странно, мистер Косси, – согласился Квест, – я почти уверен, что это какая-то ошибка. Я не верю, что полковник Кварич способен на подобные вещи без веской причины. Однако теперь не узнать правды, ведь это было давным-давно.

– Давным-давно или нет, но я доведу до его сведения мое мнение о нем, как только вернусь в Бойсингем, – со злостью сказал Эдвард. – Ба, да ведь уже двадцать минут седьмого, а в этом доме мы ужинаем ровно в половину. Не желаете ли помыть руки?

Мистер Квест плотно поужинал, и вопреки обыкновению выпил за столом почти полную бутылку старого портвейна. В этот вечер ему предстояло неприятное дело, и он чувствовал, что его нервы требуют укрепления. Около десяти часов он откланялся, и, сев в кэб, велел извозчику отвезти его на Руперт-стрит в Пимлико, куда он и прибыл в должное время. Отпустив кэб, он медленно зашагал по улице, пока не дошел до небольшого дома с красными колоннами на крыльце. Здесь он позвонил в дверь. Открыла ему женщина средних лет с хитрым лицом и фальшивой улыбкой. Мистер Квест хорошо ее знал. Номинально служанка Тигрицы, а в действительности – ее шакал.

– Миссис д’Обинь дома, Эллен? – спросил он.

– Нет, сэр, – ответила она с фальшивой улыбкой, – но она скоро вернется из мюзик-холла. Она не задействована во втором отделении. Но, прошу вас, входите, не надо стоять на пороге. Я уверена, что миссис д’Обинь будет очень рада вас видеть, потому что в последнее время она, бедняжка, ужасно нуждалась в деньгах. Вы даже не представляете, как мне попортили кровь эти заимодавцы. Сущие акулы!

К этому моменту они уже поднялись наверх, в гостиную, и Эллен включила газ. Комната была дорого, но безвкусно обставлена, с обилием позолоты и зеркал. Однако, в ней, судя по всему, не убирали с тех пор, как Тигрица ушла отсюда. На столе валялись игральные карты, а среди множества пустых бутылок с содовой, стаканов с недопитым бренди и прочего мусора, вроде окурков сигар и сигарет, лежала горстка медных и серебряных монет. На диван в живописном беспорядке брошены великолепный чайный халат из розового атласа, пара вышитых золотой нитью шлепанцев, далеко не миниатюрных, и странная длинная лайковая перчатка с таким необычайным количеством пуговиц, что это напоминало сброшенную кожу змеи.

– Я вижу, Эллен, твоя хозяйка развлекала гостей, – холодно сказал Квест.

– Да, сэр, просто приходили несколько подруг, чтобы немного поднять настроение, – ответила горничная с отвратительной улыбкой. – Бедняжка, ей так скучно в ваше отсутствие, что неудивительно… а потом все эти денежные неурядицы. Она вынуждена каждый вечер выступать в мюзик-холле, лишь бы только свести концы с концами. Вы даже не представляете, как часто я видела ее в слезах…

– Ах, – сказал он, встревая в поток ее красноречия. – Я полагаю, ее подружки курят сигары. Ладно, уберите этот беспорядок и оставьте меня… Впрочем, нет, сначала дайте мне бренди с содовой. Я дождусь вашу госпожу.

Служанка тотчас умолкла и сделала, как ей было велено, ибо было в глазах мистера Квеста нечто такое, что ей не понравилось. Поэтому, поставив перед ним бренди с содовой, она удалилась, оставив гостя наедине с его мыслями.

По всей видимости, те были не слишком приятными. Рассеянно глядя на безвкусные безделушки, Квест обошел пропахшую пачулями или чем-то подобным комнату. К приторному цветочному аромату примешивался запах застарелого сигарного дыма. На каминной полке стояли несколько фотографий, и среди них, к его отвращению, он увидел свой портрет, сделанный много лет назад. С самым грязным проклятием, какое он только мог себе позволить, Квест схватил его и поджег, держа над газом, подождал, когда пламя начнет лизать ему пальцы, и швырнул его в камин. Затем посмотрел на себя в зеркало на каминной полке – комната была полна зеркал – и горько усмехнулся неуместности своего джентльменского, респектабельного и даже утонченного вида в этой вульгарной, безвкусной, порочной комнате.

Внезапно он вспомнил про письмо, написанное почерком его жены, которое он украл из кармана халата Эдварда Косси. Он вытащил его и, сбросив с дивана чайный халат и бесконечную перчатку, сел и начал читать. Как он и ожидал, это было любовное письмо, очень страстное любовное письмо, яркий язык которого в отдельных местах достигал едва ли не высот поэзии, а вульгарность и даже глупость бесконечных клятв в любви до гроба искупалась их абсолютной серьезностью и самоотречением. Будь оно написано при более счастливых обстоятельствах и не нарушай оно заповедей морали, это было бы прекрасное письмо, ибо накал страсти всегда имеет необузданную красоту.

Прочитав, Квест аккуратно его сложил и сунул в карман.

– Видит Бог, у этой женщины есть сердце, – сказал он себе, – в этом не приходится сомневаться. И все же я так и не смог тронуть его, и Бог свидетель, хотя я виноват перед ней, я любил ее, да, и люблю сейчас. Что ж, это отличная улика, если, конечно, я когда-нибудь осмелюсь ею воспользоваться. Мы с ней оба блефуем, и в итоге победит самый смелый игрок.

Он поднялся с дивана – атмосфера этого дома душила его – и, подойдя к окну, распахнул его и вышел на балкон. Стояла прекрасная лунная ночь, хотя и довольно прохладная, но для шумного Лондона улица была очень даже тихой.

Взяв стул, он сел на балконе и задумался. Его сердце было смягчено страданием, и его мысли упали во вспаханную борозду. Он вспомнил свою давно умершую мать, которую он очень любил, вспомнил, как обычно читал ей свои молитвы, как воскресными вечерами она пела ему гимны. В свое время ее смерть, казалось, вытеснила из его жизни всю радость и красоту, но теперь он поблагодарил небеса за то, что она мертва. А потом Квест подумал о проклятой женщине, которая стала его гибелью, о том, как она вошла в его жизнь, развратила и уничтожила его. Затем перед его мысленным взором предстала Белль, Белль, какой он впервые ее увидел, – семнадцатилетняя девушка, единственная дочь вечно пьяного старого деревенского лекаря, теперь уже давно умершего, и он вспомнил о том, как в то время ее красота приостановила порчу его сердца, потому что он полюбил ее.

Затем он нечестным способом женился на Белль, и та женщина вновь встала на его пути, и он узнал, что жена ненавидит его всей силой своего страстного сердца. Он начал опускаться все ниже и ниже, отказываясь от принципа за принципом, на смену которым пришло лишь ненасытное стремление к респектабельности и покою – долгая, изнуряющая борьба, которая неизменно заканчивалась новыми отступлениями от порядочности, пока, наконец, он не превратился в законченного мошенника, безжалостно преследуемого фурией, от которой не было спасения. И все же он знал: в иных обстоятельствах он мог бы стать хорошим и счастливым человеком и вести достойную жизнь. Но теперь не осталось никаких надежд на это. Тем, кем он стал, он должен быть до конца. Положив голову на каменные перила балкона, он разрыдался. Он рыдал, моля небеса об избавлении от бремени грехов, прекрасно зная, что ему не на что надеяться. Ибо шанс был упущен и судьба его предрешена.

Глава XVII

Тигрица в своем логове

Вскоре по улице прогремел колесами кэб и остановился у входной двери.

– Сейчас что-то будет, – сказал мистер Квест самому себе, метафорически встряхиваясь.

В следующую минуту из экипажа донесся голос, который он слишком хорошо знал, пронзительный и громкий:

– Эй, чего ты ждешь, болван, живо открывай дверь.

– Конечно, моя прекрасная леди, – ответил другой голос, – грубый, хрипловатый мужской голос. – Моя обожаемая Эдит, сей момент.

– Помоги мне выйти, – резко ответила обожаемая Эдит и в следующий момент под свет уличного фонаря шагнул крупный мужчина в вечернем наряде, ужасно вульгарный, похотливого вида, с красными щеками и отвисшей нижней губой. Он повернулся, чтобы помочь даме выйти из экипажа. Как только он протянул ей руку, из дверного проема вышла Эллен и, подойдя к двери кэба, прошептала что-то своей хозяйке.

– Ладно, Джонни, – сказала дама, выходя из экипажа, причем, так громко, что мистер Квест на балконе мог слышать каждое слово. – Давай-ка, дружок, двигай отсюда. Объявился мистер д'Обинь, и, сдается мне, по его мнению, трое – не самая хорошая компания, так что советую тебе сесть и ехать домой, сынок, это избавит меня от необходимости платить извозчику. Пошевеливайся.

– Д'Обинь, – прорычал вульгарный мужчина и выругался, – что мне до твоего д'Обиня? Гони денежки, д'Обинь, и все будет тип-топ! Тебе нет причин ревновать меня, я…

– Прекрати этот шум и уезжай. Он адвокат, и может хорошо на тебе отыграться, ты понял меня, дурья твоя башка?

– Я сам адвокат и мне тоже палец в рот не клади – arcades ambo[9], – сказал Джонни и хрипло рассмеялся. – И я скажу тебе, Эдит, что я по этому поводу думаю: некрасиво тащить кавалера через всю эту чертову пустыню, а затем отправить его восвояси, не дав ему сделать даже глотка. По крайней мере, одолжи нам хотя бы еще одну пятерку. Потому что, как я уже сказал, так не делают.

– Делают или нет, но тебе придется уйти, и никаких больше от меня пятерок сегодня вечером не будет. Давай, пошевеливайся, или я пойму причину. – И она указала на кэб так, что ее спутник похоже испугался, потому что без единого слова сел в экипаж.

В следующий миг кэб развернулся, и Джонни уехал, бормоча себе под нос ругательства.

Женщина, – а это была не кто иная, как миссис д'Обинь, она же Эдит Джонс, она же Тигрица – повернулась и в сопровождении верной Эллен вошла в дом. Вскоре мистер Квест услышал на лестнице шелест ее атласного платья. Он тотчас отступил в темноту балкона и стал ждать. Она открыла дверь, вошла, закрыла ее за собой, а затем, слегка ослепленная светом, на несколько секунд застыла на месте, ища глазами своего гостя. Это была худая, высокая женщина, которой можно было дать любой возраст от сорока до пятидесяти, с остатками прекрасной гибкой фигуры. Ее лицо с острыми чертами под толстым слоем пудры, было жестоким и красивым, и увенчано гривой неестественно желтых волос. Глаза у нее были холодные и голубые, а тонкие губы растянуты в полуулыбке, обнажая крупные, блестящие зубы. Одета она была в богатое, но безвкусное облегающее платье из желтого атласа с черной отделкой, на руках – длинные ярко-желтые перчатки. Двигалась она легко и бесшумно, пристальным взглядом оглядываясь по сторонам на манер кошки, а ее общий вид наводил на мысль о голоде и злобной жестокости. Такова была внешность Тигрицы, и, по правде говоря, она оправдывала ее прозвище.

– Куда он пропал, черт побери? – сказала она вслух. – Неужели он решил обдурить меня?

– Я здесь, Эдит, – тихо сказал мистер Квест, выходя с балкона в комнату.

– Так вот ты где? – сказала она. – Воровато прячешься в темноте, как это за тобой водится. Ну что ж, мой пропадавший невесть куда дружок, наконец-то ты пожаловал домой и принес с собой денежки. Ну же, поцелуй нас, – и она с распростертыми объятиями двинулась ему навстречу.

Мистер Квест заметно вздрогнул и протянул руку, не давая ей приблизиться к нему.

– Нет, спасибо, – сказал он. – Я не люблю, когда ты накрашена.

Насмешка остановила ее, и в ее холодных глазах промелькнул нехороший свет.

– Неудивительно, что мне приходится краситься, – сказала она. – Что поделать, если я так постарела от нищеты и тяжелой работы… не то, что смазливая миссис Кью. Вот кто мается бездельем весь день, а вся ее работа заключается в том, чтобы тратить мои деньги. Я скажу тебе все как есть, мой дорогой: будь осторожней, или я выкину эту милую кукушку из ее уютного гнездышка и выдерну из нее чужие перья, как та обезьяна сделала с попугаем.

– Думаю, тебе лучше прекратить этот разговор и давай перейдем к делу. Я не в настроении для такого рода вещей, Эдит. – И он повернулся, закрыл окно и опустил жалюзи.

– Ну ладно, уговорил. Только погоди немного, сначала я должна выпить бренди с содовой. Во рту все пересохло, словно в печке для обжига извести, что неудивительно, если тебе, чтобы не умереть с голоду приходится весь вечер распевать в мюзик-холле шуточные куплеты. Ну вот, так лучше. – И она поставила на стол пустой стакан и бросилась на диван. – А теперь можешь болтать, сколько тебе угодно. Скажи только, сколько «рыженьких» ты принес?

Мистер Квест сел за стол, а затем, словно пораженный внезапной мыслью, снова встал, подошел к двери, открыл ее и выглянул в коридор. Там никого не было, поэтому он снова закрыл дверь, запер ее на ключ, а затем, задернув висевшую над ней штору, сунул ключ в карман.

– Что ты задумал? – с тревогой спросила Эдит.

– Просто проверил, не подсматривает ли Эллен в замочную скважину, вот и все. Поймай я ее, это был бы не первый раз.

– Вновь твои отвратительные подлые уловки, – сказала она. – У тебя явно на уме какая-то игра. Готова спорить на что угодно, что это так.

Мистер Квест снова уселся и, не обращая внимания на ее последнее замечание, заговорил.

– Я принес тебе двести пятьдесят фунтов, – сказал он.

– Двести пятьдесят фунтов! – воскликнула она, вскакивая с диким смехом. – Нет, мой мальчик, ты этим не отделаешься, даже не надейся. Я в долгах как в шелках. Мне этой суммы едва хватит, чтобы рассчитаться по ним.

– Ты лучше сядь и молчи, – сказал он, – иначе не получишь и двухсот пятидесяти пенсов. В твоих же собственных интересах я рекомендую тебе сесть.

Было в его голосе и манере нечто такое, что испугало даже этого свирепого дикаря в юбке, и она села.

– Послушай, – продолжал он, – ты постоянно жалуешься на бедность, но я прихожу к тебе домой – не забывай, в твой дом, а не в съемную квартиру, – и что я вижу? Следы вечеринки с карточной игрой. Я вижу недавно открытые бутылки шампанского там, в углу. Я вижу атласный халат на диване, который стоит никак не менее двадцати, а то и тридцати фунтов. Я слышу, как какой-то твой вульгарный приятель на улице просит у тебя одолжить ему еще одну «пятерку». Ты жалуешься на нищету, хотя только в этом году получила от меня четыреста фунтов, и мне доподлинно известно, что в мюзик-холле ты зарабатываешь двенадцать фунтов в неделю, а не пять, как ты говоришь. И даже не пытайся лгать мне, ибо я навел справки.

– Снова шпионишь за мной, – усмехнулась Тигрица.

– Да, шпионю, как ты выразилась. А теперь по существу… я не намерен и дальше снабжать тебя деньгами по такой ставке. Я не могу этого делать, и не буду. Я дам тебе двести пятьдесят фунтов сейчас, и столько же каждый год, и ни гроша больше.

Она снова привстала.

– Да ты совсем спятил, – сказала она тоном, скорее похожим на звериный рык, чем на человеческий голос. – Неужели ты настолько глуп, что рассчитываешь откупиться от меня, давая двести пятьдесят фунтов в год, от меня, твоей законной жены? Да я в два счета посажу тебя на скамью подсудимых за двоеженство.

– Да, – ответил он, – я в этом уверен, и сейчас приведу причину. Но сначала – скажем так, в свое оправдание – я хочу, очень кратко, напомнить тебе нашу совместную историю. Двадцать пять лет назад, – или уже двадцать шесть? – я был восемнадцатилетним юнцом, а ты двадцатилетней женщиной, горничной в доме моей матери, и ты соблазнила меня. Затем мою мать вызвали, чтобы ухаживать за братом, который умер в школе в Портсмуте, а я заболел скарлатиной, и ты выходила меня. Но лучше бы ты отравила меня: я был так слаб, что ты крепко овладела моим разумом, и я привязался к тебе, потому что в те дни ты была красавицей.

А затем ты потребовала, чтобы я женился на тебе, и я отчасти из юношеской бравады, отчасти из-за любви, раздобыл лицензию на брак, ради чего сделал ложное заявление о том, что я совершеннолетний, и указал ложные названия приходов, в которых мы якобы проживали. На следующий день, в состоянии опьянения и не отдавая себе отчета в собственных действиях, я прошел через процедуру заключения брака, а через несколько дней вернулась моя мать. Заметив, что мы близки, она уволила тебя. Ты не сказала ей ни слова о нашем браке, который мы оба воспринимали как фарс, и я на долгие годы потерял тебя из виду.

Пятнадцать лет спустя, когда я почти забыл об этом приключении моей юности и познакомился с молодой женщиной, в которую влюбился, и чье состояние, хотя и небольшое, могло существенно помочь мне встать на ноги в моей профессии сельского адвоката, в которой у меня все складывалось хорошо. Я думал, что ты мертва или, даже если жива, того факта, что я сделал ложное заявление о возрасте и месте проживания, будет достаточно для признания брака недействительным. Именно так и было бы, укажи я ложные имена, но мои душевные порывы и корыстный интерес побудили меня пойти на риск, и я женился на этой женщине.

А потом ты выследила меня, и тогда я впервые сделал то, что должен был сделать раньше: я проконсультировался у лучших юристов относительно правомочности моего прежнего брака, который, к моему вящему ужасу, оказался действителен. Ты также это сделала и пришла к такому же выводу. С тех пор история стала предельно проста. Из наследства моей жены в десять тысяч фунтов я заплатил тебе не менее семи тысяч в качестве денег за твое обещание покинуть эту страну, уехать жить в Америку и больше никогда не возвращаться сюда. Наверно, я зря это сделал, но я боялся потерять свое положение и практику. Ты уехала и написала мне из Чикаго, что тоже вышла замуж, но через полтора года вернулась, растратив все деньги до последнего фартинга, и я узнал, что история твоего замужества была наглой ложью.

– Да, – заявила она со смехом, – и как замечательно я повеселилась благодаря этим семи тысячам!

– Ты вернулась и принялась вновь шантажировать меня, и мне ничего не оставалось, кроме как давать, давать, давать тебе деньги. За одиннадцать лет ты вытянула из меня более двадцати трех тысяч фунтов, и постоянно требуешь еще. Полагаю, ты согласишься, что это правдивое изложение дела. – Сказав это, он умолк.

– О, да, – сказала она, – я не намерена это оспаривать, но что из этого? Я твоя жена, а ты двоеженец. И если ты не будешь платить мне и дальше, я упеку тебя за решетку – и это все, старичок. Тебе от меня не избавиться, жадная ты скотина, – продолжила она, повышая голос и оскаливая крупные белые зубы. – Ты надеялся, что все будет шито-крыто, не так ли? Ты только что совершил небольшую ошибку в своей жизни, и я скажу тебе: ты еще о ней пожалеешь. Я покажу тебе, что значит оставлять законную жену голодной, пока ты сам живешь с другой женщиной в довольстве и роскоши. Тебе не выкрутиться, даже не надейся. Я могу погубить тебя, если захочу. Предположим, я пойду к магистрату и попрошу ордер? Что ты сделаешь, чтобы заставить меня замолчать?

Внезапно это фурия умолкла, как будто ее застрелили, а на ее свирепом лице возникла гримаса ужаса, что неудивительно. Мистер Квест, который до этого сидел и, прикрыв глаза рукой, слушал ее, вскочил, и лицо его напоминало дьявольский лик, пылая изнутри едва сдерживаемой яростью. На каминной полке лежал острый тибетский нож, подаренный Тигрице одним из ее путешествующих поклонников. Это было зловещего вида оружие, острое, как бритва. Схватив его, Квест зажал его в правой руке и теперь приближался к ней, пока она томно лежала на диване.

– Если ты издашь хотя бы звук, я тебя убью, – процедил он сквозь зубы.

В первые мгновения миссис д, Обинь парализовал ужас, ибо, как и большинство задир, мужчин или женщин, она была труслива, однако звук его голоса вывел ее из оцепенения. С ее губ сорвалась первая нота пронзительного визга, но уже в следующий миг Квест прыгнул на нее и, приставив острый нож ей к горлу, уколол ее.

– Молчи, – прошипел он, – или я тебя убью.

Она тотчас умолкла и застыла на месте, лишь лицо ее подрагивало, а глаза горели ужасом.

– А теперь послушай, – продолжил Квест все тем же хриплым голосом. – Ты, дьявол во плоти, ты только что спросила меня, каким образом я надеялся заткнуть тебе рот? Я скажу тебе, каким: я могу заткнуть тебе рот, по самую рукоятку вогнав нож тебе в горло. – И он вновь уколол ее острием ножа. – Это означало бы убийство, – продолжил он, – но мне наплевать. Ты и тебе подобные не сделали мою жизнь настолько приятной, чтобы мне за нее цепляться. А теперь послушай. Я дам тебе двести пятьдесят фунтов, которые я принес, и ты будешь получать двести пятьдесят в год. Но если ты когда-нибудь вновь попытаешься вымогать больше, или же посмеешь навредить мне, распространяя обо мне грязные слухи, или посредством судебного преследования, или же иным образом, клянусь Всевышним, я убью тебя. Возможно, потом мне придется убить себя… но мне все равно, если я убью тебя первой. Ты меня поняла? Тигрица, как ты себя называешь. Если я буду вынужден выследить тебя, как это делают, охотясь на тигров, я приду и убью тебя. Ты довела меня до этого, и, клянусь небесами, я это сделаю! А теперь скажи мне, что ты меня поняла, иначе я могу передумать и сделаю это прямо сейчас. – И он вновь уколол ее ножом.

Она скатилась с дивана на пол и осталась лежать там, корчась от ужаса. В тени стола ее длинное гибкое тело в желтом платье с черной отделкой было больше похоже на тело тигрицы, у которой она позаимствовала свое прозвище, чем на тело человека.

– Пощади меня, – прохрипела она, – пощади меня, я не хочу умирать. Клянусь, я никогда больше не стану приставать к тебе.

– Мне не нужно твоих клятв, женщина, – сурово ответил Квест, склонившись над ней с ножом. – Ты привыкла лгать еще с юности, и останешься лгуньей до самого конца. Тебе понятно, что я сказал?

– Да, да, я понимаю. И убери этот нож, я не могу его видеть! Меня тошнит.

– Хорошо, тогда вставай.

Она попыталась подняться, но колени ее подкосились, и она села на пол.

– А теперь, – сказал мистер Квест, возвращая нож на каминную доску, – вот твои деньги. – И он швырнул ей на колени сумку с банкнотами и золотыми монетами, в которую она тотчас жадно и почти автоматически вцепилась. – Двести пятьдесят фунтов будут выплачиваться первого января каждого года, и ни фартингом больше. Даже не надейся. Помни, что я сказал тебе: попробуй только навредить мне словом или делом – и ты мертва. Я запрещаю тебе даже писать мне. А теперь можешь катиться к дьяволу. – И, не сказав больше ни единого слова, он взял шляпу и зонтик, подошел к двери, отпер ее и вышел, оставив Тигрицу сидеть на полу, скорчившись.

– Если ты издашь хотя бы звук, я тебя убью

Так она просидела еще около получаса с мешком денег в руке. Затем дрожа всем телом и с перекошенным от ярости лицом, кое-как поднялась на ноги.

– Тьфу, – сказала она, – я слаба, как кошка. Я думала, он меня пришьет в этот раз, и он точно бы это сделал, это раз плюнуть. Он нашел мое слабое место. Я не хочу умирать. Что угодно, только не это. Лучше потерять деньги, чем сыграть в ящик. К тому же, если я настучу на него, его упекут в тюряжку. И тогда плакали мои денежки, я не смогу стрясти с него ни фартинга, а когда он выйдет… он рассчитается со мной. – И она, потеряв самообладание, потрясла в воздухе кулаком и разразилась потоком таких вульгарных ругательств, какие мы не станем здесь повторять.

Мистер Квест был человеком разумным. Наконец-то он понял, что существует лишь один способ усмирить дикого зверя – всегда держать его в страхе.

Глава XVIII

«Что сердцу многих мило»

Время шло. Мистер Квест вернулся в Бойсингем дней десять назад. В таком жизнерадостном настроении Белль (мы больше не можем называть ее его женой) не видела его уже давно. И верно, ему казалось, будто он сбросил с себя десяток лет. Он принял великое и ужасное решение и, действуя в соответствии с ним, добился успеха и теперь знал: его злой гений, Тигрица, настолько напугана, что еще долгое время он может не опасаться ее преследований. Но с Белль его отношения оставались такими же натянутыми, как и раньше.

Теперь, когда читатель посвящен в секрет мистера Квеста, это, возможно, поможет ему понять очевидную странность его поведения в отношении его жены и Эдварда Косси. Да, Белль не знала всей степени вины своего мужа. Она не знала, что он ей не муж, зато она хорошо знала другое: что почти все ее небольшое состояние перешло к другой женщине, а женщина эта – невоспитанное, пошлое создание, что явствовало из одного из писем Эдит, случайно попавших ей в руки. Поэтому, даже попытайся он разоблачить ее амурные дела или хотя бы контролировать ее действия, она имела в руках эффективное оружие защиты, которым она могла бы нанести и нанесла бы ответный удар.

Такое положение вещей по необходимости вынуждало каждую сторону сохранять по отношению к другой вооруженный нейтралитет, пока каждая ожидала подходящую возможность заявить о свих правах. Нельзя сказать, что их цели были совершенно одинаковыми. Белль лишь хотела быть свободной от мужа, которого она никогда не любила, а теперь и вообще ненавидела той странной ненавистью, которую женщины иногда испытывают по отношению к тем, с кем они связаны узами законного брака, когда им случается в силу своей порочности или просто на свою беду влюбиться в кого-то еще. У него же, напротив, имелось желание отомстить ей, каковое даже более слабохарактерные мужчины порой испытывают по отношению к той, кто, сама являясь объектом его сильных чувств, ежедневно и ежечасно отталкивает его и платит за его любовь презрением и неверностью.

Он же всем сердцем любил ее. Во всей его горькой, одинокой жизни она была единственной, к кому тянулось его сердце. Правда, он силой вынудил ее выйти за него замуж, или, что примерно одно и то же, позволил это сделать ее вечно пьяному старому отцу. Но Квест любил ее и продолжать любить, а она насмехалась над ним, а перед лицом нелицеприятной правды о деньгах, ее деньгах, которые он заплатил другой женщине, правды, которую он был не в состоянии объяснить, разве что честно покаяться, что стало бы его гибелью, как и чем он мог ее в этом убедить, даже будь она готова его выслушать? Но ему было до обидного горько, что эту, единственную радость его жизни, у него отняли. Он потому с таким рвением бросился в погоню за богатством и положением, что отчасти имел законное право стремиться к этим вещам, а отчасти – чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, но, увы, тщетно.

Эти два призрака его жизни, жена-тигрица и красивая женщина, которая была его женой лишь номинально, постоянно появлялись бок о бок перед ним, марая красоту каждого вида и делая горькой сладость каждой радости. Но если в своих муках он жаждал отомстить Белль, которой он был омерзителен, то еще сильнее он жаждал отомстить Эдварду Косси, который, в известном смысле, по прихоти отнял у него ту единственную хорошую вещь, которая у него была. Его бесило, что этот человек, которого он во всех отношениях считал ниже себя, нанес ему такую травму, и он мечтал отплатить ему мерой за меру, сыграв на струнах его души; хотел нанести ему смертельный удар, точно такой же, как Косси нанес ему.

Мистер Квест был, вне всякого сомнения, дурной человек. Вся его жизнь была сплошным мошенничеством, он был эгоист и нечист на руку в своих махинациях и безжалостен, претворяя их в жизнь, но какова бы ни была мера его грехов, он не был обречен ждать другого мира, чтобы получить за них воздаяние. Ибо жизнь его была полна страданий, ощущавшихся им тем более остро по причине его проницательности и способностей его натуры. Пожалуй, самым острым из них было тошнотворное осознание того, что если бы не одна фатальная ошибка его юности, всего один неверный шаг, и он мог бы стать хорошим и даже великим человеком.

Однако сейчас, сбросив с себя часть этого бремени, он смог посвятить себя деланию денег и плетению паутины, которая должна была уничтожить его соперника, Эдварда Косси, и почти не думать о других своих заботах.

Между тем дела в замке шли очень благотворно для всех. Сквайр был счастлив, занимаясь улаживанием вопросов, связанных с передачей закладных, как будто это он ссудил кому-то тридцать тысяч фунтов, а не сам взял их в долг. «Великий» Джордж был счастлив поступлению наличности. Это позволяло ему посматривать на Джантера свысока и не без толики жалости, что было бальзамом для его измученной души, а также позволяло вести свои собственные многочисленные дела и не только. Ибо разве он не должен обустроить ферму у рва, тем более, что Михайлов день уже на носу?

Ида тоже была счастлива, счастливее, нежели когда-либо с момента смерти брата – по причинам, на которые мы уже намекали. Кроме того, мистер Эдвард Косси был в отъезде, и для Иды это было великим облегчением, ибо его присутствие для нее было тем же, что и присутствие полицейского для воришки – неприятное и наводящее на нехорошие мысли зрелище. Она полностью осознавала серьезность и последствия сделки, которую она заключила ради спасения отца и их дома, и на ее плечах лежала глубокая тень грядущих невзгод. Всякий раз, когда она видела, как ее отец суетится по поводу ежедневных дел и каких-то бумаг, всякий раз, когда вездесущий Джордж приезжал с видом меланхоличного удовлетворения и длинным списком сельскохозяйственного инвентаря, который он закупил на какой-то соседней распродаже по поводу Михайлова дня, эта тень становилась еще чернее, и она слышала лязг своих цепей. Поэтому она была более чем рада этой передышке.

Гарольд Кварич тоже был счастлив, хотя и несколько беспокойным и необычным образом. Миссис Джобсон (старуха, которая прислуживала ему в Моулхилле, наряду с садовником и глупой деревенской девицей, ее племянницей, которая перебила всю посуду и чуть не довела полковника до белого каления, хлопая дверями, сдвигая с места его бумаги и даже вытирая пыль с его лотков с римскими монетами), по секрету рассказала своим приятельницам в деревне, что по ее мнению бедный джентльмен подвинулся рассудком.

Когда ее спросили, на чем основано это ее убеждение, она ответила, что он часами ходит взад-вперед по обшитой дубовыми панелями столовой. Когда же это упражнение, в результате которого, по словам миссис Джобсон, он уже протоптал на новом турецком ковре проплешину, ему надоедало, он вынимал «размазанный» (то есть размытый) рисунок, ставил его на стул и смотрел на него сквозь пальцы, качая головой и что-то бормоча себе под нос. Затем – еще одно убедительное доказательство помутнения рассудка – он брал пол-листа бумаги с какой-то надписью на нем, ставил его на каминную доску и долго разглядывал. Затем переворачивал вверх тормашками и снова разглядывал, затем ставил то одним боком, то другим, затем подносил к зеркалу и разглядывал его отражение и так далее. Когда ее спросили, откуда ей все это известно, она призналась, что ее племянница Джейн видела это в замочную скважину, а не один раз, а часто.

Разумеется, как тотчас понял опытный и проницательный читатель, это означало лишь то, что расхаживая по ковру и вытаптывая его, полковник думал об Иде. Разглядывая картину, которую она ему подарила, он восхищался ее кистью и пытался совместить восхищение со своей совестью и своими довольно своеобразными взглядами на искусство. А когда изучал лист бумаги, то тщетно пытался понять суть сообщения, которое во времена правления Карла Первого сэр Джеймс де ла Молль написал сыну в ночь накануне своей казни, будучи уверен, что в нем наверняка кроется ключ к местонахождению спрятанного стариком клада.

Разумеется, рассказ этой достойной женщины, миссис Джобсон, не утратил своей яркости в многочисленных пересказах, и когда, наконец, достиг ушей Иды, – не без помощи Джорджа, ибо в дополнение к своим иным многочисленным функциям, тот был единственным уполномоченным поставщиком новостей их деревни и графства, – из него следовало, что полковник Кварич окончательно свихнулся.

Десять минут спустя этот свихнувшийся лунатик прибыл в замок в парадном платье и в здравом уме, после чего Ида быстро повторила свою волнующую историю, отчасти к последующему дискомфорту миссис Джобсон и Джейн.

Никто, как кто-то однажды заметил с равной правдой и глубиной, не знает, что может произойти за минуту, и уж тем более, никто не знает, что произойдет, скажем, в течение двухсот сорока минут вечера. Например, Гарольд Кварич – хотя к этому времени он зашел так далеко, что мог без стеснения признаться себе в том, что совершенно и безнадежно влюблен в Иду, влюблен той устоявшейся и решительной страстью, какая иногда поражает немолодых людей, будь то мужчина или женщина – даже не предполагал, что до конца вечера он объявит ей о своей любви. Последствия этого заявления будут описаны нами в их должном порядке. Когда он переодевался к ужину, у него было не больше намерений сделать Иде предложение, нежели, чем лечь в постель, не раздеваясь.

Его любовь была глубокой и ровной, но, возможно, ей не хватало той дикой стремительности, которая уносит людей так далеко в их юности, порой гораздо дальше, нежели одобряет их разум. По сути, это была привязанность немолодого мужчины, и она была похожа на живописную страсть двадцатипятилетнего юноши в той же мере, что и мчащийся с гор бурлящий поток – на судоходную реку. Первый мчится, ревет, сметает мосты и разрушает счастливые дома, в то время как другая несет на своей безмятежной груди плоды мира и изобилия и, как правило, пригодна для нужд человека. Тем не менее, есть в бурных потоках своя прелесть. В этом первом порыве страсти есть свое величие, проистекающее из внезапного таяния снегов чистоты, веры сердца и бескорыстной, ничем не запятнанной преданности.

Но и горные потоки, и судоходные реки подвержены общей судьбе: и те и другие порой срываются в пропасть, и когда это происходит, даже последние на какое-то время перестают быть судоходными. Теперь эта катастрофа могла вот-вот настичь нашего друга полковника.

Итак, Гарольд Кварич отужинал, причем, вкусно и в приятном обществе. Сквайр, который в последнее время был бодр, как сверчок, этим вечером тоже был в ударе, рассказывая бесконечные истории непонятно о чем. В устах кого-то другого эти истории были бы до известной степени утомительны, но в устах старого джентльмена, рассказываемые с редким воодушевлением, они приобретали оригинальность и своеобразный аромат эпохи Тюдоров, отчего даже самая утомительная и длинная из его историй была бы приемлема в любом обществе.

Сам полковник тоже показал себя достаточно неожиданным образом. У него имелся запас сухого юмора, который он демонстрировал крайне редко, но когда всё же это делал, то самым похвальным образом. Вот и в этот вечер, он поистине блеснул этим своим качеством к вящему удовлетворению Иды, которая была женщиной не только умной, но и остроумной. Иными словами, ужин прошел в весьма приятной обстановке.

Гарольд и сквайр все еще сидели за вином. Хозяин замка в пятый раз в подробнейших деталях живописал своему гостю, как его покойная тетушка, миссис Масси, поддалась на уговоры некоего ученого антиквара превратить или, скорее, вернуть Гору Мертвеца в ее предполагаемое первоначальное состояние жилища древних британцев, и как вытянулось ее лицо, когда ей пришел счет за сделанные работы, когда вдруг слуга объявил, что его ждет Джордж.

Старый джентльмен сердито поворчал, однако встал и вышел, чтобы в течение следующего часа или около того рассуждать со своим помощником о состоянии дел, оставив гостя одного. Полковнику ничего не оставалось, как самостоятельно проделать путь в гостиную.

Войдя в нее, полковник увидел, что Ида сидит за роялем и поет. Услышав, как он закрыл дверь, она обернулась, мило кивнула и продолжила петь. Он подошел и сел на низкий стул в двух шагах от нее, причем, таким образом, чтобы видеть ее лицо, которое было для него приятнейшим объектом созерцания. Ида играла без нот – единственным источником света в комнате была низкая лампа с красной бахромой. В этом полумраке наш герой мог мало что разглядеть, даже черты ее лица, но если полумрак этот отчасти лишал его полного удовольствия, с другой стороны, он придавал ей особую красоту, окутав ее черты поволокой волшебной мягкости, которой им порой недоставало в ярком свете дня.

Полковник (не будем забывать, что он был влюблен, а время было после ужина) был настроен на поэтический лад (внутренне, конечно), и в своем сердце он сравнивал ее сначала со святой Цецилией за ее органом, а затем с Ангелом Сумерек. Никогда еще он не видел Иду такой красивой. Нет, она всегда была женщиной видной, благородной внешности, но в эти мгновения царивший в комнате полумрак и, хотя сам полковник ничего об этом не знал, волшебная тень, отбрасываемая на него ее сердцем, возможно, вкупе с музыкой, смягчили и преобразили ее лицо, и оно казалось ему почти ангельским.

Именно сильные, волевые лица, а отнюдь не мягкие и милые, способны к наибольшей нежности, и даже у некрасивого человека, когда его лицо видится таким образом, оно приобретает свою, присущую только ему красоту. Но Ида не была некрасивой, поэтому в целом не удивительно, что Гарольд Кварич был так впечатлен. Ида пела почти без перерыва, – во всяком случае, так могло показаться со стороны, – совершенно не отдавая себе отчет в том, что происходило в душе ее поклонника. У нее были хорошая память и приятный голос, и она действительно любила музыку, так что это ей не стоило особого труда.

Вскоре она запела песню на стихи Теннисона, нежные и красивые строки, которые наверняка знакомы большинству читателей ее истории. Вот ее первый куплет:

Да не разверзнется земля,

Что подо мной, могилой,

Пока я здесь не обрела,

Что сердцу многих мило…

Это очень красивая песня, и ее красота ничуть не пострадала в исполнении Иды. Эффект же, который она произвела на Кварича, был весьма своеобразным. Под магией музыки и магией голоса Иды вся его прошлая жизнь как будто вздыбилась и пошла трещинами, подобно тому, как северные льды трещат и ломаются под жгучим летним солнцем. Разломившись на куски, она пошла ко дну и исчезла в глубинах его естества, в этих жутких бездонных глубинах, которые колышутся и шепчутся в океане любого человеческого сердца, подобно тому, как море колышется под коркой льда; которые колышутся и шепчутся и катятся к неведомому берегу, и нет у нас ни навигационных карт, ни знания о нем. Прошлое миновало, застывшие льдом годы растаяли, и вновь через его сердце пронесся порыв свежего ветра, а над его головой вновь было чистое небо, в котором парили ангелы. От дыхания этой чарующей песни барьеры его «я» пали, его душа устремилась навстречу ее душе, а все дремавшие возможности его жизни восстали из похороненного времени.

Он сидел и слушал, и дрожал, пока нежные звуки музыки, наконец, не смолкли в тишине. Они умерли и перенеслись в пустоту, которая собирает и хранит все вещи, а он остался сидеть, чувствуя, как щемит его сердце. Ида повернулась к нему со слабой улыбкой, так как песня тронула и ее душу. Он же почувствовал, что должен что-то сказать.

– Какая прекрасная песня, – сказал он. – Спойте ее еще раз, если не возражаете.

Она не ответила, однако выполнила его просьбу.

Да не разверзнется земля,

Что подо мной, могилой,

Пока я здесь не обрела,

Что сердцу многих мило…

Потом пение оборвалось.

– Почему вы смотрите на меня? – спросила она. – Я чувствую на себе ваш взгляд и начинаю нервничать.

Он наклонился к ней и посмотрел ей в глаза.

– Я люблю вас, Ида, – сказал он, – люблю всем сердцем. – И он внезапно умолк.

Ида побледнела. Даже в тусклом свете ему была видна ее бледность. Ее руки тяжело упали на клавиши. Эхо этих грохочущих нот прокатилось по всей комнате и постепенно стихло, но она по-прежнему сидела молча.

Глава XIX

В залоге

Наконец Ида заговорила. Заговорила, превозмогая себя.

– Здесь душно, – сказала она, – давайте выйдем в сад.

Она встала и, взяв лежавшую рядом на стуле шаль, шагнула через французское окно в сад. Был прекрасный осенний вечер. Воздух был неподвижен, как смерть, с легким дыханием мороза. Набросив шаль на плечи, Ида в сопровождении Гарольда прошла через сад к краю рва, где стояла скамейка. Здесь она села и устремила взгляд на древние зубцы ворот, в эти минуты одетые в торжественные одежды лунного света.

Посмотрев на нее, Гарольд решил: если ему есть, что сказать, то пришло время это сделать, тем более что, скорее всего, она затем привела его сюда, чтобы спокойно его выслушать. Поэтому он начал снова и сказал, что любит ее всем сердцем.

– Я на семнадцать лет старше вас, – продолжил он, – так что самая активная часть моей жизни уже в прошлом, и, даже если оставить в стороне другие вещи, я не знаю, сможете ли вы выйти замуж за такого немолодого мужчину, как я, тем более, что я небогат. Я понимаю, зная, кто вы, а кто я, с моей стороны верх самонадеянности просить вас об этом.

И все же, Ида, я верю: будь я вам небезразличен, с благословения небес мы были бы счастливы вместе. Я жил одинокой жизнью и почти не общался с женщинами… когда-то, много лет назад, я был помолвлен, но помолвка закончилось разрывом, и это все. Но с тех пор, как я пять лет назад впервые на той дороге увидел вас, ваше лицо… оно преследовало меня, и все время было со мной. Потом я приехал сюда жить и полюбил вас, Господь свидетель, как сильно, и мне должна быть стыдно, что я пытаюсь выразить это словами, ибо они звучат глупо. Вся моя жизнь пронизана вами, и мне кажется, что, откажись вы видеть меня, мне уже никогда не стать счастливым человеком. – И он умолк и взволнованно посмотрел ей в лицо, но вместо радости увидел насупленные брови, как будто его слова причинили ей боль.

– Почему вы смотрите на меня?

– Я не могу сказать «да», полковник Кварич, – наконец ответила она тоном, который его озадачил, ибо нежность в ее голосе никак не соответствовала словам.

– П-п-полагаю, – заикаясь, произнес он. – Полагаю, я вам безразличен? Разумеется, я не имею права ожидать от вас иного.

– Как я только что сказала, я не могу сказать «да», полковник Кварич. Не кажется ли вам, что мне лучше оставить этот вопрос без ответа? – ответила она с той же самой нежностью в голосе, от которой у него защемило сердце.

– Я не понимаю, – продолжил он. – Почему?

– Почему? – воскликнула она с горькой усмешкой. – Сказать вам, почему? Потому что я залог! Взгляните, – продолжила она, указывая на величественные башни замка и раскинувшиеся за ним поля. – Вы видите это место. Я залог за него, я, собственной персоной. Если бы не я, спустя столетия, в течение которых этот замок служил родовым гнездом нашей семьи, он был бы выставлен на торги и пошел с молотка за ту цену, которую за него дали бы, и мой старый отец был бы выброшен на улицу и умер, ибо это убило бы его. Как вы видите, я поступила так, как часто были вынуждены поступать несчастные женщины: я продала свое тело и душу и выручила за это хорошую цену – тридцать тысяч фунтов!

Она внезапно разрыдалась, как будто ее сердце было разбито.

На мгновение Гарольд Кварич растерялся, совершенно не понимая, что Ида имела в виду, а затем, движимый порывом, общим для людей в подобных обстоятельствах, обнял ее. Она не сопротивлялась, более того, казалось, она едва заметила это, хотя, если честно, пару мгновений, показавшихся полковнику счастливейшими в его жизни, ее голова покоилась на его плече.

Впрочем, Ида почти тотчас же подняла голову, высвободилась от его объятий и сдержала рыдания.

– Раз я вам уже кое-что рассказала, – произнесла она, – думаю, будет лучше, если я расскажу вам все. Я знаю, сколь велико ни было бы искушение, – добавила она с чувством, – при любых мыслимых обстоятельствах – даже если вам покажется, что поступая так, вы делаете мне одолжение – я могу рассчитывать на то, что вы никому и, прежде всего, моему отцу, не расскажете того, что я сейчас вам скажу. – И она умолкла и посмотрела на него полными слез глазами.

– Конечно, вы можете положиться на меня, – заверил он ее.

– Прекрасно. Я уверена, что мне никогда не придется упрекать вас. Я скажу вам. Я фактически пообещала выйти замуж за мистера Эдварда Косси, если он в любой момент потребует от меня выполнить это обещание, при условии, что он выкупит закладные на Хонэм, что он уже сделал.

Гарольд Кварич на шаг отпрянул назад и с ужасом посмотрел на нее.

– Что?! – воскликнул он.

– Да, да, – поспешно ответила она и подняла руку, словно пытаясь защитить себя от удара. – Я знаю, что вы имеете в виду, но, прошу вас, не судите меня слишком строго. Я сделала это не ради себя. Я предпочла бы зарабатывать на жизнь своим трудом, чем продавать себя, ибо иного слова у меня для этого нет. Я сделала это ради отца и ради нашей семьи. Мне страшно представить, что наш дом пойдет с молотка, и я дала свое согласие, даже не задумываясь, но… – ее лицо стало серьезным, – даже учитывая обстоятельства, я поступила бы так снова, ибо ни одна женщина не имеет права разрушать семью ради себя самой. Если одним из двух нужно пожертвовать, пусть это будет женщина. Но прошу вас, не судите меня слишком строго, – добавила она едва ли не со слезами в голосе, – если конечно сможете.

– Я не осуждаю вас, – хмуро ответил он, – клянусь Богом, я уважаю вас за ваш поступок, ибо даже если я не согласен с ним, вы, безусловно, поступили благородно. Я думаю о мужчине, который мог заключить такую сделку с женщиной. Вы говорите, что обещали выйти за него замуж, если он когда-либо начнет на этом настаивать. Что вы имели в виду? Раз уж вы сказали мне столь многое, не могли бы вы сказать мне и все остальное?

Полковник говорил уверенно, с чувством собственной правоты, но его тон ничуть не задел Иду.

– Я имела в виду, – смиренно ответила она, – что мне кажется… хотя, возможно, я неправа… мне кажется, что мистер Косси состоит в отношениях с одной женщиной, а точнее, с миссис Квест, и то, напомнит он мне о моем обещании или нет, зависит в первую очередь от нее.

– Честное слово, – воскликнул полковник, – честное слово, все становится только хуже и хуже! Я никогда не слышал ничего подобного, тем более ради денег! Это выше моего понимания!

– Тем не менее, это так, – ответила она, – а теперь, полковник Кварич, всего одно слово, прежде чем я вернусь в дом. Мне трудно говорить, я боюсь сказать слишком много или слишком мало, но я хочу, чтобы вы знали: я польщена и благодарна вам за те слова, которые услышала от вас сегодня вечером… я почти недостойна их и, если честно, не чувствую того стыда, который, по идее, должна испытывать. Это женское тщеславие, и ничего более. Я уверена, что вы не потребуете от меня пространных объяснений.

– Нет, – ответил он, – нет. Мне все понятно. Но, Ида, я вынужден просить вас об одной вещи… надеюсь, вы простите меня, если это будет ошибкой с моей стороны, но для меня все это крайне печально. Если, в конце концов, обстоятельства изменятся, о чем я молю небеса, или если мистер Косси откажется от своего предложения, вы выйдете за меня замуж, Ида?

Ида на мгновение задумалась, затем встала с кресла, протянула ему руку и сказала:

– Да, я выйду за вас замуж.

Он не ответил. Лишь поднял ее руку и нежно коснулся ее губами.

– А пока, – продолжала она, – у меня есть ваше обещание, и я уверена, что вы останетесь ему верны, что бы ни случилось.

– Да, – ответил он, – я останусь верен ему.

И они вошли в дом.

В гостиной они застали сквайра. Старик ломал голову над листом бумаги, на котором рукой Джорджа были нацарапаны его пресловутые отчеты: цифры на первый взгляд скорее напоминали египетские иероглифы, нежели те, что используются сегодня.

– Вот вы где! – воскликнул он. – Где вы были?

– Мы любовались замком в лунном свете, – холодно ответила Ида. – Это так красиво.

– Хм, – сухо сказал сквайр, – я не сомневаюсь, что это красиво, но разве трава не влажная? Кстати, взгляни, – и он поднял листок с иероглифами, – возможно, у тебя получится это сложить, Ида, потому что я отказываюсь. Джордж сегодня на распродаже закупил разный инвентарь, и вот его счет: триста семьдесят два фунта, но у меня выходит четыреста двадцать, и повесьте меня, если я понимаю, кто из нас прав. А ведь крайне важно, чтобы в счетах не было ошибок. Важнее не бывает, а я не могу заставить этого глупца это сделать.

Ида взяла лист бумаги и произвела сложение. Как оказалось, оба результата были неверны. Наблюдая за ней, Гарольд поразился тому, какая железная выдержка у этой женщины, если она после сцены, что только что произошла между ними, способна невозмутимо складывать длинные столбцы коряво написанных цифр. Тем более что деньги, которые с такой легкостью тратил ее отец, были частью цены, за которую она себя продала.

Вздохнув, он встал, пожелал спокойной ночи и зашагал домой, охваченный чувствами столь смешанными, что они с трудом поддаются точному описанию. Он сделал большой шаг в своей жизни, и в определенной мере этот шаг удался. Он отнюдь не строил свои надежды на песке, ибо из того, что сказала Ида, и еще больше из того, что она молчаливо признала, ему было совершенно очевидно, что она более или менее ценит в нем мужчину, который хотел бы, чтобы его ценила женщина, которую он очень любил. Это было очень много, даже больше, чем то, во что он решался поверить, но затем, как это обычно бывает в этом несовершенном мире, где вещи слишком часто кажутся нам аккуратно расставленными, посмотрел на все это с другой стороны.

Какой ему смысл завоёвывать любовь этой очаровательной женщины, какой смысл подносить эту чистую воду счастья к своим губам в пустыне его одинокой жизни, лишь затем, чтобы увидеть как чаша, в которой была эта вода, разбилась вдребезги? Для него эта история о ссуде, ради которой Ида заложила себя, как египтяне в свое время закладывали мумии своих отцов, была почти невероятной. Человеку столь простой и благородной натуры, каковым он был, казалось абсурдным и неслыханным, что мужчина, называющий себя джентльменом, способен пасть столь низко и, будучи движимым собственными корыстными побуждениями, воспользоваться бедственным положением женщины и ее вполне понятным желанием спасти от унижения отца и весь их род от разорения, и взамен вынудить ее дать ему обещание выйти за него замуж.

Даже если оставить в стороне его немалый личный интерес в этом вопросе, его кровь закипела от мысли, что такое может быть. И все же так было. Более того, ему казалось, что он знал Иду достаточно хорошо и потому был уверен, что она вряд ли нарушит свое обещание. Если Эдвард Косси потребует оплатить долг, тот будет оплачен до последнего фартинга. Это был вопрос тридцати тысяч фунтов, счастье его жизни и жизни Иды зависело от суммы денег. Найди он эти деньги, Косси не смог бы потребовать его плоти и крови. Но где их взять? Сам он имел самое большее десять тысяч фунтов, или, с учетом пенсии, двенадцать, и ни фартингом больше.

Полковник до бесконечности обдумывал свое положение, пока не устал думать, а затем с тяжелым сердцем и вместе с тем, со странным проблеском счастья, мелькнувшим, словно солнечный свет сквозь серые тучи, сквозь его душевные муки, он, наконец, уснул, и ему приснилось, что Ида ушла от него и он вновь остался совершенно один в целом мире.

Но если у него имелись причины для тягостных дум, насколько больше их было у Иды? Бедная женщина! Под ее несколько холодной и величественной внешностью скрывался глубокий и порой страстный характер. За эти нескольких недель она странным образом привязалась к Гарольду Кваричу, и теперь знала, что любит его, и не было ничего, чего она желала бы в этом мире больше, чем стать его женой.

И все же, связанная собственной честью и полученной суммой, она была вынуждена оставаться верной обещанию, которое она дала человеку, который был ей неприятен, и если в любое время он захочет бросить платок, она будет там, чтобы поднять его и прижать к груди. Мысль о том, что над ее головой висит этот дамоклов меч, доставляла ей мало радости, когда она пребывала в более или менее пассивном состоянии и потому не слишком задумывалась о своем будущем. Но теперь, когда ее сердце порядочной женщины пылало святым пламенем любви, теперь, когда вся ее природа взбунтовалась и громко вскричала против такого кощунства, это было и отвратительно, и ужасно.

И все же, насколько она могла видеть, возможности бегства у нее не было. Женщина проницательная и наблюдательная, она могла с большей или меньшей точностью угадать намерения мистера Косси по отношению к себе. Кроме того, потратив на достижение своей цели тридцать тысяч фунтов, он вряд ли согласится отказаться от такого преимущества. Такое развитие событий противоречило бы его деловым инстинктам. В глубине души Ида знала: недалек тот час, когда он потребует своего, и если только не произойдет нечто такое, что предотвратит этот шаг, она почти не сомневалась, что будет вынуждена сдержать свое обещание и, любя другого мужчину, стать женой Эдварда Косси.

Глава XX

Прощай, Эдвард! Прощай!

На следующий день после того, как Гарольд Кварич сделал Иде предложение, Эдвард Косси вернулся в Бойсингем. Его отец настолько оправился от удара, что, в конце концов, согласился отпустить его от себя, главным образом, вняв доводам о том, что филиалы банка «Косси и сын» страдают от отсутствия его отпрыска.

– Что ж, – сказал он своим высоким пронзительным голосом, – дело есть дело, и оно требует к себе внимания, возможно, тебе лучше уехать. Принято говорить о мимолетном характере вещей, но есть одна вещь, которая никогда не меняется, и это деньги. Деньги бессмертны, люди приходят и люди уходят, но деньги вечны. Хи-хи! Деньги – это горшок с медом, а люди – мухи. Некоторые наедаются им сполна, у некоторых слипаются от него крылья, но мед всегда в горшке, так что не обращай внимания на мух. И не обращай внимания на меня. Поезжай и займись медом, Эдвард.

Потому что деньги – это мед, и они любят счет. Неплохая рифма, не так ли? И, кстати, послушай, если у тебя появится шанс, – а для людей, у которых много денег, мир полон шансов, – не забудь выплатить половину долга этому полковнику – как его там? – Кваричу. Он дурно обошелся с нашей семьей. Из-за него твоя бедная тетя Джулия в данный момент находится в сумасшедшем доме и является для нас постоянным источником расходов.

