Анне Метте Ханкок

Трупный цветок

Anne Mette Hancock

CORPSE FLOWER

Corpse Flower, Anne Mette Hancock and Lindhardt og Ringhof Forlag A/S, 2017

© Шершакова М.В., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

1

Анне часто снилось, как она его убивает. Беззвучно подкрадывается и решительно вонзает нож ему в горло. Поэтому она не проснулась в холодном поту, а просто медленно смахнула с себя очередной сон, после которого у неё перед глазами ещё мелькал калейдоскоп жестоких сцен, а в сердце оставалось чувство восторга.

Всё кончено?

Она немного полежала в темноте, привыкая к реальности, а потом посмотрела на часы, стоявшие на кафельном полу рядом с кроватью. Часы показывали 5:37. Это было самое позднее, когда она просыпалась с тех пор, как поселилась в этом доме.

В галерее старого монастыря на соседней улице раздался собачий лай: два коротких тявканья, сдавленный вой, а когда он оборвался – полная тишина. Анна приподнялась в постели на локтях и мгновение внимательно прислушалась. Она уже собиралась снова лечь, когда послышался хриплый шум двигателя и к дому медленно подъехала машина.

Она быстро поднялась и подошла к окну. Волна беспокойства прокатилась по её телу. Она приоткрыла одну из ярко-зелёных ставен, так что утреннее солнце прорезало сумрак комнаты тонким лучом, и посмотрела на улицу. За исключением кота, который лениво покачивал хвостом, сидя на стене заросшего внутреннего дворика у здания напротив, улица Труа Шапон была пустынна.

Взгляд Анны скользнул по соседним домам и остановился на окне на первом этаже одного из них. Оно было широко распахнуто. Она впервые увидела какие-то признаки жизни в этом занесённом пылью здании: обычно все окна там были закрыты. Казалось, что тёмная дыра в стене уставилась на неё, как глаз.

От страха у неё закололо пальцы и застучало в ушах.

Это он? Они нашли меня?

Она продолжала следить за происходящим на улице, укрывшись за ставнями, пока дыхание не выровнялось. Тогда она успокаивающе кивнула сама себе. Внизу никого не было. Никто не прятался в тени.

В целом вообще мало кто ходил по этой улочке. Улица Труа Шапон тянулась от церкви на площади до главной улицы города и была узкой и извилистой. Раскинув руки, можно было легко дотронуться до каменных стен по обе её стороны. Сладковатый смрад прозрачно намекал, что именно здесь бездомные кошки искали убежища по ночам. Они шныряли здесь в поисках компании, жалобно мяукая. Но вот людей Анна видела не особенно много. Не в этом закоулке.

Она закрыла окно и, обнажённая, поднялась по неровным каменным ступеням. На террасе на крыше она открыла кран, и садовый шланг заизвивался по плитке. Анна подобрала шланг и умылась под его струёй. От холодной воды тёплому после сна телу было больно, но она не обратила на это внимания.

Она отряхнула с себя воду и расчесала мокрые волосы руками. Затем прижала кончики пальцев к впалым щекам и стала рассматривать своё отражение в стеклянной двери террасы. Она похудела. Не сильно – пожалуй, не больше чем на три-четыре килограмма, – но грудь стала меньше, на руках проступили вены, а лицо сузилось. Она не могла понять, на кого больше похожа: на ребёнка-переростка или пожилую женщину. В любом случае эти мысли заставили всё внутри её перевернуться.

Она надела платье из джерси и эспадрильи и спустилась на кухню, где нашла большой кусок багета и банку с вареньем из инжира. Она ела, стоя у окна и прислушиваясь к грохоту, доносившемуся с рыночной площади, где торговцы заканчивали устанавливать свои палатки.

Она отправила письмо вчера.

Анна ехала в Канны долгих три часа. Сначала она получила посылку «FedEx» в почтовом отделении на улице Мимон и, вернувшись в машину, тотчас же вскрыла пакет, чтобы убедиться, что деньги внутри. Затем бросила письмо в почтовый ящик и поехала обратно на улицу Труа Шапон. Через несколько дней она отправит ещё одно письмо. А потом ещё одно. А пока остаётся только ждать. И надеяться.

Съев последний кусочек багета, Анна надела кепку, взяла рюкзак и вышла из дома. Она дошла по главной улице до рынка, где и остановилась посреди палаток и торговцев, вбирая в себя жизненную энергию.

Вокруг маленького шаткого складного столика собралась кучка детей. На столике стояла картонная коробка, а в ней лежал козлёнок, ласкаемый роем нетерпеливых рук. Крепкий мужчина в комбинезоне втиснулся между парой мальчиков-близнецов и сунул бутылочку с соской в рот козлёнку, а тот с благодарностью стал жадно пить. Свободной рукой мужчина протянул пластиковую корзинку родителям, которые улыбались восторгу своих детей. Они неохотно выудили из карманов несколько монет и побросали их в корзину. Мужчина машинально поблагодарил и тут же вытащил бутылочку изо рта голодного козлёнка, так что молоко брызнуло во все стороны.

Анна долго стояла, наблюдая за тем, как этот отвратительный человек проделывает одно и то же снова и снова. Она уже собиралась пойти и отобрать у него бутылочку, когда её взгляд упал на пожилую пару, сидевшую под небесно-голубыми глициниями в кафе на противоположной стороне улицы. Лысый мужчина в кислотно-жёлтом поло был увлечён чем-то, напоминавшим круассан на сливочном масле. Внимание Анны привлекла рубашка мужчины, но взгляд её остановился не на нём, а на маленькой круглощёкой даме за соседним столиком.

Во что была одета дама, Анна не заметила. Она видела только камеру, которую та держала перед собой, и удивлённый взгляд, устремлённый прямо на неё.

Анна повернулась, сдерживая шаг, дошла до ближайшего угла улицы и завернула за него.

А потом побежала.

2

– Это не то же самое. Даже близко не похоже! – детектив Эрик Шефер недоверчиво посмотрел на свою коллегу, сидевшую по другую сторону стола.

Они с Лизой Августин работали вместе уже почти год, и ни дня не проходило без дружеских, но весьма жарких споров то о ведении дела, а то и о чём-нибудь менее важном. Сегодняшний день не был исключением.

– Ну всё, хватит, – ответила она. – Ты просто из другого поколения, по-другому воспитан и поэтому привык думать иначе. Общество нам всем промыло мозги, чтобы мы считали одно совершенно нормальным и социально приемлемым, а другое записывали в ту же категорию, что и растрату государственных средств или непредумышленное убийство. На самом деле нет никакой разницы – просто мы по необоснованным причинам стали считать, что она есть.

Августин доказывала свою точку зрения, размахивая половиной бутерброда с индейкой, который доедала.

– Хорошо, давай попробуем ещё разок, – сказал Эрик Шефер. – Ты говоришь, что секс и массаж – это одно и то же?

– Я говорю, что и то и другое – это физическое удовольствие очень интимного характера. Давай представим, что вы с Конни оба забронировали сеанс массажа.

– Идея показалась Шеферу более чем маловероятной.

– У тебя массажист – женщина, у неё – мужчина. Каждого из вас проводят в маленькую слабоосвещённую комнатку, где стоит нечто, похожее на кровать. Вы снимаете одежду и позволяете совершенно незнакомому человеку водить смазанными маслом руками по вашему обнажённому телу. Пахнет розовым маслом, играет приятная медитативная музыка, и вы лежите отдельно друг от друга и думаете: «О, отлично, продолжай, да, вот тут, чёрт, как хорошо».

– У тебя на подбородке горчица. – Шефер сухо посмотрел на неё и показал на жёлтое пятно.

Она вытащила скомканную салфетку из пакета с постером фильма «Бульвар Сансет» и вытерла подбородок, продолжая аргументацию.

– После этого вы встречаетесь, оплачиваете счёт и рассказываете друг другу, как вам было хорошо. Вы чувствуете себя прекрасно как никогда, и ни один не обвиняет другого в том, что его физически удовлетворил незнакомец. Боже мой, да, наоборот, вы сходитесь на том, что следовало бы делать это почаще.

Она подняла руки и пожала плечами, подчёркивая, что нужно быть совершенно безграмотным, чтобы не понимать очевидных вещей.

Шефер хлопал глазами.

– То есть ты считаешь, что массаж должен быть запрещён так же, как и секс с кем-то, кроме своего партнёра?

– Нет, чёрт побери, Шефер. Я имею в виду, что и то и другое должно быть одинаково законно.

Эрик Шефер вытаращил глаза.

– Это научно доказано, – продолжала она. – Если бы в отношениях было меньше ограничений, это увеличило бы удовлетворённость браком и люди были бы гораздо менее склонны к разводам. В частности, если бы жёнам позволялось развлекаться с кем-нибудь помимо их собственных мужей.

– Сколько же в тебе дерьма!

Августин громко рассмеялась.

– Это просто потому, что у тебя мозг как у мужчины, – продолжил Шефер, намекая на то, что Лиза Августин в свои 28 лет уложила в постель больше женщин, чем он за свою почти вдвое более долгую жизнь.

– Ты мне не веришь?

Она сделала пол-оборота в офисном кресле и начала стучать по клавиатуре, чтобы найти подтверждение своим словам, когда зазвонил телефон Шефера.

– Спасён звонком[1], – засмеялся он, поднимая трубку. – Алло?

– Добрый день, тут какая-то женщина хочет с тобой поговорить.

Шефер узнал голос одного из дежурных на первом этаже полицейского участка.

– Как её зовут?

– Она отказывается называть своё имя.

– Отказывается? – спросил Шефер. – Что это, чёрт возьми, значит?

Августин перестала печатать и с любопытством взглянула на него.

– Говорит, что у неё есть что-то важное для тебя. Что это касается одного из твоих дел об убийстве 2013 года.

Шефер регулярно получал электронные письма и телефонные звонки от людей, которые считали, что могут помочь следствию информацией, но чтобы кто-то заявлялся в участок – это было редкостью. И ещё реже заходила речь о таких старых делах.

– Хорошо, попроси кого-нибудь из охранников проводить её на третий этаж в комнату для допросов № 1.

Он повесил трубку и встал.

– Кто это был? – спросила Августин, кивком привлекая его внимание к пуговице брюк, которую он незаметно расстегнул под столом за завтраком, чтобы освободить место для живота.

– Моя жена, – ответил Шефер. Он втянул живот и застегнул штаны. – Она только что покувыркалась с садовником, поэтому считает, что я тоже заслужил массаж. Массаж головы. И массажистка уже поднимается.

3

Пять дней подряд сентябрьские дожди проливались на Копенгаген неуловимыми, почти бесшумными лучами. Лето, которое уже давно закончилось, было в этом году более серым, чем обычно, и казалось, что времена года просто сменились одной длинной, грязной осенью.

Элоиза Кальдан закрывала окно на кухне, по раме которого стекала вода, когда её мобильный телефон зажужжал на обеденном столе. Он почти непрерывно звонил по выходным. На этот раз на экране высветился неизвестный номер, поэтому она отклонила звонок и бросила тёмно-зелёную капсулу в кофемашину «Nespresso». Машина тут же брызнула чёрным как смоль лунго.

Из гостиной был виден большой изумрудно-зелёный купол Мраморной церкви. Старая квартира в мансарде углового дома на улице Ольферта Фишера не была ни просторной, ни привлекательной, когда она стала вкладывать в неё средства в своё время. Тогда там не было даже душа, а старая кухня, теперь любимое место Элоизы, была прямо-таки отвратительной. Но с маленького балкона гостиной открывался вид на Мраморную церковь, а это был один из немногих критериев, которые она указала агенту по недвижимости: купол должен был быть виден хотя бы из одного окна.

В детстве, когда Элоиза проводила выходные с отцом, этот купол был их местом. Раз в две недели в субботу они ходили есть пирожные со взбитыми сливками и пить горячий шоколад в «Кондитори Ля Гляс», там отец объедался тортом «Отелло» и очаровывал официанток, прежде чем пойти с Элоизой по улице Бредгаде к церкви. Там они поднимались по винтовой лестнице и проходили по скрипучим половицам под перекрытиями крыши, чтобы занять одну из скамей на галерее.

Взявшись за руки, они любовались видом Копенгагена, иногда укрытого снегом, иногда купавшегося в солнце, но в основном просто серого и ветреного. Отец показывал Элоизе исторические здания и рассказывал длинные, захватывающие истории о датских королях и королевах. Она слушала, и глаза её громко говорили, что он самый милый и самый умный человек на свете, а ещё каждый раз он учил её трём новым словам, которые она должна была практиковать до их следующей встречи.

– Так, сейчас посмотрим, – говорил он, послюнявив указательный палец и делая вид, что вдумчиво листает невидимый справочник. – Ага! Сегодняшние слова – «вертопрах», «барокко» и… «роскошный».

Затем он объяснял значения этих слов и приводил примеры забавных контекстов, в которых их можно было использовать, а Элоиза бессознательно впитывала знания. Ей нравились эти минуты наедине с отцом на куполе церкви, и именно там, прижавшись к его толстому животу, плывя в потоке слов, она впервые заинтересовалась искусством рассказывать истории. В первой квартире Элоизы, куда она переехала ещё совсем молоденькой, вид на купол открывался из окна спальни. Со временем он стал для неё талисманом, напоминанием о безопасном и наполненном смыслом детстве. Это была одна из тех вещей, по которым Элоиза больше всего скучала, когда оказывалась вдали от дома.

Но у неё редко получалось заглядывать в Мраморную церковь утром в понедельник. Обычно в это время она была на редакционном собрании в газете, где обсуждались главные темы недели и планировались очередные расследования.

Обычно, но не сегодня.

На кухонном столе лежали утренние газеты. Первую полосу каждой из них занимало дело Скривера.

Она открыла вторую страницу газеты «Demokratisk Dagblad», где работала последние пять лет, и прочитала заголовок. Главный редактор Миккельсен выражал сожаление по поводу статьи, опубликованной несколькими днями ранее, о причастности гиганта моды Яна Скривера к экологической катастрофе на текстильной фабрике в Бангалоре, где использовали труд несовершеннолетних. «Мы были слишком доверчивы в погоне за истиной», – писал он. Это было пафосное, хорошо срежиссированное умывание рук, единственной целью которого было придать газете честный и нейтральный вид, а прежде всего – снять с себя ответственность.

Это было вполне справедливо. Это была ответственность не главного редактора – это была её ответственность. Это она написала ту статью, это она опиралась на некий источник в правительстве и позволила чувству, похожему на доверие, победить профессиональную дотошность.

Как, чёрт возьми, она могла быть такой глупой? Почему она не перепроверила информацию дважды, трижды? Почему она просто поверила ему?

Мобильный телефон снова начал вибрировать. Этот номер она сбросить не могла. Она подождала, пока телефон прозвонит три раза, и ответила усталым голосом:

– Кальдан, слушаю.

– Привет, это я. Ты что, спала? – Голос Карен Огорд, её редактора, звучал на другом конце провода слегка напряжённо.

– Нет, с чего ты взяла?

– Голос какой-то хриплый.

– Нет, я давно встала.

Элоиза не спала большую часть ночи и допила остатки белого вина, которое они с Гердой открыли днём. Она прокручивала в голове каждую деталь произошедшего, пытаясь представить себе чёткую общую картину. Однако, как она ни старалась, всё оставалось туманным и размытым. А может, ей просто не нравилось то, что она видела? Она, журналист – очень способный журналист, – и вдруг такая ужасная ошибка. Это совсем на неё не похоже. Она была страшно зла и на себя, и на него.

– Я знаю, что ты хотела взять выходной сегодня, – сказала Карен Огорд, – но Лопата хочет тебя видеть.

Карл-Йохан Скоул, скользкий, похожий на садового гнома тип, более известный в редакции как «Лопата», занимал в «Demokratisk Dagblad» должность специалиста по связям с общественностью и рассматривал жалобы на ошибки в газетных статьях. Если он постучался в твою дверь – значит, впереди длинный день, иногда – длинная неделя, а в худшем случае – завершение карьеры.

– Опять?

Элоиза закрыла глаза и откинула голову. Мысль о том, что придётся снова в подробностях обсуждать дело Скривера, была невыносима. Они делали это уже три раза.

– Да, тебе нужно прийти, чтобы мы наконец могли покончить с этим. Он хотел бы задокументировать ещё несколько мелочей, чтобы можно было работать дальше. Это и в твоих интересах.

– Буду через пятнадцать минут, – сказала Элоиза и повесила трубку.

Она сняла чёрную кожаную куртку с крючка в прихожей, пнула большую кучу рекламных брошюр, лежавших на коврике, и захлопнула за собой входную дверь.

Офис «Demokratisk Dagblad» располагался на улице Сторе Страндстреде в здании, носившем статус памятника архитектуры, и его старомодный монархический облик соответствовал консервативному профилю газеты. В здании были высокие сводчатые потолки, обои ручной работы на стенах и настолько тонкие стёкла в старых окнах с декоративной раскладкой, что зимой Элоиза постоянно тряслась от холода.

Она оставила велосипед у офиса и поздоровалась с парой молодых парней из отдела продаж, которые сидели на противоположной стороне улицы на скамейке возле кафе и курили, укрываясь под навесом от дождя. Чёрный парус тяжело простирался над ними. Он был до краёв наполнен водой, и дождь потоком стекал вниз по металлическим оттяжкам. Элоиза стояла и смотрела на ткань паруса, ожидая, что он вот-вот лопнет над их головами.

Один из парней ответил на её приветствие смешком: «Эй, Кальдан, ну что там?»

Сосед наклонился к нему, не сводя глаз с Элоизы, и прошептал что-то, что заставило их обоих рассмеяться. Она отвернулась, провела пропуском по электронному считывателю справа от входной двери и ввела личный код. Дверь издала жужжащий механический звук и медленно открылась.

Элоиза решила подняться в редакцию по лестнице и взбежала на четвёртый этаж, прыгая через две ступеньки. Карен Огорд уже ждала её на лестничной площадке. У них всегда были хорошие отношения – здоровые и крепкие рабочие отношения, – и Элоиза уважала её как журналиста и как человека. Однако эти отношения никогда не были доверительными. Элоиза знала, что Огорд замужем, что она живёт в Хеллерупе и что её сын служит в армии, но, помимо этого, не имела никакого понятия о её частной жизни. Как и редактор – о её. Это был тот уровень близости, который идеально ей подходил – особенно сегодня.

– Дай угадаю: ты не веришь в зонтики, в этом дело? – Огорд вопросительно смотрела на мокрую одежду Элоизы.

Элоиза улыбнулась и слегка отряхнулась от дождя.

– Нет, я ещё не настолько взрослая.

– Полагаю, ты читала сегодняшнюю колонку главного редактора?

– Да.

– И?

Элоиза пожала плечами.

– А что ещё Миккельсену оставалось написать?

– В этом ты, может, и права, конечно. Но он был чертовски зол, когда я разговаривала с ним на днях. Если бы не тот факт, что именно ты сделала в этом году столько крупных расследований для нашей газеты, то, думаю, тебя бы выгнали. Честно говоря, я всё ещё не уверена на сто процентов, что тебе удастся оправдаться.

– Спасибо, это были именно те ободряющие слова, в которых я так нуждалась. – Элоиза открыла дверь в опенспейс. – После вас, шеф.

– Тебе ведь больше нечего рассказать, кроме того, что ты уже рассказывала? Я имею в виду, нет ли чего-нибудь такого, что мог бы накопать Лопата и о чём я не знаю?

– Например?

– Не знаю, чего угодно, что выставило бы тебя в ещё худшем свете, чем раньше. И, должна сказать, короткое «нет» очень бы меня устроило. – Карен Огорд посмотрела на неё поверх роговой оправы очков.

Смутные образы обнажённых тел, влажной кожи и солёных поцелуев пронеслись перед внутренним взором Элоизы, как слайд-шоу. Она была готова идти на эту встречу, потому что ей совсем не нравилось быть автором провального расследования. Но она не хотела раскрывать подробностей своей личной жизни. Не только потому, что это не касалось её начальства. Она была ещё и попросту слишком горда, чтобы признать, что доверяла Мартину.

– Нет, – сказала она, успокаивающе положив руку на плечо редактора. – Больше ничего. Не пора ли уже покончить со всем этим? Где Лопата?

– Должен быть здесь.

Карен Огорд заглянула в большую переговорную в середине коридора. Там никого не было.

– Он был за рулём, когда звонил мне, так что, возможно, ещё не доехал. Налей себе пока чашечку кофе, только никуда не уходи. Я дам тебе знать, когда он приедет.

По пути к редакционной кухоньке Элоиза прошла мимо стойки с почтой. Со временем в её ящичке почти перестало что-то появляться, но сегодня её ждала целая пачка писем.

Она отнесла письма и чашку растворимого кофе на своё место в закутке, где сидели занимавшиеся расследованиями журналисты, закинула обе ноги на стол и открыла первый конверт. Внутри была толстая пачка бумаги – девять мелко исписанных страниц с возмущениями по поводу использования детского труда в Индии. Письма номер два и три были на ту же тему, в то время как в четвёртом лежал маленький жёлтый стикер, на котором было всего одно слово: «Шлюха!»

– Боже, как оригинально, – сказала она, показывая записку своему коллеге Могенсу Бётгеру, который сидел по ту сторону их общего двойного стола.

Он оторвал глаза от блокнота и в ответ только безэмоционально поднял брови.

Элоиза смяла стикер вместе с конвертом, в котором он пришёл, и бросила ком бумаги в мусорную корзину на другом конце комнаты. Он приземлился на неровный паркет с узором ёлочкой в полутора метрах от цели.

– Вот это у тебя отлично получается. – Могенс Бётгер одобрительно кивнул. – Можно использовать как план Б, если Миккельсен тебя выгонит.

– Он этого не сделает.

– Тебе не стоило бы быть такой уверенной.

– Он не уволит меня, – повторила Элоиза.

Она взяла следующий конверт из стопки и начала вскрывать его указательным пальцем.

– А её вот выгнал взашей, – нараспев проговорил Бётгер, имея в виду бывшую коллегу, которую только что уволили за сфабрикованный источник. Это увольнение прогремело на всю газету и оставило главному редактору Миккельсену на память покрасневшие глаза – так он тогда был зол.

– Она, блин, заслуживала увольнения. Это совсем другое. А я была честна. Я не говорю, что не поступила бы иначе, если бы могла отмотать время назад – все мы задним умом крепки, и всё такое, – но мы с Миккельсеном, мы… – Элоиза покачала головой. – Он не уволит меня.

Она развернула следующее письмо и начала читать. По ту сторону стола Бётгер продолжал что-то говорить, но звук его голоса растворился в холодном неприятном ощущении, охватившем всё её тело.

Письмо было коротким.

В нём было лишь несколько коротких строк с аккуратно выведенными словами, но во рту у Элоизы пересохло, и холодное чувство, будто шипя, начало расползаться у неё в груди.

Голос Бётгера зазвучал спустя секунду после того, как она поняла, что задержала дыхание.

– …но не нужно пугаться…

– Могенс, – прервала она. – Это ты освещал историю, которая случилась несколько лет назад на севере? Убийство адвоката?

– Что, прости? – Он непонимающее посмотрел на неё, но медленно выпрямился на стуле, увидев, как серьёзно она смотрит на него. – О ком речь?

– Ну этот адвокат, которого убили. Где это было – в Коккедале? В Хёрсхольме? Или где-то там ещё на севере? Как его звали?

– Моссинг. Это было в Торбеке. Ты об этом?

– Ты освещал эту историю?

Могенс Бётгер из группы журналистских расследований специализировался на криминальных и общественных событиях, в то время как сама Элоиза отвечала за экономику и потребление и редко касалась тяжких преступлений.

– Нет, тогда я ещё был в газете «Nyhederne». Этим, должно быть, занимался Ульрик, он тогда здесь работал. А что?

– Как её звали? Ту, которую подозревают в этом убийстве?

– Анна Киль. И её не просто в этом подозревают. Она виновна. Она попала на запись камеры видеонаблюдения у подъезда к дому Моссинга, когда покидала место преступления. И под «попала» я имею в виду «несколько минут смотрела прямо в камеру, прежде чем скрыться, даже не попытавшись её сорвать или разбить». В крови с головы до ног, спокойная, как удав. Просто стояла, глядя в камеру, не меняясь в лице. Дичайшая психопатка.

– Где она сейчас?

– Не знаю, её так и не нашли. А что?

Элоиза подошла к Бётгеру и положила перед ним письмо. Она склонилась над ним, пока они оба читали.

Дорогая Элоиза!

Ты когда-нибудь видела, как кто-то умирает, истекая кровью?

Это воистину исключительный опыт. По крайней мере, таковым он был для меня, но я ведь с нетерпением ждала этого в течение долгого времени.

Я знаю, они говорят, что я совершила преступление. Что теперь меня нужно отыскать, укротить и наказать.

Но я его не совершала.

Меня не отыщут.

Меня нельзя укротить.

Я уже наказана.

…и я ещё не закончила.

Я хотела бы сказать больше, но обещала не делать этого.

Если уж я лишена возможности лично видеть тебя, Элоиза, то, по крайней мере, подари мне сладость твоего образа в твоих высказываниях.

Анна Киль

Бётгер с удивлением посмотрел на неё.

– Откуда ты, чёрт возьми, это взяла?

– Это было в моём ящике для писем.

– Ты её знаешь?

– Нет. Конечно, мне известно кое-что о расследованиях того времени, но нет, лично я с ней не знакома.

– Твою ж… – Он с силой почесал голову, и его крупные шатеновые кудри заколыхались из стороны в сторону. – Как ты думаешь, это имеет юридическую силу?

Элоиза пожала плечами.

– Может, кто-то просто пудрит тебе мозги, – сказал Бётгер. – Каких только странных писем я не получаю. Например, кто-то видел «Ягуар» в кемпинге Хвиде-Санде или кто-то знает, что кто-то похитил, а может, и не похитил Мэдлин Макканн. Знаешь, Элоиза, дураков полно. И это вполне может быть один из них. Теперь, когда ты в центре дела Скривера, твой почтовый ящик автоматически превратился в сливную яму для фриков.

Элоиза вернулась к своему письменному столу и посмотрела на конверт, в котором пришло письмо. Это был светло-голубой конверт среднего размера с почтовым штемпелем Канн одиннадцатидневной давности. То есть письмо было отправлено задолго до того, как чёртово дело Скривера вскрылось, поэтому действия отправителя точно нельзя было рассматривать как реакцию на последовавший за этим цирк в СМИ.

– Это бессмыслица, – сказала она, глядя на Бётгера. – Зачем писать мне, а не Ульрику, если это было его дело? Где, говоришь, он сейчас работает?

– Я на самом деле не думаю, что он работает. – Бётгер достал мобильный телефон и начал пролистывать контакты.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, он числится в газете «Ekspressen», но я слышал, что в прошлом году у него была депрессия или типа того и он ещё не оправился. По крайней мере, я давно не видел его подписи под статьями. Он освещал кучу тяжких преступлений, и у меня сложилось впечатление, что он неплохо умеет фильтровать такую информацию. Но видимо, работа его всё же добила. Но может, я… да, у меня есть его номер. Скинуть тебе?

– Да, пожалуйста.

Элоиза перечитала письмо.

Она включила свой рабочий компьютер и загуглила «Анна Киль». На экране появилось 238 результатов поиска. Она нажала на верхний – статью из их газеты от 24 апреля 2013 года, которая была и правда написана Ульриком Андерсеном.

Подозреваемая в убийстве опознана

Установлена личность женщины, которая с 22 апреля находится в розыске по подозрению в убийстве 37-летнего адвоката Кристофера Моссинга. Об этом сегодня сообщила полиция Копенгагена в пресс-релизе для агентства «Ritzau».

Предполагаемой виновницей преступления является Анна Киль, 31 года, подданная Дании. Женщина подозревается в убийстве адвоката Кристофера Моссинга в ночь на воскресенье, 21 апреля. Нападение с ножом было совершено в доме жертвы в Торбеке. Полиции неизвестно о нахождении иных лиц на месте преступления; также по данному адресу никто больше не зарегистрирован.

«Ничто не свидетельствует о том, что потерпевший и подозреваемая были знакомы, однако нам известно о наличии у последней давней истории психических заболеваний. Если вы при каких-либо обстоятельствах столкнётесь с ней, просим вас держаться на расстоянии и незамедлительно обратиться в полицию», – передаёт главный следователь по делу Эрик Шефер.

Приметы подозреваемой: скандинавская внешность, рост – 172 см, телосложение обычное, на момент преступления – длинные светлые волосы. Полиция Копенгагена убедительно просит граждан, которые могут предоставить информацию о местонахождении подозреваемой или иным образом помочь следствию, позвонить по телефону 114.

У.A., «Demokratisk Dagblad»

– Кальдан…

Элоиза оторвала взгляд от экрана компьютера. Карен Огорд стояла в конце коридора и махала ей.

– Идём, пора.

4

Детектив Эрик Шефер открыл дверь в комнату для допросов ногой, обутой в грязный ботинок. Ожидавшая внутри полная пожилая женщина сидела с сумкой на коленях у большого стола.

Она вежливо кивнула, когда он вошёл в комнату.

– Добрый день, – сказала она. – Вы – Эрик Шефер?

– Да. – Он протянул ей свою грубую руку, и женщина пожала её. – А вот вашего имени я не знаю.

– Мне обязательно называть его?

Шефер пожал плечами.

– Было бы несколько проще, если бы я знал, кто вы и зачем вы здесь.

– Это из-за мужа, – сказала она. – Он думает, что мне не нужно вмешиваться в это. Вы понимаете, он очень щепетильный человек, ну да, и он не хочет, чтобы мы впутывались в грязные дела. Так что я не сказала ему, что собираюсь сюда. Я не хочу, чтобы он знал, что я была здесь.

– Хорошо. Тогда позвольте мне сперва спросить, что привело вас сюда. – Шефер сел напротив женщины.

– Тот случай с адвокатом.

– С адвокатом?

– Да, тем симпатичным парнем, которого убили. На севере.

– Вы о Кристофере Моссинге?

– Да. Это ведь было ваше дело, не так ли?

– Да, оно всё ещё моё, – сказал Шефер. – С тех пор прошло несколько лет, но преступление не раскрыто.

– Была весна, моя сестра с мужем приезжали тогда, – кивнула женщина. – Я помню это, потому что мы ездили погулять в песчаных дюнах в Тисвильделе и по дороге домой мужчины зашли купить табаку для трубок в маленький продуктовый магазин рядом с туристическим офисом. Мы с сестрой стояли снаружи, поджидая их, и заголовки утренних газет на стеллажах перед входом в магазин пестрели ужасными подробностями этого убийства. Наверно, это продолжалось, и не один день. – Она задумалась и, казалось, потеряла нить повествования.

– Да, к сожалению, он закончил свои дни довольно жутко, бедняга Моссинг, – сказал Шефер. – Но я не совсем понимаю, к чему вы это рассказываете. Вы что-нибудь хотите сообщить о нём? – Он совершенно не привык к таким манерным разговорам.

– Я помню девушку, – сказала женщина. – Говорили, что это она убила его. В одной из газет была её большая фотография. Эту фотографию везде показывали следующие несколько недель, и в новостях по телевизору тоже. Это была как будто фотография из отпуска, она стояла в чём-то с короткими рукавами, а позади неё был красивый пейзаж. Я думаю, может быть, это был Большой Каньон. Вы помните?

Шефер кивнул.

У него была эта фотография в каталоге, хранившемся этажом ниже, там же, где лежали фотографии с места преступления, и среди них – изображения мёртвой головы Моссинга, которая после убийства была соединена с телом лишь несколькими сухожилиями, и всей этой крови.

Невероятно много крови…

– Я, помню, подумала, как же она грустна, – продолжала женщина. – Она стояла там, на солнце, улыбаясь фотографу, но что-то было в её глазах, как будто они были… погасшими. Может быть, это я себе только вообразила, но, по крайней мере, она произвела на меня такое впечатление. – Женщина нервно потёрла ручку своей светло-коричневой сумки.

Шефер кашлянул и собирался попросить её перейти к делу, когда она снова подняла глаза.

– Думаю, я её видела. – Она подняла руку ко рту, словно удивившись своим собственным словам.

Шефер помолчал несколько секунд, наблюдая за собеседницей.

– «Вы думаете, вы её видели»? – Он почувствовал, как его сердце забилось чаще. – Что бы это значило?

– Я видела её, – ответила она с большей уверенностью в голосе. – Она выглядела иначе, чем тогда. Волосы у неё были намного короче. Темнее. Но это было то же лицо, те же глаза. Это была она. Я уверена в этом.

– И где, вы говорите, вы её видели? – Шефер достал из внутреннего кармана блокнот и ручку и начал писать.

– Мы всегда проводим август и сентябрь у себя в коттедже.

– В Тисвильделе?

– Нет, в Провансе. У нас есть небольшой загородный дом под Сен-Реми, который мы купили, когда Уильям вышел на пенсию. – Женщина запнулась, спохватившись, что упомянула имя своего мужа.

Она испуганно посмотрела на Шефера.

– Я этого не слышал, – заверил он и подмигнул. Затем попросил её продолжать.

– У нас с мужем есть дом на юге Франции. Он у нас уже, да, лет двенадцать-тринадцать. Первые несколько лет мы больше интересовались окружающей местностью. В конце концов, знакомство с новым городом занимает некоторое время, даже если он не очень большой. Но в последние годы мы стали ездить на небольшие экскурсии в разные города соседних провинций. Развеяться.

– И вы думаете, что видели её на одной из экскурсий?

– Уил… Мой муж её не видел, её видела я. Мы поехали в маленькую деревню в часе езды к северу от Сен-Реми и сидели в кафе, наблюдали за горожанами, когда мой взгляд упал на эту женщину. Думаю, она обратила на себя моё внимание, потому что стояла в стороне ото всех и выглядела очень рассерженной. Ну, может быть, не рассерженной, но, по крайней мере, не особенно радостной. И когда я сидела и смотрела на неё, тут меня и осенило. Это была она. Та, кого вы ищете.

– Вы говорили с ней?

– Нет, она сразу ушла, и, к сожалению, я её больше не видела.

Затеплившаяся было у Шефера надежда начала угасать. То, что пожилая женщина на мгновение увидела кого-то похожего на Анну Киль в маленькой деревне у чёрта на рогах, он не назвал бы хорошей зацепкой.

– Всё произошло так быстро, – сказала она, словно прочитав его мысли, – и мне жаль, что вам трудно поверить в то, что я говорю. Но надеюсь, что вот это сможет помочь.

Она открыла замок на своей пухлой сумочке, вытащила из неё что-то и протянула ему.

Шефер приподнялся в кресле, чтобы взять это что-то, и почувствовал, как тёплая волна стремительно прокатывается по его телу.

Он держал в руке фотографию, в нижнем углу которой красными цифрами было обозначено, что фото сделано полторы недели назад. На фото группа детей и крупный мужчина стояли вокруг маленького стола. Чем именно они были заняты, Шефер не мог разглядеть, но все смотрели на картонную коробку в центре стола. Все, кроме одного человека. Это была женщина, стоявшая в нескольких метрах позади группы.

Она смотрела не в коробку, а прямо в камеру, так что у Шефера не могло быть никаких сомнений.

Это была она. Это была Анна Киль.

5

Карл-Йохан Скоул, также известный как Лопата, специалист по связям с общественностью, сидел за большим, бутылочного цвета столом для совещаний и листал толстую папку, когда Элоиза вошла в комнату. В конце стола главный редактор Миккельсен нервно теребил свою густую рыже-коричневую бороду. Он привстал в знак приветствия и махнул рукой в направлении стола.

– Входите, входите, – сказал он. – Давайте, друзья, закончим это шоу и будем спокойно жить дальше. В конце концов, у нас остаётся наша газета, и завтра она выйдет снова, и вообще я думаю, что мы уже достаточно поварились в этом всём.

Тон Миккельсена был добрым, почти весёлым, и Карен Огорд, которая села рядом с Элоизой, кинула на него быстрый взгляд, прежде чем обратить всё своё внимание на Лопату. Тот, казалось, не услышал в прозвучавших словах ни просьбы, ни радости.

– Да, садись, Илоиза. – Лопата неправильно назвал её имя, и Элоизе показалось, что он сделал это нарочно.

– «Э», – сказала она, – моё имя произносится Э-лоиза.

Лопата не поднял головы.

– Что ж, очень хорошо, что ты сразу же приехала.

– Конечно. Хотя, должна признаться, я удивлена, что мы опять сидим здесь, – Элоиза оглядела комнату, – мы уже несколько раз обсуждали эту историю, и мне нечего добавить.

– Ты уверена? Разве нет деталей, которые ты могла упустить из виду? Информации, которая может повлиять на моё решение? – Голос Лопаты был неожиданно мрачным и хриплым и плохо подходил его утончённой, почти девичьей внешности.

– Нет, я рассказала вам всё, что имеет отношение к делу.

– Хорошо, тогда я кратко подведу итог дела, как ты его описала, чтобы нам всем быть абсолютно уверенными, что я правильно тебя понял, прежде чем я напишу отчёт.

Элоиза скрестила под столом ноги и приготовилась слушать.

Лопата пролистнул в своей папке несколько страниц и прокашлялся.

– Согласно твоему заявлению, в июне этого года ты узнала об инвестициях Яна Скривера в «Cotton Corp.», которая является одной из крупнейших текстильных фабрик в Бангалоре, в Индии.

– Да, верно.

– В своей статье от 2 августа ты утверждаешь, что Скривер прекратил сотрудничество с «Глэсел Текстиль» в Вейле в это же время, и, таким образом, большая часть его производства была выведена за пределы страны. Это решение означало закрытие в общей сложности 850 рабочих мест для датчан и было с политической точки зрения… скажем так, «непопулярным».

– Можно так это назвать, да. Непопулярным для правительства и катастрофой местного значения для отдельно взятого района.

– 3 августа с тобой связался, я цитирую, «анонимный источник», который попросил тебя поближе рассмотреть дело, в частности, использование труда несовершеннолетних в «Cotton Corp.» и, что не менее важно, использование растительного компонента, разрушающего эндокринную систему, нонилфенолэтоксилата, более известного как НФЭ. Я правильно понимаю?

– Да.

– И это правда, что предметы одежды, изготовленные с использованием НФЭ, запрещено ввозить в Европейский Союз? – Лопата наконец поднял голову.

– Да.

– Кто этот источник?

– Я не знаю. Мне позвонили. На другом конце провода был мужской голос. Он дал мне наводку на некоторые факты, которые посоветовал изучить, но он не назвался.

– Но у тебя есть предположения, кто это был?

– Предположения да. Но ничего конкретного. Как вы сами отметили, решение Скривера вывести производство из Дании было негативно воспринято в политических кругах, поэтому я легко могу предположить, что совет поступил оттуда. Но это только догадки.

– Хм… – Лопата задержал взгляд на Элоизе на несколько секунд, затем продолжил: – В своем исследовании ты воспользовалась внутренними конфиденциальными документами организации Скривера, включая выдержки из его контракта с «Cotton Corp.» Эти документы подтверждают твои утверждения, что на предприятии использовался детский труд и химические вещества, чей ввоз в ЕС нелегален.

– Верно.

– Документы, опираясь на которые ты написала свою последнюю статью.

– Да.

– Кто предоставил тебе эти документы?

– К сожалению, я не могу раскрыть эту информацию. Источник пожелал остаться анонимным, и я должна и имею право уважать это решение.

– Но тебе известна личность источника?

– Да, известна.

– И ты посчитала, что подлинность информации не вызывает сомнений?

Элоиза почувствовала сухость во рту.

– В то время у меня не было причин считать иначе. В последние годы я пользовалась этим источником в самых разных ситуациях, и его информация всегда была надёжной. Документы показались мне подлинными, и я решила опираться на те данные, которые получила.

– Что оказалось весьма поспешным решением, – отметил Лопата. – Так ты проводила расследование достаточно тщательно?

– Сейчас, оглядываясь назад, я могу сказать, что нет.

– И если ты столкнёшься с подобной ситуацией снова, то будешь ли проводить столь же одностороннее, дилетантское исследование или всё же подкрепишь свои выводы фактами? – Он поднял руки ладонями вверх, как бы показывая два варианта ответа, которые предлагал.

Элоизе хотелось протянуть руку и задушить его его же тонким неглаженым жёлтым галстуком. Но она только провела языком по пересохшим губам.

– Разумеется, в дальнейшем я буду стараться быть более внимательной. Никто не может гарантировать, что мы с тобой не встретимся здесь снова, и я тоже не могу. – Она состроила ему гримасу, очень отдалённо напоминавшую улыбку.

– Хорошо. Значит, разговор окончен. – Главный редактор Миккельсен на другом конце стола радостно хлопнул в ладоши, словно давая окружающим понять, что все требующиеся слова уже прозвучали, и начал вставать. Элоиза в отличие от Карен Огорд не была удивлена столь необычной для него сговорчивости. Несколькими месяцами ранее после долгого рабочего дня она неторопливо шла по набережной вдоль череды домов, чтобы затем пройти насквозь территорию замка и выйти к Мраморной церкви. Это был один из первых ясных тёплых летних вечеров, и она прошла уже половину парка Амалиенборг, когда увидела их.

В самом тёмном углу сада наполовину скрытые большим вишнёвым деревом сидели, сплетаясь в объятиях, главный редактор Миккельсен и молодая сексапильная брюнетка – явно не его жена.

Звук шагов Элоизы заставил его поднять глаза, и их взгляды на мгновение встретились, после чего она отвела глаза и пошла прочь из сада.

Но она знала, чтó она видела.

А он знал, что она знала.

И если сейчас её карьера была под угрозой, Миккельсен не мог не помочь ей.

– Нет, у меня больше нет вопросов, – сказал Лопата, демонстративно захлопывая свою папку. – А, подожди минутку. Источник, который дал тебе документы… Это был начальник отдела коммуникаций в Министерстве бизнеса Мартин Дюваль?

Элоиза сидела совершенно неподвижно в своем кресле.

Некое подобие улыбки изобразилось на лице Лопаты.

– Как я уже сказала, я не могу раскрыть свой источник в этом деле, – сказала Элоиза. – Я уверена, что ты, занимаясь вопросами этики в прессе, можешь понять это лучше, чем кто-либо другой.

– Ну, тогда позволь мне спросить тебя вот о чём… – Он снял очки для чтения, осторожно сложил дужки и положил очки на стол перед собой. – Каковы твои личные с ним отношения?

Элоиза открыла рот, но не произнесла ни звука. Она пристально посмотрела на Миккельсена, и, прежде чем она успела что-то сказать, он поднялся из-за стола. Глаза его были темны от гнева, а на высоком лбу выпирала вена.

– Спасибо, Лопата, достаточно. – Он практически выплевывал слова. – Личная жизнь Элоизы Кальдан не обсуждается.

Карен Огорд медленно закрыла дверь своего кабинета и повернулась к Элоизе.

– Что… вообще… это было?

– Ты имеешь в виду ту странную технику, стаккато? – Элоиза вытащила из кармана пачку жевательной резинки. – Не знаю, но, может быть, тебе стоило бы её попробовать. Звучит сильно.

Огорд подошла и тяжело опустилась в кожаное кресло, которое стояло в углу комнаты. Она обречённо опустила руки.

– Ты думаешь, это забавно? – Её тон был не раздражённым, а скорее удивлённым.

– Нет, я, слава богу, таким не занимаюсь, – сказала Элоиза, садясь напротив своего редактора. – Ну, что ты хочешь, чтобы я сказала? Я допустила ошибку, я прямо признаю это, больше этого не повторится. Так что теперь решайте, отправить ли меня ещё какую-то работу делать или отпустите уже домой.

Она положила в рот две подушечки «Стиморол» и протянула оставшуюся пачку Огорд, которая нерешительно взяла её.

– Хм… Просто мне показалось, что между тобой и Миккельсеном что-то произошло, о чём я, наверное, не должна знать.

– Это не так.

– Между тобой и Миккельсеном произошло что-то, о чём я ни в коем случае не должна знать?

– …Нет.

– Кальдан?!

– Это не так! – Элоиза подняла перед собой руки.

– Хорошо, хорошо. Так уж и быть, я тебе, пожалуй, поверю.

Карен Огорд мгновение барабанила пальцами по кофейному столику, задумчиво глядя на Элоизу. Элоиза широко улыбнулась, и она с деланым раздражением махнула на неё рукой.

– Ладно, ладно, тебе просто повезло. Так у тебя есть чем заняться сейчас или нам просто собрать группу и провести очередную редакционную встречу?

Элоиза инстинктивно подняла руку к внутреннему карману куртки, где лежало письмо.

– На самом деле я только что получила запрос, который хочу изучить получше.

– От кого?

– Пока не знаю. Мне нужно время разобраться и понять, есть ли в нём что-то стоящее.

– Хорошо, иди тогда. И не забывай держать меня в курсе, хорошо?

Когда Элоиза вернулась на своё редакторское место, Могенса Бётгера за столом не было. С противоположной стороны заходили коллеги из других отделов и занимали свои места в опенспейсе, и Элоиза чувствовала на себе их взгляды, слышала вопросы, которые они безмолвно задавали себе и друг другу:

Что она здесь делает? Разве её не отстранили? Что, чёрт возьми, произошло?

Она уселась поглубже в офисное кресло, чтобы их лица исчезли за низкой перегородкой, и набрала номер исследовательского отдела на первом этаже.

Она слушала гудки, пока, наконец, в трубке не послышался голос её любимого коллеги Мортена Мунка, разгульного человека с вечно блестящим от пота лицом.

– Какого чёрта, Кальдан, ты здесь? Я думал, что тебя арестовали.

Мунк, как всегда, говорил хрипло и задыхался, хотя ничем таким, что могло бы подорвать его сердце, он не занимался.

– Ах, ты меня знаешь, – с нежностью ответила Элоиза. – Я не могу остаться в стороне, а Миккельсен не может обойтись без меня. Кстати, а я – без тебя.

– Touché, ma chérie[2]. Чем обязан такой чести?

– Ты сейчас на своём месте?

– Ну а где же ещё?

– У тебя есть время поискать для меня кое-какую информацию?

– О деле Скривера? – Это прозвучало в равной степени воодушевлённо и скептически.

– Нет, с ним я закончила. Тут совсем другое. Тебе говорит о чём-нибудь имя Анна Киль?

– Ты ещё спрашиваешь! А что там с ней?

– Мне нужно всё, что ты сможешь найти. Обе статьи, которые мы опубликовали у себя в газете, посты из других СМИ, справочная информация, всё, что к ней относится.

Мунк замолчал на другом конце провода, и Элоиза услышала, как шариковая ручка скребёт по бумаге.

– О´кей, начну прямо сейчас. Я напишу тебе, когда у меня что-нибудь появится. Это не должно занять много времени.

Уже через десять минут первые документы начали приходить на почту Элоизы. Вместо того чтобы прочитать их сразу, она засунула свой ноутбук в сумку, перекинула её через плечо и вышла из редакции. Ей нужен был воздух. Нужно было поработать без чужих взглядов в спину и, что не менее важно, как следует подкрепиться.

Дождь на улице прекратился, и она не стала брать велосипед, а быстро пошла пешком мимо французского посольства к «Бистро Роял» на площади Конгенс Нюторв; в этот ресторан она обычно ходила по пятницам на ланч. Был понедельник, ну не важно. Сегодня всё было не так, как обычно.

Менеджер ресторана был спокойный и душевный человек. Он тепло поприветствовал её.

– Вот и моя любимая журналистка, – сказал он, целуя её в щеку.

Элоиза подозревала, что он никогда не читал ничего из того, что она писала, но всё равно ценила его приветливость.

– Во всяком случае, голодная журналистка, – сказала она с улыбкой.

– Вы сегодня одна или…

Он протянул два картонных меню. Последние несколько раз, когда она приходила сюда, они были вместе с Мартином. Последний раз, не далее как полторы недели назад, они провели весь вечер за барной стойкой, ели мидии и пили шардоне. В тот раз они говорили не о работе. Она несколько раз пыталась перевести разговор на Скривера, но он останавливал её.

Да перестань ты, Эло. Я не собираюсь говорить сегодня о работе. Мне бы хотелось поговорить о тебе.

Она только покачала головой и с улыбкой посмотрела на него, так что он начал рассказывать о себе. О своём детстве, своих родителях, своей первой большой любви и разводе.

Она не хотела детей, а я хотел. Я всё ещё их хочу. Всё закончилось безобразно. Всегда же всё так заканчивается?

После ужина они поехали домой вместе, и там он взял её грубее, чем она ожидала и чем ей хотелось бы. Она позволила ему это сделать и, к своему удивлению, получила от этого наслаждение. Но и испугалась тоже.

Элоиза улыбнулась дружелюбному менеджеру:

– Я сегодня одна.

Ей выделили один из лучших столиков ресторана с видом на Конгенс Нюторв, и она заказала креветки и бутылку несладкой газированной воды. Затем взяла свой компьютер и открыла первое письмо, которое Мортен Мунк прислал после того, как Элоиза вышла из редакции.

В течение следующих полутора часов она ела, читала и делала заметки. Когда с этим было покончено, она позвонила своему бывшему коллеге Ульрику Андерсону.

– …Алло?

– Да, привет, это Ульрик?

– Кто спрашивает?

– Это Элоиза Кальдан, из «Demokratisk Dagblad».

– Кальдан? Ну да. Сколько лет. В чём дело?

Был полдень, но Элоиза почувствовала, что разбудила его. Наступила пауза, она услышала, как щёлкает выключатель, затем послышался шипящий звук и хлопнуло сиденье унитаза.

– Извини, если я не вовремя, но думаю, мне нужна твоя помощь.

– Моя помощь? – Струя, выстрелившая в унитаз, почти заглушила его голос. – В чём?

– Ну, я сейчас вроде как занялась освещением той истории, которая раньше была твоей. Поэтому решила проверить: вдруг мне удастся убедить тебя помочь мне заполнить некоторые пробелы?

На другом конце трубки была тишина, поэтому Элоиза продолжала:

– Речь об убийстве местного адвоката в Торбеке. Кристофера Моссинга. Я только что прочитала все статьи, которые ты написал о деле, и хотела бы услышать немного больше о том, кто…

– Я не могу помочь тебе с этим. – Его голос прозвучал холодно и резко.

– Ну, разговор не больше чем на полчаса. Я угощу тебя чашечкой кофе, закончим быстро. Мне просто нужно знать, говорил ли ты тогда…

– Извини, но я не могу тебе помочь. – Ульрик Андерсон повесил трубку.

Элоиза посмотрела на телефон.

Она снова позвонила, но он не ответил. В третий раз она звонила ему до тех пор, пока не заговорил автоответчик.

«Привет, Ульрик, это снова Элоиза Кальдан. Я просто хотела сказать тебе, что получила письмо от Анны Киль, и я подумала, что ты хотел бы прочитать его. Позвони мне».

Ей было трудно представить, что журналист, который всю жизнь разве что на завтрак не ел криминальные истории, сможет проигнорировать такое сообщение.

Конечно, он позвонит.

Она аккуратно развернула письмо, стараясь как можно меньше прикасаться к нему, и положила на стол перед собой. Вероятно, она уже стёрла все отпечатки пальцев, но всё равно старалась быть аккуратнее. Если письмо было подлинным, держать его у себя было противозаконно. Но она не хотела говорить о нём полиции.

Пока что.

Работа Элоизы заключалась в том, чтобы находить и рассказывать людям истории, и она знала, что если расскажет о письме, то больше никогда его не увидит. Полиция её и близко не подпустит к расследованию. Такое вот «сотрудничество». С полицией редко когда получалось Quid Pro Quo[3]. Но, насколько она могла судить по новостям в СМИ, последний раз это дело освещалось давно, и письмо могло стать первым новым следом за долгое время.

Она должна была сообщить о нём.

Она просмотрела свои записи, чтобы найти имя полицейского, которое встречалось несколько раз в статьях, где говорилось о главе расследования.

Она написала в своей тетради «Эрик Шефер, Отдел по расследованию преступлений полиции Копенгагена» и дважды подчеркнула эти слова.

Затем попросила счёт.

6

Если Элоизе не нужно было ехать куда-то или идти на утренние редакционные собрания, она не заводила будильник. В будние дни колокола Мраморной церкви всегда звонили в 8, и их звука было достаточно, чтобы разбудить её. Сколько она себя помнила, она всегда спала чутко и беспокойно.

Вот и сегодня она свесила ноги с кровати с первым ударом колокола, хотя большую часть ночи провела без сна – составляла каталог из сведений, добытых Мунком, и, наверно, запросто могла бы проспать ещё несколько часов.

Она посмотрела на мобильный, лежавший на тумбочке: Мартин пытался дозвониться ей в 4 утра. Он также прислал три одинаковые эсэмэски:

Перезвони мне!

Ещё было сообщение от Герды с сердечком. Элоиза отправила ей смайлик с поцелуем, потом включила на телефоне беззвучный режим и пошла босиком через гостиную в ванную комнату. Она внимательно оглядела множество документов и заметок, которые разложила ночью на полу в хронологическом порядке.

Быстро приняв душ, она села за дубовый столик в гостиной, где, кутаясь в махровый халат, принялась за большую порцию овсянки с изюмом и корицей и утренний кофе.

Элоиза перечитывала резюме проделанной за ночь работы, когда зазвонил домофон. Было слышно, что звонок срабатывал и у соседей.

На экране, который показывал картинку с улицы, виднелась макушка лысеющего мужчины.

– Да? – сказала она в домофон.

– Газеты, – ответили ей с сильным арабским акцентом.

Элоиза нажала на кнопку домофона и впустила газетчика в подъезд. Он сразу зашаркал вверх по лестнице, оставляя почту на каждом этаже. Одна за другой со скрипом открывались почтовые щели в дверях.

Она посмотрела на кучу старых рекламных объявлений, которые скопились у двери за неделю. Затем подняла их с пола и собиралась просмотреть пачку на предмет какого-нибудь очередного буклета из мясной лавки или сводки районных новостей, когда услышала, что газетчик уже поднялся на шестой этаж и стоит перед её дверью. Почтовая щель открылась, в ней показалась реклама продуктового магазина «Фётекс» и мягко приземлилась на грязный придверный коврик. Элоиза ожидала услышать, как газетчик станет быстро спускаться вниз по лестнице, но ничего не было слышно. Она осталась у входной двери и несколько секунд прислушивалась.

Тишина.

Тогда она бросила рекламу, которую держала в руках, и распахнула дверь.

На верхней ступеньке лестницы перед её дверью сидел невысокий мужчина средних лет и примерял мятного цвета кроссовки «Найк Эйр», которые Элоиза оставила за дверью два дня назад после пробежки по крепости Кастеллет. Он замер неподвижно с кроссовкой в руках и, казалось, думал, что если не будет шевелиться, то его не заметят.

– Кхм… – произнесла Элоиза и смущённо улыбнулась. Ей стало как-то неловко за этого человека. Она собрала воротник халата рукой, чтобы он закрыл шею до самого подбородка, и сказала:

– Не могли бы вы оставить их здесь?

Мужчина молча кивнул.

Он аккуратно отставил кроссовки в сторону, взял свои собственные ботинки в руку и в одних носках стал спускаться вниз по лестнице.

Элоиза оставалась в дверях, пока не услышала, как хлопнула входная дверь на первом этаже. Она с улыбкой покачала головой и хотела уже было зайти в квартиру, когда её взгляд упал на кучу рекламных объявлений, брошенных на пороге.

Цветные бумаги разлетелись по полу, словно конфетти из новогодней хлопушки, и там, под полосатым каталогом косметического магазина «Матас», виднелся уголок светло-голубого конверта.

Элоиза знала, от кого он пришёл, ещё до того, как взяла конверт в руки.

– Когда они пришли? – Карен Огорд кивнула на два письма, лежавшие перед ней на столе. Дверь в переговорную, где они сидели, была закрыта. Элоиза попросила о срочной встрече её, своего редактора, и Могенса Бётгера. Пока что пришла только Огорд.

– Первое я получила вчера в редакции. Оно лежало в моём почтовом ящике. Сколько оно там провалялось, не знаю. Пару дней, а может быть, неделю? На первом письме почтовый штемпель полуторанедельной давности из Канн, а на втором – из Лиона пятью днями позже, – сказала Элоиза. – Оно могло прийти в прошлую субботу. Я просто не обращала внимания до сегодняшнего дня. Оно лежало в куче рекламы у меня на пороге.

Раздался громкий удар в дверь, и в комнату вошёл Могенс Бётгер. На картонной подставке он принёс три бумажных кофейных стаканчика из кофейни напротив.

– Доброе утро, – кисло и безынициативно сказал он.

Элоиза и Огорд посмотрели на него и переглянулись. Белая рубашка была не выглажена и не заправлена в брюки, а волосы слева на затылке странно вздыбились. Обычно он выглядел до такой степени ухоженно, что это было, можно сказать, на грани здравого смысла, а сегодня он как будто решил слиться с серой массой. Довольно сложная задача для человека ростом два метра четыре сантиметра.

– Извините, опоздал, мне просто нужно было сперва отвести Фернанду в ясли, а она устроила форменную истерику, когда пришло время прощаться. Чёрт возьми, легче заставить налогового афериста взять на себя всю полноту ответственности, чем заставить годовалого ребёнка перестать плакать. И уснуть вечером, кстати, тоже. Я не могу понять, как люди, у которых есть дети, каждый день это делают?!

Он с укоризной посмотрел на них обеих и тяжело опустился на стул рядом с Огорд.

Дочь Могенса Бётгера появилась на свет после довольно легкомысленного летнего флирта с 41-летним тренером по фитнесу. После двух совместных ужинов она была беременна, а он на мели. Он кричал, плакал, умолял и пытался подкупить её сделать аборт, но, сколько бы он ни шумел, он ничего не мог сделать с её биологическими часами, время на которых неумолимо бежало. Поэтому теперь раз в две недели он проводил с дочкой три дня и имел, мягко говоря, натянутые отношения с её матерью.

– Не смотри на меня, – сказала Элоиза. – Мне ещё только предстоит познать радость материнства.

– Ну да, но вот именно поэтому я опоздал и вдобавок выгляжу как Могенс Глиструп. Я принёс вам кофейку, – сказал Бётгер, подавая им стаканчики. – Так, ну, что происходит? Зачем мы собрались?

– Ещё одно прислали, – сказала Элоиза.

– Ещё одно что?

– Письмо.

Тут Бётгер заметил письма на столе. Он потянулся к ним.

– Можно?

– Да. Вот оно, – сказала Элоиза, указывая на новое письмо.

Он осторожно взял письмо за края, развернул и прочёл его вслух.

Дорогая Элоиза!

У меня это 4, у тебя – 13.

Если я скажу «Amorphophallus Titanum», ты ответишь «Lupinus».

Моё второе имя начинается с «Э», а твоё?

Я так много о тебе знаю.

Ты знаешь обо мне чуть меньше.

Но мы связаны через него, теперь я это понимаю.

Ты видишь это?

Теперь ты видишь это?

