Федина история

ЗАБОТИТЬСЯ О ДУШЕ

О рассказах Владимира Карпова

В одна тысяча девятьсот тридцать шестом году Дмитрий Кедрин написал свое — знаменитое и поныне — стихотворение «Кофейня». Речь в нем шла о поэтах и поэзии, а, если шире, — о литературе подлинной и мнимой.

Замечателен и глубок по мысли был уже сам эпиграф к этому стихотворению — высказывание Саади: «…Имеющий в кармане мускус не кричит об этом на улицах. Запах мускуса говорит за него».

Вот и за Владимира Карпова, чью первую книгу держите вы в руках, представительствовать — по большому, по «гамбургскому» счету — не надо. Что из того, что он еще молод, что ныне ему нет еще и тридцати, а многие рассказы, вошедшие в этот сборник, были написаны им и в двадцать пять, и в двадцать три года!..

Вольно или невольно, скорее по привычке, чем по традиции, но в последнее время случилось так, что мы привыкли произносить «молодой писатель» с ударением на слове «молодой». Этот эпитет — «молодой» — отражает, конечно, определенный возраст пишущего. Но — не забудем! — широкий читатель выносит оценку произведению без всякой скидки на молодость автора и начало его творческого пути. Ему, читателю, в конце концов не так уж и важно, к какому поколению относит критика писателя, с которым он только что познакомился. Ему важно — ч т о  в этой книге, к а к  она написана, оставит ли след в душе.

В понятие «молодой писатель» я вкладываю вполне определенное содержание, соприкасающееся с категорией возраста не столь уж тесно. Мне не представляется возможным в этом сочетании заменить «молодой» на «начинающий», как это обычно делается. «Начинающий» — это, если хотите, старшеклассник, пишущий сочинение на вольную тему, это автор рассказа в стенную газету, активный рабкор, селькор и т. п., — другими словами, человек, п р о б у ю щ и й  свои силы в искусстве слова. Писатель — высокое звание, уважаемое и ценимое в народе. Тот из молодых литераторов, кто заслуживает его, тот — не начинающий, а  н а ч а в ш и й  писатель. Когда и как он начинал, про то ведают единицы, родные и близкие, и узнают, может быть, литературоведы. Когда и как он начал — знают десятки тысяч…

Уже по первым журнальным публикациям Владимира Карпова («Наш современник», «Урал») можно было сказать, что в литературу входит интересный, самобытный, многообещающий писатель. В рассказах его присутствуют (хотя и не всегда в развернутом, явственном виде) едва ли не все слагаемые, по которым узнается хороший прозаик: острота сюжета, напряженность жизненных конфликтов, внимание к человеческим болям, сочувствие бедам, жгучие нравственные и социальные вопросы и — от рассказа к рассказу все более крепнущее — умение в нескольких фразах, в коротком диалоге дать сложную подчас картину глубоких человеческих переживаний и чувств.

Но о чем, коротко говоря, были те, более двух лет назад впервые опубликованные «Нашим современником», произведения В. Карпова?

Рассказ «Трехдневки» — о стариках, о старой, бесприютной, доживающей свой век Руси. И в нем, через пронзительное описание горькой, оставленной детьми старости, поднималась великая народная мысль: надо ценить, надо беречь человеческий дар редкий — умение любить ближних и ценить их, не требуя взамен ничего. Второй рассказ (из той же журнальной подборки) — поведал о том, как жестока порой жизнь к молодому, не обтершемуся еще, плохо плавающему в житейских волнах человеку («Не хуже людей»). В третьем рассказе — «Багаев, большая деньга, далекая фирма и высокое небо» — молодой писатель живописал человека, который оскотинился в погоне за длинным рублем и все теперь в жизни через купюры оценивает.

Сильные, образные, берущие за живое рассказы! Но при всем при этом можно было бы говорить, что молодой автор не то чтобы подражает (он не подражает!), а работает в какой-то степени на материале Ф. Абрамова, В. Белова, В. Шукшина — то есть на материале, во многом освоенном литературой и прекрасные произведения уже давшем. Характерно здесь, что даже название одного из рассказов было «шукшинское»: «Багаев, большая деньга, далекая фирма и высокое небо» (ср. у Шукшина: «Космос, нервная система и шмат сала»). Но, повторяем, тем не менее речь в данном случае следует вести не о подражательности и даже не об ученичестве (таком, казалось, объяснимом и понятном, особенно если учесть, что В. Карпова вскормила та же, что и Шукшина, земля, что он свой среди алтайских мужиков), а о  с л е д о в а н и и  и наследовании ближней и высокой традиции той современной русской прозы, которая занята изучением подлинной и сложной народной жизни. Об этом следовании и наследовании, несомненно, свидетельствуют и некоторые другие рассказы, вошедшие в эту книгу, в частности «Прокопий Каргин», «Федина история».

Но вот спустя несколько месяцев в том же «Нашем современнике» (№ 1, 1979) читатель познакомился с большим рассказом «Вилась веревочка…».

Здесь все другое и о другом!