И Эдвард попрощался со своим уважаемым родителем и ушел. По правде говоря, он не нуждался в каких-либо увещеваниях мистера Косси-старшего, чтобы подложить полковнику Кваричу свинью, как только ему представится такая возможность. В своих многочисленных любовных письмах миссис Квест несколько раз, хотя вероятно, по собственным причинам, выдала ему полное и яркое резюме местных сплетен о полковнике и Иде. По ее словам, согласно общему мнению, те были помолвлены. Надо сказать, что отсутствие никоим образом не охладило страсти Эдварда к мисс де ла Молль, причем страсть эта была по-своему довольно искренней. Более того, чем дольше он находился вдали от нее, тем сильнее росла эта страсть, а вместе с ней росла и ревность. Да, у него имелось подразумеваемое обещание Иды, что она выйдет за него замуж, если он того потребует, однако он на это не рассчитывал. Отсюда его желание поскорее вернуться в Бойсингем.

Выехав из Лондона дневным поездом, он прибыл в Бойсингем около половины шестого и, в соответствии с уже имеющейся договоренностью, отправился на ужин к Квестам. Придя туда, он застал Белль одну в гостиной, потому что ее муж, вернувшись поздно, все еще переодевался. К вящему облегчению Эдварда, он не смог поговорить с ней наедине, так как в комнате находился слуга, пытавшийся разжечь камин, который упорно отказывался разгораться. Ужин прошел в спокойной обстановке, хотя на лице дамы было зловещее выражение, которое, – а Эдвард был знаком с этими признаками женской погоды, – не предвещало ничего доброго. Однако сразу после ужина мистер Квест откланялся, сказав, что пообещал посетить благотворительный концерт, где будут собирать деньги на восстановление поврежденного шпиля приходской церкви, и Эдвард остался наедине с Белль.

И тогда ее сдерживаемая до этого момента страсть вырвалась наружу. Белль щедро осыпала его своей любовью. Она сказала ему, что пока он отсутствовал, ее жизнь была пустой, лишенной смысла. Она упрекнула Эдварда в краткости и холодности его писем и далее в том же духе, к какому он давно привык, и, если сказать по правде, от которого тот жутко устал. Он и так был не в лучшем своем настроении, и сегодня ее излияния как никогда утомляли его.

– Довольно, Белль, – сказал он в конце концов, – ради бога, будь немного разумнее. Пойми, ты уже не слишком молода для подобного рода глупостей.

Белль вскочила и встала перед ним. Ее глаза горели, грудь вздымалась от ревности и гнева.

– Что ты хочешь сказать? – спросила она. – Ты устал от меня?

– Я этого не говорил, – ответил он, – но поскольку ты первая затронула эту тему, я вынужден сказать тебе, что, по-моему, все это зашло слишком далеко. Если это не остановить, не сомневаюсь, нас обоих ждет катастрофа. Я уверен, что твой муж что-то подозревает, и, как я говорил тебе не раз, если это однажды дойдет до ушей моего отца, он лишит меня наследства.

Пока он не закончил, Белль стояла неподвижно. Она приняла свою любимую позу – скрестила руки за спиной, а ее милое детское личико было спокойным и очень бледным.

– Зачем оправдываться и говорить мне, что это неправда, Эдвард? – сказала она. – Мужчина, который любит женщину, никогда не говорит подобным образом; благоразумие приходит с усталостью, а мужчины когда им больше нечего заполучить, становятся осмотрительны. Ты устал от меня. Я вижу это давно, но, как слепая дурочка, я старалась не верить этому. Не слишком большая награда для женщины, отдавшей всю свою жизнь мужчине, но, возможно, это самое большее, на что она может рассчитывать, и я не хочу быть несправедливой по отношению к тебе. В первую очередь это моя вина. Мы никогда не должны делать ложных шагов, кроме как по собственной воле.

– Ну, хорошо, – сказал он нетерпеливо, – что из этого?

– Только это, Эдвард. У меня все еще есть остатки гордости, и, поскольку ты устал от меня, что ж, уходи.

Он изо всех сил пытался это предотвратить, но как ни старался, его лицо выдало облегчение. Увидев это, Белль пришла в бешенство.

– Нехорошо выглядеть таким счастливым, Эдвард. Это просто неприлично, и, кроме того, ты не услышал всего, что я хочу сказать. Я знаю, что всему этому причиной. Ты влюблен в Иду де ла Молль. И вот здесь я подвожу черту. Ты можешь оставить меня, если хочешь, но пока я жива, ты никогда не женишься на Иде. Я тебе этого не позволю. Ибо я этого не переживу. Кроме того, как мудрая женщина, она хочет выйти замуж за полковника Кварича, который стоит вас двоих, Эдвард Косси.

– Я не верю в это, – ответил он. – И какое право ты имеешь говорить, будто я влюблен в мисс де ла Молль? И даже если я влюблен в нее, как ты можешь помешать мне жениться на ней, если я захочу это сделать?

– Попробуй, и тогда увидишь, – ответила она с усмешкой. – А теперь, когда занавес опустился и между нами все кончено, лучшее, что мы можем сделать, – это потушить свет и лечь спать. – И она снова рассмеялась и изобразила игривый книксен. – Спокойной ночи, мистер Косси… спокойной ночи и прощайте.

Эдвард протянул руку.

– Не надо, Белль, – сказал он, – давай расстанемся по-хорошему.

Она покачала головой и снова убрала руки за спину.

– Нет, – ответила она, – я не возьму твоей руки. По своей собственной воле я больше никогда не прикоснусь к ней снова, ибо для меня это как рука мертвеца. Прощай еще раз. Я говорю прощай тебе, Эдвард, и всему тому счастью, которое у меня когда-либо было. Я построила мою жизнь на любви к тебе, ты же разбил ее, как стекло. Я не упрекаю тебя. Ты следовал за своей натурой, я же должна следовать за моей, и со временем все уладится… в могиле. Я больше не побеспокою тебя, при условии, что ты не станешь пытаться жениться на Иде, ибо этого я не вынесу. А теперь ступай, потому что я очень устала. – И, повернувшись, она позвонила в колокольчик, чтобы горничная проводила его до двери.

Через минуту Косси ушел. Дождавшись, когда входная дверь закрылась за ним, Белль дала выход своему горю. Бросившись на диван, она закрыла лицо руками и горько разрыдалась, оплакивая и прошлое, и долгие годы одиночества, которые ждали ее впереди. Бедная женщина! Какова бы ни была мера ее греха, он наверняка настиг ее, ибо, в конце концов, наши грехи всегда настигают нас. Она любила этого мужчину любовью, не имевшей себе равных в сердцах порядочных и воспитанных женщин. Она так и не дожила до того момента, когда эта роковая страсть завладела ею, и теперь, когда объект любви покинул ее, ее сердце как будто умерло внутри нее. За эти короткие полчаса она настрадалась больше, чем многие женщины за всю свою жизнь. Но пароксизм прошел, и она поднялась, бледная и дрожащая, стиснув зубы и сверкая глазами.

– Ему желательно быть осторожным, – сказала она себе. – Да, он может уйти, но если он попытается жениться на Иде, я сдержу свое слово… как в том, что касается его, так и ее.

Когда на следующее утро Эдвард Косси задумался о своем положении, а сделал он это вполне серьезно, то нашел его весьма неудовлетворительным. Начнем с того, что он вовсе не был бессердечным человеком, и такой сцены, какую он пережил прошлым вечером, было вполне достаточно, чтобы расстроить его нервы. Одно время, во всяком случае, он был сильно привязан к миссис Квест; но в отличие от нее, никогда не пылал к ней страстью. И все же он любил ее, и если бы мог, то вероятно, женился бы на ней. Даже сейчас он был привязан к ней и был бы рад остаться ее другом, если бы она ему позволила. Но затем ее истерики начали утомлять его, он же со своей стороны постепенно проникся любовью к Иде де ла Молль, но когда он пытался отступить, Белль выходила вперед, и, наконец, все закончилось так, как было описано выше.

Ему было также по-своему ее жаль. Он понимал, как глубоко она к нему привязана, хотя при этом, вероятно, даже не осознавал степень ее страданий, ибо ни мужчины, ни женщины, которые умышленно либо иным образом причинили представителю противоположного пола сильную душевную боль, почти никогда этого не осознают. Как правило, они измеряют эту боль глубиной своей собственной, и потому склонны делать ошибочные выводы. Конечно, это относится к случаям, когда вся подлинная страсть свойственна одной стороне, а безразличие или сравнительное безразличие – другой; ибо там, где чувства взаимны, терзания будут одинаково глубоки.

В любом случае, Эдвард Косси обладал довольно чувствительной натурой и остро переживал разрыв с миссис Квест. Не исключено, что он куда сильнее переживал то, как это произошло, нежели сам факт расставания. Имелось и еще одно соображение. Да, он был свободен от обязательств, что само по себе уже огромное облегчение, но свобода эта носила условный характер. Белль в самых решительных тонах угрожала ему неприятностями, если он попытается осуществить свою заветную цель – жениться на Иде, что Белль не замедлила угадать. По какой-то тайной причине, – по крайней мере, она казалась ему тайной, – идея этого союза была ей особенно неприятна, хотя, несомненно, истинное объяснение состояло в том, что Белль считала, причем, небезосновательно, что ради женитьбы на Иде Эдвард готов ее бросить. Для Эдварда вопрос состоял в том: попытается ли Белль осуществить свою угрозу?

Он с трудом представлял себе, какие шаги она могла для этого предпринять, понимая, что любые такие шаги непременно повлекут за собой ее разоблачение. Более того, какая ей самой была бы от этого польза, ведь в таком случае он был бы потерян для нее навсегда. Эдвард серьезно не верил, что она решится на нечто подобное. Одно дело, когда женщина выкрикивает подобные угрозы в агонии ревности, и совсем другое – хладнокровно выполнить их. Глядя на это с точки зрения мужчины, он искренне сомневался, что когда настанет подходящий момент, она осмелится предпринять такой шаг. Увы, он совершенно забыл, насколько сильнее буря страсти овладевает сердцем влюбленной женщины, а не сердцем мужчины, и сколь безрассудным ко всем последствиям порой становится ее сердце. Ибо есть женщины, у которых все сгорает в этом белом пламени мучительной ревности, – честь, долг, совесть, религиозные заповеди, – а Белль Квест была именно такой женщиной.

Но об этом Эдвард не знал, и хотя он осознавал риск, он не видел для себя достаточных оснований остерегаться ее мести. Ибо день ото дня в нем росло желание сделать Иду своей женой, пока, наконец, не завладело его телом и душой. Долгое время это намерение тлело в его груди, пока известие о том, что полковник Кварич опередил его, не раздуло это пламя. Ида всегда присутствовала в его мыслях. Даже ночью он не мог избавиться от нее, ибо когда он спал, она, прекрасная и темноглазая, крадучись проникала в его сны. Она была его раем, и имейся у него лестница, по которой он мог бы туда подняться, он бы, не раздумывая, сделал это. И поэтому Эдвард сжал зубы и поклялся, что, несмотря на любые угрозы со стороны миссис Квест, он бросит жребий и победит, даже если для этого ему придется подтасовать кости.

Пока он так размышлял, стоя у окна и глядя на рыночную площадь тихого крошечного городка, он внезапно увидел Иду. Та одна ехала в своей бричке. День был ветреный, дождь хлестал ее по щекам, ветер трепал пряди каштановых волос. Конь упрямо тянул бричку вперед. Гордое лицо Иды было хмурым: все ее силы были сосредоточены на том, чтобы не дать коню пуститься вскачь. Никогда еще Эдвард Косси не видел ее такой красивой как в эти минуты. При виде Иды сердце его быстро забилось, а любые сомнения, каковые еще могли у него оставаться, мгновенно исчезли. Да, он напомнит ей о ее обещании выйти за него замуж.

Вскоре бричка подъехала к его двери, и сидевший сзади мальчик спешился и позвонил в звонок. Эдвард отошел от окна, гадая, что это может быть.

– Передай, пожалуйста, эту записку мистеру Косси, – сказала Ида, когда дверь открылась, – и попроси его отправить ответ. – И с этими словами она развернулась и уехала.

Записка была от сквайра. Запечатанная его большой печатью (сквайр, как человек старомодный, всегда по старинке запечатывал свои письма), она содержала приглашение на завтрашнюю охоту.

«Джордж хочет, чтобы я подгонял куропаток, – говорилось в самом конце послания, – и прочесал одно-два небольших прикрытия. Кроме вас и Джорджа, будет только полковник Кварич, но я надеюсь, что у вас будет довольно напряженный день. Если я не получу от вас ответ, я буду считать, что вы приедете, так что не сочтите за труд написать мне».

– О да, я поеду, – сказал Эдвард. – Черт бы побрал этого Кварича! Во всяком случае, я покажу ему, как надо стрелять. А заодно расквитаюсь с ним за мою тетку.

Глава XXI

Полковник отправляется на охоту

Следующее утро выдалось ясным и безветренным, один из тех прекрасных осенних дней, которых у нас бывает четыре или пять за весь сезон. После завтрака Гарольд Кварич прогулялся по своему саду, и, встав у калитки, справа от Горы Мертвеца, полюбовался видом. Вокруг него, покрытые желтеющей листвой, высились гигантские дубы, гордость их сельской местности, воздух же был настолько тих, что на них не шевелился ни один лист.

Единственными звуками, достигавшими его ушей, было постукивание клювов поползней, искавших себе пропитание в шероховатых складках коры, и время от времени стук спелого желудя, упавшего с высокой ветки на прихваченную заморозками траву. Солнце светило ярко, но не жарко. Белки карабкались на ветки дубов, а высоко в голубом небе куда-то летели грачи. Это было прекрасное утро, ибо лето никогда не бывает таким сладостным, как на смертном одре, и все же оно наполнило Кварича печальными мыслями. Сколько осеней видели эти старые деревья и сколько они еще увидят, даже после того, как его глаза утратят зрение! И если они были стары, то сколько тогда лет Горе Мертвеца, той, что высится слева от него! А она и впрямь древняя! Недавно он обнаружил упоминание о ней в «Книге Страшного Суда»[10] – причем, под этим же названием!

И что это – пограничный холм, естественное образование или, как следует из названия, погребальный курган? У него уже возник план заняться его раскопками и выяснить, если, конечно, он сумеет упросить кого-нибудь копать вместе с ним, ибо жители Хонэма были твердо убеждены, что Гора Мертвеца населена привидениями. Эту репутацию она имела с незапамятных времен, и ничто не убедило бы их прикоснуться к ней.

Он внимательно осмотрел этот величественный холм, но так и не придя ни к какому заключению, бросил взгляд на часы. Те показывали без четверти десять, значит, ему пора отправляться в замок, где в этот день должна была состояться охота. Поэтому он взял ружье и патроны и к назначенному часу прибыл в замок, где застал во дворе Джорджа и нескольких его прислужников в форме загонщиков и мальчиков на побегушках.

– Прошу вас, полковник, сквайр надеется, что до начала охоты вы войдете и пропустите стаканчик, – сказал Джордж. И полковник вошел, но не затем, чтобы «пропустить стаканчик», а чтобы получить шанс увидеть Иду. Старого джентльмена он нашел в вестибюле. Сквайр был занят написанием письма.

– Приветствую вас, полковник! – воскликнул старик, не вставая. – Рад вас видеть. Прошу извинить меня… мне нужна еще пара минут. Должен закончить с этим делом. Ида! Ида! Ида! – крикнул он. – Пришел полковник Кварич!

– Боже мой, отец, – сказала молодая леди, вбегая в комнату. – Ты меня напугал. – Затем она повернулась и поздоровалась с Гарольдом. Это была их первая встреча после того насыщенного событиями вечера, описанного пару глав назад, и поэтому обоим было немного неловко. Во всяком случае, так ему показалось.

– Как поживаете, полковник Кварич? – сказала она, протягивая ему руку.

В ее словах не было ничего особенного, и все же он почувствовал, что она ему рада. Ибо когда женщина действительно любит мужчину, ее окутывает аура мягкости и нежности, в которой вряд ли можно ошибиться. Иногда она заметна лишь любимому человеку, но, как правило, ее способен различить любой человек обычной проницательности. Краткий курс наблюдения за обществом в целом убедит читателя в справедливости этого заключения, и, как только он научится распознавать признаки погоды, он, вероятно, подметит куда больше сердечных дел, чем ему положено знать.

Эта мягкость, или атмосферное влияние, или приглушенный свет любви, исходящий от света внутреннего, в то утро были хорошо заметны в Иде, чему наш друг-полковник был несказанно счастлив.

– Вы любите охоту? – спросила она вскоре.

– Да, очень люблю, и всегда любил.

– Вы хороший стрелок? – задала она новый вопрос.

– Я называю это бестактным вопросом, – ответил он, улыбаясь.

– Пожалуй, но я хочу знать.

– Что ж, – сказал Гарольд, – Полагаю, я в целом неплох, если речь идет просто о стрельбе. Но у меня нет большого опыта охоты на птиц, которых гонят навстречу охотнику.

– Я этому рада.

– Разве это имеет значение? Просто вы идете на охоту ради удовольствия, и все.

– Да, я знаю, но сюда едет мистер Эдвард Косси. – Ида как будто сжалась, произнося имя. – И он очень хороший стрелок и очень гордится собой по этому поводу. Я хочу, чтобы вы его победили, если сможете. Вы попытаетесь?

– Как вам сказать, – сказал Гарольд, – мне совсем не нравится стрелять в людей. Истинный охотник не таков, и, кроме того, если мистер Косси – отличный стрелок, то, боюсь, мне до него далеко. Но я буду стрелять так хорошо, как могу.

– Наверно, это во мне говорит женщина, но я готова отдать все на свете, лишь бы вы посрамили его. – И она кивнула и рассмеялась, а Гарольд Кварич поклялся в глубине души, что сделает все от него зависящее, чтобы ее не разочаровать.

В этот момент к двери, громко хрустя гравием, подъехал резвый конь Эдварда Косси, а затем внутрь шагнул и сам Эдвард – очень красивый и довольно бледный. Он был превосходно одет, в том смысле, что его охотничий костюм был прекрасно сшит и выглядел новым, как говорится, с иголочки, равно как и его ботинки, и его шляпа, и его ружья, которых он принес пару. Есть определенный класс охотников, глядя на которых, кажется, будто они только что пришли от охотничьего портного. К этому классу принадлежал и Эдвард Косси.

Все в нем было самого лучшего, самого нового и самого дорогого вида. Даже его ружья были только от известного производителя и самого высокого качества, какие только можно купить за деньги, и обошлись ему ровно в сто сорок гиней за пару. Не удивительно, что он являл собой любопытный контраст своему конкуренту. Ибо в полковнике не было ничего нового: старая твидовая куртка, старая шляпа, потертая сумка с патронами и, наконец, старое ружье с побуревшими от времени стволами, первоначальная стоимость которого составляла 17 фунтов 10 шиллингов. И все же вы бы никогда не ошиблись в отношении того, кто из них выглядел как настоящий джентльмен или даже охотник.

Эдвард Косси пожал руку Иде, но когда полковник тоже протянул ему руку, он отвернулся и заговорил со сквайром, который, наконец, закончил свое письмо, и в результате они так и не обменялись рукопожатиями. В то время Гарольд не знал, поступил Косси так случайно или намеренно. Вскоре они отправились в путь. Эдварда Косси сопровождал слуга со вторым ружьем.

– Эй! Косси! – пропел сквайр у него за спиной. – Вам нет необходимости приносить для такого рода занятия два ружья. Здесь у меня не слишком много дичи, по крайней мере, сейчас. Вы подстрелите разве что дюжину фазанов и несколько куропаток.

– О, спасибо, – ответил тот, – мне всегда нравится иметь второе ружье на тот случай, если оно мне понадобится. Так что это не проблема.

– Отлично, – ответил сквайр. – Мы с Идой спустимся отобедать в рощу. До встречи.

Перейдя ров, Эдвард Косси пошел дальше, сопровождаемый своим слугой и очень хорошим ретривером. Полковник же беседовал с Джорджем, который, когда они пришли к полю белого турнепса, сообщил ему, что мистер Косси «стрелок хороший, но довольно заносчивый».

– А теперь, джентльмены, если вам угодно, – сказал Джордж, – мы пройдемся вот по этой репе. Я лично подсадил сюда два выводка птиц, и это на редкость хорошее место для них. Так что, думаю, нам лучше посмотреть, подпустят ли они нас к себе.

И они зашагали по полю, полковник справа, Джордж посередине, а Эдвард Косси слева.

Не прошли они и десяти ярдов, как перед одним из загонщиков выскочил старый красноногий «француз» и обежал вокруг Эдварда, который в два счета подстрелил его.

По этой птице полковник мог судить, что Косси был быстрым и ловким стрелком. Однако вскоре, примерно в сорока шагах прямо перед Эдвардом Косси, довольно неловко поднялся в воздух выводок серых английских куропаток. От Гарольда не скрылось, что его соперник оставил их без внимания и даже не пытался в них стрелять. На самом деле он был из числа тех стрелков, которые никогда не сделают сложного выстрела, если могут этого избежать, опасаясь промазать и, таким образом, снизить свои средние показатели.

Затем Джордж, будучи посредственным стрелком, привыкшим палить наобум, выстрелил из обоих стволов и сбил птицу, а Эдвард Косси – еще одну. Лишь когда они добрались до конца поля, полковник получил шанс произвести выстрел. Внезапно, однако, ярдах в тридцати от них, из турнепса выскочила пара старых птиц, причем, так стремительно, словно ими выпалили из мортиры, и метнулись одна направо, а другая налево. Вслед обеим тотчас прогремели выстрелы. Кварич подстрелил правую птицу, а затем резко развернулся и убил вторую, хотя до нее было уже более пятидесяти ярдов.

Полковник остался доволен собой, ибо выстрелы были весьма хороши. Мистер Косси открыл глаза и подумал, что это чистой воды везение, а Джордж произнес:

– Чистая работа!

После этого они продолжили путь и подстрелили еще две пары птиц на пути к дальнему прикрытию, леску площадью около двадцати акров, через который им предстояло пройти. Это было отличное место для охоты на фазанов, но оно лежало за пределами поместья Хонэм, так что на здешних птиц наверняка незаконно охотились фермеры, чьи земли прилегали к лесу.

В подробности последующей охоты нам нет необходимости вдаваться. Скажем лишь, что полковник, к его великому удовольствию, за всю свою жизнь не стрелял лучше. За исключением одного кролика и фазана, которые выскочили ему прямо под ноги, он почти ничего не пропустил, хотя и стрелял во все цели подряд. Эдвард Косси тоже неплохо стрелял, и за исключением одного раза, попал в цель, но, с другой стороны, он по возможности старался не делать сложного выстрела. Исключением стал вальдшнеп, взлетевший перед Джорджем, который шел по внешней тропинке с загонщиками.

Он сделал в него два выстрела и промахнулся. Птица пролетела среди верхушек деревьев, мимо того места, где стоял Эдвард Косси, примерно на полпути вдоль ряда деревьев, почти не давая ему шансов с первым ружьем, зато отличный – со вторым. Бах! Бах! Как вдруг появился вальдшнеп, теперь летящий низко, но на огромной скорости, прямо к голове полковника. Поди, подстрели такого! Однако Кварич выстрелил, и, к его радости, – а какая радость сравнится с радостью охотника, который только что подстрелил вальдшнепа, в которого палили все? – тот с глухим стуком упал к его ногам.

Это был их последний заход перед пикником, который в данный момент приближался к ним по дороге в повозке, запряженной осликом, в сопровождении Иды и сквайра. Последний продвигался этапами примерно по десять шагов, сделав которые он останавливался, чтобы издать оглушительный крик, предупреждая всех и каждого о том, что они не должны стрелять в его сторону. Отдав свое ружье носильщику, Эдвард поспешил к ним, чтобы составить им компанию, а вот полковник пошел дальше с Джорджем подобрать с поля двух птиц, ибо, будучи охотником старомодным, он не любил оставлять подстреленную им дичь. После некоторых трудов они нашли одного из петухов в живой изгороди, однако найти другого так и не смогли, и неохотно отказались от дальнейших поисков. С дороги их уже ждал ланч, а один из загонщиков выкладывал перед сквайром их трофеи. Там было четырнадцать фазанов, девять куропаток, заяц, три кролика и вальдшнеп.

– Эй, – произнес сквайр, – кто подстрелил вальдшнепа?

– Как вам сказать, сэр, – ответил Джордж, – мы все целились в него, но полковник утер нам нос.

– Мистер Косси, – сказала Ида с нарочитым удивлением, – я почему-то думала, вы еще ни разу не промахнулись.

– Все иногда промахиваются, – ответил тот с несвойственной ему угрюмостью. – Сегодня днем мне повезет, когда ко мне подгонят куропаток.

– Мне с трудом в это верится, – заявила Ида, с недоброй усмешкой. – Ставлю пару перчаток на то, что когда их подгонят, полковник Кварич подстрелит больше куропаток, чем вы.

– Принимаю пари, – резко ответил Эдвард Косси.

– Вы слышите, полковник Кварич? – продолжила Ида. – Я поспорила с мистером Косси на пару перчаток, что сегодня вы подстрелите больше куропаток, чем он, и я очень надеюсь, что не лишусь их из-за вас.

– О боже! – воскликнул полковник с тревогой в голосе. – Последний раз я охотился на куропаток на склонах гор в Афганистане. Боюсь, я ни в одну не попаду. Кроме того, – сказал он с некоторым раздражением, – я не привык заключать такого рода пари.

– Разумеется, – высокомерно произнес Эдвард, – если полковник Кварич не желает принимать пари, давайте прекратим этот разговор.

– Что ж, – сказал полковник, – если вы так считаете, я готов попробовать, но у меня только одно ружье, а у вас два.

– Все будет хорошо, – сказала Ида полковнику. – У вас будет ружье Джорджа. Когда гонят куропаток, он даже не пытается стрелять, потому что не сможет в них попасть. Он пойдет с загонщиками. Это очень хорошее ружье.

Полковник взял ружье и осмотрел его. Оно было примерно той же длины, как и его собственное, но лучшего качества, ибо когда-то принадлежало Джеймсу де ла Моллю.

– Да, – сказал он, – но тогда у меня не будет заряжальщика.

– Ничего страшного. Я вам помогу, я знаю, как это делается. Когда мы гоняли куропаток, я часто держала второе ружье моего брата, он даже говорил, что я намного проворней мужчин. Посмотрите, – она взяла ружье и опустила одно колено в траву. – Первая позиция, вторая позиция, третья позиция. Когда-то мы регулярно устраивали тренировки, – сказала она и вздохнула.

Полковник от души рассмеялся: было любопытно видеть, как умело и ловко эта статная женщина обращается с ружьем, словно заправский стрелок. Кроме того, это означало бы провести в обществе Иды всю вторую половину дня, отчего он, разумеется, не был склонен ответить ей отказом. А вот Эдвард Косси даже не улыбнулся. Напротив, потемнев лицом от ревности, он собрался было сделать какое-то замечание, но Ида подняла палец.

– Тсс, – сказала она, – сюда идет мой отец. – (До этого сквайр пересчитывал дичь.) – Он терпеть не может всяческие споры, поэтому вы оба молчите про наше пари.

Ланч прошел довольно хорошо, хотя Эдвард Косси почти не участвовал в общем разговоре. Как только трапеза завершилась, сквайр объявил, что пойдет к другому концу поместья, на что Ида заметила, что она, пожалуй, останется, чтобы посмотреть охоту, и веселье началось.

Глава XXII

Исход пари

Вторую половину дня они начали с нескольких попыток, но в целом птицы вели себя очень плохо. Они возвращались, убегали то в одну сторону, то в другую, и не давали в них прицелиться. В первой попытке полковник и Эдвард Косси подстрелили по птичке каждый. Во второй раз последний, сделав пять выстрелов, подстрелил три птицы, а его противник – только зайца и выскочившего из канавы фазана, ни один из которых, конечно, не пошел в зачет. На его пути встретилась лишь одна пара птиц, но, если говорить правду, в этот момент он увлеченно беседовал с Идой и потому увидел их слишком поздно.

Затем была еще одна попытка, когда птиц оказалось довольно много. Полковник подстрелил одну – летевшего низко «француза», которого он убил, встав на изгородь, но после этого не смог добыть даже перышка. Каждый охотник знает, что это за фатальная вещь: стоит промахнуться, как начинаешь нервничать, и именно это случилось с полковником. Вдалеке то и дело раздавались крики «Цель!», после чего на фоне серого осеннего неба появлялись с полдюжины коричневых шаров, летевших в его сторону, словно молнии. Свист спереди, сверху, сзади. Пиф-паф! И снова пиф-паф, уже из второго ружья, но птиц уже не было: они исчезли – исчезли, улетели, не оставив ничего, кроме воспоминания.

Полковник чертыхнулся себе под нос. Стоя на коленях рядом с ним, Ида громко вздохнула. Увы, это было бесполезно. Вскоре заход завершился, и наш герой смог продемонстрировать один-единственный трофей – жалкую красную куропатку.

Ида ничего не сказала, но ее лицо говорило о многом, и если кто-то когда-то чувствовал себя униженным, так это Гарольд Кварич. Ида всем сердцем мечтала, что он выиграет ее пари, он же выставил себя полным неудачником. Будь на его месте школьник, он бы точно покраснел до самых ушей.

Лишь Эдвард Косси мрачно улыбнулся и велел своему носильщику передать Джорджу пять подстреленных им птиц.

– Последний заход, джентльмены, – объявил универсальный помощник, осматривая единственного «француза» полковника, а затем, печально посмотрев на груду пустых гильз, добавил: – Придется поднапрячься, полковник, если вы хотите выиграть перчатки для мисс Иды. Мистер Косси добыл девять куропаток, а вы только одну пару. Послушайте, сэр, – продолжил он заговорщицким шепотом, – держитесь впереди от них, как следует, впереди и тогда они сами полетят к вам. Вы лучший стрелок, чем он, говорю я вам. Ему до вас далеко. Вот увидите, вы в два счета заткнете его за пояс.

Гарольд промолчал. Им владело сильное искушение отказаться, как на его месте поступил бы любой человек. Ему ничто не мешало заявить в свое оправдание, что у него нет опыта охоты на куропаток, и что одно из ружей было чужим. Но он мужественно устоял перед соблазном и не сказал ни единого слова.

Джордж положил оба ружья и ушел, чтобы присоединиться к загонщикам. Это было отличное место для подгона куропаток: с обеих сторон к ним в виде буквы V спускались молодые посадки лиственницы. Ружья были нацелены на острый конец клина на одном уровне с крайними точками посадок, которые в этом месте располагались на расстоянии примерно ста двадцати ярдов друг от друга. Впереди простирались открытые поля, лежащие таким образом, что птицы должны были пролететь прямо в щель на конце V-образного укрытия.

Охотникам пришлось ждать долго, потому что идти пришлось довольно далеко, и они шагали молча, пока внезапно, подгоняемая налетевшим откуда ни возьмись ветром, не вылетела пара одиноких птиц. Одна полетела налево над головой Эдварда Косси, и он аккуратным выстрелом сбил ее, а другая, увидев под изгородью, которая была невысока, шляпу Гарольда, резко метнулась в сторону, сделав почти невозможным удачный выстрел, скорее в шестидесяти, нежели в пятидесяти ярдах от него.

– Стреляйте, – сказала Ида, и полковник выстрелил. К его радости, птица с глухим стуком упала к его ногам, а затем, застреленная в голову, от силы удара вновь подскочила на пару футов вверх.

– Так лучше, – сказала Ида, протягивая ему второе ружье.

Еще один момент, и высоко в небе показалась еще одна стая. Кварич выстрелил дважды и подстрелил одну птицу справа и одну слева, а выхватив второе ружье, сделал им вдогонку еще один выстрел, в третью птицу, но она не упала. Внезапно его охватило благородное воодушевление и уверенность в своих силах, и он понял, что больше не имеет права промахнуться. И он не промахнулся. С двумя почти невозможными исключениями он подстрелил всех птиц. Но самая громкая слава, о какой он до сих пор часто мечтал, ждала его впереди.

К тому моменту, когда в двухстах ярдах от них, в дальней части довольно грязной стерни ячменя появились загонщики, он подстрелил восемь куропаток и произвел одиннадцать выстрелов.

– Пожалуй, это все, – сказал он. – Боюсь, вы потеряли свои перчатки, Ида.

Но не успел он произнести этих слов, как раздался крик «Цель!» и прямо навстречу ему, подгоняемая ветром, вылетела стая птиц.

Они летели на него вразброс и довольно «тягуче». Гарольд схватил ружье и глубоко вздохнул. Стоя на коленях с ним рядом, Ида приоткрыв рот и широко раскрыв глаза, наблюдала за их приближением через брешь в живой изгороди. В эти мгновения она была так хороша собой, что могла очаровать сердце любого мужчины, если бы мужчина, занятый охотой на куропаток мог снизойти до такого легкомыслия, что лично нам кажется невероятным.

Теперь не упустить бы момент! Вожак со своей парой был пока на расстоянии более пятидесяти ярдов, так что если Кварич хочет оставить шанс для второго ружья, он должен стрелять сейчас, прежде чем они подлетят на пять ярдов ближе.

– Бабах! – И на землю рухнул старый самец.

– Бах! – И его приятель последовал за ним, со стуком врезавшись в живую изгородь.

С быстротой молнии Ида одной рукой хватает «холостое» ружье, и как только Гарольд поворачивается к ней, второй рукой вручает ему другое, взведенное и заряженное. «Бах!». Еще одна птица летит головой вниз из поредевшей стаи. Сейчас до них ярдов шестьдесят. «Бах!» – и снова о, радость и удивление! – последняя птица переворачивается в воздухе и падает замертво, как камень, в семидесяти шагах от ствола его ружья.

Из этой стаи полковник подстрелил четырех птиц, что, как хорошо известно любому охотнику, своего рода подвиг, который редко удается даже искушенным стрелкам.

– Браво! – сказала Ида. – Я была уверена, что вы умеете стрелять, если захотите.

– Да, – ответил он, – это была довольно хорошая работа. – И он начал сам подбирать птиц, потому что к этому времени загонщики уже перешли поле. Все птицы были мертвы, ни одного подранка, и их было ровно шесть пар. Как только он поднял последнюю, к нему, вместе с Эдвардом Косси, подошел Джордж.

– Вот это да! – воскликнул он, и его меланхоличную физиономию осветило некое подобие улыбки, – Такой удачной охоты я отродясь не видел! Лорд Уолсингем, и тот не мог бы похвастать такой удачей – пятнадцать выстрелов и двенадцать птиц! Честное слово, – и он вновь повернулся к Эдварду, – разрази меня гром, сэр, но мне кажется, что полковник все-таки выиграл перчатки для мисс Иды. Давайте посчитаем, сэр. У вас две пары с этого последнего подгона, одна с первого, ничего со второго, и три с третьего, итого всего тринадцать. А у полковника их ровно семь пар, итого всего четырнадцать, как одна птица.

– Итак, мистер Косси, – сказала Ида, с нежной улыбкой, – я выиграла перчатки. Не забудьте заплатить за них.

– О, я не забуду, мисс де ла Молль, – ответил тот, тоже с улыбкой, но не слишком доброй. – Я полагаю, – добавил он, обращаясь к полковнику, – что последняя стая закрутилась, чем вы и воспользовались.

– Нет, – тихо возразил Кварич, – все четыре выстрела были точными.

Мистер Косси снова улыбнулся и отвернулся, чтобы скрыть свою досаду, недоверчивую улыбку, отчего кровь Гарольда Кварича побежала по жилам быстрее, чем то было полезно для него. Эдвард Косси предпочел бы потерять тысячу фунтов, чем допустить, что его соперник подстрелит лишнюю птицу, ибо он не только был ревнивым стрелком, но и прекрасно знал: Ида в душе желала, чтобы он проиграл пари и, что еще хуже, желала увидеть его унижение!

А затем его, лучшего стрелка в радиусе десяти миль, победил какой-то старый вояка, паливший из странного ружья и совершенно не привыкший к тому, что птицу гонят ему под выстрел! Да об этом вскоре узнает вся округа! Болтливый Джордж точно позаботится об этом. Стоило Косси подумать об этом, как он был готов лопнуть от злости. И поэтому, боясь выставить себя на посмешище, он, не проронив ни единого слова, отправился со своим слугой к замку, вынудив остальных следовать за ним.

Ида посмотрела ему вслед и улыбнулась.

– Он так тщеславен, – сказала она. – И не привык проигрывать.

– Мне кажется, вы излишне суровы к нему, – сказал полковник, ибо шутка получилась довольно жестокой, что претило его вкусу.

– Во всяком случае, – ответила Ида, топнув ногой, – не вам это говорить. Будь он вам столь же неприятен, как и мне, вы бы тоже были с ним суровы. Кроме того, я осмелюсь сказать, что вскоре настанет его черед.

Полковник поморщился, что не удивительно, но, глядя на ее красивое лицо, застывшее, как сталь, при мысли о том, что может принести с собой будущее, он подумал, что, если этот черед настанет и она достанется Эдварду Косси, это вовсе не будет означать, что окончательный триумф будет на его стороне. Ибо Ида де ла Молль, в какой бы степени ею ни руководило чувство чести и долга, отнюдь не была бабочкой, которую можно раздавить колесом, но женщиной, чья неприязнь и злость, или, что еще хуже, холодное, неизменное презрение было чем-то таким, от чего даже самый смелый мужчина в ужасе шарахнулся бы от нее.

На эту тему больше не было сказано ни слова, и они завели разговор, хотя и довольно сдержанно, о посторонних вещах. Оба знали, что это фарс, и что они играли в нем каждый свою роль, потому что под ледяной коркой формальностей протекала река их любви, вот только куда она текла, они не знали. Все это стало ясно несколько вечеров назад. Но чего бы вы хотели? Необходимость оказалась сильней их желания, вынудив их встать на путь самоотречения, и, как разумные люди, они признали этот факт: ибо нет в мире ничего более болезненного, нежели вспышка безнадежной любви.

И поэтому они говорили о живописи, и о стрельбе, и о всякой всячине, и вскоре дошли до серых старых башен замка. Здесь Гарольд хотел попрощаться с ней, но Ида убедила его зайти и выпить чаю, добавив, что ее отец хотел бы пожелать ему доброй ночи.

Соответственно, он вошел в вестибюль, где уже горел свет, ибо уже темнело, и здесь он застал сквайра и мистера Косси. Как только он вошел, Эдвард Косси встал и, пожелав сквайру и Иде доброй ночи, направился к двери, где, стирая грязь со своих охотничьих сапог, стоял полковник. Когда он подошел ближе, Гарольд, ощущая по поводу выигранного пари неловкость, ибо ему было крайне неприятно унизить человека, который так гордился своим умением меткого стрелка, протянул руку и сказал дружелюбным тоном:

– Добрый вечер, мистер Косси. В следующий раз, когда мы будем стрелять вместе, не думаю, что меня ждет удача. Это просто ужасная случайность, что я подстрелил этих четырех птиц.

Эдвард Косси не обратил внимания ни на дружеские слова, ни на протянутую руку, но пошел прямо, как будто собирался шагнуть мимо него. Полковник на миг растерялся, не зная, как ему поступить, ибо не ошибся в смысле этой невнимательности, но тут сквайр, который порой очень быстро умел подмечать, казалось бы, неприметные вещи, произнес громким и решительным тоном.

– Мистер Косси, – сказал он, – полковник Кварич подал вам руку.

– Я это заметил, – ответил тот, и его красивое лицо сделалось каменным, – но я не желаю пожимать руку полковника Кварича.

Возникло минутное молчание, которое вновь первым нарушил сквайр.

– Когда джентльмен в моем доме отказывается пожать руку другому джентльмену, – негромко произнес он, – я думаю, что имею полное право узнать причину такого поведения, ибо оно, если только эта причина не является достаточно веской, столь же оскорбительно для меня, как и для него.

– Думаю, полковнику Кваричу известна причина, и он не станет требовать от меня дальнейших объяснений, – ответил Эдвард Косси.

– Я не знаю никаких причин, – сухо произнес полковник, – разве что я действительно был настолько неудачлив, что смог одержать верх над мистером Косси в охотничьем пари.

– Полковник Кварич должен хорошо знать, что это не та причина, которую я имею в виду, – сказал Эдвард. – Если он посоветуется со своей совестью, то, вероятно, найдет лучшую.

Ида и ее отец растерянно переглянулись, полковник же наполовину машинально сделал шаг и встал между своим обвинителем и дверью. Ида заметила, что его лицо побелело от гнева.

– Вы выдвинули против меня весьма серьезное обвинение, мистер Косси, – сказал он холодным сдержанным тоном. – Прежде, чем покинуть эту комнату, я надеюсь, вы соизволите объяснить его в присутствии тех, перед кем это было сделано.

– Конечно, если вам этого хочется, – ответил Косси, с чем-то вроде насмешки. – Причина, почему я отказался принять вашу руку, полковник Кварич, заключается в том, что на вашей совести поведение, которое доказывает мне, что вы не джентльмен и, следовательно, не тот человек, с которым я хочу водить дружбу. Мне продолжать?

– Безусловно, продолжайте, – ответил полковник.

– Отлично. Я имею в виду то, что когда-то вы были помолвлены с моей тетушкой Джулией Хестон, что за три дня до назначенной даты свадьбы вы самым жестким образом бросили ее, в результате чего она лишилась рассудка, и по сей день содержится в сумасшедшем доме.

Ида удивленно вскрикнула, полковник вздрогнул, а сквайр с любопытством посмотрел на него, ожидая услышать, что он скажет.

– Да, совершенно верно, мистер Косси, – ответил он, – двадцать лет назад я обручился с мисс Джулией Хестон, хотя теперь я впервые узнаю, что она была вашей теткой. Также совершенно верно, что эта помолвка была разорвана при весьма болезненных обстоятельствах за три дня до назначенной даты бракосочетания. Каковы были эти обстоятельства, я не могу сказать по той простой причине, что я дал слово этого не делать. Скажу лишь то, что я не совершил ничего предосудительного, хотя, возможно, вам это неизвестно. Но поскольку вы, мистер Косси, один из членов семьи, то я позволю себе завтра нанести вам визит и все объяснить. После чего, – добавил он с особым нажимом, – я потребую, чтобы вы извинились передо мной так же публично, как вы обвинили меня.

– Вы можете потребовать, но подчинюсь ли я – это другой вопрос, – сказал Эдвард Косси и вышел.

– Мне крайне жаль, мистер де ла Молль, – сказал полковник, как только он ушел, – даже более, нежели я могу выразить словами, что я стал причиной этой весьма неприятной сцены. Я также знаю, что нахожусь в весьма двусмысленном положении, и пока я не представлю письменные извинения мистера Косси, эта двусмысленность будет в той или иной степени сохраняться. Если я не сумею заручиться таким извинением, я буду вынужден подумать, какой курс мне избрать. А пока я могу лишь просить вас не торопиться с вашими суждениями.

Глава XXIII

Удар нанесен

На следующее утро, около десяти часов, пока Эдвард Косси еще завтракал, к его двери подъехала бричка, из которой вышел полковник Кварич.

– Кажется, сейчас будет скандал, – сказал себе Эдвард. – Надеюсь, что отец был все-таки прав, вот и все. Возможно, было бы разумнее промолчать, пока я не убедился во всем. – И он немного нервно налил себе чая, ибо в полковнике он чувствовал противника, которого нельзя презирать.

Вскоре дверь открылась, и слуга объявил о приходе полковника Кварича. Эдвард встал и любезно кивнул в знак приветствия. Однако полковник, на лице которого было написано мрачное выражение, не ответил на его кивок.

– Может, вы все-таки сядете? – спросил Эдвард, как только слуга ушел. Не говоря ни слова, Гарольд сел и спустя какое-то время заговорил.

– Вчера вечером, мистер Косси, – сказал он, – вы сочли возможным публично выдвинуть против меня обвинение, которое, будь оно правдой, означало бы, что я не имею морального права даже надеяться на общение с теми, перед кем оно было озвучено.

– Именно, – холодно ответил Эдвард.

– Прежде чем высказать какое-либо замечание по поводу вашего поведения в связи со столь серьезным обвинением в мой адрес, которое, как я понимаю, вы считаете правдивым, я намерен показать вам, что обвинение это ложное, – спокойно продолжил полковник. – Эта история крайне проста и крайне печальна, и ничто, кроме необходимости, не вынудило бы меня рассказать ее. Будучи совсем молодым, я был помолвлен с вашей теткой, мисс Хестон, к которой я питал теплые чувства, и которой тогда было двадцать лет. Хотя у меня почти ничего не было, кроме моей профессии, у нее были деньги, и мы собирались пожениться. Обстоятельства же, при которых помолвка была расторгнута, были следующими.

За три дня до свадьбы я неожиданно пришел к ним домой, и горничная сказала мне, что мисс Хестон наверху, в ее гостиной. Я поднялся наверх в комнату, которую хорошо знал, постучал, но не получил ответа. А когда вошел, то вот что я увидел: ваша тетушка лежала на диване в свадебном платье (вернее, в его половине, поскольку на ней была только юбка), и я поначалу подумал, что она спит. Я подошел к ней и увидел рядом с ней бутылку бренди, наполовину пустую. В ее руке был стакан с неразбавленным бренди. Пока я гадал, что это может значить, она проснулась, встала с дивана, и я увидел, что она пьяна.

– Это ложь! – взволнованно воскликнул Эдвард.

– Будьте осторожны и следите за своими словами, сэр, – ответил полковник, – и не торопитесь с обвинениями, не выслушав меня до конца.

Как только я понял, в чем дело, я снова вышел из комнаты и, спустившись в кабинет вашего деда, где он занимался написанием проповеди, попросил его подняться наверх, так как боялся, что его дочери стало дурно. Он пришел и увидел ее, и зрелище это лишило его самообладания, ибо он разразился потоком объяснений и оправданий, из которых со временем я извлек следующие факты: оказалось, что еще с детства мисс Хестон была зависима от спиртного, что объяснялось слабостью ее конституции, что, конечно же, от меня скрывали. По этой причине ей и разрешили помолвку с нищим субалтерном без гроша в кармане. Похоже, склонность к употреблению алкоголя была наследственной, ибо ее мать умерла от злоупотребления спиртным, а одна из ее тетушек сошла с ума по этой же причине.

Я покинул их дом и долго думал над этим. И я пришел к выводу, что в тех обстоятельствах, хотя я и был привязан к вашей тетушке, я не смог бы жениться на ней, ибо даже будь я готов это сделать, я не имел права подвергать риску моих будущих детей, которые могли бы унаследовать это проклятие. Придя к такому решению, которое стоило мне очень дорого, я написал и сообщил его вашему деду, и помолвка была расторгнута.

– Я не верю этому, я не верю ни единому вашему слову! – воскликнул Эдвард, вскакивая. – Вы бросили ее, вы довели ее до сумасшествия, а теперь пытаетесь укрыться за пологом лжи.

– Вам знаком почерк вашего деда? – тихо спросил полковник.

– Да.

– Это он? – продолжил Кварич, доставая пожелтевшее от времени письмо и показывая его Эдварду.

– Думаю, да… по крайней мере, он очень похож.

– Тогда прочтите письмо.

Эдвард повиновался. Это было письмо, написанное в ответ на письмо Гарольда Кварича к отцу невесты, и в нем тот в самых ясных выражениях признавал справедливость сделанного им шага. Более того, отец умолял Кварича ради Джулии и всей их семьи никогда не рассказывать о причинах его поступка кому-либо постороннему.

– Вы удовлетворены, мистер Косси? У меня есть другие письма, если вы желаете на них взглянуть.

Эдвард не ответил, и полковник продолжил:

– Я дал обещание, о котором просил ваш дедушка, и, несмотря на все замечания в адрес моего поведения, сдержал его, поскольку считал это своим долгом. Вы, мистер Косси, первый человек, кому я рассказал эту историю. И теперь, когда вы сочли нужным выдвинуть против меня обвинения, не имеющие под собой ни малейших оснований, я вынужден просить вас целиком и полностью опровергнуть их. Я подготовил письмо, которое вы, я надеюсь, подпишете. – С этими словами он вручил Косси адресованную сквайру записку. Говорилось в ней следующее:

«Дорогой мистер де ла Молль!

Я целиком и полностью отзываю обвинения, которые вчера вечером выдвинул против полковника Кварича в присутствии вас и мисс де ла Молль. Обвинения эти совершенно беспочвенные, и я приношу полковнику Кваричу извинения за то, что выдвинул их».

– Предположим, я откажусь это подписывать, – угрюмо сказал Эдвард.

– Я не думаю, – ответил полковник, – что вы откажетесь.

Эдвард посмотрел на полковника Кварича, полковник в свою очередь посмотрел на Эдварда.

– Прошу вас, – сказал полковник, – поймите, я настроен совершенно серьезно. Я требую от вас подписать это письмо, и поскольку вы совершенно неправы, думаю, что вы сделаете это без каких-либо колебаний.

После этих его слов Эдвард Косси очень медленно, с видимой неохотой взял ручку, поставил под письмом свою подпись, промокнул ее и оттолкнул от себя бумагу. Полковник свернул лист, положил в готовый конверт и сунул в карман.

– А теперь, мистер Косси, – сказал он, – я желаю вам доброго утра. В другой раз я советую вам быть более осторожным, как в отношении фактов, так и характера обвинений. – И он с легким поклоном вышел из комнаты.

«Черт бы его побрал, – подумал Эдвард, когда входная дверь закрылась. – Он не оставил мне выбора, и я был вынужден подписать. Ну что ж, во всяком случае, я расквитаюсь с ним в том, что касается Иды. Плевать на угрозы Белль, я сделаю Иде предложение сегодня же, и если она откажет мне, я потребую возврата средств и разрушу все их планы». – В эти мгновения его красивое лицо было перекошено черной злобой.

В тот же день, в соответствии со своим планом, он отправился с визитом в замок. Сквайр отсутствовал, но мисс де ла Молль была дома. Его провели в гостиную, где работала Ида, поскольку день был дождливый и ветреный.

Она встала и довольно холодно поздоровалась с ним. Он сел, и между ними возникло молчание, которое Ида, похоже, не торопилась нарушать.

Не выдержав, Косси заговорил первым.

– Сквайр получил мое письмо, мисс де ла Молль? – спросил он.

– Да, – ответила Ида довольно холодно. – Полковник Кварич отправил его.

– Извините, – смущенно добавил он, – что я был вынужден поставить себя в такое ложное положение. Я надеюсь, что вы извините меня за то, что в тот момент я верил этому обвинению.

– Подобными обвинениями лучше не разбрасываться, мистер Косси, – был ее ответ, и, как будто, чтобы перевести тему, она встала и позвонила в колокольчик, велев подавать чай.

Чай был подан, и возникшая суматоха на некоторое время помешала их дальнейшему разговору. Однако, в конце концов, шум утих, и Эдвард вновь оказался наедине с Идой. Он посмотрел на нее, и ему стало страшно. Эта женщина была вылеплена из другого теста, нежели он, и Эдвард это знал – он любил ее, но ни в малейшей степени ее не понимал. Однако если он должен решиться на важный шаг, то следует решиться сейчас, и он, собрав волю в кулак, обратился к ней.

– Мисс де ла Молль, – сказал он, и Ида, прекрасно зная, что за этим последует, испугалась, что ее сердце вот-вот выпрыгнет из груди, а затем остановится.

– Мисс де ла Молль, – повторил он, – возможно, вы помните разговор, который состоялся между нами несколько недель назад в оранжерее?

– Да, – сказала она, – я помню… о деньгах.

– О деньгах и других вещах, – сказал он, собираясь с духом. – Я намекнул вам тогда, что я надеялся, что в некоторых обстоятельствах мне будет позволено обратиться к вам, и я думаю, что вы меня поняли.

– Я прекрасно вас поняла, – ответила Ида, и ее бледное лицо стало холодным, как лед. – И я дала вам понять, что в случае, если вы ссудите моему отцу деньги, я буду считать себя обязанной… выслушать то, что вы мне скажете.

– О, забудьте про деньги! – воскликнул Эдвард. – Для меня это не вопрос денег, Ида, отнюдь. Я люблю вас всем сердцем. Я люблю вас с тех пор, как увидел вас. Лишь потому, что я ревновал, я вчера вечером выставил себя дураком с полковником Кваричем. Мне давно следовало попросить вас выйти за меня замуж, но мне мешали препятствия. Я люблю вас, Ида, такой женщины, как вы еще не было… никогда.

Она слушала его с тем же каменным лицом. Было видно, что он серьезен, но его серьезность не трогала ее. Более того, она едва ли льстила ее гордости. Она питала сильную неприязнь к этому человеку, и ничто из того, что он мог сказать или сделать, ни на йоту не уменьшило бы эту неприязнь, скорее, только усилило бы ее.

Он умолк, его грудь вздымалась, лицо было искажено эмоциями. Он попытался взять ее за руку.

Ида резко ее убрала.

– Я не думаю, что во всем этом есть необходимость, – холодно произнесла она. – Я дала условное обещание. Вы выполнили свою половину сделки, и я в должное время готова выполнить свою.

Что касалось ее слов, Эдвард не мог придраться к их смыслу, и все же он чувствовал себя скорее как тот, кому окончательно и бесповоротно отказали, нежели тот, кому дали согласие. Он напрягся и посмотрел на нее.

– Однако я считаю необходимым сказать вам, – продолжала она в том же размеренном тоне, – что, если я выйду за вас замуж, то это будет по мотиву долга, а не по причине сердечной привязанности. У меня нет любви, которую я могла бы вам подарить, и я не требую ее от вас. Я не знаю, удовлетворит ли вас подобное. Если нет, вам лучше сразу отказаться от этой идеи. – И она впервые посмотрела на него с тревогой на лице, даже большей, чем хотела бы показать.

Увы, если она надеялась, что ее холодность оттолкнет его, то ее надежды не оправдались. Напротив, подобно брызгам воды, попавшим на раскаленное масло, она еще больше разжигала его.

– Любовь придет, Ида, – сказал он и еще раз попытался взять ее за руку.

– Нет, мистер Косси, – сказала она тоном, который его остановил. – Извините, что мне приходится говорить вам такие вещи, но пока я не выйду замуж, я сама себе хозяйка. Прошу вас, поймите меня.

– Как скажете, – сказал он, обиженно отстраняясь от нее. – Поверьте мне, я так люблю вас, что готов жениться на вас на любых условиях. Есть, однако, одна вещь, о которой я хочу вас просить, Ида, а именно, что вы пока будете хранить нашу помолвку в тайне, и заставите вашего отца – я полагаю, я должен поговорить с ним – сделать то же самое. У меня есть веские причины, – продолжил он в качестве объяснения, – не желать, чтобы об этом стало известно.