Если уж я лишена возможности лично видеть тебя, Элоиза, то, по крайней мере, подари мне сладость твоего образа в твоих высказываниях.

Анна Киль

– Чёрт подери, – сказал Бётгер, переводя взгляд на своих собеседниц. От удивления он так поднял брови, что они чуть не исчезли со лба. – Ты абсолютно уверена, что не знакома с ней?

– На сто процентов, – кивнула Элоиза. – Я понятия не имею, почему она выбрала меня и почему это мы с ней «связаны». Бессмыслица какая-то. Но она хорошо меня знает или, по крайней мере, знает обо мне очень личные факты. – Элоиза показала на письмо, которое нашла на пороге. – Тринадцать – моё счастливое число, поэтому, видимо, у неё это четыре, а lupinus – латинское название люпина, это мой любимый цветок. Откуда, чёрт возьми, она это знает?

– Может, она украла твой дневник? В следующем письме она напишет, что синий – твой любимый цвет, а твоё любимое блюдо – спагетти «Болоньезе», – но Бётгер был единственным, кто улыбнулся своей же шутке.

– Как твоё второе имя? – спросила Огорд.

– Элеанор, – ответила Элоиза. – А полное имя Анны – Анна Элизабет Киль.

– Элеанор… – Бётгер как будто пробовал слово на вкус.

Элоиза предостерегающе подняла руку.

– Могенс, я тебя предупреждаю!

– А что за амор-что-то-там… – продолжила Огорд. – Его она указала как свой любимый цветок. Какой-нибудь цветок любви?

– Ты про очень забавную вещь спросила, – сказала Элоиза, открывая записную книжку. – Таким было и моё первое предположение, но нет. Amorphophallus Titanum, более известный как «трупный цветок», меньше всего на свете похож на цветок любви.

Огорд и Бётгер оба уставились на неё.

– «Трупный цветок»? – повторил Бётгер.

– Да, это огромное растение, которое растёт только на Суматре в западной части Индонезии и в нескольких ботанических садах. Один экземпляр находится в Копенгагене. Удивительная особенность растения в том, что оно пахнет как разлагающийся труп.

Элоиза нашла свои выписки из ботанического онлайн-словаря и прочитала вслух:

«Фиолетово-красные листья и поверхность цветка также создают иллюзию того, что это кусок мёртвой, гнилой плоти, и помогают растению привлекать мух, которые попадают в цветок и опыляют его. Латинское название растения переводится буквально как «бесформенный гигантский фаллос»… – Бётгер поднял бровь. – …И его также часто называют «фаллический цветок», что следует отнести к очевидной фаллической форме растения, однако из-за его отвратительного запаха в народе его также называют a corpse flower, по-датски – «трупный цветок».

– Ого! – сказал Могенс Бётгер. – И этакий кузен мёртвого члена – это, оказывается, любимый цветок дам?

– Видимо, – кивнула Элоиза.

– Очаровательно, – сказал он, отодвигая от себя кофейный стакан.

За столом стало тихо.

– Ну ладно, – сказала Огорд. – Давайте поговорим немного о земном. Ты сообщила полиции, чтó ты получила?

Элоиза покачала головой.

– Нет, постой, не надо ей идти ни в какую полицию! – воскликнул Бётгер. – Они же просто отберут всё и велят не вмешиваться.

– Ну мне всё равно придётся, – возразила Элоиза. – Женщина зверски убила мужчину. Если я могу помочь засадить её за решетку, я клянусь тебе, что сделаю это, сколько бы она там ни говорила, что мы «связаны».

– Почему же ты до сих пор не обратилась в полицию? – спросил Бётгер.

– Потому что ты, конечно, прав, что они, вероятнее всего, попытаются меня отодвинуть. Но я не собираюсь сидеть сложа руки. Просто мне надо понять, как лучше себя повести, чтобы не упустить историю.

– Подождите, а не хотите ли вы вернуться к началу этого всего? Что случилось тогда с адвокатом? Я что-то давненько не слежу за криминальной сводкой. – Огорд подула на молочную пенку на кофе и сделала маленький глоток.

– В 2013 году весенним вечером адвокат из фирмы «Орлефф и Плесснер» вернулся к себе домой в Торбек после игры в теннис с друзьями, – сказала Элоиза. – Поздно вечером он поужинал и лёг спать. Предположительно в промежуток между полуночью и 3 часами утра Анна Киль проникла в его дом. С собой у неё был новый филейный нож фирмы «Кодекс». Это такой небольшой кухонный нож, которым пользуются многие профессиональные повара и который можно купить в большинстве крупных хозяйственных магазинов. Затем она напала на него, беззащитно спящего в своей постели, перерезала ему горло и бросила орудие преступления там же. Уличные камеры наблюдения засняли её, когда она уходила, и с тех пор её больше никто не видел.

На мгновение повисла тишина.

– Моссинг защищал её или кого-то из её семьи на суде и провалил дело? Это было убийство из мести? – спросила Огорд.

– Нет. По словам членов семей и друзей как жертвы, так и преступницы, они никак не были связаны друг с другом. Судя по всему, они друг друга не знали, – сказала Элоиза.

– Кристофер Моссинг, ну, тот, которого убили, был, помимо прочего, сыном Йоханнеса Моссинга. Со всеми вытекающими, – пояснил Бётгер.

Семья Моссингов была воплощением понятия «old money»[4]. Всего четыре поколения назад их семейное состояние было соизмеримо с богатствами Аббатства Даунтон и хотя и уменьшилось с годами, всё же измерялось настолько многозначным числом, что Элоиза присвистнула, когда его увидела.

Из расследования Мортена Мунка она узнала, что частная собственность отца Моссинга состояла из виллы стоимостью в десятки миллионов в Ведбеке, застрахованного поместья с конюшней на юге острова Фюн и гигантского шато к югу от Бордо, окружённого рвом и обсаженного виноградниками.

– Так что получается, что, с одной стороны, очень богатая семья, а с другой – Анна Киль, которая родилась и выросла в Херлеве в куда более скромных условиях, – пояснила Элоиза. – У её матери своя забегаловка под названием «Фонарь», а отца, насколько мне известно, у неё нет.

– И какова же версия полиции? – спросила Огорд.

– Они понятия не имеют, почему она его убила. Много писали о её проблемах с психикой и что у неё вполне мог просто помутиться рассудок. Поэтому полиция утверждает, что она выбрала его случайно и убила.

– Значит, не было обнаружено никаких свидетельств, что она связывалась с адвокатом до убийства по домашнему адресу или по месту работы? Ни писем, ни чего-нибудь ещё?

Элоиза почувствовала, как по её телу пробежала волна беспокойства.

– Во всяком случае, их не публиковали, – ответила она. – Но именно поэтому я собираюсь пойти в полицию. Мне нужно знать, с кем я имею дело и с чего она втюрилась в меня.

– А что она имеет в виду под словом «он»? – Огорд указала на развёрнутое письмо. – Что за «он», который якобы связывает вас?

Элоиза пожала плечами.

– Должно быть, адвокат, – сказал Бётгер. – Наверно, вы с ним как-нибудь пересекались.

– Да нет, не думаю.

– Может быть, он когда-то был твоим информантом в каком-нибудь деле? Или, может быть, ты когда-нибудь давно встретилась с ним на вечеринке, а потом забыла об этом? – спросил он.

Элоиза подняла бровь.

– Встретилась на вечеринке?

– Да, а почему нет? Такое вполне себе, чёрт возьми, могло произойти.

– Ну нет, такого никак не могло произойти!

Снова повисло молчание.

Огорд нарушила его:

– Она использует одну и ту же прощальную фразу в обоих письмах. Она пишет: «Если уж я лишена возможности лично видеть тебя, Элоиза, то, по крайней мере, подари мне сладость твоего образа в твоих высказываниях».

Элоиза кивнула и положила два письма рядом друг с другом, чтобы Бётгер тоже мог посмотреть.

– Это какая-то чересчур торжественная формулировка, – сказала Огорд. – Что это вообще значит?

– Понятия не имею. После первого письма я попыталась загуглить фразу, вдруг бы это что-то дало. Но нет. Поэтому я провела свой собственный анализ, – сказала Элоиза, открывая блокнот. Она показала им, что написала.

Я лишена возможности лично видеть тебя.

Я в бегах и не могу встретиться с тобой лично.

Подари в твоих высказываниях.

Напиши обо мне!

Сладость твоего образа.

Ты – журналист, а значит, можешь быть объективной.

– Но, блин, я не знаю. – Она тут же захлопнула блокнот. – Это не самый безукоризненный анализ, поэтому я могу ошибаться.

– Сладость твоего образа. Сладость? – сказал Бётгер. – Немного странно звучит.

Огорд, казалось, не слушала, глядя в пространство невидящим взглядом. Спустя какое-то время она проговорила:

– Если она действительно имеет в виду, что ты должна быть объективна и написать о ней, значит, она хочет сказать, что всё, что писали о ней раньше, – неправда.

– Ты же не думаешь, что она может быть невиновна? – спросила Элоиза.

– Не знаю. Но я считаю, что тебе нужно попробовать начать с самого начала, как будто ты ещё ничего обо всём этом не знаешь. Кто выступал информантами по этому делу, скажем, в 2013 году?

– Много кто, разные люди.

– Например?

– Например, мать Анны Киль, друзья и коллеги Кристофера Моссинга и Анны Киль, представители семьи Моссинг, пара её старых школьных учителей. Там длинный список.

– Ну вот, я думаю, оттуда тебе и стоит начать. Встречайся с ними со всеми по очереди и не думай пока об обвинениях. Пусть полиция сушит мозги над этим. Просто сосредоточься на своей статье и посмотри, куда это тебя приведёт.

Элоиза почувствовала, как телефон завибрировал во внутреннем кармане.

Это была эсэмэска из исследовательского отдела.

– Ты говоришь, что мне не стоит переживать, – сказала она, пробегая глазами сообщение. – А ведь с тех пор, как я отучилась на журналиста, никто никогда не знал моего адреса, и когда я сегодня утром попросила Мунка постараться всеми возможными способами найти в Интернете информацию о моём месте проживания, он ничего не нашёл.

Она посмотрела на своих собеседников и пожала плечами.

– Откуда Анна Киль знает, где я живу?

7

Пока Элоиза вела машину по Страндвейен в сторону Ведбека, у неё было время собраться с мыслями. Особняки вдоль побережья стояли друг за другом, как домино, каждый за кованым железным забором с монограммами, достаточно мощным, чтобы не пускать незваных гостей, но не слишком частым, так чтобы прохожие могли любоваться роскошными садами.

Жемчужно-белый гравий захрустел под колёсами корпоративного «Форда Фокус», взятого в редакции, когда она свернула во двор к огромному светло-серому дому. Он скорее напоминал роскошные загородные дома из американских фильмов о хорошей жизни, нежели привычные постройки в стиле функционализма, совершенно бездушные или стоявшие вдалеке пале, нелепые в своей помпезности. Это был деревянный дом в стиле нантакет с белыми окнами со ставнями и раскладкой, а по периметру его окружала веранда.

«Сюда бы ещё Дайан Китон в соломенной шляпке, бежевые и белые ткани в интерьер, кухню в зелёных тонах и много солнечного света – вот это, я понимаю, дом», – подумала Элоиза.

Она припарковалась рядом с «Ягуаром» цвета «серебристый металлик», который сиял в полуденном свете, и направилась ко входной двери. Возле двери не было звонка, только медный дверной молоточек в форме якоря. Через несколько секунд после того, как Элоиза постучала, дверь открыла молодая азиатка в тёмном платье до колен. Она оглядела гостью с головы до ног.

– Чем я могу вам помочь?

– Добрый день, меня зовут Элоиза Кальдан, я ищу Эллен или Йоханнеса Моссинг.

– Господин Моссинг, к сожалению, не дома, но госпожа Моссинг здесь. Вам назначена встреча?

– Нет, боюсь, я пришла без предупреждения, – улыбнулась Элоиза.

– Что мне передать госпоже Моссинг?

– Дело касается её сына.

Элоиза ожидала какой-нибудь реакции от молодой женщины, но та ничего не сказала. Она открыла дверь пошире и пригласила Элоизу войти.

– Будьте любезны подождать здесь.

И ушла из холла.

Элоиза слышала, как где-то в доме громыхала рок-музыка. Это явно был саундтрек к фильму. Она оглядела холл: большой открытый камин, который, похоже, никогда не разжигался, и широкая лестница, ведущая на второй этаж.

Фотографии членов семьи и друзей дома были развешаны в красивых рамах вдоль лестницы, среди них встречались и портреты знаменитостей. Элоиза узнала бывшего мэра Копенгагена, двух стареющих звезд тенниса, Тони Блэра, пару американских музыкальных продюсеров в бриллиантовых ожерельях и с золотыми зубами и целый ряд датских джетсеттеров, которые в своей жизни не сделали ничего замечательного, кроме того, что появились на свет.

Элоиза поднялась по лестнице на несколько ступеней и посмотрела на одну из фотографий. Из новостей она знала, как выглядит Кристофер Моссинг, хотя на этой фотографии он был по меньшей мере на десять лет моложе. Здесь он позировал фотографу в квадратной американской конфедератке с кисточкой, с торжествующим видом держа в руках бутылку пенящегося шампанского.

Молодая экономка кашлянула позади.

– Пройдёмте, – сказала она.

Элоиза прошла за ней через две большие гостиные комнаты, обставленные белыми диванами и кожаными креслами коньячного цвета.

Стены и стеллажи украшали морские мотивы, многочисленные трофеи с конных скачек и прочие коллекционные предметы.

Музыка послышалась громче, когда они подошли к открытой двойной двери, ведущей в оранжерею в дальней части дома с видом на пролив Оресунд.

В оранжерее стояла женщина.

На ней была кепка и белое платье с запахом, она обрезала маленькими золотыми ножницами отцветшие розы на больших кустах сорта «Новая заря». В этот момент соло на гитаре раздалось с такой силой, что стёкла в оранжерее задрожали.

Женщина с улыбкой обернулась к Элоизе.

– Добрый день.

– Добрый! – Элоизе пришлось сильно повысить голос, чтобы её было слышно сквозь музыку. Она протянула руку и представилась. – Классная музыка. Кто играет?

Эллен Моссинг посмотрела на неё так, будто она только что спросила, на какой планете они находятся.

– Это же Лед Зеппелин! Неужели вы их не знаете?

Элоиза кивнула, силясь вспомнить.

– Наверно, это что-то связанное с ЛСД, нет?

Эллен Моссинг рассмеялась – лёгким, журчащим смехом, – и Элоиза невольно почувствовала к ней симпатию. Та подошла к старому проигрывателю, стоявшему в углу, и убавила громкость. Затем повернулась к экономке.

– Нои, не могли бы вы принести нам пару чашечек кофе? Или, может быть, вы предпочитаете чай? – Она взглянула на Элоизу.

– Нет, можно кофе, спасибо.

– Иногда мне делается страшно, как много кофе я пью. У меня иногда от него жутко бьётся сердце. Ощущение ужасное. Но ведь, в конце концов, это единственное, что у меня осталось, так что чёрт с ним. – Она доверительно подмигнула Элоизе, словно только что рассказала о себе что-то очень компрометирующее. Она поманила Элоизу к длинному столу из тикового дерева, который стоял посередине оранжереи, и пригласила её сесть.

– У вас красивое имя. Элоиза. – Эллен Моссинг произнесла это слово с мелодичным французским акцентом. Она сняла кепку, и длинные серебристые волосы рассыпались по спине. – Звучит гораздо оригинальнее, чем Эллен.

– Спасибо, – сказала Элоиза, – зато вам точно никогда не приходилось произносить по буквам или повторять несколько раз своё имя, чтобы окружающие вас поняли.

– Ну, тут уж что-нибудь одно.

– Верно, – сказала Элоиза, садясь за стол напротив неё. – Однако мне следует объяснить, зачем я пришла к вам.

– Нои сказала, это касается Кристофера?

– Да, верно. Но я должна вам сказать, что я журналистка. Я работаю в «Demokratisk Dagblad», где сейчас изучаю дело вашего сына.

Эллен Моссинг мгновение смотрела на неё, ничего не говоря.

– Почему сейчас? – спросила она. – Что-то случилось? Мне ничего не сообщали.

– Нет, ничего конкретного. Но я пытаюсь выяснить, не могло ли что-нибудь быть упущено при расследовании. Я пришла спросить, не согласились бы вы рассказать мне немного о вашем сыне.

– О нём больше никто не говорит, – Эллен Моссинг посмотрела на пролив, – даже муж. Как будто люди думают, что становится не так больно, если они просто делают вид, что ничего не случилось. Мой сын умер, и теперь весь мир ведёт себя так, как будто его никогда и не было. – Она посмотрела на Элоизу и грустно улыбнулась. – Терпеть не могу давать показания, но с вами я бы хотела поговорить о Кристофере.

Домработница принесла поднос с кофе и подала им чашки. Она также поставила маленькую тарелочку с печеньем перед Элоизой и вышла.

– Прошу вас. – Эллен Моссинг кивнула на печенье.

– Я видела фотографию Кристофера в холле. Он учился в Соединенных Штатах?

Элоиза взяла печенье и попробовала. Оно было очень солёным.

– Да, он изучал право в Гарварде. Я вообще думаю, что это были лучшие годы его жизни. Когда он говорил об этом времени, его голос всегда звучал по-особому, – сказала Эллен Моссинг. – У меня там есть внук, вы знали?

Элоиза покачала головой.

– После смерти Кристофера с нами связалась одна женщина. Он был с ней в отношениях. Не то чтобы в серьёзных, по крайней мере, мы никогда не слышали о ней раньше. Правду сказать, у него тогда было много девушек. Он был очень популярен. – Она взяла кусочек сахара из сахарницы, стоявшей на столе, и положила в свой кофе. – Через несколько месяцев после похорон она позвонила нам. Она услышала о случившемся и была ужасно расстроена, как вы понимаете. Она рассказала мне, что родила тогда и теперь растит мальчика.

– Вам не показалось, что это немного подозрительно? – спросила Элоиза.

– Вы имеете в виду, что они претендуют на наследство?

– Да.

– Конечно, мы задались вопросом, не мошенница ли она. Из тех, что следят за международными некрологами и потом пытаются заработать на чужом горе. Но она прислала нам фото.

– Фото?

– Да, с мальчиком. Когда мы увидели его, то поняли, что она говорит правду. Она предложила доказать отцовство ещё и с помощью теста ДНК, но у нас просто не осталось никаких сомнений. Это сын Кристофера.

– Как его зовут?

– Джек. Сейчас он уже подросток, ему четырнадцать лет. Славный парень.

Элоизе было нетрудно представить себе это. Кристофер Моссинг со своей ослепительной улыбкой и гармоничным телосложением был похож на красавца-героя из комиксов. Конечно, не её тип, однако среди не обременённой интеллектом золотой молодёжи, которая обычно обитает к северу от Копенгагена, он был бы завидным холостяком: молод, очень богат, успешен и сложен как греческий бог.

– Вы встречались с Джеком?

– Да, он приезжал к нам прошлым летом. Ещё раньше мы переписывались по электронной почте, знакомились друг с другом, а потом мы купили ему билет на самолёт. Мы должны были увидеть его.

– И как оно прошло?

– Это было… – Эллен Моссинг не сразу подобрала слова. – Это был кошмар. Вы даже не представляете, каково это – потерять сына, а затем встретить совершенно незнакомого человека, который выглядит так же, как он, двигается так же, говорит тем же голосом…

– Вам хотелось бы думать, что к вам возвращается частичка вашего сына, – сказала Элоиза.

– Да, в моих обстоятельствах это неудивительно, правда? Но мне тогда казалось, что разум обманывает меня; что мои глаза видят то, чего на самом деле нет. Что это trompe-l’oeil[5].

– Как отреагировал Джек?

– Бедный мальчик, он не знал, куда ему деться. Я никак не могла взять себя в руки, а он изо всех сил старался поддержать меня. Но потом он уехал домой. Теперь мы обмениваемся по почте подарками на Рождество и на дни рождения, а Йоханнес открыл счёт с приличной суммой денег, которые Джек сможет получить, как только достигнет совершеннолетия. Он же наша кровь, мы желаем ему лучшего. Но я не думаю, что мы увидимся снова.

Элоиза восхищалась открытостью Эллен Моссинг. Как будто их двоих ничто не разделяло. Женщина вела себя так, словно разговаривала с другом, а не с журналистом. Может быть, ей просто одиноко, подумала Элоиза, и ей самой стало больно.

Проигрыватель зашипел, и Эллен встала, подошла к нему и осторожно подняла иглу. Она перебрала несколько пластинок, которые лежали рядом с проигрывателем, вынула одну из обложки и сдула с неё пыль. Затем положила её на проигрыватель, опустила иглу, и из динамиков зазвучала песня Билли Холлидей «All of Me».

– О, а вот это моя музыка, – улыбнулась Элоиза, воздев руки.

– Это любимая певица Йоханнеса. Я едва ли вспомню хоть одно утро за те сорок с лишним лет, что мы с ним знакомы, когда её голос не звучал бы за завтраком.

Они немного посидели молча, слушая музыку. Эллен Моссинг закрыла глаза и, казалось, растворилась в звуках.

– На чём мы с вами остановились? – спросила она, не открывая глаз.

– Вы говорили, что Кристофер был популярен у девушек. У него был кто-нибудь незадолго до его смерти?

– Был ли кто-нибудь? – Эллен Моссинг засмеялась и посмотрела на Элоизу. – Нет, на Кристофера это не похоже. У него всегда их было много. У него никогда не было одной девушки зараз.

– И он никогда не знакомил вас со своими подругами?

– Нет-нет. Я не думаю, что он вообще верил в такое.

– В такое?

– Да, ну, в такую любовь. В долгосрочные, серьёзные отношения. Для него эти связи ничего не значили.

– Почему же? Разве у него не было достойного примера перед глазами в лице вас и вашего мужа?

Эллен Моссинг прикусила губу и вздохнула.

– Ну, вероятно, был, – произнесла она тоном, утверждавшим обратное. – Мы с Йоханнесом действительно хорошо прожили много лет. Но я была очень молода, когда мы встретились; большой ребёнок, честное слово. И стареть с изяществом тоже ведь очень сложно. – Она застенчиво улыбнулась и поправила пояс, подчеркивавший тонкую талию. – Так что, наверно, эта страстная любовь продлилась не так долго, как хотелось бы. Но между нами с Йоханнесом давно существует крепкая дружба, а это, думаю, значит в действительности гораздо больше.

Элоиза смотрела на Эллен Моссинг нахмурившись. Разумеется, та уже была немолода. Но для шестидесяти одного года выглядела даже слишком хорошо. Не от отца Кристофер унаследовал правильной формы нос, изящную фигуру и большие, орехового цвета глаза. Судя по фотографиям, которые видела Элоиза, старый Моссинг был, по крайней мере, на пятнадцать лет старше своей жены и в лучшем случае на четверть столь же привлекателен, как она.

– Я думаю, вы выглядите потрясающе, если говорить прямо и откровенно, – сказала Элоиза. – Если я буду похожа на вас в шестьдесят или даже в сорок лет, я буду очень довольна собой.

– О, вы очень любезны, – улыбнулась Эллен Моссинг.

– Я действительно так думаю. И Кристофер – он очень похож на вас.

– Да, он был похож на меня. – Она гордо кивнула. – Но только внешне. Умом он весь был в отца, блестяще одарён. И всегда работал как проклятый, мы так гордились им. Он стал партнёром в «Орлефф и Плесснер» в невероятно короткий срок и весьма преуспевал, до тех пор пока… – Её глаза наполнились слезами, и она опустила голову, не пытаясь сдержать их или промокнуть глаза.

Элоиза чувствовала, что должна встать и обнять её, но осталась сидеть. Она понимала открытые, обнажённые чувства Эллен Моссинг, но что она может сказать женщине, которая потеряла сына? Потеряла самого близкого человека?

«Всё будет хорошо»?

В конце концов, это не так. Ничто никогда не будет снова хорошо по-настоящему.

Элоиза протянула руку и положила её на руку Эллен Моссинг.

– Вы знали её? Вы знали Анну Киль?

Эллен Моссинг покачала головой и отняла руку. Она встала, подошла к маленькому комоду в углу оранжереи и достала из верхнего ящика старый пожелтевший носовой платочек.

– Нет. – Она вытерла глаза. – Но я думаю, что…

– Эллен? Что происходит?!

Эллен Моссинг так испугалась, что выронила платок, Элоиза обернулась.

Йоханнес Моссинг стоял в дверях. В руках у него был керамический горшок с цветущим апельсиновым деревцем, и он с тревогой смотрел на жену.

– Ты плачешь?

– Да нет, ничего. – Эллен Моссинг подошла к мужу и обняла его. – Я просто задумалась о былых временах, а я тогда становлюсь такой сентиментальной, ты же знаешь.

Он отставил горшок в сторону и пристально посмотрел на неё.

– Ты точно в порядке?

– Да-да, это всё моя глупость. – Она отмахнулась от вопроса как от назойливой мухи. – Проходи, поздоровайся с гостьей.

Элоиза встала.

– Добрый день, – сказал Йоханнес Моссинг, протягивая руку. – Я – муж Эллен. Извините, что я вторгся и прервал вашу беседу, я просто подумал, что что-то случилось.

Элоиза пожала его руку и вежливо кивнула.

– Элоиза Кальдан.

– Кальдан? – Он с улыбкой посмотрел на неё, прищурившись и не отпуская её руки. – Мы раньше не встречались с вами?

– Нет, не думаю.

– Вы местная?

– Нет, из Копенгагена.

– Элоиза – журналист, – сказала Эллен Моссинг. – Она пришла поговорить о Кристофере.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Йоханнеса Моссинга, и он тут же отдёрнул руку, как будто обжёгся.

– Журналист, – твёрдо сказал он. Выглядел он так, будто только что разжевал горький миндаль.

Эллен Моссинг пришла Элоизе на помощь:

– Я сама пригласила её зайти, Йоханнес. Я не возражаю против того, чтобы поговорить о произошедшем. – Она нежно похлопала его по руке. – Тебе я тоже советую: вполне возможно, что тебе станет легче. Это не страшно, вовсе наоборот.

Йоханнес Моссинг мгновение смотрел на свою жену, не произнося ни слова. Затем он повернулся к Элоизе и сказал ровным голосом:

– Будьте добры, покиньте наш дом.

Как по волшебству в дверях материализовалась домработница.

– Я провожу вас, – торжественно произнесла она.

Элоиза не двинулась с места.

Они с Йоханнесом Моссингом долго смотрели друг на друга.

– Я работаю в «Demokratisk Dagblad», – сказала Элоиза. – Я здесь потому, что со мной, по всей видимости, пытается связаться убийца вашего сына.

Эллен Моссинг с изумлением взглянула на неё и быстро опустилась на стул. Она несколько раз открыла и закрыла рот, не произнося ни звука, но Элоиза не заметила никакой перемены в лице Йоханнеса Моссинга.

– Поэтому будет очень полезно, если вы расскажете мне всё, что знаете о той ночи, когда он был убит, – продолжила она. – Всё, что может помочь мне выйти на след Анны Киль.

В оранжерее долго не было слышно ничего, кроме печального пения Билли Холидей.

Эллен Моссинг потянулась к руке своего мужа, но он убрал её прежде, чем она коснулась её.

– Йоханнес, я думаю, мы должны…

– Мы ничего не должны, – сказал он, не сводя глаз с Элоизы. – До свидания, фрёкен Кальдан.

– Позвоните мне, если передумаете, – сказала Элоиза, выходя из оранжереи.

«Форд» подал двойной звуковой сигнал, когда Элоиза нажала на кнопку дистанционного управления.

Она села за руль и посмотрела в зеркало заднего вида. Эллен Моссинг стояла у окна одной из гостиных и смотрела на неё. Элоиза видела, что она плачет.

Что здесь, чёрт возьми, сейчас произошло?

В истории о Кристофере Моссинге было что-то не так. Родители пытались скрыть что-то о нём? Было ли на самом деле что-то, что имело смысл скрывать, или они действительно просто не знали? Элоиза понимала, что можно прожить всю жизнь рядом с кем-то и не узнать его по-настоящему. Но было ли так на самом деле? Вёл ли Кристофер Моссинг двойную жизнь, было ли ещё что-то, помимо его великолепной адвокатской деятельности? Что-то, о чём не догадывались его родители? А Анна Киль – как она вписывалась во всё это? И не менее важный вопрос: при чем тут она, Элоиза?

Она завела машину, выехала на дорогу и повернула налево на набережную Ведбека.

По пути она решила посмотреть на дом Кристофера Моссинга в Торбеке. Она понимала, что его, скорее всего, продали после убийства и что вряд ли там можно было найти что-либо существенное. Но ей нужно было увидеть место преступления. Она хотела его увидеть.

Она взяла в руки мобильный, чтобы посмотреть адрес, и увидела очередной пропущенный звонок от Мартина. А ещё уведомление из «Инстаграма». Вообще-то она уже давно им не пользовалась. Несколько лет назад она последовала всеобщей моде и первые полгода загружала в свой профиль фотографии с прогулок по городу и восходы солнца, но они никогда не отражали красоту действительности. Она быстро потеряла к нему интерес и просто не успела удалить страницу.

Пока стояла на светофоре, Элоиза открыла уведомление и увидела, что её отметили на фотографии восемь минут назад. В уведомлении говорилось:

Anna_elisabeth_kiel упомянула вас в комментарии:

«Твоя дверь была открыта, @heloisekaldan, поэтому я позволила себе войти».

Включился зелёный свет, но Элоиза осталась стоять и нажала на ссылку.

– Что ещё за бред, – проговорила она сквозь зубы под нетерпеливые гудки автомобилей, собиравшихся сзади.

Она свернула на обочину и ударила по тормозам, костяшки её пальцев побелели.

Она увидела на экране привычную глазу панораму Копенгагена со встающими одна за другой постройками красного кирпича. Купол Мраморной церкви высился по центру кадра, и Элоиза узнала балкон, с которого была сделана фотография этого тёмно-зелёного паруса на горизонте.

Она набрала номер и стала ждать ответа.

– Здравствуйте, полиция? В мою квартиру проникла взломщица. Да, сейчас. Она там в эту самую минуту!

8

127 старых деревянных ступеней по очереди громко скрипнули под ногами детектива Шефера, пока он поднялся на шестой этаж.

Там он увидел открытую дверь в квартиру и постучал кулаком в перчатке по косяку, прежде чем войти.

– Привет, – кивнул он специалисту по дактилоскопии из Национального центра судебной экспертизы, который с помощью тонкой кисти и баночки с алюминиевой пудрой снимал отпечатки пальцев в тесной прихожей. – Что-нибудь нашёл?

– Можно сказать и так.

Мужчина в знак приветствия поднял кулак; Шефер почувствовал себя ещё более старым и запорошенным пылью, чем квартира, в которой они находились. Он неохотно протянул кулак и стукнул им по кулаку коллеги.

– Даже более того, я бы сказал, что здесь просто полным-полно отпечатков пальцев и их следов.

– Ну, тогда тебе есть чем заняться до вечера, – сказал Шефер, ободряюще похлопывая его по спине.

Шефер прошёл мимо него в комнату. Это была большая комната с панорамными окнами и дверью, выходящей на небольшой балкон. Он увидел, что с этой двери уже сняли несколько отпечатков пальцев.

Шефер огляделся.

На подоконнике лежала покоричневевшая яблочная кожура и стояла неполная чашка кофе с засохшей молочной пенкой по краям, стол в гостиной был завален бумагами, грязными тарелками и хлебными крошками. За исключением обычного бытового беспорядка и пыли, в квартире не было никакого хаоса, ничего, что говорило бы о «краже со взломом» или «вандализме».

Из соседней комнаты раздавались голоса. Шефер подошёл к столу в гостиной и взглянул на лежавшую там кипу бумаг. Быстрым движением он разложил документы веером, как игральные карты, и стал их просматривать. Это была распечатка старых статей об убийстве Кристофера Моссинга.

Он пробежал бумаги глазами и остановил взгляд на фразе, которую сам произнес для прессы через несколько недель после начала расследования:

У нас есть веские основания полагать, что Анна Киль покинула страну, и теперь Интерпол разыскивает её на международном уровне.

Он снова сложил бумаги и пошёл на кухню, где двое служащих из подразделения, занимающегося кражами со взломом, разговаривали с женщиной, сидевшей за кухонным столом. Шефер не знал имён офицеров, но видел одного из них несколько раз на улице. Рыжий бледный молодой парень. Второй был похож на араба и напомнил Шеферу небоскрёб в Дубае. У него самого чуть не заныла спина, когда он увидел, как бедняге приходится стоять с согнутой шеей, чтобы хоть как-то уместиться на этой кухоньке с низким потолком.

Все трое повернулись к Шеферу, когда он вошёл.

– Добрый день, – сказал Шефер, подходя к столу. – Это вы живёте здесь?

Он адресовал эти слова женщине, и она кивнула в ответ.

– Детектив Эрик Шефер.

Он протянул руку, и она пожала её.

– Элоиза Кальдан.

Он обратился к коллегам:

– Вы пришли сюда первыми?

– Да, звонок поступил в 14:32, мы приехали в 14:44, но в квартире никого не было, – сказал бледный. – Мы позвонили в Национальный центр криминалистики, как только поговорили с вами, и судебный эксперт уже полчаса как здесь. Похоже, он что-то обнаружил, – офицер довольно кивнул.

– Радоваться мы будем потом, когда узнаем, что именно ему удалось найти, – сухо сказал Шефер. – Вы можете быть свободны, теперь я займусь этим. Главное, не забудьте положить мне на стол отчёт перед тем, как уйдёте вечером домой.

– Мы можем остаться, – сказал Дубайский небоскрёб. Он перевёл глаза с Шефера на женщину за столом. Шефер почувствовал, что желание полицейского остаться больше связано с тем, как он смотрит на белую футболку, обтягивавшую тело женщины во всех нужных местах, нежели с задачей следствия.

– Очень мило с твоей стороны, но я попросил бы поумерить пыл. – Шефер бросил на офицеров такой взгляд, что они быстро попрощались и покинули помещение. Он слышал, как они обменивались скабрезными замечаниями со специалистом дактилоскопии, когда выходили из квартиры.

– Можно? – Он указал на стул напротив женщины.

– Конечно.

Он вытащил стул из-за стола и сел.

– Я уверен, что вы уже много рассказали Лорелу и Харди. – Он кивнул на выход.

Женщина сжала губы, сдерживая улыбку.

– Но, боюсь, вам придётся рассказать всё сначала, чтобы я мог помочь вам, – сказал Шефер. – Как я понял, вы хотели поговорить именно со мной?

– Да, верно.

– Почему?

– Потому что вы ведёте дело Моссинга.

– Дело Моссинга?

– Да.

– А при чём здесь оно?

– Я знаю, это звучит немного дико, – сказала она. – Но, как сказали ваши коллеги, когда звонили вам, я думаю, что Анна Киль была сегодня в моей квартире.

Шефер потёр подбородок двумя пальцами, глядя на неё. Хотя обычно он тщательно брился по утрам, к этому времени щетина уже снова наметилась, поэтому раздался довольно громкий звук.

– Честно говоря, я считаю, что это очень маловероятно. – Он старался сгладить нотки снисхождения в голосе, но его слова всё равно прозвучали покровительственно.

– И всё же достаточно вероятно, чтобы вы отправили сюда судебного эксперта, как только получили вызов. Едва ли он так торопится снимать отпечатки пальцев по горячим следам в каждой взломанной квартире? Особенно когда из неё ничего не пропало.

Шефер пожал плечами и взглядом ответил ей: Touché[6].

– Дело в том, что вы сейчас не абы про кого заговорили, поэтому я решил подстраховаться. Но с какой бы стати Анне Киль вламываться сюда к вам?

– Я не знаю, но она была здесь сегодня, она сделала фотографию с моего балкона и запостила её в «Инстаграме». Посмотрите, чья это страница! – Элоиза Кальдан показала свой мобильный Шеферу, он взял его в руки и стал смотреть на фотографию.

Потом встал, отошёл и остановился в дверях гостиной.

– А это не может быть старая фотография, которую вы сами же сделали когда-то давно и разместили в «Инстаграме» или на «Фейсбуке» и которую кто-то просто скопировал? – Он по очереди смотрел в телефон и на вид из окна балкона.

– Нет, эту фотографию я никогда раньше не видела.

Шефер просмотрел профиль, в который была загружена фотография. Это была единственная публикация. Не было никаких других картинок, никакой информации о пользователе, ничего, кроме имени профиля. Ни подписчиков, ни подписок.

– Вы себе не представляете, как много травли происходит в социальных сетях, – сказал он. – К вам на страницу зашёл некто, и, возможно, он когда-то сделал этот снимок, а теперь решил поразвлечься. Может быть, это один из ваших друзей сделал такое фото на прошлой неделе. Или в прошлом году.

– Нет. Тем немногим друзьям, которые когда-нибудь бывали здесь, я доверяю.

– Возможно, это новый парень так себя ведёт? Или бывший вымещает злость, пытаясь напугать вас?

– Нет, такого я тоже не могу себе представить. – Её голос зазвучал уже менее уверенно.

Шефер посмотрел на неё.

– Вы журналистка, не так ли?

– Да, из «Demokratisk Dagblad».

– Да, думаю, я видел ваше имя в газете. Вы делаете свою работу очень хорошо.

Она пожала плечами.

– Спасибо.

– Те бумаги. – Шефер кивнул на стопку документов на столе в гостиной. – Вы начали писать статью о Моссинге? Это поэтому вам мерещатся призраки?

– Мне стало интересно заняться этим делом, да, но в этот раз это не обыкновенная работа. Происходит что-то такое, что я…

– Послушайте… – Он поднял руку, прерывая её. – Вам нечего бояться. Есть серьёзные основания полагать, что Анна Киль вообще находится не в Дании.

– Я прекрасно это знаю, – сказала Элоиза Кальдан, поднимаясь. – Не прошло ещё полутора недель с тех пор, как она была во Франции.

Шефер, похоже, был потрясён тем, что услышал.

Он молча наблюдал, как Элоиза Кальдан доставала что-то из чёрной сумки, висевшей тут же на крючке рядом с холодильником.

– Мне не мерещатся призраки, – она подошла к нему и протянула два голубых конверта, – Анна Киль пытается что-то сообщить мне.

9

Анне пришлось долго ждать, когда снимут трубку.

Ей удалось отыскать одну из немногих сохранившихся в Дижоне старинных телефонных будок. Большинство будок уже давно демонтировали и заменили на… Да ничем их не заменили. По всему городу остались опустевшие, уродливые площадки, где из асфальта торчали обрезанные провода, похожие на жуткие произведения искусства ушедшей эпохи.

– Ник?

– Да.

– Это я.

– Да, я так и думал. Никто мне больше не звонит.

– Мне пришлось двинуться дальше. На север. Думаю, меня заметили.

– Заметили? Кто – он? – Голос звучал обеспокоенно.

– Нет, какая-то женщина. Может быть, нет ничего страшного. Но я не могла там больше оставаться.

– Анна, если ты увидишь его или кого-то, напоминающего его, беги со всех ног, ты поняла меня?

– Да.

– Я говорю серьёзно. Он не будет колебаться ни секунды, чтобы взять тебя на месте. Ты даже не представляешь, насколько опасен этот человек.

– Да нет, Ник, представляю, – произнесла она холодным тоном, – может быть, даже лучше, чем ты. Так что не говори со мной так, будто твоя задача – заботиться обо мне. Я не твоя дочь.

Наступила пауза, затем он осторожно спросил:

– Есть какие-нибудь новости? Ты отправила письмо?

– Я отправила два.

– Ладно, хорошо. Хорошо.

– Ты обещал мне информацию о месте, где он проводит отпуск.

– Да. Это отель «Grand Hyatt Martinez». В Каннах.

– Когда он туда приезжает?

– В начале июня на три недели. И так каждый год.

– Один?

– В основном да. По крайней мере, путешествует он один. Я не знаю, приезжает ли к нему кто-нибудь, пока он там…

Повисло неловкое молчание.

– А файлы? – спросила затем Анна.

– Остальное ты получишь, когда я получу своё, – сказал он. – Главное, позаботься, чтобы Элоиза оказалась в Париже.

– Слушай, Ник…

– Да?

– Тебя совесть не мучает?

Он засмеялся. Грустным, глухим смехом.

– Есть немного. А тебя?

Она задумалась на мгновение.

– Нет, – сказала она и повесила трубку.

10

Элоиза стояла у кухонной раковины, отмывая с пальцев чернильные пятна жёсткой щёточкой для ногтей. Парень из Национального центра судебной экспертизы попросил у неё перед уходом отпечатки пальцев.

– Чтобы исключить ошибку, – сказал он.

Отмыв руки почти дочиста, она взяла гроздь помидоров на веточке и два персика из миски на подоконнике и достала из холодильника большой шар моцареллы из буйволиного молока.

– Я сегодня практически ничего не ела, и, если это затянется ещё, я умру от голода, – сказала она Шеферу.

Не отрывая глаз от писем на столе перед собой, он махнул ей рукой, как бы говоря: пожалуйста!

Пока Элоиза мыла помидоры и персики и нарезала их, она украдкой наблюдала за ним. В нем было что-то настолько мощно мужское, что ей казалось, будто это Тони Сопрано сидит сейчас на её кухне. Как будто он вот-вот перейдёт на английский и заговорит, слегка пришёптывая, с крутым джерсийским произношением.

Он одновременно казался и очень требовательным, возможно даже грозным, и – в большей степени – добрым.

– А вы не голодны? – спросила Элоиза. – Может, тоже поужинаете?

Она положила пучок базилика и горсть листьев мяты на большую деревянную доску и стала их нарезать.

Шефер взглянул на продукты на кухонном столе и с сожалением покачал головой.

– Я бы с радостью, но мой доктор говорит, мне нужно повнимательнее относиться к тому, как я питаюсь.

– Дайте-ка угадаю… – Элоиза посмотрела на него, приподняв бровь. – Ваше внимание, скорее всего, чаще бывает приковано к огромным стейкам с кровью?

– Бинго!

Элоиза кивнула.

Круглый живот и румянец на щеках свидетельствовали, что он не имел привычки к здоровому питанию. Ещё он курил. Запах никотина чувствовался с противоположного конца кухни.

– Время уже вечернее, так что можете позволить себе глоток вот этого. – Она открыла холодный «Хейнекен» и протянула ему.

– Ну, раз вы уже открыли, – сказал он, беря в руки банку.

Элоиза разложила салат на блюде. Сверху полила первоклассным оливковым маслом, посыпала солью, перцем и мелко нарезанными травами.

Затем она села напротив Шефера и начала есть прямо с блюда.

– Что вы скажете о Кристофере Моссинге? Кажется, что вся его жизнь – это молочные реки и медовые берега, пока Анна Киль не пришла и не положила этому конец. Вы верите в такую глянцевую картинку или за ней что-то скрывается?

– В принципе всё говорит о том, что он просто был хорошим парнем. Насколько только можно им быть, когда ты юрист.

Его взгляд упал на салат.

– Скажите, вот это вы едите, когда умираете от голода? Немного фруктового салата и много сливочного сыра? Ни мяса, ни хлеба, ни чего-то ещё?

Элоиза пожала плечами.

– Я не очень люблю мясо.

Шефер неодобрительно поморщился. Затем покачал головой и продолжил:

– Моссинг был адвокатом защиты, поэтому, разумеется, ему приходилось защищать негодяев – богатых негодяев, прошу заметить, – и делал он это хорошо.

– Значит, могло быть много тех, кто имел на него зуб. Конкуренты, например. Разве у такого человека, как он, не бывает много врагов?

– Да, многим он не нравился по разным причинам. Но на убийство пошёл только один человек.

Элоиза задумчиво жевала.

– Правда ли, что после убийства она стояла перед камерой наблюдения на дороге у его дома и несколько минут смотрела в объектив?

Шефер сделала глоток пива, не сводя с Элоизы глаз.

– Угу.

– И нет ни малейшей вероятности, что вы можете ошибаться? Что Анну Киль обманули и кто-то просто пытается выставить её убийцей?

– Если представить, что кто-то вынудил её войти в дом, заставил её против своей воли убить Кристофера Моссинга, оставить свои отпечатки пальцев на орудии убийства, после чего измазать его в крови жертвы, то вы правы.

– Хмм.

Шефер покачал головой.

– Пожалуй, скажу так: я очень удивлюсь, если мы окажемся не правы.

Элоиза неуверенно кивнула.

– Но с какой стати ей это делать?

– С какой стати ей вообще делать что-то из того, что она сделала? Почему она убила его, почему она стояла и смотрела в камеру и почему она посылает вам письма сейчас, спустя столько времени – если принять на веру, что они действительно от неё?

– А у вас вообще есть версия? – спросила Элоиза. – Я имею в виду, относительно её мотивов.

– Окончательной нет. Но у неё, без сомнения, есть объяснение, зачем она сделала то, что сделала. Может быть, её привели туда голоса в голове. Может быть, она увидела Моссинга на улице или в очереди в супермаркете и убедила себя, что он – угроза, которую необходимо устранить. Но разумной причины, похоже, быть не может. Как вы, вероятно, читали в репортаже газеты «Ekspressen», Анна болеет уже долгое время, и несколько школьных психологов подтвердили, что это сильно изуродованная болезнью молодая женщина, которая уже в юном возрасте проявляла признаки психопатии. Кстати, это больше нельзя так называть. Сегодня это называется «диссоциальное расстройство личности» – надо, чтобы всё звучало красиво. Но не важно, как, черт возьми, это назвать, всё равно это ужасно.

– «Диссоциальное расстройство личности», – повторила Элоиза. Она подвинула к себе блокнот, лежавший на столе, и кликнула ручкой-автоматом. – Что именно это значит?

– Вот это вам лучше убрать. – Шефер кивнул на ручку. – Всё, о чем мы здесь говорим, не подлежит разглашению.

Элоиза закрыла блокнот и убрала его в сторону.

– Хорошо. Это не для разглашения. Что означает диссоциальное расстройство личности?

– Люди, страдающие психопатией, легко становятся агрессивными и ведут себя равнодушно и грубо по отношению к окружающим. Они очень бурно выражают свои чувства и просто не понимают, что их действия имеют последствия: они никогда не ошибаются – это всегда вина других. Другими словами, они абсолютно непредсказуемы.

– И вы сказали, что школьный психолог Анны подтвердил этот диагноз?

– Психологи. Большинство психологов. Её несколько раз исключали из школы. В одной школе она угрожала учителю математики. Позвонила его жене домой и сказала, что застрелит его, когда он приедет в школу на следующий день. Очевидно, она недолюбливала дроби.

– А в следующей школе?

– В следующей школе она ударила ровесника теннисной ракеткой в лицо на уроке физкультуры. По имеющимся данным, он пробрался в женскую раздевалку, пока девочки переодевались. – Шефер допил пиво. – Это стоило ему сломанного носа.

Элоиза инстинктивно потёрла переносицу.

– Это какое-то безумие, в конце концов. Почему её не сдали в интернат для трудных подростков или что-то в этом духе?

– Потому что на тот момент ей было не больше двенадцати лет и потому что никто не обращался в полицию. Никто не сообщал о происходящем, никто не поднимал шума. Все проблемы решались без огласки с помощью игры на гитаре и циркулярной педагогики.

– Решались? Не похоже, чтобы хоть одна проблема была решена.

– Вы тоже так считаете?

– А что же родители, где они были?

– У меня сложилось впечатление, что они не очень-то интересовались дочерью. Её отец нашёл работу в Гренландии, когда Анне было лет восемь-девять, и там он нашёл себе милую эскимосочку. Так что он развёлся с матерью Анны и дальше воспитывал уже новых своих отпрысков. Тогда он полностью исчез из жизни Анны.

– А мать? У неё свой винный ресторанчик в Херлеве?

– Да. «Фонарь».

– Что она собой представляет?

– Милая леди. Профессор философии.

– Серьёзно?

– Нет. Шутка. Она владеет винным ресторанчиком. Включите воображение.

Элоиза откинулась на спинку стула с негодованием. С одной стороны, ей нравилась его сухая, недипломатичная форма общения. Ей всегда нравились люди прямолинейные. Честное оскорбление было для неё гораздо лучше вежливой лжи. Тогда, по крайней мере, ты знаешь, что за человек перед тобой. В то же время её рассердило, что мужчина на такой должности позволяет себе подобным образом припечатывать людей.

– Если я чему научился за двадцать восемь лет службы в полиции, так это читать людей, – сказал Шефер, как будто он мог читать и её мысли. – И они в основном соответствуют моим ожиданиям.

– И что вы этим хотите сказать?

– Что люди редко отклоняются от стереотипов. Счастливая шлюха, честный политик, чистый в отношении допинга спортсмен мирового уровня? Забудьте об этом, их не существует.

– А что насчёт объективного журналиста?

Шефер усмехнулся.

– Объективности не существует, тем более среди журналистов. Вы – извините – слишком погружены в себя. Поймите меня правильно, я не сомневаюсь, что вы сами верите, что в погоне за истиной объективны. Но, когда подозреваемая в убийстве начинает слать вам личные приветы, вас в первую очередь интересует не её роль в деле, а ваша собственная. И не пытайтесь меня убедить, что вам не хотелось бы увидеть в газете своё имя.

– А что тут такого? – Элоиза скрестила руки на груди.

– Да нет, ничего. Но это уходит корнями в эго.

– А когда вы бросаете преступника за решётку, то делаете это только ради социального порядка? Это ровным счётом ничего не значит для вашего эго?

– Ну, я тоже грешен, – кивнул он. – Поэтому хочу сказать, что в большинстве своём мы оправдываем те ожидания, которые бывают относительно нас у окружающих. И есть веская причина, почему мало кто доверяет журналистам. У вас почти всегда есть какие-то собственные планы.

Элоиза отложила вилку и отодвинула блюдо в сторону.

– Не похоже, чтобы Эллен Моссинг была подвержена тем же предрассудкам, – сказала он, вставая. – Хотите ещё пива? Или чашечку кофе?

Шефер покачал головой.

– Эллен Моссинг? Вы с ней разговаривали?

– Да, сегодня. Я как раз ехала из Ведбека, когда появилось фото в «Инстаграме».

Шефер откинулся на спинку стула и закинул руки за голову.

– Ну неужели, чёрт побери! Я очень удивлен, что она вас приняла. Работать с Йоханнесом Моссингом было сущим кошмаром.

– В каком смысле?

– Во всех смыслах.

– Он и меня не особенно был рад видеть, могу признаться.

– Что же вы обсуждали с фру Моссинг?

– Не особенно много. Мы не так много успели сказать друг другу, когда домой пришёл Йоханнес Моссинг и попросил домработницу выпроводить меня на улицу.

Шефер кивнул.

– Да, это на него похоже.

– Отчего же он не хотел сотрудничать со следствием? Это странно. Он ведь так же, как и вы, заинтересован, чтобы убийцу его сына поймали, не так ли?

Шефер не ответил на вопрос. Вместо этого он указал на письма на столе перед ним.

– Вы не одолжите мне пару пакетов с клипсой?

Элоиза собиралась возразить, но он поднял руку, останавливая её.

– На них, безусловно, уже много отпечатков других людей, но их всё равно стоит проверить. Есть вероятность, что ДНК отправителя окажется на клеевом краю конвертов.

Элоиза уже успела сфотографировать письма на айфон и загрузить их в iCloud. Она достала пакеты.

Шефер снова надел перчатки и положил каждое письмо в свой пакет.

– А мне что делать? – спросила Элоиза.

Шефер встал и застегнул куртку на молнию. Он достал портмоне из заднего кармана и протянул ей свою визитку.

– Дайте знать, если в «Инстаграме» появятся новые сообщения или загадочные фотографии. А вообще я думаю, что вам следует вести себя тихо и быть начеку.

Он огляделся.

– У вас есть молодой человек или кто-то, кто может остаться с вами сегодня вечером?

Элоиза покачала головой.

– Тогда запритесь и всё время держите дверь на замке, – он протянул ей на прощание руку, и Элоиза пожала её.

– Вы не ответили на мой вопрос о Йоханнесе Моссинге, – сказала она, – почему он не захотел сотрудничать с полицией?

Шефер помедлил секунду. Затем сказал:

– Я думаю, он отправил своих людей на её поиски.

– Вы шутите! – Мысль была настолько абсурдной, что Элоиза засмеялась. – Что же, вы думаете, он планирует сделать, если найдёт её?

Шефер уже пошёл к выходу.

– Просто следите, чтобы дверь была закрыта, – повторил он, выходя из квартиры.

Элоиза вышла на балкон и стала наблюдать, как Шефер выходит из подъезда, пересекает улицу рядом с её домом и садится в чёрный «Опель Астра», припаркованный неподалеку.

Когда он уехал, она начала убирать со стола. В голове у неё роились мысли, как будто из автомата для подачи мячей для настольного тенниса они выстреливали сотнями одновременно. Она чувствовала, как усталость окутывала её, словно мокрая простыня, и от этого ей становилось очень тяжело и холодно.

Она оставила посуду немытой и легла спать прямо в одежде, когда на улице ещё было светло, но ей долго не удавалось уснуть. Птицы за окном рассекали воздух, словно шальные снаряды. Она достала пару таблеток от головной боли и запила их стаканом воды, который стоял на тумбочке и на который успела осесть пыль.

Затем она свернулась калачиком, обняв подушку и накрыв ею ухо, и ждала, пока волны в её голове потихоньку не улеглись, медленно, но верно.

11

Элоиза проснулась от какого-то звука снаружи. Или это необычайная тишина дома разбудила её?

Она лежала некоторое время, сонно моргая глазами, которые не хотели открываться, и прислушиваясь.

Десять ударов сердца.

…Тишина.

Её веки сомкнулись, и она уже задремала, когда услышала это снова. Что-то двигалось. Низкий звук, скрип.

Она села в кровати.

Что это было? Звук доносился из коридора? Или из гостиной?

Она спустила ноги с кровати, и они приземлились на лежавшие рядом носки, она встала, пошла в угол за бейсбольной битой и схватила её в руки.

Стоя в открытой двери в гостиную, она попыталась сориентироваться в темноте. Ей были видны очертания комнаты; ничто не казалось неправильным, ничто необычное не выделялось.

Она постояла и послушала немного.

Затем осторожно вошла в комнату, широко замахнувшись битой, готовая к нападению.

Здесь никого нет. А на кухне?

Элоиза увидела луч света под входной дверью и движущуюся за дверью тень. Она двинулась вперёд так тихо, что слышала собственное сердцебиение, медленно наступая на те половицы, которые, как она знала, скрипели.

Её лицо было всего в нескольких дюймах от дверного глазка, когда в дверь сильно постучали.

Она отпрянула от двери и споткнулась о сумку с компьютером. Бейсбольная бита с грохотом ударилась о голый деревянный пол, и она стала отчаянно нащупывать её в темноте.

– Элоиза?

Голос, прозвучавший из-за двери, заставил её замереть.

– Элоиза, я слышу, что ты там. Открой дверь!

Облегчение, а за ним гнев прокатились по её телу. Она встала и включила свет. Затем решительно отперла и распахнула дверь.

– Что, чёрт возьми, ты делаешь здесь посреди ночи? – Её голос звучал на три октавы выше, чем обычно, истеричный и обиженный. – Я думала, кто-то ломится ко мне в квартиру.

Мартин Дюваль в недоумении посмотрел на неё сверху вниз.

– Сейчас четверть одиннадцатого! Ты уже спала? – Он протянул руку и коснулся её щеки. – У тебя на лице след от подушки.

Элоиза покачала головой.

– Что тебе нужно? – спросила она, скрестив руки на груди. Она замерзла, устала и прекрасно понимала, что по ней прекрасно видно, что она спала не раздевшись, а он стоял там в своём сшитом на заказ костюме, чистый и ароматный, и по нему было прекрасно видно, что он… выглядел хорошо. Он всегда выглядел чертовски хорошо.

Ах, чтоб тебя.

– Я хочу поговорить с тобой, – ответил он. – Можно войти?

– Нет.

Она схватилась за дверную ручку и закрыла собой проход.

– Я звонил и писал тебе сто раз. Почему ты не брала трубку?

– Потому что ты не можешь сказать мне ничего такого, что я захотела бы слушать.

– Элоиза, клянусь, я не знал, что те документы были…

– Это не важно.

– Да послушай, что я говорю!

– Нет, это ты послушай, что я тебе скажу, – сказала она глухим голосом. – Не важно, почему ты это сделал и как. Мне всё равно. Понимаешь? Мне плевать на твои объяснения и плевать на тебя. Иди домой, Мартин.

– Тебе всё равно? – Он попытался поймать её взгляд.

Элоиза кивнула, не глядя на него.

Он покачал головой.

– Тебе не всё равно.

– Иди домой, – повторила она и начала закрывать дверь.

Он положил руку на дверь.

– Я уволился.

Элоиза замерла.

– Вот что я пытаюсь тебе сказать, – продолжил он. – Ты не единственная, кто всё потерял. Ты не единственная, кого использовали.

Голос его звучал устало. Не отчаянно, не подавленно, просто устало.

Элоиза ответила не сразу. Двери она не отворила, и её слова прозвучали из глубины прихожей:

– Ты действительно ушёл с работы?

– Да.

– Почему?

– Потому что до меня дошло, что случилось, когда твоя история вышла в прошлый четверг. – Он осторожно приоткрыл дверь на несколько дюймов, чтобы видеть Элоизу.

Она встретилась с ним глазами.

– Я не лгал тебе, – сказал он. – Я сам не знал.

Они долго ничего не говорили.

Затем она отступила немного назад и распахнула дверь.

12

Один из передних зубов у него рос немного криво. Ещё он был немного больше и темнее, чем соседний. Это была единственная черта его лица, нарушавшая симметрию. Может быть, поэтому Элоиза так любила этот его зуб; было что-то чрезвычайно обезоруживающее в его несовершенной улыбке.

– Ты не думал выступить с той информацией, которая у тебя есть? – спросила она, когда они утром сидели у неё на кухне и пили чай и кофе.

– Публично, ты имеешь в виду?

– Да.

Мартин в этот момент повернулся к окну и зажмурился от яркого солнечного света.

– Не думаю, что у меня есть ещё какие-то варианты.

– Карьерному росту это, впрочем, едва ли сильно поспособствовует, – напомнила она ему.

– Если бы меня это волновало, я бы до сих пор оставался в министерстве.

– Как ты думаешь, до какого уровня можно проследить эту цепочку? Кто тебе дал документы?

– Карстен Хольм, – ответил он, допивая свой кофе.

– «Король-солнце»?

Хольм был правой рукой премьер-министра и его пресс-секретарём. Высокий, вечно загорелый мужчина, известный в журналистских кругах своим пристрастием к кокаину и женщинам так же, как он был известен своим непревзойдённым талантом стратега.

– Какова вероятность того, что министр был в курсе?

– Очень даже может быть, что он знал, – сказал Мартин. – Возможно, он за этим и стоит – кто знает?