О чем же? О «трудных» подростках, о том, как дошли они до воровской жизни, как запутались в ней, а теперь сидят за решеткой? Не это чисто внешняя канва. Рассказ силен подробностями, как удачная попытка дать не просто образы и характеры, но и запечатлеть «диалектику души», неуловимые психологические тонкости в ломких, неустоявшихся еще натурах и то, как точно и изощренно используется нравственная ранимость неокрепшего юного человека подонками общества.

Этот рассказ открыл как бы новое — и мощное! — направление в творчестве В. Карпова. «Вилась веревочка…» составляет своего рода «центр» данной книги, ее ядро, к которому так или иначе устремлены многие другие рассказы — «Отцовские руки», «Весною», «Бежит жизнь»… Они, эти произведения, не только (и не столько!) о житейских, социальных и психологических сложностях в жизни ребенка, подростка, юноши, молодого человека. В немалой степени они повествуют о поистине  т р а г и ч е с к о м  в этой жизни, иногда явно, а чаще всего скрыто трагическом, таком, о каком мы, взрослые, как правило, и не подозреваем.

…Рассказ «Вилась веревочка…», ведущийся от лица героя, заканчивается прямой моральной исповедью, обращением юноши, преступившего закон, к себе. Исповедь-наказание, исповедь-осознание, исповедь — обретение Смысла.

«Не всему находились слева, но как озарение постигалось: надо заботиться о своей душе. Непрестанно глядеть внутрь себя, поверять желания, поступки по тем лучшим чувствам, которые тебя иногда посещают. Помнить о том, что полнило тебя, насыщало, давало жизнь, а что откликалось пустотой и нездоровьем. Грязная душа, как и тело, не дышит, червоточит; дурная пища в душе, как и в желудке, вызывает колики… О родстве не забывать: в нем — ты.

Страшно прожить жизнь, не распознав, что же в этой жизни мое, а что чужое. Страшно прожить жизнь, не увидев своего «я», не попытавшись до него дотянуться…

Я опускаюсь мысленно на колени и молю у близкого и родного о прощении».

«Назидательный», «моральный» и отчасти «прямолинейный» рассказ? Но в том-то и дело, что назидательность такая и мораль — в лучших традициях русской прозы, если хотите, прозы Льва Толстого. Она, такая назидательность, нужна нашей литературе — и нашей жизни! — как воздух. А «прямолинейность» некую, когда что-то говорится «в лоб» и что противопоказано художественной прозе (но, кстати говоря, н е  д о  к о н ц а  противопоказано, ибо сказать о чем-то  п р я м о, в какой-то мере необходимо в любом произведении), эту «прямолинейность» В. Карпов, верю, со временем изгонит вовсе; ее, между прочим, не так уж и много и в этом рассказе, и в некоторых других, что вошли в сборник.

Не думаю, что литературный путь этого писателя будет легким и гладким. Владимир Карпов будет падать и ошибаться, мучительно искать, ибо не только материал трудный берет в работу, но и поворачивает его самыми болезненными социальными и нравственными проблемами, трагические стороны жизни освещает. За моральной исповедью героя рассказа «Вилась веревочка…» мне видится и сам автор; думается, что здесь невольно «спрессовались» еще и те глубокие философские и духовные вопросы, что глубоко тревожат В. Карпова, не дают ему покоя. И к ним он, чутко ощущающий «болевые точки» современности, вернется еще не раз.

Не стоит, да и не нужно скрывать, что иные рассказы молодого писателя еще «клочковаты», автору порой не хватает чисто литературного опыта, «набитости руки». Но, полагаю, что, читая первую книгу В. Карпова, читатель забудет об условности, о литературе, задумается о самой «живой жизни», будет жить ею, наполнится ею без остатка и переживет, как свои, те трудные, подчас исковерканные судьбы героев этой книги.

…Уверен (см. начало статьи), что мускус подлинного таланта у Владимира Карпова есть. Пожелаем, чтобы крепкий и терпкий запах этого мускуса никогда не выветрился.

ВЛАДИМИР КОРОБОВ

БАГАЕВ, БОЛЬШАЯ ДЕНЬГА, ДАЛЕКАЯ ФИРМА И ВЫСОКОЕ НЕБО

Поговаривали, что на сберкнижке у Женьки Багаева сорок тысяч. Семь лет носила его нечистая, и вдруг приехал: одет как франт, «Жигули» — новенький, оранжевый такой автомобиль — и сорок тысяч!.. И не по лотерее выиграл, не воровством добыл, а заработал честным трудом на далеком Севере.

Правда, все ожидали, что в честь приезда он устроит пышную гулянку, настраивались крепко выпить, да прогадали — кто приходил, тех потчевал, надо сказать, хорошо, а так чтоб крупной пирушки — не было. Сразил он земляков, одним махом сразил… Сорок тысяч и «Жигули» — за семь лет! Не шутка дело. Людям даже жить расхотелось, убогой своя судьба показалась, неудавшейся. При встречах ему почтительно кивали, провожали взглядами. Молва о Багаеве расползлась по округе, щекотала нервы зареченским жителям.