– Я не понимаю, почему я должна держать это в секрете, – ответила Ида. – Впрочем, какая разница.

– Дело в том, – пояснил он, – что мой отец весьма любопытен, и я сомневаюсь, что ему понравится моя помолвка, поскольку он считает, что я должен жениться на огромном состоянии.

– Понятно, – ответила Ида. Она считала, а так оно и было на самом деле, что имелись и иные причины, не связанные с миссис Квест, почему Эдвард Косси стремился сохранить помолвку в тайне. – Кстати, – продолжала она, – мне неприятно говорить о сделке, но ведь это сделка, не так ли? Я полагаю, что нам обоим понятно, что в случае нашего брака закладная на это поместье не будет использована против моего отца.

– Разумеется, нет, – ответил он. – Послушайте, Ида, я преподнесу вам эти закладные в качестве свадебного подарка, и вы можете бросить их в огонь. И еще я отпишу вам приличную сумму денег.

– Спасибо, – сказала она, – но я не требую для себя никаких денег. Более того, я предпочла бы, чтобы вы этого не делали. Тем не менее, я соглашусь на помолвку только при том условии, что эти закладные будут аннулированы до брака, и поместье, в конечном итоге, перейдет ко мне. Думаю, это весьма скромная просьба. А теперь еще одна вещь, мистер Косси. Я хотела бы знать, когда этот брак должен состояться. Не прямо сейчас, я полагаю?

– Я был бы не против, чтобы это произошло завтра, – сказал он, пытаясь улыбнуться. – Но я полагаю, что такие вещи не происходят сразу. Скажем так, через шесть месяцев. Если не ошибаюсь, это будет в мае?

– Очень хорошо, – сказала Ида. – В этот день через шесть месяцев я буду готова стать вашей женой, мистер Косси. Я полагаю, – добавила она с ноткой горького сарказма, – такой период обычно оставляют для выкупа закладной.

– Вы говорите весьма жестокие вещи, – ответил Косси, поморщившись.

– Неужели? Боюсь, я жестока по своей натуре. И как только вы можете желать жениться на мне?

– Я желаю этого больше всего на свете, – искренне ответил он. – Вы даже не представляете себе, насколько. Кстати, я знаю, что поступил глупо в отношении полковника Кварича. Но, Ида, я не могу видеть этого человека рядом с вами. Я надеюсь, что теперь вы порвете ваше знакомство с ним.

И вновь лицо Иды стало твердым, как кремень.

– Я пока еще не ваша жена, мистер Косси, – сказала она. – Когда я стану ею, у вас будет право диктовать мне, с кем мне общаться. Пока же у вас такого права нет, и если мне будет угодно общаться с полковником Кваричем, я буду это делать. Если вы не одобряете мое поведение, есть очень простое средство – вам ничто не мешает разорвать помолвку.

Абсолютно растерянный, он встал, ибо Ида была гораздо сильнее его. Кроме того, его страсть дала ей несправедливое преимущество перед ним. Не пытаясь ответить, он протянул руку и пожелал ей спокойной ночи, поскольку боялся любого проявления чувств, добавив, однако, что утром приедет к ее отцу.

Она кончиками пальцев дотронулась до его протянутой руки, а затем, испугавшись, что он передумает, быстро позвонила в звонок. Через минуту дверь за ним закрылась, и она осталась одна.

Глава XXIV

«Прощайте, дорогой мой, прощайте!»

Когда Эдвард Косси ушел, Ида поднялась и сжала ладонями голову. Итак, удар был нанесен, дело сделано, она помолвлена и выйдет замуж за Эдварда Косси. А Гарольд Кварич? Что ж, ее мечтам настал конец. Это тоже было нелегко… только женщина может знать, насколько нелегко. Тем более что Ида не имела опыта любовных отношений. Однажды, когда ей было двадцать лет, она получила предложение, от которого, однако, отказалась, и это всё. Так случилось, что, прикипев сердцем к полковнику Кваричу, она впервые узнала, что такое любовь, что для женщины, согласитесь, несколько поздно. Соответственно, ее чувства, как и ее горе, были тем глубже от того, что она была не только вынуждена прятать их, но и отдать себя другому мужчине, который был ей неприятен. Она не была жестокой или необузданной женщиной, как миссис Квест. Она посмотрела фактам в лицо, поняла их значение и склонилась перед их неумолимой логикой.

Ей казалось почти невозможным, что она сумеет избежать этого брака, и если так и будет, она попытается стать образцовой женой. Ни при каких обстоятельствах в ее адрес никто не скажет ни единого дурного слова, ибо она никогда бы не стала искать себе утешение от несчастного брака. Но как же горько, горько, как желчь, быть вынужденной отвернуться от своего счастья, поскольку Ида прекрасно знала, что с Гарольдом Кваричем она будет счастлива – и водрузить на плечи это тяжелое ярмо. Что ж, она спасла поместье для своего отца, а возможно даже, для своих потомков, если таковые у нее будут, и это было все, что можно было сказать.

Она думала и думала, желая в горечи своего сердца, что лучше бы ей вообще не родиться на свет, ибо тогда она бы не дожила до этого тяжелого дня, пока, наконец, она не могла больше думать. Воздух в комнате, казалось, душил ее, хотя здесь ни в коем случае не было жарко. Она подошла к окну и выглянула наружу. Был ветреный дождливый вечер. Подгоняемый порывами ветра, дождь лил сплошной стеной. На западе лучи заходящего солнца окрасили облака в кроваво-красный цвет, пронзая надвигающиеся грозовые облака стрелами зловещего света.

Какой бы плохой ни была погода, она привлекала Иду. Когда на сердце тяжело, когда его разрывают противоречивые страсти, оно, похоже, отвечает на призыв бури и стремится забыть в суматохе беспокойного мира свои мелкие неприятности и треволнения. У природы много настроений, и наше собственное – лишь их эхо и отражение, и когда нам недостает человеческого сочувствия, нередко его дарит нам она. Ибо она – наша мать, из которой мы пришли, к которой мы идем, и ее руки всегда открыты, чтобы обнять своих детей, способных услышать ее голоса. Движимая импульсом, в котором она не отдавала себе отчета, Ида поднялась наверх, надела пару толстых ботинок, макинтош и старую шляпку. После чего вышла на ветер и дождь. Ветер обрушивался сильными порывами, а капли дождя падали ей на лицо мелкими брызгами. Перейдя по мосту ров, она вышла в парк на другой его стороне. В воздухе было полно сухих листьев, и трава шуршала ими, как будто они были живые, потому что это был первый ветер после заморозков. Огромные ветви дубов скрипели и стонали над ней, а высоко над темными тучами кружила, гонимая ветром, стая грачей.

Низко пригнув голову от дождя и ветра, Ида пробиралась среди деревьев. Сначала она не имела четкого представления о том, куда идет, но вскоре, возможно, по привычке, пошла тропинкой, пролегавшей через поля к церкви Хонэма. Это была красивая старая церковь, особенно ее шпиль, один из лучших в округе. Шпиль этот был частично разрушен и перестроен во времена Карла Первого. Сама церковь была первоначально основана семейством Буасси и значительно расширена вдовой одного из де ла Моллей, павшего в битве при Азенкуре, «как памятник на века». Там, на крыльце, были вырезаны «ястребы» де ла Моллей, обвитые пальмовыми ветвями победы. Внутри алтаря висел шлем того самого воина-предка и его повидавший не одно сражение щит.

При этом он не был одинок, ибо здесь же покоился прах его родных и близких, обретших после трудов и борений их бурной жизни в стенах этой старой церкви покой. У одних имелись памятники из алебастра, на которых лежали их фигуры, чьи головы покоились у головы поверженного сарацина, у вторых были памятники из дуба и латуни, а у третьих же вообще не было никаких памятников, потому что пуритане безжалостно уничтожали их. Но сами они почти все были здесь, около двадцати поколений носителей древнего имени, ибо даже тех из них, что встретили смерть на эшафоте, доставили сюда для погребения. Это место было красноречивым свидетельством бренности бытия и скорбного урока смертности. Из века в век обладатели славного имени ходили по этим полям, жили в том же замке, смотрели на знакомые холмы и серебристую ленту реки, и теперь их прах был собран здесь и все забытые бури их жизней покоились в безмолвии этих узких гробниц.

Ида любила это место, освященное не только алтарем ее веры, но и человеческими воспоминаниями, которые обвивали и укутывали его, подобно тому, как плющ обвивал его стены. Здесь ее крестили, и здесь, среди праха ее предков, она надеялась обрести свой последний приют. В детстве, в ночи полнолуния, они с братом Джеймсом украдкой приходили сюда и с трепетом заглядывали в окно и смотрели на белые и торжественные фигуры, лежащие внутри этих стен. Здесь в течение более двадцати лет она сидела каждое воскресенье, глядя на причудливые латинские надписи, высеченные на мраморных плитах, перечислявшие почти сверхчеловеческие достоинства покойных де ла Моллей восемнадцатого века, ее непосредственных предков. Это место было хорошо ей знакомо всю ее жизнь, у нее едва ли нашлись бы воспоминания, не связанные с ним. Поэтому не удивительно, что она любила это место, и поскольку ее разум и душа пребывали в смятении, ноги сами привели ее сюда.

Вскоре она оказалась на кладбище. Укрывшись под ветвями шотландских елей, среди которых завывал и рыдал ветер, она прислонилась к боковой калитке и огляделась по сторонам. Картина была довольно унылой. Дождь капал с крыши на мокрые могилы, стекал потоками по каменной стене. Сухие листья кружились и шуршали над пустым крыльцом, и над всем этим завис один-единственный алый и зловещий луч заходящего солнца.

Ида стояла посреди дождя и ветра, глядя на старую церковь, которая видела конец многих горестей, куда более горьких, чем ее собственные, и умирание не одного цветущего лета. Вскоре тьма вокруг нее начала сгущаться, подобно савану, а ветер пел реквием ее надеждам. Не в характере Иды было впадать в уныние или пессимизм, но в этот горький час, как то случается с большинством людей в тот или иной момент их жизни, она обнаружила в своем сердце, что желает, чтобы трагедия завершилась и занавес опустился, и чтобы она лежала под этой мокрой землей без зрения и слуха, без надежды и страха. Ей казалось, что потусторонняя жизнь действительно должна быть ужасной, если она перевешивает страдания и горести этой жизни.

И тогда, бедняжка, она подумала о долгих годах, отделявших ее от вечного покоя и, уткнувшись лбом в столб калитки, горько заплакала в темноте.

Однако вскоре ее рыдания стихли. Чувствуя, что она больше здесь не одна Ида вздрогнула и подняла голову. Инстинкт не обманул ее, поскольку в тени елей, всего в двух шагах от нее, стояла мужская фигура. В этот момент человек шагнул влево, и его силуэт стал отчетливо виден. Сердце Иды замерло, ведь она его узнала. Это был Гарольд Кварич, тот самый человек, которого она оплакивала.

– Это очень странно, – услышала она его голос, ибо ветер дул в ее сторону, – но я готов поклясться, что слышал, как кто-то рыдает; наверно, это был ветер.

Первой мыслью Иды было бежать, и она уже было сделала первое движение, но споткнулась и едва не упала. Через минуту он был с ней рядом. Она была поймана, и, возможно, не слишком жалела об этом, тем более что она пыталась убежать.

– Кто это? В чем дело? – спросил полковник, зажигая перед ее лицом спичку, не гаснущую на ветру. В ее свете он увидел высокую фигуру Иды и ее красивое, но печальное и заплаканное лицо, ее мокрый макинтош и столбик калитки, на который она опиралась. Иными словами, он увидел все.

– Боже мой, Ида, – удивился он, – что вы здесь делаете, почему плачете?

– Я не плачу, – сказала она, всхлипнув, – просто мое лицо мокрое от дождя.

В этот момент спичка догорела, и он бросил его на землю.

– В чем дело, дорогая, в чем дело? – испуганно спросил он. Встретив ее здесь одну, в темноте, под дождем и всю в слезах, он был потрясен до глубины души. Да и кто на его месте не был бы?

Она попыталась ответить, но не смогла, и в следующие мгновение, что греха таить, обменяла столб калитки на широкое плечо Гарольда и доплакала уже на нем.

Видеть, как плачет молодая и красивая женщина (особенно если она плачет у вас на плече) – весьма трудная вещь. Это нелегко, даже если вы вообще не влюблены в нее. А если влюблены, пусть даже чуть-чуть, то это тяжело. Если же, как в данном случае, вы ее боготворите, причем, даже более, нежели разумно боготворить любое небезгрешное человеческое существо, то это зрелище способно повергнуть вас в ужас. Что и было в данном случае. Будучи не в состоянии это вынести, полковник приподнял со своего плеча ее голову и, снова и снова поцеловал ее милое лицо.

– В чем дело, дорогая моя? – спросил он. – В чем дело?

– Отпустите меня, и я скажу вам, – ответила Ида.

Он повиновался, хотя и с видимым нежеланием. Найдя носовой платок, Ида вытерла глаза.

– Я помолвлена, – сказала она еле слышно, – я помолвлена с мистером Косси.

И тогда, наверно впервые в жизни, Гарольд Кварич грубо выругался в присутствии леди.

– Проклятье! – воскликнул он.

Ида не обратила внимания на силу языка, возможно, она даже мысленно повторила его в некоем женском эквиваленте.

– Это правда, – сказала она со вздохом. – Я знала, что это произойдет. Эти ужасные вещи всегда происходят, и это не моя вина. Но я уверена, что вы всегда будете это помнить. Я была вынуждена это сделать… он ссудил деньги на этом условии, и даже будь я в состоянии вернуть деньги, я все равно была бы вынуждена выполнить условия сделки. Тем более что ему нужны не деньги, ему нужен этот брак.

– Разрази гром этого бесстыжего Шейлока! – вновь воскликнул Гарольд и даже простонал от горечи и ревности. – И ничего нельзя поделать? – спросил он хрипло, ибо это был для него сильный удар.

– Ничего, – печально ответила Ида. – Я не вижу, что может нам помочь, если только он не умрет, – сказала она. – Что маловероятно. Гарольд, – она, впервые обратилась к нему по имени, ибо ей казалось, что после того, как она плакала на плече этого мужчины, было бы нелепо называть его по фамилии. – Гарольд, этому невозможно помочь. Я сделала это сама, потому что, как я уже сказала, я считаю, что ни одна женщина не имеет права ставить свое личное счастье выше благополучия своей семьи. И мне искренне жаль, – добавила она срывающимся голосом, – что мой поступок принесет вам страдания.

Кварич вновь простонал, но ничего не сказал.

– Мы должны попытаться забыть, – продолжала она с жаром. – О, нет! Нет! Я чувствую, что это невозможно. Вы не забудете меня, Гарольд, не так ли? И хотя между нами должно быть все кончено, и мы никогда не должны говорить так, как сейчас, – никогда – знайте, я не забуду вас, но я всегда буду о вас думать.

– Я никогда вас не забуду, – пообещал он, – и я достаточно эгоистичен, чтобы надеяться, что вы иногда будете думать обо мне, Ида.

– Конечно, буду! У нас у всех есть свое бремя. Это жестокий мир, и мы должны нести свою ношу. И, в конце концов, все будет едино, всего через несколько лет. Думаю, все эти мертвецы, лежащие здесь, чувствовали то же, что чувствуем мы, но как же они тихи! И, возможно, там, за гранью что-то есть, просто там все не так. Кто скажет? Вы не уедете отсюда, Гарольд, не так ли? Во всяком случае, пока я не выйду замуж, возможно, тогда вам лучше уехать. Пообещайте, что вы не уедете до тех пор, и вы позволите мне иногда вас видеть; это такое утешение видеть вас.

– Да, пожалуй, мне лучше уехать, – сказал он. – Возможно, в Новую Зеландию, но если вы настаиваете, я пока останусь.

– Спасибо, а теперь прощайте, дорогой мой, прощайте! Нет, не надо меня провожать, я могу сама найти дорогу домой. И, скажите… почему вы ждете? Прощайте, причем, прощайте навсегда. Да, поцелуйте меня разок и поклянитесь, что никогда не забудете меня. Женитесь, если хотите, но не забывайте меня, Гарольд. Простите мне мою откровенность, но я говорю как человек, который умрет ради вас, и я хочу, чтобы вы это поняли.

– Я никогда не женюсь и никогда не забуду вас, – ответил он. – Прощайте, любовь моя, прощайте!

Через минуту она исчезла среди ветра и дождя, пропала из его поля зрения и из его жизни, но не из его сердца.

Гарольд тоже повернулся и пошел в ветреную, одинокую ночь.

Через час, переодевшись к ужину, Ида спустилась в гостиную – довольно бледная, но в целом вполне владеющая собой. Вскоре прибыл и сквайр. Он был на заседании магистрата и только что вернулся домой.

– Признайся, Ида, – сказал он, – почему я нигде не смог тебя найти. По дороге из Бойсингема я встретил Джорджа, и он сказал мне, что видел, как ты шла через парк.

– Вот как? – ответила она равнодушно. – Да, я гуляла. В доме было так душно. Отец, – продолжала она уже другим голосом, – я хочу кое-что тебе сказать. Я помолвлена и скоро выйду замуж.

Он с любопытством посмотрел на нее, а затем тихо – сквайр всегда бывал спокоен в любой чрезвычайной ситуации – произнес:

– Вот оно что, моя дорогая! Это серьезный вопрос. Однако, откровенно говоря, думаю, что, несмотря на разницу в возрасте, Кварич…

– Нет, нет, – сказала она и даже поморщилась, – я помолвлена не с полковником Кваричем, а с мистером Косси.

– О! – воскликнул сквайр. – Вот оно что! Из того, что я видел, я подумал, что это…

В этот момент служанка объявила, что ужин подан.

– Давай не будем об этом сейчас, отец, – сказала Ида. – Я устала и хочу поужинать. Мистер Косси завтра придет к вам, и мы поговорим об этом позже.

И хотя сквайр много думал об этом, в тот вечер он не стал больше затрагивать эту тему.

Глава XXV

Сквайр дает свое согласие

Эдвард Косси покинул сцену своей помолвки отнюдь не в самом счастливом или ликующем расположении духа. Резкие слова Иды стегали как будто хлыстом, и он понимал, тем более что она ясно дала понять, что он не должен тешить себя иллюзиями на сей счет, что она согласилась стать его женой только по причине денег. Как ни приятно располагать средствами, позволяющими приобрести таким образом желание вашего сердца, гордость человека девятнадцатого века наверняка должна уязвлять мысль о том, что он покупатель на рынке и не кто иной, как покупатель.

Конечно, Эдвард достаточно ясно видел, что во всем этом имелась некая цель – скорее всего, не скрывая свою явную неприязнь к нему, Ида рассчитывала оттолкнуть его от себя и таким образом избежать союза, который был ей ненавистен. Но Косси не собирался так легко сдаваться. Во-первых, его страсть к этой женщине была подобна жгучему пламени, пожирающему его сердце. По крайней мере, в этом он был искренним. Он любил ее настолько, насколько его природа была способна любить, или, во всяком случае, им владело навязчивое желание сделать ее своей женой. Деликатный мужчина в сходных обстоятельствах, вероятно, воздержался бы навязывать себя женщине, но Эдвард Косси не принадлежал к их числу. Тем более что таких людей, увы, не так много, как хотелось бы.

Кроме того, он рассчитывал на то, что со временем Ида преодолеет свою неприязнь к нему. Эдвард любил наблюдать за женщинами, причем, довольно циничным и почти презрительным образом, и он заметил или подумал, что заметил, в них любопытную склонность довольно спокойно подчиняться неизбежному всякий раз, когда это несет им материальную выгоду. Он считал, что женщины, как класс, не переросли традиции своего первобытного положения, когда их партнеров выбирал жребий или исход битвы.

Они по-прежнему признают притязания самых богатых или сильных, а их любовь к роскоши и легкой жизни настолько остра, что если гнездо, в котором они нежатся, достаточно мягкое, они не будут долго огорчаться по поводу того, что оно досталось им не по их собственному выбору. Исходя из этих шатких предпосылок, он пришел к выводу, что Ида наверняка преодолеет свое отвращение к замужеству, как только обнаружит, сколько удобств и приятных вещей предоставит в ее распоряжение брак с таким богатым мужчиной, как Эдвард Косси. Она – пусть только по этой и никакой другой причине – научится смотреть на него с любовью и благодарностью, как на источник позлащенного комфорта. И, надо сказать, так бы оно и было, будь Ида скроена из другой, более простой материи.

Но, к несчастью для его рассуждений, есть представительницы ее пола, которые от природы имеют ум, превосходящий эти соображения, и понимают, что у них всего только одна жизнь, и что высшая форма счастья не зависит от денег или того, что на них можно купить, но, скорее, от следования умственным устремлениям и тем чувствам, которые, будучи подлинными, приближают к святости больше, чем что-либо еще в нас. Такой женщине, особенно если она уже одержима любовью к другому мужчине, нелегко примириться с неприятной судьбой, как бы тихо она ни терпела ее, а Ида де ла Молль была именно такой женщиной.

Прибыв в Бойсингем вечером своей помолвки, Эдвард Косси сразу же написал и отправил сквайру записку, в которой сообщил, что завтра утром он заедет к нему по делу. Соответственно, в половине одиннадцатого он прибыл в замок. Здесь его провели в вестибюль, где он и застал старого джентльмена. Сквайр стоял спиной к камину, погруженный в раздумья.

– Итак, мистер де ла Молль, – произнес Эдвард, довольно нервно, как только они обменялись рукопожатиями, – я не знаю, говорила ли вам Ида о том, что произошло между нами вчера.

– Да-да, – сказал хозяин замка, – она сказала мне что-то о том, что она де приняла от вас предложение руки, разумеется, с моего согласия, но, если честно, все это настолько внезапно, что у меня почти не было времени все это хорошенько обдумать.

– Все очень просто, – ответил Эдвард. – Я глубоко привязан к вашей дочери, и мне крупно повезло, что она приняла мое предложение. Если вы дадите согласие на наш брак, могу сразу сказать вам, что я намерен осуществить самые либеральные денежные условия, какие только в моей власти. Я сделаю Иде подарок – вручу ей закладную, которую я держу на эту собственность, и она может бросить ее в огонь. Кроме того, я обещаю, что после смерти моего отца, которая не за горами, я выделю в полное распоряжение Иды двести тысяч фунтов. Кроме того, я готов дать согласие на то, что, если у нас будет сын, то в случае, если он того пожелает, он будет носить имя де ла Молль.

– Я уверен, – сказал сквайр, отворачиваясь, чтобы скрыть свое естественное удовлетворение этими условиями, – ваши предложения по поводу выделения средств на личные нужды Иды имеют самый щедрый характер, и, насколько я понимаю, она останется хозяйкой замка, который однажды может снова стать куда более ценной собственностью, чем сейчас.

– Я рад, что они встретили ваше одобрение, – сказал Эдвард. – А теперь еще одна вещь, о которой я хочу вас спросить, мистер де ла Молль, и против которой, я надеюсь, – если вы дадите согласие на наш брак, – вы не станете возражать. Я бы не хотел пока объявлять о нашей помолке. Дело в том, – добавил он поспешно, – что мой отец весьма непредсказуемый человек, и он вбил себе в голову, что я должен жениться на богатой наследнице. Кроме того, состояние его здоровья настолько неопределенно, что невозможно узнать, как он все воспримет. Если честно, он уже одной ногой в могиле. Врачи сказали мне, что он не протянет и трех месяцев и может уйти от нас в любой день. Если ему объявят о помолвке сейчас, в лучшем случае меня ждут неприятности, а в худшем он исключит меня из своего завещания, если ему вдруг такое придет в голову.

– Хм, – сказал сквайр, – лично мне неприятно, что предполагаемый брак моей дочери, мисс де ла Молль из замка Хонэм, должен замалчиваться, как будто в этом есть нечто позорное. Однако могут иметься некие специфические обстоятельства, которые вынудят меня согласиться с этим. Вы оба достаточно взрослые люди, чтобы знать, чего вам хочется, и брак этот будет столь же выгоден для вас, как и для нас, ибо даже в наше время, семья, и я могу даже сказать, приличия, всё еще что-то значат, когда дело касается брака. У меня есть причина знать, что ваш отец – человек весьма своеобразный. Да, в целом, хотя я не любитель разного рода секретов и тайн, я не стану возражать против того, что о помолке не будет объявлено в течение следующего месяца или двух.

– Благодарю вас за понимание, – сказал Эдвард со вздохом облегчения. – Значит ли это, что вы даете согласие на нашу помолвку?

Сквайр на мгновение задумался. Все казалось довольно прямым, и все же он подозревал некий подвох. Его подспудное недоверие к человеку, которое ничуть не ослабила сцена, имевшая место двумя вечерами ранее, – ибо он никак не мог заставить себя проникнуться симпатией к Эдварду Косси, – лишь усилилось и заставило его колебаться, хотя для колебаний, казалось, не было видимых причин. Сквайр умел, как уже было сказано, инстинктивно понимать характер людей, – дар почти женский по своей силе, и теперь этот дар поднимал перед ним предостерегающий палец.

– Я даже не знаю, что сказать, – ответил он, в конце концов – Все это так неожиданно, и, честно говоря, мне казалось, что чувства Иды устремлены в другом направлении.

Лицо Эдварда потемнело.

– Я тоже так думал, – ответил он, – до вчерашнего дня, когда я был так счастлив, что меня не обманули. Кстати, должен вам сказать, – продолжил он, избегая скрытой лжи своих последних слов так быстро, как только мог, – что я ужасно сожалею, что стал причиной этой сцены с полковником Кваричем, особенно когда я узнал, что у этой истории имеется объяснение. Дело в том, что я имел глупость позволить раздражению взять надо мной верх за то, что он победил меня в охотничьем поединке, а также потому, что я… я его ревновал.

– Ах, да, – сказал сквайр, довольно холодно, – весьма прискорбная история. Разумеется, мне неизвестны ее подробности, и это не мое дело, но, если вам интересно мое мнение, скажу вот что: никогда не выдвигайте такого рода обвинения против человека, если только у вас нет иного выхода, но если вы это все-таки делаете, то не сомневайтесь в своей правоте. Однако в данном случае не было ни того, ни другого. Впрочем, вернемся к помолвке. Ида уже взрослая и способна сама принимать решения, что, похоже, она и сделала. У меня же нет причин для возражений, и поскольку предложенные условия меня вполне устраивают, то я не вижу оснований отказать вам, и даю согласие. Все, что я могу сказать, сэр, это то, что я надеюсь, что вы станете для моей дочери хорошим мужем, и что вы оба будете счастливы.

Ида – пылкая женщина, но, по моему мнению, она превосходит средних представительниц ее пола, насколько я их знаю, и при условии, что она питает к вам теплые чувства, а вы не станете пытаться указывать ей, как вести себя, ради вас она будет готова пожертвовать всем. Но смею предположить, вы хотели бы ее видеть? О, как же я забыл, у нее сегодня утром разболелась голова, и она лежит в постели. Это не совсем в ее духе, но я осмелюсь сказать, что она немного расстроена. Не желаете ли приехать сегодня вечером к нам на ужин?

Прекрасно понимая, что головная боль Иды – это лишь предлог, призванный избавить ее от встречи с ним, Эдвард с благодарностью принял предложение и откланялся. Как только он ушел, Ида спустилась вниз.

– Итак, моя дорогая, – весело сказал сквайр, – я только что имел удовольствие увидеть Эдварда Косси, и я сказал ему, что, как мне, казалось, ты и хотела…

Здесь Ида сделала нетерпеливый жест, но вовремя одернула себя и ничего не сказала.

– Как ты и хотела, чтобы все было именно так, и у меня не нашлось оснований возражать против вашей помолвки. Скажу больше, его предложения относительно средств, которые он намерен выделить в твое личное пользование, более чем щедры.

– Неужели? – равнодушно ответила Ида. – Мистер Косси приедет сегодня на ужин?

– Да, я пригласил его. Я подумал, что ты была бы рада его увидеть.

– В таком случае зря ты это сделал, – сокрушенно воскликнула она, – потому что у нас ничего нет, кроме холодной говядины. Право, отец, с твоей стороны это крайне необдуманный поступок. – И, раздраженно топнув ногой, она ушла, оставив сквайра в раздумьях.

– Интересно, что все это значит, – сказал он себе. – Вряд ли этот Косси ей по душе, иначе бы она не суетилась так из-за того, что его пригласили на ужин. Думается, Ида не из тех женщин, что падки на деньги. Ее ими не прельстишь. А вообще, мне ничего об этом не известно, это не мое дело, отчего я вынужден полагаться на собственные суждения.

А потом он задумался о том, что этот брак станет необычайной удачей для их семьи. Их судьба в буквальном смысле висела на волоске, они были по уши в долгах, как вдруг им привалила удача в лице, в целом, вполне достойного молодого человека. Он выкупает закладные, передает Иде в личное пользование сотни тысяч фунтов и даже предлагает увековечить старую фамилию в имени своего сына, если тот у него будет. Такое положение вещей обрадовало бы любого человека, даже если тот не от мира сего, чего никак нельзя было сказать про сквайра.

У него было обостренное чувство собственного достоинства, как в том, что касалось его социального положения, так и его семьи, и всю его жизнь его главным и похвальным желанием было иметь достаточное количество материальных благ, чтобы вернуть семье де ла Молль то высокое положение, какое они занимали в прежние века. Однако до сих пор события развивались в ином направлении: замок приходил в упадок, а на днях его древняя кровля едва не рухнула им на голову. Но теперь, похоже, ситуация изменилась, словно по волшебству. Если Ида выйдет замуж, все закладные, все неподъемные долги, накопившиеся за годы растущих расходов и оскудения средств, свалятся с их плеч, и замок де ла Молль в Хонэме вновь займет положенное ему место среди замков графства.

Неудивительно, что эта перспектива была старику приятна, или что его голова была полна радужных видений будущего.

Так случилось, что в то самое утро мистеру Квесту нужно было посетить нашего старого джентльмена, чтобы он поставил свою подпись под согласием на аренду пекарни в Бойсингеме, которая вместе с еще двумя или тремя другими домами, находилась в его собственности.

Квест прибыл в замок как раз тогда, когда сквайр был погружен в раздумья. Даже человек, не обладающий проницательностью мистера Квеста, понял бы, что у старика на уме что-то такое, о чем ему очень хочется поговорить.

Даже не выслушав объяснений мистера Квеста, сквайр подписал согласие на аренду, а затем внезапно спросил его, когда нужно заплатить первые проценты по недавним закладным. Адвокат назвал некую дату.

– Ну что, – вздохнул сквайр. – Придется заплатить. Впрочем, какая разница, все равно это будет в последний раз.

Мистер Квест тотчас навострил уши и посмотрел на него.

– Дело в том, Квест, – продолжил сквайр в порядке объяснения, – что вскоре ожидаются некие семейные изменения, которые естественным и надлежащим образом положат конец этим затруднениям.

– Вот как? – сказал мистер Квест. – Весьма рад это слышать.

– Да, да, – сказал сквайр, – к сожалению, в настоящее время я не могу свободно говорить об этом, или хотел бы спросить ваше мнение, которое, как вы знаете, я весьма уважаю. Действительно, почему бы не выслушать совет своего адвоката по поводу одного деликатного дела; я лишь пообещал не трубить о нем на каждом перекрестке.

– Адвокаты являются конфиденциальными агентами, – тихо сказал мистер Квест.

– Безусловно. Ведь это их дело – держать язык за зубами. Я могу положиться на ваше молчание, не так ли?

– Разумеется, – сказал мистер Квест.

– Видите ли, дело в том, что мистер Эдвард Косси помолвлен с мисс де ла Молль. Он только что был здесь, чтобы заручиться моим согласием, в коем я, конечно же, ему не отказал, ибо мне не известно ничего, что можно было бы поставить в упрек этому молодому человеку… вообще ничего. Единственное условие, которое он поставил, – лично мне в данных обстоятельствах оно представляется разумным, – а именно то, что в течение некоторого времени эта помолвка должна оставаться в тайне по причине состояния здоровья его отца. По его словам, Косси-старший – весьма сумасбродный человек и может предвзято отнестись к выбору сына.

Слушая эти слова, мистер Квест оставался совершенно спокоен, на его лице вы не увидели бы никаких признаков возбуждения, и только его глаза светились любопытством.

– Вот оно как! – сказал он. – Весьма интересные новости.

– Да, – сказал сквайр. – Именно это я и имел в виду, говоря, что в скором будущем отпадет необходимость принимать какие-либо меры в отношении выплаты процентов, поскольку Косси пообещал накануне бракосочетания бросить закладные в огонь.

– Понятно, – сказал мистер Квест. – Весьма благородный жест с его стороны, не так ли? А вообще, думаю, вас следует поздравить, мистер де ла Молль. Не часто у людей появляется такой шанс снять обременения с их имущества. И теперь, к сожалению, я должен вернуться домой, так как я пообещал жене приехать к обеду. Ну а поскольку все это пока должно оставаться в тайне, думаю, с моей стороны было бы преждевременно поздравлять мисс де ла Молль.

– Да, да, пока никому не говорите. Ну, до свидания.

Глава XXVI

Белль наносит визит

Сев в бричку, мистер Квест поехал домой, исполненный чувств, которые с трудом поддаются описанию.

Час его мести пробил. Он разыграл свои карты и выиграл игру, а с нею с деньги, ибо теперь его враг был у него в руках. Оглянувшись на гордые башни замка, он подумал, что не пройдет и года, как они будут принадлежать ему. Когда-то он искренне мечтал завладеть этим местом, но теперь оно перестало быть объектом его страстного желания. Теперь он хотел денег. Имея тридцать тысяч фунтов, он, вместе с тем, что у него уже было, станет богат, и он уже строил планы на будущее. От Эдит в последнее время не было никаких вестей.

Она была запугана, но он отлично знал: это только на некоторое время. Вскоре алчность перевесит в ней страх, и она возобновит преследования. А раз так, он принял решение – он установит между ними мир. Как только он получит эти деньги в свои руки, он начнет жизнь заново в какой-нибудь другой стране, ведь он еще не слишком стар для этого. Главное, он будет богат, и тогда, возможно, он, наконец, избавится от забот, делавших большую часть его существования никчемной. Если Белль уедет с ним – хорошо, если нет – значит, так тому и быть. Если она все же уедет с ним, сначала они должны помириться, потому что он больше не может и дальше жить той жизнью, которой они жили.

Предаваясь таким размышлениям, он доехал до «Дубов» и вошел в дом. Обед был на столе, за столом сидела Белль. Как обычно, одетая во все черное, она была удивительно хороша. Однако ее круглое детское личико было бледным и печальным, а под глазами залегли темные тени.

– Я не знала, что ты вернешься к обеду, – сказала она. – Боюсь, нам едва хватит еды.

– Да, – ответил он, – я закончил дела в замке и подумал, а почему бы не вернуться домой? Кстати, Белль, у меня есть для тебя кое-какие новости.

– Какие именно? – спросила она, поднимая на него глаза. Что-то неуловимое в его тоне привлекло ее внимание и пробудило в ней страх.

– Твой друг, Эдвард Косси, собрался жениться на Иде де ла Молль.

Она побледнела, пока не стала бледна, как сама смерть, и схватилась за сердце, как будто ее ударили кинжалом.

– Мне об этом сказал сам сквайр, – продолжил Квест, не сводя с ее лица безжалостного взгляда. Белль наклонилась вперед, и он подумал, что она упадет в обморок, но нет, этого не случилось. С огромным усилием она овладела собой и выпила стакан хереса, который стоял перед ней.

– Я ожидала этого, – тихо сказала она.

– Ты хочешь сказать, что ты этого боялась, – спокойно возразил мистер Квест.

Он встал и запер дверь, а затем подошел, встал рядом с ней и заговорил:

– Послушай, Белль. Я знаю все о твоем романе с Эдвардом Косси. У меня есть доказательства, но я ни разу ими не воспользовался, потому что видел, что, в конце концов, ты утомишь его и он бросит тебя ради другой женщины, и это будет моя лучшая месть тебе. Все время ты была ничем иным, как его игрушкой, доступной женщиной, с которой он развлекался в свободное время.

Она снова схватилась за сердце, но не проронила ни слова, и он продолжил.

– Белль, я дурно поступил, женившись на тебе, ведь ты не хотела выходить за меня замуж, но став моей женой, ты тоже дурно обошлась со мной, нарушив брачные обеты. Ты отплатила мне своей неверностью, а за твою неверность тебе воздалось тем, что Косси тебя бросил. Теперь же у меня есть предложение, и если ты мудра, ты его примешь. Давай будем считать, что мы квиты, давай все забудем. Прости меня, и я прощу тебя, и давай заключим мир… если не сейчас, то через некоторое время, когда твое сердце будет не так болеть, и, давай уедем… от Эдварда Косси и Иды де ла Молль из Хонэма и Бойсингема в какую-то новую часть света, где мы сможем начать жизнь заново и попытаемся забыть прошлое.

Она посмотрела на него и скорбно покачала головой. Дважды она пыталась заговорить, и дважды не смогла. Сумела лишь на третий раз.

– Ты меня не понимаешь, – сказала она. – Ты очень добр, за что я благодарна тебе, но ты меня не понимаешь. Я не смогу все это так легко пережить, как на то способно большинство женщин. Того, что я сделала, уже не изменить. Я его не виню совсем, это, скорее, моя вина, нежели его, но однажды полюбив его, я не смогу вернуться к тебе или к любому другому мужчине. Если ты не против, я буду жить с тобой так же, как мы живем, и я постараюсь сделать так, чтобы тебе было удобно, но я не могу обещать большего.

– Подумай еще раз, Белль, – сказал он почти с мольбой. – Согласись, ты никогда не воздавала мне должное за нежность сердца, и я знаю, что ты имеешь столько же против меня, сколько я против тебя. Но я всегда любил тебя, и я люблю тебя сейчас, искренне, всем сердцем люблю и стану тебе хорошим мужем, если только ты позволишь мне.

– Ты добр ко мне, – сказала она, – но это невозможно. Избавься от меня, если хочешь, и женись на другой. Я готова принять наказание за то, что сделала.

– Еще раз, Белль, я прошу тебя подумать. Ты знаешь, что это за человек, ради которого ты готова пожертвовать своей жизнью? Он не только бросил тебя, но знаешь ли ты, как он овладел Идой де ла Молль? Он, как мне отлично известно, купил ее. Говорю тебе, он купил ее так же, как если бы он вышел на рынок и заплатил за нее цену. На днях «Косси и сын» собирались лишить нашего сквайра права выкупа, что убило бы старого джентльмена.

Так что же сделал твой молодой человек? Он пошел к девушке, которая, кстати, ненавидит его и любит полковника Кварича, и сказал ей: «Если вы пообещаете выйти за меня замуж, когда я вас попрошу, я найду тридцать тысяч фунтов и выкуплю закладные». И на этих условиях она согласилась выйти за него замуж. И теперь он избавился от тебя и требует от нее сдержать данное ему обещание. Такова история. Скажи, перенесет ли такое твоя гордость? Честное слово, я бы убил этого человека.

Она с любопытством посмотрела на мужа.

– Неужели? – тихо спросила она. – Неплохая мысль. Осмелюсь сказать, это чистая правда. Он полное ничтожество. Почему человек влюбляется в никчемных людей? Что ж, это конец, или начало конца. Что посеешь, то и пожнешь. – И она встала, открыла дверь и вышла из комнаты.

– Да, – сказал он вслух, когда она ушла, – это начало конца. Но клянусь, сколь невезучим я ни был, я бы предпочел быть на моем месте, чем на месте Эдварда Косси.

Белль же прошла в свою комнату и села в задумчивости, или, скорее, предалась тягостным размышлениям. Затем она надела свой капор и плащ и вышла на дорогу, что вела мимо замка Хонэм. Но не прошла она и сотни ярдов, как столкнулась лицом к лицу с самим Эдвардом Косси. Он выходил из оружейной мастерской, где заказывал патроны.

– Как поживаете, Белль? – спросил он, покраснев, и приподнял шляпу.

– Как поживаете, мистер Косси? – ответила она и, остановившись, посмотрела ему прямо в лицо.

– Куда ты направляешься? – спросил он, не зная, что сказать.

– Хочу дойти до замка, навестить мисс де ла Молль.

– Вряд ли ты ее там найдешь. Она в постели с головной болью.

– О! Так ты был там сегодня утром?

– Да, я должен был увидеться со сквайром и обсудить с ним одно дело.

– Вот оно что. – Она вновь посмотрела ему в глаза. – Ты решил жениться на Иде?

Он снова покраснел, и был бессилен что-либо с этим поделать.

– Нет, – ответил он, – но что заставляет тебя задать такой вопрос?

– Не знаю, – сказала она, с усмешкой. – Женское любопытство, я полагаю. Я подумала, почему бы нет? До свидания, – и она пошла дальше, оставив Эдварда Косси наедине с весьма необычным набором ощущений.

«Какой трус! – подумала Белль. – Он даже не смеет сказать мне правду».

Примерно через час Белль пришла в замок и, спросив Иду, получила приглашение пройти в гостиную, где нашла ее с книгой в руке.

Ида встала, чтобы приветливо поздороваться с ней, поскольку две эти женщины хотя и были совершенно противоположных характеров, все же симпатизировали друг другу. В известном смысле обе были сильными натурами, а сила всегда признает и уважает силу.

– Вы пришли пешком? – удивилась Ида.

– Да, в надежде застать вас дома. Я хочу поговорить с вами.

– Да, – сказала Ида. – О чем?

– Вот о чем. Простите меня, но вы действительно помолвлены с Эдвардом Косси?

Ида пристально посмотрела на нее, как будто, спрашивая, по какому праву она пришла сюда, чтобы задавать ей такие вопросы. По крайней мере, так показалось Белль.

– Я знаю, что не имею права задавать такой вопрос, – униженно сказала она, – и вы, если хотите, можете на него не отвечать, но у меня есть причина спрашивать.

– Видите ли, – сказала Ида, – мистер Косси попросил меня сохранить это в тайне, но, похоже, он первым разгласил ее. Да, мы с ним помолвлены.

Красивое лицо Белль сделалось еще бледнее, если такое было возможно, а ее взгляд сделался решительным.

– Вам наверняка интересно узнать, почему я спрашиваю вас об этом? – спросила она. – Я скажу вам, хотя, вероятно, когда я это сделаю, вы больше никогда не заговорите со мной снова. Я – брошенная любовница Эдварда Косси. – И она горько рассмеялась.

Ида слегка отпрянула и покраснела, что, наверно, естественно, когда чистая и высоконравственная женщина неожиданно для себя впервые соприкасается с грязью и страстью.

– Я знаю, – продолжала Белль, – в ваших глазах я наверняка падшая женщина, но, мисс де ла Молль, хотя вы добрая, холодная и праведная, молитесь Богу, чтобы вам никогда не впасть в искушение. Молитесь Богу, чтобы вас никогда, почти насильно, не выдали замуж за ненавистного вам мужчину, а потом вы вдруг узнали бы, что такое влюбиться и впервые почувствовать, как в вас просыпается жизнь.

– Успокойтесь, – мягко сказала Ида, – какое право я имею осуждать вас?

– Я любила его, – продолжала Белль, – я любила его страстно, и какое-то время казалось, что небеса открыли свои врата, потому что он питал ко мне теплые чувства и даже был готов увезти меня и жениться на мне, но я не желала слышать об этом, потому что знала, что это его погубит. Однажды он предложил мне уехать с ним, но я отказалась, и не прошло и трех часов, как он попытался купить вас. Ну, а потом… Это старая история, он все больше и больше влюблялся в вас, и я была бессильна удержать его.

– Да, – сказала Ида, с нетерпеливым жестом, – но почему вы мне все это говорите? Это очень больно, и я бы предпочла не слышать этого.

– Почему я говорю это вам? Я говорю это, потому что я не хочу, чтобы вы вышли замуж за Эдварда Косси. Я говорю это вам, потому что я хочу, чтобы он почувствовал хотя бы крупицу того, что чувствую я, и потому, как уже сказала, он не должен жениться на вас.

– Я была бы только рада, если бы вы это предотвратили, – сказала Ида с внезапным жаром. – Я уверена, что вы нравитесь мистеру Косси, а что касается меня, то лично я его ненавижу, и я не могу представить ни одну женщину, которая бы поступила иначе.

– Спасибо, – сказала Белль. – Но я порвала с мистером Косси, и мне кажется, что я тоже его ненавижу. Я знаю, что он был мне крайне неприятен, когда я только что встретила его на улице, и он сказал мне, что он не помолвлен с вами. Вы говорите, что ненавидите его, но почему же тогда вы выходите за него замуж… вы ведь свободная женщина?

– Хотите знать? – спросила Ида, резко оборачиваясь и глядя своей гостье в лицо. – Я выхожу за него замуж по той же причине, по которой, по вашим словам, вступили в брак и вы сами… потому что я должна. Я выхожу за него замуж, потому что он ссудил нам деньги при условии, что я пообещаю выйти за него замуж, и поскольку я приняла эти деньги, я должна вернуть ему долг, даже если это разобьет мне сердце. Вы считаете себя несчастной, но откуда вам знать, вдруг я в пятьдесят раз несчастнее вас? Вы потеряли любовника, я же вынуждена выйти замуж за нелюбимого мужчину, чтобы потом терпеть его всю мою жизнь. Худшие из ваших страданий позади, все мои – впереди.

– Но почему, почему? – перебила ее Белль. – Почему вы пообещали ему? Он не может заставить вас выйти за него замуж. Лучше умереть, чем выйти за того, кого вы ненавидите, особенно… – многозначительно добавила она, – если женщина любит кого-то другого. Прислушайтесь к моему совету, я знаю, что это такое.

– Да, – сказала Ида, – возможно, лучше умереть, но смерть не так проста. Что касается обещания, вы, похоже, не понимаете, что ни один джентльмен или леди не может нарушить обещание, в обмен на которое были получены деньги. Что бы он ни сделал и кем бы он ни был, я вынуждена выйти замуж за мистера Косси, и давайте больше не будем обсуждать эту тему.

Минуту или больше Белль сидела молча, а потом встала и сказала, что ей пора идти.

– Я вас предупредила, – добавила она, – хотя, предупредив вас, я отдала себя на вашу милость. Если хотите, можете рассказать всем эту историю и уничтожить меня. Меня это не сильно волнует. Такие женщины, как я, порой теряют благоразумие.

– Похоже, вы плохо меня знаете, миссис Квест (раньше это всегда была Белль, и ее гостья невольно поморщилась, услышав это обращение), если вы считаете меня способной на такое поведение. Вам нет причин опасаться подлости с моей стороны.

Ида протянула руку, но Белль в своем унижении и стыде ушла, не взяв ее, и в кровавом свете заката медленно побрела обратно в Бойсингем. И пока она шла, на ее лице было выражение, которое Эдвард Косси вряд ли бы захотел увидеть.

Глава XXVII

Мистер Квест о чем-то догадывается

Всю вторую половину дня и до позднего вечера мистер Квест занимался делами и собственноручно набросал на пергаменте некие договоры, для правильного составления которых он то и дело обращался к жестяной коробке с надписью «Замок Хонэм». К одиннадцати вечера все было готово, и он, тщательно подобрав документы и сделав их опись, убрал жестяную коробку и отправился домой спать.

На следующее утро, около десяти часов, Эдвард Косси сидел за завтраком, причем не в лучшем своем настроении. Накануне вечером он съездил в замок на ужин, но нельзя сказать, что он получил от этого удовольствие. Ида была там и выглядела в вечернем платье просто красавицей, однако была холодна, как лед, и неприступна, как статуя. Она почти не разговаривала с ним, кроме как в ответ на обращенный к ней вопрос, беседуя исключительно со своим отцом, который, похоже, также заразился сдержанностью и вместо присущей ему говорливости был непривычно молчалив и подавлен.

Впрочем, пару раз Эдвард поймал на себе ее взгляд, и тогда на ее лице читалось одновременно презрение и непреодолимая неприязнь, пронзившая его до мозга костей. Более того, эти качества были гораздо более очевидными, чем прежде, отчего в его сознании прочно укоренилась мысль, которую он сначала отмел как невероятную. Мысль эта состояла в том, что Белль не поверила ему, когда он отрицал свою помолвку с Идой, и в своем стремлении к мести наверняка, рассказала Иде всю правду об их отношениях. От этой мысли ему сделалось дурно. Что ж, ему оставалось только одно – смириться.

В какой-то миг, когда сквайр повернулся к ним спиной, он осмелился произнести некую словесную нежность, включавшую в себя слово «дорогая», но Ида как будто его не услышала и посмотрела поверх его головы куда-то в пространство. Терпеть это дальше было невозможно. Настолько невозможно, что примерно в половине десятого он встал и откланялся, сказав, что получил некие банковские бумаги, которые требуют его немедленного внимания.

Думается, что большинство мужчин в столь щекотливой ситуации, по всей вероятности, отказались бы от попытки заключить брак, который, как было очевидно, предполагал высокую цену в виде молчаливой, но от этого ничуть не меньшой неприязни, смешанной с презрением второй стороны. Но с Эдвардом Косси это было не так.

Холодность Иды произвела на его цепкий и упрямый ум такой же эффект, какой, по всей видимости, производит на искателя Северного полюса вид замерзшего океана и айсбергов. Подобно такому исследователю, он был убежден, что если однажды он сможет преодолеть эти холодные высоты, то найдет за ними приветливую солнечную землю, а возможно, и многие другие прелести, и, как тот исследователь, он, образно говоря, был готов умереть в попытке достичь этого. Ибо с каждым днем он любил ее все больше и больше, пока страсть не подчинила себе все его физическое существо и его умственные способности, и независимо от возможных потерь и препятствий на его пути, он был полон решимости выдержать и преодолеть их, если этим он добьется своей цели.

Косси был погружен в эти размышления в то утро, о котором идет речь, когда к нему в комнату вошел мистер Квест, по-джентльменски спокойный и сдержанный. Он вошел почти так же, как полковник Кварич двумя днями ранее.

– Как поживаете, Квест? – высокомерно спросил он тоном, каким имел обыкновение обращаться к своим официальным подчиненным. – Садитесь. Что привело вас ко мне?

– Некое дело, мистер Косси, – ответил адвокат в свойственной ему невозмутимой манере.

– Полагаю, это снова закладные замка Хонэм, – недовольно произнес Косси. – Очень надеюсь, на этот раз вы не потребуете от меня больше денег. Потому что пока жив мой отец, я не могу получить даже лишний грош. Как вам известно, эти закладные не предполагают наличных или банковских акций, и хотя мои баланс довольно неплох, он далек от идеала.

– Да, – произнес мистер Квест со слабой улыбкой, – это связано с закладными на замок Хонэм, но, поскольку мне есть, что вам рассказать, давайте подождем, пока все прояснится.

– Хорошо. Просто позвоните в колокольчик. Кстати, не хотите сигарету?

Мистер Квест снова улыбнулся, позвонил в колокольчик, но сигарету не взял. Когда посуда со стола была убрана, он взял стул и, поставив его по другую сторону стола так, чтобы свет, который был у него за спиной, полностью падал на лицо Эдварда Косси, начал демонстративно развязывать и перебирать папки с бумагами. Вскоре он нашел то, что искал – письмо. Это был не оригинал письма, а копия.

– Будьте любезны, прочтите это, мистер Косси, – тихо сказал он, подталкивая письмо к нему через стол.

Закончив прикуривать сигарету, Эдвард взял письмо и небрежно взглянул на него. При виде первой строки равнодушие на его лице сменилось выражением абсолютного ужаса. Косси побледнел, на его лбу выступила испарина, сигарета, выскользнув из пальцев, упала на ковер, где осталась тлеть. Что не удивительно, поскольку письмо было копией одного из самых страстных посланий Белль к его персоне. Он никогда не мог удержать ее от написания этих компрометирующих писем. Более того, это было то самое письмо, которое некоторое время назад мистер Квест вытащил из кармана его халата в его кабинете в Лондоне.

Пробежав несколько строк глазами, он положил письмо на стол. Ему не нужно было читать дальше, оно все было написано в том же духе.

– Надеюсь, вы заметили, мистер Косси, что это копия, – сказал мистер Квест, – но при желании, вы можете ознакомиться с оригиналом.

Косси ничего не ответил.

– А вот это, – продолжил мистер Квест, протягивая ему второй лист, – копия другого письма, оригинал которого написан вашей рукой.

Эдвард посмотрел на лист. Это было его собственное, по всей видимости, перехваченное письмо, датированное примерно годом ранее, и его содержание, хотя и не столь страстное, как у первого, было довольно красноречивым, чтобы послужить убедительной уликой.

Он положил его на стол рядом с первым и подождал, когда мистер Квест продолжит.

– У меня есть другие доказательства, – сказал между тем его гость, – но вы, как мне думается, человек искушенный в таких вопросах и не можете не понимать, что одних этих писем вполне достаточно для моей цели. Цель же состоит в том, чтобы подать иск о разводе против моей жены, в котором вы, в соответствии с положениями закона, выступите в качестве соответчика. Более того, я уже подготовил письмо-поручение моим лондонским агентам, чтобы они предприняли предварительные шаги. – И он подтолкнул к Косси третий документ.

Эдвард Косси повернулся спиной к своему мучителю и, подперев голову рукой, попытался думать.

– Мистер Квест, – сказал он вскоре хриплым голосом, – пока я не намерен ничего признавать, однако есть причины, по которым, будь такие действия начаты в настоящее время, это имело бы для меня разрушительные последствия.

– Верно, – согласился Квест, – такие причины есть. Во-первых, неизвестно, в каком свете воспримет все это ваш отец и как его отношение к этому повлияет на ваши будущие интересы. Во-вторых, ваша помолвка с мисс де ла Молль, на которую вы так решительно настроены, наверняка сорвется.

– Откуда вам известно об этой помолвке? – изумился Эдвард.

– Неважно, откуда, – сказал адвокат, – главное, что я о ней знаю, поэтому даже не пытайтесь это отрицать. Как вы заметили, этот иск, вероятно, будет для вас во всех отношениях разрушительным, так что это, как вы легко поймете, удобный момент для человека, мечтающего о мести.

– Ни в чем не признаваясь, – ответил Эдвард Косси, – хочу задать вам один вопрос. Неужели нет другого выхода? Предположим, что я поступил некрасиво, но некрасивый поступок можно чем-то загладить.

– Да, мистер Косси, и я думал об этом. У каждого есть своя цена в этом мире, и у меня есть своя, но компенсация за такой некрасивый поступок должна быть весомой.

– При какой цене вы согласитесь воздержаться от иска? – спросил Косси.