Элоиза подумала о возможных последствиях, если это предположение окажется верным. Если министр выкинул в прессу поддельные документы, с тем чтобы прикончить одну из крупнейших компаний страны и тем самым сохранить рабочие места в Дании, это будет крупнейший политический скандал года. Он будет вынужден уйти в отставку или пожертвовать кем-нибудь из своего ближайшего окружения.

– Как Карстен Хольм узнал, что мы с тобой знакомы? – спросила она. – Почему он попросил тебя передать бумаги именно мне?

Мартин кашлянул в кулак и встал из-за стола.

– Можно я сделаю ещё кофе? Будешь чашечку?

– Да, спасибо.

Он подошёл к кофеварке и стал готовить для себя и Элоизы два эспрессо. Когда аппарат взбивал обезжиренное молоко в пену, Мартин не закрыл крышку, и, когда молоко забурлило, его живот забрызгали мелкие белые капли.

Он взял чайную ложку, положил немного молочной пенки Элоизе в чашку, как она любила, и вернулся к обеденному столу.

– Пожалуйста, – сказал он, передавая ей чашку.

– Спасибо.

Она сделала глоток.

– Мартин?

– Да? – Он остановился рядом и посмотрел на неё.

– Я ведь спросила тебя кое о чём.

– Ну, Эло, черт возьми, ты задаёшь так много вопросов. – Он улыбался, но уже начал раздражаться.

Элоиза продолжала смотреть на него в упор, пока он не сказал:

– Хольм знал, что мы знакомы, потому что я говорил ему о тебе, о´кей?

Элоиза нахмурилась.

– Зачем?

– Ну а ты как думаешь? – Он всплеснул руками. – Потому что я тебя обожаю.

Элоиза молча хлопала глазами.

– О´кей…

Мартин сел напротив и придвинул её стул ближе к своему так, что ножки заскрежетали по полу.

– Для журналиста, который специализируется на экономических и политических преступлениях, ты бываешь на удивление несообразительной в некоторых вопросах, тебе не кажется?

Он наклонился и поцеловал её.

Элоиза не знала, что сказать. В голове у неё вертелось множество мыслей.

Ты что, совсем не понимаешь, что тебе сейчас предстоит сталкиваться со смертельной опасностью?

– Если ты собрался обнародовать свои данные в публикации, нам имеет смысл начать над ней работать прямо сейчас, – сказала она, отворачиваясь в сторону.

– Хорошо.

Мартин встал и ушёл в спальню. Когда он вернулся, он был почти полностью одет.

– Как нам к этому подступиться? – Он шёл, наклонив голову, чтобы не задеть низкий дверной проём, и застёгивал на ходу рубашку. – Просто сядем и будем писать статью фразу за фразой или как ты себе это представляешь?

– Я не могу выступить автором, – сказала Элоиза, – нужно привлечь ещё одного журналиста.

– Почему?

– Потому что в этом деле доверия мне уже не будет. После Скривера моя репутация запятнана, ведь я уже написала одну статью, содержащую недостоверную информацию. – Она позволила себе вольность скользить взглядом по его фигуре, пока он заправлял рубашку в брюки. – Не в мою пользу и тот факт, что я сплю со своим информантом.

Мартин пожал плечами.

– Когда ты вот так говоришь об этом…

Элоиза встала и отнесла кофейные чашки в раковину, дополнив ими башню грязной посуды, которая уже стояла там.

– У меня в редакции есть один коллега, – сказала она. – Могенс Бётгер. Он отличный профессионал, и ему можно доверять.

– Ну о´кей.

Мартин хотел подойти к ней, но заметил что-то на полу.

Он наклонился и поднял карточку.

– Эрик Шефер, полиция Копенгагена, отдел уголовного розыска, – прочёл он вслух и вопросительно посмотрел на Элоизу. – Почему у тебя валяется эта визитка?

Элоиза на мгновение замялась. Затем покачала головой и пошла к выходу, подталкивая его перед собой.

– Об этом я расскажу тебе позже. Сперва нам нужно проверить, в редакции ли Могенс и удастся ли нам его перехватить.

Мартин нащупал рукой её руку, пока они ехали в лифте на третий этаж. Как только лифт остановился, Элоиза высвободила руку.

– Сюда, – сказала она, показывая ему дорогу через редакцию.

– Это сюда ты ходишь каждый день? – Он огляделся.

Элоиза кивнула.

– По крайней мере, я заглядываю сюда почти каждый день, но большая часть моей работы выполняется не здесь. Я встречаюсь с информантами, хожу по разным архивам, знаешь, разнюхиваю. Четвёртая власть, и всё такое.

Было странно видеть Мартина в редакции. Было в этом что-то в гораздо большей степени интимное, чем когда они лежали в постели у неё дома. Как будто всё здание затаило дыхание, как будто старые редакционные портреты следили за ними глазами, когда они шли по коридору.

Они обнаружили Бётгера на его обычном месте, он сидел откинувшись в кресле и скрестив вытянутые ноги на столе. Он изо всех сил производил впечатление на молодую стажёрку, которая стояла перед ним в обнимку с папкой с бумагами, и травил анекдоты из своей насыщенной и отмеченной наградами журналистской жизни. Когда он увидел идущую к нему Элоизу, он сразу потерял интерес к молодой женщине и махнул ей, показывая, что она может идти.

Элоиза подошла к своему столу и демонстративо посмотрела вслед женщине, прежде чем перевести взгляд на Бётгера.

– Знаешь, тебе следовало бы держать руки подальше от практиканток, разве нет, Могенс?

– От неё-то? Да брось, – фыркнул он. – Я думал, ты более высокого мнения обо мне, Кальдан.

Элоиза решила больше не дразнить коллегу, хотя они оба любили разговаривать в таком тоне и взаимные подколы обычно длились у них часами.

Мартин подошёл к Элоизе, и она сказала:

– Могенс, я хочу познакомить тебя с Мартином Дювалем.

Бётгер встал и протянул ему свою огромную волосатую лапу.

– Привет, – сказал он. – Могенс.

– Мартин Дюваль.

– Мартин – руководитель отдела коммуникаций в Министерстве экономики, – пояснила Элоиза. – Ну, или был им до вчерашнего дня. Он только что уволился.

– Неужели?

– Да, оказалось, что в последнее время в министерстве происходит что-то довольно странное. Что-то, чем можно было бы припереть министра к стенке или хотя бы призвать к ответу.

– Правда? – Судя по выражению лица Бётгера, это становилось ему всё интереснее.

– Поэтому я подумала, что сейчас, раз уж я взяла дело, которое обычно попадает в сферу твоей ответственности, может, ты не отказался бы один раз заняться моим делом?

Бётгер прищурил один глаз и пристально с недоверием смотрел на Элоизу.

– А в чём именно состоит этот твой вопрос?

Прежде чем ответить, Элоиза оглянулась через плечо.

– Дело Скривера.

На входе Элоиза взяла ключи от одного из редакционных автомобилей. Мартин, Могенс Бётгер, кофейник и диктофон остались в конференц-зале. Зная Бётгера, Элоиза не сомневалась, что увидит их обоих только тогда, когда Могенс вытянет все мыслимые нюансы и детали дела из глубин Мартинова сознания.

Элоиза вышла из здания редакции и направилась к площади Святой Анны, где был припаркован «Форд». Она пыталась дозвониться до матери Анны Киль по телефону, но безуспешно. Теперь она решила посмотреть, не удастся ли поймать её в её винном ресторанчике в Херлеве.

Было ещё раннее утро, а на улице Сторе Страндстреде кипела жизнь. Кафе напротив газеты было битком набито молодыми парнями, которые сидели на солнышке и пили крафтовое пиво, восхищаясь новыми татуировками на руках приятелей и их растрёпанными бородами вполлица. Элоиза не понимала этой моды на буйную растительность на лице, которая стала столь популярна у молодых людей от двадцати до тридцати лет. Ей казалось, это было всё равно что добровольно выбривать себе лысину на затылке и выделять морщины на лице спиртовым маркером.

Она шла быстро по улице и заметила Ульрика Андерсона, только когда он оказался совсем рядом с ней и схватил её за руку.

– Продолжай идти, – сказал он, мягко, но уверенно направляя её вниз по Сторе Страндстреде.

Элоиза инстинктивно оглянулась через плечо, но последовала за ним, не сопротивляясь.

– Ульрик? Что происходит?

Она совсем было забыла, что звонила ему на днях. Они не виделись с тех пор, как он ушёл из газеты, да и пока работали вместе, имели мало точек соприкосновения. Но она запомнила его как распущенного и нахального парня. Он позволял себе курить в неположенных местах, нарушал этические принципы издания и в целом вёл себя так, как ему было удобно.

Сейчас он напоминал разливное пиво, которое слишком долго простояло на солнце и утратило всю свою пену. Рыжеватые волосы были собраны в низкий свободный хвост, а лысину на затылке прикрывала выцветшая синяя кепка «Нью-Йорк Янкиз», одежда болталась на исхудавшем теле мешком.

Он посмотрел на ключи в руке Элоизы.

– Где стоит машина?

– Здесь рядом, – ответила она, кивая вперёд.

– Хорошо, поехали прокатимся. – Он протянул руку.

Элоиза сжала ключи.

– Я поведу.

13

Боль пронзила руку, когда Стефан включил свет. Он тихо выругался и тяжело выпустил дым через нос.

Рентгенолог сказал «перелом четвёртой лучезапястной кости» и спросил, как так получилось.

– Травма на работе, – ответил он и ухмыльнулся про себя.

У учителя гимназии из Рискова три недели назад всё в жизни начало рассыпаться. Он постоянно задавал неправильные вопросы и злился. Стефана попросили заняться этим вопросом, и он предпринимал попытки убедить этого человека образумиться. Сначала – апеллируя к его внутренним демонам, затем – угрожая его семье, и это поначалу возымело сдерживающий эффект.

Это всегда срабатывало.

Но Стефан ошущал, что человек всё ещё сомневается, а средств тягаться с компанией у него просто не было. На кону было слишком много денег, слишком много жизней, которые разрушит этот грязный перебежчик-морализатор. Если ты не в команде, то тебя выкидывают за борт – и тебя больше нет.

А тот человек боролся за свою жизнь.

Кто бы мог подумать, что этот эльф с длинными тонкими пальцами окажет такой серьёзный отпор и будет наносить удары так прицельно. Он отчаянно размахивал кулаками и несколько раз стукнул Стефана, прежде чем тот утихомирил его ударом под челюсть. Мужчина сложился, как сломанный шезлонг, и с глухим звуком стукнулся о землю.

Стефан долго смотрел на него не отрываясь – бессознательного, уязвимого. Он выглядел совсем хрупким, как только что снесённое яйцо. Один раз надавить в нужном месте – и скорлупа треснет.

Стефан почувствовал нарастающее в груди желание. Желание положить его голову под определённым углом, вытащить кузнечный молот из ящика с инструментами, который лежал в пикапе, и устроить кровавый фейерверк из мозгов и осколков черепа – но нет. От этого было бы слишком много грязи, да и времени на это не было.

Поэтому он завязал верёвку на шее мужчины, затянул и стал ждать.

Через полчаса он отчалил из порта Орхуса, перекинул безжизненное тело через борт лодки и после ещё долго смотрел в воду, пока человек, обмотанный железной цепью вокруг туловища, опускался всё глубже в тёмную воду и в конце концов изчез.

Первоначально дело имело большой резонанс в СМИ. Потом в полиции Восточной Ютландии было решено приостановить поиск преступника до обнаружения новых улик, однако семья погибшего не сдавалась. Стефан видел, что на «Фейсбуке» появилась группа поддержки, в которой его родные просили помочь в поисках. Сотни добровольцев бродили по улицам Орхуса, осматривая подвалы, мусорные контейнеры и причалы в надежде найти его. Сначала Стефан следил за развитием событий и лайкал все новости и фотографии, которыми делились члены семьи и ученики из гимназии.

А теперь он вспоминал о нём только тогда, когда чувствовал боль в руке.

Он затушил сигарету и уже собирался вытащить из пачки новую, когда дверь редакции «Demokratisk Dagblad» открылась и из неё вышла журналистка.

Прошло не больше двадцати минут с тех пор, как они туда вошли. Тогда она была в компании мужчины – может быть, возлюбленного? Стефан видел, как они выходили из её квартиры тем утром, и хотя они шли не за руку, но всё равно как-то вместе.

Теперь она была уже одна. Она выглядела сильной и уверенной в себе. Ему бы не доставило удовольствия причинять ей боль, если уж до того дойдёт.

Но он всё равно будет это делать.

Он положил пачку сигарет обратно в карман джинсовой куртки и последовал за ней, когда она начала спускаться по Сторе Страндстреде. Он держался на хорошем расстоянии позади неё и всё время шёл по противоположной стороне улицы, наблюдая. Её вид напомнил ему старую картину, которую он видел в детстве в приходской школе, где был изображён Моисей, разделяющий Красное море. На этом изображении воды расступились и как будто склонились перед Моисеем, чтобы он мог без труда пройти море насквозь. Точно так же люди, казалось, сторонились, чтобы не мешать женщине, уверенно шедшей вперёд.

Сначала он не узнал мужчину, который появился рядом с ней и схватил её за руку. Если бы не озадаченное выражение, появившееся на мгновение на её лице, он бы подумал, что это её хороший друг, поскольку её шаги не сбились с ритма и не замедлились. Парочка продолжила идти по улице как ни в чём не бывало под руку.

Стефан последовал за ними на площадь Святой Анны и увидел, как они сели в тёмно-синий «Форд Фокус».

Только когда машина выехала на дорогу и человек на пассажирском сиденье повернул лицо к окну, Стефан узнал его.

Он почувствовал, как учащается сердцебиение, когда гнев и эйфория забились, как встревоженные птицы, в его груди.

Он нашёл свой рабочий телефон в кармане и набрал номер. Трубку сняли после двух гудков, но ответа не последовало.

– Алло? – сказал Стефан.

– Да?

– Да, привет, это я. Я здесь слежу за…

– Я занят. Что тебе нужно?

– Хотел спросить о женщине. Журналистке.

– Что такое с ней?

– Полиция была у неё дома прошлой ночью.

Тишина.

– Первыми приехала пара молодых офицеров – ничего особенного, – продолжил Стефан. – Но потом приехал Шефер. Он пробыл там недолго, но он приезжал.

– Где сейчас женщина?

– Я только что видел, как она вышла из редакции. Она села в машину и уехала. С Ульриком Андерсоном.

На другом конце провода на несколько секунд повисло молчание. Затем голос произнес:

– Проклятый журналист.

– Именно. Он.

– Узнай, что он рассказал ей.

Боль пронзила всю правую руку, Стефан закрыл глаза, один за другим согнул пальцы и сжал ладонь в кулак.

– Что ещё мне нужно сделать?

За исключением тяжёлого, всё ускоряющегося дыхания на другом конце провода не было слышно ничего. Потом голос произнес:

– Мне казалось, ты уже имел с ним серьёзный разговор?

– Верно.

– Хм… Похоже, это не дало желаемого эффекта.

– Очевидно, нет.

– Это чертовски досадно.

– Да, – сказал Стефан. Он прикусил губу, чтобы не улыбнуться. – Досадно.

Элоиза отстегнула свой ремень и повернулась к Ульрику Андерсону.

– Ульрик, честно говоря, это всё ужасно похоже на враньё. Что, чёрт возьми, происходит – ты под наркотиками?

Она припарковала машину на пустынной дороге, ведущей на берег, в самой восточной точке острова Рефсхалеёэн, где они были окружены только камнями, лесом и серым морем. Ульрик указывал дорогу сюда короткими, отрывочными инструкциями.

Направо, прямо, поверни здесь.

Это было единственное, что он произносил за всю поездку.

Теперь он устало смотрел вперёд через лобовое стекло.

– Ты сказала, что она написала тебе.

– Анна Киль? – спросила Элоиза. – Да. Дважды.

– Откуда ты знаешь, что это она?

Элоиза пожала плечами.

– Да я в принципе не знаю. По крайней мере, пока. Письма в полиции, их проверяют на наличие отпечатков пальцев и ДНК. Но они подписаны её именем и речь в них идёт об убийстве в Торбеке.

– Что она тебе написала?

– Ульрик, да что, чёрт возьми, происходит? Ты в порядке?

– Просто скажи мне, что она написала. – Он повернулся к Элоизе и посмотрел на неё опустошённым взглядом.

– Она написала не так много, – ответила она. – В основном это бессмыслица, головоломки, что-то о цветах и счастливых числах. Она говорит, что мы связаны и что я должна написать о ней.

– Она написала что-нибудь о Моссинге?

– Она написала, что он истекал кровью и ей нравилось наблюдать, как это происходит.

– Нет, не о Кристофере Моссинге, я говорю о его отце – Йоханнесе. Она что-нибудь написала о нём?

Элоиза нахмурилась.

– Нет, а почему она должна писать о нём?

– Я не знаю, но что-то тут должно быть, – пробормотал он и обхватил голову руками. На мгновение Элоизе показалось, что это был жест отчаяния, она заметила, что воротник его рубашки потемнел от пота.

– Ты о том, что его люди ищут её? – спросила она, склонившись к нему.

Ульрик Андерсон поднял голову.

– Элоиза, ты должна послушать меня. – Он схватил её за плечи. – Держись подальше от этих людей. Держись подальше от этих дел!

Элоиза с негодованием высвободилась.

– Сказав «а», говори и «б», Ульрик. Что за бессмыслицу ты несёшь?!

Вдруг из ниоткуда возник мотоцикл и пронёсся мимо машины с огромной скоростью.

Ульрик приподнялся на несколько дюймов со своего сиденья и в панике оглядывался.

– Тише, Ульрик, успокойся. – Элоиза старалась, чтобы её голос звучал успокаивающе. Как будто она приближалась к испуганной лошади с противоположного конца загона. Он лихорадочно и потерянно озирался, а все мышцы на его теле были так напряжены, словно он был готов в любую секунду сорваться с места.

– Спокойно, парень, здесь никого нет, – сказала она. – Мы тут одни, только ты и я, бояться нечего.

– Я не знаю, что это, но что-то происходит, – казалось, он говорил сам с собой. – Я тогда изучал дело и шёл по обнаруженному следу.

– По какому следу?

– Возможно, сейчас он уже состарился, но было время, когда он контролировал всё.

– Кто?

– Да Моссинг, чёрт возьми! Это всё Моссинг, разве ты не понимаешь?

– Йоханнес Моссинг?

– Это он одалживал им деньги, а когда им не с чего было возращать долг… – Он рассмеялся нервным, практически истеричным смехом. – Прямо настоящий Крёстный отец, Элоиза, натуральный чёртов Крёстный отец.

– Он одалживал деньги? Кому?

– Игрокам. На тотализатор. Делать ставки на скачках.

Элоиза ничего не знала об этом.

– На скачках…

– Да, в Клампенборге. Он давал деньги под проценты – и получал, разумеется, свою долю от выигрыша – речь идёт о больших суммах, Элоиза, не только о мелких. А когда люди не могли вернуть ему долг… – он закрыл глаза и покачал головой, – …то они исчезали.

– Что это значит?

– Люди исчезали, – повторил он. – Понимаешь?

Элоиза тихо сидела не двигаясь.

– Откуда тебе это известно?

– Однажды мне в редакцию позвонили по поводу статьи, которую я писал об убийстве сына.

– Кто это был?

– Я не знаю. Звонивший не представился и сказал всего несколько слов: «Отправляйся на скачки, поспрашивай о Моссинге – и увидишь». Конечно, я направился туда и немного порасспрашивал о нём, но никто ничего не знал. По крайней мере, никто не стал говорить со мной.

– И что тогда?

– Я знаю одного из старых жокеев, который заглядывал в Эндис. Ну вот я взялся за него покрепче, ну ты знаешь, и пообещал, что всё, что он скажет, не под запись…

– И?

Он пристально посмотрел Элоизе в глаза.

– Он рассказал мне жуткие вещи. Тебе такое и в самом страшном кошмаре не приснится.

Элоиза судорожно сглотнула, но во рту у неё пересохло.

– Что он сказал?

Ульрик покачал головой.

– Ты не рада будешь, если я расскажу.

– Давай, – настаивала Элоиза, – я хочу это знать.

– Нет, – повторил он. – Если они узнают, что я разговаривал с тобой… Чем меньше ты знаешь, тем безопаснее для тебя.

– Но какое отношение имеет эта история с игроками к убийству его сына? – спросила Элоиза.

– Не знаю, может быть, никакого. Может быть, Моссинг просто не хочет, чтобы полиция разнюхала о его бизнесе.

Элоиза вспомнила о предположении Шефера, что Моссинг отправил своих людей разыскивать Анну Киль.

– Ты думаешь, он готов позволить убийце своего родного сына остаться на свободе, только бы не раскрыли его бизнес?

– Одно можно сказать наверняка, – сказал Ульрик. – Он абсолютно ненормальный. Я тогда сразу поехал из Клампенборга домой, а следующее, что я помню, – это что я проснулся в своей кровати, за окном была глухая ночь, а рядом стоял человек и заталкивал дуло чёртова пистолета мне прямо в глотку. – Он сдавленно всхлипнул. – С тех пор у меня всё горло расцарапано.

– Господи Иисусе, Ульрик! – Элоиза прикрыла рукой рот. – Кто это был? Моссинг?

– Нет, я его никогда не видел раньше. Он был темноволосый, плотно сложенный. Он сказал, что моей семье придётся соскребать меня с кровати, если я не перестану разузнавать про Моссинга и про убийство его сына.

– И ты не пошёл в полицию?

– Нет, блин, я просто как можно скорее завязал со всем этим дерьмом. Я ушёл с работы и думал, что это поможет, но… – Его голос сорвался. – Это меня сломало. Я не могу спать по ночам, мне приходится пить таблетки, чтобы чувствовать себя… – Мгновение он искал слова, но решил не заканчивать начатую фразу. – Ты должна забыть обо всём этом, Элоиза. Не связывайся с Моссингом.

– Ну, я не могу…

– Держись подальше от этих людей, говорю тебе! Это хреновы безумцы! – Он вдруг открыл дверь машины и вышел, оставив дверь открытой.

Элоиза позвала:

– Ульрик, куда же ты? Вернись!

Но он уже шагал прочь, скрипя гравием.

Элоиза потянулась через пассажирское сиденье к двери и захлопнула её. Затем подъехала к Ульрику и опустила стекло.

– Давай садись в машину. Ты должен, чёрт возьми, рассказать всё полиции.

Ульрик Андерсон не ответил ей, свернул с дороги и пошёл по траве к небольшому лесочку на противоположной стороне луга.

Когда Элоиза ещё раз окликнула его, он ускорил шаг.

14

Мяч попал в сетку третий раз подряд, и мальчик сердито ударил ногой по песку, подняв в воздух большое пылевое облако. Светлые песчинки оседали на его длинные влажные ресницы и волнистые волосы.

Он снова взял мяч в руки и вернулся за линию в зону подачи. Он сосредоточенно посмотрел вперёд и на мгновение замер. Затем высоко подбросил мяч, оттолкнулся двумя ногами от земли и точно ударил вытянутой рукой по мячу.

Тот пролетел через площадку и приземлился на её противоположной стороне внутри разметки.

– Да! Есть! Отличная игра, профи! – громко прокричал Стефан и захлопал в ладоши, хотя это и причинило ему боль.

Мальчик вздрогнул, обернулся на голос и стал искать глазами того, кто кричал. Он прищурился и поднял руку, чтобы заслонить вечернее солнце, висевшее низко в небе среди лёгких облаков, походивших на цветную капусту.

Со спортивной площадки на Амагере уже ушли и дети, и любители позаниматься спортом на свежем воздухе, и владельцы воздушных змеев, так что на поле для пляжного волейбола не было других игроков. Мальчик до этого момента не замечал, что кто-то наблюдает за ним, и смущённо кивнул в знак благодарности. Потом пошёл к своей неоново-зелёной спортивной сумке, лежавшей на песке на правом краю площадки.

Стефан смотрел, как мальчик упаковывает в неё спортивную бутылку и большое пляжное полотенце с изображением Ниндзя-го. Мальчик перекинул сумку через плечо и побежал за белым мячом «Спалдинг», который оставался лежать на песке. А затем быстро пошёл к горному велосипеду, припаркованному у велосипедной дорожки недалеко от скамейки, где сидел Стефан и не сводил с него глаз.

Пока он стоял на коленях в траве и возился с велосипедным замком, Стефан встал и подошёл к нему. Руки его были в карманах, а «кингс» без фильтра свешивался из угла пересохших на солнце губ.

– У тебя чертовски хорошо получается, волейбол этот, а?

– Спасибо. – Мальчик поднялся с травы и стал закреплять мяч на багажнике.

– Как тебя зовут?

– Дэниель.

– Дэниель, – повторил Стефан, оглядев мальчика с головы до ног. Это был симпатичный маленький парнишка с зелёными глазами, смуглой кожей и веснушками на носу и щеках.

– Куда ты поедешь, Дэниель?

– Домой, – сказал мальчик, не поднимая глаз.

– Эх, вот досада. – Стефан вытащил сигарету и выпустил целый вихрь дыма изо рта. – Так здорово было смотреть, как ты играешь.

– Я обещал маме прийти домой к ужину.

Стефан огляделся.

– Ты живёшь здесь неподалёку?

Он положил руку мальчику на плечо.

– Я обещал маме уже быть дома, – повторил тот и начал выводить свой велосипед на дорожку.

– В каком ты классе? – продолжал спрашивать Стефан. – В четвёртом? В пятом?

Он шёл за ним по дорожке, не снимая руки с его плеча.

– В пятом.

– Пятый класс, – впечатлённо присвистнул Стефан. – Значит, ты уже совсем большой.

Мальчик наконец высвободился и вскочил на велосипед. Он изо всех сил стал крутить педали, не оглядываясь назад.

– Ну ладно, всего тебе хорошего, Дэниель, – крикнул Стефан ему вслед, – увидимся в другой раз, да?

Он продолжал следить за мальчиком, пока тот не превратился в чёрную точку вдалеке.

Потом вернулся к своей скамейке и сел.

В квартире на той стороне улицы всё ещё не было никаких признаков жизни. Стеклянный фасад здания позволял хорошо просматривать кухню и гостиную, в обоих помещениях было темно и пусто. Они выглядели далеко не так уютно, как комнаты одноэтажной виллы Ульрика Андерсона в Греческом квартале, когда Стефан в последний раз навещал его. Они выглядели даже вовсе не уютно. Всё в квартире было бездушным, современным, и Андерсон, похоже, вообще не занимался домом, когда от него ушла жена.

«В тот раз было столько же времени», – подумал Стефан, глядя на часы.

Когда он снова поднял глаза, на кухне горел свет.

15

– Он говорил как невменяемый. Послушать – так просто бред сумасшедшего.

Элоиза крепко сжимала бутылку между коленями и медленно, упрямо тянула пробку вверх, пока не вытащила её. Она сходила на кухню, аккуратно взяла за ножки два винных бокала и вернулась на балкон.

– По бокальчику шардоне?

– Да, да и ещё тысячу раз да, – ответила Герда, постукивая палочками для еды в такт песне «Treasure» Бруно Марса, которая звучала из айфона Элоизы, лежавшего перед ними на столе.

– Не многовато ли мы с тобой пьём? – спросила Элоиза, разливая вино.

– Многовато.

Ответ был дан немедленно, и в нём не прозвучало особых угрызений совести.

«Иногда это счастье – иметь друга с такими же трудностями, как и у тебя», – подумала Элоиза. А Герда была лучшей, а может быть, и единственной настоящей подругой Элоизы. Единственной в мире, кто знал её. Действительно знал.

В начале своей жизни они много лет прожили по соседству в «жёлтых домах» – этим оригинальным названием они окрестили таунхаусы во Фредериксстадене, выкрашенные – барабанная дробь – в жёлтый цвет.

Достигнув шестилетнего возраста, они в свой первый учебный день пошли вместе в школу Нюбудера, взявшись за руки, с одинаковыми крысиными хвостиками на головах и одинаковыми рюкзаками за спиной, красными, как почтовые ящики, и огромными, как морозильные камеры.

И с этого первого дня они были неразлучны.

Когда им было по десять, они тайком выкурили вместе свою первую сигарету, хорошенько спрятавшись в одной из лазеек, проделанных в буковых изгородях в Королевском саду, и всю свою школьную жизнь по очереди влюблялись в одних и тех же мальчиков. Они горячо ненавидели врагов друг друга, в два раза горячее любили родню друг друга, и обе плакали (и плакали, и плакали), когда мать и отец Элоизы летом между вторым и третьим классами объявили, что собираются разойтись.

– Мы двое никогда не разойдёмся, – сказала Герда, и они поклялись в этом и смешали кровь. Двадцать семь лет спустя они по-прежнему были вместе.

– Возможно, он и есть сумасшедший, – сказала Герда, раскладывая содержимое коробочки из японского ресторанчика «Sticks’n’Sushi»: мясо Герде, суши Элоизе. – Как, ты сказала, его звали?

– Ульрик. Ну да, может быть. По крайней мере, Бётгер говорил, что он уже давно уволился из-за стресса или что-то в этом роде.

– Ну, от стресса с ума не сходят.

– Значит, не от стресса, а от тревожного расстройства, депрессии или чего-то такого.

– Опять же: Angst does not a crazy person make[7].

Герда была психологом, работала с посттравматическими расстройствами у сотрудников Вооруженных сил и не привыкла скрывать своё мнение, когда слышала, что кто-то ставит людям дилетантские диагнозы, даже если это делалось ради забавы. Когда Элоиза позволяла себе в раздражении назвать нарушения причинно-следственных связей шизофренической придурью или шутила, что у неё посттравматическое стрессовое расстройство после особенно утомительного задания на работе, Герда приподнимала бровь, как бы говоря: Ты не имеешь ни малейшего понятия, о чём говоришь.

Несколько раз она бывала в Афганистане и Ираке и пять дней в неделю слушала в казармах Остербро размышления обо всём на свете, начиная от смысла жизни и заканчивая гораздо более прозаическими темами. За шесть лет работы в Вооруженных силах она увидела и услышала больше ужасных историй, чем большинство людей видят и слышат за всю жизнь.

– Ну ладно, но было похоже, что он вот-вот в штаны наложит от страха. Он впал в натуральную панику, и я никак не могла привести его в чувство, – сказала Элоиза.

– Чего он так боялся?

Элоиза не стала пересказывать Герде, что Ульрих рассказал о человеке с пистолетом. Она не хотела её волновать.

– У него сложилось впечатление, что они хотели, чтобы он не совал нос не в своё дело, – иначе…

– Кто они?

– Я не знаю. Йоханнес Моссинг и его люди, скорее всего.

Элоиза выложила башню из маринованного имбиря на ролле с креветкой, окунула всё в соевый соус и широко раскрыла рот, чтобы уместить в него конструкцию целиком.

Она долго жевала и, только покончив с роллом, снова заговорила:

– Я выяснила, что Моссинг начал вкладывать средства в разведение чистокровных лошадей ещё в 1982 году, и знаю, что у него есть собственная конюшня на острове Фюн. А ещё его фотографии постоянно попадаются в фотоархиве нашей газеты, так что очевидно, что он много времени проводил на ипподроме.

– Чистокровные лошади? Это такие, которые участвуют в беговых заездах в Клампенборге?

– Да, только не в бегах, а скачках.

Герда вопросительно посмотрела на неё.

– Это скачки, а не бега, – повторила Элоиза. – В Дании есть девять ипподромов, на восьми из них проводятся рысистые бега. А ещё один – это ипподром Клампенборга с дорожками для скачек.

– В чём разница между бегами и скачками?

– Во время бегов наездник сидит в такой маленькой коляске, которую тянет лошадь, идущая рысью, а на скачках жокей сидит на спине лошади, идущей галопом. Хотя в принципе инвестиции Моссинга доказывают не более чем его интерес к скачкам. Всё остальное – просто болтовня безо всяких документальных оснований.

– Но Ульрик полагает, что Моссинг действовал как ростовщик и что он… ну… расправлялся с теми, кто не мог погасить свои долги?

– Что-то типа того.

– Это жестоко.

– Звучит не очень-то правдоподобно, да?

Герда пожала плечами.

– Я уже не знаю. Я каждый день поражаюсь, насколько на самом деле прогнил наш мир. Пока люди постят в «Инстаграме» бутербродики с авокадо из каждой забегаловки Копенгагена, в квартирах прямо над их головами происходят самые дикие вещи.

– О, ну не прямо же во всех.

– Нет, но в большинстве.

Герда отодвинула тарелку и откинулась на спинку стула.

– Какое отношение это имеет к убийству сына? Кристофер Моссинг вращался в кругу любителей скачек?

– По мнению полиции, его убийство было случайностью. Они считают, что Анна Киль выместила ярость на случайной жертве. По имеющейся информации, она страдает от психопатии.

– Сейчас так не говорят, – сказала Герда.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Какие для этого есть основания?

– Это заключение её школьных психологов. В возрасте десяти-двенадцати лет она была откровенно агрессивной и неуправляемой.

– Опять же: какое отношение к убийству Кристофера Моссинга имеют конные бега?

– Скачки.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. – Герда подмигнула.

– Я не знаю, есть ли тут вообще какая-нибудь связь, – ответила Элоиза, – но Йоханнес Моссинг не хотел сотрудничать с полицией.

– Ну, понятно, если ему есть что скрывать.

– Полицейский, с которым я говорила…

– Тот, что похож на крупного мафиози?

– Да. Его идея состоит в том, что Моссинг отправил собственных людей искать Анну Киль.

– Хм, – Герда прикусила ноготь на мизинце, – а что полиция говорит о версии Ульрика Андерсона?

– Он не обращался в полицию.

– Почему? – изумлённо спросила Герда.

– Потому что напуган. Но завтра я хочу снова поговорить с ним и попытаться его переубедить.

– Но, если он так перепуган, почему связался с тобой? Зачем ему снова вмешиваться во всё это?

– Он не вмешивался. Это я связалась с ним, и я думаю… – Элоиза подбирала слова, – …я думаю, что он хотел только предупредить меня.

Герда стала собирать в высокий хвост свои тёмные волосы и испытующе смотрела на Элоизу.

– А ты не боишься, да?

– Я? – Элоиза пожала плечами. – Ты думашь, стоит?

– Не знаю. Но может быть, стоит найти человека, который смог бы тебя защитить, ну так, на всякий случай. Большого, сильного. Вот такого! – Она широко раскинула перед собой руки.

Элоиза кашлянула в кулак и поменяла позу. Герда нахмурилась.

– Чего ты?

– Ничего.

– Ну нет, что такое?

Элоиза заговорила и от волнения прикусила себе щеку:

– Мартин приходил прошлой ночью.

Герда довольно улыбнулась и сделалась похожа на кошку, которая только что съела канарейку.

– Он уволился, – продолжала Элоиза, – говорит, что ничего не знал о подложных документах и что за этим всем, вероятно, стоит премьер-министр или кто-то из его окружения.

– Ого, а вот это сильно.

– Точнее не скажешь. Я передала это дело Бётгеру, так что…

Элоиза отхлебнула слишком много вина и закашлялась.

– Мартин говорит, что, эм… без ума от меня.

Она нарисовала в воздухе кавычки.

– А я не знаю толком, что чувствую сама… Я ещё только осознаю всё это.

– Я могу говорить с тобой откровенно? – спросила Герда.

– Разве ты не всегда так делаешь?

– Может, тебе стоило бы сблизиться с кем-то?

Элоиза хотела засмеяться, но получилось скорее хрюканье.

– О чём ты говоришь? Ты – мой близкий человек.

– Я имею в виду с кем-то, кроме меня. Ты должна снова поверить, что жизнь может наладиться, и, возможно, Мартин – это именно то, что нужно. Честно говоря, ты становишься немного сухой, дорогая. Позволь ему сблизиться с тобой.

Элоиза отвернулась и посмотрела на Мраморную церковь. Она тяжело вздохнула.

– Я скучаю по прежним временам, – сказала она.

– Я знаю.

– Скучаю по той прежней жизни, когда всё… просто имело смысл.

Герда положила свою руку на руку Элоизы.

– Я знаю.

Было тяжело, когда мать Элоизы умерла пять лет назад. Но они не так тесно общались с тех пор, как Элоиза начала самостоятельную жизнь, и, кроме того, она так долго болела, что для всех стало почти облегчением, когда она наконец обрела покой. Однако когда год спустя Элоиза потеряла и отца, ей показалось, что в душе у неё взорвалась глубинная бомба. Такой ударной волны её чувства не выдержали. Тем не менее она совершенно не могла плакать и не проронила тогда по отцу ни одной слезы. Наоборот, она чувствовала внутри себя непонятную засуху и пустоту.

Высокий голос пролетел по кварталу:

– Мааам! Эээлооо!

Элоиза и Герда обернулись и выглянули с балкона на улицу.

С четвёртого этажа дома, стоявшего на противоположной стороне улицы, из приоткрытого окна им махала маленькая загорелая ручка.

– Привет, золотко! – крикнула в ответ Герда.

– Привет, Лулумус, – Элоиза помахала ей обеими руками, – ты идешь спать?

– Да. А что вы делаете?

– Едим суши, – ответила Элоиза.

– Когда ты придёшь, мама?

– Я уже скоро! – прокричала Герда.

– Хорошо, спокойной ночи!

– Спокойной ночи, милая. – И Герда отправила воздушный поцелуй своей шестилетней дочери.

– Кристиан дома? – спросила Элоиза, когда окно закрылось.

– Нет, он в Сингапуре.

– А кто сидит с Лулу?

– Бабушка, да благословит её Господь.

– Ах, старушка Кама, – сказала Элоиза, прижав руку к сердцу, – кажется, я не видела её с Рождества. Неужели так и есть?

– Похоже на то.

– Может, соберёмся все вместе на воскресеный обед?

Герда кивнула.

Элоизе ужасно нравилось, что они с Гердой жили так близко друг к другу. И так было всегда. Когда им было по 19 лет, они вместе переехали из «жёлтых домов» в небольшую проходную комнату, которую снимали на самом верхнем этаже, прямо под крышей дома на улице Санкт-Конгенсгаде, где каждый день за ужином они произносили тосты в ковбойском стиле и вели долгие разговоры о жизни а-ля: «Если бы мы выиграли 3 миллиарда крон в лотерее, что бы мы сделали в первую очередь?»

Когда Герда вышла замуж за Кристиана, Элоиза стала опасаться, что они превратятся в типичную супружескую пару, живущую в безликом частном доме, напоминающем бункер во фронтовом окопе, у которого в подвале установлены морозильные камеры, а в мансарде хранятся коробки со всевозможными напоминаниями о совместно прожитой молодости, – но нет. Вместо этого они купили квартиру через дорогу от дома Элоизы. Лулу же нужна тётя, говорили они, и Элоиза светилась от радости.

– Кстати, я тебе не рассказывала о пациенте, который в меня влюбился? – сказала вдруг Герда.

– А разве они не все в тебя влюблены?

При виде Герды люди всегда превращались в глупых хихикающих обезьян. Элоиза столько раз была свидетельницей этому, что всех случаев было и не упомнить. Люди реагировали на неё так не только потому, что Герда была очень хороша собой – настолько, что в её адрес звучало и такое: «красивая до умопомрачения», «сверхъестественно красивая», «охренеть какая красивая». Был ещё один фактор, который играл свою роль. А именно: к Герде можно было отнести известную загадку про маленького мальчика, который вместе с отцом попал в аварию. «Скорая помощь» привезла их в больницу, мальчика отправили в одну операционную, отца – в другую. Хирург подходит к мальчику, смотрит на него и говорит: «Я не могу его оперировать – это мой сын!» Тут люди задумываются над разгадкой и часто задают вопрос, как вообще можно увязать одно с другим, хотя ответ очевиден и прост: хирург – это, конечно же, мать мальчика.

Боооже мой, женщина-хирург?! Как нелепо…

То же самое и с Гердой. К ней всегда относились предвзято из-за её имени. Герда. Людям просто не хватало воображения, чтобы представить, как это женщина по имени Герда может быть первоклассным специалистом, так же как они не могли представить себе женщину по имени Анджелина в роли усатого борца сумо весом 225 килограммов.

– Нет, не все, – сказала Герда, – большинство слишком заняты переживаниями ночных кошмаров об ИВУ и о товарищах, которых повезли домой по частям в двенадцати ящиках, чтобы вообще думать об этом.

– ИВУ?

– Импровизированные взрывные устройства. Самодельные мины.

– И что же тот пациент, которому ты так понадобилась?

– Ну, он лечился у меня в течение полугода и несколько дней назад объявил мне о своей большой любви.

– Тяжёлый случай.

– Да, пожалуй. Но мои пациенты же ничего обо мне не знают. Они не знают, что я замужем, что у меня есть Лулу, сколько мне лет…

– А ему самому сколько?

– Он молодой. На десять лет моложе нас с тобой.

Герда вытащила пачку сигарет «Кэмел Лайтс» из внутреннего кармана кожаной куртки и подняла руку, предупреждая возражение Элоизы.

– Я выкуриваю только одну сигарету в день, так что мне можно, – объявила она тоном, не терпящим возражений.

Она чиркнула спичкой и закурила.

– В общем, этот пациент начал преследовать меня в Сети. Прислал длинное любовное письмо на «Фейсбук». Пришлось его заблокировать.

Она затянулась, сделав очень глубокий вдох, и продолжила говорить. Дым струился у неё изо рта и ноздрей, пока она говорила.

– А у тебя как, тебя не отмечали ещё на каких-нибудь загадочных фотографиях? – Она потянулась к мобильному телефону Элоизы. – Кстати, я не смогла найти то фото, о котором ты говорила.

– Оно в «Инстаграме» в профиле с именем «Анна, нижнее подчеркивание, Элизабет, нижнее подчеркивание, Киль», – сказала Элоиза.

Затем достала с полки над плитой небольшую медную мисочку и поставила её перед Гердой.

– Пожалуйста. Можешь стряхивать сюда пепел.

– Ты сказала «нижнее подчеркивание» – ты имела в виду такой прочерк внизу между именами или что?

– Да.

– Профиля с таким именем нет.

Элоиза нахмурилась.

– Дай-ка посмотреть.

Она взяла телефон и поискала уведомление, которое получила тогда. Нашла его, нажала на ссылку. На экране высветилась пустая белая страница с текстом «Результаты не найдены».

– Похоже, профиль удалили. Но я делала снимок экрана… Подожди минутку.

– Ты действительно думаешь, что Анна Киль была вчера в твоей квартире?

Элоиза нашла фотографию и протянула Герде айфон.

– Сама я точно не делала такого снимка и не размещала ничего в Интернете, так что кто ещё это мог быть?

Герда нахмурилась и разглядывала фотографию, прищурившись, так что Элоиза даже подумала, не нужны ли ей очки для чтения.

– Хороший вопрос, – сказала она.

Затем выражение её лица изменилось. Брови слегка приподнялись, рот приоткрылся, но она ничего не сказала.

– Что случилось?

– Эта фотография… – сказала Герда, не отрывая глаз от экрана, – была сделана не вчера.

– В каком смысле? – Элоиза наклонилась к ней.

– Вот.

Герда указала на маленький розовый квадратик, видневшийся в окне в нижней части фотoграфии – в том самом окне, из которого только что махала Лулу, желая им спокойной ночи.

– Это ночник, который Кристиан купил Лулу в Париже в командировке, когда она только родилась. Помнишь? С изображением Триумфальной арки, такой красивый, а потом он упал…

– …из окна и разбился. – Элоиза закончила предложение за неё.

– Именно, – Герда кивнула и вернула ей телефон, – Элоиза, этой фотографии минимум пять лет.

16

Масло всё ещё стояло на столе, когда Шефер зашёл на кухню после утреннего умывания. Он забыл убрать его обратно в холодильник, когда в два часа ночи заглушал настойчивое урчание в животе огромным бутербродом из двух промасленных кусков хлеба, который поедал тут же, стоя в темноте у кухонной раковины.

– Вот чёрт. – Он ухмыльнулся и понюхал масло – оно растаяло и пахло кислым.

Он открыл дверцу под раковиной и бросил пачку в мусорное ведро.

– На что ругаешься, малыш? – сонным голосом спросила Конни, заходя на кухню.

После двадцати восьми лет, прожитых в Дании, она по-прежнему говорила по-датски с экзотическим акцентом, который так нравился Шеферу. На ней был белый халат и тапочки, а лицо без макияжа было ярким, угольно-чёрным, как вулканический песок на пляжах её родного карибского острова Сент-Люсия.

– Масло простояло всю ночь на столе и испортилось, – сказал он сердито.

– На столе?

– Да. У нас больше нет?

– Посмотри в холодильнике. А что оно делало на столе?

Шефер сделал вид, что не расслышал вопроса, и открыл дверцу холодильника. В поисках новой пачки масла он долго гремел банками с вареньем и домашними джемами.

– Ага! – несколько излишне восторженно воскликнул он и, торжествуя, поднял вверх свой трофей.

Конни бросила на него испытующий взгляд.

– Разве доктор не велел тебе есть поменьше масла?

– Нет, а если бы он это сделал, его бы уволили.

Конни покачала головой. И вдруг вспомнила что-то.

– Ты не забыл, что нужно поменять паспорт?

– Нет, – ответил Шефер, – практически не забыл. Я вообще-то планировал перво-наперво заняться этим сегодня… где-нибудь в течение дня.

– Эрик, безобразник, – ласково пожурила она, – твой паспорт просрочен уже несколько месяцев, а если мы собираемся поехать к маме в октябре, ты должен срочно его поменять, иначе мы не уедем. Или, вернее, ты не уедешь.

Тёща Эрика Шефера – огромная, исполненная любви и жизнерадостности женщина – отпраздновала 75-летие, и вся семья должна была собраться в Жалусе на Сент-Люсии, чтобы отметить её день рождения.

Эрик и Конни старались обязательно посещать городок, где прошло её детство, хотя бы раз в год, и в каждый приезд туда Шефер втайне ото всех мечтал о том, как выйдет на пенсию, хотя до этого ещё было лет десять, а то и пятнадцать. Это было единственное место, где он действительно мог побыть в изоляции ото всех и всего. Хотя правильнее будет сказать, там он мог снять изоляцию с какого-нибудь провода, с наслаждением облить что-то терпентинным растворителем, поджечь и спалить всё это дерьмо дотла.

– Я сделаю это сегодня, дорогая, я обещаю, – сказал он.

– Спасибо, малыш.

Он бросил в раскалённое масло бейглы и начал расставлять на столе тарелки, пиалки с сыром и мёдом, напевая старую мелодию группы «Дайр Стрейтс».

В кармане зазвонил мобильный.

– Да, алло? – сказал он, прижав телефон плечом к левому уху и смазывая маслом кусок хлеба.

– Доброе утро. Судебно-медицинская экспертиза, – произнес женский голос.

– Ну, доброе утро, – с наигранной весёлостью сказал Шефер, глядя на часы на стене над плитой. Было 8:17. – Вы сегодня чертовски рано.

– Вы сказали, что дело срочное.

– Да, но обычно эти слова не производят такого охренительного эффекта.

Если сотрудницу и задели эти слова, этого совершенно невозможно было понять по её голосу. Она сразу перешла к делу:

– Мы сделали тесты, которые вы запросили.

– И?

– И не обнаружили никаких совпадений с данными Анны Киль среди отпечатков пальцев, которые были сняты в квартире на улице Олферта Фишера.

Шефер сжал кулак.

– Дерьмо.

Конни подошла, поцеловала его в шею и жестами показала, что идёт купаться. Он подмигнул ей и нежно сжал её ягодицу.

Женский голос продолжал:

– Таким образом, нет никаких доказательств того, что она была в квартире. Зато генетическая экспертиза прислала свои результаты, и ДНК из секрета, взятого с клеевого края конвертов, совпадает.

– С ДНК Анны Киль?

– Да.

– На обоих конвертах?

– Да.

Шефер довольно улыбнулся.

– Это, чёрт возьми, здорово, – он откусил кусок от своего бейгла, – значит, у нас есть совпадение ДНК, но ничего нет по отпечаткам пальцев, – подытожил он, чавкая и тяжело дыша.

– И да и нет.

– Что, простите?

– Я не говорила, что мы не нашли соответствий в отпечатках пальцев. Я просто сказала, что они не соответствуют отпечаткам Анны Киль.

Шефер нахмурился.

– Кому же они, чёрт побери, соответствуют?

– Парню по имени…

Шефер слышал, как она стучит по клавиатуре.

– Дюваль.

– Дюваль?

– Да, Мартин Дюваль.

Шефер откинулся на спинку стула. Это имя ничего ему не говорило.

– Что у нас по нему?

– Получил в прошлом году 30 дней за избиение. Без права обжалования.

– Хорошо, – сказал Шефер, – я проверю это. Что-то ещё?

– Ну, пока нет.

– Не могли бы вы прислать мне письмо с результатами теста как можно скорее?

– Я это уже сделала, – ответила женщина.

Шефер поблагодарил её и повесил трубку. Какое-то время он сидел, барабаня пальцами по кухонному столу. Он слышал, как шумит вода в душе, и, уловив запах апельсинового шампуня Конни, снова посмотрел на часы. До первой встречи в полицейском участке оставался ещё почти час.

Он встал и пошёл по коридору к ванной.

От второго удара дверь отворилась сама. Она приоткрылась всего на несколько сантиметров, но этого было достаточно, чтобы Элоиза осмелилась толкнуть посильнее.

Она просунула голову в прихожую.

– Эй?

Было тихо.

Рядом с придверным ковриком она увидела ярко-жёлтые найковские кроссовки, в которых он был накануне.

– Ульрик?

Элоиза вошла в квартиру.

– Ты здесь?

Она разузнала его адрес в газете «Ekspressen», прикинувшись его коллегой и в первую очередь благодаря тому, что наплела им с три короба о той уникальной возможности, которая им якобы представилась: «Мы вместе работаем над большой статьей о кронпринцессе – я не могу сейчас вдаваться в подробности, но эта статья должна произвести фурор. Сегодня мы с Ульриком встречаемся у него дома с одним из основных информантов, но я не могу найти, где записала его адрес, так что…»

Она переминалась с ноги на ногу и чувствовала неловкость оттого, что её слова так легко приняли на веру. Теперь она не могла отделаться от мысли, а не было ли Анне Киль так же просто раздобыть её адрес.

Она прошла несколько шагов в глубь квартиры.

Элоиза услышала где-то жужжащий звук и начала двигаться по направлению к нему, когда её осенило: а вдруг она застанет Ульрика за интимным занятием. Перед глазами у неё пронеслась картинка: тощий Андерсон на диване, какой-нибудь «Redtube» на экране макбука и сжатая ладонь в смазке.

Она скривилась и прогнала картинку из воображения. Она начала шуметь, чтобы привлечь к себе внимание, и громко повторила:

– Ульрик? Ты здесь? Это Элоиза!

Она посмотрела в гостиной.

Пусто.

Не только в том смысле, что Ульрика там не было, – сама комната была скудно обставленной и неуютной. Она прошла вперёд и открыла дверь, ведущую в следующую комнату. В ней стояла неубранная двуспальная кровать, а в воздухе ощущались тяжелые запахи дыма и пота, хотя воздух над кроватью разгонял включённый потолочный вентилятор.

Элоиза потянулась к металлическому шнуру и выключила его: звук постепенно делался тише и вентилятор медленно остановился.

Она посмотрела на тумбочку, где стояла полная пепельница и лежали таблетки. Она подошла, взяла пачку и посмотрела на этикетку. Препарат был американским и назывался «Драмамин – оригинальная формула». На этикетке было написано, что таблетки помогают при укачивании в машине и морской болезни и их наиболее выраженным побочным эффектом является сильная сонливость. Это отлично подходило под вчерашнее описание Ульрика, подумала Элоиза, он сказал, что у него проблемы со сном, а поскольку таблетки лежали у кровати, а не в чемодане, она предположила, что пил он их не по прямому назначению, а именно ради этого побочного эффекта.

Элоиза зашла на кухню, снова вернулась в гостиную и прошла обратно ко входу.

Почему Ульрик ушёл из квартиры, не закрыв входную дверь и не заперев её на ключ? Если учесть, каким параноидальным было его поведение накануне, такой поступок был весьма неправдоподобным.

Элоиза достала телефон из внутреннего кармана и снова набрала номер. Когда пошли гудки, она услышала, как где-то в квартире зазвучал ремикс песни группы «Queen» «We Will Rock You».

Элоиза отняла телефон от уха и медленно пошла на звук.

We will, we will rock you!

Когда она прошла через кухню, звук стал громче, и она остановилась у двери в ванную, которую сперва не заметила, обходя квартиру. Через приоткрытую дверь была видна раковина и серое полотенце, висевшее на крючке на дальней стене.

We will, we will rock you!

Элоиза толкнула дверь, и та медленно открылась.

Она не закричала. Её рот округлился и на мгновение превратился в практически идеальное очертание буквы «О», но она не издала ни звука. Она молча обводила помещение взглядом и чувствовала, как что-то ледяное расходилось по нервным окончаниям от шеи вверх к затылку.

Табурет был опрокинут и лежал на боку на белой мраморной плитке. Тонкая струйка крови растеклась по швам между плитками.

We will, we will rock you!

Безжизненное тело Ульрика Андерсона висело на верёвке, привязанной к трубе под потолком, а из кармана его брюк доносились громкие выкрики Фредди Меркьюри.

17

– Чего ты хочешь? – Августин взглянула на Шефера, когда он поставил машину на ручник. – Зачем ты здесь остановился?

– Мне нужно кое-что сделать. Я на минутку.

Он открыл дверцу машины и вышел на велосипедную дорожку, где чуть не устроил массовое ДТП среди хипстеров на китайских велосипедах, ехавших друг за другом паровозиком.

Стеклянная дверь автоматически открылась, когда он подошёл ко входу в консульство и вытащил свой просроченный паспорт из заднего кармана. Паспорт изрядно помялся, потому что Шефер сидел на нем всё утро.

– Доброе утро! – воскликнул он самым приветливым и выразительным тоном, на какой только был способен. В расследовании появилась новая зацепка, а это значило, что он был в наиболее приподнятом настроении за все последние месяцы. Он чувствовал внутри нарастающий гул, напряжение, которое только тогда возникало, когда дело сдвигалось с мёртвой точки.

Несмотря на то что его приветствие эхом разнеслось по пустому залу, женщина за стойкой не обратила на него никакого внимания. Шефер тяжело прислонился к стойке и пристально посмотрел на неё. Когда после беглого осмотра он удостоверился, что она не похожа на слепую и не имеет явных признаков нарушения слуха, он пришёл к выводу, что дама являет собой классический пример обиды на весь мир.

Что ж, он запасётся терпением.

Один ящик пива, два ящика пива, три ящика пива…

– Да? – гавкнула с раздражением дама, по-прежнему не поднимая глаз.

Шефер вежливо сообщил ей о своём деле, после чего она начала старательно демонстрировать ему, что оторвёт задницу от стула исключительно с той скоростью, которая подходит ей, и каждым своим движением давала понять, что её абсолютно не заботит ни её клиент, ни её работа.

Обычно он прокомментировал бы такую услугу какой-нибудь сортирной шуткой, но сейчас, стиснув зубы, улыбнулся: в последнее время Конни старалась убедить его, что на грубое поведение следовало реагировать столь недатским проявлением, как приветливость.

Улыбайся, малыш. Просто улыбайся.

– Вы правильно заполнили форму? – прошипела женщина.

– Да, вот она.

Шефер подвинул форму и свой старый паспорт к ней.

И вот она печатала и печатала на компьютере, нарочито медленно. Одним пальцем, очень тихо.

Клик… клик… клик…

– Хорошо, что у нас есть свободное время, – улыбнулся Шефер.

– Посмотрите в камеру.

Она нажала на кнопку, и его мясистое лицо появилось на экране компьютера. Он наклонился над стойкой и посмотрел на изображение. Из-за напряжённой улыбки было похоже, что он пришёл на приём к зубному.

– Ещё раз. И закройте рот!

Шефер сделал, что ему велели.

– Получилось? – спросил он.

– Да.

– Огромное спасибо за помощь, фру. Удачного дня.

Он похлопал несколько раз по стойке на прощание и направился к выходу.

– Извините? – фыркнула дама у него за спиной. Шефер остановился и оглянулся.

– Что, простите?

– Скажите, сколько, по-вашему, мне лет? Какого чёрта вы называете меня фру?

Шефер моргнул несколько раз, глядя на неё абсолютно безо всякого выражения.

– Прошу прощения, – сказал он, – назвать так вас с вашими яйцами, конечно, было большой ошибкой.

Он побрёл на улицу сильно раздосадованный и, сев в машину, громко захлопнул за собой дверь.

Августин понаблюдала за его агрессивным поведением и оценивающе подняла бровь.

– Зачем тебе понадобилось туда идти?

– Чтобы быть уверенным, что скоро я смогу удрать подальше из этой говённой страны со всеми её грёбаными конторами.

– И снова я слышу добрые слова.

Августин понимающе похлопала его по плечу, когда они выехали на дорогу.

Он повернул направо, поехал по улице Нёрре Сёгаде и раздосадованно вздохнул, увидев поблизости от причала с лодками в форме лебедей пробку из медленно двигавшихся автомобилей – велосипедисты с неоновыми нашивками на одежде двигались по велосипедной дорожке гораздо быстрее.

У Шефера зазвонил телефон, он ответил, и голос Элоизы Кальдан раздался в салоне через громкую связь автомобиля.

– Шефер? Он… он мёртв, – медленно проговорила она, – приезжайте скорее. Пожалуйста, приезжайте!

Она назвала адрес в Амагере и повесила трубку.

– Ну давайте, чёрт возьми, – заревел Шефер на соседние машины, пытаясь развернуться прямо посреди дороги, – шевелитесь!

Он включил сирену.

Элоиза сидела на табуретке рядом с этажеркой для обуви, прислонившись к куртке Ульрика, висевшей сверху на крючке. Она уловила запах пота, исходивший от ткани, и вдруг почувствовала, что её сейчас стошнит. Она согнулась, опустила голову между колен и несколько раз глубоко вздохнула, чтобы прошёл спазм в животе, а из головы исчезли жуткие образы.

Потом она встала и медленно подошла к двери в ванную. Она заглянула внутрь, туда, где Шефер сидел на корточках под трупом Ульрика. Он был одет в костюм лаборатории ДНК-экспертизы, на лице у него была защитная маска, на ногах – синие бахилы, на руках – белые латексные перчатки: то же самое он попросил надеть и Элоизу, когда прибыл на место.

Вспышка на камере полицейского фотографа освещала то чёрный табурет и свороченное в сторону сиденье унитаза, то кровь на полу и неподвижно висящие синие ноги Ульрика.

Рядом с Шефером стояла молодая женщина. Элоиза поздоровалась с ней, когда они приехали. У неё были светлые волосы и накачанные руки, Шефер представил её Элоизе как детектива Лизу Августин.

Женщина наклонилась над бачком унитаза и взяла с него что-то длинным пинцетом. Другой рукой она достала небольшой пакет на молнии, быстро открыла его и положила внутрь свою находку.