И можно бы назвать Женьку окончательно счастливым человеком, да вот неуладка: с незапамятных времен мечтал он о машине, во сне ее, как говорится, видел, и что ж — стоит во дворе, садись, езжай… да нельзя. Оказалось, цвета не разбирает — дальтоник. И еще — тридцать пять лет мужику, а не женат.

У Анны, матери Женькиной, невеста на примете была — с ребенком, правда, но молодая, симпатичная и работящая. Собственно, это даже не Анны затея, кто-то из соседей подсказал. А девку уж взяли в оборот: не упусти счастья, не проворонь… Дело оставалось за сватовством.

Приехал как раз Димка, двоюродный Женькин брат. Год назад он закончил институт и работал теперь где-то под Москвой. Заехал к Семену, что было обидно для Анны (ей-то он все-таки родной племянник, а Семену — двоюродный брат), но, узнав, что Женька дома, к вечеру прибежал. Анна и смекнула: позвать еще кое-кого из родни и пригласить Таню, эту самую невесту. Глядишь, в компании сами сойдутся.

Женька стоял, прислонившись плечом к косяку, источая запах одеколона «Шипр». Его темно-синий костюм, поигрывал на свету черными и красноватыми оттенками; белоснежная рубашка с длинными уголками воротничка слепила, как горные снега; шею стягивал, слегка топорщась, зеленый в желтую крапинку галстук.

— Ну, прямо директор! Чем не директор! — говорила Анна, оставляя радостную суету у стола и с упоением глядя на сына.

— Хы-ы, директор… Артист, настоящий артист! — поправил ее Семен, мужик лет пятидесяти, с большим красным носом и глазами навыкате.

— Во где артист-то! Это уж воистину артист! — заговорил дед Василий, указывая на Димкины брюки. — Обтянулся-то… Обтянулся, едри твою! Вывалятся же, Митька. Да холщовые, однако? И-и-и, с заплатами! — громко объявил он и по-доброму засмеялся. — Обеднял, что ли? Дак у меня вон старенькие лежат, без заплат. Иль спецовку Семен принесет. Точь-в-точь такая же…

— Зачем спецовку? — начал серьезно Семен. — Костюм, может, мой оденешь? У меня хороший, бостоновый.

— Какой бостоновый? — недоуменно спросила Анна. — А Наталья говорила, тебе этот… кримпленовый брала.

— Кримпленовый разве он? А кто их разберет! Хороший, короче, за сто тридцать рублей. Иди одень. А то че люди скажут… Инженер, а ходишь, как шармач, — настаивал Семен.

Димка молчал и улыбался.

— Мода… кхы счас такая, — заступился за брата Женька.

При разговоре у него была привычка дергать головой — видно, для большей убедительности, и кхыкать.

Анна снова посмотрела на сына — по телу ее разлилось тепло, хмельным окутало голову. Сколько ждала! Годами ничего не знала о нем. Лишь сны да карты приносили зыбкие, ненадежные вести. Часто, особенно по вечерам, в голову настырно лезли картины его смерти: то замерз, то убит, до мельчайших подробностей представлялось, как гибнет ее сын среди снегов, как зовет людей на помощь, кличет мать, но некому помочь, некому руку протянуть — один в белом поле.

Однажды случилось невероятное. Анна услышала о сыне по радио. Передавали, что Евгений Багаев не только передовой работник, но и человек большого, чуткого сердца. В свободное время любит посидеть около трескучей печки с томиком Пушкина, увлекается шахматами. А потом стали зачитывать письма от Женьки, вроде бы ей, Анне. В письме, прочитанном нараспев чьим-то незнакомым голосом, говорилось, что мороз сковал далекую северную землю, но на сердце у Женьки тепло, потому как глядит он на фотографию, которая всегда стоит перед ним на столе, и видит дорогие материнские черты. Потом, по рассказу Анны, Женька попросил про что-то вспомнить у какого-то Александра, как вроде про блок, и тот же чужой голос стал читать стихи. Стихи были непонятные, совсем не те, что присылал сын: «Ветка сирени упала на грудь, милая мама, меня не забудь». Заканчивалось письмо сообщением, что живет сын среди отличных ребят и долг его — быть здесь, на тревожной и необузданной земле, с молодыми покорителями Севера. «А я бросаю камушки с крутого бережка», — запел неожиданно репродуктор.

Анна, конечно, понимала: кто-то там присочинил ради красоты кое-что к Женькиному письму. Ну и бог с ним. Важно — получила весточку от сына, жив он и здоров.

С жаром рассказывала она каждому встречному-поперечному о передаче по радио. Но надо же такому случиться: никто, кроме нее, передачу не слышал. Случай обратили в анекдот. Любой считал своим долгом окликнуть Анну и спросить что-нибудь наподобие: «Ну, как там? Женьку-то еще по телевизору не показывают?»

Но теперь Женька вернулся, и все приумолкли. Тот же Семен — сколько над ней смеялся! А сейчас помалкивает, только и слышно: Женя да Женя; вечера не пропустит, чтоб не понаведаться. Нет, есть причина у Анны для торжества! Имеет право ходить победительницей: по телевизору не по телевизору, а с денежкой приехал…

— Дима, какой у тебя заработок-то? — спросила Анна, как бы вспомнив что-то очень важное.

