Эми Хармон

Песнь Давида

Amy Harmon

THE SONG OF DAVID

Copyright © 2015 by Amy Harmon Cover design by Hang Le

В коллаже во внутреннем оформлении использованы фотографии:

© crwpitman / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Харченко А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Эми Хармон удивительная! У нее получилось чрезвычайно трогательно напомнить читателям, что за любовь нужно бороться. Всегда».

Amazon.com

* * *

Борцам:

Коди Кларку

Стефани Томас

Ричарду Стоуэллу

Николь Расмуссен

и всем, кто борется вместе с ними.

Доколе, Господи, будешь забывать меня до конца? Доколе будешь отвращать лицо Твоё от меня? Доколе мне слагать советы в душе моей, скорби – в сердце моём день и ночь? Доколе будет возноситься мой враг надо мной? Взгляни, услышь меня, Господи, Боже мой, просвети очи мои, да не усну я смертным сном, да не скажет враг мой: «Я укрепился против него»[1].

Пролог

Моисей

Прошлым утром мне позвонила Милли и рассказала, что Таг исчез. Она понятия не имеет, где его искать, да и в любом случае не смогла бы отправиться на его поиски. Таг об этом прекрасно знает, но подобное поведение не в его стиле. Он никогда не был жестоким.

Когда я познакомился с Милли, то сразу же понял, что Таг нашел человека, который сможет утихомирить и сдержать его порывы. Она с радостью распутает все узлы и заставит его притормозить, а в ответ он будет любить ее так, как может только он. Их будто свела сама судьба, хоть я и не верю в подобную чушь. Наверное, это несколько странно, учитывая, что я узнал и повидал в своей жизни, но из-за того, что мы еще очень многого не понимаем в этом мире, я с неохотой предаюсь иллюзиям о предопределении, судьбе и людском предназначении. Говорить, что нам что-то суждено, значит, уходить от ответственности. Так люди оправдывают собственные оплошности или не самые приятные «подарки» жизни. То, что нам суждено, нельзя контролировать, нельзя спровоцировать – подобные вещи случаются независимо от того, кто или что мы есть. Как закаты, снегопады и стихийные бедствия. Я никогда не верил, что нам суждены тяготы и страдания. Никогда не верил, что некоторые отношения предопределены судьбой. В основном мы сами выбираем свою судьбу. Мы созидаем, делаем ошибки, сжигаем мосты и строим новые.

Но Таг другой. Он уготован судьбой. Он смерч, торнадо, которое невозможно контролировать. Таг сбивает нас с ног и затягивает внутрь, но, в отличие от стихийного бедствия, никогда не отпускает. Никогда не дает уйти. Как вдруг, без всякого предупреждения, он ушел. Отпустил.

Три года назад мы с Тагом вернулись в Солт-Лейк-Сити и обжились там. Поначалу я беспокоился, что он не сможет остепениться и мне придется его отпустить. Он всегда был неусидчивым, беспокойным, и ему быстро все наскучивало. Когда проводишь почти шесть лет в путешествиях по миру, это входит в привычку. Постоянное движение, скорость, свобода. После такого трудно подолгу оставаться на одном месте. Но ему удалось. Нам обоим. Мы сбежали как потерянные мальчишки, ищущие Неверленд, и каким-то образом вернулись мужчинами.

Таг угнездился и построил под себя целый квартал – маленький мир, который предоставлял убежище всем, кого он привлек и взял под свою опеку по пути. Я создал себе репутацию, нарастил клиентуру, чуть не погиб, в конечном итоге наладил отношения с Джорджией и даже убедил ее выйти за меня замуж. Шесть месяцев назад у нас родилась дочь Кэтлин. Таг расплакался, когда впервые взял ее на руки, и ему было совершенно наплевать, что он должен поддерживать образ крутого парня. Он выглядел таким счастливым… В гармонии с собой.

А теперь, по какой-то необъяснимой причине, он ушел.

Покинул Милли. Покинул «Команду Тага», свой бизнес, планы на титульный бой, все. Он покинул меня. И ничто из этого не имеет смысла. Если и были какие-то предвещания, то я их не увидел. А ведь я тот парень, который должен замечать то, чего не могут остальные. Меня зовут Моисей Райт – медиум, художник, лучший друг, – и я не заметил признаков.

Глава 1

Моисей

Таг не оставил записки, и в его доме было чисто. Более чем чисто – все вещи собраны по коробкам и увезены, к окну приклеена табличка о продаже. Таг едва ли чистюля – маленький недостаток, над которым ему пришлось бы поработать, если бы к нему переехала Милли. Очевидно, что к нему приходила уборщица, но, когда я ей позвонил, она ничего не смогла мне рассказать. Никто ничего не знает. Таг никому не говорил, что собирается уехать. Его дом выставлен на продажу, машины нет. Его самого нет. И он не оставил новый адрес.

Но в его тренажерном зале нашелся конверт с именем Милли. Внутри были ключи – от ее входной двери, от тренировочного помещения, еще один от бара, а также от шкафа с документами в его кабинете. Прошло много времени, но в конечном итоге нам удалось подобрать ключи к их замкам. У меня не возникло впечатления, что Таг отправлял нас в бессмысленную погоню. Это тоже не в его стиле. Он просто не хотел, чтобы мы нашли его. И это пугало меня до чертиков.

В верхнем ящике серого шкафа обнаружилась коробка из-под обуви, наполненная кассетами. На них была бугристая наклейка с именем Тага и номером. Также в коробке был маленький кассетник – знаете, такой с кнопками сбоку и динамиком, занимающим большую часть, еще немного похож на рояль.

Когда я спросил Милли, знает ли она, что это за кассеты, она удивленно провела по ним пальцами и кивнула:

– Должно быть, ему отдал их мой брат Генри. В его комнате еще с незапамятных времен стоял кассетник. Раньше Генри частенько представлял себя спортивным журналистом и записывал собственные репортажи: смотрел матчи нашего отца и комментировал их, как какой-нибудь Боб Костас. Перед смертью мама купила ему диктофон, но у Генри дурацкая привычка ничего не выкидывать. Наверное, он отдал их Тагу.

Тагу нравится все, что можно потрогать. В этом они с Милли похожи. Ей нужно осязать, чтобы видеть. Ему – чтобы наладить связь. Я так и представлял, как он ставил кассеты и болтал целую вечность, прежде чем наконец подобраться к сути. Травил байки и смеялся, будто все это одна большая шутка. Я попытался разозлиться, но в то же время понимал: на самом деле Таг оставил кассеты, потому что только так он мог передать послание Милли. Только так он мог позволить ей выслушать его без зрителей.

– Ты же знаешь, как им пользоваться? – спросил я.

Она кивнула:

– Кажется, они для тебя, Милли.

– Он пронумеровал кассеты, – прошептала она. – Чтобы я знала, какую слушать первой.

– Ты про бугристые наклейки?

Милли снова кивнула.

– Да. Я обклеила ими всю свою одежду и храню их в коробочке в спальне. С цифрами, буквами, словами. Видимо, он обратил на это внимание, когда я показывала свою комнату.

– Таг всегда внимателен. Его неугомонность всех вводит в заблуждение. Он суетливый, но ничего не упускает.

Нижняя губа Милли задрожала, и с ее ресниц стекли слезы. Я отвернулся, хоть в этом и не было необходимости.

Я услышал, как она возится с кассетой, ставит ее в кассетник и нажимает кнопку, чтобы прослушать. Внезапно тишину наполнил голос Тага, и я вздрогнул и в то же время улыбнулся, разрываясь между злостью на него и глубокой обеспокоенностью. Как бы там ни было, вряд ли Таг хотел, чтобы я слушал его речь для Милли, так что я открыл дверь из кабинета, готовясь уйти и оставить ее наедине. Кассетник тут же щелкнул, обрывая рассказ Тага о его баре. Я и так знал о его бизнесе во всех подробностях и не нуждался в повторении. Но у Милли были свои мысли на этот счет.

– Моисей? Пожалуйста, не уходи. Я хочу, чтобы ты послушал вместе со мной. Ты знаешь его лучше всех – так, как хотела бы узнать его я. И ты тоже его любишь. Прошу, послушай вместе со мной, чтобы я ничего не упустила. А затем я хочу, чтобы ты помог мне найти его.

* * *

Я познакомился с Давидом Таггертом в психиатрическом отделении, когда мне было восемнадцать. Если точнее, в Психиатрической клинике Монтлейк. Я встретился с ним взглядом, сидя в кругу на терапии, увидел его мертвую сестру, маячившую за его плечом, и спросил, знает ли он Молли. Так ее звали. Его мертвую сестру. Таг мгновенно пришел в ярость и кинулся через весь круг, чтобы сбить меня на пол. Его руки сомкнулись на моей шее и выжимали из меня ответы, пока санитары не стащили его.

Не самое многообещающее начало крепкой дружбы.

Мы оказались в клинике по разным причинам. Меня отправили туда люди, которые боялись меня, а Тага – люди, которые любили его. Я видел мертвых, а он хотел умереть. Мы были юными, одинокими, потерянными, и я не хотел, чтобы меня нашли. Мне хотелось сбежать на край земли – и пусть мертвые сами попробуют угнаться за мной.

Таг просто хотел разобраться в этом мире.

Может, дело было в нашей молодости. Или же в том факте, что мы оба очутились в психиатрическом учреждении, но ни один из нас не горел желанием из него выходить. Или же в том, что Таг со своим деревенским говором и повадками ковбоя был моей полной противоположностью. Какой бы ни была причина, мы сдружились. Может, потому, что он поверил мне. Без колебаний. Без оговорок. Без осуждений. Просто поверил. И никогда не прекращал.

После той стычки на сеансе психотерапии нас изолировали на три дня, запретив выходить из комнат. На третий день Таг юрком проскользнул в мою палату и закрыл дверь.

Я настороженно на него посмотрел. Мне-то казалось, что дверь была заперта. Я даже не пытался ее открыть. И как дурак просидел в комнате с открытой дверью целых три дня.

– Коридор обходят всего раз в несколько минут. Проще пареной репы! Мне стоило прийти раньше, – сказал он, садясь на мою кровать. – Я, кстати, Давид Таггерт. Но ты можешь звать меня Таг.

Он не извинялся за попытку задушить меня и, к моему легкому разочарованию, явно не планировал снова устраивать драку.

В таком случае его присутствие нежелательно. Я тут же вернулся к своему рисунку, ощущая присутствие Молли прямо за стеной воды, ее силуэт мелькал за водопадами. Я тяжело вздохнул. Эта девчонка меня уже утомила. А ее брат и подавно. Они оба были невероятно упрямыми и надоедливыми.

– Ты сумасшедший сукин сын, – заявил Таг без всяких преамбул.

Я даже не поднял голову от рисунка, который набрасывал крошечным карандашом. Мои запасы заканчивались слишком быстро, как бы я ни пытался их растянуть.

– Все так говорят, верно? Что ты сумасшедший. Но я на это не куплюсь, чувак. По крайней мере, теперь. Ты не безумец, у тебя дар. Безумный дар.

– Безумный. Сумасшедший. Разве это не одно и то же? – пробормотал я. Безумие и гениальность шли рука об руку. Мне даже стало любопытно, о каком даре он толкует. Он не видел моих картин.

– Не-е, чувак. Безумцам здесь и место. А тебе нет.

– Я так не думаю.

Он удивленно рассмеялся.

– Ты считаешь себя сумасшедшим?

– Я считаю себя ломким.

Таг недоуменно наклонил голову, но, когда я не предоставил дальнейших объяснений, кивнул:

– Ладно, пускай так. Может, мы все ломкие. Или разбитые. Уж я так точно.

– Почему? – невольно поинтересовался я. Молли снова замаячила передо мной, и я начал рисовать быстрее, беспомощно заполняя страницу альбома ее лицом.

– Моя сестра пропала. И это моя вина. Пока я не узнаю, что с ней произошло, то не смогу вновь почувствовать себя целым. Я буду навеки разбитым.

Под конец он заговорил так тихо, что я засомневался, предназначались ли мне эти слова.

– Это твоя сестра? – неохотно спросил я, поднимая альбом.

Таг уставился на нее. Затем встал. Снова сел. И в конце концов кивнул.

– Да, – выдавил он. – Это она.

И все мне рассказал.

Оказывается, отец Давида Таггерта техасский нефтяник, который всегда мечтал быть фермером. Когда Таг начал напиваться каждую неделю и попадать в неприятности, его отец вышел на пенсию, продал свою долю за миллионы и, помимо всего прочего, купил пятьдесят акров земли в округе Санпит, Юта, откуда была родом его жена, и переехал туда вместе со всей семьей. Он был уверен: если увезти Тага и его старшую сестру Молли подальше от былого круга общения, то вскоре они возьмутся за ум.

Но, вместо того чтобы образумиться, дети начали бунтовать. Молли сбежала, и о ней больше никогда не слышали. Таг пытался бросить пить, но когда он был трезв, то захлебывался чувством вины, и в конечном итоге попытался убить себя. Несколько раз. Так он и оказался в психушке вместе со мной.

Я ждал, позволяя ему выговориться. У меня было не больше сведений о ее смерти, чем у него. Усопшие хотели поделиться своей жизнью. А смертью – никогда. Когда Таг закончил свой рассказ, то взглянул на меня исполненными грустью глазами:

– Она мертва, не так ли? Раз ты видишь ее, значит, она мертва.

Я кивнул, и он принял мой ответ без возражений. Его голова поникла, а мое уважение к нему возросло. Поэтому я показал ему то же, что показывала мне Молли, перерисовывая образы из своей головы.

Он поведал обо мне своему отцу. И по какой-то причине – отчаяние, уныние или же просто желание успокоить своего настойчивого сына – Давид Таггерт-старший нанял человека с собаками-ищейками, чтобы обыскать местность, которую описал Таг. Они быстро вышли на след и обнаружили ее труп. Вот так просто. В неглубокой могиле, заваленной камнями и мусором, в сорока метрах от того места, где я нарисовал ее улыбающееся лицо, нашли останки Молли Таггерт.

Рассказывая мне об этом, Таг расплакался. Его плечи сотрясались от громких, душераздирающих всхлипов, и мой живот болезненно сжался. Я впервые сделал нечто подобное. Помог человеку. Нашел человека. Впервые мои способности, если их можно так назвать, обрели хоть какой-то смысл. Но на этом вопросы Тага не закончились.

Одной ночью, после того как выключили свет, он незаметно прокрался по коридору и заявился ко мне без приглашений, как всегда, в поисках ответов, которые не мог дать ему никто из персонала, зато, как он считал, мог дать я. Таг часто улыбался и не раздумывал подолгу. Быстро заводился и быстро прощал. Он никогда не ограничивался полумерами, и порой я гадал: а не будет ли лучше, если он останется в больнице? Тут хотя бы сдерживали его порывы. Но у него была и сентиментальная сторона.

– Если я умру, что со мной будет?

– Почему ты думаешь, что умрешь? – спросил я в стиле нашего доктора.

– Моисей, я попал сюда, потому что пытался убить себя несколько раз.

– Да, я знаю, – я показал на длинный шрам на его руке. Не трудно было догадаться. – А я попал сюда потому, что рисую мертвых и пугаю до усрачки живых.

Таг усмехнулся.

– Да, я знаю, – он тоже меня раскусил, но его улыбка быстро померкла. – Когда я не пью, жизнь просто давит на меня до тех пор, пока я не могу ясно мыслить. Так было не всегда. Но сейчас моя жизнь – полный отстой, Моисей.

– Ты по-прежнему хочешь умереть? – сменил я тему.

– Зависит от того, что будет дальше.

– Что-то да будет, – просто ответил я. – Это все, что я могу тебе рассказать. Но твое существование не оборвется на смерти.

– И ты видишь, что нас ждет?

– В смысле? – Я не видел будущего, если он это имел в виду.

– Ты видишь тот свет?

– Нет. Я вижу только то, что они хотят мне показать.

– Они? Кто «они»?

– Любой, кто явится ко мне, – я пожал плечами.

– Они шепчут тебе? Разговаривают с тобой? – Таг тоже перешел на шепот, словно мы обсуждали что-то священное.

– Нет, они ничего не говорят. Только показывают мне разные образы.

Таг вздрогнул и потер затылок, будто пытался стереть мурашки, выступившие на его коже.

– Ты видишь их воспоминания?! Каждого из них? Всю их жизнь?

– Иногда кажется, что да. Это целый поток красок и мыслей, обрушивающийся на меня с невообразимой скоростью, а я улавливаю лишь случайные обрывки. И я вижу лишь то, что могу понять. Уверен, они бы с радостью показали мне больше, но это нелегко. Все очень субъективно. Обычно я вижу лишь фрагменты, но не картину целиком. Со временем я научился их фильтровать, и теперь это больше похоже на воспоминания, а не на одержимость призраками.

Я непроизвольно улыбнулся, и Таг ошеломленно покачал головой.

– Моисей? – отвлек меня от размышлений Таг.

– А?

– Не пойми меня превратно, но… если ты знаешь, что впереди нас что-то ждет – не плохое, не пугающее, не зомби-апокалипсис и не огонь и сера – по крайней мере, насколько тебе известно… почему ты остаешься здесь?

Его голос прозвучал так тихо и сдавленно от переизбытка эмоций, что я не знал, чем ему помочь. Пророк или нет, у меня не было правильного ответа. Мне потребовалась минута на размышления, но в конце концов я подобрал ответ, который показался мне правильным:

– Потому что я по-прежнему буду собой. Как и ты.

– Что ты имеешь в виду?

– Нам не сбежать от самих себя, Таг. Тут, там, на другом конце света или в психиатрическом отделении Солт-Лейк-Сити. Я Моисей, а ты Таг, и так будет всегда и везде. Так что либо мы разберемся с собой тут, либо там. Но это неизбежно. И смерть этого не изменит.

Он очень медленно кивнул, наблюдая за моими руками, которые тем временем создавали никому не понятные рисунки.

– Это никогда не изменится, – прошептал Таг, словно мои слова нашли отклик в его душе. – Ты – Моисей, а я – Таг.

Я кивнул:

– Ага. И хоть порой это отстойно, но в этой мысли есть и что-то утешающее. По крайней мере, мы знаем, кто мы.

Он больше никогда не задавал вопросов о своей смертности и в последующие недели обрел уверенность, которой, как я подозревал, некогда было у него в избытке. Таг начал планировать, куда отправиться дальше. Я же по-прежнему не имел ни малейшего представления.

– Когда ты выйдешь отсюда, то куда планируешь пойти? – спросил Таг как-то за ужином, пожирая еду глазами. В него могло влезть почти столько же, сколько в меня, и я не сомневался, что повара Монтлейка считали дни до нашего ухода.

Я не хотел обсуждать это с Тагом или с кем-либо другим и сосредоточил взгляд на окне левее его головы, давая понять, что разговор окончен. Но он не отступал:

– Тебе уже восемнадцать. Ты вычеркнут из системы опеки. Так куда ты теперь пойдешь, Мо?

Не знаю, с чего он взял, что может называть меня Мо. Я определенно не давал своего согласия. Но с ним всегда так: он умел просачиваться сквозь мою броню.

Я на секунду перевел взгляд на Тага, а затем пожал плечами, словно это мелочи.

Я провел здесь долгие месяцы. Рождество, Новый год, февраль. Три месяца в психбольнице. И мне хотелось остаться.

– Поехали со мной, – предложил Таг, бросая салфетку на стол и отодвигая поднос.

Я изумленно отпрянул. Я помнил, как он рыдал и его крики эхом разносились по коридору, когда его привезли в психиатрическое отделение. Он прибыл почти через месяц после меня. Я лежал в кровати и слушал, как санитары пытались его утихомирить. В то время я не осознавал, что это был Таг. Озарение пришло позже, когда он рассказал, что привело его в Монтлейк. Я вспомнил, как он накинулся на меня с кулаками на терапии – в его глазах пылала ярость, разум помутился от боли. Таг прервал мои мысли:

– У моей семьи много денег. В общем-то, кроме них у нас ничего и нет. Но мы буквально купаемся в деньгах. А у тебя за душой – ни гроша.

Я напряженно ждал продолжения. Это, конечно, правда. Таг единственный друг, который у меня когда-либо был, – единственный настоящий друг, помимо Джорджии. Но я ничего от него не хотел. Ни хорошего, ни плохого – а у него было навалом и того, и другого.

– Мне нужен кто-то, кто проследит, чтобы я не убил себя. Кто-то достаточно крупный, чтобы сдержать меня, если я решу нажраться. Я найму тебя, чтобы ты проводил со мной каждую минуту каждого дня, пока я не разберусь, как отказаться от депрессантов и не перерезать себе при этом вены.

Я недоуменно наклонил голову вбок:

– Ты хочешь, чтобы я сдерживал тебя?

Таг рассмеялся.

– Да. Бей меня по лицу, толкай на землю, выбивай из меня все дерьмо. Главное, проследи, чтобы я оставался трезвым и живым.

Я на секунду задумался, по силам ли мне эта задача. Бить Тага, толкать его на землю. Сдерживать его, пока не пройдет жажда выпить или умереть. Я был крупным. Сильным. Но и Таг не был задохликом. Удивительно, но мысль о том, чтобы врезать ему, уже не казалась такой привлекательной. Должно быть, мои сомнения отразились на лице, поскольку Таг снова принялся меня убеждать:

– Тебе нужен кто-то, кто верит тебе. Вот он я. Тебе наверняка надоело, что люди постоянно считают тебя психом. Я не считаю. Тебе нужно куда-то пойти, а мне нужно, чтобы кто-то пошел со мной. Это неплохая сделка. Ты хотел путешествовать, а мне все равно больше нечем заняться. Единственное, в чем я хорош, это в драках, а драться я могу везде, – он улыбнулся и пожал плечами. – Честно говоря, я не настолько себе доверяю, чтобы оставаться один. А если я вернусь домой в Даллас, то уйду в запой. Или умру. Ты нужен мне.

Он так легко это произнес. «Ты нужен мне». Я диву давался, как возможно, что такой крепкий парень, как Таг, – парень, который дрался просто забавы ради, – мог признаться в подобном. Или верить в это. Я никогда ни в ком не нуждался и не произносил эти слова другому человеку. Подобные признания равносильны признанию в любви, и это меня пугало. Мне казалось, что я нарушаю один из своих законов. Но в тот момент, с приближающимся утром и свободой на расстоянии вытянутых пальцев, я был вынужден признать, что тоже нуждался в Таге.

Из нас вышла странная парочка. Правонарушитель смешанной расы, который не мог перестать рисовать, и крупный техасец с огромным самомнением и лохматой прической. Но Таг говорил правду. Мы оба застряли. Потерялись. Нас ничто не держало, но мы не знали, куда двигаться дальше. Я просто хотел свободы, а Таг не хотел быть один. Мне нужны были его деньги, а ему – моя компания, как бы печально это ни звучало. Поэтому мы уехали. Сбежали. И никогда не оглядывались.

– Мы просто кинемся в бега, Моисей. Как ты там говорил? Тут, там, на другом конце света? От себя не сбежишь. Поэтому я предлагаю держаться вместе, пока мы не найдем себя, лады? Пока мы не разберемся, как жить с самими собой.

Так он сказал, и так мы и поступили. Давид Таггерт стал моим лучшим другом. Когда я нуждался в нем больше всего, он подхватывал меня и ни в коем случае не отпускал.

Поэтому теперь я просто обязан его найти.

Больше всего меня пугает, что, возможно, он нашел свои ответы. Что он в точности понимает, что делает. Понимает, кто он такой. Быть может, он все же разобрался в этом мире. Но, когда нам было восемнадцать, мы заключили сделку. А в моем понимании – сделка есть сделка.

«Мне нужен кто-то, кто проследит, чтобы я не убил себя. Кто-то достаточно крупный, чтобы сдержать меня, если я решу нажраться. Бей меня по лицу, толкай на землю, выбивай из меня все дерьмо. Главное, проследи, чтобы я оставался трезвым и живым».

Он хотел, чтобы я спас ему жизнь.

Я лишь надеялся, что еще не слишком поздно.

Глава 2

Мой бар называется «Таг», потому что он мой. Да, вот так все просто. После приобретения я пару недель размышлял над названием, пытаясь придумать что-то запоминающееся, изобретательное, но в конечном итоге просто налепил на него свое имя. В этом есть определенная логика, верно? Когда что-то принадлежит тебе, ты называешь его своим именем.

Поскольку я бывший алкоголик, кому-то владение баром могло бы показаться настоящим мазохизмом, но я купил его не ради выпивки. Каждый раз, входя внутрь, окидывая взглядом помещение, становясь за барную стойку и наливая кому-то коктейль, я чувствую себя могущественным. Будто я одолел своих демонов или как минимум дал им сдачи. К тому же я мужчина, а бар – это мужская берлога в высшей степени. На стенах и потолке висит множество телевизоров с плоскими экранами, чтобы посетители могли смотреть несколько матчей одновременно, и бар делится на секции в соответствии с разными видами спорта. Если вы пришли посмотреть конкретный бой или футбольный матч, для вас всегда готов один из экранов. Внутри пахнет дорогими сигарами и кожей, хвоей и пачками денег – в общем, всеми ароматами, которые делают мужчин признательными за свой тестостерон. Оформление состоит из каменных стен, темного дерева, теплого освещения и симпатичных официанток. И я этим чертовски горжусь.

Но я не просто владелец бара. Мне принадлежит весь квартал. Бар на углу, небольшая крытая арена, где каждый вторник и раз в месяц по субботам проходят бои среди местных, спортзал за ней, а в конце квартала – магазин спорттоваров с моим лейблом «Команда Тага» на каждой поверхности. Над тренировочным залом находятся моя квартира и еще две, которые я сдаю знакомым по своему усмотрению. Весь этот квартал – маленький мир, сотворенный мной. И все связано между собой, каждый бизнес взаимодействует с другим.

Даже бар и бойцовская арена взаимосвязаны. По вечерам, когда боев нет, сиденья арены отгораживаются стеной из металлической гармошки, а клетка переоборудуется в сцену – укромную нишу с дюжиной столиков и диванов. Барная стойка, для удобства, находится прямо за углом, да и официантки постоянно обслуживают клиентов, чтобы им не нужно было вставать. Четыре вечера в неделю на этой маленькой арене разыгрывается совершенно иное шоу, абсолютно другое спортивное мероприятие. В центре клетки ставится пилон, и внутрь не пускают ни одного бойца – только женщин, одну за другой, которые кружатся и извиваются на шесте в ритм с пульсирующей музыкой, приглушенной для остальной части заведения. У меня в баре все строго – насколько это возможно с пилонами и полуголыми девами. Девушки танцуют, но не раздеваются и не ходят среди зрителей. Но это все равно достаточно сексуально и нескромно, чтобы отделить эту зону от остальной части бара. Она используется как комната для переговоров – я веду там больше дел, чем где-либо еще, – и является вишенкой на верхушке заведения, ориентированного на трудолюбивых мужчин, которые чувствуют себя в меру робкими и признательными за подобное времяпрепровождение.

«Таг» открылся два года назад, одновременно с запуском моей линии одежды и первым крупным боем, где я исколотил мужчину, которого не должен был одолеть. Я отправил его в нокаут и стал пользоваться повышенным спросом. Все было идеально просчитано, один мой успех проложил путь другому. Я был богатеньким сопляком, который вырос бизнесменом; ковбоем, который предпочел ездить на волне обожания, чем на лошади. Куда больше меня интересовало заниматься боями без правил и смешанными единоборствами, чем продолжать дело отца. Я мог бы этим заняться. Это тропа, вымощенная золотом, дорога привилегий и прав. Но ее вымостил не я, а я твердо убежден, что нельзя быть полностью счастливым, шагая по чужой тропе. Чужому пути. Чтобы обрести истинное счастье, нужно проложить его самому, даже если этот путь непрямой. Даже если придется построить мосты и проделать туннели в горах. Ничто не приносит больше удовольствия, чем прокладывание собственной дороги.

Я приехал в Солт-Лейк-Сити три года назад, готовым взяться за работу. У меня были деньги – частично мои, заработанные вместе с Моисеем, частично чужие. Я был богатеньким мальчиком, но не глупым. Я знал, что мне нужен капитал, чтобы построить империю. Порой нужны деньги, чтобы делать деньги. Поэтому я взял их у отца, дав себе клятву, что верну полную сумму до своей смерти или до своего тридцатилетия. В зависимости от того, что наступит раньше.

В мои двадцать шесть у меня уже не было больших запасов времени или просторов для маневров. Но я успешно продвигался, дела у моего бара шли очень хорошо. Подтверждения тому окружали меня повсюду, когда я вошел в заведение вечером понедельника – обычно самого непродуктивного дня недели: к переполненным столикам и веселому ропоту расслабленных посетителей.

Музыка, от которой вибрировал весь бар, быстро согрела мое сердце. Мимо гордо прошли две официантки в нарядах девушек с ринга – коротких шортиках в обтяжку и узких топах от «Команды Тага», не объявляя, а разнося раунды шотов. Они одинаково улыбнулись мне и взбили волосы, словно это входит в их работу. Может, так оно и должно быть… или же это просто здравый смысл. Боссу всегда улыбаются.

И хоть я автоматически улыбнулся им в ответ, я пришел не для флирта. Я оценил настроение в зале, посчитал количество мужчин у бара, занятых столиков, испаряющегося алкоголя и эффективность обслуживающего персонала. Когда я подошел к бару, чтобы переговорить с Морганом, моим менеджером, из-за темного угла дальше по коридору полилась ритмичная музыка, под которую танцевали девушки.

– Кто сегодня танцует? – поинтересовался я, хотя на самом деле мне было все равно.

– Джастин. Лори. И новенькая.

Морган ухмыльнулся, словно у него был какой-то секрет, и я тут же преисполнился подозрениями. Он поставил передо мной колу, и, сев за бар, я сделал щедрый глоток, прежде чем ответить:

– Неужели? Судя по твоей самодовольной улыбочке, я так полагаю, ты хочешь что-то рассказать мне о новенькой.

– Не-а. Она красивая, отлично танцует, с шикарным телом. Она работает уже две недели, хотя ты вечно на нее не попадал. Всегда приходит вовремя и двумя словами не обмолвится. Она танцует, не пьет и не кокетничает. Все как тебе нравится.

И снова эта ухмылка.

– Гм-м…

Я отодвинул колу и встал, решив лично посмотреть, в чем подвох. Я бы не удивился, если бы Морган переодел одного из бойцов моей команды и отправил его в клетку в бикини. Он чертовски хороший бармен… но его любовь к розыгрышам сводит меня с ума.

Я поздоровался с несколькими посетителями, пожал им руки, поцеловал Сторми в щеку, пока она относила ледяные бутылки с пивом, и помахал Малкольму Шорту, который определенно не потрудился переодеться после работы и выглядел немного нелепо в своем костюме и кепке «Юта Джаз»[2]. Но игра уже началась, и он, заведенный, сидел довольный аки слон, приковав взгляд к экрану. Он один из спонсоров «Команды Тага», так что когда он счастлив – я счастлив.

В зале я работал почти так же хорошо, как на ринге, хотя всему бы предпочел бой. Но весь мой разум занимала работа, когда я прошел через небольшую арку, отделявшую танцующих девушек от спортбара. Мой взгляд тут же поднялся к клетке, поскольку я ожидал худшего. На пилоне танцевала Джастин, которая как раз заканчивала свой номер кругом по клетке. Ее бедра и руки покачивались из стороны в сторону, будто она только что объявила следующий раунд, а затем в комнате погас свет.

Когда его снова включили, в центре октагона стояла новенькая, держась руками за шест и опустив голову. Как только заиграла музыка, она тут же принялась исполнять свой стандартный номер, и я сосредоточенно нахмурился. Девушка была стройной и поджарой, ее мышцы напрягались под гладкой кожей. Прямые темно-каштановые волосы казались шелковыми в свете софитов, намасленное тело блестело, шорты, которые с трудом можно было назвать таковыми, и верх от бикини ничем не отличались от наряда предыдущей танцовщицы. Я наблюдал за ней с пару секунд, ожидая подвоха. В том, что он есть, я не сомневался.

Она была прекрасна – с утонченными чертами лица, маленьким носиком, губами-бантиками и лицом в форме сердца. Внезапно я испугался, что ей всего пятнадцать или с ней какая-то не менее тревожная проблема, но тут же отбросил эти мысли. Морган шутник, а не идиот. Нечто подобное уничтожило бы бар и стоило ему работы. А Морган любил свою работу, хоть и не питал подобных чувств ко мне, поскольку я не всегда ценил его юмор.

Нет, ей как минимум двадцать один. Это мое правило. Я поджал губы и приподнял голову, изучая ее. Она выступала на пилоне не хуже других девчонок, возможно, даже лучше, но ее танец был более акробатическим, более спортивным, чем откровенно сексуальным. Ее глаза закрылись, на губах заиграла мягкая улыбка, которую можно интерпретировать как похотливую, особенно учитывая, что она танцевала для зрителей, которые в основном состояли из мужчин. Нет, последнее вычеркнуть. Полностью из мужчин. Но ее улыбка не была похотливой, скорее… мечтательной, словно она представляла себя в каком-то другом месте. Крошечная балерина, кружащаяся на месте в детском стеклянном шаре, бесконечно танцующая в одиночестве. Ее улыбка не менялась, глаза оставались закрытыми, густые темные ресницы откидывали полукруглые тени на фарфоровые щеки.

Стратегически расставленные софиты скрывали зрителей и привлекали все внимание к танцовщице. Может, слишком яркий свет бил ей в глаза. Или же она немного стеснялась. Я хихикнул. Э-э-э… вот уж нет. Скромная танцовщица на пилоне – это такой же оксюморон, как пугливый боец. Но, наверное, кто-то должен с ней поговорить об этом. Мужчинам в зале нравится верить, что танцовщицы смотрят именно на них, и хоть девушки никогда не общаются с ними – по крайней мере в баре, – зрительный контакт и легкий флирт входят в их обязанности. Может, в этом и заключалась шутка Моргана? Если так, то он теряет форму.

Я отвернулся, когда песня закончилась и свет в клетке погас, оповещая об окончании номера. Все три девушки танцевали по пятнадцать минут каждый час, с пятнадцатиминутными перерывами с девяти до полуночи. В конце концов, это Юта, а не Вегас. У танцовщиц были выходные два, иногда три дня в неделю, когда бар превращался в ночной или бойцовский клуб – октагон был нужен для боев или разбирался, чтобы создать танцпол. С четырьмя, а теперь пятью танцовщицами под моим руководством это ни в коем случае нельзя назвать работой на полную ставку. Большинство девушек подрабатывали днем где-то еще и соглашались на сверхурочные, получая неплохие деньги за объявление раундов и боев в вечера бойцовского клуба.

– Ну, что скажешь, босс? – Морган улыбнулся и поставил кружку перед ожидающим клиентом, а я зашел за барную стойку и снова сел.

Я уставился в телевизор, чтобы узнать счет, не давая Моргану желаемого внимания.

– О чем?

– О новенькой.

– Симпатичная.

Не нужно ему знать все другие прилагательные, которые крутились в моей голове, пока я наблюдал за ее танцем.

– Да? – Морган вскинул брови, словно его удивила моя односложная оценка.

– Ага, – я вздохнул. – Может, ты хочешь что-то мне сказать? Потому что я не врубаюсь.

– Нет, сэр. Ничего.

Я покачал головой и застонал. Морган определенно что-то задумал.

– Кстати, сколько недель осталось, босс?

– Восемь.

Восемь недель, прежде чем я сражусь с Бруно Сантосом. Схватка, которая даст мне возможность на титульный бой в Вегасе. Схватка, которая вознесет бренд «Команда Тага» на новый уровень, раструбит о нем по всей Америке. Восемь недель полной сосредоточенности – никаких отвлекающих факторов, никаких решений, помимо этого боя. Вот когда получу победу, тогда подумаю, что делать дальше. Пусть хоть потом настанет конец мира, мне плевать. Главное, сначала победить.

– Эй, босс, Луи взял сегодня больничный. Обычно он проверяет, чтобы все девушки сели по своим машинам. Может, подменишь его, раз уж ты здесь?

Всех моих сотрудниц провожали к машинам после окончания их смены. Всегда. Эта часть города уже начала меняться, но все же. «Таг» находится неподалеку от старого Центрального вокзала в отреставрированном районе, который застрял где-то между возобновлением и упадком. В двух кварталах на север стоит ряд особняков, построенных в начале 1900-х, а через два квартала на юг – торговый центр с зарешеченными окнами. На левом углу квартала находится элитный спа-салон, а на правом – приют для бездомных. Район выглядит как конгломерат всего, что только можно представить, и местами здесь небезопасно. Я чувствую ответственность за своих сотрудников, особенно за девушек. Поэтому я установил несколько правил, пускай меня и периодически обвиняют в гиперопеке, сексизме и старомодности.

– Да, я этим займусь.

– Отлично, это были их последние номера на сегодня. Я бы и сам их провел, но кружки себя не наполнят, знаешь ли. Десять минут назад Келли забрал ее парень, а Марси и Сторми закрывают бар вместе со мной, так что я провожу их. На тебе остались Джастин, Лори и Амелия.

– Аме-е-елия? – протянул я, вскинув бровь.

– Ага, так зовут новенькую. Разве я не говорил?

– Нет. Она что, француженка?

– Что-то типа того, – ответил Морган, и я видел, что он пытается сдержать смех. – Но она живет неподалеку и идет домой пешком. Луи постоянно на это жаловался, хотя ее дом всего лишь чуть дальше по кварталу. Я сказал ему, что это пойдет на пользу его жирной заднице.

– Гм-м.

Так вот в чем хохма. Мне придется вести новенькую домой, а на улице как раз начался снег. Француженка, значит… Ну и ладно. Я все равно слишком взвинченный, чтобы спать. Даже подумывал пойти в зал и побить грушу, пока не изведу себя настолько, чтобы вырубиться на пару часов.

Словно по сигналу, в проходе между баром и лаунж-зоной появились Джастин и Лори с сумками в руках и застегнутыми шубами.

– Где Амелия? – спросил Морган, подняв на них взгляд.

– Она сказала, что подождет Луи снаружи, – ответила Джастин.

– Луи сегодня не работает. Вас проведет Таг. Верно, босс?

– Верно, Морган.

Я подавил свое раздражение, когда он снова рассмеялся и подмигнул девушкам.

Я проводил Джастин с Лори к их машинам на задней парковке, проследил за тем, как они уедут, и обошел здание, чтобы не идти к переднему входу через бар и избежать компании Моргана на весь остаток вечера. Когда я заворачивал за угол, то увидел новенькую на тротуаре. Ее лицо было поднято к небу, чтобы позволить крупным снежинкам приземлиться на щеки, словно она наслаждалась ощущениями от этого. Она ждала меня и вовсе не торопилась уйти с мороза. В ее руках была зажата длинная трость, из-за которой в мягком свете бара и с падающим вокруг снегом она выглядела как пастушка из рождественского спектакля.

– Здравствуйте? – в ее голосе слышался вопрос, когда я подошел. Амелия немного подвинула свою трость, чтобы коснуться моей ноги. – Луи?

– Луи болен, так что сегодня поведу тебя домой я, – медленно ответил я, охваченный шокирующим осознанием, когда она повернулась ко мне лицом.

Ее круглые глаза смотрели в одну точку, и, как ни странно, у меня кольнуло в сердце. У нее прекрасные глаза. Большие, яркие, окаймленные черными ресницами, которые ложились на щеки, когда она закрывала глаза. Но они также казались пустыми, и, глядя в них, по какой-то необъяснимой причине я ощутил грусть. Поэтому я опустил взгляд к ее губам и прямым темным волосам, которые обрамляли ее лицо и падали за плечи. Затем Амелия улыбнулась, и мое сердце вновь кольнуло, отчего у меня перехватило дыхание.

– О, эта длинная пауза. Как всегда. Мама говорила, что я красавица, – сухо произнесла она, – но, если это не так, обещаешь соврать? Я требую подробной лжи касательно моей внешности. – Все это она говорила добродушно. Без горечи, просто со смирением. – Значит, сегодня долг провожать слепую выпал тебе? Ты не обязан это делать. Я же как-то добралась сюда сама. Но Морган сказал, что это правило распространяется на всех девушек. Мол, так настаивает босс.

– Так и есть. Это хороший район, но мы оба знаем, что его пока еще не отшлифовали по краям, – ответил я, отказываясь смущаться и извиняться за то, что пялился.

Она протянула руку и подождала, пока я пожму ее.

– Что ж, тогда представимся. Я Амелия. И я слепая.

Ее губы изогнулись в улыбке, чтобы дать понять, что она смеялась не только надо мной, но и над собой. Я пожал ее ладонь без перчатки. Ее пальцы были ледяными, и я отпустил их не сразу. Значит, она не француженка, а слепая, и почему-то Морган счел это невероятно смешным.

– Привет, Амелия. Я Давид. И я не слепой.

Она снова улыбнулась, и мои губы тоже невольно расплылись в улыбке; укол сочувствия, которым я так проникся к ней, значительно ослаб. Не знаю, зачем я сказал ей, что меня зовут Давид. Меня уже давно никто так не зовет. Имя Давид всегда вызывало у меня ощущение, что я провалился, даже не попытавшись преуспеть. Это имя моего отца. И его отца. И отца его отца. Имя Давид Таггерт обладало серьезным весом, и я ощутил его с раннего возраста. Затем друзья начали звать меня Таг. Это прозвище меня вызволило. Дало возможность быть юным и свободным духом. Одно это слово наталкивало на мысли о побеге. «Я Таг… и вам меня не поймать».

– У тебя мозолистые руки, Давид.

Довольно странный комментарий, как для рукопожатия при знакомстве, но Амелия сжала пальцы вокруг моей ладони и пощупала грубые бугорки, словно читала шрифт Брайля.

– Тренируешься? – догадалась она.

– Э-э, да. Я боец.

Ее точеная бровь вопросительно поднялась, но пальцы продолжили интимно водить по моей руке. Это было приятно. И странно. Мое нёбо начало покалывать, а пальцы ног согнулись в ботинках.

– Мозоли от штанг. Подтягиваний и тому подобного.

Я говорил как идиот. Как тупой подражатель Рокки. С тем же успехом я мог крикнуть: «Адриана, я сделал это!»

– Тебе это нравится?

– Драться? – уточнил я, пытаясь вникнуть в разговор.

Она общалась не так, как другие девушки. Так прямолинейно. Так непосредственно. Может, у нее не было другого выбора. Не было такой роскоши, как узнавать других посредством наблюдений.

– Да, драться. Тебе это нравится? – повторила она.

– Да.

– Почему?

– Потому что я большой, сильный и злой, – искренне ответил я, ухмыльнувшись.

Амелия посмеялась, и я наконец-то выдохнул весь воздух, который держал в себе с тех пор, как она протянула свою руку. Ее смех не был девчачьим или высоким, звонким или милым. Он был громким, здоровым, идущим из живота, будто ей было нечего скрывать.

– Ты хорошо пахнешь, Давид.

Я отчасти ахнул, отчасти усмехнулся, снова изумляясь ей. Но она продолжила говорить:

– Итак, я знаю, что ты большой, сильный, злой и хорошо пахнешь. Ты также высокий, потому что твой голос доносится откуда-то гораздо выше моей головы. А еще ты из Техаса и молодой.

– Откуда ты знаешь?

– Старики не дерутся. Ну и поняла по твоему голосу. Ты напевал Блэйка Шелтона себе под нос, когда подходил ко мне. Будь ты постарше, то пел бы Конвея Твитти или Уэйлона Дженнингса.

– Их я тоже пою.

– Чудесно. Можешь петь по дороге ко мне домой.

Она опытной рукой взмахнула тростью, и та аккуратно сложилась втрое. Затем Амелия взяла ее под левую мышку и потянулась ко мне правой рукой. Обхватила ладонью меня за бицепс, словно это самый естественный поступок в мире. И мы медленно, но уверенно побрели по тихим улицам; вокруг падал снег, обувь намокла от влаги. Я тот парень, который может разговорить любую девушку, но внезапно я растерялся.

Амелия выглядела полностью расслабленной, но не пыталась завязать разговор, пока мы шли рука об руку, словно возлюбленные в старом кино. Мужчины и женщины больше так не гуляют. Так разве что отец ведет свою дочь к алтарю или бойскаут помогает бабушке перейти дорогу. Но, как ни странно, мне понравилось. Я чувствовал себя мужчиной из былой эпохи, из тех времен, когда женщин повсюду сопровождали – не потому, что они не могли дойти без мужской помощи, а потому, что мужчины больше их уважали. Потому что женщины заслуживают заботы, заслуживают обхаживаний.

– Было время, когда все в мире казалось прекраснее, – слова неожиданно сорвались с моего языка. Я не планировал произносить их вслух.

– В смысле?

Казалось, Амелию порадовало мое заявление, поэтому я продолжил:

– Ну, если ты посмотришь на старые фотографии… – мой голос смущенно сошел на нет, поскольку я осознал, что она не может посмотреть на старые фотографии.

Амелия вежливо меня спасла:

– Если бы я могла посмотреть на старые фотографии, то что бы увидела?

– У них было меньше. Но в то же время было больше. Мне кажется, в те времена люди больше заботились о своем имуществе и внешнем виде. Женщины наряжались в платья, мужчины – в костюмы. Люди носили шляпы и перчатки и выглядели ухоженными. Они говорили иначе – осторожнее, культурнее. Мы говорим на том же языке, но он полностью преобразился. Не знаю… В мире было больше шика. Возможно, в этом все дело.

– Ах, времена, когда мужчины не дрались, чтобы заработать себе на жизнь, а женщины не танцевали на пилоне, – сказала она с улыбкой в голосе.

– Мужчины всегда дрались, и женщины всегда танцевали. Мы настолько старомодны, насколько возможно, – парировал я. – Мы – вне времени.

– Мы неплохо сохранились, – хихикнула Амелия, и я тихо посмеялся.

С пару минут мы шли в комфортной тишине, как вдруг я осознал, что понятия не имею, куда мы идем.

– Где ты живешь?

– Не волнуйся, здоровяк. Я знаю, где мы. Сверни направо на следующем углу. Нам нужен старый дом в тридцати шагах оттуда.

– Ты живешь в одном из старых особняков?

– Да. Его построил мой прапрадед, раз уж мы заговорили о временах, когда мир был прекраснее. Полагаю, мой дом уже не такой великолепный, как раньше. Но в моей голове все выглядит чудесно. Преимущество слепой девушки.

– Ты сказала в тридцати шагах. Ты их считаешь? – я услышал нотки изумления в собственном голосе и гадал, разобрала ли их она.

– Обычно да. Но я менее внимательна, когда меня кто-то сопровождает. Я знаю, где заканчивается тротуар, где деревья и выбоины.

– Это потрясающе!

– Ну, я выросла здесь, и однажды у меня было зрение. Я все еще могу мысленно представить эту улицу. Но мне было бы сложнее, если бы пришлось изучать совершенно новое место.

– Что произошло?

– Редкое заболевание со сложным названием, которое ты наверняка забудешь, как только я его произнесу. Мы не понимали, что происходит, пока не стало слишком поздно. Но даже если бы мы все поняли раньше, вряд ли бы мы смогли что-то сделать.

– Сколько тебе было?

– Одиннадцать.

Я сглотнул. Моя жизнь тоже изменилась в одиннадцать, но абсолютно иным образом. Прежде чем я успел ответить, Амелия остановилась.

– Это мой. Мы пришли.

Она снова выпрямила трость и постучала ею перед собой, задевая маленький кованый забор. Затем отпустила мою руку и отошла, чтобы нащупать засов на воротах и с легкостью их открыть. Дом был старым, как из прошлого века, если не старее, но все равно величественным, несмотря на то что снег и тьма частично скрывали садик и большую веранду вокруг всего особняка, которая видала деньки и получше. В окнах на втором этаже горел свет, освещая тропинку и ступеньки. Амелия, похоже, не нуждалась в помощи, поэтому я остался у ворот, ожидая, пока она зайдет внутрь и окажется в безопасности. На полпути она остановилась и слегка обернулась.

– Давид? – позвала она, подняв голос, будто сомневалась, что я все еще тут.

– Да?

– Спасибо, что проводил меня домой.

– Не за что.

Я подождал, пока входная дверь закроется, и только потом повернулся. Снегопад прекратился, и вокруг было так тихо, что я стал напевать, чтобы развлечься. Закрыв глаза, я начал считать шаги, гадая, каково было бы ничего не видеть и каким образом слепая девушка оказалась танцовщицей в моем клубе.

(Конец кассеты)

Моисей

Милли потянулась к кассетнику, водя пальцами по кнопкам, пока не нашла нужную. Затем нажала на нее, и голос Тага затих. Она так крепко прижимала к себе кассетник, будто цеплялась за воспоминание. Атмосфера в комнате наполнилась ожиданием, нетерпением. Я слышал его в голосе Тага, почувствовал в заботе, с какой он вспоминал все подробности, и ощутил его изумление, пока он восстанавливал свой путь. Его история так затянула меня, что на секунду я забыл, где нахожусь. Но теперь мне стало неловко и захотелось прикрыть уши руками.

– Я не переставала думать о нем и не могла выбросить из головы ту песню Блэйка Шелтона, – тихо произнесла Милли. – Он был милым. И сильным. Я чувствовала его силу, пока он шел рядом со мной. В ту ночь мне даже приснились ощущения от его руки под моей ладонью. После того как я потеряла зрение, мне продолжали сниться разные образы. Мне нравилось, что я по-прежнему могла видеть в мире грез. Но с годами сны стали все больше соответствовать моей реальности. Порой мне снились картинки, но зачастую это были запахи и звуки, эмоции и ощущения.

Голос Милли оставался приглушенным, словно она размышляла вслух и забыла о моем существовании. Я подумывал напомнить о себе, пока она не выдала чего-то слишком личного, но она неожиданно продолжила:

– Я ходила на парочку свиданий вслепую.

Она улыбнулась в мою сторону, давая понять, что все-таки помнит обо мне, и я рассмеялся. Наверное, такова и была ее цель.

– В смысле на слепые свидания вслепую. И еще на парочку свиданий со слепыми парнями, с которыми уже была знакома. Один из них настаивал, чтобы его называли «человеком с нарушением зрения», – Амелия показала пальцами кавычки. – Я этого не понимаю. Для меня это все равно что называть белых «людьми с недостатком меланина». Люди такие странные. Я белая слепая девушка. Двадцатидвухлетняя белая слепая девушка. Можно называть вещи своими именами?

Я снова посмеялся, гадая, к чему она ведет, но с радостью позволил ей выговориться. Интересно, она знает, что я черный? До чего замечательно осознавать, что в кои веки это не имеет никакого значения.

– Я встречалась и со зрячими парнями – ну, знаешь, «с людьми без нарушений зрения», – она снова улыбнулась. – Их было не очень много, но все же. Обычно меня с ними знакомит моя двоюродная сестра Робин. Уверена, что каждый из них был страшненьким. Уродливым, странным, с бородавками – в общем, тем, кому обычно отказывают другие девушки. Но это нормально. Я могу притвориться, что все они выглядят на миллион баксов, и никогда не узнаю правды. Важен лишь образ в моей голове, так ведь? Но однажды Робин попыталась отправить меня на свидание с глухим, и тут уж я воспротивилась. Дело было не в том, что он глухой, но как, по ее мнению, мы бы общались? Иногда Робин думает, что, из-за того, что я инвалид, я могу встреться только с инвалидами. Разумеется, никто другой на меня не клюнет, да? – Ее голос сорвался, и она тут же улыбнулась, посмеиваясь над собой. – Ой-ой. Кажется, я задела себя за живое.

– Это не так, – возразил я.

– Порой это правда, – прошептала Милли, явно думая, что эта правда оказалась непосильной для Тага.

– Я поймала себя на надеждах, что Давид уродлив. Для меня это было не важно, зато для других он был бы менее желанным. Я думала, если он невзрачный, то будет более расположен к кому-то, как я.

Она медленно, чуть ли не с грустью выдохнула.

– Но я знала, что он красавец. По тому, как он подавал себя, по его уверенности и доброте. Я подумывала расспросить о нем других девчонок на работе, но струсила. Не хотела, чтобы они смеялись надо мной или испытывали ко мне жалость. Я убедила себя, что мы сможем быть друзьями. Он вроде бы был не против.

Я не знал, что сказать. Меня захватила ее история, но я понятия не имел, что ответить. Милли просто сидела, зажимая кассетник между предплечьями. А затем, без дальнейших разговоров, снова нажала на кнопку.

Глава 3

Во вторник, вечер боев, сцена превращалась в ринг, а в среду у Амелии был выходной, о чем Морган сообщил мне, как только я вошел в помещение. Он лыбился так, словно удачно пошутил надо мной.

– Что с тобой, Морган? – ошарашенно и даже немного раздраженно спросил я. – Ты ведешь себя так, будто все это одна большая шутка. Нанял слепую, чтобы разыграть меня? Так поступают только придурки.

Морган всплеснул руками и начал было возражать, но при этом не переставал смеяться, подтверждая, что именно так он и поступил.

– Она заявилась сюда с тростью и выглядела скорее как Хелен Келлер, чем Хайди Клум. Без макияжа, с неаккуратным пучком, в зимней куртке и сапогах. В общем, страшненько. Сказала, что хочет устроиться на работу. В тот день за баром был Винс, и мы решили, что это ты ее подослал – ради прикола или что-то типа того. Так что, естественно, мы согласились. Ты меня знаешь, я всегда не прочь посмеяться. Она ждала своей очереди вместе с остальными девчонками, и, как ни странно, все были с ней очень милы. Они отвели ее в сторонку, и не успели мы моргнуть глазом, как Амелия вышла на сцену в крошечных шортиках, обтягивающем топе, с распущенными волосами и начала танцевать на пилоне как настоящий профессионал.

От описания собеседования Милли мне стало немного тошно. Это странно – если бы он говорил о Джастин или Лори, о любой из других девчонок, я бы и ухом не повел. Но мне не нравилось думать о том, как Винс с Морганом пялились на Амелию и смеялись, в то время как она даже не могла их увидеть. Морган, совершенно не замечая моего смущения, продолжил:

– Она была достаточно хороша, чтобы мы поняли, что это не прикол. Да и выглядела чертовски решительной. Даже восторженной. Не буду скрывать, мне это показалось забавным.

– Просто умора.

– Ты уволишь ее, босс?

– Нет, с чего бы?

Морган начинал всерьез действовать мне на нервы.

– Она не так популярна, как остальные девушки. Некоторые посетители жаловались, что она не смотрит на них, когда танцует.

– Разве не достаточно того, что она дает им смотреть на себя? – огрызнулся я.

– Эй! – Морган поднял руки вверх. – Не убивай гонца, босс. Она не может объявлять раунды по вечерам боев, так что мы немного в проигрыше.

– Мы не в проигрыше, Морган. У нас есть другие девушки, которые могут этим заняться.

Девушки, которые танцевали в баре, также работали на ринге.

– Ладно. Если хочешь ее оставить, я не против. Она вернется в четверг, если ты вдруг решишь с ней поговорить о том, чтобы немного оживить ее выступления. Ну, знаешь, предложить ей хотя бы танцевать с открытыми глазами.

Морган снова рассмеялся.

– Морган?

– Да, босс?

– Иди домой.

– Ч-что? – его смешки быстро оборвались.

– Я помогу Винсу на баре. Иди домой.

Он снял полотенце для рук, которое всегда вешал на плечо, и нервно вытер ладони.

– Но… – попытался он возразить.

– Ты считаешь забавным издеваться над слепой девушкой. Это меня беспокоит, Морган. Заставляет задуматься о том, какого человека я нанял управлять моим баром. Видишь ли, я ненавижу две вещи. – Я поднял большой и указательный пальцы, перечисляя: – Задир и стерв. Я не знал, что ты задира, Морган. Так что, пожалуйста, не включай сейчас стерву, иначе у меня будут две причины тебя уволить. Иди домой. И если захочешь вернуться, переосмысли свое чувство юмора. Все ясно?

Мой голос оставался спокойным, поза расслабленной, но я не сводил глаз со своего бармена и наблюдал, как он опускает взгляд и смущенно переминается с ноги на ногу, будто ждет, что я передумаю. Когда я ничего не сказал, Морган швырнул полотенце в сторону и потянулся к бумажнику и ключам, которые прятал под барной стойкой.

– Я гожусь тебе в отцы, Таг. Твой старик был моим лучшим другом. Тебе следовало бы относиться ко мне с большим уважением, – проворчал Морган уже без всяких шуток.

– Тебе придется заслужить его. Суть в том, что ты мне не отец, не лучший друг и я ни черта тебе не должен. Можешь вернуться завтра, если тебе хватит мужества измениться. Если не появишься, я все пойму и начну искать тебе замену.

Он снова начал было спорить, но затем одумался и закрыл рот. Поджав губы ниточкой, сжав челюсти и кулаки, он вышел из-за барной стойки и резко толкнул дверь плечом, чуть не сбив с ног Амелию, которая как раз заходила в бар. Морган выругался и оглянулся на меня, прежде чем скрыться в ночи.

– Простите, – выдохнула Амелия.

Ее трость упала на пол, и на нее обернулись любопытные посетители. Амелия ненадолго замешкалась, но затем присела, чтобы нащупать пальцами трость, и грациозно поднялась. Ее щеки слегка порозовели, и мне стало любопытно, чувствует ли она на себе взгляды присутствующих. Амелия медленно пошла вперед, прокладывая тростью дорогу к бару. Я запоздало вспомнил, что сегодня работаю, и спешно обошел стойку, снимая куртку и закатывая рукава. Амелия села на стул и терпеливо ждала, когда к ней подойдут. Интересно, что она делала, когда люди ее игнорировали?

– Амелия, чем могу помочь?

– Давид? – спросила она, удивленно поднимая голову.

– Впечатляюще. Ты хорошо разбираешься в голосах.

– Спасибо. Э-э, а где Морган? Сегодня ты за баром?

Она сидела очень ровно, не сутулясь и не ерзая на сиденья, как большинство людей. Даже не облокачивалась на бар, словно боялась что-то перевернуть или вторгнуться в чье-то личное пространство. Амелия не могла знать, что единственные люди за баром сидели в другом конце, попивая пиво и наблюдая за игрой «Тоттенхэм Хотспур»[3] по телевизору.

– Да, я его заменяю, – я не вдавался в подробности. – Тебе что-нибудь налить?

Амелия закусила губу и покачала головой:

– Нет, я не пью. Я и так слепая, а алкоголь притупляет мои оставшиеся чувства. Вместо того чтобы расслаблять, он пугает меня до чертиков. – Она пожала плечами: – Наверное, я говорю как маленький ребенок.

– Нет, я понимаю. Я тоже не пью.

Она с сомнением вскинула брови:

– Но ты работаешь в баре.

– Я никогда не мог делать что-то умеренно. Видишь ли, я не пью – я напиваюсь. Со мной либо все, либо ничего, так было всегда. И раз уж я не могу все, придется смириться с ничем, – произнес я непринужденным тоном, гадая, с чего вдруг мне захотелось разубедить ее. Затем плавно сменил тему: – Может, налить тебе чего-нибудь другого? Лимонад, воду, чего-то безалкогольного?

– Диетическую колу, пожалуйста.

Я сразу же взялся за дело, и через пару секунд на подстаканнике перед ней появилась кола.

– Диетическая кола прямо по курсу.

Амелия улыбнулась и поблагодарила меня. Осторожно вытянув руку, нащупала пальцами прохладный стакан и подвинула его к себе. Затем склонилась над ним, будто принюхивалась, и замерла над своим напитком. Ее нос находился так близко к шипучей коле, что погрузился бы в нее, опустись она на сантиметр ниже.

– Что-то не так? – спросил я.

Амелия резко выпрямилась и потерла нос правой рукой, по-прежнему держа стакан левой.

– Нет, мне, э-э, нравится, как она шипит и брызгает на мою кожу. Я не знала, что ты все еще смотришь на меня.

В ее голосе появились стальные нотки, по которым я сразу же понял, что она не любит, когда на нее пялятся.

– Тогда займусь своими делами, – я улыбнулся; мне понравился ее дерзкий ответ.

– Э-э, Давид… – ее голос поднялся на пару октав, – на самом деле я просто пришла за чеком. Ты не мог бы его принести?

– Конечно, только дай мне минуту. Я не буду смотреть, если ты захочешь еще немного насладиться пузырьками.

Все чеки хранились в сейфе под баром, и мне потребовалось несколько минут, чтобы найти запасные ключи от кабинета Моргана. Он забрал свои, когда уходил. Я выругался, думая о том, какие сложности у меня возникнут, если Морган решит, что его гордость важнее работы. К примеру, мне придется менять все замки. Я искренне надеялся, что он вернется утром с раскаяниями. Мне не хотелось искать нового менеджера; Морган хорошо справлялся со своими задачами, когда не вел себя как придурок.

Когда я подвинул конверт по стойке, задевая ее свободную руку, чтобы она узнала о моем присутствии, Амелия взяла его и вернула обратно.

– Ты не мог бы открыть его и прочитать мне? Я смогу обналичить чек в банкомате на углу, если буду знать сумму.

Разорвав конверт и взглянув на цифры, я был поражен. Затем чуть ли не робко назвал Амелии сумму, и она вздохнула:

– Морган предупреждал меня, что я буду получать минимальную зарплату, пока не закончится испытательный срок. Ты случайно не знаешь, когда это будет?

Мой желудок запылал жаром от ярости, но я подавил его ради Амелии. Пришлось подыграть – не для того, чтобы защитить Моргана, а чтобы защитить ее чувства. Не было никакого испытательного срока. Морган снова играл в свои игры. Амелию наняли в качестве шутки – к тому же дешевой. Но я не мог ей этого сказать.

– Уже. Ты будешь получать столько же, сколько и остальные танцовщицы, и тебе выплатят полную сумму, которую ты заработала за первые две недели, за вычетом этого чека.

– Серьезно? Это замечательно! Морган мне об этом не говорил.

Я скривился. Это Морган отправится на испытательный срок.

Амелия вопросительно повторила сумму, и я снова зачитал ей чек.

– Запомнила. Пойду обналичу его. Сколько я должна тебе за колу?

– Преимущество сотрудников бара – диетическая кола бесплатно. И пузырьки.

Она широко улыбнулась, и я улыбнулся в ответ – ну невозможно сдержаться перед лицом такой радости, независимо от того, видит она это или нет.

Амелия осторожно встала и достала трость, направляясь к выходу. Ее чек был спрятан в широком кармане пальто.

– Может, тебе помочь? Хочешь, я отправлю кого-нибудь с тобой?

Она покачала головой, не оглядываясь:

– Сенсорные экраны отвратительны. Мне с ними не совладать. Но, слава богу, в банкомате на углу есть шрифт Брайля на клавиатуре! Будь мир плоским, люди, как я, просто соскользнули бы с края.

Она произнесла это веселым, юморным голосом, и я изумленно покачал головой. Амелия толкнула дверь на улицу, и тьма поглотила ее.

Я боролся с желанием пойти за ней, убедиться, что ее не ограбят у банкомата, что ее жалкий чек не украдут, что ее трость не используют против нее. Мир и без того опасен для большинства людей. Но для Амелии он откровенно смертелен. Она абсолютно уязвима. «Будь мир плоским, люди, как я, просто соскользнули бы с края».

Однако она не мешкала.

Я уважал ее, восхищался ею и поэтому задержался за баром на пару долгих секунд в немом проявлении поддержки, хоть мое сердце и колотилось в груди, а ладони вспотели. В голове всплыло лицо моей сестры. Она тоже когда-то исчезла в ночи. И больше я ее не видел.

– Винс? – позвал я младшего бармена, обменивающегося историями с постоянными клиентами в другом конце бара. Он не имел ни малейшего представления о драме, которая разворачивалась последние десять минут.

– Здорово, Таг.

– Ты останешься один за баром где-то на полчаса. Я вернусь, чтобы окончить смену и помочь тебе закрыться. Моргану пришлось уйти. Ты справишься?

– Да, босс, нет проблем. Сегодня все равно не очень людно.

