Антон Павлович Чехов

РАЗ В ГОД

Маленький трехоконный домик княжны имеет праздничный вид. Он помолодел точно. Вокруг него тщательно подметено, ворота открыты, с окон сняты решетчатые жалюзи. Свежевымытые оконные стекла робко заигрывают с весенним солнышком. У парадной двери стоит швейцар Марк, старый и дряхлый, одетый в изъеденную молью ливрею. Его колючий подбородок, над бритьем которого провозились дрожащие руки целое утро, свежевычищенные сапоги и гербовые пуговицы тоже отражают в себе солнце. Марк выполз из своей каморки недаром. Сегодня день именин княжны, и он должен отворять дверь визитерам и выкрикивать их имена. В передней пахнет не кофейной гущей, как обыкновенно, не постным супом, а какими-то духами, напоминающими запах яичного мыла. В комнатах старательно прибрано. Повешены гардины, снята кисея с картин, навощены потертые, занозистые полы. Злая Жулька, кошка с котятами и цыплята заперты до вечера в кухню.

Сама княжна, хозяйка трехоконного домика, сгорбленная и сморщенная старушка, сидит в большом кресле и то и дело поправляет складки своего белого кисейного платья. Одна только роза, приколотая к ее тощей груди, говорит, что на этом свете есть еще молодость!

Княжна ожидает визитеров-поздравителей. У нее должны быть: барон Трамб с сыном, князь Халахадзе, камергер Бурластов, кузен генерал Битков и многие другие… человек двадцать!

Двенадцать часов. Княжна поправляет платье и розу. Она прислушивается: не звонит ли кто? С шумом проезжает экипаж, останавливается. Проходят пять минут.

«Не к нам!» — думает княжна.

Да, не к вам, княжна! Повторяется история прошлых годов. Безжалостная история! В два часа княжна, как и в прошлом году, идет к себе в спальную, нюхает нашатырный спирт и плачет.

— Никто не приехал! Никто!

Около княжны суетится старый Марк. Он не менее огорчен: испортились люди! Прежде валили в гостиную, как мухи, а теперь…

— Никто не приехал! — плачет княжна. — Ни барон, ни князь Халахадзе, ни Жорж Бувицкий… Оставили меня! А ведь не будь меня, что бы из них вышло? Мне обязаны они своим счастьем, своей карьерой — только мне. Без меня из них ничего бы не вышло.

— Не вышло бы-с! — поддакивает Марк.

— Я не прошу благодарности… Не нужна она мне! Мне нужно чувство! Боже мой, как обидно! Даже племянник Жан не приехал. Отчего он не приехал? Что я ему худого сделала? Я заплатила по всем его векселям, выдала замуж его сестру Таню за хорошего человека. Дорого мне стоит этот Жан! Я сдержала слово, данное моему брату, его отцу… Я истратила на него… сам знаешь…

— И родителям их вы, можно сказать, ваше сиятельство, заместо родителей были.

— И вот… вот она благодарность! О люди!

В три часа, как и в прошлом году, с княжной делается истерический припадок. Встревоженный Марк надевает свою шляпу с галунами, долго торгуется с извозчиком и едет к племяннику Жану. К счастью, меблированные комнаты, в которых обитает князь Жан, не слишком далеко… Марк застает князя валяющимся на кровати. Жан только что воротился со вчерашней попойки. Его помятое мордастое лицо багрово, на лбу пот. Он рад бы уснуть, да нельзя: мутит. Его скучающие глаза устремлены на рукомойник, наполненный доверху сором и мыльной водой.

Марк входит в грязный номер и, брезгливо пожимаясь, робко подходит к кровати.

— Нехорошо-с, Иван Михалыч! — говорит он, укоризненно покачивая головой. — Нехорошо-с!

— Что нехорошо?

— Почему вы сегодня не пожаловали вашу тетушку с ангелом поздравить? Нешто это хорошо?

— Убирайся к черту! — говорит Жан, не отрывая глаз от мыльной воды.

— Нешто это тетушке не обидно? А? Эх, Иван Михалыч, ваше сиятельство! Чувств у вас никаких нету!

— Я не делаю визитов… Так и скажи ей. Этот обычай давно уже устарел… Некогда нам разъезжать. Разъезжайте сами, коли делать вам нечего, а меня оставьте. Ну, проваливай! Спать хочу…

— Спать хочу… Лицо-то, небось, воротите! Стыдно в глаза глядеть!

— Ну… тсс… Дрянь ты этакая! Паршак!

Продолжительное молчание.