— Ты спрашивала уже.

— Так ты же не ответил, сказал: хватает. А хватает, это… Семену вон две сотни мало, а Венька Болдышев, знаешь его, в пожарку устроился, — спит там целый день, получает восемьдесят или около того, — говорит, мне хватает.

— Про Болдышева ты, тетка Анна, помолчи. Он на кроликах больше нас имеет, — не дал погибнуть справедливости Семен.

— Там не только кролики, — добавила Анна, нарезая колбасу и поглядывая в окно, — но это уже не наше дело.

— Я не к тому, что… Просто к слову пришлось.

— Так сколько, Дима? — вернулась Анна к старой теме.

— Двести выходит? — подвязался к вопросу Семен.

— Бери больше.

— Триста?

Но тут вошли Конищевы: Александр — цыганистого вида мужик из кержаков, которого вообще-то звали Осипом, но настоящее имя ему не нравилось, и Тамара, белесая баба с плаксивым лицом, напоминающим несвежий капустный лист.

— С приездом, Дмитрий, — степенно и с достоинством пожал Александр руку Димке, почтительно поприветствовал Женьку.

— Как жизнь молодая? — обратился он к старику. — Все девок с ума сводишь? — и, блеснув белыми зубами на смуглом лице, бегло обежал всех взглядом.

— Да какие нонче девки, — вздохнул дед Василий, — разве Тамарка твоя када забежит.

— Хо, де-ед! — протянул Александр. — Палец в рот не клади — откусит, хы-хы, — и подсел к Димке.

— Значит, говоришь, закончил учебу. Работаешь теперь. Молодец. Пора. Я-то в твои годы уж… Кровь за Родину проливал!..

Александр многозначительно помолчал, как бы переносясь памятью в то тяжелое время.

— Получаешь-то сколь?

Димка рассмеялся.

— Чего ты? — Александр озадаченно посмотрел на него, метнул подозрительный взгляд на собравшихся, на всякий случай выставил зубы и тоже хохотнул.

— Да так, — смутился Димка, но улыбаться продолжал.

— Че ты скрываешь, — обидчиво сказал Семен. — Чего тут. Мы ж все родня тебе, а не кто-нибудь.

Анна торопливо поставила тарелку и шмыгнула в дверь.

— Заходи, заходи, Таня. Тут все свои… — донеслось из сеней.

Женька оторвался от косяка, застегнул пуговицу на пиджаке.

На пороге появилась невысокая худенькая девушка. Таню все знали, и приди она в другой раз, никто и не заметил бы, но сейчас, казалось, все взгляды были обращены в ее сторону. Она поздоровалась, остановилась и потупилась было. Но Анна, не переставая тараторить: «Собрались маленько, племянничек вот приехал…» — проворно подтолкнула ее к столу.

— Проходи, садись вот сюда. Давайте-ка все за стол. Женя, усаживай гостей.

Расселись. Выпили за Димкин приезд.

— Ну, как там на Севере? Расскажи, Евгений, — поинтересовался Семен, громко и четко произнося каждое слово. — Как люди живут?

— Че… Живут… — неопределенно ответил Женя.

— Так где ты был-то? На Таймыре? — спросил Димка.

— Не… Кхе… Это… сначала, а после в этой… — Женька подергал головой, — в артели… На Колыме, кхы… кхы… — Он не то засмеялся, не то закашлялся: не хотелось при Тане употреблять привычных и родных слов, и рассказ давался ему с трудом.

— Када по радио передавали, ты где был? На Таймыре же? — спросил для точности дед Василий.

— Ну…

— Линию тянули?

— Ну…

— А на Колыме что? — Семен нетерпеливо поерзал на стуле.

— Золото искали, полн…

— Артелью соберутся по пятнадцать человек и всю весну-лето ходят, ищут, — стал сам рассказывать Семен. — Вишь у них как: могут прогадать, могут выиграть. Найдут — тыщи в кармане, не найдут — ни гроша. Сколь за последний-то раз ты заработал?

— Десять тысяч.

— Это чистыми! Не считая, что проели. А мастер у них и того больше! — убедительно закончил Семен, дал людям возможность еще раз пережить факт, а сам, готовый плакать от восторга, вздохнул и, обращаясь к Тане, сказал: — А тут три сотни принесешь и рад до пупа. — Три сотни Семен, конечно, никогда не получал: он вдруг понял это, и скупая мужская слеза выступила у него в глазу.

— Ешьте. Разливай, Женя, — засуетилась Анна.

— За Евгения и… Пока, тетка Анна, помолчим. За тебя, братка! — Семен разом осушил стакан, крякнул и поставил его вверх дном.

Заработали вилки. Какой-то приподнятый дух царил за столом.

— Женя! А если я поеду, возьмут? — крикнул Семен: водка действовала на него поразительно быстро.

— Я ж говорил тебе. Одного… — Женька отрицающе покачал головой, — навряд ли. Всякие люди бывают. С кем-то, полн…

— А может, поедешь еще? Поедем? Поедешь с нами, Сашка?