– Цена такова: я воздержусь от иска, если вы переведете на мое имя закладные на поместья замка Хонэм, – спокойно ответил мистер Квест.

– О боже! – сказал Эдвард. – Но ведь это вопрос тридцати тысяч фунтов!

– Я это знаю, как знаю и то, что вам есть резон потратить тридцать тысяч фунтов на то, чтобы спасти себя от скандала, не лишиться наследства и не потерять женщину, на которой вы хотите жениться. Я так хорошо это знаю, что подготовил для вашей подписи все необходимые документы. Вот они. Послушайте, сэр, – холодно продолжал Квест. – Откажетесь принять мои условия – и сегодня вечером я отправлю письмо с распоряжениями моим адвокатам. Я также отправлю мистеру Косси-старшему и мистеру де ла Моллю копии этих двух драгоценных посланий, – Квест указал на компрометирующие письма, – вместе с копией письма моим агентам. И где вы будете тогда? Согласитесь, и я обязуюсь не предпринимать никаких дальнейших действий. Так что выбор за вами.

– Но я не могу, даже если я хочу, я не могу, – произнес Косси, заламывая руки в растерянности. – Ида согласилась на брак со мной на том условии, что я выкупаю эти закладные, и я обещал аннулировать их на нашей свадьбе. Может, вы вместо них возьмете деньги?

– Да, – ответил мистер Квест, – я бы взял деньги. Некоторое время назад я бы их не взял, потому что хотел эту собственность. Но теперь я изменил свое мнение. Но, как вы сами сказали, ваш баланс едва держится в плюсе, и пока жив ваш отец, вы вряд ли сможете изыскать еще тридцать тысяч фунтов. Да и вообще, скажу вам прямо: если этот вопрос будет решен вообще, он должен быть решен сразу. Я не стану ждать, пока вы будете пытаться изыскать эти деньги.

– А как же закладные? Я обещал, что выкуплю их. Что я скажу Иде?

– Что скажете? Ничего ей не говорите. Вы можете выкупить их, если захотите, после смерти вашего отца. Откажитесь, если хотите, но если вы откажетесь, то пожалеете об этом. Тридцать тысяч фунтов для вас не такие большие деньги, а вот разоблачение погубит вас. Ну, так как? Принимаете вы мое предложение или отказываетесь? Подпишете бумаги – и я передам оригиналы этих двух писем в ваши руки. Откажетесь – и я предприму некоторые шаги.

Эдвард Косси немного подумал, а затем сказал:

– Я подпишу. Дайте мне взглянуть на эти бумаги.

Мистер Квест отвернулся, чтобы скрыть промелькнувшее по его лицу торжествующее выражение, а затем передал ему договоры. Те были тщательнейшим образом составлены, ибо Квест был умелым крючкотвором, столь же умелым, как и многие ведущие крючкотворы канцелярии, но суть их сводилась к тому, что Эдвард Косси передает ему закладные на том условии, что он, Уильям М. Квест, соглашается навсегда отказаться от иска о разводе против его супруги, Белль Квест, в котором упомянутый Эдвард Косси должен был выступить в качестве соответчика.

– Вы заметите, – сказал мистер Квест, – что если вы попытаетесь оспорить обоснованность этой передачи, что, однако, вы вряд ли сможете сделать с какой-либо надеждой на успех, эта попытка рикошетом ударит по вам, ибо весь скандал тотчас всплывет. Нам потребуются свидетели, поэтому с вашего разрешения я позвоню в колокольчик и попрошу подойти сюда домовладелицу и вашего слугу. Им не нужно знать о содержании бумаг. – И он так и сделал.

– Стоп, – сказал Эдвард. – А где оригиналы писем?

– Здесь, – ответил мистер Квест, доставая их из внутреннего кармана, и показал их ему, хотя и не дал в руки. – Когда появится хозяйка дома, я дам их ей в этом конверте, чтобы, как только договоры будут подписаны и засвидетельствованы, она передала их вам. Она наверняка подумает, что это часть церемонии.

Вскоре пришли слуга и домовладелица, и мистер Квест довольно доходчиво объяснил им, что от них требуется засвидетельствовать некие документы. Одновременно он передал письма женщине, сказав, что когда они все закончат подписывать, она должна передать их мистеру Косси.

Затем Эдвард Косси подписал бумаги, и, положив большой палец на знакомую сургучную печать, утвердил различные документы в качестве своего акта и поступка. Свидетели с невероятной серьезностью и старанием поставили в указанных им местах свои неуклюжие подписи, и через несколько минут всё завершилось, в результате чего мистер Квест стал богаче на тридцать тысяч фунтов, чем когда он встал в это утро.

– А теперь вручите мистеру Косси пакет, миссис Джеффрис, – сказал он, промокая подписи, – и вы можете идти.

Что миссис Джеффрис и сделала.

Когда свидетели удалились, Эдвард посмотрел на письма и, грязно выругавшись, швырнул их в огонь и наблюдал за тем, как они горят.

– Доброго вам утра, мистер Косси, – сказал мистер Квест, готовясь уйти вместе с договорами. – Теперь вы приобрели свой опыт, причем, заплатили за него весьма высокую цену. Но, клянусь вам, когда я думаю обо всем, что вы мне задолжали, я удивляюсь, что позволил вам уйти столь легко.

Как только он ушел, Эдвард Косси дал выход своим чувствам на языке скорее грубом, нежели вежливом. Ибо теперь, вдобавок ко всем потерянным деньгам и болезненному разоблачению, которому он подвергся, он столкнулся лицом к лицу с новой трудностью. Либо он должен честно признаться Иде в том, что закладные больше не в его руках, либо сделать вид, что они все еще у него. В первом случае причина, по которой она согласилась выйти за него замуж, перестанет существовать. Более того, это освобождало Иду от ее обещания. Эдвард же прекрасно понимал, что при таких обстоятельствах она, скорее всего, разорвет их помолвку.

Во втором случае он будет вынужден лгать, и ложь рано или поздно будет раскрыта, и что тогда? Но, если это произойдет после свадьбы, то какая разница? Для женщины благородного происхождения есть только одна вещь, более безвозвратная, нежели брак, – смерть. В любом случае, он и без того настрадался ради этой женщины и не намерен отступаться сейчас. Он просто оплатит закладные после свадьбы, вот и все.

Facilis est descensus Averni. Легко встать на путь грешных. Когда человек с характером Эдварда Косси, да и с любым другим, позволяет своим страстям привести его к обману, ему нелегко удержаться от падения. От бесчестия к бесчестию он пойдет до самого конца и со временем пожнет то, что посеял.

Глава XXVIII

Как Джордж воспитывал Джонни

Примерно за два или три дня до описанной в предыдущей главе сцены верный Джордж внезапно объявил о своем желании посетить Лондон.

– Что? – изумился сквайр, ибо раньше Джордж ни разу не выезжал за пределы графства. – Что ты забыл в этом Лондоне?

– Видите ли, сквайр, – ответил верный слуга с на редкость искушенным видом. – Я точно не знаю, но на эту выставку утром во вторник едет дешевый поезд и возвращается вечером в четверг. Десять шиллингов в обе стороны, это плата за проезд, и я читал в «Хронике», да-да, что там есть удивительная выставка новомодных самовяжущих жнеек, какие используют иностранцы за морем, в Америке, и мне жутко захотелось на них взглянуть и провести денек, гуляя по Лондону. А поскольку сейчас никаких особенных дел нет, и если вы не имеете ничего против, то я, пожалуй, прокачусь, сквайр.

– Ну, хорошо, – сказал мистер де ла Молль. – Признайся только, ты намерен взять с собой и свою жену?

– Нет, сквайр. Как я сказал, я хотел бы отдохнуть денек-другой, а какой это отдых, если тянуть за собой мою старую миссис. – И Джордж многозначительно усмехнулся.

И так случилось, что во второй половине того дня, когда закладные перешли от Эдварда Косси к мистеру Квесту, «великий» Джордж скитался по обширному лабиринту лондонских улиц и не испытывал от этого ни малейшего удовольствия. Один бывалый путешественник из Бойсингема порекомендовал ему некое недорогое жилье рядом с вокзалом на Ливерпуль-стрит, которое он нашел с помощью дружелюбного носильщика. Отсюда он отправился на выставку, но, как человек благоразумный, решил, что ему лучше сэкономить деньги и проделать это расстояние пешком. Таким образом, он шел и шел, пока не устал, а затем, после серьезной консультации с полицейским, сел в омнибус, который через час доставил его к «Королевскому Дубу». Его дальнейшие приключения мы не станем описывать. Скажем лишь, что, выйдя из своего лондонского пристанища в три часа дня, когда он, наконец, добрался до выставки, было уже семь часов вечера, и он устал даже больше, чем если бы целый день трудился в поле.

Здесь он какое-то время блуждал в постоянном страхе, что у него украдут кошелек, и в поисках жнеек, которые он так и не нашел, пока, наконец, не оказался в садах, сиявших электрическими огнями. Вскоре, устав и продрогнув, ибо вечер был сырой и холодный, он пробился к буфету внутри здания, где сел за столик и съел немного весьма неприятной на вид холодной говядины. Здесь его сморил сон, ибо усталость его была велика, и он задремал.

Вскоре сквозь приглушенный гул голосов, который эхом отражался в его сонных ушах, он услышал знакомое имя, которое моментально его «порядком встряхнуло», как он потом выразился. Имя это было «Квест». Не шевелясь, он приоткрыл глаза. За ближайшим к нему столиком сидели два человека, мужчина и женщина. Сначала он посмотрел на женщину. Одетая во все желтое, она была очень высокой, худой и свирепой на вид, настолько свирепой, что Джордж невольно дернул головой и больно ударился затылком о стену. Это была Тигрица собственной персоной, а ее спутником был грубый, жуткого вида тип по имени Джонни, которого она отослала в кэбе в тот вечер, когда к ней наведался мистер Квест.

– Вот оно как, – произнес Джонни, – значит, его зовут Квест, и он живет в городе под названием Бойсингем, не так ли? И как, он жирная пташка, чтобы его немного пощипать?

– Довольно жирная, – ответила Тигрица, – если бы денежки бегали, но он жуткий скупердяй. Послушай, у меня за душой не то что шиллинга, даже фартинга нет, и при этом я не могу его просить до января. И как мне прожить до января? На прошлой неделе меня вытурили из мюзик-холла, потому что я была немного навеселе. И теперь я не могу найти другую работенку, вся моя мебель описана, я заложила в ломбарде все свои драгоценности, или, по крайней мере, большую их часть, а эта скотина… – и ее голос сорвался на сдавленный крик, – живет, как бойцовский петух, пока его бедная женушка помирает с голоду.

– Женушка! О да, мы в курсе, – сказал джентльмен по имени Джонни.

По лицу женщины промелькнули сомнение и хитрость. Очевидно, она испугалась, что наговорила слишком много.

– Вполне хорошее имя, не хуже других, – сказала она. – О, как бы я хотела схватить его и скрутить. – И она скрутила свои длинные костлявые руки, как это делают прачки, когда выжимают мокрое белье.

– Я бы тебе помог, – сказал Джонни. – А теперь, обожаемая Эдития, мне надоело это проклятое представление, и я ухожу. Возможно, сегодня вечерком я загляну на Руперт-стрит. Пока.

– Может, для начала угостишь меня стаканчиком? – сказала обожаемая. – Неплохо бы промочить горло, а то оно пересохло.

– Конечно, с удовольствием угощу. Официант, бренди с содовой для этой леди – шесть частей бренди, если вам угодно. Она очень нежная и ей требуется поддержка.

Официант ухмыльнулся и принес напиток. Тип по имени Джонни повернулся, как будто собрался заплатить, но на самом деле вышел вон, так и не расплатившись.

Джордж проводил его взглядом и снова посмотрел на женщину, чья внешность как будто околдовала его.

– Если только мне не послышалось, – сказал он себе, – сначала она назвала себя его женой, а затем взъерепенилась. Повесьте меня, если я не выпытаю у этой дамочки всю правду.

Так размышлял Джордж, который, следует заметить, был далеко не дурак и питал глубокую неприязнь и недоверие к мистеру Квесту. И пока он думал, с чего начать, ему подвернулась неожиданная возможность. Дама допила свой бренди с содовой и встала, чтобы уйти, но тут ее перехватил официант.

– Деньги, пожалуйста, мисс, – потребовал он.

– Деньги! – сказала она. – Вам же заплатили.

– Ничего подобного, – возразил официант. – Давайте шиллинг за бренди с содовой.

– Шиллинг, говорите? В таком случае держите карман шире, вы лживый, бессовестный негодяй. Мой друг, прежде чем уйти, заплатил вам.

– Пора кончать этот спектакль, – сказал официант, подзывая констебля, которому, несмотря на ее весьма энергичные протесты, он перепоручил «прекрасную Эдитию», ибо у нее при себе нашлось лишь два пенса. Узрев свой шанс, Джордж поспешил вмешаться.

– По-моему, мадемуазель, – сказал он, – этот толстяк, что был с вами, сыграл с вами шутку. Он только сделал вид, что заплатил официанту.

– Сыграл шутку? – ахнула разъяренная Тигрица. – Если только я не сыграю с ним ответную шутку, когда мне подвернется такой шанс, то я не Эдит д'Обинь, свирепая хищница…

– Позвольте мне, мадемуазель, – сказал Джордж, кладя шиллинг на стол. Официант тотчас взял его и ушел. – Я не могу видеть настоящую леди, как вы, в затруднительном положении.

– Да, сразу виден истинный джентльмен, – сказала она.

– Вовсе нет, мадемуазель. Просто я такой человек. А теперь не желаете еще один стаканчик?

Возражений у дамы не нашлось, и она с удовольствием пропустила еще один стаканчик, в результате чего если не окончательно опьянела, то во всяком случае была к тому близка.

Вскоре было объявлено, что заведение закрывается, и Джордж оказался на улице под руку с дамой.

– Вы подвезете меня домой, не так ли? – спросила она.

– Да, мадемуазель, конечно, – ответил Джордж, со вздохом подумав о том, сколько придется заплатить извозчику.

Соответственно, они сели в кэб, миссис д'Обинь назвала адрес в Пимлико, который Джордж тут же взял на заметку, и они поехали.

– Зайди ко мне и выпей, – предложила его новоявленная знакомая, когда они приехали, и, соответственно, он расплатился за поездку. Та обошлась ему в полкроны. Горничная с мерзкой улыбкой проводила его в позолоченную гостиную.

Здесь Тигрица выпила еще один стакан бренди с содовой, после чего Джордж подумал, что она «созрела» для того, чтобы он мог приступить к своим расследованиям.

– Дивное место, этот ваш Лондон, мадемуазель. Никогда раньше в нем не бывал и даже не представлял, что тут живут такие душевные люди. Как я сказал вчера своему другу, адвокату Квесту в Бойсингеме…

– Эй, минуточку? – сказала она. – Ты знаешь этого старикана?

– Если вы имеете в виду адвоката Квеста, то да, знаю, и миссис Квест тоже. Ах! Какая же она хорошенькая, скажу я вам!

Здесь дама разразилась потоком бессвязных оскорблений, которые так утомили ее, что она выпила четвертый стакан бренди с содовой. Джордж лично смешал его для нее, причем, бренди плеснул очень даже щедро.

– Он богат? – спросила она, ставя на стол стакан.

– Кто? Адвокат Квест? Да я бы сказал, что это самый тугой денежный мешок в нашей части графства.

– А я тем временем вынуждена подыхать с голоду, – разразилась ужасная женщина потоком пьяных слез. – Голодная, не имею за душой даже шиллинга, чтобы заплатить за извозчика или рюмочку, в то время как мой законный муженек купается в роскоши, живя с другой женщиной! Передай ему, что я этого не намерена терпеть. Передай ему, что если только он не раскошелится, я очень быстро напомню ему о себе.

– Я не совсем понимаю, мадемуазель, – сказал Джордж. – В Бойсингеме есть леди, и она настоящая миссис Квест.

– Это ложь! – взвизгнула Тигрица. – Это ложь! Он женился на мне до того, как женился на ней. Да я могу хоть завтра отправить его на скамью подсудимых. Я бы давно уже это сделала, если бы я его не боялась, и это факт.

– Спокойно, мадемуазель, спокойно, – успокоил ее Джордж, – не открывайте сразу кран на полную.

– Вы мне не верите? – взвизгнула женщина, на которую алкоголь уже начал действовать в полную силу. – Тогда я покажу вам. – И она, шатаясь, подошла к столу, открыла его и вытащила из ящика сложенную бумагу, которую затем развернула.

Это был должным образом заверенный экземпляр свидетельства о браке или же выдаваемый за таковой. Увы, Джордж, который читал не слишком быстро, успел лишь заметить имя Квест и церковь Св. Варфоломея в Хакни, когда она вырвала у него бумагу и снова заперла в ящик.

– Ладно, – сказала она, – это не твое дело. Кто дал тебе право совать нос в жизнь бедной одинокой женщины? – И она села на диван рядом с ним, обняла его длинной рукой, положила ему на плечо накрашенное лицо и расплакалась пьяными слезами.

«Разрази меня гром! – сказал про себя Джордж. – Вот это да! Интересно, что сказала бы моя добрая женушка, если бы увидела меня сейчас?»

– Эй, послушайте, мадемуазель…

В этот момент дверь открылась, и в комнату шагнул Джонни, который, судя по всему, прибег к такому же средству поднятия духа, ибо качался, как корабль на волнах.

– Эй, – воскликнул он, – ты кто такой, черт возьми? Рожей ты похож на пастора. Живо выметайся отсюда, немытая деревенщина. Прекрасная Эдития, что это значит?

К этому времени «прекрасная Эдития» поняла, кто ее новоявленный гость, и тотчас вспомнила уловку, с помощью которой тот вынудил ее заплатить за бренди с содовой. Вскочив с дивана, она начала выражать свое мнение о Джонни, причем в самых грязных и непристойных выражениях. Последний отвечал примерно в тех же терминах, как, согласно газетным репортажам, всегда поступают люди, за чье здоровье был поднят не один тост, и с каждой минутой страсти накалялись все сильнее. В конце концов, однако, Джонни, похоже, решил, что Джордж неким образом несет ответственность за такое положение вещей, потому что без всяких слов или предупреждения внезапно врезал ему по носу. Что переполнило чашу христианского терпения слуги мистера де ла Молля.

– Ах, ты так, мерзавец! Ну, погоди у меня! – воскликнул он и набросился на обидчика.

Надо сказать, что хотя Джонни и был большим и толстым, однако он был изрядно пьян, а Джордж – крепок и чрезвычайно силен. В мгновение ока он схватил мерзкого Джонни за шиворот и могучим рывком уложил его на диван, толстой физиономией вниз. У двери, как будто нарочно, чтобы быть под рукой, стояла его палка из ясеня, необычайно крепкая и длинная, которую он собственноручно срезал в лесу Хонэма. И Джордж схватил ее.

– А теперь, кабан, – сказал он, – я научу тебя, как мы это делаем там, откуда я родом. – И он замахнулся палкой. Бац! Бац! Бац! – застучала та по жирной спине и бокам Джонни. Тот кричал, ругался и пытался высвободиться из рук крепкого деревенского парня, но, увы, бесполезно. Ясеневая дубинка обрушивалась на него, словно судьба. Еще ни разу Джонни никто не лупил с такой силой.

– Врежь ему, врежь этой скотине по первое число! – пронзительно верещала Эдит, вспомнив все свои старые обиды, и Джордж дубасил мерзкого пьянчугу до тех пор, пока не устал.

– А теперь, Джонни Кабан, – наконец выдохнул «деревенщина», – сдается мне, что я не оставил на тебе живого места. Надеюсь, отныне ты будешь думать головой, прежде чем захочешь по-свински обойтись с честными людьми. – Сказав эти слова, Джордж схватил шляпу, и не встретив по пути никого, сбежал вниз по лестнице, где выскользнул на улицу, перешел ее и прислушался.

Похоже, выяснение отношений продолжилось. Судя по воплям, что доносились из дома, увидев, что ее враг повержен, Тигрица набросилась на Джонни с каминными щипцами.

В следующий момент к дому уже спешил полицейский.

– Послушайте, начальник, – оповестил его Джордж, – не иначе как люди в этом доме с красными колоннами убивают друг друга.

Полицейский прислушался к шуму и торопливо шагнул к дому. Воспользовавшись его отсутствием, Джордж со всех ног поспешил прочь, его меланхоличная физиономия светилась трезвым удовлетворением.

На следующее утро, прежде чем вернуться в Хонэм, Джордж заглянул в церковь Святого Варфоломея в Хакни, где провел некоторые изыскания в регистрационных книгах. Надо сказать, что результаты этих изысканий его вполне удовлетворили.

Глава XXIX

Несчастный случай с Эдвардом Косси

Даже в лучшие времена это не слишком веселый мир, хотя мы, без сомнения, вынуждены делать вид, что человечество в целом столь же счастливо, как это может показаться, например, из рождественского выпуска иллюстрированной газеты. Мы легко можем себе представить, как вдумчивый житель этой страны в 7500 году или около того извлекает из разрушающихся остатков огнеупорного сейфа рождественский номер «Illustrated London News» или «Graphic». Вероятно, архаичные письмена будут ему непонятны, но он наверняка посмотрит на картинки с таким же интересом, с каким мы смотрим на рисунки бушменов или примитивные глиняные фигурки из Перу, и хотя его тонкая художественная душа семьдесят шестого века наверняка восстанет против грубости цветовой гаммы, он наверняка подумает так:

«О, счастливая раса первобытных людей, как же я, дитя просвещения и цивилизации, завидую вашим давно забытым дням! В этих грубых рисунках, которые сами по себе показывают необычайную способность к наслаждению, свойственную ранним народам, которые от лицезрения их получали удовольствие, мы можем проследить вашу радостную жизнь от колыбели до могилы. Вот здесь вы – как тот младенец, при появлении которого все приходят в восторг, даже те из вас, чье наследство по этой причине существенно уменьшится. А вот веселый юноша, обожающий школу, которую молодежь нашего века находит столь утомительной.

Затем, повзрослев, вы стоите у алтаря прекрасной утраченной веры, веры, обещавшей надежду и мир по ту сторону смерти, и рядом с вами стоит, чуть зардевшись, ваша невеста. Ни жестокая судьба, ни денежные соображения, ни мирские соблазны не вырвут вас из ее объятий, как то ежедневно случается в наши дни. С ней вы проводите свои мирные дни, и вот, наконец, мы видим вас старыми, но окруженными любовью и нежной заботой. Вы почти с нетерпением ждете могилы, которая, как вы верили, будет лишь вратами жизни вечной. О, счастливая раса простодушных людей! Красноречивый комментарий в адрес нашего грубого, алчного, падкого на удовольствия века, вот что такое этот грубый свиток первобытного и инфантильного искусства!».

Так скажет какой-нибудь будущий laudator temporis acti[11] в каком-нибудь далеком веке, когда наши скорби исчезнут и их больше не будет.

И все же, хотя мы не оставляем свидетельств о них в наших рождественских выпусках, невзгоды были и будут всегда, ибо сколь счастливой ни покажется нам жизнь многих людей, мир, в котором мы вынуждены жить, вовсе не весел. Во всяком случае, так думал Гарольд Кварич в тот вечер прощальной сцены с Идой на кладбище, и так он продолжал думать в течение некоторого времени. Жизнь человека – это всегда в той или иной мере борьба; он пловец в бурном море, и чтобы выжить, ему приходится беспрестанно работать конечностями.

Если же он становится малодушным или устает и больше не прикладывает усилий, то какое-то время он остается на плаву, но затем, в конце концов, морально или физически, исчезает. Мы в борьбе добываем средства к существованию и всё, что делает жизнь достойной в материальном смысле, и ничуть не менее мы призваны бороться с армией духовных напастей и страхов, которые мы то побеждаем, то сдаемся им на милость. Каждый утонченный мужчина и многие женщины смогут вспомнить периоды своего существования, когда жизнь казалась не только бесполезной, но и ненавистной, когда наши маленькие успехи, если таковые имелись, исчезали в бездне наших многочисленных неудач, когда наши надежды и стремления угасали, растворялись, как маленькое облачко на закате, и мы были окружены черной и одинокой духовной ночью, из которой пропала даже звезда веры. Такое время наступило для Гарольда Кварича.

Его дни и без того не были счастливыми днями, но он, как человек порядочный и серьезный, обладал той трогательной верой в Провидение, которая дана некоторым из нас и которая несет с собой награду душевного спокойствия. А затем из сумрака его смирения, подобно Ангелу Рассвета, возникла надежда на счастье, и жизнь внезапно озарилась светом любви и стала в его глазах прекрасна. Но теперь эта надежда угасла: женщина, которую он глубоко любил, и которая ответно любила его, отдалилась от него, оставив его опустошенным, но ушла от него не в могилу, а в объятия другого мужчины.

Удел человечества – сталкиваться со многими бедами и несчастьями: болезнями, бедностью, смертью, но сомнительно, что у зла есть в руках другая стрела, столь же острая, как та, которая пронзила его сейчас. Да, он был уже не молод, и поэтому не испытывал такой сильной агонии разочарованной страсти, этого тяжкого чувства невосполнимой утраты, какое в подобных обстоятельствах иногда охватывает молодых. Но если в молодости мы чувствуем более остро и наделены большей силой воображения, у нас есть, по крайней мере, больше сил, чтобы выстоять, и надежда не умирает окончательно. Ибо мы знаем: время залечит наши душевные раны, или, даже если мы этого не знаем, так оно происходит само. Более того, иногда наступает момент, когда мы оглядываемся назад на наше горе и того, кто был его причиной, с удивлением, а порой даже с презрением и горькой усмешкой. Увы, когда удар настигает нас в более поздние годы, все происходит не так. Возможно, поначалу нам даже не так больно, как если бы на нас обрушилась дубина судьбы, а не ее острый меч. Увы, эффект от такого удара более продолжителен, и до конца наших дней мы пребываем в холодном оцепенении, ибо у времени нет бальзама, способного исцелить нас.

Все это Гарольд со всей ясностью осознал в тяжелые дни, последовавшие за их прощальным разговором на кладбище.

Он принял свое наказание как воистину смелый человек. С непроницаемым лицом он выполнял свои ежедневные дела, но даже стойкое поведение полковника не уменьшило тяжести этой кары. Он пообещал не уезжать до тех пор, пока Ида не выйдет замуж, и он сдержит данное ей обещание, но в глубине души он гадал, хватит ли ему сил ее видеть. Каково это будет, увидеть ее, прикоснуться к ее руке, услышать шелест ее платья и музыку ее любимого голоса, и вновь, и вновь осознавать, что все эти вещи не для него, что они перешли в собственность другого мужчины?

На следующий день после того, как Эдвард Косси был вынужден передать закладные на замок Хонэм мистеру Квесту, полковник отправился на охоту. Незадолго до этого он стал обладателем нового ружья работы известного лондонского оружейника, в котором он, будучи заядлым охотником, остро нуждался. Гарольд «порадовал» себя этим ружьем, когда вступил в небольшое тетушкино наследство, но тогда оно было только-только готово. Красивое, мастерски сделанное, оно в любое другое время наполнило бы сердце охотника радостью.

И все равно, когда он собрал его, уравновесил и произвел пару воображаемых выстрелов по дроздам в саду, то на какое-то время забыл о своих скорбях, ибо горе и впрямь должно быть крайне тяжелым, если его не способно облегчить даже новое ружье известного производителя. Поэтому на следующее утро полковник взял свое приобретение и пошел к болотам у реки, где, насколько ему стало известно, были замечены несколько стаек бекасов, чтобы попытаться подстрелить хотя бы парочку и испытать новое ружье.

В это же утро Эдвард Косси получил письмо, которое ничуть его не обеспокоило. Оно было от Белль Квест, и в нем говорилось следующее:

«Дорогой мистер Косси, приезжайте ко мне сегодня в три часа дня. Я буду ждать вас, и я уверена, что вы меня не разочаруете. Б.К.».

Он долго колебался, не зная, как ему поступить. В данный момент Белль Квест была последней, кого он хотел бы видеть. Его нервы были расшатаны, и он опасался бурной сцены. С другой стороны, он не знал, какая опасность может ему угрожать, если он откажется приехать. Квест получил свою цену, и Косси знал, что супруга ему больше нечего бояться. Но ревнивая женщина не назначает цены, и если он откажет ей, кто знает, вдруг тем самым он поставит себя под удар, который пока не может предвидеть? Кроме того, ему очень не хотелось давать дальнейшие поводы для сплетен. Прекрати он внезапно общение с Квестами, как это тотчас вызовет в таком маленьком провинциальном городке, как Бойсингем, где все его движения были отлично известны, подозрения и разного рода домыслы. Поэтому, хотя и с тяжелым сердцем, он все же решил пойти.

Соответственно, ровно в три часа дня его пригласили пройти в гостиную «Дубов». Миссис Квест там не было. Более того, он прождал десять минут, прежде чем она вошла. Она была бледна, настолько бледна, что сквозь гладкую кожу на лбу отчетливо просвечивали синие вены, а в том, как она держалась, чувствовалась странная напряженность, которая испугала Эдварда. Она также была неестественно тихой, но эта молчаливая сдержанность имела зловещий характер затишья перед бурей, и когда она заговорила, ее слова были резкими, быстрыми и яркими.

Она не пожала ему руки, лишь села и в упор посмотрела на него, медленно обмахиваясь разрисованным веером из слоновой кости, который взяла со стола.

– Вы послали за мной, Белль, и вот я здесь, – сказал он, нарушая молчание.

И тогда она заговорила.

– Вы сказали мне на днях, – произнесла она, – что вы не помолвлены с Идой де ла Молль. Это неправда. Вы с ней помолвлены.

– Кто вам это сказал? – с вызовом спросил он. – Квест, я полагаю?

– У меня есть более надежный источник, – ответила она. – Я узнала это от самой мисс де ла Молль. Теперь послушайте, Эдвард Косси. Когда я вас отпустила, я поставила условие, и это условие состояло в том, что вы не должны жениться на Иде де ла Молль. Вы все еще собираетесь жениться на ней?

– Вы узнали это от Иды? – уточнил он, не обращая внимания на ее вопрос. – В таком случае вы разговаривали с ней… и это вы сказали ей все. Я заподозрил это по ее манерам вчера вечером. Вы…

– Значит, это правда, – холодно сказала она. – Это правда, и вдобавок к другим твоим недостаткам, Эдвард, ты трус и лжец.

– Какая тебе разница, какие у меня недостатки? – взорвался он. – Какое тебе до них дело? Я не твоя собственность, и ты мне не хозяйка. Я уже достаточно пострадал от твоих рук и от рук твоего проклятого мужа. Я был вынужден заплатить ему тридцать тысяч фунтов, ты это знаешь? Разумеется, знаешь. Не сомневаюсь, что это ваша совместная афера, и вы разделите эту добычу.

Вместо ответа Белль только ахнула.

– А теперь послушай, – продолжил он. – Раз и навсегда, не смей больше ко мне приставать. Да, я помолвлен с Идой де ла Молль, и хочешь ты этого или нет, я женюсь на ней. И еще одно. Я не позволю тебе общаться с Идой. Ты меня поняла? Я этого не допущу.

Пока он говорил, она держала перед лицом веер. Теперь же она опустила его и посмотрела на Эдварда. Ее лицо было бледнее полотна, бледнее смерти, если это возможно, но в ее глазах сиял свет, похожий на свет пламени.

– Почему нет? – тихо сказала она.

– Почему нет? – свирепо ответил он вопросом на вопрос. – Странно, что ты задаешь этот вопрос, но, так и быть, я скажу, почему. Потому что Ида – это женщина, на которой я собираюсь жениться, и я не хочу, чтобы она общалась с такой женщиной, как ты.

– Вот как! – сказала она снова. – Теперь я поняла.

В этот момент их отвлекли. Гостиная выходила окном в сад, а в конце сада была калитка, которая вела на другую улицу.

И в эту калитку в сопровождении мистера Квеста шагнул полковник Кварич, держа под мышкой ружье. Они прошли по саду и почти подошли к французскому окну гостиной, когда Эдвард Косси их увидел.

– Держи себя в руках, – сказал он тихо, – сюда идет твой муж.

Мистер Квест подошел и постучал в окно, и жена ему открыла. Увидев Эдварда Косси, он на пару секунд замешкался, но затем кивнул ему. Между тем полковник вышел вперед и, поставив ружье у стены, вошел в комнату, где пожал руку миссис Квест и холодно кивнул Эдварду Косси.

– Я встретил полковника, Белль, – сказал мистер Квест. – Он направлялся сюда с добрым намерением поделиться с нами бекасом, и я привел его коротким путем.

– Это весьма любезно с вашей стороны, полковник Кварич, – сказала она с милой улыбкой (ибо у нее была самая милая улыбка, какую только можно вообразить).

Он посмотрел на нее. Было в ее лице нечто такое, что привлекло его внимание, нечто необычное.

– На что вы смотрите? – спросила она.

– На вас, – сказал он прямо, так как двое других мужчин не могли их слышать. – Будь я поэтически настроен, я бы сказал, что вы похожи на музу трагедии.

– Неужели? – она рассмеялась. – Это любопытно, потому что лично я чувствую себя музой комедии.

«С этой женщиной что-то не так, – подумал про себя полковник, извлекая из недр своей просторной охотничьей куртки две пары бекасов. – Интересно, в чем дело?»

В этот момент мистер Квест и Эдвард Косси вышли в сад.

– Вот бекасы, миссис Квест, – сказал Гарольд. – Мне крупно повезло. Я убил четыре пары и дважды промазал. Но у меня новое ружье, а из нового ружья, пока не пристреляешься, промазать легко.

– О, спасибо, – сказала она, – вытащите для меня несколько перьев. Я вставлю их в свою шляпку для верховой езды. Никогда не могла найти их сама.

– Пожалуйста, – ответил он, – но чтобы это сделать, я должен выйти в сад. Здесь недостаточно света. Сейчас слишком рано темнеет.

Соответственно он вышел через окно и начал искать симпатичные перышки, которые есть на сгибе крыла у бекаса.

– Это ваше новое ружье, полковник Кварич? – спросила миссис Квест. – Какое красивое!

– Будьте осторожны, – сказал он, – оно заряжено.

Если бы Гарольд в тот момент смотрел на нее, а сейчас его взгляд, как назло, был обращен на другое, он увидел бы, как она пошатнулась и схватилась за стену. Затем он увидел бы, как злобная решимость пробежала по ее лицу.

– Видите ли, – сказала она, – я разбираюсь в оружии. Мой отец любил охотиться, а я часто чистила его ружье. – И она взяла ружье полковника и начала осматривать гравировку на замках.

– Что это? – спросила она, указывая на небольшую задвижку над замками, на которой золотыми буквами было выгравировано слово «затвор».

– О, это предохранительный болт, – ответил полковник. – Когда вы видите слово «затвор», это значит, что замки закрыты, и ружье не сработает. Прежде чем стрелять, его нужно толкнуть вперед.

– Вот так? – спросила она небрежно и показала, как это делается.

– Да, так, но, умоляю вас, будьте осторожны, оно заряжено.

– Да, я буду осторожна, – ответила она. – Это очень симпатичное ружье, и такое легкое, что даже я смогла бы стрелять из него.

Тем временем Эдвард Косси и мистер Квест, гулявшие по саду, расстались. Мистер Квест направился через лужайку, чтобы поднять упавшую на траву перчатку, а Эдвард Косси медленно побрел к ним. Когда ему оставалось около десятка шагов, он тоже остановился и, слегка наклонившись, рассеянно посмотрел на белую японскую хризантему, которая все еще была в цвету.

Миссис Квест повернулась, чтобы, как подумал полковник, снова приставить ружье к стене. Он бы наверняка предложил взять его у нее, но в тот момент обе его руки были заняты извлечением из бекаса заветных перышек. Следующим, что он услышал, был громкий хлопок, за которым последовало восклицание или, скорее, крик миссис Квест. Уронив бекаса, он поднял глаза как раз вовремя и увидел, как ружье, с отдачей выскочившее из ее рук, стукнулось о стену дома и упало на землю. Мгновенно, не то инстинктивно, не то случайно, он так и не понял, он посмотрел туда, где стоял Эдвард Косси, и увидел, что по его лицу струится кровь, а правая рука беспомощно повисла. На глазах у Кварича Косси неповрежденной рукой схватился за голову и, не издав ни слова, ни звука, тяжело рухнул на гравийную дорожку.

На секунду воцарилась тишина, и синий пороховой дым тяжело повис во влажном осеннем воздухе. Посреди этого облачка, как будто оцепенев, стояла Белль Квест, разинув рот, широко раскрыв голубые глаза, и с печатью ужаса – или вины? – на бледном лице.

Все это он увидел в одно мгновение, после чего бросился к окровавленному телу, неподвижно лежащему на гравии.

Он добежал до него почти одновременно с мистером Квестом, и они вместе перевернули тело. Белль же оставалась стоять, окутанная густым облачком дыма.

Вскоре, однако, оцепенение отпустило ее. Она бросилась к Косси, упала на колени и посмотрела на своего бывшего любовника, чье лицо и голова теперь были кровавым месивом.

– Он мертв! – вскрикнула она. – Он мертв, и я убила его! О, Эдвард! Эдвард!

Мистер Квест свирепо посмотрел на нее; настолько свирепо, что можно было подумать, будто он боится, как бы в ее муках она не сказала чего-то лишнего.

– Немедленно прекрати, – сказал он, схватив ее за руку, – и ступай за доктором, потому что даже если он жив, он скоро умрет от кровопотери.

С усилием она поднялась, приложила руку ко лбу, а затем, быстро, как ветер, бросилась через сад и выбежала в маленькую калитку.

Глава XXX

Гарольд узнает новость

Мистер Квест и Гарольд отнесли истекающего кровью Эдварда – то ли без сознания, то ли мертвого, этого они не знали – в дом и положили его на диван. Затем, отправив слугу за вторым врачом на тот случай, если первый куда-то ушел, они принялись за работу, разрезая на нем одежду на шее и на руке, и делали все, что было в их силах, – а в их силах было совсем немногое, – чтобы остановить кровотечение.

Вскоре, однако, стало очевидно, что Косси получил лишь малую часть заряда дроби седьмого номера, иными словами, его пронзила примерно сотня дробин из трех или четырех сотен, которые вмещаются в обычную унцию. Получи он весь заряд, да еще на таком расстоянии, он был бы убит на месте. А так он был ранен в плечо, и в несколько меньшей степени была задета шея и область правого уха. Пара дробин попали в голову чуть выше, а кожа и мышцы спины были разорваны выходными отверстиями.

– О боже! – воскликнул мистер Квест. – Боюсь, ему конец.

Полковник мрачно кивнул. У него имелся некоторый опыт огнестрельных ранений, и настоящее не имело ничего общего с надеждой на то, что раненый выживет.

– Как это произошло? – спросил мистер Квест в настоящее время, промокая губкой кровь.

– Это был несчастный случай, – простонал полковник. – Ваша жена разглядывала мое новое ружье. Я сказал ей, что оно заряжено, и что она должна проявлять осторожность. Я подумал, что она поставит его назад к стене. Следующее, что я услышал, был выстрел. Это целиком моя вина! Это я не вынул патроны!

На секунду воцарилась тишина

– Ах, – сказал мистер Квест. – Ей всегда казалось, будто она разбирается в оружии. Это жуткая случайность.

В этот момент по лужайке с ящиком инструментов уже торопливо шагал один из врачей, за которым едва поспевала Белль Квест. Уже через минуту сей эскулап взялся за дело. Расторопный и умелый хирург, он, объявив, что пациент жив, тотчас же начал перевязывать одну из меньших артерий в горле, которая была пробита и через которую Эдвард Косси стремительно истекал кровью. К тому времени, когда та была перевязана, появился другой доктор, пожилой человек, и вместе они быстро осмотрели раны.

Белль стояла рядом, держа таз с водой. Она не проронила ни слова, и на ее лице застыло все то же выражение ужаса, которое Гарольд наблюдал сразу после выстрела.

Закончив осматривать раненого, оба доктора еще несколько секунд пошептались.

– Он будет жить? – спросил мистер Квест.

– Трудно сказать, – ответил тот, что постарше. – Пока рано делать какие-то прогнозы. Это зависит от тяжести травм и от того, затронут позвоночник или нет. Если он выживет, то, вероятно, будет в некоторой степени парализован и, безусловно, останется глух на правое ухо.

Когда Белль услышала это, она опустилась на стул, как громом пораженная. Затем два доктора с помощью Гарольда взялись перенести Эдварда Косси в другую комнату, которую ему уже подготовили, оставив мистера Квеста наедине с женой.

Он подошел, встал перед ней и, посмотрев ей в лицо, рассмеялся.

– Честное слово, – сказал он, – мы, мужчины, достаточно дурны, но вы, женщины, в своей жестокости оставляете нас далеко позади.

– Что вы имеете в виду? – спросила она еле слышно.

– То, что ты убийца, Белль, – серьезно ответил он. – А еще ты мазила. Ты не смогла удержать ружье прямо.

– Неправда, – сказала она, – оно выстрелило само.

– Разумеется, – сказал он, – тебе хватает ума не делать признаний, которые могут быть использованы в качестве улик против тебя. Позволь посоветовать тебе – не делай никаких признаний. Но теперь послушай. Полагаю, пока Косси не выздоровеет или не умрет, ему придется лежать в этом доме, и ты будешь ухаживать за ним. И не вздумай вновь воплощать в жизнь свои убийственные помыслы. Ты меня слышишь? Только попробуй довести до конца то, что ты начала в спешке.

– За кого ты меня принимаешь? – спросила она не без вызова. – По-твоему, я способна убить раненого?

– Откуда мне это знать? – ответил он, пожимая плечами. – А что касается того, за кого я тебя принимаю, то я принимаю тебя за женщину, у которой от страсти отшибло мозги. – Сказав это, Квест повернулся и вышел из комнаты.

Когда они отнесли Эдварда Косси, мертвого или живого, – а он выглядел скорее как мертвый, нежели живой, – в приготовленную для него комнату, полковник, видя, что в нем больше нет надобности, вышел из дома с целью заглянуть по дороге в замок.

Шагая к выходу, он заглянул в гостиную: миссис Квест все еще сидела на стуле и тупо смотрела перед собой. Ему стало жаль ее, и он вошел.

– Не падайте духом, миссис Квест, – любезно сказал он, – врачи надеются, что он выживет.

Белль не ответила.

– Это ужасная случайность, я виновен почти в той же степени, что и вы, потому что я оставил патроны в ружье. В любом случае, воля Божья будет исполнена.

– Божья воля! – воскликнула она, поднимая глаза, а затем вновь погрузилась в молчание. Он повернулся, чтобы уйти, когда вдруг она встала и схватила его за руку.

– Он умрет? – спросила она почти свирепо. – Скажите мне, что вы думаете, а не то, что говорят врачи. Вы видели много раненых и знаете лучше, чем они. Скажите мне правду.

– Я не могу этого сказать, – ответил он, покачав головой.

Похоже, она истолковала его ответ как утвердительный. Во всяком случае, она закрыла лицо руками.

– Что бы вы сделали, полковник Кварич, случись вам убить единственного человека, которого вы любили больше всех на свете? – задумчиво спросила она. – О, что я говорю? Я сошла с ума. Оставьте меня… идите и расскажите Иде, это будет для нее хорошей новостью.

И полковник отправился в замок, но предварительно поднял свое ружье, которое все еще лежало там, где оно выпало из рук миссис Квест.

И в этот момент до него впервые дошла необычайная серьезность этого ужасного происшествия, в том числе и для него самого. Если Косси умрет, то он не женится на Иде, это было ясно. Именно это и имела в виду миссис Квест, когда сказала, что это будет хорошей новостью для Иды. Но откуда ей было известно о помолвке Иды с Эдвардом Косси? И, о, Господи! Что имела в виду эта женщина, когда спросила, как бы он поступил, случись ему убить единственного человека, которого он любил больше всех на свете? Косси наверняка был «единственным, кого она любила». Теперь понятно почему, когда она подумала, что он мертв, она запричитала: «Эдвард, Эдвард».

Гарольд Кварич был человеком на редкость простодушным и чуждым подозрительности, но он отнюдь не был простофилей. Он повидал мир, и, как и большинство людей, не раз сталкивался с подобными вещами. Он знал, что когда женщина в момент беды или опасности называет мужчину по имени, это потому, что она привыкла думать о нем и называть его по имени. Не то чтобы в этом было нечто особенное, но на публике она называла его исключительно «мистер Косси». «Эдвард» же был тем «единственным, кого она любила», и Эдвард был тайно помолвлен с Идой, и миссис Квест это знала.

Когда же мужчине, который не является ее мужем, выпало счастье или, скорее, несчастье, быть тем единственным, кого когда-либо любила замужняя женщина, и когда эта замужняя женщина узнает о его любви к другой женщине, более того о помолвке с ней, вполне очевидно, как размышлял Кварич, что в девяти случаях из десяти это знание разбудит в ее груди сильные чувства, которые в отдельных случаях близки к помешательству.

Впервые увидев миссис Квест в тот день, когда она и Косси были одни, он заметил в ней нечто странное, некую неестественную напряженность. Он вспомнил, как сказал ей, что она похожа на музу трагедии. Не было ли это выражением лица обезумевшей от унижения и ревности женщины, замыслившей некое страшное преступление? Как могло само выстрелить ружье? Он этого не видел и благодарил небеса за то, что не видел, ибо мы не всегда стремимся предать своих собратьев правосудию, коего они заслуживают, особенно когда это молодые и очаровательные женщины. Как же это случилось? Она явно разбиралась в оружии, судя по тому, как умело она обращалась с ружьем.

Возможно ли, что оно выстрелило само по себе или вследствие случайного касания спускового крючка? Возможно, но маловероятно. Тем не менее, такие случаи известны, и было бы крайне трудно доказать, что этого не произошло и сегодня. Если это было покушение на убийство, оно было исполнено очень умело, ибо никто не смог бы доказать, что оно не было случайным. Но возможно ли, что эта мягкая, красивая, с детским личиком женщина, воспользовавшись моментом, пустила в ход заряженное ружье, чтобы отомстить за свою ревность и обиды неверному любовнику? Увы, вопреки расхожему мнению, лицо отнюдь не является отражением качества души, и такое вполне возможно. Что до всего остального, то это не его ума дело.

К этому времени, когда он достиг замка, сквайр куда-то отлучился, но Ида была дома. Его провели в гостиную, и горничная отправилась на ее поиски. Вскоре он услышал, как шуршит ее платье, когда она спускалась по лестнице, и этот звук заставил его сердце затрепетать, ибо есть ли музыка более сладостная для нашего слуха, чем шелест платья любимой женщины?

– В чем дело? – спросила она, заметив обеспокоенное выражение его лица.

– Видите ли, – сказал он, – произошел несчастный случай… очень тяжелый несчастный случай.

– С кем? – испуганно спросила она. – Не с моим ли отцом?

– Нет, нет, с мистером Косси.

– Понятно, – сказала она, вздохнув с облегчением. – Зачем вам было меня так пугать?

Полковник хмуро улыбнулся этой бессознательной демонстрации ее истинных чувств.

– Что с ним случилось? – спросила Ида, на этот раз с выражением озабоченности.

– В него случайно выстрелили.

– Кто именно?

– Миссис Квест.

– В таком случае она сделала это намеренно… я имею в виду… он мертв?

– Нет, но я боюсь, что он умрет.

Они посмотрели друг на друга, и каждый прочел в глазах другого мысль, которая пронзила их мозг. Если бы Эдвард Косси умер, они могли бы пожениться. Они с такой ясностью прочли ее, что Ида сочла возможным ее озвучить.

– Вы не должны так думать, – сказала она, – это нехорошо.

– Да, это нехорошо, – согласился полковник, почему-то ничуть не удивившись ее проницательности. – Но, к сожалению, человеческая природа – это человеческая природа.

Затем он рассказал ей о том, как все произошло. Ида не сделала никаких комментариев, если не считать первых своих слов «она сделала это нарочно», которые вырвались у нее от неожиданности. Она понимала, и он тоже это понимал, что вопрос о том, почему выстрелило ружье, лучше не задавать. Безусловно, если Косси умрет, будет следствие, и тогда все дело будет внимательно изучено. Пока же ясно одно: Эдвард Косси, с которым она была помолвлена, получил огнестрельное ранение и может умереть.

Вскоре, когда они все еще разговаривали, с прогулки вернулся сквайр. Ему они также рассказали эту историю, и, судя по выражению его лица, он счел это дело довольно серьезным. Если Эдвард Косси умрет, закладные на замок Хонэм, как он полагал, перейдут к его наследнику, которым, если он не составил завещания, что было маловероятным, был его отец, старый мистер Косси, банкир, от которого, как мистер де ла Молль прекрасно знал, ему нечего ожидать. Это было довольно серьезно, особенно если принять во внимание, что все блестящие перспективы, в лучах которых он в течение нескольких дней грелся в надежде на то, что его семья вновь обретет под ногами твердую почву, более твердую, нежели то было в течение нескольких поколений, исчезнут, как дым.

Сквайр был не более приземленным человеком, нежели другие люди, но он лелеял в душе естественное желание увидеть, как положение их семьи вновь восстановится. Предполагаемый брак его дочери с Эдвардом Косси привел бы к этому наиболее полно, и так как в глубине души старик не доверял своему будущему зятю, сомневаясь, действительно ли тот – приемлемая пара для Иды, он не мог смотреть на крах этого союза безразлично. Пока они говорили, колокольчик возвестил ужин, и Гарольд поднялся, чтобы уйти.

– Может, останетесь и отужинаете с нами, мистер Кварич? – предложил сквайр.

Гарольд не знал, что ответить и посмотрел на Иду. Та даже не шелохнулась, но ее глаза сказали ему «останься», и он со вздохом уступил. Ужин прошел довольно меланхолично: сквайр был занят своими мыслями, Иде же было нечего сказать. Что касается полковника, то воспоминания о трагедии, свидетелем которой он стал в тот день, и всех ужасных подробностей, которые ее сопровождали, отнюдь не способствовали аппетиту.

Как только ужин закончился, сквайр объявил, что должен дойти до Бойсингема, чтобы узнать, как поживает раненый. Вскоре после этого он отправился в путь, оставив свою дочь и Гарольда одних.

Они прошли в гостиную, где говорили о посторонних вещах. Ими не было сказано ни единого слова любви… ни даже короткого слова, которое могло бы нести в себе теплое чувство, и все же каждое предложение, которое звучало из их уст, несло в себе послание, и было столь же обременено невыразимой нежностью, как пчела – медом. Ибо они глубоко любили друг друга, а глубокая любовь – это то, что влюбленным очень трудно скрыть друг от друга.

Для него было счастьем просто сидеть рядом с ней и слышать, как она говорит, наблюдать, как меняется ее лицо и как свет лампы играет на ее волосах. Ей же было приятно знать, что он сидит и смотрит на нее. Ибо самая прекрасная сторона истинной привязанности – это сопутствующее ей чувство идеального общения и покоя. Это чувство, которого не может дать ничто другое в этой жизни, и, подобно поднимающемуся облаку, оно открывает далекие белые вершины этого нерушимого покоя, который мы не можем даже надеяться обрести в нашем бурном странствии по миру.

И так тянулся этот вечер, пока, наконец, они не услышали громкий голос сквайра, который разговаривал с кем-то снаружи. Однако вскоре он вошел.

– Как он там? – спросил Гарольд. – Будет жить?

– Трудно сказать, – последовал ответ. – Но из Лондона телеграммой вызвали двух светил от медицины, и они приедут уже завтра.

Глава XXXI

Ида отрекается от своего слова

Два лондонских светила от медицины приехали, и два светила от медицины забрали свои гонорары по сто гиней каждый и уехали, но ни тот, ни другой, ни оба вместе взятые, так и не высказали твердого мнения относительно вероятности Эдварда Косси остаться в живых или умереть. Впрочем, один из них извлек из тела раненого некоторое количество дроби, а еще некоторое оставил, так как не смог извлечь ее всю. Однако оба сошлись во мнении, что раненого можно оставить на попечение их местных собратьев, а что касается их самих, то в них больше нет необходимости.

Прошла неделя, но Эдвард Косси, за которым и днем и ночью ухаживала Белль Квест, все еще пребывал между жизнью и смертью.

Был четверг, и Гарольд подошел к замку, чтобы сообщить сквайру последние новости о раненом. Пока он стоял в вестибюле, говоря то, что он должен был сказать мистеру де ла Моллю и Иде, в дверь позвонил какой-то человек, в котором он узнал одного из клерков мистера Квеста. Гостя пригласили войти, и он вручил сквайру плотный конверт с полным адресом, который, по его словам, ему велел доставить мистер Квест, и, добавив, что ответ не требуется, откланялся и ушел.

Как только гость ушел, мистер де ла Молль открыл конверт и, вынув из него два документа, на вид явно юридического характера, начал их читать. Внезапно первый выпал из его рук, и он с восклицанием схватил второй.

– Что это, отец? – спросила Ида.

– Что? Сейчас узнаешь, что. Эдвард Косси передал закладные на наш замок адвокату Квесту, и Квест уведомляет меня о том, что я должен вернуть ему деньги. – И сквайр в состоянии сильного возбуждения принялся расхаживать по комнате.

– Ничего не понимаю, – сказала Ида. Ее грудь взволнованно вздымалась, глаза горели странным огнем.

– Неужели? – сказал сквайр. – Тогда прочти вот это. – И он подтолкнул к ней бумаги. Когда он это сделал, из конверта выпало еще одно письмо, которое он сразу не заметил.

В этот момент Гарольд встал, чтобы уйти.

– Не уходите, Кварич, не уходите, – остановил его сквайр. – Я буду рад выслушать ваш совет, и я уверен, что то, что вы услышите, не пойдет дальше.

Одновременно Ида жестом пригласила его остаться, и Гарольд, хотя и неохотно, подчинился.

«Дорогой сэр, – начал сквайр читать вслух. – К данному письму прилагаются обычные в таких случаях официальные уведомления с требованием вернуть сумму в размере тридцати тысяч фунтов, недавно выданную Вам по закладной на замок Хонэм Эдвардом Косси, эсквайром. Эти закладные перешли в мое владение за полученную стоимость, и теперь я желаю их обналичить. Я глубоко сожалею о том, что вынужден давить на старого клиента, но мои обстоятельства таковы, что я обязан это сделать. Если я могу каким-либо образом облегчить ваши усилия по изысканию суммы, я буду рад вам в этом помочь. Но в случае, если деньги не поступят по истечении шести месяцев, начиная с даты уведомления, будут приняты обычные в таких случаях меры по лишению вас права выкупа.