Я схватил куртку и, не произнося ни слова, вышел за дверь и побежал к банкомату на углу, догоняя Амелию до того, как она успела пройти полквартала. Она удивилась моему появлению, но просто пожала плечом, когда я сослался на правила бара.

– Но я ведь даже не работаю сегодня, – возразила она.

– Сделай мне одолжение.

Она снова пожала плечом, и я терпеливо встал в стороне, чтобы она могла спокойно обналичить чек – что она с легкостью и сделала, уверенно водя пальцами по клавишам.

Когда Амелия закончила, я встал рядом, и она взяла меня под руку, как прошлым вечером. Мы шли в комфортном молчании – я тихо напевал, Амелия шла со мной в шаг, как если бы доверяла, что я веду ее в нужном направлении.

Мы почти дошли до ее двери, как вдруг Амелия замерла и начала дергать меня за руку:

– Слушай!

Я прищурился и всмотрелся во тьму, внезапно обеспокоившись, что у нас появилась компания.

– Вот оно!

А затем услышал далекий гудок поезда и грохот колес, скользящих по рельсам.

– Десять вечера. Четко по расписанию, – выдохнула Амелия.

Звук набирал силу, гудок раздался громче, проносясь по ночи скорее песней, чем сигналом предупреждения. Я всегда любил звуки поездов, но уже давно не останавливался, чтобы просто послушать их.

– Поезда как машины времени. Если закрыть глаза – хотя я в этом и не нуждаюсь, – то легко представить, что мир ничуть не изменился за сотню лет. Ты слышишь этот звук, и на дворе с легкостью может быть 1914 год, а не 2014-й.

– Или мы могли бы готовиться ехать в Хогвартс на новый учебный год, – пошутил я.

Она снова рассмеялась. Мне нравилось, что она не сдерживалась в эмоциях.

– Ни за что не поверю, что ты фанат «Гарри Поттера», – Амелия ткнула меня в бок.

– Честно говоря, нет. Но я знаю основы.

– Я люблю «Гарри Поттера». И звуки поезда, – она вздохнула. – Одни из моих любимых.

– У тебя есть любимые звуки?

– Да, и много. А у тебя?

– Наверное, я никогда об этом не задумывался, – признался я.

– Я их коллекционирую, – весело произнесла Амелия.

– Как можно коллекционировать звуки?

– Так же как мы собираем воспоминания, – она постучала пальцем по виску.

Я не знал, что на это ответить, но это было и не нужно.

– Кстати, о коллекционерах, ты не против познакомиться с моим младшим братом? Он большой фанат спорта, и ему было бы очень приятно встретить настоящего борца. Он немного неуклюжий, но будет счастлив пообщаться с тобой.

– Конечно, – я пожал плечами. Мне было любопытно посмотреть на дом изнутри, на то, как она живет, увидеть родителей, которые позволяли своей слепой дочери разгуливать одной по городу и танцевать полуголой в баре.

Амелия выудила ключи из кармана пальто и начала нащупывать замок. У нее не заняло это много времени, и она не просила о помощи, так что я молча стоял рядом.

Дверь со стоном открылась в темную прихожую. В доме слегка пахло сыростью и полиролью для мебели – скорее всего, из-за его старости.

– Генри? – позвала Амелия, отставив трость и снимая пальто. Затем почти без каких-либо затруднений повесила его на старомодную вешалку для головных уборов и верхней одежды. – Генри!

Я услышал, как наверху открылась дверь, из-за которой полился звук спортивных комментариев, но он быстро оборвался. Раздались шаги, и люстра внизу ожила, омывая светом с вершины богато украшенной лестницы, вокруг которой строился дом.

Из-за угла вышел мальчик-подросток со взъерошенными рыжими кудряшками. Либо он спал, либо не любит расчесываться. На нем была черная майка «Чикаго Буллз»[4] и фланелевые пижамные штаны. Встретившись со мной взглядом, он скрестил свои тощие руки на груди и начал переминаться с ноги на ногу, явно чувствуя дискомфорт из-за нежданного гостя.

– Генри? – Амелия определенно слышала его шаги, которые резко затихли. – Генри, это Давид… э-э, Давид, я забыла спросить твою фамилию. – Она не ждала, пока я ее назову, и восторженно добавила, как мать ребенку: – Он настоящий борец, Генри! Я подумала, что тебе будет интересно с ним познакомиться.

Генри все так же оцепенело стоял на вершине лестницы. Я помахал ему:

– Привет, Генри. Я Давид Таггерт, но ты можешь звать меня Таг, – представился я. Паренек выглядел больше взволнованным, нежели впечатленным.

– Таг? – испуганно пропищала Амелия, слегка поворачиваясь ко мне. – О боже. Я не понимала… в смысле, ты Таг Таггерт! Ты сказал, что тебя зовут Давид! Я думала, что ты работаешь в баре вышибалой, который дерется в свое свободное время! Как Луи! О боже. Ты мой босс!

Амелия прижала ладони к щекам и начала делать плавные вдохи и выдохи, явно смутившись из-за того, что так фамильярно общалась со мной ранее, и я попытался сдержать смех.

– Бокс стал легальным видом спорта в 1901 году! – выпалил Генри.

– Он не боксер, – быстро пришла в себя Амелия. – Он боец ММА, верно, мистер Таггерт?

Значит, теперь я мистер Таггерт. Тут уж я расхохотался.

– Я занимаюсь кикбоксингом, реслингом, дзюдо, грэпплингом. Всем понемногу, – согласился я, продолжая хихикать.

– Порхай как бабочка, жаль как пчела, – сказал Генри и крепче сжал руки на груди.

– О, тебе нравится Мухаммед Али? – поинтересовался я.

– «Величайший», «Народный чемпион», «Луисвиллские губы», – протараторил парнишка, прежде чем развернуться и убежать дальше по коридору. Дверь за ним захлопнулась, приглушая радио, и мы с Амелией вновь остались одни в прихожей.

– При вашей следующей встрече он будет знать все о тебе, о твоем послужном списке и о смешанных единоборствах. У Генри феноменальный ум, но ему плохо даются светские беседы, – тихо произнесла Амелия. Она закусила нижнюю губу, словно хотела что-то добавить, но затем напрягла спину, одумавшись.

Я полагал, что тут проблема посерьезнее, чем неумение вести беседу, но промолчал.

– Я не знала, кто ты. Теперь чувствую себя полной дурой, – робко прошептала она.

– Почему?

– Я общалась с тобой как с Луи.

– Это как же? Как с другом?

– Я флиртовала.

– Ну, со мной уже случалось такое прежде. Думаю, я переживу.

Ее нос сморщился, а брови выгнулись.

– Ты улыбаешься?

– Ага.

– Ладно. Это хорошо. Я попытаюсь вести себя более профессионально в будущем.

С этими словами она протянула руку в мою сторону, очевидно вознамерившись пожать мне ладонь, как «профессионал».

Я быстро ее пожал, борясь с желанием снова рассмеяться. До чего же она забавная – особенно тогда, когда не пытается такой быть.

– Можешь привести Генри в тренажерный зал, если считаешь, что ему это понравится. Он на той же стороне, что и бар, в двух дверях на юг. У меня целая команда борцов. Луи тоже иногда тренируется с нами. Мы устраиваем спарринги где-то с десяти до четырех почти каждый день. Я могу показать Генри пару приемов и познакомить его с ребятами.

– Правда? – пропищала Амелия и крепко сжала мою крупную ладонь между своих крошечных. – Я спрошу его. Думаю, ему понравится эта идея. Генри очень стеснительный и не любит, когда люди к нему прикасаются, но, возможно, он захочет просто понаблюдать за вами.

– Я не собирался вызывать его на ринг, – иронично заметил я.

– Ты снова улыбаешься?

Было как-то странно думать, что я могу стоять с абсолютно любым выражением лица, а она ничего и не узнает. Я мог насмехаться над ней, закатывать глаза, кривляться, показывать язык. И она оставалась бы в полном неведении.

– Ага.

– Я так и подумала.

Амелия тоже улыбнулась, но ее лицо по-прежнему было повернуто в другую сторону, глаза смотрели в никуда, чуть ли не игнорируя меня. Ее ровные зубы сверкали белизной за расплывшимися в улыбке розоватыми губами, лишенными алой помады, которой она красилась перед выступлением. Более того, на ней вообще не было косметики, и здесь, под ярким светом люстры, когда я наконец мог с толком ее рассмотреть, она выглядела юной и очаровательной со своими темными волосами, заправленными за уши. То, что Амелия не встречалась взглядом, казалось на удивление жеманным жестом, словно она играла в недотрогу, но я-то знал правду. Она не играла в эти игры. Не могла.

Я отпустил ее руку и отошел, потянувшись к двери. Среагировав на звук, Амелия наклонила голову. Я понимал, что в данном случае это она в невыгодном положении, но, черт побери, из-за того, как она проходила взглядом мимо меня, я чувствовал себя объектом насмешек.

– Спасибо, что провел меня домой, мистер Таггерт.

– Не за что, мисс…

– Андерсон, – подсказала она, хотя я уже знал ее фамилию.

– Доброй ночи, Амелия Андерсон.

Я вышел на улицу и затворил за собой дверь.

(Конец кассеты)

Моисей

Первая кассета закончилась с громким щелчком кнопки, и я шумно выдохнул, словно все это время стоял с затаенным дыханием. Я боялся расслабиться, беспокоился, что пропущу подсказки мимо ушей, что не уловлю подтекст в словах Тага. Проблема в том, что он, казалось, обнажал свою душу, не упускал ни единой подробности их первой встречи, даже то, о чем лучше не говорить.

– Я не смотрю фильмы, а слушаю их. Я питаю страсть к гениальным диалогам и классным саундтрекам, романтическая линия – обязательное условие, – Милли говорила так, словно чувствовала необходимость рассказать о закулисных подробностях, которыми не поделился Таг. – Когда-то давно мы с моей двоюродной сестрой Робин устроили киномарафон с фильмами восьмидесятых, включая «Грязные танцы» и «Танец-вспышка». Я изо всех сил старалась следить за сюжетом, и Робин заполняла пробелы. Когда она ушла домой, я снова включила «Танец-вспышка». Слушала его снова и снова, представляя, каково было бы танцевать перед зрителями – перед людьми, которые не знают, что я слепая. Тогда мне и пришла в голову эта идея. Я провела небольшое исследование, наняла разнорабочего, и уже спустя две недели бойлеру и печке в нашем подвале составил компанию крепкий пилон. Разнорабочий тоже приглашал меня на свидание. Я отказалась.

– Умница.

Амелия меня впечатляла. Она была такой жизнерадостной, и на секунду я очень обрадовался за своего друга, но затем вспомнил, что он ее покинул.

– В детстве я занималась танцами и гимнастикой и была вполне конкурентоспособной, пока зрение не начало ухудшаться. Но слепота не лишила меня способности кувыркаться, делать упражнения на перекладине или даже балансировать на бревне. При помощи мамы и нескольких терпеливых преподавателей я продолжала заниматься гимнастикой вплоть до последних нескольких лет. Время от времени я тренировалась в зале, но я слишком злоупотребляла чужим гостеприимством. Я переросла свою жалкую привлекательность и стала обузой, ведь мне всегда нужен кто-то рядом, чтобы приглядывать за мной. Но в подвале, с пилоном и музыкой, играющей так громко, как я захочу, я могу удачно применить свои танцевальные и гимнастические навыки. Никто не должен мне помогать. Никто не обязать следить, чтобы я не упала и не навредила себе. Когда я танцую, то могу представить, будто я настоящая, будто я выгляжу так же хорошо, как чувствую себя. Со временем я даже так расхрабрилась, что станцевала перед Робин. Она сказала, что я выглядела потрясающе, и была безумно за меня рада. Поэтому я начала придумывать номера, мечтать понемногу. Даже придумала хореографию к «Совершенно слепа» группы Day 26. Это довольно сексуальная песня, что, признаться, забавно. Я решила – раз я могу посмеяться над собой, то мне не важно, что надо мной будут смеяться другие. Я хотела танцевать. Но я так и представляла, как преподнесу новый материал для стендап-комиков. Начну целое движение. Вместо шуток про блондинок и толстых мамаш появятся шутки про слепых стриптизерш.

– У меня есть парочка наготове, – подразнил я, и Милли хихикнула.

– Да, у меня тоже. Миллион шуток.

Я не просил ими поделиться, но мне было любопытно. Ее смех быстро сошел на нет, и она застенчиво пригладила волосы.

– Я часто шучу об этом, но на самом деле мне далеко не все равно, как я выгляжу. Я усердно тружусь над своим внешним видом. Робин косметолог – это помогает. Мне часто говорят, что я симпатичная, но я не могу взглянуть на свое отражение, чтобы удостовериться в этом. Поэтому я решила просто поверить им на слово. Но танцевать перед людьми? Это уже совершенно другая история. Несколько месяцев назад Робин рассказала, что в клубе на углу улиц Бродвей и Рио-Гранде нанимают танцовщиц, и подумала, что мне стоит пройти отбор. Я хотела. Очень хотела. Я могла смеяться над собой с Генри и Робин, могла танцевать на пилоне в своем подвале, но могла ли я по-настоящему выступать? Могла ли получать вознаграждение за свои танцы?

– Очевидно, Таг решил, что да, – перебил я.

Милли кивнула, но все равно продолжила:

– Робин обещала помочь и так бы и сделала – я бы выглядела на миллион баксов. Но в конечном итоге я пришла на пробы в виде нищенки. Слепой нищенки. По крайней мере, в моем представлении они выглядят именно так. Я пришла с улицы, готовая сразу же получить от ворот поворот, – одежда никоим образом не подчеркивала мою фигуру, на голове был бардак. Я сделала это специально. Хотела дать им все поводы отказать мне. Хотела обеспечить их легким выходом из ситуации. Но мне не отказали. – Милли выдержала паузу. – Ну, теперь мы знаем почему.

Я понятия не имел, зачем Таг упомянул эту часть в своей истории на кассетах. Я наблюдал за Милли, пока он вспоминал свой разговор с Морганом, и ее настроение упало, как карточный домик. Мне захотелось выкинуть кассетник в окно и выследить своего лучшего друга, чтобы вбить немного здравого смысла ему в голову.

Но затем Таг продолжил рассказ, и выражение лица Милли стало задумчивым, а поза расслабленной. Внезапно я понял, почему Таг делился столь смущающими деталями. Он признался в причинах, почему ее наняли, потому что не хотел, чтобы она узнала их от кого-то другого и подумала, что он тоже принимал участие в этом розыгрыше. Таг явно хотел, чтобы Милли знала – когда он впервые увидел ее на сцене, то понятия не имел, что она слепая. Он счел ее красавицей.

– Ты слышала, что он сказал, Милли. Он ничего не знал. Ты убедила его в своем профессионализме. Он даже посчитал тебя лучше других танцовщиц.

У меня снова скрутило живот. Если бы Таг планировал вернуться, то вряд ли бы чувствовал необходимость объясниться и оградить Милли от сплетен.

– Знаю, – прошептала она и встала. – Моисей, мне нужен перерыв. Я хочу вернуться домой и убедиться, что с Генри все хорошо.

Я предложил подвезти ее, но она отказалась, оправдываясь тем, что хочет размять ноги. Через пару часов начиналась ее смена в баре, чему я был несказанно рад, пусть Амелия и всего лишь придерживалась своих привычных действий. И все же это значило, что она не сидит на месте. Бездействие убивает. Пока что все притворялись ради Тага: продолжали ходить на работу в бар, зал и его магазин на углу. Может, он и покинул свой мир, но, если мы продолжим делать вид, что ничего не изменилось, возможно, этот мир от него не отвернется до его возвращения. О других вариантах я не позволял себе думать.

Глава 4

Морган не вернулся на работу. На следующий день я специально пришел в бар после полудня, чтобы встретить его или постоять на замене, в зависимости от того, как пойдут дела. Когда часы показали полшестого, а мой менеджер так и не явился, я выругался и начал обдумывать варианты действий. Мне нужно было готовиться к важному бою, и я не хотел каждый вечер торчать за баром. Поэтому я и нанял Моргана. Я хотел приходить, делать обход, здороваться с завсегдатаями и обрабатывать посетителей в задней комнате. Чего я не хотел, так это работать сорок часов в неделю за барной стойкой. На мне и так было слишком много всего. Но я опозорил Моргана, задел его гордость. И все же меня удивило, что он не пришел.

Весь вечер я готовил коктейли, общался со знакомыми и наблюдал за входом, не сомневаясь, что в конце концов Морган проскользнет внутрь. У него попросту было не так уж много вариантов. В семь пришла Амелия, воспользовавшись передним входом вместо заднего, через который обычно приходили сотрудники. С ней был Генри – его взъерошенные волосы прикрывала бейсболка «Джайентс», взгляд метался из стороны в сторону. Было любопытно видеть брата с сестрой вместе – одна такая собранная, другой такой смущенный.

Я поздоровался с ними, и Амелия робко улыбнулась и пошла в сторону бара. Сегодня у нее было выступление, и я гадал, о чем она думала, приведя брата на работу. Генри вел себя так, будто вовсе меня не услышал. Его взгляд был прикован к телевизору над моей головой. Мальчик замер в трех шагах от стульев, спрятав руки в карманы и отгородившись от всего окружающего мира. Его нижняя губа опухла, а на скуле виднелся синяк. Интересно, знала ли об этом Амелия?

– Э-э, привет, Давид… мистер Таггерт, – выдавила Амелия, нащупывая край барной стойки.

– Амелия, – перебил я. – Пожалуйста, ради всего святого, перестань называть меня мистер Таггерт.

– Хорошо, – она застенчиво улыбнулась и продолжила с очевидным дискомфортом: – Можно Генри посидит здесь и посмотрит игру «Лейкерс»[5]? Обычно к нам приходит соседка, пока я работаю, на случай, если Генри что-нибудь понадобится, но она плохо себя чувствует. Разумеется, он достаточно взрослый, чтобы посидеть дома самостоятельно… в смысле, я уже оставляла его одного вечером. Но ненадолго. И у него был сложный день. За ним заедет Робин, но она будет только минут через двадцать…

Ее голос смущенно затих.

Я на секунду задумался о ее родителях, но затем решил, что это не мое дело.

– Он тоже любит пузыри? – подразнил я.

Если Генри сможет тихо сидеть на стуле и наблюдать за игрой до прихода Робин, я обеспечу его напитками и закусками. Он недостаточно взрослый, чтобы ходить по барам, но, если он не будет пить – о чем я могу позаботиться – и не задержится надолго, мне не о чем беспокоиться.

– Он любит спрайт. – Амелия говорила с таким облегчением, что я боялся, как бы она не ударилась в слезы. Вместо этого она повернулась к Генри, нащупала его руку и ласково проинструктировала: – Генри, ты слышал? Мистер Таг… э-э, Таг говорит, что ты можешь посмотреть игру с ним.

Генри залез на стул, не сводя глаз с экрана.

– Давид, ты не против, если он посидит здесь?

Она упорно не хотела называть меня по прозвищу. Интересно почему?

– Да, все нормально. Иди, я присмотрю за ним.

– Спасибо. Спасибо, я… – Амелия оборвала себя, выпрямила плечи и, сделав глубокий вдох, улыбнулась: – Спасибо. Я очень ценю это.

Взяв трость и постукивая ею перед собой, она прошла через бар и исчезла в длинном коридоре, который вел к уборной и раздевалке для сотрудников.

Я поставил перед Генри пиалу с арахисом и стакан спрайта, но затем передумал и поменял орешки на претцели. Он походил на одного из пареньков, у которых жуткая аллергия на арахис. Только этого мне сегодня не хватало.

– Коби Брайант лидирует в лиге по штрафным броскам.

Я понятия не имел, правда ли это. Просто закинул удочку, чтобы завязать с Генри беседу.

Тот резко перевел взгляд на меня и покачал головой, давая понять, что я не прав.

– Он самый высокий в НБА? – В данном случае я знал, что это неправда.

Генри начал ухмыляться.

– У него самый большой размер ноги?

Мальчик покачал головой.

– Его лучшего друга зовут Шакил?

Генри так яростно замотал головой, что я испугался, как бы он не упал со стула.

– Коби Брайант самый молодой игрок в истории лиги, который набрал тридцать тысяч карьерных очков, – проинформировал меня он. Я мысленно дал себе «пять» за то, что сумел разговорить его.

– Неужели? – невозмутимо спросил я.

– Он также был самым юным игроком, задрафтованным НБА.

– Ой, подумаешь, – я отмахнулся. – Об этом все знают.

Я подмигнул, чтобы он понял, что я понятия об этом не имел.

– Ты знал, что его назвали в честь японской говядины? – бахвалился Генри, подвигая к себе спрайт и делая щедрый глоток через трубочку.

– Да ладно! – рассмеялся я.

Я отошел от него, чтобы принять заказ у клиентов, сидевших чуть дальше, и поздоровался с Акселем, моим шведским партнером по спаррингам, который занял стул через один от Генри и сказал «так» – спасибо на шведском, – прежде чем осушить поставленное перед ним пиво.

– Шакил О’Нил и Коби Брайант не друзья, – серьезным тоном произнес Генри и настороженно попробовал претцель. Затем подавленно взглянул на свой уже пустой стакан.

– Нет? Почему? – поинтересовался я, наливая ему спрайта.

– Великаны не могут быть друзьями.

– Ты говоришь про Шака или Коби? Они оба достаточно крупные. – Я пытался сдержать смех, поскольку Генри явно принимал этот разговор близко к сердцу.

– Великанам не нравится, когда кто-то крупнее них.

– Ну, не знаю. Взгляни на меня и Акселя. Мы тоже оба крупные.

– И кто крупнее? – спросил Генри.

– Я! – твердо ответил я в тот же момент, как Аксель ударил себя кулаком по груди.

Генри многозначительно округлил глаза, словно я лишь подтвердил его точку зрения. Мы с Акселем раскатисто засмеялись, но парнишка даже не улыбнулся. Просто прильнул разбитыми губами к трубочке и пил свой спрайт, как будто умирал от жажды. Я подождал, пока Аксель переведет свое внимание на Сторми, которая остановилась пофлиртовать с ним, пока обслуживала столики.

– Генри? У тебя проблемы с великаном? – я коснулся своей губы и посмотрел на него.

– «Великаны»[6] были победителями Мировой серии в 2012-м, – тихо ответил он. – И в 2010-м. Они сейчас очень популярны.

Я не был до конца уверен, крылся ли какой-то подтекст в популярности «Джайентсов» или же Генри просто хотел сменить тему. Я попытался использовать другую тактику:

– Ты же знаешь историю о Давиде и Голиафе? Давид был мелким парнишкой, а Голиаф – громадным воином. В итоге Давид убил его при помощи обычной пращи и собственного меча Голиафа.

– Тебя зовут Давид, – заметил Генри, вновь переводя взгляд на телевизор.

– Да. Хочешь, чтобы я одолел великана для тебя?

– У «Великанов» большая скамья запасных.

Я прищурился. Генри сосредоточил все внимание на телевизоре. Говорить с ним все равно что говорить с Йодой. Или R2-D2.

Я вздохнул и подлил ему еще спрайта.

– Когда тебя настигнет все выпитое, туалет по правой стороне коридора.

Я не хотел расстраивать Амелию, но, когда она вышла проверить, забрала ли Робин Генри, прикрыв свою танцевальную «форму» футболкой и легинсами «Команды Тага», я отвел ее в сторону и еще раз настоятельно посоветовал привести Генри в тренажерный зал. Мальчишке не помешает научиться давать сдачи задирам – или великанам, если уж на то пошло.

На следующий день Амелия с Генри не пришли в зал. В субботу мне показалось, что я увидел их в окне, но, когда я снова посмотрел, их там не было. Я пожал плечами, решив, что Генри не так обрадовался идее Амелии, как она думала. Спустя пару минут я поднял голову и заметил, что они жмутся у боксерских груш. Амелия твердо держала Генри за руку, а он выглядел так, будто сбежит в любую секунду, как перепуганная собака-поводырь, и утащит бедную сестру за собой. Они привлекали внимание – Генри со своей прической безумного ученого, бегающим взглядом и дергаными движениями, и Амелия, которая стояла абсолютно неподвижно и смотрела в одну точку.

Я быстро прервал спарринг, сбегая от Акселя, который пытался порвать меня на кусочки, и скользнул между канатов, ограждавших ринг.

– Амелия! Генри! – позвал я, отмечая, как лицо Амелии сразу же расплылось в улыбке от облегчения – она была такой широкой, что отразилась в глазах, давая иллюзию искры жизни.

Генри начал пятиться, потянув сестру за собой.

– Эй, Генри! Постой, чувак, – я остановился в паре шагов от них и понизил голос. – Ты знал, что бой между Джеком Демпси и Джессом Уиллардом был первым, который передавали по радио?

Он замер и перестал дергать руками.

– Ты знаешь, в каком году это было, Генри?

– В 1919-м, – прошептал он. – А первый бой, транслирующийся по телевидению, был в 1931-м. Между Бенни Леонардом и Микки Уолкером.

– Я этого не знал.

Если честно, я и о бое Уилларда с Демпси узнал только потому, что вчера по Нетфликсу показывали документальный фильм о последнем. Спасибо господу за Нетфликс! Упоминание радио натолкнуло меня на мысли о Генри и спортивном репортаже, доносившемся из его комнаты.

– Хочешь рассказать мне что-нибудь еще?

– Давид «Таг» Таггерт, претендент на чемпиона в полутяжелом весе с послужным списком из восемнадцати побед, двух поражений и десятью нокаутов.

– Наводил на меня справки, а?

Уголки губ Генри дрогнули, и он смущенно отвернулся.

– Так и есть! Что еще ты накопал? Что все дамы меня обожают, что я самый красивый боец в любом весе, на всей планете?

На секунду его лицо сморщилось от недоумения, и я осознал, что он роется в памяти, пытаясь вспомнить подобные факты. Я рассмеялся.

– Шучу, приятель.

– Рост метр девяносто, вес девяносто семь килограммов, чаще всего сравнивают с Форрестом Гриффином и Майклом Биспингом? – голос Генри поднялся в конце; он явно хотел моего одобрения.

– Я очаровательнее Биспинга, и уши у меня получше, чем у Форреста. Но, вероятно, они оба могут надрать мне задницу.

– Амелия, он сказал «задница»! – изумленно прошептал Генри.

– Да, Генри, это нормально. Так разговаривают бойцы, – успокоила его она.

– А я могу говорить «задница»? – снова с любопытством прошептал он.

– Можешь, – вмешался я, – после того как научишься драться.

– Я не люблю драться, – попятился Генри.

– Все нормально, Генри. Есть куча разных видов борьбы. Я могу тебе показать, когда ты будешь готов. Некоторые приемы просто рассчитаны на то, чтобы ты мог защитить себя. А пока я познакомлю тебя со своей командой.

– «Командой Тага»? – в его голосе отчетливо слышалась радость.

– Верно. Нескольких не хватает, но большинство моих ребят сейчас здесь.

Генри уже познакомился с Акселем, моим шведским партнером по спаррингу, но Амелия вежливо пожала ему руку, и Аксель многозначительно посмотрел на меня над ее головой. Он определенно видел, как она танцевала. Майки, парень с накачанными руками и без левой ноги, улыбнулся Генри с Амелией и пожал им руки. Майки всегда вел себя как джентльмен в присутствии дам, но среди парней ругался как сапожник. Он потерял ногу в Ираке и теперь избавлялся от своих внутренних демонов в зале «Команды Тага». Он показал мне пару приемов в рукопашном бою, которым может научить только тот, кто действительно боролся за свою жизнь больше раз, чем можно сосчитать.

Дальше я подошел к Пауло, бразильцу и лучшему грэпплеру среди нас, а затем к Кори, самому юному в команде. Кори Мангум рестлер и стал чемпионом Национальной университетской спортивной ассоциации в тяжелом весе, когда был на первом курсе. Но уже на втором курсе он спустил все свои победы в унитаз и оказался в Психиатрической клинике Монтлейк после того, как пытался избавиться от наркомании, спрыгнув с моста. Мой старый друг доктор Анделин отправил его ко мне. Пока что ему удавалось воздерживаться от наркотиков и ежедневно укладывать меня на лопатки. Я многому у него научился.

Помимо Акселя, Майки, Пауло и Кори, который тренировался, но в боях не участвовал, у меня было несколько бойцов ММА и много из других дивизионов, но все они дрались под лейблом «Команды Тага» и вежливо приветствовали Амелию с Генри, хоть и косились на ее ослепительную улыбку и его взъерошенные волосы. Интересно, знает ли Амелия, какая она привлекательная? Скорее всего, нет. В наш зал приходило много женщин. Некоторые хотели повидать меня или кого-то из ребят, но большинство тренировались с нами. В моей команде были две женщины, которые входили в UFC[7]. Но Амелия – это что-то новенькое, и я не сомневался, что парни заметили ее сексуальную фигуру, блестящие волосы и пухлые губы. Это меня беспокоило. Еще и Аксель наверняка расскажет им, что она танцует в баре на пилоне несколько дней в неделю. Вот это уже серьезно меня беспокоило.

– Эта часть зала отведена для тренировок по борьбе. Все остальное – качалка, тренажеры, разные занятия – это для тех членов «Команды Тага», которые приходят на фитнес. За пятнадцать баксов в месяц ты получаешь доступ ко всему в этой части помещения. Пару дней в неделю у нас проводятся занятия на матах, как дзюдо и уроки по самозащите, но за дополнительную плату.

– Может, хочешь попробовать пойти на дзюдо или на уроки по самозащите? – спросила Амелия у Генри. – Я какое-то время занималась дзюдо. Есть дивизия для слепых спортсменов. Было довольно круто! Но душа у меня к этому не лежала, если только музыка не играла на полную и я не могла делать кики и повороты, а на дзюдо они не нужны.

– Да. Разве что ты кого-то уложишь на лопатки с разворота.

– Мне придется бить плохих парней? – с сомнением спросил Генри.

– Не-а. В дзюдо главное броски. Борцы ММА используют много бросков и удержаний, так что среди нас дзюдо очень ценится, – сказал я.

Генри выглядел сильно встревоженным из-за перспективы бить кого-то. Соответственно, мне придется научить его это делать.

– Тебе не обязательно кого-то бить. Ну, разве что эту грушу. Как думаешь, справишься?

Мальчик замер и с подозрением покосился на грушу для битья в паре метров слева от нас.

– И тот мешок тоже. Это весело. И они не дадут сдачи.

Амелия по-прежнему держала брата за руку, ее трости нигде не было. Я ласково взял ее за локоть и поставил рядом с собой, чтобы Генри не задел ее, если попытается нанести удар. Что-то мне подсказывало, что он никогда ничего не бил в своей жизни. Он был мелким и тощим, и явно с проблемами в развитии. Когда он говорил, то немного напоминал робота, и я гадал, не страдает ли он аутизмом. С одной стороны, Генри выпаливал спортивные факты, словно ходячая книга рекордов. А с другой, паренек попросил разрешения, чтобы говорить «задница». Не самый стандартный подросток.

Генри подошел к большой груше, глядя на нее так, будто она может превратиться во что-то смертоносное. Затем резко стукнул ее левой рукой и на метр подскочил вверх.

Амелия похлопала в ладоши:

– Это был ты, Генри? Я слышала!

– Попробуй еще раз. Можешь пнуть ее, – проинструктировал я.

Нога Генри выстрелила вперед, словно он пытался распахнуть дверь пинком, и груша, покачнувшись, врезалась в него и повалила на пол.

– Она достала меня, Таг, – простонал Генри, и Амелия ахнула. По всей видимости, я ошибался. Даже бойцовская груша может дать сдачи.

– Вставай, приятель. Ты хорошенько ей врезал. Ты должен следить за ней, отходить немного, когда она летит обратно, ловить момент, когда бить и пинать ее.

Генри поднялся так, словно груша в любую минуту могла сбить его с ног. Ткнул в нее, нанес пару ударов, несколько раз пнул, не упав, а затем перешел к маленькой груше. Амелия все время молчала и внимательно слушала, и в какой-то момент я осознал, что по-прежнему держу ее за локоть и прижимаю к себе, пока учу Генри. Когда тот хоть немного вошел в ритм и начал радостно хихикать себе под нос, Амелия подала голос:

– Давид?

Я чуть не оглянулся, чтобы посмотреть, с кем она разговаривает, но затем вспомнил, что это мое имя. Оно звучало как-то иначе из ее уст.

– Да?

– Ты такой милый. Я этого не ожидала.

– Почему же?

– Потому что все девушки в баре либо влюблены в тебя, либо хотят переспать с тобой, либо ненавидят тебя, но все равно хотят переспать. Я думала, что ты один из «плохих» парней.

– О, я тот еще плохиш. Просто стараюсь не быть придурком с людьми, которые этого не заслуживают. Наверное, можно сказать, что я милый плохой парень.

– Вряд ли это так работает, – тихо произнесла она.

– Поверь мне, еще как работает. Я хорошо отношусь к людям, но лучше не переходить мне дорогу. Или моим близким. Иначе увидишь мою плохую сторону.

– Я запомню, – серьезно кивнула Амелия, словно еще секунду назад как раз подумывала перейти мне дорогу. Сама мысль о том, что утонченная, слепая брюнетка с кожей как шелк и очаровательной улыбкой может меня нагнуть, была смешна.

– Ты что-то замышляешь? – спросил я, стараясь сдержать смех.

– Замышляла, но затем одумалась, – она театрально передернулась. – Не хочу увидеть плохого Тага.

– Плохой Таг и Глупышка Милли.

– Милли?

– Разве тебя не называют сокращенно Милли?

– Нет, – честно ответила она.

– Генри и Амелия – такие имена слышишь не каждый день. Они немного старомодные.

– Это потому, что на самом деле мы родились в 1800 году, когда эти имена были более популярны. Мы, вампиры, не стареем, знаешь ли. А моя слепота – просто уловка, чтобы люди чувствовали себя в безопасности. – Ее губы изогнулись в ухмылке.

– Неужели? – протянул я. – Черт меня побери. Значит, вам с Генри всегда будет, сколько, тринадцать и двадцать два?

– Пятнадцать. Генри пятнадцать.

– Но тебе на самом деле сто двадцать два?

– Все верно. И мы по-прежнему будем хорошо выглядеть спустя еще сотню лет.

Для Генри это не самая лучшая перспектива, а вот для Амелии – вполне.

– Ты всех нас переживешь.

Амелия немного погрустнела, и ее улыбка испарилась. Если бы я не смотрел на нее в этот момент, то и не заметил бы, но я сразу же понял, что Амелия уже пережила дорогого ей человека.

– Твои родители тоже бессмертные? – весело поинтересовался я, гадая, пресечет ли она эти шутки.

– Нет. Отец ушел из нашей жизни. Я уже много лет с ним не общалась. Мама давно умерла. – Она пожала плечами, и все веселье улетучилось от этой жестокой реальности.

– Мне жаль, милая.

Я часто использовал это ласковое обращение и называл так бесчисленное количество женщин, но щеки Амелии залились краской, и она робко опустила голову. Вероятно, ее редко называли «милой».

– Папа плохо перенес мою слепоту. Судя по всему, двое детей с проблемами – это слишком много для него.

– Значит, ты заботишься о Генри… сама? – я пытался не выдать своего изумления, но она все равно его услышала, судя по тому, как сжались ее челюсти и напряглась спина.

– Тебе действительно интересно или ты сомневаешься во мне?

Амелия повернулась ко мне лицом, словно бросала мне вызов, и, когда я опустил на нее взгляд, то ощутил знакомый трепет в груди. Такое же чувство появляется, когда ты прыгаешь с обрыва – сердце набухает, грозя выскочить из груди. Оно охватывало меня всего несколько раз в жизни.

Я почувствовал его, когда наблюдал, как Моисей впервые брал на руки свою малышку. Они с Джорджией наконец обрели заслуженное счастье, и радость на его лице наполнила мое сердце эйфорией. Я почувствовал его два года назад, когда в пятом раунде выиграл свой первый важный бой. На самом деле за последние два года я часто ощущал этот трепет, видя Моисея за работой, как люди плакали от радости из-за его дара. Но впервые у меня перехватило от него дыхание в Венеции. Это случилось через год после того, как я вышел из Монтлейка, восемь месяцев с тех пор, как мы с Моисеем отправились в путешествие по миру. Я так долго чувствовал себя грустным и потерянным, что уже отвык от других эмоций. Но там, в небольшой гондоле в Венеции, глядя на закат – как пламенный алый шар окрашивал воду и небо в райские оттенки, – я почувствовал, что мои глаза наполняются слезами от этой свирепой красоты. И в тот момент я понял, что хочу жить. Впервые за долгое время я испытывал радость от того, что живу.

Глядя на лицо в форме сердца Амелии Андерсон, на ее упрямо поджатые губы, меня снова охватило это чувство. Прокатилось по моему телу и перехватило дыхание.

– Мне действительно интересно, – хрипло прошептал я.

– Мы заботимся друг о друге, – просто ответила она. – Он помогает мне справиться со всеми трудностями, даже готовит иногда. Не высокую кухню, конечно, но мы справляемся. Я могу не знать, сочетается ли моя одежда между собой, действительно ли в доме чисто, не плавает ли муха в моем супе, но Генри заботится обо мне не меньше, чем я о нем.

Ну да. Достаточно одного взгляда, чтобы понять, кто из них играет роль родителя, а кто – ребенка. Эта девушка постоянно застает меня врасплох.

– Мы с Генри команда. У тебя есть «Команда Тага», верно? Значит, ты понимаешь. Каждый вносит свой вклад.

– Да?

– Он – глаза. Я – сердце. Он – руки, я – голова. Так говорила моя мама.

После этого мы ненадолго замолчали. Я ушел в свои мысли, Генри вернулся к эпической битве с боксерской грушей. Амелия стояла абсолютно неподвижно и прислушивалась, словно таким образом могла увидеть попытки брата одолеть «соперника». Чего она не знала, попросту не могла знать, так это того, что она сразила меня. С виду я стоял рядом с ней, но на самом деле уже валялся у ее ног.

(Конец кассеты)

Моисей

«Он – глаза. Я – сердце. Он – руки, я – голова». Эти слова не переставая звенели в моей голове. С тем же успехом Милли могла описывать меня с Тагом. Я – глаза и руки; художник, который видит то, чего не могут другие и не может Таг. Но он – лидер, голова, сердце. И его голова с сердцем не единожды оказывали помощь моим глазам и рукам. Порой его сердце приносило ему – да и мне – неприятности, но зачастую направляло нас в нужную сторону. Он заботился обо мне. Но я не знаю, заботился ли о нем я. Раньше мне казалось, что в этом нет нужды.

– Почему он ушел, Моисей? Куда? Никто не видел его уже две недели. Никто ничего не знает. Если верить его словам, он влюблялся в меня. Но почему тогда он ушел, да еще и таким образом?

Милли была на грани слез, а я, чтобы не сойти с ума, слушая прощание своего лучшего друга, начал рисовать, мои пальцы парили над альбомом.

Я позвонил отцу Тага, тот позвонил его маме, а та позвонила его младшим сестрам, которые уехали на учебу. Милли была права. Никто ничего не знал. Никто не видел и ничего не слышал от него с тех пор, как он пропал.

– Он говорил или делал что-нибудь странное? Хоть что-нибудь, что могло бы подсказать нам, куда он ушел? – беспомощно спросил я.

Из-за рассказа Тага мне захотелось взвыть от безысходности. Очевидно, что он поведывал историю любви. А мой опыт в амурных делах наталкивал на мысли, что эта история плохо закончится. Любовные истории, как правило, трагичны.

– Нет. Но он выглядел усталым, хотя это на него не похоже, – ответила Милли, прерывая мои депрессивные мысли. – Таг неутомимый. Ты не замечал? У него больше энергии, чем у любого моего знакомого. Но он выглядел усталым. Он постоянно готовился к бою с Сантосом. Пару раз он даже уснул на диване, пока смотрел телевизор с Генри. Однажды я разбудила его в полночь, потому что диван у нас маленький и вряд ли удобный для сна. Таг был сбитым с толку, едва соображал, с трудом выговаривал слова. Не знай я его, то решила бы, что он пьян. Но он ничего не пил! За все время, что мы знакомы, он даже к пиву не притрагивался. А тут он уснул на диване на три часа. Я не хотела, чтобы он садился за руль – для этого он был слишком сонным, пусть и ехать было всего пару кварталов. Но он утверждал, что в порядке. Я провела его к машине, и он пошутил насчет того, что слепая ведет слепого. – Ее голос сорвался.

– Это был последний раз, когда ты его видела?

– Нет. В нашу последнюю встречу он… мы с ним… – Милли замолчала, и ее щеки подозрительно порозовели.

Сукин сын! Дальнейшие объяснения не нужны. Я снова почувствовал себя полностью растерянным. Я вышел, чтобы позвонить Джорджии, и она ответила после первого же гудка. Ее голос был полон надежды и страха.

– Какие новости? – спросила она без всяких преамбул.

Такая моя Джорджия – сразу берет быка за рога. Это одно из моих любимых ее качеств, которое спасло нас, когда наша собственная история любви переживала трагические времена.

Это напомнило мне о кое-чем, и я внезапно выпалил:

– Ты знаешь, что однажды Таг буквально взял быка за рога? Я сам видел.

Джорджия молчала с секунду, а затем снова требовательно спросила:

– Моисей? Милый, о чем ты говоришь? Что происходит с Тагом?

– Мы были в Испании, в Сан-Себастьяне. Это город в Стране Басков. Ты знала, что испанки бывают блондинками? Я вот не знал. Я повсюду видел блондинок и вспоминал о тебе. У меня было ужасное настроение, и Тагу пришла в голову «гениальная» идея, что нам нужно в Памплону, чтобы поучаствовать в энсьерро[8]. Мол, всплеск адреналина как раз то, что мне нужно, чтобы взбодриться. Памплона не так уж и далеко от Сан-Себастьяна – всего час езды на юг на автобусе. Я знал, что ему жить надоело. По крайней мере, так было в Монтлейке. И он был немного сумасшедшим. Ты представляешь, он ждал, пока бык пробежит мимо него, а затем погнался следом! Когда бык повернулся к нему, Таг схватил его за рога и сделал прием с падением на спину, как ковбои на родео.

– Ты про стир-реслинг? – Джорджия явно была сбитой с толку, но все равно внимательно меня слушала.

– Да, именно. Таг пытался побороть быка. Бык победил, но зато на Таге не осталось ни царапинки. До сих пор не понимаю, как это возможно. Я так громко кричал, что потом хрипел еще неделю. Что не страшно, поскольку я не общался с ним две недели. Сукин сын! Я думал, что он умрет!

Мое горло сдавило от эмоций, но Джорджия все равно услышала то, чего я не мог сказать.

– Что происходит, Моисей? Где Таг?

– Я не знаю, Джорджия. Можешь приехать? Ты нужна мне. И что-то мне подсказывает, что, прежде чем все это закончится, ты будешь нужна Милли. Некоторые вещи нельзя обсудить с мужчиной. Даже если он лучший друг твоего парня. Особенно если он лучший друг твоего парня.

Глава 5

Утром понедельника я припарковался перед домом Амелии и ждал, когда Генри пойдет в школу. Когда Робин приехала за ним в бар, я начал выуживать из нее информацию, чтобы разобраться, кто оставил ему синяки на лице. После стольких стаканов спрайта мальчик вышел в туалет, и я тут же устроил Робин допрос с пристрастием. Я ничего не рассказал Амелии в тот вечер или даже в зале в субботу, но игнорировать проблему было нельзя. Мысль о том, что кто-то портил Генри жизнь, что кто-то поднял на него руку, вызывала во мне желание кого-нибудь придушить. Задир и стерв. Всегда их ненавидел. Поэтому я взял на себя смелость вмешаться, а не только учить его приемам в тренажерном зале.

Робин сказала, что чаще всего Генри ходит в школу пешком. Та находилась всего в паре кварталов от их дома, но иногда Милли составляла брату компанию. Он ходил на обычные уроки в обычную школу и, если верить Робин, получал хорошие отметки. Судя по всему, Милли часто общалась с учителями и была на короткой ноге с администрацией. Мне было любопытно, как активно Генри принимал участие в занятиях и как ладил с другими детьми. Робин сказала, что, насколько ей известно, у него нет друзей. Судя по его губе, он привлек к себе чье-то внимание. Я пообещал Робин, что разберусь с этим. Она выглядела немного удивленной, но затем просто пожала плечами.

Генри уходил из дома в полвосьмого. Купив по дороге два стакана кофе, я встал у обочины и прогрел машину. Я не знал, нравится ли Генри кофе, но зато он нравился мне. Я чувствовал себя каким-то извращенцем, поджидавшим ребенка, но, когда Генри вышел, я все равно опустил окно и весело с ним поздоровался, а затем попросил поговорить с ним.

– Я отвезу тебя в школу, чтобы ты не опоздал, – добавил я, когда Генри посмотрел на часы.

Он широко улыбнулся, будто обрадовался моему приезду, и без возражений подошел к пассажирскому месту. Я мысленно пообещал себе, что в будущем побеседую с ним об опасности общения с незнакомцами. Генри скинул портфель на пол и взял предложенный кофе со стоном благодарности. Я усмехнулся, и мы несколько минут наслаждались напитком, прежде чем приступить к важному разговору.

– Генри, расскажи мне, что с тобой произошло. Почему у тебя разбита губа? И кто оставил тебе этот синяк на щеке?

Генри залился алой краской и слегка подавился кофе. Затем отставил стаканчик и смущенно вытер ладонью губу. Я начал потихоньку закипать.

– Знаешь, я просил Милли привести тебя в зал, чтобы ты научился защищаться. Но это займет какое-то время. А пока я хочу знать: тебя кто-то достает в школе?

Мальчик даже на меня не смотрел.

– Генри? Чью задницу мне нужно надрать?

– Ты не можешь.

– Чего не могу? Надрать зад великану? – тихо произнес я, вспоминая нашу завуалированную беседу.

– Не великану. Девочке, – прошептал Генри.

– Девочке?! – Я был бы менее удивлен, если бы он сказал, что это Милли его избила.

– Моя подруга.

Я покачал головой:

– Это вряд ли. Друзья не используют тебя как боксерскую грушу.

Генри покосился на меня, многозначительно вскинув брови. Туше.

– Ну, по крайней мере, если ты сам их об этом не просишь, – исправился я, думая обо всех друзьях в зале, которые регулярно делали из меня отбивную.

– Что ты сделал? – спросил я, пытаясь понять. – Ты чем-то ее расстроил? Или она просто задира?

– Я сказал ей, что она похожа на борца сумо, – тихо ответил он.

– Так и сказал?! Ох, Генри… Только не это…

Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не рассмеяться. Я даже прикрыл рот, чтобы Генри не заметил, как у меня подрагивают губы.

Тот выглядел абсолютно подавленным.

– В Японии борцы сумо считаются героями! – настаивал мальчик.

– Генри-и-и, – простонал я. – Она тебе нравится?

Он кивнул.

– Круто. И почему?

– Борцы сумо очень сильные.

– Чувак, да ладно тебе! Эта девочка нравится тебе не потому, что она сильная!

Генри изобразил недоумение.

– Стоп. Или поэтому?

Теперь пришла моя очередь недоумевать.

– Среднестатистический сумоист весит больше ста восьмидесяти килограммов. Они огромные.

– Но она не огромная, ведь так?

– Нет.

– Она похожа на борца сумо?

Генри покачал головой.

– Нет. Но она большая… может, больше остальных девочек? – допытывался я.

Он кивнул. Ладно, мы подбирались к истине…

– Значит, она ударила тебя, когда ты сказал, что она похожа на борца сумо.

Снова кивнул.

– Поставила тебе синяк и разбила губу.

Генри еще раз кивнул и слабо улыбнулся, словно чуть ли не гордился ею.

– Зачем ты это сказал, Генри? Ей это определенно не понравилось.

Даже не представляю, какая девушка могла бы посчитать это комплиментом.

Генри, явно разозлившись, сцепил челюсти и сжал волосы в кулаках.

– Сумоисты крутые! – воскликнул он.

– Приятель, я все понимаю. Общаться с девочками очень сложно. Я только и делал, что ляпал глупости, когда впервые провожал Милли домой. Повезло, что она меня не избила.

– Амелия не борец! – Генри немного посмеялся, отпустил волосы и сделал глубокий вдох.

– А вот в этом ты ошибаешься. Она борец. Просто другого типа.

Мы оба замолчали на минуту, обдумывая эти слова.

– Она м-мне н-нравится, – грустно произнес с заиканием Генри, будто это простое предложение далось ему труднее, чем целая череда спортивных фактов. Может, так оно и было.

– Потому что она сильная, – повторил я, надеясь, что он что-нибудь добавит.

– Да.

– Она хорошо к тебе относилась? В смысле до того, как ударила тебя в лицо.

– Да, – Генри яростно закивал. – Как телохранитель.

– Она присматривала за тобой?

Снова кивнул.

От облегчения у меня закружилась голова, и я рассмеялся.

– Значит, никто – ни великаны, ни качки – не донимает тебя?

Генри медленно покачал головой.

– Прости, – прошептал он. – Я все испортил.

– А я помогу тебе все исправить, приятель, – внезапно выпалил я, переключая передачу и отъезжая от тротуара.

Генри пристегнулся, словно готовился к захватывающим гонкам.

Я заехал на школьную парковку, выключил двигатель и вышел из машины. Генри уставился на меня круглыми глазами.

– Пошли, Генри. Я помогу тебе уладить ссору с подругой. Вперед, живее!

Он пошел рядом со мной, держась за лямки рюкзака так, будто планировал десантироваться с самолета. Его лицо помрачнело.

– Ты справишься, Генри, – подбодрил его я.

Он кивнул, но его глаза смотрели строго вперед. Некоторые пялились на нас, но в коридоре было полно детей, и в основном в нашу сторону глазела только женская половина. Мне бы это польстило, вот только все выглядели лет на четырнадцать, особенно парни. Странно. Я себе казался таким крутым в старшей школе. Думал, что выгляжу как настоящий мужик! Эти же дети выглядели так, будто все еще тайком сосут палец.

Внезапно Генри остановился, и я положил руку ему на плечо. Его так трясло, что все тело вибрировало. Он показал на девочку, стоящую в одиночестве у ряда красных шкафчиков.

– Это она? – спросил я.

Он кивнул, не сводя с нее взгляда. Я с трудом подавил смешок. Девочка оказалась совсем не крупной. Но японкой.

Она была низенькой и, возможно, немного пухленькой, но в основном все ушло в грудь, что многое мне рассказало о предпочтениях Генри. Он подошел к ней, его взгляд метался от ее головы к моему лицу. Мальчик явно был в отчаянии.

Девочка уставилась на меня и вызывающе вскинула бровь. В брови была череда колец, в носу – крошечный камешек, и еще два кольца в нижней губе. Уши же сверкали как елка от обилия стразов.

– Я – Таг Таггерт, – я протянул руку и улыбнулся так, чтобы показать ямочки. Эта улыбка всех подкупала.

– Аюми Нагахара, – ответила она, тоже протягивая свою крошечную руку. Я чуть не рассмеялся. Ее голос был невероятно милым и высоким.

Я быстро пожал ее ладонь, а затем скрестил руки на груди и посерьезнел.

– Ты нравишься Генри. Он считает тебя крутой и только о тебе и говорит.

Ее брови подскочили вверх, но ее явно больше удивило то, что Генри доверил мне свои чувства, а не то, что она ему нравится.

Девочка на минуту перевела взгляд на Генри, и ее лицо смягчилось. Тот же уперся лбом в шкафчик, словно от всей этой беседы ему стало дурно.

– Ему очень жаль, Аюми. Он не пытался сказать, что ты похожа на сумоиста. Генри пытался сказать, что уважает тебя, как японцы своих борцов.

Генри яростно закивал, ударяясь головой о шкафчик. Я закинул руку ему на плечи и отодвинул назад, чтобы он ненароком не вырубил сам себя.

– Тем не менее он считает тебя сильной. Ты определенно умеешь работать кулаками.

Я многозначительно посмотрел на лицо Генри, и Аюми стала красной, как помидор. Вряд ли эта тема нуждалась в дальнейших обсуждениях. Я лишь надеялся, что в следующий раз она хорошенько подумает, прежде чем превращать в лепешку бедного Генри. Девочка или нет, но людей бить нельзя. Особенно таких, как Генри.

– И если вдруг захочешь потусоваться с «Командой Тага», со мной и Генри, приходи в любое время. Друг Генри – мой друг.

– Хорошо, – пропищала она, и я попытался представить ее достаточно разъяренной, чтобы начать размахивать кулаками. Должно быть, Генри всерьез ее взбесил.

Прозвенел звонок, и Генри подпрыгнул. Дети захлопнули шкафчики и начали расходиться по классам.

– Генри, увидимся завтра в зале после уроков, ладно?

Он улыбнулся и кивнул. К его лицу вернулся цвет, а хватка на лямках рюкзака ослабла.

Я взъерошил ему волосы, по-мужски приобнял одной рукой и, уходя, услышал, как он щебечет о моем списке наград своей подружке.

– Давид «Таг» Таггерт, претендент на чемпиона в полутяжелом весе с послужным списком из восемнадцати побед, двух поражений и десятью нокаутов…

* * *

– Ты не можешь содержать Генри на зарплату танцовщицы, – сказал я.

Даже несмотря на повышение. Я снова провожал Милли домой после работы, как делал уже две недели. Я так и не нашел замену Моргану и по-прежнему проводил слишком много времени в баре. Но мне все равно – и причина тому идет рядом.

– Нет. Но к счастью для нас, мама все хорошо спланировала. У нее был полис страхования жизни, и дом полностью принадлежал ей. Ее семья владела им целую вечность. Да и отец отдал ей приличную сумму денег… возможно, ты слышал о нем. Андре Андерсон? Он играл за «Сан-Франциско Джайентс» – игрок первой базы. Я не знаю, чем он сейчас занимается.

– Черт меня побери! – удивленно воскликнул я. – Я помню его.

Амелия кивнула:

– Мы считаем, что именно поэтому Генри так зациклился на спорте. Ему было всего пять, когда отец ушел из семьи. Знаешь, как игроки изучают записи матчей? Вот и Генри делает так же. У мамы были диски с играми и репортажами папы – со всеми, которые ей удалось добыть. Генри смотрел их днями напролет. До сих пор смотрит. Может процитировать все иннинги[9]! Безумие, и только!

– Так зачем ты танцуешь?

Я не собирался об этом спрашивать. Вопрос просто сорвался с моего языка, как обычно. Если во мне зарождалась какая-то мысль, в конце концов она поднималась по моему горлу и срывалась с уст.

– Зачем ты бьешь людей? – парировала Амелия.

Я даже не пытался защищать спорт. Я действительно бил людей. Это мое основное занятие и глупо что-то отрицать.

– Я боролся всю свою жизнь.

– Всю жизнь? – с сомнением переспросила Амелия.

– С одиннадцати лет, – исправился я. – Я был добродушным толстым мальчиком, над которым все смеялись. Мальчиком, которого дразнили другие дети. А я все отшучивался, пока в один день меня это не достало, и мое добродушие не сменилось воинственностью.

Амелия тихо рассмеялась, и я продолжил:

– В тот день я использовал кулаки и всю злость, которая копилась пять долгих лет с тех пор, как Лайл Колсон сказал, что я слишком толстый, чтобы поместиться за парту в детском саду. Не важно, что он был прав. Я действительно не помещался за парту, но это только подпитывало мою злость. Мы сильно повздорили. Я победил только потому, что навалился на Лайла, придавил его тощие ручонки своим телом и наорал в его злобное красное лицо. Меня впервые вызвали в кабинет директора и отстранили за драку. Но Лайл Колсон больше никогда меня не доставал. Я понял, что мне нравится драться. И у меня хорошо это получается.

– Ну, вот ты и сам ответил на свой вопрос, – Амелия пожала плечами. – Мы не такие уж и разные. Мне нравится танцевать. И у меня хорошо это получается.

– Мне не нравится, что ты танцуешь в баре.

Амелия рассмеялась – это был внезапный звонкий смех, от которого в морозный воздух поднялось белое облачко. Я восхищенно взглянул на ее поднятое вверх лицо, хоть и знал, что сейчас будет выговор. Но, в конце-то концов, это мой бар. Я ее начальник. И это мой чертов пилон!

– И что именно тебе не нравится? Давид Таггерт, неужели ты ханжа? Да нет, я знаю, что ты не такой.

Она улыбалась, но не мне, в отличие от остальных женщин. Амелия смотрела строго вперед, на все и ничего, и в моей груди зазвенел тревожный звоночек. Она никогда не улыбнется мне, как другие женщины. Нормально ли я к этому отношусь? Если нет, мне нужно убраться от нее подальше. А то я начинал переходить на личности.

– Нет, конечно. Ну, ты же понимаешь, что я имел в виду. Почему ты танцуешь в накуренном баре, кружишься на пилоне в одном исподнем, когда за это платят гроши? Ты, Амелия, девушка старомодная, а вот танцы на пилоне – не очень.

Отступать не в моем стиле.

Ее улыбка испарилась, но Амелия не выглядела рассерженной. Она замерла, вытянув трость, будто прогуливалась с воображаемым питомцем. Затем подняла ее и резко постучала по бордюру.

– Видишь эту трость?

Я кивнул, но затем вспомнил, что она меня не видит.

– Да.

Амелия постучала ею по моему плечу.

– Слепота идет в наборе с тростью. Не с милым золотистым ретривером. С тростью. Но она дает мне возможность пройти по улице самостоятельно. Я могу дойти до магазина. Могу пойти в школу, на работу, в кино, ресторан. Без чьей-либо помощи. Для меня эта трость олицетворяет свободу.

Амелия сделала глубокий вдох, а я задержал дыхание.

– Наверное, я просто заменила трость пилоном. Когда я танцую – всего пару часов несколько раз в неделю, – то живу своей мечтой. Даже несмотря на то, что ты видишь это иначе. Ты прав, маме бы это не понравилось. Но ее нет рядом. Я должна принимать собственные решения.

Амелия замолчала и замерла в ожидании, наверное, думая, что я начну спорить. Когда я не сказал ни слова, она продолжила:

– Раньше я занималась танцами и гимнастикой. Делала прыжки и пируэты. Я все могла, и мне не нужен был пилон. Когда-то я без проблем ходила по улице, бегала с друзьями и жила без трости. Но теперь это невозможно. Пилон значит, что я по-прежнему могу танцевать. Мне не нужно зрение, чтобы выступать в той клетке. Если это значит, что я не старомодная, будь по сему. Это крошечная частичка мечты, которой мне пришлось пожертвовать. Но лучше уж частичка мечты, чем вовсе никакой мечты.

Вот черт. Что ж, это логично. Я снова закивал, но на этот раз все же выдавил:

– Ладно, Милли. С этим я уж точно не могу поспорить.

– Так теперь я Милли?

– Ну, мы уже выяснили, что ты девушка не старых нравов, – подразнил я, и ее смех снова раскатился по тихой улице, словно далекий звон церковных колоколов. – Имя Амелия подходит для аристократки, а Милли более приземленное. Девушке по имени Милли не стыдно дружить с парнем по имени Таг.

– Давид?

– Да?

– У меня появился новый любимый звук.

– Какой?

– То, как ты произносишь Милли. Он сразу занял первое место в моем списке. Обещай, что больше никогда не будешь звать меня Амелией.

Мое сердце чуть не выскочило из груди. Она же не флиртует, верно? Черт его знает. Я знал лишь одно: я хотел еще раз назвать ее Милли. И еще раз. И еще. Просто потому, что она меня попросила.

– Обещаю… при одном условии.

Она ждала, когда я назову свою цену, и в уголках ее губ притаилась небольшая улыбка.

– Я продолжу называть тебя Милли, если ты будешь звать меня Таг. Когда ты зовешь меня Давид, мне кажется, будто ты видишь во мне другого человека. Все близкие зовут меня Таг. Это имя больше мне подходит.

– Мне нравится звать тебя Давид. Как по мне, ты более старомоден, чем тебе кажется. К тому же ты сам сказал, что все зовут тебя Таг. Я не хочу… быть как все, – тихо призналась она.

Я одновременно почувствовал прилив боли и удовольствия. Мне следовало бы отступить, но в глубине души хотелось податься к ней ближе. Я отмахнулся от этих эмоций и, как всегда, попытался разрядить обстановку болтовней.

– О, я очень старомоден. – Амелия засмеялась вместе со мной, как я и планировал. – Но ты и так особенная, Милли, и это не имеет никакого отношения к тому, как ты меня зовешь. Но твоя взяла – можешь называть меня как угодно.

– «Как угодно» звучит похуже, чем Давид, но да ладно, – съязвила она.

– Ты знаешь, что ты маленькая нахалка?

Амелия кивнула и улыбнулась.

– Итак, Таг, – распробовала она мое прозвище.

– Да, Милли?

– Завтра воскресенье. Ты ходишь в церковь?

– Нет. А ты?

Я полагал, что да. Амелия была полна противоречий. Меня бы ничуть не удивило, если бы она оказалась религиозной танцовщицей на пилоне.

– В некотором роде. Генри там тяжело. Я ходила бы одна – разумеется, он может посидеть дома сам какое-то время. Но когда я была помладше и мама пыталась отвести нас в церковь, Генри нервничал и поднимал слишком много шума, из-за чего нам приходилось уйти. Тогда я и обнаружила один из своих любимых звуков. Хочешь послушать?

– Сейчас?

– Нет, завтра. В одиннадцать.

– В церкви?

– В церкви.

Черт возьми. Может, мне и не помешает туда сходить – попытаться спасти свою душу и все такое.

– Хорошо.

– Хорошо?

Ее улыбка чуть не сбила меня с ног, и я мысленно дал себе подзатыльник. Мы проводили вместе слишком много времени, и чем дальше, тем сложнее мне рассуждать здраво. Я сказал, не задумываясь:

– Мы же с тобой просто друзья, правда, Милли?

Ее улыбка дрогнула, и Милли потянулась к воротам, пытаясь нащупать засов, словно ей нужно было за что-то держаться, пока я выбивал из нее весь дух.

– Да. С чего бы мне думать, что я могу быть кем-то больше? – с напускной беспечностью спросила она.

Ворота открылись, и, не оглядываясь на меня, Амелия пошла к двери, почти не пользуясь тростью.

Глава 6

Друзья или нет, а в без четверти одиннадцать я уже был у дома Амелии. Я постучал в дверь, гадая, не передумала ли она. Комментарий про друзей явно ее обидел – я понял это, как только он сорвался с моего языка, – но я должен был убедиться, что не вожу ее за нос. Пока что я сам не определился, чего хочу. На мне были синий пиджак и накрахмаленная белая рубашка, но галстук я оставил дома, и, вместо того чтобы надеть брюки, просто погладил джинсы. Я мог принарядиться по случаю, но надеялся, что сейчас хватит и начищенной обуви.

Я зачесал назад свои лохматые космы, попутно убеждая себя, что не нуждаюсь в стрижке. На самом деле мне глубоко наплевать на длину моих волос, просто у меня никогда не было времени заняться ими. Но из-за этого у меня был немного неухоженный вид, поэтому я намочил волосы, нанес гель и зачесал их расческой. Теперь я походил на одного из полуголых парней в килте с обложки романов, которые читала моя мама. Ну и не важно. Милли все равно не могла увидеть, что мои вьющиеся кончики падали за воротник рубашки. Впрочем, она и джинсы мои не могла увидеть, так что не знаю, зачем я старался.

Парадная дверь распахнулась, и за ней показался Генри с округленными глазами и бейсбольной битой в руках.

– Привет, Генри.

Тот уставился на меня:

– Ты странно выглядишь, Таг.

Сказал мальчишка с битой, у которого волосы больше напоминают горящий куст.

– Я просто принарядился.

– Что ты сделал со своими волосами?

Генри не отошел, чтобы дать мне пройти внутрь.

– Расчесал их. А ты со своими? – ухмыльнулся я.

Генри пригладил волосы.

– Не расчесал их.

– Да уж, я вижу. Они похожи на щетку, Генри.