— А уж вы, батюшка, съездите, поздравьте! — говорит Марк ласково. — Оне плачут, мечутся на постельке… Уж вы будьте такие добрые, окажите им свое почтение… Съездите, батюшка!

— Не поеду. Незачем и некогда… Да и что я буду делать у старой девки?

— Съездите, ваше сиятельство! Уважьте, батюшка! Сделайте такую милость! Страсть как огорчены оне вашею, можно сказать, неблагодарностью и бесчувствием!

Марк проводит рукавом по глазам.

— Сделайте милость!

— Гм… А коньяк будет? — говорит Жан.

— Будет, батюшка, ваше сиятельство!

— Тэк-с!.. Н-да…

Князь подмигивает глазом.

— Ну, а сто рублей будет? — спрашивает он.

— Никак это невозможно! Самим вам небезызвестно, ваше сиятельство, капиталов у нас уж нет тех, что были… Разорили нас родственники, Иван Михалыч. Когда были у нас деньги, все хаживали, а теперь… Божья воля!

— В прошлом году я за визит с вас… сколько взял? Двести рублей взял. А теперь и ста нет? Шутки шутишь, ворона! Поройся-ка у старухи, найдешь… Впрочем, убирайся. Спать хочу.

— Будьте так благодушны, ваше сиятельство! Стары оне, слабы… Душа в теле еле держится. Пожалейте их, Иван Михалыч, ваше сиятельство!

Жан неумолим. Марк начинает торговаться. В пятом часу Жан сдается, надевает фрак и едет к княжне…

— Ma tante[1], — говорит он, прижимаясь к ее руке.

И, севши на софу, он начинает прошлогодний разговор.

— Мари Крыскина, ma tante, получила письмо из Ниццы… Муженек-то! А? Каков? Очень развязно описывает дуэль, которая была у него с одним англичанином из-за какой-то певицы… забыл ее фамилию…

— Неужели?

Княжна закатывает глаза, всплескивает руками и с изумлением, смешанным с долею ужаса, повторяет:

— Неужели?

— Да… На дуэлях дерется, за певицами бегает, а тут жена… чахни и сохни по его милости… Не понимаю таких людей, ma tante!

Счастливая княжна поближе подсаживается к Жану, и разговор их затягивается… Подается чай с коньяком.

И в то время как счастливая княжна, слушая Жана, хохочет, ужасается, поражается, старый Марк роется в своих сундучках и собирает кредитные бумажки. Князь Жан сделал большую уступку. Ему нужно заплатить только пятьдесят рублей. Но, чтобы заплатить эти пятьдесят рублей, нужно перерыть не один сундучок!

1883

Комментарии

Впервые напечатано в журнале «Стрекоза», 1883, № 25, 19 июня, с подзаголовком Рассказ. Подпись А. Ч.

Сохранились гранки рассказа, набранного для собрания сочинений. Чехов сократил рассказ в гранках, выбросил, например, такой текст (после слов «…кузен генерал Битков и многие другие… человек двадцать!»): «Они приедут и наполнят ее гостиную говором. Князь Халахадзе споет что-нибудь, а генерал Битков два часа будет просить у нее розу… А она знает, как держать себя с этими господами! Неприступность, величавость и грация будут сквозить во всех ее движениях… Приедут, между прочим, купцы Хтулкин и Переулков: для этих господ положены в передней лист бумаги и перо. Каждый сверчок знай свой шесток. Пусть распишутся и уйдут…». Были устранены также фразы, снижающие серьезный тон повествования («В голове его шум, в желудке революция») или не соответствующие характеру персонажа («Ну, с какой стати вы их огорчаете?» — в речи швейцара Марка) и т. п. Кроме того, по-видимому, еще перед сдачей в набор, была произведена некоторая правка, так как текст гранок несколько отличался  от текста сборника в последнем его издании (например, вместо «воспитанность» набрано «грация», отсутствуют в гранках две фразы и т. п.). Однако гранки Чехов перечеркнул, и на одной из них его рукой сделана надпись: «Рассказ „Раз в год“ — исключить».

«Раз в год» был послан в журнал «Стрекоза», в котором Чехов сотрудничал с декабря  1880 г. Редакция «Стрекозы», получив рассказ, ответила Чехову в «Почтовом ящике» журнала: «А. П. Ч-ву. Условия принимаем и просим сотрудничать. „Раз в год“ написано очень недурно — с удовольствием напечатаем». Затем в письме от 31 мая 1883 г. редактор Ип. Василевский сообщал Чехову: «Присланное Вами будет помещено. Будучи рады сотрудничеству Вашему, редакция покорнейше просит Вас, по установившемуся в ней обычаю, избрать псевдоним, специальный для „Стрекозы“, независимый от того, которым Вы пользуетесь в других изданиях. На предложенные Вами условия гонорара редакция согласна».