Засим, дорогой сэр, ваш покорный слуга,

У. Квест

Кому: Джеймсу де ла Моллю, эсквайру, мировому судье, доктору словесности».

– Понятно, – сказала Ида. – У мистера Косси больше нет закладных на замок.

– Именно, – подтвердил сквайр. – Он передал их этому негодяю-адвокату. И, тем не менее, он уверял меня… я отказываюсь это понимать, честное слово, отказываюсь.

В этот момент полковник сказал, что уходит, пообещав, что вечером зайдет еще раз, чтобы узнать, может ли он чем-то помочь. Когда он ушел, Ида холодным, решительным голосом заявила:

– Мистер Косси сказал мне, что когда мы поженимся, он бросит эти закладные в огонь. Теперь же создается впечатление, что закладные не были в его распоряжении, либо он с тех пор, не сообщая нам, передал их мистеру Квесту.

– Да, похоже на то, – согласился сквайр.

– Ну что ж, – продолжила Ида. – В таком случае, отец, я тебе кое-что скажу. Я заключила помолвку… или, точнее, я пообещала заключить помолвку с Эдвардом Косси при условии, что он возьмет эти закладные на себя, когда банк «Косси и сын» угрожал лишить нас права выкупа, или как там это называется.

– Боже мой! – удивился ее отец. – Что за идея!

– Я это сделала, – продолжал Ида, – и он взял закладные, а вскоре потребовал от меня сдержать мое обещание, и я заключила с ним помолвку, хотя эта помолвка была мне отвратительна. Как ты понимаешь, убедив его ссудить нам деньги, я не могла отказаться от выполнения моей стороны сделки.

– Что ж, – сказал сквайр, – я впервые об этом слышу.

– Да, – ответила она, – и я бы никогда не сказала тебе об этом, если бы не это внезапное изменение в состоянии дел. Своим поступком я надеялась спасти нашу семью от разорения. Но теперь мне кажется, что мистер Косси обманул нас, и разорения нам не избежать. Поэтому условие, при котором я обещала выйти за него замуж, не было исполнено, что освобождает меня от необходимости сдержать мое общение.

– Ты хочешь сказать, что если, допустим, он останется жив, ты не выйдешь замуж за Эдварда Косси?

– Да, именно это я и имею в виду.

Сквайр на минуту задумался.

– Это весьма серьезный шаг, Ида, – сказал он. – Не подумай, будто я оправдываю этого Косси, он, конечно, поступил некрасиво, но все же он, возможно, отдал закладные Квесту под каким-то давлением и, возможно, захочет найти деньги, чтобы выкупить их назад.

– Мне все равно, даже если он найдет денег в десять раз больше, – заявила Ида, – я не выйду за него замуж. Он нарушил букву своих обязательств, а я не намерена соблюдать свои.

– Все это очень хорошо, Ида, – сказал сквайр, – и, конечно, никто не может принудить тебя вступить в неприятный тебе брак, но я хочу указать на одну вещь. Подумай о своей семье, а не только о себе. Скажу честно, я не верю, что со временем мы сможем изыскать тридцать тысяч фунтов, чтобы погасить эти требования, разве только с помощью Эдварда Косси. Так что, если он выживет, – а поскольку он продержался уже довольно долго, то скорее всего, он будет жить, и ты разорвешь свою помолвку с ним, мы будем разорены и пойдем по миру, вот и все, ибо от этого Квеста, разрази его гром, не приходится ждать милосердия.

– Я знаю это, отец, – ответила Ида, – но я не могу и не выйду за него замуж, и я не думаю, что ты вправе от меня этого требовать. Я обручилась или, вернее, пообещала обручиться с ним, потому что считала, что женщина не имеет права ставить свое собственное счастье выше благосостояния старой семьи, вроде нашей, и я бы выполнила это обязательство любой ценой. Но с тех пор, если хочешь знать правду, – и она густо покраснела, – я не только прониклась к нему еще большей неприязнью, но и полюбила кого-то еще, того, кто также любит меня, и поэтому имеет право предложить мне руку и сердце. Подумайте, отец, что это значит для женщины: продать себя в телесное и душевное рабство… когда она любит другого человека.

– Ну, хорошо, – сказал сквайр с некоторым раздражением, – я не указчик твоим чувствам. Это не в моей власти, и я знаю, что у женщин есть свои предрассудки. Тем не менее, не жди, что я готов воспринимать все это в том же свете, что и ты. А кто этот джентльмен? Уж не полковник ли Кварич?

Ида кивнула.

– Понятно, – сказал сквайр, – я нечего не имею против мистера Кварича. Более того, мне этот человек симпатичен, но, как мне кажется, что если у него есть шестьсот фунтов годовых, то это все, и ни шестипенсовиком больше.

– Я скорее выйду за его шестьсот годовых, чем за шестьдесят тысяч Эдварда Косси.

– Ах, да, я это уже слышал, молодые женщины говорили так раньше, хотя, возможно, позднее они меняли свое мнение. Безусловно, я не имею права препятствовать себе, но когда ты выйдешь замуж, что станет с Хонэмом, хотел бы я знать, и, кстати, со мной?

– Я не знаю, дорогой отец, – ответила Ида, и глаза ее наполнились слезами. – Наверно, нам остается уповать на Провидение. Я знаю, ты считаешь меня эгоисткой, – продолжила она, беря его за руку, – но, отец! Есть вещи, которые для женщин хуже смерти или, по крайней мере, для некоторых женщин. Я предпочту умереть, чем выйти замуж за Эдварда Косси, хотя я прошла бы через это, если бы он сдержал свое слово.

– Нет, нет, – сказал ее отец. – Это мне понятно, и, конечно же, я не требую от тебя выйти замуж за мужчину, который тебе не нравится. Но все же мне тяжело пережить все эти передряги, в моем-то возрасте! Подумать только, наш замок должен пойти с молотка! Одного этого достаточно, чтобы человек пожелал избавиться от всех забот раз и навсегда. Тем не менее, мы должны принимать вещи такими, каковы они есть, нравится нам это или нет. Кстати, Кварич сказал, что вернется сегодня вечером, не так ли? Надеюсь, сегодня не будет никакой официальной помолвки? И послушай, Ида, я не хочу, чтобы он приходил поговорить со мной об этом. Моей бедной голове и без того хватает забот, чтобы забивать ее вашими сердечными делами. Моя просьба: не торопи события. А сейчас я собираюсь навестить этого поганца Джорджа, который даже не заглянул сюда с тех пор, как вернулся из Лондона, и хорошие же новости я ему сообщу!

Когда отец ушел, Ида сделала то, чего не делала уже некоторое время, – она всплакнула. Все ее добрые намерения самоотречения мгновенно рухнули, и это казалось ей унизительным. Она намеревалась пожертвовать собой на алтаре долга, выйдя замуж за человека, которого не любила, но теперь при первой же возможности бросила свое обещание выйти за Косси на чашу весов, и та, на которой была ее свобода, перетянула.

Природа была слишком сильна для нее, как то часто бывает у людей с глубокими чувствами. Она не смогла этого сделать, о нет! Не для того, чтобы спасти Хонэм. Когда она пообещала, выйти замуж за Эдварда Косси, она еще не любила полковника Кварича, а теперь любила, и разница между двумя ситуациями была значительна. И все же падение унижало ее гордость. Более того, она чувствовала, что отец разочарован в ней. Разумеется, она не могла ожидать, что он в его возрасте поймет ее личные чувства, ибо, когда на них смотрят сквозь туман лет, они кажутся довольно глупыми. Она очень хорошо знала, что возраст часто лишает мужчин тех прекрасных симпатий и чувств, которые облекают их в юности так же, как зимний мороз и ветер сдирают с деревьев нежную листву. И для них музыка этого мира мертва.

Любовь исчезла с летними росами, и на ее месте теперь порывы холодного ветра, и снег, и горькие воспоминания, шелестящие, словно опавшие листья под ногами. Когда мы стареем, мы начинаем чураться красоты и всего, что высоко и чисто. Наши сердца ожесточаются от соприкосновения с жестким миром. Мы исследуем любовь и приходим к выводу, или же нам так кажется, что это – не что иное, как разновидность страсти. В дружбе мы видим своекорыстный интерес, а чистую веру называем суеверием. Только факты жизни остаются ясными и желанными. Мы знаем, что деньги означают власть, и мы поворачиваем лицо к Маммоне, и если он улыбается нам, мы готовы отправить наши прекрасные видения той же дорогой, какой ушла наша юность.

«По облакам божественного света шагаем мы от Господа, что есть наш истинный дом».

Так говорит поэт, но, увы, облака стремительно тают в сером воздухе мира, и некоторые из нас, прежде чем закончен наш путь, забывают, что они когда-либо были. И все же, что является тенью истины – мечты, надежды и чаяния нашей юности, или порча, которой мир отравляет наши души?

Ида знала, что вряд ли может рассчитывать на то, что отец посочувствует ей. В его глазах, при прочих равных условиях, оба потенциальных жениха были в равной мере достойны, и выбор одного из них в значительной степени будет продиктован внешними соображениями богатства и общей пользы.

Тем не менее, она сделала выбор, сделала внезапно, но, тем не менее, сделала. Он лежал между интересами ее отца и интересами семьи в целом и ее собственной честью как женщины – ибо одна лишь пустая церемонии бракосочетания, которая удовлетворяет общество, бессильна превратить бесчестье в благородную вещь. Она сделала свой выбор, и читателям ее истории судить, был этот выбор правильным или нет.

После ужина Гарольд, как и обещал, пришел снова. Когда он вошел в гостиную, сквайра там уже не было.

Ида встала ему навстречу с нежной и счастливой улыбкой на лице, ибо в присутствии любимого человека все ее сомнения и беды испарились, как туман.

– У меня есть для вас новость, – сказал Гарольд, пытаясь выглядеть так, словно очень этому рад. – Эдварду Косси стало гораздо лучше. Говорят, что он непременно выздоровеет.

– Понятно, – ответила она, слегка покраснев, – у меня для вас тоже есть новость, полковник Кварич. Моя помолвка с мистером Эдвардом Косси разорвана. Я не выйду за него замуж.

– Вы в этом уверены? – растерянно спросил Гарольд.

– Абсолютно. Я приняла решение, – и она протянула ему руку, словно печатью закрепляя свои слова.

Полковник взял ее и поцеловал.

– Слава Богу, Ида, – сказал он.

– Да, – ответила она, – слава Богу.

В этот момент вошел сквайр, понурый и подавленный, и, как и следовало ожидать, по этому поводу больше ничего не было сказано.

Глава XXXII

Новые пророчества Джорджа

Минуло шесть недель, и за это время произошло несколько событий. Во-первых, умер старый скряга-банкир, отец Эдварда Косси. Его смерть, безусловно, ускорило потрясение, вызванное известием о том, что с его сыном произошел несчастный случай. Когда было оглашено завещание, выяснилось, что все недвижимое имущество и деньги на сумму не менее 600 000 фунтов стерлингов переходят Эдварду, но при единственном условии, что он останется в банке «Косси и сын» и сохранит определенную долю своего состояния в семейном деле.

Кроме того, Эдвард Косси, в основном благодаря неустанным заботам Белль, почти выздоровел, правда, за одним исключением – он останется на всю жизнь глух на правое ухо. Паралич, которого боялись врачи, не проявил себя. Один из первых вопросов больного, когда ему стало лучше, был адресован Белль Квест.

Словно во сне, он всегда видел ее милое лицо, склоненное над ним, и смутно осознавал, что она ухаживает за ним.

– Вы ухаживали за мной все это время, Белль? – спросил он.

– Да, – ответила она.

– Это очень любезно с твоей стороны, учитывая обстоятельства, – пробормотал он. – Странно, что ты не дала мне умереть.

Но она отвернулась лицом к стене и не произнесла больше ни слова, и на эту тему между ними не было никакой дальнейшей беседы.

Затем, по мере выздоровления, в нем вновь вспыхнула страсть к Иде де ла Молль. Ему не разрешали писать или даже получать письма, и он был вынужден довольствоваться этим объяснением ее молчания. А вот сквайр, сказали ему, частенько заглядывал, чтобы справиться о его здоровье, и пару раз вместе с ним приходила и Ида.

Наконец настал момент, – через два дня после того, как ему сообщили о смерти отца, – когда его сочли пригодным для переезда в свои комнаты, где он мог как обычно получать свою корреспонденцию. Этот шаг был осуществлен без каких-либо трудностей, и здесь Белль попрощалась с ним. Когда она это сделала, Джордж подвел свою толстую кобылу к двери, и, сойдя на землю, дал письмо хозяйке дома с точными инструкциями, что оно должно быть доставлено в руки мистеру Косси. Проходя мимо, Белль увидела на конверте почерк сквайра.

Когда письмо вручили ему, Эдвард Косси открыл его с нетерпением. Оно содержало вложение, написанное почерком Иды, и его Эдвард прочитал первым. Говорилось же в нем следующее:

«Уважаемый мистер Косси!

Мне сказали, что теперь вы можете читать письма, поэтому спешу написать вам. Прежде всего, позвольте мне сказать, как я благодарна судьбе за то, что вы в целом оправились после этого ужасного случая. И теперь я должна сказать вам то, что, боюсь, вам будет почти столь же больно читать, как мне писать, а именно, что наша помолвка разорвана. Хочу напомнить вам, что я – хорошо ли это или плохо – согласилась на помолку с вами на определенном условии.

Это условие не было выполнено, поскольку мистер Квест, которому вы передали закладные на имущество моего отца, настаивает на возврате ему денег. Следовательно, обязательство с моей стороны заканчивается, а с ним разрывается и наша помолвка, ибо я с сожалением вынуждена сказать вам, что у меня нет ни малейшего желания сохранять ее в силе.

Желаю вам скорейшего и полного выздоровления и всяческого счастья и процветания в вашей будущей жизни, поверьте мне, дорогой мистер Косси,

Искренне ваша,

Ида де ла Молль».

Он отложил это бескомпромиссное и сокрушительное послание и нервно взглянул на письмо сквайра, которое было предельно кратким.

«Мой дорогой Косси, – говорилось в нем, – Ида показала мне приложенное письмо. Думается мне, что вы поступили неразумно, когда вступили в денежную сделку ради руки моей дочери. При всех обстоятельствах, не мне судить, хорошо или дурно поступает она, разрывая вашу помолвку после того, как та была заключена. Она свободный человек и наделена естественным правом распоряжаться своей жизнью так, как считает нужным. Поэтому у меня, увы, нет иного выбора, кроме как поддержать ее решение, в той мере, в какой я имею отношение к этому вопросу. Это решение, о котором я по ряду причин сожалею, но которое я совершенно бессилен изменить.

Поверьте мне, с наилучшими пожеланиями,

Искренне ваш,

Джеймс де ла Молль».

Эдвард Косси повернулся лицом к стене и погрузился в раздумья, и они были довольно горькими. Он был по-прежнему одержим этим браком, тем более что теперь отец уже не мог ему помешать. Он знал, что Ида питала к нему неприязнь, знал это с самого начала, но уповал на то, что время и супружество помогут ей эту неприязнь преодолеть. И теперь этот проклятый мерзавец Квест разрушил его надежды. Ида увидела для себя шанс отказаться, и, как смелая женщина, ухватилась за него.

Был один луч надежды, но только один. Он знал, что денег на выкуп закладных у них нет и не предвидится. По тону письма сквайра он понял, что тот не совсем одобряет решение своей дочери. А отец Эдварда был мертв. Подобно Цезарю, наследник теперь был обладателем многих легионов или, вернее, огромных денег, что так же хорошо, как и легионы. Деньги способны сделать большинство дорог гладкими под ногами путешественника, так почему бы и не эту дорогу? После долгих раздумий он пришел к такому выводу. Он не станет доверять свой шанс бумаге, он попытается уговорить Иду при личной встрече. Поэтому он написал короткую ответную записку сквайру и сообщил, что, как только доктор позволит ему выходить на улицу, он надеется приехать и проведать их.

Тем временем, доставив это письмо, Джордж поехал по другому делу. Остановив толстую кобылу перед конторой мистера Квеста, он спешился и вошел. На его счастье, мистер Квест не был занят делами, и Джорджа проводили прямо во внутренний кабинет, где адвокат сидел за столом, выглядя куда более утонченно и по-джентельменски, чем когда-либо.

– Как поживаешь, Джордж? – весело сказал он. – Садись, в чем дело?

– Видите ли, сэр, – ответил этот хмурый малый, неловко садясь на стул, – а бывает ли оно не в чем? Времена сейчас непростые, только и делаешь, что ломаешь голову, чтобы понять, что к чему.

– Да, – сказал мистер Квест, балансируя на пальце пером, – времена сейчас не лучшие.

Затем возникло молчание.

– Выкладывайте все как на духу, сэр, – продолжал Джордж, – если я захочу, то узнаю все сам. Я пришел поговорить с вами о делах сквайра.

– Да, – сказал мистер Квест.

– Итак, сэр, – продолжал Джордж, – мне сказали, что эти проклятые закладные перешли в ваши руки, и вы требуете по ним деньги.

– Да, это так, – вновь подтвердил мистер Квест.

– Видите ли, сэр, дело в том, что сквайру этих денег не найти. Никаким боком. Никто не возьмет землю в качестве обеспечения. Теперь для людей земля все равно, что твоя вода.

– Совершенно верно. Земля сейчас никому не нужна.

– А раз так, сэр, что прикажете делать?

Мистер Квест пожал плечами.

– Понятия не имею. Если деньги не будут изысканы в срок, я буду вынужден, пусть даже неохотно, прибегнуть к средствам правовой защиты.

– Иными словами, сэр…

– Иными словами, я подам иск об утрате права выкупа и сделаю все, что смогу, с замком и земельными угодьями.

Лицо Джорджа потемнело.

– И это означает, сэр, что сквайра и мисс Иду выгонят из Хонэма, где они и их предки жили на протяжении веков, и что вы пустите их по миру?

– Увы, к тому все идет, Джордж. Мне искренне жаль сквайра и не хочется давить на него, но это вопрос тридцати тысяч фунтов, и я не могу позволить себе выбросить на ветер эти тридцать тысяч фунтов.

– Сэр, – сказал Джордж, возмущенно вставая, – я толком не знаю, как вам достались эти закладные. Есть вещи, известные адвокатам, но не известные честным людям, и это одна из них. Но, похоже, что они у вас есть и вы собираетесь использовать их, а раз так, мистер Квест, я должен вам кое-что сказать, а именно, что ничего хорошего у вас из этого не выйдет.

– Что ты имеешь в виду, Джордж? – резко спросил адвокат.

– Какая вам разница, что я имею в виду, сэр. Я имею в виду то, что я говорю. Я имею в виду, что иногда у людей в их жизни есть вещи, спрятанные с глаз подальше, где их никто не может видеть, такие тихие вещи, как будто они мертвы и похоронены, а они не мертвы и не похоронены, они очень даже живые и живут так, словно готовы стряхнуть крышку со своего гроба. Я это к тому, сэр, что когда люди начинают замышлять против других разного рода пакости, эти мертвые вещи имеют обыкновение всплывать и движутся туда, где им меньше всего рады, и может статься, что если вы захотите выгнать старого сквайра и мисс Иду из замка, нечто подобное случится и с вами, сэр. Помяните мое слово, сэр, в этом мире, как вы узнаете на своем опыте, есть справедливость, а теперь, сэр, прошу прощения, я желаю вам доброго утра и спешу откланяться. Вы же на досуге поразмышляйте о том, что я вам сказал. – И с этими словами Джордж ушел.

– Джордж! – крикнул мистер Квест ему вслед, поднимаясь со стула, – Джордж! – но слуга сквайра его уже не слышал.

– Черт подери, что он имел в виду? Какого дьявола? – воскликнул мистер Квест и снова сел. – Сомневаюсь, – размышлял он, – что этому увальню известно про Эдит. Невозможно, невозможно! Знай он что-то, он сказал бы больше, а не ограничился бы намеками, будь он умнее, он бы раскрыл свои карты. Он явно говорил наобум, чтобы запугать меня. Боже мой! Что было бы, будь ему известно хотя бы что-то. Это означало бы конец всему! Абсолютно всему! Я улажу это дело, как только смогу, и поскорее покину страну. Невозможно жить в постоянном напряжении, это все равно, что жить с занесенным над головой топором. Или же я поручу это кому-то еще, а сам уеду немедленно! Впрочем, нет, это будет похоже на бегство. Это все ерунда; откуда он может об этом знать?

Однако он был настолько потрясен, что, хотя и пытался раз за разом, но так и не смог сесть за работу, пока, наконец, не выпил пару стаканов хереса из графина в шкафу. Но даже выпив, он подумал, что если его страшит одна только тень топора, то каково ему будет, если он воочию увидит блеск стали?

Никаких дальнейших писем из замка Эдварду Косси не пришло, но, несмотря на все его нетерпение, минуло еще две недели, прежде чем он смог увидеть Иду и ее отца. Наконец, одним прекрасным декабрьским утром, впервые после несчастного случая, ему разрешили сесть в карету, и его первая поездка была в замок Хонэм.

Когда сквайр, который сидел в вестибюле и писал письма, увидел несчастного, бледного человека, закутанного в меха, с белым лицом, испещренным следами шрапнели и с черными кругами под большими темными глазами, которому помогли выйти из закрытой кареты, он даже не сразу понял, кто перед ним, и окликнул Иду, которая проходила по коридору, чтобы та сказала ему, кто приехал.

Разумеется, она тотчас же узнала своего поклонника и хотела уйти, но отец не дал ей это сделать.

– Раз ты влипла в эту историю, – сказал он, забыв, как и ради кого она в нее влипла, – теперь давай сама ищи из нее выход.

Когда Эдвард, которому помогли войти в комнату, увидел стоящую там Иду, казалось, вся кровь в его истощенном теле прилила к его бледному лицу.

– Как поживаете, мистер Косси? – сказала она. – Я рада вас видеть, и надеюсь, что вам лучше.

– Прошу прощения, но я вас не слышу, – сказал он, оборачиваясь. – Я оглох на правое ухо.

Ее сердце на миг сжалось от жалости. Эдвард Косси, слабый, несчастный, хромающий, вырванный из челюстей смерти, был совершенно не похож на Эдварда Косси в полном расцвете молодости, здоровья и силы. Более того, его состояние пробудило в ней искреннее сострадание, так что впервые с тех пор, как она прониклась к нему полным безразличием, она посмотрела на него без отвращения.

Тем временем сквайр пожал ему руку и подвел к креслу перед камином. Затем, после нескольких вопросов и ответов об этом печальном происшествии и его милосердном выздоровлении, возникло молчание.

Первым нарушил его Косси.

– Я пришел к вам обоим, – сказал он со слабой нервной улыбкой, – по поводу писем, которые вы мне написали. Если бы мое состояние позволило, я пришел бы раньше, но, увы.

– Да, – сказал сквайр, являя собой внимание к гостю.

Ида же сложила руки на коленях и сидела неподвижно, устремив взгляд на огонь.

– Похоже, – продолжил Косси, – к моему случаю, как и ко многим другим, применима старая пословица – кто отсутствовал, тот пусть пеняет на себя. Как я понял из этих писем, наша помолка с вами, мисс де ла Молль, разорвана.

Ида кивнула в знак согласия.

– И что она разорвана на том основании, что, будучи в силу стечения обстоятельств, в которые я не стану вдаваться, я был вынужден передать закладные мистеру Квесту, я нарушил свою сторону обязательств?

– Да, – коротко ответила Ида.

– Так вот, я приехал, чтобы сказать вам обоим, что я готов изыскать деньги, чтобы выкупить и полностью погасить эти закладные.

– Понятно! – сказал сквайр.

– Кроме того, я готов сделать то, что я предлагал и раньше, а поскольку мой отец мертв, я вполне в состоянии это сделать, а именно, отписать Иде в ее личное пользование двести тысяч фунтов стерлингов и, вообще, согласен сделать все, что угодно, что только она или вы пожелаете. – И он вопросительно посмотрел на сквайра.

– Не смотрите на меня так, я вам ничего не скажу, – произнес тот с легким раздражением. – У меня нет голоса в этом вопросе.

Он повернулся к Иде. Та поднесла руку к лицу и покачала головой.

– Думаю, – сказал Эдвард, не без горечи, – я не ошибусь, если скажу, что своим изменением ваше мнение в большей степени обязано полковнику Кваричу, нежели факту передачи этих закладных.

Ида опустила руку и посмотрела ему в лицо.

– Вы совершенно правы, мистер Косси, – смело сказала она. – Полковник Кварич и я привязаны друг к другу, и мы надеемся в один прекрасный день пожениться.

– Черт бы побрал этого Кварича! – сердито буркнул сквайр себе под нос.

Эдвард заметно вздрогнул от столь откровенного заявления.

– Ида, – сказал он, – я в последний раз обращаюсь к вам. Я всем сердцем предан вам, предан настолько, что хотя это может показаться глупым, особенно перед вашим отцом, я действительно думаю, что лучше бы я не выздоровел после моего ранения, нежели, выздоровев, получил вот это. Я дам вам все, что только может пожелать женщина, и мои деньги сделают вашу семью такой, какой она была много веков назад, величайшей в нашем графстве. Я не притворяюсь святым – возможно, вы слышали обо мне что-то дурное – или выдающейся личностью. Я обычный человек, каких большинство, но я предан вам. Подумайте, прежде чем окончательно откажетесь от меня.

– Я думала, мистер Косси, – пылко ответила Ида, – я думала, пока не устала думать, и я считаю несправедливым, что вы пытаетесь оказать на меня давление, особенно, в присутствии моего отца.

– В таком случае, – сказал он, поднимаясь с трудом, – я сказал все, что хотел сказать, и сделал все, что мог сделать. Я все еще надеюсь, что вы измените свое мнение. Я не теряю надежды. До свидания.

Ида коснулась его руки. Затем сквайр предложил Косси локоть и помог спуститься по ступенькам к карете.

– Надеюсь, мистер де ла Молль, – сказал Эдвард, – что хотя сейчас обстоятельства сложились против меня, если они вдруг изменятся, я могу рассчитывать на вашу поддержку.

– Мой дорогой сэр, – ответил сквайр, – я говорю вам со всей откровенностью, что я хотел бы, чтобы моя дочь вышла за вас замуж. Как я уже говорил ранее, это было бы желательно по понятным причинам. Но Ида не похожа на обычных женщин. Стоит ей что-то вбить себе в голову, как это уже оттуда ни за что не выбить. Однако времена могут измениться, и это все, что я могу сказать. Но будь я на вашем месте, я бы помнил, что этот мир изменчив, и что женщины – самые непостоянные в нем существа.

Когда карета скрылась из виду, он вновь вошел в вестибюль. Ида, которая уходила весьма расстроенная, увидела, как отец вернулся, и по хмурому его лицу поняла: разговор предстоит тяжелый. Однако со свойственным ей мужеством она повернулась к нему.

Глава XXXIII

Сквайр высказывает свое мнение

Примерно с минуту или чуть больше ее отец суетился, молча передвигал бумаги, но не проронил ни слова. Наконец он заговорил.

– Ты сделала весьма серьезный и болезненный шаг, Ида, – сказал он. – Конечно, ты имеешь полное право поступать так, как сочтешь нужным, ты совершеннолетняя, и я не жду, что в своих матримониальных делах ты станешь принимать в расчет меня или нашу семью, но в то же время я считаю своим долгом указать тебе на то, что ты делаешь. Ты отказываешься от одного из самых завидных женихов во всей Англии, чтобы выйти замуж за бедного, немолодого отставного полковника, человека, который вряд ли сможет содержать тебя, чья роль в жизни уже сыграна и кто явно слишком ленив, чтобы искать себе другую.

При этих его словах глаза Иды вспыхнули зловещим светом, но она воздержалась от комментариев, видимо, не доверяя себе.

– Ты делаешь это, – продолжал ее отец, с каждым мгновением все больше впадая в раж, – вопреки моим пожеланиям и понимая, что твои действия приведут нашу семью, не говоря уже о твоем отце, к полному и безвозвратному разорению.

– Я очень надеюсь, отец, – почти со слезами в голосе воскликнула Ида, – что ты не стал бы заставлять меня выйти замуж за одного мужчину, когда я люблю другого. Когда я давала обещание Косси, я еще не питала теплых чувств к полковнику Кваричу.

– Любовь! Фу! – воскликнул сквайр. – Не разговаривай со мной, словно школьница, в этом сентиментальным духе. Ты слишком взрослая для этого. Я простой человек, и я верю в семейную привязанность и долг, Ида. Любовь, как ты это называешь, слишком часто это просто другое слово для своеволия и эгоизма и других вещей, которые нам только мешают.

– Я понимаю, отец, – ответила Ида, изо всех сил пытаясь сдержать нараставшее в ней возмущение, – что мой отказ выйти замуж за мистера Косси неприятен тебе по очевидным причинам, хотя не так давно ты сам его терпеть не мог. Но я не понимаю, почему о привязанности честной женщины к другому мужчине следует говорить так, словно в этом есть нечто постыдное. Легко насмехаться над «любовью», но ведь женщина – это плоть и кровь, а не вещь или рабыня, и брак не похож ни на что другое… он многое значит для женщины. В браке нет ничего волшебного, чтобы неправедное вдруг превратилось в праведное.

– Успокойся, – сказал ее отец, – негоже тебе читать мне лекции о браке, Ида. Если ты не хочешь замуж за Косси, я не могу тебя заставить. Если ты хочешь разорить меня, нашу семью и себя, что ж, пожалуйста. Но есть одна вещь. Пока есть крыша над моей головой, полагаю, не надолго, мой дом принадлежит мне, и я не позволю, чтобы этот твой полковник появлялся в нем, и я напишу ему, и так и скажу. Ты – сама себе хозяйка, и если ты решишь пойти в церковь и выйти за него замуж, я не стану тебя останавливать, но это будет сделано без моего согласия, что, впрочем, ненужная формальность. Ты слышишь меня, Ида?

– Если ты закончил, отец, – холодно ответила она, – я хотела бы уйти, прежде чем скажу что-либо, о чем я потом пожалею. Разумеется, ты можешь написать полковнику Кваричу все, что угодно, и я напишу тоже ему.

Сквайр, сидя за столом, ничего не ответил, лишь со злостью схватил ручку. Поэтому Ида вышла из комнаты, возмущенная, но с таким тяжелым сердцем, какое только женщина может носить в своей груди.

«Дорогой сэр, – между тем написал, пылая возмущением, сквайр, – моя дочь Ида сообщила мне, что у вас с ней роман. Что, по причинам, в которые мне нет необходимости вдаваться, крайне неприятно для меня, а также, к сожалению, губительно для самой Иды и ее семьи. Ида – совершеннолетняя женщина и, конечно же, имеет полное право поступать, как ей хочется. Но я отказываюсь быть участником того, что я так сильно не одобряю, и в этом случае вынужден просить вас прекратить ваши визиты в мой дом.

Остаюсь, сэр, вашим покорным слугой,

Джеймс де ла Молль.

Полковнику Кваричу, кавалеру креста Виктории».

Ида, как только она более-менее пришла в себя, тоже села и написала полковнику. Она поведала ему всю историю, ничего не скрывая, и закончила свое письмо так:

«Еще ни одна женщина, дорогой Гарольд, не сталкивалась с такими трудностями, и поэтому я как никогда нуждаюсь в помощи и совете. Вы знаете и имеете веские основания знать, сколь ненавистным был бы для меня этот брак, учитывая, что я люблю вас, и только вас, и не имею более высокого желания, нежели стать вашей женой. Разумеется, я вижу всю болезненность положения. Я не такая эгоистка, как считает мой отец, или, по крайней мере, говорит, что так считает. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, какую огромную материальную выгоду получил бы мой отец, если бы я могла заставить себя выйти замуж за мистера Косси. Возможно, вы помните, как однажды я сказала вам, что, по моему мнению, ни одна женщина не имеет права ставить личное счастье выше благополучия всей своей семьи. Но, Гарольд, так легко говорить, и очень, очень трудно выполнить. Что же мне делать? Как мне поступить? И все же, как я могу по справедливости попросить вас ответить на этот вопрос? Боже, помоги нам обоим! Гарольд! Неужели из этой ситуации н е т выхода?».

Оба эти письма были получены Гарольдом Кваричем на следующее утро и вызвали у него лихорадку беспокойства и сомнений. Человек справедливый и разумный, он, зная кое-что о человеческой природе, в сложившихся обстоятельствах почти не удивился злости и раздражению сквайра. Финансовое положение семьи де ла Молль было более чем шатким. Он отлично представлял себе, как тяжело такому человеку, как мистер де ла Молль, который любил Хонэм, бывший на протяжении веков их родовым гнездом, любил сильнее, чем что-либо еще, внезапно осознать, что вскоре замок уйдет от него и его потомков навсегда, просто потому, что женщина предпочла одного мужчину другому, и этот второй мужчина, в его глазах, был менее достойным из двух. Полковник осознал это с такой остротой, что даже усомнился, имеет ли он право оказывать Иде дальнейшие знаки внимания. Наконец, после долгих раздумий он написал сквайру следующее:

«Я получил ваше письмо, а также письмо Иды, и я надеюсь, что вы мне поверите, если я скажу, что я вполне понимаю и сочувствую мотивам, которые, очевидно, побудили вас написать его. К сожалению, я – хотя я раньше никогда не сожалел об этом – бедняк, тогда как мой соперник – человек богатый. Разумеется, я безоговорочно подчинюсь вашим требованиям, а также могу заверить вас, что, каковы бы ни были мои собственные чувства, я не предприму никаких шагов, прямых или косвенных, с целью повлиять на окончательное решение Иды. Она должна решить все сама».

Для самой Иды он также написал следующее:

«Дражайшая Ида, я больше ничего не могу сказать, вы должны решить все сами, и я безропотно приму любое ваше решение, каким бы оно ни было. Мне нет необходимости рассказывать вам, как неразрывно связано мое счастье с этим решением, но в то же время я не хочу влиять на вас. Скажу честно: я считаю несправедливым, что женщина должна жертвовать всей своей жизнью ради получения некой денежной выгоды для себя или для других, но этот мир полон несправедливости. Я не могу давать вам советов, ибо не знаю, какой совет должен вам дать. Я стараюсь не обсуждать себя и думаю о вас и только вас, но даже тогда, боюсь, мое суждение не беспристрастно, во всяком случае, чем меньше мы видим друг друга в настоящее время, тем лучше, ибо я не хотел бы, чтобы кто-то подумал, будто я пользуюсь каким-либо неправомерным преимуществом.

Если нам суждено провести наши жизни вместе, это временное отчуждение не будет иметь значения, и если, с другой стороны, мы обречены на пожизненную разлуку, то чем раньше она начнется, тем лучше. Это жестокий мир, и иногда (как, например, сейчас) мое сердце погружается в пучину отчаяния, ведь из года в год я борюсь за счастье, а оно, стоит мне протянуть руку, чтобы схватить его, тут же исчезает. Но, если мне тяжело, то насколько тяжелее должно быть вам, которой приходится вынести гораздо больше? Любовь моя, что еще я могу сказать? Только одно: Боже, помоги нам!».

Это письмо не слишком подняло настроение Иды. Очевидно, ее возлюбленный видел, что в этом вопросе имеется другая сторона – сторона долга, и был слишком честен, чтобы скрывать это от нее. Она сказала, что не станет иметь никаких дел с Эдвардом Косси, однако прекрасно понимала, что этот вопрос все еще остается открытым. Что ей делать, как ей поступить? Отказаться от ее любви, осквернить себя и спасти отца и замок, или сохранить верность своей любви, а все остальное оставить на волю случая? Это была жестокая ситуация, и со временем она не стала менее жестокой. Ее отец ходил по замку бледный и печальный – все его веселые манеры исчезли под давлением надвигающейся гибели. Он обходился с ней с подчеркнутой, старомодной учтивостью, но Иде было отлично видно, что он горько обижен ее решением и что тревога по поводу их положения сказывается на его здоровье. Если ему так плохо сейчас, то как, спрашивала она себя, ему будет весной, когда их замок пойдет с молотка?

Одним солнечным холодным утром она и сквайр шагали через поля по ведущей к церкви тропинке, и было бы трудно сказать, кто из них выглядел бледнее или несчастнее. Накануне сквайр видел мистера Квеста и воззвал к его милосердию, насколько то позволила ему сделать его гордость. Увы, адвокат был с ним предельно учтив и даже посочувствовал его положению, однако остался непреклонным. В то же утро из Лондона сквайру пришло письмо, в котором сообщалось, что последняя надежда изыскать деньги на выкуп закладной оказалась тщетной.

Тропинка шла вдоль дороги, мимо вереницы дубов. На полпути вдоль ряда деревьев они наткнулись на Джорджа. С маркшейдерским инструментом в руке, тот рассматривал те из деревьев, которые было предложено спилить.

– Что ты здесь делаешь? – меланхолично поинтересовался сквайр.

– Делаю отметки, сэр.

– В таком случае, можешь избавить себя от этих трудов, потому что еще до того, как в этих дубах поднимется сок, это место будет принадлежать кому-то другому.

– Знаете, сквайр, мне не нравится, когда вы так говорите, тем более что я в это не верю. Помяните мое слово, этого не будет.

– Помяните мое слово, этого не будет, дурья твоя башка, – передразнил его сквайр с хмурой усмешкой. – С чего ты это взял? Посмотри сам, – и он указал на катившую по дороге бричку, причем так, что им было отлично видно, кто в ней сидит, в то время как сами они были никому не видны. – Они уже делают записи.

Джордж выглянул, Ида тоже. Мистер Квест лично управлял бричкой, которую он остановил в таком месте, откуда как на ладони был виден замок. Его спутник, в котором Джордж узнал известного лондонского аукциониста, который иногда вел дела в их краях, стоял, с открытым блокнотом в руке, попеременно глядя на благородные башни замковых ворот, и что-то записывал.

– Разрази их гром! – воскликнул Джордж, совершенно позабыв о манерах.

Ида подняла голову и поймала на себе отцовский взгляд. Он в упор смотрел на нее, и его глаза, казалось, говорили: «Видишь, ты, своенравная женщина, видишь разорение, которое ты навлекла на нас!»

Она отвернулась; ибо видеть это было выше ее сил, и в тот же вечер она приняла решение, о котором затем сообщила Гарольду и лишь ему одному. Решение это сводилось к тому, чтобы оставить все как есть, в надежде на то, что случится нечто такое, что поможет разрешить эту дилемму. Если же ничего не произойдет, а, скорее всего, так оно и будет, тогда она в самый последний момент пожертвует собой. Она искренне верила, более того, знала, что, если захочет, она всегда может написать Эдварду Косси, что она согласна. Это был компромисс, и как у всех компромиссов, у него был элемент слабости. Но это давало ей время, а время для нее было как дыхание для умирающего.

– Сэр, – сказал Джордж, – если я не ошибаюсь, послезавтра в Бойсингеме состоятся квартальные сессии? (Мистер де ла Молль был председателем квартальных сессий.)

– Да, конечно.

Джордж на минуту задумался.

– Мне подумалось, сквайр, что если я вам не нужен в этот день, не съездить ли мне на денек по кое-каким делам в Лондон.

– Съездить в Лондон! – удивился сквайр. – Что ты там забыл? Ты же был в Лондоне не далее как второго дня.

– Видите ли, сквайр, – ответил слуга, сопроводив свои слова хитрющим взглядом, – это никого не касается. Это так сказать, личное дело.

– Понятно, – сказал сквайр, и его интерес угас. – Вечно ты со своими грошовыми тайнами. – И он пошел дальше.

Но Джордж пригрозил кулаком в направлении дороги, по которой проехала бричка.

– Эй, ты, крючкотвор-дьявол! – воскликнул он, имея в виду мистера Квеста. – Если Бойсингем, да что там, вся Англия не станет слишком горяча для твоей задницы, считай, что моя мать никогда не крестила меня, и мое имя не Джордж. Я тебе покажу, что почем, наглая ты кукушка, даже не сомневайся!

Глава XXXIV

Дипломатическая миссия Джорджа

Джордж осуществил-таки свое намерение поехать в Лондон. На второе утро после того дня, когда мистер Квест привез аукциониста в бричке в Хонэм, за час до рассвета его можно было увидеть на станции, где он покупал обратный билет третьего класса до Ливерпуль-стрит. Успешно прибыв туда, он съел второй завтрак, так как было еще десять часов, а затем, остановив извозчика, велел отвезти себя до конца той улицы в Пимлико, куда он ездил с «прекрасной Эдитией» и где Джонни свел знакомство с его палкой из ясеня.

Отпустив извозчика, он направился к дому с красными колоннами, но по прибытии растерянно разинул рот, так как тот показался ему пустым. На окнах не было жалюзи, а на крыльце виднелись грязные следы и валялись какие-то тряпки и солома – по всей видимости, мусор, оставшийся от недавнего отъезда. Более того, на дороге виднелись широкие следы колес фургона, который вывозил мебель. Джордж с досадой посмотрел на дом. Пташка похоже, упорхнула, не оставив даже адреса, и его поездка оказалась совершенно бесполезной.

Он нажал на электрический звонок. Джордж не привык к электрическим звонкам, он никогда раньше их не видел и после тщетных попыток потянуть его пальцами (он знал, что это колокольчик, потому что на нем так было написано), в качестве последнего средства он решил испробовать свои зубы. В конечном счете, он понял, что его нужно нажать, но, увы, безрезультатно. Либо батарея была вынута, либо разряжена. И в тот момент, когда он задался вопросом, что ему делать дальше, он сделал открытие – дверь была слегка приоткрыта. Он толкнул ее, и она открылась. Его взору предстала грязная прихожая, лишенная какой бы то ни было мебели. Войдя, он закрыл за собой дверь и поднялся по лестнице в комнату, откуда бежал после того, как отлупил Джонни. Здесь он остановился и прислушался. Ему показалось, что в комнате кто-то есть. И он не ошибся, поскольку вскоре услышал хорошо знакомый резкий голос:

– Эй, кто там снаружи? Если это кто-то из судебных приставов, то пусть убирается, здесь ничего не осталось.

Лицо Джорджа радостно просияло.

– Приставы, мадемуазель? – он крикнул через дверь. – Это не судебные приставы, это друг, и, похоже, как раз тогда, когда он вам нужен. Могу я войти?

– Да-да, заходи, кем бы ты ни был, – ответил голос.

И Джордж открыл дверь и вошел, и вот что он увидел. Комната, как и остальная часть дома, была лишена всего, за исключением одинокого ящика и матраса, рядом с которыми стояла пустая бутылка и грязный стакан. На матрасе сидела «прекрасная Эдития», она же миссис д'Обинь, она же Тигрица, она же миссис Квест, являя собой такое зрелище, какого Джордж отродясь не видывал. Ее свирепое лицо несло на себе печать недавней попойки, а сама она была грязна и имела такой потасканный вид, что на нее было страшно смотреть. Давно нечесанные волосы были всклокочены, на некоторых прядях золотистая краска поблекла, уступив место естественному оттенку сомнительного серого.

Воротника у рубашки не было, и та была расстегнута на шее. На ногах у нее была грязная пара белых атласных шлепанцев, на плечах все тот же розовый атласный халат, который мистер Квест имел возможность лицезреть во время своего визита, но теперь испачканный и порванный. Невозможно было представить что-либо более омерзительное или гадкое, чем это зрелище, и хотя нервы у Джорджа были железные, а в своей жизни он повидал немало случаев крайней нищеты, даже он передернулся от неожиданности.

– В чем дело? – грубо спросила женщина. – Ты кто, черт побери? А, я тебя узнала, ты тот самый парень, который отдубасил Джонни. – И она разразилась хриплым смехом. – Но все равно ты поступил подло, когда сбежал и бросил меня. Потому что этот мерзавец заявил на меня и из-за него меня оштрафовали на два фунта.

– Подло поступил он, мадемуазель, а не я, но он вообще был изрядным негодяем. Это надо же, пойти и заявить на даму, никогда не слышал о таком. Но, мадемуазель, если можно так сказать, сдается мне, что вы влипли в хорошую переделку. – И с этими словами Джордж уселся на ящик.

– Еще в какую, и не в одну. В дом явились сразу три пристава. Один – чтобы потребовать с меня налоги, другой – погасить счет мясника, третий – взыскать квартплату. Все они собрались вместе, и дрались за вещи, как дикие кошки. Это было вчера, и ты видишь все, что они оставили мне. Они вынесли все, вплоть до моего нового желтого атласного платья, а затем потребовали еще. Все приставали, спрашивая, где мои украшения, но я их облапошила, хи-хи!

– Это как же, мадемуазель?

– Так, что я их спрятала, то есть то, что от них осталось, под половицей. Но это не самое страшное. Пока я спала, эта чертовка Эллен, у которой все эти годы была ее доля, добралась до этой самой половицы, прикарманила их, да и сбежала. Нет, ты только посмотри, что она оставила мне вместо них. – И Тигрица подняла клочок бумаги. – Расписку о пятилетней заработной плате, а ведь я ей регулярно платила. О, если я когда-нибудь доберусь до нее! – И миссис Квест согнула свои длинные пальцы и сделала движение, как будто она кого-то царапает. – Она сбежала и бросила меня здесь умирать с голоду. У меня со вчерашнего дня во рту даже маковой росинки не было и ни единого глоточка бренди, что еще хуже. Что со мной будет? Я умираю с голода. Меня отправят в работный дом. Да, меня, – взвизгнула она, – тратившую тысячи, отправят в работный дом, как обычную женщину!

– Да, это жестоко, мадемуазель, очень жестоко, – посочувствовал ей Джордж, – но ведь вы – законная супруга богатого человека. «Пока смерть не разлучит нас» и все такое прочее. Кстати, мадемуазель, я тут видел по пути паб. Без обид, но я готов пойти и принести вам кусочек и глоточек.

– Гляжу, – жадно ответила она, – ты джентльмен, хоть с виду и неотесанная деревенщина. Иди, а я пока приведу себя в порядок, а что касается напитка, пусть это будет бренди.

– Бренди так бренди, – покорно сказал галантный Джордж и ушел.

Через десять минут он вернулся с запасом говяжьих котлет и бутылкой хорошего, крепкого «Бритиш Браун», которой, как всем хорошо известно, достаточно, чтобы трое рядовых или двое полицейских упились вусмерть. Тигрица, которая теперь выглядела чуть более респектабельно, схватила бутылку и, налив почти полный винный бокал и еще половину его содержимого в высокий стакан, смешала бренди с равным количеством воды и выпила залпом.

– Так-то лучше, – сказала она, – а теперь давай котлетку. Прям настоящий пикник.

Джордж вручил ей котлету, но она не смогла съесть больше половины, ибо алкоголь разрушает даже куда более здоровый аппетит, и вскоре вернулась к бутылке бренди.

– А теперь, мадемуазель, теперь, когда вы не такая голодная, возможно, вы расскажете мне, как вы дошли до такой жизни, и это с богатым мужем, который, насколько мне известно, должен любить и лелеять вас.

– Любить и лелеять меня? – переспросила она. – Да я написала ему три раза, чтобы сообщить, что я голодаю, он же не прислал мне ни гроша, а до пособия еще ждать и ждать, но даже когда оно придет, его у меня отнимут, потому что я задолжала сотни фунтов.

– Да, – сказал Джордж, – я называю это жестокостью, а ведь он сам купается в золоте. Насколько мне известно, недавно он получил тридцать тысяч фунтов. Да вы сущий ангел, мадемуазель, коли терпите такое… ангел без крыльев. Будь это мой муж, я бы точно узнал причину.

– Да, но я не смею. Он убил бы меня. Он пригрозил мне.

Джордж тихо рассмеялся.

– Господи! Господи! – воскликнул он. – Это надо же, как мужчины измываются над бедными, слабыми женщинами, как они портят им нервы и тому подобное! Он убьет вас! Адвокат Квест убьет вас? Да ведь это самый большой трус в Бойсингеме! Этот мир полон несправедливостей, как говорит пастор, и бедным остриженным овечкам остается лишь поджать хвостики и повернуться спиной к ветру, и вам тоже, мадемуазель. Так что завтра вас ждет работный дом. Хотя вам там вряд ли понравится. Да что говорить! Вот уж где вам придется несладко, там вы мигом сдерете себе кожу с горла – не капли спиртного, ни даже чашки горячего чая, одна только работа, мадемуазель, одна только работа, причем грязная, не для белоручек!

Эта яркая картина грядущих несчастий заставила Тигрицу издать нечто среднее между рыданием и воем. Для воображения таких людей нет ничего более ужасного, нежели мысль о том, что им придется работать. Если кратко обрисовать их представления о будущем наказании, в девяти случаях из десяти это будет расплывчатая картина каторжных работ в жарком климате. Но особенно расстроила Тигрицу перспектива грязной работы.

– Я не стану этого делать, – сказала она, – я скорее сяду в тюряжку, чем…

– Послушайте, мадемуазель, – вкрадчиво произнес Джордж, подталкивая к ней бутылку бренди, – вам нет необходимости идти в работный дом или садиться в тюряжку… это с богатым-то мужем, который по закону обязан содержать вас, как то пристало настоящей леди? И, мадемуазель, не забывайте, ваш муженек бросил вас на произвол судьбы, – хотя как он мог это сделать, ума не приложу, – и живет с другой, молодой женщиной.

Прежде чем ответить, Тигрица выпила еще бренди.

– Это все прекрасно, приятель, – сказала она. – Но как мне подобраться к нему? Я же сказала, что боюсь его, и даже если бы не боялась, у меня нет ни гроша на дорогу, и если я доберусь туда, что мне делать?

– Что касается ваших страхов, мадемуазель, – ответил он, – как я уже сказал, этот трус Квест боится вас больше, чем вы его. Что касается денег, то, мадемуазель, я еду до самого Бойсингема поездом, который отправляется от Ливерпуль-стрит в половине второго, то есть, примерно через час, и я буду рад взять собой даму и тем самым помочь вам снова соединиться супружескими узами. А что касается того, что вам делать, когда вы приедете туда, то вы должны просто прийти к вашему законному супругу и сказать: «Вы мой законный муж, и я призываю вас прекратить ваше непотребство и принять меня обратно». Если же он откажется это сделать, то пригрозите вывести его на чистую воду и подать на него в суд за двоеженство.

Женщина хихикнула, а затем, внезапно охваченная подозрением, пристально посмотрела на своего гостя.

– А какая тебе от этого корысть? – спросила она. – Посмотреть на тебя, ты неотесанная деревенщина, но я вижу, что ты не так-то прост, и у тебя на уме явно какие-то свои махинации, приятель.

– У меня махинации?.. – ответил Джордж, и на его уродливой физиономии возникло выражение глубочайшей обиды. – Ошибаетесь, мадемуазель, я просто хочу помочь другому человеку. Но коль вы так считаете, – а ваши несчастья наверняка сделали вас подозрительной, – то лучшее, что я могу сделать, это откланяться и пожелать вам доброго дня, в надежде на то, что вы сами как-нибудь справитесь со своими напастями, работным домом и всем прочим, мадемуазель. Что я и делаю. – Он с чувством собственного достоинства встал с ящика, на котором сидел, учтиво поклонился пьяной Тигрице на матрасе и, повернувшись, направился к двери.

Чертыхнувшись, миссис Квест вскочила.

– Я поеду с тобой, – сказала она. – Я потребую с него все, что мне положено, я покажу ему, каково бросать законную жену на произвол судьбы. Мне плевать, если он попытается убить меня. Я его погублю! – И она топнула ногой и взвизгнула. – Я уничтожу его, я его погублю!

При этом сия фурия являла картину такой необузданной ярости, что даже Джордж, чьи нервы не отличались тонкостью, внутренне содрогнулся и отпрянул от нее.

– Ах, мадемуазель, – сказал он, – не удивительно, что вы такая нервная. Стоит вспомнить о том, сколько вам пришлось выстрадать, как у меня у самого кровь закипает в жилах. Но если вы все-таки едете со мной, может, вам стоить прекратить ругаться и надеть шляпку, если мы хотим успеть на поезд.

И он указал на головной убор, сделанный в основном из облезлых павлиньих перьев, и плащ, который судебные приставы либо не заметили, либо оставили из жалости.

Она надела шляпу и плащ. Затем, подойдя к ямке под доской, из которой, по ее словам, ее горничная Эллен украла ее драгоценности, она извлекла копию свидетельства о браке, которую вышеназванная леди, похоже, не сочла нужным взять, и сунула ее в карман розового шелкового пеньюара.

Затем Джордж взял бутылку с остатками бренди и сунул ее в свой вместительный карман, и они вместе вышли из дома и поехали на Ливерпуль-стрит. Такого зрелища, как «Тигрица на платформе», Джордж, как он утверждал в последующие дни, отродясь не видывал. Однако нетрудно представить, что свирепая, распутная, голодная женщина с крашеными волосами, в изрядном подпитии, в шляпке из облезлых павлиньих перьев, грязных белых туфлях, в плаще, на котором не хватало нескольких пуговиц, и в роскошном, но замызганном розовом чайном халате, являла собой диковинную картину. Что тем более бросалось в глаза на фоне ее спутника, трезвого и меланхоличного Джорджа, одетого в серый воскресный костюм.

Столь странную пару являли они собой, что люди, слонявшиеся по платформе, столпились вокруг них, и Джордж, чувствовавший себя крайне неловко, был жутко рад, когда поезд, наконец, тронулся. Из соображений экономии он взял для нее билет третьего класса, и Тигрица ворчала, пеняя ему, что, мол, она привыкла путешествовать, как то пристало даме, то есть, первым классом, но Джордж ублажил ее бутылкой бренди.

Всю дорогу он говорил с ней о том, как некрасиво с ней обошелся ее законный супруг, пока, наконец, благодаря порциям спиртного и его коварным подстрекательствам, она не впала в состояние дикой ярости в адрес мистера Квеста. Доведя ее до этой кондиции, Джордж больше не дал ей ни капли бренди, ибо теперь она созрела для его цели. Цель же эта состояла в том, чтобы использовать Тигрицу в качестве инструмента возмездия по отношению к человеку, который задумал разорить семью, которой он, Джордж, верой и правдой служил.

Восседая в роли секретаря суда магистратов на квартальной сессии в здании суда в Бойсингеме, мистер Квест даже не догадывался, что меч, в тени которого он дрожал все эти годы, вот-вот обрушится на его голову. Еще меньше он думал о том, что рука, обрезавшая нить, на которой тот был подвешен, была рукой недалекого деревенского увальня, от чьего предостережения он презрительно отмахнулся.