Мы с пару секунд разглядывали друг друга.

– В кёрлинге нужны щетки, – заметил он.

Я закусил губу, чтобы подавить поднимающийся по моему горлу хохот.

– Верно. Но мне кажется, что ты был бы больше похож на бейсболиста, если бы постригся. Это ведь твой любимый вид спорта?

Генри поднял биту, словно этого ответа достаточно.

– Я тут подумал… может, завтра нам с тобой съездить к моему другу Лерою и сделать стрижку? Он владеет парикмахерской. Что скажешь? Лерой веселый, и напротив есть лавка со смузи. Это будет мужское свидание. Только для мужского коллектива.

– Коллектива? – переспросил Генри.

– Да. И как глава этого коллектива, я приказываю тебе постричься. После мы сходим в зал, и я покажу тебе пару приемов.

– Без Амелии?

– Ты хочешь, чтобы она пошла?

– Она не мужчина. А у нас мужское свидание.

Амелия выбрала как раз этот момент, чтобы ласково подвинуть Генри в сторону.

– Я определенно не мужчина, но тебе, Генри, стоило бы пригласить Тага внутрь.

На Амелии были бежевые сапоги, узкая юбка цвета хаки, достающая до колен, и обтягивающий красный свитер с пушистым шарфом из красно-черно-золотых нитей. Ума не приложу, как ей удавалось сочетать вещи. Судя по волосам Генри, от него в этом плане помощи не жди.

– Шестого февраля 1971 года Алан Шепард ударил по мячу для гольфа на Луне, – по какой-то загадочной причине вдруг заявил Генри и отошел.

– И сегодня шестое февраля, не так ли? – спросила Милли, явно понимая ход его мысли куда лучше, чем я.

– Верно, – кивнул я. – Значит, шестого февраля на Луне ударили по мячу для гольфа, а седьмого февраля 2014-го Таг Таггерт и Генри Андерсон поедут на стрижку, правда, Генри?

– Хорошо, Таг.

Тот опустил голову и пошел наверх.

– Позвони, если что-нибудь понадобится! – крикнула Милли ему вслед.

Дождавшись, когда его дверь закроется, она повернулась ко мне:

– У Генри расстройство привязанности. Ему не нравится, даже когда я стригу волосы. Если бы мама позволила, он бы стал главным барахольщиком в мире. Но бардак и слепота несовместимы. Все должно лежать по местам, иначе дом превращается в минное поле. Поэтому он носит одно и то же, пока вещи не износятся, не стрижется, по-прежнему спит на постельном белье с героями «Драконий жемчуг Зет»[10], которое ему подарили на восьмой день рождения, и хранит все свои детские игрушки в пластиковых коробках в подвале. Сомневаюсь, что он пойдет в парикмахерскую. После смерти мамы он лишь дважды позволил Робин его постричь и в обоих случаях плакал. Ей пришлось собрать обрезанные волосы в полиэтиленовый пакет и отдать ему, чтобы он успокоился.

Меня охватило легкое отвращение, и я обрадовался, что Милли не видит моего лица.

– Так у него в комнате хранятся пакеты с его волосами?

– Полагаю, что да, хотя он не говорит, где именно. Я плачу соседке, чтобы она убиралась у нас раз в неделю, и она тоже их не нашла.

– Ну, Генри согласился на мой план. Но мы не будем везти домой пакеты с волосами.

Милли нахмурилась с таким видом, будто хотела поспорить, но вместо этого подошла ко мне, нащупала трость, которая была прислонена к стене, и сменила тему:

– Ты на машине? Я хочу прогуляться. Церковь прямо за углом.

Я с тоской взглянул на свой блестящий алый пикап и тут же забыл о нем, как только Амелия взяла меня за руку.

Не считая нескольких снегопадов, припорошивших горы и долины, в Солт-Лейке выдалась самая мягкая зима за многие годы, и хоть температура иногда падала, по сравнению с обычной февральской погодой было почти тепло.

Мы пошли на восток к горам, окружавшим долину. Когда мы с семьей переехали из Далласа в моем десятом классе, первым делом я отметил ютские горы. В Далласе их не было. В Солт-Лейке же были потрясающие заснеженные пики. На выходных я довольно часто катался на лыжах, хоть и воздерживался от этого в периоды тренировок ради безопасности. К сожалению, тренировался я постоянно.

Амелия подняла лицо, купаясь в лучах солнца.

– Ты совсем ничего не видишь? – спросил я, гадая, не обидит ли ее вопрос.

– Я вижу свет. Могу отличить его от темноты. На этом все. Я могу различить, где окна в доме, открыта ли дверь и тому подобное. В естественном свете мне проще, чем в искусственном. К тому же свет ничего не освещает, так что он хорош лишь для того, чтобы ориентировать в комнате с окном.

– Значит, если я буду танцевать перед прожектором, ты не увидишь моего очертания?

– Нет. А что? Ты планировал устроить небольшое выступление на пилоне в баре? – дерзко поинтересовалась Амелия.

– Да! Черт, как ты узнала? – воскликнул я, и Амелия заливисто рассмеялась, запрокинув голову.

Я любовался линиями ее шеи и изгибом улыбающихся губ, но, опомнившись, отвернулся. Уж слишком часто я засматривался на Амелию.

– Ты хорошо выглядишь, Милли, – неловко похвалил я и сразу же почувствовал себя идиотом из-за такого преуменьшения.

– Спасибо. Я бы ответила тебе тем же, но сам понимаешь… Зато ты хорошо пахнешь.

– Да? И чем же?

– Жвачкой со вкусом морозной свежести.

– Моя любимая.

– Еще от тебя пахнет лосьоном для бритья с сосновым ароматом и каким-то гелем для душа…

– Новый одеколон под названием «Мыло», – пошутил я.

– …и немного бензином.

– Я заехал на заправку по дороге. И, видимо, зря, раз мы пойдем пешком.

– Мы идем пешком, потому что до церкви рукой подать.

Из круга деревьев в конце квартала вырастала старая церковь, которая выглядела так, будто ее построили в то же время, что и дом Милли.

– Ходят слухи, что ее собираются снести. Придется мне искать другое место.

Когда мы приблизились, я увидел, что церковь построена из светлого кирпича, с высоким белым шпилем и вытянутыми окнами. К северу от здания протекал ручей, и мы с Амелией перешли прочный мостик, примыкающий к дороге.

– В ручье нет воды? – спросила она, будто и так знала ответ.

– Нет.

– Ничего, уже скоро… Через пару месяцев я смогу слышать два любимых звука одновременно.

– Тебе нравится журчание ручья?

– Ага. С наступлением весны я часто прихожу на мост и просто слушаю. Это многолетняя привычка.

Когда я свернул к газону по другую часть моста, направляясь к широким двустворчатым дверям церкви, Амелия дернула меня за руку.

– Мы не пойдем внутрь? – спросил я.

– Нет. Ты видишь каменную стену?

Впереди был осыпающийся семиметровый клин из сложенных камней, зацементированных в перегородку вдоль стены церкви, чтобы отделить ее от заросшего склона, который вел к высохшему руслу ручья. Я повел к нему Милли, и, отпустив мою руку, она начала щупать стену, чтобы опуститься. Усевшись, она похлопала по месту рядом и спросила:

– Окна открыты?

– Одно на щелочку.

– Мистер Шелдон обычно помнит обо мне. Он оставляет окна приоткрытыми, когда погода хорошая.

– Ты слушаешь службу отсюда? – изумился я. До нас доносились приглушенные мужские голоса и смех, словно за окнами проходила какая-то встреча.

– Не совсем, – Милли прислушалась на секунду. – Сегодня они начали пораньше. Время постоянно меняется: иногда все начинается в пятнадцать минут двенадцатого, иногда в полдвенадцатого. Им нравится приходить сюда, и они частенько отвлекаются на разговоры. Но я не против подождать. Это хорошее место, и когда на улице не слишком холодно, я с удовольствием сажусь на эту стену и размышляю о жизни. В теплую погоду мы с Генри устраиваем здесь пикники. Но ему это быстро наскучивает, так что я предпочитаю приходить одна. Может, потому, что с ним я не могу расслабиться.

В церкви заиграло пианино, и Милли села ровнее, наклоняя голову в сторону музыки.

– О, обожаю эту песню!

Я мог лишь смотреть на нее. Вот это – один из ее любимых звуков? Когда голоса поднялись выше и песня проскользнула сквозь щель в окне и донеслась до места, где мы сидели, я полностью забыл, что мой пиджак немного жмет в плечах или что костяшки моих пальцев саднят после вчерашней тренировки. Я забыл обо всем, потому что лицо Амелии просияло от звука мужских голосов, умиротворенно и плавно воспевающих гимн то на высоких, то на низких тонах. Они не были профессионалами. Это не парикмахерский квартет и не БиДжис. Среди них было явно больше людей, около двадцати или тридцати мужчин, воспевающих похвалу. Их голоса отдавались глубоко у меня в животе.

Нет конца существованию,

у любви предела нет,

и слава бесконечна,

нет смерти в вышине.

Нет конца существованию,

у любви предела нет,

и слава бесконечна,

нет смерти в вышине[11].

Когда они закончили, Амелия откинулась назад и вздохнула.

– Я целиком и полностью за девчонок, но нет ничего лучше мужских голосов. Они неизменно потрясают меня. От этого звука у меня ноет сердце и мякнет тело.

– Так что именно тебе нравится, слова? Песня просто прекрасная.

Ее текст по-прежнему крутился у меня в голове.

– Я люблю эту песню, но нет. Даже если бы я не понимала ни единого словечка, это не имело бы значения. Бывают дни, когда мистер Шелдон отсутствует или забывает открыть окно, из-за чего музыка звучит даже тише, чем сегодня. Но я все равно в восторге. Это невозможно объяснить. Но такова уж любовь, верно?

– Так и есть.

– Тебе понравилось? Теперь ты услышал два моих любимых звука.

– Очень! Жаль, что я не надел свои треники вместо этого чертового костюма. Но есть и плюс: по крайней мере, мне не пришлось идти в церковь.

Амелия нащупала отвороты моего пиджака и поднялась к воротнику.

– Да уж, ловко я тебя подловила. Не могу поверить, что ты согласился пойти!

– На тебе юбка!

– Ага. Если бы я надела штаны, ты бы догадался, что что-то не так.

Я встал и помог ей подняться.

– Ты не только маленькая нахалка, но и хитрюга. Даже не знаю, нравишься ли ты мне, Глупышка Милли.

Я улыбался, пока говорил, и Амелия тоже расцвела в улыбке, прежде чем снова потянуться к отвороту моего пиджака, прося обождать.

– Я хочу почувствовать твою улыбку. Я слышу, когда ты улыбаешься, – мне нравится этот звук. Но я хочу его почувствовать. Можно? – ласково спросила она.

Я поднял ее ладони к моим щекам и опустил руки по бокам.

– Ты улыбаешься? – спросила Милли.

Тут я понял, что больше не улыбаюсь. А вот ее розовые губки слегка приоткрылись, показывая белоснежные зубы, взгляд был направлен в невидимые дали. Я любезно улыбнулся, глядя на ее лицо, и ее ладони немедленно вспорхнули над моими губами, а пальцы начали водить по ямочкам на моих щеках. Я всегда использовал их в полной мере. Когда ее левый большой палец скользнул к выемке на моем подбородке, улыбка Амелии стала шире.

– У тебя ямочки на щеках и выемка на подбородке.

– Мама уронила меня в детстве, и мое лицо серьезно пострадало. Что тут скажешь?

– А-а, понятно, – ее рука поднялась выше и провела по моей переносице. – Тут та же история? – Амелия коснулась шишки, которую я получал снова и снова.

– Не-е, тут мама не виновата. Это результат моего любимого времяпровождения.

Ее ладони спустились ниже, изучая контуры моих скул и челюсти. Кончики ее пальцев коснулись волос, которые обрамляли мою шею, и Амелия замерла. Затем задумчиво намотала одну прядку на палец, и между ее темных бровей появилась морщинка.

– Значит, стрижка завтра с Генри? Очень мило с твоей стороны. Только не стригись коротко, ладно?

– Тебе нравится образ шотландского горца?

Я попытался произнести это с шотландским акцентом, но без особых успехов. Мое сердце бешено колотилось в груди, и мне хотелось закрыть глаза и уткнуться в ладони Амелии. Ее исследования, хоть и непреднамеренно, но имели эротический характер, были чувственными, но без сексуального намерения. Однако мое тело не знало разницы.

– Не знаю. Возможно. Я слабо себе представляю, как должен выглядеть шотландский горец. Но мне нравится твое лицо. Оно мужественное… с характером. И эта прическа тебе идет.

Она смотрела прямо мне в лицо и описывала его, хотя ничего не видела. Я же пялился на ее губы и гадал, что она сделает, если я прильну к ним. Напугает ли это ее или Амелия сразу поймет, что происходит? Целовали ли ее когда-нибудь? Она не была скромницей и выглядела прекрасно. В ее двадцать два года у нее должно было быть предостаточно парней и поцелуев. Но она слепа, постоянно ухаживала за братом и проводила свободное время, слушая мужской хор и журчание ручья. Что-то мне подсказывало, что у нее было мало опыта с мужчинами. Будто услышав мои мысли, Амелия опустила руки и отошла от меня.

– Давай купим мороженого, – предложила она.

Я встряхнулся, чтобы выкинуть мысли о поцелуях из головы, и взял ее под руку.

(Конец кассеты)

Моисей

– Я хотела, чтобы он меня поцеловал. Но он этого не сделал, и я убедила себя, что не так уж ему и нравлюсь, – смущенно сказала Милли, и ее лицо покраснело.

Я все ждал, когда она выключит кассетник и попросит нас уйти. Слушать размышления Тага о его чувствах было откровенно неловко, и при следующей встрече я собирался хорошенько наказать его за эту пытку.

Мы переместились в дом Милли и собрались в ее гостиной, чтобы она могла встретить Генри, когда тот вернется из школы. С того момента, как она позвонила мне, прошло сорок восемь часов – сорок восемь часов с тех пор, как мой мир сузился до одной приоритетной задачи, а все остальные были отложены до лучших времен.

– Таг пошел с тобой в церковь? – изумилась Джорджия.

Мы с Милли ввели ее в курс дела. Ее присутствие успокаивало меня и напоминало, что, независимо от моих приоритетов и страхов, она со мной. Она моя. Что эта часть моего мира осталась неприкосновенной. Джорджия приехала прошлым вечером с малышкой Кэтлин, и мы сняли номер в отеле. Я не желал оставаться в квартире Тага, хоть у меня и были ключи. На окне висела чертова табличка о продаже, и я не хотел, чтобы одним утром, пока я валялся в кровати, меня разбудили риелтор с покупателями.

Эта мысль меня разозлила даже несмотря на то, что вопрос Джорджии вызвал смех. Таг и церковь были несовместимы. Я просто не мог представить, как он сидел там в своем костюме, с зализанными волосами, и слушал гимны вместе с Милли.

– Моисей? – нижняя губа Джорджии задрожала, серьезность ситуации не давала ей веселиться.

– Мне пришлось тащить его зад в десятки церквей по всей Европе. Вряд ли он хоть в одну из них шел по собственному желанию. Мы просто рассматривали потолки и скульптуры, никаких гимнов не слушали.

– Он любит музыку. Вы когда-нибудь слышали, как он поет? Я обожаю его слушать. – Милли улыбнулась, но ее улыбка мигом испарилась, словно реальность стерла ее начисто и украла всю радость.

– Меня до сих пор поражает тот факт, что он сам предложил сходить в парикмахерскую, – Джорджия ухмыльнулась и захихикала себе под нос, несмотря на все попытки вести себя прилично.

– Ну-у… – уклончиво протянула Милли. – Все пошло немного не по плану.

Глава 7

Генри запрыгнул ко мне в машину и пристегнулся с самым мрачным выражением лица, которое я когда-либо видел. Его волосы торчали во все стороны, руки дрожали.

– Ты в порядке, приятель? – спросил я, пытаясь говорить ласково.

– Хочешь, мы поедем к Робин? Она с радостью пострижет тебя, Генри.

Милли вышла следом за ним, стукая тростью по тротуару, ее лоб сморщился от беспокойства. Она встала у машины, взявшись за дверь со стороны пассажира. Я видел, что ей хочется поехать с нами, но Генри, похоже, не разделял ее желания.

– Это мужское свидание, верно, Генри? Мужчины ходят в барбершоп, а не в салон.

Мальчик нервно барабанил пальцами и смотрел ровно перед собой.

– В Таиланде запуск воздушных змеев считается официальным видом спорта! – выпалил он.

Амелия закусила губу, но отошла от пассажирской двери.

– Пока, Милли! Не волнуйся, я верну его в целости и сохранности, – крикнул я.

Она кивнула и выдавила улыбку, а я отъехал от тротуара. Стук пальцев Генри уже напоминал каденцию. Стук, стук. Стук, стук. В таком же ритме Милли стучала тростью, когда шла по улице.

– Генри?

Ноль реакции. Он просто стучал всю дорогу к парикмахерской.

Я припарковался у барбершопа Лероя и обошел машину к двери Генри. Тот не сдвинулся с места.

– Генри? Ты хочешь это сделать?

Мальчик многозначительно посмотрел на мою лохматую копну волос и забарабанил пальцами.

– Мне нужна стрижка, Генри, как и тебе. Мы мужчины. Мы справимся.

– Бен Аскрен, Роджер Федерер, Шон Уайт, Трой Поламалу, Дэвид Бекхэм, Пол Левек.

– Пол Левек? – рассмеялся я. Генри перечислял спортсменов с длинными волосами. – Да ты в отчаянии!

– Ларри Фицджеральд? Тим Линсекам?

– Тим Линсекам? Он играет за «Джайентсов», не так ли? За твою любимую команду?

Генри не ответил.

– Ай, к черту это все! Я все равно не хотел стричься. Мне кажется, твоей сестре так больше нравится.

Стук замедлился.

– Хочешь, мы купим воздушного змея? Я слышал, что их запуск считается официальным видом спорта в Таиланде, – предложил я.

Генри едва заметно улыбнулся и кивнул.

* * *

Мы поехали в магазин игрушек, где предоставляли лучший выбор воздушных змеев. Генри долго раздумывал и в конечном итоге выбрал змея с портретом Леброна Джеймса. Я купил единственного красного змея, которого мне удалось найти, – с Элмо, добрым монстром с мохнатым лицом в форме алмаза. Генри посчитал это забавным, из-за чего мой выбор показался мне даже более удачным.

– Мне нравится красный, – посмеялся я вместе с ним. – Нужно купить змея для Милли. Как думаешь, какого бы она выбрала?

Я тут же почувствовал себя идиотом. Постоянно забывал, что она не может видеть и ей плевать, как будет выглядеть ее воздушный змей.

Но Генри не счел мой вопрос глупым и снова задумался. Затем достал ярко-розового воздушного змея в блестках и передал его мне.

– Судьи в Национальной регбийной лиге носят розовые футболки, – заявил он со всей серьезностью.

– Славно. Не знаю, как Национальная регбийная лига связана с Милли, но все равно отличный выбор.

Не прошло и часа, как мы вернулись домой. Генри взял в охапку всех змеев и выскользнул из машины прежде, чем я успел припарковаться. Он побежал по тропинке так, словно ему пять, а не пятнадцать, и ворвался через передние двери. Я спокойно последовал за ним.

К тому времени, как я зашел на кухню, Милли хмуро гладила брата по голове. Я взял ее за руку и положил себе на затылок, где мои волосы падали за воротник.

– Ты была права, – просто сказал я. – Мы слишком привязаны к нашим волосам.

Морщинка на ее лбу разгладилась, но Милли не убрала руку. Она согнула пальцы и расчесала ими мои волосы, оценивая их длину. Я изо всех сил старался не замурлыкать. А вот Генри положил голову ей на плечо и закрыл глаза, полностью укрощенный.

– Не спи, Генри. Нам еще запускать змеев.

Милли откинула голову и рассмеялась, опуская руки.

– О, значит, ты не упустил этот не тонкий намек? – хихикнула она.

– Нет, он был четким и недвусмысленным. Мы купили тебе розового змея. Генри сам выбирал.

– Он хорошо меня знает. Розовый мой любимый цвет.

– Да? Почему?

– Потому что у него есть запах. Вкус. Каждый раз, когда я пробую что-то розовое, мне вспоминается цвет. На секунду он полностью наполняет мой разум, но затем вновь исчезает.

– Гм-м. Я-то думал, ты скажешь, что это из-за твоей любви к регби.

– А, розовые футболки? – понимающе спросила Милли.

– Генри нужно почаще выходить гулять, – со смешком ответил я.

– Пойдем! – воскликнул тот, помчавшись к двери, словно принял мой совет близко к сердцу.

Улицу по бокам обрамляли деревья, передний двор был слишком маленьким, а по дороге ездило достаточно много машин, так что развернуться нам было негде. Мы сели в мой пикап: Милли посредине, зажав коробку передач между коленями, а Генри, чуть ли не подпрыгивающий от нетерпения, у двери.

Моисей ненавидит многоместные сиденья. Его бесит, что у него нет подлокотника. Но иногда Мо не блещет умом. Я никогда так не радовался своим многоместным сиденьям, как в тот момент, когда Милли прижалась ко мне сбоку, мой правый трицепс задевал ее грудь каждый раз, как я менял передачу. От нее пахло чем-то фруктовым… Клубникой или арбузом. Пахло… розовым. От этой мысли я улыбнулся. Да она сама была розовой – розовой, нежной и сладкой. Черт. Отныне розовый тоже мой любимый цвет.

Я отвез нас в Либерти-парк к югу от центра, и уже спустя несколько минут Генри пытался поднять Леброна Джеймса в воздух.

– Он уже делал это прежде, – с удивлением отметил я.

– Когда-то очень давно. Я даже не помню когда, – ответила Милли. – У него получается?

– Прислушайся. Слышишь это?

Мы вместе прислушались к звукам, которые могли натолкнуть ее на мысленный образ. Воздушный змей начал опускаться, но его снова подхватил ветер, и он взмыл вверх, издавая тихий шорох, как развевающееся на ветру белье.

– Я слышу!

– Это змей Генри. Он настоящий талант.

– Поможешь мне поднять моего змея в воздух? Я бы побежала, но это может плохо кончиться. Не хочу случайно упасть в пруд. Там же есть пруд?

– Просто убегай от кряканья уток.

Вскоре я поднял наших змеев в воздух. Леброн Джеймс, Элмо и ярко-розовый треугольник Милли парили вниз и вверх, оживляя блеклое дневное небо.

– Ослабь немного хватку, Милли! – крикнул я, когда ее воздушный змей полетел низко к земле. – Дай ему взлететь!

Милли взвизгнула, запаниковав, но тут же последовала моим инструкциям, и ее змей выровнялся, подхваченный потоком ветра.

– Я чувствую, как он взлетает! – радостно воскликнула она.

Генри был не единственным талантом в семье. Он бегал взад-вперед, таща за собой змея, его волосы лезли в глаза, щеки раскраснелись на февральском морозе.

– Если бы ты могла попасть куда-угодно, держась за веревочку этого змея, то куда бы ты полетела? – спросил я Милли, глядя на небо и вспоминая все места, которые я посетил. – Или путешествия тебя пугают?

– Вовсе нет. Просто это нереалистично. Я бы с радостью посетила кучу мест, даже несмотря на то, что не смогу их увидеть. Я все равно могла бы прикоснуться к стенам и впитать их атмосферу. Знаешь, здания копят в себе историю. Скалы тоже. Все, что существует уже давно.

Амелия замолчала, словно ожидала насмешек или возражений. Но мой лучший друг видит мертвых людей. Несомненно, мы еще многого не понимаем, но я могу с этим смириться. Это проще, чем пытаться во всем разобраться.

– Это правда! – добавила Милли, хотя я и не спорил. – Когда мне было тринадцать, мама отвезла нас с Генри в Аламо в Сан-Антонио. Как я поняла, там повсюду висят таблички «Не прикасаться», и здание ограждено веревками, так что посетителям можно только смотреть. Что, как по мне, крайне несправедливо. Я «смотрю» руками! Мама получила для меня специальное разрешение. Она всегда находила способ помочь мне получить новые впечатления, даже если для этого приходилось находить людей, которые позволят нам нарушить правила. Я стояла прямо напротив Аламо, прижав ладони к стенам, и просто слушала.

– И что ты услышала? – спросил я.

– Ничего. Но я что-то почувствовала. Это трудно объяснить. Это было словно… вибрация. Как дрожь в ногах, когда ждешь, пока проедет поезд…. Понимаешь, о чем я?

– Полностью понимаю.

– В каждом путешествии мама выбирала отели со своей историей. В Сан-Антонио есть отель «Фейрмаунт», который построили в 1906 году. Когда мы вошли туда, я почувствовала себя на «Титанике». Я ощупала весь отель. Помнишь, как ты сказал, что когда-то мир был прекраснее?

– Ага. – Тогда я чувствовал себя дураком, но сейчас мысленно хвалил себя за эту фразу.

– Точнее и не скажешь. В «Фейрмаунте» сохранилась первоначальная мебель, и весь отель кажется таким… зрелым, – она посмеялась над собственным выбором слов. – Да, именно зрелым. Словно он рвется по швам от скопившихся историй и энергии. Под его поверхностью скрыто столько всего, но никто этого не видит. Не только я – никто. И поэтому я была счастливицей. Потому что мне хотя бы удалось это почувствовать.

– Я знаю этот отель. Его переместили в 1985-м. Серьезно, взяли отель и переместили чуть дальше по улице. Моя бабушка одна из тех пожилых богатых леди, которые всерьез занимаются сохранением исторических объектов. Вообще-то этим занимаются многие богатые семьи. Она состояла в комитете по его сохранению. Это было до моего рождения, но в «Фейрмаунте» как-то устраивали большую вечеринку в честь его сотой годовщины, и нас всех пригласили. Классное место.

– Я влюбилась в него, – вздохнула Милли. – Где еще ты побывал?

– Я объездил весь мир. За свои двадцать шесть лет я повидал больше, чем большинство людей за всю свою жизнь. Гораздо больше.

– Ты поехал с родителями?

– Нет.

Амелия ждала, когда я продолжу, и я задумался, как много стоит ей рассказывать. Эта история не из веселых. Но, к своему собственному удивлению, я понял, что хочу с ней поделиться.

– Я никогда не задумывался о путешествиях, даже не мечтал о них. На самом деле у меня не было мечты. В свои восемнадцать я чувствовал себя потерянным богатеньким мальчиком. Я понятия не имел, кто я и как мне прожить остаток своих дней.

Милли не ответила. Учитывая, что она не могла поддерживать зрительный контакт, Амелия прекрасно умела слушать. Она немного напоминала мне Моисея тем, как впитывала всю информацию и ничего не упускала. Разница заключалась в том, что Моисей не ловил каждое мое слово, в отличие от нее, и я не знал, как к этому относиться. Мне не хотелось, чтобы она акцентировала внимание на каждой глупости, которую я говорю, возлагала надежды на то, чего я не подразумевал, и заставляла меня отвечать за все, что срывалось с моего языка. Я говорил правду с щепоткой ерунды для развлечения. Я же техасец, это часть моего обаяния. Но я не мог вести себя так с Милли. С ней всегда нужно говорить то, что думаешь. Сам не знаю, как я пришел к этой мысли, но это единственно правильный вариант. И я чувствовал на себе груз ответственности.

– Когда мне было шестнадцать, моя сестра Молли пропала. Она была тусовщицей, как и я. Мы были безбашенными, но хорошо ладили и всегда присматривали друг за другом. Она была на пару лет старше меня, но я был мужчиной, понимаешь? Как вдруг она исчезла в День независимости, и никто не знал, что с ней случилось. Мы прожили в неведении два года. Я винил себя, все ее поиски заканчивались ничем. Поэтому я запивал свою злость алкоголем. Папа держал в доме хороший бар, и я частенько угощался. К тому времени, как мне исполнилось восемнадцать, алкоголь уже не мог утопить зуд под моей кожей или беспокойство в моей крови. Я потерял сестру и странным образом завидовал, что ее нельзя найти.

Я задумался, как далеко мне стоит заходить в своем рассказе, и в итоге многое опустил – не потому, что мне было стыдно, а потому, что это слишком тяжелая тема для вылазки с воздушными змеями.

– А затем я познакомился с Моисеем. У него не было ничего, но он знал все. Он избавлялся от своей боли посредством картин – такая у него защитная реакция. Он впустил меня в свой мир и помог мне увидеть. Нам было некуда идти. Но у меня были деньги. Родители с радостью меня отпустили – они устали и ослабли от горя. Они вручили мне кредитку и умыли руки.

– И ты просто отправился в тур по Европе? – изумленно спросила Милли.

– По всему миру. Мы совсем недавно стали совершеннолетними, были почти детьми. Но Моисей мог рисовать, а я мог выкрутиться из любой ситуации. Поэтому он рисовал везде, куда бы мы ни поехали, а я делал так, чтобы люди покупали его работы, вместо того чтобы отправлять нас в тюрьму за вандализм. Моисей хотел посмотреть все знаменитые произведения искусства: Лувр, Сикстинскую капеллу, архитектуру, Китайскую стену. Это была его мечта, и этим мы и занялись. Когда я не мог избежать неприятностей при помощи болтовни, приходилось применять кулаки. Видишь ли, это была моя идея фикс. Я хотел подраться с кем-то в каждой стране. Мне надрал зад крупный швед. Сейчас он работает в моем зале, и я поставил себе цель надирать ему зад каждый день.

Смех Милли звучал как песня. Я тщательно обдумывал каждое свое слово, стараясь говорить только правду. Удостоверившись, что мой рассказ полностью соответствует истине, я расслабился и посмеялся вместе с ней.

– Аксель? – догадалась Милли.

– Аксель, – подтвердил я. – С Энди я познакомился в Ирландии, а с Пауло в Бразилии. Когда я открыл тренажерный зал, то нашел их и предложил работать вместе со мной.

– Значит, ты коллекционировал людей, а Моисей – произведения искусства?

– Что-то вроде того.

– И сколько вы путешествовали?

– До тех пор, пока не нашли себя.

– Что это значит?

– Однажды Моисей сказал мне, что от себя не убежишь. Можно удирать, прятаться, умереть. Но куда бы ты ни пошел, от себя никуда не деться. Долгий период я чувствовал себя пустышкой. Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, из чего я сделан.

– Я понимаю. Во тьме всегда одиноко. А я всегда одинока в темноте.

Я взял ее за руку, не задумываясь. Этот жест был инстинктивным, я даже не осознавал, что делаю, пока ее ладонь не оказалась в моей. Я забыл об Элмо и веревке от воздушного змея. Амелия, должно быть, тоже. На минуту нас поглотили прошлое и плохие воспоминания. Она сжала мою руку, но ничего не говорила, очевидно, ожидая, пока я закончу историю.

– Так продолжалось больше пяти лет. Мы просто переезжали с места на место. В конечном итоге пару лет назад мы оказались здесь и почувствовали, что время остепениться. Здесь началось наше путешествие, и здесь оно и закончилось.

– Ты нашел себя?

– Я в вечных поисках. Но, по правде, во мне нет ничего такого. Я парень не глубокий.

Амелия рассмеялась, и я отпустил ее руку, испугавшись, что произвел неправильное впечатление. Она с легкостью меня отпустила, но что-то промелькнуло на ее миловидном личике, и я задался вопросом, так уж ли я честен с ней.

Генри с криками несся по газону, пытаясь меня предупредить, но было слишком поздно. Должно быть, Милли почувствовала, что ее веревка перестала натягиваться. Она взвизгнула и попыталась отстраниться от меня, наматывая веревку в надежде, что нам повезет и ситуацию еще можно спасти.

– Мэйдэй! – крикнул Генри. Через секунду наши змеи упали на землю спутанным комком.

Мое невнимание к окружающему привело к тому, что мой маленький красный монстр спутался со змеем Милли и нанес удар с воздуха, потянув розового змея за собой. Я слишком увлекся, стал небрежен, и это аукнулось нам обоим.

(Конец кассеты)

Моисей

– Мы были в Ирландии, Дублине, – сказал я, когда Милли продолжила сидеть, не меняя кассету. – Таг нутром чует заварушки. Это его тайная суперспособность.

Как и находить девушек на ночь, но об этом я умолчал. Милли не оценит этот его талант, хотя что-то мне подсказывало, что она хорошо знала Тага и все его недостатки. Но, возможно, как раз потому, что ее не отвлекали взгляды других женщин на него, ей удалось увидеть настоящего Тага. Любопытно, что она упорно называла его по имени вместо прозвища, которым он очаровывал всех в своей жизни.

– Но в тот раз Таг услышал о настоящем боксерском матче между Энди Горманом и Томми Бойлом. Хочешь верь, хочешь нет, но они с Энди уже встречались прежде, когда я рисовал портрет для его матери. Отец Энди скончался годом ранее, и его жена отчаянно хотела связаться с ним. Энди считал меня шарлатаном и ворвался к нам. Таг немного увлекся в выражениях, защищая меня, как всегда, и Энди сломал ему нос. Так что, когда Таг сказал, что хочет посмотреть его бой, я не слишком обрадовался. Но Энди победил, да еще и как! Вырубил Бойла в первом же раунде! По всей видимости, зрители были этому не рады. Энди должен был выиграть, но не сразу, чтобы все выглядело так, будто шансы равны. Он задолжал много денег не тем людям. Когда Энди ослушался их приказов, они загнали его в угол в переулке за залом и избили. Угадай, кто помчался в драку?

Милли улыбнулась, но ее губы чуть подрагивали.

– У него просто нюх на неприятности. Кто-то дерется – Таг всегда попадает в гущу событий. Он побежал так, словно Энди его лучший друг, а не парень, который сломал ему нос парой недель ранее. Нам пришлось покинуть Ирландию – вот насколько все было глупо. Вот насколько опасными были люди, которых рассердил Таг. Но он не думает о подобных вещах, для него это не важно. Он просто увидел драку, где пятеро были против одного, и сразу же начал размахивать кулаками. Они с Энди Горманом боролись спина к спине. Мне тоже пришлось вмешаться. Я боялся, что Таг погубит себя. Короче говоря, Энди Горман и все остальные парни из зала обязаны Тагу. Все ему верны, но лишь потому, что он первым показал свою верность и рискнул собственной шкурой ради них. Не потому, что они об этом просили, а потому, что они нуждались в помощи. В каком-то смысле это стало целью Тага. Я видел, как он менялся, обрел решимость, боролся, стал наслаждаться жизнью. Я наблюдал, как он находил себя.

– А теперь он снова потерялся, – прошептала Милли.

– Что-то произошло, – возразил я.

– Он прощается с нами, Моисей. Такое впечатление, что он записал свои мемуары или что-то в этом роде.

Милли была права. Эти кассеты казались чем-то вроде предсмертной записки.

Глава 8

Я нашел человека, который мог бы временно поработать в баре, и начал натаскивать Винса, чтобы он стал новым менеджером. Меня не покидала надежда, что Морган вернется, но, возможно, он нашел работу получше. Я не понимал этого мужчину, но это его решение. Я отправил его чек по адресу, который был записан в документах, и продолжил искать замену. Тренировался к бою четыре или пять часов в день и почти каждый вечер приходил в бар. И провожал Милли домой.

Она стабильно отказывалась ехать на машине. Я тоже не настаивал. По вечерам было холодно, но не слишком, и я с нетерпением ждал, когда она возьмет меня за руку, пойдет рядом, расскажет о своем дне. Я вызывал у нее смех, как и она у меня. Амелия впечатляла меня, а мне не нужно было пытаться произвести впечатление на нее.

Как же она мне нравилась…

Это странное чувство – искренне восхищаться девушкой и не пытаться залезть ей под юбку. Понимаю, звучит грубо, но есть причина, почему мужчины так устроены. Есть причина, почему женщины такие, какие они есть. Это биология. Элементарная биология. Но я не пытался переспать с Милли и не строил на нее планы. Она просто мне нравилась, а обо всем остальном я предпочитал не думать. Впервые в жизни я твердо игнорировал биологию.

С ней я чувствовал себя расслабленно и постоянно говорил вещи, которыми больше ни с кем не делился. Одним вечером, провожая ее домой, я надел жилетку вместо куртки, а рукава моей рубашки были закатаны до локтей после работы в баре. Мои предплечья были обнаженными, и когда Милли взяла меня за руку, то нащупала шрамы.

– Что это, Давид? – она провела пальцем по длинной бугристой линии на моем правом предплечье, которая тянулась от запястья к локтю.

– Было время, когда я не очень-то горел желанием жить, – с легкостью признался я. – Это было давно. Сейчас я люблю себя, не волнуйся.

Я хотел вызвать у нее улыбку, но тщетно.

– Ты себя порезал? – в ее голосе слышалась грусть. Не осуждение. Просто грусть.

– Да.

– Это было трудно?

Вопрос меня удивил. Большинство людей спрашивало, почему я это сделал. Их не интересовало, трудно ли наносить себе рану.

– Жить было труднее, – ответил я.

Милли не заполнила тишину словами, и я осознал, что мне нужно объясниться. Не впечатлить ее. Просто объясниться.

– Когда я впервые пытался убить себя, то прижал пистолет к голове и вел обратный отсчет от семнадцати; столько лет я прожил на тот момент. Когда я досчитал до пяти, в комнату зашла мама. После этого все оружие заперли в сейфе и изменили код. Тогда я прибегнул к карманному ножику. Он был острым, блестящим и чистым. Я не боялся. Впервые за долгое время я ничего не боялся.

Пока мы прогуливались, Амелия водила пальцами по моим шрамам, словно могла их стереть, а я продолжал:

– Но судьба вновь вмешалась, и меня обнаружили прежде, чем стало слишком поздно. Меня постоянно находили и спасали. Но, видишь ли, я не смог спасти сестру и чувствовал себя беспомощным и безнадежным. После недели в больнице меня перевели в психиатрическое отделение. Мама плакала, отец сохранял каменное выражение лица. Они потеряли одного ребенка, а второй сам пытался покончить с жизнью. Мне сказали, что я эгоист, и это правда. Но я не знал, как быть другим. Мне давали все, но этого всегда было недостаточно. Это пугало. Пустота пугает.

– И тогда ты познакомился с Моисеем, – вспомнила Милли наш разговор в парке.

– Ага. Нужно будет как-нибудь тебя с ним познакомить. И с его женой Джорджией. Они самые близкие мне люди во всем мире.

– С радостью с ними познакомлюсь.

– У них своя конюшня. Вообще-то Джорджия работает с такими детьми, как Генри. Она называет это «иппотерапией». Генри наверняка бы на это повелся.

Идея пришла внезапно, но она мне понравилась. Генри все упрощал. Благодаря ему я мог проводить время с Милли не только тогда, когда провожал ее домой. Он идеальный буфер между биологией и дружбой.

Не успел я глазом моргнуть, как уже договорился о знакомстве моего лучшего друга с Милли. И Генри. Нельзя забывать о Генри.

* * *

Моисей с Джорджией снесли старый дом его прабабушки и построили на том месте большой двухэтажный коттедж с широкой верандой, окольцовывавшей все здание, и боковым входом, чтобы Моисей мог рисовать и вести бизнес, не знакомя своих клиентов с семьей. У этого дома не было ничего общего с той крошечной хижиной с печальным прошлым, которую я впервые увидел восемнадцать месяцев назад, когда мы с Моисеем приехали в город, пытаясь найти ответы и следуя за призраками. За кучей призраков.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что я не хочу оставаться в Леване. Моисею же не потребовалось много времени, чтобы понять, что он не уедет. На его месте я бы оттуда слинял. Я бы забрал Джорджию и начал все сначала. Но иногда прошлое притягивает к себе, и Моисей с Джорджией, их история, были в том городе.

Моисей не единственный, кому нужно было поддерживать свой бизнес. Джорджия укрощала и тренировала лошадей и вела иппотерапию – устанавливала связь между животными и детьми или взрослыми, что помогало их телу и духу. Земля, на которой она выросла, граничила с территорией прабабушки Моисея, и, полагаю, в их случае было вполне разумно не покидать это место. Моисей всегда говорил: от себя не убежать. Наверное, мне просто хотелось уберечь друга. Я хотел, чтобы он был в безопасности, счастливым и любимым. Но я боялся, что жители этого маленького ютского городка уже списали его со счетов. Однако что я знаю? Мой друг счастлив, так что я оставил свои опасения при себе.

Лучше дня нельзя себе было и представить. Юта бесстыдно кокетничала с весной, на улице было пятнадцать градусов – поразительно тепло для этой поры года. Я предупредил Моисея с Джорджией о нашем приезде, так что они успели подготовиться. Как только мы приехали, Джорджия повела нас в круглый загон, и Милли с Генри начали гладить Сакетта, коня соловой масти, и Лакки, который был настолько же черным, насколько Джорджия – светлой, и следил за ней взглядом, куда бы она ни пошла. Однажды она сказала мне, что укротила его так же, как и Моисея, хотя ни один из них не осознавал, что их активно приручают.

Моисей по-прежнему чувствовал себя некомфортно среди животных. Он делал большие успехи, но негативную энергию, которой полнилась его жизнь, было трудно обуздать, а животные, в особенности лошади, часто отражали его нервозность. Мы с ним стояли поодаль, облокачиваясь на ограду, и наблюдали, как Джорджия творит магию. Я держал на руках малышку Кэтлин – которую упорно называл Таглин, просто чтобы позлить ее папашу, – и корчил ей рожицы, чтобы вызвать у нее улыбку. Когда она начала широко зевать, Моисей забрал у меня девочку и прижал к своему плечу, после чего она быстро уснула. Мы молча слушали ее мирные вздохи, как вдруг Моисей прищуренно взглянул на меня над ее пушистой головой, поглаживая Кэтлин по спине.

– Выкладывай, Мо, – сказал я, зная, что это неминуемо.

Когда Джорджия пожала руку Милли и любезно поприветствовала ее, то улыбнулась мне так, словно очень хотела подразнить по поводу новой «подружки», но все же сдержалась. Моисей не хотел дразнить. Судя по всему, он хотел ответов.

– Что происходит, чувак?

Моисей никогда не сорил словами. Если хочешь узнать его, то должен постоянно быть бдительным, поскольку много подсказок он не даст. Ты должен прорваться в его личное пространство и не уходить, когда он пытается тебя прогнать. Так я и поступил. Таков мой дар. Толкать, бороться, цепляться, напирать, изнурять. То же самое сделала Джорджия и поплатилась за это. Плата за любовь и преданность Моисея довольно высокая, но Джорджия на нее согласилась. И в ответ Моисей боготворил ее.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился я.

– Милли не похожа на девушек, с которыми ты… встречаешься. – Моисей закончил предложение куда более мягким словом, чем то, о котором мы оба подумали во время его длинной паузы.

– Это потому, что я с ней… не встречаюсь.

– Да?

– Да. Она моя сотрудница. Подруга. Она веселая, интересная и сильная, и мне это нравится. Генри тоже мне симпатичен. Милли водит его ко мне в зал. Мы с ним немного тренировались. Его отец ушел из семьи, когда он был маленьким, и по мальчику это сильно ударило.

– Снова занялся спасением людей, Таг?

– Я никого не спасаю.

– Фигня. Ты собираешь потерянные случаи, как пожилые белые дамочки собирают кошек. Ты спас меня. Акселя, Кори, даже этого говнюка Моргана, который считает, что делает тебе одолжение, работая в твоем баре. Ты зовешь их «Командой Тага», но на самом деле им больше бы подошло «Команда оборванцев». Ты всех спасаешь. На тебе невидимый плащ супермена. И ты носил его всю свою жизнь.

– Я никогда тебя не спасал.

С остальным я не мог поспорить, хотя никогда не думал об этом в таком ключе.

– Нет, Таг. Еще как спас.

– Мы спасли друг друга.

– Нет, чувак. Я бы дал тебе утонуть. В том и разница между нами. По крайней мере, между тобой и прежним Моисеем. Я бы позволил тебе утонуть, чтобы самому удержаться на плаву. Я был готов на все, чтобы выжить, но ты был не таким. Ты бы умер, чтобы не дать мне пойти на дно. Может, в конечном итоге это помогло нам обоим. Но это ты спас нас, Таг. Не я.

– А как же все те люди, которым ты помогаешь своими картинами?

– Я лишь связной. А вот ты – спаситель. Поэтому ты и борешься так отчаянно – по-другому ты просто не умеешь. Но этой девушке не нужен спаситель. Она хочет любви. Две совершенно разные вещи. Джорджия больше похожа на тебя, поэтому мы и сошлись. Но Милли? Мне кажется, она такая же, как я. Она просто наблюдает. Впитывает все, как губка.

– Наблюдает? – переспросил я, сухо улыбаясь.

– Наблюдает. Для этого не нужно зрение. Могу поспорить, эта девушка уже знает, что ты из себя представляешь, и ты все равно ей нравишься. Она не нуждается в спасении. Я тоже не хотел, чтобы меня спасали, особенно Джорджия. От нее я хотел подчинения.

Взгляд Моисея задержался на жене, катавшей Генри с Милли на лошадях, которых она собственноручно объездила. Ее спина была прямой, голос – уверенным. Она была высокой юной женщиной со стройной, спортивной фигурой и выгоревшими на солнце волосами, которые она собрала в толстую косу до пояса. Слова «подчинение» не было в ее лексиконе. Но затем она подняла голову, и я наблюдал, как ее взгляд прошел мимо меня и остановился на Моисее, державшем их спящую дочку. И тогда я понял, что он имел в виду. Иногда подчинение значит, что нужно отпустить свою гордость, позволить кому-то другому взять бразды правления, доверить кому-то свою любовь и жизнь, даже если они этого не заслуживают. И Джорджия это сделала.

– Хочешь заполучить Милли? В какой-то момент тебе придется снять свой плащ и сдаться, малыш, – голос и взгляд Моисея смягчились. – Подчиниться.

– Кто сказал, что я ее хочу? – возразил я.

– Да ладно тебе, чувак! Ты говоришь с наблюдателем. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Не пытайся втереть мне эту чушь.

– Значит, у меня лучший друг, который видит все, и подруга… – я не мог сказать «девушка», – …подруга, которая не видит ничего.

– Она видит достаточно. Это ты слеп. Слеп потому, что напуган, а напуган потому, что знаешь, что уже слишком поздно. И тебе стоит бояться, приятель. Любить ее будет нелегко. Они с Генри идут в комплекте со сложностями. Но черт возьми, Таг, ты никогда не интересовался теми, кого легко любить. Я настолько непривлекательный, насколько вообще возможно, а ты буквально накинулся на меня! Я не мог от тебя избавиться. Тебе нравится, когда жизнь бросает тебе вызов. Черт, да ты живешь ради этого!

– Я еще не пришел к этому осознанию, Моисей, – твердо ответил я. – Не дави на меня.

– Сказал мужчина, который советовал мне быть жестким и напористым с Джорджией.

– И я оказался прав, не так ли? – самодовольно посмеялся я.

– Да, как и я сейчас. Ты не готов? Что ж, справедливо. Но не обижай ее.

– С чего бы мне ее обижать, Мо?! – Порой он бесил меня до скрежета зубов.

– Потому что ты бываешь идиотом. – Он улыбнулся мне над крошечной головой своей дочери, а я задумался, как и куда его ударить, чтобы она не выпала у него из рук. – Ее мать мертва.

Утверждение, не вопрос. Моисей не спрашивал – ему это не нужно. Его ухмылка исчезла, а взгляд стал отчужденным, как всегда, когда ему приходило видение.

– Да, – кивнул я. – Уже давно. Рак легких. Их отец ушел спустя год после того, как Милли потеряла зрение. Милли думает, это потому, что он не мог справиться, что у него сын, страдающий аутизмом, и слепая дочь. Не знаю, правда ли это, но они никак не поддерживают с ним связь, помимо денег. Радует хотя бы то, что он платит алименты.

– Ее мать волнуется о детях. Она постоянно показывает мне Амелию, прогуливающуюся с тростью, и детскую книгу. Что-то о великанах.

– Они хорошо справляются. Приглядывают друг за другом, – возразил я.

– Гм-м, – промычал Моисей, и в моем животе появилось неприятное, маслянистое чувство.

– Она же не ждет одного из них, правда, Моисей?

Он говорил, что призраки часто вились вокруг родственников, когда те должны были умереть. Словно хотели поприветствовать их или забрать домой.

– Нет, не похоже на то.

Моисей больше ничего не сказал, и я позволил ему сменить тему. Я привык к его причудам, дару и нежеланию изъясняться.

(Конец кассеты)

Моисей

– Ты видел мою маму, Моисей? – спросила Милли.

Я кивнул, но затем опомнился и ответил вслух:

– Да.

– Как она выглядела?

Я услышал в ее голосе нотки тоски и сомнений.

– Как ты. Темные волосы, голубые глаза, неплохое телосложение. Я понял, кто она, как только увидел ее. Но вы с Генри стояли прямо передо мной. Не трудно было сложить два и два.

Милли быстро помотала головой, словно хотела прочистить мысли, пересмотреть все, что она знала о жизни. Так всегда. Людям нужно время, чтобы осмыслить невероятное.

– Книга… книга о великанах. Что это? – спросил я, давая ей что-то, на чем можно сосредоточиться, пока ее голова и сердце пытаются найти компромисс.

– Не знаю… – запнулась она и подняла дрожащие руки к лицу.

– Великаны, играющие в прятки? – подсказал я. Мой разум заполнил образ огромных ног, торчащих из-под кровати.

– Где прячутся великаны, когда играют в прятки? Не знаю я такого места, которое скрыло бы их пятки, – прошептала Милли.

– Да, это оно, – подтвердил я.

– Они не могут заползти под кровать или закрыться в шкафу. Не могут залезть в карман или нырнуть за листву.

На сей раз строки процитировала Джорджия, и я удивленно перевел взгляд на жену.

– Книга называется «Когда прячутся великаны». Я читала ее Эли – он обожал ее. Мы читали ее почти так же часто, как и «Калико чудо-лошадь».

Мое сердце заныло, как всегда, когда я думал о сыне. Но затем меня охватило спокойствие от знания, что любовь не умирает.

– Я совсем забыла об этой книге! Генри любил ее – мы с мамой читали ее ему снова и снова. Я даже запомнила стихи, и когда мое зрение начало портиться, а затем и вовсе пропало, Генри переворачивал страницы, а я делала вид, что читаю.

– Они могли бы спрятаться за гору, но взбираться долго. Они могли бы лечь на дно морское, но там очень солоно, – зачитала Джорджия.

– Они могли бы достать до луны… – сказала Милли.

– И затаиться за облаком…

– Они могли бы юркнуть нам за спины, но великаны слишком громкие, – закончила Милли с улыбкой. – В сказке великаны прячутся у всех на виду. Они везде, куда ни посмотри, но маскируются деревьями и зданиями. На одной картинке кажется, что ты смотришь на причал, а на самом деле это великан, лежащий на песке. На другой картинке великан изображен в форме самолета – он лежит на спине, его руки распростерты, как крылья, ноги вытянуты, как хвост. Это книга, в которой нужно найти героев. Знаешь, как «Где Уолли?», только, в отличие от крошечных человечков в полосатых красно-белых кофтах, великаны гигантские. Но художник нарисовал их так, что они не выделяются на общем фоне.

– У великанов есть укрытие, но я его не назову. Если хочешь найти великана, придется искать самому, – добавила Джорджия. Она улыбалась, но на ее лице читалась боль, и я взял ее за руку.

– Генри было четыре, когда я ослепла и начала ходить с тростью. Он думал, что я ищу великанов, а моя трость – великаноискатель. Он ходил по квартире с закрытыми глазами и стукал тростью по всему вокруг.

– Как думаешь, почему твоя мама хотела показать мне эту книгу? – спросил я, вспоминая ее напористость. – Она постоянно показывала мне страницы, рисунки. Она явно хотела что-то мне сказать.

– Уход отца, – задумчиво произнесла Милли, словно не знала, что мне ответить, но была готова исследовать этот вопрос вслух. – Мы перестали читать эту книгу после ухода отца. Он играл за «Сан-Франциско» и был «великаном». – Она пожала печами, как если бы пыталась убедить себя, что все это пустяки. – Мы знали, где прячется каждый великан в книге, находили их сотни раз. Но один великан бесследно исчез. Помню, как мама читала книгу Генри сразу после папиного ухода. Она расплакалась.

Мне хотелось взять свои слова назад и прекратить этот разговор, но Милли продолжила:

– Затем Генри начали сниться кошмары, и прячущиеся великаны перестали быть забавными и безобидными. Они пугали его. Генри был уверен, что на самом деле наши кровати – замаскированные великаны, которые украдут нас во сне. Дверь холодильника была пастью великана, мусоровоз был громким голодным великаном, который ел все, что попадалось ему на глаза. Дошло до такого абсурда, что маме пришлось запретить книгу. Постепенно великаны снова стали бытовой техникой, его кровать – просто кроватью. Хотя ему по-прежнему не нравятся мусоровозы.

Милли улыбнулась, и я тихо усмехнулся, хотя ничего смешного в этой истории не видел.

– Странно, – добавила она. – Где-то месяц назад Генри спросил меня, знаю ли я историю о Давиде и Голиафе. Я знала, но он все равно посчитал необходимым рассказать мне, что Давид победил Голиафа. Похоже, его очень обрадовало, что у нас появился личный истребитель великанов.

Истребитель великанов или нет, но я впервые задумался, не пыталась ли мама Милли сказать, что не доверяет Тагу. Возможно, она знала, что он сбежит, прямо как ее муж. Возможно, она знала, что ее дети заслуживают лучшего.

Глава 9

Спустя пять минут, как мы сели в машину, Генри уснул на плече Милли, заняв почти все свободное пространство на весь полуторачасовой путь в Солт-Лейк. Милли пришлось придвинуться ко мне вплотную, и я воспринял это с большим энтузиазмом – даже слишком. Мне нравилось, как ее нога прижималась к моей, как моя рука ложилась ей на колени, когда я менял передачу, нравился запах ее волос, который я чуял всякий раз, как поворачивал к ней лицо. Разговор с Моисеем не давал мне покоя – меня злило, что он вывел нашу «дружбу» с Милли на чистую воду и заставил меня задуматься о наших отношениях. Я не хотел ни о чем думать. Только наслаждаться моментом.

Мы провели день за приятной беседой и играми с лошадьми. Генри их почти не боялся, и что-то мне подсказывало, что в ближайшие дни мы услышим кучу статистик и интересных фактов о жокеях и скачках. Джорджия сказала, что у него идеальный рост для профессионального жокея, и Генри тут же выпятил грудь колесом и расправил плечи. Не успели мы уехать, как он уже спрашивал, когда мы вернемся. Я пообещал, что скоро, и нахмурился, когда Джорджия с Моисеем насмешливо поиграли бровями. Они не скрывали своей симпатии к Милли, но, с другой стороны, ее было просто невозможно не любить. Она тоже не проявила никаких опасений к животным, и большую часть дня я пытался не пялиться на нее, чтобы не подпитывать любопытство друзей.

– Ну что, каково тебе было кататься на лошади? – спросил я Милли, на секунду переведя взгляд с дороги на нее.

– Я чувствовала себя так, будто у меня снова появилось зрение. Лошадь знала, куда идти, так что руководила скорее она, но мне понравилось.

– Ты совсем не боялась?

– Конечно, боялась. Я постоянно боюсь. Первое время после потери зрения я была так напугана, что днями напролет сидела в комнате и играла на гитаре. Но потом я поняла: если позволить себе бояться всего на свете, то с тем же успехом я могла быть не только слепой, но и мертвой. Это напугало меня куда больше. Единственное, что я вижу, это себя, понимаешь? То, что происходит внутри меня. Мои мысли, чувства, страхи, недостатки. Это единственное, что я четко вижу, все остальное – догадки. Думаю, слепота заставляет нас прийти к согласию с самими собой.

– Преимущество слепой девушки, – сказал я, и она рассмеялась.

– Я часто это повторяю, да?

– Есть немного. Но это круто.

– Ну, я могла бы перечислить и минусы жизни слепой девушки, но на это уйдет весь день.

– Минусы?

– Да. Целое множество недостатков отсутствия зрения, – беспечно ответила она.

– Назови хоть один. Первое, что приходит в голову.

Милли начала было говорить, но затем покачала головой и закусила губу:

– Нет.

Я толкнул ее плечом, из-за чего ее голова слегка покачнулась.

– Ну же! Ной, детка, ной!

Ее щеки порозовели.

– Нет.

– Ты хотела что-то сказать, но потом передумала. Я все видел!

– Ладно. Вот это как раз и отстой.

– Что?

– Я не вижу, что ТЫ думаешь. Я не могу посмотреть на твое лицо и догадаться, что происходит у тебя в голове. Это несправедливо! Я бы очень хотела увидеть твое лицо. Хотя бы разок.

Мы оба молчали с секунду, прежде чем я разрядил обстановку.

– Черт, это действительно отстойно. У меня прекрасное лицо, – пошутил я, но мою грудь сдавило, а горло слегка засаднило. Амелия ткнула мои ребра своим острым локтем, и я ахнул, посмеиваясь.

– Знаешь, что еще отстойно? – парировала она, расхрабрившись от того, что я не стал ее жалеть.

– Я попросил назвать лишь один минус. Мы же не хотим открывать этот ящик Пандоры, правда, Милли?

Она зарычала, словно я довел ее до белого каления, и продолжила:

– Я не могу водить. Не могу бегать. Я могу ходить, но это не то же самое, что сесть за руль и сорваться с места. Вместо этого мне приходится полагаться на таких злыдней, как ты, чтобы добраться с места на место. Это я ненавижу больше всего, – проворчала она.

Не давая никаких предупреждений, я сменил полосу и на довольно большой скорости свернул с трассы. Эта дорога вела мимо маленького городка под названием Мона. Я лихо проехал под эстакадой, свернул на прилегающую дорогу и резко, с визгом шин, затормозил у обочины. Генри покачнулся вперед, но его сдержал ремень безопасности, и, не просыпаясь, мальчик перевернулся на другой бок, освобождая плечо Милли.

– Ой! – воскликнула та, хватая меня за ногу. – Ты что делаешь?! Нам же еще ехать и ехать, разве нет?

– Я посажу тебя за руль.

– Ч-что? – ахнула она, упираясь руками в приборную панель.

Я отрегулировал руль, чтобы освободить место, максимально отодвинул назад сиденье (недалеко, учитывая мой рост) и посадил Милли себе на колени, игнорируя сигнал тревоги в своей голове. «Слишком близко! Назад! Горячая дамочка на коленях! Нарушение! Нарушение френдзоны!»

– Давид! – Амелия вся вжалась в меня, цепляясь руками, словно я сказал, что мы сейчас прыгнем с обрыва.

– Не ерзай! – я засмеялся, чтобы сдержать стон, и Милли мгновенно замерла. – Все хорошо, Милли, я с тобой. Это будет весело. Прямо как когда ты каталась на лошади, пока Джорджия держала поводья.

– Ладно, – пропищала она, яростно кивая. Ее затылок врезался в мой подбородок, и я усмехнулся, снова изумляясь ее храбрости и доверию.

Я положил ее руки на руль, и Милли провела ими вверх и вниз, словно никогда не касалась ничего подобного. Может, так оно и было. Она повернула руль в разные стороны и нервно хихикнула, прежде чем вернуть руки на место.

– Все в порядке?

– Да. Все хорошо.

– Итак, я буду говорить тебе, что делать, и помогу рулить, если ты вдруг начнешь съезжать с дороги.

Я слегка надавил на педаль газа, а затем поставил на нее ногу Милли и попросил повторить. Было видно, что ей требуется вся храбрость, чтобы не слезть с моих колен, – ее тело буквально вибрировало от нервов, – но она этого не сделала. Милли осталась и внимательно меня слушала. Я дал ей базовые инструкции и помог медленно выехать на дорогу со скоростью восемь километров в час. Милли не меняла положения рук, и мне пришлось слегка выровнять машину. Затем мы немного набрали скорость.

– Как ощущения?

– Кажется, будто я падаю, – прошептала она. Все ее тело было напряжено, пальцы впились в руль.

– Расслабься. Падать гораздо легче, если не сопротивляться.

– А водить?

– Тоже. Все легче, если не сопротивляться.

– Вдруг нас кто-нибудь увидит?

– Тогда я скажу тебе, чтобы ты помахала.

Милли посмеялась и немного расслабилась. Я поцеловал ее в висок, прижатый к моей щеке, и ее словно парализовало.

Черт. Я не подумал – просто действовал.

– Я бы похлопал тебя по спине, но твой лоб ближе, – попытался выкрутиться я. – У тебя все получается. Мы едем.

– С какой скоростью? – произнесла на выдохе Милли. Я надеялся, что дело в ее страхе, а не в поцелуе.

– О, ты буквально летишь, детка! Тринадцать километров в час! С такими темпами мы приедем в Солт-Лейк через два дня, мои ноги онемеют, а Генри захочет поменяться с тобой местами. Поддай немного газу! Хотя бы до пятнадцати.

Внезапно Милли вдавила педаль, и мы рванули вперед.

– Тихо-тихо! – закричал я, накрывая ее руки своими. Боковым зрением я заметил, что Генри зашевелился.

– Даника Патрик – первая гонщица, которая выиграла поул Национальной ассоциации гонок серийных автомобилей, – сонно произнес он, прежде чем снова плюхнуться на спинку кресла. Я быстро покосился на него и увидел, что его глаза закрыты.

Услышав слова брата, Милли заулюлюкала и сильнее вдавила педаль.

– Генри только что сравнил тебя с Даникой Патрик. И он определенно не встревожен из-за того, что ты за рулем. Мальчишка снова уснул.

– Потому что Генри знает, что я крута.

– О да. Крутая Глупышка Милли. Едет со скоростью сто сорок километров в час в тупик[12], – пропел я песню Боба Дилана, полностью наслаждаясь ситуацией.

– Генри тебе доверяет, – добавила Милли себе под нос, и я поборол желание снова поцеловать ее в висок.

Внезапно мне перехотелось смеяться или петь. Мне хотелось расплакаться.

(Конец кассеты)

Моисей

Есть что-то такое в запахе тренажерного зала. Таг его любит. По его словам, зал пахнет лучше, чем свежескошенное сено, женская грудь и стейк вместе взятые. А это его любимые запахи! В зале Тага пахло потом, хлоркой и немного кондиционером для белья. Я недоумевал, почему запах кондиционера настолько силен, пока не осознал, что его источала одежда из-за жара и пота. Это благотворный запах – испарины, мыла и добрых намерений, вперемешку с щедрой дозой тестостерона и самонадеянности. Это запах Тага.

Здесь постоянно играла музыка, хоть и выбор был странным – немного Мерла Хаггарда, немного Металлики, с перерывами на песни Майкла Джексона, Нила Даймонда и Киллерс, чтобы оживить обстановку. У Тага эклектичные вкусы. Ну и еще рассеянное внимание.

До того как Джорджия вошла в тот лифт восемнадцать месяцев назад и вернулась в мою жизнь, я жил в квартире над залом и почти каждый день тренировался с Тагом. Здесь я чувствовал себя уютно – среди этих людей, в этой атмосфере, – и когда я прошел через передние двери, все поприветствовали меня с энтузиазмом и нескрываемым любопытством. В общем, как всегда.

Я увидел Акселя, тренирующего группу борцов, и Энди с защитными подушками, принимающего удары на ринге. Пока я думал, кого прервать первым, по залу прокатилось мое имя, и оба мужчины извинились перед клиентами и сами подошли ко мне. По пятам за Акселем несся на костылях Майки, словно тоже хотел выбить из меня ответы. Майки редко тренировался с протезом, но умудрялся творить чудеса и с одной ногой. Паренек по имени Кори, который присоединился к команде в то же время, когда я женился на Джорджии, догонял остальных.

От вопроса в их глазах и беспокойства на лицах во мне снова вспыхнуло напряжение, от которого я упорно пытался избавиться. У меня не было ответов. Поэтому я и пришел.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил Майки без преамбул.