— Деда Василия лучше возьми.

Александр недолюбливал Семена, за глаза называл его алкашом и, если бы не родственные узы, вообще не стал бы с ним сидеть за одним столом. А насчет Севера… Конищеву и здесь неплохо: свой дом, «Москвич», обстановка импортная, приусадебный участок…

Женька сидел рядом с Таней, поглядывал на нее украдкой, а начать разговор не решался.

— Женя, — сконфуженно повернулась она к нему, — там, наверно, было… трудно?

— Не… че… ниче… — Женька смущенно улыбнулся, звякнул донышком своего стакана о ее стакан. — Давай.

Долго Евгений Багаев мечтал о том, что будет сидеть вот так вот, среди родни, но еще дольше о том, что когда-нибудь он заживет не хуже людей, даже лучше. Отгрохает себе дом, а может, купит кооперативную квартиру, будет у него машина, семья. Сколько перенес, сколько шел к этому — жутко вспомнить!

Школу бросил четырнадцати лет, с шестого класса, и причина была одна: хотелось иметь свою копеечку. Давалась она нелегко! Но в семнадцать лет нашел-таки местечко, где деньжата текли рекой… Работал на лакокрасочном, приноровился выносить краску, продавать. Ох и пожил он в ту пору!.. Дня не было, чтоб не выпивал, и баб хватало: как пчелы на мед слетались. Есть что вспомнить! Конец только плохой: собрался было мотоцикл покушать, и деньги отложенные лежали в ящичке комода под бельем, да подъехал к нему «черный ворон». Слава богу — малолеткой считался. А забрали бы через месяц — загремел бы надолго. Вернулся из заключения, работал в гараже, на лесосплаве. Как ни старался, как ни крутился — нужного заработка не было. Один друг надоумил ехать на юг с картошкой. Там, на юге, объегорили их вместе с другом, как последних дураков. Вернулись ни с чем. Тогда и завербовался на Север.

— Как я понимаю всеобщую дружбу? — говорил между тем Александр Конищев. — Это когда все друг друга знают. Прихожу в магазин — у меня там знакомая, прихожу в кассу Аэрофлота — знакомые. Надо тебе меду, скажем, приходи ко мне, если, конечно, ты мой знакомый. А у знакомых есть свои знакомые, а у тех — еще, и вот, когда все друг друга будут знать…

— Попросту такая дружба называется блатом, — заметил Димка.

— Блат! И я его приветствую. Где ты работаешь?

— В проектном институте.

— Ученым, что ли?

— Инженер я.

— А-а, — задумчиво протянул Александр Конищев, видно, соображая, какое место в его системе может занять Димкина профессия. — Ну а как насчет… Навар есть?

Димка заметил, как насторожился Женька, как прислушивается тетка Анна, как перестал жевать Семен, как подняла глаза Таня.

— У меня без навара пять-шесть сотен выходит. Кроме того, премии, тринадцатая зарплата.

— Ага, — ухмыльнулся дед Василий, — по твоим штанам видать, что тринадцатая.

— Штаны американские, сто рублей цена.

— Джинсы, — неожиданно подала голос Таня. — Сейчас у них еще больше цена.

Все смотрели на Димку, силясь понять: шутит он или говорит серьезно.

— А что за работа у тебя? Делаешь-то че? — настороженно спросил Александр.

— А ничего. Приду, лягу на диван и плюю в потолок.

— Щекатурка-то, поди, вся отвалилась на потолке-то, — попробовал шутить дед Василий.

— А я это место червонцами заклеил, в шахматном порядке.

— Корчишь из себя… Ответить по-людски не можешь! — возмутился Семен.

— Сто тридцать рублей оклад и никакого знакомства, — устало сказал Димка, но тут же взглянул весело, рассмеялся. — Пошутить нельзя. Давайте лучше споем. Тетка Анна, запевай.

— А правда, давайте, — робко, но стараясь быть боевитей, поддержала Таня.

Затянули про рябину. Подпела, сведя уголками брови, Тамара. Самозабвенно, будто ворочал камни, трудился над песней Семен — петь он не умел, слов не знал, повторял за другими и в промежутках то и дело пытался начать «Моряки своих подруг не забывают». Из этой песни Семен тоже помнил только одну строчку, но, вытаращив глаза и тряся головой, выкрикивал ее так, что вздувались вены на шее. В былые времена он слыл разухабистым парнем: ни одной пьянки не проходило, чтоб не подрался, не порвал на себе рубаху. И почему-то никто на него не обижался, только посмеивались. Теперь этого не было: то ли годы ушли, то ли рубахи подорожали; нет, шуметь он и сейчас шумит, как-то зло, скандально, по-бабьи.

— А кержаки так и будут в углу молчать? — не упустил-таки момента уколоть свояка Семен.

— Снова начинаешь! — вспылил сдержанный с виду Александр.

На Семена зашикали, а он, довольно хохотнув, снова заголосил песню.

Димка улыбнулся, посмотрел на Таню: вот, мол, какие чудаки у нас.