– Здесь у него повреждена кожа, – сказал Шефер Лизе Августин, указывая концом ручки на подошву Ульрика.

Элоиза не могла заставить себя смотреть на искажённое гримасой лицо Ульрика, поэтому не поднимала взгляд выше ног и туловища.

– Отсюда и кровь, – продолжил Шефер, – если это самоубийство, он, должно быть, поранил ногу раньше, чем оттолкнул табурет.

Августин покачала головой.

– На стуле нет крови.

– Ну и как, чёрт возьми, он туда взобрался? – Шефер встал и огляделся. – Здесь табурет, унитаз, край ванны… – Он указывал на предметы, которые называл. – Если у него уже шла кровь из ранки, когда он входил в ванную, на полу были бы пятна или следы и должна была бы остаться кровь на раковине или на том предмете мебели, с которого он спрыгивал.

– Нигде нет, – сказала Августин.

– Да, чёрт возьми, он же не мог пораниться после того, как спрыгнул.

– Пфф, ну, может быть, он дёргался и сильно ударился ногой, когда петля затянулась.

– Передумал в последнее мгновение?

– Да, всегда же так бывает. Организм инстинктивно делает всё возможное, чтобы выжить.

– Ну и? Значит, он обо что-то ударился и поранил ногу перед тем, как потерять сознание?

Лиза Августин пожала плечами.

– Хорошо, тогда что это могло быть? – спросил Шефер, оглядываясь по сторонам. – Обо что он мог удариться с этого расстояния, оттуда, где он висит?

Августин оглядела труп с головы до ног.

– Какой длины у него ноги?

– Наверно, примерно такие же, как у меня. – Шефер вытянул вперёд ногу.

Они оба некоторое время осматривали ванную.

Затем Шефер покачал головой.

– Ничего такого, обо что он мог бы удариться отсюда. С этой высоты.

Элоиза почувствовала тёплое дуновение воздуха на своей шее, и, когда она повернулась, её поразил запах, в котором она узнала лосьон после бритья от Пьера Кардена. Запах напомнил ей, как в детстве она стояла в ванной и пела в похожий на микрофон стеклянный флакон с выпуклой зеркальной крышкой, в которой лицо странно выгибалось, а нос вырастал до огромных размеров. Этакий снапчат-фильтр прошлых лет.

За спиной у неё стоял дружелюбного вида мужчина с густыми усами в стиле Dupont & Dupont. Он знаками дал понять, что просит позволения пройти.

– Можно?

Шефер обернулся на голос к двери, где увидел Элоизу.

– Кальдан, – рявкнул он, – уйдите!

Элоиза поспешила отойти от двери и сделала вид, что направляется в комнату. Однако осталась стоять в коридоре, вне зоны видимости, но так, чтобы всё слышать.

– Ну, что у нас здесь?

Она услышала, как усач зашёл в ванную. Шефер любезно поприветствовал человека, которого назвал Опперманном, и Элоиза уловила несколько профессиональных жаргонных слов, которые свидетельствовали, что на место прибыл патологоанатом.

Она подошла на шаг ближе к двери в ту секунду, когда Лиза Августин высунула из ванной голову и посмотрела на неё.

Элоиза вздрогнула.

– Посидите пока в гостиной и подождите, пока мы закончим, хорошо?

Элоиза с неохотой кивнула.

Она пошла в гостиную и села на жёсткий диван, одиноко стоявший посреди комнаты. Только когда большинство полицейских и судмедэкспертов покинули квартиру, а тело Ульрика Андерсона сняли и увезли в чёрном пакете, к ней снова подошли Шефер и его молодая коллега.

– Вы в порядке? – спросил Шефер, взяв в рот сигарету, но не зажигая её.

Элоиза кивнула.

– Нам нужно ещё заглянуть в Управление.

– Я должна поехать с вами?

– Да.

Элоиза снова кивнула и встала с дивана.

Элоиза уже много раз бывала в полицейском Управлении, но в таком месте, которое напоминало бы комнату для допросов, последний раз она оказалась, учась во втором классе, когда её поймали на списывании на годовом тестировании и вызвали к директору для объяснений.

Теперь она сидела за чёрным столом напротив Шефера и Лизы Августин в душной комнате без окон и должна была рассказать им о своём разговоре с Ульриком накануне вечером.

– Насколько нам известно, вы были последней, кто видел его живым, поэтому ваши сведения о встрече могут иметь важное значение для расследования, – сказала Лиза Августин, – я должна уведомить вас, что вы допрашиваетесь в качестве подозреваемого. Это означает, что вы не обязаны разговаривать с полицией и что вы имеете право на присутствие адвоката, если захотите.

Элоиза нахмурилсь.

– В качестве подозреваемого?

– Вам, разумеется, не предъявлено обвинение по делу, но в настоящий момент мы не можем исключить вас из списка подозреваемых. Таким образом, всё, что вы скажете нам сегодня – если вы решите что-то сказать, – не будет иметь силы в судебном процессе, если мы заранее не сообщим вам о ваших правах. Мы делаем это сейчас.

– Извините, но разве не всем очевидно, что произошло самоубийство? – Элоиза по очереди посмотрела на них.

Шефер и Августин ничего не сказали. Они молча смотрели на неё и ждали.

Элоиза глубоко вздохнула и начала с самого начала. Она рассказала им о письмах и о своём первом звонке Ульрику из ресторана на площади Конгенс Нюторв. О сообщении, которое оставила ему на автоответчике, и о том, как он без предупреждения появился на улице перед редакцией.

Шефер и Августин слушали не перебивая, пока она пересказывала все предположения Ульрика касательно Йоханнеса Моссинга. Только когда она закончила рассказывать историю о человеке с пистолетом, Шефер заговорил:

– Он как-то описал внешность этого человека?

Элоиза пожала плечами.

– Темноволосый, крепкого телосложения тип.

– А национальность?

– Не знаю. Думаю, датчанин.

– Когда, по словам Ульрика, это произошло?

– В 2013 году. Через пару месяцев после убийства Кристофера Моссинга.

– Почему он не сообщил в полицию?

– Он сказал, что испугался.

– Хм, – произнес Шефер, прикусив нижнюю губу.

– Он был по-настоящему напуган, – вспоминала Элоиза, – даже выглядел совершенно иначе, чем я помню его в редакции в своё время, и он казался настоящим параноиком.

– Вам не показалось, что у него были суицидальные намерения? – спросила Августин.

Элоиза взглянула на неё. Инсинуация ей не понравилась.

– Нет, он показался мне каким-то сумасшедшим. Но я не думала, что он пойдёт домой и сведёт счёты с жизнью.

– Он не был сумасшедшим, – сказал Шефер.

Элоиза перевела взгляд на него.

– И мы также не уверены, что он покончил с собой, – продолжал он, – он не сказал вам о Йоханнесе Моссинге ничего такого, чего бы мы раньше не слышали.

– Тогда… – начала Элоиза, снова глядя на них по очереди, – с какой стати он всё ещё разгуливает на свободе?

– Потому что за все те годы, что ходят слухи о Моссинге, у нас не появилось ни одного доказательства, что хоть что-то из этого – действительно правда.

– А скачки? Ульрик сказал, что говорил с…

– Мы изучили всё под микроскопом, – спокойно проговорил Шефер, – вызывали Йоханнеса Моссинга на допросы каждый год с конца 90-х до середины нулевых, пока его адвокат не положил конец «преследованию», как он это назвал. Дело в том, что Йоханнес Моссинг – успешный подрядчик, он ведёт абсолютно законный бизнес, а в свободное время увлекается скачками. В кругу его друзей уважаемые люди, у него прекрасная жена, несколько отличных домов и мёртвый сын, – Шефер хлопнул в ладоши, – там больше не за что зацепиться.

– Пока не доказано обратное или что вы хотите сказать?

Шефер кивнул.

– Точно.

Элоиза смотрела на него несколько секунд. Затем сказала:

– Если Йоханнес Моссинг всё же тот, кем, по вашему мнению, он не является, и если Ульрику угрожали из-за того, что он слишком много узнал – и, может быть, его даже убили из-за этого, – то какова вероятность, что убийство Кристофера Моссинга было простой случайностью? – спросила она. – Возможно, что и Анна узнала что-то, чего ей не следовало знать. Может, люди Моссинга угрожали и ей тоже?

На мгновение в комнате наступила тишина, и у Элоизы возникло странное ощущение, что Шефер и его коллега не говорят того, что хотели бы сказать.

– Что? – спросила она. – Чего я не вижу?

– Возможно, себя, – сказала Августин. Она встала из-за стола и теперь стояла, прислонившись спиной к стене.

– Что себя? – Элоиза нахмурилась и посмотрела на Шефера, который сидел молча.

Его взгляд был спокойным и внимательным.

– Почему вас интересует это дело? – продолжила Августин. – Подозреваемая в убийстве посылает вам письма и, похоже, знает о вас факты личного характера. Теперь Ульрик Андерсон мертв, возможно потому, что разговаривал с вами. Тем не менее вы утверждаете, что никогда не встречали Анну Киль и не знаете, почему она выходит с вами на связь.

– Утверждаю? – Элоиза почувствовала, как внутри у неё закипает гнев. – Я не утверждаю, я действительно никогда не встречала Анну Киль. И потом, кто угодно мог прислать мне эти письма. Ни хрена же не известно.

– Её ДНК обнаружено на конвертах, – сказал Шефер.

Элоиза не знала, почему это так удивило её. Возможно, потому, что до сих пор это была только теоретическая вероятность, а теперь она стала реальностью. Она почувствовала, что воротник рубашки вдруг стал ей тесен, и потянулась к стакану воды, стоявшему перед ней на столе.

– А ещё мы получили результаты по отпечаткам пальцев, – сказал Шефер. Элоиза посмотрела на него.

– Кто такой Мартин Дюваль?

Вопрос огорошил её.

– Один из отпечатков, которые мы сняли в вашей квартире, принадлежит ему, – продолжал Шефер.

У Элоизы было несколько секунд, чтобы собраться.

– А почему отпечатки пальцев Мартина есть у вас в базе данных?

– В прошлом году на него было заведено дело.

– Дело?

– Да.

– За что?

– За избиение.

– Избиение? – уже беззвучно повторила Элоиза.

– Он получил тридцать дней заключения без права обжалования за то, что выбил потерпевшему четыре зуба.

Элоиза откинулась на спинку стула.

– Значит, он сидел в тюрьме? Вы это хотите мне сказать?

Шефер медленно кивнул.

– Так вы его знаете?

– Да.

– Каковы ваши отношения?

– Он был моим информантом несколько раз, и мы… встречаемся.

– Вы состоите в любовных отношениях?

– Нет. Нет, не совсем.

– Вы когда-нибудь испытывали на себе жестокое обращение с его стороны?

Элоиза колебалась. Она подумала о том вечере, когда они ужинали в «Роял Бистро». Вспомнила, как крепко он сжал руки у неё за спиной и как сильно прижимал её к стене спальни, пока стягивал с неё трусики…

Перешёл ли он тогда границу? Ей действительно это понравилось? На следующий день она рассматривала следы на запястьях как напоминание о ночи бурного секса или… о насилии?

Шефер снова заговорил прежде, чем Элоиза дала ответ:

– Может ли Мартин Дюваль быть как-то связан со всем этим?

У Элоизы закружилась голова, она закрыла глаза.

– Нет, не думаю…

– Возможно, именно он сделал ту фотографию с вашего балкона?

– Нет, – Элоиза подняла голову, – мы ещё не познакомились с ним тогда, когда была сделана эта фотография.

– Простите? – Шефер слегка склонил голову набок, Августин подошла и снова села за стол.

Элоиза опустила дрожащую руку в карман, чтобы достать из него телефон.

18

Анна уже заходила к Нику чуть раньше. Она сняла маленькую квартиру через Airbnb на улице Либерте, которая, по иронии судьбы, находилась близко к нему.

Она не говорила Нику, что приехала в Париж, и, когда он увидел её, сидевшую на стальной скамье, его лицо сразу вытянулось, как будто осело неудачное суфле. Он надеялся увидеть другого человека, и вид Анны практически причинил ему боль.

Практически.

– Я хочу получить доступ к файлам, – потребовала она.

– Нет. Пока что нет. Мы так не договаривались.

– Если я должна тебе помогать, дай мне то, что я прошу. Иначе никакого договора между нами больше нет.

Она ожидала, что он будет протестовать, и заготовила целый список угроз. Но он согласился на её требования. Он давно сдался, это было видно. По его телу было заметно, что у него уже не осталось сил сопротивляться.

Он дал ей название сайта и пароль и сказал:

– Береги себя, хорошо?

– Уже немного осталось, – ответила она и дала ему номер своего телефона, который не был прикреплён ни к одному оператору связи и активировался телефонными картами.

– Я уже не вернусь сюда, поэтому в следующий раз, когда появится какая-то информация, это будет Элоиза. Так что звони мне сразу, понял?

Он кивнул.

– Ты думаешь, она приедет? – спросил он.

– Она приедет, – ответила она.

19

Главный вход в Институт судебной экспертизы обнаружить было сложно: он находился в корпусе Тейлум-комплекса Копенгагенского университета на улице Фредерика V, между Королевским госпиталем и самым крупным парком Копенгагена, Фелледпаркен. Иногда фойе было буквально битком набито студентами медицинского факультета. Но сегодня оно было темно и так тихо, что Шефер слышал собственное дыхание, когда шёл вдоль стены из тёмно-коричневого кирпича к лифту.

На втором этаже он прошёл мимо группы одетых в форму лаборантов, которые изучали под микроскопом биоматериал. Он кивком поприветствовал знакомых, затем прошёл по галерее, ведущей в следующую секцию, где проводились вскрытия, и толкнул дверь.

Воздух был холодным, и запах в этот день не так угнетал. Большинство столов были пусты, утренние тела увозили в подвал в холодильные камеры. Но небольшой намёк на смерть всё равно поселялся в одежде и волосах после пребывания в этих помещениях: иногда в качестве чисто минерального тяжёлого запаха ржавчины, иногда в качестве тошнотворной вони перезрелых яблок. Оба запаха смывались водой с мылом, но в плохие дни вонь бывала такой сильной, как будто человек только вылез из бочки, в которой целую неделю на солнце простояла рыба, и, чтобы избавиться от запаха, требовалось принимать душ по нескольку раз.

Он прошёл первые четыре из пяти открытых кабин, каждая из которых была оснащена большой стальной раковиной и док-станцией, и подошёл к группе, работавшей в самой дальней и самой большой кабине секции.

– Привет, – сказал он и сделал пару шагов к столу для вскрытия, держа руки в карманах.

– О, вот и ты, – приветливо сказал глава департамента и патологоанатом Джон Опперманн, почёсывая щеку о плечо и держа руки в резиновых перчатках перед собой, – мы как раз собирались начать.

Шефера и Опперманна нельзя было назвать друзьями, потому что в нерабочей обстановке они не виделись. Хотя относились друг к другу с симпатией. Работа приводила их обоих в пострадавшие от стихии части мира и в разрушенные войной регионы, далеко от относительно мирной Скандинавии. Они вместе переживали и добрые, и – в основном – недобрые времена, и это их сближало.

В 2000 году они оба были в Косово по приглашению ООН и проводили вскрытия и опознания сразу после того, как НАТО выбило оттуда сербов. Там их ждала братская могила Милошевича – зрелище, которое до сих пор иногда вставало перед мысленным взором Шефера, когда он ложился спать и закрывал глаза.

Шефер рассматривал тело Ульрика Андерсона на столе для вскрытия, а патологоанатом начал разрезать его одежду и складывать её в отдельные пакеты. Лицо у трупа было синюшным и опухшим, а язык, торчащий изо рта, казался необычайно большим. На ступнях, голенях, руках и предплечьях были тёмные пятна, остальное тело было бледным.

Если Шефер присутствовал на вскрытии, его обычно не интересовала причина смерти. Для расследования редко имело значение, умер ли человек, лежащий на столе, из-за падения с высоты, удушья или выстрела из негабаритной охотничьей винтовки. Единственное, что его интересовало, – это как человек умер. Была ли она естественной, насильственной, несчастный ли это случай или самоубийство? Он был на этой работе достаточно долго, чтобы знать, что первое впечатление – не всегда верное.

В течение следующего часа Шефер наблюдал, как Ульрика Андерсона разрезали в форме буквы Y от шеи до лобковой кости. Ребра были срезаны, а органы извлечены и один за другим подвергнуты осмотру.

– Лицо цианотичное с многочисленными точечными кровоизлияниями, – сказал патологоанатом медику-криминалисту. Затем он пригласил Шефера к столу для вскрытия. – При тусклом освещении на месте происшествия невозможно было этого увидеть, но здесь видно очень хорошо: в глазах, на веках и здесь – точечные кровоизлияния, видите? – Он указал мизинцем на пятна за ушами. – И такие же обнаружены на слизистой оболочке полости рта. Если тело подвешено на достаточном расстоянии от пола, что, как представляется, и произошло с умершим, таких кровоизлияний быть не должно, – сказал Опперманн, – а вот если речь идёт об удушении, скажем кто-то завязал верёвку или шнур вокруг шеи и затянул, тогда она пережимает те сосуды, по которым кровь поступает от головы обратно к сердцу, а не артерии, по которым кровь идёт к голове. То есть давление в кровеносных сосудах в голове повышается, и затем маленькие тонкие сосуды, которые называются капиллярами, начинают лопаться. И получается такое точечное кровоизлияние, которое можно видеть здесь.

Шефер кивнул.

– Если же человек повесился и тело висит свободно, – продолжил патологоанатом, – на верёвку давит настолько большой вес, что она перекрывает все вообще сосуды, и таких кровоизлияний не бывает.

– Значит, обычно вы не наблюдаете такого при повешении? – спросил Шефер, почёсывая шею.

– Ммм… Ну, тогда это обычно другой вид подвешивания, когда, например, покойный висел на дверной ручке и лежал горизонтально на полу. Это тоже может привести к точечным кровоизлияниям. Но вот такого, как здесь, я никогда не видел. В случаях, когда тело был подвешено.

Шефер отступил назад, а Джон Опперманн сделал надрез кожи на голове Ульрика от уха до уха и вывернул кожу лица наизнанку. Эта процедура, на которой Шеферу приходилось присутствовать несколько раз, всегда наводила его на мысль о куклах-перевёртышах, которые с одной стороны выглядят как Красная Шапочка, а с другой – как Волк, если перевернуть куклу вверх ногами и вывернуть платье. Умиротворение с одного ракурса и ужас с другого.

Патологоанатом вытащил небольшую пилу, предназначенную для работы с мягкими тканями, и начал вскрывать череп. Мозг Ульрика Андерсона и синяя верёвка с его шеи были внимательно изучены.

– На задней стороне шеи очень чёткая коричневатая V-образная борозда на том месте, где была затянута верёвка, – произнёс Джон Опперманн в диктофон, который записывал все его комментарии. – Но похоже, на шее есть и горизонтальная отметка, кожа повреждена чуть ниже этой борозды от верёвки.

Он взял тонкий скальпель и медленно и осторожно начал разрезать мышцы вдоль трахеи и пищевода Ульрика Андерсона, слой за слоем.

Шефер терпеливо ждал окончания вскрытия. Наконец Опперманн выбросил перчатки.

– Ну, каков вывод, док?

Судмедэксперт стоял у раковины и тщательно мыл руки.

– Сомнений никаких, – сказал он, – точечное кровотечение, горизонтальная ссадина на шее, кровоизлияние в тканях вокруг гортани и повреждения щитовидного хряща. Умерший не получил бы таких повреждений, повесившись в ванной.

– Так что это убийство.

– Предположительно причиной смерти является удушение верёвкой. Да, это убийство, – кивнул Опперманн.

– Всё ясно, тогда отправьте мне заключение о вскрытии, когда составите его, – сказал Шефер. Он дружески похлопал Опперманна по плечу и пошёл к выходу.

Подобные процедуры вовсе не проходят так, как это представляется большинству людей. Американские фильмы создали у гражданского населения Дании впечатление, что результаты судебно-медицинской экспертизы поступают в открытый доступ. Каждый раз, когда в Штатах умирал какой-нибудь известный человек, средства массовой информации затаив дыхание ждали результатов вскрытия, а как только детали исследования становились доступны, обсуждали их в прайм-тайм. Степень гласности в администрации Соединенных Штатов совершенно иная, и по сравнению с ними Дания – одна из самых закрытых стран в западном мире. Так было, поскольку политика связывалась в представлении людей с моралью, и так было всегда. Результаты вскрытия направлялись только в полицию и были исключительно её достоянием. Никто другой не имел доступа к документам. Когда Шефер получал результаты дела, он самостоятельно решал, кто получит к ним доступ, а кто нет.

– Учитывая, сколько усилий приложил преступник, чтобы это выглядело как самоубийство, можно сказать, что преступление было не очень хорошо продумано, – сказал Опперманн вслед удаляющемуся Шеферу, – исполнитель мог бы с лёгкостью замаскировать его гораздо лучше, если бы немного разобрался в тонкостях.

Шефер оглянулся через плечо.

– Значит, действовал непрофессионал?

– Я не могу этого утверждать. Но он однозначно не судебный медик, это можно сказать с уверенностью.

В Отделе по расследованию преступлений против личности Шефер проинформировал инспектора о полученной в судмедэкспертизе оценке. Была сформирована следственная группа, в которую, помимо Августин и Шефера, вошли Ларс Бро и Нильс Петер Бертельсен – двое напарников из Первого отдела.

– Ну что ж, – сказал Шефер, постучав несколько раз ладонью по краю большого стола в конференц-зале, где все они собрались, – я приехал, как вы уже знаете, прямиком из Департамента судебной медицины, и старина Опперманн говорит, что мы имеем дело с убийством.

– Какие для этого есть основания? – спросил Нильс Петер Бертельсен.

– Физические повреждения, обнаруженные на теле жертвы, свидетельствуют, что смерть наступила не в результате повешения. Всё указывает на то, что кто-то сначала задушил погибшего, а уже потом повесил.

– Есть ли в деле подозреваемый? Каковы мотивы?

– Если он был журналистом в «Eksressen», должно быть, многие хотели его придавить, – вставил Ларс Бро с кривой усмешкой.

Шефер проигнорировал его замечание.

– Известно, что погибший, Ульрик Андерсон, долгое время находился в отпуске по болезни. Также известно, что он общался с ещё одним журналистом за день до того, как был найден мёртвым, – с бывшей коллегой по «Demokratisk Dagblad» Элоизой Кальдан. По оценкам судмедэксперта, тело Андерсона провисело минимум 12 часов, прежде чем мы его сняли, а Элоиза Кальдан утверждает, что видела его вчера вечером. Таким образом, жертву убили вчера в промежуток между 12 и 22 часами. Согласно заявлению Кальдан, погибший рассказал ей, что он занимался делом о Торбеке 2013 года и что он следил за расследованием по Йоханнесу Моссингу и ипподрому в Клампенборге. И после того, как он якобы задал тому пару лишних вопросов, в его дом проник какой-то головорез и угрожал ему пистолетом.

Ларс Бро удивлённо поднял брови.

– Это же было давно. Какое отношение тогдашние события могут иметь к тому, что происходит сейчас?

Шефер доложил им о появлении в деле Элоизы, о письмах с ДНК Анны Киль, об отпечатке пальцев Мартина Дюваля и о старой фотографии в «Инстаграме».

– Значит, Кальдан – важная часть всего этого, – сказала Августин, – нам нужно выяснить, какова её роль.

– Сама она не вызывает подозрений? – спросил Нильс.

– Пока что нет, – сказал Шефер, вытаскивая файлы с письмами из папки, которую он принёс на собрание, – ещё одно пришло сегодня утром.

Августин подняла голову.

– Третье письмо?

– Да, – сказал Шефер, – Кальдан позвонила, когда я ехал в Департамент, и на обратном пути я забрал письмо.

– Давай же его сюда, – сказала Августин, нетерпеливо прищёлкивая пальцами.

Шефер протянул ей файл, лежавший посередине.

Дорогая Элоиза!

Почему у тебя нет детей? Я знаю, почему у меня их нет, но ты? Тебе, наверно, всё время задают этот вопрос, и сейчас ты, наверно, уже наловчилась отвечать на него, ты ведь уже не так молода.

Не так молода. Не так… плодовита, как раньше.

ТИК. ТАК. ТИК. ТАК.

Моя мать. Она отнюдь не была хорошей мамой.

Может быть, это у меня наследственное. По крайней мере, мои собственные часики никогда не тикали.

Может быть, я родилась с этим дефектом.

Может быть, я стала такой из-за неё.

Мне так много нужно тебе сказать.

Если уж я лишена возможности лично видеть тебя, Элоиза, то, по крайней мере, подари мне сладость твоего образа в твоих высказываниях.

Анна Киль

– Ну, это довольно провокационно, правда? – Августин подняла голову. – Или это только я такая чувствительная? «Привет, ты старая и иссохшая и, возможно, уже упустила свой шанс завести детей?!»

Бертельсен спросил:

– Сколько лет этой Кальдан?

– Тридцать шесть, – ответил Шефер, – другими словами, вполне себе молодушка.

– Молодушка? Ну уж нет, пора заканчивать с такими выражениями, что за каменный век, – сказала Августин.

– Ты права, – сухо ответил он, – это довольно провокационно.

– Что сказала Элоиза о новостях по делу Андерсона? – спросила Августин.

– Про то, что это убийство, ты имеешь в виду?

– Да.

– Я ещё не рассказывал ей.

– Почему?

– Потому что не хочу, чтобы она без необходимости волновалась, и потому что… – Шефер пожал плечами, – это не та история, которую можно выпускать в прессу, не разобравшись как следует, что делать дальше.

Сначала никто ничего не отвечал. Потом Ларс Бро нарушил молчание:

– Кто из нас чем займётся?

– Вы двое, опросите коллег и друзей Ульрика Андерсона и узнайте, говорил ли он с кем-нибудь, кроме Элоизы, о Моссингах, младшем и старшем, – сказал Шефер. Он достал из папки с бумагами фотографию Андерсона из досье газеты «Ekspressen» и подтолкнул её к ним. – Возьмите вот это и заскочите на ипподром. Покажите там всем эту фотографию и посмотрите, сможет ли кто-нибудь вспомнить его. Нам нужно знать, с кем он говорил и какую информацию получил от них.

– А мы с тобой? – спросила Августин.

– Ты можешь снова прогуляться к его бывшей жене.

Августин скривилась и вздохнула. Они с Шефером накануне уже ездили вместе к бывшей жене Ульрика Андерсона в Амагере. Их двое детей, девочка семи и мальчик девяти лет, с буйными ржавого цвета кудрями, ели в гостиной фузилли с рубленой, говядиной в буром соусе и смотрели старый выпуск Ханны Монтаны на плоскоэкранном телевизоре, слишком огромном для такой маленькой гостиной. Дети даже не повернули головы в их сторону, когда Шефер и Августин прошли за их матерью внутрь.

Она пригласила их на кухню, где они сообщили ей трагические новости. Она беззвучно заплакала, открыв рот и глядя на них испуганными глазами, а смех и искусственный голос Майли Сайрус, доносившиеся из телевизора в гостиной, звучали как чудовищный саундтрек.

– Что мне сказать детям? – спросила она сдавленным голосом, хриплым от слёз, и всхлипывая, – как мне сказать им, что их отец покончил с собой? Как они будут жить с этим?

Теперь Августин нужно было снова поехать туда и сообщить женщине, что отец её детей вовсе не повесился. Детям придётся жить с тем, что их отец умер ещё более насильственной смертью.

– А ты? – спросила Августин. – Что ты будешь делать?

Шефер встал и поправил ремень.

– Я думаю, я поговорю с Моссингом.

20

Если посчитать секунды, которые проходят между вспышкой молнии, прорезавшей небо, и раскатом грома, можно определить, в скольких километрах находится грозовая туча. Точно так же у Элоизы была теория, согласно которой можно измерить, насколько далеко находится Фонтан Аистов, подсчитав количество соляриев «Консул», которые попадаются по пути: чем чаще встречаются солярии, тем дальше шумный столичный центр.

Она припарковалась перед солярием, который, наверно, был уже двенадцатым по дороге от её дома. Главная улица Херлева оказалась вовсе не тихой провинциальной пешеходной улицей, как она её себе представляла, а большой дорогой с двумя проезжими частями в окружении новостроек, похожих на пансионаты, и с классической кавалькадой магазинов: пиццерией, тремя женскими парикмахерскими, двумя киосками, солярием и винным ресторанчиком «Фонарь». Она пыталась загуглить его рабочие часы, но у заведения не было веб-сайта. Едва ли его клиенты зависали в Интернете с айпадов и смартфонов. Было почти два часа, и она подумала, что, наверное, время завтраков и ланчей в окрестных забегаловках уже давно закончилось.

«Фонарь» находился на углу улицы и внутри выглядел довольно беспорядочно. В нём были светло-коричневые барные стойки, балки на стенах в тирольском стиле, вазы с цветами на столиках, с потолка свисал норвежский флаг, а у входа рядом с картонной фигурой Тома Джонса стоял американский музыкальный автомат.

Элоиза пробежала глазами по плейлисту этого музыкального автомата: Smokey, Bonnie Tyler, Dodo & the Dodos. Это было так предсказуемо, что она улыбнулась. Затем она обратила внимание на пожилого джентльмена с козлиной бородкой и кожей сероватого цвета, который сидел в конце бара, крепко сжимая в руке бутылку пива. В помещении никого не было, в том числе за стойкой.

– Ну что, – он кивнул Элоизе, – ты здесь явно впервые.

Элоиза улыбнулась ему.

– Я ищу хозяйку.

– Йонну?

– Да. Йонну Киль. Вы не знаете, она здесь?

Мужчина встал и прошёл за стойку бара. Он заглянул в заднюю комнату и прокричал:

– ЙОННА!

Ему ответил хриплый голос:

– ЧТО?

– Клиент пришёл! – крикнул мужчина и вернулся на своё место.

Элоиза услышала, как где-то упал стакан или бутылка.

В дверях появилась долговязая женщина с бирюзовыми серьгами-кольцами в ушах. Волосы у неё были короткие, рыжие, а кожа – натуральный лунный пейзаж со следами от угревой сыпи.

– Тебе что-то нужно? – спросила она козлиную бороду.

– Клиент, – повторил он, кивая в сторону Элоизы.

– Вы – Йонна Киль? – спросила та.

Женщина слегка откинула голову назад, словно смотрела на Элоизу не глазами, а ноздрями.

– Кто вы?

– Вы – Йонна Киль?

Женщина кивнула и скрестила руки на груди.

– Меня зовут Элоиза Кальдан, я журналистка и работаю в «Demokratisk Dagblad».

– Ого, звучит неплохо, – улыбнулась женщина, – нас номинировали на «Бар года»?

Она переглянулась с козлиной бородой, и оба усмехнулись.

– Нет, я просто хочу попросить вас ответить на несколько вопросов, – сказала Элоиза и направилась к стойке.

– Если вы что-то закажете, можете спрашивать меня о чём угодно, – сказала женщина, указывая на бутылки за спиной, – и посмотрим, смогу ли я ответить на ваши вопросы.

Элоиза пожала плечами и взглянула на ассортимент.

– Я бы попросила минералки.

Женщина покачала головой и причмокнула.

– Давайте ещё раз, вы можете лучше.

– Ну, тогда… разливное пиво. Маленькое.

Ожидая своё пиво, Элоиза расположилась за стойкой.

– С вас пятьсот крон, – сказала женщина с ободряющей улыбкой и так резко отодвинула от себя стакан, что пена выплеснулась через край и потекла на барную стойку.

Элоиза встретилась с ней глазами.

Женщина пожала плечами, что можно было трактовать или как «плати», или как «не обращай внимания».

Элоиза вытащила из кошелька банкноту в 500 крон и положила перед собой.

– Я пришла, чтобы задать вам несколько вопросов о вашей дочери.

Женщина побледнела. Игривая улыбка, которой она улыбалась Элоизе, прося денег, исчезла.

– О моей дочери? – спросила она слабым голосом.

– Да. Об Анне.

Женщина несколько раз моргнула.

– Её нашли?

Элоиза покачала головой.

– Нет.

Женщина закрыла глаза и тяжело выдохнула, и Элоиза не смогла понять, был ли это вздох облегчения или неудовольствия.

Возможно, и то и другое вместе.

Женщина снова открыла глаза и слегка кивнула. Затем она медленно потянулась за деньгами. Элоиза уже было подумала, что сейчас она попросит её уйти, но та ничего не сказала.

– Когда вы в последний раз выходили с ней на связь? – спросила Элоиза.

Женщина неуверенно пожала плечами.

– Вы общались в то время, когда её искала полиция?

Женщина продолжала молчать, поэтому Элоиза предприняла ещё одну попытку:

– Вы не помните, когда видели её последний раз?

– Я… я не знаю. Это было давно.

Элоиза быстро обдумала, как бы к ней подступиться, и решила сказать правду:

– Я здесь потому, что Анна пишет мне письма.

Женщина подняла глаза и взволнованно покачала головой.

– Письма?

– Да.

– Что она пишет?

– Она пишет, что мы с ней связаны.

Женщина изучающе оглядела Элоизу с головы до ног, как будто ища какую-то осязаемую, конкретную физическую связь.

– Каким образом?

– Я надеялась, что вы поможете мне с этим разобраться.

– Вы на неё не… Вы с ней не похожи друг на друга, – сказала женщина, – вы не её типаж.

– А какой же у Анны типаж? Какие у неё были друзья?

– Да никаких, мне кажется.

– Неужели она ни с кем не общалась?

Женщина покачала головой.

– Нет, ни с кем, кроме Кеннета.

– Кто такой Кеннет?

– Мальчик, с которым они ходили в одну школу. Он был на пару лет старше. Парень-инвалид.

– Инвалид?

– Да, колясочник. После автомобильной аварии. Анна катала его постоянно по городу, и они почти все дни проводили вместе. Читали вместе книги, писали секретные записки друг другу, и всё в этом духе.

– Он был её парнем? – спросила Элоиза.

Женщина пожала плечами.

– Я не знаю.

– Но они дружили, пока были маленькими.

– Да.

– Какой Анна была тогда?

Взгляд женщины стал отрешённым, она долго ничего не говорила.

– Учителя говорили, что она странный ребёнок, – начала она, – замкнутая, злая, у меня с ней было много проблем… Меня часто вызывали в школу.

– На что она злилась?

Женщина отвернулась, подошла к кассе и взяла с кассового аппарата пачку сигарет. Она закурила и три раза глубоко затянулась.

– Её отец отнюдь не был хорошим папой. Он бросил нас, когда она была маленькой. – Она выпустила струю дыма в потолок, к тому месту, где в него упиралась колонна. Затем печально пожала плечами. – Может, она злилась на это.

– А вы?

– Что вы имеете в виду?

– Вы были хорошей матерью?

Женщина посмотрела на Элоизу мутным взглядом, глаза её наполнились слезами.

– У вас есть дети? – спросила она.

Элоиза покачала головой.

– Значит, вы и не знаете, как это тяжело, – она опустила сигарету, не выкуренную и до половины, в стакан с водой, спрятанный за стойкой, – всегда стараешься быть для своего ребёнка лучшей матерью, но насколько мне это удалось? Я не знаю… А Франк пошёл своей дорогой. Он нас оставил. Я, по крайней мере, обеспечила нашей дочери крышу над головой и место, где можно переночевать.

– У вас были близкие отношения?

– У нас с Анной?

– Да.

Женщина смотрела мимо Элоизы, погружённая в свои мысли.

– Нет, наверно, не близкие.

– Почему?

Она не ответила на вопрос, но произнесла:

– Вообще я думаю, что не видела её с тех пор, как она стала жить отдельно.

– Когда это произошло?

– Ей было шестнадцать.

Элоиза удивлённо подняла брови.

– И вы не видели её с тех пор?

Женщина покачала головой.

– А Кристофер Моссинг? У вас есть какие-нибудь соображения, почему Анна его убила?

– Да.

Элоиза пристально смотрела на неё.

– В полиции говорят, что она помешалась, – сказала женщина, – потеряла рассудок.

– Значит, вы тоже думаете, что это была случайность, – сказала Элоиза, – что у неё просто замкнуло в голове?

Она пожала плечами.

– Может быть.

– А что насчёт трупного цветка? Это вам о чём-нибудь говорит?

– Какого цветка?

– Трупного, – повторила Элоиза, – Анна пишет в одном из своих писем о трупном цветке.

– Вы имеете в виду похоронный букет?

Элоиза инстинктивно бросила взгляд на «украшения» в вазах на столиках.

– Нет, он не имеет ничего общего с похоронами. Трупный цветок – это растение, которое растёт на Суматре.

Лицо женщины не выражало никаких эмоций.

– Цветок приманивает жуков внутрь бутона, испуская трупный запах, – продолжила Элоиза, – это вам о чём-нибудь говорит?

Женщина поморщилась и покачала головой.

Элоиза сменила тему:

– Как долго вы держите здесь бар?

– Я получила его в наследство в 1994 году. Сначала его содержал мой отец, а когда он умер, я подхватила знамя, так сказать. – Она символически подняла бутылку пива в воздух.

– А чем вы занимались раньше?

– До «Фонаря»?

– Да.

– У меня была клининговая компания. «Кильская чистка».

– Вы продали её, когда унаследовали это заведение?

Женщина приподняла одно плечо.

– Что-то в этом роде.

– А ваш бывший муж – что он делал?

– Франк? Да всё что угодно. Его никогда не было дома.

– У него не было работы?

– Была, много разных: электрик, официант, автомеханик, выгульщик собак. Как я уже сказала, он редко бывал дома.

– Вы много ссорились?

Женщина попыталась улыбнуться.

– Только когда оказывались в одном помещении.

– Присутствовала ли в ваших отношениях жестокость?

Она закурила новую сигарету.

– Какое отношение это имеет к делу?

– Я просто размышляю, не могло ли это повлиять на Анну. Была ли она свидетельницей вашего жестокого обращения друг с другом? Или вы били её? Может быть, шлепки время от времени перешли в какой-то момент границу?

Женщина опустила уголки рта и коротко покачала головой.

– Было ли что-то между вами и Франком, что могло иметь следствием такое развитие Анны? – продолжала Элоиза. – Что она стала трудным ребёнком?

– Я не знаю… – сказала женщина. – Думаю, ей просто было тяжело.

– Вы сделали что-нибудь, чтобы помочь ей?

Повисла долгая пауза, и козлиная борода начал беспокойно ёрзать на своём скрипучем кожаном стуле.

– Я заботилась о том, чтобы нам было чем платить за жильё и еду, – повторила женщина, – я заботилась о том, чтобы у неё было во что одеться и где жить.

– Да, вы уже говорили это, – сказала Элоиза равнодушно.

Женщина смотрела на неё несколько секунд.

– Жизнь у Анны была непростой, ну и что с того? Всем вокруг неё тоже было нелегко, – она кивнула в сторону мужчины, – и у нас есть вещи, с которыми нам приходится справляться, но мы же не ходим и не режем людей, правда? Анна ненормальная. Она больна, понимаете?

Элоиза ничего не сказала.

Когда женщина заговорила снова, её голос звучал глухо, как будто в пустой квартире раздавался стук.

– Была ли я хорошей матерью? – Она тяжело выдохнула. – Может, и не была. Но я делала всё, что могла.

Вернувшись в машину, Элоиза загуглила номер Херлевской школы и позвонила.

– Школа Херлева, канцелярия. Марианна у телефона, чем я могу помочь?

– Да, здравствуйте, меня зовут Элоиза Кальдан. Скажите, пожалуйста, можете ли вы мне помочь – я ищу вашего бывшего ученика.

– Да?

– К сожалению, у меня нет ни фамилии, ни точного года выпуска, но я знаю, что его зовут Кеннет.

– Кеннет?

– Да. Должно быть, он выпустился около 1998 года, плюс-минус год или два.

– М-м, мне будет очень сложно его найти.

– У вас нет базы данных для поиска выпускников?

– Есть, но цифровая база данных начинается только с 2002 года. Все, кто выпустился раньше, зарегистрированы в бумажном архиве, списки составлялись в алфавитном порядке по фамилии. Так что мне придётся пересмотреть списки выпускников за все годы, что вы назвали, чтобы найти того Кеннета, которого вы ищете. И разумеется, в списках много людей по имени Кеннет, а как мы сможем понять, что это именно он?

– Да, здесь вы, конечно, правы, – сказала Элоиза, – разумеется, не стоит так утруждаться.

Женщина одобрительно и немного смущённо рассмеялась.

– Вы не будете против, чтобы я сама просмотрела списки? – спросила Элоиза.

– Ой, – женщина закашлялась, – не думаю, что у меня есть такие полномочия…

– Это не займёт много времени. Я обещаю, что никто не заметит, что я там.

– Нет, так точно не получится. Если бы у вас была другая информация об ученике, кроме его имени, тогда, возможно, я бы смогла…

Элоиза вспомнила, что ей сказала Йонна Киль.

– Я знаю, что он был прикован к инвалидному креслу. Ну, по крайней мере, имел инвалидность.

– О, – произнесла женщина, и Элоиза представила, как та в восхищении сложила руки, – тогда, должно быть, вы ищете Кеннета Валлё.

– Вы знаете его?

– Да, конечно. А вы нет?

– Нет, я…

– Кеннет Валлё – это человек, возглавлявший «ScanCope».

– Это мне ни о чём не говорит.

– Ну, «ScanCope», – повторила женщина, как будто это была самая очевидная вещь в мире, – IT-компания.

– Ясно, – сказала Элоиза, – я никогда о ней не слышала.

– Вы не из Херлева?

– Нет, я из Копенгагена.

– А, скорее всего, поэтому вы не знаете его. Кеннет Валлё – своего рода местный герой здесь, в городе.

– Прямо герой?

– Да. А как же новый спортивный комплекс, который построили у нас в школе несколько лет назад? Это он дал деньги на строительство. А большая бронзовая скульптура на главной площади, а отделка новой библиотеки? И за то и за другое заплатил Кеннет Валлё.

– Да ну, – сказала Элоиза, – это ужасно мило с его стороны. Как же это стало возможным?

– Просто он такой человек.

– Да, звучит грандиозно, но откуда он взял столько денег?

– Несколько лет назад он продал «ScanCope» иностранной компании – китайской, кажется. Я не помню, сколько он получил за неё, но денег было много, очень много – несколько сот миллионов, насколько я помню.

Элоиза присвистнула.

– Я придерживаюсь мнения, что он просто гордится своим родным городом, – продолжала женщина восторженно, – Кеннет Валлё не забыл, откуда он родом, – произнесла она тоном, подчёркивавшим: он один из нас.

– Ну ясное дело, приятно сделать что-то для родного города, – сказала Элоиза. – Как долго вы работаете в школе?

– Почти шесть лет.

– Может быть, кто-то проработал в канцелярии ещё дольше? Кто-нибудь может помнить Кеннета со школьных дней?

– Нет, к сожалению. Предыдущий секретарь скончался в прошлом году, все остальные сотрудники тоже поменялись за последние несколько лет. Что вы хотели узнать о нём? Может быть, я что-то знаю.

– Была девочка, с которой Кеннет дружил в детстве, – начала Элоиза. – Говорят, в школьные годы они проводили вместе много времени.

– К сожалению, об этом мне ничего не известно, – извинилась она. – Но я уверена, что он сам сможет помочь вам. Он очень добрый человек.

– Вы знаете его лично?

– Нет, но я знаю тех, кто встречал его, и кое-кого из тех, кто живёт с ним по соседству. Все они говорят, что он чрезвычайно мил.

– Вы говорите, по соседству?

– Да, у него большой дом здесь, в Херлеве.

Элоиза нахмурилась. Человек сумел заработать несколько сот миллионов и при этом продолжал жить в Херлеве? Да он явно был «Кенни с района[8]».

– У Кеннета, как я уже сказала, была подруга, которая в своё время тоже ходила в школу, – сказала Элоиза. – Я полагаю, что она тоже прошумела в определённый момент в округе. Её зовут Анна Киль. Вам о чём-нибудь говорит это имя?

На другом конце провода было тихо.

– Алло? – сказала Элоиза. – Вы здесь?

– Да, – сказала женщина. Голос на мгновение пропал, заглушённый мелодией из «The Stepford Wives».

– Вы знаете Анну Киль?

– Нет, не знаю, но, конечно, слышала о ней.

– Значит, вы знаете, что её подозревают в убийстве?

– Да.

– Полагаю, она отнюдь не местный герой здесь, в Херлеве?

– Эта женщина не имеет никакого отношения к нашему городу.

– Конечно, – сказала Элоиза, про себя улыбаясь тому, насколько люди склонны накрепко присасываться к чужим успехам и отметать от себя чужое дерьмо. – Причина, по которой я упоминаю Анну Киль, заключается в том, что они с Кеннетом Валлё были очень близкими друзьями в детстве. Они ходили в одну школу.

– Вы говорите, что Кеннет Валлё дружил с… с ней?

– Да. Я знаю, что вы не работали в школе в то время, но подозреваю, что разговоры об Анне Киль ещё не улеглись?

– Да, действительно.

– И?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду: что о ней рассказывают?

Женщина некоторое время молчала. Затем она сказала:

– Простите, где, вы сказали, вы работаете?

– Меня зовут Элоиза Кальдан, я журналистка из «Demokratisk Dagblad».

– Журналистка? – Голос у женщины стал на две октавы выше, и Элоиза почти почувствовала, как у той учащается пульс. – О, я боюсь, что не могу говорить…

– Только спокойно, – сказала Элоиза, – я не собираюсь ссылаться на вас и вообще упоминать наш разговор. Я пишу статью и звоню только потому, что мне нужна информация…

Продолжать фразу не было никакой необходимости – Элоиза осознала, что говорит в пустоту.

Вздохнув, она нажала на повторный вызов. Она терпеливо ждала целую минуту, но ответа не было.

Элоиза сбросила звонок.

Затем она загуглила ««ScanCope»» и «Кеннет Валлё». На экран выскочил ряд статей с заголовками, по которым можно было проследить, как этот человек день за днём становился баснословно богатым.

Элоиза нажала на верхнюю ссылку и прочитала статью, которая вышла шесть лет назад. Это была действительно китайская фирма – та, что выкупила у Валлё все акции в компании, построенной им с нуля.

Она пробежала глазами текст, длинный, изобилующий подробностями об устройстве компании, и прокрутила страницу вниз. Под статьёй была фотография с празднования регистрации «ScanCope». В центре фотографии, как поняла Элоиза, был Кеннет Валлё. За исключением инвалидной коляски, в которой он сидел, ничто в его облике не говорило, что это человек с ограниченными возможностями. Он сидел в коляске со спиной выпрямленной, как у балерины королевского театра, торс у него выглядел накачанным и здоровым, а взгляд был сильным и уверенным. Вокруг него стояло несколько человек: мужчины в костюмах, улыбаясь, протягивали к нему руки для поздравительного рукопожатия, а за его спиной – прямо возле правого плеча – стояла Анна Киль.

Элоиза улыбнулась, когда увидела её.

Светлые волосы Анны были распущены и обрамляли узкое лицо с большими голубыми глазами, полными губами и хорошеньким курносым носом, который придавал ей юный, почти детский вид, хотя на тот момент ей должно было быть по меньшей мере лет двадцать пять.

Это была единственная фотография, которую Элоиза увидела в ходе своего расследования, где Анна Киль не выглядела апатичной. Её рот расплылся в улыбке, а голубые глаза, чей взгляд был устремлён на Кеннета Валлё, сверкали.

Она выглядела гордо, почти счастливо.

Итак, они с Валлё были не только друзьями детства. Дружба простиралась далеко за пределы школьных лет. Но было ли между ними что-то большее, размышляла Элоиза. Были ли они любовниками? Могут ли частично парализованные мужчины вообще состоять в отношениях?

Элоиза позвонила Мортену Мунку в Исследовательский отдел, который ответил на звонок театральным «You may speak»[9].

– Привет, это я, – сказала Элоиза, – мне нужен адрес одного парня.

– Ты не обращалась с этим вопросом к Мирозданию?

– Ха-ха, очень смешно. Его зовут Кеннет Валлё, и он живёт в Херлеве. Ты сможешь найти мне адрес?

– Минутку, – сказал Мунк и отключился, не попрощавшись.

Элоиза сидела с выключенным двигателем, пока от Мунка не пришло СМС.

21

Это был типичный дом зажиточного горожанина. В таком доме можно было жить в каком-нибудь крупном провинциальном городе Дании при наличии хорошо оплачиваемой работы, например, стоматологу из Вайле-фьорда или юристу из Сёнеборга. Роскошный, красивый и дорогой, по крайней мере по сравнению с соседними домами. Однако не в таких домах обычно живут, располагая капиталом в триста миллионов или больше, подумала Элоиза.

В своё время ей доводилось брать интервью у деловых людей типа Кеннета Валлё, а в юности она встречалась несколько раз с парнями, чья фамилия писалась с приставкой «фон» или римской цифрой. Это были мальчики, чьи семьи жили на побережье. Для Элоизы само собой разумелось, что люди, даже вполовину менее обеспеченные, чем Кеннет Валлё, почти всегда отдавали предпочтение домам, где были и собственные теннисные корты, и частные пристани.

А здесь ничего подобного не было.

Она заехала на мощёную дорогу, ведущую к одноэтажной кирпичной вилле, и припарковалась перед домом.

Она подошла к входной двери, нажала на звонок, и за дверью раздался громкий птичий щебет, затем молодая женщина открыла дверь.

– Да?

– Здравствуйте, я ищу Кеннета Валлё. Он дома?

Женщина не стала спрашивать у Элоизы её имя или цель посещения, а, улыбаясь, распахнула дверь и пригласила её войти.

– Он на кухне, сюда, пожалуйста, – сказала она, ведя Элоизу по дому.

Кеннет Валлё сидел за кухонным столом. Перед ним был классический датский обед из пряной сельди с варенными вкрутую яйцами и домашнего пирога с ливером на керамическом блюде.

У Элоизы потекли слюнки и засосало под ложечкой, когда она почувствовала запах свежеприготовленных блюд.

– О, извините, что я прерываю ваш обед, – сказала она, останавливаясь.

Кеннет Валлё поднял голову и улыбнулся.

– Привет.

– Добрый день. Меня зовут Элоиза…

– …Кальдан, – сказал он, протягивая руку, – я знаю. Меня зовут Кеннет.

Элоиза удивлённо посмотрела на него и после секундного замешательства пожала его руку.

– Мы раньше встречались?

Он покачал головой.

– Я узнал вас по фотографии.

– По фотографии?

– Да. Вы журналистка, не так ли?

– Да.

– Ну, располагайтесь. – Он указал на незанятое место перед собой и знаком пригласил её сесть.

– Наверно, я пришла не вовремя, я мешаю вам обедать? – спросила она, делая жест в сторону выхода. – Может быть, я приду попозже?

Элоизу позабавило собственное стремление не быть навязчивой. Обычно она не стеснялась задавать вопросы информантам ни во время еды, ни во время отпуска, ни во время похорон. Это было частью её работы – той частью, из-за которой многие её коллеги прослыли циниками, умеющими заработать на чём угодно, – и у неё никогда не было с этим проблем.

А что же сейчас?

Это инвалидное кресло так на неё подействовало? Была ли это жалость, вызванная тем, что он «инвалид», и не была ли эта жалость на самом деле излишней? Как бы то ни было, в Кеннете Валлё было что-то такое, что ей хотелось проявлять гибкость.

– Нет-нет, не беспокойтесь, – сказал он, – не хотите ли составить мне компанию?

Элоиза заметила, что стол накрыт на двоих. Она посмотрела на женщину, которая открыла ей дверь.

– Мне бы не хотелось занимать ваше место…

– Да садитесь, наконец, – сказала та, мягко подталкивая Элоизу к свободному стулу, – у меня ещё есть кое-какие дела.

Она подвинула стул, и Элоиза поблагодарила и села.

Женщина выскользнула из кухни, оставив Элоизу наедине с Кеннетом Валлё.

– Это ваша девушка? – спросила Элоиза, кивая ей вслед.

Кеннет Валлё одновременно покачал головой вверх и вниз и из стороны в сторону, что, по-видимому, означало: «И да и нет».

– Мириам – моя помощница, – сказал он. Он молча изучал Элоизу несколько секунд. Затем спросил: – О чём вы думаете?

– Ни о чём. Хотя нет, на самом деле я размышляю над тем, как это такой человек, как вы, живёт в Херлеве.

– А где же мне жить? – спросил он. – В Люксембурге? Провансе?

– Да, или в Рунгстеде…

Он рассмеялся.

– В Рунгстеде? А зачем же мне переезжать в Рунгстед?

– Я не знаю, – сказала Элоиза, беря плетёную хлебницу, которую он ей протянул, – разве это не то место, где живут состоятельные люди?

Она взяла кусок ржаного хлеба. Серединка была ещё немного влажной и тёплой, и хлеб чудесно пах солодом.

– Я родился и вырос здесь, – сказал Кеннет Валлё, – моя семья живёт неподалёку, как и большинство людей, которыми я дорожу. Вот, попробуйте сельдь, она вкусная, – сказал он, протягивая ей фарфоровое блюдо. – Я не вижу смысла уезжать. А вы?

Элоиза пожала плечами.

– Нет, когда вы так говорите. Но большинство людей, которых я знаю, мечтают выиграть в лотерею – или, как вариант, создать IT-бизнес, который можно было бы продать китайцам за фантастическую сумму, – чтобы получить возможность уехать. Подальше от той жизни, которой они живут, подальше от города, в котором они родились.

Она задумалась про еду, которую готовила себе сама.

– Ммм. Как же вкусно.

– Правда? Это всё хлеб. Мириам – умелый пекарь. Попробовали бы вы её малиновые язычки.

Элоиза улыбнулась. Малиновые язычки? Валлё выбрал её в помощники из-за её пекарского таланта? Определённо.

– Я бы с удовольствием, – сказала она и положила в рот ещё один кусочек сельди.

– А что же всё-таки привело вас сюда, Элоиза Кальдан? – спросил Кеннет Валлё, откидываясь на спинку стула. – Не думаю, чтобы вы писали статью об IT-индустрии.

– Почему вы так думаете?

Он улыбнулся и пожал плечами.

– Просто предполагаю, – сказал он, протягивая руку к пиву и не отрывая глаз от неё.

Он открыл бутылку с громким хлопком.

Элоиза мгновение колебалась. Затем сказала:

– Я пришла, потому что пишу об Анне Киль.

Валлё кивнул. Выражение его лица не изменилось; взгляд был по-прежнему открытым и приветливым.

Элоиза прищурилась и с подозрением посмотрела на него.

– Почему у меня такое чувство, что вы не удивлены?

– Наверно, потому, что это верное предположение: я не удивлён. Любой журналист, уважающий себя и свою профессию, должен интересоваться историей Анны. О ней стоит написать.

– Вы знали, что я хотела с вами связаться?

– В любом случае я не удивлён.

– Почему?

– Я только что объяснил вам это.

– Вы сказали, что любой журналист с уважением относится к своей профессии. Но теперь я спрашиваю: знали ли вы, что именно я свяжусь с вами?

Он сделал глоток пива, отёр пену тыльной стороной ладони и поставил бутылку.

– Нет. Но я думал, что это возможно.

– Почему?

– Потому что она хочет поговорить с вами.

– Анна Киль?

– Да.

– Откуда вы это знаете?

Он улыбнулся и не ответил.

– Почему со мной? – спросила Элоиза.

– На этот вопрос я не могу ответить.

– Не можете или не хотите?

Кеннет Валлё коротко засмеялся и слегка пожал плечами.

– А есть разница?

Элоиза отложила столовые приборы в сторону и отодвинула тарелку.

– Значит, вы с Анной были друзьями?

– Мы всё ещё друзья. Лучшие друзья.

Элоиза подняла одну бровь.

– Вы дружите с убийцей, всего-то?

– Анна не убийца, она… подозреваемая.

– Она убийца.

– Это вопрос семантики.

– Нет, это не вопрос семантики. Здесь не может быть никакой градации и разных точек зрения. Анна Киль хладнокровно убила Кристофера Моссинга. Она убийца. Точка.

– Я думаю, однажды вы посмотрите на это иначе.

– Вы общались с полицией?

– Разумеется. Несколько раз. С Эриком Шефером – отличный парень.

– О чём он вас спрашивал?

– О том, каковы мои отношения с Анной. Когда я в последний раз её видел. Финансировал ли я её побег. Такого рода вещи.

– И?

– И что?

– Вы это сделали? Финансировали её побег?

– Да ладно вам. – Он снисходительно улыбнулся. – Вы действительно думаете, что я мог помочь убийце – кажется, так вы её назвали – избежать ареста?

– Да.

Он улыбнулся.

– И вы действительно думаете, что я бы стал кому-то говорить, если бы это было так?

Элоиза сложила руки на коленях.

– Но контакт вы с ней поддерживаете?

Он ничего не сказал. Просто улыбнулся тёплой, лёгкой улыбкой, разглядывая при этом блюда на столе, словно пытаясь выбрать.

– Ну ладно, но в следующий раз, когда будете с ней разговаривать, передайте, что, если она чего-то от меня хочет, пусть позвонит. Я больше не потерплю этих загадочных писем, которые она мне присылает. Я полагаю, вы также знаете, что она пишет мне письма?

Он улыбнулся.

– Почему вы так говорите?

– Что?

– Что они загадочные?

– Потому что это абракадабра.

Он улыбнулся.

– Может быть. А может, просто вы их неправильно читаете.

– Неправильно? Как это?

– Ну, я не знаю, – сказал он, слегка качая головой. Он нажал кнопку на подлокотнике своего большого, покрытого тканью инвалидного кресла, и оно откатилось от стола. Он сделал Элоизе знак подняться.

Обед был официально закончен.

– Но возможно, вы правы, – сказал он, прощаясь с ней. – Может быть, Анна должна позвонить вам, и как знать? Возможно, скоро вы услышите её.

22

Элоиза отдала Шеферу третье письмо, перед тем как ехать в Херлев.

Теперь она сидела на своём рабочем месте в редакции и смотрела на письмо, которое сфотографировала на айфон. Формулировки на удивление задели её, как будто Анна Киль оскорбила её. В то же время она почувствовала к ней сочувствие после встречи с её матерью и Кеннетом Валлё.

Сочувствие к убийце?

Это было на неё не похоже.

Когда люди, совершившие жестокие преступления, получали мягкие приговоры, её чувство справедливости каждый раз было поругано. С одной стороны, она знала, что реабилитация – это единственное, что срабатывало. Американский метод «три удара – и ты на свободе» приводил во многом только к росту насилия и большему ожесточению среди преступников. С другой стороны, она считала, что наказания в Дании были смехотворны: людей, виновных в жестоких преступлениях, лишь назидательно шлёпали по рукам и усаживали за парту выслушивать краткие нравоучения. Это была издёвка над потерпевшими, о которых слишком часто забывали напрочь в стремлении облегчить участь наказуемых. Иногда Элоиза думала, что убийц, педофилов и насильников стоило бы бросать в глубокую яму со звукоизоляцией, накрывать сверху чугунной крышкой и забывать об их существовании. Это было совершенно неполиткорректно, но её переполняли негодование и ненависть.