Я заметил, что люди вокруг нас прислушивались к разговору, а мне не хотелось обсуждать Милли и Тага посреди зала. Аксель увидел, что я настороженно кошусь на посетителей, и повел меня в маленький кабинет, который я переворачивал вверх дном на протяжении двух дней в попытках найти Тага. Майки, Кори и Энди не спрашивали, можно ли им пойти с нами, но я не возражал. Может, вместе нам удастся что-нибудь придумать. Аксель не стал ждать, пока я начну это внеочередное собрание. Он просто показал на стену, где висело полностью заполненное расписание на следующий месяц:

– Это почерк Тага, Моисей. Должно быть, он заехал сюда на прошлой неделе и заполнил график. Никто его не видел, а я не подумал об этом, когда мы говорили с тобой в прошлый раз. Расписание постоянно обновляется и пишется на месяц вперед. Мне даже в голову не приходило, что он заезжал сюда, – Аксель пожал плечами. – От этого мне стало немного легче. По крайней мере, он не лежит где-нибудь на обочине, да?

Я кивнул.

– Расскажи ему о документах, Аксель, – потребовал Энди.

Аксель подошел к шкафу, в котором мы с Милли нашли кассеты. Затем достал стопку бумаг и вручил мне.

– Я получил их этим утром от юриста Тага. Они заверенные.

Я быстро прошелся взглядом по документам и с ужасом посмотрел на команду Тага:

– Все получили копию?

– Я получил, – сказал Кори.

– И я, – отозвались Майки с Энди.

Эти бумаги были заверенными документами о передаче прав собственности на зал Акселю Карлссону, а Эндрю Горман, Майкл Слейд и Кори Мангум были записаны как совладельцы и акционеры «Команды Тага», с лицензионными и коммерческими правами.

– Они уже вошли в действие? – ахнул я, вспоминая юридический жаргон для дат и подробностей.

– Нет, это долгий процесс, и я должен согласиться на условия. Как и все мы. Но основа положена, – ответил Аксель, и на его лице было все написано. Он не радовался неожиданной удаче; он был подавлен.

– Какого хрена тут происходит?! – прорычал Энди с сильным ирландским акцентом, но его эмоции все равно были всем понятны.

– Никто не получал вестей от Тага и не видел его? – Я хотел знать наверняка.

– Лео видел его последним, но это было почти три недели назад, – ответил Аксель. Он уже мне это говорил, но нам не помешает подвести итоги.

– Лео отвез Тага в больницу, чтобы ему наложили швы после того, как он выгнал из бара буйного посетителя. Затем Лео отвез его домой. Милли встретила Тага, и он провел ночь у нее.

Парни переглянулись.

– Что? – рявкнул я.

– Ничего, – пожал плечами Энди. – Просто нам нравится Милли. Мы рады за него.

Я кивнул. Мне тоже нравилась Милли, и я тоже был за них счастлив. Подавив желание выругаться, я продолжил:

– По словам Милли, следующую ночь он тоже провел у нее. Она сказала, что Таг был в хорошем настроении и нормально себя чувствовал. Судя по всему, его не беспокоил удар в голову.

– Я не удивлен. Никто не умеет держать удар так, как Таг, – восхищенно произнес Кори.

– Он ушел до того, как она проснулась, но оставил послание, в котором просил не беспокоиться и сказал, что он просто уехал повидаться с родными. Мол, они уже очень давно не собирались вместе.

– Ты звонил его семье? – спросил Майки.

– Само собой. Он к ним не приезжал и даже не рассказывал о таком намерении, так что они его не ждали.

– Таг собирался поехать в Даллас? Дорога туда долгая, ехать как минимум дня два. Ты звонил в дорожную полицию?

Я покачал головой:

– Не думаю, что он действительно собирался в Даллас. Кажется, он просто пытался выиграть себе время. Эти документы были подписаны шесть дней назад.

– Выиграть время для чего? – спросил Аксель, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Чтобы разобраться со своим дерьмом. Чтобы уладить все дела, – угрюмо ответил я.

– Три недели назад Таг назначил Винса своим менеджером и повысил Лео. Винс сказал, что имени Тага больше нет в расписании бара. Он думал, это потому, что Таг устал столько работать. Он торчал там каждый вечер после ухода Моргана, – добавил Аксель.

Кори выдал череду ругательств, и все остальные показали на банку на столе, наполненную четвертаками, с наклейкой «ГЕНРИ». Очевидно, они клали туда монету всякий раз, когда позволяли себе неуместно выражаться.

– Ты сливаешь в эту банку всю свою зарплату, Мангум, – вздохнул Майки, хотя что-то мне подсказывало, что никто не заставит его платить.

– Значит, никто не говорил с ним минимум две недели и Милли видела его последней? – повторил Аксель. Он провел руками по своему светлому короткому ежику, не потревожив ни единого волоска.

– Похоже, последним видел его юрист, – возразил я, все еще не отойдя от шока из-за документов в моих руках.

– Как Милли? – поинтересовался Майки. – Что она думает по поводу всего этого?

– Она в очень собранной панике, – честно ответил я. – Она этого не говорит, но я уверен, что она считает себя виноватой в его уходе.

Кори повторил те же ругательства, что и минуту назад.

– Нет, – Аксель покачал головой. – Это бессмыслица какая-то. Я видел лицо Тага, когда Генри пришел в бар тем вечером. Время близилось к закрытию, и я составлял Тагу компанию, попивая пиво. Как вдруг через двери влетел Генри – босой, без куртки. Мальчик был вне себя от беспокойства.

– Почему? – спросил я. Эту историю мне еще не рассказывали.

– Мы понятия не имели. Ты же знаешь Генри, он общается посредством спортивных фактов. С ним чертовски трудно говорить. Но он твердил о Милли, и было ясно, что его что-то тревожило. Я еще никогда не видел Тага таким. Он оставил Генри со мной и в мгновение ока выбежал на улицу. Девушку, которая вызывает такую реакцию, не бросают. Мы все дразним Тага из-за его отношений с женщинами. Но Милли другая.

– Милли другая, – кивнул Майки.

Кори просто выругался и дернул себя за волосы.

– Какого хрена тут происходит?! – повторил Энди.

Но на этот раз он не казался сердитым. Он выглядел таким же потерянным, как Таг.

Глава 10

– Милли!

В доме царила кромешная тьма. На крыльце не горел свет, в окнах не сияли лампы. Я не мог открыть чертовые ворота, хотя раньше таких проблем не возникало. Перепрыгнув через них, я в три шага пересек тропинку, взлетел по ступенькам и ворвался через открытую дверь. Мое сердце отбивало барабанную дробь, в голове звенели тарелки.

Внутри было очень темно, но я боялся, что, включив свет, я увижу что-то поистине ужасное.

– Милли!

Я стал нащупывать выключатель, и моя рука задела трость, повалив ее на пол. Раз трость на своем привычном месте, значит, Милли дома. Прихожую затопил свет, являя капли крови, которые вели вверх по лестнице. Если одну ступеньку капли миновали, то на следующей их было вдвое больше.

Я поднялся наверх и промчался по коридору, сам не понимая, куда иду. Раньше я не заходил в эту часть дома. Я распахивал двери, включая везде свет, пока не нашел комнату Милли. Стены были голыми, деревянный пол чистым – никаких разбросанных предметов или комков одежды, о которые она могла бы споткнуться. Капли крови вели к закрытой двери напротив аккуратно заправленной кровати.

– Милли? – позвал я шепотом.

У меня не было сил на крики. Я слишком боялся. Я пересек комнату и открыл дверь, готовясь к худшему, но в ванной тоже царил полный мрак. В маленькое пространство проник свет из спальни, и я увидел Милли, сидящую на краю ванны в шортах и майке, ее волосы были собраны в пучок, словно она готовилась принять душ и не хотела их намочить. По всей раковине и плитке на полу была размазана кровь, создавая зловещий узор. Я провел рукой по стене рядом с дверью и включил свет, от которого бордовые капли приобрели более светлый оттенок алого.

В ушах Милли были наушники, и она покачивала головой в такт песне, будто просто отдыхала от забот, а не истекала кровью. Она обмотала пальцы одной руки потрепанной тряпкой и крепко сжимала их. Ее открытые глаза смотрели в никуда, и она совершенно не подозревала о моем присутствии.

Я выдернул наушники из ее ушей, и, испугавшись, она тихо ойкнула.

– Амелия, – прорычал я.

– Давид?! – воскликнула она, но скорее от удивления, чем от боли.

– Какого черта ты тут делаешь?!

– Какого черта ТЫ тут делаешь?! – парировала Милли таким же сердитым тоном.

– В доме темно, на лестнице кровь, ванная выглядит так, будто ты пыталась перерезать себе вены, а ты сидишь тут и слушаешь музыку на айподе…

– Я порезала палец. Не думаю, что все плохо. Он слегка побаливает, но и все. У меня пошла сильная кровь, и я просто пыталась остановить ее, чтобы налепить пластырь.

– Дай посмотрю.

Я присел перед ней и убрал тряпку с пальцев. Кровь тут же набухла и потекла вниз, но мне удалось рассмотреть ранку на подушечке ее указательного пальца.

– Рана довольно глубокая, но, скорее всего, ты обойдешься пластырем, если не боишься маленького шрама. – Я снова крепко сжал ее пальцы и сказал, чтобы она держала руку поднятой. – Где бинт?

– Мне казалось, что он лежал в шкафчике за зеркалом, но я его не нашла. Правда, искала я не очень тщательно. Хотела дождаться, пока перестанет идти кровь, чтобы не испачкать всю комнату. Генри ненавидит кровь, и я не хотела его будить.

– Поздно.

– Что?

– Ты до смерти его напугала, Милли. Генри прибежал в бар в одной пижаме, бормоча что-то о крови и количестве швов на бейсбольном мяче. Он был не в себе. Я думал, с тобой случилось что-то ужасное! Я не знал, что найду!

Внезапно комната поплыла у меня перед глазами, и я опустился на унитаз, чтобы не упасть в обморок и не создать новую проблему.

– Правда? – изумилась Амелия. – Я думала, что Генри в постели! Я не слышала его. Я…

– Слушала музыку?! – рявкнул я.

– Да! Это не преступление, Таг. Я в своем собственном доме и не обязана отчитываться перед тобой! В доме всегда темно, когда Генри спит! Я слепая, помнишь? Мне не нужен свет!

Ее нижняя губа задрожала, и я застонал.

– Черт возьми! Амелия, пожалуйста, не плачь, милая. Я испугался, ясно?

«Испугался» – это мягко сказано. Я встал и открыл медицинский шкафчик над раковиной. По кровавым отпечаткам и мазкам на предметах было видно, что Амелия действительно искала бинт. На верхней полке лежало три мотка, и я с облегчением достал их. Затем закрыл шкафчик, мысленно пообещав себе, что отмою его, когда закончу перевязывать Милли.

– Где сейчас Генри? – тихо спросила она.

– С Акселем. Они неплохо ладят, так что я оставил Генри в баре, а сам побежал проверять, что случилось. Ты чертовски напугала меня, Амелия.

Я быстро напечатал сообщение Акселю, чтобы они знали, что с Милли все в порядке и скоро я вернусь за Генри.

– Ты зовешь меня Амелией, потому что зол? Ты мне не мать, Таг. Понимаю, все сложилось не лучшим образом, но я вполне могу уладить ситуацию самостоятельно. Я и раньше резалась и не сомневаюсь, что это не последний раз.

– Тихо, Милли. Я не злюсь. Просто… подойди сюда.

Я притянул ее и поставил перед раковиной, чтобы забинтовать палец. На ее руках и ногах были полосы крови. Я намочил тряпку, при помощи которой Милли пыталась остановить кровь, и выжал ее, пока вода не стала чистой. Затем ласково стер пятна с рук, пытаясь не обращать внимания на то, как кожа Милли покрывалась мурашками, пока я поднимался по ее предплечьям и выше, смывал кровь с левого плеча и мазок с подбородка. Ванная была тесной, обстановка – интимной, и мое раздражение и страхи вдруг исчезли, как кровавые пятна. Я постоянно мочил тряпку, чтобы она оставалась теплой, и когда я наклонился, чтобы стереть кровь с ног Амелии, она взяла меня за плечи для равновесия. Я помыл одну ногу и перешел к следующей, предварительно намочив тряпку горячей водой. Пока я водил ею вверх и вниз по стройной голени, пальцы Амелии сжались на моей футболке, из-за чего в моем животе запылал жар. Так продолжалось, пока каждый сантиметр ее оголенной влажной кожи не порозовел от тепла, а когда все закончилось, я почувствовал сожаление. Увы, я ничего не мог поделать с кровью на ее черной майке или розовых шортах, сочетавшихся с лаком на ногтях. Я коснулся ногтя на пальце ее ноги.

– Как ты это делаешь?

– Что? Крашу их?

– Да.

– Дело практики.

– Значит, ты специально выбрала шорты под цвет ногтей? – я поднял голову, чтобы увидеть ее реакцию.

– Разумеется.

Амелия улыбнулась, но ее голос был не громче шепота, словно она тоже боялась нарушить накаленную обстановку. Я выпрямился, и между нами осталось всего несколько сантиметров пространства.

– Зачем?

Это казалось таким незначительным, таким пустячным, хотя сама задача требовала много времени и сил, а Амелия даже не могла увидеть результат.

– Вся суть в мелочах… разве ты еще этого не понял, здоровяк?

Она произнесла «здоровяк» тем же тоном, каким я произносил «милая».

– Милли, когда погибла твоя мама? – мой голос был даже более ласковым, чем мои прикосновения.

– Мне было восемнадцать. Она болела на протяжении двух лет. Никто не думал, что она протянет так долго, но мама знала, что ей нужно держаться хотя бы до этой поры. Я должна была быть совершеннолетней, чтобы стать официальным опекуном Генри.

– Но кто же заботится о Милли? – прошептал я.

– Я не нуждаюсь в заботе, Таг, – так же тихо ответила она. – Я уже давно пытаюсь тебе это сказать.

– «Нуждаться» и «хотеть» – это разные вещи.

Я сглотнул, пытаясь убедить себя, что не хочу того, чего очень-очень хотел. Когда я не перешел к активным действиям, Милли шагнула ко мне и осторожно обвила руками мою талию. Затем прижалась щекой к моей груди и прислушалась к бешено колотящемуся сердцу. Я не мог этого скрыть. Милли была слепой, но в то же время замечала каждый чертов пустяк. Я так же осторожно обнял ее и опустил свои крупные руки на ее стройную спину.

– Можно тебя о кое-чем спросить, Таг? – Ее голос звучал тоненько и жалобно, будто она обращалась к моему сердцу, которое находилось прямо под ее губами. Его ответного лихорадочного биения должно было быть более чем достаточно. Наверное, поэтому Милли и не стала дожидаться устного ответа. – Ты боишься поцеловать меня?

– С чего бы мне бояться?

Я чертовски боялся.

– Потому что поцеловать слепую – это все равно что обокрасть нищего или солгать священнику, разве ты не знаешь? Все равно что ударить ребенка или утопить котенка. Это непростительный грех.

Я выругался себе под нос, отчасти смеясь из-за ее дерзости, отчасти злясь из-за ее проницательности.

– Или, возможно, ты думаешь, что, дернув за эту ниточку, распутаешь целый клубок. Что это один из тех невинных поступков с пагубными последствиями.

– Дело не в этом, Милли, – соврал я.

– В этом, Таг. И не оскорбляй меня предположениями, что мне нужна своего рода гарантия просто потому, что я слепая. Будь я любой другой девушкой, моя одежда уже валялась бы на полу. Это просто поцелуй, Таг. Не кровная клятва. Поцелуй.

Когда я осторожно оттолкнул Милли, чтобы ее голова поднялась с моей груди, ее лицо скривилось от обиды, а глаза с трепетом закрылись, словно в попытке сохранить то, что уже нельзя было вернуть. Но она неправильно меня поняла. Я пытался освободить место для движений, а не отстраниться от нее. Я провел пальцами по ее лицу, взял его в свои ладони и прильнул к ее губам. Милли схватила меня за запястья и тихо ахнула, прежде чем я поглотил этот звук и страх, который по-прежнему бередил мою душу.

Ее губы были мягкими и сладковатыми. В эти секунды я обращал внимание на каждую мелочь: как мой щетинистый подбородок царапал ее гладкую щеку, как наши губы трепетно прикасались друг к другу, как ее шелковистое дыхание перехватило от нетерпения, как ее локон щекотал мое лицо, когда я стал вести себя чуть напористее. А затем Милли страстно ко мне прижалась, требуя большего, и все детали размылись в пьянящем желании и понимании того, что тебя желают в ответ.

С ухнувшим в пятки желудком я опустил ладони с лица Милли к ее талии, мои руки крепко сжались вокруг ее стройного тела. Я отчаянно пытался не терять контроль и доблестно сохранять эмоциональное безразличие, но мое тело помахало белым флагом. А затем голос разума перебили чувства, и я потерял голову.

Милли не просто целовала меня, она водила и впивалась пальцами в кожу, прижимая мое лицо крепче к себе, ее губы подавили всякое сопротивление с моей стороны, пока я не стал жадно глотать воздух. Наши языки переплелись, и я оторвал Милли от пола, ее ноги повисли в воздухе. Я закинул их себе на талию в попытке быть к ней еще ближе, и она поддалась, ее колени обхватывали меня так же крепко, как я ее руками. Продолжая прижимать ее к себе, словно ребенка, которого отчаянно хотел защитить, целуя ее как женщину, которой внезапно стал одержим, я поплелся из ванной и упал на ее кровать так, словно у меня выбили почву из-под ног.

Мои руки скользнули под майку, водя по атласной коже ее живота, прежде чем задрать окровавленную ткань над ее грудью и головой. Я оторвался от Милли, чтобы отбросить одежду, попутно доставая шпильки из ее волос, и те рассыпались по ее плечам в темноте, выглядя как чернильное пятно на фоне белого одеяла. В эту секунду у меня перехватило дыхание. Мои руки замерли, сердце сбилось, тяжело ударяясь о грудь.

Я поднялся на руках и замер, чтобы рассмотреть девушку подо мной. Темные волосы, гладкая кожа, набухшая грудь. Мое горло сдавило от эмоции, которая больше походила на любовь, нежели на похоть. Ее глаза были закрыты, а губы, наоборот, приоткрыты, ожидая моего возвращения. Милли не пыталась прикрыть себя или притянуть меня обратно. Она просто ждала.

Внизу хлопнула дверь.

– Таг! – заорал Аксель.

Милли вздрогнула, а я кинулся в другую часть комнаты и начал открывать ящики в поисках чистой рубашки, чтобы ей было чем прикрыться. Внезапно Милли оказалась рядом и ласково отодвинула меня, а затем быстро нашла рубашку и надела ее.

– Таг! – в голосе Акселя слышалось отчаяние, и я представил, как он сдерживает перепуганного Генри.

– Генри должен увидеть, что с тобой все хорошо, Милли.

Но она уже шла к двери, двигаясь с такой решимостью и уверенностью, что на секунду я засмотрелся. Опомнившись, я встряхнулся и последовал за ней из спальни.

Аксель стоял у основания лестницы и держал Генри, пытаясь его утешить. Увидев меня и Милли наверху, он отпустил мальчика и с облегчением выругался на шведском. Генри взбежал по ступенькам и налетел на сестру, которая услышала его топот и успела приготовиться. Генри прижался к ней, и она обняла его своими хрупкими руками.

– Со мной все хорошо, Генри, все хорошо. Я просто порезала палец. Тебе стоило поговорить со мной, прежде чем убегать из дома в такой поздний час! Я даже не знала, что ты не спишь. Нужно было дать мне все объяснить.

– У бейсбольного мяча ровно сто восемь швов, – прошептал Генри и уткнулся головой сестре в плечо.

– Мне не нужны швы. Клянусь тебе, со мной все в порядке. – Милли пригладила его взъерошенные волосы и крепко обняла.

– Значит, все нормально? – Аксель мялся у выхода, словно Генри со своей истерикой выжал из него все соки. Я спустился с лестницы и протянул другу руку.

– Да, Аксель. Спасибо большое, я перед тобой в долгу.

Тот кивнул и пожал протянутую руку, в его улыбке ясно читалось облегчение.

– Я не мог убедить его, что все хорошо.

– Не страшно. Он крепкий парень. У бедняги не было причин ожидать хороших новостей, – тихо произнес я, чтобы больше никто не услышал.

Аксель снова кивнул и, отпустив мою руку, вышел за дверь, попутно прощаясь с Генри, который помахал ему, не отрывая головы от плеча Милли.

Я оставил ее утешать брата, а сам отправился на поиски тряпок и дезинфектора, решив избавить этот дом от кровавых пятен и плохих воспоминаний. Первым делом я занялся уборкой на кухне и между делом разгрузил и снова загрузил посудомойку. Затем пошел по кровавым следам наверх и в ванную Милли, пытаясь не думать о том, что бы произошло, если бы не пришли Генри с Акселем. Из-под двери Генри доносились голоса Милли и спортивного комментатора. Я попытался отвлечься от своих спутанных мыслей тем, что начал оттирать раковину и плитку на полу старой зубной щеткой. Затем опустошил медицинский шкафчик, запоминая, где что стояло, чтобы Милли не пришлось потом расставлять все самой. Для верности я также помыл туалет и ванну.

– Тут пахнет очистителем и мылом, – Милли встала в дверном проеме и слегка улыбнулась.

– О, мой фирменный аромат, – отшутился я, хоть и неудачно. Мое чувство юмора покинуло меня в баре, когда Генри влетел через двери в одной пижаме.

Не оборачиваясь, я встал и начал мыть руки, покрасневшие после уборки. Мои нервы по-прежнему были на пределе, и в таком состоянии я не хотел оставаться с Милли наедине.

– Генри в порядке?

– Да, конечно. А ты как? – застенчиво спросила она.

Я ответил не сразу, и Милли покорно ждала, слушая, как я мою руки и выключаю воду. Затем я наконец заговорил:

– Когда моя сестра исчезла, я постоянно думал, что однажды вернусь домой и она будет там. Что все это просто недоразумение. Плохой сон.

Я нашел ее отражение в овальном зеркальце и всмотрелся в ее лицо, прежде чем перевести взгляд. Сегодня я почувствовал себя прежним Тагом. Шестнадцатилетним Тагом, который потерял сестру и не смог ее спасти.

– Я рад, что с Генри все хорошо.

И с его сестрой тоже. Очень рад. До абсурда, до слез, бесконечно рад.

Милли осторожно нащупала меня рукой, а затем обняла за талию и положила голову мне на спину.

– Спасибо тебе, Давид. Даже не представляю, почему ты так добр к нам, но не собираюсь задавать вопросы. Просто буду признательной.

Я почувствовал, как она прижалась ко мне всем телом и на секунду крепче меня обняла. Затем Милли отстранилась, а мое тело воспламенилось от желания. Я выругался, повернувшись, захлопнул дверь и толкнул к ней Милли.

– Черт бы тебя побрал, Милли! – простонал я ей в волосы. – Почему ты всегда такая чертовски милая?

Я поцеловал ее лоб, щеки, уткнулся в шею, вновь вернулся к губам и совершенно позабыл о том, что нужно быть ласковым. Милли среагировала так же пылко и укусила меня за нижнюю губу, а я скользнул языком ей в рот и почувствовал, как по ее телу прошла дрожь. Мне хотелось прижаться к ней голым телом, опуститься на пол и сорвать всю одежду, но вместо этого я уперся руками по бокам от ее головы и схватился за дверь, чтобы не прикасаться к ней и не начать то, чего не имел права закончить. А я уж точно пойду до самого конца. Если снова увижу ее под собой, с рассыпанными вокруг головы волосами, поглаживающими меня руками, я не смогу остановиться. Но пока я не был готов пойти так далеко. Возможно, никогда не буду. Поскольку, независимо от ее слов, независимо от того, оскорбительно это или нет, Амелия Андерсон – красивая, храбрая и СЛЕПАЯ, черт побери! – не из тех девушек, с которыми играют. Не из тех девушек, с которыми просто развлекаются. Я флиртовал с ней, да, но я не делал ничего плохого. Она сказала, что ей не нужны гарантии, но как бы не так! Милли их чертовски заслуживала, но я не был готов. Мое тело – да. Оно наматывало круги вокруг моего сердца, злилось на меня, издевалось и молилось приступить к делу.

Но как бы я ни был абсурдно, до слез, бесконечно рад, что она в порядке, я все равно не был готов.

Я оторвался от ее губ и уткнулся лицом в волосы.

– Милли, ты девственница? – хрипло спросил я, по-прежнему упираясь руками по бокам от ее головы.

Милли замерла и опустила руки, которыми еще секунду назад сжимала мою рубашку на груди.

– А ты? – чопорно поинтересовалась она.

Я отчасти рассмеялся, отчасти застонал от ее дерзкого ответа и поцеловал ее в макушку. Смех помог снять напряжение в моем животе, и я шумно выдохнул от облегчения.

– Нет, Милли. Далеко нет. А ты? – повторил я.

– Нет.

– Ты врешь. У тебя маленькая морщинка между бровями, и ты закусываешь губу. Это твои признаки.

– Мои признаки?

– Да. Никогда не играй в покер, милая. – Я отошел и опустил руки по бокам, повторяя ее позу. Затем притянул Милли ближе, чтобы открыть дверь ванной, к которой она по-прежнему прислонялась. – Уже, наверное, около двух ночи. Лучше мне уйти, пока я не забыл о приличиях. Я пожелаю Генри спокойной ночи и пойду домой.

Милли напряглась и слегка задрала подбородок – еще один признак, – но затем молча последовала за мной. Я опозорил ее, но ни черта не мог с этим поделать, поэтому прикусил язык и держал руки при себе. Я заглянул в комнату Генри, но он уснул, распластавшись на узкой кровати, на его лице мелькали огни от телевизора, стоявшего напротив.

«Сан-Франциско Джайент» победили в Мировой серии 2012! «Великаны» победили!» – закричал комментатор, и я понял, что Генри смотрел повтор игры. Бейсбольный сезон давно окончен. Возможно, он надеялся увидеть отца, выпускника «Джайентсов», одного из самых многообещающих игроков. Жаль, что он оказался козлом. Жаль, что Генри по-прежнему было не все равно.

Я тихо притворил дверь и спустился вниз, внезапно почувствовав усталость и боль в мышцах, моя шея затекла, голова полнилась тревожными мыслями.

– Он никогда не звонил и не пытался с вами связаться? Ни разу с тех пор, как умерла ваша мама?

Милли знала, о ком я говорю, хоть я и не уточнял. Она пожала плечами, словно это ничего для нее не значило:

– Нет. Один раз звонил его юрист, чтобы убедиться, что мы с Генри по-прежнему живем здесь и что я его опекун. После этого сумма присылаемых денег удвоилась. Он просто месяц за месяцем шлет деньги. Мы лишь получаем чеки. Уверена, таким образом он успокаивает свою советь. Понимаешь, некоторые просто не могут с таким справиться. С разочарованием и ответственностью, которые идут в комплекте с детьми с ограниченными возможностями. Он не смог.

Голос Милли оставался равнодушным, и она вся будто одеревенела.

– Гм-м, – я наклонился и поцеловал ее в лоб. – Доброй ночи, Милли.

Я вышел за дверь и почти дошел до конца улицы, когда понял, что Милли, наверное, думала, что я сам из таких людей – людей, которые не могут справиться.

Глава 11

Моисей

Я не знал своего отца. И если уж на то пошло, маму я тоже не знал. Но знал о ней. Ее имя, ее жизнь, ее семью, ее слабости. Ее звали Дженнифер Райт, белая голубоглазая блондинка с тягой к наркотикам. Она родила меня, бросила и умерла. Наши отношения длились три дня и не включали в себя обмен важной информацией, а она единственная знала, кто мой отец. Он был темнокожим – это как минимум я унаследовал, – а все остальное оставалось для меня тайной.

Порой я задумывался о нем. О том, где он, кто он, как он. Знает ли, что у него есть сын. Хотел ли он стать дедушкой. Нравится ли ему рисовать. Похож ли он на меня. Наверное, подобные размышления – часть людской природы.

Милли знала своего отца: кто он, где он. Но он предпочел отдалиться от своих детей, и, возможно, это даже хуже. Вероятнее всего, что мой отец не имел обо мне ни малейшего представления. Вероятнее всего, что покинуть меня – не его решение. Я мог дать ему презумпцию невиновности. А вот у Генри с Милли не было такой роскоши.

Когда Таг описывал, как он вбежал в дом и пошел по кровавому следу, я вышел из комнаты. Мои ладони чесались, шея горела – его описания и чувства слишком напоминали мне о том, как я зашел в собственный дом и обнаружил трагедию. К тому же я заметил, как покраснела Милли и как ее палец завис над кнопкой кассетника, словно она готовилась выключить его, когда речь зайдет о слишком личном. Джорджия последовала за мной, и хоть Милли это наверняка услышала, она не остановила нас.

Даже Генри вышел из гостиной и поплелся за нами на кухню. Он никак не комментировал отсутствие Тага и не задавал вопросов. Мне стало любопытно, как много Милли ему рассказала. Он не слушал кассеты Тага. Когда он был не в школе, то сидел с наушниками и слушал подкасты, смотрел видео на Ютубе или играл на приставке в своей комнате, закрываясь в собственном мире.

– Ученые обнаружили, что потребление насыщенных жиров спортивными фанатами увеличивается на шестнадцать процентов после того, как их команда проигрывает важный матч, – как бы между делом заметил Генри, открыв холодильник и рассматривая большую коробку шоколадного мороженого.

Я даже не знал, что он пытался этим сказать: завести разговор, пофилософствовать о потерях или же он просто был голоден.

– Ты ищешь ужин? Можем заказать пиццу или что-то типа того, – предложил я.

Генри кивнул на кастрюлю на столешнице, и я запоздало заметил, что на кухне тепло и пахнет специями.

– Амелия приготовила чили кон карне. Фанаты Главной лиги бейсбола поглощают около десяти миллионов хот-догов с чили в год.

– Ну, Кэтлин голодна, а хот-доги не входят в ее меню, – ответила Джорджия.

Она прикрепила стульчик Кэтлин к столу и начала копаться в огромной сумке, которую повсюду носила с собой, в поисках ее еды. Кэтлин нетерпеливо закричала.

Подавив искушение перед мороженым, Генри закрыл холодильник и достал пиалы из шкафчика. Нас определенно приглашали на ужин. Он поставил на стол печенье, сметану и сыр и покосился на Кэтлин, которая ныла все громче.

Внезапно Генри повернулся ко мне:

– Кэтлин на тебя не похожа.

– Э-э, да. Не особо, – запнулся я, не зная, что еще сказать.

Не произнося больше не слова, Генри вышел из кухни. Я услышал, как он поднимается по лестнице, и встретился с недоуменным взглядом Джорджии.

– Женщина, ты это слышала? – спросил я. – Генри считает, что Кэтлин на меня не похожа. Ничего не хочешь мне рассказать?

Кэтлин снова заверещала. Джорджия недостаточно быстро подавала ей баночку с банановым пюре.

Джорджия усмехнулась и показала мне язык, а когда Кэтлин завыла громче, спешно окунула маленькую ложку в желтое пюре и принялась кормить наше маленькое чудовище, чьи крики прерывались лишь на вдохи.

– Может, внешне она на тебя не похожа, Моисей, но ей определенно достался твой жизнерадостный характер, – съязвила Джорджия, но затем наклонилась ко мне, и я поцеловал ее в губы. Меня совсем не задевало, что моя малышка была больше похожа на свою мать.

Я услышал, как Генри с топотом спускается по лестнице, и отстранился от мягких губ жены. Через секунду мальчик прошел на кухню и остановился рядом со мной.

– Видишь? – он помахал перед моим лицом фотографией. – Я тоже не похож на отца.

Я забрал у него фотографию и изучил ее. Она была потрепанной по краям и потеряла свой глянец, словно Генри часто ее рассматривал. Мужчина на фотографии выглядел знакомо, что не удивительно для звезды спорта. Андре Андерсон был довольно известен и почитаем. Он улыбался в камеру, держа на руках маленького Генри, которому, пожалуй, было не больше трех годиков. Мужчина выглядел счастливым и расслабленным, и на них с Генри были одинаковые футболки и бейсболки «Джайентс».

– Ты прав. Вы с Милли больше похожи на маму, – сказал я, возвращая фотографию.

Мне не нравились фотографии – они редко показывали правду. Они как золотое покрытие на пенопласте – с виду яркие и блестящие, а на деле хрупкие. Фотография может стоить тысячи слов, но это все равно мало.

– Это потому, что с ней мы проводили больше времени, – со всей серьезностью ответил Генри, словно это общеизвестный факт, что сходство зависит от воспитания, а не от природы. В каком-то смысле это так, если говорить о манерах, повадках, стиле. Все это можно изучить и спародировать.

– Значит, если я буду проводить много времени с Кэтлин, думаешь, она станет похожа на меня? – спросил я, пытаясь отвлечь его от мыслей об отце.

Генри с сомнением перевел взгляд с меня на мою ворчащую, испачканную пюре дочь.

– Надеюсь, – ответил он.

Джорджия прыснула, а я заулюлюкал и поднял руку, чтобы дать Генри «пять».

– Слышала, Джорджия? – ехидно спросил я. – Наверное, это значит, что ваш папочка настоящий красавец!

Генри, который явно не подразумевал это как шутку, никак не отреагировал на мою руку. Джорджия дала мне «пять» и подмигнула.

– Если она будет похожа на тебя, все будут знать, что ты ее папа, – совершенно спокойным тоном произнес Генри, источая серьезность. – И это сделает ее счастливой.

Моя улыбка испарилась, и я кивнул.

– Поэтому я хожу в зал. Я хочу быть как Таг, – добавил мальчик, не обращаясь ни к кому конкретно.

Он отложил фотографию и начал насыпать чили в четыре пиалы. Затем вручил одну мне и еще одну поставил подальше от Кэтлин. Прежде чем приступить к трапезе, Генри отнес четвертую пиалу в гостиную, и мы услышали, как Милли поставила кассетник на паузу, чтобы поблагодарить брата. Генри вернулся на кухню и молча принялся уплетать свой ужин. Никто не проронил ни слова, когда в гостиной Таг продолжил рассказывать свою историю.

Зрячие люди постоянно крутят головой. До знакомства с Милли я этого не замечал. Но движения напрямую связаны со зрением, и если все остальные люди постоянно поворачивали голову и шли в том направлении, куда смотрели их глаза, то Милли двигалась осторожно – ее спина была прямой, подбородок опущен, плечи расправлены, и она всегда начеку. Милли не опускала голову, когда завязывала шнурки, и не поднимала, когда на двери магазина звонил колокольчик. Повороты головы не давали ей никакой новой информации, и в результате она всегда выглядела идеально собранной и подозрительно неприступной. Величественной, как японская гейша. Но это немного пугало.

Я всегда был беспокойным, и ее непоколебимость манила меня, в то время как ее внимание к мелочам заставляло меня больше следить за собой и своей тенденцией все крушить. Я всегда зависел от телесного контакта, никогда не сдерживался от объятий, одинаково любил обычный язык и язык тела. Интересно, была бы зрячая Милли такой же собранной или ее терпение и самообладание были побочным эффектом потери зрения? Лишь в одном случае она двигалась раскрепощенно – когда танцевала, приковав руки к пилону, качая головой в такт, извиваясь телом в ритме музыки.

Я наблюдал за ее выступлением каждый раз, когда появлялась возможность. Дело было не в откровенном наряде, красивом теле, плоском животе или блестящих волосах, хотя я как мужчина на все это обращал внимание. Но все девушки в моем баре были красивыми, сильными и стройными. Все хорошо танцевали. А я смотрел только на Милли. Потому что она очаровала меня. Для меня она была как что-то совершенно новое, пьянящая смесь девушки и загадки, что-то знакомое и совершенно чужое. Я никогда не встречал ей подобных, но в то же время чувствовал, будто знаю ее всю свою жизнь. С того момента, как я взглянул ей в лицо и почувствовал эту щемящую оду радости и паники, я очаровывался ею все больше, больше, больше, пока не понял, что не могу остановиться, не могу отвернуться, не могу поступить правильно. А правильным поступком, умным поступком, было бы держаться от нее подальше. Но меня еще ни разу не обвиняли в излишней мудрости.

Ныне Милли стояла абсолютно неподвижно в центре переполненного зала, люди окружали ее и проскальзывали мимо, но ее широко распахнутые глаза этого не видели. Ее неподвижность привлекла мое внимание. Неизменная прямая осанка танцовщицы, поднятый подбородок, руки по бокам. Она ждала чего-то. Или просто впитывала атмосферу. В чем бы ни было дело, я не мог отвести от нее взгляда. Все вокруг куда-то спешили и почти ее не замечали, кроме тех немногих, кто раздраженно косился на ее неулыбчивое лицо, протискиваясь мимо, а затем понимал, что она не «нормальная», и спешно ретировался. Почему никто ее не замечал, а я обращал внимание только на нее? На ней было небесно-голубое платье в цвет глаз. Ее волосы сияли, губы были накрашены красной помадой, и она держала свою трость как шест, покачиваясь под музыку, как если бы хотела танцевать. Раньше Милли никогда не приходила в бар, когда он превращался в ночной клуб. Я бы ее заметил.

С нашего поцелуя прошла почти неделя. Милли работала в свою смену, как обычно, и оставалась такой же жизнерадостной, спокойной и собранной, скромной и независимой. Я не сомневался, что она потребует от меня объяснений. Что меня ждет серьезный разговор. Но Милли вела себя так, будто ничего не произошло. Или же она просто меня разгадала. Я точно не знал, но чувствовал одновременно признательность и обиду, что она даже не пыталась меня удержать. Я провожал ее домой, как десятки раз прежде, и общался как со старым другом, хотя мой взгляд все чаще возвращался к ее губам, и она постоянно всплывала в моих мыслях, когда ее не было рядом. Милли немного меня испортила. С ней мне не нужно было оберегать свои чувства или следить за выражением лица. Я мог смотреть на нее как мужчина смотрит на свою возлюбленную, а она бы и не узнала.

Милли понятия не имела, что я наблюдаю за ней, хотя в душе я чертовски надеялся, что она пришла из-за меня. Извинившись перед собеседниками, я пошел в ее сторону. Судя по тому, как она слегка задрала подбородок и принюхалась, она услышала мои шаги, но голову не повернула. Я забрал у нее трость и отложил в сторону. Затем опустил ладонь на ее талию и взял за руку. Я все же богатенький мальчик. Мама научила меня всем трюкам: танцам, хорошим манерам, всему, что помогло бы мне вертеться в жизни. Всему, что заставило бы людей мне доверять. Это даже слегка вызывало у меня тошноту. Но Милли хотела танцевать, это было очевидно, а ее никто не приглашал. И слава богу. Вряд ли я бы смог смотреть, как она танцует с другим.

Я крепко прижал ее к себе, и Милли тихо ахнула, из-за чего у меня самого перехватило дыхание. Несмотря на всю собранность, она тоже что-то чувствовала. Эту оду. Я бы не стал глуповато покачиваться с ней из стороны в сторону. Как я и сказал, я умел танцевать.

– Ты умеешь танцевать вальс, милая?

Милли с презрением вскинула бровь:

– Кто из нас тут танцор, Давид?

– Просто хочу убедиться, что ты поспеешь за мной, лапушка, – дерзко ответил я.

Это было уж слишком «толсто», и мне потребовались все силы, чтобы не рассмеяться, когда Милли фыркнула. Она элегантно положила руку на мое плечо, давая понять, что готова.

– Может, станцуем наконец или ты так и будешь меня лапать? – она нетерпеливо заерзала.

– Давай станцуем.

Я начал двигаться, и Милли пришлось встать на носочки, ее грудь прижалась к моей, ее нога оказалась между моих. Она с легкостью подхватила мой темп, шагая и покачиваясь одновременно со мной, и мы закружили по залу. Раз, два, три, раз, два, три, раз, два, три. Все наблюдали, как мы вальсируем. Никто так больше не танцевал. Глаза Милли были закрыты, губы приоткрыты, щеки слегка порозовели.

На заднем фоне Рэй Ламонтейн пел о том, что его спасла женщина.

И я ему верил.

«Она не отпустит меня, – протяжно пел он. – Она не отпустит меня».

Я подпевал ему, прижавшись губами к волосам Милли. Она приподняла голову, танцуя и прислушиваясь к словам. Затем началась следующая песня – снова медляк, – а потом еще один. Я сделал себе мысленную пометку, что нужно поблагодарить диджея. Он знал, что делал. А я знал слова каждой песни.

Мы собрали вокруг себя зрителей, хотя Милли об этом не знала. У края танцпола скучилась группа шушукающихся женщин, пристально наблюдавших за нами, и я понял, что переспал с каждой из них, но ни разу с ними не танцевал. Кара, Бритни, Эмма, Лорен. Господи милосердный. Они подруги? Я не знал, что они все дружат друг с другом. Они часто приходили в бар и тренировались в зале. Поймав взгляд Бритни, я подмигнул. Мы разбежались на хорошей ноте, и я не видел причин для враждебности. Честно говоря, я никогда не строил серьезных отношений ни с одной из них. Но, судя по их угрюмым лицам, возможно, я что-то напутал…

Бритни отделилась от остальных и прошла по танцполу так, словно это подиум, а я – модный фотограф. Мне следовало бы увести Милли в сторону, но танцпол был маленьким, а Бритни выглядела очень решительной.

– Таг! Позвольте вмешаться. Милый, почему ты не говорил, что умеешь танцевать? – проворковала она так приторно, что у меня свело зубы. Бритни прижалась ко мне и обхватила мой бицепс, словно не видела, что я танцую с другой.

Милли напряглась и начала отходить, но я быстро взял ее за руку.

– Я танцую с Милли. Подожди следующей песни, ладно?

Бритни надула губки, как делают большинство женщин, когда очень хотят закатить истерику, но пытаются сохранить лицо, и не отпустила меня.

– Да ладно тебе, Таг! Ты позоришь меня. Не отказывайся.

Милли освободила руку из моей хватки.

– Направь меня туда, где моя трость, и скажи, сколько до нее идти. Десять шагов? Двадцать? Я справлюсь, не волнуйся обо мне. – Ее лицо стало каменным, плечи выпрямились.

– С ней все будет в порядке, Таг, – промурлыкала Бритни. Она определенно прекрасно знала, что Милли слепа.

– Брит, сейчас я танцую с Милли, – твердо ответил я с холодом в голосе. Затем посмотрел на край танцпола, где сгрудились все женщины, наблюдая за нашей маленькой драмой. Они улыбались мне, словно все это одна большая шутка.

– Ну и ладно. – Бритни с напускным равнодушием отпустила мою руку, медленно развернулась, продолжая надувать губы, и ушла.

Песня закончилась, и на секунду наступила относительная тишина. И в ней ясно и громко прозвучал ее голос.

– Таг, ты такой бабник, это даже как-то неприлично! – крикнула Бритни через плечо, и некоторые посмеялись. – С кем ты переспишь дальше?

– Я никогда не притворялся кем-либо другим, – ответил я, широко улыбаясь женщинам за ней.

Смешки стали громче, и парень рядом со мной поднял руку, чтобы дать мне «пять». Но Милли не смеялась. Черт.

Я по-прежнему держал ее за руку, но наши тела больше не прижимались друг другу. Я не хотел уходить с танцпола. Не хотел обращать внимание на подкол Бритни. Диджей сделал все, что мог, включив три медляка подряд. Может, он думал, что снова мне помогает, включив на полную громкость песню Джастина Тимберлейка Sexy Back, от чего у меня завибрировали зубы. На танцпол вышло больше людей, создавая визуальный буфер между нами с Милли и зрителями. Мне нужен был повод, чтобы снова прижать ее к себе, но я сомневался, что она согласится на танцы под подобную музыку.

Я подошел к ней, чтобы наши тела соприкоснулись, и наклонился к ее уху:

– Ну что, согласишься потанцевать с бабником?

– Зависит от того, смотрят ли на нас остальные, – ответила она, задевая губами мою щеку.

Я оглянулся и увидел любопытные и сочувствующие взгляды.

– Во все глаза.

– Отлично. Тогда станцуем. – Милли осторожно закинула руки мне на шею и подняла лицо, широко улыбаясь.

И тогда я снова почувствовал эту оду, да так сильно, что у меня подкосились ноги.

Я откинул назад голову и засмеялся, улюлюкая. В нашу сторону посмотрело еще больше людей. Ну и пускай смотрят.

– Ты мне очень нравишься, Милли.

– Это потому, что ты бабник! – подразнила она.

А затем я позабыл о разговорах, потому что пытался поспеть за Милли на танцполе. Черт возьми, эта девчонка знала, как танцевать! Она постоянно держалась за меня одной рукой, используя меня в качестве своей опоры, своего якоря, и это самое сексуальное, что я видел в своей жизни. К счастью, она не видела, как я танцую. Я забыл обо всех остальных. Забылся сам.

Мы не останавливались до тех пор, пока оба не запыхались и темные локоны Милли не прилипли к влажному лбу и гладким щекам. Ее кожа сияла, улыбка сверкала, и я не мог перевести дыхание – хотя это было связано не столько с танцами, сколько с самой Милли. Она была ненасытной, а я, полностью плененный ею, внезапно захотел, чтобы она стала только моей.

Я взял две бутылки воды в баре, проверяя, все ли идет хорошо, но, похоже, мой новый бармен отлично справлялся.

Милли ждала меня с тростью в руке. Я взял ее пальто, и мы вышли через черный вход, вдыхая свежий морозный воздух. Наши руки были переплетены, мое сердце билось в такт приглушенным басам из бара.

Мы начали жадно глотать воду, пока наконец Милли не вздохнула и не отставила бутылку, чтобы приподнять волосы с влажной шеи. Она отказалась от пальто, заявив, что на улице и так хорошо. Ее тонкие руки придерживали волосы на макушке, голова была наклонена. Я восхищенно рассматривал ее, в который раз радуясь, что не должен скрывать этого.

– Прости, – сказал я.

– За что?

– Я действительно бабник.

– Знаю.

– И тебя это не волнует?

– Ко мне это не относится.

Я сглотнул:

– Неужели? И почему ты так решила?

– Помнится, я как-то умоляла тебя поцеловать меня.

Милли позволила волосам упасть ей на плечи и обняла себя руками. С любой другой девушкой я бы решил, что этот жест должен привлечь мое внимание к ее декольте, – привлекло, кстати, – но она не знала, какой идеальный вид мне открыла или как лунный свет блестел на ее коже.

– Насколько я помню, я с радостью исполнил твое желание, – вальяжно ответил я.

Милли ничего не сказала, не улыбнулась, не стала спорить, и я растерялся.

– Прости, – повторил я.

– За что? – повторила она.

– Бритни грубо себя повела, но дело не в тебе, а во мне. Ты же это понимаешь?

– Наверняка они все в недоумении.

– Кто?

– Девушки, с которыми ты был.

Я рассмеялся:

– Почему?

– Потому что ты проводишь время со мной. Танцуешь со мной. Ушел со мной. Провожаешь меня домой почти каждый вечер.

Я ждал.

– Признаться, я тоже немного сбита с толку, Давид. – Ее голос прозвучал мягко, но не робко. Милли не была робкой, и мне это нравилось.

– Ты всегда зовешь меня Давид. Почему? – увильнул я от вопроса. Я был сбит с толку не меньше ее и не мог ответить.

– Потому что имя Давид идеально тебе подходит, – с легкостью ответила Милли, позволяя мне сменить тему.

– В смысле?

– У имен есть значение. Многие родители зацикливаются на том, как имя звучит или произносится. Но мне любопытно: как часто они тратят время, чтобы найти значение этих имен, или хотя бы задумываются, что эти имена значат для них? Может, это имя любимого члена семьи? Может, имя места, которое наталкивает на хорошие воспоминания? Что оно значит? Или же это просто имя Алиса, которое пишется с двумя «с» в попытке привнести в него что-то уникальное? Жители Юты, несмотря на их религиозность, постоянно дают бездуховные, бессмысленные имена с нелепым произношением.

– Так вот почему Моисей с Джорджией не захотели назвать Кэтлин Таглин! Это так меня ранило…

Милли усмехнулась и застонала, чего я и добивался.

– Итак, по твоим словам, имя Давид идеально мне подходит. Что оно значит?

– «Любимый». «Любимец».

– Любимый? Любимец? Да ты издеваешься надо мной! – ехидно и насмешливо произнес я.

– Ты всеобщий любимец. Все тебя любят.

– Гм-м. А ты почему противишься?

Черт. Нужно перестать это делать.

– Потому что мое имя значит «работящая», – вызывающе парировала Милли.

– Серьезно?

– Ага. Или «трудолюбивая».

– Заба-а-авно, – протянул я.

– А имя Генри значит «глава в доме». Что он воспринимает со всей серьезностью и энтузиазмом.

– Не сомневаюсь, – хихикнул я.

– Кстати, о Генри, мне пора, – вздохнула Амелия.

– Я отвезу тебя.

– Нет. Возвращайся внутрь. Я хочу прогуляться.

– Амелия… – начал я возражать, поскольку у меня не было времени провожать ее и возвращаться обратно. Мне нужно было в бар, посмотреть, как все идет, пообщаться с посетителями, проконтролировать сотрудников. Я слишком долго игнорировал свои обязанности. – Это небезопасно.

– Ты не в ответе за меня, Давид, – мягко произнесла она. – Я хочу прогуляться, мне это нравится. Я ходила домой сама до встречи с тобой и буду ходить сама, когда ты уйдешь.

Я проглотил рвущееся ругательство.

– Ну хоть позвони мне, когда доберешься домой, или попроси Генри. Пожалуйста, – грубовато попросил я.

– Конечно, – кивнула она.

Амелия надела пальто и вытащила волосы из-за воротника. Я наблюдал за ней с неприятным ощущением в животе. Мне не хотелось, чтобы она шла домой одна в одиннадцать часов ночи. Милли взяла трость и протянула пустую бутылку воды, явно ожидая, когда я ее заберу. Наши пальцы соприкоснулись, и мы оба подпрыгнули, будто и не прижимались друг к другу в танце целый час.

– Знаешь, Давид, ты ошибался.

– Насчет чего?

– Насчет признаков моего вранья.

– Что? – растерялся я.

– Однажды у меня был кое-кто, – тихо сказала Милли.

Я глуповато уставился на нее, но тут осознание нанесло по мне тяжелый удар. Ее признаки. Ночь, когда я поцеловал ее. Ночь, когда я спросил, девственница ли она. Милли ответила, что нет, и я обвинил ее во лжи.

Милли развернулась, попрощалась через плечо и пошла по улице, стуча тростью.

Я наблюдал за ее удаляющейся фигурой, слегка покачивающейся, словно она все еще слушала Рэя Ламонтейна. Снова выругавшись, я быстро пошел к машине. Пусть идет пешком, если хочет, – я все равно удостоверюсь, что она дойдет домой. Я следовал за ней на расстоянии, наблюдал, как Милли сворачивает за угол на свою улицу, и полз по дороге, пока она не открыла ворота. После этого я резко развернулся и помчал обратно в бар. Боже, какой же я жалкий.

Через несколько секунд Генри прислал мне сообщение о том, что Милли дома, как мы и договаривались.

Генри: Амелия дома. Она выглядит грустно. Мухаммед Али практиковал воздержание вплоть до шести недель перед своими боями.

Я одновременно выругался и рассмеялся. Похоже, меня все считали бабником.

Глава 12

В субботу Генри пришел в зал без Милли. Это немного меня удивило, так как раньше она всегда его сопровождала, но я тщательно проигнорировал укол разочарования в своем животе. Ее слова не выходили у меня из головы. «Однажды у меня был кое-кто». Я испугался, что у нее снова кто-то появился – кто-то из школы, в которой она работала по вторникам, или Робин снова ее с кем-то свела. Милли говорила, что ее это бесит, но всегда было место исключениям.

Может, дело было в разочаровании, или же это просто привычка, но с некоторыми женщинами-боксершами я общался немного дольше, чем необходимо, затем, бродя по залу, улыбнулся и обнял Дианну – милую рыжую девушку, с которой пару раз ходил на свидание, – и, встав в углу, наблюдал за клиентками, делающими жим от груди, как любой хороший владелец тренажерного зала. Все это время Генри испепелял меня взглядом с матов, где Кори учил его уклоняться от ударов.

Я подумал, что он просто чувствует себя обделенным, и поменялся с Кори. Затем принялся давать инструкции и критиковать его форму (все очень плохо) каждый раз, когда Генри пытался повторить прием. Его челюсти были сжаты, движения дергаными, и он выглядел на грани слез.

– Генри! Что с тобой, чувак? Мы здесь просто для того, чтобы научиться паре приемов и хорошо смотреться для девчонок. Расслабься, – подразнил я, ероша его волосы.

Генри оттолкнул мою руку и внезапно замахнулся на меня, один его кулак ударил меня по животу, второй задел подбородок.

– Тише, тише! – посмеялся я. Потом схватил его за ноги и закинул себе на плечи, как рестлер.

Я выпрямился и зарычал, пародируя Халка Хогана или Гробовщика[13], и быстро покружил брыкающегося Генри, пока не понял, что он отнюдь не шутливо молотит меня кулаками. Я тут же опустил его и взял за плечи на тот случай, если он потеряет равновесие. У меня самого слегла кружилась голова, и я пытался прочистить ее. Но Генри все не успокаивался.

Его лицо покраснело, руки крутились в воздухе, как мельница. Я уперся ладонью в его лоб, как делал мой отец, когда я был маленьким, чтобы удержать его на расстоянии вытянутой руки.

– Генри! Приятель, мы просто дурачились. Расслабься.

Он начал бороться еще рьянее, пытаясь ударить меня своими тщедушными руками и острыми коленями.

– Генри, я вешу больше тебя на пятьдесят килограммов. Тебе меня не одолеть!

– Мануте Бол был ростом двести тридцать сантиметров! – крикнул он.

На нас начинали оглядываться. Аксель с Майки остановили тренировку на матах и наблюдали за нами, тяжело дыша. Аксель поднялся на ноги и пошел в нашу сторону.

– Какого х… – я быстро оборвал себя.

Каждый раз, когда я ругался, Генри выглядел слегка пораженным. Мне пришлось поговорить с остальными парнями о всех неприличных словах на букву «х», которые мы использовали, не задумываясь. Теперь в кабинете стояла огромная банка, переполненная четвертаками за все наши промахи.

– Тебе придется объясниться, Генри.

Я опустил руку и позволил ему напасть на меня. Когда он начал колотить мою грудь, обхватил его руками, чтобы сдержать. Генри тут же попытался ударить меня головой, хотя его макушка едва доставала до моего подбородка. Я зажал его голову между щекой и плечом, как делают боксеры, когда пытаются оттянуть время и передохнуть. Я хотел и того, и того, гадая, что же так разозлило Генри в высоком баскетболисте.

– Генри! – рявкнул я в его лохматые волосы. – Генри, я не понимаю, что ты хочешь мне сказать!

– У дедушки Мануте Бола было сорок жен! – Генри уже не кричал, но все равно говорил очень пылко, а за этим пылом скрывались слезы. И он все еще пытался со мной бороться.

– Серьезно? – я посмеялся, пытаясь вернуть его в чувства. – Вот счастливчик.

Генри свирепо дернулся, освобождая голову, и ударил меня по рту.

Я отпустил его, плюясь кровью и бранью. Кажется, в тот момент я задолжал банке где-то десять долларов.

– Не счастливчик! – заорал Генри.

Он развернулся и сердито пошел к краю мата. Затем подхватил свою сумку и толстовку и направился к двери. Я изумленно смотрел ему вслед.

– Он зол на тебя, – сказал Аксель, словно я сам не заметил.

– Ага. Ты знал, что у дедушки Мануте Бола было сорок жен? – я чуть не рассмеялся. У Генри была очень раздражающая манера общения.

– Кто такой Мануте Бол? – нахмурился Аксель.

– Баскетболист – самый высокий в истории НБА. Из Судана, кажется.

– Гм-м. Возможно, Генри не нравится, что у тебя сорок девушек, здоровяк.

То, что он использовал одно из прозвищ Милли, заставило меня задуматься на секунду.

– Что? У меня не…

– Да, Таг. Столько, – Аксель улыбнулся, словно гордился мною.

– Генри!

Я пересек зал, пытаясь догнать его прежде, чем он выйдет за дверь. Он не стал меня ждать, и мне пришлось пробежать полквартала, прежде чем я его настиг.

– Генри, девушки в баре и зале не мои подруги.

Ну, по крайней мере, не в том смысле, в каком подразумевали Генри с Акселем. Я нравился девушкам, а они нравились мне, но все это не серьезно. Они просто мои друзья и по совместительству девушки.

– А Амелия? – спросил он, не останавливаясь.

– Милли тоже не моя девушка, – тихо ответил я.

– Пошел ты, Таг.

Генри произнес это так четко, так легко, что я чуть не поаплодировал его прямому, незатейливому ответу. Но моя радость так и не вырвалась наружу, поскольку я осознал, что и как необратимо он сказал. Генри продолжил идти домой, а я смотрел ему вслед.

* * *

В воскресение, немного после семи, я постучал в дверь Андерсонов, но открыли мне далеко не сразу. Я уже почти сдался, когда Генри все же отворил ее и замешкался, словно не знал, достоин ли я приветствия.

– Привет, приятель. Как жизнь?

Мальчик пожал плечами.

– Я могу зайти?

Генри отошел в сторону и пропустил меня, глядя в пол. Затем закрыл дверь, все так же не встречаясь со мной взглядом, и я понял, что он до сих пор злится.

– Генри?

Я ласково толкнул его – самый мягкий удар, когда-либо мною нанесенный. Генри сразу же сжал кулаки. М-да. Определенно злится.

– До 1900 года призовые бои длились вплоть до ста раундов, – процедил Генри.

– И на каком раунде мы с тобой? Вряд ли я выдержу аж сто против тебя. Я сдаюсь. Ты победил.

– Сдаваться запрещено, – ответил он, повторяя слова, которые я сказал ему когда-то в зале.

– Сдаваться запрещено во всех случаях, кроме тех, когда ты не прав. А я был не прав. Прости, Генри.

– Амелия? – спросил он.

Я чуть его не обнял. Мальчик не нуждался в извинениях – он хотел получить ответы, и я уважал его за это.

– Амелия особенная. Она не такая, как остальные девушки. И она мне нравится, Генри, очень. Но когда ты любишь человека, который нуждается в тебе, который полагается на тебя не только в романтическом плане, с этим приходит дополнительная ответственность. Я должен быть уверен, что готов к этому. Ты понимаешь?

– Когда-то свиные мочевые пузыри использовались как мячи для регби.

– Ты хочешь сказать, что я свинья, Генри?

Тот начал улыбаться и на секунду поднял на меня глаза, прежде чем захрюкать и захохотать во весь голос.

– Так и есть! – я рассмеялся вместе с ним. – Кажется, ты впервые пошутил!

Я попытался взять его рукой за шею, но Генри уклонился и набросился на мои ноги, как учил его Кори. Я заулюлюкал, склоняясь над ним и обхватывая его тощую спину, а затем оторвал ноги мальчика от пола. Поскольку он по-прежнему держал меня за бедра, он повис головой вниз.

– Лучший боец в любом весе! Скажи это, Генри! Скажи: «Таг, ты лучший боец во всем мире!» – потребовал я, смеясь.

– Жорж Сен-Пьер лучший боец во всем мире! – пропищал он, отпуская мои ноги.

– Сен-Пьер! – взревел я и поднял его выше. – Скажи, что Таг Таггерт лучший боец во всем мире!

– Чак Лидделл лучший боец во всем мире! – крикнул он, сопя.

– Что? Да он уже в прошлом! – возразил я, хотя пошел бы на все, чтобы заманить Лидделла в свой зал.

– Таг Таггерт худший боец во всем мире! – Генри заливался хохотом, а его лицо стало таким же красным, как волосы. Я перевернул его на ноги, и он закачался, по-прежнему смеясь. Я помог ему восстановить равновесие и сделал вид, что сержусь.

– Лучший. Лучший боец во всем мире. Ты слышал?

– Ронда Раузи лучший боец во всем мире, – пропыхтел он, не сдаваясь.

Я поднял руки в воздух:

– Тут ты меня подловил, малец. Кстати, о роскошных, крутых женщинах, где Глупышка Милли?

Генри замер, прислушиваясь, а затем показал на пол. Теперь, когда мы перестали шуметь, я услышал слабые басы, доносящиеся из подвала.

– Внизу? Показывай дорогу.

Генри повернулся и пошел через прихожую, кухню и гостиную в большую домашнюю прачечную. Внутри было чисто и аккуратно, как и во всем доме, и я заметил наклейки со шрифтом Брайля на корзинках – на большой белой и красной. Я никогда не был в этой части дома. Когда Генри показал на дверь и сразу же ушел, я решил, что ему не интересно, чем Милли занималась внизу.

За дверью была узкая лестница, от которой у меня сразу же закружилась голова. Мне не нравилось, что Милли сама ходила по этим ступенькам, и мою голову затопили образы того, как она скатывается по ним. Но Милли выросла в этом доме и наверняка поднималась и спускалась по этой лестнице миллион раз. Вряд ли она оценит, если я включу режим пещерного человека и запрещу ей ходить в подвал. И все же я спускался с неохотой, цепляясь за перила и гадая, с чего вдруг я так разнервничался. Музыка играла так громко, что Милли не могла услышать мои шаги, но, когда я добрался до нижней ступеньки, музыка внезапно оборвалась, и кто-то начал хлопать и свистеть. Я удивленно замер за углом.

– Я выгляжу глупо? – спросила Милли. – У меня не получается?

– Амелия, о чем ты говоришь? – ответил женский голос, и я узнал Робин. У нее был немного сельский говор, характерный для большинства американок, живущих в долинах. Я его просто ненавидел, но сама Робин казалась довольно милой.

– У тебя все получается! И несколько раз в неделю, раз уж на то пошло.

– Но я еще ни разу не пробовала исполнить это движение. Я не знаю, как мое тело выглядит со стороны. Мне кажется, что я все делаю правильно, но… – голос Милли сошел на нет.

Преисполнившись любопытства, я выглянул из-за угла. Амелия стояла ко мне лицом, прислоняясь к высокому пилону. Она была босой, в маленьких черных шортах «Команды Тага», с хвостиком на макушке. К счастью, Робин стояла ко мне спиной. Я наблюдал, как она берет Милли за запястья и тянет вперед.

Робин начала водить руками Милли по своему телу, позволяя той почувствовать мягкость ее талии, изгибы круглого живота и бедер.

– Ко мне уже много месяцев никто так не прикасался. Позорище, – сухо сказала Робин, отпуская руки Милли, и я улыбнулся, проникаясь к ней симпатией.

– Теперь потрогай свое тело, Амелия, – приказала Робин, отходя на шаг.

Амелия послушалась, водя руками по груди, плоскому животу и мягкому изгибу бедер. Затем взяла себя за зад и прыснула.

– Я не трогала твою, Робин, подойди ближе.

– Ха-ха. Держи себя в руках, извращенка, – посмеялась та. – Должны же быть какие-то границы. Но ты чувствуешь разницу? Я пухлая, ты фигуристая. Я мягкая, ты стройная. Ты выглядишь так же, как себя чувствуешь, Амелия. У тебя роскошное тело. И когда ты танцуешь, независимо от того, какое движение ты исполняешь, если оно кажется правильным, гарантирую, оно и выглядит правильно.

Робин получила от меня еще одно очко в свою пользу.

– Правда? – спросила Милли.

– Правда.

Амелия пару раз покружилась на пилоне, почти подсознательно, ее хвостик закачался, когда она залезла наверх, исполняя идеальную разножку, а затем обвила ногами шест и повисла головой вниз. Стоило признать, висела она куда грациознее Генри. Амелия нащупала пол над своей головой и отпустила пилон, опуская ноги одну за другой и возвращаясь в стоячее положение с такой легкостью, словно могла исполнить этот трюк даже во сне.