Женька вообще заметил: Димка нет-нет да и посмотрит на Татьяну. Та тоже, дура, глаза косит. И эти, как их, штаны, тоже как-то успела рассмотреть… Цену им знает. Горечь и злоба подкатили к горлу. Нет, он злился не потому, что этот чистоплюй и эта шалава друг на друга поглядывали — хотя и на это тоже, и даже немало, — была и другая злоба, гораздо большая, необъяснимая, однако вылилась она опять-таки на Димку. Чего выкаблучивается? Инженер, что ли? Да таких инженеров Женька десяток купит и продаст. Что он видел в жизни? С детских лет вся родня: «Димочка, у нас Димочка…»

— Закурить есть? — услышал Женя радостный до идиотизма голос.

Достал пачку сигарет, протянул Димке.

— Своих-то не на что купить… кхе… кхе…

Дамка сигарету взял, помял в руках, положил на стол.

Женька щедро налил в стаканы.

— А че это… новые не достала… китайские?

— Так они, кажись, для чаю? Могу достать, — Анна изо всех сил старалась угодить сыну. — Достать, что ли?

— Не надо, тетка Анна. Нам хоть из корыта, лишь бы досыта!

— Достань! — прогудел Женька.

Анна полезла в шкаф, однако Женька не стал ее дожидаться, выдохнул: «Ну, поехали» — и выпил залпом. Неуклюжесть, которую ощущал он в себе прежде, прошла, откуда-то взялась раскованность, широта в движениях. Разлил еще.

На столе появилась фарфоровая посуда. Потянулись руки. Осторожно, будто малого ребенка, брали они причудливые диковинки, вертели так и сяк. У Анны заходилось сердце: что ни говори, а выпившие уже. Высказывались мнения о сервизе, о фарфоре, о китайцах вообще, дошли до бесстыжего китайского бога с голой бабой на коленях.

— Такие теперь не продают… Женя, где достал? — поинтересовался Александр Конищев.

— Не имей сто рублей, а имей… тысячу.

Женька сидел царьком. Несколько раз его локоть — как бы невзначай — задевал рядом сидящую Татьяну. Обжигало, словно юнца. Он откидывался на спинку стула, незаметно рассматривал остренькие коленочки под столом. Сердце замирало от мысли, что он, тридцатипятилетний, тертый-перетертый Женька Багаев, будет каждую ночь ложиться в постель с такой молоденькой красотулечкой. Поначалу мешала мысль о ее ребенке, теперь же она прошла.

— Так! Кхе… — Женька встал. — Татьяна, мы не маленькие, чтобы там… — он повращал рукой. — У тебя ребенок, должна понимать, что к чему, полн… Живу я, сама знаешь как! Дом маленький? Крестовый на другое лето поставлю! — обратился он ко всем сразу. — Или двухэтажный… — Усмехнулся, уже глядя на одного Димку, добавил: — Женька Багаев может для всей родни, полн… домины выстроить! И каждому по машине купить!

Таня опустила голову, молчала.

И вдруг раздалось тихое, но внятное:

— Купи, — Димка сидел, подперев щеку ладонью, смотрел пристально и грустно.

— Че? — не понял сгоряча Женька.

— Да так… — Димка приподнял отяжелевшую голову (сам не заметил, как заговорил), растерянно поглядел на родственников. — Купи, говорю, по машине, — постарался сказать шутливо, с улыбкой, а получилось едко.

«Издевается, сука», — промелькнуло в Женькиной голове, и он что есть силы сдавил край стола: не лыком шит, так просто не возьмешь!

— Куплю! Полн… Куплю! Только не тебе! Понял? Вот так! Сопляк ты…

— Хорошо, согласен, мне не надо. Остальным купи.

— Мастер ты чужими деньгами… А знаешь, как их зарабатывать?! Знаешь?! Ты, полн… карандашом работаешь. Образованный! А ты повкалывай… В мороз! В дождь! На, погляди! — Женька протянул через стол руки: мясистые, натруженные, с толстыми короткими пальцами.

— Чего тычешь! — вскочил Димка: видно, сумел-таки Женька задеть его за больное. — Не волнуйся, вкалываю не меньше тебя! По-другому, правда! Не в этом дело. Пусть я сопляк, пусть! Но ты же хвалишься широкой натурой — так покажи ее! Ну! Орать-то все мастера! Самодовольство тебя, Женя, распирает, а не широта души!

Немало на своем веку видел Женька сволочей, но таких, как братец… Таких вешать надо.

— Падла! — Женька пробирался вдоль стола.

Первым опомнился дед Василий.

— Ну-ка, сядьте! — крикнул он. — Ишь че затеяли!

— Уработаю, полн!.. — сдавленно закричал Женька.

— Попробуй.

Повскакивали родственники, повисли у братьев на плечах, растащили… Женька сидел, обхватив голову руками, тяжело дышал. Его так и подмывало перевернуть стол.

— Нехорошо так делать, Дима, — тихо и укоризненно сказала Анна.

— Нехорошо… — Димка поморщился, было стыдно и в то же время обидно, что остался виноватым. — Может быть… Но больно. Вспоминаю, какие вы раньше были, когда вместе собирались! Дружные, веселые, души нараспашку! Хоть на столах и меньше стояло!