Глава XXXV

Дамоклов меч

Наконец утомительное путешествие закончилось, и к великому облегчению Джорджа он оказался на платформе станции в Бойсингеме. И хотя нервы у него были крепкие, он чувствовал, что общества «прекрасной Эдитии» ему хватило с лихвой. Так случилось, что начальник станции был его хорошим другом, и удивление сего достойного человека, когда он увидел уважаемого Джорджа в ее обществе, едва ли можно передать словами.

– Разрази меня гром! Лопнуть мне на этом месте! Она иностранка? – удивился он.

– Если ты имеешь в виду меня, приятель, – сказала Эдития, которая к тому времени находилась в страшно воинственном состоянии, – то я такая же иностранка, как ты. Заткнись, понял? – и она шагнула к дородному начальнику станции. Тот поспешно отошел в сторону, но зацепился каблуком за порог кассы и с грохотом упал навзничь.

– Тише, мадемуазель, тише, – сказал Джордж. – Поберегите пыл, а что касается остальных, не раздражайте ее, или я не отвечаю за последствия, потому что она несчастная женщина, а несчастные женщины бывают опасны.

На его счастье, бричка, которая привезла кого-то на станцию, все еще стояла там. Предложив справедливую плату, Джордж велел кучеру ехать к зданию суда.

– А теперь, мадемуазель, – сказал он, – послушайте меня. Я намерен отвезти вас к человеку, который вас обидел. Он сейчас сидит на заседании магистратов. Вы пойдете и назовете его своим мужем. Он прикажет полицейскому вывести вас. Тогда вы должны воззвать к справедливости, потому что, когда люди просят о справедливости, их обязаны выслушать, и тогда вы заявите, что подаете на него в суд за двоеженство, и покажете всем свидетельство о браке. Не падайте духом и не жалейте его. Если вы его не напугаете, вы ничего от него не добьетесь.

– Жалеть его? – прорычала она. – Это еще зачем? Я пущу ему кровь. Но послушайте, если его упекут за решетку, откуда у меня тогда возьмутся денежки?

– Но, мадемуазель, – ответил Джордж как непревзойденный лгун, – это лучшее, что может случиться с вами, потому что, если его туда упекут, вы получите его собственность, ведь это закон.

– О! – простонала Тигрица. – Знай я это раньше, он у меня уже давно бы сидел за решеткой.

– Давайте, – сказал Джордж, видя, что они приближаются к месту назначения. – Еще один глоток, так сказать для поднятия настроения. – И он достал бутылку бренди. Тигрица тотчас припала к горлышку и сделала долгий, жадный глоток.

– А теперь, – сказал он, – набросьтесь на него как дикая кошка.

– Это запросто, – пообещала она.

Они вышли из кэба и вошли в здание суда магистратов. На их счастье, на них никто не обратил особого внимания. Зал суда был переполнен, поскольку дело, которое вызвало общественный интерес, подходило к завершению. Присяжные огласили вердикт, и председатель суда мистер де ла Молль в эти минуты зачитывал приговор. Мистер Квест сидел за столом и вел протокол заседания.

– Вон он, ваш муженек, – прошептал Джордж, – теперь дело за вами.

Сыграв свою роль в этой драме, Джордж со вздохом облегчения отступил, чтобы понаблюдать за ее окончанием. Между тем свирепая высокая женщина проскользнула сквозь толпу, словно змея или пантера, и бросилась к своей жертве. Джордж на какой-то миг ощутил укор совести. Но взглянув на немолодого, респектабельного джентльмена, сидящего за столом, он подумал, что тот тоже преследовал свою жертву – старого сквайра – и в его лице древний род де ла Моллей. И тогда его угрызения совести улетучились, и он с радостью подумал о том, что станет орудием возмездия, ибо человек этот, дабы набить свои карманы, был готов без колебаний разорить семью, с которой его жизнь и жизнь его предков были переплетены на протяжении многих поколений.

К этому времени женщина пробилась сквозь толпу, оторвав при этом оставшиеся пуговицы от своего плаща, и достигла барьера, отделявшего зрителей от части зала, отведенной для чиновников. На той стороне барьера была лесенка, а за ней – стол, за которым восседал мистер Квест. Не поднимая головы, он что-то долго писал, а потом встал, передал бумаги мистеру де ла Моллю и повернулся, чтобы сесть снова.

Тем временем его супруга перегнула свое длинное гибкое тело вперед через барьер, пока ее голова не оказалась почти на одном уровне с краем стола. Так она стояла, сердито на него глядя, и ее свирепое лицо было перекошено яростью и злобой, ибо выпитый бренди заставил ее забыть о своих страхах.

Обернувшись, мистер Квест краем глаза заметил пестрое павлинье перо на ее шляпке. Отсюда его взгляд скользнул ниже. Он ахнул, и зал суда как будто закружился вокруг него. Меч и вправду обрушился на него!

– Ну, Билли! – прошептал ненавистный ему голос. – Как видишь, я пришла, чтобы найти тебя.

Отчаянным усилием воли Квест заставил взять себя в руки. Рядом стоял полицейский. Подозвав его, он велел убрать женщину, которая явно была пьяна. Полицейский подошел и коснулся ее руки.

– Послушайте, ступайте прочь, – сказал он, – вы пьяны.

В этот момент мистер де ла Молль закончил оглашать приговор.

– Я не пьяна, – заявила женщина, довольно громко, чтобы привлечь внимание всего суда, который, наконец, заметил ее необычный наряд, – и я имею право находиться в публичном суде.

– Уходите, – сказал полицейский, – секретарь требует, чтобы вы ушли.

– Секретарь требует, говоришь? – ответила Тигрица. – А ты знаешь, кто он такой, этот ваш секретарь? Я сейчас скажу, чтобы все слышали. – И она повысила голос до крика. – Он мой муж, мой законный муж, и вот доказательство этому! – Вынув из кармана сложенное свидетельство, она швырнула его так, чтобы оно ударилось о стол одного из магистратов.

Мистер Квест опустился на стул, и в зале суда воцарилась растерянная тишина.

Первым пришел в себя сквайр.

– Молчите! – крикнул он, обращаясь к ней. – Молчите! Это не может продолжаться здесь.

– Но я ищу справедливости! – завопила Тигрица. – Я требую справедливости… я требую привлечь к ответственности этого человека за двоеженство. – (Сенсация.) – Он бросил меня на произвол судьбы, я же его законная жена. Посмотри на меня! – и она разорвала розовый чайный халат. – Мне не хватает одежды, судебные приставы забрали всю мою одежду. Я страдала от его жестокости долгие годы, я терпела ее, но я больше не могу этого выносить. Справедливости, ваша честь, я прошу только справедливости.

– Молчите, женщина, – строго произнес мистер де ла Молль – Если вы хотите привлечь кого-то к судебной ответственности, есть надлежащий способ сделать это. А пока молчите или покиньте зал суда.

Но она начала еще громче требовать справедливости и подробно описывать свои злоключения для любопытной толпы.

Затем полицейским было приказано удалить ее из зала, за чем последовала безобразная сцена. Тигрица визжала, вырывалась и брыкалась так, что потребовалось четверо мужчин, чтобы дотащить ее до двери, где она в изнеможении привалилась к стене в коридоре.

– Ну что ж, – сказал себе наблюдательный Джордж, – она сделала все правильно, и не ошиблась. Лучше невозможно даже представить. Вот это удача так удача! – Затем он обратил свое внимание на несчастного мистера Квеста. Тот с посеревшим лицом сидел на своем месте, широко открыв глаза и положив руки перед собой на стол. Когда гомон в зале улегся, он встал и повернулся к судейской скамье, видимо, с намерением обратиться к судьям. Но так ничего и не смог сказать, то ли потому, что не сумел подобрать слов, то ли потому, что храбрость оставила его. Наступил момент напряженного молчания, когда взгляды всех присутствовавших в зале были прикованы к адвокату, и ощущение их на себе, казалось, лишило его тех остатков решимости, какие у него еще были. Во всяком случае, он покинул свой стол и поспешил выйти из зала суда. В коридоре он увидел Тигрицу. Окруженная жиденькой толпой, в криво сидящей шляпке и наполовину разорванном халате, она всхлипывала и задыхалась, прижимаясь к стене.

Увидев его, она заговорила, но он остановился и повернулся к ней лицом. Он смотрел на нее, стиснув зубы, и с таким ужасным пламенем ярости в глазах, что она от ужаса отпрянула от него и еще сильнее прижалась к стене.

– Что я тебе говорил? – процедил он сквозь зубы и пошел дальше.

Пройдя несколько шагов по коридору, он встретил одного из своих клерков, парня довольно смышленого и ловкого.

– Эй, Джонс, – сказал ему Квест, – видишь эту женщину там? Она выдвинула против меня обвинение. Проследи за ней. Посмотри, куда она пойдет, и выясни, что она намерена делать. Затем придешь ко мне в кабинет и доложишь. Если ты потеряешь ее из виду, то лишишься своего места. Ты меня понял?

– Понял, сэр, – растерянно ответил клерк, и мистер Квест удалился.

Он направился прямо к себе в контору. Та была закрыта, потому что он сказал своим клеркам, что не вернется после суда, и они могут уйти в половине пятого. Однако у него был свой ключ и, войдя, он зажег газ. Затем он подошел к сейфу и, перебрав несколько бумаг, сжег их почти все. Однако два больших документа он положил рядом с собой, чтобы прочитать. Один был его завещанием, другой озаглавлен «Заявление об обстоятельствах, связанных с Эдит».

Сначала он прочел свое завещание. Оно было составлено несколько лет назад, причем, полностью в пользу его жены, или, скорее, его предполагаемой жены, Белль.

– Пусть останется без изменений, – произнес он вслух. – Если со мной что-то случится, она получит около десяти тысяч фунтов, то есть ту же сумму, которую принесла мне.

Взяв ручку, он внимательно просмотрел документ, и там, где встречалось имя Белль Квест, он ставил X и вставлял следующие слова: «Дженнет, известная всем как Белль Квест» – «Дженнет» была девичья фамилия Белль – и ставил под исправлениями свою подпись. Затем он взглянул на заявление. Оно содержало полный и честный отчет о его связи с женщиной, которая разрушила его жизнь. – Пусть это тоже останется, – подумал он. – В один прекрасный день оно покажет Белль, что я не был таким мерзавцем, как ей казалось.

Он положил заявление в конверт, запечатал его, адресовал Белль и, наконец, добавил примечание: «Вскрыть лишь после моей смерти. У. Квест».

Затем он убрал конверт в сейф и с той же целью взял завещание. Рядом на столе лежали договоры, подписанные Эдвардом Косси, о передаче закладных на замок Хонэм мистеру Квесту в качестве компенсации за его отказ от возбуждения иска о разводе, в котором он предложил Эдварду Косси присоединиться в качестве ответчика.

«Ах! – подумал он про себя. – Эта игра окончена. Поскольку Белль не является моей законной женой, я не могу подать против нее иск, в котором Косси будет фигурировать в качестве соответчика, и поэтому этот договор не имеет силы. А жаль, я был бы рад, если бы он потерял тридцать тысяч фунтов, а заодно и жену, но ничего не поделаешь. Это был блеф, и теперь, когда мочевой пузырь проколот, у меня нет ноги, чтобы ею топнуть».

Затем, взяв ручку, он написал на листе бумаги, который вставил в завещание:

«Дорогая Б. Вы должны вернуть закладные на замок Хонэм мистеру Эдварду Косси. Поскольку вы не являетесь моей законной женой, причина, побудившая его передать их мне, перестала существовать, и вы не можете претендовать на них, да и вряд ли захотите это сделать.

У. К.».

Убрав все бумаги, он закрыл сейф как раз в тот момент, когда в дверь постучали, и вошел клерк, которому он велел проследить за его женой.

– И? – спросил он.

– Да, сэр, я проследил за этой женщиной. Она с минуту стояла в коридоре, а затем Джордж, помощник сквайра де ла Молля, вышел и заговорил с ней. Я подошел поближе и услышал, как он сказал: «Тебе лучше уйти». – «Куда? – ответила она. – Я боюсь». – «Обратно в Лондон», – сказал он и дал ей соверен, и она без всяких возражений встала и, сопровождаемая толпой, отправилась на станцию. Сейчас она в буфете, но Джордж сказал, чтобы ей не продавали спиртное.

– Во сколько следующий поезд?.. В семь пятнадцать, если не ошибаюсь? – спросил мистер Квест.

– Да, сэр.

– Тогда возвращайся на станцию и присматривай за этой женщиной, а когда подойдет время, возьми мне билет первого класса до Лондона. Я сам поеду туда и сдам ее там полиции. Вот тебе деньги. – И он дал ему пятифунтовую банкноту. – И послушай, Джонс, сдачу можешь оставить себе.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Джонс. Для человека, чье жалованье составляло гинею в неделю, и на эту сумму он содержал жену и семью, подарок в четыре фунта был внезапным богатством.

– Не благодари меня, но делай так, как я тебе говорю. Я приеду на вокзал в семь десять. Встретишь меня на улице и дашь мне билет. Это все, что от тебя требуется.

Джонс ушел, а мистер Квест сел и задумался.

Выходит, эту женщину напустил на него Джордж, и в этом был смысл его таинственных предупреждений. Но как он ее нашел? Впрочем, какая разница? Он нашел ее и в отместку за его действия, предпринятые против семьи де ла Молль, привез сюда, чтобы покарать его. И как же ловко он это провернул! Мистер Квест подумал, что зря он считал Джорджа тупым увальнем. Вот что всему причиной – его привычка недооценивать людей.

И теперь настал конец всех его надежд, амбиций, шагов и борьбы! Не пройдет и суток, как эта история будет напечатана в каждой английской газете, под крупным заголовком: «Удивительный случай на квартальных сессиях суда магистратов в Бойсингеме. Известный адвокат подозревается в двоеженстве». Без сомнения, казначейство также ухватится за этот случай и возбудит судебное преследование. Это конец всех его потуг на респектабельность и богатство. Он замахнулся слишком высоко. Он строил заговоры и интриги, он ожесточил свое сердце против семьи де ла Молль, но судьба воспользовалась его успехом, чтобы уничтожить его. Он рассчитывал через несколько месяцев уехать отсюда богатым и уважаемым человеком… и что теперь? Квест положил руку на стол и мысленно пробежался по своей прошлой жизни, прослеживая ее из года в год. Он видел, как тень этой проклятой женщины преследовала его, неся с собой позор, ужас и душевные муки, превращая его жизнь в юдоль страданий.

И что теперь ему делать? Он опозорен. Заберись он в самые дальние уголки земли, заройся в лабиринтах городов, и позор найдет его даже там. Он был мошенником, двоеженцем, он соблазнил невинную женщину в фиктивном браке, а затем обобрал ее, чтобы купить молчание своей законной жены. Более того, он угрожал подать бракоразводный иск против женщины, на которой он по сути даже не был женат, и сделал это рычагом для вымогательства крупных сумм или недвижимости. Что может сделать человек в таком положении?

Только две вещи – он может отомстить виновнику своей гибели, или же, если ему хватит храбрости, он может одним ударом положить конец своему существованию и своим скорбям.

Мистер Квест встал и подошел к двери. Там он остановился, обернулся и посмотрел на свой кабинет так, как будто прощался с ним. Затем со вздохом вышел. Добравшись до своего дома, он замешкался, не зная, входить или нет. Достигла ли новость ушей Белль? Если да, то как он посмотрит ей в глаза? Ее собственные руки, так сказать, тоже были не чисты, но, во всяком случае, за ней не числилось фиктивного брака, и ее неприязнь к нему никогда не была для него тайной. Ее принудили выйти за него замуж, и ни единого дня она не смотрела на него иначе, как с отвращением.

Поразмыслив, он повернулся и обошел дом, чтобы войти через сад. Шторы на французских окнах были задернуты, но вечер был сырым и ветреным, и сквозняк иногда поднимал край одной из них. Он словно вор подкрался к своему окну и заглянул внутрь. Гостиная была освещена, и в низком кресле у камина сидела Белль. Как обычно, она была во всем черном, и для мистера Квеста, который любил ее и знал, что он пришел попрощаться с ней, в эти мгновения она казалась ему еще красивее, чем когда-либо прежде.

На коленях у нее лежала открытая книга. Квест не без удивления заметил, что это Библия. Но она не читала ее. Опершись на руку подбородком с симпатичной ямочкой, она горящим взором смотрела перед собой, и даже оттуда, где он стоял, ему показалось, что он видит в них слезы. Она ничего не слышала. Он был уверен в этом по выражению ее лица. Она думала о своих собственных скорбях, а не о его позоре. Да, он войдет.

Глава XXXVI

Конец игры

Мистер Квест вошел в дом через боковую дверь и, сняв шляпу и пальто, прошел в гостиную. До поезда у него оставалось еще полчаса.

– Почему ты такой бледный? – спросила Белль, подняв глаза.

– У меня был трудный день, – ответил он. – А что делала ты?

– Ничего особенного.

– Читала Библию, как я вижу.

– Откуда ты это знаешь? – спросила она, слегка покраснев, потому что, услышав, что он входит, она прикрыла книгу газетой. – Да, я читала Библию. Разве ты не знаешь, что, когда все остальное в жизни предает их, женщины обычно обращаются к религии?

– Или к спиртному, – добавил он, с оттенком застарелой горечи. – Ты видела мистера Косси в последнее время?

– Нет. Почему ты спрашиваешь об этом? Мне казалось, что мы договорились не касаться этой темы.

На самом деле, этой темы не касались с того момента, когда Эдвард покинул их дом.

– Ты знаешь, что мисс де ла Молль не выйдет за него замуж?

– Да, я знаю. Она не выйдет за него замуж, потому что ты заставил его отдать тебе закладные.

– За что ты должна сказать мне «спасибо». Разве ты не довольна?

– Мне теперь все равно. Я устала от страсти, греха и неудач. Так что мне теперь все безразлично.

– Похоже, мы оба достигли одной и той же цели, но разными путями.

– Ты? – произнесла она, поднимая глаза. – Во всяком случае, ты не устал от денег, иначе бы ты не поступил так, чтобы их получить.

– Я никогда не был жаден до денег ради них самих, – сказал Квест. – Я хотел их, чтобы быть богатым и, следовательно, уважаемым в обществе.

– И ты считаешь, что для этого все средства хороши?

– Да, я так и думал. Но больше я так не думаю.

– Сегодня вечером я плохо тебя понимаю, Уильям. Мне пора идти переодеться к ужину.

– Погоди. Я уйду через минуту.

– Уйдешь? Куда?

– Хочу сегодня вечером съездить в Лондон по одному делу.

– Вот как? А когда ты вернешься?

– Я пока не знаю, может, завтра. Кстати, Белль, – продолжил он, и его голос слегка дрогнул. – Скажи, ты всегда будешь думать обо мне так же плохо, как сейчас?

– Я? – растерялась она. – Кто я такая, чтобы судить тебя? Даже если ты плох, я еще хуже.

– Возможно, для нас обоих есть оправдания, – сказал он. – Возможно, в конце концов, такой вещи, как свободная воля, не существует и мы лишь пешки, движимые на шахматной доске высшей силой. Кто знает? Но я больше не буду тебя задерживать. До свидания, Белль.

– Да.

– Можно поцеловать тебя, прежде чем я уйду?

Она удивленно посмотрела на него. Ее первым побуждением было отказать. Он не целовал ее годами. Но что-то в его лице тронуло ее. Это всегда было утонченное, меланхоличное лицо, но этим вечером оно показалось ей почти неземным.

– Да, Уильям, если хочешь, – сказала она, – но мне непонятно, почему.

– Пусть мертвые хоронят своих мертвых, – туманно ответил он и, наклонившись, обнял ее нежную талию и, притянув к себе, поцеловал нежно, но без страсти, в лоб. – Спокойной ночи, – сказал он. – Наверно, я был не слишком хорошим мужем тебе. Спокойной ночи, – повторил он и ушел.

Придя в свою комнату, он на несколько мгновений бросился лицом вниз на кровать, и по судорожным содроганиям его спины сторонний наблюдатель почти наверняка решил бы, что он рыдает. Когда же он встал, на его лице не было ни слез, ни нежности. Напротив, лицо было суровым и хмурым, как у человека, замыслившего нечто ужасное. Подойдя к ящику стола, он отомкнул его и вынул небольшой револьвер Кольта. Тот был заряжен, но он извлек патроны и заменил новыми из жестяной коробки. Затем Квест спустился вниз, надел просторный плащ с высоким воротником и мягкую фетровую шляпу, поля которой он отвернул вниз, на лицо, положил револьвер в карман плаща и вышел из дома.

Вечер был ужасный. Дул сильный ветер, и между его порывами дождь шел сплошной стеной мелких брызг. На улицах было пусто, что не удивительно в такую погоду. Мистер Квест добрался до станции, не встретив ни единой живой души. Возле круга света, отбрасываемого фонарем над дверным проемом, он остановился и поискал глазами клерка Джонса. Вскоре он увидел, что тот расхаживает взад-вперед под навесом и, подойдя, коснулся его плеча.

Джонс испуганно обернулся.

– Ты купил билет, Джонс? – спросил Квест.

– Господи, сэр, – сказал Джонс, – я не узнал вас в этом наряде. Да, вот он.

– Женщина все еще там?

– Да, сэр, она взяла билет третьего класса до Лондона. Она как будто с цепи сорвалась, потому что ей не продали в буфете алкоголь. Кричала и визжала пока ей, в конце концов, не налили бренди. Выпив, она начала рассказывать буфетчице всевозможные истории о вас, сэр, заявила, что возвращается в Лондон, потому что боится, что если останется здесь, то вы ее убьете, и что вы ее законный муж, и она подаст на вас в суд, и я не знаю, что еще. Я сидел и слышал все это своими ушами.

– Понятно. Впрочем, чему удивляться? – сказал мистер Квест, с натужным смешком. – Она обычная воровка и даже хуже, вот кто она такая, и к этому времени завтра я надеюсь увидеть ее за решеткой. А вот и поезд. Спокойной ночи, Джонс. Я как-нибудь справлюсь сам.

«Что же он решил сделать? – подумал Джонс, глядя, что его хозяин проскользнул на платформу через калитку, а не прошел через кассу. – Ну да ладно, в любом случае у меня в кармане четыре фунта, а остальное – не мое дело». – И Джонс отправился домой пить чай.

Тем временем мистер Квест стоял на мокрой, пустынной платформе подальше от фонарей, глядя на белые огни приближающегося поезда, несущегося сквозь бурю и ночь. Вскоре состав остановился. Никто из пассажиров не вышел.

– Эй, мэм, глядите в оба, если вы едете, – воскликнул швейцар, когда женщина по имени Эдит вышла из буфета.

– Третий класс вон там, впереди, – подсказал носильщик, подбегая к вагону, чтобы проследить за погрузкой почты.

Тигрица двинулась дальше и прошла мимо мистера Квеста так близко, что тот услышал, как она ругается на неучтивость швейцара. Напротив было купе третьего класса, и она вошла в него. Это был один из тех вагонов, которые до сих пор можно нередко увидеть на провинциальных железнодорожных линиях. В таких вагонах перегородки не доходят до потолка, а сами они часто освещаются из рук вон плохо. Вот и в этом вагоне лампа, которая должна была освещать половину вагона, не горела или уже погасла. По всей длине купе не было ни души.

Как только его жена вошла, мистер Квест увидел для себя шанс. Подойдя к темному вагону, он открыл дверь, а затем закрыл ее как можно тише и уселся в темноте. Локомотив свистнул, раздался крик «полный вперед», и состав пришел в движение.

Вскоре он увидел, как женщина встала в своем купе и через перегородку посмотрела на темный вагон.

– Ни единой души, – услышал он ее бормотание, – и все же у меня такое чувство, как будто этот дьявол Билли ползет за мной. Тьфу! Должно быть, это все нервы. Я как сейчас вижу взгляд, каким он посмотрел на меня.

Через несколько минут поезд остановился на следующей станции, но никто не вошел, и состав вскоре снова покатил дальше.

– Есть пассажиры до Эффри? – крикнул проводник. Ответа не последовало. Если они не остановятся в Эффри, то остановок не будет в течение сорока минут. Наступил его момент. Квест немного подождал, когда состав наберет скорость. Железнодорожные рельсы здесь проходили через болотистую местность, более или менее осушенную плотинами и реками, но все равно дикую и довольно пустынную. Над этой огромной равниной яростно бушевала буря, заглушая даже стук колес поезда.

Он бесшумно встал и вошел в купе, в котором находилась Тигрица. Она сидела в углу, откинув голову назад, и слабый свет лампы падал ей на лицо. Глаза ее были закрыты. Она спала.

Квест скользнул вдоль сиденья, пока не оказался напротив нее, где замер, глядя на жестокое, испитое лицо, несшее на себе печать алкоголя, румян и многих лет злобных мыслей и порочной жизни, и вздрогнул. Перед ним был его злой гений, существо, гнавшее его от греха к греху и, наконец, уничтожившее его. Если бы не она, он был бы приличным, уважаемым человеком, а не тем, кем он был сейчас, лжецом и покрывшим себя позором изгоем. В эти несколько секунд созерцания перед его внутренним взором промелькнула вся его жизнь – все эти долгие, утомительные годы борьбы, преступлений и обмана. И это был конец, и перед ним сидела причина конца. Нет, ей не уйти от него. Он отомстит ей. Перед ним не было ничего, кроме смерти, так пусть же умрет и она.

Он стиснул зубы, вытащил из кармана револьвер, взвел курок и поднес его к ее груди.

Что не так с его револьвером? Раньше он не замечал, что тот такой тяжелый. Нет, дело не в этом. Он просто не мог этого сделать. Он не мог застрелить спящую женщину, пусть даже дьяволицу. Он не мог убить ее во сне. Его природа восставала против этого.

Он положил револьвер на колено, и в этот момент она открыла глаза. В первый миг он увидел в них удивление, тотчас переросшее в дикий ужас. Ее лицо окаменело, как у мертвеца, рот открылся в крике, но крика не было. Она лишь мотнула головой, указывая на револьвер.

– Только пикни, и ты мертва, – свирепо прошипел Квест. – Впрочем, какая разница, – добавил он, вспомнив, что в ревевшей за окнами буре, чтобы быть услышанным, крик должен быть поистине громким.

– Что ты собрался сделать? – наконец прошептала она. – Что ты собрался сделать с этим револьвером? И откуда ты взялся?

– Я взялся из ночи, – ответил он, поднимая оружие, – из ночи, в которую ты уйдешь.

– Ты собрался убить меня? – она застонала, приближая к нему свое ужасное лицо. – Я не хочу умирать. Я боюсь смерти. Это будет больно, я же была такой гадкой. Ты ведь не убьешь меня?

– Да, я тебя убью, – ответил он. – Я сказал тебе несколько месяцев назад, что убью тебя, если ты посмеешь приставать ко мне. Теперь ты погубила меня, и мне ничего не осталось, кроме смерти, значит, умрешь и ты, злодейка.

– О нет! Нет! Нет! Только не это! Я была пьяна и не понимала, что делаю… этот человек привел меня туда, а у меня забрали все мои вещи, и я голодала… – И она безумным взглядом обвела пустой вагон в надежде обнаружить помощь, но, увы, кроме них там никого не было. Она была одна, наедине со своей судьбой.

Она соскользнула на пол вагона и обняла его колени. Корчась от ужаса на полу, она хриплым голосом молила его о пощаде.

– Ты ведь когда-то целовал меня, – прошептала она. – Ты не можешь убить женщину, которую целовал много лет назад. О, пощади, пощади меня!

Он стиснул зубы и приставил дуло пистолета к ее голове. Тигрица вздрогнула, и он услышал, как стучат ее зубы.

Он не мог этого сделать. Он должен отпустить ее, бросить на произвол судьбы. В конце концов, больше, чем она навредила ему, она уже не навредит, а до того, как завтра вечером сядет солнце, он будет уже далеко. Рука с револьвером опустилась, и он с ненавистью, смешанной с чем-то вроде жалости, посмотрел вниз, на жалкую змею в человеческом обличье, что извивалась у его ног.

Она поймала его взгляд, и ее чувства, обостренные неминуемой гибелью, уловили смену его настроения. По крайней мере, на этот миг он смягчился. И пока он колеблется, она может справиться с ним – он никогда не был сильным человеком! Но револьвер…

Медленно, продолжая стонать и умолять, она поднялась на ноги.

– Да, – сказал он, – молчи, пока я думаю, стоит ли пощадить тебя, – и он наполовину отвернулся от нее. На мгновение ничего не было слышно, кроме завывания ветра и стука колес.

Это был ее шанс. Вся ее природная свирепость стократно усилилась внутри нее, подпитываемая инстинктом самосохранения. Внезапным ударом она выбила револьвер из его руки, и тот упал на пол вагона. В следующий миг с диким воплем она, словно дикая кошка, набросилась на Квеста, пытаясь схватить его за горло. Нападение было столь внезапным, что ее длинные худые руки впились ему в горло прежде, чем он понял, что произошло. Он схватил ее за талию, но она потащила его назад, на себя. Будучи тяжелее из них двоих, она тащила его, пока они, наконец, не врезались в дверь вагона.

И та открылась! О Боже, изношенная защелка не выдержала! С воплем отчаяния они вместе вылетели в ночь, в свирепствующую бурю, и вместе, пролетев шестьдесят футов, упали в черную реку внизу. И вместе погрузились в водные глубины, в бездну смерти. Поезд между тем летел дальше, дул сильный ветер, и ночь была такой же, как раньше. Но там, в черной воде, хотя в ее пучинах не было ни единой звезды, которая бы увидела их, там, переплетясь в смерти, как когда-то их судьбы переплелись в жизни, по-прежнему глядя друг на друга остекленевшими глазами, полными ненависти и ужаса, два тела перекатывались снова и снова, пока безмолвно мчались к морю.

Глава XXXVII

Сестра Агнес

Прошло десять дней. Трагедия эхом прокатилась по всей стране. Были написаны бесчисленные статьи и абзацы в бесчисленных статьях, и на их основе были построены бесчисленные теории. Но эхо уже начало угасать. Оба актера этого страшного события были мертвы, и не предвиделось никакого суда, способного поддержать угасающий интерес публики.

Два трупа, все еще сжимавших друг друга в объятиях смерти, были найдены на берегу, на глинистой отмели. Было проведено дознание, по которому был вынесен открытый вердикт, и тела похоронили. Произошли другие события, газеты заполнили сообщения о новых трагедиях, и дело провинциального адвоката, запятнавшего себя двоеженством, и вместе со своей законной женой нашедшего трагический и таинственный конец, стало забываться.

В Бойсингеме и всей округе многие сочувствовали Белль, которую люди по-прежнему называли миссис Квест, хотя она не имела права на это имя. Она воспринимала это сочувствие холодно и вела уединенную жизнь. Как только смерть ее предполагаемого мужа полностью подтвердилась, Белль открыла его сейф (ибо он оставил ей ключи на туалетном столике) и обнаружила там завещание и другие бумаги, включая договоры на передачу закладных, в пояснительной записке к которым мистер Квест говорил, что она не может претендовать на них. Согласно закону, она не имела на них права, даже если бы захотела оставить их себе, ибо они были вымогательством вырваны у ее бывшего возлюбленного под угрозой судебного иска.

Поэтому она положила их в бандероль и отправила Эдварду Косси, вместе с формальным объяснением, гадая в душе, как тот решит поступить с ними. В неведении она оставалась недолго. Вскоре ей пришло уведомление об их получении, а еще через три дня стало известно, что мистер де ла Молль получил от лица Эдварда Косси требование вернуть полученные по ссуде деньги.

Нападение было столь внезапным…

Из чего следовало, что Косси решил не отказываться от внезапно привалившего ему преимущества. Давление и только давление поможет ему достичь цели, и он применял его безжалостно. Поскольку между ним и Белль было все кончено, для нее это не имело значения. И все же она невольно задумалась о необычайном упорстве и твердости его намерений, о которых свидетельствовал этот его поступок. Затем ее мысли обратились к другому вопросу, в связи с которым ее планы начинали приобретать ясность.

Через несколько дней, а точнее, ровно через две недели после смерти мистера Квеста, Эдвард Косси в задумчивости сидел возле камина у себя дома. У него было немало дел в Лондоне, требовавших его присутствия там, но в Лондон он не поедет. Он не мог уехать из Бойсингема, так что дела пусть по возможности решают без него. Он по-прежнему был полон решимости жениться на Иде, даже сильнее чем прежде, ибо от постоянных размышлений об этом достиг состояния, близкого к помешательству.

Он мгновенно узрел преимущество, которое подарила ему трагическая смерть мистера Квеста и возврат закладных, и хотя он знал, что Ида будет еще сильнее ненавидеть его за это, он поручил своим адвокатам взыскать деньги и пустить в ход все возможные законные средства для оказания давления на мистера де ла Молля. В то же время он написал в частном порядке сквайру, обратив его внимание на тот факт, что теперь дела вновь обстоят так, как то было в начале, однако он по-прежнему готов выполнить ранее озвученные договоренности, при условии, что тот убедит Иду согласиться выйти за него замуж.

На что мистер де ла Молль ответил достаточно вежливо, несмотря на свою обиду и раздражение по поводу того, каким образом его будущий зять решил распорядиться закладными после смерти мистера Квеста, а также подозрение (это было лишь подозрение) по поводу первоначальной причины их передачи адвокату. Он повторил то, что уже говорил ранее, что де не может принудить свою дочь вступить в брак, но если она согласится, то он не станет возражать.

Так что пока дело не продвинулось дальше. Пару раз Эдвард встречал Иду, гуляющей возле замка или по дороге в город. Она холодно кивала ему, и это все. В его повседневном хлебе разочарования была лишь одна крошка утешения – слабая надежда, которая, когда речь идет о женщине, заставляет сердце болеть даже больше: насколько Косси знал, его ненавистному сопернику, полковнику Кваричу, было запрещено приходить в замок, и что он и Ида практически не общаются.

Но он был упрямым и настойчивым человеком; он знал силу денег и те перемены настроения, к которым способна подтолкнуть отчаявшихся людей их нехватка. Он также знал, что женщины, которые привязаны к одному мужчине, нередко добровольно продают себя другому, понимая, что любовь может пройти, а богатство (если договор составлен правильно) – нет. Поэтому он не оставлял надежды, что под давлением множества обстоятельств, – а те оказывали на нее все возрастающее давление, – дух Иды со временем будет сломлен, ее сопротивление рухнет, и он добьется своей цели. И, как покажут последующие события, эта надежда не была беспочвенной.

Что касается его страсти, той буквально не было предела. Она давала о себе знать самыми разнообразными способами, и в радиусе многих миль была предметом всеобщего любопытства и сплетен. Над камином в гостиной имелся свежий тому пример. Правдами и неправдами он заполучил несколько фотографий Иды, в частности, одну из них в придворном платье, которое она надевала два или три года назад, когда ее брат Джеймс настоял на том, что ее следует представить при дворе. Эти фотографии он увеличил, а затем, заплатив 500 фунтов, заказал известному художнику портрет Иды в полный рост в придворном платье. Заказ был выполнен, и хотя колорит картины оставлял желать лучшего, портрет, имевший поразительное сходство с живой Идой, в целом был прекрасным произведением живописи и теперь висел в великолепной позолоченной раме над его камином.

Итак, в тот день Косси сидел перед камином, задумчиво глядя на портрет, чьи очертания в мерцающем декабрьском свете постепенно тускнели, когда вошла служанка и объявила, что с ним желает поговорить некая дама. Эдвард спросил, как ее зовут, на что девушка ответила, что не знает, потому что вуаль на ее шляпке была опущена, а сама она была в просторном плаще.

Через пару минут гостья вошла. До ее прихода Косси снова впал в задумчивость, потому что теперь, казалось, его ничто не интересовало, если только это не имело отношения к Иде. Он же знал, что эта женщина не может быть Идой, потому что служанка сказала, что она невысокого роста. Так случилось, что он сидел к двери правым ухом, на которое он теперь был глух, поэтому немощь и грезы помешали ему услышать, как Белль – а это была она – вошла в комнату.

Минуту или даже больше она стояла, глядя на него, пока он сидел, устремив взгляд на портрет, и пока она смотрела на него, на ее нежном бледном лице возникло что-то похожее на жалость.

– Боже, какое же проклятие наложено на нас, что мы обречены искать то, что не можем обрести? – подумала она вслух.

Теперь он услышал ее, и, подняв глаза, увидел ее, стоящую в свете и мерцании камина, игравшем на ее бледном лице и черном плаще. И тотчас вздрогнул. В следующий миг она скинула с себя плащ и капюшон, и тот упал на пол. Но где же ее прекрасное округлое тело, где ее золотистые локоны? Исчезли, а их место заняла грубая хламида из синей саржи, на которой висело распятие, и белый капюшон монахини.

Он с восклицанием вскочил со стула, не зная, примерещилось ли ему это или же он и вправду видел женщину, стоявшую там, словно призрак в свете камина?

– Прости меня, Эдвард, – вскоре сказала она нежным тихим голосом. – Согласна, все это выглядит довольно театрально, но я надела это платье по двум причинам. Во-первых, потому что я уже через час покидаю этот город и хотела бы остаться неузнанной, во-вторых, показать тебе, что тебе нет оснований бояться, будто я пришла сюда, чтобы устроить тебе сцену. Ты не мог бы зажечь свечи?

Он механически выполнил ее просьбу, а затем опустил жалюзи. Белль села возле стола и уткнулась лицом в ладони.

– В чем смысл всего этого, Белль? – спросил он.

– Сестра Агнес, ты должен так обращаться ко мне теперь, – сказала она, отрывая руки от лица. – Смысл всего этого в том, что я покинула мир и вступила в сестринство, которое заботится о бедняках Лондона, и я пришла попрощаться с тобой, сказать тебе последнее «прощай».

Он в изумлении посмотрел на нее. Его сознание отказывалось соединить эту прекрасную любящую женщину и жизнь в холодных монастырских стенах. Ему было неведомо, что подобные натуры, чья страстность нередко бывает причиной их гибели, наиболее способны к таким странным поступкам. Мужчина или женщина, которые действительно могут любить и терпеть – а они редки – могут также, когда их страсть полностью сломила их, повернуться, чтобы пойти вверх по каменистым тропам, ведущим к антиподам любви.

– Эдвард, – продолжила она, говоря очень медленно, – ты знаешь, какие отношения нас связывали, и что эти отношения значат для женщины. Ты знаешь, я любила тебя всем сердцем и всей моей душой… – после этих слов она вздрогнула и разрыдалась – Ты также знаешь, – продолжила она, – чем все закончилось… весь этот позорный конец. Но я пришла не затем, чтобы обвинять тебя. О нет, я не обвиняю тебя, это целиком и полностью моя вина, и если я что-то должна простить, то я прощаю. Какие бы воспоминания еще ни жили в моем сердце, клянусь, я подавила в себе все обиды, и я искренне желаю, чтобы ты был счастлив так, как ты представляешь себе счастье. Грех лежит на мне, вернее, лежал бы, обладай мы свободой воли, в чем лично я сомневаюсь. Мне следовало любить своего мужа или, вернее, человека, которого я считала своим мужем, поскольку при всех недостатках он был слеплен из другой глины, нежели ты, Эдвард.

Он поднял голову, но ничего не сказал.

– Я знаю, – продолжала она, указывая на портрет над камином, – что твои помыслы все еще сосредоточены на ней, я же для тебя – ничто и даже меньше, чем ничто. Когда я уйду, ты едва вспомнишь обо мне. Я не могу сказать, достигнешь ли ты своей цели, но мне кажется, что методы, с помощью которых ты пытаешься ее добиться, жестоки и постыдны. Но независимо от того, добьешься ты ее или нет, твоя судьба схожа с моей судьбой – ты будешь обречен любить ту, которая не только равнодушна к тебе, но которой ты неприятен; ту, что отдала свое тайное сердце другому мужчине. И я не знаю большего наказания, чем то, которое несут с собой эти ежедневные страдания.

– Звучит не слишком утешительно, – угрюмо произнес Эдвард Косси.

– Я всего лишь говорю тебе правду, – ответила она. – Как ты думаешь, какова была моя жизнь, когда я была окончательно сломлена и лишилась надежды, что решила покинуть мир и спрятать себя и свой позор под монашеским платьем? А теперь, Эдвард, – добавила она, немного помолчав, – я хочу кое-что тебе сказать, потому что я не уйду, – то есть, если ты позволишь мне уйти после того, что услышишь, – пока я не признаюсь. – И она подалась вперед и, глядя ему в глаза, прошептала: – Я выстрелила в тебя нарочно, Эдвард!

– Что?! – воскликнул он, вскакивая со стула. – Ты пыталась убить меня?

– Да, да, но не думай обо мне слишком строго. Я всего лишь обычная женщина, ты же приводил меня в бешенство… ты говорил мне, что я всего лишь твоя любовница, что де я не достойна общаться с той, на которой ты собрался жениться. Ты разозлил меня, и как только мне подвернулась возможность, – ружье, стоявшее у стены, – я выстрела в тебя. Боже, прости меня, я думаю, что я страдала больше, чем ты. О! Когда день за днем я видела, как ты лежал там, не зная, выживешь ты или умрешь, я думала, что сойду с ума от раскаяния и душевных мук!

До сих пор он ее слушал, а затем внезапно прошел через всю комнату к звонку. Она тотчас встала между ним и звонком.

– Что ты собираешься сделать? – спросила она.

– Что я собираюсь сделать? Я собираюсь послать за полицейским и отдать тебя под стражу за попытку убийства, только и всего.

Она схватила его за руку и посмотрела ему в лицо. Но тотчас отпустила.

– Конечно, – сказала она, – ты имеешь на это право. Позвони и пошли за полицейским, но только помни: сейчас никто ничего не знает, а на суде всплывет вся правда.

Это остановило его, и он задумался.

– Ну, так как? – сказала она. – Почему ты не звонишь?

– Я не звоню, – признался он, – потому что в целом, наверно, будет лучше тебя отпустить. Я не хочу больше с тобой связываться. Ты и без того навредила мне, а в конечном итоге даже пыталась убить меня. Уходи! Я думаю, монастырь – лучшее для тебя место. Ты слишком безнравственна и слишком опасна, чтобы оставаться на свободе.

– О! – воскликнула Белль, как будто ей было больно. – О! И это говорит тот, ради которого я дошла до такой жизни! О, Боже! Как жесток этот мир!

И она прижала руки к сердцу и, шатаясь, направилась к двери. Дойдя до нее, она повернулась, – ее руки все еще прижимали к сердцу грубую синюю ткань, – и тяжело прислонилась к косяку.

– Эдвард, – сказала она напряженным шепотом, ибо у нее перехватило дыхание, – Эдвард, я ухожу навсегда, неужели у тебя не найдется для меня ни единого доброго слова?

Он посмотрел на нее. Его красивое лицо было злым и холодным. Вместо этого он повернулся на каблуках.

И, по-прежнему прижимая руки к своему бедному, разбитому сердцу, она покинула его дом, покинула Бойсингем и этот жестокий, суетный мир. Через несколько лет этим двоим суждено было встретиться еще раз, и при довольно трагичных обстоятельствах, но история той встречи лежит за рамками этой. Для мира Белль мертва, но есть другой мир – мир болезней и грязных, неизбывных страданий и стыда, где прекрасное лицо сестры Агнес движется, подобно лучу небесного света. Именно там, те, кто ее знают, должны искать ее.

Бедняжка Белль! Бедная, опозоренная брошенная женщина! Да, она не была злодейкой, но роковая любовь и неуравновешенная сила ее разума, которые в более счастливых для нее обстоятельствах наверняка привели бы ее к иным вещам, чистым, правдивым и добрым, объединившись, затащили ее в позор и несчастья. Но за то зло, которое она сотворила, ей в полной мере воздалось, если не с лихвой. Мало кто из нас вынужден ждать наказания, чтобы получить воздаяние за наши глупости и наши грехи. Мы искупаем их здесь. Они с нами днем и ночью, рядом с нашим путем и нашей постелью, они вечно стегают нас кнутами памяти, насмехаясь над нашими пустыми желаниями и безнадежностью отчаяния. Кому дано избежать последствий греха или даже несчастья, которое привело к греху? Только не Белль и не мистеру Квесту, ни даже той жестокой гарпии, которая охотилась за ним до его могилы.

Итак, прощай Белль. Да обретет твоя душа покой!

Глава XXXVIII

Полковник Кварич выражает свое мнение

Тем временем в замке дела обстояли весьма печально. Адвокаты Эдварда Косси выполняли распоряжения своего клиента до последней буквы с упорством и изобретательностью, достойными крючкотворов окружного суда. Каждый день они находили новую причину для запугивания несчастного сквайра. По их словам, некая доля первых расходов, связанных с закладными, была ненадлежащим образом возложена на их клиента, и они снова и снова требовали на языке, граничившем с наглостью, немедленного возврата денег. Затем были просроченные проценты за три месяца, и их уплаты они также настоятельно требовали, пока доведенный до отчаяния старый джентльмен едва не потерял рассудок и, как следствие, едва не довел до безумия всех, кто находился рядом с ним.

Наконец, такое положение вещей начало сказываться на его здоровье, которое, хотя он и был крепок, в его возрасте не могло сопротивляться постоянным треволнениям. Он заметно постарел, его плечи ссутулились, память начала подводить его, особенно в вопросах, связанных с закладными и счетами фермы. Ида тоже сделалась бледной и захворала. Она сильно простудилась и на какое-то время слегла, ее лицо приобрело вечно несчастное и вялое выражение.

И вот, 15 декабря, ситуация достигла своего пика. Спустившись утром к завтраку, Ида обнаружила, что ее отец занят, просматривая письма от адвокатов.

– Что на этот раз, отец? – спросила она.

– Что на этот раз? – ответил раздраженно сквайр. – Очередная претензия на двести фунтов, вот что это такое. Я все время говорю им, чтобы они писали моим адвокатам, но они не желают, а заодно пишут и мне. Ничего не разберу. Посмотри лучше ты. – И он показал ей обе стороны большого листа бумаги, испещренные выписками из счетов. – В любом случае, двухсот фунтов у меня нет, это точно. Я даже не знаю, где нам взять деньги, чтобы заплатить проценты за три месяца. Я измотан, Ида, я измучен! Мне остается только одно – умереть. Я запутался в этих цифрах. Увы, я старик, и все эти вещи слишком тяжелы для меня.

– Не говори так, отец, – ответила Ида, не зная, что сказать, ибо их положение действительно было критическим.

– Да, да, легко сказать, но факты – вещь упрямая. Наша семья разорена, и мы должны это признать.

– Неужели денег ниоткуда не получить? Неужели нет никакого выхода? – спросила она в отчаянии.

– Какой смысл спрашивать об этом меня? Есть только одна вещь, которая может нас спасти, и ты не хуже меня знаешь, что это такое. Но ты сама себе хозяйка. Я не имею права давить на тебя. И не стану этого делать. Поступай, как знаешь. Тем временем, я думаю, что нам лучше поскорее уехать отсюда и поселиться в каком-нибудь домике, если нам хватит средств. Если же нет, будем жить впроголодь. Боюсь, я больше не могу поддерживать видимость благополучия.

Ида встала и со странным печальным огнем решимости, сиявшим в ее глазах, подошла к тому месту, где сидел ее отец, и, положив руки ему на плечи, посмотрела ему в лицо.

– Отец, – сказала она, – ты хочешь, чтобы я вышла замуж за этого человека?

– Хочу ли я, чтобы ты вышла за него замуж? Что ты имеешь в виду? – сказал он не без раздражения и при этом избегая смотреть ей в глаза. – Это не моё дело. Мне не нравится этот человек, если ты это имеешь в виду. Он ведет себя как… как сущий негодяй, все сильнее давя на нас. Но, конечно, это выход из нашего положения, и притом единственный. Вот и все.

– Отец, – сказала она снова, – ты дашь мне десять дней, то есть, до Рождества? Если за это время ничего не случится, я выйду замуж за мистера Эдварда Косси.

В его глазах вспыхнул внезапный свет надежды, что не укрылось от Иды, хотя сквайр и попытался это скрыть, отвернувшись от нее.

– О, да, – ответил он, – как ты пожелаешь. Так или иначе, прими окончательное решение на Рождество, и мы сможем начать с ним новый год. Ты знаешь, твой брат Джеймс мертв, у меня нет никого, кто бы мог дать мне совет, и я чувствую, что старею. Во всяком случае, силы уже не те. Решай сама, решай сама. – И он встал из-за стола, не съев и половину завтрака, и ушел бесцельно бродить по парку.

И она приняла решение. Это был конец ее борьбы. Она не могла позволить, чтобы ее старый отец лишился крыши над головой и умер с голоду, потому что именно это им грозит – голод. Она слишком хорошо знала своего ненавистного кавалера, чтобы понимать: он не проявит жалости. Вопрос стоял так – женщина или деньги, а она была женщиной. Либо она должна покориться ему, либо их ждет разорение. Середины не было. И в этих обстоятельствах не было места для колебаний. Ее долг был ей предельно ясен. Она должна отказаться от своей жизни, отказаться от своей любви, отказаться от себя. Что ж, так тому и быть. Она устала сражаться с судьбой и теперь должна уступить, позволить страданию накрыть ее с головой, словно морю, – и унести ее далеко-далеко, пока, наконец, она не обретет забвение, в котором все вещи кажутся правильными или тем, чем они никогда не были.

Несколько недель она почти не перемолвилась ни единым словом со своим возлюбленным, Гарольдом Кваричем. Как ей казалось, она заключила с отцом своего рода молчаливое соглашение не делать этого, и это соглашение Гарольд принял и соблюдал. Со времени их последних писем друг другу они пару раз встретились случайно в церкви и обменялись парой ничего не значащих слов, хотя их глаза поведали другую историю, а их руки соприкоснулись и тут же расстались. И это все. Но теперь, когда Ида приняла важное для себя решение, ей казалось, что он имеет право о нем узнать, и поэтому она вновь написала ему. Она могла бы пойти к нему или назначить ему свидание, но она этого не сделала. С одной стороны, она не доверяла себе, что сможет сказать ему правду, с другой – была слишком горда, полагая, что если ее отец узнает об этом, он сочтет, что она нарочно сделала это втайне от него.

И поэтому она написала. Мы не будем пересказывать все ее письмо целиком. Оно дышало любовью, и даже страстью, причем, возможно, даже большей, нежели можно ожидать от такой спокойной и сдержанной женщины, как Ида. Но даже у горы может быть огненное сердце, хотя она покрыта снегом. Так иногда бывает и с женщинами, которые кажутся холодными и бесчувственными, как мрамор. Кроме того, это был ее последний шанс – она больше не могла писать ему писем, а ей было что сказать.

«И я приняла решение, Гарольд, – написала она, поведав ему обо всех своих сомнениях и бедах. – Увы, я должна это сделать, у меня нет иного выхода, и я думаю, вы меня поймете. Я попросила отсрочку на десять дней. Я даже толком не знаю почему, только я знаю, что это передышка. Что еще мне остается, кроме как сказать вам “прощай”? Я люблю вас, Гарольд, я не делаю из этого секрета, и я никогда не полюблю никого другого. Помните всю свою жизнь, что я люблю вас и не забыла вас и никогда не смогу забыть. Для людей в нашей ситуации есть только одна надежда – могила. В могиле земные соображения не действуют, а земные договоренности теряют силу, и я искренне верю, что мы вновь обретем друг друга… или, по крайней мере, забвение.

Моему сердце так больно, что я не знаю, что вам сказать, потому что трудно передать все, что я чувствую, словами. Я подавлена, мой дух сломлен, и я молю небеса взять меня к себе. Иногда я почти перестаю верить в Бога, если он позволяет своим созданиям терпеть такие страдания и дарит нам любовь лишь для того, чтобы ежедневно нести на себе печать позора. Но кто я такая, чтобы пенять ему, и, в конце концов, разве сравнятся наши беды с бедами многих других людей? Впрочем, вскоре все кончится, а пока пожалейте меня и думайте обо мне.

Пожалейте меня и думайте обо мне, да, но вы больше никогда меня не увидите. Как только о помолвке будет объявлено официально, уезжайте, и чем дальше, тем лучше. Да, уезжайте в Новую Зеландию, как вы однажды предлагали, и ввиду наших человеческих слабостей никогда не позволяйте мне снова увидеть ваше лицо. Возможно, вы иногда будете писать мне… если мистер Косси позволит. Уезжайте и найдите себе какое-нибудь занятие, это отвлечет ваши мысли. Вы еще слишком молоды, чтобы отойти от активной жизни. Займитесь политикой, писательством, чем угодно, лишь бы отвлечь себя от тягостных дум.

Я посылаю вам свою фотографию (у меня нет ничего лучше) и кольцо, которое я постоянно носила с самого детства. Я думаю, оно подойдет вашему мизинцу, и я надеюсь, что вы всегда будете носить его в память обо мне. Когда-то оно принадлежало моей матери. А теперь уже поздно, и я устала, и что еще женщина может сказать мужчине, которого любит, и кого она должна оставить навсегда? Только одно слово – прощайте. Ида».

Когда Гарольд получил это письмо, оно его убило. Его надежды было возродились, когда он думал, что все потеряно, а теперь они вновь были разбиты. Он не видел никакого выхода, вообще ничего. Он не мог спорить с решением Иды, сколь бы шокирующим оно ни было, по той простой причине, что в глубине сердца он знал: она поступила правильно и даже благородно.

Но мысль об этом привела его в ярость. Думается, что для человека с воображением и глубокими чувствами даже сам ад не способен изобрести более изощренную пытку, нежели та, которую испытал в своем положении Гарольд Кварич. По-настоящему, всем сердцем любить хорошую порядочную женщину, или женщину, которую он считал порядочной, – ибо это сводится к одному и тому же, – любить ее больше собственной жизни, дорожить ею больше собственной чести, быть, как Гарольд, в свою очередь любимым, и затем узнать, что эта женщина, эта единственная, без которой мир для него потерян, этот свет, который делал его дни прекрасными, отнята у него злодейкой-судьбой (не смертью, ибо даже это он смог бы вынести) – отнята и отдана – за деньги или иное богатство – другому мужчине!

Возможно, человеку порой лучше умереть, чем пройти через такие переживания, какие выпали сейчас Гарольду Кваричу, ибо, хотя человек не умрет, они убьют всё лучшее, что есть в нем. И какие бы триумфы ни ожидали его, какие бы женщины ни были готовы в будущем броситься ему на шею, жизнь никогда не будет для него такой, какой она могла бы быть, ибо его потерянная любовь унесла с собой ее свет и радость.