– Хотела бы я прикоснуться так к Тагу. Чтобы в этой просьбе не было ничего странного. В смысле, я изучила его улыбку… но мне хотелось бы изучить все остальное, – выпалила Милли, будто признаваясь в чем-то, что давно накапливалось в ней.

Я прикусил язык, гадая, как, черт возьми, мне выпутаться из этой ситуации, не опозорив всех причастных.

– Амелия! Ах ты шалунья! – засмеялась Робин.

– Я не специально. Я знаю, что у него сильные руки. Знаю, что у него ямочки на щеках и выемка на подбородке. Знаю, что у него немного кривоватый нос. Знаю, что у него твердое тело и мягкие губы. И знаю, что у него крупные, мозолистые ладони.

– Хватит! А то я одновременно завожусь и впадаю в депрессию, – простонала Робин. – Амелия… мне кажется, Таг Таггерт из тех мужчин, которые падки на женщин. Во множественном числе, понимаешь? А ты красавица – ясное дело, ты ему нравишься. Но… он не тот, кто сделает тебя счастливой надолго.

– Нет, – Амелия покачала головой, отвергая мнение Робин обо мне, хотя она попала в яблочко. – Нет, он не так прост. Таг особенный, и с ним я чувствую себя особенной. Иногда мне кажется, что между нами что-то есть. Я чувствую это в своей груди, когда не могу перевести дыхание в его присутствии. Чувствую в своем животе, когда он весь сжимается при звуке моего имени из уст Тага. В основном я это чувствую, когда Таг говорит с Генри. Он ласковый и милый. – Милли пожала плечами: – Но временами я думаю, что он просто из тех, кто любит заботиться о других, а мы с Генри… нуждаемся в заботе.

Мы стояли в двадцати шагах друг от друга, но Милли понятия не имела, что я скрываюсь в затененном углу длинного подвала и подслушиваю, как она признается в своих чувствах ко мне. Я подумывал прокрасться обратно наверх, но ступеньки были старыми и наверняка бы заскрипели, как суставы старика. Я разрывался между желанием узнать секреты Милли и желанием спрятаться от них.

– Интересно, нравится ли ему прикасаться ко мне, как мне к нему? – задумчиво произнесла Милли. – Я хотела бы, чтобы он ко мне прикоснулся. Но чтобы при этом я действительно ему нравилась, и не только красивые части. Вся я. Незрячие глаза, шишковатые колени, большие уши, заостренный подбородок. Чтобы, когда он прикасался ко мне, а я к нему, это было чудесно, а не странно.

Больше всего на свете мне хотелось, чтобы Робин не стояла между нами в этот момент. Я хотел подойти, обвить Милли руками, поцеловать этот заостренный подбородок и нашептывать ей на ухо (уши у нее действительно были большими, как я заметил после ее слов) заверения. Я снова нырнул за угол и сел на нижнюю ступеньку, уткнувшись головой в руки.

Милли изливала свою душу, а мне повезло – или не повезло – это услышать. Мне повезло, потому что Амелия Андерсон влюбилась в меня. И не повезло, потому что я не мог притворяться, что не знаю этого. Я отказался прислушаться к Моисею, когда он прижал меня к стенке в субботу. Я отказался думать о поцелуе в ванной или о черте, которую я уже пересек, когда уложил Милли на ее белое одеяло, ныне видевшееся мне во снах.

Но слушая, как Милли проговаривала все это вслух, я больше не мог игнорировать ситуацию. Не мог делать вид, что у меня еще есть время, чтобы принять решение. Время вышло, пора делать выбор.

Я не раздумывал над своими чувствами. Чувствами, которые появились с первого дня. С первого дня. Я увидел ее в темноте, стоящую как пастушка, ловящую снежинки языком, и почувствовал, как что-то изменилось. Спустя три дня я всмотрелся в ее лицо и почувствовал оду в своей груди – чувство, которое еще не вызывала ни одна женщина. И тогда я понял. С того дня я начал говорить, чувствовать, делать то, чего никогда не делал. Милли стала моим любимым видом, любимым запахом, любимым вкусом, любимым звуком. Любимой. Но проблема заключалась не в этом.

А во мне.

Милли сказала об этом в ночь, когда я смыл кровь с ее кожи и назвал ее глупышкой. Глупышкой Милли. Она далеко не глупая. Милли понимала, что к чему, и ждала, когда я решу, хватит ли мне мужества любить слепую.

Целовать слепую – непростительный грех, как она сказала, подразнивая меня. Но это не так. Целовать и любить слепую не непростительно. А вот любить ее и подвести… вот это для меня непростительно. И тут у меня и возникали проблемы.

Милли снова включила музыку, но на сей раз мелодия была медленной и грустной – под такую песню не танцуют, ее просто слушают. Это была «Дочь трубача» Дэмьена Райса, и мне стало приятно, что Милли тоже ее знает. От этого во мне затеплилась надежда, что, возможно, раз мы любим одну музыку, то наши сердца подходят друг другу. Я встал, радуясь, что музыка заглушит мой шум, но не успел я сделать и шага, как за угол зашла Робин.

Увидев меня, она взвизгнула и подпрыгнула на метр. Я прижал палец к губам, яростно качая головой. Милли не нужно знать, что я все слышал.

Я повернулся и поднялся по лестнице, надеясь, что Робин пойдет следом.

Мы вышли в прачечную. Я осторожно закрыл за ней дверь и спрятал руки в карманы, глядя в ее круглые от шока глаза.

– Я хочу, чтобы ты крикнула с лестницы, что я пришел и спускаюсь к ней, – потребовал я.

– Но… ты… как давно ты там сидел? – с запинками спросила Робин.

Я молчал, и она нахмурилась.

– Ты была права насчет меня, – уклончиво ответил я. – Мне действительно нравятся женщины. Особенно красивые. И я никогда не стремился к отношениям лишь с одной. У меня даже никогда не было девушки. Им просто не удавалось привлечь мое внимание надолго. До недавнего времени.

Морщинка между ее бровей мгновенно испарилась, а поджатые губы расплылись в улыбке. Не произнося больше ни слова, Робин повернулась, открыла дверь и крикнула в подвал:

– Амелия! У тебя гости!

Я подмигнул ей и начал спускаться обратно.

– Только не облажайся! – прошипела Робин. – В ее жизни и так было слишком много дерьма, ей не нужна добавка, Таг Таггерт. Солнышко, розы, поцелуи, обожание – вот твоя работа! Чтоб без всякого дерьма!

Я не мог пообещать ей безоблачного будущего. Даже не мог пообещать, что обойдется без дерьма с моей стороны… Я не мог изменить свою ДНК и не сомневался, что некоторые ее нити изрядно испачканы. Но я решительно обязан защитить Милли, насколько это в моих силах. Я оглянулся через плечо и кивнул верной кузине Милли, давая понять, что услышал ее, и Робин закрыла дверь, чтобы мы побыли наедине, в то время как я бесцеремонно нарушил их уединение.

Милли ждала, явно недоумевая, кто эти гости. Она распустила волосы, и те беспорядочно упали на плечи, но она не пыталась пригладить локоны или поправить одежду. Милли выглядела величественно и собранно в своей неподвижности, настолько уверенной в себе, что не чувствовала нужды суетиться над своим видом. Дэмьен Райс пел о том, как «не мог отвести от тебя глаз», и я не мог с ним не согласиться.

– Давид? – тихо спросила Милли. От того, что она узнала меня, я снова почувствовал головокружение.

– Я что, единственный парень, который так шумно спускается по лестнице? – На этот раз я намеренно шумел.

– Не-а, слышал бы ты Генри. Ты просто… единственный парень, – очаровательно призналась она. Ее щеки порозовели, а моя грудь запылала жаром.

Меня окатила волна облегчения. Слава богу, я единственный парень.

Я остановился в шаге от Милли и взял ее за руку.

– Тебе нравится эта песня?

Ведь очевидно же, что да, и очевидно, что я дурак.

– Обожаю ее.

– Я тоже, – прошептал я. Затем потянулся за ее второй рукой.

– «Случайные дети».

– Что?

Я ласково потянул ее за руки, и Милли шагнула вперед. Мы были так близко, что я мог упереться подбородком в ее макушку, песню Дэмьена заглушало биение моего сердца.

– Еще одна его песня… наверное, ее я люблю даже больше, – прошептала Милли.

– Но она такая грустная, – выдохнул я и прижался щекой к ее волосам.

– Это и делает ее прекрасной. Она сокрушительная. Я люблю, когда песня меня сокрушает, – ее голос звучал хрипло, словно у нее были проблемы с дыханием.

– Ах, эти сладкие страдания, – я отпустил руки Милли и обнял ее.

– Самые лучшие, – ее голос сорвался, когда наши тела прижались друг к другу.

– Я уже давно страдаю, Милли.

– Правда? – удивилась она.

– С того момента, как увидел тебя. Это сокрушило меня. А я люблю, когда девушка меня сокрушает.

Я использовал слово в том же значении, что она, но на самом деле моя сестра единственная девушка, которой удалось меня сокрушить, и эта боль не была сладкой.

– Прежде я никого не сокрушала, – тихо произнесла Милли с нотками шока и удовольствия.

Она по-прежнему стояла с руками по бокам, словно не могла до конца поверить в происходящее, но ее губы находились близко к моему подбородку, как если бы она наслаждалась напряжением между нами.

– Полагаю, ты оставила после себя целую разруху, – прошептал я. – Просто не знаешь об этом.

– Не вижу собственных промахов – преимущество слепой девушки.

Я слышал улыбку в ее голосе, но сейчас мне было не до смеха. Пламя внутри меня разгоралось все больше и становилось даже как-то некомфортно.

Наконец Амелия подняла руки к моей талии, словно не могла больше сопротивляться. Ее дрожащие пальцы и плоские ладони скользнули по моему животу, груди, плечам, поднимаясь так плавно, будто изучали меня. Затем Милли коснулась моего лица, и ее большие пальцы нашли выемку на подбородке, как в тот раз, когда она обводила мою улыбку. Она нерешительно притянула мое лицо к своему. За секунду до того, как наши губы соприкоснулись, Милли тихо прошептала в миллиметре от меня:

– Ты сокрушишь меня, Давид?

– Боже, надеюсь, что нет, – вслух взмолился я.

Нетерпение победило, и мы преодолели оставшееся расстояние между нами. Я жадно прижался к ее не менее пылким губам, а затем мы слились воедино: руки сомкнуты, тела прижаты, музыка стонет, а мы танцуем среди разрухи. Сладкое, сладкое сокрушение.

– Слишком поздно… – донесся до меня ее шепот.

Глава 13

Моисей

Я сидел на крыльце Милли вместе с Кэтлин и качался на железных качелях, которые, наверное, были построены в то же время, что и сам дом, – то есть больше столетия тому назад. Я перестал слушать кассеты. Таг ничего не оставлял за кадром – он оголял каждую подробность, каждую мысль, каждую эмоцию. А я не любил оголенных мужчин. Поэтому я оставил Джорджию с Милли, а сам пошел на крыльцо, чтобы провести время с Кэтлин. Чтобы она выросла похожей на меня, зная, что она моя, как сказал Генри. Она спала на моей груди в пушистой шапочке и укутанная в еще более пушистое одеяло, которое защищало ее от прохладного весеннего воздуха.

Генри удалился в свою комнату. Было поздно, и мы все устали. Но Милли не могла перестать слушать, и я ее не винил. Барабанная дробь ускорялась, и как бы мне ни хотелось просто забежать вперед и включить последнюю кассету, у меня не было на это права. А зная Тага, все не могло быть так просто.

Но затем Джорджия открыла окно неподалеку от меня, словно эмоции в гостиной стали слишком удушающими, и внезапно там, на крыльце, я смог услышать каждое слово. Я снова слушал, как мой друг с трудом подбирал слова к тому, что я всегда мог описать только красками.

Однажды я сказал Джорджии, что если бы я рисовал ее, то использовал бы все краски. Голубые, золотые, белые, красные. Персиковые, кремовые, бронзовые, черные. Черные для меня, потому что я хотел оставить свой след на ней. Свое клеймо. Это и произошло, хоть и не так, как я себе представлял. Мои мысли вернулись к сыну – который был очень похож на меня, хотя я не собирался говорить об этом Генри. Я не провел с ним ни единого дня его жизни. Но он все равно был похож на меня.

– Привет, малыш, – прошептал я, гадая, слышит ли он меня. – Я скучаю по тебе. – На моем языке появился тот же сладковато-горький привкус, что и всегда, когда я произносил его имя. – Эли, пожалуйста, присмотри за Тагом. Он строит из себя сильного, но я подозреваю, что он сбежал от ужаса.

– Я не хочу уходить, – прозвучал позади меня голос Тага.

Я вздрогнул и громко выругался, из-за чего Кэтлин всхлипнула у меня на руках.

Но потом я осознал, что Милли поменяла кассету, и это просто голос Тага, доносящийся через окно, не более. Я снова выругался.

– Я не хочу уходить, – простонал я.

Мы стояли на крыльце, на улице было холодно, но я пока не был готов возвращаться домой. И вряд ли когда-нибудь буду.

– Так не уходи, – твердо ответила Милли.

Мы пролежали в объятиях друг друга всю ночь – настоящее испытание для моей силы воли. Через десять дней меня ждал бой с Сантосом, а тренировки последнее, что было у меня на уме. Мне нужно было домой, чтобы выспаться, рано встать и пойти в зал. Но я не хотел уходить.

– Я боюсь темноты, так что, наверное, придется подождать до утра, – прошептал я.

Я пытался рассмешить ее, но почему-то слова прозвучали искренне, и я скривился, радуясь, что Милли этого не видит. Но она была слишком настроена на изменения в голосе человека и ничего не упускала. Милли слегка напряглась. Я почувствовал это – легкую дрожь, которая прошла по ее рукам в мою грудь.

– Ты правда боишься темноты? – спросила Милли, и я позволил себе снова отвлечься от главного.

– Нет. Скорее замкнутых пространств. Темных замкнутых пространств. В детстве у меня была астма. Наверное, это связано с ощущением, что я не могу дышать, что я беспомощен. Что я в ловушке.

– Ясно. Тогда не буду заставлять тебя спать в моем гробу.

– Точно… ты же вампир. Я забыл, – я улыбнулся, и, услышав это по моему голосу, Милли улыбнулась в ответ.

– Но темнота безгранична. Не нужно ее бояться. Когда снова почувствуешь себя беспомощным или запертым в ловушке, просто закрой глаза, и у тебя появится больше пространства, чем необходимо.

Я кивнул и поцеловал ее в лоб, потому что она невероятно милая и искренняя.

– Закрой глаза. Ну, давай же! – скомандовала Милли.

Я послушался, но тут же почувствовал себя дезориентированным. У меня закружилась голова, и я потянулся к Амелии. В последнее время я часто терял равновесие – всему виной страсть.

– Не бойся, – я слышал улыбку в ее голосе. – Я рядом. Я прикасаюсь к тебе, и ты в безопасности.

Она явно наслаждалась этой игрой.

– Опустись.

– Что?

– Твои руки на моей груди.

– Ну да.

– Опустись ниже. Я скажу, когда остановиться, – потребовал я.

Милли наконец осенило, и она разразилась хохотом.

– Ты даже не представляешь, сколько раз я пользовалась своей слепотой, чтобы «случайно» кого-то облапать.

– Серьезно? – удивился я.

– На самом деле нет. А теперь тихо! – приказала она. – Мне нужно осмотреть тебя.

Я сглотнул, когда ее ладони скользнули по моему торсу, задевая пальцами все холмы и впадины моего пресса. Как ни странно, я чувствовал себя более обнаженным, более уязвимым, чем когда-либо с женщиной, а я даже не был раздет. Из-за того, что Милли меня не видела, она уделяла больше внимания каждой детали. Она скользнула руками под футболку, и я улыбнулся ей в волосы. Это было одновременно щекотно и возбуждающе.

– У тебя гладкая, но в то же время бугристая кожа. Я, кстати, обожаю бугорки.

Я посмеялся, вспоминая обо всех наклейках со шрифтом Брайля, которые помогали сохранять порядок в ее мире, и постарался не застонать, когда Милли пробежалась пальцами по моим мышцам на спине и, прижавшись ближе, положила голову мне на грудь. Я наклонился и поцеловал ее в макушку, ее шелковистые волосы приятно ощущались на губах.

– Я буду часто тебя лапать, – чистосердечно призналась она.

– Я не против, – великодушно разрешил я.

– Но тебе придется описать то, к чему я не могу прикоснуться.

– Ладно.

– Твои глаза… какого они цвета?

– Зеленого.

– Как трава?

– Ну, может, чуть светлее.

– А волосы?

– И светлые, и темные. У тебя шоколадные, а у меня… – я задумался на секунду, пытаясь подобрать описание. – Это обязательно? Ты же можешь к ним прикоснуться.

Милли провела пальцами по моим волосам, и я едва не замурлыкал. Затем взяла меня за руки и подняла их к своему лицу.

– Теперь ты посмотри на меня, как я на тебя.

Я провел пальцами по ее скулам, закрывая глаза, чтобы «видеть» так же, как Милли.

– У тебя высокие и точеные скулы, и форма твоего лица немного напоминает сердце, – заявил я, хотя ее образ витал в моем сознании, пока я обводил черты ее лица.

– У меня большой лоб, – перебила Милли.

– И острый подбородок, – добавил я.

Я нащупал ее шелковистые локоны и заправил их за уши.

– И большие уши, – прошептала она.

Я обвел их кончиками пальцев и возразил:

– Они симпатичные.

Так и было. Между моих пальцев они казались изящными и утонченными, как завитки мягкой кожи в форме знака вопроса, вечно ждущие ответов.

– Что тебе больше всего нравится в моем лице? – спросила Милли спустя пару минут моего исследования.

Я прижал подушечки больших пальцев к самой мягкой точке ее губ, а затем поднялся выше, чтобы они слегка приоткрылись.

– Определенно они.

– Потому что ты можешь меня целовать?

О, моя девочка умела флиртовать. Мне это нравилось.

– Да.

Это правда. Я ласково ее поцеловал. А затем еще раз. И еще, и еще. Так длилось несколько долгих минут, пока наши губы не покраснели. Я знал, что должен остановиться, но в конечном итоге снова прильнул к ней, задел ее гладкие зубы и переплелся с ней языком, потому что это было чертовски приятно, и ее вкус пробуждал пламя в моем животе.

– Я не хочу уходить, – повторил я. И вряд ли когда-нибудь буду готов.

* * *

Милли пыталась снова сводить меня в церковь, но я приготовил ей сюрприз. Мы жили в городе, который славился одним из самых знаменитых хоров в мире, и не послушать их было бы грехом. Я подергал за ниточки, сделал пару звонков и получил разрешение посидеть на их репетиции. Я не хотел разделять эти впечатления с толпой, да и Милли будет в полном шоке, если я просто посажу ее в первом ряду в скинии. Если бы там были люди, она бы ждала представления. А без зрителей выйдет полноценный сюрприз.

Милли была в предвкушении, ее щеки порозовели, улыбка сверкала, и она крепко сжимала меня за руку, как радостное дитя.

– Мы в церкви? – театрально прошептала она.

– Вроде того.

– Кажется, тут не людно. Вокруг есть люди?

– Вроде того.

Милли вскинула брови и ущипнула меня за руку:

– Как это, «вроде того»? Либо они есть, либо нет.

– Тут есть другие люди… но они пришли не на службу.

– Ла-а-а-адно, – с сомнением ответила Милли, но я видел, что она взбудоражена.

Всю заднюю стену занимал орган – я такого никогда не видел, – и когда органист заиграл, у меня завибрировали зубы и волосы на шее встали дыбом. Милли ахнула, и я взял ее за руку и закрыл глаза, чтобы испытать то же, что и она. Затем запел хор. Нас накрыло волной звука, заставая врасплох, сила и точность их пения проникали в наши поры и разливались по спинам, опускаясь до самых пяток.

Я забыл о том, что решил слушать с закрытыми глазами, и вместо этого воззрился на Милли. Она задрала подбородок и купалась в звуке, словно это лучи солнца, согревающие ее кожу. Ее глаза были закрыты, губы приоткрыты, и она выглядела так, будто ждала поцелуя. Хор исполнял пасхальный гимн, радостно возвещая о том, что Он воскрес, после чего следовали ликующие «аллилуйи», воспеваемые в гармонии.

– Поистине райские звуки. Тебе так не кажется? – выдохнула Милли.

Но я молчал, не желая портить момент собственным мнением о райских звуках. По моему скромному опыту райским звуком была тишина – тишина, столь всепроникающая и совершенная, что у нее была масса. Вес. И в этой тишине были грусть и вина, сожаление, раскаяние и тоска. Тоска по тому, что могло бы быть, чего никогда не было, тоска по любви, жизни и собственному выбору. Я все это чувствовал, когда проглотил целый пузырек с таблетками аспирина и перерезал себе вены для верности. Я потерял сознание, лишь чтобы стать более сознательным. Тишина была оглушающей. В ней было не темно, а светло. Так светло, что у тебя не было иного выбора, кроме как увидеть себя во всей красе. И я себе не понравился.

Как бы я ни ныл и ни противился, когда меня вернули с небес на землю – или из ада, кто знает, – я также чувствовал признательность. Признательность, которая наполнила меня чувством вины. Но затем я встретил Моисея, и небеса преобразились. Он видел людей, которые умерли и продолжили существовать. Для него в раю не было тихо. Для него это место полнилось воспоминаниями, мгновениями, красками. Он возвращал мертвых к жизни, рисуя их. Моисей не хотел этого видеть, но у него не было выбора, и он смирился. И я вместе с ним. Моя вера ни разу не дрогнула – хотя бы потому, что Моисей видел сестру, которую я больше никогда не увижу, и потому, что у него были ответы, которых больше никто не знал. Даже если порой из-за этих ответов смерть казалась более соблазнительной. По крайней мере, смерть – это не конец. В этом я не сомневался.

Возможно, для Милли рай – это место, где звучит ангельский хор под аккомпанемент органа, потому что там она чувствует себя живой. Для нее важен звук, а не картинка и краски, как в случае Моисея. Но для меня рай представляет собой нечто иное. Это звук гонга в начале раунда, это вкус адреналина, это жжение пота в глазах и пламя в животе. Это кричащая толпа и соперник, жаждущий моей крови. Для меня рай – это ринг.

– Ты же помнишь, что во вторник у меня бой с Сантосом?

Наверное, говорить об этом, пока мы сидим в скинии, было не лучшим решением. Мои волосы на руках стояли дыбом целых полчаса, пока мы слушали одну песню за другой. Хор пел гимн «Прекраснейший Спаситель», а я смотрел на Милли и думал, что она стала моим прекрасным спасением. Если рай – это ринг, то Милли – это ангел, стоящий посредине. Девушка, обладающая силой опустить и поднять меня на ноги. Девушка, за которую я хотел бороться, девушка, которую я хотел сделать своей.

– Да?

Милли повернула голову в мою сторону, чтобы не мешать репетиции разговорами. Я ответил не сразу, дожидаясь, когда замечательное выступление хора подойдет к концу. Хормейстер махнул рукой, и наступила тишина. Я взял Милли за руку, и мы пошли к выходу. По пути я одними губами сказал «спасибо» своему другу из Хора Мормонской Скинии, который позволил нам прийти. Он подмигнул мне и показал большой палец. Мы с Милли вышли под руку под яркие лучи солнца. Она ослабила на мне хватку и подняла лицо, наслаждаясь теплотой и открывая мне идеальный вид на прекрасные линии ее шеи.

– Я не хочу, чтобы ты присутствовала в зале во вторник, Милли, – внезапно выпалил я.

– Нет? – ее голова поникла, радость от солнечной погоды испарилась.

– Нет, малышка, – ласково сказал я.

– Почему? – жалобно спросила она.

– Я не смогу сосредоточиться на поставленной цели, потому что буду беспокоиться о тебе.

Милли шумно выдохнула, сдувая с лица темные локоны.

– Как только я одержу победу, то приеду к тебе, – пообещал я.

– Ты так уверен, что победишь?

– Да. Я выиграю, подниму руки над головой и прокричу: «Милли, мы сделали это!»

– О, да ты настоящий Рокки Бальбоа, – усмехнулась она.

– Верно. А затем я протолкнусь через толпу, вылечу за дверь, пробегу пять кварталов и постучу в твою дверь, а ты поздравишь меня так, как сочтешь нужным. Только оставь Генри с Робин.

Милли посмеялась, но я видел, что у нее нет настроения. Мы начали молча гулять по направлению к моей машине. Территория вокруг скинии была ухоженной и идеально подходила для прогулок, даже если Милли не могла насладиться пейзажем.

– Я не стеклянная, Давид, – тихо произнесла она.

– Знаю.

– Правда? Потому что мне кажется, будь у меня зрение, ты бы захотел видеть меня на своем бое.

– Возможно, – признал я, кивая. – Но у тебя нет зрения. А просить тебя стоять среди толпы, когда все толкаются и пихаются, слушать звуки боя и не знать, проигрываю я или выигрываю, – это кажется излишне жестоко. Я этого не хочу. Ты будешь бояться за меня, а я за тебя, и это помешает мне сосредоточиться.

– Но, Таг, так все и работает. Я забочусь о тебе, а ты – обо мне. Это и называется отношениями.

В ее голосе слышалось раздражение, и я заметил, что она называла меня Тагом только тогда, когда злилась.

– Я защищаю тебя, а ты меня. Вот как все работает. Ты защитишь меня, оставшись в безопасности на время боя, чтобы я не отвлекался. А я защищу тебя, настояв на этом.

Милли снова вздохнула и повернулась ко мне. Я ласково, подушечками пальцев, разгладил морщинки на ее лбу и между бровей, а затем потянул за края поджатых губ, чтобы она улыбнулась.

Милли схватила меня за руки и больно укусила за пальцы, выражая свое негодование.

– Бой будут показывать по ФайтНет. Фокс-спорт тоже там будут, но, скорее всего, они покажут его позже. А по ФайтНет ты сможешь наблюдать за всем в прямом эфире. Зайдешь с компьютера и будешь смотреть дома. Майки комментирует бои «Команды Тага». Он хорош, и я предупрежу его, что ты будешь смотреть, чтобы он описывал бой подробнее, чем обычно. Так ты будешь в точности знать, что происходит.

Она покачала головой, словно вовсе не оценила мою идею.

– Пожалуйста, Милли, – прошептал я.

– Я не хочу, чтобы ты был там один. Это неправильно, – возразила она.

– Все борются в одиночестве, Милли. В этом ты мне не поможешь.

– Ладно, – тоже шепотом ответила она.

– Ладно?

– Да.

Я отчаянно поцеловал ее, выражая свою признательность, и Милли ответила на поцелуй, но я чувствовал ее обиду и сомнения.

Я отвез ее домой, но не стал заходить внутрь. Милли не дулась и не пыталась все усложнить. Я весь вибрировал от накопившейся энергии, нервов и нетерпения. У меня оставалось сорок восемь часов, чтобы мысленно подготовиться к бою, мне нужна была ясная голова и чтобы ничего меня не отвлекало. Даже красавицы.

– Ты же приедешь во вторник, несмотря на позднее время? – спросила Милли, держась одной рукой за дверцу машины, а в другой зажимая трость.

– Приеду, – пообещал я. Окровавленный, ушибленный, побитый, я все равно приеду.

– Я буду слушать, болеть за тебя и ждать, – просто сказала она, а затем открыла дверь и вышла из машины.

Я наблюдал, как она заходит в дом и осторожно притворяет дверь.

(Конец кассеты)

Моисей

Я только сейчас понял, что Милли не присутствовала на бою. В то время я был слишком взвинчен от энергетики толпы и ажиотажа вокруг важного события, чтобы заметить отсутствие женщины, особенно учитывая, что это не моя женщина.

Джорджия тоже не пошла. Она поцеловала меня и сказала, что дети и драки не совместимы, так что они с Кэтлин останутся дома и устроят девичник. Я-то знал, что это подразумевало на самом деле: Джорджия покормит и искупает Кэтлин, затем уложит ее и сама ляжет спать пораньше. Но я согласился пойти сам.

Я сидел в первом ряду с некоторыми членами «Команды Тага», которые не работали в углу ринга. Таг вышел на арену под песню Уэйлана Дженнингса о ковбоях, которых трудно любить и еще труднее удержать. Зрители радостно его приветствовали и подпевали на припеве, а Таг их подначивал. Это вызвало у меня смех. Я так волновался, что у меня чуть ли не двоилось в глазах, а он вел себя как большая горилла, обезьянничающая перед толпой. Он широко улыбался и напрягал мышцы. Таг казался совершенно спокойным, и, поймав мой взгляд, он усмехнулся и ударил себя в грудь.

В свою очередь, Бруно Сантос вышел на арену в сверкающем белом халате с таким большим капюшоном, что из-под него виднелся только кончик его подбородка. Песню он выбрал с такими басами, что я не мог разобрать текст, лишь уловил слова «разрушение» и «уничтожение». Глядя на то, как Сантос подпрыгивал на носочках, разминал плечи и крутил головой, я внезапно пожалел, что не остался дома с Джорджией. Для меня забота о людях была как заноза в заднице. Наблюдать же за боем Тага было просто невыносимо. У меня крутило живот от беспокойства, и я окинул друга испепеляющим взглядом, мысленно моля его избавить меня от этих мук как можно быстрее.

Разумеется, этого не случилось. Но он боролся. Бой вышел тяжелым и безобразным, Таг получал столько же ударов, сколько наносил, и, как обычно, он начал драться лучше после того, как пару раз отхватил по лицу. Как и говорилось в песне, его было трудно удержать, но определенно не трудно любить. Толпа полностью была на его стороне, и когда он чудом избежал проигрыша в четвертом раунде, выбравшись из захвата, от которого у меня заслезились глаза, зрители слетели с катушек.

Затем, когда все выглядело так, будто закончится решением судей, – которое будет не в пользу соперника, бросившего вызов (как правило, так и бывало), – Таг попал Сантосу в висок умопомрачительным ударом с разворота. Зрители ошалели, а Сантос покачнулся. Тогда Таг налетел на него с кулаками, ударяя куда только можно, а его противнику оставалось только прикрывать голову. На этом все и закончилось. Таг выиграл техническим нокаутом. Я вскочил с места и начал кричать и прыгать вместе с остальной командой, обезумев от облегчения и радуясь победе.

Забавно, но мне даже не приходило в голову, что Милли там не было. Зато я определенно заметил, что Таг не задержался после окончания боя. Он сразу перешел к делу, дал интервью, принял поздравления, пожал руки всем желающим и ушел вместо со мной – я провел его к машине, – а вечеринка продолжилась без нас. Я поехал домой к жене, а он, как теперь стало ясно, поехал домой к Милли.

Глава 14

После боя мне потребовалось еще два часа, чтобы исполнить свое обещание. Я дал интервью, принял душ, хорошенько помассировал мышцы, дал еще несколько интервью и только после этого смог сбежать с праздника и отправиться к Милли. Тело так безжалостно ныло от боли, что пришлось закинуться парой таблеток ибупрофена, но во мне все еще бурлил адреналин, и я хотел увидеть свою девушку.

Не успел я выйти из машины, как Генри вылетел из дома и начал прыгать вокруг меня. Милли стояла со своей тростью на крыльце, ожидая меня, как мы и договаривались.

– Таг! – Генри снова барабанил пальцами, явно радуясь моему приезду. – Сорок процентов боев в полутяжелом весе заканчиваются техническим нокаутом или нокаутом!

Мне было приятно, что он выучил профессиональные термины. Я закинул руку ему на плечи и повел к дому.

– Амелия проплакала весь бой. Потом я сказал, что у тебя идет кровь из носа, и она закрыла уши.

– Генри! – упрекнула его Милли, вздыхая.

Но затем она протянула мне руку, и, отпустив Генри, я притянул ее к себе и обнял. Мы вошли в прихожую, и я закрыл дверь. Генри начал делать вид, что дерется с невидимым противником.

– Рефери остановил бой! Почему он это сделал, чтобы ты не убил Сантоса? Ты разозлился, когда он разбил тебе нос?

– Нет, это лишь стимулировало меня бороться сильнее, – я посмеялся от его выводов и округленных глаз.

– Все болели за «Команду Тага»! Я тоже болел! Все зрители были в футболках «Команды Тага»! – Генри так воодушевился, что практически летал. Я вспомнил о футболке, которую до сих пор сжимал в правой руке.

– Кстати, об этом! Я принес одну тебе.

Я кинул футболку Генри, и он сразу же натянул ее поверх футболки Коби Брайанта. Это на секунду заставило его притихнуть, и он начал рассматривать свое отражение в декоративном зеркале справа от лестницы.

– Я и тебе принес, Милли, – пробормотал я. – Но оставил ее в машине. Она в твоем любимом цвете.

– На ней написано: «Мой парень победил Сантоса, а все, что я получила, это паршивую футболку»? – сухо произнесла она, пытаясь сдержать улыбку.

– Ого, жестоко! – воскликнул я, но затем наклонился, обнял ее и поцеловал. Милли тоже крепко прижала меня к себе и уткнулась лицом мне в грудь.

– Я прощаю тебя, – прошептала она. – Но больше я дома не останусь. Это был самый мучительный опыт в моей жизни.

– Я же говорил, что выиграю, а затем сразу приеду. И вот он я, – я прижался щекой к ее волосам.

– Ты женишься на нас, Таг? – спросил Генри, вмешиваясь в наш разговор.

– Что? – Мне показалось, что я ослышался.

– Ты женишься на Милли и станешь моим братом? – повторил мальчик с серьезным выражением лица. Он не шутил. – Мы хотим быть частью «Команды Тага».

Я рассмеялся и посмотрел на Милли. Ее лицо окаменело, спина напряглась в тот же момент, как слова слетели с языка Генри, и она отпустила мои руки. Затем потянулась за тростью, словно ей нужно было за что-то ухватиться, помимо меня.

– По статистике спортсмены, у которых есть семьи, более выносливые, более целеустремленные, более психически здоровы и в целом более работоспособны, чем разведенные или неженатые спортсмены, – протараторил Генри, как робот, и я перевел взгляд с ошеломленного лица Милли.

– Ты сам это придумал, Генри? – ухмыльнулся я.

Тот недоуменно на меня посмотрел, словно придумывать спортивные факты, чтобы подкрепить свой аргумент, было попросту невозможно. Может, в его случае так и есть. Может, в мире Генри, с четкими границами и неоспоримыми фактами, лгать было неприемлемо.

– Ты уже часть «Команды Тага», Генри, – ласково произнес я. – У тебя есть футболка в доказательство. Я подарю их тебе сколько захочешь, всех цветов радуги, и тебе всегда рады в зале.

Генри наклонил голову вбок, обдумывая мое предложение, но на его лице ясно читалось разочарование. Милли развернулась и, нащупав дверь, быстро вышла из дома.

– Милли! – крикнул я, но она не остановилась, и я услышал, как ее трость стучит по тротуару перед домом.

– Эх, Генри, ну что ты натворил.

Я неожиданно для себя рассмеялся. Также неожиданным было отсутствие у меня реакции на слово на «ж». Когда девушки начинали намекать на серьезные отношения, это была наша последняя встреча. Всегда. Я хорошо умел играть в салочки. Меня еще никто не поймал.

* * *

Наверное, я всегда планировал жениться. Лет так в восемьдесят. Но предложение Генри ничуть меня не насторожило. Более того, от мысли о свадьбе с Милли мой пульс забился быстрее. Ладони закололо. Сердце раздулось так сильно, что зацепило меня за ребра. Ну или же это действие ибупрофена закончилось.

– Из-за того, что «Питтсбург Стилерз» и «Филадельфия Иглз» потеряли многих игроков во время Второй мировой войны, на сезон 1943 года они объединились в команду «Стиглз», – заявил Генри.

– Что? «Стиглз»? – я смотрел на Генри, но мысленно уже догонял Милли.

Мальчик кивнул с серьезным лицом:

– Мы тоже могли бы слиться. Стать Таггерсонами.

– Очень любопытная идея, Генри, – я кивнул и закусил губу, чтобы не рассмеяться. – Но сперва мне нужно убедить Милли. Не уверен, что она готова стать Таггерсон.

– Андерт? – предложил Генри, морща нос, а затем покачал головой, словно ему не понравилось, как это звучит.

– Дай мне минутку, чтобы я мог узнать мнение Милли, ладно?

Генри торжественно показал мне большие пальцы и сел на нижнюю ступеньку, ожидая вердикта.

Я выбежал за дверь и пошел по улице, глядя по сторонам и надеясь, что Милли не ушла слишком далеко. Пройдя полквартала, я наконец-то заметил ее.

– Милли!

Похоже, она направлялась к церкви, и я побежал следом, выкрикивая ее имя и чувствуя каждый удар, который по мне нанесли этим вечером.

– Милли! Солнце, постой! Ты меня убиваешь.

Она остановилась, но не обернулась. Милли была вся напряжена и держала свою трость в вертикальном положении, как при нашей первой встрече у бара, – словно молчаливая пастушка.

– Милли.

Я перешел на шаг и накрыл ее ладони своими поверх трости. Мы выглядели как люди в метро, держащиеся за один поручень. Затем я осторожно забрал у нее трость, чтобы она держалась за меня.

– Почему ты сбежала?

– Вопрос в том, почему ты не сбежал? – спросила Милли, закусывая губу.

– Милли, ты хочешь стать Таггерсон? – прошептал я, освобождая ее губу собственными зубами и целуя ее.

– Кем? – выдохнула она.

– Или, быть может, Андерт? – я снова прикоснулся к ее губам, и те слегка приоткрылись, ожидая напора с моей стороны. – Генри думает, что нам стоит соединить наши фамилии.

Милли застонала, и я буквально почувствовал, как смущение исходит от нее волнами.

– Генри нужно перестать предлагать взрослым мужчинам жениться на нем, – пожаловалась она.

– Да… он немного маловат для подобных отношений.

Я снова поцеловал ее верхнюю губу, затем нижнюю, тем самым пытаясь успокоить, убедить, что все нормально, и с пару долгих минут мы просто молчали.

– Давид? – прошептала Милли, когда я наконец позволил ей сделать вдох.

– Да?

Я снова прильнул к ней – ничего не мог с собой поделать. На вкус она была как ледяная вода и теплые пожелания, и я одновременно тонул в них и грелся. Я совершенно забыл о своем бое и боли в ушибленных ребрах или опухшей скуле.

– Я люблю тебя, – тихо призналась Милли.

Я почувствовал ее слова на своих губах, их очертание в своей голове, и мы оба полностью замерли, позволяя им покружиться вокруг нас. Воздух внезапно ожил, расцвел, взорвался буйством красок и звуков. Мир стал волшебным, а я в нем – королем.

– Я тоже тебя люблю, – ответил я, не мешкая. Слова сорвались с моих уст с легкостью, которая свойственна абсолютной правде.

Черт побери.

Я влюбился в Амелию Андерсон. Я влюбился в слепую девушку, и весь мир приобрел четкость.

Милли отодвинулась и расплылась в широкой, ослепительной улыбке, и я тоже не смог сдержаться.

– Значит ли это, что ты будешь носить мою футболку? – спросил я.

– С гордостью, – кивнула Милли.

И там, стоя посреди тротуара в круге мягкого света, откидываемого фонарем, я поцеловал Милли с твердым намерением никогда ее не отпускать. Никогда.

Я провел ее домой, и в ту ночь мы больше не говорили о Таггерсонах или Андертах. Милли строго объяснила Генри, что он слишком юн для брака и ему придется довольствоваться футболкой. Похоже, его это немного разозлило, но я лишь пожал плечами, делая вид, что не имею отношения к этому решению. Я принес ему футболки на каждый день недели и прихватил одну для Аюми, что немного умилостивило мальчика.

Но семена были посеяны.

Я был знаком с Милли всего два месяца, но еще никогда ни в ком не чувствовал такой уверенности, как в ней. Я уже был на полпути к алтарю и лишь ждал, когда она догонит меня.

* * *

После боя с Сантосом мои дни стали только более суматошными, и я начал выдыхаться. Впервые в жизни я чувствовал себя уставшим. Странное ощущение. Единственное, чего мне хотелось, это проводить время с Милли и Генри, и я стал бывать у них чаще, чем у себя дома. Более того, их дом стал мне роднее, чем мой собственный. Настолько, что одной ночью я даже уснул на диване, пока смотрел игру с Генри, и проснулся от музыки.

Милли сидела спиной ко мне на полу гостиной и держала гитару между скрещенных ног. Очевидно, игра уже закончилась, а Генри, махнув на меня рукой, пошел спать. Придется загладить перед ним свою вину, хотя я не сильно расстроился, что пропустил матч. Я всегда предпочитал участвовать, а не наблюдать за игрой других.

Милли сыграла пару песен, наклонив голову к гитаре, которую держала чуть ли не вертикально, будто ей нравилось слушать вибрации струн. Я слушал ее без комментариев, чтобы она и дальше думала, что я сплю. Милли постоянно меня удивляла. Я знал, что она умеет играть, но не знал, что так хорошо!

– Почему ты никогда раньше мне не играла? – тихо спросил я сонным и умиротворенным голосом.

– Ты проснулся, – улыбнулась она.

– Я проснулся, ты прекрасна, и тебе нужно немедленно подойти ко мне.

Милли меня проигнорировала, поддевая пальцами струны.

– Давид, если бы ты был аккордом, то каким? – задумчиво поинтересовалась она, играя один аккорд за другим.

Я прислушался.

– О, вот это хороший, грустный, – сказала Милли, тихо бренча.

– Ты считаешь меня грустным?

– Не-е-ет, точно нет. Это не твой аккорд. Тебе минорные не подходят.

– Ни в коем случае. Я целиком и полностью мажорный. Мажорный аккорд и мажорный красавчик.

Милли рассмеялась, а я вздохнул. Я не знал, который был час, но от золотистого сияния лампы и бренчания струн у меня смыкались глаза, а на сердце становилось легко.

– Это аккорд Генри, – Милли сыграла что-то диссонирующее и любопытное, и я рассмеялся во весь голос, потому что это определенно подходило ее брату. – Но тебе нужно что-то более низкое.

– Потому что я сексуальный мужчина, – протянул я.

– Ага. И поэтому нам нужно что-то с духом кантри.

– Ведь я сексуальный техасец.

– Сексуальный ютский техасец. – Она поддела пару струн, смеясь и морща нос, пока пыталась подобрать нужный аккорд. – И еще нам нужно что-то милое.

– Милое и свирепое?

– Сексуальное, милое, свирепое и в стиле кантри. М-да, это труднее, чем я думала, – сказала она, посмеиваясь.

Милли сыграла что-то низкое и звучное, перебирая струны по очереди, а затем вместе.

– Вот, ты слышал? Это Таг.

– Мне нравится, – довольно произнес я.

Она вытянула руку, поддевая мизинцем нижнюю струну, и аккорд слегка изменился, добавляя новый слой, немного иное звучание, будто он еще не до конца раскрылся.

– А это Давид.

Я сел рядом с Милли на полу и придвинул ее к себе за бедра, а затем приобнял сзади, как она гитару. Милли прислонилась к моей груди, положила голову мне под подбородок и продолжила наигрывать аккорды, названные в мою честь.

– Сыграй мне свою песню, Милли.

– В смысле мой аккорд?

– Нет, именно песню. Ты женщина. У женщин не может быть лишь один аккорд.

Милли тихо посмеялась и легонько стукнула меня по голове грифом гитары.

– Рада, что ты это понимаешь, но, говоря откровенно, мне бы хотелось, чтобы ты не так хорошо разбирался в женщинах. Это наталкивает меня на мысли о том, где ты почерпнул эти знания. И я немного ревную.

– Я вырос с тремя сестрами и очень упрямой, вздорной матерью. Так что учился я смолоду.

– Хороший ответ, здоровяк.

– Это правда, милая. Сыграй свою песню.

– Я ее еще не написала.

– Ты вставишь в нее мой аккорд?

– Почему это звучит так неприлично? – Милли улыбалась, но в ее голосе слышались немного грустные нотки.

– Потому что я сексуальный мужчина.

– Хорошо. Я вставлю два аккорда – Тага и Давида. И Генри тоже.

– Что насчет твоей мамы? У нее был свой аккорд?

Милли сразу же сыграла что-то теплое и мягкое, что-то счастливое и в то же время печальное.

– Это моя мама. Узнаешь этот аккорд?

Я задумался на минуту.

– Он часть ее песни?

– Он часть старой кантри-песни. Это первый аккорд «Голубоглазая плачет под дождем»[14].

Я спел пару строк – эта песня была мне хорошо известна.

– Она самая. Люблю ее. Мама была голубоглазой, как мы с Генри. К счастью, она редко плакала. Большую часть времени она показывала свою любовь, но внутри нее жила и тоска. Она хотела защитить нас от бед, хотела вернуть нам то, чего нас лишили или в чем нам отказали. Она мечтала об этом, но ее попытки были тщетными. Как бы она нас ни любила, мама не преуспела.

– Вряд ли на это вообще кто-либо способен.

– Верно. Перед смертью она кое-что мне сказала, и я порой думаю об этом, когда переживаю тяжелые времена. Она сказала, что всю свою жизнь просто хотела уберечь нас от страданий. Что это ее работа как мамы. Но мы все равно страдали.

Милли замолчала, словно вспоминала тот разговор, и мне захотелось поцеловать ее нижнюю губу, которая слегка задрожала от переизбытка эмоций. Вместо этого я прижался к ее щеке, боясь, что, если поцелую ее в губы, то уже не услышу конец истории.

– А затем она сказала: «Я хотела уберечь вас с Генри от страданий, но со временем поняла, что эти страдания сделали вас лучше». Она умирала и наблюдала, как мы миримся с тем фактом, что теряем ее.

– А ты как думаешь? Делают ли страдания людей лучше? – спросил я.

– Наверное, это зависит от человека, – задумчиво ответила Милли.

– И, возможно, от количества страданий, – добавил я, поглаживая ее по голове.

– И были ли рядом с тобой близкие, которые держали тебя за руку, делили с тобой тяжесть бремени, частично забирали твою боль. – Она прижалась щекой к моей ладони.

– У тебя был такой близкий человек? – тихо спросил я.

– Да. Маме, может, и не удалось уберечь меня от страданий, как и мне ее или Генри, раз уж на то пошло. Но мы любили друг друга, и поэтому смогли все вынести.

– Я хочу быть для тебя таким человеком, Милли. Я хочу поддерживать тебя. Чтобы ты отдала всю свою боль мне, – сказал я, а затем пропел песню Роллинг Стоунз ей на ухо, слегка меняя текст. – «Позволь мне быть твоей ломовой лошадью, спина у меня широкая, на ней хватит места для твоей боли…»[15].

Закончив, я поцеловал Милли в ухо. Я буду любить ее и оберегать, и я поклялся себе, что сделаю невозможное. Амелия Андерсон больше никогда не будет страдать. Я стану ее щитом от всего дерьма.

Я целовал ее шею с минуту, а Милли счастливо напевала себе под нос.

– В этой песне есть и другие слова. Он спрашивает, достаточно ли ей его. Поэтому я хочу спросить тебя, Давид: достаточно ли тебе меня? Я не настолько слепа, чтобы не увидеть.

В моем разуме прозвучали строки песни, которые она упомянула, и я изумленно покачал головой. Я и забыл о строчке про слепоту.

– «Достаточно ли я тверд? Достаточно ли я резок?» – пропел я, заводясь.

– Значит, ты тоже готов разделить со мной свои чувства, здоровяк? Хорошее, плохое, безобразное? Потому что я готова.

Я улыбнулся в ответ на ее искреннее, сердечное заявление и постарался не рассмеяться из-за сексуального подтекста. Она понятия не имела, так что и я не хотел себя выдавать.

Я забрал гитару у нее из рук и положил ее на пол.

– Тебя более чем достаточно, Глупышка Милли.

Милли повернулась в моих объятиях и взяла мое лицо в свои руки, прежде чем прильнуть ко мне губами. Я поцеловал ее, мысленно напевая текст Мика Джаггера о том, чтобы задернуть шторы и заняться любовью.

(Конец кассеты)

Моисей

– Алло? Док, это Моисей Райт.

– Моисей! Рад тебя слышать.

Голос доктора Анделина был низким и теплым, как всегда, и я в который раз восхитился его способностью вселять в людей ощущение безопасности, что их слышат. В нашу первую встречу в Монтлейке он был еще «зеленым» психологом – ему было где-то двадцать шесть или двадцать семь, – но что-то в нем вызывало ощущение, будто его душа прожила миллион жизней. Он был мудрым и добрым и нравился нам с Тагом. Но я откинул все любезности, которые давались Тагу куда лучше меня, и перебил Ноя Анделина, хоть и знал, что это грубо. Наверняка он подумал, что все успехи, которые я делал с тех пор, как был угрюмым подростком под его опекой в Монтлейке, ушли в трубу.

– Доктор Анделин, я знаю, что с тех пор, как мы вернулись в Юту, Таг виделся с вами на регулярной основе. И знаю, что вы не можете поделиться со мной подробностями ваших разговоров. Я все понимаю. Врачебная тайна и все такое. Мне не нужно знать, что говорил вам Таг или что вы говорили ему. Но он пропал, доктор Анделин. Просто внезапно исчез. Он влюблен в замечательную девушку, которая отвечает ему взаимностью, но я постоянно вижу его сестру. Думаю, док, мне не нужно объяснять вам, почему это пугает меня до смерти.

Я плохо выражал свои мысли, но, услышав на другом конце линии резкий вдох, я понял, что Ной Анделин прекрасно меня понял.

– По вашему профессиональному мнению, он мог бы причинить себе вред? В смысле, у него же нет суицидальных наклонностей. – Я резко замолчал, поскольку понял, что не уверен в правдивости своих слов. Слушая Тага, я понятия не имел, не вернулся ли он эмоционально в коридоры Монтлейка, в те времена, когда хотел сбежать от самого себя. Я исправился: – По крайней мере, не как раньше. В некотором роде Таг самый здоровый человек, которого я знаю. Но в нем есть немного безумия, и несмотря на то, что он успешно спасает всех остальных, ему не всегда удается позаботиться о самом себе. Просто он так внезапно исчез… Как думаете, куда он уехал? Можете посоветовать, где его искать?

Доктор Анделин ответил не сразу, и я так и представлял, как он сидит, подперев голову рукой, и размышляет.

– Откуда ты знаешь, что он не решил просто… сделать перерыв? – неумело закончил он, словно пытался придумать более реальную альтернативу.

– Таг оставил нам кассеты. Его девушка слепая, так что он записал свое обращение к ней.

– Амелия, – сказал доктор Анделин, и я понял, что Таг консультировался с ним.

– Значит, вам известно о ней.

– Да. Мы виделись с Тагом месяц назад. Он выглядел… – доктор Анделин остановился, будто пытался осторожно обойти конфиденциальную информацию. – Счастливее, чем когда-либо. Это… неожиданно.

– Если вы прослушаете кассеты, это чем-нибудь поможет?

Я уже был в отчаянии. Оставалось надеяться, что Милли не станет возражать.

– Он давал хоть какие-то основания полагать, что вы можете помочь? – тихо спросил доктор Анделин.

– Что?!

Гнев растекся по моим венам, и мне захотелось швырнуть телефон в стену.

– Как давно его видели последний раз? – голос доктора стал невыносимо ласковым.

– Больше двух недель назад, – прошептал я.

Глава 15

– Таг? – Лиза выглядела немного взволнованной, ее глаза были широко распахнуты, руки дрожали. – Э-э, кажется, у нас проблема. Морган… Морган сидит в лаунж-зоне. Он много выпил за последние пару часов и теперь разбуянился. Я не хотела доставлять ему неприятности, ведь Морган мой друг. Не знаю, почему он ушел, но…

Быстро зайдя за барную стойку, я бросил Винсу инструкции и пошел по коридору в лаунж-зону, пока Лиза семенила за мной и придумывала оправдания Моргану.

В баре грохотала музыка – что-то низкое и грубое, – и Милли с решительной улыбкой крутилась на пилоне в октагоне. В отличие от первого раза, когда я наблюдал за ее танцем, да и от всех последующих, ее глаза были открыты, а движения казались немного деревянными. Она явно не наслаждалась своим выступлением.

– Мне не нравится то, что я вижу! – раздался чей-то голос. – А тебе, принцесса? – Смех. – Верните Даниэль!

Остальные посетители перестали наблюдать за Амелией и смотрели, прикрывая глаза, в сторону углового столика. Из-за тусклого освещения Моргана было трудно увидеть, и громкие басы заглушали его насмешки, но он горланил изо всех сил. Накаленная атмосфера в помещении не имела никакого отношения к сексуальному напряжению или к полуголой танцовщице, исполняющей соблазнительный номер под светом прожекторов.

Морган так сосредоточился на издевках над Амелией, что не заметил моего приближения. Когда я дошел до заднего столика и поднял его за уши, мужчина встал с криком боли и удивления.

На заднем плане Леди Гага пела о «Покерфейсе», и Амелия пыталась прислушаться к ее совету, танцуя как заводная куколка и не видя драмы, разворачивающейся перед ней. Я этому был безгранично рад. Лиза взвизгнула, а Морган зарычал, когда я протащил его по столу, сбивая пустые бутылки и стулья другого, к счастью свободного, столика.

Некоторые посетители захлопали и засвистели, наблюдая за тем, как я беру в захват голову Моргана и направляюсь к пожарному выходу. Я толкнул дверь как раз в тот момент, когда прозвучали последние строчки песни, под которую танцевала Милли. Я не стал дожидаться, пока погаснет свет в клетке или включится в лаунже – стандартная практика при выходе новой танцовщицы. Мне нужно было увести Моргана за поле зрения и предел слышимости клиентов, прежде чем я выбью из него все дерьмо. Но когда мы вышли в холодную ночь – злые, запыхавшиеся – Морган, цеплявшийся для равновесия за мою руку, которой я держал его за шею, вдруг замахнулся. Это был отчаянный удар, его последний шанс, но так случилось, что в его руке была бутылка пива, которая соприкоснулась с моим лбом с оглушительным треском.

Удар ошеломил меня, и я упал на колено, потянув Моргана за собой. Мои глаза налились кровью, голову заполнила ярость.

– Может, расскажешь, что это было, Морган? Расскажешь, почему ты решил вернуться?

Одной рукой я вытер кровь со лба, а другой вжал голову Моргана в землю.

– Я хочу… вернуться на работу, – взвыл он, отмахиваясь от моей руки. – Сначала я планировал просто пропустить пару кружек, чтобы набраться храбрости перед разговором с тобой. Я посмотрел выступления Даниэль и Кристи. Затем еще выпил. И тогда вышла она. Меня разозлило, что она по-прежнему работает здесь, в то время как меня уволили. Где твоя преданность, Таг? Я этого не понимаю, чувак.

У меня поплыло перед глазами и в голове застучало, словно Морган ударил меня не бутылкой «Бада», а молотом Тора. Кто-то выбежал через пожарный выход, и я встал, покачиваясь, и отпустил Моргана. Падать я не собирался. В мире боев потеря сознания означала сотрясение мозга. Сотрясение мозга означало обязательный отдых и осмотры. У меня не было на это времени. Внезапно рядом оказались Винс с Лео, смотрящие на Моргана, который по-прежнему лежал передо мной, будто не знал, что ему делать. Мужчина округленными глазами пялился на кровоточащую рану, которую сам же и нанес. Я снял свою черную рубашку и промокнул кровь с глаз, а затем прижал ее к ране на лбу. На ощупь она казалась размером с Гранд-Каньон, и мой живот скрутило от страха.

– Больше не возвращайся сюда, Морган. Я верю во вторые шансы, но после сегодня? Это конец. Это был твой второй шанс, и ты повторил свои ошибки. Ты показал свое истинное лицо, и мне не понравилось то, что я увидел. Я запрещаю тебе приходить сюда.

Поездка в «Скорую помощь» не вписывалась в мои планы на вечер, но увы. Санитарам пришлось доставать осколки из моего лба, и это было больнее, чем сам удар по голове. Укол новокаина тоже сложно было назвать приятным. Но я не закрывал глаза и не переставал говорить, пока врачи накладывали швы.

– Вы будете немного похожи на творение Франкенштейна, – добродушно оповестил меня доктор. – У вас тридцать швов на лбу. Но поскольку рана находится прямо под линией волос, полагаю, шрам не будет бросаться в глаза. Меня больше беспокоит сотрясение. Ваша голова сильно опухла, зрачки до сих пор не сузились, и как бы вы ни пытались меня одурачить, ваша речь немного несвязная, а колени подкашиваются. Думаю, вам нужно сделать МРТ, просто на всякий случай. Более того, я настаиваю на этом.

– У меня просто такая манера речи, док. Я всегда так говорю, когда устаю. Я не спал уже восемнадцать часов, а чтобы сделать МРТ, нужно время, верно? Мне делали томографию в школе после того, как я попытался продержаться на быке восемь секунд, – его, кстати, звали Рыжик, – и он швырнул меня в забор в тот же момент, как моя задница приземлилась на его спину. Потребовалось меньше восьми секунд, чтобы отправить меня на рентген, который занял вечность. Тогда я узнал, что у меня клаустрофобия, и после этого у меня отбило желание объезжать быков.

К тому же я нормально себя чувствовал и хотел увидеть Амелию. Она наверняка гадала, куда я пропал. Лео повез меня в больницу, Винс вернулся в бар, а новенький, Чак, отправил Моргана домой. Всем строго-настрого запретили болтать о произошедшем. Не нужно Милли беспокоиться из-за того, что я получил по голове. Насколько она знала, на ее выступление пришел враждебно настроенный клиент, и его вывели. То же самое я сказал своим сотрудникам. Я расскажу ей сокращенную версию событий и оставлю имя Моргана за кадром. Но ее смена закончилась несколько часов назад, а я впервые за все время нашего знакомства не провел ее домой. Я написал ей и пообещал приехать, как только смогу, – у нее было приложение на телефоне, которое оповещало о сообщениях и зачитывало их вслух после разблокировки экрана. Я намеренно делал свои сообщения как можно более дурацкими – уж очень забавно они звучали механическим голосом. Милли ответила строками из песни о том, чтобы я разбудил ее, а я потребовал, чтобы она шла спать.

– Я отпущу вас домой, как только мы закончим осмотр. Это дает нам еще час времени. Сделайте мне одолжение, Таг. В вашей сфере деятельности, когда дерешься изо дня в день, нельзя шутить с травмой головы.

Я проворчал в знак протеста, но доктор был непоколебим, и в конечном итоге я решил, что проще сдаться, чем продолжать спорить.

Но затем доктору поступил экстренный вызов, лаборант отвез меня на МРТ, и следующие сорок пять изнурительных минут я старался сохранять спокойствие в трубе, пока сканировали мой мозг. В итоге из больницы я вышел в три часа ночи. Лаборант пообещал, что рентгенолог прочтет мои результаты, поговорит с доктором и кто-нибудь мне позвонит. Я лишь отмахнулся. Помимо тупой боли во лбу и отчаянного желания принять душ, я чувствовал себя абсолютно нормально. Еще выписывавшая меня медсестра спросила, есть ли у меня кто-нибудь, кто может остаться со мной и периодически будить для подстраховки.

Лео уснул в комнате ожидания, и я не хотел напрягать его еще больше. К тому же Милли единственная, с кем я хотел провести ночь, даже несмотря на то, что до утра оставалось всего ничего. Лео отвез меня домой, я принял душ, осторожно смывая кровь с волос, и добрался до Милли где-то к четырем.

Наверное, мне не стоило садиться за руль, но я хорошо себя чувствовал и хотел поскорее приехать к ней. Я знал, где спрятаны запасные ключи от дома, – Генри показал их мне со всей серьезностью мужчины с крайне важным секретом. Он прятал ключи на решетчатых декоративных завитках под крышей, и я с легкостью нащупал их в темноте, мысленно благодаря Генри за доверие.

Я открыл дверь и, положив ключи на место, прошел в темную прихожую и на цыпочках поднялся по лестнице.

Включив свет в комнате, – определенное преимущество отношений со слепой девушкой, – я обнаружил Милли на кровати с телефоном у головы. Она обнимала подушку, словно не хотела быть одной. Выключив свет, я снял обувь и прокрался к ней в темноте. Затем лег рядом, забрал подушку из ее рук и подложил себе под голову, и подвинул Милли ближе, кладя ее голову себе на грудь, чтобы возместить кражу подушки.

– Привет, – сонно сказала она, но радость в ее голосе согрела мне сердце.

– Привет. Засыпай, я не собирался тебя будить. Просто хотел тебя увидеть.

– И я тебя, – пробормотала она и тут же принялась изучающе водить по мне ладонями, из-за чего я сразу проснулся.

Мы впервые спали бок о бок, и заходить дальше этого я не планировал, хотя ее сонные вздохи и поглаживания чуть не заставили меня передумать. Мне стоило догадаться, что Милли сразу же обнаружит перевязку на моей голове.

– Что это? – спросила она, задевая ее пальцами.

– Это швы, которые мне пришлось наложить после того, как буйный посетитель решил ударить меня бутылкой из-под пива.

Милли быстро села.

– Мой буйный посетитель? – изумленно спросила она.

Я не ответил.

– Так вот где ты был? В больнице? Почему мне никто не сказал? Почему ты мне не сказал?

– Я не хотел тебя беспокоить.

– Но… но… Я же твоя девушка, верно? Это моя работа! Люди беспокоятся, когда неравнодушны друг к другу!

Милли повысила голос, и я шикнул на ее, приглаживая ей волосы. Мы уже спорили на подобную тему.

– Люди, которые неравнодушны друг к другу, не станут беспокоить по пустякам. Я в порядке, я здесь. И у меня будет крутой шрам, который ты сможешь пощупать, когда рана заживет.

Милли оттолкнула мою руку и встала с кровати, молча уходя в ванную. Я постарался не рассмеяться, когда она хлопнула дверью. Милли вела себя как все женщины, когда хотела показать свое недовольство. Ей не нравилось, что я держал ее в неведении. Я услышал, как она спустила воду и еще возилась с чем-то пару минут. Когда она наконец вышла из ванной и легла обратно в кровать, я сделал вид, что сплю, просто чтобы проверить, как она поступит. Милли с пару минут лежала в зажатой позе, а затем повернулась и обняла меня за талию.

– Я знаю, что ты не спишь, – прошептала она.

– Откуда?

– Ты слишком неподвижен и слишком прислушиваешься.

– Ты слышишь, как я прислушиваюсь?

– Люди почти не дышат, когда прислушиваются.

– Я пытаюсь услышать твои мысли.

– Я злюсь.

– Но, похоже, не слишком. Ты почистила зубы, хотя в этом не было необходимости. Значит, ты хочешь меня поцеловать. Следовательно, ты намерена меня простить.

– Я злюсь, потому что ты мне очень нравишься. И поэтому хочу тебя поцеловать.

– Ты злишься, потому что я тебе нравлюсь?

– Я злюсь, потому что люблю тебя, – со вздохом призналась она. – А ты даже не сказал мне, что получил травму.

– Ну, я тоже люблю тебя, Милли, и всегда буду пытаться тебя защитить. Таков я. Если бы ты знала, что мне будут накладывать швы, ты бы не смогла уснуть и не лежала бы здесь такая милая и сладкая, что мне захотелось тебя съесть. Ты бы нервничала и закусывала губу, вместо того чтобы видеть сны обо мне.

Я наклонился и потянул зубами за ее нижнюю губу, ласково пародируя привычку Милли кусать ее от нервов. Поцеловав ее в надутые губки, я почувствовал, что ее злость испаряется, и скользнул языком в ее рот.

Наше дыхание выходило рывками, тела извивались, но затем Милли отстранилась, так как явно не была готова продолжить сегодня череду новых открытий. Я закрыл глаза и попытался заставить свое сердце замедлиться. Милли погладила меня по голове, проводя пальцами по волосам и облегчая тупую боль за моими веками.

– Давид? – прошептала она.

– Да?

– Спой мне песню.

– Какую, солнце?

– О любви.

– Глупышка Милли, Глупышка Милли, я так рад, что тебя зовут не Вилли, – пропел я в своей лучшей интерпретации кантри-певца.

– Вилли?