Но в Анне было нечто, что заставляло её чувствовать… что-то ещё. Необъяснимое сострадание и желание понять, что привело её в состояние, когда она решила отнять жизнь у другого человека.

Она взяла телефон и нашла номер Шефера.

– Да, алло?

– Здравствуйте, это Элоиза.

– Слушаю?

– Я звоню узнать… Кеннет Валлё, знаете…

– Что с ним?

– Я навестила его сегодня.

– Вы его навещали? Зачем это?

– Чтобы как-то подобраться к Анне. Ещё я разговаривала с её матерью.

– Мне жаль это говорить, – сказал Шефер, – но, боюсь, вы напрасно теряете время, бегая по моим следам.

– Я знаю, что вы уже разговаривали с Валлё, но мне показалось удивительным, что он как будто ждал меня.

– Что вы имеете в виду?

– Он будто бы знал, что я появлюсь. Думаю, что он всё ещё поддерживает связь с Анной.

– Мне известно, что эти двое были тесно связаны друг с другом. Но мы изучили все его банковские операции, все его исходящие и входящие телефонные звонки, его почту, мы обыскали дом. И ничего не нашли.

– Они продолжают поддерживать связь, – повторила Элоиза.

– Да, весьма вероятно. Но, как я уже сказал, мы не смогли этого доказать.

– Как она оплачивает свои счета?

– Простите?

– У Анны должны быть какие-то расходы. Она должна где-то спать и есть. Чем она за это платит?

– Она в бегах уже несколько лет. И если она не попрошайничает с цыганами где-нибудь на улице, значит, у неё есть деньги. Но она вполне могла найти работу. Бывает и такое. Люди в бегах меняют причёску, меняют своё имя на что-то универсальное, например Марию или Мишель, и находят себе какую-нибудь работу в пляжном кафе в «Умба-Умба».

– Либо у неё есть надёжный друг, который посылает ей деньги.

– Либо у неё есть надёжный друг, который посылает ей деньги, – согласился Шефер. – Если они условились о почтовом ящике, адресе, времени, то да. Тогда он может легко отправлять ей наличные в конверте или почтовом пакете.

– А разве ей не нужно показывать удостоверение личности, чтобы получить такую посылку?

– Да, само собой. Но получить фальшивые водительские права легче, чем вы думаете. Простые люди редко видят разницу между подлинным и фальшивым удостоверением личности.

Стационарный телефон зазвонил на столе у Элоизы, и, взглянув на определитель номера, она увидела, что звонят со стойки регистрации.

– Подождите минутку, – сказала она.

Она приостановила разговор с Шефером и ответила:

– Кальдан.

– Диспетчерская. Вам поступил звонок.

– Спасибо, переключите, пожалуйста.

Несколько секунд в трубке было тихо.

– Алло? – сказал мужской голос.

– Да, здравствуйте, – ответила Элоиза, – это Элоиза Кальдан. С кем я разговариваю?

– Это вы приезжали сегодня в Херлев?

– Простите?

– Вы были сегодня в «Фонаре».

– А вы…

– Меня зовут Франк Киль.

Элоиза моргнула несколько раз.

– Отец Анны?

– Да.

Она быстро раздвинула бумаги на столе, нашла среди беспорядка ручку и открыла блокнот.

– Чем я могу вам помочь, Франк?

– Вы сегодня говорили с моей бывшей женой.

– Она рассказала вам?

Он засмеялся, но тут же закашлялся.

– Нет. Мы больше не общаемся.

– Как тогда вы узнали моё имя?

– Птичка на хвосте принесла.

«Козлиная борода», – подумала Элоиза.

– Что я могу для вас сделать, Франк?

– Вы можете рассказать мне, о чём вы хотели поговорить с Йонной.

– Об Анне.

– Почему?

– Потому что я пытаюсь получить о ней более полное представление.

– Вы сказали Йонне, что Анна пишет вам письма.

– Да, это так.

– Зачем она это делает?

– Я не знаю, – сказала Элоиза. – Вот это я и пытаюсь выяснить.

Последовала небольшая пауза.

– Думаю, я могу знать зачем.

Элоиза отложила ручку в сторону.

– Вы знаете, почему она мне пишет?

– Думаю, я могу вам помочь.

– Хорошо, Франк, расскажите, что вы знаете.

– Нет, – сказал он, – не по телефону. Мы можем встретиться?

– Вы в Дании? – спросила Элоиза. – Я думала, вы живёте в Гренландии.

– Нет, я уже давно там не живу. – Он замолчал на мгновение. – Мы можем встретиться сегодня вечером?

Элоиза согласилась и записала адрес, который он продиктовал. Она повесила трубку и возобновила соединение с Шефером.

– Угадайте, кто мне только что позвонил! …Алло? Шефер?

Но на другом конце телефонного провода никого не было.

23

Шефер наступил на высохшую клешню краба, которую потеряла какая-нибудь чайка, на лодочном причале в гавани Рунгстед. Он шёл по небольшому понтонному мосту, ведущему к красивой яхте «Бавария» – дорогому паруснику, пришвартованному поодаль. Он сам ходил под парусом много лет назад, и, когда запах солёной воды и морского воздуха достиг его носа, он почувствовал тоску по своей старой, потрёпанной лодке. Но она требовала так много вложений, что он в конечном итоге был вынужден согласиться с одним из любимых высказываний своего деда: «Единственное, что радует больше, чем покупка новых вещей, – это избавление от старого дерьма».

Йоханнес Моссинг присел на корточки на палубе яхты спиной к мостику и не видел приближавшегося Шефера. Он либо ослаблял, либо затягивал швартовочные концы. Шефер обратил внимание на его аристократический наряд: жёлтое поло, лёгкие брюки и парусиновые туфли карамельного цвета. Он улыбнулся про себя и покачал головой. «Предрассудки», – подумал он. Снова они нашли своё подтверждение.

– Вы отчаливаете или только что приплыли? – спросил он.

Йоханнес Моссинг повернулся вполоборота и поднял очки на лоб.

– Только что приплыл, – сказал он, поворачиваясь спиной к Шеферу.

– У вас исключительно вольный корабль, – сказал Шефер и встал перед лодкой, слегка расставив ноги и уперев кулаки в бока. – Можете считать это комплиментом.

– Что привело вас сюда, инспектор Шефер? – спросил Моссинг, всё ещё не глядя на него.

– Ассистент полиции первой категории, теперь это так называется. Я больше не инспектор.

– Да? – Моссинг повернулся и кисло улыбнулся Шеферу. – Вас понизили?

– Да ну нет. Это всё реформа полиции. Новые отделы, новые названия, но работа та же: ублюдки нарушают закон, а я сажаю их в тюрьму.

Двое мужчин долго смотрели друг на друга.

– Что вы здесь делаете? – повторил Моссинг, выходя на мост и становясь перед Шефером.

– У меня есть проблема, с которой вы можете мне помочь. Видите ли, вчера был убит человек. Журналист.

Моссинг молчал.

– Ульрик Андерсон. Это имя говорит вам что-нибудь?

– А должно?

– Его задушили, а затем повесили у него в ванной комнате. Убийство было замаскировано под самоубийство.

– Звучит, конечно, безобразно.

– Да, – сказал Шефер, почёсывая за ухом. – Но интересно то, что за пару часов до этого он жаловался, что вы ему угрожали.

Йоханнес Моссинг усмехнулся.

– Какая бессмыслица.

– Он сказал, что в прошлом году ему угрожали пистолетом, когда он писал статью о Кристофере.

Улыбка исчезла с лица Моссинга, когда прозвучало имя его сына.

– Журналист, как ни странно, слышал те же истории о вашем бизнесе на ипподроме, что и я, – продолжал Шефер, – и, когда он начал расследовать эти слухи, ему пригрозили расправой.

– Всё это очень интересно, – сказал Моссинг, начиная двигаться по мосту. – Но я боюсь, что вы оба просто насмотрелись фильмов.

Шефер последовал за ним на парковку.

– Значит, вы не прогуляетесь со мной до Управления, чтобы побеседовать там?

– Вы можете позвонить моему адвокату в «Орлефф и Плесснер», если у вас ещё остались вопросы ко мне, – сказал Моссинг, садясь за руль чёрного «Рейндж Ровера». – Я полагаю, у вас остался его номер.

Шефер положил руку на открытую дверцу машины и наклонился к Моссингу.

– Вы же знаете, я рано или поздно выясню, каким дерьмом вы занимаетесь, не так ли?

Выражение лица Шефера уже не было расслабленным, как будто он вёл обычную светскую беседу.

– Вы можете думать, что вам это сошло с рук, что бы вы там ни делали. Но однажды что-то такое случается, что карточный домик разваливается. Однажды кто-то проговорится, и, когда это произойдёт, вас закроют надолго. А вы, приятель, уже немолоды, так что… это может продлиться и до конца жизни.

Моссинг посмотрел ему прямо в глаза. Затем его рот искривился в усмешке, а взгляд на мгновение стал дерзким и вызывающим. Это длилось не больше секунды, может быть, двух, но это было большее, чего Шефер когда-либо добивался от Йоханнеса Моссинга.

Моссинг цыкнул и покачал головой, как учитель-садист, который распекает отсталого ученика перед всем классом.

– Как обычно, вы не правы, ассистент полиции Шефер. – Он повернул ключ и завёл машину. – Мой карточный домик стоит довольно крепко, а теперь вы должны извинить меня. Я хочу поехать домой и провести остаток дня с женой.

Он взялся за ручку, чтобы закрыть дверь машины, но остановился.

– Кстати, как дела у вашей шоколадной фру? Конни, кажется, её зовут?

При звуке её имени сердце Шефера пропустило один удар.

– Вот это у вас красота экзотическая, – продолжал Моссинг, присвистнув и покачав головой. – Позаботьтесь лучше как следует о ней. Однажды ведь кто-то может и забрать её у вас.

Неистовый гнев вспыхнул в Шефере.

– Откуда, чёрт возьми, вы знаете имя моей жены?

Моссинг равнодушно пожал плечами.

– Слежу за обстановкой.

– Держитесь от неё подальше, ясно? – Шефер ударил кулаком в заднюю дверь машины, на что Йоханнес Моссинг рассмеялся в ответ.

– Хорошего дня, Шефер.

Моссинг захлопнул дверь и нажал на газ.

Машина рванулась с места так, что гравий из-под колёс градом окатил припаркованный рядом красный «Порш Кайенн», а пыль поднялась с дороги облаком и окутала Шефера.

Он остался стоять и смотрел вслед Моссингу, пока его машина не свернула на набережную Рунгстеда и не ускорилась.

Затем он громко выругался и сердито пнул ногой банку из-под колы, пустив её скакать по дороге.

24

Такое голубое до этого, сейчас небо покрылось чёрными апокалиптическими тучами, которым предстояло разверзнуться над Копенгагеном и затопить несколько низко расположенных улиц менее чем за двадцать минут. Осадки были такими сильными и обильными, что даже самому закоренелому атеисту пора было задуматься, а не забить ли несколько гвоздей в доску и не построить ли ковчег – ну или хотя бы плот.

Это был третий ливень за последние два месяца, и дренажная система города не справлялась с огромными потоками воды. Работники страховых компаний были вынуждены работать сверхурочно, оценивая убытки компаний, чьи офисы располагались в подвальных этажах.

В это время наверху покачивались пробитые дождём листья деревьев и поломанные стебли цветов на клумбах. Хотя бóльшая часть Ботанического сада выглядела только здоровее и пышнее под проливным дождём: растения напитывались влагой, зеленели и хорошели.

Капли стучали по стеклянной крыше Пальмовой оранжереи, а температура внутри приближалась к 35 градусам. Скинув мокрую джинсовую куртку с плеч, Элоиза брела по оранжерее в поисках того, ради чего пришла сюда: Amorphophallus Titanum.

Трупный цветок.

Она разузнала, что экземпляр этого растения не просто имелся в коллекции здесь, в самом центре Копенгагена, но он ещё и цвёл уже третий раз за последние четыре года. Эксперты назвали это ботаническим чудом, поскольку растение обычно цвело только раз в десять лет. Должно быть, он очень хорошо прижился здесь на севере вдали от своей индонезийской родины, раз он решил цвести. Или же просто здесь больше насекомых, которых привлекает зловоние смерти, подумала Элоиза.

Она видела фотографии растения в Сети: оно было огромным – несколько метров в высоту, – с тёмно-фиолетовым цветком и гигантским бледно-жёлтым стержнем, торчащим прямо вверх, как флагшток. Она понимала, почему его также называют «фаллическим цветком», а когда увидела его в Пальмовой оранжерее, прозвище стало ещё прозрачнее: жёлтый стержень уже не стоял вертикально, а напоминал громадную мёртвую капустную гусеницу, которая свисала с растения.

Сдувшаяся, мягкая и без… кхм.

– Вы немного опоздали, – произнёс гнусавый голос.

Элоиза обернулась и увидела молодого долговязого парня с длинными волосами, одетого в тёмно-зелёную форму.

Мальчик кивнул в сторону растения.

– Он уже отцвел.

– Да, я вижу, – улыбнулась Элоиза. – Выглядит немного усталым.

– Вам надо было прийти неделю назад. Он был такой красивый.

Красивый?

Это было не совсем то слово, которое пришло Элоизе на ум, когда она увидела фотографии. Впечатляющий, да. Большой, грубый и чудной, да. Но красивый? Вот этот вот Франкенштейн среди ботанических диковин? Ну нет!

Она прошла несколько шагов по мосткам, настеленным рядом с растением, наклонилась к нему и осторожно вдохнула. Она нахмурилась, вдохнула поглубже и посмотрела на мальчика.

– Он же ничем не пахнет?

– Уже нет, – сказал он, – только когда цветок раскрывается и температура внутри его поднимается до температуры человеческого тела, он пахнет падалью.

– Вот как, до температуры тела?

– Да, около 37 градусов. Тогда соединения серы улетучиваются с растения и разлетаются по тропикам, привлекая таким образом жуков и мух, которые садятся на тёплую колбу и ползут вниз к мясного цвета лепестку, по направлению к запаху и теплу.

Элоиза скривила гримасу.

– Гадость.

– Нет, это не гадость. Это гениальность.

– Гениальность?

– Да, вы только подумайте: ведь это означает, что цветок разумный. Он коварный, хитрый. Этим можно только восхищаться, разве нет?

– Хм. – Элоиза спустилась с мостков. – Я думаю, что это слишком отдаёт мертвечиной.

– Да, но растение же не виновато, что ему приходится удовлетворять те потребности, которые у него есть. Оно не само выбрало вонять трупом. Оно только играет теми картами, которые получило от природы, и играет хорошо. Речь идёт о выживании.

– Хорошо, так уж и быть. – Элоиза снисходительно улыбнулась. – Мне больше по душе тюльпаны, но мы все разные.

Мальчик встал между Элоизой и цветком. Он убрал прядь своих длинных волос за ухо, и Элоиза увидела у него на ухе держатель слухового аппарата.

– Тюльпаны красивые, но простые цветы, – сказал он.

Элоиза была удивлена, услышав боль в его голосе.

– Их миллиарды, и они цветут каждый год. Ничего особенного. А он… – Мальчик заботливо положил руку на мягкую сосиску, свисавшую с растения. – Он уникальный.

Элоиза прищурилась и подумала о том, что не только насекомых зачаровывали миазмы трупного цветка. Стоявшему перед ней мальчику тоже был нужен глоток свежего воздуха. И подруга.

Она поблагодарила его за уделённое ей время и пошла к выходу, под дождь.

Снаружи у лестницы был припаркован небольшой кофейный ларёк на трёх колёсах, и Элоиза решила взять капучино. Она спустилась к каналу и остановилась на середине белого деревянного моста, откуда стала наблюдать, как капли дождя прыгают и танцуют на листьях кувшинок, как будто зёрна кукурузы на горячей сковороде, а её одежда и волосы постепенно промокали и прилипали к телу.

Искажённое лицо Ульрика постоянно вставало перед её глазами, и она пару раз зажмурила глаза, чтобы прогнать изображение. Шефер сказал ей, что результаты вскрытия ещё не пришли; что они ещё не знали, что это было. Но Элоизу не покидало тревожное ощущение.

Как мог человек, так сильно боявшийся смерти, совершить самоубийство? Было ли это то же самое, как когда люди с клаустрофобией позволяли погрести себя заживо? И зачем было Ульрику встречаться с ней, чтобы предостеречь, если затем он готовился пойти домой и повеситься?

Нет, она не верила этому, это не имело никакого смысла. Должно быть, его убрали, потому что он подобрался слишком близко к чему-то… Но к чему? И почему Анна Киль убила Кристофера Моссинга? Действительно ли это была случайность, как утверждала полиция? О нет, она больше не верила в это. Должно было быть что-то помимо Йоханнеса Моссинга, что связывало эти два дела.

А Мартин?

Элоиза не знала его достаточно хорошо, чтобы уверенно отрицать его вовлечённость во всё происходящее. Последняя пара недель показала, что она вообще ничего о нём не знала. Складывалось впечатление, что её жизнь в мгновение ока наполнилась преступниками.

Её взгляд упал на утку, которая плыла к мосту, чтобы укрыться от дождя вместе с выводком утят. Один маленький жёлто-коричневый пуховый шарик отстал от стайки и теперь изо всех сил нёсся по воде, чтобы догнать остальных.

Что Анна пыталась сказать ей?

Что она пыталась ей показать?

Казалось, что все элементы так или иначе были взяты из одной и той же головоломки, но ни один элемент, обнаруженный до сих пор Элоизой, не подходил к другим.

Она стояла на мосту до тех пор, пока утёнок не доплыл до матери. Затем повернулась и направилась к восточному выходу из сада.

Когда Шефер пришёл в участок, Лиза Августин была в офисе одна. Она сидела на полу, прислонившись к оштукатуренной стене, и смотрела на лист бумаги, который держала в руках. Перед ней по всему полу были разбросаны документы, и Шефер увидел на нескольких страницах её подчеркивания, заметки и каракули на полях.

– Где Бро и Бертельсен? – спросил он.

Августин быстро взглянула на него и снова вернулась к документу.

– Они поехали в Центр экспертизы.

– Что им там нужно? – Шефер скинул мокрую замшевую куртку и бросил её на спинку стула. Он тяжело опустился в кресло, поворачивая сиденье из стороны в сторону и глядя на Августин.

– Знаешь, что получилось с отпечатком подошвы, который был снят с крышки унитаза на Амагере?

– Что?

– Он не совпадает с размером ноги жертвы.

Шефер кивнул.

– Ну, это неудивительно. Что ещё известно?

– Что это кроссовка фирмы «Пума» сорок первого размера. Ульрик Андерсон носил сорок пятый размер. Другого ничего я пока не слышала.

Шефер молчал.

– Ты в порядке? – спросила Августин, поднимая очки для чтения на лоб. – Ты выглядишь каким-то помятым.

Шефер в ответ промычал что-то.

– Ты нашёл Моссинга?

– Угу.

– Он был дома?

– Нет, на яхте. Блин, много же у богачей удовольствий.

Августин кивнула.

– Что он сказал?

– Что обычно говорит. Ничего. Он отрицал, что ему что-либо известно, и отправил меня к своему адвокату. Но он врёт. Я знаю, что он врёт.

Наступила пауза. Затем Шефер кивнул Августин.

– А ты чем занимаешься?

– Сижу изучаю письма Анны Киль. – Она указала на разложенные перед ней копии.

– Что-нибудь поняла?

– Нет. Не вижу в них никакого смысла. Для чего ей понадобилась Кальдан? Почему всё так чертовски туманно? – Августин почти разозлилась. – Почему она не пишет прямо, чего хочет, а занимается этим долбаным пустословием?

– Наверно, самый большой вопрос: это почему она пишет Элоизе? – сказал Шефер. – Что такого должна сделать именно Элоиза?

Августин пожала плечами.

– Она довольно известная журналистка и работает в ведущей газете.

– Так что она – потенциальный голос за кадром для Анны Киль. И всё?

Августин снова пожала плечами.

– Обдумай это хорошенько, – сказал Шефер. – Может быть, попроси Элоизу ещё раз приехать, чтобы побеседовать. Ты, кстати, поговорила с бывшей женой Андерсона?

– Да.

– Что она сказала?

– Не особенно много чего, – сказала Августин, поднимаясь с пола со стоном. – Слёз было много. Слов – нет.

25

В кухонном шкафу в маленькой квартирке на Авеню ла Либерте, оказалось, был чай в пакетиках, поэтому Анна решила вскипятить воды, наполнила белый эмалированный чайник и включила газ. Она села за маленький обеденный стол просмотреть документы, которые распечатала в библиотеке.

Стопка была толщиной пальца в два.

Анна составила для журналистки хорошо структурированное резюме с датами, деталями, именами.

Всего их было двенадцать, но она знала только девятерых.

Девятерых она помнила.

Она воспользовалась ссылкой и паролем, полученными от Ника. Два раза её вырвало. Но теперь всё было готово. Теперь она ничего не могла сделать, кроме как ждать, и, если ничего не произойдёт, ей нужно будет просто кричать громче, яснее.

Хотя Ник говорил, что всё должно быть сделано «тонко». Так он сказал. По его мнению, это должен был быть тонкий намёк, а не кричащая неоновая вывеска. И журналистка никогда не появится, если узнает, зачем её зовут.

Но она должна скоро появиться.

Это должно скоро закончиться.

Анна собрала все бумаги в жёлтую папку, положила в рюкзак, который висел в коридоре, и услышала, как закипела вода в чайнике.

Она села на подоконник с чашкой чая в руках и выглянула на автомагистраль A86, которая тянулась за домом.

– Скоро всё должно закончиться, – сказала она вслух самой себе, и в некотором смысле это было правдой.

В то же время она знала, что по-настоящему этого не произойдёт никогда.

26

Всё во внешности этой женщины устремлялось вниз. Она явно была моложе, чем выглядела, но всякая надежда на то, что её обвисшая кожа однажды снова станет упругой, была потеряна.

Элоиза посмотрела, как она пару раз крутанулась вокруг металлического шеста, влажно поблёскивая. Носы её лакированных ботфорт были сбиты, лак на ногтях облупился, а в глазах у неё читалась в лучшем случае апатия.

Элоиза никогда не ходила в стриптиз-клубы раньше, но в 90-е, будучи подростком, она смотрела «Showgirls». Это было шоу о соперничестве стриптизёрш из Лас-Вегаса, о прекрасных телах танцовщиц, блестящих и сверкающих глиттером при каждом их виртуозном изгибе на шесте. Это было подано через меру сексапильно, да, но временами было довольно любопытно.

Она не ожидала, что гоу-гоу-бар под названием «БеверлиХиллз», располагавшийся на площади Конгенс Нюторв между «Макдоналдсом» и салоном сотовой связи, сможет тягаться с отретушированной голливудской картинкой. Но всё равно была несколько ошарашена.

В баре было только три человека: женщина хлипкого телосложения с макияжем недельной давности, который наводил на мысль, что это сотрудница заведения, и двое мужчин, слишком серых и заурядных, чтобы обращать на себя внимание. Они сидели порознь на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы Элоиза заключила, что они пришли поодиночке.

Больше никого не было.

Элоизу не шокировал, пожалуй, только этот факт. На часах было ещё полвосьмого, по ту сторону притеняющих штор всё ещё было светло, и атмосфера едва ли была захватывающей. Не похоже, чтобы это было излюбленное место публики…

Один из сидевших за барной стойкой мужчин посмотрел в сторону выхода, и его взгляд остановился на Элоизе. Их глаза встретились на пару секунд, и он кивнул ей, приглашая сесть рядом.

Когда она подошла, он поднялся со стула. Это был маленький человечек. Худощавый, низкого роста – Элоиза почувствовала себя необыкновенно широкоплечей рядом с ним.

– Франк Киль? – спросила она, протягивая руку.

Он вяло пожал её руку потной ладошкой.

– Это вы Луиза?

– Элоиза. Да.

– Присаживайтесь, – сказал он и похлопал по красному кожаному сиденью.

Элоиза не стала снимать влажную от дождя куртку. Она села и сразу перешла к делу:

– Что вы можете рассказать мне о своей дочери?

– Ооо, тише-тише, – сказал он, кивая на её сумку. – Давайте чего-нибудь выпьем. В горле пересохло.

Элоиза поймала его взгляд.

Он дружелюбно улыбнулся и выставил перед собой ладони, как бы извиняясь.

– По одной. Надеюсь, ваша газета покроет эти издержки, да?

Элоиза повернулась к бару. Бармена за стойкой не было.

– Похоже, нас некому обслужить, – сказала она.

Франк Киль повернулся на стуле и громко крикнул:

– Эй, Джун!

Женщина, сидевшая за стойкой поодаль, подняла глаза.

– Мы хотим пить.

Женщина вздохнула и медленно поднялась со своего места. Шаркая, она зашла за стойку и подошла к ним.

– Что будете заказывать?

Элоиза отметила про себя, что она говорила с польским акцентом. Может быть, с украинским.

– Мы хотим два рома с колой, – сказал Франк Киль. – Ром тёмный, двойной.

– Нет, спасибо, мне не надо. Я ничего не буду, – сказала Элоиза.

– Нам два, – повторил Франк Киль и сказал Элоизе вбок: – Чтобы ей не пришлось в скором времени снова вставать.

Женщина наполнила стаканы и поставила их на стойку. Франк Киль сгрёб их, как крупье в казино, собирающий ставки в банк.

– Триста восемьдесят крон, – сказала женщина.

Франк Киль посмотрел на Элоизу.

Она слегка покачала головой, достала карточку и протянула её через стойку.

– Только наличные, – объявила женщина, указывая на стену позади себя, где на зеркале висел приклеенный скотчем лист из линованной школьной тетради с теми же словами, выведенными фломастером. – На улице недалеко отсюда есть банкомат, если у вас нет денег.

Элоиза достала из кошелька мятую банкноту в пятьсот крон, отдала её женщине, и та бросила её в кассу, не вводя сумму.

– Что ж, Франк, это ведь вы позвонили мне. Что вы можете рассказать мне об Анне? – спросила Элоиза.

– Что вы хотите знать?

– Когда вы последний раз видели её?

Франк Киль пожал плечами и сделал большой глоток.

– Я не вспомню сейчас точно день.

– Ваша бывшая жена говорит, что не видела Анну с тех пор, как та ушла из дома. С тех пор прошло семнадцать лет, поэтому ничего интересного она рассказать не смогла.

– Логично.

– Насколько я знаю, вы переехали в Гренландию, когда Анне было восемь лет. Правильно?

– Да.

– Вы видели её с тех пор?

– Да, да.

– Когда?

– Мы виделись в прошлом году.

Элоиза несколько секунд смотрела на него, не произнося ни слова.

– Вы видели Анну после убийства Кристофера Моссинга?

– Хм… Это было до или после? Не могу вспомнить.

– Моссинг был убит в апреле 2013 года.

– Значит, вы, наверно, правы, – сказал он, допивая первый стакан.

– Где вы встретились?

– В баре.

– В Копенгагене?

– Угу.

– А как называется бар?

– Кажется, в… Да, мы встретились в «Эндис».

– Это бар на Готерсгаде?

Элоиза вспомнила, что Ульрик Андерсон говорил об информанте на скачках. Этого человека он знал по «Эндис».

– Да.

– Вы часто там бываете?

– Пфф. Ну, может, пару раз в неделю.

– Говорит ли вам о чём-нибудь имя Ульрика Андерсона?

Франк Киль откинул голову назад, вспоминая.

– Он из группы «АББА»?

Элоиза закрыла глаза, чтобы ничего не вспоминать.

– Нет, он журналист. Работал в «Ekspressen», – она пристально смотрела на него, – у него рыжие волосы, веснушки…

– Может быть, – сказал Франк Киль, – я встречал там так много народу, что и его, вероятно, тоже видел.

– Хорошо. Значит, вы встречались с Анной в прошлом году в «Эндис»?

– Да.

– Когда?

– Ну, этого я не помню, – сказал он, приступая ко второму стакану.

– В тот день было тепло? Может, шёл снег? Попробуйте вспомнить.

– Да, было снежно, да.

– Значит, была зима.

– Наверно, да.

– Как вы договорились о встрече? Она с вами связалась?

– Да.

– Как?

Его взгляд был расфокусированным, он избегал смотреть на Элоизу.

– Я… Она прислала мне письмо.

– Письмо?

– Да, как те, что она пишет вам.

– Что там было?

– Ну, это было что-то вроде: «Привет, папа. Мы давно не виделись, давай встретимся», знаете…

– А потом вы встретились в «Эндис»? – повторила Элоиза.

– Да.

– Это вы предложили ей встретиться там?

– Да.

– А как вы восприняли это сообщение?

– Что?

– Как вы ответили на письмо Анны?

Франк Киль поёрзал на стуле и допил вторую порцию рома. Он осушил два стакана меньше чем за пять минут.

– Этого я не помню.

Элоиза молча смотрела на него.

– Что такое? – спросил он.

– Вы не получали никакого письма от Анны, не так ли?

– Конечно, получал.

– Нет, не думаю.

– Эй, да я много всего знаю, я могу всё рассказать, – запротестовал он.

Элоиза покачала головой.

– Я не верю и в то, что вы встречались с ней.

– Конечно, встречался, – Франк Киль вращал широко раскрытыми глазами, – если только вы дадите мне пятьсот крон, я обещаю рассказать вам всё, что знаю.

– Ну нет, спасибо, – сказала Элоиза, вставая.

– Ну, у вас много денег. Я это знаю. Вы же заплатили Йонне, чтобы она поговорила с вами.

Теперь Элоиза поняла. Козлиная борода, должно быть, рассказал ему о её визите в «Фонарь», и Франк Киль связался с ней по одной-единственной причине: он хотел заработать на истории своей дочери.

Элоизе стало противно. Она не была до конца уверена, что Йонна потерпела неудачу как родитель, но он? Она не могла решить, что было хуже: что он бросил свою дочь в тяжёлой ситуации, когда в своё время сбежал, или что теперь он пытался извлечь из её положения выгоду.

Элоиза встала и собралась уходить.

– К сожалению, я не могу получить от вас никакой информации.

Франк Киль фыркнул так, что сопли повисли на носу.

– Это почему же? Что вы, чёрт возьми, хотите сказать?

– Вы бросили свою семью, – сказала Элоиза. Её голос был ровным, холодным. – Вы сбежали, когда Анна была ещё ребёнком, так что вы не представляете интереса как информатор.

– А что я мог сделать, чёрт побери?! Йонна, сука чокнутая, тащила нас на дно. Мне приходилось вкалывать на семи работах одновременно, чтобы сводить концы с концами, потом пришло предложение из Гренландии, и вначале я отправлял деньги домой, пока… – Его лицо из серого сделалось фиолетовым. – В какой-то момент с меня хватило всего этого дерьма. Так что я, чёрт возьми, не собираюсь выслушивать, что я сбежал. Каждый сделал бы то же, когда эта сука проигрывала все наши деньги.

У Элоизы защекотало в груди.

Она сделала несколько шагов назад к стойке.

– Что вы сказали?

– Я сказал, что это не моя вина, что я сбежал от неё, – прогундел он, – вы не были на ней женаты, так что нехрен задирать нос.

– Да, вы правы, – сказала Элоиза, примирительно кладя руку ему на плечо. – А что вы сказали о том, что она проигрывала все деньги?

– Каждый месяц неделю мы держались, а потом опять оказывались с голой жопой. Денег никогда не было. Хренова шлюха.

– Во что она играла?

– Во всё.

– Во что, например?

Элоиза села рядом с ним.

– В лотерею, в карты. Когда «Фонарь» ещё был у её отца, она вечно сидела за этим хреновым джекпот-автоматом.

– А тотализатор?

Он откинул назад голову и выпил воду, остававшуюся между кубиками льда, прежде чем отставить теперь уже точно пустой стакан.

– Да.

– Скачки?

– Да, говорю же. Я не виноват, что она, блин, не могла себя контролировать.

Элоиза вытащила из сумки блокнот и открыла его.

– Франк, вам известно, ходила ли Йонна когда-нибудь на скачки в Клампенборг?

Он посмотрел на приготовленную к работе ручку, на чистый лист бумаги и немного помедлил. Он вытер нос рукавом и робко улыбнулся.

– Йонне вы дали пятьсот крон?

Элоиза вздохнула и открыла кошелёк.

– У меня наличными осталось только сто крон.

– Хорошо, – сказал он, протягивая руку.

Элоиза отдала ему деньги.

– Йонна когда-нибудь ходила на скачки? – спросила она.

– Если под «когда-нибудь» вы подразумеваете «всё время», то да.

Стриптизёрша на сцене увидела наличность и подошла. Она сделала неуклюжий пируэт и расстегнула лиловый кружевной лифчик, из которого выпали тяжёлые груди.

Франк Киль поднял на неё глаза и улыбнулся, но не выпустил сотню из рук.

Элоиза проигнорировала появление стриптизёрши и продолжила:

– Йонна выигрывала деньги на скачках?

– Несколько раз. В основном проигрывала.

– О каких суммах мы сейчас говорим?

Он пожал плечами.

– Она могла проиграть пять тысяч, десять. Иногда больше. Намного больше.

– Насколько?

– Не знаю. Но я помню, что последний раз я отправил домой из Гренландии тридцать восемь тысяч крон. Это была моя зарплата за два месяца, которую я сберёг для них с Анной, чтобы они могли снять домик и провести лето вместе.

– И она всё это проиграла?

– Да, блин, – его голос стал тоньше, и он сплюнул в пустой стакан, – деньги, которые я прислал, просто провалились в пропасть, которую она вырыла.

– Она когда-нибудь говорила о человеке по имени Йоханнес Моссинг?

– Кто это?

– Отец Кристофера Моссинга.

Франк Киль покачал головой.

– Я не помню, упоминала ли она это имя. Мы уже больше двадцати лет не живём вместе.

– Но вы до сих пор помните точную сумму, которую отправили домой?

– Поверьте, если бы вы накопили для кого-то целых тридцать восемь тысяч, вы бы, чёрт возьми, тоже запомнили, что их спустили на погашение долга по азартным играм, – он посмотрел на барменшу и махнул ей рукой. – Впрочем, ей это не удалось.

Элоиза нахмурилась.

– Что не удалось?

– Погасить долг. По крайней мере, она погасила его не весь.

– Что вы хотите сказать?

– Я перестал общаться с ней после того случая, но до меня доходили рассказы из дома, что она была должна ещё больше. Очень много. Я, блин, не знаю, как она вообще смогла столько проиграть – у нас таких денег не водилось. Наверно, где-то одолжила.

Когда люди не могли вернуть ему долг, они исчезали. Люди исчезали, Элоиза. Понимаешь?

Элоиза прикусила нижнюю губу.

– Все те деньги, которые она была должна тогда… Вам известно, как она избавилась от долга?

Франк Киль покачал головой.

– Нет, и мне всё равно.

Элоиза придвинулась к нему чуть ближе.

– Франк, у вас есть хоть какая-то догадка, почему Анна убила Кристофера Моссинга?

Он снова покачал головой.

– Йонна сказала, что она сумасшедшая. Психически больная, – сказала Элоиза, – вы верите этому?

Он молчал.

– Ещё она сказала, что в детстве Анна была злой и замкнутой…

– Нет, – ответил он, и Элоиза заметила, что в его осоловевших глазах на долю секунды мелькнула нежность, – она была такой милой, когда была ребёнком. Всегда добрая и заботливая.

– Что случилось потом?

Он пожал плечами.

– Как вы сказали, я сбежал. Я понятия не имею, что происходило в жизни Анны после этого.

Элоиза попрощалась с Франком Килем и направилась к выходу, а барменша тем временем обращала в выпивку его недавно приобретённую банкноту.

Стоя на площади Конгенс Нюторв перед стриптиз-клубом, Элоиза позвонила Шеферу – сработал автоответчик. Она оставила ему сообщение с просьбой перезвонить ей как можно скорее.

Повесив трубку, она огляделась. Дождь прекратился.

Элоиза пошла пешком в сторону улицы Бредгаде под шелест автомобильных шин по мокрому асфальту, и где-то в глубине души у неё начинало обретать форму пока что подавляемое подсознанием слабое ноющее чувство.

27

Небольшая группа юных азиатских туристок с причёсками как у фигурок из конструктора «Плеймобил», освещала своды вспышками зеркальных фотоаппаратов. Они шептались друг с другом, прикрывая рот рукой, и тишина то и дело нарушалась хихиканьем, словно на экскурсию пришла группа озорных школьниц из младших классов. «Не хватает высоких хвостов и плиссированных юбок», – подумала Элоиза.

Она узнала двух постоянных прихожан, они сидели по сторонам от центрального прохода с опущенными головами и тем особым выражением старадания на лице, которое обычно бывает у людей, попавших в беду.

Больше в Мраморной церкви никого не было.

Охранник у входа на ротонду был всё таким же, как и в детстве Элоизы. Его звали Бобо, и Элоизе всегда казалось, что это звучит очень по-толкиновски. Внешним видом он тоже напоминал персонажа из книг Толкина: он не менялся со дня их первой встречи и был всё так же похож на улыбающуюся сморщенную изюмину в молочно-белом парике.

На Рождество она всегда приносила ему бутылку хорошего портвейна, а он закрывал глаза на то, что она приходила в часы, когда ротонда была закрыта для посетителей, и проскальзывала за тяжёлую дубовую дверь, скрытую от глаз непосвящённых.

Она улыбнулась, проходя мимо его стола, а он в ответ тепло поприветствовал её, хитро улыбаясь.

– Сыро сегодня, – сказал он. Элоиза кивнула и зашла.

Она знала маршрут так же хорошо, как черты своего лица. Знала, какая ступенька скрипит, где лестница неровная и сколько шагов предстоит сделать, чтобы пересечь подкупольное пространство высоко над изображениями двенадцати апостолов.

Когда она вышла в узкую галерею, опоясывавшую купол, перед ней расстилался Копенгаген.

Мерцающий в сгущающихся сумерках, хорошо знакомый. Умиротворяющий.

Она протерла скамейку от воды рукавом куртки и села, любуясь видом на дворец Амалиенборг и оперу на Хольмене. Обычно в это время дня она выбирала противоположную сторону купола, чтобы понаблюдать, как солнце заходит за городские крыши, но сейчас на западе было облачно. Красивее всего небо было именно с этой, противоположной стороны.

Она долго сидела и наблюдала, как над Амагером пролетали самолёты. Они летали часто. Появляющиеся одна за другой машины держали курс на взлётно-посадочные полосы аэропорта Каструп и казались жемчужинами, нанизанными на верёвочку в пурпурно-синем вечернем небе.

Элоизе было необходимо побыть в этой тишине, чтобы сосредоточиться, чтобы переварить все впечатления минувшей недели. За последние несколько дней она оказалась на грани увольнения, привлекла к себе внимание психически ненормальной убийцы в розыске, выяснила, что у Йонны Киль была – или, по крайней мере, однажды случилась – большая проблема с азартными играми. Она обнаружила бездыханное тело Ульрика Андерсона, а её квартира подверглась взлому.

Хотя подверглась ли?

Она пока не могла составить цельную картинку из имеющихся фактов. Кто сделал эту фотографию с балкона и разместил её в «Инстаграме»?

С какой бы стороны она ни подходила к этому вопросу, её мысли постоянно возращались к одному и тому же.

Мартин.

Это Мартин дал ей документы о деле Скривера, из-за которых возникли проблемы на работе. Это он появился в ночь после публикации Анны Киль в «Инстаграме», а теперь в полиции сказали, что он был осуждён за побои. Чем больше она об этом думала, тем больше убеждалась, что знала только его внешнюю сторону, тот красивый фасад, который был доступен взору окружающих.

Она потянулась за телефоном.

Он снял трубку после первого же гудка:

– Привет!

Его голос искрился свежестью, от которой у Элоизы защемило в груди. Ей было слышно, что он находится на улице и куда-то идёт.

– Привет, ты где?

– Еду домой. А ты?

Элоиза сразу перешла к делу:

– Почему тебя обвинили по уголовной статье?

Она услышала, что он остановился.

– Что, прости?

– Полиция нашла твои отпечатки пальцев в моей квартире после взлома, и они оказались у них в базе.

Он ответил после небольшой паузы:

– Да.

– «Да»?! И это всё, что ты хочешь мне сказать?

– Что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Я хочу, чтобы ты сказал мне, за что ты сидел в тюрьме.

Он затих на мгновение. Затем сказал:

– Я повалял одного парня по полу. Я этим не горжусь, но можешь мне поверить, если я скажу, что он это заслужил.

Элоиза нахмурилась.

– Заслужил? Кто заслуживает, чтобы ему выбили четыре зуба? Вот что ты мне должен объяснить, чёрт возьми, Мартин.

– Не важно кто…

– Для меня важно.

Было слышно, как он тяжело выдохнул. Затем сказал:

– Это был человек по имени Томас Берггрен.

– А кто такой Томас Берггрен?

– Он был моим лучшим другом двадцать четыре года. Пока я не узнал, что он трахается с моей женой.

Каждое его слово падало, словно топор, раскалывающий дрова.

Шарах, шарах, шарах.

Элоиза молчала.

– Слушай, – продолжал он, – я не говорил тебе об этом, потому что к нам с тобой это не имеет никакого отношения. Я нарушил закон, с тех пор прошло уже много времени, и за то, что я сделал, я заплатил. Моя жена стала бывшей женой, а друг стал бывшим другом. Они ничего не значат для меня – даже меньше, чем ничего. Жизнь продолжается. Но я бы соврал, если бы сказал, что меня гложет чувство вины. Что я сожалею. Как я уже сказал, он это заслужил.

Элоиза не знала, чему верить. Говорил ли он правду или это была на ходу придуманная ложь? В конце концов, между ними накопилось так много недоверия, столько раз у неё были причины сомневаться в нём. Каждый раз, когда она требовала от него ответов на свои вопросы, объяснения находились слишком легко и были слишком исчерпывающими. Сможет ли она когда-нибудь довериться человеку, чья работа в течение последних нескольких лет в основном состояла в том, чтобы изобретать обтекаемые формулировки, манипулировать и вводить в заблуждение?

– Почему тебе разрешили остаться на работе? – спросила она. – Почему тебя не уволили, когда ты получил срок?

– Потому что я лучший в своём деле.

Он даже не пытался казаться хоть немного скромным.

Элоиза откинулась назад, закрыла глаза и прислонилась головой к облицованной позеленевшей медью колонне. Она думала, как расценивать всю эту ситуацию.

– Ты здесь? – спросил Мартин.

Элоиза не ответила.

– Давай просто встретимся и всё обсудим? Я приеду к тебе, просто скажи куда.

– Я думаю… – сказала Элоиза, пытаясь собраться с силами, – …я думаю нам лучше не видеться больше.

– Что? Нет, перестань, я…

– Я думаю, что сейчас мне лучше побыть одной. Так много всего происходит на работе и…

– Элоиза, – сказал он. Его голос понизился до шёпота. – Пора тебе начать хоть немного доверять мне. Я думаю… я думаю, что люблю тебя.

Она грустно улыбнулась.

– Я бы очень хотела верить тебе, – сказала она, глядя на городские крыши. – Но не верю.

Элоиза ещё долго продолжала сидеть там после того, как разговор был окончен. Она совсем потеряла счёт времени, пытаясь распутать клубок мыслей у себя в голове. Когда маленькая дверца в стене рядом с её скамейкой вдруг распахнулась, она вздрогнула.

Морщинистое лицо Бобо показалось в проёме.

– Элоиза, – сказал он, предостерегающе указывая костлявым пальцем на колоннаду за её спиной. – Если не хочешь оглохнуть, пора уходить. Уже почти восемь часов.

Элоиза вскочила со скамейки и испуганно оглянулась на огромный бронзовый колокол.

– Извините, я замечталась.

Старик недоверчиво покачал головой, пропуская её вперёд себя на дубовую лесенку.

Только они спустились под купол, как часовой механизм заскрипел и пришёл в движение. Шестерни вращались, звук гулким эхом разносился под сводами, а затем пространство вокруг них наполнилось оглушительной какофонией, создаваемой колокольным многоголосьем.

Элоиза и Бобо, заткнув уши, бежали вниз по выбеленной винтовой лестнице, настолько узкой, что Элоиза оцарапала локоть о гвоздик, торчавший из стены.

Когда они спустились на безопасное от шума расстояние, старик поймал её за руку.

– Ты поранилась, – сказал он.

Элоиза повернула руку и посмотрела на ранку. Это была неглубокая царапина, но кровь текла обильно и капала на белый каменный пол.

– Пойдём, – сказал он и махнул ей рукой. – Иди сюда.

Он отодвинул в сторону гобелен, висевший на стене, и провёл Элоизу через оказавшуюся под ним дверь в маленькую каморку.

Она удивлённо хлопала глазами.

– Я… Я здесь раньше никогда не была!

– Не была, – сказал он, роясь в ящиках небольшого комода, – в церкви ещё остались места, которых ты никогда не видела.

– Неужели? – Элоиза была озадачена. – Я думала, я уже везде побывала.

Бобо с таинственным видом покачал головой. Потом улыбнулся.

– Нет, не везде.

– Ну… – Она огляделась по сторонам. – А чего ещё я не видела? Мне можно посмотреть на помещения, где я не была?

У неё было такое ощущение, как будто она только что узнала про своего верного друга, которого, как казалось, она знала от и до, какую-то тайну. Это чувство ей не понравилось.

– Сядь, Элоиза.

Она села на стул, обитый тёмно-зелёным бархатом, стоявший рядом со старым столом красного дерева.

– Давай сюда руку, – скомандовал с улыбкой старик.

Элоиза протянула руку.

Бобо зубами надорвал угол квадратного пакетика и вытащил из него влажную салфетку. Он осторожно вытер кровь. Затем заклеил царапину пластырем и слегка похлопал по нему.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь ты как новенькая.

Элоиза поблагодарила, но её внимание было обращено сейчас не на царапину.

– Что это за помещения, в которых я никогда не бывала?

Бобо усмехнулся.

– Отчего такое любопытство?

Элоиза покачала головой.

– Для меня это важно.

– Почему?

Элоиза не ответила.

Бобо смотрел на неё глазами, мутными от катаракты. Один глаз был таким белым, что Элоиза гадала, видит ли он им вообще.

– Что такого для тебя в этом куполе?

Элоиза пожала плечами.

– Умиротворение.

– Большинство людей пугаются высоты, и у них кружится голова, когда они поднимаются наверх.

– А у меня нет, – сказала она, качая головой, – это моё место.

Старик встал и дал ей знак сделать то же самое. Они пошли к выходу, и в дверях старик повернулся к ней и положил ей обе руки на плечи.

– Церковь – такое место, куда многие приходят, чтобы обрести мир, Элоиза. Чтобы получить облегчение. А некоторые приходят за прощением грехов.

Элоиза ничего не сказала.

– Я вижу тебя здесь, в церкви, с тех самых пор, как ты была маленькой девочкой, а вот счастливой не вижу очень давно… – Он пристально посмотрел на неё. – Я вот о чём хочу спросить: ты сделала что-нибудь, в чём нужно раскаяться? Если это так, я уверен, что пастор был бы рад поговорить с тобой. Что бы это ни было, ему можно доверять. Ты ведь и сама это знаешь, правда?

Элоиза встретилась с ним взглядом.

Одно мгновение она колебалась, не рассказать ли ему всё, не броситься ли в его отеческие объятия, не сдерживая слёз. Но слова замерли у неё на устах, и она не смогла заставить себя произнести их.

Вместо этого она сказала:

– Нет, Бобо. Мне не требуется получить прощение. Мне трудно его дать.

28

Элоиза ничего не ела с трёх часов дня, когда перекусила парой ломтиков ржаного хлеба у Кеннета Валлё. Живот начал урчать, но голода она всё равно не чувствовала. Ей просто хотелось пойти домой, лечь в кровать, закрыть глаза и позволить себе на несколько часов погрузиться в мир, где всё было ещё возможно. В мир, где не было никаких Йоханнесов Моссингов, где людей не убивали и где они не вешались, а по почте она получала только открытки из путешествий и поздравления с Рождеством и праздниками от друзей и родных.

Где всё было как оно было когда-то.

Она спустилась по улице Бредгаде, свернула на улицу Фредерисиягаде и пошла домой на улицу Олферта Фишера. Розовый куст рядом со входной дверью продолжал цвести. Она остановилась и зарылась носом в большой пудрово-розовый цветок. Она глубоко вдохнула его аромат, и несколько кремовых лепестков облетело на землю. Затем она открыла входную дверь и стала подниматься на верхний этаж.

Когда она дошла до пятого этажа, в кармане у неё зазвонил телефон. Это была эсэмэска от Карен Огорд:

«Привет! Лопата, видимо, принял решение простить тебе статью о Скривере и заявил, что мы удовольствуемся предупредительным шлепком. А ещё ходят слухи, что Миккельсен просто-таки отказывается расставаться с тобой – no matter what[10]. Поздравляю! Между прочим, статья Бётгера о министре выходит во вторник. Интересно!»

Элоиза улыбнулась.

Теперь хоть это дело осталось в прошлом.

Она разулась на коврике перед дверью и только успела повернуть в замке ключ и взяться за ручку, как из ниоткуда появился мужчина.

Все произошло так быстро.

Прежде чем Элоиза успела оглянуться, он набросился на неё со спины. Он крепко обхватил её вокруг шеи правой рукой и сцепил её в замок с левой, заталкивая Элоизу в квартиру. Она уронила сумку и инстинктивно стала бить и царапать его руку своими, но удары словно отскакивали от него.

Мужчина откинулся назад и приподнял её, так что она на мгновение повисла в воздухе. Она почувствовала резкую боль в горле, из-за выброса адреналина пульс пронизывал всё тело. Как будто время остановилось, как будто она висела в воздухе и медленно била ногами, а звуки вокруг стихли. Мужчина опустил её, слегка ослабив хватку, она коснулась ногами пола – лишь настолько, чтобы сделать глоток воздуха.

И снова сдавил её горло.

– Элоиза, – сказал он, дыша ей в шею. – Хотел бы я этого не делать, но ты не слушала.

Все её тело кричало: кожа, кровь, мыщцы вопили от боли и отчаяния.

Она открыла рот, но не смогла произнести ни звука.

Мужчина протолкнул её дальше в квартиру.

Она споткнулась о порог в гостиную, и дальше он тащил её, волочащую ноги, до дивана, где повалил на живот на серые диванные подушки, продолжая душить.

Когда он надавил коленом ей на спину, её тело пронзила острая боль. Она пыталась пнуть его ногой, сбросить с себя, но после каждого удара, который она наносила, он только сильнее сдавливал ей горло.

– Не нужно было лезть не в своё дело, Элоиза.

– Хватит! – выговорила она. Голос звучал будто в вакууме.

Он не остановился.

Наоборот, надавил ей рукой на затылок и, навалившись всем телом, крепко прижал её лицом к ткани. Ей казалось, что её лёгкие в огне, а голова готова оторваться от тела. Как будто она уже оторвалась от позвоночника.

Затем она услышала звук, странный звук, который сперва не могла распознать. То ли протяжный зов чайки, то ли крик курицы, сносящей яйцо, – пока до неё не дошло, что это смех. Этот человек смеялся. Он прижимал её лицом к дивану, усиливал хватку вокруг её шеи и смеялся.

В тот момент она поняла, что её жизнь кончена.

Перед её глазами не пронеслось никаких картин из прошлого. Перед её мысленным взором не мелькали воспоминания из детства подобно старым фотографиям из диафильма, запечатлевшим стакан домашнего сока из ревеня, игры в тетербол и палатки на побережье Северного моря. Ни сожаления о несбывшихся мечтах, ни мыслей о неправильно сделанном выборе.

Было просто очень тихо.

«Сейчас я умру», – подумала она.

Потом стало темно.

29

Элоизе пришлось приложить усилия, чтобы проснуться. Она медленно приоткрыла глаза и попыталась сориентироваться, но ничего не увидела, кроме размытых силуэтов в темноте. Во рту пересохло, язык был жёстким, и она попыталась сглотнуть. Но по горлу и шее резануло как ножом.

Где я?

Тяжёлые веки норовили снова сомкнуться, и она провела рукой по лицу, чтобы проснуться как следует. Её рука тошнотворно пахла этанолом.

Она попыталась встать. Потом ощутила нечто, от чего у неё перехватило дыхание, а в кровь ударил адреналин.

Она была не одна.

В темноте был кто-то; она услышала тихое дыхание у себя за спиной.

Элоиза медленно повернулась.

– Кто здесь?

Она услышала шаги. Затем кто-то положил руку ей на плечо. Она узнала голос. Глубокий, грубый.

– Элоиза.

Она быстро отодвинулась от его руки и попыталась ещё раз подняться, но от резкого движения у неё закружилась голова.

– Мартин? Что… что ты сделал?

Она чувствовала себя как будто под наркозом. Или под какими-то веществами.

– Что ты мне дал?

Элоиза стала искать, на что опереться, и он подхватил её под руку.

Затем всё вокруг исчезло и она снова погрузилась в темноту.

30

Когда Элоиза проснулась, было светло. Она проспала много часов, и ночные тени рассеялись. Как и туман у неё в голове. Всё стало чётким теперь, помещение, в котором она находилась, было ярко освещено утренним солнцем.

У кровати стоял какой-то аппарат, от которого к ней тянулись электроды и который издавал тихие ритмичные сигналы. Трубка, прикреплённая к носу, снабжала лёгкие кислородом, а из стоявшей рядом капельницы в левую руку капал раствор.

За правую руку её держал Мартин.

Он сидел прислонившись к кровати, с закрытыми глазами. Должно быть, он почувствовал, что Элоиза смотрит на него, потому что поднял голову и взглянул на неё.

Он слегка вздрогнул, увидев, что она не спит.

– Привет, – мягко сказал он, отпуская её руку, боясь снова её напугать, – как ты?

– Хочется пить, – прошептала Элоиза.

Он поднялся и взял со стола рядом с кроватью стакан. Поднёс его поближе к её лицу и дал ей белую соломинку, которая была в стакане.

Элоиза сделала глоток и поморщилась.

– Больно? – спросил он.

Она кивнула и попыталась сесть.

– Что произошло?

– Давай мы сперва позвоним в колокольчик, – сказал Мартин, дёргая за шнурок, висевший над кроватью. – Я хочу, чтобы тебя осмотрел доктор.

– Как я здесь оказалась? – спросила она. – Где тот человек, который напал на меня?

– Тсс, – Мартин нежно провёл рукой по её волосам, – не думай о нём больше. Полиция его задержала. Он больше не сможет тебе ничего сделать.

Элоиза взяла его за руку. Костяшки были красными и ободранными.

– Что с тобой случилось?

Прежде чем он успел ответить, дверь открылась и вошла Герда. Было видно, что она плакала. Её лицо раскраснелось и было одутловатым, а глаза совсем опухли от слёз. Они снова полились, как только она увидела Элоизу.

– Ты проснулась! – воскликнула она с облегчением и села к ней на кровать.

Элоиза отпустила Мартина и взяла за руку Герду.

– Как ты узнала, что я здесь?

– Мартин позвонил и рассказал мне, что случилось.

Элоиза посмотрела на него.

– Но как?..

Он слегка улыбнулся.

– Среди военных врачей не так много людей по имени Герда, так что…

Герда начала плакать, икая и вытирая обильно лившиеся слёзы, пропуская половину слов в предложениях.

– Ты была… Я думала, я не… А если бы тебя…

Она склонилась к Элоизе и рыдала как ребёнок. Элоиза обняла её и прижала к себе, но сама не плакала. Внутри было сухо и пусто.

– Кто он такой? – спросила она Мартина, когда Герда смогла взять себя в руки. – Что случилось?

– Я не знаю его имени, полиция попозже пообщается с тобой на этот счёт.

– Как ты узнал, что я здесь? – спросила она Мартина.

Он переглянулся с Гердой и уже собирался ответить, когда дверь снова открылась. Вошла пожилая женщина в белом колпаке со стетоскопом, висевшим на шее как громоздкое ожерелье.

– Вы проснулись, – сказала она точно так же, как Герда. Она улыбнулась ей обыкновенной для врачей улыбкой, отстранённой, но сочувственной.

Подойдя к кровати, она наклонилась к Элоизе, достала из кармана прибор, напоминающий ручку, щёлкнула им и посветила Элоизе в глаза.

– Можете ли вы назвать своё полное имя и личный идентификационный номер?

Элоиза назвала.

– А где вы живёте, Элоиза?

– На улице Олферта Фишера в Копенгагене.

– Вы знаете, где вы находитесь?

Элоиза посмотрела в окно и увидела зелёные газоны Фелледпаркена.

– В Королевском госпитале?

– Да, верно.

Доктор выключила фонарик и убрала его обратно в карман.

– Элоиза, у вас есть некоторые повреждения шеи, поэтому она будет болеть в течение ближайших нескольких дней. Вам сделали компьютерную томографию, и, к счастью, не было обнаружено кровоизлияний в мозг или повреждений мягких тканей горла. Но вы, вероятно, получили сотрясение мозга. вас не тошнит? Болит ли голова?

Голова действительно болела.

– Да.

– Вы всё ещё чувствуете слабость и головокружение?

Элоиза покачала головой.

– Уже нет. Только усталость.

– Вы помните, что произошло?

Элоиза на секунду задумалась, пытаясь вспомнить. Мысли проносились у неё в голове как эхо. Что случилось? Откуда взялся этот человек? Всё произошло слишком быстро.

– Там был какой-то мужчина. Я заходила в свою квартиру, а он… он схватил меня вот здесь.

Она прикоснулась к горлу и с удивлением обнаружила на нём повязку.

– Он стал меня душить, было больно, и… Не знаю, как мне удалось спастись. Больше ничего не помню.

Она посмотрела на всех троих по очереди.

– Вы и не можете помнить больше, – сказала доктор. – Вы потеряли сознание и были в таком состоянии несколько часов. Но скоро вы придёте в норму. В ближайшее время вам просто нужен покой.

– Когда я смогу вернуться домой?

– Давайте посмотрим, как вы будете себя чувствовать завтра. Я хочу, чтобы вы остались здесь как минимум на день. Я вернусь позже и проверю, как вы себя будете чувствовать, хорошо?

Элоиза кивнула.

Только дверь закрылась за доктором, как в неё снова постучали.

Элоиза подняла голову.

Ассистент полиции Эрик Шефер осторожно просунул голову в палату.

Увидев её, он улыбнулся.

– Рад видеть вас в добром здравии.

– Ещё не совсем, – сказала Элоиза. Ей становилось неловко лежать в кровати полуголой в окружении посетителей.

– Вы знаете, что я имею в виду. Вы проснулись! – сказал он. – Вы в порядке?

Она пожала плечами.