— А что? Мы сейчас поругались аль подрались меж собой?

— Лучше бы подрались, — усмехнулся Димка. — Хоть друг друга бы увидели! А то сейчас перед глазами медяки одни, а не люди! Вот сорок тысяч сидит, вот — десять или сколько там, не знаю, вот — сто тридцать рублей! Вспомните, как дома ставили друг другу, помочи собирали… Дней работа, вечером веселье! И все вместе, никто не пыжится! Все откровенно!

Анне было не до воспоминаний, она думала о сватовстве, о сыне, которому, по всей видимости, тяжело. И навязал же бог на душу такого племянника! И чего завидовать? Чего петушиться?

Нехотя она стала рассказывать, как в новоселье накормила гостей сусличьим мясом (Яша-покойничек, Димкин отец, наловил), а те приняли его за курятинку. Память взяла свое — увлеклась. Рассказ подхватили, вспомнили, как переходили в новые дома из землянок, как однажды пьяный Семен порывался вышибить головой дверь: хотел доказать — плохо навешена.

Александр Конищев, презрительно усмехавшийся во время разговора о Семене, поведал историю о том, как Ленька Шапошников головой срывал двери с любого запора, потом, повредив какие-то нервы, окосел на левый глаз.

Семен, напряженно слушавший Александра, привстал, опершись о стол одной рукой, выдержал паузу и весомо, будто бы оскорблен в лучших чувствах, заявил:

— Хоть, счас вышибу?

Но рука его предательски соскользнула, и он рухнул, с лязгом ударившись челюстью о край стола.

Выходка Семена рассмешила родичей — всем было приятно, что ссора наконец улеглась. В возбуждении никто и не заметил, как поднялся Женька, все только увидели; стоит он и держит на вытянутых руках дорогую китайскую посуду.

Поднос покачивался. Женькин взгляд проплыл по лицам родичей, остановился на Димке.

— Женя… Женечка… — едва выговорила Анна.

Послышалось еще несколько голосов, тихих, словно выходящих из оцепенения. Поднос накренился.

— Женька! — не выдержал Димка. — Не дури, ради бога.

— Ха-ха… А че такое, а? Че вы испугались-то?! Поднять нельзя, что ли? Думали, кину?.. Я не дурак!

— А никто ничего не думал, — резво подыграл Семен и добавил: — Никто, правда, Татьяна?

Димка вылез из-за стола подышать воздухом, уже взялся было за дверную ручку, как услышал:

— Димка, брат! Ты… эту потаскушку-то не оставляй! Забери. Мне… объедки не надо!

Такого никто не ожидал. Главное, непонятно: чего он на нее-то?

Таня медленно, словно больная, встала, направилась к выходу.

За столом всполошились, наперебой принялись успокаивать Женьку, оправдываться за Таню, лишь Александр Конищев не проронил ни слова, смотрел серьезно и как будто довольно.

— Че, дурака нашла?! — ожесточаясь, хрипел Женька. — Не понимаю, думаете? Денег ей захотелось? А глаза-то воровские: зырк! зырк! Полн… Я таких…

На стук Таниных каблучков откликнулись собаки. Багаевский Дружок тоже пару раз лениво, по-стариковски гавкнул. Димка подошел к нему, присел, потрепал за ухом. «Чего шумим-то?» — сказал вслух. Пес игриво повиливал хвостом, повизгивал, радуясь нечастой человеческой ласке. Рядом дышала сухим древесным запахом поленница, шумел дом, распираемый страстями, а в глубине, за собачьей будкой, стоял идол на четырех колесах, покрытый брезентом. И на все это миллионами зрачков глядело высокое небо. Сколько видит оно в этот миг таких вот домов, собак, Димок, радующихся, плачущих, равнодушных, озабоченных, счастливых, несчастных… Димка вдруг ощутил сам себя маленьким, жалким, одиноким, да и все вдруг показалось сиротливым и слабым… Захотелось к людям — повиниться, простить всех…

— Че маракуешь?

Димка вздрогнул. На крыльце светился огонек козьей ножка.

— Да так…

— Танька-то ушла?

— Ушла.

— Хорошая девка.

Помолчали.

— Это конешно — раньше мы дружнее были, — заговорил дед Василий. — Да и то сказать, такую оказию пережили: и мор, и вредительство, и войну, а все друг дружку держались. Счас бы че не жить — заработок хороший, одеться есть во што… Богатые все стали, вот друг перед другом и нагордиться не могут. Натерпелись, а теперь дурят. Грех так говорить, а без большого горя люди балуются.

В другое время Димка бы поспорил, а сейчас не стал, не хотелось.

— Митрий, а че ты мало получаешь? Ты, кажись, по строительству учился? Так у нас тутока, на стройке, до трехсот зарабатывают. Квартиры дают. Давай-ка, оставайся дома. Женишься, пока не избаловался. Заживешь.

— Подумаю, — улыбнулся Димка и предложил: — Пойдем в дом.