– Позволь перефразировать, – я прочистил горло и пропел еще раз: – Глупышка Милли, Глупышка Милли, я так рад, что у тебя нет Вилли[16].

– Это не песня о любви, – рассмеялась она.

– Ладно, как насчет такого? Я люблю твои ноги, я люблю твою грудь, и об этом местечке стоит упомянуть. – Я пощекотал ее плоский живот, и Милли закорчилась.

– Пой дальше! – потребовала она, отмахиваясь от моей руки.

– Я люблю твой подбородок и веселую улыбку, я люблю твои волосы и вот это место пылко. – Я пощекотал ее под правым ребром, и она со смехом схватила меня за пальцы.

– Превосходно! Второй куплет, пожалуйста.

– Я люблю, когда ты вертишь попой, и запах твой фруктовый. Люблю, когда ты зовешь меня Давид, и… ла-ла-ла, ничего не рифмуется с «Давид».

– Это было прекрасно, – хихикнула Милли. – Как называется этот шедевр?

– «Ничего не рифмуется с «Давид».

– Ничего? – недоверчиво спросила она и замолчала на несколько секунд, словно пыталась подобрать рифму, чтобы доказать мою неправоту. Затем погладила меня по лицу, водя пальцами по челюсти, и когда снова заговорила, ее голос был таким же нежным, как ее прикосновения.

– Когда я слушаю тебя, то чувствую себя ближе к тебе.

– Поэтому ты вечно просишь меня спеть? Я думал, это из-за моего ангельского голоса, – отшутился я, но мое горло внезапно сдавило.

– Дело не только в этом. Песню невозможно увидеть. Ее можно прочувствовать, услышать, подвигаться под нее. Точно как я не могу увидеть тебя, но могу почувствовать и подвинуться к тебе. Когда ты со мной, мне кажется, будто я вижу намек на того Давида, которого больше никто не знает. Это «Песнь Давида», и ее никто не слышит, кроме меня.

Мое сердце разбилось, а затем срослось и стало вдвое больше, грудь с хрустом разрывало изнутри, как при превращении Халка. Я обнял Милли и уткнулся лицом в ее шею.

– Нет, это ода, Милли. Но я тоже ее чувствую – каждый раз, когда ты со мной.

– Ода, значит? Так ты это называешь?

– Ага.

– Я все же остановлюсь на «Песне Давида». Моя любимая, – сказала она прямо у моей щеки.

– Если я буду петь, тебе придется танцевать, – прошептал я и нашел ее губы.

Музыка между нами обратилась нетерпеливым гулом, ритмичной пульсацией. Мы танцевали вокруг пожаров, полыхающих внутри нас, пока сон не замедлил наши шаги и не приглушил эту песню, осторожно заключая нас в свои объятия.

(Конец кассеты)

Моисей

Милли без каких-либо предупреждений подняла кассетник над головой и швырнула его на пол, будто больше не могла слушать ни единого слова. Задняя часть кассетника отскочила при ударе, и из него выкатились крупные батарейки, как раненые солдаты – их танк выведен из строя, их оружие израсходовано.

Мы с Джорджией просто наблюдали, не зная, что сказать. Милли трясло от ярости, ее глаза заблестели от слез.

– Я уже не знаю, что думать. Не знаю, что делать! Мы сидим здесь и слушаем, как он рассказывает историю, которой я искренне верила две недели назад. Но он исчез. Мне даже как-то… стыдно. Я позвала вас, вмешалась в ваши жизни и подняла шумиху из-за того, что он пропал, но очевидно, что Таг сам решил уехать!

Милли сделала пару прерывистых вдохов, но затем опустила подбородок к груди, и вся злость покинула ее так же быстро, как появилась.

– Хуже всего то… что я надеюсь, что он просто не знал, как мне сказать, что передумал. Я надеюсь, что он проснулся и понял, что все же не любит меня. Надеюсь. В ином случае я просто не могу придумать альтернативы, которая не была бы в сотни раз хуже. Лучше я потеряю его, чем потеряю его.

Я в точности понимал, что она имеет в виду.

К счастью, в эту секунду у меня зазвонил телефон, и я вышел из комнаты, а Джорджия присела и попыталась вставить батарейки обратно в кассетник.

– Майки, – поприветствовал я, закрывая входную дверь.

– Моисей, у меня новости.

Мое сердце кувыркнулось в груди.

– Завтра у Тага бой в Вегасе. В «МГМ Гранд». Кори видел его утром по ЕСПН, пока Тага взвешивали. Судя по всему, он кого-то подменил в последнюю минуту. Это очень важный бой, Моисей. Грандиозный. Это должна была быть схватка между Терри Шоу и Джорданом Джонсом. Только теперь Терри Шоу будет драться с Тагом Таггертом.

Я открыл рот от удивления и даже отвел телефон, чтобы посмотреть на него, будто не мог поверить, что говорю по нему с Майки.

– Сукин сын! – прошипел я и снова прижал телефон к уху.

– Я тоже так сказал. Мы все на взводе и не знаем, что думать, чувак. Никто понятия не имел, что у него назначен бой, а мы его команда. Какого черта он творит, Моисей?

– Не имею ни малейшего представления, – выдохнул я.

У меня закружилась голова от облегчения, что Тага удалось найти, и в то же время охватила тошнота от страха перед тем, что будет дальше.

– Что нам делать? Поехать в Вегас и просто потолковать с ним?

Я слышал, что Майки зол и сбит с толку.

– Насколько сложно подобраться к бойцу в «МГМ», если у тебя нет ни пропуска, ни приглашения? – с сомнением спросил я.

Майки выругался, и я кивнул. Это не сработает. Если Таг не захочет видеть свою команду, они к нему не попадут.

– Майки, с тобой все парни? – спросил я.

– Да, все, кроме Пауло.

– Не суетитесь, я буду через пять минут.

Я зашел в дом и крикнул Джорджии, что уезжаю. Я не был готов рассказать Милли о том, что нам удалось узнать, – сперва нужно собрать больше информации. Судя по ее попытке разбить кассетник, она достигла эмоционального пика. Однако кассетник удалось собрать, и он ничуть не пострадал. Я слышал голос Тага, будто он никуда и не пропадал, и внутри меня снова вспыхнула злость.

Через четыре минуты я вошел в тренажерный зал и направился к кабинету. Как Майки и обещал, там собрались почти все члены команды Тага, чтобы посмотреть повтор репортажа. Как и на любом взвешивании, журналистов была тьма. Весы стояли посреди сцены, и к ним один за другим подходили бойцы.

Я наблюдал, как Таг раздевается, его привычная ухмылка отсутствовала. Он стоял с каменным лицом и вел себя максимально серьезно и сдержанно. Не показывал ямочки на щеках, не бил себя в грудь и вообще не устраивал показуху. Он встал на весы в фирменной бейсболке и обтягивающих нейлоновых шортах с желтой надписью «Команда Тага» сзади. Когда объявили его вес, он напряг мышцы на руках, позируя для фотографий. Выглядел он стройным – даже исхудавшим, – но это могло быть связано с тем, что он намеренно сбросил вес для требуемых девяносто трех килограммов.

– Он выглядит тощим, – подтвердил Аксель мои мысли, хотя «тощий» – понятие относительное. Таг был до абсурдности крупным и мускулистым, но его щеки казались впалыми, кости на бедрах торчали. – Его привычный вес – это сто килограммов, а сейчас он весит девяносто один. О чем он думал, скидывая два нужных килограмма?

– Просто он не ходил в зал три недели, вот в чем дело! – воскликнул Кори.

– И он будет драться с гребаным Терри Шоу! Этот бой может превратиться в кровавую баню, – простонал Майки, глядя на то, как Терри «Пушка» Шоу становится на весы с неприветливым, угрюмым и чертовски дерзким видом. Мужчина презрительно посмотрел на Тага. Тот полностью его проигнорировал.

– Нет, – Энди упрямо покачал головой. – Таг знает, что делает. – Он скрестил руки и пристально окинул нас взглядом. – Это мы не знаем, что он делает. Зато я знаю другое: я еду в Вегас.

– И я, – кивнул Кори.

– Я с вами, – согласился Майки.

– Я за рулем. – Аксель достал телефон, словно все уже было решено.

– Мне нужно рассказать Милли, – вздохнул я.

– И что ты ей скажешь? – спросил Энди.

– Может, сначала съездим туда и узнаем, что к чему? – предложил Аксель.

Его лоб сморщился от беспокойства, и он сложил свои крупные руки на груди. Я заметил, что Аксель бережно относился к Милли с Генри, и что-то мне подсказывало, что мы с парнями думали об одном и том же. Таг сбежал от Милли. По какой-то причине он струсил, и теперь я должен рассказать ей об этом.

Я медленно покачал головой:

– Нет, я так не могу. Нужно рассказать ей, что он нашелся.

Аксель упрямо помотал головой, словно не мог поверить во все происходящее, а все остальные уставились в пол.

У меня зазвенел телефон, оповещая о сообщении, и я посмотрел на экран.

Джорджия: Позвони мне.

– Ребята, я выйду на секунду, – сказал я и закрыл за собой дверь. Джорджия ответила после первого гудка.

– Моисей? – раздался ее напряженный голос.

– Да?

– Кажется, мы знаем, почему он уехал. Возвращайся к Милли. Ты должен сам это услышать.

Глава 16

Я проснулся с раскалывающейся головой и чувством благополучия, которое полностью противоречило боли. Милли дала мне выспаться, хотя сама встала рано, чтобы проводить Генри в школу, и просто ждала моего пробуждения. Мне нравилось просыпаться в ее постели и слушать, как она ходит по дому. Я подумал о кольце в моем бардачке и задался вопросом, не подходящий ли сегодня день, чтобы официально предложить ей присоединиться к «Команде Тага».

Я поплелся в ванную, обдумывая, как сделать ей предложение. Но, взглянув на свое отражение – глаза заплыли и почернели от синяков, голова опухла и выглядела безобразно, швы на лбу бросались в глаза, – я решил, что это подождет до лучших времен.

После нескольких поцелуев, пары таблеток обезболивающего и яичницы-болтуньи, которую Милли приготовила идеально, я наконец-то приготовился начать свой рабочий день, хотя на часах было уже за двенадцать. Милли тоже нужно было работать, и, выйдя из дома, мы пошли в разные стороны. Она отказалась от моего предложения подвезти ее к Центру для слепых, оправдываясь тем, что хочет прогуляться. Вот так сюрприз. Я наблюдал, как она уходит, и чрезвычайно наслаждался видом.

При ходьбе Милли не водила тростью из стороны в сторону, а стучала ею по асфальту – левая нога вперед, трость вправо; правая нога вперед, трость влево. Цок, цок, цок, цок. Может, это потому, что она танцовщица, но Милли нравилось шагать в ритм. Иногда она кивала головой и виляла бедрами, хотя прохожие наверняка удивлялись слепой девушке, вертящей задом в такт своей трости. Но Милли не видела их взглядов, не слышала их смеха, и поэтому ей было все равно. Преимущество слепой девушки.

– Эй, Глупышка Милли! – крикнул я ей вслед.

Она остановилась и обернулась:

– Что, здоровяк?

– Под какую песню танцуешь?

– Новый хит, возможно, ты его слышал. Называется «Ничего не рифмуется с «Давид».

Я откинул голову и рассмеялся, а затем громко запел песню, придуманную ночью, пока Милли продолжала идти своей дорогой.

– Я люблю, когда ты вертишь попой, и запах твой фруктовый!

– Да, это она! – крикнула Милли и еще немного повиляла задом, шагая по тротуару.

У меня в кармане зазвонил телефон, и я ответил на вызов, продолжая смеяться.

– Мистер Таггерт, это доктор Штайн из Больницы Солт-Лейк-Сити. Мы с рентгенологом уже изучили результаты вашего МРТ.

– Можете не говорить, я сам знаю, что мой мозг патологически мал, – пошутил я, не особо вникая в беседу, так как мой разум сосредоточился на удаляющемся силуэте Милли. Когда она рядом, мне вообще трудно сосредоточиться на чем-либо другом.

Доктор не посмеялся. Это должно было послужить мне первым тревожным звоночком. Как и тот факт, что я выписался из больницы меньше восьми часов назад и доктор звонил мне лично. Но в эту секунду – за секунду до того, как новость сорвалась с его уст, а Милли исчезла из моего поля зрения, – я был абсолютно счастлив. Жизнь не идеальна, люди не идеальны, но случаются и хорошие моменты, и этот один из них. Он был как алый воздушный шарик, наполненный предвкушением перед тем, что подкинет жизнь, ожиданием развития наших отношений с Милли и миллионов завтрашних дней. А затем ему пришел конец. Шарик лопнул с громким хлопком, и резиновые ошметки моего идеального момента упали к моим ногам.

– Я бы хотел, чтобы вы вернулись. Нужно провести еще один тест и сосредоточиться на проблемной области. На рентгене показаны некоторые отклонения – тень, которую нужно изучить подробнее. Это не моя сфера, но я проконсультировался со специалистом, и он сказал, что свободен во второй половине дня. Вы сможете приехать через час?

* * *

Я знал, что немного страдаю клаустрофобией, и по той же причине боялся темноты. Я всегда объяснял это астмой, которая была у меня в детстве. Пробуждения посреди ночи от недостатка воздуха, чувство, что я заперт в ловушке, что я не могу сделать глубокий вдох. Я понимал, что должен дышать, или умру, но все равно не мог этого сделать. Клаустрофобия – это просто синоним к «беспомощности». Я ненавидел это ощущение.

Меня попросили не шевелиться, но я даже боялся вдохнуть, и в итоге врачам пришлось прервать первую попытку, чтобы я взял себя в руки.

– Мистер Таггерт, может, вы хотите кому-то позвонить? Позвать для поддержки?

Я покачал головой. Нет, я не хотел, чтобы кто-нибудь знал, где я. Все думали, что я в порядке. Более того, я настаивал на этом. Что там Милли говорила о своей слепоте? Образ в моей голове – единственное, что имеет значение? Я начинал перенимать ее подход. Я в порядке. И мое мнение – единственное, что имеет значение.

– Нет, все нормально. Я в порядке. Давайте просто покончим с этим.

Я подмигнул симпатичной медсестре, как обычно, устраивая шоу, чтобы отвлечь себя. Она тоже мне подмигнула. Я точно ей понравился – я всегда мог понять, что девушка считала меня симпатичным, по тому, как она поджимала губы, поднимала брови и отводила взгляд. Маленькие подсказки и сигналы, которых я никогда не получал от Милли. И все же она любила меня. А я ее.

«Когда снова почувствуешь себя беспомощным или запертым в ловушке, просто закрой глаза, и у тебя появится больше пространства, чем необходимо».

Так сказала мне Милли. Я попытался прислушаться к ее совету, закрывая глаза и позволяя безграничной темноте помочь мне дышать. Мне во что бы то ни стало нужно быть здоровым, иначе Милли пострадает. Я так старался не спешить, не торопить ее, не торопить нас. Быть абсолютно уверенным в том, что я делаю. Впервые в жизни я проявлял осмотрительность. Но, несмотря на все осторожности, я все равно причиню ей боль. В моей груди поднялась паника, и чей-то голос приказал мне дышать и расслабиться.

– Вы прекрасно справляетесь, мистер Таггерт. Мы почти закончили.

– Боже… О Боже, – взмолился я. – Я не хочу умирать. Пожалуйста, не забирай меня. Пожалуйста, не дай мне умереть.

Я постоянно молился – так меня воспитывали. Говорить с Богом все равно что говорить с самим с собой, со своим внутренним «я». Я всегда верил, что Бог создал мое внутреннее «я», поэтому беседовать с ним все равно что беседовать с глазу на глаз с самим собой. Нет, у меня нет комплекса бога. Просто мне кажется, что большинство людей придают ему слишком больше значение: устраивают войны в его защиту, выходят на протесты против него. Как по мне, он хороший парень. Мне нравится с ним общаться.

Обычно я не встаю на колени, когда молюсь, – такое случилось лишь раз, когда Моисей чуть не умер. Как правило, я не заключаю сделки с Богом – уж слишком хорошо я себя знаю. Я просто обращаюсь к нему с просьбами и потом благодарю – никаких обязательств, никаких ответных обещаний, – чтобы не получить по итогу огромный список долгов, которые когда-нибудь придется возвращать. По-моему, если Он помогает мне, исполняет мои просьбы, значит, Он посчитал, что я это заслужил. Так что я ничего ему не должен. Но ради Моисея я нарушил свое правило. Наверное, это в порядке вещей, когда дело касается дорогих тебе людей. Ты нарушаешь правила. Моисей так сделал с Джорджией. Он нарушил все свои глупые законы. А я нарушил свои. Не только с Моисеем, но и с Милли. Я наконец-то выбрал себе женщину, а ныне молил Бога простить мой долг. Ради Моисея я дал клятву и не исполнил ее. Возможно, Бог напоминал мне об этом.

* * *

– На вашей лобной доле гигантское образование.

Доктор не ходил вокруг да около. Он просто показал снимки моего мозга и говорил очень прямолинейно. Я прекрасно видел черное образование, которое он очертил. Доктор повернулся ко мне:

– У вас не было проблем с почерком, речью?.. Может, правая сторона менее подвижна, чем левая? Образование находится в левой части мозга, а это всегда отражается на противоположной стороне тела. У вас не проявлялись какие-нибудь из симптомов?

Я хотел ответить «нет», но у меня были симптомы. Просто я всегда находил им рациональное объяснение.

– У меня часто появляются черные точки перед глазами, когда я устаю, и я заметил, что мышцы правой части тела слабее левой. Я всегда был левшой, и поэтому, наверное, не придавал этому особого значения. Я усердно тренировался и винил во всем обезвоживание и стресс.

– Во время потасовки вас ударили по голове?

– Да, по лбу. Я даже не почувствовал боли, просто ненадолго впал в ступор. Хорошо, что он перестал размахивать кулаками, а то я вообще ни черта не видел где-то секунд десять. Я просто стоял, пока он лежал на земле и прикрывал голову. Но все прояснилось, когда я вытер кровь с лица. Наверное, мне повезло, что тот парень был пьяным и тупым.

– Наверное.

Доктор улыбнулся, и я обрадовался, что он не стал читать мне лекции о серьезности момента. Я и сам все прекрасно понимал.

– Так что нам делать? – спросил я.

– Нам нужно посмотреть на образование воочию и удалить его, насколько это возможно.

Он не говорил, что это опухоль, но я не идиот.

– Посмотреть воочию?

– Краниотомия. Мы введем вам наркоз, сделаем отверстие в черепе, по максимуму удалим образование, возьмем образец для биопсии и зашьем вас. Звучит немного в духе «Франкенштейна», но на деле через пару дней вы сможете уехать домой. Эта операция не требует длительного восстановления.

– Значит, все не так уж серьезно?

– Я бы так не сказал. В конце концов, мы говорим о вашем мозге.

– И каковы риски? Что, если я против, чтобы вы делали мне дырку в голове?

– Если рискнете и оставите все как есть, не выясняя, опухоль это или нет, все может закончиться фатально. Если у вас рак и вы не примете меры, это точно закончится фатально. Также есть риск, который свойственен любой операции на мозг. Потеря памяти, зрения, моторных функций… Мы говорим о мозге, – повторил он.

Я не знаю, что делать, не знаю, что делать, не знаю, что делать.

Незнаючтоделатьнезнаючтоделатьнезнаючтоделать. Слова слились воедино, но я все равно не мог выкинуть их из головы. Доктор попросил меня поторопиться с решением, сказал, что сейчас время «чрезвычайно важно». Что нам нужно действовать… А я только и мог, что мотать головой:

– Нет. Нет.

– Давид, это единственный способ лечения. Нам нужно прооперировать вас как можно скорее.

Милли единственная, кто называл меня Давидом.

– Таг. Зовите меня Таг, – оцепенело настоял я.

– Таг, – доктор кивнул. – Поговорите со своими близкими. Расскажите им, что происходит. Вам нужна поддержка, а нам нужно увидеть, с чем мы имеем дело.

– Каковы шансы?

– О чем вы?

– Образование… это опухоль, не так ли?

– Да. Мы не знаем, злокачественная ли она, но даже доброкачественные опухоли нужно удалять.

– Каковы шансы?

– Что это рак?

– Да.

– Я бы соврал, если бы сказал, что считаю ее доброкачественной.

– Вы когда-нибудь видели опухоль мозга, которая не была раковой?

– Лично я – нет.

Нет. Нет. Нет. Нет. В моих ушах звучало странное эхо, и я не мог усидеть на месте.

Я встал и направился к двери.

– Таг?

– Доктор, мне нужно подумать.

– Пожалуйста, не затягивайте, мистер Таггерт. Мой номер у вас есть.

Я дернул головой в подобии кивка и вышел за дверь кабинета в длинный, стерильный коридор.

Я не помню, как вышел из больницы. Не помню, как прошел через парковку, светило ли солнце или шел дождь. Я помню, как пристегнулся, глядя на ремень в своей руке и осторожно вставляя скобу в замок, словно это могло защитить меня от новостей. Когда я завел двигатель и сдал назад, у меня внезапно зазвонил телефон. Я не мог говорить – мне бы ни за что не удалось скрыть свое волнение. Но я все равно нажал на кнопку громкой связи, отчаянно пытаясь сбежать от своих мыслей. Я не смотрел на экран и не знал, кто звонит, но надеялся, что разговор меня отвлечет.

– Это Таг! – рявкнул я и скривился от громкости своего голоса. В моих ушах по-прежнему звучало эхо, и я потер виски, будто мог таким образом избавиться от реверберации в своей голове.

– Таг, это Моисей. – Его голос из динамика звучал так, будто он сидел рядом со мной в машине. Я одновременно хотел этого и радовался, что это не так.

– Как оно, чувак? – спросил я и снова скривился, поскольку это прозвучало слишком наигранно.

– Ты в порядке?

Моисей спрашивал не из вежливого любопытства, а буквально требовал ответа. Это потрясло меня и в то же время насторожило. Откуда, черт возьми, он узнал, что я не в порядке?!

– Да, да. А почему ты спрашиваешь?

– Я видел Молли.

Моисею хреново давались светские беседы.

– Что?! – я весь оцепенел.

– Я не видел ее уже много лет… с тех пор как мы уехали из Монтлейка. А в итоге прошлой ночью я рисовал мультяшную версию Давида и Голиафа вместо рисунка, который мне заказали. Теперь я отстаю от графика и виню во всем тебя.

– Меня?

Я слушал лишь отчасти, выезжая с парковки на дорогу, ведущую в неведомом направлении.

– Да, тебя. Давид на картине подозрительно похож на тебя. Так что твоя мертвая сестра определенно пытается мне что-то сказать. Или же ей просто не нравится твоя профессия.

– Давид надрал задницу Голиафу, помнишь? Тебе не о чем беспокоиться.

Я поддерживал беседу очень отстраненно, механично, и наблюдал за собой будто со стороны, в то время как мои мысли метались в миллион разных направлений.

– Не думаю, что там говорилось о заднице Голиафа, – проворчал Моисей. – Если я правильно помню, речь шла о его голове. Голиаф получил удар в лоб.

– Да… верно. Наверное, все дело в том, что вчера меня ударили бутылкой пива по лбу. – Это было вчера? – Чувак разбил мне голову, и мне наложили пару швов. Я впечатлен, Моисей. Ты теперь еще и экстрасенс?

– Ты в порядке? – Снова это требование все ему выложить.

– Да, рану полностью зашили. Она даже не болит.

Это не ложь, рана действительно не болела. Но я «обходил» правду. Я был далеко не в порядке.

– Что ж, это не удивительно. Ты самый твердолобый человек, которого я знаю. Что произошло?

– Кое-кто начал издеваться над Милли, пока она танцевала. Я хотел вышвырнуть его из бара, и он треснул меня по голове.

Я не упоминал имя Моргана, так как не хотел, чтобы Моисей заводил волынку о том, что он меня предупреждал. Ему никогда не нравился Морган.

– Милли? – спросил он.

– Милли.

Моисей замолчал на секунду, а я ждал, гадая, о чем же он задумался.

– Ты уже готов, Таг?

– К чему?

Через динамик послышался шумный вздох.

– Ты уже готов? – повторил он громче и отчетливее. Вот же назойливый!

– Да, да! Я люблю ее. Это ты хотел услышать?

У меня задрожали руки, и внезапно я перестал видеть дорогу. Позади раздался гудок – я съехал со своей полосы.

Я повернул руль и вытер глаза, пытаясь не умереть – по крайней мере, сейчас.

– Мне плевать, что ты скажешь, я и так все знаю. Я рад за тебя, чувак. Она чудо.

– Так и есть.

По моим щекам потекли слезы, и я вцепился в руль обеими руками.

– Я сомневался, что ты найдешь свое чудо… или что оно вообще тебе нужно. Но мы оба его нашли. Как, черт возьми, это произошло?

Моисей расслабился после моего признания, и я услышал улыбку в его голосе.

– Мо, ты веришь в чудеса?

Я не улыбался. Я искал надежду.

– У меня нет выбора. Я слишком много повидал.

– Как думаешь, чудо может свершиться дважды?

Мне потребовались все силы, чтобы задать этот вопрос.

– Дважды? А что? Милли тебе недостаточно? – он рассмеялся, но я явно его удивил.

Милли более чем достаточно. Я не жадный человек. Я просто хотел успеть насладиться моим чудом.

Глава 17

Моисей

Таг очень быстро оборвал тот звонок. Мне стоило догадаться, что что-то не так. Но я слышал, что он за рулем, и позволил ему закончить разговор. Мне показалось, что он говорил как-то странно, но Таг включил громкую связь, а по ней все звучит немного искаженно. Я убедил себя, что дело в этом. Сам не знаю, когда я начал верить в собственную ложь.

Я стал проще относиться к мертвым. Я рисовал им милые картинки, и они больше не преследовали меня, как раньше. Они перестали быть предвестниками разрухи. Они не выглядели как зомби и не обитали в коридорах моего дома. Я научился с ними справляться, и моя жизнь превратилась в сказку. Все благодаря Джорджии. Она усмирила меня и сгладила мои неровные края, и, полагаю, с их потерей мой разум перестал быть таким острым, как раньше.

Поэтому, увидев Молли Таггерт, – расплывчатый мираж в уголках моих глаз, – я ничего не заподозрил. Восемь, почти девять лет? Она уже давно не требовала моего внимания. Молли застала меня посредине сеанса с мертвыми родственниками одного богатого клиента. Они не горели желанием поддерживать с ним связь, поэтому мне пришлось раздвинуть свои границы, открыться шире, чтобы найти вдохновение, что-то достойное моей кисти, что-то, с чем можно работать. В основном они показывали мне средний палец, а я сомневался, что это удовлетворит моего клиента.

Я убедил себя, что Молли была не более чем случайностью, что я попросту открылся слишком широко и привлек старых призраков, которые знали, как пройти через мои барьеры. Молли затопила мой разум красками – полосами алого страха и голубого отчаяния, прореженными фиолетовой страстью и зеленым сожалением, и все это было выбелено и окунуто в черный. Не успел я и глазом моргнуть, как начал рисовать что-то абсолютно бессмысленное и нехарактерное для девушки, которую мы похоронили много лет назад.

Спустя два часа я отошел от холста и изумленно уставился на картину. Она походила на иллюстрации из книг моей бабушки Кэтлин, которые она забрала из церковной библиотеки, потому что они были слишком эротичными и тревожными для людей на скамьях. Я изобразил Давида и Голиафа, но рисунок выглядел свирепо, настораживающе, с акцентом на конкретных деталях, а я все равно позволил себе их упустить.

Я позвонил Тагу и услышал то, что хотел. То, что мне было нужно. Он сказал, что его ударили по голове. Простая и чистая правда, опускавшая все уместные подробности. Все свирепые, настораживающие подробности. И я позволил себе их упустить.

Я поехал из зала прямиком домой, как просила Джорджия, и когда я вошел внутрь, жена молча включила кассетник. Затем я прослушал свой разговор с другом и все, что он мне не сказал. Страх скрутил мой желудок, и я начал шагать из стороны в сторону. Милли стояла, будто после признания Тага не могла усидеть на месте. Ее лицо окаменело в выражении многослойного ужаса. К тому времени, как мы приблизились к концу кассеты, голос Тага сломался, и Милли вместе с ним. Она склонила голову, нащупала стул и упала на него. Генри сидел рядом и, похоже, впервые понял, что что-то очень-очень неправильно.

– Тем вечером он искал тебя, Моисей. Помнишь? Тебя не было дома, а Таг не стал долго ждать.

Голос Джорджии дрожал, пока она прижимала Кэтлин к груди, покачиваясь из стороны в сторону, как часто делала, даже когда не держала ребенка. Временами я дразнил ее из-за этой привычки. Если двигаться, ребенок не заплачет. Если двигаться, ребенок не проснется. Я тоже хотел, чтобы она прижала меня к груди. Я тоже хотел качаться на ее руках, чтобы не проснуться и не заплакать. Если я сплю, значит, все это не реально. Но это еще не все. И, к сожалению, происходящее было вполне реально.

Я катался по местности и размышлял. Погода выдалась ясной, в голубом небе светило солнце, воздух был чистым и прохладным. Ближе к вечеру я подъехал к дому Моисея с Джорджией. Небо выглядело таким ярким над низкими холмами к западу от города, что на минуту я вышел из машины и замер, просто наслаждаясь видом. Но эта красота вызвала во мне только боль. «Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать?» – снова запел хор в моей голове.

Дверь никто не открыл, и в итоге я обошел дом сзади, чтобы проверить, нет ли кого на пастбище. Моисей все больше привыкал к животным, но именно Джорджия заботилась о лошадях. Она постепенно обрабатывала своего мужчину и даже уговорила Моисея сесть в седло, и как бы он ни ворчал, когда я спрашивал о его впечатлениях, ему явно понравилось.

Джорджия стояла посредине загона и гоняла кругами рыжую лошадь с блестящей шерсткой. Та, похоже, слушалась. Все внимание Джорджии было приковано к кобыле – она обращалась к ней успокаивающим тоном, оказывала давление и сокращала его, чтобы приманить животное к себе. Джорджия совсем не похожа на Моисея, но все равно идеально ему подходит. Я понял это, как только она открыла рот, посмотрела мне в глаза и протянула руку.

– Привет, Георг! – крикнул я, потому что Моисей ненавидел это прозвище.

– Привет, Таг! Как дела, красавчик?

Ее лицо озарила такая широкая улыбка, что у меня защемило в груди и скрутило живот. Я уже скучал по ней. Я не хотел скучать. Что мне делать? Что, черт возьми, мне делать?

Джорджия поднялась на забор и притянула меня для крепких объятий.

Я отчаянно нуждался в них, но в то же время понимал: если буду обнимать ее дольше, чем обычно, Джорджия почувствует мое смятение и догадается, что что-то не так. Поэтому я тоже крепко ее обнял и отпустил, а затем выдавил лживую улыбку и призвал свой дар, данный Богом, дурачить людей. Этот талант хорошо мне послужил в жизни.

– Здравствуй, малышка. Где Мо?

Да, я по-прежнему на высоте. Мой голос звучал спокойно, руки не дрожали, когда я снял с нее шляпу и надел на себя. Я всегда флиртовал – даже с женой своего лучшего друга, даже когда сам был на волоске от эмоционального срыва. Просто я такой, и Джорджия это знала. Она вернула шляпу и пролезла под забором, чтобы присоединиться ко мне. Лошадь, с которой она работала, заржала, требуя внимания, и Джорджия оглянулась и рассмеялась.

– О, так теперь ты хочешь моей компании! Еще минуту назад ты убегала от меня!

– Ах, но погоня – это лучшая часть, Джорджи. Тебе ли не знать, – посмеялся я с ней, глядя на разочарованную кобылу. – Как только ты отвернешься от нее, она сразу же взмолится о твоем возвращении.

– И то правда, – Джорджия улыбнулась. – Но теперь мой черед играть в недотрогу. Кстати, о недотрогах, ты разминулся с Моисеем. У него сегодня сеанс в Солт-Лейке. Кажется, он даже планировал заехать к тебе. Но ты здесь, так что ничего не выйдет. Ты не взял с собой Милли?

Я невольно скривился. Сейчас я не мог думать о Милли.

– Таг? – Джорджия все заметила и окинула меня изучающим взглядом, между ее бровей появилась обеспокоенная морщинка.

– Нет. Решение заехать в гости было спонтанным. Моисей звонил мне и сказал, что вчера нарисовал картину со мной, и мне стало любопытно. Вот и все. К тому же я соскучился по крестнице. Где малышка Таглин?

– С моей мамой, – Джорджия поджала губы и прищурилась. – Моисей не рассказывал мне о картине. Ворвемся в его офис?

На самом деле мне было плевать на картину – просто это первое, что пришло в голову, – но я пошел следом за Джорджией и не переставал нести чушь, чтобы она ничего не заподозрила.

На холсте были изображены Давид и Голиаф, но картина, выполненная яркими красками, выглядела роскошно и похотливо. Их тела были едва прикрыты, словно библейское противостояние между пастухом и воином проходило в райском саду, а не на поле битвы.

Давид Моисея был маленьким и юным. Совсем еще мальчишкой, лет десяти-одиннадцати, моложе, чем я представлял. Но в его детском лице я увидел свое собственное. Лохматые волосы, зеленые глаза, решительная поза. В свои одиннадцать я выглядел иначе – круглее, мягче, крупноватым для своего возраста. Это физическое отличие от сверстников и сделало меня мишенью для насмешек.

Голиаф был огромным и нависал над мальчиком, словно они были существами с разных планет. Его бицепсы и бедра бугрились от мышц, голени выглядели неестественно большими, ширина плеч совпадала с ростом мальчика, кулаки, сжатые по бокам, были размером с его голову. Голиаф откинул назад голову и открыл рот в крике, словно ревел, как чудовище, на которое и был похож. Юный Давид храбро смотрел на него серьезными глазами, держа в руках пращу. Я наклонился ближе, чтобы рассмотреть детали, и отметил, что на лице мальчика нет страха. Затем, снова взглянув на Голиафа, я начал их сравнивать, и внезапно и у меня перехватило дыхание. Мое лицо отражалось не только в Давиде, но и в Голиафе.

Я – Давид. Я – Голиаф. У них обоих мое лицо. Я и мальчик, и великан. Я отступил от картины, которая внезапно начала меня пугать.

– Джорджия? Мне кажется или Моисей пририсовал мое лицо и Давиду, и Голиафу?

– Черт бы меня побрал!

Она удивилась, значит, тоже это заметила. Мне не привиделось.

– Как думаешь, что это значит?

– Черт его знает, Таг. Я не понимаю и половины того, что рисует Моисей. Да он сам не понимает. Он рисует интуитивно, ты сам знаешь.

– Но его картины всегда что-то значат.

И он видел Молли. Она вдохновила его на рисунок.

– Может, это значит, что ты – свой худший враг, – радостно произнесла Джорджия и подмигнула мне. Я сглотнул и снова воззрился на картину.

– Так кто ты? Давид или Голиаф?

– Ни тот, ни другой, – тихо ответил я, и меня резко и неожиданно охватило воспоминание.

– Дерись! Дерись! Дерись! Дерись! – звучал хор в моей голове.

И даже несмотря на то, что голоса были детскими, это никак не заглушало рев или пугающие подстрекания. Это не ослабляло мое желание замахнуться кулаком и поддаться любопытству, чтобы узнать, какие это вызовет ощущения. Я никогда еще не хотел ударить кого-то так сильно.

– Дерись! Дерись! Дерись! Дерись!

– Он трус! Малявка! Не так ли, малыш Кэмми?

Кэмерон Келлер свернулся калачиком, поджав колени к груди. Мы с ним были друзьями. Он был маленьким и хилым, в то время как я – высоким и коренастым. Кэмерон был тихоней, а я – школьным клоуном. Но мы оба считались отбросами, околачивающимися на дальнем краю общества, позади «нормальных» и «приемлемых». Благодаря своему росту мне легко удалось протолкнуться через толпу в круг. Дети расходились скорее от удивления, нежели из-за чего-то еще. Прежде я никогда не проявлял агрессии.

Лайл Колсон склонился над дрожащим Кэмероном, с его губ свисала длинная, густая слюна, которая упала на волосы мальчика.

Взревев, я толкнул Лайла на землю и вжал его злорадное лицо в грязь.

Кто-то толкнул меня сзади на бок, и Колсон встал, размахивая кулаками и выкрикивая ругательства. Еще кто-то схватил меня за руки, чтобы я не мог ударить его в ответ. В моих ушах звучал рев. Может, это мое сердце работало изо всех сил, может, адреналин приглушал все чувства – что бы это ни было, мне понравилось. От этого рева в моем животе отразилось яростное эхо. Это был звук, с которым я наконец-то дал отпор. Кто-то сильно ударил или пнул меня в спину. Я развернулся и свирепо замахал руками, нанося пару ударов и принимая еще больше. Внезапно все дети разбежались, словно антилопы в африканской саванне, – в воскресенье мы с Молли смотрели программу на канале National Geographic. На сей раз я был львом, хищником. Но Кэмерон не сбежал. Он остался и, как обычно, забился с видом раненого теленка.

– Кэмерон? – я присел рядом с другом. – Ты цел?

Тот выглянул из-под руки, которой прикрывал голову.

– Таг? Они ушли?

– Да, приятель. Они убежали.

Моя грудь раздулась от гордости. Я удивленно взглянул на свои руки, которыми размахивал минуту назад. Костяшки пальцев кровоточили от ссадин, но эта боль была сладкой.

– Это ты их прогнал, Таг?

Кэмерон был удивлен не меньше меня. Я никогда не давал сдачи. Я же просто толстый мальчуган, который всегда всех смешит. Такие не дерутся.

– Да, Кэм. Я выбил из них все дерьмо.

Моя первая драка. Наверное, со стороны мы больше походили на клубок извивающихся толстых щенков, но я впервые вышел победителем. Тогда я был Давидом. Но, наверное, и Голиафом тоже. Мальчиком, который отстаивал свою честь, и великаном, перед которым все разбегались в страхе. А теперь? Теперь я не знал, существовал ли еще тот Давид, существовал ли когда-либо Голиаф. Рисунок меня обеспокоил. Как, очевидно, и Моисея, иначе он бы не звонил.

– Таг, все нормально? – ласково поинтересовалась Джорджия. Я отвернулся от картины и встретился с ее серьезным взглядом.

Затем быстро кивнул головой, и Джорджия стала допытываться:

– Ты расскажешь мне о Милли? Моисей думает, что она особенная. Это так?

– Да.

– Достаточно особенная, чтобы укротить дикаря?

Джорджия дразнила меня, чтобы поднять настроение, поскольку явно чувствовала, что я расстроен. Или же, как любой девушке, ей было интересно послушать романтические сплетни. Мои сестры тоже такие – или были такими, когда мы с ними тесно общались.

Я закинул руку ей на плечи и отвернул нас обоих от библейского противостояния.

– Некоторые рождены, чтобы быть дикими. Некоторых жеребцов нельзя объездить, – сказал я, пародируя Клинта Иствуда.

– Ладно. Тогда, наверное, стоит задать вопрос следующим образом: а ты достаточно особенный, чтобы позволить слепой девушке сломать тебя?

– Это уже случилось. Просто я не хочу сломать ее.

Мой голос сорвался, и, убрав руку с плеч Джорджии, я спрятал ее в карман и отошел, чтобы она не заметила, как дрожат мои губы, как мои поры буквально источают панику. Хорошо, что Моисея не оказалось дома. Не знаю, о чем я думал, когда пытался его найти. Я не был готов к разговору с ним.

– Мне пора ехать, Джорджия. Поцелуй за меня Таглин. Моисея тоже – он любит мои поцелуи.

Джорджия рассмеялась, но на ее лице все равно была написана озабоченность. Я вел себя немного странно, и она наверняка гадала, что, черт возьми, происходит.

– Не пропадай, Таг. Мы скучаем по тебе, – крикнула Джорджия мне вслед, пока я шел к машине.

– Я тоже буду скучать, Джорджия. Каждый чертов день.

* * *

Наверное, всему виной разговор Моисея о Молли, но спустя пятнадцать минут, как я выехал из Левана, я свернул с шоссе и выехал у стоянки грузовиков в Нифае, рядом с местом, где нашли останки моей сестры. Ее тело обнаружили собаки. А я не смог. Я так отчаянно ее искал, что почти убедил себя, что найти ее невозможно. А в таком случае я не потерпел неудачу. Не в полной мере.

Могилой ей послужила обычная яма в земле, отмеченная сорняками и окруженная полынью. Мы искали почти два года, а все это время она ждала на усеянном мусором поле неподалеку от малоизвестной эстакады за пределами маленького городка, чье название все произносили неправильно. Городка, который ничего не значил для девушки, вынужденной покоиться там. Нифай. Не Нефи. Впервые услышав его название, я вспомнил о великане из книги «Джек и бобовый стебель», который кричал со своего замка на небесах: «Фи-фай-фо-фам, дух британца чую там». Фи-фай рифмуется с Нифай.

Ни-фай-фо-фам, кровь родных я чую там.

Собаки учуяли ее запах, но крови не было. По крайней мере, к тому времени. Полиция обнаружила лишь кости, кусочки ткани и несколько длинных светлых прядей. С ней были приспособления для употребления наркотиков, чтобы все приняли ее за наркоманку, заслужившую такую участь. Внезапно Молли перестала считаться пропавшей без вести. Но ее все равно больше не было. И на протяжении многих лет я не знал, кто забрал ее у меня.

Ни-фай-фо-фам, кровь родных я чую там.

Говорят, большинство убийств совершают члены семьи. Близкие люди. Но мужчина, убивший мою сестру, совсем ее не знал и не любил. Оказалось, он похоронил множество девушек. Множество девушек за множество лет. Все они считались пропавшими. Всех их больше не было.

Ни-фай-фо-фам, кто не спрятался, я не виноват. И он от меня не спрятался. Я выстрелил ему в голову, отомстив за кровь всех пропавших девушек.

Ни-фай-фо-фам, курок взведен, и вот ты мертв.

Ни-фай-фо-фам, курок взведен, и вот ты мертв.

Господи, как же я не хотел умирать. Я сидел в машине, думал о Молли, глядя на поле, где нашли ее тело, и говорил с ней какое-то время. Спрашивал, какого черта мне теперь делать. Мне было любопытно, не приходила ли она к Моисею, потому что мое время на исходе. Возможно, она появилась, потому что ждала меня. Если мое время подошло к концу, я смогу с этим смириться. Стерпеть эту правду. Это неожиданно, но я смогу справиться. Моисей мне как-то сказал, что от себя не убежать. Однажды я этого хотел, но не теперь. Я пришел к согласию с самим собой. Мне нравится моя жизнь. Черт возьми, да я люблю свою жизнь.

Но я не собираюсь проводить то время, что мне осталось, на койке в больнице.

Со мной либо все, либо ничего, среднего не дано. Такой я человек. Все или ничего, живой или мертвый. Не умирающий. Не больной. Живой или мертвый, все или ничего.

Приняв решение, я позвонил доктору. Мне даже показалось, что он испытал облегчение, когда я сказал, что готов перейти к следующим действиям, и это меня напугало. Доктор отменил все запланированные встречи, и, вот так просто, на следующий день мне была назначена краниотомия.

Я снова выехал на шоссе, оставляя тень своей сестры в зеркале заднего вида, и поехал домой, к Милли, отчаянно захотев ее увидеть.

Глава 18

Открыв дверь, Милли поприветствовала меня улыбкой, мое имя уже было готово сорваться с ее языка, но я не хотел, чтобы она выпускала его в мир. Я хотел, чтобы она сохранила его, вкусила и никогда не отпускала. Если мое имя останется в ней, я не улечу, как слово, которое обратно уже не возьмешь. Поэтому я прижался к ее губам и покружил на руках, как в фильмах, и мое имя обратилось восклицанием, которое услышал только я.

Я чувствовал себя слегка безумным, пока лихорадочно целовал ее и нес на второй этаж. У меня не дрожали ноги, в голове прояснилось, словно мое тело тоже решило взбунтоваться против болезни. Мне хотелось взреветь и ударить себя в грудь. Хотелось потрясти кулаками, глядя на небо. Но больше всего я хотел Милли. С ней я не мог тратить ни единой секунды.

Мы пришли в ее спальню, и я положил Милли на белое и гладкое, как ее кожа в лунном свете, одеяло, падая рядом. Я был беспокойным и хотел ощутить безопасность, которую внушали ее прикосновения, хотел получить прощение, которое давала ее плоть. Хотел закрепиться в ее памяти и оставить свой след. Я нуждался в этом. Нуждался в ней. И Милли отвечала мне с той же страстью, будто все понимала. Это не так. Она не могла понять. Но Милли все равно не просила меня притормозить или дать ей какие-то гарантии.

Я запустил пальцы в ее волосы, обвел глаза, провел по губам, останавливаясь между ключиц. Мне хотелось коснуться каждой ее части. Но даже когда я затерялся в ее шелковой коже и плавных движениях тела, внутри меня все равно просыпался и бурлил ужас. Этого недостаточно. Этого недостаточно, и я понимал это даже тогда, когда закрыл глаза и попытался поверить в обратное. У меня перехватило дыхание, сердце бешено заколотилось в груди, и на секунду я подумал, что нужно все ей рассказать.

Должно быть, Милли ошибочно приняла мой страх за неуверенность, что я затаил дыхание по какой-то иной причине, потому что она взяла мое лицо в ладони и прижалась к нему лбом. А затем прошептала мое имя:

– Давид, Давид, Давид.

Из ее уст оно звучало как песня. Милли ласково поцеловала меня в губы.

– Давид, Давид, Давид.

Она повторяла мое имя, будто не могла поверить, что оно настоящее, будто оно пришлось ей по вкусу.

– Обожаю, когда ты зовешь меня Давид, – сказал я и сразу же вспомнил свою глупую песенку, строчку без рифмы.

– Обожаю, что ты мой, – выдохнула Милли, и страх временно меня покинул.

Он вышел на цыпочках, и на смену ему пришла любовь – любовь и время, которое нельзя украсть. Милли говорила, что ей нужно чувствовать, чтобы видеть, и меня она увидела целиком. Ее пальцы обводили контуры моей спины, словно она читала карту, следуя по реке к морю через огромную территорию с холмами и долинами. Милли была пытливой и обстоятельной, ее губы и щеки прижимались ко мне следом за пальцами, пробуя на вкус текстуры, которые требовали больше внимания. Когда Милли занималась любовью, то действительно занималась любовью. Создавала ее, манила, уговаривала появиться на свет. Я всегда ненавидел это выражение, отдавая предпочтение более незамысловатому определению, – наверное, потому, что оно казалось более честным. Но в случае Милли другие определения были неуместными. И она не только занималась любовью, но и заставляла меня это делать. Заставляла меня слушать. Чувствовать. Уделять внимание. Я не спешил и не давил на нее. Я просто закрыл глаза и любил так же, как она: кончиками пальцев и ладонями. В этот момент я увидел ее так четко, что у меня заслезились глаза за прикрытыми веками.

Милли вела себя на удивление уверенно – подобная уверенность рождается от знания, что тебя любят, и я наслаждался этим. Она не надевала сексуальное белье и не пыталась занять позу, в которой ее тело выглядело бы выгоднее всего. Она влюбленная женщина, которая полностью погрузилась в свои впечатления. Милли не спрашивала, что мне нравится или чего я хочу. Не мешкала и не сдерживалась. Не просила ласковых слов или заверений о будущем.

Но я все равно их нашептывал.

Они сами срывались с моих уст, прижатых к ее уху. Я хотел, чтобы она знала, как сильно я ее люблю, какой идеальной считаю, как ценен для меня этот момент. Милли шептала в ответ, выражая лицом свою любовь, сопровождая каждое слово лаской, пока говорить не стало слишком трудно и слова не показались неуместными. Достигнув пика, Милли потянула меня за собой, и больше всего мне хотелось, чтобы этот полет никогда не кончался, чтобы мы никогда не возвращались с небес на землю. Но приземление вышло мягким, наше дыхание замедлилось, и я крепко прижал Милли к себе, пока мир возвращался на круги своя. Или же переворачивался с ног на голову. Я точно не знал. Милли сонно и податливо лежала в моих руках, и я почувствовал, что она ускользает от меня.

– Милли, ты знаешь, что я люблю тебя?

– Да, – довольно выдохнула она, словно это понимание приносило ей счастье.

– Теперь у меня тоже есть любимые звуки. Я люблю слышать звук твоих шагов, когда сижу к тебе спиной. Люблю стук твоей трости. Когда я слышу его, то всегда улыбаюсь. Я люблю твой голос и грудной смех. Это первое, что я отметил в тебе. Твой смех.

Ее губы были прижаты к моей шее, и я почувствовал, как они расплываются в улыбке.

– Люблю этот тихий вздох, как у тебя перехватывает дыхание, когда я касаюсь тебя здесь, – я положил руку на ее поясницу и крепко прижал к себе. Словно по сигналу, Милли ахнула. – Да, вот этот звук.

Милли поцеловала меня в грудь, но ничего не сказала. Я медленно досчитал до шестидесяти, а затем тихо и неторопливо продолжил, чтобы она точно уснула.

– А еще твое пение. Ты напеваешь себе под нос, когда счастлива. Напеваешь, когда проводишь пальцами по моим волосам или засыпаешь. Ты уже почти поешь.

В комнате воцарилась тишина, и я понял, что Милли ушла в мир грез. На это я и рассчитывал.

– Я хочу слышать этот звук каждую ночь своей жизни.

По моему горлу поднялась паника от мысли, что я не знаю, сколько ночей мне осталось, но я не хотел думал о подобном, пока держу Милли в своих руках. С паникой пришли слезы, и они скользнули с уголков моих глаз, затекая в уши.

– Я люблю тебя, Милли. Это самое прекрасное, самое невероятное чувство, которое я когда-либо испытывал. Я не могу держать его в себе. Поэтому оно выходит наружу каждый раз, когда ты рядом. Через мой рот, глаза, уши, кончики пальцев. Оно заставляет меня идти быстрее, говорить громче, чувствовать себя живым. Ты тоже это чувствуешь, Милли? Я тоже заставляю тебя чувствовать себя живой?

Единственным ответом мне послужили ее тихие, глубокие вздохи, и я поцеловал ее в макушку.

– Как я могу умирать, если чувствую себя более живым, чем когда-либо?

* * *

На рассвете я прокрался в комнату Генри. Мне хотелось увидеть его – просто на всякий случай. На случай, если все плохо закончится и я не вернусь. Я хотел попрощаться, пусть это и временно, пусть он и не может меня услышать. Он казался таким большим на своей маленькой кровати, его длинные ноги и шишковатые колени выглядывали из-под одеяла. Ему нужна новая кровать. Я подумал, что нужно сказать об этом Милли, но затем одернул себя. Что она мне говорила? Милли заботилась о себе до встречи со мной и будет заботиться о себе и Генри, когда я уйду. Они заботились друг о друге.

Я не хотел будить его и уже начал уходить, как вдруг мой взгляд прошелся по столу и зацепился за книгу о великанах, которая однажды пугала Генри. Моисей упоминал призрака мамы Милли и эту книгу, и она не давала мне покоя всю неделю, пока я пытался понять, как поднять тему, чтобы никого не расстроить. Я в общих чертах рассказал Милли о способностях Моисея, но одно дело знать, что кто-то видит мертвых, и совсем другое – знать, что этот кто-то видит твоих мертвых. Уж я-то понимаю, о чем говорю. Но в конечном итоге я не выдержал и спросил Генри о книге.

– Генри, у тебя случайно нет книги о великанах? – робко поинтересовался я.

Вышло не очень деликатно, но, судя по всему, Генри это не смутило. Он сразу же понял, о какой книге я говорю, и знал, где ее искать. Он шумно спустился по лестнице к контейнерам с вещами, которые были аккуратно сложены и обозначены наклейками, и через пару минут вернулся со своими старыми сокровищами, включая потрепанную и зачитанную до дыр книгу. Она называлась «Когда прячутся великаны». Генри показал мне картинки и заставил найти всех великанов на страницах.

– Моего папу зовут Андре, – внезапно выпалил мальчик.

– Да, я знаю.

– Как Андре Великана[17].

Я кивнул. Один Андре был великаном, а другой играл за «Великанов». Забавно. Сам я до этого не додумался, в отличие от Генри.

– Андре Великан был ростом два метра и весил двести килограммов, – продолжил он, переворачивая страницу. Мы воззрились на великана, сливавшегося с деревьями. У него были волосы из листьев и прическа в стиле афро, а коричневая кожа выглядела как кора.

– Он был профессиональным рестлером. Раньше я часто смотрел видео с лучшими моментами его боя с Халком Хоганом, – сказал я.

– Кто победил? – спросил Генри, отрываясь от книги.

Я рассмеялся.

– Ты знаешь, я не помню. Помню только то, что поражался росту Андре и хотел отрастить волосы и ходить с золотым ремнем, как у Халка Хогана.

– Раньше эта книга пугала меня.

– Но уже нет?

Генри покачал головой:

– Нет, но время от времени я снова ищу великанов.

– Великанов… или одного конкретного великана? – тихо спросил я, надеясь таким образом понять, почему мама Милли показала Моисею книгу.

– Андре Великан умер, – серьезно произнес он. – Я больше не ищу его.

Что-то мне подсказывало, что Генри в точности знал, кого я имел в виду, но я позволил ему закрыть тему.

Теперь же, глядя на книгу на столе Генри, я слышал слова доктора в своей голове.

«На вашей лобной доле гигантское образование».

Великан, которого никто не видел. До этой поры.

«Великаны не могут быть друзьями».

Генри был прав. Великанов стоит бояться.

– «Когда прячутся великаны», – снова прочитал я название, и Генри зашевелился, бормоча во сне.

Я положил книгу на место и заметил старый кассетник, который Генри откопал вместе с ней. В коробке из-под обуви также лежали кассеты – некоторые новые, некоторые использованные. По всей видимости, раньше Генри записывал на них свои спортивные репортажи. Теперь у него был диктофон, но он все равно обрадовался, обнаружив свою старую коллекцию.

Кассеты навели меня на мысль, и я почувствовал крупицу облегчения, крупицу надежды. Я запишу послание для Милли.

Я осторожно собрал кассеты со стола и тихо вышел из комнаты, мысленно пообещав, что позже верну их Генри.

(Конец кассеты)

Моисей

Следующим утром мы отправились в Вегас. Джорджия осталась с Кэтлин, а вот Милли отказалась сидеть дома и настояла на том, чтобы поехать с нами, хоть и постоянно извинялась. Но Генри не мог остаться дома один. Так что мы сидели втроем в моем пикапе и всю дорогу ехали с тошнотворным чувством в животах и беспокойными мыслями в головах. Звучит так, будто между нами царила неловкая атмосфера, но это не правда. Мы уже давно преодолели неловкость и стремительно шли к тому, чтобы стать друзьями.

«Команда Тага» выехала примерно в то же время, но мы не договаривались о встрече. Нашим планом было «разделять и властвовать», хоть ему и не хватало конкретики. Моей целью было просто приехать в Вегас и пробраться на бой. Обо всем остальном можно позаботиться позже.

В моей машине не было кассетного магнитофона – их больше не делали. Но Милли взяла кассетник и коробочку с кассетами и держала их на коленях, словно не могла с ними расстаться. Они были ее спасательным кругом. С прошлого дня, когда мы узнали о результатах МРТ Тага, Милли не делилась с нами содержанием остальных кассет, а я не просил их послушать. Попросту не хотел. Разговор стал слишком личным, их любовная история – слишком насыщенной, чувства – чересчур оголенными, и все это предназначалось только для ушей Милли. Я не знал, продолжила ли она слушать кассеты после того, как мы с Джорджией ушли, но по тому, как она держала их, я догадался, что только этим она и занималась.

Где-то на полпути Милли достала кассету и надела наушники. Меня впечатлило, что их вообще можно было вставить в кассетник. Она слегка отвернулась, поджала колени к груди и потерялась в голосе Тага.

Спустя полчаса Милли начала плакать. Она была такой стойкой. Такой собранной. Но… не теперь. Что-то на этой кассете вывело ее из равновесия. Слезы скатывались по ее лицу, и она зажмурилась в попытке сдержать их.

Мне нужна была Джорджия. Я не знал, что делать. А Генри так тем более. Увидев слезы сестры, он сразу же начал ерзать и дергать за ремень безопасности. Затем потянулся к Милли и быстро отвернулся от нее.

– Лу Гериг, Джимми Фокс, Хэнк Гринберг, Эдди Мюррей, Бак Леонард… – бормотал мальчик, качаясь из стороны в сторону. – Марк Макгвайр, Хэрмон Киллебрю, Роджер Коннор, Джефф Багвелл…

– Милли! – я повысил голос в попытке перекричать голос в ее наушниках.

Милли резко вытащила их из ушей и сразу же повернулась к Генри.

Затем, не мешкая, забралась коленями на сиденье, и кассетник скользнул на пол. Милли смахнула слезы с лица и обняла Генри.

– Прости, Генри. Со мной все хорошо.

– Кэп Ансон, Билл Терри, Джони Майз, – пробубнил тот.

– Бейсболисты? – спросил я, узнав пару имен.

– Игроки первой базы, – подсказала Милли.

Ее губы были поджаты, и я видел, что она по-прежнему борется со своим горем. Генри прижался лбом к ее плечу, уводя взгляд от ее заплаканного лица, чтобы она могла взять себя в руки.

– Андре Андерсон, – добавил Генри, и на этом список закончился.

Мне потребовалась минута, чтобы сложить два и два. Бейсбол. Игрок первой базы. Андре Андерсон. Их отец.

– «Новичок года», «Золотая перчатка», «Серебряная бита».

Генри выбрался из объятий Милли и коснулся ее щеки. От того, что приходилось одновременно наблюдать за дорогой и за драмой на заднем сиденье, у меня начинала кружиться голова.

– «Новичок года», «Золотая перчатка», «Серебряная бита», «Паршивый отец», – твердо сказала Милли. – Я плачу не из-за папы, Генри.

– Таг Таггерт, претендент на чемпиона в полутяжелом весе, девятнадцать побед, два поражения, одиннадцать нокаутов, паршивый парень? – спросил Генри.

Мне хотелось рассмеяться и в то же время расплакаться. Но я ничего из этого не сделал, хоть мое горло и сдавило от усилий. Милли хихикнула, но, взглянув в зеркало заднего вида, я увидел, что по ее щекам снова текут слезы. Трагично и забавно.

– Нет, Генри, это не одно и то же. Вовсе нет. Таг не уходил от нас. Дело вообще не в нас. Дело в нем самом.

В этот момент я не мог не восхититься Амелией Андерсон, а людям вообще тяжело меня впечатлить. Людей, которые превзошли мои ожидания, можно посчитать на пальцах одной руки, но Милли только что присоединилась к их числу.

– Но он все равно ушел, – настоял Генри, и я вздрогнул.

Милли ничего не ответила. Я просто ехал дальше.

Глава 19

Моисей

На арене ярко вспыхивал свет и сновали туда-сюда лучи прожекторов. Наши места находились справа от стола комментаторов, слева от ринга. Я точно знал, что с них нам будет виден угол Тага и что он сможет увидеть нас, если удастся завладеть его вниманием. Мне придется продать одно легкое, чтобы компенсировать стоимость билетов, но зато мы попали внутрь. Акселю, Майки и остальным тоже удалось раздобыть билеты, но они сидели где-то в другой части арены, и я их пока не заметил.

Лицо Генри ничего не выражало, пока он лихорадочно смотрел по сторонам, упиваясь музыкой, оживленной энергией в зале, видом знаменитостей, комментаторов, девушек, которые выходили на ринг. Милли сохраняла серьезность и крепко держала брата за руку, пока он вел ее через толпу, но я боялся, что их могут смести в сторону, и взял ее за вторую ладонь. Так мы и шли втроем, как детсадовцы на пешеходном переходе.

Даже мне было не по себе от такого скопления людей, а я мог видеть. Сложно представить, каково было Милли толкаться в гуще толпы в кромешной темноте. Все ее органы чувств работали на пределе, не выдерживая такой нагрузки. Но она все равно сжала мою ладонь и сверкнула улыбкой, пока мы проталкивались к нашим местам. Бой Тага не был главным событием этого мероприятия, но он был последним перед финалом, а перед ним шли еще два боя.

Таг по-прежнему не отвечал на звонки. Более того, при попытке его набрать звучало автоматическое сообщение, что голосовая почта переполнена. Мы сделали все, что было в наших силах, и теперь оставалось только ждать.

По пути в Вегас Милли немного успокоилась, присматривая за Генри и тихо беседуя со мной. Но хоть ее лицо и выглядело осунувшимся и заплаканным, помимо слез от прослушивания одной из кассет Тага, она держала свои эмоции при себе. А вот я злился. Если Тагу не надерут зад во время боя, то я сделаю это после. Злость не давала мне бояться. Я достаточно хорошо себя знал, чтобы это понимать. Чего я не понимал, так это о чем думал Таг. Не понимал, почему он вдруг оборвал все связи и уехал. Однажды я видел документальный фильм о том, как старые коренные американцы покидали свои племена, когда были готовы к смерти. Но Тагу двадцать шесть. И он не коренной американец. Я отказывался верить, что он умирал. В моей груди снова разбухла ярость, и я мысленно сменил тему.

Взгляд Генри был прикован к комментаторскому столику – они интересовали его больше, чем сами бои, – и его интерес пробудил мой собственный. Комментаторы как раз говорили о Таге, и я почувствовал, как напряглась Милли.

«Для зрителей, которые только что присоединились к нам: Таг Таггерт не должен был драться сегодня вечером. Но в последнюю минуту Джордан Джонс отказался участвовать из-за травмы плеча, и тогда член комиссии Клифф Кордова позвонил Тагу Таггерту, определенно восходящей звезде UFC, и спросил, не хочет ли он занять освободившееся место. Всего месяц назад Таггерт одолел Бруно Сантоса техническим нокаутом в пятом раунде, уже второй раз отметая свой статус темной лошадки и побеждая всеобщего фаворита.

А сейчас Давид Таггерт выходит на арену в фирменной одежде «Команды Тага». Но он совершенно один. С ним только два охранника, и все. Ни поддержки, ни тренеров, ни команды как таковой. Вряд ли я когда-нибудь такое видел. Для парня, который так агрессивно продвигал свою торговую марку, это немного странно».

– Таг! Таг! – закричал Генри, подпрыгивая на месте, чтобы привлечь его внимание.

Милли так сильно трясло, что мне пришлось стиснуть зубы, пока она держала меня за руку. Таг заметил Генри, заметил меня, а затем и Милли. Его челюсти сжались, глаза округлились, и он едва не замер, но потом все же опомнился. Он даже шагнул в нашу сторону, и Генри вновь закричал его имя, театрально маша руками. Таг снова посмотрел на меня и показал на Милли, словно говоря: «позаботься о ней». Я мог лишь глазеть на него в ответ.

Один из охранников подтолкнул его вперед, и, подойдя к краю октагона, он снял компрессионную одежду «Команды Тага», разулся, надел каппу на зубы и ждал, когда его вызовут. Больше Таг на нас не смотрел, но мне была знакома эта осанка, этот выпяченный подбородок. Я видел Тага таким бесчисленное количество раз. Пришло время игры, но, увы, это совсем не игра.

– Моисей, что происходит? – спросила Милли, и страх в ее голосе перебил рев зрителей вокруг нас.

Я наклонился к ней – мне не хватало воздуха в легких, чтобы кричать:

– Он сделает это. Он будет бороться.

– Как же меня бесит, что я ничего не вижу.

Лицо Милли побледнело, нижняя губа задрожала. Уже в миллионный раз я поразился ее смелости. Каково было бы жить в вечной тьме, выходить в мир и надеяться, что он тебя увидит, даже если ты не можешь увидеть его? Я видел больше, чем хотел бы, и большую часть своей жизни ненавидел этот дар. Ненавидел то, что видел. Но это лучше, чем не видеть вовсе.

– Он заметил тебя, Милли. Он знает, что мы здесь.