Шефер посмотрел на Герду и Мартина.

– Разрешите мне поговорить с Элоизой с глазу на глаз?

– Я подожду в коридоре, – сказала Герда, пожав Элоизе руку перед тем, как выйти. Мартин кивнул и озабоченно улыбнулся ей, прежде чем последовать за Гердой.

Шефер подвинул стул к кровати и сел рядом с Элоизой.

– Ну. Как вы на самом деле?

– Чудовищно.

– А выглядите по-прежнему хорошо.

Элоиза хотела засмеяться, но очень болело горло.

– Вы его поймали? Того, кто на меня напал?

Шефер кивнул.

– Кто он?

– Его зовут Стефан Нильсен. Действительно грязный тип. Список судимостей у него длиннее, чем мой… Длинный, в общем, список! Избиения, угрозы расправой, незаконное удержание…

– Незаконное удержание?

– Да, в прошлом году он развлекался, три дня удерживая взаперти шестнадцатилетнего подростка.

Шефер достал фотографию, найденную им в базе данных полиции, и показал Элоизе.

– Это он. Вы помните его?

Она села в кровати и стала изучать фотографию.

Квадратное лицо с большой челюстью, чёрные волосы.

– Ульрик говорил, что ему угрожал крепкий темноволосый мужчина, – сказала она.

Шефер кивнул.

– Вы узнаёте его?

Она покачала головой.

– Нет. Я его не видела. Он напал со спины.

Шефер убрал фотографию.

– Грязное ничтожество. Может быть, и к лучшему, что вы его не видели. Что у вас не осталось в памяти его образа.

– А откуда вы знаете, что именно он напал на меня? Как вы его нашли?

Шефер нахмурился.

– Разве вы не знаете?

Элоиза вопросительно смотрела на него.

– Ваш друг, Дюваль… Это он вас спас.

Элоиза молча хлопала глазами.

– Он пришёл в вашу квартиру и обнаружил вас прежде, чем стало слишком поздно. Стефана, конечно, нужно было видеть, когда Дюваль с ним закончил. Лицо ему пришлось склеивать в больнице, чтобы мы могли его допросить. Не то чтобы раньше он был фотомоделью, но теперь он просто чудовище, – сказал Шефер, осклабившись.

По щеке Элоизы бежала слеза.

– Мартин спас мне жизнь?

– Да, – кивнул Шефер.

31

Потребовалось двадцать восемь швов, чтобы стянуть рассечение, которое тянулось ото лба вниз по носу и далеко за правую скулу. Один передний зуб был сломан, а глаз почернел от внутреннего кровотечения.

– Блин, а тебе идёт. – Эрик Шефер указал на разбитое лицо и сел за стол напротив мужчины. – Болит? Что-нибудь, кроме пострадавшей мужской гордости?

Он молчал.

– Должно быть, немного неловко, что такой денди в брючках со стрелками в лапшу искромсал своими ухоженными ручками такого уличного пацана, как ты.

Шефер швырнул папку с делом на стол.

– Неловко! – повторил он, состроив сочувственную гримасу. Он выдвинул стул и сел напротив. – Стефан, верно? Стефан Нильсен? Мы не встречались раньше, но ты, как я вижу, постоянный гость в Управлении, поэтому знаешь это место и знаешь, как оно работает. Конечно, я должен тебе сообщить, что у тебя есть право на адвоката и что ты не обязан разговаривать с полицией. Но если ты расскажешь мне кое-что, что я хотел бы знать, возможно, мы немного тебе поможем, когда ты отправишься на конституционное слушание через пару часов.

Мужчина откинулся на спинку стула и приветливо улыбнулся.

– Ты не можешь предложить ничего, что мне нужно.

– Значит, тебя не интересует смягчение наказания?

– Мне всё равно. Я скоро отсюда выйду.

– Не стоит на это рассчитывать, – сказал Шефер. – Наказание за преступления такого рода – пять лет. Избежать его тебе не удастся. У того, что ты сделал, есть свидетели. Ты сядешь – это как пить дать. А когда мы привлечём тебя ещё и по делу об убийстве Ульрика Андерсона, срок удвоится. Если сейчас мы не придём к компромиссу.

Шефер открыл папку и достал фотографию Ульрика Андерсона на столе патологоанатома. Он лежал со вскрытой грудной клеткой, как будто это была неразобранная после переезда коробка: тёмно-красные органы, жёлтый жир, кишечник и сухожилия в свободном доступе.

Шефер подтолкнул фотографию, и она скользнула по столу, остановившись в нескольких дюймах от правой руки мужчины.

– Вот он, – сказал Шефер. – Помнишь его? Именно ему ты угрожал пистолетом несколько лет назад – и его ты замучил и повесил в его квартире на Амагере на днях.

– Не помню.

Взгляд его быстрых глаз был игривым, вызывающим. Если не смотреть на его разбитое лицо, нельзя было сказать, что накануне этот человек повстречал более сильного противника. Скорее он выглядел так, будто наслаждался.

– Где ты был в четверг?

Он пожал плечами.

– Где-то.

– Где конкретно ты был в четверг с полудня до десяти вечера?

Мужчина откинулся на спинку стула. Он заложил руки за голову и скрестил вытянутые ноги.

– Я пас.

Взгляд Шефера скользнул по нему и остановился на его обуви.

– Классные кроссовки, – сказал он, кивая на красные подошвы, выглядывавшие из-под стола.

Мужчина посмотрел на потолок и тяжело выдохнул, но промолчал.

– Сейчас такие стоят совсем других денег, чем в моей молодости, – продолжал Шефер. – Сегодня такая модная обувь стоит как минимум дневного заработка.

Некоторое время он перебирал документы в папке.

– В этих бамагах не сообщается, чем ты зарабатываешь.

Тишина.

– При задержании у тебя оказалось почти восемь тысяч крон наличными.

– Ну и?

– Откуда они взялись?

– От зубной феи, – сказал мужчина, обнажая в улыбке сломанный зуб.

– Где ты зарабатываешь на жизнь?

– Везде понемногу.

– Понемногу? На кого же ты работаешь?

– На себя.

– Независимый, значит?

Мужчина кивнул, как будто ему понравилось определение.

– Независимый… да.

– Чем же ты занимаешься – так независимо?

– Решаю проблемы.

– А Элоиза Кальдан была проблемой, которую нужно было решить? И Ульрик Андерсон?

Мужчина обвёл комнату скучающим взглядом.

Эрик Шефер наклонился над столом.

– Это Йоханнес Моссинг заплатил тебе, чтобы ты их убрал?

Их взгляды встретились. Мужчина улыбнулся и промолчал.

– Что за хрень он вытворяет? Что он скрывает? – продолжал Шефер. – Если ты сдашь мне Йоханнеса Моссинга, дашь что-то существенное на него, что-то, что я смогу использовать против него, то увидишь, ты проведёшь здесь значительно меньше времени и с бóльшим комфортом, чем если откажешься играть на нашей стороне.

Это был блеф. Шефер не имел полномочий предлагать такой бартер, и он ясно почувствовал, что человек по ту сторону стола это знает.

Его брови сдвинулись и практически сошлись на переносице, когда он вопросительно смотрел на Шефера.

– Йоханнес… как?

Они с Шефером долго смотрели друг на друга. Затем мужчина засмеялся тихим хриплым смехом.

– Хорошо, – сказал Шефер, кивая, – тогда пойдём трудным путём.

Дверь позади Шефера открылась, и в комнату влетел коротконогий мужчина, в котором он узнал адвоката Маркуса Плесснера. Он был одет в серебристо-серый костюм, который, как догадывался Шефер, был сшит на заказ, потому что, насколько он мог вообразить, в мире не существовало лекала, которое подходило бы фигуре Плесснера: это был совершенно квадратный человек – как кубик Рубика с ногами.

Шефера весьма позабавило, что с момента их последней встречи волос у него на голове значительно прибавилось, пучки пересаженных волос закустились на бывшей лысине, как салат на грядке.

– Отойдите от моего клиента, – сказал он, обошёл стол и остановился рядом со Стефаном.

Он положил руку ему на плечо и осмотрел его лицо.

– Чёрт, надеюсь, вы к этому не причастны, – сказал он быстро – он всегда говорил быстро, как комментатор на спортивных соревнованиях, – и с подозрением взглянул на Шефера.

– Нет, к сожалению, эта честь принадлежит не мне.

Эрик Шефер уже сталкивался с Маркусом Плесснером несколько раз. Этот человек был известен своим талантом представлять рокеров, похитителей детей, бандитов и наркоторговцев в виде страдальцев, которых совершенно несправедливо преследуют, и, что ещё хуже, он умел убеждать в этом присяжных заседателей.

Чаще всего Шеферу приходилось испытывать сомнительное удовольствие от его компании на слушаниях Йоханнеса Моссинга, и, когда Моссинг после ряда запросов от Шефера решил подать заявление о травле, именно Плесснер кричал:

Преследование со стороны должностного лица наносит моральную травму Йоханнесу Моссингу как честному и добропорядочному гражданину. Нет ни одного доказательства вины моего клиента – ни одного! И если это немедленно не прекратится, мы будем ходатайствовать о судебном приказе, запрещающем г-ну Шеферу общение с моим клиентом.

– Больше ни слова, понял? – сказал Плесснер, глядя на Стефана. – Ни единого слова без согласования со мной.

Шефер посмотрел на них по очереди.

– Чем бы ты ни зарабатывал на жизнь, Стефан, должно быть, дела идут неплохо, раз ты можешь позволить себе юридическую консультацию не кого бы то ни было, а «Орлеффа и Плесснера».

– Молчи, – снова сказал адвокат своему клиенту.

– Ну и вообще, немного забавно, что тебя представляют люди Йоханнеса Моссинга, тебе так не кажется? Старые коллеги Кристофера Моссинга?

– Да, обалдеть как забавно, – иронично сказал Плесснер. – А теперь не могли бы вы покинуть помещение? Я должен поговорить с клиентом наедине.

– Я уже закончил с ним. – Эрик Шефер встал. – Могу сообщить, что ваш клиент обвиняется в покушении на убийство журналиста Элоизы Кальдан и что мы также подозреваем его в убийстве журналиста Ульрика Андерсона при исполнении им своих служебных обязанностей.

– Спасибо за информацию. До свидания. – Плесснер кивнул на дверь.

Уже взявшись за дверную ручку, Шефер обернулся.

– Я пришлю сюда представителя судмедэкспертизы.

Плесснер с удивлением посмотрел на Шефера.

– Для чего?

– Сделать отпечаток подошвы вот этой обуви. – Шефер показал на пумовские кроссовки Стефана. – Очень похоже, что она сорок первого размера, а это плохо для вашего клиента по двум причинам. Во-первых, отпечаток такой обуви был обнаружен на месте убийства Ульрика Андерсона.

Плесснер громко фыркнул.

– А во-вторых?

Шефер открыл дверь.

– Пфф. Вы же знаете, что говорят о мужчинах с маленькими ступнями.

32

Днём Герда зашла домой к Элоизе, чтобы собрать ей сумку чистой одежды. Пара трусов, толстовка, легинсы, Элоизины любимые зелёные кроссовки и джинсовая куртка. Она принесла одежду в больницу и спросила, не нужно ли остаться.

– Нет-нет, иди спокойно. У меня всё прекрасно, – сказала Элоиза, и это была практически правда.

Чувствовала она себя сносно. Горло больше не болело так, как будто его пропустили через мясорубку, а голова уже не казалась тяжёлой, как шар для боулинга. Врач выписал её, потому что она пообещала провести следующие несколько дней дома в постели.

Но Элоиза боялась идти домой одна. Нет, не боялась – ей бы не хотелось, чтобы её обвинили в боязни. Но она просто не хотела идти в свою квартиру одна.

Не сегодня. Не сейчас.

Шефер позвонил и сказал, что мужчину, который напал на неё, обвиняют также в убийстве Ульрика.

В убийстве.

Предчувствие Элоизы оправдалось. Ульрика убили. Это сделал тот же человек, который напал на неё.

Эта мысль потрясла её.

Шефер сказал, что над ним был суд и что судья приговорил его к тюремному заключению. Но был ли он единственным, кто намеревался её убить? Не было ли других, которые затаились, выжидая момент, чтобы напасть, когда она ослабит бдительность? Сможет ли она когда-нибудь снова почувствовать себя в безопасности?

Должна ли она отказаться от расследования?

Элоиза пошла в ванную с сумкой, которую принесла Герда, и с радостью скинула с себя больничную одежду. Она опустила руки под холодную воду, бежавшую из крана, и умыла лицо. Посмотрела в зеркало.

«Подними голову, – сказала она себе. – Держи спину ровнее, соберись!»

Спускаясь в лифте на первый этаж, она почувствовала, как засосало под ложечкой, когда подъёмный механизм пришёл в движение. Каждый раз, когда двери открывались, в замкнутое пространство железной кабины заходили всё новые и новые пациенты, все одетые в больничную форму. Некоторые с кислородными масками или передвижной капельницей, другие с большими опухолями на шее или лице, почечники с желтоватой кожей и отекшими ногами и маленькая лысая девочка, которая тепло улыбнулась Элоизе.

Элоиза улыбнулась в ответ, но вышла из лифта с чувством, что никогда не верила в какого бы то ни было бога меньше, чем в эту минуту.

Она быстро прошла приёмный покой и выбежала через большую дверь навстречу распахнутому серому утреннему небу, и её волосы разлетелись от сильного порыва ветра.

Мартин ждал её, как и обещал. Элоиза подошла к машине и села на переднее сиденье.

– Привет!

Он наклонился и поцеловал её.

– Готова ехать домой?

– Да, – сказала Элоиза. – Ещё пять минут назад не была готова, а сейчас – да.

Они ехали с открытыми окнами через мост Фреденсбро в сторону её дома. За несколько дней листья на деревьях стали оранжево-коричневыми, а в воздухе появилась свежесть, которой не было на прошлой неделе. Хрупкость.

Наступила осень.

Они припарковались перед розовым кустом у входа в её дом, и, пока они поднимались наверх, Мартин всё время держал её за руку.

Элоиза открыла дверь в квартиру и огляделась.

– И не скажешь, что тут что-то произошло, – сказала она. – А ещё здесь красивее, чем обычно бывает.

– Герда всё вымыла и прибралась.

Элоиза заметила большой букет фиолетовых цветов на обеденном столе. Она подошла и прочитала открытку, которая стояла там же. Это было пожелание скорейшего выздоровления из редакции, подписанное Карен Огорд, Бётгером и другими её коллегами.

Элоиза слегка улыбнулась. Затем убрала открытку и огляделась.

– Нету моего ковра, – она показала на голый деревянный пол под журнальным столиком, где раньше лежал марокканский берберский ковёр с синим орнаментом.

– Да, – Мартин обнял её, – к сожалению, он больше ни на что не годен.

– Его выбросили?

– Да.

– Почему?

Он смотрел на неё, почёсывая щёку.

– Ты действительно хочешь это услышать?

– Да, – сказала Элоиза. Она ничего не помнила с того момента, как оказалась на диване под ногами этого человека, и до тех пор, пока не очнулась в Королевском госпитале рядом с Мартином, держащим её за руку. – Мне нужно это услышать. Мне нужно знать, что произошло.

– Хорошо, – сказал Мартин и повёл её на кухню. – На ковре была кровь, поэтому его выбросили.

– Его кровь?

– Да.

– Как ты попал сюда в ту ночь? Почему ты вообще здесь оказался?

Элоиза села за кухонный стол.

– Когда мы с тобой поговорили по телефону, я решил поехать к тебе.

Мартин открыл холодильник и достал бутылку газировки.

Он взял стакан с полки над раковиной и наполнил его.

– Вот, попей. Тебе нужно пить.

Элоиза с неохотой взяла стакан.

– Ты приехал сюда, говоришь?

– Да. Потому что… я знаю, что ты боишься сближаться с людьми, что тебе трудно доверять мне. Но нас связывает что-то, тебя и меня, разве нет? Что-то настоящее?

Она не отвечала.

– Так что, хотя ты и сказала, что нам больше не следует видеться, я приехал, потому что знал, что, если мы встретимся лицом к лицу, ты уже больше не станешь так говорить.

Элоиза слегка кивнула.

– Когда я приехал, входная дверь была приоткрыта, так что я вошёл без звонка, а когда зашёл, то увидел его. Дверь открыта, он…

Мартин остановился. Он провёл по рту открытой ладонью и несколько раз сглотнул.

– Он сидел верхом на тебе, ты лежала придавленная лицом вниз на диване, а он… он улыбался.

Элоиза посмотрела на него, но ничего не сказала.

– Эта чёртова свинья улыбалась, поэтому меня просто переклинило. Я оторвал его от тебя и начал колотить. Я колотил его до тех пор, пока хватало сил. Я… я на самом деле даже не помню, что происходило. Когда я его связал, я позвонил в полицию. Я отсоединил провод от твоего музыкального центра и связал ему руки за спиной. Затем его забрал Эрик Шефер с толпой других полицейских. Приехала «Скорая», нет, две, наверно… По крайней мере, спасателей было много. Они увезли тебя, надели наручники на этого человека и допросили меня прямо здесь, за этим столом.

Элоиза видела, что его трясло, хотя он пытался этого не показывать. Она прикусила губу.

– Ты в порядке?

– Я? На тебя напали, а ты спрашиваешь, всё ли в порядке у меня?

– Для тебя это тоже мог оказаться очень тяжёлый опыт.

Он кивнул.

– У меня масса вопросов, они так и роятся в голове. Я рассказал полиции всё, что знал о том вечере, но мне никто ничего не рассказал толком.

Элоиза сглотнула. Горло от этого заболело.

– Что бы ты хотел знать?

– Кто он?

– Его зовут Стефан Нильсен.

– Ты его знала?

Элоиза покачала головой.

– Нет. Но Шефер сказал мне, что его обвиняют не только в нападении на меня, но и в убийстве журналиста по имени Ульрик Андерсон.

Мартин несколько раз сморгнул.

– Из «Ekspressen»?

Элоиза кивнула.

– Ты его знал?

– Нет, но сегодня утром в газете писали, что он был убит в своём доме.

– Это я его обнаружила.

Мартин закрыл глаза.

– Полиция считает, что это сделал один и тот же человек, – сказала она.

– Ну не знаю, Элоиза, это же чистое безумие! Зачем ты понадобилась такому психопату?

– Думаю, из-за того, что я расследую…

Раздался телефонный звонок. На дисплее не было номера, поэтому, отвечая, Элоиза сказала только: «Алло».

На линии был какой-то монотонный шум. Тишина. А потом она услышала:

– Элоиза?

Почему-то от этого хрипловатого женского голоса у Элоизы по телу пробежал холодок, и она взглянула на Мартина.

– С кем я разговариваю?

– Ты же знаешь, с кем ты разговариваешь.

– …Анна?

– Угу.

– Анна Киль?

– Я же говорю, что ты знаешь.

Элоиза почувствовала, как внутри закипает гнев. С неё хватит.

– Зачем ты со мной связываешься? Чего ты хочешь?

Голос прозвучал открыто, почти вежливо:

– Это не мне нужно от тебя что-то.

– О чём ты, чёрт возьми, говоришь? Зачем ты продолжаешь связываться со мной?

– Я бы хотела рассказать тебе об этом. Но, если ты хочешь получить информацию, ты должна приехать ко мне.

– Приехать к тебе? Да я понятия не имею, где ты. Я даже не знаю, кто ты.

– Я у него.

– У кого? – с досадой крикнула Элоиза в трубку. – За кем ты гоняешься?

– Если хочешь узнать эту историю, сначала поговори с ним. Ты единственная, кто может написать об этом, единственная, кому он захочет всё рассказать.

– Знаешь что? – Элоиза покачала головой. – Думаю, меня больше не интересует твоя история. Найди кого-нибудь другого и создавай ему проблемы. Я завязала с этим.

Голос на другом конце провода не изменился и был всё таким же спокойным:

– Я не только о своей истории говорю. Она и твоя. Это твоя история, Элоиза. Если хочешь закончить свою историю, приезжай.

Элоиза потёрла лоб.

– Я не понимаю…

– Он ждёт тебя.

– Кто меня ждёт? Моссинг?

– Времени осталось не так много, так что нужно поторопиться.

Что-то щёлкнуло. Потом раздались короткие гудки.

Элоиза посмотрела на телефон в руке.

– Она повесила трубку!

– Кто это был? – Мартин встал из-за стола и подошёл вплотную к Элоизе.

Она посмотрела на него.

– То, что я сказала тебе на днях по телефону…

Мартин кивнул.

– Что ты считаешь, что нам не следует больше видеться?

– Да, – сказала она. – Я не хотела этого говорить.

Он посмотрел на неё и чуть улыбнулся.

– Знаю.

И она рассказала ему обо всём, что произошло с тех пор, как она получила первое письмо от Анны Киль.

33

– У меня есть новости, которые ты просто должен услышать.

Лиза Августин так шмякнула на свой стол стопку книг, что пластиковый стаканчик опрокинулся и остывший кофе залил всё на стол.

– Блин!

– Новости? – Шефер оторвал взгляд от документов. Он изучал старые фотографии с места убийства Кристофера Моссинга, на которых было видно его перерезанное горло.

Августин лихорадочно размахивала руками перед автоматическим раздаточным устройством для бумаги на стене – принтером, в то время как машина выплевывала по одному листу бумаги за раз в медленном, приветственном темпе.

– Да, история из мрачного Средневековья, – пояснила она, вытирая со стола кофе. Она бросила на него довольный взгляд, и он приготовился слушать, закинув руки за голову и откинувшись на спинку стула.

– Хорошо, я весь внимание.

– Значит, история начинается в Париже в начале двенадцатого века. – Она пульнула скомканную в шарик бумагу в мусорную корзину и собрала волосы в небрежный пучок на макушке. – Здесь мы встречаем молодую девушку, которая не кто иная, как племянница Фульберта, каноника Нотр-Дама.

– Каноника?

– Да, это… – Она посмотрела в свои записи и зачитала: – «Этот термин используется для обозначения всех представителей духовенства епархии, за исключением монахов и капелланов», что бы это ни значило. «Их также называли хористами».

Она отбросила блокнот.

– В общем, молодая племянница каноника ищет ответы на вопросы человеческого бытия…

– Это всем свойственно, – кивнул Шефер.

– …поэтому изводит свою семью, чтобы ей позволили учиться. Быстро становится ясно, что в городе есть только один учитель, который может дать ей образование, а именно философ и теолог по имени Пьер Абеляр.

Рассказывая, Августин ходила взад-вперёд перед столом.

– Ладно, хорошо. Девушка начинает учиться у этого Абеляра, и вскоре он обнаруживает, что она невероятно одарённая ученица, то есть на интеллектуальном уровне практически сравнялась с учёными церковниками. Поэтому, несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, он сильно заинтригован и увлечён ею.

– Э-э, звучит угрожающе.

– Именно. Итак – раз, два, бум! – они начинают буйный роман, и каждый раз, когда её мама с папой думают, что она сидит и задаёт ему важные экзистенциальные вопросы и развивает свой интеллект, они на самом деле трахаются.

– Однако.

– Что было совсем уж неприемлемо в те времена, потому что они не были женаты.

– Прости, – Шефер поднял указательный палец, – если эта история затянется, я буду вынужден сгонять за ведром попкорна и холодным пивом.

Августин проигнорировала его и продолжала:

– Ладно, пара держит свои отношения в секрете, но всё обнаруживается, когда родители узнают, что она беременна. Её отлучают от церкви в наказание за жизнь в грехе. Они с Абеляром решают бежать в Бретань, где она рожает сына, и в какой-то момент – я не помню когда – они возвращаются в Париж, чтобы пожениться.

– А потом живут долго и счастливо?

– Не совсем, нет. Однажды ночью семья девушки врывается в дом Абеляра и нападает на него, пока он спит. Они всё ещё не простили его за то, что он покрыл позором их семью, поэтому они просто кастрируют его – отрезают член.

Шефер поморщился и прикрыл рукой колени.

– Абеляр выживает и укрывается в монастыре севернее Парижа, где становится монахом, чтобы жить в безбрачии – впрочем, вариантов у него было не так много, – и убеждает её постричься в монахини где-нибудь поблизости.

– А потом?

– А потом они начинают двадцатилетнюю любовную переписку.

– Что?

– Любовную переписку. Они пишут друг другу длинные проникновенные любовные письма, и так их любовь продолжает цвести, несмотря на разлуку, пока оба они не умирают много лет спустя. Их похоронили рядом друг с другом на кладбище где-то в Париже, а их письма публикуют, анализируют и изучают историки и просто романтики на протяжении сотен лет.

Августин схватила со стола книгу и помахала ею перед Шефером. В середине тома виднелась розовая закладка.

– А теперь… – сказала она, – вопрос на миллион: как, ты думаешь, звали ту юную ученицу?

Шефер встретился с ней взглядом и пожал плечами.

– Элоиза, – сказала Августин. – Её звали Элоиза.

Шефер поднял бровь, но ничего не сказал.

– Об этой запретной любви написано много книг, – продолжала Августин, – но я смогла найти только одну, в которой был бы датский перевод их самых известных писем.

Она снова посмотрела на книгу, которую держала в руках, и открыла её на странице с розовым стикером.

Она положила книгу перед Шефером.

– Это письмо Пьера Абеляра Элоизе. Прочитай то, что я подчеркнула!

Шефер наклонился над столом и прочитал: «Если уж я лишен возможности лично видеть тебя, то, по крайней мере, подари мне сладость твоего образа в твоих высказываниях»[11].

Он удивлённо посмотрел на Августин.

– Как ты это нашла?

Она тяжело опустилась в своё кресло и закинула ноги на стол.

– Я анализировала письма Анны Киль сотнями разных способов, но эту фразу не опознавали никакие поисковые системы. Тогда я решила пропустить её через гугл-переводчик. Сначала попробовала немецкий язык. Nichts[12]. Потом испанский. Nada![13] А потом я поискала французскую версию предложения – et voilà![14]

Шефер улыбнулся ей.

– Чёрт, здорово придумано.

Он перечитал подчёркнутое предложение.

– Как ты нашла датский перевод?

– Я взяла все книги по этой теме в Главной библиотеке и начала просматривать их с конца. – Августин пожала плечами.

Шефер откинулся назад.

– Итак, Анна Киль заканчивает три письма к Элоизе отсылкой к этой запретной средневековой любви…

– Да.

– Почему?

– Это лучше спросить у самой журналистки.

– Но она же, скорее всего, не знает про эту средневековую пару? Наверно, о них читали только знатоки истории?

– Я не знаю, – сказала Августин. – Но у неё необычное имя. Элоиза. Наверняка её постоянно спрашивали про её имя. Вот у меня в классе была девочка по имени Изольда, и люди всегда вспоминали Тристана, когда слышали её имя.

Шефер посмотрел на неё отсутствующим взглядом.

– Изольда, – повторила Августин. – Ты же знаешь Тристана и Изольду.

Молчание.

– Да ладно, – сказала она, закатывая глаза. – Тристан и Изольда – тоже знаменитые средневековые влюблённые.

– Возможно, тебя это шокирует, – сказал Шефер, – но, знаешь, я родился не в Средние века. Я не знаю, о ком ты говоришь.

– Я хочу сказать, что Элоиза наверняка слышала о своей тёзке. Она должна знать эту историю. Кто-то должен был хоть однажды упомянуть её.

Шефер достал из внутреннего кармана телефон.

– Ну, есть только один способ узнать это.

Элоиза вздрогнула, когда зазвонил телефон.

Разговаривая об Анне Киль, они с Мартином открыли бутылку белого вина, хотя врачи не советовали ей смешивать алкоголь с обезболивающим, которое она должна была продолжать принимать дома. Они очень устали и задремали на диване в обнимку, и Элоиза погрузилась в сон, похожий на кому. На светлой шёлковой подушке, на которой лежала её голова, осталось влажное пятно от слюны, а на лоб ей как будто положили тяжёлый магнит для холодильника.

Она достала телефон из щели между подушками дивана.

– Алло? – сказала она тихо, чтобы не разбудить Мартина.

– Здравствуйте! Вы спали?

– Нет. Да. Немного.

– Как ваше самочувствие?

– Немного вяло, горло болит. Ну и в целом чувствую себя разбитой.

– Мне ужасно жаль это слышать, но это пройдёт. Я вам обещаю.

– Ну, наверно, я не знаю… Что случилось?

– Мы вот сидим изучаем ваше дело и пытаемся найти какую-то связующую нить. Что-то, что связывало бы вас с Анной Киль.

– Да?

Элоиза вдруг вспомнила о звонке Анны в начале дня.

– У вас, очевидно, нет профильного исторического образования? – спросил Шефер. Элоиза слышала, как он листает бумаги.

– Нет, у меня экономическое и журналистика. А что?

Она села и начала тереть глаза.

– Имена Абеляр и Элоиза говорят вам что-нибудь?

Рука Элоизы замерла, и она уставилась одним глазом на сине-жёлтое пламя свечки, всё ещё горевшей на кофейном столике. В груди вдруг заболело, как будто слова Шефера заклеймили её.

– Абеляр и Элоиза? – повторила она.

– Да, я поручил своей коллеге проанализировать письма Киль, и оказалось, что прощальная фраза «Если уж я лишён возможности лично видеть тебя, то, по крайней мере, подари мне сладость твоего образа в твоих высказываниях» – это цитата из средневекового любовного письма. Это слова из письма, которое один теолог отправил своей юной возлюбленной. Её звали, как и вас, Элоиза. Только там имя написано с умлаутом. Ну, как и фамилия Шефер. – Он остановился и подождал её ответа несколько секунд. – Алло?

– Нет, – ответила Элоиза.

– Что нет?

– Это мне ни о чём не говорит.

– Вы не слышали о них?

– Нет.

– Ну, ладно, – сказал Шефер разочарованно, – но как-то это странно, что Анна Киль добавляет такую отсылку в своё письмо и что это было сказано в тысяча сто затёртом году и адресовано женщине по имени Элоиза.

– Да…

– Вы уверены, что никогда не слышали об этой средневековой истории?

– Уверена.

– Хорошо, но что-то это должно значить. Просто нужно посмотреть под правильным углом. Попробуйте ещё подумать, хорошо?

– Хорошо. Что-то ещё?

– Пока нет. А у вас? Есть что-нибудь новое?

– Нет, – солгала Элоиза. Её голос прозвучал странно глухо даже для неё самой, как будто она стояла на земле и слышала, как кто-то говорит со дна высохшего колодца.

– Вы уверены?

– Да, а мы можем поговорить в другое время?

– Конечно. Вы в порядке?

– Да.

– Точно? У вас такой голос…

– Я в порядке. Созвонимся позже.

Телефон выпал из её руки, и она соскользнула с дивана и долго лежала на полу, задыхаясь и ловя ртом воздух.

Она чувствовала себя очень нездоровой. Больной, раздавленной, разорванной изнутри на части.

Это неправда.

Это не может быть правдой.

Её объял ужас, когда она поняла, о чём были эти письма – что связывало её с Анной, – и она не знала, что хуже: история, которую Анна Киль хотела рассказать ей, или что она должна была сделать, чтобы услышать её.

34

– Малыш?

– Ммм… – Эрик Шефер отвлёкся от своих мыслей и посмотрел на Конни, которая сидела на другом конце тёмно-красного бархатного дивана. – Извини, дорогая, ты что-то сказала?

Она засмеялась.

– Ты уже третий раз за десять минут куда-то пропадаешь. Что такое?

– Да просто работа висит над душой. – Он крепче сжал ножку, лежавшую у него на коленях, и начал массировать её. – Одно дело, которое никак не могу разрешить.

– Расскажи мне, – сказала Конни.

Он рассказал.

Большинство коллег Шефера, с которыми он был знаком, не делились рабочими проблемами с жёнами. Они складывали рабочие впечатления, накопившиеся за день, в отдельный ящичек в своём сознании и, уходя с работы, оставляли этот ящичек там. Затем уезжали домой куда-нибудь за город, ели котлеты с тушёной капустой и болтали со своими супругами о повседневных делах и смотрели с ними вместе сериалы. На следующий день они приходили на работу и возвращались к своему ящичку.

Шефер так не мог.

Он не знал, как можно отделить себя от работы. И он не мог и не хотел отделять себя так или иначе от Конни, поэтому он был с ней самим собой: целиком и полностью, без остатка, со всеми шрамами и головной болью.

Он рассказал ей все предположения относительно этого расследования, но всё равно его не покидало выматывающее чувство, что он что-то упустил.

– Такое чувство, что мой мозг точит какой-то мерзкий червячок, от которого я не могу избавиться. Как будто я забыл что-то сделать. Или мне нужно посмотреть на это под другим углом, – сказал он, почёсывая за ухом. – Тебе знакомо это ощущение?

– Может, тебе просто нужно как следует выспаться, – сказала Конни. – Ты работал все выходные, а последние несколько ночей плохо спишь и всё время ворочаешься. Сегодня вечером ложись пораньше, а завтра посмотришь на всё свежим взглядом.

Шефер хихикнул.

– Соблюдай заповеди: спи восемь часов! Пей больше воды! Бросай курить! Ешь меньше масла!

– Ты можешь над этим шутить, но это помогает, – возразила Конни.

Она взглянула на свою ногу в его руках и вздохнула.

– Как ты можешь любить женщину с такими жуткими шишками на ногах и кривыми пальцами?

– Это мне нравится в тебе больше всего, – ответил Шефер. Он поднял её ногу, как будто держал перед собой гитару, и стал перебирать пальцы, словно настраивая струны.

Конни тихо засмеялась, и Шефер почувствовал себя бесконечно счастливым. Но, когда они легли спать, он снова спал беспокойно, несколько раз просыпался и лежал в темноте, погружённый в свои мысли. Он ходил за мысленным червяком по проложенным им ходам, рассматривал каждую деталь дела, дремал, просыпался снова и начинал сначала.

Когда на часах было 6:20, он встал и пошёл в душ.

– Куда ты? – сонно спросила Конни, глядя на свои наручные часы.

– Тсс, – прошептал он и поцеловал её. – Спи. Мне нужно в Управление.

Утром в аэропорту Копенгагена людей было – как сельди в бочке. Очередь к стойкам регистрации растянулась больше чем на половину зала вылета, и Элоиза была рада, что купила билет в бизнес-класс, который проходил регистрацию и досмотр по ускоренной схеме.

В продаже оставался последний билет на утренний рейс в Париж.

Она прошла на борт одной из первых и уже заняла своё место 3А, в то время как остальные пассажиры с шумом размещали в салоне ручную кладь и усаживали на места детей.

Обычно она не любила летать. За время работы в редакции ей приходилось слишком часто писать об авиакатастрофах. Она видела слишком много кресел, вырванных из салона самолёта и разбросанных по склонам гор, а также свекольных полей где-нибудь на Украине, из которых торчали ноги без обуви. Слишком много чёрных облаков, похожих на грибы, вырастало на местах крушений, словно зловещие дымовые сигналы с того света.

Однажды она прочитала, что большинство авиакатастроф происходит в течение первых трёх минут после взлёта, и с тех пор не могла расслабиться, пока самолёт не набирал высоту и не поступал сигнал отстегнуть ремень безопасности. И даже тогда – даже когда самолёт уже поднимался и двигался к месту назначения, а бортпроводники начинали раздавать орешки и газировку, – в глубине души она всегда испытывала беспокойство.

В этот день она не чувствовала ничего.

Накануне вечером она поддалась эмоциям и не сопротивлялась, когда разбившаяся о берег волна подняла её и закрутила, окутывая своей пеной. Она позволила гневу и стыду отступить на задний план на некоторое время и выплеснула наружу чувства, которые сдерживала много лет. Она рассказала обо всём Мартину и позволила себе прочувствовать своё горе – искреннее и глубокое, – и эти ощущения почти лишили её жизни.

Но, когда норвежский борт «DY3638» вылетел из аэропорта Копенгагена, она снова была в своей привычной маске.

Внешне бесстрастная, сломленная внутри.

Когда самолёт прошёл через слой облаков и показалось утреннее небо, она достала ноутбук из сумки и начала писать первую часть.

Эрик Шефер припарковался на свободном месте перед Глиптотекой и побрёл к полицейскому участку. Он сунул в рот сигарету и закурил.

Сейчас он курил меньше, чем раньше. Ещё десять лет назад его жизнь выглядела совершенно иначе. Каждое утро он выпивал чашку кофе и выкуривал сигарету, читая газету у себя на кухне, и Конни лишь изредка ворчала на запах. В Управлении пепельница на его столе всегда была переполнена окурками, а любой приём пищи оканчивался щелчком зажигалки. Но затем вышел закон о курении, потом и адепты здорового образа жизни внесли свой вклад, и внезапно курильщики превратились в мерзких недочеловеков, которых можно было выгонять под дождь, как непослушных собак. Там они должны были стоять под козырьком, подняв воротник до самых ушей, и затягиваться, как какие-нибудь наркоманы, прежде чем им позволяли вернуться в тепло.

Но Шефер не собирался подчиняться этому идиотизму! Никому не позволялось решать, где и когда ему курить. Поэтому вместо того, чтобы выкуривать свои двадцать сигарет в день в крошечных курилках, оборудованных вытяжкой, или законопослушно курить на специально отведённых для этого площадках перед зданием Управления, он совсем отказался от курения. Резко. Теперь он выкуривал по паре сигарет в день, иногда три или четыре, зато никогда не выглядел как затравленный зверь и не посещал «отведённых для курения мест». Он курил по пути из пункта А в пункт Б там, где всё ещё – по крайней мере, пока что – человеку было привольно: на улице, на природе и на веранде перед своим домом.

Он приветствовал охранников при входе жестом, как будто снял с головы шляпу, и поднялся на лифте в свой кабинет на втором этаже.

– Отлично! – Он решительно хлопнул в ладоши и стал рассуждать вслух, заходя в комнату. – Какую же фигню я упускаю?

Он решил начать сначала.

Он перечитал каждое слово во всех материалах дела и прочитал уже половину результатов вскрытия Кристофера Моссинга, когда в комнату вошла Августин.

– Ты уже здесь?

– Угу, – ответил Шефер, не поднимая глаз.

– Что делаешь?

Он снял очки для чтения и бросил их на стол перед собой.

– Схожу с ума.

Августин улыбнулась и подошла к концу его стола.

– Должно быть что-то, – сказал он, потирая глаза.

– Что-то?

– Что-то, чего я не улавливаю. Знаешь, когда ты не можешь вспомнить имя, хотя оно вертится у тебя на языке? Вот как я себя чувствую. Но что же, чёрт возьми, я пытаюсь вспомнить?

– Я не знаю, – сказала Августин. – Но дай знать, когда поймёшь, хорошо?

У неё зазвонил телефон, и она ответила. Быстро поговорив, она повесила трубку и сказала Шеферу:

– Это был Бертельсен. Нашлось совпадение с отпечатком пальцев, который был снят с внутренней стороны входной двери в квартире Ульрика Андерсона.

Шефер поднял взгляд.

– Кто же это?

– Угадай!

– Стефан Нильсен?

– Бинго!

Шефер довольно кивнул.

– Значит, с этим покончено.

– Мы теперь можем надавить на него ещё немного.

– Нет, об этом можно забыть. Он ни слова не проронит о Моссинге.

– Ты действительно думаешь, что он готов скорее надолго сесть, нежели выдать Йоханнеса Моссинга?

Шефер кивнул.

– И я не думаю, что речь идёт о чести. Едва ли он хочет не быть предателем, и я также не думаю, что он сколько-нибудь боится возможного наказания.

– Что же тогда?

– Не знаю. Но он как-то странно смотрел на меня. Этот взгляд. Ухмылка. Как будто он получал от этого наслаждение.

– От чего? От допроса?

– От всей этой ситуации.

– Хм.

Августин подошла к двери.

– Тебе чего-нибудь взять?

Шефер поднял глаза.

– Чего?

– Кофе. Я сейчас сбегаю за ним вниз. Хочешь, и тебе возьму?

Шефер покачал головой, и Августин вышла из комнаты. Он закинул руки за голову и стал разглядывать доску на стене за её креслом.

Там висели фотографии с места преступления в Торбеке: залитая кровью кровать в спальне Кристофера Моссинга, орудие убийства – нож для нарезки филе, плотно воткнутый в журнал «Vanity Fair» с Джорджем Клуни на обложке. Фотографии крови на каркасе кровати и на стене. Фотографии коробки из-под сока, которую Анна Киль опустошила после убийства и на которой оставила свою ДНК.

В центре доски висела её фотография – та самая, которую напечатали все газеты через несколько недель после убийства. На снимке она стояла в отдалении на каменном выступе, и было похоже, что она парит в воздухе. Позади неё был обрыв, наверно, в несколько сот метров, и любой человек, испытывающий в таком положении хотя бы небольшое волнение, должен был выглядеть более или менее встревоженным. Либо же мысль о падении должна была вызвать некую адреналин-зависимую реакцию: нервная улыбка, широко открытые глаза, сжатые руки, выступившие на лбу капли пота.

Но лицо Анны Киль напоминало скорее телевизионную заставку: у неё было всё, что необходимо для выражения чувств, но изображение как будто замерло. Её руки были свободно опущены по бокам, улыбка ничего не выражала, а взгляд… Взгляд был таким, как его описала та дама с сумочкой.

Погасшим.

Шефер подошёл к доске и пристально посмотрел на фотографию. Затем он снял прикреплённые к доске кнопками копии её писем.

Что он упускает?

Он достал маркер и подчеркнул некоторые предложения.

Может быть, я родилась с этим дефектом.

Может быть, я стала такой из-за неё.

Мы связаны через него, теперь я это понимаю.

Если я скажу «Amorphophallus Titanum»…

Ты видишь это? Теперь ты видишь это?

Шефер не отрываясь смотрел на эти линии, а в голове его снова зашевелился червь.

– Какую же фигню я упускаю? – бормотал он про себя. Он снова посмотрел на доску и сделал шаг назад, чтобы было лучше видно. Наткнувшись на корзину для бумаг позади, он крепко выругался. Затем пнул её ногой.

Корзина перелетела через комнату и угодила в стоявший на подоконнике комнатный цветок. Горшок упал на пол и раскололся, земля рассыпалась по светло-серому линолеуму.

Коллега, шедший мимо по коридору, остановился и просунул голову в дверь.

– Всё в порядке?

Шефер промычал что-то и отмахнулся от него.

– Что-то у тебя с характером, старик. Давай-ка поаккуратнее, не то разнесёшь весь офис. И подмести бы тут не мешало, мусор вымести.

Старик.

Шефер бросил на мужчину яростный взгляд и подумал, не вымести ли и его тоже вместе с мусором. Но в итоге просто повернулся спиной к двери, а мужчина, насвистывая, пошёл дальше.

Шефер стал с раздражением искать, чем бы подмести землю. Он знал, что в другом конце коридора на кухне стоит метла, но не мог идти так далеко. Поэтому нашёл два куска картона и использовал один в качестве веника, а другой в качестве совка.

Он поднял голову и обвёл взглядом комнату в поисках улетевшей куда-то корзины для мусора.

Его взгляд упал на стол Августин, и вдруг у него кольнуло в груди.

Он выронил картонку, и земля снова рассыпалась по полу. Он ощутил странное облегчение, которое волной прокатилось по нему до самых кончиков пальцев.

Он встал и подошёл к столу.

Розовый стикер всё ещё выглядывал из книги, лежавшей наверху стопки, но его взгляд привлекла та, что лежала снизу. Он сдвинул многотомную башню, и книги с грохотом посыпались на пол. Он схватил книгу и посмотрел на обложку.

«Abélard et Héloïse – Lettres d ‘amour»[15], – говорилось на обложке. Книга была на французском, и Шефер не понимал ни слова из написанного. Но, когда он смотрел на имя автора, он чувствовал мощный прилив адреналина.

На корешке книги было написано «Кальдан».

Ник Кальдан.

35

Водитель чёрного такси «Убер» в свежевыглаженном тёмно-синем костюме открыл дверь машины, и Элоиза вышла на гравийную дорожку на площадь Вогезов. Она поблагодарила его за поездку и перешла улицу со своим маленьким серебристо-серым чемоданчиком.

Отель был скрыт от взглядов за аркадой и не просматривался с площади, но Элоиза знала это место. Она уже ночевала там раньше.

Она открыла большую стеклянную дверь и вошла во дворик, где перед ней открылся фасад здания. Он был обрамлён малахитово-зелёным плющом, который подстригали только вокруг небольших окон и белых ставен, и высился перед ней во всей красе и великолепии. Облик здания был исполнен невинности и красоты и наводил на мысли о юной девушке, ожидающей приглашения на танец.

– Добро пожаловать в Париж, мадемуазель, – сказала женщина-портье в полосатом платье. Она говорила по-английски с сильным французским акцентом, так что название города прозвучало как «Бари», а не «Париж», и от неё Элоиза получила карточку с электронным ключом от небольшой комнатки на третьем этаже.

Элоиза поднялась наверх в лифте размером с консервную банку и сразу заперлась в комнате 311, где рухнула на кровать на жемчужно-белое шуршащее покрывало.

Она немного полежала и оглядела свой номер. Это была маленькая комнатка. Маленькая комнатка в красивом и дорогом отеле. Матрас почти доставал до ковра с люрексовой нитью, выглядывавшего из-под кровати по обе стороны, а в ванной комнате, вход в которую находился прямо за прикроватной тумбочкой, вместо ванны была маленькая душевая кабина. Из распахнутого двустворчатого окна открывался вид на внутренний дворик и большое ореховое дерево, ветви которого тянулись до самой крыши отеля. При желании можно было рвать фундук, лёжа прямо на кровати.

У Элоизы такого желания не было.

Она вытянула перед собой ногу, дотянулась коленом до мини-бара возле изголовья и резким толчком открыла дверцу холодильника. Дверца распахнулась и ударилась о стенку сзади, из-за чего стоявшие на полках бутылки зазвенели. Она села, потянулась за первой попавшейся бутылкой и посмотрела на неё.

Чёрный ром.

Бутылка открылась с хлопком. Элоиза поднесла её к губам и запрокинула голову. Жидкость обжигала горло и необычно согревала изнутри.

Она взяла трубку старого роторного телефона из чёрного дерева, стоявшего на тумбочке, и медленно набрала номер мобильного телефона Герды – цифру за цифрой, каждый раз ожидая, когда диск антикварного телефона с жужжанием вернётся в исходное положение.

– Алло?

– Привет, это я.

– Привет! – Голос Герды звучал удивлённо, но радостно. – Откуда ты звонишь? Я подумала, что за странный номер определился. Ты за границей?

– Я в Париже.

Герда некоторое время молчала.

– В Париже? – спросила она.

– Да, – тихо сказала Элоиза. – Я подумала, что пришло время покончить с этим всем.

– Но… Почему ты ничего не сказала? Я бы поехала с тобой, если…

– Я знаю, что ты бы поехала. Ты хороший друг, Герда, лучший в мире. Но то, за чем я приехала, я должна сделать сама.

– Хорошо. Я понимаю. Но почему сейчас?

– Я думаю… я думаю, Анна Киль хочет, чтобы я сделала именно это. Она пытается рассказать мне что-то о нём.

– Анна Киль? – скептически спросила Герда.

– Да.

Элоиза рассказала Герде о вчерашнем звонке Шефера. О цитате из писем и о чём в них шла речь.

– Других объяснений быть не может. Она хочет, чтобы я поговорила именно с ним. Это о нём она писала в своих письмах. Теперь всё обрело смысл: и то, что она знает обо мне факты личного характера, и её упоминание трупного цветка, который притворяется тем, чем не является, – совсем как педофил, который таскается с мешком конфет и убеждает детей, что он добрый старый хороший дядя. И мой адрес – он его знает. И фотография в «Инстаграме». Должно быть, он сделал этот снимок до того, как сел. Ты понимаешь?

Герда спросила, пытаясь казаться спокойной:

– Ты собираешься навестить его?

– Да.

– Когда? Сегодня?

– Ещё не знаю. Я позвоню в тюрьму сразу, как мы с тобой поговорим. Посмотрим, как быстро я смогу туда попасть.

– Пообещай мне одну вещь, – сказала Герда. – Когда вы будете сидеть друг напротив друга… Попробуй простить его. Не ради него, а ради себя самой. Попробуй увидеть в нём того человека, которым он когда-то был. Того, которого ты любила.

Элоиза не ответила.

– Ради себя самой, – повторила Герда.

– Я позвоню тебе позже.

– Элоиза, – торопливо сказала Герда. – Будь осторожна, хорошо?

Элоиза пообещала ей, что будет осторожной. Они попрощались, и она стала искать номер тюрьмы в своей записной книжке.

На звонок ответили, и она вежливо представилась по-французски парой простых фраз, а затем спросила мужчину на другом конце провода, говорит ли он по-английски.

Говорит.

– Я хотела бы попросить свидания с одним из заключённых, – сказала Элоиза.

– С кем?

– Ник Кальдан, заключённый номер 819—11.

– Причина визита? – Голос звучал по-профессиональному невозмутимо.

– Личная.

– Каковы ваши отношения с заключённым?

Элоиза сглотнула.

– Я его дочь.

36

– Проклятье!

Шефер швырнул книгу на стол перед Августин и указал на обложку.

Она отодвинула в сторону кофе и нахмурилась.

– Что?

– Вот! Посмотри на имя автора!

Августин перевела взгляд с книги на Шефера, открыв рот.

– Это написал отец Элоизы, – сказал Шефер. – Писатель и историк Ник Кальдан.

– Ты уверен?

– На все сто.

– Да ладно. – Августин прикрыла рот рукой. – Значит, она поняла, что означает та цитата?!

– Да.

– Тогда получается, она нам солгала.

– Да неужели?

– Но… – Августин присела на краешек стола и тут же снова вскочила. – Почему?

– Понятия не имею. Пока тебя не было, я только-только успел прочитать про это, но, насколько я понимаю, Ник Кальдан находится в тюрьме в Париже.

– В тюрьме?

– Да, во Френе, на окраине Парижа. Мрачнейшее место.

– Почему? За что он сидит?

– Детская порнография.

Августин закрыла глаза, как будто Шефер плюнул ей в лицо. Открыв их снова, она с неохотой повторила:

– Детская порнография?

– Да.

– О господи… Объясни.

Шефер сел за компьютер и просмотрел газетную статью, которая появилась в поисковике, когда он загуглил имя.

– Он, очевидно, жил в Париже несколько лет и преподавал средневековую историю и литературу в Сорбонне.

Не отводя глаз от Шефера, Августин потянулась за кофе и сделала глоток.

– Его и троих других мужчин арестовали после рейда местной полиции в квартиру, принадлежавшую другому педофилу в этом районе. Когда полиция взломала дверь, в квартире находилось несколько обнажённых человек, двое из них – несовершеннолетние дети.

– Психопаты грёбаные! – мрачно произнесла Августин голосом, полным ненависти.

– Одним из мужчин был Ник Кальдан. Его жильё также обыскали, компьютер конфисковали, а самого его допросили.

– И что было потом?

– На телах детей были обнаружены явные признаки сексуального насилия, а на компьютере Кальдана полиция нашла большое количество детского порно. Фотографии, видео, всякая мерзость.

– И он сел?

Шефер кивнул.

– И он сел.

Августин кивнула и тяжело выдохнула.

– Ну теперь я понимаю, почему Элоиза не торопится рассказывать об этом.

– Да. Дрянная история.

– Когда всё это произошло?

Шефер снова посмотрел на экран компьютера.

– Четыре года назад. – Он нажал клавишу «Назад» и снова оказался на странице результатов поиска Google. – Есть ещё…

Он открыл статью из другой газеты.

– Похоже на отчёт судебного заседания, но текст на французском. Смотри, есть его рисунок.

Августин подошла и встала позади Шефера.

На рисунке углём был изображён могучий мужчина с густыми сдвинутыми бровями, большим носом и тёмной густой бородой, которая переходила за ушами в чёрные вьющиеся волосы.

– Это он? – спросила она. – Это Ник Кальдан?

– Да.

– Он не похож на Элоизу. Вернее, она не похожа на него. Ты уверен, что они родственники?

– Да, я проверил в реестре. Они отец и дочь.

– Ясно. – Августин кивнула на экран. – О чём там?

– Не знаю. Я не знаю французского.

– Ну, открой гугл-переводчик. – Августин наклонилась над Шефером и скопировала текст из статьи на сайт гугл-перевода. – Нормального перевода, конечно, не получится, но основную идею можно понять.

Она нажала кнопку «Перевести», и французский текст из левой части экрана появился справа на датском языке в несколько неточном и неполном виде.

Августин зачитала вслух:

– Тут говорится: «Сегодня в Париже прошло тяжёлое заседание суда, в ходе которого г-н Ник Кальдан, датчанин по происхождению, был осуждён. Измученный человек предстал перед собравшимися, и на протяжении всего процесса он проявлял раскаяние, даже проливал слёзы…» Ну да, как же. Cry me a fucking river![16] Хм… «Судья по делу не проникся настроением и сожалением подсудимого, и г-н Кальдан был признан виновным по обвинениям 1–3 и приговорён к восьми годам лишения свободы безоговорочно». Бабах!

– Восемь лет, – повторил Шефер. – Ох!

– Да это ничто по такому обвинению!

– Да, но восемь лет в тюрьме Френ должны быть похожи на сто. Это место не имеет ничего общего с Вридслёселилле или Нюборгом, никаких тебе DVD-плееров в камере и отпусков на день рождения бабушки Кетти. Там всё жёстко. Я бы скорее застрелился, чем провёл там восемь лет.

– Ну, он получил по заслугам, педофил хренов.

Шефер пожал плечами.

– Трудно не согласиться.

Августин поставила на стол свой кофе и подошла к маркерной доске, которая стояла в углу комнаты. Синим маркером она принялась чертить на доске временную шкалу.

– Значит, Анна Киль убивает Кристофера Моссинга в апреле 2013 года. После этого она испаряется.

Маркер скрипел, когда она быстро водила им по глянцевой поверхности доски, и Шефер не мог разобрать ни единого слова из написанного.

– Несколько лет не было никаких её следов, – продолжала Августин, – пока некая свидетельница не сообщила, что она во Франции, верно?

– Верно.

– Затем она начинает писать письма нашей молодой журналистке…

– Элоиза почти на восемь лет тебя старше.

– Но она же всё ещё конфетка, а любовь не имеет возраста.

Шефер пожал плечами.

– Итак, как я уже сказала, Анна Киль пишет письма нашей молодой журналистке, и, судя по почтовым штемпелям, она перемещается по Франции: из Канн в Лион, а откуда было отправлено последнее письмо?

Шефер кивнул. Он знал, к чему она клонит.

– Из Гар-дю-Нор в Париже.

– И это недалеко от того места, где находится отец Элоизы.

– Правильно.

– И все свои письма Анна заканчивает отсылкой к влюблённым, жившим в Средние века.

– О которых Ник Кальдан написал целую книгу.

– Именно!

– Её второе письмо… – Шефер встал и указал на доску, куда было прикреплено письмо. – Она пишет: «Я так много о тебе знаю. Ты знаешь обо мне чуть меньше. Но мы связаны через него, теперь я это понимаю».

– Да? И что? – спросила Августин.

– Мы всё время думали, что речь идёт о Моссинге. А на самом деле – об отце Элоизы.

Августин кивнула.

– Наверное. И оказалось, что Анна Киль знает какие-то мелкие детали её биографии, что-то из её детства, типа счастливого числа и любимого цветка.

– И её второе имя, которое она никогда не использует.

– Да.

– Так что, возможно, эту информацию дал ей он, – сказал Шефер. – Отец Элоизы.

– Может быть.

– Но чем же они связаны, по слову Анны Киль?

Августин пожала плечами.

– Ты не думаешь, что, может быть, он?.. – Шефер посмотрел на неё, поднял бровь и многозначительно кивнул.

– Нет, да брось, – сказала она, скорчив такую гримасу, как будто съела лишнего. – Ты же не думаешь, что этот Ник Кальдан надругался над ней? В смысле, надругался над Анной?

– Над Анной, над Элоизой – кто знает? Возможно, именно поэтому Элоиза солгала, когда я вчера вечером выложил ей по телефону новости об этой средневековой цитате.

Августин посмотрела на доску и закинула руки за голову, раздумывая.

– Но если это правда, то почему бы не написать просто: «Привет. Ты помнишь своего отца, свинью эдакую? Однажды он развлёкся со мной, когда я была маленькой. К тебе он тоже приложил руку? Может, встретимся и поговорим об этом?» Она так не пишет. Вместо этого она танцует, как кошка на раскалённой крыше, и переписывает загадочные фразы из старинных любовных писем.

Шефер прикусил губу, и в комнате надолго наступила тишина, пока они оба размышляли.

– Почему она пишет Элоизе о Кристофере Моссинге? Какое отношение он имеет к Нику Кальдану? – спросил Шефер. – Как увязать одно с другим? Если предположить, что Элоизу с Анной Киль связывает её отец, то как вписывается в эту историю Кристофер Моссинг?

– Может быть, это убийство – совпадение, как мы всегда и думали, – предположила Августин.

Шефер покачал головой.

– Если есть хоть что-то, в чём я сейчас уверен, так это то, что в этом деле нет ничего случайного.

– Во всяком случае, Элоиза знает больше, чем сказала нам, – сказала Августин.

Шефер встал и схватил ключи от машины, которые лежали перед ним на столе.

– Ну, тогда давай съездим за ней.

37

Телефон успел издать лишь один звонок, когда Анна схватила его.

– Алло?

– Это я.

– Ник? Она звонила?

– Да.

Анна закрыла глаза и тяжело выдохнула.

– Ясно. Хорошо.

Пара секунд замешательства.

– Честно говоря, я не знаю…

– О чём ты? Ты же так долго этого ждал.

– Да. Но… А что, если она передумает?

Его голос был взволнованным. Нерешительным.

– Она не передумает.

– А что, если…

– Ник. Перестань. Она придёт!

Анна интерпретировала его молчание как согласие.

– Во сколько тебе сказали, что она придёт? – спросила она.

– В два часа. Сегодня.

– Хорошо.

– А что будет дальше?

– Дальше?

– Да.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы с тобой ещё увидимся?

Анна была ошеломлена настолько, что чуть не рассмеялась. Но сдержала себя и ответила просто:

– Нет, Ник. Мы больше не увидимся.

Она почти почувствовала, как у него опустились плечи.

– Что ты сейчас делаешь? – спросил он. – Куда ты едешь?

– Не беспокойся об этом.

– А если он найдёт тебя? Ты должна позаботиться, чтобы…

– Не беспокойся об этом, – повторила она.

– Ну, значит… Значит, мы прощаемся?

– Да.

– Спасибо, что…

– Перестань, – усмехнулась она. Она не смогла сдержать отвращение в голосе.

– Что перестать?

– Благодарить меня. Я не сделала тебе никакого одолжения.

– Сделала, ты…

– Нет, Ник. Мне была нужна определённая информация. У тебя она была. Чтобы её получить, мне пришлось кое-что сделать. Вот и всё!

Тишина.