Неудивительно, что он отчаялся. Неудивительно и то, что в его груди поднялся великий гнев и негодование против человека, который навлек на них эту последнюю крайность страдания. Он был справедлив и даже готов принять страсть своего соперника, что, в том, что касается Иды, ему было нетрудно понять. Но он также был, помимо всего прочего, джентльменом. Видеть, как женщину под давлением денег принуждают вступить в омерзительный для нее брак, принуждает мужчина, желавший ее заполучить – это возмутило его сверх всякой меры и, хотя он не спешил давать выход своему гневу, объяло его праведным негодованием. Объяло в такой степени, что он принял решение: мистер Косси должен знать его мнение, причем, сию же минуту. Он сел в бричку и поехал к Эдварду Косси с намерением устроить этому джентльмену весьма неприятные четверть часа.

Мистер Косси был дома. Опасаясь, что он откажется его принять, полковник последовал за служанкой вверх по лестнице и вошел почти сразу, как только она объявила его имя. На его простом, но мужественном лице было написано мрачное и даже грозное выражение, нечто грозное присутствовало и в его строгой воинской осанке. Вполне понятно, что лицо его ничуть не смягчилось, скорее наоборот, стоило лишь его взгляду упасть на портрет Иды над каминной полкой.

Эдвард Косси поднялся, и на лице его отразились удивление и раздражение с оттенком нервозности. Он меньше всего ожидал увидеть у себя полковника Кварича, перед которым он в глубине души робел. Более того, в последнее время ему была нанесена целая серия неприятных визитов, так что неудивительно, что он начал бояться незваных гостей.

– Добрый день! – холодно сказал он. – Не желаете присесть?

Полковник ответил легким кивком, но остался стоять.

– Чему я обязан этим удовольствием? – весьма учтиво поинтересовался Эдвард Косси.

– В прошлый раз, когда я был здесь, мистер Косси, – медленно произнес полковник своим низким голосом, – я пришел дать объяснение. Теперь я пришел попросить о нем.

– В самом деле?!

– Да. Не стану ходить вокруг да около. Мы с мисс де ла Молль привязаны друг к другу, и между нами сложилось понимание, что эта привязанность может закончиться браком.

– О! Неужели? – язвительно произнес Косси.

– Да, – ответил полковник, сдерживая по мере сил закипающий в груди гнев. – Но теперь мне стало известно, причем из надежных источников, что вы решили прямо или косвенно оказать на мисс де ла Молль и ее отца давление денежного свойства, дабы принудить ее выйти за вас замуж.

– И какое вам, черт возьми, дело, сэр, до того, – спросил Косси, – что я сделал или не сделал? Я принимаю во внимание досаду и разочарование незадачливого жениха, ибо я предполагаю, что вы явились сюда именно в этом качестве, – усмехнулся он. – Я спрашиваю вас еще раз, какое вам до этого дело?

– Это очень даже мое личное дело, мистер Косси, ведь, если мисс де ла Молль будет вынуждена вступить в этот брак, я потеряю свою будущую жену.

– В таком случае вы наверняка ее потеряете. Неужели вы думаете, что я намерен принимать в расчет ваши чувства? Более того, – продолжил Косси в порыве сильной страсти, – у меня есть все основания полагать, что, учитывая разницу в возрасте и состоянии между нами, вы могли бы найти иные причины, нежели те, какие предлагаете вы относительно того, почему Ида выбрала меня, если ей был дан такой выбор. Дамы, как вы знаете, склонны выбирать лучшего мужчину.

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду под «лучшим мужчиной», мистер Косси, – спокойно ответил полковник. – Сравнения одиозны, и я не стану их делать, хотя и признаю, что вы имеете преимущество передо мной в деньгах и в возрасте. Однако дело не в них, дело в том, что мне посчастливилось – эта леди предпочла вам меня, а не вас мне. Кстати, мне известно, что мысль о браке с вами мисс де ла Молль столь же отвратительна, как и мне. Я знаю это из ее собственных уст. Она выйдет за вас замуж… если это когда-либо произойдет – исключительно под давлением крайней необходимости, чтобы спасти отца от разорения, каковое вы сознательно навлекаете на него.

– Итак, полковник Кварич, – ответил Косси, – вы уже закончили читать мне нотацию? Если да, то позвольте мне сказать, ибо вам, похоже, не терпится услышать, что я скажу. Если я смогу законным образом жениться на Иде де ла Молль, то я, безусловно, намерен это сделать. И позвольте мне сказать вам еще одну вещь: как только я женюсь на ней, вы больше ее не увидите. Я приложу к этому все старания.

– Спасибо за ваше признание, – сказал Гарольд еще спокойнее. – Значит, все это правда, вы действительно используете свое богатство с целью запугать несчастного джентльмена и его дочь и вырвать у нее согласие на этот брак. А раз так, я хочу сказать вам в частном порядке, что я, вероятно, воспользуюсь случаем и публично заявляю вам, что человек, который поступает так – негодяй, и даже хуже, мерзавец и шантажист, и вы именно такой человек, мистер Косси.

Лицо Эдварда Косси побелело от ярости. Он выпрямился, словно намереваясь вцепиться в горло своему противнику.

Полковник поднял руку.

– Только попробуйте, – сказал он. – Во-первых, это вульгарно, а во-вторых, вы только что оправились от ранения и слабее меня, хотя мне больше сорока лет. Послушайте, у наших отцов имелся способ решать проблемы. Как правило, я не одобряю подобных вещей, но в отдельных случаях это действует благотворно. Если вы считаете себя оскорбленным, бросить перчатку не займет много времени, мистер Косси.

Эдвард Косси озадаченно посмотрел на него.

– Вы предлагаете мне сразиться с вами на дуэли? – спросил он.

– Бросить вызов на дуэль, – задумчиво ответил полковник, – это серьезное преступление, поэтому я вам этого не предлагаю. Я всего лишь высказал предположение, и если оно согласуется с вашими взглядами, как я на то надеюсь. – Он поклонился. – Возможно, мы могли бы случайно встретиться где-нибудь через несколько дней и обсудить этот вопрос дальше.

– Я раньше увижу вас на виселице, – холодно ответил Косси. – Какая мне выгода стреляться с вами, кроме шанса получить пулю? В меня и без того недавно стреляли, поэтому давайте продолжим нашу игру по старым правилам, пока я не выиграю.

– Как вам будет угодно, – сказал Гарольд. – Я сделал вам предложение, которое вы не считаете нужным принять. Что касается финала игры, она еще не закончена, и поэтому невозможно сказать, кто ее выиграет. Возможно, в конце концов, вы получите мат. А пока позвольте мне еще раз заверить вас, что я считаю вас негодяем и шантажистом, и пожелать вам доброго утра.

С этими словами он откланялся, оставив Эдварда Косси скрипеть зубами от ярости.

Глава XXXIX

Полковник собирается лечь спать…

Каким же должно быть состояние души мирного человека христианских убеждений, который за годы службы с избытком насмотрелся на кровопролитие и проникся к нему ужасом, чтобы побудить его сделать предложение драться на дуэли? И все же именно в таком состоянии пребывал Гарольд Кварич.

Эдвард Косси довольно мудро отказался от этой идеи, но полковник был совершенно серьезен в этом своем намерении. Сколь бы странным это ни показалось в конце девятнадцатого века, ничто не принесло бы ему большего удовольствия, чем поставить свою жизнь против жизни недостойного соперника. Конечно, это было глупо и неправильно, но человеческая природа одинакова во все века, и в крайней ситуации мы инстинктивно прибегаем к тем методам, к которым люди прибегали с начала времен, чтобы спасти себя от невыносимого зла и бесчестия, или же, будем честны, чтобы навлечь их на других.

Но Косси наотрез отказался стреляться. По его словам, в него уже стреляли, и с него хватит. Более того, в последующие дни полковник нередко оглядывался на этот эпизод в своей карьере со стыдом и легкой улыбкой, когда размышлял о странной силе страсти, способной заставить человека всерьез думать о столь экстравагантных поступках.

Но что еще он мог сделать? Вероятно, он мог бы увидеться с Идой, и, взывая к ее любви и природным склонностям, попытался бы убедить ее разорвать узел, выйдя за него замуж. Вероятно, он даже преуспел бы в этом, ибо в таких делах женщины склонны считать аргументы своих возлюбленных весомыми и достойными рассмотрения. Но он был не из тех, кто пошел бы по такому пути. Он сделал единственное, что мог – ответил на ее письмо, сказав, что пусть будет то, чему суждено быть. Ему стало известно, что на следующий день после его разговора со своим соперником сквайр написал Эдварду Косси, сообщив ему, что тот получит окончательный ответ на Рождество, и что с того момента все неприятные действия со стороны адвокатов сего джентльмена прекратились. Теперь он уже не сомневался, каким будет ответ. Был только один выход из этого тупика – путь, который Ида решила выбрать.

Поэтому он стал готовиться к тому, чтобы покинуть Хонэм и эту страну навсегда. Он написал агентам по продаже недвижимости с предложением выставить Моулхилл на продажу или сдать его в аренду, а также отправил письма различным влиятельным друзьям, у которых попросил дать ему рекомендации для влиятельных людей в Новой Зеландии. Но эти дела не занимали всего его времени, и остаток дня давил на него тяжким грузом. Он слонялся по дому, пока не уставал. Он пытался занять себя садом, но это было унылое занятие – сеять урожай, который пожнут чужие руки, и поэтому забросил его.

Так или иначе, время шло, и, наконец, наступил канун Рождества. Канун рокового дня решения Иды. В этот вечер он, как обычно, отужинал один. Вскоре после ужина к дому пришли несколько человек и начали петь на улице веселые колядки. Эти куплеты мало соответствовали состоянию его души, и он послал певцам пять шиллингов с просьбой, чтобы они ушли, сославшись на то, что у него де болит голова.

И они ушли, а вскоре после их ухода поднялся сильный ветер, которым запомнилась эта ночь. Затем Гарольд начал задумчиво расхаживать по своей причудливой, обшитой дубовыми панелями гостиной, пока его мозг не попросил пощады. Час пробил, несчастье постучалось к нему и к той, которую он любил. Неужели нет никакого выхода, никакого возможного пути? Увы! Был только один путь и был он золотой… но откуда взять деньги? Денег у него не было, и даже продав землю, их не получить в достаточном количестве. Эх, если бы только найти тот великий клад, который старый сэр Джеймс де ла Молль спрятал и принял смерть, так и не сказав, где он его зарыл! Как бы он пригодился сейчас, в час острой нужды его потомков!

Но сокровище было мифическим, и даже если когда-либо существовало, теперь его не найти. Кварич подошел к своему ящику для корреспонденции и вынул из него копию записи в Библии, лежавшей в кармане сэра Джеймса в то роковое утро, когда его казнили во дворе замка. Вся эта история была очень странной. Почему храбрый старик просил отправить эту Библию его сыну, и почему он написал такое странное письмо?

Допустим, Ида была права, и в послании содержался шифр, который мог бы подсказать местонахождение сокровища? Если так, то это наверняка должен быть один из самых простых шифров. Человек, заключенный в темницу и приговоренный к смерти, вряд ли станет изобретать что-то чрезмерно сложное. Удивительно, что в таких обстоятельствах он вообще мог что-то изобрести, почти не надеясь на то, что его загадка будет отгадана. С другой стороны, положение его было безвыходным. Его окружали враги, у него не было ни малейших шансов передать свой секрет каким-либо иным способом. Так почему нет?

Гарольд положил лист бумаги на каминную полку и, сев в кресло напротив, вперил в него взгляд, как он это часто делал раньше. Если вы не помните тех слов, я напомню их вам. Там было написано следующее:

«Не горюй из-за меня, Эдвард, сын мой, что столь внезапно и жестоко приговорен я к смерти мятежными убийцами, ибо ничто не происходит, кроме как по воле Творца. А теперь прощай, Эдвард, пока мы не встретимся на Небесах. Деньги я спрятал, и из-за этого я умру в этом мире, зная, что Кромвелю не достанется ни одной монеты. Кому Бог назначит, тому и явит весь клад твоего отца, ибо я ничего не могу сообщить».

Гарольд смотрел и смотрел на эти строчки. Он прочел их вперед, назад, поперек и любым другим способом, но безрезультатно. Наконец, окончательно измученный этим бесполезным занятием, он крепко уснул, сидя в кресле. Это случилось примерно без четверти одиннадцать. Однако спустя какое-то время он внезапно проснулся, проснулся полностью, быстро перейдя из состояния глубокого сна в состояние бодрствования, как будто даже не смыкал глаза. Впоследствии он говорил, будто почувствовал, как кто-то подошел и разбудил его. Это не было похоже на естественное пробуждение. Более того, столь непривычным было это ощущение, что на мгновение в его сознании промелькнула мысль о том, что он умер во сне и теперь проснулся для некоего иного бытия.

Однако вскоре оно прошло. Очевидно, он какое-то время спал, ибо лампа погасла, а камин догорал. Он встал и поискал в темноте спички, которые, наконец, нашел. Стоя прямо напротив клочка бумаги с копией предсмертного послания сэра Джеймса де ла Молля, он зажег свет. Надо сказать, что послание это было аккуратно скопировано в длину на половине листа писчей бумаги, такой обычно пользовался сквайр. Вот как выглядела первая строчка:

«Не г о р юй из-з а»

Как только спичка догорела, по некой любопытной случайности, связанной, вероятно, с темнотой и внезапным попаданием света на его глазные яблоки, так получилось, что Гарольд, взглянув на лист, смог прочесть только четыре буквы первой строчки послания. Все остальное выглядело неясным и размазанным, выделялись лишь эти четыре буквы:

«г о р а»

Его взгляд явственно выхватил их из второго и третьего слова.

Спичка сгорела, и он начал искать другую.

– Гора, – произнес он вслух, почти автоматически повторяя буквы. – Что за гора? Хм, довольно любопытно.

Что-то в этом неожиданном совпадении пробудило его интерес – воистину это было странное совпадение! Он зажег несколько свечей и торопливо осмотрел строчку. Первое, что поразило его, было то, что четыре буквы, составлявшие слово «гора», были написаны с интервалами, чуть обособленно от других. Значит, дальше так могут быть зашифрованы и остальные слова. Возможно ли? Он поспешно сосчитал строки. Их было двенадцать. Выглядело это следующим образом:

«Не г о р юй из-з а

м е ня, Эдвард, сын мой, что столь внезапно

и жестоко приговорен я к сме р ти

мятежными убийцами, ибо ничто

не происходи т кроме как по в ол е Твор ц а.

А теперь прощай, Эдвард, пока мы не встретимся

на Небесах. Деньги я спрятал, и из-за этого я умру

в этом мире, зная, что Кромвелю

не дост а нется ни одной монеты.

Кому Б ог назначит, тому

и явит в есь клад твоего отца,

ибо я ничего не могу сообщить»

Весьма любопытно. Дрожа от волнения, он взял карандаш и задумался. Двенадцать строк. Это наверняка неспроста! «Гора». В этой местности есть только одна гора, и он написал ее название в одно слово с интервалами.

«г о р а м е р т в е ц а»

Он с минуту смотрел на них – и понял… великий боже! Он разгадал загадку! Двенадцать строк в письме, двенадцать букв в названии горы! А вот и сами буквы: «М Е ня», «сме Р ти», «происходи Т», «В ол Е» «Твор Ц А».

Так и есть! «Гора Мертвеца».

Но дальше еще три – загадочные «АБВ» в словах: «дост А нется», «Б ог», «В есь»…

Задыхаясь от волнения, он на всякий случай еще раз изучил письмо, чтобы убедиться, что не допустил ошибки. Нет, все совершенно верно.

«Гора Мертвеца». На протяжении многих веков так называли странного вида холм или погребальный курган в его собственном саду. Именно его происхождение с пеной у рта обсуждали историки, именно этот курган его тетушка, покойная миссис Мэсси, покрыла крышей, обошедшейся ей в двести пятьдесят фунтов, чтобы доказать, что углубление в верхней его части когда-то было приятным летним домом старинной британской семьи.

Может ли быть совпадением то, что после первого слова в начале каждого пятого слова в письме спрятано название этого замечательного места, или это сделано нарочно? Он сел, чтобы подумать, дрожа, как испуганный ребенок. Очевидно, это не было случайно. Очевидно, узник более двух веков назад в своей беспомощности изобрел этот простой способ, надеясь, что его сын или, если не сын, то кто-нибудь из его потомков увидит его и станет хозяином спрятанного сокровища. Какое еще место мог выбрать старый рыцарь, чтобы спрятать золото, чем то, которое даже в те дни имело жуткую репутацию населенного разного рода призраками? Кому бы пришло в голову искать современный клад в месте захоронения древних мертвецов? В те дни Моулхилл, или Гора Мертвеца, принадлежал семье де ла Молль, которая вновь приобрела его после того, как аббатство было превращено в руины. Только во время Реставрации, когда по воле второго и последнего баронета, Эдварда де ла Молля, умершего в изгнании, ветвь Дофферли вступила в права собственности, они не смогли вернуть эту часть имущества.

И если это было так, и сэр Джеймс накануне казни зарыл свой клад в горе, то что означали эти три загадочные буквы «АБВ»? Что за ними кроется? Направление, в котором нужно двигаться, чтобы обнаружить клад? Гарольд не знал, и, кстати, ни он, ни кто-либо другой так и не узнали, ни тогда, ни после. Впоследствии Ида со смехом говорила, что, мол, старый сэр Джеймс намекал, что все так же просто, как «АБВ», но практический ум Гарольда счел это объяснение неубедительным.

Глава XL

…Но не в кровать

Гарольд посмотрел на часы – был почти час ночи, пора ложиться спать. Но спать ему не хотелось. Сон не шел. Но даже если он ляжет в постель, великое открытие, которое он только что сделал, не даст ему сомкнуть глаз. Было и другое. Сейчас канун Рождества, а точнее уже само Рождество, день, когда Ида даст ответ. И если ей требуется поддержка, она должна быть оказана сразу, прежде чем крепость капитулирует. После возобновления помолвки, даже если впоследствии деньги на выкуп закладных найдутся, трудности лишь удвоятся. Увы, он строил свои надежды на песке и прекрасно это знал. Даже если предположить, что он держит в руке ключ к давно потерянному кладу, кто знает, там ли он еще и не слишком ли сильно слухи увеличили его размеры? Не слишком ли далеко он позволял своему воображению унести себя?

Тем не менее, ему не спалось, и он решил посмотреть, можно ли что-нибудь из этого сделать. Войдя в оружейную комнату, он надел охотничьи сапоги, старую куртку и плащ. Затем взял потайной фонарь и ключ от летнего домика на вершине Горы Мертвеца, и, молча отперев заднюю дверь, вышел в сад. Ночь была неприятной: дул пронизывающий ветер, и с каждой минутой холод усиливался. Да что там, было так холодно, что на мгновение Кварич засомневался, стоит ли идти дальше. Тем не менее, он превозмог себя и через пару минут уже поднимался по крутому склону погребального кургана.

На холодном небе висела бледная луна. Ветер тоскливо свистел в ветвях вековых дубов, которые стонали в ответ, словно от боли. Гарольд был человеком не впечатлительным и вообще не робкого десятка, но было в этой картине нечто потустороннее, и он невольно задумался, что неспроста это место на протяжении многих веков имело дурную репутацию. В Хонэме или в Бойсингеме едва ли нашелся бы человек, которого можно было бы убедить остаться на Горе Мертвеца на полчаса после захода солнца. Гарольд несколько раз интересовался, чего они боялись, и неизменно слышал в ответ, что дело не в том, что они видели, а в том, что чувствовали. В то время он посмеялся над их ответами, но теперь был вынужден признать, что ему самому немного не по себе, хотя, вырази он свои ощущения словами, он, возможно, сказал бы, что кто-то следует за ним по пятам.

Впрочем, он не собирался пугаться этой чепухи, поэтому, послав все суеверия к их отцу Дьяволу, смело зашагал вперед и открыл дверь домика. Хотя эта любопытная постройка служила летним домом и с этой целью была выложена керамической плиткой, на самом деле никому бы даже в голову не пришло использовать ее для отдыха. Начнем с того, что ее крыша закрывала собой огромное углубление диаметром около тридцати футов или более, так как верх горы был выдолблен на манер дна деревянных чашек, в которые фокусники ловят шары. Но несмотря на всю керамику в мире, в этой впадине собиралась сырость, и одного этого было достаточно, чтобы отбить всякое желание здесь находиться.

Но самое главное, у этого места была дурная слава, и даже люди, хорошо образованные и не верящие в подобного рода глупости, не слишком охотно пошли бы туда ради собственного удовольствия. Поэтому летний домик постигла общая судьба заброшенных мест – он пришел в упадок и теперь служил складом садовых инструментов, сломанных рам огуречных теплиц и разного рода пиломатериалов.

Гарольд распахнул дверь и, войдя, снова закрыл ее за собой. Оказавшись в пустой тишине огромной впадины, он поежился, чувствуя себя даже менее уютно, чем снаружи: пространство под крышей было весьма больших размеров, и у него моментально возник вопрос, что ему теперь делать, раз он сюда пришел? Если клад спрятан где-то здесь, то скорее всего он зарыт глубоко в недрах великого кургана. С другой стороны, коль он здесь, то почему бы не попробовать копать, даже если он ничего не найдет? В углу стояли кирка и несколько штыковых и совковых лопат.

Взяв их, Гарольд направился к центру помещения и, почти смеясь над собственной глупостью, принялся за работу. Первым делом он зажег другой фонарь, который хранился там, и острым концом кирки удалил большой участок плитки точно по центру углубления. Затем, разрыхлив почву киркой, он снял плащ и решительно принялся копать. Почва оказалась песчаной и поддавалась легко. Более того, судя по ее рыхлости, он вскоре пришел к выводу, что это не целинная земля, а ранее перекопанная, которой потом засыпали какую-то яму.

Вскоре его лопата ударилась обо что-то твердое. Он поднял это нечто и поднес к фонарю. Находка оказалась древним наконечником копья, рядом с ней покоились какие-то кости, хотя определить, человеческие они или нет, в тот момент Гарольд не смог. Все это было весьма интересно, однако едва ли являлось тем, что он искал, поэтому он стал усердно копать дальше, пока не оказался по грудь в чем-то похожем на могилу. Он копал целый час и изрядно устал. Хотя здесь и было холодно, по его телу градом катился пот. Остановившись на миг, чтобы перевести дыхание, Гарольд услышал, как церковные часы бьют два часа, и их звон печально разносился на фоне дикого воя ветра. Покопав еще немного, он всерьез задумался, а не бросить ли ему это глупое занятие? Если честно, ему было даже несколько стыдно. Как он на следующее утро объяснит эту дырищу в полу своему садовнику? И тотчас решил, что ничего объяснять не будет. Садовник, как и остальная часть деревни, считал, что в этом месте водятся привидения. Так что пусть думает, что дыра в полу – дело рук «призраков», вернее, их «духовной» деятельности.

Тем не менее, какое-то время он продолжал копать дальше. Теперь стало гораздо труднее выбрасывать землю из ямы. Тогда он решил поставить в этом деле точку и с такой мыслью не без труда выбрался из любительской гробницы. Но как только он вылез, его взгляд упал на тяжелый железный лом, стоящий среди прочих инструментов. Такого рода ломом обычно делаются в земле дыры, в которые можно воткнуть палки или жерди. Кваричу подумалось, что было бы неплохо вогнать этот лом в дно могилы, которую он только что выкопал, чтобы выяснить, есть ли что-нибудь ниже. Поэтому он снова залез в нее и принялся работать железным ломом, со всей силы вгоняя его в землю. Когда он вогнал его на глубину примерно двух футов, лом наткнулся на что-то твердое. В этом не было никаких сомнений. Охваченный волнением, полковник возобновил свои труды, расширяя дыру настолько, насколько мог.

Да, это была каменная кладка, или, если и не каменная кладка, то что-то на нее похожее. Вытащив лом из ямы, он схватил лопату и с новой силой начал копать. Поскольку Гарольд больше не мог выбрасывать землю из ямы, он взял корзину для сбора листьев, которая оказалась под рукой, поставил ее рядом с собой, наполнил до краев песчаной почвой, а затем, рывком подняв корзину, высыпал землю на край ямы. Три четверти часа он трудился не покладая рук, пока, наконец, не дошел до каменной кладки. Очистив, он внимательно осмотрел ее при свете потайного фонаря. Это оказались обломки камня, сложенные в форме арки. Ударив по ней ломиком, он услышал глухой звук. Там явно была какая-то полость.

Его волнение и любопытство удвоились. Большим усилием он расширил обнаженный участок каменной кладки. К счастью, почва, или точнее песок, была настолько рыхлой, что почти не требовала усилий. Тогда он взял железный лом и, вставив его под шаткий плоский камень, приподнял. Это было начало. Избавившись от большого плоского камня, он несколько раз изо всех сил вогнал острый конец лома в камни у себя под ногами. Те начали поддаваться. Ему было слышно, как осколки падают в полость внизу. Ага! Камни с грохотом обрушились вниз – более квадратного фута кладки.

Он наклонился над дырой у своих ног, искренне надеясь, что земля, на которой он стоял, выдержит его вес, и попытался заглянуть вниз. А в следующий миг он откинул голову назад, кашляя и задыхаясь. Затхлый воздух, вырвавшийся из полости камеры, или что там это было, едва не отравил его. Затем он не без труда вылез из могилы и сел на груду песка, которую набросал. Похоже, ему не помешает слегка проветрить это место. Очевидно также, если он спустится в большую яму, ему потребуется помощь. В одиночку ему не справиться.

Кварич сидел на краю ямы, размышляя о том, кому он мог бы доверять. Только не собственному садовнику. Начать с того, что тот ни за что не приблизится к этому месту ночью, и, кроме того, такие люди, как он, болтливы. Сквайру? Нет, он не мог разбудить его в столь поздний час. Кроме того, по известным причинам, в последнее время они не общались. Ага, придумал! Джордж, вот кто ему нужен! Хотя бы потому, что этот парень умеет держать язык за зубами. Эпизод с настоящей миссис Квест убедил его, что Джордж не так прост, как кажется. Он умел работать головой, и умел действовать.

Гарольд накинул плащ, погасил большой фонарь, выйдя на улицу, запер дверь летнего домика и бодро зашагал вниз по горе. За то время, пока он работал, ветер усилился и теперь налетал яростными порывами. Было примерно без четверти четыре утра, и звезды ярко сияли на темном, чистом небе. При их сиянии и свете убывающей луны он упорно шел вперед, наперекор свирепствующей буре. Проходя под одним из дубов, он услышал над головой оглушительный треск и, поняв, что это, бросился бегом, как заяц. Он едва успел вовремя. Круговой порыв ветра редчайшей силы выкрутил верхушку прямо из огромного дерева, и та с оглушительным грохотом, от которого его кровь застыла в жилах, обрушилась вниз, на землю. После этого случая полковник избегал соседства стонущих под ветром деревьев.

Джордж жил на аккуратной ферме примерно в четверти мили отсюда. Туда вела короткая дорога через поля, и Кварич ею и воспользовался, упорно шагая вперед вопреки беснующемуся ветру, который ревел и завывал в своей великолепной силе, прилетев сюда через океан со своего далекого места рождения. Даже жесткие изгороди боярышника клонились перед его мощным дыханием, а высокие тополя на горизонте сгибались, словно удочки под первой поклевкой форели.

Несмотря на волнение, величие этого зрелища и звуков подействовало на него со странной силой. Никогда прежде он не чувствовал себя так далеко от людей и так близко к ужасному Духу, вокруг чьих ног вращаются тысячи миров, по Чьему слову они появляются или гибнут.

Он пробивался вперед, пока, наконец, не достиг дома. Там было тихо, но в одном из окон горел свет. Не иначе как его обитатели не могли сомкнуть глаз в этой безумной буре. Как же они его услышат? Стучать в дверь в этом вое и свисте бесполезно. Оставалось только одно – бросать камни в окна. Найдя камешек хорошего размера, он встал под окном и бросил его с такой силой, что тот пробил стекло. Он упал, как потом выяснилось, прямо на нос спящей миссис Джордж и ужасно напугал эту добрую женщину, чьи нервы и без того уже были потрясены бурей, так что с ней случилась истерика. В следующую минуту в окне появился красный ночной колпак.

– Джордж! – взревел полковник, когда буря на минуту стихла.

– Кто там? – донесся слабый ответ.

– Я, полковник Кварич. Спустись. Хочу поговорить с тобой.

Голова исчезла, а через пару минут Гарольд увидел, как входная дверь медленно приоткрылась. Подождав, пока она откроется шире, он проскользнул внутрь, а затем они вместе захлопнули ее снова.

– Погодите, сэр, – сказал Джордж. – Я зажгу лампу.

Что он и сделал, и в следующий миг в изумлении отшатнулся.

– Боже милостивый, чем вы занимались полковник? – воскликнул он, увидев чумазое лицо Гарольда, его грязные руки и одежду. – Что-то не так в замке или ваш дом снесло ветром?

– Нет, нет, – успокоил его Гарольд. – Послушай. Ты слышал рассказ о кладе, который старый сэр Джеймс де ла Молль закопал во времена Круглоголовых?

– Да, да. Конечно, слышал. И что, его откопало ветром?

– Нет, но, клянусь всем на свете, похоже, я вот-вот его найду.

Вспомнив рассказы миссис Джобсон, Джордж отступил еще на один шаг назад, не будучи уверен в том, что полковник не пребывает в опасном состоянии безумия.

– Дай мне чего-нибудь выпить, стакан воды или молока, и я тебе расскажу. Я копал всю ночь, и от песка у меня пересохло в горле.

– Копали, и где же?

– Где? В Горе Мертвеца!

– В Горе Мертвеца? – удивился Джордж. – Провалиться мне на этом месте! Это что же должно заставить человека копать там в такую ночь! – И, не зная больше, что на это сказать, пошел принести молока.

Выпив три стакана молока, Гарольд сел, чтобы рассказать столько из своей волнующей истории, сколько он считал необходимым.

Глава XLI

Как прошла ночь

Положив руки на колени, Джордж сидел напротив него в красном ночном колпаке и с комичным выражением удивления на меланхоличной физиономии.

– Ну и ну! – сказал он, когда Гарольд закончил. – Разрази меня гром, если это не удача! И после этого есть люди, которые говорят, что нет такой вещи, как Провидение… нет, оно, конечно, точно не известно, кто знает, вдруг действительно ничего такого нет.

– Не знаю, есть или нет, но я возвращаюсь, чтобы взглянуть еще раз, и хочу, чтобы ты пошел со мной.

– Прямо сейчас? – испуганно спросил Джордж. – Но, полковник, это не слишком приятное место, чтобы копаться там в такую ночь. Никогда не слышал ни единого доброго слова об этом месте… хотя не подумайте, сам я ни разу не сказал о нем ничего дурного, – добавил он, как будто извиняясь.

– Ну что ж, – сказал полковник, – поступай, как знаешь, я же возвращаюсь туда и спускаюсь в яму. Думаю, к этому моменту газ уже оттуда выветрился. Есть причины, – добавил он. – Если эти деньги вообще найдутся, они должны быть найдены этим утром. Сегодня, как ты знаешь, день Рождества.

– Да, да, полковник, я знаю, что вы имеете в виду. Благослови вас Господь, мне известно все. Старый сквайр должен с кем-то поговорить. Если он этого не сделает, то разорится, так он говорил мне. Этим утром Косси явится за ответом мисс Иды. Бедняжка, я видел ее вчера, она похожа на призрак. Какой же он подлец, этот Косси. Адвокат Квест имел на замок свои виды. Но я ловко обломал ему рога, и с удовольствием обломал бы их этому банкиру. Погодите минутку, полковник, я пойду с вами, и не страшны мне ни буря, ни призраки, ни все прочее. Я только надеюсь, что это не будет впустую, вот и все. – И Джордж удалился, чтобы надеть ботинки. Вскоре он появился снова, по-прежнему в красном ночном колпаке, так как боялся, что ветер сорвет с его головы шляпу, и с незажженным фонарем в руке.

– А теперь, полковник, если вы готовы, сэр, то и я тоже. – И они вышли из дома и отправились в путь.

Между тем ветер дул еще яростнее. Более того, такого ветра в здешних краях не было много лет или, точнее, столетий, о чем к десяти часам утра наглядно свидетельствовало количество поваленных деревьев.

– Эта буря совсем как та, во времена короля Карла, когда, по словам сквайра, в рождественскую ночь ветром сорвало церковный шпиль! – попытался перекричать ветер Джордж. Но Гарольд не ответил, и они молча продолжили свой путь, ибо их голоса заглушал вой ветра. Один раз полковник остановился и указал на линию горизонта. Из всего ряда высоких тополей, которые, пока он шел к Джорджу, сгибались под ветром, словно кнуты, лишь один остался стоять, но, когда он указал на него, рухнул и тот.

Добравшись целыми и невредимыми до летнего домика, они вошли внутрь, и полковник закрыл и запер за ними дверь. Хлипкая постройка буквально ходила ходуном под яростными порывами ветра.

– Надеюсь, крышу не снесет! – крикнул Джордж, но Гарольд не обратил внимания на его слова. Он думал о других вещах.

Они зажгли фонари, которых у них теперь было три, и полковник соскользнул в огромную могилу, которую он с таким усердием выкопал, и знаком предложил Джорджу следовать за ним. Что тот и сделал, хотя и не без дрожи в ногах. Здесь они оба опустились на колени и заглянули в дыру в каменной кладке, но света фонарей было недостаточно, чтобы что-то разглядеть.

– Вот это да! – изумленно воскликнул Джордж, высовывая из ямы голову в ночном колпаке. – Если это не удача, то я никогда не видел ничего подобного, мое вам слово. Что вы собираетесь делать, полковник? У вас есть лестница?

– Нет, – ответил Гарольд, – я не подумал о ней, но у меня есть хорошая веревка: я возьму ее.

Выбравшись из дыры, он вскоре вернулся с мотком прочной веревки. Судя по всему, ее оставили рабочие, занимавшиеся недавно обрезкой сухих ветвей у дубов.

Размотав веревку, они опустили в отверстие конец, чтобы проверить, насколько глубока яма, и как только почувствовали, что конец коснулся дна, вытащили ее. Глубина от отверстия до дна ямы составляла около шестнадцати футов или чуть больше.

Гарольд взял лом и, крепко привязав к нему веревку, положил поперек отверстия. Затем сложил веревку вдвое, завязал на ней несколько узлов и бросил ее конец в яму, готовясь спуститься по ней на дно.

Но Джордж его опередил. Забыв про свои сомнения относительно безопасности прогулок по Горе Мертвеца в ночную глухомань, он в пылу жгучего любопытства взял потайной фонарь и, зажав его зубами, протиснулся в дыру в каменной кладке и осторожно соскользнул по веревке вниз.

– С тобой все в порядке? – спросил Гарольд дрожащим от волнения голосом, ведь в этот момент, можно сказать, решалась его судьба.

– Да, – с сомнением в голосе ответил Джордж. Заглянув вниз, Гарольд увидел, что его напарник держит фонарь над головой и пристально во что-то вглядывается.

В следующий момент из ямы раздался вопль ужаса, фонарь упал на землю, а веревка задергалась со страшной силой.

Еще через пару секунд из ямы появился красный ночной колпак Джорджа, за которым последовало лицо, перекошенное от ужаса.

– Вытащите меня поживее, сэр, ради Бога! – задыхаясь, произнес он, – или он оторвет мне ногу!

– Кто он? – спросил полковник, не без суеверного ужаса, вытаскивая задыхающегося Джорджа.

Но Джордж ответил лишь тогда, когда выбрался из могилы. Более того, если бы не настойчивые мольбы и уговоры полковника, подкрепленные в какой-то степени физической силой, к тому моменту он бы уже пулей вылетел из летнего домика и был бы на полпути вниз по склону горы.

– Что такое? – взревел полковник, обращаясь к Джорджу, который, дрожа от ужаса, стоял на краю ямы.

– Это чертов призрак, вот что это такое, полковник, – ответил Джордж, не сводя глаз с ямы, как будто в любой миг ожидал увидеть объект своих страхов.

– Ерунда, – с сомнением в голосе сказал Гарольд. – Что за ерунду ты говоришь. Какой еще призрак?

– Белый, – ответил Джордж, – как кости.

– Как кости? – ответил полковник. – Должно быть, это скелет.

– Я же не сказал, что это не скелет, – последовал ответ, – но если это все же скелет, то он футов семь ростом и сидит и проветривается в каменной ванне.

– Что за чушь! – воскликнул полковник. – Как может скелет сидеть и проветриваться? Он же развалится на части.

– Откуда мне знать, но он там, и не зря же это место называется «Гора Мертвеца».

– Что ж, – веско сказал полковник, – скелет – совершенно безобидная вещь.

– Да, сэр, если он мертвый, может быть и так, но этот живой, я точно видел, как он кивнул мне.

– Послушай, Джордж, – ответил Гарольд, чувствуя, что если это будет продолжаться дольше, самообладание изменит ему. – Я ничего не боюсь. О боже, что за ветер! Я лезу вниз, хочу убедиться сам.

– Отлично, полковник, – ответил Джордж, – а я подожду здесь, если вы, конечно, решитесь. – Трижды Гарольд смотрел на дыру в каменной кладке и трижды в опаске отступал.

– Подойди! – сердито крикнул Кварич. – Не будь дураком, спускайся сюда и передай мне фонарь.

С явным трепетом Джордж повиновался. Затем Гарольд протиснулся сквозь отверстие и с внутренней дрожью, ибо на земле едва ли найдется человек, действительно свободный от сверхъестественных страхов, медленно спустился вниз. Но при этом он умудрился выронить фонарь и тот погас. Как признает любой, дело было не из приятных.

Неприятно остаться одному в темноте и под землей, да еще в обществе неизвестного «призрака». У полковника было несколько спичек, но поскольку руки его дрожали от страха и холода, прошло какое-то время, прежде чем он смог зажечь одну их них. Внизу, на этой глубине, дикий вой беснующейся бури достигал его ушей, словно слабые, горестные вздохи. Слышал он и другие звуки, что-то вроде постукивания, или так ему казалось, звуки жуткие и неприятные. Неужели спички никогда не зажгутся? Холод и промозглая, словно смерть, сырость этого места пробирала до мозга костей, и по его лбу катился холодный пот. Ах! Наконец! Он не сводил глаз с фонаря, пока язычки пламени не загорелись в полную силу. Затем он заставил себя повернуться и огляделся.

И вот что он увидел.

Там, в трех или четырех шагах от него, в центре Комнаты Смерти сидела или, вернее, возлежала фигура. Она возлежала, откинувшись назад, в каменном сундуке или гробу, словно человек в сидячей ванне, которая слишком мала для него. Костяные руки свисали с обеих сторон, костяные ноги были поджаты, большой белый череп склонился над массивной грудной костью. Кстати, он двигался сам по себе, и, двигаясь, челюсть стучала по грудине, и зубы тоже негромко клацали.

Гарольд смотрел, чувствуя, как его охватывает ужас, и, как и Джордж до него, повернулся, чтобы сбежать отсюда. Как эта штука может двигать головой? Голова ведь должна была отвалиться!

Схватившись за веревку, он сильно дернул ее, в попытке начать карабкаться вверх.

Гарольд смотрел, чувствуя, как его охватывает ужас

– Ну как, напугал он вас, полковник? – произнес Джордж сверху.

Звук человеческого голоса моментально вернул Кварича в чувство.

– Нет, – ответил он так смело, как только мог, а затем, стиснув зубы, повернулся и двинулся прямо к Ужасу В Сундуке.

Стоя с ним рядом, он поднес фонарь ближе и осмотрел скелет. Тот был огромных размеров, а череп – прикреплен к одному из позвонков ржавой проволокой.

При виде столь искусственного творения страхи полковника почти исчезли. Едва ли скелеты-призраки носят с собой проволоку, прикрепляющую череп к позвоночнику. Со вздохом облегчения он поднял фонарь и огляделся.

Он стоял в склепе или камере внушительных размеров, со стенами, сложенными из крупного щебня. Часть камней слева от него обвалилась, но в остальном, хотя судя по кладке, та наверняка была возведена в глубокой древности, каменная облицовка все еще была прочной и крепкой. Он посмотрел на пол и впервые увидел, что кивающий скелет был здесь не единственным. Вокруг были и другие останки мертвецов. Они были уложены в виде круга, центром которого служил каменный сундук, или ванна[12].

Одно место в круге было пустым. Очевидно, когда-то его занимал гигантский скелет, ныне восседавший в ванне. Затем Гарольд посмотрел на сам сундук. Тот походил на один из тех грубых каменных гробов, в которых древние жители этого острова хоронили прах своих кремированных мертвецов. Но если это было так, то откуда взялись не кремированные скелеты?

Возможно, живший позднее род – или племя – нашел погребальную камеру уже готовой и приспособил ее для захоронения своих соплеменников, павших в битве. Сказать нечто большее было невозможно, ибо, за единственным исключением, со скелетами в могилу не положили ничего, что помогло бы определить название их племени или возраст. Исключением же была собака. Собака была положена рядом с одним из тел. Судя по положению рук хозяина, тот обрел место своего последнего успокоения, положив руку на голову собаки.

Наклонившись ниже, Гарольд осмотрел сидящий скелет более внимательно. И обнаружил, что тот был аккуратно соединен прочной проволокой. Ясно, что это была работа рук тех, кто пришли в этот мир гораздо позднее того, после того, как плоть на этих могучих костях рассыпалась в прах.

Но где же клад? Никакого клада он не увидел. Похоже, он сделал интересное археологическое открытие, и это все. При этой мысли Гарольд тотчас впал в уныние. Прежде чем приступить к более тщательному осмотру, он подошел к дыре и окликнул Джорджа, предложив ему спуститься вниз, так как внизу нет ничего, кроме нескольких костей и пугаться здесь нечему.

Наконец, после долгих уговоров, достойный Джордж согласился это сделать. Когда, в конце концов, он встал рядом с Гарольдом в гробнице, тот рассказал ему, что это за место и насколько нелепы были его страхи. Впрочем, развеять их в более-менее значительной степени ему так и не удалось.

Впрочем, если хорошенько задуматься, неудивительно, что Джордж был напуган. Ибо они находились в утробе того места, которое на протяжении веков имело репутацию населенного привидениями, стоя перед кивающим скелетом почти сверхчеловеческого роста в кольце других скелетов, тоже не из маленьких, а где-то наверху, над их головами свирепствовала буря, какой эта часть страны не знала уже многие годы.

– Вот это да! – сказал он, стуча зубами. – Такого я отродясь не видывал! – И умолк, ибо не нашел слов, способных выразить его чувства.

Тем временем Гарольд, с сердцем, исполненным тревоги, вертел фонарем и так и сяк в надежде обнаружить хоть какие-то следы клада сэра Джеймса, но так ничего и не увидел. Слева от них каменная кладка обрушилась. Он подошел туда и отодвинул несколько камней. За ними обнаружилась пустота, по-видимому, проход, явно ведущий к тайному входу в хранилище, но и в нем он ничего не разглядел. Он поискал еще раз. Ничего. Если только клад не был где-то зарыт или спрятан в проходе, значит, его вообще никогда не существовало.

И все же, что означал этот скелет, сидящий в каменной ванне? Наверняка его посадили туда не просто так, а с какой-то целью, например, чтобы отпугнуть возможных грабителей. Что, если он сидит на деньгах? Гарольд бросился к каменной ванне и заглянул сквозь костистые ноги. Нет, таз скелета покоился на каменном дне ванны.

– Похоже, Джордж, мы закончили, – сказал Гарольд и попытался натужно усмехнуться. – Клада здесь нет.

– А вдруг он под этим каменным мусорным баком, – предположил Джордж, все еще клацая зубами. – Наверняка он или здесь, или где-то рядом.

Это была идея. Позаимствовав лопатку какого-то давно усопшего героя древности, Гарольд, используя ее в качестве совка, начал удалять мягкий песок, на котором стоял каменный сундук. Работая с завидным упорством, он черпал и высыпал песок, но так и не смог добраться до дна. Тогда он отступил назад и посмотрел на каменную ванну. Должно быть, здесь одно из двух: либо углубление наверху было всего лишь мелкой выемкой в большом каменном блоке, либо у ванны было ложное дно.

Гарольд одним прыжком подскочил к ней. Схватив гигантский скелет за позвоночник, он вытащил его из ванны и отшвырнул в сторону, на кучу других костей. Как только он это сделал, наверху налетел такой яростный порыв ветра, что даже здесь, в глубокой утробе древней гробницы, они кожей почувствовали, как курган содрогнулся. А в следующий миг над их головами раздался оглушительный грохот.

Джордж в ужасе рухнул на землю, Гарольд тоже на миг растерялся, пытаясь понять, что произошло. Затем подбежал к дыре и посмотрел вверх. Прямо над собой он увидел небо, в котором дрожали первые холодные лучи рассвета. Летний домик миссис Масси ветром снесло с лица земли, и теперь «жилище древних британцев» вновь стояло под открытым небом, как то было на протяжении многих веков.

– Летний домик снесло, Джордж, – сказал он. – Слава Богу, что нас там не было, иначе бы мы улетели вместе с ним.

– О, Господи, сэр, – простонал несчастный слуга, – мы взялись за негожее дело. Это похоже на кару небесную.

– Согласен, будь мы наверху, а не в безопасности здесь, – ответил он. – Поди принеси тот второй фонарь.

Джордж поднялся, и они вместе склонились над теперь уже пустым «сундуком», внимательно его разглядывая.

Каменное дно было другого цвета, нежели стены ванны, и поперек него тянулась трещина. Гарольд нащупал в кармане и вытащил нож, в рукоятке которого имелся крепкий железный крюк, при помощи которого из копыт лошадей извлекают камни. Этот крюк он вставил в трещину и еще до того, как тот сломался, успел оттянуть кусок камня. Затем, оглянувшись, он обнаружил среди мусора, где обвалилась стена, длинный острый кремень. Один его конец он вставил в дыру, и они с Джорджем совместными усилиями нажали на второй.

Половина треснувшего камня поднялась на нескольких дюймов, что позволило им просунуть под него пальцы. Похоже, да, у ванны имелось ложное дно.

– Держи крепче, – велел полковник, – и потяни изо всех сил.

Джордж сделал так, как ему было сказано, и, упершись коленями в продырявленный камень, они тянули до тех пор, пока едва не надорвали мышцы.

– Он движется, – сказал Джордж. – Теперь полегче, полковник.

В следующий миг камень поддался, и они оба упали на спину.

Гарольд вскочил, как ловкий котенок. Сломанный камень боком стоял в ванне. Под ним было что-то мягкое.

– Свет, Джордж! – хрипло сказал он.

Под камнем оказалось несколько слоев сопревшей ткани. Саван или что-то еще? Они пригоршнями вытащили лоскуты. Один! Два! Три!

О, боже!

Внизу, под тканью, блестели столбики золотых монет. На мгновение перед глазами Гарольда все поплыло, а сердце как будто перестало биться. Что касается Джорджа, тот пробормотал себе под нос что-то вроде «Разрази меня гром!» и снова рухнул на землю.

Дрожащими пальцами Гарольд с горем пополам вытащил две монеты, потревоженные сотрясением камня, и поднес их к свету. Он был опытным нумизматом и без труда их узнал. Одна была прекрасным образцом трехфунтовой монеты времен Карла Первого, вторая – риалом Якова Первого.

Значит, это правда. Не оставалось никаких сомнений в том, что это спрятанный сэром Джеймсом де ла Моллем клад. Похоже, ложное дно ванны – это тоже его идея, равно как и сидящий в ней скелет, призванный отпугнуть мародеров, если те вдруг явятся сюда.

Минуту или две кладоискатели стояли над огромным сокровищем, которое они обнаружили в этом ужасном месте, и глядели друг на друга, дрожа от волнения, не в состоянии вымолвить ни слова.

– Какая тут глубина? – наконец подал голос Джордж.

Гарольд взял нож и, поддев, вынул несколько верхних монет, уложенных плотно одна к другой, пока не смог свободно засунуть в них руку. После чего горсть за горстью вытащил самые разные золотые монеты. Тут были и золотые розенобли Эдуарда IV; и соверены и «ангелы» Генриха VII и Генриха VIII; соверены, полусоверены и золотые кроны Эдуарда VI; соверены, риалы и «ангелы» Марии; соверены, дублоны и кроны Елизаветы; монеты достоинством в тридцать шиллингов, риалы, «ангелы», соверены и «лавры» Иакова I; трехфунтовые монеты «броуды» и «полуброуды» Карла I. Одни были в большем количестве, другие в меньшем, но представлены были все.

Горсть за горстью он вытащил их и все еще не нащупал дна. Ну, наконец! Вот оно, дно. Слой золотых монет был около двадцати дюймов в ширину и три фута шесть дюймов в длину.

– Мы должны перенести это в дом, Джордж, прежде чем кто-либо это увидит, – выдохнул полковник.

– Да, сэр, да, конечно, мы должны, но как мы их перенесем?

Гарольд на минуту задумался, а затем поступил так. Велев Джорджу остаться в хранилище с кладом, что он с трудом убедил его сделать, сам он поднялся по импровизированной веревочной лестнице и выбрался из дыры наружу. В волнении он начисто позабыл о том, что летний домик унесла буря, которая все еще не утихла, хотя и свирепствовала, правда, уже не с такой яростью. Продуваемая всеми ветрами картина опустошения, представшая его взгляду, когда он в забрезжившем свете зари выбрался на поверхность, потрясла его. Летнего домика не было, на его месте ничего не осталось, кроме нескольких стоек, а в пятидесяти ярдах, как ему показалось, он сумел разглядеть покореженную крышу. И это еще не все. Примерно четверть вековых дубов, которые были славой этого места, были повалены, а некоторые при этом даже разбились в щепки.

Но какое ему сейчас было дело до летнего домика или дубов? Забыв об усталости, он со всех ног бросился вниз по склону и добежал до дома, куда тихонько прокрался через боковую дверь. Внутри пока никого не было, и в ближайший час вряд ли будет. Был день Рождества, да и не слишком приятное утро, чтобы рано вставать, так что слуги наверняка позволили себе подольше поваляться в постели. По пути в спальню он заглянул в столовую, где уснул накануне вечером. Проснувшись, как, возможно, помнит читатель, он зажег свечу.

Эта свеча теперь догорала, потому что он забыл погасить ее, а рядом с ней лежала бумага, благодаря которой он сделал свое великое открытие. Конечно, в этом не было ничего особенного, и все равно эта картина произвела на него впечатление. Казалось, с тех пор, как он проснулся и обнаружил, что лампа погасла, прошли месяцы! Подумать только, сколь многое может произойти между мгновением, когда вы зажгли свечу и тем мигом, когда она погасла! Улыбнувшись столь банальной мысли, он задул свечу и, взяв другую, пошел в свою комнату. Здесь он нашел крепкую сумку, с которой поспешил вернуться на Гору Мертвеца.

– Ты в порядке, Джордж? – крикнул он в дыру.

– Да, полковник, но я рад снова вас видеть. Здесь так одиноко, с этими покойниками.

– Очень хорошо. Берегись! Вот тебе сумка. Положи в нее столько золота, сколько сможешь поднять, а затем быстро доберись до веревки.

– А теперь ступайте

Прошло минуты три, после чего Джордж объявил, что сумка с золотом готова. Приняв ее у него из рук, Гарольд с немалыми усилиями поднял ее на поверхность. Затем, взвалив сумку себе на плечо, он, шатаясь, побрел с ней к дому. В его комнате стоял массивный морской сундук, спутник его многочисленных странствий. Он был наполовину заполнен военной формой и старой одеждой, которую Гарольд бесцеремонно вывалил на пол. Сделав это, он высыпал в него из сумки гору сверкающих золотых монет, столь же блестящих и незапятнанных, как и тогда, когда их спрятали два с половиной столетия назад, и вернулся за очередной партией груза.

Это путешествие он проделал раз двадцать. Во время десятого его ждала неожиданность.

– Там есть письмо, сэр, – крикнул Джордж. – Лежало вместе с деньгами.

Кварич вынул из сумки «письмо» или, вернее, пергамент, и положил его в карман непрочитанным.

Наконец, клад монет, сколь огромным он ни был, оказался исчерпан.

– Это все, сэр, – крикнул Джордж, отправляя вверх последнюю сумку. – Если вы любезно опустите веревку, я тоже поднимусь.

– Хорошо, – сказал полковник, – но сначала верни на место скелет.

– А, по-моему, сэр, – ответил Джордж, – ему очень даже неплохо там, где он лежит, так что, если вы не против, думаю, пусть себе лежит там и дальше.

Гарольд усмехнулся, а вскоре появился Джордж, грязный с головы до ног и потный.

– Да, сэр, – признался он, – никогда не думал, что в один прекрасный день устану, набивая мешок золотыми монетами, но это странный мир, и это факт. Это надо же, летний домик улетел, и вы только взгляните на эти дубы. Да, такое увидишь не каждый день.

– Что верно, то верно, такое увидишь не каждый день. Ты хочешь сказать, что такого не ожидал? Если честно, то и я тоже, Джордж, если это тебя утешит. А теперь послушай: просто прикрой эту дыру досками и набросай сверху земли, а затем приходи позавтракать. Уже девятый час, а буря, похоже, стихает. Счастливого Рождества, Джордж! – и он протянул ему руку, всю в порезах, грязи и крови.

Джордж ее пожал.

– Желаю вам того же самого, полковник, это точно. Счастливого Рождества. Да благословит вас Господь, сэр, за то, что вы сделали этой ночью. Вы спасли это место от алчного банкира, вот что вы сделали, так что мисс Ида ваша, и я чертовски этому рад, вот вам святой крест. Господи! Надеюсь, это, наконец, откроет нашему сквайру глаза, как вы думаете? – И преданный Джордж смахнул слезу и, покачивая на ветру красным колпаком, запрыгал от радости.

Это было странное и прекрасное зрелище – видеть, как обычно меланхоличный Джордж скачет козлом посреди устроенного бурей опустошения.

Слишком растроганный этой картиной, чтобы ответить, Гарольд взвалил на плечи последний груз с монетами и заковылял с ним в дом. Миссис Джобсон и ее разговорчивая племянница уже встали, но он не попался им на глаза, и незамеченным прошел в свою комнату. Высыпав последнюю партию золота в сундук, он разровнял его, закрыл крышку и запер на замок. Затем, с ног до головы в грязи и пыли, в синяках и ссадинах, со свисающими на лицо растрепанными волосами, он сел на него, и от всего сердца поблагодарил небеса за то чудо, которое с ним произошло.

Он был так измучен, что, пока сидел, едва не уснул, однако поспешил стряхнуть с себя сон, поднялся и, вынув из кармана пергамент, разрезал выцветший шелк, которым тот был перевязан, и развернул. Его взору предстало короткое послание, написанное тем же почерком, что и записка в старой Библии, которую нашла Ида.