– Как он выглядит?

– Готовым. – Это единственное, что я мог ей сказать.

– Почему он это делает? – ее вопрос прозвучал почти как всхлип, и я снова взял ее за руку. У меня не было на это ответа.

Комментатор начал нагнетать атмосферу, представляя зрителям Тага, и Генри вторил ему почти слово в слово, называя победы и поражения, прозвища и наконец объявляя Давида «Тага» Таггерта. Толпа взревела, мой разум завопил. Таг такой идиот. Перед моими глазами возникла картина с Давидом и Голиафом. Я мог лишь беспомощно наблюдать, как на ринг выходит Терри «Пушка» Шоу, и рефери зовет бойцов к центру октагона. Генри также знал статистику Шоу.

Милли снова начала слушать телекомментаторов – соведущие оживленно общались, восполняя ту информацию, которую она не могла увидеть. Они рассказывали о предстоящем бое, а рефери разговаривал с двумя бойцами, стоящими лоб в лоб, нос к носу, пытаясь морально уничтожить друг друга еще до того, как прозвучит гудок. Таг однажды сказал мне, что эти секунды запугивания очень важны.

«Команда Шоу не очень обрадовалась замене. Они не считают, что Таггерт заслужил право стоять на ринге вместе с Пушкой. Они очень ждали боя с Джонсом, но Джордан вышел из игры, а после большой победы Таггерта против Сантоса в прошлом месяце, как по мне, он был очевидным выбором. Он восходящая звезда, популярен среди фанатов, популярен среди других бойцов, и многообещающий «спортивный посол»[18]. Таггерт хороший страйкер, хороший грэпплер, и его борцовские навыки существенно улучшились. В школе Давид объезжал быков, так что его смело можно назвать адреналиновым наркоманом, хотя он заверяет, что хватило всего пары сломанных костей, чтобы убедить его оставить быков в покое. Но больше всего на свете этот мужчина любит спорт. Ему нравится сражаться на ринге, и, по его словам, именно поэтому он так хорош. Он любит драться, и у него чертовски красивый подбородок».

Прозвучал гудок, и комментаторы замолчали на целых пять секунд. Таг и Пушка кружили вокруг друг друга, и, не в силах сдержаться, комментаторы снова кинулись в бой.

«Все верно, Джо. В его недавней битве с Бруно Сантосом было пару моментов, когда все думали, что он проиграет. Бруно нанес несколько мощных ударов, но Таггерт не сдавался. Он просто измотал Бруно и в конечном итоге вовремя его подловил и отправил в нокаут, поразив весь спортивный мир. Сантос был очевидным фаворитом, как и Пушка сегодня. Но не спешите списывать Тага Таггерта со счетов – он еще может вас удивить».

Мое сердце подскакивало в груди, по спине стекали капельки пота. Таг попытался осуществить захват и получил в ответ град ударов.

«Ого, Шоу наносит по Таггерту уверенную комбинацию ударов! И вот мы видим улыбку на лице Тага! Он улыбается от уха до уха!»

«Это часть его плана? Улыбаться сквозь боль?»

«Знаешь, это возможно, но я смотрел несколько его боев и искренне считаю, что он просто любит драться. Как только в дело идут кулаки, он расплывается в улыбке, которая не уходит до самого конца».

Мне пришлось отключиться от комментаторов, а то их разговоры заставляли меня нервничать. Но они были правы. Чем сильнее Шоу нападал на Тага, тем шире становилась его улыбка. Когда он показал ямочки, все женщины в зале перешли на его сторону. Я уже видел такое прежде. Как Таг улыбался, пока из его носа и рта текла кровь. Вот чокнутый.

Но он не выглядел и не вел себя как больной, и я почувствовал крупицу облегчения от того, что Таг не пытался себя убить. Пока нет. В конце первого раунда Шоу задел его кулаком по лбу, и на минуту ноги Тага приросли к полу. Увидев эту временную заминку, Шоу накинулся на него с кулаками, и Таг использовал уверенность и темп противника против него самого. Он идеально исполнил прием с захватом ног и повалил Шоу на спину.

Зрители обезумели, комментаторы пришли в неистовство, а Милли пыталась хоть что-то разобрать в их речи, держа нас с Генри за руки.

– Таг завалил его, – крикнул я, давая ей необходимую информацию, но мой взгляд оставался сосредоточенным на спине Тага, пока он пытался обойти защиту Шоу.

– Вали его и колоти! – заорал Генри.

Но раунд закончился, и Тагу пришлось отпустить противника. Он с легкостью встал и подошел к своему пустому углу, но не стал садиться на подготовленный стул и не прислонялся к ограждению, чтобы покрасоваться спиной перед зрителями. Вместо этого он взял полотенце, промыл рот водой, выплюнул ее, снова промыл и нашел Милли в толпе. Таг поднялся, обхватив пальцами клетку, окружавшую октагон, и не сводил взгляда со своей девушки. Это длилось так долго, что комментаторы начали крутить головами, пытаясь увидеть, кто или что завладело его вниманием.

– Милли, все под контролем! – внезапно взревел он. – Я справлюсь! Я справлюсь, малышка!

– Ты слышала, Милли? – спросил я, не сводя глаз с Тага, в то время как он не сводил глаз с лица Милли. Та яростно закивала. – Он хочет, чтобы ты знала, что с ним все в порядке.

На нее пялился весь зрительный зал, комментаторы с круглыми глазами принялись обсуждать эту странную ситуацию, но тут прозвучал гудок, и Таг отвернулся.

Так продолжалось следующие четыре раунда. Когда звучал гудок, Таг уходил в свой угол, находил Милли и заверял ее, что все будет хорошо, всегда одними и теми же словами. «Я справлюсь, Милли. Все под контролем».

И толпа ему поверила. Генри начал выкрикивать его имя, и зрители подхватили.

– Команда Тага! Команда Тага! Команда Тага! – не прекращая, голосил он.

Кричалка волнами расходилась по залу, но затем Шоу снова ударил Тага по лбу, и тот покачнулся и упал на колено. Казалось, все кончено, но неожиданно Таг резко ударил снизу, попадая Шоу по подбородку, и его голова откинулась назад с отвратительным хрустом.

Шоу рухнул на пол.

На секунду все затаили дыхание, и зрители пораженно притихли, прежде чем наступил кромешный ад. Рефери буквально подлетел к неподвижному Шоу и лихорадочно замахал руками над головой, показывай, что бой окончен. Таг победил.

– Все кончено! – закричал я. – У него получилось!

– Таг! – орал Генри, впав в экстаз. – Таг!

Милли просто стояла, дрожа всем телом, ее глаза оставались сухими, а ладони вспотели. Или это моя ладонь. Мы держались друг за друга, пока вокруг нас всплесками бушевала толпа. Люди визжали, аплодировали, прыгали, толкались, хлопали нас по спинам, поздравляли с победой. Все видели, как Таг сосредоточился на Милли во время боя, и теперь они сосредоточились на ней.

Таг подошел к своему углу, держа руки над головой. Но когда он снова нашел Милли и прищуренно взглянул ей в лицо, его правая нога подкосилась, а руки опустились, чтобы ухватиться за что-нибудь. Таг сильно покачнулся, зрители ахнули, а я кинулся вперед, отпуская Милли и протягивая руки, словно мог поймать его.

Его пальцы запутались в сетке, глаза закатились, тело вздрогнуло и забилось в конвульсиях на полу октагона.

Прежде чем кто-нибудь успел меня остановить, я перепрыгнул через ограждение.

Зрители притихли и, как ни странно, никто не пытался меня увести. Я присел рядом с другом, пытаясь сдержать его, но не знал, что мне делать. Рефери мигом подбежал ко мне, как и кто-то из команды Шоу.

– У него судороги! – громко сказал рефери, и кто-то снова надел каппу на зубы Тага, чтобы он не откусил себе язык. Я скользнул рукой под его голову, чтобы он не бился ею о пол.

Медперсонал, пришедший на помощь Шоу, который уже сидел с затуманенным взором, тут же взялся за новую проблему. Мне показалось, что боковым зрением я увидел Молли. Светлые волосы, голубые глаза. Она бесшумно стояла в стороне. Я подавил брань, рвущуюся у меня из горла, и опустил свои стены, отказываясь признавать ее присутствие.

* * *

По телевизору в комнате ожидания показывали местный канал, и мы с Милли и Генри в оцепенелом молчании слушали репортаж из Вегаса с новостями дня. Аксель, Майки, Кори, Энди и Пауло сидели рядом с таким же мрачным и опустошенным видом. Когда упомянули имя Тага, все подняли глаза к экрану. Репортерша стояла снаружи «МГМ Гранд», из которого по-прежнему выходили потоком люди, и держала в руке синий микрофон, ее выражение лица было одновременно серьезным и ликующим, и она рассказывала о битве Тага все, что мы уже знали, и ничего из того, что мы хотели бы знать.

«Сегодня вечером в «МГМ Гранд» проходили бои – главное событие, которого многие давно ждали, – но самой обсуждаемой темой фанатов стал бой, в котором в последнюю минуту произошла замена. Давиду Таггерту позвонили всего три дня назад, чтобы он занял место, освобожденное Джорданом Джонсом. Джонс должен был драться с давним фаворитом UFC и бывшим чемпионом в полутяжелом весе Терри Шоу, но затем получил травму и не смог бороться.

На его место позвали Давида Таггерта после его поразительной победы в апреле над Бруно Сантосом. Фанаты определенно не зря не поскупились на билеты: Таггерт и Шоу продержались целых четыре раунда, прежде чем Таггерт нокаутировал своего противника. Тем не менее на этом все не закончилось. Споры возникли из-за явного приступа, который случился у Таггерта после окончания боя. Шоу лежал без сознания. Битва закончилась. Рефери поднял руку Таггерта, тот повернулся к толпе, поднял руки, сделал пару шагов и упал.

Его увезли в районную больницу в критическом состоянии, и мы получили сведения, что вскоре после апрельского боя, на котором Таг Таггерт победил Бруно Сантоса, у него произошла стычка с бывшим сотрудником в баре Солт-Лейк-Сити. Во время драки Таггерта ударили по голове, и он получил серьезную травму. По слухам, его залатали и выписали той же ночью, но в последующие недели он держался в тени. Ныне эта ситуация привлекает все больше внимания общественности. Мы будем держать вас в курсе его состояния и любых изменений, которые прольют свет на эту поражающую череду событий».

Тага увезли на операцию где-то через час после того, как он попал в больницу. Он даже пришел в себя на пару секунд, когда лежал в машине «Скорой помощи», – по крайней мере, так нам сказали. Таг спросил о бое, получил ответ, что у него случился приступ, и снова отключился. Этот идиот имел наглость убедиться, что он действительно победил, прежде чем снова потерять сознание. Я едва не рассмеялся. Рассмеялся бы, не будь я так зол.

По словам врача, который поговорил с нами спустя три часа, как мы прибыли в комнату ожидания, мозг Тага начал кровоточить и опухать – вероятно, еще во время боя. Я вспомнил удар, который он получил по лбу в конце первого раунда, когда у него задрожали ноги и все решили, что он вот-вот упадет. Он боролся еще три раунда, прежде чем снова получить удар по тому же месту, и затем бой закончился. Из-за отека возникло давление, которое спровоцировало приступ, что, в свою очередь, помогло врачам обнаружить кровотечение. Судя по всему, люди, которым делали краниотомию, чтобы удалить опухоль с мозга, не должны выходить на ринг через три недели после операции.

Я не смог поехать на «Скорой» вместе с Тагом. Мне пришлось остаться с Милли и Генри. Мы максимально быстро протолкнулись через толпу – что было нелегко – и помчали в больницу, приехав через добрых двадцать минут после того, как Тага ввезли в отделение неотложной помощи. Я рассказал дежурной медсестре все, что знал, все, в чем признался Таг на своих кассетах, и попросил ее передать эту информацию людям, которые заботились о моем друге. Она так посмотрела на меня над своими очками, словно я был под кайфом или опасным, и недоуменно прижала свой двойной подбородок к груди. Выслушав мою речь, медсестра вышла через качающиеся двери туда, куда мы с Милли и Генри не могли за ней последовать.

Я так и представлял изумленную реакцию медсестер и врачей, когда они достанут историю болезни Тага и сделают ему МРТ. Перед боем он собрал свои космы в хвостик на затылке, полностью скрывая выбритые линии на черепе – свидетельства краниотомии, – но такие вещи надолго не скроешь. Его волосы выбились из хвостика и упали вокруг лица, когда я держал его на руках в октагоне. Я видел эти линии, и наверняка врачи их тоже заметят.

Когда толстая дежурная медсестра наконец-то вернулась, то покачала головой и посмотрела на нас так, словно мы сбежали из цирка. На меня уже смотрели так пару раз, так что я просто дерзко пялился в ответ, а Милли даже не подозревала, что стала объектом столь пристального внимания. Генри был на нервах и без конца выпаливал спортивные факты, но Милли просто держала его за руку, гладила по волосам и комментировала его бессмысленную речь, словно он самый умный ребенок на свете. Вскоре он угомонился и начал есть «Эм-энд-Эмс» и хлебать спрайт из торгового автомата, время от времени бормоча себе что-то под нос.

– Операция закончилась. Нам удалось остановить кровотечение, – торжественно произнес доктор, переводя взгляд с меня на Милли.

Его глаза расширились, и он снова посмотрел на меня, очевидно, догадавшись что можешь поддержать зрительный контакт лишь с одним из нас. К его чести, он продолжил говорить без пауз:

– Он без сознания, и пока мы хотим подержать его в таком состоянии, но, по нашим прогнозам, отек должен пройти в ближайшие двенадцать часов, и тогда мистер Таггерт очнется. Нам нужно будет понаблюдать за ним в течение следующих нескольких дней, но с ним все будет хорошо. Мозговая деятельность в норме, жизненные показатели тоже. Я проконсультировался с доктором Штайном и доктором Шумвей из Больницы Солт-Лейк-Сити. Доктор Шумвей проводил краниотомию вашему другу, и я не могу делиться с вами подробностями, но мистеру Таггерту придется принять важное решение. Полагаю, ваше присутствие – присутствие людей, которые смогут ему объяснить, что он натворил, и рассказать, что делать дальше, – очень важно. То, что он сделал сегодня, было невероятно глупым поступком. Ему повезло, что он выжил.

Глава 20

Моисей

Как доктор и прогнозировал, Таг очнулся, но нас пустили к нему только после того, как он вышел из реанимации, – что произошло только спустя сутки после его пробуждения. Мы катались туда-сюда из больницы в ближайший отель, хотя все равно почти не спали из-за страха. Затем, через два дня после того, как началось наше дежурство, мы вернулись в отель, чтобы принять душ и переодеться, и Генри лег на кровать и отказался вставать. Милли боялась оставлять его одного, поэтому ей пришлось остаться в отеле, а я поехал в больницу.

Там я с удивлением обнаружил Тага, сидящего на больничной койке. Под его глазами темнели круги, кожа огрубела от двухдневной щетины, лохматые волосы висели сальными прядями вокруг лица. Теперь лысые и заштопанные участки на его голове бросались в глаза, и Таг постоянно чесался, словно оголенная кожа на черепе сводила его с ума.

– Прошло три недели. Все почти зажило, но оно чешется! – пожаловался он с улыбкой, словно это просто ссадины, ничего серьезного. – Кажется, я убедил одну из медсестер помочь мне побриться наголо. Мы будем близнецами, Мо!

Таг имел в виду мою привычку вечно сбривать волосы. Я не мог ему ответить. Не мог болтать о пустяках, как умел делать это он. Честно говоря, мне и не хотелось. Я просто смотрел на своего друга, спрятав руки в карманы, чтобы подавить желание взяться за кисть… или убить его.

– Думаю, Милли понравится моя гладкая голова… – он резко замолчал и потер подбородок, явно заволновавшись. – Она с тобой, Мо?

– Милли осталась в отеле с Генри. Он устал, а она не захотела оставлять его одного.

Таг кивнул и закрыл глаза, словно тоже выбился из сил.

– Хорошо. Это хорошо.

В палату зашла медсестра, но, увидев меня, слегка замешкалась. Я чуть не рассмеялся. Наверняка она хотела остаться с Тагом наедине. Типичная женщина. У него, наверное, уже весь персонал был на побегушках. Таг станет самым обеспеченным заботой пациентом в истории больницы.

Я наблюдал, как она накрывает его простыней и осторожно сбривает волосы машинкой для бритья, одну длинную прядь за другой. В конце он сел передо мной с гладкой головой, покрытой рубцами, выглядя таким разбитым, таким не похожим на себя, что я сжал кулаки от злости.

Медсестра заявила, что теперь он «должен чувствовать себя гораздо лучше», и убрала сбритые волосы и простыню. Затем помогла Тагу снять больничный халат так, чтобы не задеть капельницу и разные мониторы, и одела на него новый. Я поймал взгляд Тага, пока она завязывала ему веревочки сзади. Я вскинул бровь, и он одарил меня ухмылкой, из чего я сделал вывод, что он не так уж и поменялся.

Однако, когда медсестра вышла из палаты, он ненадолго закрыл глаза, отдыхая, и я снова почувствовал прилив страха в груди.

– Ты дерьмово выглядишь, Таг.

– Как и ты, Мо, – парировал он, не открывая глаз.

– Это ты виноват.

Таг вздохнул и пробормотал:

– Я знаю.

Я никак это не комментировал, думая, что ему нужен сон. Но после пары глубоких вдохов он снова открыл глаза и встретился со мной взглядом.

– Прости, Моисей.

– Ты не должен был вот так уезжать. Из-за тебя мы прошли через сущий ад.

И, судя по всему, по-прежнему из него не вышли.

– Я не видел лучшего решения.

– А я вот могу придумать несколько! – огрызнулся я, и когда Таг не ответил, тяжко вздохнул и прижал ладони к уставшим глазам.

– Порой мне кажется, что смерть – единственное, чего я не сделал, – сказал Таг спустя какое-то время. – Черт, я даже пробовал умереть несколько раз. Беда смерти в том, что она необратима, как секс или рождение ребенка. Попробовав ее, обратного пути уже не будет.

Фраза явно была риторической, и я ждал, когда он продолжит.

– Дело в том, Мо, что я не против. Если я чему и научился у своего лучшего друга, наблюдая, как ты общаешься с мертвыми, так это тому, что смерти не нужно бояться. Я не идеален, но, думаю, я хороший человек. Я прожил чертовски хорошую жизнь, со своими взлетами и падениями. Милли как-то сказала мне, что песню делает прекрасной сокрушительный эффект. Возможно, это касается и жизни. Ее красит сокрушение. Может, только так мы понимаем, что жили на полную. Понимаем, что по-настоящему любили.

– Сокрушительный эффект, – повторил я, и мой голос сломался. Это ли не идеальное описание агонии любви. Я чувствовал это сокрушение и пережил его, но не хотел переживать еще один раз.

– Мо, я так сильно ее люблю… Это отстойнее всего. Я могу смириться с раком. Могу смириться со смертью. Но я буду скучать по Милли. Уже скучаю. – Таг сглотнул, его горло напряглось от комка эмоций, которые душили нас обоих. – Я и по тебе буду скучать, Мо, но ты видишь мертвых, так что я смогу преследовать тебя в загробной жизни.

Я рассмеялся, но мой смех больше походил на стон. Я встал, желая сбежать, ненавидя это горе, бунтуя против его тщетности, но все равно его чувствуя. Таг наблюдал, как я расхаживаю из стороны в сторону, и когда я наконец сел обратно, давая понять, что готов, он снова заговорил.

– Я не боюсь смерти, Мо. Мы с ней на «ты», – тихо сказал Таг. – Но вот медленно умирать… это другое. Этого я боюсь. Боюсь оказаться недостаточно сильным для людей, которые меня любят. Боюсь страданий, которые я им принесу. Боюсь беспомощности от того, что я не могу все исправить. Я не хочу лежать на больничной койне день за днем и просто умирать. Не хочу, чтобы Милли пыталась обо мне заботиться. Не хочу, чтобы Генри наблюдал, как я блекну и превращаюсь из великана в тень. Ты это понимаешь, Мо?

Я медленно кивнул, хотя меня тошнило от этого. Будто я одобрял его действия и неожиданный уезд.

– После того как мне рассказали о моей болезни, я пролежал в кровати всю ночь. Мне рассказали обо всех рисках, о временных рамках, о том, что будет в лучшем и худшем случае. К утру я понял, что это не для меня. Я сказал своему доктору: «Спасибо большое, но теперь я ухожу».

– И ты не планировал ни с кем делиться этой новостью?

– Нет, – Таг покачал головой, глядя мне в глаза. – Нет.

– Но…

Я не понимал. Я ни черта не понимал.

– Я уладил все дела. Встретился с юристом, разобрался со всеми документами. Написал завещание, избавился от кучи вещей. Единственное, что меня волновало, это деньги, которые я так и не вернул отцу. Я мог бы все продать: бар, зал, линию одежды. В таком случае денег у меня было бы предостаточно, но мне не хотелось их продавать. Я хотел оставить зал парням. Хотел оставить бар Милли с Генри, чтобы она могла танцевать на этом чертовом пилоне до самой старости, и никто бы ей не запретил. Чтобы у Генри было место, где он сможет поговорить о спорте и его выслушают. Он любит бар. Я хотел оставить что-нибудь и тебе, но знал, что тебя это взбесит.

Это верно. Но все остальное – полная чушь.

– Но даже несмотря на продажу квартиры и всех моих пожитков, кроме машины, мне все равно не хватало пятидесяти штук, чтобы вернуть долг отцу, – продолжил Таг.

– Разве это не было твоим наследством?

– Оно было мне без надобности. Я хотел проложить собственный путь, – возразил Таг. – Я сказал папе, что верну ему все деньги к тридцати годами. Столько я не проживу, Мо. Поэтому мне нужно было найти способ выплатить эту сумму раньше.

– Бой.

– Да, – Таг кивнул. – Бой. Так сложилось, что мне предложили поучаствовать в титульном бое с призовым фондом в пятьдесят тысяч долларов. И мне было абсолютно нечего терять.

– А после боя?

– Я собирался поехать в Даллас, увидеться с мамой и сестрами и вернуть отцу деньги. Мы уже давно не общались. А после… после я хотел забраться на холмы над эстакадой в Нифае.

– Той, где была закопана Молли?

– Той, где была закопана Молли, – повторил он. – Забраться на вершину. Выпить таблетку. И заснуть, наблюдая за закатом.

– И все? – спросил я, пытаясь взять свой норов под контроль.

– Все, – равнодушно ответил он.

Ярость растеклась по моей груди и затрещала в ушах, но мой голос оставался спокойным. Судя по всему, Таг даже не подумал попрощаться со мной.

– Ты оставил кассеты. Зачем?

– Таким образом я хотел попрощаться. Я хотел, чтобы Милли знала о моих чувствах на каждом этапе этого пути. Чтобы она знала, как я влюбился в нее. Мне не хотелось, чтобы у нее были основания сомневаться во мне. Она должна знать, что все эти чувства были настоящими, что она идеальна, что наши отношения стали лучшим подарком в моей жизни.

– А ты отплатил ей тем, что выбросил этот подарок?

Таг молча смотрел на меня, всем своим видом выражая сострадание. Его лицо сморщилось от переизбытка чувств, которые начали стекать по его щекам.

– Я люблю тебя, Мо. Ты ведь это знаешь? – ласково произнес он. Я знал и никогда в этом не сомневался. Но он чертовски хреново это показывал.

– Пошел ты, Таг! – прошипел я. – Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы я сказал, что поддерживаю твою решение. Но я не такой самоотверженный. Я не такой друг. Я не хочу, чтобы ты страдал, правда. Если бы мог, я бы разделил с тобой это бремя. Если бы мог, я бы поменялся с тобой местами в худшие дни, потому что знаю, что ты сделал бы то же для меня. Но я предпочту, чтобы ты страдал, чем прощаться с тобой. Прости. Если это делает меня ублюдком, то я готов сменить имя. Просто наклей его на бейджик, и я буду носить его. Мне насрать. С каких пор ты боишься боли?

– Дело не в этом, Мо.

– Херня! – закричал я. – Ты должен бороться ради людей, которые тебя любят! Это твой долг!

– Я волнуюсь не из-за своей боли, приятель, – сказал он так тихо, что я едва его расслышал.

– Где твой гнев? Где тот зеленоглазый монстр, который хотел убить меня просто за то, что я произнес имя его сестры? Где тот парень, который взял быка за рога в Испании, просто чтобы убедиться, что он на это способен? Где тот парень, который застрелил человека, чтобы защитить меня, который встал на линию огня? Давай-ка кое-что проясним, Таг. Ты бы умер, чтобы спасти меня, но даже не станешь бороться, чтобы спасти себя?

– Нет, если это причинит боль моим близким.

– Чувак, сними свой плащ. Сними! Или я выбью из тебя все дерьмо, одену смирительную рубашку и сам напичкаю тебя химиопрепаратами. Я не постесняюсь.

– Я люблю тебя, Мо.

– Хватит это говорить, Таг!

– Я люблю тебя, Мо.

Я почувствовал, как в моей груди что-то раскололось, и понял, что должен выбраться отсюда, пока не поздно. Я редко плакал, но у меня была склонность накапливать негативные эмоции, расфасовывать их по скрытым отсекам, раскладывать по коробочкам, делить их по секциям. Я запасался своим горем. Но сейчас я рвался по швам и не мог избежать горы чувств, которая грозила закопать меня живьем с тех пор, как позвонила Милли и сказала, что Таг исчез. Я разваливался на части. И мне нужно было уйти.

У меня ушло несколько дней на запись кассет. Все началось с того, что таким образом я хотел попрощаться, выразить свои чувства, свою любовь к Милли. Но по мере того, как я рассказывал нашу историю, я понял, как же она чудесна. Моисей прав. Я нашел свое чудо. И с каждым словом, с каждой кассетой, я убеждался в этом все больше и больше. Проблема заключалась в том, что я не знал, как остановиться. Я не хотел, чтобы кассеты заканчивались. Не хотел прощаться.

Когда мне позвонили и пригласили на бой, я положил готовые кассеты и позаимствованный у Генри кассетник в шкаф в тренажерном зале и оставил ключи в конверте для Милли. Но мне еще столько всего нужно было ей сказать. Я постоянно вспоминал какие-то моменты, которые упустил, но все равно хотел с ней поделиться, и уже тянулся за телефоном, чтобы набрать ее. Но затем я вспоминал слова доктора – глиобластома четвертой стадии – и думал обо всех ужасных вещах, которые я вычитал, когда вбил в поисковик свой диагноз. Обо всех картинках и показателях выживаемости. О том, как я умру, как буду страдать, как мои родные будут страдать. И не звонил ей. Вместо этого я пошел на поиски собственного кассетника, чтобы записать больше кассет.

В итоге весь следующий день я ходил по ломбардам, вместо того чтобы ехать в Вегас. В пятом ломбарде мои поиски наконец увенчались успехом – какая-то старушка продала мне за сотню баксов пыльный портативный магнитофон, который валялся у нее в чулане, и запечатанный пакет с пустыми кассетами. Она на полном серьезе заявила, что я заключил очень выгодную сделку. Хотя, наверное, в чем-то она права. Я бы заплатил и две сотни.

Результаты биопсии не заставили себя долго ждать. После краниотомии я пролежал в больнице всего два дня, что не очень долго, учитывая, что мне просверлили голову и отрезали большой кусок ткани от мозга. Врачам удалось удалить девяносто пять процентов опухоли – отличные новости. Да и результаты биопсии они получили гораздо раньше, чем предполагалось. Они думали, что это займет шесть дней, но мне повезло. Потребовалось всего четыре. Какой же я везунчик.

Идя на краниотомию, я заключил с собой сделку. Если результаты будут негативными, – то есть у меня не обнаружат рак, – я позвоню Моисею с Милли и расскажу им эту страшную историю со счастливым концом. Я объясню им, что не хотел их беспокоить, но, эй, в итоге все хорошо! Я в порядке. Милли наверняка рассердится, но я поцелую ее и сделаю ей предложение. Зачем ждать? Как я там говорил? Когда что-то любишь, то даешь ему свое имя. Я поступил так со своим баром и поступлю так со своей девушкой. Черт, да я даже усыновлю Генри, если он захочет мое имя. Я не видел в этом проблемы. Мы все будем Таггертами. Вот такую сделку я заключил.

А если результаты будут положительными? Если мой диагноз окажется смертельным? Я не стану никому звонить.

Так я и сделал. После краниотомии я вызвал такси. Медсестра настаивала, чтобы я позвонил кому-то из родственников или друзей, а я настаивал, что сам могу о себе позаботиться. Я нормально себя чувствовал. Голова немного побаливала, но это и логично. Но в остальном я был в норме. Я постоянно это повторял, потому что это правда. Мое тело не болело. Только сердце. Вот ему было дерьмово. А мне нормально.

Я поехал домой и проспал два дня, поднимаясь с кровати лишь для того, чтобы попить воды и принять душ. Затем мне сообщили, что результаты готовы, и я поехал в больницу, чтобы узнать, что жить мне осталось от шести месяцев до года.

После этого я снова поехал домой.

Я по-прежнему не звонил ни Моисею, ни Милли. Ни Акселю, ни Майки. Вместо этого я убедил всех, что еду в Даллас, чтобы повидаться с семьей, и позвонил своему юристу. Тогда я и начал осуществлять свою затею. В течение этого времени я не отвечал на звонки и не читал сообщения. Просто не мог. У меня не было сил. Но в один день, как раз когда я записывал кассету для Милли, внезапно зазвонил телефон и прервал мой рассказ. Я взял его, чтобы выключить звук, и увидел имя Клиффа Кордовы на экране. И инстинктивно ответил.

Он приглашал меня на бой. В субботу в Вегасе – через шесть дней, – против Терри Шоу. Если выиграю, то получу пятьдесят штук, если нет, то десять – просто за участие. Я сказал ему, что сделаю это только за пятьдесят тысяч, независимо от того, выиграю я или проиграю, – но затем пообещал ему, что непременно одержу победу. Он согласился и пообещал, что в случае моей победы «Команда Тага» получит еще двадцать тысяч долларов. Но я должен был быть в Вегасе через сорок восемь часов.

Это портило все мои планы. Моя команда обо всем узнает. Их ранит, если я буду драться в одиночестве. Слухи дойдут и до Милли – ее тоже это ранит. Моисей найдет меня после смерти и надерет мне зад. Но, черт возьми, какой же шикарный финал для моей жизни.

Я думал, что буду сильным. Думал, что делаю это ради общего блага. Думал, что уйду в сиянии славы. Поборюсь и умру. Сильным. Но они нашли меня раньше. И когда я увидел Милли, стоящую в толпе вместе с Генри, и Моисея, держащего ее за руку и смотрящего на меня так, будто хотел задушить, моя решимость пошатнулась, а ноги подкосились.

И это меня взбесило.

Я не собирался превращаться в лужицу, которую Терри Шоу размажет по полу за один раунд. Я не собирался позволять всем своим жертвам и планам улететь в трубу лишь потому, что моя девушка сидела в зрительном зале, а мой лучший друг злился на меня. Я не собирался позволять тупой боли в голове – которая не уходила с тех пор, как я проснулся с двадцатью скобами в черепе – сделать меня медленным и нерасторопным. Я не позволю раку выиграть. По крайней мере, не в этом раунде.

В тот вечер я боролся, как никогда. Все тело изнывало от боли, и у меня быстро заканчивались силы – скорее всего, тому виной мой двухнедельный отдых от зала, чем операция. В день, когда позвонил Кордова, я пробежал три мили. Через день – пять. В день перед боем я сходил в зал «Вегас Голд» и хорошенько пропотел, выбивая все дерьмо из груши и чувствуя, как остатки анестезии выходят через мои поры. Тогда я ощущал себя довольно сильным и напоминал себе, что мне нечего терять. Я даже не нервничал. Удивительно.

Это чувство продержалось со мной до тех пор, пока я не увидел Милли. Затем нервы ударили по мне, как из пожарного шланга, и я испугался, что подведу ее или – того хуже – что меня порвут в клочья, а ей придется стоять там и следить за тем, как это происходит. Я видел ее лицо после первого раунда. Она была несчастна. И тогда я позвал ее – просто не смог сдержаться. Мне нужно было убедить ее, что все в порядке. После следующего раунда я снова это сделал. И еще раз. А затем победил. Ее лицо озарила наипрекраснейшая улыбка, Генри выкрикивал мое имя. Моисей по-прежнему выглядел озлобленным.

Но потом зал закружился. Одно кричащее лицо сливалось с другим, как когда катаешься на карусели. Октагон начал вращаться. Не знал, что это возможно. Наверное, какая-то новая фишка. А затем я понял, что это я кружусь. Я упал, мое тело отскочило от пола, голова соприкоснулась с ним на полсекунды позже, как бы ставя точку под знаком восклицания. И толпа взревела. Я не поднимал руки, чтобы ухватиться за что-нибудь или прикрыть лицо. Бой закончился, верно? Гудок уже прозвучал. Мой затуманенный взгляд сосредоточился на Моисее, его лицо расплывалось за сеткой. Теперь он выглядел скорее пораженным, чем злым. Я увидел, как он бежит ко мне, перепрыгивая через ограждение. Мне казалось, что я нахожусь в каком-то тумане, и я не мог пошевелить правой рукой. Внезапно мои мышцы начали сокращаться, будто пытаясь выпрыгнуть из тела. И тогда я услышал оглушительный рев. Словно на меня мчалась огромная фура. Словно я стоял на обочине дороги. Под эстакадой неподалеку от места, где нашли тело моей сестры.

«Таг, ты меня слышишь? Черт возьми! Кажется, у него приступ!»

Это говорил Моисей, но его голос звучал как-то странно, будто издалека. Будто он стоял в другой части поля, где закопали Молли. В другой части поля, за стоянкой для грузовиков, которая халатно сторожила мертвую девушку. Рев грузовиков продолжался, как если бы они пролетали тайфуном мимо меня.

«Он себе сейчас язык откусит! Оденьте на него каппу! Таг! Таг, давай же, приятель!»

Внезапно боль в моей голове достигла таких размеров, что я даже не смог открыть глаза. Может, это мне засадили пулю в голову? Может, убийца моей сестры убил и меня? Нет. Нет, это не так. Убийца Молли мертв. Я убил его. Нашел и убил. А собаки нашли Молли.

«Мистер Таггерт, если слышите меня, попытайтесь открыть глаза».

Я старался. Честно, старался. В моей голове снова вспыхнула боль, звук выстрела эхом перекочевал из прошлого в мое настоящее. Хотя нет. Я не получал пулю в голову. С моей головой была другая проблема.

Когда-то моя сестра Молли взяла меня на слабо, заставив съесть две жмени песка. Она утверждала, что я этого не сделаю, поэтому, естественно, я захотел доказать ее неправоту. Песок был таким острым, хрустящим и сухим, что застрял у меня в горле, и после этого я отплевывался три дня. Сейчас у меня во рту было так же сухо. Я не мог сглотнуть, мой язык разбух и казался чужим за потрескавшимися губами, горло горело огнем.

Может, я вернулся к Молли на тот пляж, к бескрайним голубым небесам, на которых лишь изредка появлялся низколетящий самолет с рекламным объявлением об автостраховании. Но гул и свет шли не от яркого неба над длинной полосой пляжа, и в моем рту не было песка. Вместо бипланов в моей голове кружили яркие огоньки, а гул сменился пиликаньем аппаратов и обеспокоенными голосами.

«Мистер Таггерт?»

«Зовите меня Таг», – просипел я.

«Таг, вы знаете, где находитесь?»

«В Психиатрической клинике Монтлейк», – прошептал я и даже учуял запах хлорки.

«Мистер Таггерт?»

Моисей так ко мне не обращался. И в Монтлейке никто ко мне так не обращался. Даже доктор Анделин. Может, я и не в Монтлейке. Но точно в больнице. В этом я не сомневался.

«У вас был бой, мистер Таггерт. Вы помните?»

«Я победил?» – прошептал я, пытаясь поднять руки, чтобы посмотреть на костяшки пальцев. Если я лежал в больнице из-за боя, то, скорее всего, я проиграл. Папа будет разочарован. Я закрыл глаза от яркого света и попытался вспомнить, как это произошло.

– Я горжусь тобой, Давид.

Мой отец никогда мне такого не говорил. За одиннадцать лет своей жизни я ни разу от него не слышал, что он мной гордится. До сегодня.

– Да? – мой голос сломался от изумления.

– Да. Порой нужно быть злым, чтобы добиться уважения в жизни. Нет ничего плохого в том, чтобы защищать себя. В наше время это не популярно. Слабаки считают, что они просто ведут себя умнее, но это не так. Есть время для слов, а есть время для действий.

Я кивнул. Мне нравилось решать все словами, но прибегнуть к действиям было приятно.

– Слова работают куда лучше, если твой собеседник знает, что ты можешь подкрепить их действиями. Сколько раз ты пытался подружиться с этим мальчиком?

Папа кинул на меня взгляд и снова воззрился на дорогу.

– Много.

– Я так и думал.

– Кажется, я сломал ему нос, – я пытался не выдать своей гордости.

– Да, вероятно. Но теперь, когда он знает, на что ты способен, он уже не будет так нарываться на драку, верно?

– Верно.

Я молчал с пару минут, но затем все же заставил себя признаться.

– Пап?

– Да, сынок?

– Мне понравилось драться. Я хочу сделать это еще раз.

«Я хочу реванша. Я думал, что победил! Мне казалось, я завалил того парня. Ведь гудок уже прозвучал!»

Как бы я ни пытался, мои слова звучали невнятно, и вряд ли меня кто-нибудь мог понять. Все из-за песка во рту. Песка и опухшего языка. Черт, как же больно!

«Вы победили. Бой закончился. Но у вас случился приступ, мистер Таггерт. Нам нужно понять почему».

После этого мои глаза закрылись, и мир стал чернее, чем когда-либо. Это последнее, что я помню. А теперь я здесь. В больнице – месте, в которое поклялся не возвращаться. И сбежать уже не получится. Так что мне теперь делать? Куда идти дальше?

Янезнаючтоделать, янезнаючтоделать, янезнаючтоделать – в моей голове снова зазвучала эта старая песня, словно навязчивая мелодия, которая никак не приводила к решению проблемы. Поэтому я снова начал общаться с магнитофоном.

Кто-то из людей Кордовы пригнал мой пикап с вещами к больнице. Я попросил медсестру помочь мне сесть – у меня кружилась голова, все тело дрожало, но я все же мог двигаться, – и поставил магнитофон на больничную койку рядом со своей головой, чтобы говорить прямо в него, а не держать его у лица. Меня здесь долго не продержат. Через пару дней мы вернемся в Юту. Аксель отвезет мою машину домой. Когда я возразил, что могу сам сесть за руль, Милли тут же меня одернула, вызывая смех у медсестры.

Мы с Милли ни на минуту не оставались наедине. Она сидела со мной, держала за руку, постоянно ко мне прикасалась, но у нас не было времени поговорить с глазу на глаз. Я не хотел повторения сцены с Моисеем и даже не представлял, что ей сказать. Приступ выбил меня из сил, и сон приносил облегчение. Когда я бодрствовал и Милли была рядом, я мог лишь смотреть на нее, держаться за ее руку и пытаться понять, о чем она думает. Что чувствует. У меня были предположения, и ее боль лишь вызывала во мне желание снова заснуть. Один раз я попытался сказать ей, что мне очень жаль, и Милли просто кивнула и ответила: «Я знаю, здоровяк. Знаю». Но ее глаза наполнились слезами, и она уткнулась лбом мне в грудь в попытке спрятать лицо. Я гладил ее по волосам, пока сон не утащил меня в свои объятия.

Меня часто навещали парни – Аксель, Кори, Майки, Пауло и Энди. Они отказывались уезжать домой без меня. У меня было ощущение, что они договорились по очереди меня сторожить, словно я могу снова сбежать. Никто из нас не поднимал тему того, почему я здесь оказался. Мы игнорировали этого слона в комнате, словно, если упомянуть о нем, все рухнет. Пока что мы делали вид, что я попал сюда из-за боя. Боя, который я выиграл с большим достоинством. Это давало нам тему для разговоров.

Моисей не вернулся. Он никогда не умел притворяться. Он привозил Милли с Генри и забирал их, когда Генри уставал и хотел вернуться в отель. Я видел, что Милли хочет остаться. Но у нее были обязанности, и, сжав мою ладонь на прощание, она без возражений уходила с Генри под ручку, так и не обсудив ничего, что было необходимо сказать.

Было уже поздно. Моя команда наконец-то уехала в отель, предварительно устроив настоящее шоу – они разорвали контракты, которые прислал им мой юрист, и заявили, что зал принадлежит мне и они ничего не подпишут. Однако я был уверен, что кто-то из них все же остался и дежурил у моей больничной палаты.

Я наконец-то остался один и говорил с магнитофоном, который, вероятно, был моим ровесником, рассказывая ему свою историю в надежде придумать конец, который не сокрушит моих близких.

Глава 21

Следующим утром в мою палату пришел Генри. Я почти его не узнал. Он тоже сбрил волосы, как я, и оставил лишь небольшой ежик.

– Генри! Приятель, ты ли это?

– Это я, – прошептал он, кивая.

Мальчишка выглядел немного мрачно. Очевидно, Милли или Моисей коротко объяснили ему мою ситуацию. Жаль, но, наверное, это было неминуемо. Я надеялся, что они позволят ему верить, что я здесь только из-за боя. Я не хотел, чтобы он беспокоился обо всем остальном.

– Где Милли? – спросил я, прерывая затянувшуюся паузу.

– Разговаривает по телефону в коридоре.

– А Моисей?

– Пошел в кафетерий, чтобы взять нам что-нибудь на завтрак.

Я кивнул. Значит, Моисей присматривал за ними. Это хорошо. Энди, Кори, Аксель и Майки тоже за ними приглядывали, но они уже уехали домой.

– Что ты сделал со своими волосами, Генри? – поинтересовался я, когда он замер в шаге от моей кровати.

Генри нервно провел руками по своей гладкой голове. Его лицо выглядело иначе без копны волос, и я впервые заметил сходство между ним и его сестрой. У них одинаковые глаза. Глаза Милли выглядели бы точно как у Генри, если бы она могла видеть. А так их форма, голубой цвет, густые ресницы были одинаковыми.

Внезапно Генри сел на край моей койки, и когда мальчик снова на меня посмотрел, его глаза заблестели, а губы задрожали.

– Брайан Пикколо был раннинбеком «Чикаго Беарз».

Я озадаченно уставился на него и задумался на минуту. Затем меня осенило:

– Да, был.

Был. Брайан Пикколо умер от рака в возрасте двадцать шесть лет. Мне сейчас столько же. Я заставил Моисея посмотреть со мной «Песню Брайана», проплакал весь фильм, хоть и видел его уже десятки раз, а затем целый месяц называл его Билли Ди. Это забавнее, чем называть его Гейлом, в честь Гейла Сэйерса, лучшего друга Пикколо. Моисей не оценил шутку, но отношения между Джеймсом Кааном и Билли Ди Уильямсом были довольно похожими на наши. Наверное, таким образом я, по подобию Генри, пытался выразить свою любовь, не говоря ему о ней напрямую. По всей видимости, я тоже напоминал Генри Брайана Пикколо. Я был польщен. И испуган.

– Ты постригся ради меня, Генри?

Тот кивнул и снова нервно провел рукой по голове.

– Моисей сводил меня в парикмахерскую.

– Серьезно? – мое сердце защемило при мысли о друге. – Классное ощущение, правда?

Генри снова кивнул.

– Шакил О’Нил, Майкл Джордан, Брайан Урлахер, Мэтт Хасселбэк, Марк Мессье, Андре Агасси…

– Мы практически близнецы, – перебил я его список лысых спортсменов.

– Знаю. Я хочу быть похожим на тебя.

Мое сердце заныло пуще прежнего. Порой Генри был просто неотразим.

– Можно потрогать твою голову?

Я просто хотел, чтобы он подошел ближе. Обнять его хоть на минуту.

Генри встал и замер передо мной. Я потянул его за руку, и он сел, наклонив голову и глядя в пол.

Я начал ласково водить ладонью по его голове, чтобы утешить, но, как бы мне ни было ненавистно это признавать, я был беспомощен.

Внезапно всхлипнув, мальчик прижался к моей груди, и я обнял его, поглаживая по остриженной голове. Он немного поплакал, намочив мою больничную рубашку слезами, и все это время крепко меня обнимал, словно боялся отпустить. Затем он заговорил:

– Давид «Таг» Таггерт, претендент на чемпиона в полутяжелом весе с послужным списком из двадцати побед, двух поражений и двенадцати нокаутов.

Генри говорил как подвыпивший комментатор, который постоянно икал и невнятно выговаривал слова. Его голос звучал приглушенно, но я заметил, что он добавил мою недавнюю победу к моей биографии.

– Неплохой список, да?

– Ты боец! – прохныкал он.

– Так и есть.

– Ты любишь драться, – не унимался он.

– Да.

– Ты боец! – голос Генри повысился, и до меня наконец дошло, что он хотел сказать.

– Это другая битва, Генри, – я продолжал гладить его по голове.

– То же самое.

– Вовсе нет.

– Ты боец!

– Генри…

– Милли борется! – перебил он.

– Еще как. Каждый чертов день.

– Майки борется, – мальчик поднял голову с моей груди.

Я мог лишь кивнуть.

– Моисей борется.

В моем горле появился комок.

– Генри борется? – на сей раз это прозвучало больше как вопрос, нежели утверждение.

– Борешься, – прошептал я.

– Мой отец не боролся.

Он встретился со мной взглядом, и его глаза преисполнились мольбой, искренностью, решительностью и таким обожанием, что я не нашелся, что ответить. Сукин сын. Он меня убивал.

– Таг Таггерт лучший боец в мире, – продолжил Генри. – Лучший боец в мире.

Не знаю, как я мог подумать, что у Генри когда-либо были проблемы с коммуникацией.

* * *

– Мне нужно, чтобы ты остановился, Мо, – настаивал я, держась за дверную ручку.

Я сидел на заднем сиденье с Милли, а Генри занял пассажирское место рядом с Моисеем. Мы возвращались домой из Лас-Вегаса. Поездка не могла пройти хуже, даже если бы они привязали меня к крыше, как тетю Эдну в фильме «Каникулы». Я чувствовал себя в ловушке. Мне было некуда бежать. Я принимал препараты от приступов, и, как мне сообщили, «в штате Юта запрещено водить машину в течение трех месяцев после перенесенного приступа». В некоторых штатах, как Колорадо, вообще запрещали когда-либо садиться за руль. Они легализировали марихуану, но запрещали водить людям, как я. Бессмыслица какая-то.

Моисей встретился со мной взглядом в зеркале заднего вида. После нашей напряженной беседы в больнице на все мои реплики он отвечал хмыканьем или односложными словами, и его гнев и раздражение соперничали с моими собственными.

– Тормози! – рявкнул я. Либо он остановит машину, либо будет отмывать задние сиденья от моей рвоты.

Моисей резко вдавил педаль тормоза, съезжая на обочину, и из-под шин полетела галька и всякий мусор.

Я открыл дверь, вышел, сделал пару шагов и заблевал все правое заднее колесо Моисея. Надеюсь, теперь он доволен. Мне стоило догадаться, что так будет, – болеутоляющие всегда вызывали у меня тошноту. Я прислонился к машине, поскольку у меня кружилась голова, все тело бил озноб, и все это чертовски меня бесило. Я же крутой! Я работал до седьмого пота, чтобы стать таким. Я сильный! Но все, что я мог в тот момент, это качаться и цепляться за пикап, моля мир замереть, чтобы я не упал.

Мы были к северу от Сидар-Сити и к югу от городка под названием Бивер. Тут не было ничего, кроме бесконечного открытого пространства для созерцания. По бокам дороги росли холмистые поля с фиолетовыми цветами, а горы смотрели на них сверху вниз, как снисходительные родители. Все это выглядело так умиротворяюще и безобидно, что аж бесило. Все это ложь.

– Таг, тебе нужно в туалет? – крикнул Генри из машины. – Ему нужно в туалет, Амелия? Можно я тоже схожу?

Милли вышла и, вытянув перед собой руки, осторожно пошла вдоль пикапа, пока ее пальцы не коснулись моей спины. Я услышал, как Генри спросил у Моисея, можно ли ему тоже выйти, и Моисей попросил его обождать минутку. Я был ему признателен. Я люблю Генри, но не нуждался в зрителях. Тот факт, что Милли меня не видела, приносил мне облегчение. Она приносила мне облегчение.

Милли молча вручила мне бутылку воды, и я взял ее с благодарностью, а затем сполоснул рот и сплюнул пару раз. Мне стало лучше, и я сделал глубокий вдох, наполняя легкие, чтобы проверить, прошла ли тошнота.

– Лучше? – тихо спросила Милли.

– Да.

– Ты можешь прислониться ко мне. Положить голову мне на колени. Поездка пройдет легче, если ты уснешь.

Первые пару часов пути я сидел в напряжении, сохраняя дистанцию между нами. Милли не прикасалась ко мне, а я не тянулся к ней. Мы должны были столько всего сказать друг другу, но пока нам не выпадала такая возможность. Внутри меня боролись вина, недоумение и печаль, особенно в последние несколько дней. У меня был план – ужасный, дерьмовый, но все же план. Но он пошел коту под хвост, и теперь я не видел для себя дальнейшего пути.

Я вдруг осознал, что сказал последние слова вслух, и повернулся к Милли, чье поднятое лицо оказалось так близко, что я мог бы ее поцеловать. Мы не были так близки друг к другу с ночи перед краниотомией, с ночи, когда мы занялись любовью. Какой же я козел. Я занялся с Милли любовью, а затем сбежал. Меня пронзило чувство вины. Вины, сожаления и желания. И еще тошноты.

– Я не вижу дальнейшего пути, – повторил я, поворачиваясь к ней спиной. Мой живот крутило, голова кружилась, и я взмолился, чтобы все это прекратилось.

– Я тоже, – тихо произнесла Милли. – Но это меня не останавливало.

Я не мог ответить. Ничего не мог, кроме как дышать и собираться с силами, пока мой желудок не угомонился. В конце концов мы с Милли сели на задние сиденья, Генри ненадолго вышел, а затем мы поехали дальше.

Милли потянулась за моей рукой и, нащупав ее, потянула на себя, заставляя меня подвинуться ближе. Я мужчина крупный, а внутри было немного тесно, но она положила мою голову себе на колени и накинула куртку мне на плечи. Я прижал кулаки к глазам, как ребенок, сдерживая слезы беспомощности, которые рвались наружу. Так я и лежал, пока не заснул от успокаивающих поглаживаний Милли, которая простила меня даже несмотря на то, что я этого не заслуживал.

(Конец кассеты)

Моисей

Я не знал, что делать с моими пассажирами, и не осмеливался везти их в Солт-Лейк-Сити. Квартира Тага и квартира над ним были выставлены на продажу, и перед поездкой в Вегас он подписал предварительный договор с покупателем. К тому же ему не стоило оставаться одному. Ему нездоровилось, и я подозревал, что он может вытворить что-нибудь глупое. Снова. Я мог бы отвезти Милли с Генри домой, а Тага заставить поехать со мной в Леван, но Милли бы этого не хотела. Я сомневался, что у них с Тагом была возможность поговорить, а они в этом нуждались. Таг должен был все исправить, если это вообще возможно. Я наблюдал за ними через зеркало заднего вида. Таг наконец-то сдался и позволил Милли обнять его. Она простит его, если уже этого не сделала, но я не знал, позволит ли он ей простить себя. Все это было неправильно. Я снова почувствовал, как внутри меня накапливается горе, но понятия не имел, что с ним делать.

Через неделю у Тага была назначена встреча с онкологом в Солт-Лейке. Я заставил его позвонить доктору Шумвею в моем присутствии и включить громкую связь. Медики из больницы Лас-Вегаса вкратце рассказали доктору о случившемся во время боя Тага, о кровоизлиянии и отеке, спровоцировавшем приступ, и о нынешнем состоянии пациента – на удивление хорошем, учитывая все обстоятельства. Судя по всему, обычно после краниотомии пациент отдыхает как минимум месяц, прежде чем приступить к курсу лечения – другими словами, к радиации и химиотерапии. Прошло три недели, так что, несмотря на побег, Таг успевал к началу лечения. Но доктор Шумвей проинформировал его, что, учитывая, от какой травмы он «пострадал», – доктор был очень дипломатичным, – вряд ли лечение начнется на следующей неделе.

Теперь Тагу потребуется больше времени на восстановление, и это раззадорило мой гнев еще больше. Я хотел избавиться от рака. Хотел, чтобы Таг побыстрее начал лечение. Его эта задержка никоим образом не расстроила. Он просто выглядел смирившимся. Мрачным. Неуверенным в себе. Таг смотрел на Милли с таким голодом и раскаянием, что мне было трудно на него злиться. Но я справлялся.

– Вы все поедете ко мне домой. По крайней мере, на несколько дней, – настоял я, придя к единственному решению из ситуации.

Мы приближались ко въезду в Леван и выезду из Миллса – выезду, который мог похвастаться только парочкой брошенных машин, отбившимися от стада коровами и искусственным водоемом, на который было жалко смотреть. Шоссе не затрагивало Леван, и попасть туда можно было через единственный выезд, находившийся в паре миль от города, если только не ехать через Нифай. Забавно, Леван был просто точкой на карте, крошечной песчинкой, но там находились Джорджия с Кэтлин, и я внезапно испытал невероятную тоску по городу, который однажды ненавидел.

Я поймал взгляд Тага в зеркале, но он не отвернулся, а продолжил пялиться. Затем поднял голову с колен Милли и занял сидячую позицию.

– Вы все поедете ко мне домой, – твердо повторил я.

Таг повернулся к Милли, но она уже кивнула.

– Ладно, – с легкостью согласилась она, и я наконец-то смог выдохнуть.

Генри единственный, кто улыбался.

– Вы знали, что среднестатистический жокей весит от сорока восьми до пятидесяти трех килограммов? – спросил он. Видимо, ему не терпелось снова прокатиться на лошади. – Но жокей должен быть сильным, – добавил мальчик. – Потому что среднестатистическая скаковая лошадь весит пятьсот пятьдесят килограммов и может бежать со скоростью шестьдесят пять километров в час.

Я вжал педаль газа и помчал домой, оставляя среднестатистическую скаковую лошадь среди клубов пыли.

Глава 22

Первые три дня в доме Моисея и Джорджии я не выходил из своей комнаты. Джорджия приносила еду, которая не лезла мне в горло, и большую часть времени я проводил во сне. Но на четвертый день мне уже не сиделось на месте, и я чувствовал себя досадно бодрым. К тому же я не мог вечно прятаться в комнате над студией Моисея. Хоть и хотелось. Генри выделили одноместную кровать в детской – Кэтлин по-прежнему спала в колыбели в комнате родителей, – а Милли заняла гостевую комнату на первом этаже. Дом был большим, уютным, и я любил его обитателей, но намеренно избегал их.

Тем утром Моисей демонстративно зашел в комнату с картиной Давида и Голиафа и поставил ее на мольберт рядом с моей кроватью. Затем кинул мне на колени огромную Библию и открыл на абзаце, подчеркнутом красным карандашом.

– Давид убивает великанов. А не великаны Давида, – рявкнул он. – Прочти ее.

И с этими словами он ушел.

Я взял книгу, оценивая ее вес в своей ладони, шелковистые на ощупь страницы. На обложке были вытеснены золотые буквы – Кэтлин Райт – прабабушка Моисея, в честь которой назвали его дочь. Судя по всему, Моисей читал ее Библию. Меня это удивило, но он явно потратил время, чтобы найти ту часть писания, которую хотел показать мне. Я вернулся к нужной странице и прочел подчеркнутый абзац.

Когда Филистимлянин поднялся и стал подходить и приближаться навстречу Давиду, Давид поспешно побежал к строю навстречу Филистимлянину. И опустил Давид руку свою в сумку и взял оттуда камень, и бросил из пращи и поразил Филистимлянина в лоб, так что камень вонзился в лоб его, и он упал лицом на землю. Так одолел Давид Филистимлянина пращою и камнем, и поразил Филистимлянина и убил его; меча же не было в руках Давида. Тогда Давид подбежал и, наступив на Филистимлянина, взял меч его и вынул его из ножен, ударил его и отсек им голову его.

Моисей подчеркнул ту часть, где Давид побежал навстречу Голиафу. Пчелка-работяга, этот Давид. Похоже, он тоже наслаждался битвами. Я вздохнул и закрыл книгу. Не особо она меня вдохновила. Я понял, чего добивался Моисей, но в глубине души я испытывал сомнения и очень хотел бы, чтобы он просто меня выслушал. Моисей любил видеть, а не слушать, но мог бы и снизойти до этого хоть раз.

За моим окном раздавались голоса Генри и Джорджии. Окна выходили на круглый загон, в котором Джорджия неторопливо выгуливала Сакетта. Довольный Генри сидел у коня на спине и болтал без умолку, словно это его любимое занятие, а не то, с чем у него обычно возникают проблемы. Джорджия настоящий профессионал своего дела, и я восхищался этим маленьким чудом, – что Генри здесь и пользуется благами моей дружбы с Джорджией и Моисеем. Хоть один плюс. Я не все испортил. Все не так плохо.

Но в основном все было плохо. Включая мой запах. Мне нужно было как можно скорее принять душ. Вдобавок к кровати Моисей установил большую раковину и туалет над своим рабочим местом, но не душ. Ради него мне придется выйти из своей конуры, и откладывать это нельзя.

Проскользнув в дом через гараж, я остановился и прислушался. Наверху кто-то был – Моисей, судя по топоту, – но первый этаж пустовал. Гостевая ванная примыкала к комнате, в которой спала Милли, но ее кровать была аккуратно заправлена, а сама она куда-то ушла. Выдохнув с облегчением, я запер дверь ванной и начал мыться.

Но когда я вышел, Милли уже поджидала меня, чинно сидя на кровати и сложив руки на коленях.

– Хорошо пахнешь, Давид, – улыбнулась она, и эти слова натолкнули меня на воспоминание.

Милли протянула мне руку, как в вечер нашего знакомства, и ждала, пока я пожму ее.

– Привет. Я Амелия. И я слепая.

Я не мог ей отказать и, взяв ее руку, сказал свою реплику:

– Привет. Я Давид. И я не слепой.

Я не отпускал ее ладонь, а Милли не отстранялась. Я погладил пальцем ее шелковую кожу, не сводя глаз с наших рук. Господи, как же я ее люблю! Мне хотелось запереть дверь, толкнуть Милли на кровать и просто забыть обо всем. Хотя бы временно. Как же я этого хотел…

– Теперь, когда мы снова представились друг другу, возможно, ты согласишься со мной поговорить, – предложила она.

– Я не хочу говорить, Милли, – прошептал я.

Она наклонила голову вбок, услышав страсть в моем голосе. Оду. Чертову оду, которая по-прежнему звучала между нами, как песня на беспрерывном повторе.

Милли медленно встала и прижалась ко мне телом. Я почувствовал ее дыхание на своей шее, легкую трель мелодии, которую не мог выкинуть из своей головы, из своего сердца. Я поднял руку к ее лицу и приподнял его за подбородок, пока губы Милли не оказались в сантиметре от моих. А затем поцеловал ее. Легонько. Нежно. Отчаянно пытаясь не превратить нашу песнь в симфонию, оду с барабанной оркестровой аранжировкой.

Милли ответила тем же, но не попыталась увеличить темп. Наши губы соприкасались и сливались друг с другом, отдаляясь лишь для того, чтобы повторить все сначала. Когда я приоткрыл ее губы и вкусил влажную сладость ее рта, мне потребовались все силы, чтобы не застонать. А затем мы упали на кровать – ее бедра в моих руках, моя рубашка в ее кулаках, – и поцелуй достиг неминуемого, хоть и неожиданного, крещендо.

Тогда Милли меня оттолкнула.

– Давид, перестань, – прошептала она, когда я продолжил тянуться к ее губам.

Я прижался к ней лбом, чтобы обуздать себя, и подавил ругань от боли – кожа по-прежнему была еще слишком нежной. Милли взяла мое лицо в руки и провела по нему пальцами, словно пыталась прочесть мои эмоции.

– Нам не обязательно говорить. Но ты не можешь целовать меня, а потом снова уйти. Ты не можешь так поступать со мной, Давид.

В ее голосе слышалась сталь, хоть и обитая бархатом, и я понял, что она говорит серьезно.

– Вряд ли мой уход будет зависеть от меня, – сказал я, скатываясь с нее и пялясь в потолок.

– Ты знаешь, что я не это имела в виду, здоровяк.

Милли села и поджала под себя ноги, продолжая держать меня за руку, как всегда, когда мы находились близко друг к другу, – этот контакт был для нее важен. Да. Я знал, что она подразумевала. Я убрал себя из ее жизни. И Милли спрашивала, сделаю ли я это снова.

– Люди не выживают с такой болезнью, как у меня, – прошептал я.

Милли сразу же помотала головой в знак возражения. Это немного меня рассердило.

– Со стороны, наверное, это кажется романтичным. Ты будешь заботиться обо мне. Но в этом не будет ничего романтичного; это будет болезненно и безобразно. Я уже не буду тем мужчиной, в которого ты влюбилась. Я буду мужчиной, который борется со смертью и все равно умирает.

Милли напряглась, ее рука сжалась на моей рубашке. Хорошо. Значит, она прислушалась.

– Мне будет дерьмово, и из-за этого я буду постоянно злой, как черт. И тогда ты задумаешься: что ты делаешь? Я потеряю форму. Ты же любишь мои бугорки, помнишь? Я уже потерял волосы. Я не смогу быть сильным ради тебя или Генри. И когда ты пройдешь через этот ад и все потеряешь, я все равно умру! Я все равно умру, Милли, а ты останешься ни с чем. Без Давида, без Тага. Без моей песни. Только с горем, – констатировал я без всяких эмоций. Но Милли была готова.

– Некоторые люди стоят того, чтобы из-за них страдали. Я сильная. Я готова к этому. Вместо того чтобы жалеть меня из-за испытаний, которые подкинула мне жизнь, радуйся, что я сильная. Я справлюсь. Я с тобой. Не лишай меня этого, Давид.

– Я не хочу проводить наши последние дни вместе в виде овоща. Не хочу, чтобы ты кормила меня с ложечки и держала мою руку! Не хочу забывать твое имя. Не хочу, чтобы ты смотрела, как я страдаю!

– Но я и не буду. Преимущество слепой девушки, – парировала она, но в ее голос просочилась злость. – Мне вовсе не придется смотреть, как ты страдаешь, не так ли?

Я выругался и встал, стряхивая ее руку. Мне не хотелось с ней спорить. Я направился к двери. Теперь я понимал, почему Милли предпочитала всюду ходить пешком. Если ты куда-то идешь, значит, ты не заперт в ловушке. А я чувствовал себя именно так.

– Когда ты уже поверишь, что достоин любви? – с нарочитым спокойствием крикнула она мне вслед, но ее голос дрожал от едва сдерживаемой ярости.

Я замер и снова повернулся к ней. Милли пыталась пойти за мной, и я не сомневался, что, если я выйду из дома, она возьмет свою трость и мне придется играть в Марко Поло на улицах Левана, чтобы она не потерялась. Мне было необходимо, чтобы Милли меня отпустила, но она явно не собиралась этого делать.

– Милли…

– Нет! – рявкнула она. – Ты считаешь, что недостоин любви, потому что ты уже не Таг, «сексуальный парень»! – Милли насмешливо показала кавычки, вспоминая наш разговор, когда она играла мои аккорды. – Ты считаешь, что недостоин любви, потому что ты болен. Ты считаешь, что недостоин любви, потому что не можешь быть сильным все время! Будто, если ты не можешь заботиться обо мне двадцать четыре часа в сутки, значит, ты недостоин любви.

– Дело не в этом! – возразил я, качая головой и все отрицая.

– В этом, черт побери! – закричала Милли, топая ногой.