– Я не делала ничего ради тебя, – продолжала она с холодком в голосе. – Не обманывай себя, пожалуйста.

– Да, ну, тогда… Береги себя, пожалуйста. Прощ…

Ник не успел больше ничего сказать, потому что Анна повесила трубку.

Она посмотрела на часы на телефоне. Было 11:21. У неё было достаточно времени, чтобы подготовиться, добраться до нужного места, а затем просто ждать момента.

Всего несколько часов подождать.

И всё будет кончено.

…Почти.

38

Дорога от отеля до Френа заняла почти час. Движение было плотным, автомобили громко сигналили, резко ускорялись, неожиданно срывались с места, а водители гневно потрясали кулаками.

Элоиза не замечала ничего этого. Ей показалось, что с начала поездки прошла всего доля секунды до того, как водитель притормозил перед большим серым бетонным зданием и повернулся к ней.

– Мадемуазель?

– М? – Элоиза вынырнула из своих мыслей и посмотрела на него.

– Вуаля! Мы приехали.

– О, уже?

Она посмотрела в окно, но не торопилась выходить из машины. Все её мышцы вдруг как будто парализовало, каждая клетка её тела сопротивлялась. Она не хотела туда, она хотела обратно, она не хотела его видеть. Не видеть его больше никогда. Так она сказала. Так она поклялась!

Ты умер для меня. Ты больше никогда меня не увидишь. Больше никогда не увидишь…

Старый, беззубый водитель такси смотрел поочередно то на Элоизу, то на ворота, перед которыми они стояли.

– Это же правильное место? La Prison de Fresnes?[17]

– Да, – сказала Элоиза, с неохотой открывая дверь, – это правильное место.

Она вышла из машины и оглядела здание, пока таксист подбирал следующего пассажира, чтобы отвезти его обратно в Париж. Это была старинная постройка – совсем не похожая на современные тюрьмы с гладкими стенами и продвинутыми системами безопасности, какие всегда показывают в американских фильмах. Такую можно было скорее увидеть в документальном фильме о Второй мировой войне. По верху стены тянулась колючая проволока, похожая на игрушечную пласмассовую шагающую пружинку и усеянная острыми колючками, а на белых башнях стояли вооружённые часовые, готовые в любой момент остановить беглеца.

У Элоизы перехватило дыхание.

Она не бывала здесь раньше. Прошло почти четыре года с тех пор, как его арестовали. Четыре года, как она не видела своего отца. Их последний разговор был по телефону. Она не поверила обвинениям, когда услышала о них; должно быть, это какая-то ужасная ошибка, сказала она тогда. Должно быть, кто-то воспользовался его компьютером, злоупотребил его добротой, его мягкостью. Её отец не был монстром. Он не мог причинить вред ребёнку. Он был хорошим человеком, он был заботливым человеком. Он наполнял мир словом, поэзией и прекрасной литературой. Он был живым воплощением искусства, любви, надёжности, тепла.

Он не был монстром!

Это просто недоразумение!

Когда отец заплакал в трубку, Элоиза сперва подумала, что он напуган. Боится быть невинно осуждённым, потерять свободу, репутацию, свою жизнь.

– Прости, – сказал он. – Прости, Элоиза. Не бросай меня, милая. Я не смогу жить без тебя.

– Я никогда тебя не брошу, папа. Я обязательно вытащу тебя. Мы очистим от клеветы твоё имя.

– Я никогда не трогал этих детей.

– Я знаю, папа, я обязательно…

– Ho это болезнь.

– …Болезнь? Ты о чём?

– Я ничего не могу с этим поделать, это не моя вина.

Он громко рыдал и заклинал её простить его, и Элоиза почти не разбирала слов, которые он произносил.

– О чём ты говоришь, папа?

– Это правда. То, в чём меня обвиняют. Это правда.

Элоиза засмеялась. Зло и истерично.

– Да нет же, ну какая ещё правда?! Какого чёрта ты несёшь?

– Да, это болезнь. Это болезнь, я… Господи, помоги мне!

Именно тогда это и произошло.

Это был момент, когда та жизнь, которую знала Элоиза, совершенно переменилась. Она почувствовала себя космонавтом, отсоединённым от страховочного троса и плывущим теперь в открытом космосе, – она вращалась, ошеломлённая, потерянная, и всё больше и больше удалялась от Земли.

Подожди, вернись, помоги мне!

Пока он говорил, она не проронила ни слова. Он объяснял, оправдывался, открывал перед ней потайные стороны своей жизни и показывал ей их отвратительное и омерзительное наполнение, которого она хотела бы никогда не видеть.

– Я ни разу не прикоснулся к ним. Я клянусь, Элоиза. Но я испытывал желание – о, мне стыдно говорить это, – я испытывал желание, и я смотрел. Я смотрел, как другие… Я был там и смотрел, как они… Я ничего не делал, чтобы прекратить это, но сам я никогда не прикасался к ним. Я клянусь.

Она вздрогнула и очнулась посреди этой речи, как просыпается посреди ночи человек, которому приснилось, что он падает, пульс у неё зашкаливал, и сравниться с ним в скорости могли только её мятущиеся мысли.

– Хватит, – сказала она. – Хватит! Я не хочу больше это слушать.

– Но, Элоиза, ты должна понять, что…

– Нет. Я не хочу больше это слушать. Я не хочу с тобой разговаривать.

Он снова заплакал, и Элоиза почувствовала себя такой одинокой, как никогда ещё раньше не чувствовала. Это было больше, чем просто одиночество, это было чувство оторванности от всего на свете. Мать умерла, а отца – человека, которого она знала и любила всю свою жизнь больше, чем кого бы то ни было другого, – больше не существовало.

Она почувствовала себя сиротой.

Брошенной.

– Ты умер для меня, – сказала она, прежде чем повесить трубку. – Ты больше никогда меня не увидишь.

39

Шефер нажал на кнопку звонка своим грубым пальцем и нажимал до тех пор, пока всё здание не задрожало, как будто перед ним орудовали отбойным молотком.

Он убрал руку только тогда, когда распахнулось окно на четвёртом этаже и из него выглянул кудрявый мужчина. Увидев Шефера и Августин у подъезда, он хрипло крикнул:

– Какого хрена вам надо?

– Мы к Кальдан, с пятого! – прокричал Шефер в ответ. – Вы её видели?

– Нет, и если она не глухая, значит, её нет дома, неужели не понятно? Ну и идиот! – Мужчина демонстративно громко захлопнул окно.

Шефер с каким-то детским злобным упрямством собирался позвонить снова, но Лиза Августин схватила его за руку.

– Пойдём, – сказала она, – её нет дома.

– Давайте съездим на Сторе Страндстреде, посмотрим, не на работе ли она.

Машина была припаркована чуть вдалеке. Шефер открыл центральный замок с пульта на ключе.

– Ты правда думаешь, что она уже вернулась на работу? – спросила Августин. – После такого жестокого нападения?

Шефер пожал плечами.

– А почему нет?

– А может быть, она решила взять передышку после всего этого? Сделать перерыв на неделю или на две, прийти в себя или, может, пообщаться с психологом?

– Да, такое может быть, если ты парикмахер или учитель французского в Копенгагенском университете, но Кальдан так вряд ди сделает. Она такая же, как мы с тобой. Работа для неё – это не необходимое зло, чтобы покрывать расходы, она со своей работой – одно целое.

Августин подняла бровь.

– Так вот почему она не замужем.

– Нет, это тут совершенно ни при чём.

– Разве? Нет, при чём. Вы с Конни – исключение, которое только подтверждает общее правило, что у людей, живущих своей работой, не бывает порядка в личной жизни.

Августин посмотрела на Шефера и поняла, что его внимание привлекло что-то постороннее. Он внимательно смотрел в другой конец улицы Олферта Фишера.

– Ага, – сказал он, указывая туда. – И вон идёт ещё одно исключение. С пакетом из булочной в руках и блаженной улыбкой на лице. Такой бодренький. Вот у кого порядок в личной жизни.

Августин проследила взглядом за указательным пальцем Шефера и увидела Мартина Дюваля, который приближался к ним, вытаскивая на ходу из коричневого бумажного пакета большую булку с маком, и не замечал их.

Шефер окликнул его.

– Дюваль!

Мартин Дюваль быстро поднял голову, как испуганный конь, увидел Августин и Шефера, и выражение какой-то неопределённости, возможно сомнения, мелькнуло в его взгляде. Но он не замедлил шага, а любезно кивнул и подошёл к ним.

Подойдя, он протянул руку в знак приветствия.

– Доброе утро!

Шефер сжал его руку. Не так, чтобы хрустнули кости, однако гораздо сильнее, чем при обычном рукопожатии. Это была его дурная привычка, способ показать людям в деловых костюмах и прочим зарвавшимся, кто здесь главный. Типа «а у меня всё равно длиннее».

– Доброе утро, – ответил он. – Забавно встретить вас здесь. Я думал, вы живете в Бергене?

– Да, и там тоже.

– Может, вы направлялись к Элоизе?

Дюваль кивнул.

– Да.

– Отлично. Тогда мы можем пойти с вами. Мы хотим задать ей несколько вопросов.

– Э-э… Её нет дома, – сказал он, замедляя шаг.

Шефер нахмурился.

– Вы только что сказали, что идёте к ней домой.

– Я иду в её квартиру, да.

– Но её там нет?

– Нет.

– Значит, у вас есть ключ?

Дюваль улыбался и вопросительно смотрел по очереди то на Шефера, то на Августин.

– Да… А что не так?

Уголки рта у Шефера опустились, и он чуть покачал головой.

– Она на работе?

– Да, она уехала рано на какое-то задание.

– Вы знаете, где её можно найти? У нас с детективом Августин, как я уже сказал, есть несколько вопросов, которые мы хотим ей задать.

– Я не уверен, – сказал Дюваль и начал аккуратно сворачивать пакет. – Вы были в редакции?

Шефер почесал горло, испытующе глядя на Дюваля.

– Вы же из отдела коммуникаций, не так ли?

– Был. Я уволился.

– Вы хорошо делали свою работу?

Дюваль скромно пожал плечами.

– Когда-то делал хорошо. Да.

– Хм, – сказал Шефер, вытаскивая пачку сигарет из внутреннего кармана. – Иногда я тоже хожу и бью себя в грудь, как я хорош в собственной работе. И знаете почему? – спросил он из угла рта, закуривая. Он затянулся, прищурился и пристально посмотрел на Дюваля.

Дюваль улыбнулся и пожал плечами.

– Нет, но предполагаю, что вы мне сейчас расскажете.

– Я вижу, когда люди лгут.

– Вот как.

– Угу, – сказал Шефер, сплёвывая табак и не отрывая глаз от Дюваля. – Так как насчёт сказать нам, где она?

– Простите?

– Элоиза. Где она? И не говорите мне, что она в газете. Мы оба знаем, что это ложь.

Мартин мгновение выглядел так, будто оценивал свои возможности. Затем сказал:

– Она попросила меня не говорить вам, куда уехала.

– Знаете ли вы, какое наказание полагается за умышленное сокрытие информации, которая может помочь расследованию уголовного дела?

Мартин Дюваль нахмурился.

– Мне трудно понять, как информация о местонахождении Элоизы может помочь расследованию.

– Вот именно поэтому вы делаете свою работу, а я – свою, – подытожил Шефер, стряхивая с сигареты пепел.

– Это шутка? – обратился он, смеясь, к Августин. – Он прикалывается или он всегда такой?

Детектив Августин холодно взглянула на него.

– Послушайте, я понимаю, что думает Элоиза, – сказал Шефер. – Она хочет, чтобы об этой истории знали только свои. Она хочет быть первой, кто заговорит о ней на публике. В теории я прекрасно это понимаю и считаю очень похвальным, что она так серьёзно относится к своей работе. Однако это касается не только Элоизы. Это дело больше, чем просто газетная статья.

Дюваль колебался.

– Дело не только в статье… – пробормотал он.

– Элоиза в опасности, – сказала Августин. – Вы это понимаете?

– Да, спасибо, это я уже осознал. – Он показал ей ободранные костяшки пальцев.

– Хорошо, поэтому, если вы дорожите ею, скажите нам, где она, – сказала она.

Дюваль слегка покачал головой.

– Сожалею. Я не могу.

Шефер положил свою тяжёлую руку ему на плечо.

– Мартин, мы должны поговорить с ней. Это важно. Не только для расследования, но и потому, что кое-какие плохие парни пытаются взять её за горло, понимаете? Мы до сих пор до конца не знаем, что, чёрт возьми, происходит, и, если мы хотим гарантировать безопасность Элоизы, нам нужно знать, где она.

– Мне очень жаль, но я не могу вам помочь.

Мартин Дюваль повернулся и пошёл прочь.

Шефер заговорил ему вслед, при этом внимательно разглядывая свои ногти:

– Как вы думаете, что сказала бы Элоиза, если бы узнала, что прошлой зимой вы принудили сотрудницу министерства к половому акту?

Мартин Дюваль резко остановился и медленно повернулся.

– Бедная девушка, – сказал Шефер, качая головой.

Когла Дюваль заговорил, его голос звучал настороженно:

– Я никогда никого ни к чему не принуждал. Женщина, о которой вы говорите, охотилась за повышением. Вот и вся история.

– Ах, хорошо. Значит, вы предложили ей повышение, если она с вами переспит?

Дюваль покачал головой.

– Я никогда её не трогал. И она отказалась от своих обвинений, когда было доказано, что меня в тот день не было на работе.

– Да, понятно. – Шефер сочувственно кивнул. – Не забудьте объяснить это своей новой девушке, когда мы с Августин расскажем ей эту историю.

Мартин Дюваль переводил глаза с Шефера на Августин. Затем уронил руки и вздохнул.

– Что вы хотите знать?

– Ну, раз вы так любезно спрашиваете, я хотел бы услышать, где находится Элоиза.

Дюваль рассеянно посмотрел на него.

– Она уехала в Париж.

– Чтобы увидеть отца? – спросила Августин.

– Как вы узнали…

– Она уехала туда, чтобы увидеть отца? – повторила она.

– Да.

– Когда? Когда она собирается с ним встретиться?

– Я не знаю. Я не разговаривал с ней с тех пор, как она ушла сегодня утром.

– Есть ли ещё что-нибудь, что нам нужно знать? – спросила Августин.

Дюваль помедлил. Затем посмотрел на Шефера, глубоко вздохнул и сказал:

– Вчера ей позвонила Анна Киль.

Шефер долго молча смотрел на него. Затем достал телефон. Когда ему ответили, он сказал:

– Алло? Это детектив Шефер. Свяжитесь с Интерполом и сообщите им, что Анна Киль, возможно, находится возле государственной тюрьмы во Френе, к югу от Парижа, и высока вероятность того, что она посетила заключённого в тюрьме на прошлой неделе. Датчанина по имени Ник Кальдан.

Он отодвнул телефон от лица и посмотрел на Дюваля.

– Где Элоиза? Где она остановилась там?

Мартин Дюваль поднял руки ладонями вверх и пожал плечами.

– В каком-то отеле в районе Марэ, – сказал он. – Я не знаю, как он называется.

Шефер продолжил разговор:

– Также нужно проверить информацию по кредитной карте на имя Элоиза Элеонор Кальдан – Э-л-о-и-з-а. Да. Кальдан. Сегодня утром она прилетела в Париж и остановилась в отеле где-то в центре города. Узнайте где. Это срочно!

Он повесил трубку и снова посмотрел на Дюваля.

– Вы хотите рассказать нам ещё о чём-нибудь?

Он бросил окурок на асфальт и наступил на него.

Мартин Дюваль покачал головой.

– Ясно, хорошо. Если с вами свяжется Элоиза, попросите её отказаться от этого безумного сольного тура, в который она отправилась, хорошо?

Дюваль нерешительно кивнул.

– Скажите ей, чтобы она сразу же позвонила мне и не покидала отель, пока не поступят дальнейшие распоряжения. Понятно?

– Понятно. Но думаю, что это бессмысленно.

Шефер сдвинул брови.

– Почему?

– Потому что… Слушайте, мы с ней не так давно вместе. Я не так хорошо знаю Элоизу. Она очень скрытный человек, ей трудно доверять людям, трудно раскрыться. Так что она может показаться крайне циничной. Холодной. Но она совсем не такая, она очень чувствительная. А её отец? Это её слабое место. Насколько я понимаю, она первый раз за четыре года захотела увидеть его. Поэтому я не думаю, что смогу убедить её отказаться от этого намерения.

– Попробуйте, – сказал Шефер с лицом, лишённым всяких эмоций. Он кивнул Августин. – Поехали.

Они сели в машину.

В зеркало заднего вида Шефер увидел, как Мартин Дюваль смотрит им вслед.

– Куда мы едем? – спросила Августин.

Шефер повернул ключ, и двигатель загудел. Он пристегнул ремень одной рукой, а другую выставил из окна.

– В аэропорт.

40

Когда Элоиза увидела мужчину со спины, она с удивлением подумала, что охрана направила её не в ту комнату. Человек, который сидел за стальным столом под мигавшей и шипевшей флуоресцентной лампой, не был её отцом.

Это был тощий старик, у которого, за исключением нескольких тёмных прядей на висках, были совершенно седые серебристые волосы. Это был старый, измождённый человек. Он сидел сгорбившись и опустив голову, так что сквозь красно-рыжую тюремную робу хорошо просматривался его позвоночник, словно частокол зубов у стегозавра.

Но затем, подобно анаморфозу, кажущемуся чем-то одним с определённого ракурса и трансформирующемуся во что-то совершенно иное с другого, изменился и этот человек, когда Элоиза обошла его по кругу. Это заняло всего пару секунд. Старик поднял взгляд, когда услышал, как она приближается. Они встретились глазами, и она всё поняла.

Элоиза посмотрела в его тёплые тёмно-карие глаза, на шрам на левой щеке, который появился после удара качелей на детской площадке у церкви Святого Павла, на его рот, изогнувшийся в слабой улыбке, когда он с облегчением вздохнул.

– Элоиза, – сказал он и медленно поднялся со стула.

Она отшатнулась, сделала шаг назад и остановилась в полуметре от стола, молча глядя на него.

Она с трудом верила своим глазам. Это было всё равно что найти окаменелые останки человека, взрастившего её, в глубине забытого людьми цементного блока. Он выглядел намного старше того человека, каким она его помнила. Изменившийся, незнакомый. Он выглядел как чужак. И всё же…

Это действительно был он.

– Элоиза, – повторил он. – Моя дорогая?

Он протянул ей руку.

Элоиза смотрела на неё несколько секунд. Затем снова встретилась с ним взглядом, всё ещё не произнося ни слова.

Она хотела ненавидеть его. Быть жестокой и отвратительной. Сказать ему, что он ничего не значит для неё, что она его больше не любит. Но, когда она смотрела на него, внутри её поднималось, как поднимаются кверху пузырьки, совсем другое чувство – нежность. И хотя она пыталась подавить это чувство всеми силами, она знала, что оно никогда не исчезнет полностью. Она всегда будет чувствовать это.

К нему.

Он медленно убрал руку. Потом нерешительно кивнул на пустой стул с другой стороны стола.

– Присядешь?

Элоиза сделала глубокий вдох. У неё кружилась голова. Она почувствовала, как у неё задрожало и загудело в груди, а перед глазами всё поплыло, как будто она надела слишком сильные очки.

Она посмотрела на пол и несколько раз мигнула. Затем подошла к столу и выдвинула стул. Она села напротив него, и он снова опустил своё слабое тело на твёрдый железный стул.

Наступило долгое молчание. Когда Элоиза наконец заговорила, первое, что она сказала, было:

– Выглядишь ужасно.

Он слабо улыбнулся и кивнул.

– Да, я знаю.

– Тебя здесь не кормят?

– Кормят. Но последнее время у меня нет аппетита.

Снова повисла тишина. Элоиза смотрела на свои ногти, пытаясь сдержать слёзы.

Её отец с нежностью потянулся к ней, нагнувшись над столом. Он словно собирался протянуть руку, но не смел.

– Я скучал по тебе, дорогая.

Элоиза встретилась с ним взглядом. Её подбородок задрожал, и слёзы тихо потекли по щекам. Они падали на холодный стальной стол и собирались в маленькое солёное озерцо.

– Ты не отвечала на мои письма, – сказал он, – они потом начали возвращаться нераспечатанные, а когда я позвонил, ты бросила трубку. Мне так нужно было поговорить с тобой.

– Я не хочу слышать твои извинения, – сказала Элоиза, вытирая глаза тыльной стороной руки. – Я не для этого пришла.

Она выпрямилась на стуле, попыталась собраться.

Отец начал кашлять, и послышался сухой, затяжной скрежещущий звук. Он вытащил из кармана носовой платок и вытер рот.

– Я знаю, – сказал он.

– Анна Киль.

– Да.

– Ты её знаешь?

Он кивнул.

Элоиза достала из сумки диктофон. Она нажала кнопку записи и поставила его на стол перед отцом.

– Что это? – спросил он.

– Я записываю наш разговор, и это условие, при котором я буду говорить с тобой. Это не обсуждается.

– Это интервью? – Он улыбнулся, и его улыбка была почти смелой.

– Да, – слово упало как удар кнутом; тяжело, обжигающе.

Ужасная тоска, заставившая её заплакать, вновь уступила место невыразимой горечи. Негодованию и возмущению. Теперь это касалось только статьи, работы. Не его.

– Откуда ты знаешь Анну Киль?

– Она приходила ко мне четыре месяца назад.

Элоиза непонимающе покачала головой.

– Пришла к тебе? Как это?

– Мне сообщили, что меня ждёт посетитель, и ты, конечно, можешь себе представить, как я обрадовался. Я несколько лет не разговаривал ни с кем за пределами тюрьмы, кроме адвоката. Однажды пришёл охранник и сказал, что кто-то просит встречи со мной. Сначала я подумал, что это ты…

– А потом она просто зашла? Анна Киль, которую объявили в розыск за убийство в Дании, которую ищет Интерпол, добровольно пришла сюда, в стены одной из крупнейших тюрем Франции?

– Да. Но полиция была не в курсе.

– Как такое возможно? Я должна была предъявить удостоверение личности, и мне чуть ли не в задницу залезли, прежде чем разрешили хотя бы пройти через проходную.

– Они сказали, Margaux[18].

Элоиза непонимающе хлопала глазами.

– Что за Margaux? Что это значит?

– Мне сказали, что меня желает навестить некая Margaux Perrossier. Я подумал, ладно, посмотрим, кто это и что она скажет мне. В конце концов, незнакомец лучше, чем никого.

Он радостно рассмеялcя.

– Это было лучше, чем никого, – и кивнул.

Элоиза проигнорировала намёк.

– Что было потом?

– Потом… Да, мы сидели здесь, прямо тут же, где мы с тобой сидим сейчас. Она спросила, знаю ли я, кто она такая. Я сказал, нет. Я не помнил, чтобы мы встречались раньше. Она спросила, раскаялся ли я. Сожалею ли я действительно о том, за что был осуждён.

– И?

– И я сказал, что да, – говоря это, он смотрел в стол. – Я всегда боролся с этими ощущениями, сопротивлялся им, – он поднял голову. – И я действительно это делаю, Элоиза, я всегда боролся со своей…

– Я не хочу это слушать! – Элоиза остановила его дрожащей рукой. – Говори о своей беседе с Анной Киль. Я не хочу слушать про твои ощущения, поэтому прибери свои извинения куда подальше. Отпущение тебе должен давать священник или кто-то ещё. Я не хочу слышать об этом ни слова, понятно?

– Да.

– Я серьёзно. – Она холодно посмотрела на него. – Если ты снова начнёшь оправдываться, я уйду.

Он кивнул.

– Что случилось дальше?

– Она спросила, помню ли я… Помню ли я её.

Элоиза закрыла глаза и закрыла лицо руками. Она знала, что ей уже не избежать этого рассказа. Если она хотела, чтобы всё это закончилось – и для Анны, и для неё самой, – она должна была позволить своему отцу рассказать подробности той его параллельной жизни, о которой она четыре года пыталась забыть.

Она снова подняла взгляд.

– Она спросила, помнишь ли ты её?

– Да.

– И ты вспомнил?

– Не сразу. Но позже, когда мы немного поговорили, тогда да. Тогда вспомнил.

– Что ты вспомнил?

Он посмотрел вправо и на несколько секунд закрыл глаза. Затем он снова открыл их.

– Это было в начале 90-х. Нас было несколько человек, мы иногда встречались и… обменивались рассказами.

– Рассказами?

– Да, короткими историями. Ну, ещё картинками и тому подобным. Это было до Интернета, до тех умных камер, которые есть сегодня, когда всё это доступно в кратчайшие сроки. Тогда всё было аналоговым, у нас были плёнки, негативы, проявленные фотографии, и все делились этим друг с другом.

– Кто были эти люди?

– Разные типы приходили, всё зависело от обстановки. – Он пожал плечами. – Обычные люди.

Элоиза фыркнула.

– Обычные?

– Нет, ну ты понимаешь, что я имею в виду: люди, которые живут обычной жизнью. Школьные учителя, юристы, предприниматели, врачи – вот такие. Они не были откровенными монстрами и массовыми убийцами. Это были люди, которые обычно ничем не привлекают к себе внимание, если встретить их на улице. Часто я встречал там тех, кого уже видел на мероприятиях раньше, а иногда это были новые лица.

– Где вы встречались?

– В одном здании в Нордхавнене. В пустующем помещении магазина не очень далеко от того места, где теперь швартуются круизные лайнеры.

– Как ты узнал об этом месте?

– У меня был знакомый, который предложил мне стать членом…

– Членом? – спросила Элоиза. – Как им можно было стать?

– По приглашению. Это был… секретный клуб, так это можно назвать. Типа ложи. Нельзя было просто появиться и постучать в дверь, нужно было знать кого-то, кто знал бы тебя… разделять их убеждения.

– Совершались ли действия сексуального характера на этих… мероприятиях?

– Иногда некоторые занимались сексом, да.

– С детьми?

Он кивнул.

– Значит, они были педофилами.

– В большей или меньшей степени – да.

– У этого понятия не бывает степеней. Это была ложа педофилов?

– Да.

– Откуда брались дети?

Он слегка пожал плечами.

– Этого… этого я не знаю…

– По сколько им было лет?

Он смущённо покачал головой.

– По-разному.

– Десять, двенадцать?

– Да.

– Младше?

– Иногда.

Элоиза вскочила так резко, что опрокинула стул, и плюнула ему в лицо.

– Ты больной на всю голову! – закричала она. – Я тебя ненавижу! Я тебя, нахрен, ненавижу, понимаешь ты это?

Дверь открылась, и в комнату вошёл охранник.

Элоиза взяла себя в руки.

Она взглядом дала охраннику понять, что всё в порядке. Что он может спокойно идти.

Когда дверь снова закрылась, она подняла стул, а отец вытер лицо руками. Он начал плакать, подвывая, и они долго сидели не разговаривая. Не глядя друг на друга.

Затем Элоиза вернулась к разговору:

– Ты встретился с Анной Киль на одном из этих мероприятий?

– Может, мы не будем говорить о…

Она повторила громче:

– Ты встретился с Анной Киль на одном из этих мероприятий?

Он кивнул.

– Один раз? Несколько?

– Этого… этого я не помню. Я бывал там только время от времени, но Анна говорит, что она была там не один раз. Что она видела меня несколько раз.

– Ты что-то делал с ней?

– Нет.

– Ты не причинял ей вреда?

Он покачал головой.

– Нет.

– А другие?

– Были такие. Да. – Он мрачно кивнул.

– Сколько ей было лет?

– Этого… я не знаю…

– Её кто-то насиловал?

Он кивнул.

Элоиза с омерзением покачала головой.

– Откуда тебе это известно?

– Я… я видел это.

– Ты смотрел?

Он не отвечал и смотрел в стол. Избегал её взгляда.

– Говори, чтобы я тебя слышала. Ты смотрел, как мужчины насилуют Анну Киль?

– Да.

– Значит, вот как ты делал? Вот как ты себя оправдывал? Ты не трогал детей, ты просто смотрел, как другие их насилуют, и потом всё как-то оказывалось в порядке?

– Элоиза, милая, перестань…

– Ну а я?

Он поднял глаза.

– Что ты имеешь в виду?

– Как насчёт наших походов на пляж, когда я была маленькой? Или в бассейн? Или когда мы с тобой спали вдвоём на двуспальной кровати? Что тогда происходило в твоей голове?

– О чём ты вообще говоришь?

– Ты думал об этом тогда? Ты и на меня так смотрел?

– Нет!

Его лицо исказила гримаса крайнего отвращения.

– Элоиза, не говори таких отвратительных вещей. Конечно, нет. Ты же мой ребёнок!

– Остальные тоже были чьими-то детьми, папа. Они были чьими-то детьми! Как ты, чёрт возьми, мог допустить такое? Как ты мог это делать?

– Я… я тоже сожалею об этом. И Анна увидела это. Она знала, что я не такой, как они.

– Ты такой же точно, как они, – сказала Элоиза.

– Нет, она знала, что я бы всё исправил, если бы мог. Что я бы поступал совершенно по-другому. Она пришла сюда, потому что видела, что я другой.

– Чего она хотела?

– Она хотела, чтобы я помог ей.

– В чём?

– Задокументировать это всё.

Элоиза откинулась на спинку стула и несколько секунд смотрела на него.

– Что именно ей было нужно?

– Имена, пароли, доступ к базе ложи.

– И ты мог дать ей это?

Он кивнул.

– Что за база?

– Когда появился Интернет, стало легче делиться материалами. Если не было возможности присутствовать на мероприятиях, всё равно можно было быть частью, да, клуба, или как это назвать. Был создан конфиденциальный форум для обсуждений, секретный портал, где мы обменивались фотографиями, рассказами и прочим.

– И ты предоставил Анне Киль доступ к этому порталу?

Он снова кивнул.

– Для чего ей это?

– Она не сказала мне. Это не входило в сделку.

– В сделку?

– Да, ей были нужны какие-нибудь конкретные улики против её врагов, IP-адреса, фотографии и видео, на которых они присутствовали, а мне… – Он поднял голову. – Мне была нужна ты. Это была сделка: если она сделает так, что ты придёшь сюда, я дам ей информацию, которая ей нужна.

Элоиза кивнула.

– Значит, это ты стоял за всем этим? Письма, которые она присылала, должны были заставить меня приехать к тебе?

Он робко пожал плечами.

– Ты не оставила мне вариантов.

От гнева у Элоизы закололо пальцы.

– Из-за тебя погибли люди. Ты понимаешь это?

– Что-что? Нет, я…

– Убили одного из моих коллег, потому что я разговаривала с ним об этих письмах. – Она оттянула воротник рубашки, чтобы он мог видеть следы у неё на шее. – Ты видишь это? На меня напали. В моём собственном доме! Я могла умереть, и ради чего? Ради тебя?! Ради облегчения твоей совести? Потому что ты сидишь здесь и стонешь, а твои друзья-психопаты пытаются дома замести следы?

Он в ошеломлении открывал и закрывал рот, не произнося ни звука.

– Кто стоит за этой ложей? – спросила она повелительно. – Кто? Йоханнес Моссинг?

Отец мгновенно побледнел.

– Элоиза, держись подальше от этого человека.

– Это он, да? – Волна адреналина прокатилась по её телу. – Если ты знаешь что-то, что поможет загнать его в угол, ты должен заявить об этом сейчас, папа. Если ты действительно хочешь защитить меня от него, скажи это сейчас!

– У Ан-анны вся информация, – сказал он взволнованно. – У неё есть улики против него.

– Где она?

– Я не знаю… Я…

– Как же мне использовать эти улики, если ты понятия не имеешь, где она?

– Она свяжется с тобой. Таков был план. Она где-то недалеко. Она здесь, я разговаривал с ней, и она… – Он снова начал кашлять.

В этот раз он лихорадочно глотал воздух между выдохами, заходился кашлем и хрипел, как будто что-то попало не в то горло.

Элоиза смотрела на него без всякого выражения и не предлагала ни похлопать его по спине, ни как-либо иначе помочь ему.

– О, Элоиза, любимая, – сказал он, когда снова собрался с силами, – я болен.

– Ну хватит! – Элоиза гневно поднялась со своего места. – Я сказала тебе, что я не желаю слушать твои оправдания.

– Нет, я не про это. У меня… у меня рак.

Элоиза замерла и посмотрела на него. Прошло несколько секунд, прежде чем она заговорила.

– Рак?

Он кивнул и слегка коснулся груди.

– В лёгких. Но есть метастазы в печени и костях, говорят доктора, и… Плохо дело.

Элоиза снова взялась за стул дрожащими руками и села.

– Но тебя… тебя лечат?

Он покачал головой.

– Уже нет. Больше уже ничего нельзя сделать.

Элоиза подняла глаза к потолку, пытаясь сдержать слёзы.

– Всё в порядке, – сказал он. – Я примирился с этим. А теперь, когда я увидел тебя в последний раз, я готов умереть. Я не боюсь.

– Сколько тебе осталось?

– Говорят, шесть месяцев. Девять, если повезёт. Но… – он чуть покачал головой. – Я не собираюсь задерживаться здесь так надолго.

Они долго смотрели друг на друга.

Он улыбнулся.

Элоиза сделала глубокий, судорожный вдох.

– Ты был для меня целым миром, ты знаешь это?

– А ты – для меня.

Она кивнула и немного помолчала. Затем решительно вытерла слёзы.

– Значит, ты говоришь, что Анна Киль выйдет со мной на связь? У неё вся остальная информация?

– Да.

– Хорошо.

Элоиза встала и направилась к двери.

– Подожди! – Его голос был полон отчаяния.

Элоиза обернулась и выжидающе посмотрела на него.

Он смотрел на неё широко раскрытыми влажными глазами.

– Я люблю тебя.

Его слова прозвучали не как утверждение, а как мольба.

Она грустно улыбнулась ему.

– Прощай, папа.

41

Когда шасси были выпущены, прозвучал удар, и женщина, сидевшая в соседнем с Шефером кресле, так сильно вцепилась в подлокотник, что костяшки на её руках побелели.

Он окинул её взглядом. Пигментные пятнышки на морщинистом лбу и мимические морщинки вокруг серо-зелёных глаз подсказывали, что ей должно было быть чуть за семьдесят. Она была привлекательна. Женственная и элегантная, с приятными чертами лица, придававшими ей вид человека, прожившего богатую, безмятежную жизнь. Но сейчас она выглядела перенапряжённой. Она отвернулась и прижалась головой к тёмно-синему подголовнику, закрыв глаза и отрывисто дыша.

Шефер наклонился к ней.

– Я полагаю, вы не привыкли летать?

Женщина открыла глаза, чтобы увидеть, кто с ней заговорил. Её глаза бегали из стороны в сторону, пока она не встретилась взглядом с Шефером. Сперва она немного смутилась. Затем покачала головой.

– Нет. Не нравится мне это.

– Но вы же, вероятно, слышали статистику? – Он ободряюще улыбнулся. – Это самый безопасный вид транспорта.

Самолёт сильно наклонился вправо, так что в овальном окошке над плечом женщины больше не было видно неба. Она ойкнула и снова крепко зажмурилась.

Шефер посмотрел в иллюминатор на землю и увидел, что они пролетали над дорогой. Машины казались размером с горошину и походили на муравьёв, которые длинной вереницей тянулись по асфальту, и он некоторое время мог наблюдать за их движением.

– Не волнуйтесь, – сказал он. – Сейчас уже приземлимся.

Пилот снова выровнял машину. Миниатюрные здания под ними вытянулись и стали высотками, и через несколько минут шасси, свистя, коснулись взлётно-посадочной полосы. На крыльях выдвинулись тормозные щитки, и Шефер на мгновение вжался в кресло.

Он легко похлопал даму по плечу одной рукой, пока вытаскивал мобильный из кармана другой.

– Смотрите! Всё прошло как надо.

Женщина с облегчением улыбнулась.

– Да, слава богу. Спасибо.

Шефер включил телефон и набрал номер Лизы Августин.

– Алло? – ответила она.

– Это я.

– Привет! Ты уже в Париже?

– Да, только приземлились. Мне пришлось целую вечность добиваться, чтобы меня пустили на борт. У моего паспорта закончился срок действия, и он лежит в консульстве. Поэтому первый рейс я пропустил, ждал зелёный свет от администрации аэропорта, но я уже на месте. Есть новости?

– Да, есть выписка по кредитной карте Элоизы за последние сутки. Этим утром она выехала на Убере из аэропорта Орли и зарегистрировалась в отеле третьего округа под названием… – Повисла пауза, затем Августин продолжила: – «La Pavillon de la Reine». – Она произнесла название с датским акцентом. – Это в центре, недалеко от Сены и от Нотр-Дама.

– Хорошо, что-то ещё? Она пользовалась картой в других местах?

– Да, сняла денег в банкомате в аэропорту, 250 евро. Больше ничего.

– Ты связывалась с французской полицией с тех пор, как я сел в самолёт?

– Да, только что. Они задержат Элоизу, если она появится в тюрьме Френа, до того как ты… подожди! Минутку, повиси на линии…

Он слышал, что она разговаривает с кем-то, но связь была плохой, и голоса сливались. Когда она снова обратилась к нему, её голос звучал взволнованно:

– Алло?

– Да?

– Она уже была там!

– Где?

– В тюрьме у отца. Только что звонили оттуда – она уже ушла.

– Когда она ушла? Сколько с тех пор прошло времени?

– Совсем недавно.

– Какого чёрта они её не задержали?

– Сотрудников тюрьмы не проинформировали, что они должны…

– Да блин! – рявкнул Шефер.

Августин некоторое время молчала. Затем спросила:

– Что дальше?

Шефер сжал губы, размышляя.

– Позвони им ещё раз. Объясни, что Элоиза только что покинула тюрьму и что Анна Киль может находиться поблизости.

– Хорошо. А ты?

– А я всё равно поеду во Френ. Я должен поговорить с Ником Кальданом. Узнать, чему был посвящён визит – что вообще происходит.

– Ясно, держи тогда в курсе, ладно?

Шефер пообещал, что свяжется с ней, повесил трубку и тяжело запыхтел.

Раздался громкий сигнал, оповещавший, что теперь можно отстегнуть ремни безопасности, а за ним послышалась целая какофония металлического клацанья. Все в салоне самолёта повскакивали на ноги, стали доставать багаж с полок над сиденьями и начали толпиться в проходе, медленно двигаясь к выходу.

– Мы поменялись настроением, вы заметили?

Шефер оглянулся и увидел позади себя свою соседку.

– Простите?

– Взволнованный вид, – сказала она, указывая на его нахмуренный лоб. – Теперь вы выглядите взволнованным, а я… Я просто счастлива, что жива. – Она улыбнулась. – Все идёт как надо?

– Всё хорошо, спасибо. Просто по работе.

– Ну и слава богу. – Женщина ободряюще улыбнулась, – что это не вопрос жизни и смерти.

Увы, подумал Шефер, это именно он и есть.

Элоиза включила приложение «Убер» на своём телефоне, но оно ничего не показало. Она проверила покрытие Сети. Там, где она находилась, связи почти не было.

Она просмотрела улицу сначала в одну сторону, потом в другую. Мимо проезжали машины, и несколько человек быстро целенаправленно шли все в одном и том же направлении. Но такси в пределах видимости не было.

Она двинулась вперёд вместе с потоком от тюрьмы к центру, держа телефон перед собой, как охотник за покемонами, в надежде поймать Сеть. Она чувствовала себя опустошённой, совершенно истощённой. Ей казалось, что её сердце превратилось в текучую субстанцию, в бесформенную красноватую лужицу, в невесомую жидкость в космической ракете. Она совсем не чувствовала себя. Только что она в последний раз увидела своего отца, и теперь её чувства…

Их не было!

Она шла, следя за уровнем сигнала в левом верхнем углу телефона. Не отрывая глаз от экрана, она натолкнулась на кого-то вышедшего из серой бетонной будки, которую представляла собой автобусная остановка.

– Sorry[19], – сказала Элоиза машинально, не отрываясь от телефона. Она двигалась в каком-то трансе, перемещала свой мобильный в разные стороны, пытаясь поймать невидимую волну, как будто несколько сантиметров могли сыграть какую-то роль.

– Элоиза?

Элоиза обернулась на голос. Она сощурила глаза и уставилась на женщину позади неё, размышляя, остаться ей или уйти.

Анна Киль не смотрела на Элоизу в открытую.

Она сделала несколько шагов по направлению к ней и остановилась на небольшом расстоянии возле рекламного щита, увешанного афишами.

– Элоиза? – повторила она, изучая потёртый театральный плакат.

Она выглядела иначе, чем на фотографиях, которые видела Элоиза. Вместо длинных светлых волос были каштановые, коротко стриженные. Она выглядела бледной и худой, почти тощей, и была миниатюрнее, чем представляла себе Элоиза. Ниже тех 172 сантиметров, которые были указаны в полицейском описании, или, во всяком случае, такое она производила впечатление. Она была почти как маленькая девочка. Элоиза с трудом могла вообразить, что стоявшая перед ней женщина убила взрослого мужчину. Что она могла одолеть человека с телосложением Кристофера Моссинга.

Элоиза кивнула.

– Да, это я.

– Иди за мной. Держи дистанцию, – сказала Анна Киль и начала идти.

Элоиза последовала за ней в десяти-пятнадцати метрах позади. Почти четверть часа они шли по улицам с ветхими домиками по обеим сторонам, прошли по пешеходному мосту через оживлённое шоссе и прошли мимо многоэтажек, напоминавших гетто, где на маленьких балконах были кучи мусора, увядшие растения, верёвки для сушки белья и спутниковые антенны.

Когда Анна Киль наконец свернула с дороги, она сразу же зашла в здание, похожее на алжирский ресторанчик. Оно находилось между ногтевой клиникой и магазином кормов для животных.

Элоиза помедлила у входа. Затем пошла за ней. Она вошла в дверь и остановилась. Нахмурившись, она оглядела маленькое тёмное помещение. Пара африканцев сидели за столом в углу и, судя по аромату, ели что-то приправленное корицей и кумином из таджина, стоявшего в центре стола. За барной стойкой стоял официант, пожилой темноволосый мужчина, разливавший напитки по фиолетовым стаканам. Кроме них, в ресторанчике никого не было.

Элоиза не видела Анну Киль.

Она собиралась спросить про неё у официанта, когда он кивнул в сторону дверного проёма в другом конце помещения.

Пластиковые бусины рубинового занавеса загремели друг о друга, когда Элоиза прошла через проём. Она оказалась в задней комнатке со свисавшими с потолка оранжевыми бумажными фонарями. Похоже, это помещение использовалось для вечеринок и других мероприятий. Посередине стоял длинный массивный дубовый стол с восемнадцатью или двадцатью стульями. В конце стола сидела Анна Киль.

Элоиза стояла в ожидании.

Анна Киль указала подбородком на стул рядом с собой:

– Садись.

Элоиза подошла. Она остановилась на некотором расстоянии, выдвинула стул и села. Затем подняла вверх руки.

– Ты хотела поговорить со мной?

Анна Киль улыбнулась.

– План был не совсем таков. Я не с этого хотела начать. Это Ник хотел поговорить с тобой, и моя задача состояла в том, чтобы это произошло. Я понятия не имела, кто ты, пока он не рассказал мне о тебе. Но раз уж ты всё равно здесь… – Она пожала плечами. – Почему бы нет?

– Значит, ты вообще не собиралась прибегать к моей помощи?

– Изначально – нет.

– Значит, всё это – эти последняя пара недель, когда я бегала по твоим следам в Дании, пытаясь выяснить, какого чёрта творится в деле Моссинга, – всё это было напрасно?

– Это привело тебя сюда.

– Почему ты посылала мне эти письма? Ты могла бы просто позвонить и рассказать мне, что происходит.

– Ты бы приехала, если бы я так сделала?

– За твоей историей? Да.

– И ты навестила бы отца?

Элоиза помолчала некоторое время.

– Вероятно, нет.

– И тогда у меня не было бы истории, которой можно было бы с тобой поделиться.

Элоиза посмотрела на неё, ничего не говоря.

– Мне жаль, что ты ввязалась в это, – сказала Анна Киль. – Но ты можешь изменить ситуацию в лучшую сторону.

– В лучшую сторону?

– Ты можешь помочь сделать так, что некоторые негодяи будут наказаны.

– А ты сама?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты убила человека. Так что, на мой взгляд, ты сама относишься к той же самой категории людей. Почему же я должна помогать тебе сажать в тюрьму других, когда ты пытаешься избежать наказания?

Анна Киль кивнула, задумчиво прикусив нижнюю губу.

– Мы можем заключить сделку, – сказала она. – Когда эти люди будут разоблачены, чтобы все вокруг могли увидеть, какие они нелюди, ты можешь заняться и мной.

– Нет, – сказала Элоиза. – Когда с этим будет покончено, я выйду из игры, понятно? Я не хочу больше связываться с тобой. Всё, что будет происходить дальше, это будут уже твои проблемы. Договорились?

– Договорились.

– Но ты же понимаешь, что невозможно вечно быть в бегах?

Анна Киль улыбнулась.

– Я готова попробовать.

– Как ты вообще существуешь? – спросила Элоиза. – Это Кеннет присылает тебе деньги?

Выражение нежности мелькнуло на лице Анны Киль.

– Ты можешь об этом не беспокоиться.

– Если ты действительно ему друг, разве тебя не волнует, что ты рискуешь навлечь на него серьёзные неприятности с полицией, позволив ему тебе помогать?

Анна Киль улыбнулась.

– Ты можешь об этом не беспокоиться, – повторила она.

42

Они долго смотрели друг на друга. Затем Анна Киль нарушила молчание:

– Ты хочешь услышать историю или нет?

Элоиза кивнула. Она вытащила диктофон из внутреннего кармана и подняла его перед собой.

– Я хочу, чтобы ты разрешила мне записать разговор. Идёт?

– Да.

– Ты должна знать, что я, разумеется, процитирую твои слова в своей статье. Твоё имя будет упомянуто.

Анна Киль наклонилась к столу, сложила руки перед собой и на мгновение посмотрела на стол, как будто изучала сучки на древесине. Затем спросила:

– Ты представляешь себе, каково это – расти в пустом доме, без какого-либо реального контакта со взрослыми, в полном одиночестве?

Элоиза покачала головой.

– Нет, и твой отец рассказал мне о том времени, когда вы жили вместе. Когда ты была маленькой. Похоже, у тебя было хорошее детство.

– Хорошее.

– Да, – Анна Киль кивнула. – Похоже на то. Он любит тебя, ты это знаешь. Но у меня всё было не так. В моём доме не было любви, не было взрослых. Мой отец всегда или работал, или расслаблялся после работы, а мать, – она саркастически улыбнулась, – тоже была слишком занята, чтобы быть матерью. Её никогда не было дома, и она тратила все деньги, заработанные отцом.

– На азартные игры?

– Да, на азартные игры. Именно. – Анна Киль кивнула. – Что бы там ни было, в холодильнике редко была еда, одна только выпивка, и никто не приходил домой вечером, чтобы уложить меня спать. Никто обо мне не заботился.

– Почему никто не вмешался? Никто из школы не подал заявление о том, что творилось у вас дома?

– Заявление о чём? Я научилась справляться самостоятельно, я заботилась о себе сама, никогда никому не жаловалась. Учителя не знали, что происходило у меня дома; они думали, что я просто трудный ребёнок. А может, им вообще было всё равно – я не знаю. Но по крайней мере, все молчали.

– Что случилось потом?

– Мой отец исчез в один прекрасный момент. Я думаю, он устал от дома, от нас. Он переехал в Гренландию, устроился на работу и присылал нам деньги какое-то время.

Элоиза на мгновение задумалась, не рассказать ли ей о встрече с Франком Килем; что он пытался использовать положение дочери, чтобы вытянуть из Элоизы деньги. Но она не хотела добавлять ко всему этому ещё новую царапину.

Поэтому промолчала. И слушала дальше.

– Когда деньги перестали приходить, мать провалилась в чёрную дыру. Она начала тратить деньги, которых у нас не было. Много денег. Она одалживала большие суммы, играла на них, а когда проигрывала, не могла выплатить долг.

Она помедлила секунду и попыталась отбросить нахлынувшие воспоминания.

– Я помню ту ночь, когда они пришли к нам домой. Матери не было. Я не знала, где она, – я никогда не знала, где она бывала. Но было поздно, и я уже легла спать, когда раздался звонок в дверь. Я подумала, что это она. Она всегда приходила домой пьяная или под кайфом, вечно теряла то ключи, то сумку. Поэтому я предположила, что за дверью стояла она.

– Но это было не так?

– Нет. Там оказались двое мужчин.

– Ты их знала?

– Нет. Я никогда их раньше не видела.

– Что они хотели?

– Они спросили мою маму, и я сказала им, что она скоро вернётся. Хотя я не знала, придёт ли она вообще. Я просто стояла там в ночной рубашке, дрожа от ужаса, и надеялась, что они сейчас уйдут. Один из них был очень слащавым типом. Он улыбнулся, сказал, что я красивая, и спросил, сколько мне лет.

– Сколько тебе было?

– Восемь.

Элоиза покачала головой в отчаянии.

– Затем он наклонился, тот слащавый, взял меня за шею и поцеловал. Он засунул язык мне в рот. Я до сих пор помню вкус сигары и вина, ощущение его липкой слюны во рту.

– Ты его оттолкнула?

– Нет, я была слишком напугана. Я не сопротивлялась. Я только заметила, что что-то тёплое бежит по моей ноге. Это была моча. Я описалась от страха. А они рассмеялись, когда увидели это.

– Как ты от них избавилась?

– Я каким-то образом смогла закрыть дверь и стояла в темноте в коридоре, слушая, как они караулят мою маму во дворе. Когда она появилась, я услышала, что они схватили её и били по щекам. Я слышала, как они угрожали ей, сказали, что она должна им денег. «У тебя есть время до пятницы», – сказали они. Она ответила им, что не сможет достать всю сумму. Что должен быть другой выход, другой способ вернуть деньги.

– И что они сказали?

Анна Киль пожала плечами и безрадостно улыбнулась.

– Они сказали: «Твоя дочь. Как её зовут?»

Внутри у Элоизы всё перевернулось.

– Они захотели получить взамен денег тебя?

– Я до сих пор помню оживлённую доброжелательность, которая прозвучала в голосе матери, когда она поняла, как легко ей удалось отделаться. Ей не потребовалось и секунды, чтобы пожертвовать мной.

– Она погасила свой долг тобой?

Анна Киль кивнула.

– Да. Несколько дней спустя она отвезла меня в одно из заброшенных складских зданий в Нордхавнене, высадила из машины и сказала: «Хорошо повеселиться!» Ты только представь, так она и сказала. – Анна Киль исступлённо рассмеялась. – Итак, мой сексуальный дебют состоялся в мой девятый день рождения. Это был подарок на день рождения от мамы.

Элоиза закрыла глаза. У неё не хватало воображения представить глубину катастрофы, пережитой Анной Киль, и она могла только догадываться, как это отразилось на маленьком ребёнке. На человеческой душе.

– Мне действительно тяжело это слышать, – вот всё, что она смогла сказать.

Анна Киль кивнула, не глядя на неё.

– В первый раз меня брали по очереди трое мужчин. От них исходил запах пота и какая-то другая странная сладковатая вонь, мне не знакомая, смесь мёда с хлором: как я потом узнала, запах спермы. Там стояли ещё другие мужчины и наблюдали. Они стояли по всему помещению и смотрели, мастурбируя. Ждали своей очереди. И так это повторялось какое-то время. Мать высаживала меня перед зданием, а они заводили внутрь и насиловали.

– Сколько раз это произошло?

– Ты спрашиваешь, сколько раз я была там или сколько раз меня изнасиловали?

– Как часто ты бывала в том складском здании с этими мужчинами?

– Думаю, семь или восемь раз в течение примерно года. В какой-то момент они устали от меня, я полагаю. Наверно, там начало происходить что-то новое. Во всяком случае, поездки туда прекратились. Я не спрашивала у матери, почему это закончилось, – мы никогда об этом не разговаривали.

– Сколько человек участвовало в этом?

– Я помню девять человек.

– Девять мужчин?

– Да.

– Они все тебя насиловали?

– Да. Был ещё десятый, но он всегда только смотрел.

Элоиза попыталась сглотнуть, но во рту пересохло.

– Это был мой отец?

Анна кивнула.

– Как ты вышла с ним на связь спустя столько лет? Как ты узнала, что он здесь, в Париже?

– Случайно. Однажды я наткнулась на статью, просто небольшую заметку в местной газете, в которой говорилось, что некий датчанин был признан виновным по обвинению в детской порнографии. Что его посадили в тюрьму в Париже. Там было указано имя – Ник Кальдан, и оно отозвалось где-то в глубине: Ник. Я вспомнила голоса в том складском помещении: «Давай, Ник. Попробуй её, Ник. Не будь таким застенчивым, Ник». Я проверила имя, нашла его старую фотографию в книге и узнала на ней его тогдашнего.

– А потом что? Ты приехала сюда?

– Только позже. Уже после того, как… – Она вытянула большой палец и провела им по шее. – Когда я бежала из Дании, я отправилась сюда. Во Францию. Я помню твоего отца… – Она искала подходящее слово и наконец подобрала его: – …сдержанным. Он не был похож на других. Выдержки из его судебного процесса также создали у меня впечатление, что он сожалеет о том, что происходило. Поэтому я пошла к нему, и мы договорились о сделке. И вот мы сидим здесь…

Элоиза тяжело вздохнула, массируя виски.

– Ладно, хорошо. Значит, теперь ты можешь предъявить доказательства того, что ты подвергалась всему этому?

– Нет, мне нечем доказать, что они делали со мной. Насколько я знаю, нет никаких улик, ни фильмов, ни фотографий, и даже если бы я могла это задокументировать, срок давности уже истёк. Я ничего не могу с этим сделать. Во всяком случае, юридически. – Она остановилась и достала из рюкзака жёлтую папку. – Но я могу доказать, что они делали то же самое с другими детьми, – сказала она и положила папку перед Элоизой. – Твой отец дал мне доступ…

– …к их внутренней переписке. Я знаю, – кивнула Элоиза. – Он рассказал мне.

– Да. Всё это собрано здесь. Информация о девяти мужчинах, которых я помню, и трёх новых, которые появились позже. – Она похлопала по обложке папки. – Но тогда там был ещё и юноша.

– Юноша?

– Да. Я увидела его однажды, когда была там. Он спрятался в большом шкафу для инструментов, а дверца была приоткрыта. Это был молодой парень лет пятнадцати. Мы встретились глазами, пока один из взрослых раскачивался и стонал позади меня, и на мгновение я подумала, что он мне поможет, потому что поначалу он выглядел шокированным. Но он ничего не сказал, ничего не сделал. Он просто прятался и смотрел на меня. – Анна Киль кивнула сама себе. – И я очень ясно помню его глаза. Они загорелись, как у кошки в темноте, и, пока мы смотрели друг на друга, его взгляд изменился: из сострадательного он сделался холодным, презрительным. Он просто сидел там, поглощённый тем, что видел, а потом подмигнул мне. Это было не заговорщицкое подмигивание, а возбуждённое, терроризирующее. Словно он говорил: «Ты страдаешь, и мне это нравится».

– Кто это был? Как он оказался в шкафу? – Элоиза почувствовала покалывание в шее.

– Я подумала, что это просто какой-то парень, который пробрался на заброшенный склад посмотреть, что там.

– И обнаружил там вас?

Анна Киль кивнула.

– Когда взрослые ушли, я лежала на кровати одна. Я не плакала, потому что совершенно выключилась. Я замкнулась и не показывала своих чувств. Но у меня шла кровь и между ног, и на содранных коленях и всё это болело. В тот день они были особенно грубы со мной и по-настоящему развлекались, передавая меня друг другу, как самокрутку, которой затягиваются все по очереди.

Элоиза обречённо вздохнула и бессильно покачала головой.

– Я стала одеваться, надела трусики, платье и ждала, пока за мной приедет мать, когда он вошёл в комнату. Я заговорила с ним, но он прикрикнул на меня. Затем осторожно закрыл за собой дверь и сразу же навалился на меня. Он сказал, что убьёт меня, перережет мне горло, если я издам хоть один звук – если другие нас услышат.

– А потом?

– Он сорвал с меня трусики и вошёл. Грубо, жестоко – он бил меня, каждое его действие было садистским и доминантным. Я думаю, он пытался как-то выразиться в этом. Он пытался подражать взрослым, причинял боль для своего удовольствия. Он думал, это весело. Он этим наслаждался.

Пластиковый занавес зашевелился, и Анна напряглась. Элоиза тоже обернулась на звук. В противоположном конце комнаты стоял официант.

– Вы хотите заказать что-нибудь выпить? – спросил он по-французски.

– Чаю, спасибо. И воды, – ответила ему Анна тоже по-французски. Она посмотрела на Элоизу, и та кивнула.

– Да, воды, спасибо.

Мужчина снова исчез.

– Ты рассказывала о юноше, – сказала Элоиза.

– Да, это был единственный раз, когда я видела его там. Почему-то у меня возникло ощущение, что он поднял унижение на новый уровень. Может быть, потому, что на одну долю секунды, пока мы смотрели друг на друга, когда он сидел в шкафу, я поверила, что он… звучит смешно, когда я говорю об этом сейчас, но я поверила, что он спасёт меня. – Она улыбнулась и покачала головой, как будто эта мысль была абсурдной. – А на самом деле он просто ждал своей очереди.

– Ты никогда никому не рассказывала? Неужели никто, кроме твоей матери, не знал, с чем ты столкнулась?

– Я рассказала Кеннету.

– Как ты думаешь, он захочет это подтвердить? Я имею в виду мои слова, когда я буду об этом писать. Чтобы они прозвучали достоверно?

Она кивнула.

– Кеннет сделает всё для меня. А я – для него.

– Что случилось потом? Через год долг твоей матери был погашен или как?

– Я так полагаю.

– И ты больше никогда не была на том складе? Ты никогда больше не видела никого из них?

– Я больше никогда не бывала там, нет, но в мыслях я не покидала это место. Каждую ночь, когда я закрывала глаза, я снова была в той комнате, на том матрасе. Это разрушило меня. Я стала жёсткой, вспыльчивой, бессердечной. У меня внутри было так много ненависти, я никому не доверяла.

Элоиза кивнула. Это соответствовало школьной характеристике Анны и оценке психологов.

– В полицейском отчёте написано, что ты страдаешь психопатией.

Анна подняла брови.

– Прямо психопатией? Звучит серьёзно.

Элоиза пожала плечами.

– Ну да, это серьёзно.

– Хм. Но у меня были свои причины реагировать так, как я реагировала. Если им так хочется, пусть называют меня психопаткой. Ладно. Может, так и есть, – сказала она. – Может, в это они меня и превратили.

43

Официант снова вошёл в комнатку и подошёл к столу. Он поставил перед ними два стакана воды, две чашки и маленький чёрный керамический кувшинчик. Он налил им по чашке чая и тихо вышел из комнаты.