Говорилось же в нем следующее:

«Видя, что времена столь неспокойны, что ни один человек не может быть уверен в своей судьбе, я, сэр Джеймс де ла Молль, собрал все мои деньги, куда бы они ранее ни были вложены под процент, и спрятал их в этой гробнице, вход в которую я обнаружил случайно, и оставил их на хранение до тех пор, пока в нашу несчастную Англию не вернется мир. Я сделал это рано утром, в Рождество, в год нашего Господа 1642-й, и завершил свое дело, пока свирепствовала буря.

Джеймс де ла Молль».

Таким образом, в то давно минувшее Рождество, во время сильного ветра, золото было спрятано, и теперь, в это Рождество, когда над головой бушевала еще одна буря, оно вновь было найдено, чтобы спасти дочь дома де ла Молль от участи, столь же печальной, как сама смерть.

Глава XLII

Ида готовится встретить свою судьбу

Большинство людей определенного возраста и определенной степени чувствительности, оглядываясь назад, на свою жизнь, на которой меланхоличный свет памяти играет тусклыми вспышками, подобно мерцанию кадила, раскачивающегося в полумраке гробницы, наверняка вспомнят хотя бы одну ночь, полную особо острых душевных мук. Такое например случается, когда мы впервые оказываемся лицом к лицу с холодным и безнадежным ужасом ушедшей жизни; когда в отчаянии нашей души мы тщетно протягивали руки и плакали, звали, но так и не получили ответа; когда мы, поцеловав любимые губы, в ужасе отпрянули при соприкосновении с их липким холодом, ибо теперь, в богатой пышности их невыразимого молчания, эти губы стали куда более красноречивы, нежели в самый яркий час, когда они раскрывались, чтобы что-то сказать нам.

Возможно, это произошло, когда наша честь и надежда всех наших дней лежали у наших ног, словно осколки разбитого сосуда на нелегком жизненном пути. Возможно, это произошло, когда она, звезда нашей юности, воплощение совершенной красоты и женственности, та, что держала чашу нашей надежды, безжалостно осушила ее и разбила и, как и положено звезде, проплыла над нашим горизонтом, чтобы взмыть на какое-то иное небо. Возможно, это произошло, когда Брут нанес нам удар кинжалом, или когда ребенок, которого мы лелеяли, впился в нас змеиным клыком предательства и оставил яд, ползущий к нашему сердцу. Так или иначе, это было с большинством из нас в эту долгую ночь неизбывного горя, и все знают, что этого ужаса не пожелаешь даже врагу.

Ида де ла Молль тоже нашла его. Завывания великой бури, свирепствовавшей в тот Сочельник вокруг крепких нормандских башен, были не сильнее, нежели дыхание отчаяния, которое сотрясло ее жизнь. Она не могла уснуть… да и кто мог уснуть такой ночью, этим глашатаем столь страшного завтрашнего дня? Стоны и рев ветра, грохот падающих деревьев и стук летящих камней, казалось, служили аккомпанементом к метаниям ее мыслей.

Она встала, подошла к окну и в тусклом свете наблюдала, как гигантские деревья сгибались и размахивали ветвями в борьбе за свою жизнь. Ей были видны дуб и береза. Дуб выдерживал бурю – какое-то время. Однако вскоре налетел ужасный порыв ветра. Дуб не сгибался, а крепкие корни удерживали его в земле, поэтому под натиском бури вековое дерево раскололось пополам, сломалось, словно соломинка, и его раскидистая крона полетела в ров. А вот береза поддалась ветру и согнулась; она гнулась до тех пор, пока ее тонкие ветви не стали стелиться по земле, словно распущенные волосы женщины, затем ветер истощил свою ярость и милосердно пощадил дерево.

– Вот что происходит с теми, кто встает и бросает вызов судьбе, – сказала Ида про себя с горькой усмешкой. – И все же береза осталась цела.

Ида повернулась и закрыла ставни. Ее нервы были натянуты как струна, и наблюдать картину бури было выше ее сил. Она принялась расхаживать взад-вперед по большой комнате, шатаясь, словно призрак, из угла в угол. Что она могла сделать? Что она должна делать? Ее судьба была решена: она больше не могла сопротивляться неизбежному – ей придется выйти замуж за Косси. И все же вся ее душа с такой яростью восставала против этого, какой она даже не ожидала от себя. Она знала двух девушек, вышедших замуж за мужчин, которые им не нравились, хотя на тот момент были влюблены – или только притворялись, что влюблены – в кого-то еще, и она заметила, как легко они приспособились к своей судьбе.

Но такое не для нее. Она была вылеплена из другого теста, и ей становилось дурно при мысли о том, что ее ждет. Что еще хуже, ей неоткуда ждать сочувствия. Даже ее собственный отец, хотя лично ему не нравился мужчина, за которого она должна выйти замуж, отказывался понять, как можно предпочесть немолодого полковника Кварича, бедного и некрасивого, Эдварду Косси – красивому, молодому и богатому, как Крёз. Он был не в состоянии постичь или измерить ту глубокую пропасть, которую ее любовь вырыла между ними. Так что, если такую позицию занимает ее собственный отец, то чего можно ждать от остального мира?

Она расхаживала по спальне, пока не устала. Затем, в порыве отчаяния, которое было тем более мучительным для столь сдержанного человека, как она, Ида разразилась слезами и, рыдая, опустилась на колени. Положив пульсирующую от боли голову на кровать, она молилась, как никогда не молилась раньше, чтобы сия чаша миновала ее.

Она не знала, – да и откуда ей было знать? – что в этот момент ее молитва была услышана и что пока ее губы шептали слова молитвы, ее возлюбленный поднял треснувший камень и увидел клад золотых монет. Но так оно и было. Ида молилась в отчаянии и душевных муках, и молитва, которую несли дикие крылья ночи, вернулась и принесла с собой радость. Ее слезы и мольбы были не зря, ибо в эти мгновения ее избавитель пребывал среди «праха и ужасных сокровищ мертвецов».

И в эти мгновения, когда холодные проблески рождественского утра пробились сквозь ярость бури, ее мучительную ночь осветил свет счастья. А затем, оледенев и онемев телом и разумом, она вновь заползла в постель и забылась сном.

К половине десятого, когда Ида спустилась к завтраку, буря окончательно улеглась, хотя ее разрушительные последствия были видны повсюду: расколотые деревья, дома без крыш, плющ, сорванный со старых стен, которые он когда-то обвивал.

Было почти невозможно узнать в холодной и величественной женщине, стоявшей у окна столовой, глядевшей на хаос и ожидавшей прихода отца, красивую, страстную, растрепанную женщину, которая несколькими часами ранее бросилась на колени и молила Бога о помощи, ибо не смела ждать ее от людей. У женщин, как и у природы, есть немало настроений и немало способов выразить их. Горячка прошла, и на смену ей пришла холодность. Ее лицо, за исключением темных кругов под глазами, было белым, как зимний снег, а ее сердце – холодным, как зимний лед.

Вскоре вошел старый сквайр.

– Ну и буря, – проворчал он. – Ну и буря! Честное слово, я было испугался, что замок вот-вот обрушится на наши головы. А деревьев повалено сколько, что просто не сосчитать! Сдается мне, такой бури не было со времен Карла Первого, когда ветром снесло церковный шпиль. Помнишь, я недавно показывал тебе запись об этом в приходских книгах, за подписями пастора и старого сэра Джеймса де ла Молля. Посыльный, который только что принес письма, сказал, что слышал, будто летний домик бедной старой миссис Масси на вершине Горы Мертвеца снесло бурей. Думаю, полковник Кварич будет только рад избавиться от него. Эй, что с тобой, дорогая? Почему ты такая бледная?

– Буря не давала мне уснуть. Я почти не спала, – ответила Ида.

– И неудивительно. Кстати, любовь моя, ты еще не пожелала мне счастливого Рождества. Что-что, а счастье нам не помешает. В последние годы в Хонэме было мало веселья.

– Веселого Рождества тебе, отец, – сказала она.

– Спасибо, Ида, и тебе тоже. Большинство твоих рождественских праздников еще впереди, больше, чем у меня. Благослови меня Господь, кажется, что не далее как вчера большая связка падуба, привязанная к крюку в потолке, упала во время завтрака на стол и разбила вдребезги все чашки, как вдруг оказывается, что это было более шестидесяти лет назад. Боже мой! Как тогда сердилась моя бедная матушка! Она терпеть не могла, когда билась посуда. Да, был у твоей бабушки такой недостаток. – И сквайр рассмеялся от всей души, чего Ида не слышала от него вот уже несколько недель.

Она ничего не ответила, но занялась чаем. Вскоре, подняв глаза, она увидела, что лицо отца изменилось. Измученное выражение вернулось, а сам он поник. Очевидно, ему в голову пришла некая новая мысль, и Ида не сомневалась, какая именно.

– Нам лучше закончить завтрак, – сказал он. – Как ты знаешь, Косси придет в десять часов.

– В десять часов? – тихо переспросила она.

– Да. Я сказал ему в десять, чтобы потом нам пойти в церковь, если у нас возникнет такое желание. Конечно, Ида, я все еще в неведении относительно того, что ты решила, но что бы я ни думал, ему лучше раз и навсегда услышать твое окончательное решение из твоих собственных уст. Если, однако, ты желаешь прежде сообщить его мне, как твоему отцу, я буду рад его услышать.

Она подняла голову и посмотрела ему в лицо, но ничего не сказала. В руке сквайр держал чашку чая, которую так и не донес до рта, а на лице его застыла тревога, с которой он ждал ее ответа.

– Успокойся, папа, – сказала она, – я выйду замуж за мистера Косси.

Сквайр так резко опустил чашку, что даже пролил половину чая, в основном себе на одежду, хотя, если честно, он этого не заметил, а затем отвернулся.

– Что ж, – сказал он, – конечно, это не мое дело, или, по крайней мере, только косвенно мое, но я скажу, любовь моя, что поздравляю тебя с принятым тобой решением. Я вполне понимаю, что оно далось тебе нелегко: как и многим другим молодым женщинам до тебя, как, думаю, и после. Но, если честно, Ида, этот Кварич совершенно тебе не подходит, ни по возрасту, ни по состоянию, ни по чему-либо еще. Да, хотя Косси – это не совсем то, что можно пожелать, но в целом я тебя поздравляю.

– О, умоляю, не надо! – прервала его Ида едва не криком. – Можешь думать, что хочешь, но только не поздравляй меня!

Отец вновь обернулся и посмотрел на нее. Но лицо Иды вновь сделалось каменной маской, и он не смог прочесть на нем никаких эмоций.

– Я плохо тебя понимаю, – сказал он. – Как правило, такие вещи считаются поводом для поздравления.

Но что бы он ни сказал, какие бы противоположные доводы ни привел, он более или менее понимал, что означала ее вспышка. Он не мог не знать: это был последний протест сломленного духа. В глубине души он осознал, если уже не осознавал ранее, что этот брак для его дочери омерзителен, и ощутил при этой мысли болезненный укор совести.

И все же, и все же… это был лишь женский каприз… мимолетный каприз. Она смирится с неизбежным, как и все женщины, а когда появятся дети, то свыкнется со своей печалью, и ее беды будут забыты в их смехе. Если же нет, то это затронет жизнь только одной женщины, зато само существование его рода, та самая колыбель, их семейное гнездо, в котором тот процветал из века в век, окажется под угрозой. Как могут такие серьезные вещи зависеть от каприза девушки? Нет! Пусть пострадает один человек.

Так он рассуждал. Наверно, в его возрасте и в его обстоятельствах большинство из нас рассуждали бы точно так же, и, возможно, учитывая все вещи, были бы правы. Ибо в этом мире личные желания должны постоянно уступать перед благоденствием других. Не поступай они так, наша общественная система рухнула бы.

Больше на эту тему не было сказано ни слова. Ида сделала вид, что ест тост. Сквайр вытер с одежды чай и выпил еще немного. Тем временем ползли безжалостные секунды. До назначенного часа оставалось лишь пять минут, и час этот, как она хорошо знала, принесет с собой ненавистного ей человека.

Пять минут прошли медленно и в молчании. И ее отец, и она сама отлично понимали характер предстоящей ситуации, но ни он, ни она не проронил ни слова. Чу! Послышался звук колес по гравию. Время пришло. Иде казалось, что наступили ее последние мгновения. Ее пульс трепетал, жизненные силы, казалось, прекратили свою работу.

Прошло еще две минуты, затем дверь открылась и вошла горничная.

– К вам мистер Косси, сэр.

– Понятно, – сказал сквайр. – Где он?

– В вестибюле, сэр.

– Очень хорошо. Скажите ему, что я буду там через минуту.

Горничная ушла.

– Итак, Ида, – сказал отец, – полагаю, нам лучше покончить с этим делом.

– Да, – ответила она, поднимаясь. – Я готова.

И, собрав остаток сил, она вышла навстречу своей судьбе.

Глава XLIII

Джордж смеется

Войдя в вестибюль, Ида и сквайр застали Эдварда Косси стоящим лицом к камину, где он нервно перебирал какие-то безделушки на каминной полке. Как обычно, он был одет с особой тщательностью, и его лицо, хотя и бледное и напряженное от волнения, казалось даже красивее, чем когда-либо. Услышав, что они вошли, что из-за частичной глухоты произошло, лишь когда они были совсем близко, он обернулся, и, несмотря на бледность, внезапно покраснел.

Сквайр с серьезным видом пожал ему руку, как это делают люди, встречаясь на похоронах, зато Ида едва коснулась его вытянутых пальцев своими.

Затем последовало несколько случайных замечаний о погоде, которая в кои веки была равна той разговорной важности, какую ей обычно придают. Наконец темы были исчерпаны, и воцарилось гнетущее молчание. Первым его нарушил сквайр. Стоя спиной к огню и устремив взгляд на стену, он какое-то время издавал какие-то невнятные звуки и наконец изрек:

– Я понимаю, мистер Косси, что вы пришли услышать окончательное решение моей дочери по поводу ее согласия на ваше предложение о браке, которое вы сделали ей один раз, а потом вторично. Конечно, это очень важный вопрос, я бы сказал, крайне важный и тот, в который я не имею права вмешиваться. Поэтому я без комментариев оставляю здесь мою дочь, чтобы она высказалась сама за себя.

– Один момент, прежде чем она это сделает, – прервал его мистер Косси, понимая, что ледяной взгляд Иды не сулит ничего доброго. – Я пришел, чтобы повторить мое предложение и услышать окончательный ответ, и я умоляю мисс де ла Молль понять, сколь глубокой и искренней должна быть эта привязанность, коль она выдержала столько отпоров. Я знаю или, по крайней мере, боюсь, что я не занимаю в ее чувствах того места, которое мне хотелось бы занимать, но я надеюсь, что время все изменит; во всяком случае, я готов пойти на этот риск. Что касается денег, то я повторяю предложение, которое уже сделал.

– А вот об этом, пожалуйста, не надо, – нетерпеливо перебил его сквайр.

– Это почему же? – возразила Ида, с горьким сарказмом. – Мистер Косси знает, что это хороший аргумент. Полагаю, мистер Косси, что в качестве предварительного шага к возобновлению нашей помолвки преследование моего отца со стороны ваших адвокатов прекратится?

– Абсолютно.

– Но если же помолвка не возобновится, деньги, разумеется, будут востребованы?

– Мои адвокаты это рекомендуют, – угрюмо ответил Косси. – Но, послушайте, Ида, вы можете предложить свои собственные условия касательно денег. В конце концов, брак – это вопрос переговоров, и я не собираюсь настаивать на цене.

– Ваша щедрость воистину безгранична, – продолжала Ида тем же язвительным тоном, от которого ее отец даже поморщился, ибо понимал ее настроение лучше, чем ее потенциальный жених. – Я лишь сожалею, что не могу оценить такую щедрость больше. Но не в моей власти вернуть вам то, что вы заслуживаете. Поэтому я не могу дальше колебаться, и раз и навсегда…

Она умолкла и уставилась на стеклянную дверь, словно увидела призрака. И ее отец, и Эдвард Косси тотчас устремили взгляды в том же направлении, и вот что они увидели. По ступенькам поднимались полковник Кварич и Джордж. Оба были бледны и имели измученный вид, но первый был, по крайней мере, чист. Чего нельзя было сказать о Джордже. Его голову все еще венчал красный ночной колпак, руки были грязны и в царапинах, а на одежду налипло немалое количество уже засохшей грязи.

– Что, черт побери?.. – начал было сквайр, и в этот момент Джордж, который шел впереди, постучал в дверь. – Вы не можете войти сейчас! – взревел сквайр. – Разве вы не видите, что у нас тут помолвка?

– Прошу прощения, сквайр, но мы должны войти, – решительно ответил Джордж и распахнул дверь. – У нас срочные известия.

– А я говорю, что эти ваши срочные известия могут подождать, сэр, – парировал старый джентльмен, доводя себя до белого каления. – Или я больше не хозяин в собственном доме? Интересно, как вам, полковник Кварич, хватает наглости навязывать мне свое общество, когда вам было со всей откровенностью сказано, что здесь в нем не нуждаются.

– Приношу мои глубочайшие извинения, мистер де ла Молль, – начал полковник, совершенно ошеломленный, – но я должен сказать, что…

– Лучший способ их принести – это уйти, – высокомерно ответил сквайр. – Я с удовольствием выслушаю то, что вы хотели мне сказать, в другой раз.

– О, сквайр, сквайр, не будьте таким дураком, прошу прощения за слово, – раздраженно произнес Джордж. – Не бейтесь головой в кирпичную стену.

– Может, вы все-таки выйдете вон, сэр? – взревел хозяин замка голосом, от которого вздрогнули стены.

К этому времени Ида пришла в себя. Казалось, она чувствовала, что ее возлюбленный хотел что-то сказать… что-то крайне важное, возможно, она прочла это в его глазах.

– Отец, – сказала она, повышая голос, – я не позволю тебе столь бесцеремонно выставлять за дверь полковника Кварича. Если ты не впустишь его, я выйду на улицу и выслушаю, что он скажет.

Если честно, в глубине души сквайр испугался Иды. Было достаточно посмотреть на нее, чтобы увидеть, что ее глаза сердито сверкают, а грудь вздымается в праведном гневе. И он уступил.

– Ну ладно, коль моя дочь настаивает, входите, – сказал он и поклонился. – Если такое вторжение подпадает под ваши понятия о приличии, что ж, я не стану жаловаться.

– Я принимаю ваше приглашение, – ответил Гарольд, не скрывая, однако, своей злости, – ибо я должен сказать нечто такое, что вы должны непременно услышать, причем немедленно. Нет, спасибо, я постою. Итак, мистер де ла Молль, как ни странно, это вот что. Мне посчастливилось обнаружить клад, спрятанный сэром Джеймсом де ла Моллем в 1643 году!

За этим словами последовал общий вздох удивления.

– Что! – воскликнул сквайр. – Я всегда думал, что это миф.

– А вот и нет, сэр, – сказал Джордж с грустной улыбкой, – потому что я видел его сам.

Ида погрузилась в кресло.

– И какая там сумма? – спросила она нетерпеливым шепотом.

– Я пока не успел точно сосчитать, но, грубо говоря, никак не меньше пятидесяти тысяч фунтов, если взять за основу оценки только стоимость самого золота. Вот образец. – И Гарольд вытащил горстку риалов и других монет и высыпал их на стол.

Ида закрыла лицо ладонью, а Эдвард Косси, понимая, что может означать для него это весьма неожиданное развитие событий, вздрогнул.

– Лично я на вашем месте не стал бы тешить себя иллюзиями, мистер де ла Молль, – насмешливо сказал он, – даже если эта история и верна, это клад, и потому принадлежит короне.

– Знаете, – растерянно ответил сквайр, – я никогда не задумывался об этом.

– А вот я, да, – тихо ответил полковник. – Если я правильно помню, последний из де ла Моллей оставил завещание, в котором он специально завещал этот клад, спрятанный его отцом, вашему предку. То, что это тот самый клад, я, к счастью, могу доказать вот этим пергаментом. – И он положил на стол письмо, которое нашел вместе с золотом.

– Совершенно верно, совершенно верно, – сказал сквайр, – это снимет с клада налог.

– Боюсь, солиситор казначейства будет иного мнения, – сказал Косси с усмешкой.

В этот момент Ида убрала руку с лица. Ее глаза были чуть влажны, и в уголках рта играли последние отблески счастливой улыбки.

– Теперь, когда мы услышали, что хотел сказать нам полковник Кварич, – обратилась она к отцу своим самым мягким голосом, – нет никаких причин не завершить, наконец, наши дела с мистером Косси.

При этих словах Гарольд и Джордж повернулись, чтобы уйти. Но Ида взмахом руки велела им остаться и заговорила прежде, чем кто-либо сумел ей помешать, возобновив свою речь с того места, где она ее прервала, когда увидела, как полковник и Джордж поднимаются на крыльцо.

– Я больше не могу мешкать, – сказала она, – и раз и навсегда отказываюсь выйти за вас замуж, мистер Косси, и надеюсь, что больше никогда не увижу вашего лица.

При этих ее словах растерянный сквайр схватился за голову. Эдвард Косси заметно пошатнулся и оперся о стол, а Джордж громко пробормотал:

– Вот и правильно.

– Послушайте, – сказала Ида, поднимаясь со стула. Ее темные глаза сверкали, стоило ей вспомнить весь тот стыд и унижения, через которые ей пришлось пройти. – Послушайте, мистер Косси, – и она указала в него пальцем. – Вот все, что нас связывает. Несколько месяцев назад я была настолько глупа, что попросила вашей помощи в вопросе закладных, возврата сумм по которым требовал ваш банк. И тогда вы как человек практичный предложили, что если таковое когда-нибудь будет вашим желанием, я должна обручиться с вами, и, за неимением выбора, я приняла ваши условия.

Затем, в промежутке времени, когда вам было неудобно потребовать соблюдения этих условий, я прониклась теплыми чувствами к другому человеку. Но когда вы, бросив женщину, стоявшую у вас на пути… нет-нет, не перебивайте меня, я знаю это, я знаю все, знаю из ее собственных уст… потребовали от меня выполнить данное вам обещание, я была вынуждена это сделать. Но затем появилась лазейка для побега, и я ею воспользовалась. Что последовало за этим? Вы вновь стали одержимы властью над моим отцом и этим домом, вы оскорбили человека, которого я любила, вы прибегли ко всем средствам, которые давал вам закон, чтобы мучить моего отца и меня. Вы натравили на нас своих адвокатов, словно свору собак на зайца, вы разорили нас, и вновь и вновь вы предлагали мне деньги, столько денег, сколько мне хотелось бы, лишь бы я продала себя вам. И, наконец, вы решили выждать, предоставив отчаянию сделать свою работу.

Я видела, как вокруг нас сгущаются тучи. Я знала, что, если я не уступлю, моего отца на старости лет выгонят из его дома, и этот дом, который он любил, перейдет в чужие руки, перейдет к вам. Нет, отец, не останавливай меня, я выскажу все, что я думаю!

И, наконец, я определила мою цену, будь я вынуждена уступить вам. Смогла бы я остаться верна своему решению, знает только Бог. Я почти уверена, что покончила бы с собой в день моего бракосочетания. Я приняла решение. Еще пять минут назад у меня на устах были эти самые слова, которые решили бы мою судьбу, как вдруг пришло освобождение. А теперь ступайте. Между нами все кончено. Ваши деньги будут выплачены вам, капитал и проценты, до последнего гроша. Я отзываю свою цену, и, зная вас таким, какой вы есть, я… я презираю вас. Это все, что я хотела сказать.

– Вот это отбрила, так отбрила! – воскликнул Джордж вслух.

Ида, которая никогда еще не была столь прекрасна, как в этот момент страсти, повернулась, чтобы сесть, но напряжение ее чувств и поток гнева и красноречия оказались для нее слишком сильны. Она бы упала, если бы не Гарольд, который до этого момента слушал, пораженный этой мощной вспышкой природы. Он бросился к ней и поймал ее в объятия.

Что касается Эдварда Косси, то он невольно отшатнулся под залпом презрения и теперь стоял, прижавшись спиной к обшитой дубовыми панелями стене. Его лицо было белым, как полотно, а темные глаза сверкали отчаянием и яростью. Никогда еще он не желал этой женщины столь отчаянно, как в тот момент, зная, что она потеряна для него навсегда. В некотором смысле его можно было пожалеть, ибо страсть разорвала его сердце пополам. Несколько мгновений он стоял неподвижно. Затем почти в прыжке, а не шагом, пересек комнату, пока не оказался лицом к лицу с Гарольдом. Держа в объятиях полуобморочную Иду, чья голова покоилась на его плече, тот стоял у дальней стороны камина.

– Будь ты проклят! – прорычал Косси. – Ты у меня за это поплатишься, нищий авантюрист! – И он замахнулся, словно собрался его ударить.

– А теперь ступайте

– Только не это! – сказал сквайр, наконец обретя голос. – Я не потерплю здесь драки.

– Никакой драки, – вставил Джордж, протискивая свое долговязое тело между двумя соперниками. – И, прошу прощения, сэр, нехорошо обзывать порядочных людей авантюристами. Даже если полковник и авантюрист, он, как легко заметить, добился своей цели. – И он указал на Иду.

– Придержите язык, сэр! – взревел сквайр, как обычно, вымещая свой гнев на слуге. – Вечно ты встреваешь туда, куда тебя не просили.

– Ладно, сквайр, так и быть, помолчу, – невозмутимо ответил Джордж, – но тогда пусть и он не забывает о хороших манерах.

– То есть вы это позволите? – сказал Косси, со злостью поворачиваясь к старому джентльмену. – Вы позволите этому мужлану жениться на вашей дочери из-за ее денег?

– Мистер Косси, – ответил сквайр, как можно учтивее и даже отвесив старомодный поклон, – боюсь, что любое сочувствие, какое я мог испытывать к вам, быстро стало жертвой ваших манер. Я сказал вам, что моя дочь должна говорить сама за себя. И она сказала, предельно четко и ясно, и мне абсолютно нечего добавить к ее словам.

– Я вам вот что скажу! – рявкнул Косси, дрожа от ярости. – Меня обманули, меня надули, со мной обошлись, как с игрушкой, и, клянусь небесами, я отомщу вам всем. Деньги, которые якобы нашел этот человек, принадлежат королеве, а не вам, и я позабочусь, чтобы соответствующие люди об этом узнали прежде, чем вы сможете что-то сделать с кладом.

Когда эти деньги отберут у вас, если, конечно, все это не уловка, мы посмотрим, что с вами будет. Говорю вам, это поместье будет моим. Я снесу ваш старый замок, который вы так любите, камень за камнем разберу до самого основания, после чего выброшу камни в ров и пройдусь по всему этому месту плугом. Я продам поместье по частям и уничтожу его. Говорю вам я, жертва обмана, как вы отлично знаете, вы сами поощряли этот брак, и даже запретили этому человеку переступать порог вашего дома. – Косси на миг умолк, чтобы перевести дыхание и подумать, что сказать дальше.

И вновь сквайр отвесил учтивый поклон, столь изящный и безукоризненный, какой вам ни за что не увидеть в наши дни.

– Одну минуту, мистер Косси, – сказал он на удивление спокойно. Это была одна из его особенностей, говорить в условиях чрезвычайной ситуации на удивление невозмутимо и спокойно. – Мне кажется, что мы можем завершить этот болезненный разговор. Когда я только познакомился с вами, вы мне не понравились. Позднее, в силу различных обстоятельств, я изменил свое мнение и объяснил свою неприязнь предвзятостью. Вы совершенно правы, говоря, что я поддерживал идею брака между вами и моей дочерью, а также запретил полковнику Кваричу переступать порог моего дома.

Буду честен: я сделал это потому, что не видел иного способа избежать полного разорения моей семьи. Но, возможно, я был неправ. Я очень надеюсь, что вы никогда не окажетесь в положении, которое вынудит вас принять такое решение. Кроме того, тогда и вплоть до этого момента, я даже не подозревал, как на самом деле обстоят дела. Я не понимал, насколько сильно моя дочь любит другого мужчину. Возможно, я просто не желал этого понимать. Я также пребывал в неведении относительно того, каким образом вы вырвали у моей дочери обещание выйти за вас замуж. Да, я поддерживал этот брак, потому что верил, что вы лучше, чем вы есть на самом деле. Я был уверен, что это улучшит положение моей дочери и ее детей и что со временем она проникнется любовью к вам. Я запретил полковнику Кваричу переступать порог этого дома, поскольку считал, что союз с ним нежелателен для всех заинтересованных сторон.

Теперь мне понятно, что во всем этом я был неправ, и честно это признаю. Возможно, старея, мы также становимся более приземленными, тем более, что вы и ваши приспешники очень сильно давили на меня, мистер Косси. Тем не менее, я всегда говорил вам, что моя дочь – свободный человек и должна решать сама, так что мне нет необходимости извиняться перед вами на этот счет. Это все, что я хотел сказать по поводу помолвки с мисс де ла Молль. Она расторгнута.

– Теперь что касается ваших угроз, – продолжил сквайр. – Я постараюсь ответить на них, когда возникнет такая возможность, и если я не смогу этого сделать, значит, мне же хуже. Но они показали мне одну вещь, хотя мне неприятно говорить это любому человеку в доме, который я до сих пор могу назвать своим собственным… они показали мне, что мои первые впечатления о вас были верны. Вы не джентльмен, мистер Косси, и я вынужден отказаться от чести дальнейшего знакомства с вами. – И он с очередным поклоном открыл дверь вестибюля и встал, положив руку на дверную ручку.

Эдвард Косси обвел взглядом комнату. Казалось, он вот-вот лопнет от злости. Затем, пробормотав яростное проклятие, он вышел вон и через минуту быстро выехал из древних ворот замка. Давайте пожалеем его, ибо он, конечно, получил по заслугам.

Джордж последовал за ним к входной двери, а затем сделал то, чего за ним отродясь не водилось – разразился громким хохотом.

– По поводу чего этот шум? – строго спросил его хозяин. – Не вижу ничего смешного.

– Его! – ответил Джордж, указывая на удаляющуюся бричку. – Он собирался снести замок и сбросить его в ров, а потом пустить по нему плуг, я не ослышался? Да он тот еще мерзавец! Эти старые башни будут стоять, когда его жалкие кости превратятся в прах, а его имя все забудут, и здесь по-прежнему будут жить представители древнего рода! Я знаю это, и всегда это знал. Помяните мое слово!

Слушайте, сквайр, хотя вы вечно твердите, что я, мол, дурак, но что я вам говорил? Разве я не говорил вам, что Провидение не позволит, чтобы это место попало в лапы всяких стряпчих, банкиров или им подобных? Конечно, говорил. А теперь сами видите. Не то, чтобы все это только благодаря полковнику. Он лишь тот, кто нашел клад, а где копать, ему подсказал Всемогущий Господь. Но он хороший человек и настоящий джентльмен, не в пример вон тому. – И Джордж еще раз с невыразимым презрением указал на дорогу, на которой исчез Эдвард Косси.

– Теперь послушай, Джордж, – сказал сквайр. – Довольно стоять тут весь день, болтая о вещах, в которых ты ничего не смыслишь. Только впустую тратишь время. Лучше ступай да пригляди за золотом, чтобы с ним ничего не случилось. Мы скоро приедем в Моулхилл, потому что, сдается мне, именно там оно и находится. Нет, я не намерен сейчас выслушивать эту историю и, кроме того, я хочу, чтобы полковник Кварич рассказал мне ее сам.

– Ладно, сквайр, – сказал Джордж, касаясь своего красного ночного колпака, – я пошел.

И он вышел вон.

– Джордж! – крикнул ему вслед хозяин, но тот даже ухом не повел. Он умел притворяться глухим, когда сквайр его звал, то есть, если он хотел пойти куда-то еще.

– Разрази тебя гром! – взревел старый джентльмен. – Ты что, не слышишь, что я звал тебя?

На сей раз долговязая фигура Джорджа остановилась.

– Прошу прощения, сквайр.

– Прошу прощения! Вечно ты просишь прощения. Послушай, приведи свою жену. Поужинаете сегодня вместе со слугами, выпьете по стаканчику портвейна.

– Благодарю вас, сквайр, – сказал Джордж, вновь касаясь своего красного ночного колпака.

– И послушай, Джордж. Дай мне свою руку, приятель. Счастливого тебе Рождества. Мы вместе пережили нелегкие времена, но теперь, похоже, они позади, и мы закончим наши дни в покое и довольстве.

– И вам того же, сквайр, и вам того же, – растроганно сказал Джордж, стаскивая с себя ночной колпак. – Да, да, у нас были плохие годы, вспомним бедного мистера Джеймса и тех же Квеста и Косси – это самый главный мерзавец из всех, – и нелегкие времена, и Джантер, и ферма у рва, и все такое прочее. Но, благослови вас Господь, сквайр, теперь у нас есть деньги и мы погасим все долги. Я буду не я, если не разберусь с ними, чтобы вы все и дальше жили припеваючи в вашем старом замке. Да, это было трудное время, и мы стареем, но так уж устроено в этой жизни, что небо почти всегда проясняется к закату. Так что, думаю, Господь Бог задумал так неспроста, даруя нам на старости лет покой.

– Эх, если бы ты чуть меньше говорил о Создателе и чуть чаще ходил в церковь, тебе, как я уже не раз говорил, просто цены не было бы, – сказал сквайр, – а теперь ступай.

И честный малый Джордж зашагал прочь.

Глава XLIV

Рождественские колокола

Сквайр повернулся и вошел в дом. Он обычно бывал довольно шумным в своих движениях, но на этот раз был тих как никогда. Возможно, у него имелась на то причина.

Войдя в вестибюль, он застал Гарольда и Иду, стоящих рядом, как будто на военном смотре. Невольно в голову закрадывалась мысль, что они внезапно приняли такое положение, так как его было проще всего принять. После минутного молчания Гарольд взял Иду за руку и подвел ее к двери, где стоял ее отец.

– Мистер де ла Молль, – просто сказал он, – еще раз я прошу у вас руки вашей дочери. Я прекрасно осведомлен о многих моих недостатках, в частности о том, что касается моего возраста и моих скудных средств. Но Ида и я надеемся и верим, что при любых обстоятельствах вы больше не откажете в вашем согласии. – И он сделал паузу.

– Кварич, – ответил сквайр, – я уже в вашем присутствии сказал мистеру Косси, при каких обстоятельствах я был склонен принять его предложение, поэтому мне не нужно повторять это еще раз. Что касается ваших средств, хотя их и было бы недостаточно для того, чтобы предотвратить грозившее нам разорение, вам присущи, как мне кажется, наблюдательность и острый ум, и благодаря вашей чудесной и, главное, своевременно сделанной находке, оно нам больше не грозит.

Именно благодаря вам была сделана эта находка, о которой, кстати, я хочу услышать подробнее. Если бы не вы, это золото никогда бы не было найдено, и поэтому я более не имею права говорить что-либо еще о ваших средствах. Что касается вашего возраста, то сорок четыре года – не предел жизни, и если Ида не против выйти замуж за мужчину ваших лет, то я не стану ей препятствовать. Что до того, что у вас нет рода занятий, я думаю, что, если вы женитесь на Иде, это место не даст вам сидеть без дела, особенно, когда у вас в помощниках упрямый осел по имени Джордж. Я уже слишком стар и глуп, чтобы самому вести дела, да и вообще, в наше время все перевернулось с ног на голову, чего мне никогда не уразуметь.

И еще кое-что: я запретил вам переступать порог этого дома. Но вы человек великодушный, а человеку свойственно ошибаться, поэтому я надеюсь, что вы поймете мои действия и не будете держать на меня обиду. Кроме того, предположу, что тогда, а, возможно, и в другое время, я говорил вещи, о которых бы пожалел, если бы я помнил, что именно, я же не помню, и если это так, я извиняюсь перед вами, как то положено джентльмену, когда он бывает неправ. И поэтому я говорю: да благословит Господь вас обоих, и я надеюсь, что вы будете счастливы в совместной жизни. А теперь иди сюда, Ида, любовь моя, и поцелуй меня. Ты всегда была хорошей дочерью, и Кварич может не сомневаться, что ты будешь хорошей женой.

Ида выполнила его просьбу. Поцеловав отца, она подошла к своему возлюбленному и взяла его за руку, а он поцеловал ее в лоб. И, таким образом, после всех неприятностей они наконец-то пришли к согласию.

* * *

А мы, которые до сих пор за ними следовали и, возможно, были немного тронуты их борьбой, надеждами и страхами, безусловно, не поленимся повторить старомодное пожелание сквайра:

– Да благословит Бог их обоих.

Бог благословит их обоих. Пусть они живут долго и счастливо.

Пусть они живут долго, и пусть долго живут их дети, и дети их детей, даже если не с именем де ла Молль, пусть они входят и выходят через старые нормандские ворота и крепкие нормандские башни. Буасси, которые их построили, здесь жили в течение шести поколений. Де ла Молли, женившись на наследнице Буасси, прожили здесь тринадцать поколений. Так пусть же Кваричи, чей предок женился на Иде, наследнице де ла Молль, живут здесь столь же долго!

Конечно, нам позволено приподнять уголок завесы будущего и мысленно увидеть Иду Кварич, статную и красивую, какой мы ее знали, но с более счастливым лицом. Мы видим, как она в некий будущий канун Рождества сидит в гостиной замка, рассказывая детям, сидящим у нее на коленях, удивительную историю о том, как в ту самую ночь много лет назад, когда над этими краями свирепствовала буря, их отец и старый Джордж обнаружили клад золота, спрятанный в этом ужасном погребе среди костей саксонских или датских героев, и, таким образом, спасли ее, и она стала их матерью. Нам видны их широко открытые, полные удивления глаза и зачарованные лица, когда они в десятый раз слушают историю, перед которой бледнеет история Робинзона Крузо. Нам слышно, как они едва ли не со слезами умоляют седовласого джентльмена, стоящего перед камином, – он не только не утратил с годами военной выправки, но даже приобрел особую суровую красоту, – рассказать им подробности находки. Джентльмен этот – самый лучший, самый любимый муж и отец в этой части страны.

Возможно, там будет пустой стул и еще одно надгробие в ряду покойных де ла Моллей. Возможно, древние стены больше не оглашает трубный глас нашего сквайра. И что из этого? Такова наша общая участь.

Но когда его не станет, эта часть страны потеряет человека, какого им больше не увидеть, ибо порода эта мертва или умирает. Человек, чьи предрассудки, непоследовательность и даже вспышки гнева, когда его больше здесь нет, будут считаться простительными качествами. Что до мужественности, чисто английских богобоязненных добродетелей, любви к королеве, стране, семье и дому, они могут тщетно искать ему равных среди космополитических англичан начала двадцатого века. Да, у него имелось много недостатков, и однажды он был на шаг от того, чтобы принести свою дочь в жертву ради спасения родового гнезда, но без них он не был бы человеком из плоти и крови.

Так что и ему мы тоже говорим «прощай». Возможно, ему будет лучше в Вальхалле его предков, в окружении тех несгибаемых древних де ла Моллей, память которых он так глубоко и трепетно почитал, нежели здесь, в эту трусливую и продажную викторианскую эпоху. Ибо, как уже было сказано, старый сквайр куда лучше смотрелся бы в кольчуге и с боевым топором, нежели в сюртуке, особенно если позади него, вооруженный до зубов, стоял бы его верный дружинник Джордж.

* * *

Они поцеловались, и это был счастливый финал.

А в следующий миг с церковной колокольни над лугами раздался оглушающий и радостный звон рождественских колоколов. Наполняя собой воздух, он разносился все дальше и дальше – над полями, над оврагами, рекой, рощей и лесом. Он плыл над долиной Эль, он бился о Гору Мертвеца (которая теперь в глазах обывателя была населена еще большим числом призраков), он эхом отражался от нормандских башен замка и плыл по обитому дубом вестибюлю. Над деревенской площадью плыло радостное послание о Спасителе Земли, уносясь высоко к небу и распугивая грачей, как будто железные ноты ликования этого Мира устремлялись ввысь, к ногам Царя Мира Вечного.

Мир вам и добрая воля! И счастья детям человеческим, пока они пребывают в этом мире, и надежда на жизнь вечную, и небесное благословение на чистую любовь и на все доброе и хорошее, что только есть. Именно это певучие ноты, казалось, говорили самой счастливой паре, стоявшей рука об руку в вестибюле, думая обо всем, чего им удалось избежать, и обо всем, чего они достигли.

* * *

– Итак, Кварич, если вы и Ида уже нагляделись друг на друга, что не очень интересно для стороннего наблюдателя, возможно, вы не будете возражать и расскажете нам, как вы нашли клад старого сэра Джеймса де ла Молля.

И Гарольд начал свою волнующую историю, подробно изложив все события ночи, и если его слушатели ожидали услышать нечто невероятное, то их ожидания даже более чем оправдались.

– Клянусь, – воскликнул сквайр, когда полковник закончил, – похоже на старости лет я становлюсь суеверным. Повесьте меня, если это не был перст самого Провидения, указавший вам эти буквы. В любом случае, я хочу взглянуть на это своими глазами. Возьми свою шляпку, Ида, моя дорогая, и мы пойдем все вместе.

И они отправились и взглянули на сундук, полный старого золота, а затем все трое спустились вниз, в холодные пустоты в чреве Горы Мертвеца. А когда вышли оттуда, охваченные благоговением и молчанием, то запечатали это место навсегда.

Эпилог

Слова прощания

На следующее утро те жители Бойсингема, кому случилось оказаться поблизости, с удивлением смотрели, как по главной улице катится обычная повозка. Ею правил, или, вернее, руководил не кто иной, как сам Джордж, а позади вышагивала хорошо известная фигура старого сквайра под руку с полковником Кваричем.

Однако они еще больше удивились, когда скромного вида повозка остановилась у дверей банка, – не у банка Косси, а у его конкурента, – где, хотя это и был день рождественских подарков, управляющий и клерк явно ожидали ее прибытия.

Но их любопытству не было предела, когда они увидели в повозке всего несколько мешков, и, тем не менее, чтобы поднять каждый из них, требовались усилия трех, а то и четырех человек.

Таким образом, золото было помещено туда, где ему была гарантирована сохранность. При взвешивании его стоимость составила около пятидесяти трех тысяч фунтов современных денег. Но поскольку некоторые монеты были чрезвычайно редкими и представляли немалую ценность для музеев и коллекционеров, эта ценность значительно возросла, и в конечном итоге клад был продан за пятьдесят шесть тысяч двести пятьдесят четыре фунта. Ида оставила себе лишь самые красивые монеты, чтобы заказать из них для себя золотой пояс и ожерелье, и в будущем это, несомненно, будет самая заветная семейная реликвия семьи Кварич.

В тот же вечер сквайр и Гарольд отправились в Лондон и вступили в переговоры с солиситором казначейства. К счастью, они смогли сослаться на завещание сэра Эдварда де ла Молля, второго баронета, в котором он завещал своему двоюродному брату Джеффри Дофферли и его наследникам не только свой титул, но и свои земли, «вместе с кладом, спрятанным там или где-то еще моим покойным убиенным отцом, сэром Джеймсом де ла Моллем». Они также предъявили записку, которую Ида нашла в старой Библии, и пергамент, обнаруженный Джорджем среди монет. Эти три документа вместе взятые составили цепочку доказательств, которым даже чиновники казначейства не смогли отказать в признании. В результате корона отказалась от своих притязаний, и право собственности на золото перешло к сквайру при условии уплаты такого же налога на наследство, каковой он должен был бы уплатить, если бы в настоящее время унаследовал такую же сумму от своего кузена.

И поэтому, когда подошел срок погашения закладной, деньги по ней были выплачены полностью, включая капитал и проценты, и Эдвард Косси навсегда потерял власть над Хонэмом.

Что касается самого Эдварда Косси, то мы можем сказать о нем еще одно слово. Со временем он в известной мере оправился от своей всепоглощающей страсти к Иде и даже заключил блестящий брак с единственной дочерью одного безденежного пэра. Она сохранила свое имя и титул, он же играет роль необходимого мужа. В любом случае, мой читатель, если вы вхожи в позлащенные салоны великих, вы можете встретить леди Гонорию Толлтон и мистера Косси. Однако если вы его встретите, советую вам избегать его, ибо события его жизни вряд ли улучшили нрав этого человека. Вот, пожалуй, и все, что можно сказать про Эдварда Косси.

Если после вышеописанных позлащенных салонов вам доведется бродить по лондонским улицам, возможно, вы встретите другой персонаж этой истории. Возможно, вы увидите миловидное, бледное личико, все еще по-детски округлое и наивное, но наполовину скрытое грубым капюшоном монахини. Вы можете встретить ее, и если захотите пойти за ней следом, то увидите, в чем заключается работа, в которой она ищет душевный покой. Возможно, увиденное потрясет вас, но это ее работа, труд милосердия и доброты, и она стойко ее выполняет. Среди ее сестер-монахинь никто так не любим, как сестра Агнес. Так что давайте попрощаемся и с ней тоже.

Гарольд Кварич и Ида поженились весной, и деревенские дети осыпали дорожку через кладбище первоцветами и фиалками – ту самую дорожку, где в душевном смятении наши герои встретились и расстались тем тоскливым зимним вечером.

И там, у старой церковной двери, когда у нее на челе свадебный венок и фата на лице, давайте попрощаемся с Идой и ее мужем Гарольдом Кваричем.

Библиография Генри Райдера Хаггарда

Книжные публикации

[герои серий: *А – Аиша, *А.К. – Аллан Квотермейн]

«Рассвет» (Dawn, 1884)

«Голова ведьмы» (The Witch,s Head, 1884)

«Копи царя Соломона» (King Solomon,s Mines, 1885) *А.К.

«Она» (She. A History of Adventure, 1886) *А

«Джесс» (Jess. A Tale of the Boer War, 1887)

«Аллан Квотермейн» (Allan Quatermain, 1887) *А.К.

«Завещание мистера Мизона» (Mr. Meeson’s Will, 1888)

«Месть Майвы» (Maiwa’s Revenge, 1888) *А.К.

«Полковник Кварич» (Colonel Quaritch, V.C., 1888)

«Клеопатра» (Cleopatra, 1889)

«Жена Аллана» (Allan’s Wife, and Other Tales, 1889) *А.К.

«Беатрис» (Beatrice, 1890)

«Одиссей» («Мечта мира») (The World’s Desire, 1890) – соавтор Эндрю Лэнг

«Эрик Светлоокий» (Eric Brighteyes, 1891)

«Нада» (Nada the Lily, 1892)

«Дочь Монтесумы» (Montezuma’s Daughter, 1893)

«Люди тумана» (The People of the Mist, 1894)

«Сердце Мира» (Heart of the World, 1895)

«Земля теней, или Джоанна Хейст» (Joan Haste, 1895)

«Колдун» (The Wizard, 1896)

«Доктор Терн» (Doctor Therne, 1898)

«Ласточка» (Swallow: A Tale of the Great Trek, 1899)

«Черное сердце и белое сердце, и др. истории» (Black Heart and White Heart, 1900)

«Лейденская красавица» (Lysbeth. A Tale of the Dutch, 1901)

«Жемчужина Востока» (Pearl-Maiden: A Tale of the Fall of Jerusalem, 1903)

«Стелла Фрегелиус. История трех судеб» (Stella Fregelius: A Tale of Three Destinies, 1903)

«Принцесса Баальбека, или Братья» (The Brethren, 1904)

«Аиша: Она возвращается» (Ayesha: The Return of She, 1905) *А

«Рыцарь пустыни, или Путь духа» (The Way of the Spirit, 1906)

«Бенита» (Benita: An African Romance, 1906)

«Прекрасная Маргарет» (Fair Margaret, 1907)

«Короли-призраки» (The Ghost Kings, 1908)

«Желтый бог, африканский идол» (The Yellow God; an Idol of Africa, 1908)

«Хозяйка Блосхолма» (The Lady of Blossholme, 1909)

«Утренняя Звезда» (Morning Star, 1910)

«Перстень царицы Савской» (Queen Sheba’s Ring, 1910)

«Алая Ева» (Red Eve, 1911)

«Махатма и заяц» (The Mahatma and the Hare: A Dream Story, 1911)

«Мари» (Marie, 1912) *А.К.

«Дитя Бури» (Child of Storm, 1913) *А.К.

«Ожерелье Странника» (The Wanderer’s Necklace, 1914)

«Священный цветок» (The Holy Flower, 1915) *А.К.

«Дитя из слоновой кости» (The Ivory Child, 1916) *А.К.

«Кечвайо Непокорный, или Обреченные» (Finished, 1917) *А.К.

«Вечная любовь» (Love Eternal, 1918)

«Луна Израиля» (Moon of Israel: A Tale of the Exodus, 1918)

«Когда мир содрогнулся» (When the World Shook, 1919)

«Древний Аллан» (The Ancient Allan, 1920) *А.К.

«Суд фараонов» (Smith and the Pharaohs, and Other Tales, 1920)

«Она и Аллан» (She and Allan, 1921) *А, *А.К.

«Дева Солнца» (The Virgin of the Sun, 1922)

«Дочь Мудрости» (Wisdom’s Daughter, 1923) *А

«Хоу-Хоу, или Чудовище» (Heu-Heu, or The Monster, 1924) *А.К.

«Владычица Зари» (Queen of the Dawn: A Love Tale of Old Egypt, 1925)

«Сокровище Озера» (The Treasure of the Lake, 1926) *А.К.

«Аллан и ледяные боги» (Allan and the Ice Gods: A Tale of Beginnings, 1927) *А.К.

«Мэри с острова Марион» (Mary of the Marion Isle, 1929)

«Валтасар» (Belshazzar, 1930)

Примечания

1

1 Чарльз Джеймс Лонгман (1852–1934) – верный друг Хаггарда, один из представителей большой старинной фамилии английских книгоиздателей, в 1882–1905 гг. выпускал журнал «Лонгман’с Мэгезин», где увидели свет многие произведения Т. Гарди, Г. Джеймса, Р.Л. Стивенсона, Р. Киплинга, Г.Р. Хаггарда и других выдающиеся писателей. Роман «Полковник Кварич, кавалер креста Виктории» впервые был опубликован в декабре 1888 г. в 3-х томах в лондонском издательстве «Лонгманс, Грин и Ко». Чарльз Лонгман был в восторге от книги, охарактеризовав ее как «лучшее описание английской сельской жизни в XIX веке, сопоставимое с романами Энтони Троллопа» (см. Г.Р. Хаггард. Дневник, 25 сент. 1917).

2

Битва при Эль-Тебе – два сражения в 1884 г. на побережье Красного моря: первое – разгромное нападение суданских повстанцев-махдистов на египетские войска и английских офицеров (4 февраля), и ответное – разгром махдистов британскими войсками (29 февраля).

3

Говорят, что он был назван в честь семьи Буасси, на чьей наследнице некий де ла Молль женился в четырнадцатом веке. Однако поскольку один из старых летописцев упоминает город Бойсингем, это кажется маловероятным. Вне всякого сомнения, это семья получила свое имя по названию города или деревни, а не город от семьи. – Примечание автора.

4

Molehill – кротовая нора, кротовина (англ.).

5

Французская идиома, обозначающая «источник беспокойства» (досл. «черный зверь»).

6

Арбутус (земляничник) – род кустарников или деревьев семейства вересковые (Ericaceae).

7

К милосердию (лат.).

8

Мэтью Арнольд. Погребенная жизнь (1852). – Здесь и далее, стихи в переводе Т. Бушуевой.

9

Оба из Аркадии (лат.). Фраза из «Буколик» Вергилия (Эклога VII). В тексте поэта речь идет о двух аркадских пастушках («Оба в цветущей поре и дети Аркадии оба»). Выражение стало крылатым в значении «одного поля ягоды», «два сапога – пара».

10

«Книга Страшного Суда» – свод материалов первой в средневековой Европе всеобщей поземельной переписи, проведённой в Англии в 1085–1086 годах по приказу Вильгельма Завоевателя.

11

Восхвалитель былых времен (лат.).

12

В Банги, в Суффолке, стоял курган, а на нем – ветряная мельница. Несколько лет назад ветряная мельница была снесена, и владелец земли, желавший построить на своем участке дом, принялся за работу, чтобы срыть курган. Легко представить его изумление, когда он обнаружил в земле множество скелетов, уложенных кругами. Скелеты были весьма крупных размеров, и этот джентльмен, увидев их, сообщил мне, что измерил один из них. Это был мужчина ростом почти в семь футов. К несчастью, кости были вывезены и сброшены в канаву. Но на месте погребения этих неизвестных воинов так и не был построен никакой дом. – Примечание автора.

Content

Генри Райдер Хаггард
Полковник Кварич

Глава I Гарольд Кварич размышляет

Глава II Полковник Кварич встречает сквайра

Глава III стория сэра Джеймса де ла Молля

Глава IV Конец истории

Глава V Сквайр объясняет свое положение

Глава VI Адвокат Квест

Глава VII Эдвард Косси, эсквайр

Глава VIII Супруга мистера Квеста

Глава IX Тень разорения

Глава X Партия в теннис

Глава XI Сделка Иды

Глава XII Пророчества Джорджа

Глава XIII Об искусстве

Глава XIV Тигрица показывает когти

Глава XV Счастливые дни

Глава XVI Дом с красными колоннами

Глава XVII Тигрица в своем логове

Глава XVIII «Что сердцу многих мило»

Глава XIX В залоге

Глава XX Прощай, Эдвард! Прощай!

Глава XXI Полковник отправляется на охоту

Глава XXII Исход пари

Глава XXIII Удар нанесен

Глава XXIV «Прощайте, дорогой мой, прощайте!»

Глава XXV Сквайр дает свое согласие

Глава XXVI Белль наносит визит

Глава XXVII Мистер Квест о чем-то догадывается

Глава XXVIII Как Джордж воспитывал Джонни

Глава XXIX Несчастный случай с Эдвардом Косси

Глава XXX Гарольд узнает новость

Глава XXXI Ида отрекается от своего слова

Глава XXXII Новые пророчества Джорджа

Глава XXXIII Сквайр высказывает свое мнение

Глава XXXIV Дипломатическая миссия Джорджа

Глава XXXV Дамоклов меч

Глава XXXVI Конец игры

Глава XXXVII Сестра Агнес

Глава XXXVIII Полковник Кварич выражает свое мнение

Глава XXXIX Полковник собирается лечь спать…

Глава XL …Но не в кровать

Глава XLI Как прошла ночь

Глава XLII Ида готовится встретить свою судьбу

Глава XLIII Джордж смеется

Глава XLIV Рождественские колокола

Эпилог Слова прощания

Библиография Генри Райдера Хаггарда

Примечания