Она подошла к декоративному туалетному столику, на котором в идеальном порядке стояли ее вещи, и, в редком проявлении своего темперамента, смела все на пол. Косметику, фен, стопку белья – все это полетело в разные стороны.

– Милли, прекрати, черт возьми! Ты же навредишь себе, солнце!

– НЕТ! – крикнула она. – Дело не во мне! Если я хочу раскидать вещи, то сделаю это. Я не инвалид! Я не принцесса! Я взрослая женщина и могу закатить истерику, если у меня подходящее для этого настроение! – Она яростно покачала пальцем передо мной. – И я не жду, что ты уберешь за мной, когда я закончу!

Я не знал, что на это ответить, поэтому просто молча наблюдал, как она теряет самообладание. Из-за меня.

– Ты знаешь, что, потеряв зрение, я долгое время чувствовала себя виноватой? За то, что причинила боль своим родителям. Затем папа ушел из семьи, и мое чувство вины увеличилось в десять раз. Я винила себя, что маме пришлось изменить всю свою жизнь, чтобы подстроиться под мою слепоту. Генри был еще ребенком, к тому же со своими проблемами. А я сделала все еще хуже! Из-за меня наша семья разрушилась! Так я говорила себе долгое, долгое время.

Я в точности знал, каково это – страдать от чувства вины. Оно снедало меня, когда исчезла Молли. Пожирало живьем. Да и сейчас меня мучило. Но Милли не ждала, что я поддержу разговор. Ее трясло от злости, и я рассудительно решил помолчать.

– Не знаю, в какой момент все изменилось. Может, из-за гимнастики. Может, из-за музыки и танцев. Может, из-за того, что мама заболела, и в кои веки она зависела от меня. И я справилась, Давид. Я справилась! Я была сильной и достойной любви. Всегда! Просто я этого не понимала. – Милли выразительно ударила себя в грудь и повторила: – Я достойна любви. Даже слепая.

В моем горле возник такой большой комок, что я тихо застонал, пытаясь сделать вдох. Незрячие глаза Милли наполнились слезами, которые скользнули по ее щекам. Она нетерпеливо смахнула их.

– И все равно, я бы никогда не просила тебя полюбить меня, Давид. Я просила о поцелуе, потому что очень его хотела. Но о любви просить бы не стала. Моя гордость бы не позволила. Мое самоуважение не потерпело бы такого. Но ты сам подарил мне свою любовь. Сам ее предложил. Ты все равно в меня влюбился! И я достойна этой любви, – повторила она, вновь повышая голос.

– Так и есть.

Мое сердце подскочило к горлу, и я подошел ближе к Милли. Услышав мои шаги, она отошла и выставила руку, не давая мне приблизиться.

– Нет. Пока нет, – твердо сказала она, но кричать перестала. – Я понимаю это чувство, Давид, правда. Но любовь не может быть односторонней. Не может один человек только отдавать, а другой – только брать. Если ты действительно любишь меня, то должен доверять мне.

Я никому не доверял так, как ей, даже Моисею.

– Я доверяю тебе, Милли.

– Нет, не доверяешь. И не считаешь, что ты достоин любви.

Я не мог дышать. Не мог пошевелиться. Только слушать.

– Ты думаешь, что недостоин моей любви, потому что не можешь быть все время сильным, – твердо повторила она. – И не думаешь, что я достаточно сильная, чтобы поддержать тебя, когда ты выбьешься из сил. Ты мне не доверяешь.

– Это не имеет никакого отношения к моей вере в тебя. Я знаю, кто ты, Милли. – Я с трудом подбирал слова для выражения своих чувств, чтобы она поверила в искренность моих слов. – Я знаю, что ты позаботишься обо мне. Ты предлагаешь мне поверить в чудо, но оно уже случилось. Ты – мое чудо! Тот факт, что мы встретились, что я нашел любовь своей жизни. Это чудо, Милли! Я безумно признателен за это. Мало кому везет так, как мне. Но мы встретились. Это чудо, которое мне удалось не проморгать. И это чудо, что ты ответила мне взаимностью.

Ее лицо сморщилось, и она наконец-то потянулась ко мне. Я тут же подошел, но Милли уперлась руками в мою грудь, прямо у сердца, и не дала мне обнять ее. Она провела по моим плечам и спустилась к ладоням. Затем взяла одну в свои руки и подняла к губам. Ласково, нежно поцеловала меня в центр ладони, словно могла одним поцелуем облегчить нашу боль. Дальше Милли прижала ее к своей щеке и на секунду замерла в таком положении, словно черпала у меня силу, несмотря на ее предыдущие слова. Милли опустила мою руку по своей шее, мимо утонченных ключиц, и прижала к груди.

– Большинство людей думает, что в мире нет ничего интимнее секса, – тихо произнесла она.

Я вздрогнул от понимания, что она моя, что я прикасаюсь к ней там, куда больше никто не прикасался. Но я не сгибал пальцы, не поглаживал ее и не тянулся свободной рукой, чтобы взять ее за вторую грудь. Я просто ждал, чувствуя биение ее сердца кончиками пальцев, и Милли наградила меня, продолжив:

– Я думала, что, когда я займусь с тобой любовью, когда позволю тебе увидеть меня целиком и сама познаю каждую скрытую часть тебя, когда мы произнесем эту клятву нашими телами и губами… я думала, это будет самым интимным поступком в нашей жизни.

– Милли? – прошептал я.

Я не знал, к чему она ведет, но в ее словах слышалась грусть, словно она приняла окончательное решение насчет меня, насчет нас.

– Но это не так. Секс не самое интимное, что может происходить между возлюбленными. Даже если он прекрасен. Даже если он идеален, – Милли сделала глубокий вдох, словно вспомнила, насколько идеально это было. – Самое интимное, что мы можем сделать, это позволить любимым увидеть нас в худшие времена. Когда мы на самом дне. Когда мы слабее всего. Люди становятся по-настоящему близкими, когда все не идеально. И я не уверена, что ты готов к такой близости со мной, Давид.

Она замолчала, позволяя своим словам звонко раскатиться по воздуху, и я легонько сжал ее грудь, разминая ее, нуждаясь в ней. Но я не знал, как дать Милли то, чего она хочет. У нее перехватило дыхание, и она уткнулась в мою грудь, словно ее боль боролась с удовольствием.

– Я не знаю как, – признался я и убрал руку, чтобы случайно не навредить ей в моем раздраженном состоянии.

Милли быстро вернула мою руку на место, на сей раз прижимая ее к сердцу.

– Я расскажу тебе как. Держись за меня. Доверяй мне. Используй меня. Полагайся на меня. Обопрись на меня. Позволь мне оберегать тебя. Позволь мне любить тебя. Целиком. С раком и всеми твоими страхами. В болезни и в здравии. В горе и в радости. Целиком. И я отвечу тем же.

– Я не знаю, смогу ли я победить его, Милли, – выдавил я и внезапно заплакал.

Сначала я обрадовался, что Милли меня не видит, но затем она подняла ладони к моим щекам и почувствовала слезы. Я напрягся, но не отстранился. Она встала на цыпочки и притянула мое лицо к себе, прижимаясь к нему дрожащими губами, чтобы утешить, успокоить, признать мой страх. Не просто страх, а мой глубочайший страх. Я не знал, смогу ли я победить в этой борьбе. Скорее всего, нет. Я почувствовал на языке слезы Милли, а она наверняка почувствовала мои. И затем сказала в сантиметре от моих губ:

– Ты не обязан победить его, Давид. Просто позволь нам бороться вместе с тобой.

Я обнял ее и крепко прижал на секунду, не находя в себе сил на ответ. Вновь обретя голос, я все равно не выпустил ее из своих объятий.

– Сдаваться запрещено, – прошептал я.

– Как и винить себя, – тихо ответила Милли.

– Амелия значит «трудолюбивая».

Не знаю, почему мне вдруг это вспомнилось. Пока она держала меня, я думал о том, до чего же она сильная.

– Верно, – Милли трепетно улыбнулась. – Так что, ты согласен немного потрудиться ради меня?

Глава 23

Моисей

Я услышал какой-то грохот внизу и настороженно замер, чувствуя легкую злость. Кэтлин недавно уснула, и я очень не хотел, чтобы ее будили. У нее начали расти зубы, из-за чего она стала раздражительной и более чем несчастной. Затем я услышал Милли – она говорила на повышенных тонах и даже показалась мне сердитой, – и я прислушался. До меня донесся басовитый голос Тага и крик еще более рассерженной Милли. Я подошел к вершине лестницы и уловил обрывки ее фраз. Она говорила на одном дыхании и изливала все накопившиеся эмоции. Затем дверь в спальню закрылась, и голоса притихли. Я начал спускаться, впервые за неделю чувствуя проблеск надежды. Не знаю, как она это сделала, но Милли удалось заманить Тага в комнату. Все наконец-то близилось к развязке.

Генри ворвался в дом с именем Милли на устах, и я спрыгнул с оставшихся ступенек, чтобы перехватить его:

– Генри, стой!

Мальчик подскочил и обернулся, удивившись истошности моего голоса. Я никому не позволю прервать то, что происходит за той дверью.

– Не заходи туда. Милли с Тагом. Нам нужно дать им побыть вдвоем какое-то время.

Генри перевел взгляд с меня на закрытую дверь и медленно кивнул. Я достал нам из холодильника холодную колу, закинул руку ему на плечи и повел мальчика на улицу. Мы сели на веранде, закинув ноги на перила, и наблюдали за Джорджией, попивая свои напитки. Я любил наблюдать за Джорджией в процессе работы.

– Аксель никогда не катался на лошади, – заметил Генри, явно вспоминая прошлый вечер, когда Аксель с Майки подогнали пикап Тага, поскольку не знали, где его припарковать в Солт-Лейке, когда все в таком подвешенном состоянии.

– Ага. Ты показал ему, как это делается?

Я знал, что Генри немного покрасовался перед ними, но хотел дать ему возможность поговорить об этом. Таг не спустился, чтобы встретить друзей. Чудо, что он вообще согласился поговорить с Милли.

– Да. Я учусь у него, а он у меня, – кивнул Генри. – Я – часть команды.

Пришла моя очередь кивать. Таг собрал вокруг себя удивительных людей. И круче всего в них было то, как они относились к Генри.

– В команде нет «я», – внезапно произнес мальчик серьезным голосом, словно повторяя то, что слышал в школе или в зале.

– Нет.

– В «Команде Тага» тоже нет «я», – добавил он.

– Нет.

– А мы – «Команда Тага»?

Я начал было объяснять, что такое «Команда Тага», – бренд, бойцы, зал, – но затем остановился.

– Да. Мы «Команда Тага».

– Потому что мы любим его?

– Да.

У меня снова сдавило горло от эмоций. Как же я устал от них. Но Генри умел подкрасться исподтишка со своими очевидными фактами и рассказать их так, чтобы они казались очень глубокими. В Вегасе Милли, как могла, объяснила ему состояние Тага, и после этого он попросил меня сводить его в парикмахерскую, чтобы его тоже остригли. Честно говоря, я не знал, почему ему пришла в голову эта идея. Я просто решил, что он сделал Тага своим кумиром. Но Милли была поражена, когда узнала о его решении. Судя по всему, оно далось мальчику нелегко. Теперь я понял, что таким образом Генри хотел оказать Тагу моральную поддержку, показать, что он – часть команды.

Я наблюдал, как Джорджия перепрыгивает через забор и идет к нам, радуясь, что у меня тоже есть ее моральная поддержка.

– В Амелии есть «я», – просто сказал Генри, словно это сводило на нет весь спор о «я» в команде.

Я громко хохотнул от облегчения, и Генри поднял голову, глядя на меня с любопытством.

– Приятель, ты так хорошо справлялся! Я думал, что ты хочешь меня вдохновить, – фыркнул я, по-прежнему хохоча. Это было приятно.

– В Генри нет «я», – тоскливо произнес он.

– И в Моисее, – добавил я, никак не переставая смеяться. – Мы с тобой самоотверженные.

– В Джорджии есть «я», – продолжил Генри, когда она присоединилась к нам на веранде.

– Ага, мне ли не знать. Только о себе и думает! – пошутил я, потянув Джорджию за руку, чтобы она подошла ближе. Она обняла меня за шею и ласково поцеловала в губы.

– Где Милли? – спросила она, игнорируя мой подкол.

– С Тагом, – ответил Генри. – И мы даем им побыть вдвоем.

Джорджия перевела на меня взгляд и вскинула брови.

– Да? – спросила она с надеждой.

– Ага. И Милли с ним не нежничала, – тихо добавил я. Но Генри все равно услышал.

– Пугливых бойцов не бывает, – повторил он, как попугай. – Так говорит Таг. И еще он говорит, что Амелия борется каждый чертов день.

– И хвала Господу за это! – сказала Джорджия, напомнив мне мою прабабушку Кэтлин. Они обе были девушками из леванской глубинки, которые много лет жили по соседству. Так что, наверное, это не удивительно.

– Аминь, – согласился я.

– Мухаммед Амели, – пошутила Джорджия. – Порхает как бабочка…

– Жалит как пчела, – закончили мы с Генри.

– Пойду загляну к Кэтлин, – сказала Джорджия, уходя от нас.

Я знал, что она будет подслушивать в гостиной, но не стал выводить ее на чистую воду, надеясь, что она потом доложит о ситуации. Генри тоже встал и пошел к загону, чтобы пообщаться с Сакеттом, который побежал навстречу, чтобы поприветствовать его.

Боковым зрением я увидел какое-то пульсирующее мерцание, как над черной поверхностью в жаркий день. Моя шея нагрелась, но, вместо того чтобы воспротивиться, я поднял стены, из любопытства отвечая на зов. На этот раз это была не Молли.

Я узнал ее, хоть и видел до этого всего раз. Она показала мне кружево. Просто развевающееся кружево. А затем исчезла. Но я все понял, и впервые с того дня, как Таг пропал, тиски на моем сердце немного ослабли.

Я поменял комнату, отсиживаясь в разных частях дома моего лучшего друга. Но на этот раз я не прятался. Я восстанавливался. Надеялся. Может, в этом все дело. Я просто позволил себе надеяться.

Никто не стучался. Никто не приносил еду и не просовывал записки под дверью. Даже Генри. Мы с Милли знали, что о нем позаботятся, поэтому с чистой совестью заперлись вдвоем в комнате.

Снаружи стемнело, и на небе показались звезды. Милли их не видела, но я рассказал ей, что они ярко светят за большим эркерным окном гостевой комнаты. Рассказал ей, как в детстве спал под этими звездами на батуте на заднем дворике нашего дома в Далласе. Рассказал ей, как спустя десять лет мы с Моисеем лежали под ними в лодке, плывущей по реке Нил в Африке. Я взглянул на это безграничное небо, и меня вновь охватило это знакомое чувство. То же чувство, что и в детве. Я не казался себе незначительным под этими звездами. Я чувствовал себя гигантом, будто небеса вращались вокруг меня. Я был больше, чем звезды. Больше и ярче, и весь мир принадлежал мне. Я был таким огромным, что мог полностью затмить звезду большим пальцем, закрыть часть неба одной ладонью. Какая сила. Какое величие. Тогда я был не Давидом, а Голиафом.

И пока я лежал с Милли, глядя на мигающие звезды над крошечным городком, который никогда не был мне домом, меня вновь охватило это чувство. Я не незначительный. Я не несущественный. Мне хотелось исчезнуть, но лишь для того, чтобы рак исчез вместе со мной. Но звезды нашептывали, что это невозможно. Люди не могут исчезнуть. Мы меняемся. Уходим. Движемся дальше. Но никогда не исчезаем. Даже когда думаем, что хотим этого.

Милли не смеялась. Не дразнила меня из-за замашек Бога. Она просто слушала, пока я водил пальцами по гладкой коже ее спины, обводил изгиб талии, линию ноги, закинутой на меня. А затем я положил руку на ее поясницу и прижал к себе, и Милли ахнула, произнося мое имя. И я снова почувствовал себя Богом.

* * *

Не знаю, который был час, когда мы наконец решили поговорить. Мы долго спали и проснулись с урчащими животами и сухостью во рту. Но мы все равно не вышли из комнаты, а просто пошли в ванную и попили воду из-под крана, чтобы утолить жажду. Затем Милли прижалась ко мне своими влажными и холодными губами, капли с ее подбородка стекли мне на грудь, и все началось сначала. Где-то перед рассветом я попытался встать, выбираясь из объятий моей спящей красавицы, но она проснулась и, запаниковав, резко села и протянула ко мне руки.

Ее страх вызвал у меня грусть, потому что я сам поселил его в ней.

– Тише, Милли. Я никуда не ухожу, обещаю. Я сейчас вернусь, – прошептал я, целуя ее в лоб и приглаживая волосы. – Ложись обратно. Клянусь, я больше никогда от тебя не уйду. По крайней мере, специально. Больше никогда.

Милли кивнула и снова легла на подушку, но, когда я вернулся через пару минут, ее глаза были открыты, словно она ждала, прислушиваясь. Ее тело было полностью спрятано под одеялом, одна рука подпирала голову.

– Куда ты ходил? – спросила она.

– Твой могучий охотник добыл нам мясо. И хлеб. И сыр, – басовито произнес я, изображая пещерного человека.

– И «Миракл Уип»[19]? – перебила она.

– Фу, мерзость.

– Ты знаешь, что я его люблю.

– И «Миракл Уип», – кивнул я, вручая ей тарелку с тостом, политым соусом, как она любит.

Пока Милли ела свой бутерброд, я слопал три и открыл банку содовой, на секунду прислушиваясь к шипению пузырьков – одному из любимых звуков Милли.

Когда мы доели, я вернулся на кухню и поставил тарелки в раковину, спрятал продукты в холодильник и скрутил упаковку от тостов. В эту секунду я заметил ключи от своего пикапа на столе и задумался на минуту. Подхватив их, я вышел из дома, открыл машину и вернулся обратно меньше чем за минуту, радуясь, что внутри было по-прежнему тихо и Милли не пошла за мной следом.

Она одновременно чистила зубы и расчесывалась, надев мою футболку, и выглядела как мое прекрасное спасение, даже в темноте. Я сел на кровать и зачарованно наблюдал за ней, но она услышала мои шаги даже сквозь шум воды из крана. Она знала, что я вернулся.

Милли запрыгнула на кровать и умостилась, а я уже хотел было снять с нее мою футболку и скинуть с себя джинсы, но некоторые беседы требовали одежды, и эта – как раз одна из них. Я подполз к Милли сзади и обнял ее, прижимая к своей груди. Затем прошептал ей в волосы:

– Милли, ты выйдешь за меня?

– Что? – ахнула она.

– Ты выйдешь за меня и позволишь мне стать братом Генри? Я хочу, чтобы ты стала частью «Команды Тага».

Я пародировал предложение Генри, стараясь быть милым, но мое сердце подскакивало к горлу, а ладони, сжимавшие футболку, вспотели. Хорошо, что я ее не снял.

– По статистике, спортсмены, у которых есть семьи, более выносливые, более целеустремленные и в целом более работоспособны, чем неженатые спортсмены.

Я повторил за Генри почти слово в слово, но Милли молчала, и я не видел ее лица.

– Я собирался сделать тебе предложение еще месяц назад и купил кольцо. Оно по-прежнему лежало в бардачке моей машины, – спешно объяснил я. Теперь оно было в кармане моих джинсов и дожидалось, когда Милли мне ответит.

– Знаю. Ты уже говорил, – прошептала она.

– На кассетах? – спросил я, вспоминая.

– Да.

– Если бы ничего этого не произошло и я бы сделал тебе предложение две недели назад, до всего этого бардака, что бы ты ответила? – спросил я с раздувающимся сердцем в груди.

– «Нет». Я бы ответила «нет», – тихо сказала Милли.

Мой желудок слегка скрутило, и я прижал Милли еще сильнее, хоть мне и хотелось ее отпустить. Мое сердце бешено заколотилось.

– Почему, Милли?

– Потому что думала, что тебе нужно больше времени.

– Ты думала, что мне нужно больше времени?! – изумился я.

Она быстро кивнула, и ее волосы защекотали мне губы. Я подождал пару секунд, обдумывая ее слова.

– А теперь?

– Теперь я так сильно хочу за тебя замуж, что мне плевать, если тебе нужно время, – призналась она.

Я рассмеялся и обрадовался, что не стою в данный момент. У меня кружилась голова от облегчения. Но затем ко мне пришло еще одно осознание.

– Ты передумала, потому что у меня больше нет времени? – спросил я срывающимся голосом.

По телу Милли прошла волна дрожи.

– Нет. Я передумала, потому что не хочу, чтобы нам что-либо мешало быть вместе. Не хочу, чтобы кто-то говорил, что я не могу быть с тобой. Я хочу быть Таггерт. Или Таггерсон. – Она попыталась выдавить улыбку, но, как по мне, безуспешно. – Я хочу быть твоей и чтобы ты был моим. Больничная койка, моя кровать, твоя кровать. Мне все равно. Я просто хочу быть с тобой.

– Ты хочешь заботиться обо мне, – сухо произнес я.

Милли проигнорировала мое заявление и сделала собственное:

– Не будь я слепой, то сказала бы «да». Месяц назад я сказала бы «да».

Я ждал.

– Но я слепая и хотела дать тебе побольше времени, чтобы ты понял, во что ввязываешься.

– Я бы не передумал, милая.

– Я всегда буду слепой, Давид.

– Вероятнее всего… да.

– Но месяц назад ты все равно хотел на мне жениться? – спросила она, хотя ответ был очевиден.

– Да.

– Ты хотел жениться на мне, несмотря на мою слепоту, а я хочу выйти за тебя, несмотря на твою болезнь. Это так трудно понять?

– Нет, – прошептал я. Потому что это действительно было не трудно. По крайней мере, когда она ставила вопрос таким образом.

Мы лежали в тишине, слушая дыхание друг друга и размышляя. Но мое решение было принято еще в тот момент, как я подчинился. Моисей предупреждал меня об этом, не так ли?

– Все или ничего, Милли? – спросил я, прижав губы к ее виску.

– Все, – ответила она.

– Я тоже так думаю, – прошептал я.

Все или ничего. Таков я. И если я буду бороться, если я останусь, то хочу получать от жизни все до самого победного конца. Я потянулся в карман и достал кольцо.

Глава 24

Моисей

Я встал еще до рассвета. Мне было неспокойно, и настроение у меня было мрачное – даже мрачнее, чем обычно, – поэтому я решил немного порисовать. Но это не избавило меня от покалывания под моей кожей или от узлов в желудке. Когда на улице рассвело, я сделал себе кофе и решил посидеть снаружи, чтобы понаблюдать за рождением нового дня, пока никто не проснулся и не испортил всю атмосферу для созерцания.

– Ты выглядишь так, будто твои мысли весят тысячу килограммов, – сказал Таг сиплым от сна голосом и тихо закрыл дверь на веранду. Затем сел на стул рядом со мной и посмотрел на ленивое рассветное солнце. Таг держал в своих крупных руках чашку с моим кофе и попивал его, словно это райское наслаждение.

– Так-так-так, – протянул я, и мои губы изогнулись в ухмылке.

Я обещал себе, что не стану доставать его из-за того, что он заперся с Милли на целых шестнадцать часов. Но вот он я, лыблюсь во все зубы.

Таг не улыбнулся и не приказал мне заткнуться. Вид у него был усталый, но в целом он выглядел хорошо, как ни странно. Даже довольным. Я никак не мог привыкнуть к его остриженным волосам. Как по мне, такая стрижка больше подходила скинхедам, но на Таге она смотрелась неплохо. Все из-за его чертового подбородка.

– Дерьмово выглядишь, Таг, – соврал я, потому что так мы общались.

– Как и ты, Мо, – по-дружески ответил он.

– Это ты виноват, – повторил я свою фразу из больницы.

Мне тут же стало стыдно и захотелось вернуть свои слова назад. Это действительно его вина. Но он не виноват.

Таг не ответил и снова отпил кофе.

– Ты когда-нибудь думаешь о Монтлейке? – спросил я, сербнув кофе с поверхности. Примерно так же я начинал этот разговор: проверял почву, но глубоко не копал.

– Постоянно, – ответил Таг, снова делая глоток.

– И я. Постоянно. Особенно в последние дни.

Мы сидели как два старика, чье время неминуемо ускользало, но они не спешили с этим бороться. Забавно. Старики знают, что их дни на исходе, но редко спешат их наполнить.

– Это были темные времена, Мо, – тихо сказал Таг.

– Бесспорно. Но нам было нечего терять.

– А теперь мы можем потерять все.

– А теперь мы можем потерять все, – повторил я.

– Мне снилась жена доктора Анделина, – внезапно произнес Таг. Это было так неожиданно, что я отвлекся от изначальной темы беседы.

– Что? – ахнул я.

– Помнишь тот сеанс психотерапии, когда ты увидел ее? – его зеленые глаза сосредоточились на мне. – В день нашей первой встречи?

– А, в тот день, когда ты пытался меня убить? – я попытался рассмеяться, но мне было не до веселья.

Мой смешок прозвучал так, будто кто-то ударил меня в живот, что, как ни странно, подходит ситуации, потому что именно это сделал Таг. Я спросил его о Молли, и он врезал мне в живот, ударил по лицу, а затем толкнул меня на пол. А я был только рад с кем-то подраться.

– Откуда ты узнал? – спросил Таг, глядя мне прямо в глаза. Суматоха вокруг нас слегка приутихла. – Откуда ты узнал о моей сестре?

Санитары подняли нас с пола и позволили сесть, но доктор Анделин потребовал от меня объяснений.

– Моисей, ты не мог бы объяснить Тагу, что ты имел в виду, когда спросил, знает ли кто-то девушку по имени Молли?

– Я не знал, что она его сестра. Да и его не знаю. Но я уже пять месяцев периодически вижу девушку по имени Молли.

Все уставились на меня.

– Видишь ее? В смысле ты встречаешься с Молли? – уточнил доктор Анделин.

– В смысле она мертва, и знаю я об этом потому, что уже пять месяцев ее вижу, – терпеливо повторил я.

Лицо Тага, скривившееся от ярости, выглядело почти комичным.

– Как ты ее видишь? – сухо поинтересовался Ной Анделин, сурово окидывая меня взглядом.

Я спародировал его тон и тоже сурово на него посмотрел.

– Точно так же, как вижу вашу мертвую жену, доктор. Она постоянно показывает мне солнцезащитный козырек в машине, снег и гальку на дне реки. Я не знаю почему, но вы наверняка можете мне объяснить.

Его челюсть отвисла, лицо побледнело.

– О чем ты? – ахнул он.

Я ждал подходящего момента, чтобы использовать эту информацию. Что ж, похоже, он настал. Может, теперь его жена уйдет, и я сосредоточусь на том, чтобы избавиться от Молли раз и навсегда.

– Она повсюду ходит за вами. Вы слишком по ней скучаете, и она волнуется. С ней все хорошо… в отличие от вас. Я знаю, что она ваша жена, потому что она показывает, как вы ждали ее у алтаря. День вашей свадьбы. Рукава вашего пиджака коротковаты.

Я пытался говорить дерзко, чтобы пошатнуть его профессионализм. Копался в его личной жизни, чтобы он не копался у меня в голове. Но его лицо исказилось от такой свирепой скорби, что я помедлил и смягчил тон. Трудно оставаться жестоким, столкнувшись с такой болью. Мне тут же стало стыдно, и я потупил взгляд в ладони. Несколько секунд в комнате царила гробовая тишина. Что ж, под стать ситуации. В конце концов, нас окружали мертвые. А затем доктор Анделин заговорил:

– Моя жена Кора возвращалась домой с работы. Полиция считает, что ее временно ослепило солнце, бликующее от снега. Такое порой случается. Она въехала в ограждение, машина перевернулась и приземлилась крышей в ручей. Она… утонула.

Он рассказывал об этом таким будничным тоном, но его руки дрожали, пока он поглаживал бороду.

В какой-то момент его трагической истории ярость Тага сошла на нет. Он недоуменно переводил взгляд с меня на доктора, всем своим видом выражая сочувствие. Но Кора Анделин не успокаивалась – она будто знала, что я захватил внимание ее мужа, и не хотела терять время зря.

– Арахисовое масло, смягчитель для белья, Гарри Конник-младший, зонтики… – я замолчал, поскольку следующий образ был слишком интимным. Но затем все же продолжил: – Ваша борода. Она любила ее трогать, когда вы…

Нет, я не мог это произнести. Они занимались любовью, но я не хотел видеть жену этого мужчины обнаженной. Не хотел видеть его обнаженным. А я смотрел на него ее глазами.

Доктор Анделин погряз в воспоминаниях, его голубые глаза выражали настороженность и что-то еще. Признательность.

– Это все, что она любила. В день нашей свадьбы она шла к алтарю под песню Гарри Конника. И да, мой смокинг был коротковат. Кора часто смеялась над этим и говорила, что это в моем стиле. А видели бы вы ее несметную коллекцию зонтиков… – Его голос надломился, и он посмотрел на свои руки.

Атмосфера в комнате была настолько пропитана состраданием и интимностью, что, если бы остальные присутствующие могли видеть то же, что и я, они бы определенно отвернулись, чтобы дать возлюбленным побыть наедине. Но я единственный видел, как жена Ноя Анделина провела рукой по склоненной голове мужа, прежде чем ее размытый силуэт поблек в свете закатного солнца.

Странно. Я не вспоминал о Коре Анделин с тех пор, как покинул Монтлейк, и она больше не приходила ко мне, как я и предполагал. Но воспоминание о том дне было настолько четким и подробным, что меня охватило чувство дежавю, будто Таг был не единственным, кому она снилась. Лицо доктора Анделина в момент, когда я сказал, что вижу его жену, было высечено в моей памяти. Я швырнул ему в лицо все бесценные подробности ее жизни, их совместной жизни, просто потому, что хотел отвлечь его от моей собственной. В те дни я был той еще сволочью.

– Помнишь, как ты сказал, что она в порядке, а док нет? – спросил Таг.

Я изумленно кивнул.

«Она повсюду ходит за вами. Вы слишком по ней скучаете, и она волнуется. С ней все хорошо… в отличие от вас».

– Поэтому она и приходила. Она беспокоилась о нем, – продолжил он.

– Не могу поверить, что ты это помнишь!

– Некоторые вещи не забываются, Мо, – Таг выругался. – Я никогда этого не забуду. – Он покачал головой, словно образы того времени преследовали его до сих пор. – Как думаешь, ты видел Молли потому, что она просто волнуется за меня? И не ври мне, Мо. Я знаю, что ты видел ее уже несколько раз.

Его голос стал мечтательным, и в моем сердце загорелась надежда.

– Вполне возможно, – мягко ответил я, пытаясь распалить эту искру.

Таг кивнул и поставил пустую чашку к ногам. Но я не был готов закрыть тему Монтлейка.

– До того как мы уехали, ты попросил меня проследить, чтобы ты остался в живых. Разрешил мне бить тебя, сдерживать силой, делать все, что потребуется. Помнишь? – спросил я, не глядя. Я не мог смотреть на него и сдерживать свои эмоции.

– Помню, – кивнул Таг.

– Я дал обещание.

Мне пришлось замолчать на минуту. Я сделал пару глубоких вдохов и отпил кофе, чтобы остудить свое горящее горло и ослабить боль в груди.

– И я намерен сдержать это обещание, – сказал я срывающимся голосом.

Когда Таг не ответил, я набрался храбрости и повернулся к нему.

Он активно сглатывал, хотя его кофе закончился. Таг потер подбородок, провел рукой по дрожащим губам. Я видел, что он пытается себя контролировать, как и я.

– Я не могу вылечить рак. И уж точно не могу сделать так, чтобы мои любимые никогда меня не покидали. Я не смог спасти Пиби. Я не смог спасти Эли. Но у меня есть кое-какая власть на той стороне. И им всем придется пройти через меня, если они хотят добраться до тебя.

Таг кивнул.

– Хорошо, – прошептал он. – Хорошо. Но, Мо, если этого недостаточно… Если в конечном итоге этого будет недостаточно, я хочу, чтобы ты позаботился о Милли и Генри. Милли тебе не позволит. Она невыносимо упрямая. Но сделай все, чтобы она не прекращала танцевать. Меня это бесит, но она это любит. Не дай ей скорбеть слишком долго. Не дай ей скорбеть как доктор Анделин, чья мертвая жена преследовала его, потому что он не мог ее отпустить. Помоги ей отпустить меня, Мо. Скажи, что я счастлив. Придумай какую-нибудь фигню.

Я подавился от смеха и слез, борющихся за превосходство.

– Скажи ей, что я борюсь с легендами на небесах, что я бегаю по цветочным лугам, что меня кормят виноградом… нет, это лишнее. Ей это не понравится. Просто скажи, что я ем виноград.

Я засмеялся пуще прежнего и вытер глаза.

– Я буду бороться, Мо. Буду бороться изо всех сил, пока не прозвучит гонг. Но если он прозвучит раньше времени, ты должен пообещать мне, что позаботишься о моей девочке. Договорились?

– Договорились, – прошептал я.

Мы оба замолчали на какое-то время, воюя с горем, признательностью и иронией, что нет худа без добра.

На сей раз я услышал, как открылась дверь, и опустил голову, так как не был готов к зрителям. Но это оказалась Милли, а она не могла увидеть моих слез. Ее лицо сияло, на щеках был румянец, словно она только что умылась, и ее гладкие темные волосы аккуратно ниспадали на плечи. В одной руке у нее был кофе – мой кофейник определенно опустел, – а другую она выставила перед собой.

– Давид, ты где? – спросила Милли, ласково произнося его имя.

– Тут, солнце.

Таг встал и, протянув ей руку, посадил девушку себе на колени. Затем забрал ее чашку и сделал глоток кофе, а Милли поцеловала его в колючую голову. Когда она обвила рукой его шею, я заметил кольцо на пальце. Мое сердце раздулось в груди, и на секунду осталось только добро, без всякого худа. Впрочем, я не удивился. Это напомнило мне о кружеве, которое мне показали прошлым днем.

– Я снова видел твою маму, Милли, – мягко заявил я.

Таг уставился на меня, сверкая глазами на усталом лице. Милли тоже повернулась, готовясь расширить свои взгляды на невозможное.

– Это было вчера, и она появилась всего на минуту. Кажется, она хочет, чтобы ты надела фату.

* * *

Милли позвонила мне, и ее голос прозвучал так виновато и испуганно, что я сразу вспомнил ее звонок, произошедший шесть недель назад, когда она искала Тага. Меня тут же охватили страх и ужас.

Неделю назад мы гуляли их свадьбу, и меня переполняла надежда. Я не сомневался, что они сделают невозможное и победят рак. Они сходили с ума друг по другу. Их красота и преданность были осязаемым, розоватым пульсом, который мне не терпелось нарисовать. Их отношения быстро развевались, что вполне в стиле Тага, но никто никого не торопил. Просто так было правильно. После импровизированной свадьбы в баре Тага мне захотелось снова жениться на Джорджии. Мы оставили Кэтлин с няней и впервые с момента нашей свадьбы смогли потанцевать.

– Моисей?

– Что случилось, Милли?

– Завтра у Тага должна начаться химиотерапия, но у него весь день высокая температура. Он болен, Моисей, очень болен, и я хочу отвезти его в больницу. Таг попросил подождать до завтра, раз у него все равно назначен прием, но я не хочу ждать. Я могла бы вызвать Акселя или Майки, но он их начальник. Они постоянно делают то, что он говорит, даже если он ведет себя как идиот.

– Я уже еду.

Таг не стал со мной спорить. Когда я приехал спустя полчаса, ему было уже так плохо, что он попросту не мог возразить, хотя он все же нашел в себе силы, чтобы подмигнуть мне, и потребовал посадить его сзади вместе с Милли, чтобы он мог держать ее за руку. У них не было медового месяца как такового, но Милли утверждала, что ей все равно. Ее больше интересовало здоровье мужа. В отличие от химиотерапии, медовый месяц мог подождать. Генри не захотел возвращаться в больницу. Я его не винил – мне тоже туда не хотелось, – так что он остался с Робин, которая плохо скрывала свой страх. Как и все мы.

– Я вернусь, Генри, – пообещал Таг. – Запиши для меня все бои, ладно? Я купил подписку на спортивный канал. Я жду отчета к своему возвращению!

По словам доктора, у Тага повысился уровень лейкоцитов, но уровень тромбоцитов по-прежнему был достаточно высоким, чтобы начинать химиотерапию. Его оставили для наблюдения, но доктора не нашли инфекции или любой другой причины для высокой температуры. Наконец, спустя сутки, они пришли к выводу, что температура – это просто признак того, что его тело само пытается победить рак.

Сбив температуру и не имея причин откладывать дело в долгий ящик, доктора провели первый сеанс химиотерапии прямо в больнице. Таг отдыхал, Милли сидела рядом с ним. Ему даже удалось убедить медперсонал отпустить его домой, как только они все закончат.

А затем его начало трясти. Таг дрожал так сильно, что вся кровать тряслась вместе с ним, и его отдых в кратчайшие сроки перешел к свиданию со смертью. Я побежал за медсестрой, которая ничего не смогла сделать, кроме как вызвать доктора. Судороги продолжались. Все как во время приступа, только в этот раз Таг осознавал происходящее и страдал от мучительной боли, которой, казалось, не будет конца.

– Не д-д-дай им с-с-спасти м-меня, Милли! Я н-не хочу, ч-чтобы меня п-п-подключали к ап-п-п-паратам, к-к-которые в итог-г-ге кому-то при-придется в-в-выключить, – с заиканием произнес Таг, сцепив челюсти, чтобы выдавить из себя слова. – П-п-пообещай, ч-что от-отпустишь м-м-меня.

– Хорошо, Давид, я обещаю. Обещаю, – проворковала Милли, но ее глаза были расширены от страха, словно она изо всех сил пыталась увидеть его, сосредотачивала на нем всю свою энергию и не желала, чтобы между ними были какие-либо барьеры, даже ее незрячие глаза.

Таг повернулся на бок и прижался лбом к ее груди. Милли крепко обнимала его, несмотря на то что от его судорог и у нее стучали зубы. Она все равно не отпускала. В какой-то момент Таг попросил принести ему что-нибудь, что можно закусить, когда его язык начал кровоточить от укусов. Но он упорно прижимался лбом к груди Милли, даже в то время, как все его тело содрогалось на узкой койке.

– Такое случается периодически, – беспомощно сказал доктор, когда наконец-то ответил на вызов. – Химиотерапия атакует рак. Внутри него идет битва, и его тело просто реагирует на это.

Чего доктор не мог сказать, так это того, выиграет ли Таг эту битву. И четыре долгих часа никто из нас не знал ответа на этот вопрос. В какой-то момент мне пришлось выйти из палаты, чтобы взять себя в руки, позвонить Джорджии и укрепить свои стены. Если мой лучший друг умрет, я не хотел этого знать. Не хотел видеть его мертвую сестру за его плечом, его прапрабабушку, терпеливо ждущую, когда он переступит этот порог. Я не хотел знать. Я отказывался знать, потому что в такой ситуации важна надежда. Она бесценна. И я не собирался отбирать ее у своего друга или у его любимой девушки.

Где-то к концу ночи, когда судороги начали прекращаться и худшее осталось позади, Милли вышла в туалет, и я занял ее место рядом с Тагом. Он посмотрел на меня и спросил:

– Ты видишь их, Моисей? Молли ждет меня? Если ждет, то мы оба знаем, что это значит.

– Нет. Никто тебя не ждет, приятель. Здесь только мы – ты, я и Милли. Больше никого. Еще не время, Таг.

Это не было ложью. Я просто отказывался верить во что-либо другое.

Он глубоко вдохнул и взял меня за руку.

– Я люблю тебя, Мо.

– Я тоже тебя люблю.

Я впервые сказал Тагу, что люблю его, впервые произнес эту фразу кому-либо еще, кроме Джорджии, и слова ранили меня. Когда я признался в любви Джорджии, это было приятно. Но сейчас? Это было мучительно.

– Я знаю, – прошептал Таг.

И, вздохнув с облегчением, он уснул, а я цеплялся за своего друга, настроившись выполнить свое обещание сохранить его в мире живых.

Глава 25

Странно. Я основал «Команду Тага», потому что знал, что на ринге, в октагоне, в действительности никто не дерется в одиночку. Ты стоишь там и борешься с противником, но настоящая битва происходит за много недель, месяцев, порой годов до боя. Она заключается в подготовке, в команде, которую ты соберешь в помощь себе. У бойца всегда должна быть команда.

И из-за того, что за твоей спиной есть команда, которая рассчитывает на тебя, никто не хочет сдаваться. В ММА сдаться хуже, чем проиграть. Если борешься до конца и в итоге проигрываешь, это не такой уж и проигрыш. Но если ты идешь на бой и потом сдаешься? Это сильно бьет по бойцу. Это сильно бьет по команде. Это сильно бьет по боевому духу. Это значит, что ты не воспринял своего противника всерьез, не сделал свою домашнюю работу, не подготовился, твоя команда не помогла тебе подготовиться, и тебя поймали на горячем. Или же ты испугался и не поверил в свою готовность. Не поверил в себя. Не поверил в свою команду. И сдался. После такого трудно снова подняться на ноги.

Никто не дерется в одиночку. Это мой девиз для «Команды Тага» и для всех остальных. Но я никогда не верил в себя. Я и есть команда, и я хотел быть командой для других. Перед боем с Сантосом я сказал Милли, что все борются в одиночестве. И, наверное, в глубине души я не хотел, чтобы кто-то боролся за меня. Глупо? Банально? Возможно. Но такой я человек. Или таким я был человеком.

Моя нынешняя цель? Не сдаваться. Продержаться как можно дольше. Бороться. И, как я сказал Моисею, гонг прозвучит, когда прозвучит. Пока что моя команда помогала мне выстоять. Вся команда.

Все ребята пришли на мою свадьбу в футболках «Команды Тага». Более того, все гости были в футболках, костюмах или юбках «Команды Тага». Даже мои родители и сестры, устроившие мне сюрприз своим приездом. Генри надел свою футболку с пиджаком и бабочкой. Моисей оделся во все черное, как всегда, и явился в солнцезащитных очках, которые ни разу не снял, хотя церемония проходила в любимой церкви Милли. Очки прятали его глаза, и я знал, что он плакал. Я тоже, но не видел необходимости это скрывать. Там собрались все близкие мне люди, все люди, кому я близок, и этот день с легкостью можно назвать лучшим днем в моей жизни – доказательство того, что, даже когда болеешь раком, у тебя все равно бывают хорошие дни. Много хороших дней.

Генри провел Милли к алтарю. Она надела мамину фату и белое кружевное платье, которое больше подходило другой эре – возможно, той, что я описал при нашем знакомстве. Наблюдая за тем, как Милли идет ко мне в этом платье, я поверил в судьбу и во всю ерунду, которую мы с Моисеем всегда отрицали. Или, возможно, дело было совсем не в платье. Возможно, дело было в том, что Милли просто прекрасна. Глядя на нее, я радовался, что живу. С другой стороны, она всегда действовала на меня подобным образом.

Роспись проходила в баре, хотя это больше было похоже на вечеринку, чем на что-либо еще. Мы с Милли танцевали до седьмого пота, но ушли в самом разгаре. Я не должен был садиться за руль, поэтому Майки взял на себя роль шофера и подвез нас к отелю, украсив бампер боксерскими перчатками, банками и кроссовками Акселя сорок девятого размера и играя на всю громкость «Случайных детей» по заказу Милли, пока мы целовались на заднем сиденье.

Кстати, о случайных детях, ровно через месяц после свадьбы мы узнали, что Милли беременна. На самом деле это было не случайностью. Думаю, Милли добивалась этого всей своей силой воли. О маленьких Таггертах не могло быть и речи после начала радиации и химиотерапии, а никто не знал, когда они закончатся. Поэтому она сделала все возможное, чтобы это произошло раньше. Милли укрепляла нашу команду, набирала новобранцев, делала все, чтобы у меня был повод бороться сильнее. Мы придерживались настроя «все или ничего». И мы праздновали эту новость, отказываясь видеть великанов, затаившихся в тенях и заставлявших нас бояться будущего.

Я просто радовался, что ей не долго осталось танцевать на этом чертовом пилоне. Я не хотел показывать своего внутреннего пещерного человека – а будем откровенными, он любил выходить наружу, – но меня не прельщала мысль, что другие мужчины будут глазеть на мою полуголую жену на шесте. Я предложил ей играть на гитаре в баре пару раз в неделю, но Милли устраивало танцевать в подвале. Еще она добавила предродовые курсы в класс йоги в тренажерном зале и привела к нам довольно много клиенток.

Моисей делал все, что в его силах, чтобы сдержать смерть, а я делал вид, что верю, что он на это способен. Но я был достаточно близок к смерти после первого сеанса химиотерапии, чтобы действительно верить. Никто не может ее предотвратить, если она решит прийти. А я часто видел, как она приходила к многим пациентам в том же медицинском центре, в котором я лечился. Я был рад, что Милли не может их видеть. В каком-то смысле это было маленьким милосердием.

Меня направили в Институт рака Хантсмана, и после более глубокого анализа мою опухоль понизили с глиобластомы четвертой стадии на анапластическую астроцитому третьей стадии. Это хорошие новости. Гигантские новости. Они изменили смертельный диагноз на диагноз, в котором было место для надежды. Но все хорошие новости были срезаны на корню, когда волокна опухоли, которую мне удалили, отказались отмирать, и месяц за месяцем результаты МРТ почти не показывали успехов.

Хорошие новости или плохие, мы все равно праздновали. Мы смеялись. Мы любили. Я продолжал петь, а Милли танцевать – пусть и только друг для друга. Милли говорила, что, пока я пою, она меня не потеряет. И, похоже, это работало. Ее живот вырос, мой бизнес тоже, но больше всех вырос Генри. За лето он сильно вытянулся и, под чутким руководством тренеров в зале, начал набирать вес. С короткими волосами и изменившимся телосложением его едва можно было узнать, когда начался его десятый класс.

Генри перестал искать великанов на каждом углу. Вместо великанов мы искали чудеса. Забавно, но чем больше мы искали, тем больше находили, и Генри вел подробный учет всем нашим находкам и ежедневно напоминал нам о них.

* * *

Роды длились очень долго. Даже слишком. Но мы справились. Все справились. Милли держалась как чемпионка, что не удивительно, – она хороша почти во всем, за что берется. У нас родился большой мальчик – четыре с половиной килограмма, пятьдесят пять сантиметров, – и он был так похож на меня, что я мог лишь смеяться… и плакать. Он был полностью лысым, что лишь усиливало наше сходство, – я потерял все волосы от радиации. Генри просто глубокомысленно кивнул, словно наше сходство – это данность.

Милли считала, что нам стоит доверить выбор имени Генри, и я уже морально приготовился, что мой сын будет назван в честь японской говядины или чего-то столь же экзотического и нелепого для белого мальчика. Но Генри очень тщательно подошел к вопросу и нарек его Давидом Моисеем, что меня вполне устроило. Любопытно, но Милли, которая так и не приняла мое прозвище, звала его Мо. Она объясняла это тем, что я ее Давид, а малышу нужна своя идентичность в доме. Милли не сомневалась, что Моисей с радостью поделится прозвищем, и когда он услышал новости, то сказал, чтобы малыш Мо забирал его. Моисей ненавидел, когда я звал его Мо. Но я знал, что в душе он счастлив.

Может, малыш Мо и считался крупным по сравнению с другими детьми, но он все равно был таким крохотным, что мы держали его на руках три дня подряд из страха, что потерям его, если отпустим. За пару дней до его рождения у Милли случилась истерика – она боялась, что не сможет заботиться о сыне, но я никогда в ней не сомневался. У нее был природный дар. Если она чего-то не знала, то быстро училась. К материнству у нее был тот же подход, что и ко всему остальному. К тому же она долгое время заменяла Генри маму. Для нее эта работа была не нова.

Я гадал, сколько в мире слепых матерей. Наверняка они были, пусть и не много. Милли требовала, чтобы я каждую минуту описывал ей все происходящее, водила руками по крошечному телу сына и обводила миниатюрные черты его лица – его нос, словно пуговка, губки-бантики, маленькие уши, тонкие, как бумага, веки. Пальцы на руках, пальцы на ногах, бугорки на спине, изгиб живота. Я часто ловил ее на том, как она заботливо изучала Мо, словно настроилась ничего не упустить. Мне было больно, что Милли никогда не увидит лицо своего ребенка. Никогда не увидит мое лицо, раз уж на то пошло. Но Милли была уверена, что, если бы у нее вдруг появилось зрение, она бы мгновенно нас узнала. Может, она и права. Может, на самом деле она видела нас даже лучше, чем остальные, поскольку потратила время, чтобы изучить нас, прочувствовать нас, найти нас, узнать нас.

Сейчас Милли спала, и в мягком сиянии луны, льющемся через окно комнаты, я видел ее бледную руку и темные волосы на фоне белой подушки. Моя Амелия настоящая труженица, не зря ее так назвали. Она оставалась верна своему слову, была со мной на каждом шагу и заботилась обо мне чуть ли не больше, чем я о ней.

Я наблюдал за своей спящей женой и прижимал к груди сына, которому было всего две недели. Придерживая его рукой за крошечную спину, я чувствовал, как вздымается и опускается его тельце, когда он вдыхал жизнь в свои легкие и выдыхал ее. Его пухлая щека прижималась к вырезу моей рубашки, и я чувствовал влагу от его слюней или отрыжки. Он заснул во время кормления, и я забрал его из рук Милли, чтобы она могла хоть немного отдохнуть, а я – пообнимать его. Мо постоянно ел, но я был убежден, что ему просто нравился источник его молока. И почему все мужчины так зациклены на женской груди? Он плакал, когда мы отрывали его от нее, и я начал говорить: «Мо хочет больше»[20], что вдохновило меня на слоган, с которым я собирался рекламировать новую линию одежды «Команды Тага». Может, я даже сделаю детскую линию – Мо&Ко, или линию одежды для беременных – Милли&Мо. Этот вариант мне нравился даже больше.

– Мо всегда хочет больше, верно, здоровяк? – прошептал я, целуя его в макушку.

От него пахло грудью. Другими словами, от него пахло раем. Он и звуки издавал райские, даже когда плакал. Как только Мо появился на свет, вопя так, словно его жизнь подошла к концу, а не только началась, Милли заявила, что его ненасытный крик – один из ее любимых звуков.

– Папочка тоже хочет больше. Больше, и больше, и больше, – пробормотал я, глядя на его маму.

Я начал записывать для него кассеты. Можно было бы записывать и на камеру, но кассеты были мне больше по душе. Мне нравилось, что они осязаемы. Милли сказала, что соберет их все и перепишет на диски, и я согласился, но все равно предпочтение отдавал им. Кассет накопилось довольно много – устный дневник всего прошлого года, дней моей жизни и дней нашей совместной жизни. Теперь я записывал их для Мо.

– Давид? – сонно позвала Милли и осторожно поводила ладонью по кровати.

– Он со мной. Спи, Глупышка Милли.

Она так долго молчала, что я подумал, что она уснула. Мы оба устали. Выбились из сил. Прошлый год был и раем, и адом. Музыкой и страданиями. Это был нелегкий бой, и я все еще не вылечился от рака. Но я не проигрывал бой. Возможно, в конечном итоге я проиграю войну. Но мы старались об этом не думать.

– Теперь эта песня застряла у меня в голове, – внезапно сказала Милли, напугав меня. Я вздрогнул, и Мо вытянул губки и издал самый печальный крик, известный человечеству.

Мы с Милли вздохнули и синхронно сказали «оуууу», выражая общее мнение, что наш сын самый милый на свете. Крик оборвался, и Мо испуганно присосался ко мне, его маленькая голова тыкалась в мою грудь, широко открытый рот искал то, с чем я не мог ему помочь. Пришлось вернуть его матери.

Милли услышала мои шаги и потянулась, а затем устроила сына у себя на руках и дала ему то, чего он всегда хотел.

– Вот разбалованный, – прошептал я, ложась рядом с ними и наблюдая, поскольку они были слишком прекрасными, чтобы отвернуться.

– Не разбалованный, он просто ребенок, – прошептала Милли с улыбкой на губах.

– Я говорил не о нем, а о себе.

Я ласково ее поцеловал, и она начала петь.

– Я люблю твои ноги, я люблю твою грудь, и об этом местечке стоит упомянуть.

– Эта песня застряла у тебя в голове? – тихо хихикнул я.

– Да, – пожаловалась она. – И мне нужен новый куплет, потому что ничего не рифмуется с «Давид».

Я снова рассмеялся.

– С каждым днем я люблю тебя больше, и буду любить, когда состарится кожа, – придумал я.

– О, ну так-то гораздо лучше, – вздохнула Милли.

– Я люблю тебя утром, ночью и днем, – пропел я.

– Люблю даже больше, когда мы воюем, – добавила она следующую строку.

– Воевать я люблю, – подразнил я.

– Знаю, – ласково ответила Милли. – И это я люблю в тебе больше всего.

Я снова ее поцеловал и забыл о песне. Я целовал ее, пока ее глаза не начали слипаться, а Мо не заерзал между нами. Я снова забрал его из рук Милли, чтобы она могла поспать, а я – пообнимать своего мальчика и рассказать ему о своей самой первой битве. Кажется, это его успокоило, как и меня успокоили воспоминания об адреналине, о том, каково было восстановить справедливость, поквитаться, выйти из драки победителем.

Мо тихо сопел у меня на руках, и я улыбнулся ему, признавая, что мои бои мало ему интересны. Ему нравилась только грудь. Я его не винил, но надеялся, что продержусь рядом с сыном достаточно долго, чтобы помочь ему познать и другие удовольствия. Я хотел научить его бить и принимать удар. Хотел научить, как правильно падать и подниматься на ноги при проигрыше. В моей жизни было мало битв, которые я проиграл. Но правда заключалась в том, что я не знал, удастся ли мне победить в этой. Я просто не знал.

Возможно, моя история не закончится чудом. Но я не хочу заглядывать в конец, поэтому избегаю его и просто наслаждаюсь чудесами, которые попадаются мне на пути. Оказывается, мне не нужно видеть дальнейший путь, чтобы идти вперед. Милли научила меня этому.

Преимущество жизни со слепой девушкой.

Эпилог

Моисей

Мы все умрем. В конечном итоге так завершится история каждого из нас. Вариантов нет. Исключений нет. Мы все умрем. Юные, старые, сильные, слабые. Рано или поздно придет наше время. Я смирился с этим фактом – возможно, даже лучше, чем многие, – но вряд ли я когда-нибудь смогу по-настоящему его принять.

Когда погода позволяет, я люблю прогуливаться к кладбищу, откуда открывается вид на долины на юге Левана. Смотреть там особо не на что – несколько домов на краю города, поля, шоссе и далекие холмы. Этот вид почти не изменился за последние сорок лет. Здесь похоронены многие члены моей семьи. Моя прапрабабушка. Мама. Маленький сын, которого я не знал при жизни.

К могиле Эли я приходил чаще всего. Мне нравилось оставлять ему подарки. Блестящие камешки и наконечники стрел, новую кисть и пластиковую лошадку. Годы шли, а подарки не менялись, потому что он не менялся. В моей голове он всегда оставался маленьким мальчиком, который не старел и ждал, когда я присоединюсь к нему. Я знал, что ему не нужны эти подношения. Знал, что он даже не хотел их. Я оставлял их больше для себя, потому что я нуждался в нем. До сих пор. Хоть мы и сдружились, хоть в моей жизни и было много любимых людей, ничто не могло заполнить пустоту, которую он оставил.

У меня были и другие шрамы – маленькие бреши, которые никогда не заживали. Негостеприимные места, которые я не мог заполнить, где ничего не росло, где от стен отражалось эхо и царила тишина. Каждое такое место посвящалось людям на этом кладбище.

С годами оно разрослось. Когда я вернулся в Леван в поисках Джорджии, в поисках своей жизни, на кладбище еще были ряды и ряды свободных участков, поросших зеленой травой, дожидающихся потерянных возлюбленных. Но теперь эти ряды заполнены, и пришлось добавить новые, так что кладбище перестало быть таким маленьким.

Родители Джорджии умерли, и пару лет назад она потеряла брата. Аксель погиб в автомобильной катастрофе спустя пять лет после свадьбы Милли и Тага. Его смерть опустошила нас, и когда его семья в Швеции не приехала и не ответила на наши многочисленные попытки связаться с ними, мы привезли его тело в Леван и закопали среди семьи, поскольку он сам стал ее частью. Я видел его несколько раз – он все такой же крупный и мускулистый блондин, каким был при жизни. Аксель всегда улыбался и показывал свои воспоминания из зала, воспоминания о Таге и команде, и обрывки того, что я не всегда понимал, но неизменно рисовал. Эти обрывки были для него драгоценными – его плюсы, – и мне не нужно было их понимать.

Жизнь была сурова к команде, как, впрочем, и ко всем. Несколько лет назад жена Майки проиграла бой раку груди, и после этого он быстро пошел по наклонной. Их дети были уже взрослыми, а Майки устал. Он был ветераном, но не хотел, чтобы его хоронили за счет военной субсидии. Майки потерял ногу в Ираке, но нашел дом в «Команде Тага». Он пожелал покоиться здесь, рядом со своей женой, и мы похоронили их с разницей в шесть месяцев, неподалеку от Акселя.

Десять лет назад младший сын Кори умер от лейкемии, и мы тоже привезли его сюда, желая, чтобы после смерти его окружали люди, которые любили бы его при жизни, если бы выжили, если бы он выжил. На его маленьком памятнике было выгравировано дерево, и мы похоронили его близко к Эли, хотя место прямо рядом с ним было уже занято могилой с моим именем и Джорджии. На ней были годы нашего рождения, тире и пустые места для дат, которые однажды назначит нам смерть.

У меня были внуки, даже несколько. Мы с Джорджией завели еще двух дочерей – после Эли у нас не было сыновей, – и все наши девочки уже давно вышли замуж и воспитывали собственных детей. Мо, паренек Тага, пошел служить на флот, а потом увлекся политикой. Он выглядел точно как его отец – крупный, зеленоглазый, с ямочками на щеках и убойным подбородком. Но он прислушивался и трудился изо всех сил, как его мама, а благодаря Генри стал ходячей энциклопедией. Сенатор Давид Моисей Таггерт был силой, с которой нужно считаться, и люди начали выдвигать его в качестве кандидата на президентский пост. Я лишь качал головой и надеялся, что никто не приедет в Леван, чтобы попытаться накопать грязь на его семью и друзей. Мне нравилась тишина.

Я глубоко вдохнул, наполняя легкие тишиной и свежим воздухом, и остановился, чтобы вырвать незваные сорняки с моих драгоценных камней. Когда я выпрямился, то заметил какое-то движение боковым зрением, и, повернувшись, увидел идущего ко мне Тага. Его плечи были широкими, как всегда, спина прямой, улыбка сверкала. Я произнес его имя, и мое сердце подскочило, приветствуя старого друга. Мы уже давно не виделись, и я соскучился.

Благодарности

Я говорю так после каждой книги, так что это, должно быть, правда. Каждая новая книга дается труднее предыдущей. Со мной никогда такого не случалось, чтобы слова лились потоком, а персонажи сами писали свою историю. Я никогда не чувствую себя уверенной. Никогда не могу предсказать, что понравится людям, а что нет. Никогда не знаю, будет ли моя книга тепло принята верными читателями. Никогда не знаю.

Учитывая все вышесказанное, я горжусь этой книгой. Горжусь потом и слезами. Я рада, что она так тяжело мне далась. Будь все просто, я бы не чувствовала такой радости по ее окончании. Трудность задачи придает значения этой задаче. А когда я пишу, это много для меня значит. Надеюсь, это и для вас что-то значит.

Эта книга посвящается следующим людям:

Коди Кларку, который умер в прошлом январе после четырех лет борьбы с раком. Мы с тобой не были знакомы, но твоя история все равно меня вдохновила. Спасибо, что боролся так отчаянно и всегда находил в себе силы сказать: «Я люблю тебя». Обещаю, я присмотрю за твоей мамой.

Стефани Томас, твоя сила и доброта вдохновляют. Спасибо, что столь любезно поделилась со мной историей твоей борьбы с раком. Мир нуждается в таких женщинах, как ты. Надеюсь, ты никогда нас не покинешь.

Николь Расмуссен, слепой матери с прекрасными детьми и преданным мужем. Спасибо, что позволила мне учиться у тебя, что поделилась со мной своей жизнью и была образцом решимости и стойкости.

Ричарду Стоуэллу и милой Энн. Спасибо за вашу доброту, вашу любовь к друг другу и всем вокруг вас. Спасибо, что напомнили мне, что любые невзгоды когда-нибудь заканчиваются.

Также я должна сердечно поблагодарить:

Мою помощницу Тамару Диббаут – верную, неизменную, умную и работящую. Спасибо, что страдаешь вместе со мной. Ты настоящий друг.

Моих детей и мужа – вы делаете меня лучше. Без вас я бы никогда не выныривала за воздухом. Вы озарили мою жизнь и ежедневно напоминаете мне о главном. Спасибо за вашу любовь.

Также я хотела бы выразить глубочайшую благодарность родителям и родственникам, которые всегда мне напоминают, что любят и гордятся мной. Они – моя главная поддержка.

Тина Клойкер – спасибо, что поделилась со мной своими талантами; и Мэнди Ловлер – спасибо, что поверила в меня и помогла найти дорогу в издательском лабиринте. Кэри Уайт, автору и великолепному редактору, – спасибо за хорошую работу и поддержку. Хан Ли – спасибо за чудесную обложку! Я так благодарна, что в моем проекте участвует такой гений. Джули Титус из JT Formatting, без тебя я была бы потерянным случаем. Адаму Легасу и Riven Athletics – спасибо, что ответили на мои вопросы о мире ММА. Команде Dystel and Goderich – спасибо, что присматривали за мной.

И наконец, спасибо всем читателям и блогерам, которые прошли со мной огонь и воду и верили в меня и мои истории – все это стало возможным только благодаря вам. Я не могу назвать всех, так как наверняка упущу кого-то, кто заслуживает моей благодарности. Но спасибо. Из-за вас я ежедневно плачу от счастья.

Примечания

1

Толкование Архиепископа Иринея псалма Давида.

2

Баскетбольная команда.

3

Английский профессиональный футбольный клуб.

4

Профессиональная баскетбольная команда.

5

Американский профессиональный баскетбольный клуб.

6

Имеется в виду «Сан-Франциско Джайентс», профессиональный бейсбольный клуб.

7

Ultimate Fighting Championship – спортивная организация, базирующаяся в Лас-Вегасе, США, и проводящая бои по смешанным единоборствам по всему миру.

8

Энсьерро – испанский национальный обычай, состоящий в убегании от специально выпущенных из загона быков, коров или телят.

9

Иннинг – это часть бейсбольного матча, в которой команды поочередно играют в защите и нападении. Иннинг состоит из двух фреймов. Таким образом, каждая команда играет одинаковое количество раз в обороне и в атаке. Всего бейсбольная игра состоит из девяти иннингов.

10

Аниме-сериал, адаптация последних 325 глав манги Акиры Ториямы «Жемчуг дракона».

11

«Когда б ты колоба достиг» – гимн Церкви Иисуса Христа Святых последних дней.

12

Песня Боба Дилана Ninety Miles an Hour.

13

Оба известные рестлеры.

14

Blue Eyes Crying in the Rain песня Вилли Нельсона.

15

Песня Роллинг Стоунз Beast of Burden.

16

Британский сленг для обозначения мужского полового органа.

17

Имеется в виду Андре Рене Русимов – французский рестлер и актёр болгарско-польского происхождения.

18

Спортивные посланники – спортсмены и тренеры, которые ездят по странам с целью реализации программ, разработанных посольствами и консульствами США.

19

Miracle Whip – это вкусовая добавка в виде соуса, производимая компанией Kraft Foods и продаваемая на всей территории Соединенных Штатов и Канады. Он был разработан как менее дорогая альтернатива майонезу в 1933 году.

20

На английском звучит как Mo wants mo.

Content

Эми Хармон
Песнь Давида

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Благодарности

Примечания