Элоиза потянулась, чтобы открыть жёлтую папку, но Анна Киль спокойно положила на неё руку.

– Нет, – сказала она. – Здесь всё, что тебе нужно. Когда мы закончим, ты сможешь написать свою историю. Ты сможешь передать все эти документы в полицию, и вместе вы сможете убрать этих людей одного за другим. Но наше время сегодня ограничено – в нашем распоряжении всего одна эта встреча, и больше мы никогда не увидимся. Так что сейчас я буду говорить. А почитать ты можешь позже.

Элоиза снова закрыла папку. Она посмотрела на айфон, лежавший на столе, чтобы убедиться, что диктофон ещё работает. Красная кнопка горела, линия на экране изгибалась, как будто шла запись неровного сердцебиения на электрокардиограмме.

– Ладно, – сказала она. – Продолжай.

– Я познакомилась с Кеннетом, когда училась в седьмом классе. Он был на год старше, но нас связывало самое главное – мы были одиноки. Мы были одинокими в школе, чувствовали себя чужакими. Неправильными. Мы стали очень близкими друзьями. В отличие от меня Кеннет родом из хорошей семьи, у него любящая семья, прочный фундамент в жизни. Поэтому он научил меня, что в мире есть люди, готовые сделать для кого-то что угодно. Люди, на которых ты можешь рассчитывать. Нам обоим было тяжело в школе, но мы были вместе, и это помогало. Мне постепенно начало становиться лучше.

– Значит, у тебя всё снова наладилось?

Анна Киль натянуто улыбнулась.

– Я сказала, что мне начало становиться лучше. Я не говорила, что у меня всё наладилось.

– Ты не могла бы пояснить это?

Анна Киль сделала глоток и поставила чашку.

– Прошло много лет, в течение которых я старалась забыть, что произошло. Я стала жить отдельно, как только достаточно повзрослела, чтобы устроиться на работу, и я никогда не оглядывалась назад.

– Твоя мать тоже сказала мне, что больше вы не виделись.

– Ты разговаривала с моей матерью?

– Да.

– Тебя не удивило, что я никогда с тех пор не появлялась дома?

Элоиза покачала головой.

– Нет, правда же? Я справлялась сама. Я работала в разных местах: в кафе, ресторанах, ночных клубах. Там, где, знаешь, обычно работают студенты. Никто из ребят, кто работал вместе со мной, не считал эту работу серьёзной – это просто было обслуживание, которое они считали практически ниже своего уровня и куда устраивались только на время учёбы, пока не было ничего получше. Но я не знала, чем ещё заниматься. Я не чувствовала, что впереди меня ждёт что-то лучшее.

– Ты не хотела получить образование?

– Хотела. – Она пожала плечами. – Но меня на это просто не хватало. Я чувствовала себя потерянной, а время шло и шло. А потом я вдруг почувствовала, что уже слишком поздно. Я просто не осмелилась. Я нашла своего рода спокойствие, сносную рутину в работе, в жизни. Это не была счастливая жизнь, но она хотя бы больше не была наполнена хаосом. Я чувствовала себя лучше.

– Что произошло потом?

– Однажды я несколько лет работала в ресторане на улице Сторе Конгенсгаде, который называется Мадклуббен.

Элоиза кивнула. Она хорошо знала это место.

– Это было хорошее место с приятным коллективом и разнообразной публикой: туда ходили студенты, джетсеттеры, пенсионеры, туристы, знаменитости – разные люди. Это было хорошее место. Мне там действительно очень нравилось.

– Что же случилось?

– Однажды вечером, когда я пришла на работу, менеджер ресторана распределила меня в зал, где сидела большая компания. Это была тусовка для своих, холостяцкая вечеринка, для которой забронировали целый зал. На ней было двадцать два человека, а я должна была обслуживать столики. Всё было отлично, я хорошо справлялась с должностью официантки, поэтому легко могла провести такое мероприятие самостоятельно. Парни приехали в 8:30 вечера. Они были уже навеселе, в приподнятом настроении. Им выделили отдельный банкетный зал, подальше от других гостей, и я начала расставлять вино на стол, пока они рассаживались. Затем я подождала, чтобы они немного успокоились и я могла поприветствовать их и представить им вечернее меню.

Она остановилась на мгновение и погрузилась в воспоминания. Элоиза уже собиралась попросить её продолжить рассказ, когда она снова заговорила:

– Они все посмотрели на меня, и я начала рассказывать им о маринованных мидиях и холодном фромаже. Я стояла перед ними в накрахмаленном фартуке, сложив руки и приветливо оглядывая собравшихся. – Она замолчала. – А потом мы встретились глазами.

– С кем? – спросила Элоиза. – C кем ты встретилась глазами?

– С тем юношей из шкафа. Это был он. Он повзрослел, как и я, и выглядел немного иначе – хотя, возможно, он просто выглядел старше. Он стал более высоким и широкоплечим, а на подбородке и щеках у него появились морщинки и щетина. Но это был он. Это был определённо он. Меня чуть не вырвало, когда я его увидела. Меня аж начало трясти, так я испугалась, что он меня узнает.

– Он узнал?

– Сперва нет. На самом деле я не думаю, что он вообще видел меня, когда я стояла там и вещала. Ты знаешь, как богатые смотрят на официантов, горничных и всех тех, кто выполняет работу по обслуживанию? Ну, не видят их по-настоящему? Ты можешь целый вечер подавать блюда какой-нибудь хеллерупской компании и станцевать перед ними на столе, а через пять минут они не смогут узнать тебя среди персонала. Они просто не воспринимают таких, как я.

Элоиза пожала плечами. Возможно, что-то было в этих словах.

– Чуть позже вечером он подошёл ко мне. Он хотел узнать, есть ли у нас особый коньяк для кофе. Тот, который я предложила, был явно недостаточно хорош. Но я сказала ему, что у нас был только такой, который я им назвала. Тогда он достал кошелёк, вытащил визитку и положил в карман моего фартука. «Сходи в ресторан через дорогу, – сказал он, – попроси пару бутылок «Реми Мартена Луи XIII», покажи им мою карточку и скажи, что это для Кристофера Моссинга. Они меня знают – пусть пришлют мне счёт».

Элоиза мигнула несколько раз, и её дыхание участилось.

– Это был Моссинг? Тот юноша в шкафу был Кристофер Моссинг?

– Да, и дела у него, видимо, шли блестяще, когда мы встретились в ресторане, – кивнула Анна Киль. – А наше маленькое свидание в тот раз, когда он наставил мне синяков, пока насиловал меня? – Она опустила уголки рта и пожала плечами. – Очевидно, ему оно жизнь не разрушило. Проблем с получением образования у него тоже не было, как и с обеспечением себе хорошей жизни. На визитной карточке было написано, что он работал адвокатом в конторе на севере, так что денег у него было море. У него явно всё было в порядке.

– Что ты ему сказала?

Она пожала плечами.

– Ничего. Я принесла алкоголь, который он просил, и поставила бутылки на стол перед ним. – Её взгляд становился туманным, когда она говорила это. – Позже я снова встретилась с ним в гардеробе. Он искал сигареты в кармане пиджака, пьяный и возбуждённый, и схватил меня за руку, когда я проходила мимо. Я попыталась освободиться, но он схватил меня ещё сильнее, сжал руку до боли. Я сказала ему отпустить меня, но он не ослабил хватки и наклонился ко мне. «Я забыл, как тебя зовут», – сказал он мне и подмигнул. Он подмигнул мне. Тупая свинья! Я была на волоске от того, чтобы взять на кухне нож и вогнать его ему в горло.

Элоиза взволнованно заёрзала на стуле.

– И тогда ты решила сделать это? Убить его?

– Нет. – Анна Киль покачала головой. – Я просто хотела уйти оттуда. Я сказала менеджеру, что мне поплохело, и она отпустила меня. Так что я незаметно выскользнула. Просто поспешила оттуда уйти.

– Ты видела его опять? До той ночи, когда ты…

– Да. Некоторое время я пыталась забыть нашу встречу, но не могла. Следующие несколько месяцев мне становилось всё хуже, и мои детские кошмары вернулись. Я чувствовала себя ужасно. Просто ужасно.

– Ты боялась его?

– Нет, не боялась, я… – Она сделала паузу и обхватила руками шею. – Я была в ярости. Меня переполнял обжигающий, пожирающий гнев, который со временем только рос и начал выплёскиваться наружу. Он не видел во мне человека, в его глазах я была безделушкой. Ничего не стоила! Игрушка, с которой он когда-то давным-давно поигрался.

– И что ты сделала?

– Я стала разузнавать, кто он такой и где живёт. Читала в Интернете статьи о его работе, о делах, которые он выигрывал, о типах, которых защищал в суде. Однажды, когда я искала информацию по его имени, я наткнулась на портретное интервью на фондовой бирже с его отцом. Могущественный Йоханнес Моссинг. И тут… – Она развела руками и слабо улыбнулась. – Все части пазла встали на свои места.

– Что ты имеешь в виду?

– Это был он, – сказала Анна Киль. – Это он пришёл ко мне домой в ту ночь и позвонил в дверь. Это он меня выбрал. Он – тот, кто купил меня у матери.

– Тогда в дверях тебя поцеловал Йоханнес Моссинг? Когда тебе было восемь лет?!

Анна Киль кивнула.

– Он участвовал в каком-либо другом насилии? Он бывал на заброшенном складе в гавани?

– Бывал? – Она рассмеялась. – Да он всё это организовал. Это был его склад, его идея. Он – причина того, что моя жизнь закончилась в ночь, когда в мою дверь позвонили.

Всё тело у Элоизы гудело от мощнейшего выброса адреналина.

– У тебя есть доказательства?

– Всё здесь. – Она указала на папку. – Фотографии, переписка, ссылки на аудиофайлы.

Элоиза позволила себе блаженство окунуться в ощущение, что статья уже у неё в кармане. Ещё прежде, чем закончится эта неделя, она сможет выступить с доказательствами того, что Йоханнес Моссинг не только преступник, но и педофил, который регулярно подвергал сексуальному насилию маленьких детей совместно с членами ложи, которую основал. Что его собственный сын погиб по той же самой причине. Это было серьёзно. Грандиозно.

– Почему ты убила Кристофера Моссинга? – спросила Элоиза. – Почему ты не оставила его полиции?

Анна Киль откинулась на спинку стула.

– Он заслужил это.

– Он знал, что его ждёт? Или он спал, когда ты напала?

– Он спал. Но я разбудила его первым ударом, вот сюда. – Она указала на свою левую ключицу. – Было бы не так приятно, если бы он не увидел меня. Если бы он умер, не узнав, кто отнимает у него жизнь.

– А камера на дороге? Зачем? Почему ты просто не скрылась?

– Я знала, что Йоханнес Моссинг увидит эту запись. Что, даже если он не узнает меня, кто-то сможет меня опознать, и моё имя будет озвучено. Тогда он вспомнит, кто я такая, вспомнит, с чего всё началось, и поймёт, что виновен в смерти собственного сына. Разве не так всегда говорят? Что нет ничего хуже, чем потерять ребёнка?

Элоиза кивнула.

– Я слышала такое.

– Вот. Поэтому я думаю, что это было подходящее наказание за то, что они со мной сделали. По крайней мере, это хорошее начало.

– Но ты убила человека, Анна. Как ты живёшь с этим?

– О, не буду лгать. Прекрасное чувство.

– Но нельзя же, чёрт возьми, просто ходить и убивать людей?! Даже насильников и педофилов. Пойми меня правильно: то, с чем ты столкнулась, чудовищно. Чудовищно! И люди, которые сделали это с тобой, заслуживают того, чтобы быть наказанными настолько сурово, насколько это возможно. Но вот так это не работает. Смысл в том, чтобы находить этих людей, судить их и наказывать, а не убивать хладнокровно, пока они спят.

Анна снисходительно покачала головой.

– Но и это не работает. Вся эта система не работает. Взгляни на подобные случаи в Дании: когда эти люди хоть раз получили по заслугам? Вспомни хотя бы одного насильника-педофила, которого наказали должным образом!

Элоиза подумала, но не смогла ничего вспомнить. Она просто сказала:

– Ты закончишь тем, что сядешь в тюрьму за то, что сделала, ты же это понимаешь, да?

Анна пожала плечами.

– Может быть. Может, и нет. Были случаи, когда женщины, жившие в насильственном браке, убивали своих мужей и избегали наказания. Случаи, когда сам судья видел, что для женщины это был единственный вариант. Может быть, так будет и со мной.

– Но это был не единственный вариант.

– Получить душевное спокойствие? Справедливость? Да. Единственный.

– Но твоей жизни ничто не угрожало.

– Думаю, большинство людей посочувствуют мне, когда услышат мою историю. Когда поймут мои мотивы.

– Если ты действительно веришь в это, поехали со мной, – сказала Элоиза. – Пойдём в полицию вместе. Я могу позвонить одному полицейскому дома, который поддерживает со мной связь, он занимается твоим делом, и ты сможешь рассказать ему всё про…

– Нет.

– Ну, ты же должна…

Анна Киль подняла руку, останавливая Элоизу.

– Как я уже сказала: мы с тобой поговорим и больше не увидимся.

– Но я хочу помочь тебе.

– Уже помогаешь.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что начала это всё по-своему. А ты теперь можешь закончить по-своему.

Она протянула руку, чтобы показать на папку, и, задев чашку, опрокинула её. Тёплый чай разлился по столу, побежал по его краю и залил Анне Киль одну штанину. Она вскочила и стала отряхивать брючину.

Она огляделась вокруг, ища, чем промокнуть чай.

– Давай я что-нибудь найду? – предложила Элоиза.

– Да нет, я возьму тряпку в баре – один момент.

Анна Киль прошла сквозь занавеску с бусинами, и, как только она скрылась из вида, Элоиза потянулась к папке. Она уже не могла больше ждать, ей просто необходимо было взглянуть, что находилось внутри. Она открыла папку на случайной странице. Это был чат между двумя людьми. Их имена и IP-адреса стояли рядом с каждой фразой, с каждым неприглядным комментарием. Они были выделены кричаще-жёлтым маркером, и взгляд Элоизы выхватил имена: Рейнар Бойсен, Пол Марк Иверсен. Она никогда не слышала ничего ни об одном из них. Она стала читать переписку.

– Портовый бассейн сегодня открыли!

– Знаю. Я был там. Есть фото красивой маленькой нимфы в солнечно-жёлтых трусиках бикини.

– Без верха?

– Без.

– Блондинка?

– Конечно.

– Сколько лет?

– Шесть. Ну, может, семь. Копия Джонбенет Рэмси.

– Мммм. I like![20] Скинь!

– Сегодня вечером.

– Ну я не могу ждать!

– Сегодня вечером.

– Ладно. Что-нибудь ещё? Фотки?

– Стрельбище, Вестербро. Заходил после обеда, рядом с Брюггеном. Там надувной бассейн с водой. Можно сесть рядом, снимать на телефон, всё без проблем. Мамаши не обращают внимания.

Она стала листать дальше. На следующей странице был матовый пластиковый кармашек. Ей не было видно, что лежало внутри, поэтому она выложила содержимое на стол подальше от чая, который начал просачиваться в щели в столешнице.

Это были фотографии. Детские. Но на них не было летних копенгагенских пейзажей или играющих в надувном бассейне малышей. Не было и фотографий школьницы в солнечно-жёлтом бикини. Там были обнажённые дети – на каждой фотографии новое лицо, – которые лежали на сине-белом полосатом матрасе на полу в обшарпанной комнате. Вокруг матраса стояло несколько взрослых мужчин, некоторые с голым торсом, с толстыми волосатыми животами, другие с неприкрытыми гениталиями.

На глаза Элоизе навернулись слёзы. Она никогда не видела ничего более отвратительного. Но дети на фотографиях не плакали. Они даже не выглядели испуганными. Их лица не выражали абсолютно никаких эмоций.

Элоиза подняла голову и вдруг поняла, что минута давно прошла, а Анна ещё не вернулась. Она встала и быстро прошла через дверной проём в основное помещение. Она огляделась. Пары, сидевшей прежде в углу, уже не было.

Как и Анны Киль.

Элоиза окликнула официанта:

– Эй! Женщина, которая была со мной, где она?

Он посмотрел на неё из-за барной стойки и виновато покачал головой, разводя руками.

– English, non[21].

Элоиза выбежала через парадную дверь и огляделась по сторонам. Никого не было. Она выбрала случайное направление и побежала, лихорадочно оглядываясь. Её голос отчаянно прорезал воздух:

– АННА?!

Её взгляд скользил по зданиям, по маленьким дорожкам, огибавшим дома, по припаркованным на улице фургонам, по грузной фигуре одетой в паранджу женщины, гулявшей с младенцем на руках.

Но Анны Киль не было. Она исчезла.

Элоиза схватилась за голову, а затем уронила руки, разочарованная, сдавшаяся.

Тут она вспомнила про папку.

Она побежала обратно в ресторан, мимо официанта за стойкой, за занавеску с бусинами и вздохнула с облегчением.

Папка всё ещё лежала там. Фотографии были разложены на столе, а рюкзак Анны Киль висел на спинке её стула.

Она подошла и взяла его в руки. Она заглянула в каждый отдел и каждый кармашек, встряхнула рюкзак и вывернула его наизнанку. В нём ничего не было. Ни скомканного чека из магазина, ни ключа от квартиры или банковской ячейки. Никаких загадочных сообщений, над которыми полиция ещё могла бы поработать. Рюкзак был просто пуст.

Она отбросила его в ту же секунду, когда в комнате появился официант. Элоиза повернулась к нему лицом.

– You… okay?[22] – Он указал на неё вопросительным жестом.

Элоиза кивнула.

Она вытащила из кармана банкноту в двадцать евро и дала ему понять, что хотела бы заплатить. Он снова вышел из комнаты, а Элоиза вытащила стул и села.

Она ещё раз взглянула на фотографии на столе и покачала головой. Затем прижала ладони к глазам, пока перед ними не замелькали цветные пятна.

44

– Она могла бы быть сейчас у нас в руках, понимаете? А теперь что, из-за вас всё пропало?

Шефер расхаживал взад-вперёд перед Элоизой. Лицо у него было такое же ярко-красное, как диван, на котором она сидела.

Она ничего не говорила. Позволяла ему выговориться. Ждала, пока он успокоится.

– Чёрт побери, Элоиза. Какого чёрта вы не сказали мне, что поехали сюда? Мы могли взять Анну Киль прямо возле тюрьмы, вы это понимаете? Просто как нечего делать, ну! Она могла быть сейчас здесь. В наручниках! – Он оживлённо указал на пустое пространство рядом с Элоизой.

Она кивнула.

– Что она сказала? Куда она собиралась?

Элоиза пожала плечами.

– Я не знаю. Она просто исчезла.

– Исчезла? Растворилась в воздухе? Вот вы рядом с ней, а в следующий момент её уже нет? И след простыл?

Элоиза снова пожала плечами.

– Да.

– Ваш отец не пожелал сказать мне ни слова, когда я был у него, так что теперь мы поедем во Френ вдвоём. Вместе с вами. И уже вы заставите его говорить!

– Он не знает, где она.

– Как вы можете знать это наверняка? Может, он солгал вам? Это будет, насколько я понимаю, не в первый раз.

Элоиза подняла голову.

– Перестаньте.

– Что перестать?

– Говорить о моих отношениях с отцом. Я знаю, что должна была посвятить вас в происходящее. Я должна была рассказать вам о нём, когда вы звонили вчера вечером. Но то, что произошло между ним и мной, – наши личные отношения, это моё дело. Это не касается ни вас, ни кого бы то ни было другого. Так что не пытайтесь принудить меня. Я туда больше не пойду.

Они долго смотрели друг на друга, даже ни разу не моргнув.

– Он не знает, где она, – повторила Элоиза. – И в конце концов, вы могли бы и отследить её. Наверняка камеры видеонаблюдения рядом с тюрьмой записали, как мы уходили. Вы могли бы выследить её через камеры и тогда, когда она покинула ресторан. Разве камеры во Франции не на каждом шагу?

– Они уже изучают записи.

– Кто они?

– Мои местные коллеги. Французская полиция, – сказал Шефер, садясь в кресло напротив Элоизы.

В окне за его спиной она видела, как синие вспышки проблесковых маячков на полицейских машинах освещали входную зону через стеклянные ворота. Они все уже были там, когда она вернулась в отель: местная полиция, Интерпол. И Шефер. Они ждали её и, когда она наконец появилась, набросились на неё, как толпа цыганских детей. Агрессивные, властные. Требующие информации.

В вестибюле собирались люди, чтобы с любопытством заглянуть в лаундж-зону, где сидели они с Шефером. У распахнутой двойной двери в лаундж-зону стояли два офицера в форме, а менеджер отеля нервно топтался рядом с ними. Столь заметное присутствие полиции не делало месту хорошей рекламы. В городе, который за последние годы сильно пострадал от террористических атак, синие мигалки казались особенно тревожными.

Шефер склонился вперёд, сидя в кресле, и оперся локтями на колени.

– Ладно, – сказал он, хлопая себя по колену одной рукой. – Расскажите мне, что случилось. Что она вам сказала?

Элоиза положила руку на рюкзак Анны Киль, который лежал рядом.

– Вы закончили ругаться?

Шефер поднял бровь и пожал плечами, что должно было означать положительный ответ.

– Хорошо, потому что я думаю, что настроение у вас поднимется, когда вы узнаете, что она рассказала.

Он выпрямился в кресле.

– Что она рассказала?

Элоиза вытащила из кармана свой айфон, включила аудиозапись и положила телефон на тёмно-зелёную мраморную столешницу перед Шефером.

Следующие 47 минут они слушали хрипловатый голос Анны Киль.

Когда они закончили, Шефер сказала:

– Пожалуйста, скажите мне, что у вас есть документы, о которых она говорит.

Он встал на середине записи, он был слишком взволнован, чтобы сидеть. Теперь он стоял с прижатыми к щекам руками, как участник викторины, ожидающий результатов джекпота.

– Есть, – кивнула Элоиза.

Шефер зажмурился и победно сжал руку в кулак.

Элоиза достала папку и передала ему.

– Это они? – спросил он. – Те материалы?

– Да. Я успела только бегло их просмотреть, но то, что я увидела, это полное безумие. Есть DVD-записи порнографии с участием детей, фотографии надругательств, переписка в чатах и прочие мыслимые и немыслимые ужасы. Есть множество имён участников, их IP-адреса, их фотографии. Мы можем забить свиней, Шефер. Их всех.

Шефер поднял глаза.

– Мы?

– Да.

– Нет, Элоиза, об этом нельзя писать. Не сейчас.

– Простите? – Она быстро поднялась. – Чёрт побери, это я раздобыла эту информацию! Она моя!

– Пока нет. – Он покачал головой. – Вам придётся подождать, пока я не дам добро.

– Один из богатейших мужчин в Дании насиловал детей. Если я не напишу об этом, то напишет другой – поверьте мне. Это моя история, Шефер. Я её опубликую.

– Вы обязательно получите на это разрешение. Но не сейчас. Сначала мы проведём расследование. Если вы опубликуете что-то до того, как мы посадим этих придурков, то вы просто предупредите их, а я не могу позволить чёртову Моссингу снова улизнуть.

Элоиза скрестила руки.

– И что вы предлагаете делать?

Шефер подошёл к двери и тихо сказал что-то офицерам, которые следили, чтобы никто не заходил в лаундж-зону. Затем закрыл дверь и запер её, так что они с Элоизой остались наедине.

– Я предлагаю как следует подготовиться, прежде чем мы передадим всё это дальше, – сказал он, опускаясь в кресло. Он открыл папку. – Садитесь, – сказал он, кивая на диван. – Итак, начнём с первой страницы.

45

– Да что за бред!

Шефер листал документы уже третий раз, рассыпая фотографии и бумажные вырезки на стол и на ковёр с длинным ворсом.

– Что за хренов БРЕД!

– Я… я не понимаю, – сказала Элоиза.

– Здесь нет ничего?! Ничего о Йоханнесе Моссинге.

– Но Анна сказала, что это был он. Она сказала, что в папке есть доказательства того, что он…

– ПРОКЛЯТЬЕ! – взревел Шефер и швырнул папку в сторону, так что она пролетела через всю комнату. – Где они, чёрт возьми? Где документы, связанные с Моссингом? Где его фотографии?

Элоиза смущённо покачала головой.

– Это бессмыслица. Зачем ей врать об этом?

– Она не врала, – кипел Шефер. – За всем этим стоит Моссинг. Я знаю, что это он. Это его Анна хочет достать, она сама сказала. Это он виноват во всём этом, сукин сын. Если бы мы только могли заставить её дать против него показания…

– Я тоже пыталась убедить её, – сказала Элоиза. – Я сказала ей, чтобы она сама сообщила о нём в полицию. Но она сказала, что уже слишком поздно. Что сроки давности по её делу прошли.

Шефер покачал головой.

– Это не так.

– Но она так сказала. Вы сами слышали.

– Да, она сказала, но это не так. Срок давности для особо жестоких изнасилований, под которые подпадает её случай, составляет пятнадцать лет. И, когда речь идёт об изнасиловании ребёнка в возрасте до пятнадцати лет, срок начисляется с двадцать первого дня рождения человека. Таким образом, у Анны Киль ещё есть год или два, чтобы с этим поработать, пока не стало слишком поздно что-либо предпринимать.

– Ясно. Но она-то этого не знает.

Шефер прищурился и скептически посмотрел на Элоизу.

– Нет… Она должна узнать об этом.

Элоиза встала и начала собирать с пола то, что упало, а Шефер сделал несколько глубоких вдохов и просмотрел свои заметки, которые сделал, изучая содержимое папки.

– У нас есть двенадцать имен, – сказал он. – Двенадцать человек, на которых мы можем завести дело.

– Да. А Моссинга нет.

Он тёр шею и думал.

– Анна сказала, что всё происходило на его складе. Она сказала, что это здание принадлежит Йоханнесу Моссингу. Поэтому если я смогу заставить кого-то из остальных дать против него показания… Кто-то должен знать что-то такое, на чём его можно взять. Среди двенадцати человек должен найтись хотя бы один, кто заговорит, оказавшись в тисках.

Элоиза кивнула.

– Я всегда знал, что этот ублюдок проворачивает что-то незаконное. Но чтобы он был настолько чокнутым, настолько испорченным и злым, я всё-таки не ожидал. Дети, ну… – Шефер перебирал порнографические фотографии, и Элоиза по движению его челюсти поняла, что он стиснул зубы. – Это же, чёрт возьми, просто дети.

– Что будем делать? – Элоиза протянула ему материалы, которые подняла с пола.

– Начните писать свою статью, чтобы она была уже готова. Но вы должны попридержать её, пока я не дам отмашку, понятно?

Элоиза неохотно кивнула.

Шефер перевёл взгляд на внутренний дворик отеля, который теперь освещался гирляндой из лампочек, протянутой между двумя зданиями. Он посмотрел на свои наручные часы. Время приближалось к полуночи.

– Вы всё здесь закончили? Я имею в виду, в Париже.

Элоиза сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Затем она кивнула.

– Хорошо, – сказал Шефер. – Тогда завтра утром летим домой.

Свежие утренние газеты, ещё хрустящие, лежали на стойках у выходов к самолётам. Элоиза схватила экземпляр «Demokratisk Dagblad» и развернула его, пока стояла в очереди на посадку.

На первой полосе была статья Бётгера, продолжавшая расследование по делу Скривера и рассказывавшая о том, как несколько недель назад одного из журналистов газеты дезинформировали источники в Министерстве экономики относительно производства, размещённого в Индии. Далее следовало объяснение, что упомянутому журналисту выдали фальшивые документы с целью дискредитации Скривера.

Имя Элоизы в статье не упоминалось.

Статья сопровождалась карикатурой на министра экономики и его пресс-секретаря Карстена Хольма. На рисунке у обоих мужчин были длинные клыки и трезубцы, и Хольм, очевидно, заговорщически шептал что-то на ухо министру, а тот в ответ громко смеялся, как Дракула: «МУАААХАХА».

Элоиза пробежала глазами текст на первой странице, а затем перешла на страницы 4 и 5, где был напечатан более подробный обзор дела.

Мартин был упомянут в качестве информанта.

Тёплое чувство заструилось по телу Элоизы, когда она увидела напечатанным его имя. Она едва вспоминала о нём на протяжении этого дня, пока была не дома. Её мысли были поглощены отцом, Анной, статьёй. Но теперь ей захотелось вернуться домой. Начать с чистого листа, начать всё сначала.

Она вытащила телефон из внутреннего кармана кожаной куртки и написала СМС

Привет. Еду домой. Увидимся вечером?

Прошло меньше минуты, и пришёл ответил.

Вечером? А почему не днём?

Элоиза улыбнулась.

Стою в зоне вылетов, читаю газету. Тебя уже просят дать комментарий для «Nyhederne»? И для «Deadline»?

Да. Телефон звонит без перерыва. Еду на Датское Радио. А ты как? Всё в порядке?

Это длинная история, но да. В порядке.

Скучаю по тебе.

– Что это вы там стоите и так блаженно улыбаетесь?

Элоиза посмотрела на Шефера. Он стоял перед ней в очереди и теперь обернулся и смотрел на неё, приподняв бровь.

– Ничего.

– Вам пишет этот модник с запонками?

– Замолчите, – сказала она, улыбаясь.

Шефер понимающе кивнул.

– Вы выглядите чертовски привлекательно, Кальдан. Амур, видимо, начал стрелять разрывными пулями. Такими, которые наносят максимальный урон.

Элоиза закатила глаза. Затем она отправила последнее сообщение в Копенгаген, прежде чем перевести свой мобильный телефон в режим полёта.

Я тоже.

46

– Это абсолютно исключено, – главный редактор Миккельсен подчеркнул категоричность своего мнения, с силой воткнув указательный палец в стол из красного дерева. – Если это всё, что у тебя есть, мы не будем это печатать.

Элоиза выпрямилась в кресле.

– Почему же?

Миккельсен переводил взгляд с неё на Карен Огорд с таким выражением, будто не мог поверить собственным ушам.

– Ты спрашиваешь: почему? Скажи, ты извлекла какой-нибудь урок из дела Скривера? Ты понимаешь, сколько обедов в «Кафе Виктор» мне пришлось оплатить, чтобы ублажить этих чёртовых модников с укладками? Сколько раз мне ещё придётся применять damage control[23], чтобы спасти твою задницу?

– Мою задницу или газеты?

– Не умничай, Кальдан. Если бы ты была аккуратнее с документацией, у нас бы вообще не было никаких проблем со Скривером. А теперь ты рассчитываешь, что я дам ход истории, изображающей Йоханнеса Моссинга хищником-педофилом – этаким Джимми Сэвилом копенгагенского разлива, – имея какие-то крохи вместо реальных доказательств для обвинения?

Элоиза согласно кивнула.

– Я полностью согласна, что со Скривером вышло какое-то дерьмо. Я облажалась. Но для газеты всё закончилось очень хорошо. Ты должен это признать. Раскрытие роли министра экономики в этом деле было главной новостью всех СМИ с момента публикации на прошлой неделе. В конце концов он свалил к чертям.

– Да, – усмехнулся Миккельсен. – Спасибо Бётгеру.

– На самом же деле это Элоиза делегировала ему эту историю, – вставила Карен Огорд.

– Суть в том, что это дело было раскрыто, – сказала Элоиза. – Подумай, где бы мы сейчас были, если бы испугались и смолчали. Тогда у нас был бы министр, которому сошло бы с рук, что он пытался саботировать одну из крупнейших компаний нашей страны.

– Это дело совершенно другого толка.

– Там были слова Мартина Дюваля против министра. И какая разница?

– Дюваль оказался надёжным информантом, – сказал Миккельсен. – Вот в чём разница.

– А Анна Киль ненадёжный? Ты это мне пытаешься сказать?

– Эту женщину разыскивают за убийство, Кальдан. Она убила партнёра одной из самых авторитетных юридических компаний в стране. Она признана невменяемой – откровенной психопаткой, – и теперь ты хочешь очернить старика только потому, что сумасшедшая убийца выдвинула против него ничем не подтверждённые обвинения.

– На самом деле ты так не думаешь.

– Что, прости?

– Ты же не думаешь, не веришь на самом деле, что Моссинг невиновен.

Миккельсен сердито покачал головой.

– Ты что-то неправильно поняла, фрёкен. Кто из нас во что верит, совершенно не имеет значения. Единственное, что меня интересует, – это аргументация и документация. Найди улики против Моссинга! Предоставь документы, подтверждающие, что он как-то связан с этой педофильской «ложей», и тогда мы всыпем ему как следует. Сорвём с него маску и линчуем негодяя. Но я не буду печатать статью, которая разрушит жизнь человека, основываясь на этом. – Он указал на черновик статьи, который Элоиза принесла на встречу. – Ни за что!

Элоиза разочарованно посмотрела на Карен Огорд.

– Скажи что-нибудь!

– Извини, Элоиза, но он прав, – сказала Огорд.

Элоиза закрыла глаза и вздохнула.

– Что говорит полиция? На каком этапе расследование? – спросила Огорд.

Элоиза слегка покачала головой и апатично посмотрела на стол.

– Они арестовали по делу одиннадцать человек, обыскали их дома, конфисковали их домашние и рабочие компьютеры. В ордере на арест был двенадцатый человек – учитель средней школы из Орхуса. Но он пропал.

– Сбежал? – спросила Огорд.

Элоиза пожала плечами.

– Кто его знает. Он исчез чуть больше месяца назад, и до недавнего времени полиция рассматривала его исчезновение как уголовное дело. Изначально они полагали, что этот человек стал жертвой преступления. Но теперь они больше склонны думать, что он сбежал.

– Тогда я просто не понимаю, чего ты вешаешь нос, – проворчал Миккельсен и встал. – Полно материала, с которым можно работать. Одиннадцать человек получили обвинения в этой мерзости, а двенадцатый, похоже, сбежал с тонущего корабля. Да это же громадное дело, чёрт возьми. Иди домой и пиши об этом!

Миккельсен вышел из комнаты, и Элоиза с Огорд слышали, как он от души выругался, тяжело шагая по редакции.

У детектива Эрика Шефера выдалась насыщенная событиями неделя: обыски, допросы. Была организована следственная группа из восемнадцати человек, которые работали круглыми сутками с тех самых пор, как Шефер и Элоиза вернулись из Парижа. Сам Шефер стал руководителем этой следственной группы, а делу был присвоен статус наивысшего приоритета.

За это время ему приходилось по нескольку раз сидеть в комнатах для допросов напротив каждого из тех негодяев, которые получили обвинение. Он смотрел им прямо в глаза и видел, как они потеют, дрожат и скулят, застигнутые врасплох фактами, сыпавшимися на них, как удары кувалды. Пара человек, впрочем, сразу включили дурака или преувеличенную самоуверенность, совершенно невозмутимо выслушивали обвинения и прогнозы о сроках тюремного заключения, которые им, судя по всему, предстояло отбывать. Большинство откровенно паниковало и изъявляло желание помогать следствию. Трое из них даже разрыдались во время слушаний. Но ни один из них – из одиннадцати обвиняемых – не упоминал Моссинга, независимо от того, как сильно давил на них Шефер. А он, блин, давил как мог на тех трёх нытиков. Угрожал разослать фотографии в СМИ и их детям.

«Лучшие папины хиты» – так, я думаю, я назову этот фильм. Посмотрев его, ваша дочь ведь вычеркнет вас из списка тех, кого нужно не забыть поздравить на Рождество? Как зовут вашу дочь – Вивиан? И она работает в «Спасите ребёнка», как я вижу. Ирония судьбы, не правда ли? Сильно же она расстроится, когда увидит, как вы относитесь к детям.

Несколько обвиняемых выразили горячую готовность принять самое суровое наказание по закону, только бы всё это не навредило ещё больше их семьям. Они также добровольно предлагали назвать имена других педофилов и дать показания против соучастников, которые сидели в соседних комнатах для допросов.

Но, как только речь заходила о Йоханнесе Моссинге, они схлопывались, как мидии.

Все до единого.

Шефер также не нашёл никаких других зацепок, которые бы связывали его с этим делом. В Нордхавнене не было склада, который принадлежал бы теперь или когда-либо принадлежал бы Моссингу.

Шефер вызвал на допрос Йонну Киль, но женщина категорически настаивала, что ничего не помнит с конца восьмидесятых и до середины девяностых. Были, конечно, проблемы с азартными играми, призналась она, но в те годы она так часто употребляла алкоголь и гашиш, что её память была дырявой, как сыр эмменталь. О Йоханнесе Моссинге она никогда не слышала, утверждала она, и понятия не имела о том, что её дочь подвергалась в детстве сексуальному насилию.

Вести об арестах, которые ещё не были освещены в прессе, очевидно, каким-то образом дошли до Ведбека. Во всяком случае, Йоханнес Моссинг ушёл в подполье. Шефер несколько раз в течение недели приезжал и колотил кулаком в его дверь. Первые три раза Маркус Плесснер, карлик, который служил богачу адвокатом, открывал дверь и отрицал, что ему известно местонахождение старика. Накануне утром Шефер поймал Эллен Моссинг на дороге с ковриком для йоги под мышкой. Она разрыдалась, когда он сказал ей, что её сына убили из-за пристрастия её мужа к несовершеннолетним.

Но и она не сказала ни слова.

Чувствуя себя совершенно разбитым, Шефер ехал сейчас домой в своём чёрном «Опеле» в квартал писателей в Вальбю. Он был настолько морально истощён, что ему хотелось только запрыгнуть в первый же самолёт в Сент-Люсию; послать на хрен Моссинга и всё это расследование и просто броситься в гамак, привязанный между двумя пальмами, пить ледяное пиво и наслаждаться видом соблазнительных форм Конни в волнах кристально чистого Карибского моря.

Всего три недели, сказал он себе, нажимая сильнее на педаль газа. Осталось всего три недели.

Он свернул на дорожку перед своим домиком и припарковался на обычном месте рядом со ржавым почтовым ящиком, криво прибитым к белому забору, окружавшему сад.

Пластмассовые лопасти воздуховода, закреплённого на наружной стене дома, крутились и выстукивали привычную мелодию, которая прочно связывалась в сознании Шефера с предвкушением ужина, и они оказывали на него такое же воздействие, как колокольчики – на собаку Павлова. Запах мясного чили, которое готовила Конни, достиг его ноздрей, когда он приблизился к входной двери, и его желудок с надеждой заурчал.

Он запер за собой дверь и бросил замшевый пиджак на стул в прихожей.

– Привет, дорогая. Я дома.

– Отлично! – Голос Конни донёсся из кухни с другого конца дома. – Еда будет готова через десять минут.

Расстегнув две верхние пуговицы на рубашке, Шефер переводил дух в гостиной, принюхиваясь к запахам, доносившимся из кухни.

Он услышал, как Конни засмеялась, и удивлённо улыбнулся.

Он увидел её через кухонную дверь. На ней было бледно-жёлтое платье. Она стояла у стола посередине кухни и, смеясь, вытаскивала косточки из авокадо на деревянной разделочной доске. Её длинные кудрявые чёрные волосы были распущены и обрамляли её лицо, как львиная грива. Она была весела. Красива. Она всегда так красива…

Шефер улыбался, заходя к ней на кухню.

– Чего это ты так смеё…

Улыбка исчезла с его губ, и рука инстинктивно потянулась к девятимиллиметровому пистолету, который висел у него в наплечной кобуре.

– Привет, малыш. – Конни взглянула на него и принялась резать авокадо в салат. Её белые, как мелки, зубы сияли и освещали всё её лицо.

– Привет, – ответил Шефер, не глядя на неё. Его взгляд был прикован к старому кожаному креслу в углу кухни.

В кресле сидел Йоханнес Моссинг.

Вытянувшись, скрестив ноги. С пивом в руке. Расслабившись.

– А вот и ты, – сказал он. – Я уж начал думать, что ты забыл про наш уговор.

– Тебе следовало предупредить, что мы ждём гостей, – Конни подошла, вытирая руки полотенцем, и поцеловала Шефера в губы. – Я бы немного прибралась.

– Не беспокойтесь. У вас очень приятно, Конни, – сказал Моссинг, кидая на неё масленый взгляд, из-за чего Шеферу захотелось вытащить пистолет из кобуры и выпустить весь магазин ему в грудь.

– Наш уговор? – спросил он. Его голос звучал нейтрально, но все мышцы были напряжены до предела. – Напомни, что у нас за уговор?

– Ты говорил, что хотел обсудить со мной что-то.

– Йоханнес сказал, что вы теперь работаете вместе, – сказала Конни. – Что он помогает тебе с делом, над которыми ты сейчас работаешь. – Она повернулась к Моссингу. – Я, кстати, не знаю вашу фамилию?

– Мадсен. – Он тепло улыбнулся. – Я работаю в полиции Северной Зеландии, но в настоящее время участвую в расследовании в Копенгагене. Ваш муж просто так занят – он бегает и мечется, стучится во все двери и задаёт столько вопросов, – а это совершенно не имеет смысла, так можно и сгореть на работе однажды. Так что кто-то из высокопоставленных решил, что ему не помешало бы немного сбавить обороты.

– Да, я рада это слышать, – сказала Конни, вытаскивая тарелки из буфета.

Моссинг посмотрел на Шефера. Он больше не улыбался.

– До обеда ещё есть десять минут? – спросил Шефер, не сводя глаз с Моссинга.

Конни посмотрела на таймер у плиты.

– Осталось… восемь.

– Хорошо. Я только что получил кое-какие документы, на которые я бы хотел, чтобы вы взглянули, – сказал Шефер Моссингу и отступил в сторону, чтобы не загораживать выход из кухни.

– Неужели? – Моссинг сложил руки на коленях. Ждёт. Заинтересовался.

Шефер осмотрел, как тот был одет: тёмно-синий длинный пиджак, свободные хлопковые брюки. Мог ли Моссинг прятать под одеждой оружие, подумал он. Пистолет, нож?

– Да, – сказал Шефер. – Бумаги в машине. Пойдёмте взглянем на них сейчас?

Моссинг встал. Он подошёл к Шеферу и указал на выход.

– После вас.

Шефер схватился за пистолет.

– Нет. После вас.

Как только они вышли из дома, Шефер выхватил пистолет и направил его на Моссинга.

– Ты грёбаный мерзавец. Что ты себе позволяешь? Заявляешься в мой дом! Заговариваешь с моей женой! Я тебе сейчас пулю всажу промеж глаз, тупая свинья!

Моссинг невозмутимо посмотрел на пистолет, направленный ему в лицо.

– Дела обстоят вот как, – сказал он. – Если ты будешь держаться подальше от меня и моей жены, я не буду беспокоить тебя с твоей. – Его голос был спокойным, почти дружелюбным. – Но если ты не перестанешь ломиться в мою дверь, то и ты, и твоя жена-ниггер – оба окажетесь на дне Оресунда. Это понятно?

Шефер одной рукой схватил Моссинга за воротник, а другой крепко прижал дуло пистолета ему под подбородком.

– Ты так думаешь? Я же могу просто пристрелить тебя прямо здесь и сейчас.

– Да, можешь, – улыбнулся Моссинг. – Но не будешь. И мы оба это знаем.

– Я знаю, что ты сделал, и я обязательно позабочусь, чтобы ты за это сел. Это только вопрос времени. И ты сядешь!

– Дело не в том, что ты знаешь, Шефер. А в том, что ты можешь доказать.

– Тебе не сойдёт с рук то, что ты сделал с этими детьми.

Моссинг вырвался из рук Шефера и пошёл по гравию к воротам.

– Слышишь, что я говорю, ты, долбаный висельник? – крикнул Шефер ему вслед. – Тебе не сойдёт с рук то, что ты сделал с этими детьми.

Моссинг повернулся к Шеферу и самодовольно посмотрел на него.

– Вот чего ты всё никак не поймёшь, Шефер, – сказал он, открывая калитку, – мне это уже сошло с рук.

47

Элоиза сидела за кофейным столиком, глядя в экран. Курсор мигал на пустой странице.

Утром она позвонила Карен Огорд и попросила выходной. Немного времени, чтобы побыть в одиночестве. Всего один день, а потом она снова вернётся на своё место.

Прошло три недели с тех пор, как её статья о педофилах произвела сенсацию. Обвинения по этому делу были выдвинуты против одиннадцати человек, и другие СМИ набросились на эту историю, как волки. Таблоиды по-прежнему ежедневно печатали статьи об обвиняемых, увлекая читателей дополнениями, новыми репортажами с жуткими фотографиями и безмерно жестокими подробностями, взятыми из свидетельских материалов. То, что «Demokratisk Dagblad», да и любые другие уважающие себя СМИ, никогда бы не стали воспроизводить так откровенно.

Несколько потерпевших уже вышли на связь с полицией. Семь женщин в возрасте от пятнадцати до двадцати семи лет. Они опознали некоторых обвиняемых, но о Моссинге не было слышно ничего нового. Никто не направил в его сторону обвинительный перст. Никаких доказательств или показаний, которые бы связывали его с этим делом.

Элоиза посмотрела на часы. Было 13:27. Она встала и сходила на кухню за бутылкой белого вина и бокалом. Она уже собиралась сделать первый глоток, когда зазвонил телефон. Она взглянула на экран.

Эрик Шефер.

Они не разговаривали с тех пор, как вернулись из Парижа, и она удивилась тому, как сильно обрадовалась, увидев его имя.

– Привет.

– Привет, Кальдан, как дела? – Его голос был низким и хриплым, но ужасно весёлым. – Написали несколько разоблачающих статей? Потопили несколько мерзавцев?

– Ага. Добавила ещё парочку под занавес.

– Звучит прекрасно. А в остальном у вас всё в порядке?

Элоиза заставила себя кивнуть.

– Да. Я в порядке. А вы?

– Хорошо. Я был чертовски занят, но вы всё и сами знаете. Вам не дали написать о самом главном, я видел в газете. На самом деле это одна из причин, по которой я звоню, – сказал Шефер. – У меня есть для вас продолжение истории, если хотите.

– О да, спасибо! – Элоиза отодвинула бокал в сторону и схватила ручку. Она щёлкнула ею и приготовилась записывать. – Что у вас?

– Мне только что позвонили из полиции Восточной Ютландии. Тот учитель из средней школы, вы помните – наш двенадцатый?

– Да, что с ним?

– Сегодня утром его нашли в сетях с сельдью где-то неподалёку от порта Орхуса.

– Он мёртв?

– Да, если это не новый мировой рекорд в дайвинге. Судмедэксперт считает, что он находился в воде почти два месяца.

– То есть с тех самых пор, как пропал.

– Да.

– Как вы думаете, речь идёт об утоплении?

– Тело было обмотано железной цепью.

– О… – Элоиза понимающе подняла бровь.

– Да, именно так, – сказал Шефер. – Семья уже проинформирована об этом открытии, и я подумал, что было бы лучше, если бы вы познакомились с историей до того, как её разнюхает «Ekspressen».

– Спасибо.

– Да я вас умоляю.

– Есть что-нибудь ещё? Что-нибудь новое об Анне?

– Нет, ничего.

– А о Моссинге?

Шефер вздохнул так громко, что Элоиза почти ощутила запах табака через трубку.

– Ничего.

На мгновение воцарилась тишина. Затем Элоиза сказала:

– Мой отец умер. Он повесился у себя в камере.

– Да, – сказал Шефер. – Я знаю об этом.

Элоиза несколько раз удивлённо хлопнула глазами.

– Откуда вам это известно?

– Мне позвонили сегодня утром из полиции города Френа.

– Поэтому вы позвонили мне?

Шефер замялся.

– Я… Я просто хотел убедиться, что вы в порядке.

Элоиза помедлила с ответом.

– Так и есть, – сказала она, и это была правда.

– Хорошо, – сказал он. – Кто-нибудь может побыть с вами сегодня?

– Мартин приедет вечером.

– Ясно, хорошо… Хорошо.

Элоиза услышала в трубке какое-то объявление на заднем плане. Женский голос, треск динамика.

– Где вы?

– В аэропорту.

– Куда едете?

– На Карибы.

– Серьёзно?

– Серьёзно.

Элоиза выглянула в окно. Белые осенние облака над Мраморной церковью ослепительно сияли, а листья маленького фигового деревца на балконе побурели и завяли.

– Звучит восхитительно. Хорошего вам путешествия, – сказала она.

– Это всенепременнейше.

– И да, дайте знать, когда вернётесь, хорошо? Перекусим вместе.

– При одном условии, – сказал Шефер. – На мою долю никакой вегетарианщины, хорошо?

Элоиза улыбнулась.

– Договорились.

Положив трубку, она сделала ещё один глоток. Затем нашла в телефонной книге нужный номер.

Она наклонилась, сидя в кресле, и ждала ответа.

– Да, добрый день, меня зовут Элоиза Кальдан, «Demokratisk Dagblad», – сказала она. – Я так понимаю, сегодня утром в гавани Орхуса был найден утопленник.

48

Было только девять часов, но асфальт перед отелем уже был готов начать плавиться от жары. Анна изучала каждого пешехода, пересекавшего улицу, с балкона своего номера. На частном пляже отеля «Grand Hyatt Martinez» через дорогу парни в белых поло и сиреневых шортах устанавливали зонтики, складывали полотенца и подавали утренний мохито стареющим богачам и женщинам в купальниках.

Одна за другой к отелю подъезжали машины. Самые роскошные – «Бентли», «Феррари» – стояли в ряд на парковке, эксклюзивные, сверкающие, с арабскими или русскими номерами. Менее броский транспорт скрывался на подземной парковке.

Анна жила в отеле с середины мая. На знакомство с этим местом у неё ушло две недели; на изучение аварийных выходов и путей эвакуации, расположения апартаментов, распорядка дня служащих и цветов их униформы.

Теперь она была готова.

Он приехал первого июня, точно как сказал Ник. При виде его у неё закололо кончики пальцев, во рту появился кислый привкус, а в висках застучало. Первые шесть дней она наблюдала за ним с расстояния. Она ждала, фиксировала его передвижения, его гастрономические привычки, его ежедневную рутину.

Она приняла меры.

Сейчас, когда освобождение было так близко – когда то, чего она так долго ждала, наконец-то стало возможным, – ей почему-то хотелось отсрочить этот момент. Ещё немного. Она хотела понаслаждаться прелюдией к тому, чему предстояло случиться, ещё чуть-чуть.

Она вздрогнула, когда увидела, что он вышел на улицу.

Он пересёк проезжую часть перед отелем и спустился по лестнице на набережную. Она проследила, как он вышел на пирс, и в течение следующих двух часов наблюдала, как он загорал, лёжа на голубом пляжном шезлонге.

Он зашёл в воду только один раз; быстро нырнул, а затем лёг обратно на шезлонг.

В обед Анна села за три столика от него у выхода на пирс, как и во все предыдущие дни. Сегодня он её снова не заметил.

Он заказал устриц под вино сансер. Снова. На десерт – крем-брюле. Снова.

Ему принесли еду в ту же секунду, как маленькая азиатская девочка в надувных нарукавниках и бикини подошла к его столику и подёргала официанта за руку.

Губы девочки двигались.

Анне не было слышно, что она говорит. Она повернулась в кресле и поискала глазами родителей ребёнка. Она увидела женщину, сидевшую в шезлонге у кромки воды и с улыбкой наблюдавшую, как её дочь делает свою первую самостоятельную покупку.

Официант вручил девочке бутылку газировки. Она отдала ему горсть монет и побежала к матери, бросилась ей на шею и с гордостью продемонстрировала приобретение.

Анна улыбнулась.

Затем снова сосредоточила внимание на нём. Она видела, как работают его челюсти. А ещё она увидела, что он заметил девочку. Казалось, будто на глаза ему упала пелена. У него был одновременно сонный и сосредоточенный взгляд, который он устремил на маленькое тельце девочки.

Анна узнала это выражение лица.

Весь следующий час он не отрываясь смотрел, как девочка бегала босиком по кромке воды и радостно визжала каждый раз, когда приливала волна, и Анна с трепетом почувствовала, что время вышло.

Она знала, что он будет в своей комнате между пятью и семью часами. Затем он обыкновенно спускался в бар отеля, заказывал коктейль «Писко Сауэр» и садился за рояль в центре гостиной, где играл песни Билли Холлидей, пока ему накрывали на стол на террасе.

Так он делал каждую ночь с тех пор, как приехал.

Но сегодня до этого не дойдёт.

Она два раза коротко ударила в дверь. Он открыл, и она подняла белые, сложенные стопкой полотенца перед собой и наклонила голову.

– Fresh towels[24].

Он заметил её присутствие, но не более того. Он позволил ей войти, не произнеся при этом ни слова. Просто оставил дверь открытой и отвернулся.

Сердце Анны бешено колотилось в груди, когда она переступила порог.

Она нашла ванную комнату, сложила полотенца на туалетный столик и прислушалась. В гостиной работал телевизор. Это был новостной канал Би-би-си, ведущий начинал рассказ о террористической атаке в Амстердаме. Восемьдесят погибших. Сто сорок два раненых. Целый район в руинах.

Она вышла из ванной и заглянула за угол в гостиную.

Он стоял спиной к ней, слушая быстрый, взволнованный голос говорящего. Его руки были скрещены на груди, внимание сосредоточено на кадрах, мелькавших на экране. Разрушенные здания, кровь и паника.

Анна уже собиралась сделать шаг к нему, когда увидела его.

Чемодан.

Красный чемоданчик лежал открытый на кровати и ещё не был распакован. Её взгляд скользнул по содержимому.

Белые кружева.

Анималистичный принт.

…Чёрный купальник.

Её захлестнула волна паники, она почувствовала, что её загнали в угол. Она уже хотела развернуться и уйти, когда услышала, как по считывающему устройству за дверью проводят карточкой, и поняла, что уже слишком поздно.

Женщина зашла в номер прежде, чем Анна успела среагировать. Анна узнала её по старым фотографиям, сделанным в то время, когда она, должно быть, была счастлива. А ещё по фотографиям из церкви Хольмен, где она стояла рядом с катафалком, готовым увезти от неё её сына. Тогда её лицо было уже искаженным. Лицом страдальца.

Теперь она выглядела сломленной. Постаревшая, безрадостная, как человек, который обнаружил, что попал в ловушку, из которой нет сил сбежать.

Анна стояла неподвижно, пока женщина приближалась к ней. Она протянула руку за спину и взялась за рукоять ножа. Она ждала. Наготове.

Женщина подняла голову и замерла. Застыла прямо посреди прихожей.

Анна выдержала её взгляд.

Никто из них не произнёс ни звука. Две женщины смотрели друг на друга, а из гостиной, словно обволакивая их, доносился звук телевизора.

В мыслях у Анны начали мелькать вопросы.

Что эта женщина знала о своём муже? Знала ли она, на что он способен – что он сделал? Знала ли она, кто был причиной смерти её сына?

– Эллен, – позвал он из гостиной. – Иди посмотри, что произошло в Нидерландах. Террористическое нападение.

Женщина посмотрела на вход в соседнюю комнату. Затем перевела взгляд на Анну и слегка кивнула. С пониманием. Как благословение.

– Я сейчас, – сказала женщина, не сводя с неё глаз.

Затем она повернулась и вышла из номера.

Анна не стала дожидаться, пока женщина закроет за собой дверь, и вошла в гостиную.

Она приблизилась к нему – бесшумно, быстро – и остановилась, только когда её грудь была в нескольких сантиметрах от его спины.

– Смотри, – сказал он, глядя в экран, как загипнотизированный. – Там был взрыв.

Она почувствовала тепло его тела через халат. Она узнала его запах.

– Моссинг, – тихо прошептала она. Она почти выдохнула это слово.

Он вздрогнул, услышав её голос, и начал поворачивать к ней голову.

49

Автомобили медленно ползли по засаженному пальмами бульвару Круазетт мимо киосков с солнцезащитными очками и пластиковыми украшениями кислотных расцветок.

Молодой африканец с по меньшей мере дюжиной шляп на голове встал перед Анной. Он вскинул руки и улыбнулся ей сияющей улыбкой.

– Ten euros[25], – сказал он, снимая одну шляпу. – Pick one, pick one![26]

Анна засмеялась. Она достала деньги и указала на соломенную шляпку песочного цвета с чёрной лентой.

Она пошла дальше мимо казино и каруселей, сиявших золотым светом в конце набережной, наслаждаясь прикосновением вечернего бриза к обнажённым плечам и ногам.

Она уже достигла пристани, когда вой сирен прорезал воздух. Автомобили с большим трудом стали смещаться к краю дороги, чтобы освободить проезд, а люди останавливались, чтобы понаблюдать.

Конвой полицейских машин и машин «Скорой помощи», пролетая мимо, осветил сумерки.

Анна продолжала спускаться по мостику. Теперь её шаги были лёгкими, почти невесомыми.

Она остановилась в конце моста и обернулась через плечо. Она оглядела белый фасад отеля на другом конце бухты. «Скорая помощь» торопится напрасно, подумала она. Скоро сирену выключат.

Они уже ничего не могли сделать.

Она оперлась о протянутую ей руку и ступила на узкие мостки. Яхта простояла в гавани несколько недель и теперь была готова к отплытию.

– Вы готовы к Пальме, фрёкен?

Анна кивнула.

– Значит, отчаливаем.

Мужчина, одетый в белое, поднял трап и кивнул на террасу на верхней палубе.

– Он ждёт вас там.

Анна побежала вверх по лестнице, в то время как огромная яхта слегка покачивалась.

Она вышла на палубу в ту же секунду, как пена потекла через край бокала.

Кеннет поспешил сделать глоток, подняв на неё глаза. Он взял второй бокал за ножку и протянул ей.

– Будет ли уместно чокнуться? – спросил он и слегка пожал плечами.

Анна улыбнулась и потянулась за бокалом.

Примечания

1

Отсылка к старым правилам бокса, когда звук гонга останавливал счёт, а на восстановление боксёру давалась минута.

2

Тронут, моя дорогая (фр.).

3

Услуга за услугу (лат.).

4

Потомственная денежная аристократия (англ.).

5

Обман зрения (фр.).

6

Впечатлён (фр.).

7

Тоска не делает человека безумцем (англ.).

8

Отсылка к песне «Jenny from the block».

9

Говорите (англ.).

10

Несмотря ни на что (англ.).

11

Перевод цитаты приводится по изданию: Режин Перну «Элоиза и Абеляр», М., 2005.

12

Ничего (нем.).

13

Ничего (исп.).

14

И вот (фр.).

15

Абеляр и Элоиза – Письма любви (фр.).

16

Перефразированная идиома со значением «нечего плакаться», «мне тебя не жаль» (англ.).

17

Тюрьма Френа (фр.).

18

Марго (фр.).

19

Извините (англ.).

20

Мне нравится (англ.).

21

Английский – нет (англ., фр.).

22

Вы… порядок? (англ.)

23

Тактику «контроля повреждений» (англ.).

24

Свежие полотенца (англ.).

25

Десять евро (англ.).

26

Выбери себе одну, выбери себе одну (англ.).

Content

Анне Метте Ханкок
Трупный цветок

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Примечания