Редактор «Осколков» Лейкин не преминул выразить Чехову свое недовольство тем, что рассказ не был помещен в его журнале. 26 мая 1883 г. он писал Чехову: «Из ответа в „Почтовом ящике“ „Стрекозы“ я вижу, что Вы и в „Стрекозе“ собираетесь сотрудничать. Не поладите там, помяните мое слово. Люди тяжелые, люди, не ценящие сотрудника. Я работал в „Стрекозе“, так уж знаю. Посылайте-ка лучше ко мне в „Осколки“ все, что напишете. Ведь Вы, кажется, от меня гостеприимством для Ваших рассказов не обижены».

Чехов ответил (начало июня 1883 г.): «В „Стрекозу“ я сунулся не впервые. Там я начал свое литературное поприще. Работал я в ней почти весь 1880 год, вместе с Вами и И. Грэком. В том же году я бросил работать по причинам, в Вашем письме изложенным. Вы пишете: „каяться будете“. Я уже 25 раз каялся, но… что же мне делать, скажите на милость? Если мне присылать в „Осколки“ все то, что мне иногда приходится написать за один хороший зимний вечер, то моего материала хватит Вам на месяц. А я, случается, пишу не один вечер, и написываю целую кучу. Куда же мне посылать всю эту кучу? От Москвы я открестился, работаю в ней возможно меньше, а в Питере я знаком только с двумя журналами. Volens nolens[2] приходится писать и туда, куда не хотелось бы соваться. Положение хуже губернаторского. Вы сами работали много и понимаете это положение».

Причины, которые заставили Чехова покинуть «Стрекозу», очевидно, кроются в отношении к нему редакции журнала. В «Почтовом ящике» «Стрекозы» за 1880 г. напечатаны следующие ответы Чехову:

1) «„Прошение“ длинно и натянуто; мелочью мы воспользовались»;

2) «„Ужасный сон“ тем только и ужасен, что невозмутимо повторяет всем надоевшие темы. Вторую статейку поместим»;

3) «„Опыт изложения“ злоупотребляет очень старым мотивом. Рассказ пойдет: ничего, недурен»;

4) «Очерк подождет до лета»;

5) «„Портрета“ не поместим; он до нас не касается. Вы, очевидно, писали его для другого журнала»;

6) «Очень длинно и бесцветно; нечто вроде белой бумажной ленты, китайцем изо рта вытянутой»;

7) «Не расцвев — увядаете. Очень жаль. Нельзя ведь писать без критического отношения к своему делу».

Чехов после этих отзывов журнала порвал с ним надолго, и только рассказ «Раз в год» в мае 1883 г. он послал опять в «Стрекозу».

После того как рассказ был напечатан, Лейкин писал Чехову: «Прочел я Ваш рассказ в „Стрекозе“ и очень жалел, что он не попал в „Осколки“. Рассказ — один из лучших Ваших рассказов. Вот видите, теперь я буду ревновать Вас. Ждал от Вас обещанного рассказа „До 29 июня“ и не дождался до сих пор. Уж не попал ли и он в „Стрекозу“?»

Однако со «Стрекозой» Чехов действительно так и «не поладил». Поместив в Альманахе «Стрекозы» на 1884 г. рассказ «Шведская спичка», Чехов более уже не печатался в этом журнале. Редакция «Стрекозы» желала получать от Чехова лишь «мелкие статейки». В письме от 7 января 1885 г. редактор «Стрекозы» Василевский писал Чехову: «Очень жалею, что Вы, будучи в Петербурге, не удосужились зайти ко мне. Воздав должное Вашему очень милому рассказчицкому таланту, я, вероятно, сумел бы покрепче сблизить Вас со „Стрекозою“. Журнал с полным удовольствием пользовался бы Вашим любезным участием, если бы Вы пожелали приноровиться к правилу „Стрекозы“ — nec multum, sed multus[3]. С Очень рад буду, если нынешнее мое письмо сослужит обоюдоприятную службу. Рассказ Ваш, к сожалению, отлежав узаконенный срок в конторе, уничтожен. Единственная его слабая сторона была — длина его».

Чехов, очевидно, этими условиями не был удовлетворен.

Примечания

1

тетушка (франц.).

2

Поневоле (лат.).

3

не многое, но много (большое содержание в немногих словах) (лат.).

Content

Антон Павлович Чехов
РАЗ В ГОД

Комментарии

Примечания