Женька уже сидел на своем месте. Александр Конищев, уткнувшись носом в его щеку, говорил:

— …По-свойски, по-родственному. Свою колымагу я на свадьбу положу. Дети есть дети, кто о них позаботится? Пять кусков я тебе сейчас, полтора подождешь. Сам понимаешь — свадьба. По-родственному…

— Братан! Посиди с нами. — Увидев Димку, Женька искреннее обрадовался.

— Что-то быстро, — намекая на нечто вполне определенное, сверкнул зубами Александр.

Димка смолчал. Сел против Женьки.

— Ты, полн… не думай. Я ниче… — Злоба у Женьки перегорела. — С ними, шкурами, разговор короткий — и в сторону! А ты же мне… брат и братом останешься. Я же тебя в роддом вез рожаться. Не знаю, где отец твой был, на охоте или где… Едем, дождина льет, темно, ночь… Она кричит — больно же! А мне лет десять-двенадцать было. Терпи, говорю, тетя Катя, немного осталось. Приехали, только зашли туда, и ты… родился!

Воспоминание омыло Женькины глаза, они заискрились по-детски, удивленно и застенчиво.

И только сейчас вдруг Димка открыл с изумлением: глаза-то у брата синие! Нереально синие! Невозможные на таком широком мясистом лице!

— Так я могу тебя крестным считать! За это надо выпить!

Димка в порыве нежного чувства вскочил, перегнулся через стол, хотел обнять брата, потрясти за плечи… И обнял бы, и потряс, и выпили бы они по-братски, да помешала пуговица на джинсах — зацепилась за край стола и отлетела.

— Вот дьявол! — выругался Димка. — Специально ведь не оторвешь, штука-то прочная! — Он раздвинул стулья, обшарил пол глазами, рукой поискал, в углах.

Александр, Женька, Тамара переставляли отяжелевшие ноги, упорно смотрели вниз.

— Але, мужики! Идите сюда, космонавтов кажут! — пьяно позвал Семен.

— Неужели в щель провалилась? — размышлял вслух Димка.

— Бог с ней, — махнул рукой Женька, — у матери полно их! Мать, найди пуговицу!

— Не надо, не надо! — запротестовал Димка. — Тут другая пуговица, не такая! Подпол здесь?

— Не-е, там.

— Все, пиши пропало! И как я умудрился! — Димка поднялся с колен. — Это фирменная пуговица — «Ли Купер»! Без нее штаны уже не то. Полцены им. Там, понимаете, фирма «Ли Купер», — пояснил он.

— Да-а, жалко. И в магазинах, поди, таких нету, — произнесла Тамара чуть ли не единственную за вечер фразу.

Всем стало как-то не по себе: слишком уж много было туманного, непонятного с этой пуговицей: что за штуковина небывалая и какая сила в ней сокрыта?

— Половицу можно отодрать, — посоветовал вдруг Александр Конищев.

— Ладно, — мужественно сказал Димка, — рубашку буду навыпуск носить. Надо же!

— Если такая уж дорогая пуговица — оторвать половицу, и дело с концом! Прибьем, че ей сделается, — решительно встряла Анна.

Семен снова пристал с космонавтами. Никто не отозвался. Тогда он ткнул деда Василия в бок и поделился:

— Вот кто грабастает! — причмокнул губами, добавил: — Грабастают так грабастают! Лопатой гребут!

Старик не ответил: больно уж занимала его мысль, что вот в эту самую минуту кто-то летает аж там, в каком-то космосе, а он сидит тут на табурете и видит их.

— Плинтуса старые, можно сломать, — засомневался Александр Конищев.

— Хрен с ними, с плинтусами! Мать или кто там?! Тащите топор!

Принесли топор, выворотили половицу, достали пуговицу. Димка, возрадовавшись, сразу же ушел в боковушку — джинсами занялся.

Женька в одиночестве приложился к стакану — больше никто не захотел. Его охватила неуемная тоска. Проревев: «Жизнь моя паскудина», — он поднял топор и со всего размаху шарахнул обухом по столу. Слава богу, Анна убрала сервиз…

Всю зиму Женька безбожно пил, ни с кем не разговаривал. По весне ожил, взбодрился. Где-то в середине марта пригласил родственников, соседей, простился, взял небольшой чемоданчик и отправился в далекие края: не то на Чукотку, не то на Землю Франца-Иосифа, не то на Колыму…

Да он везде нужен: работник-то золотой! Он тебе и плотник, и каменщик, и слесарь, и… Как говорится, на все руки мастер!

ДВОЕ

ОТКРЫТАЯ ДУША

Она сидела на ступеньках лестницы, прижимала к своему уже заметному животу большого тряпочного мишку, уткнувшись лицом в его лохматый ворс, спохватывалась — он же белый, а ресницы у ней давно потекли — поднимала голову. Из отсвечивающего оконного стекла глядело ее всклокоченное отражение, дальше, в окне дома напротив, через тюлевую занавеску расплывчато виднелись украшенная игрушками елка, праздничный стол, оживленно мелькали люди. Новый год! Она вставала, подходила к двери  е г о  квартиры, тянулась к звонку. Думала: выйдет  о н, подарит ему мишку, поздравит и уйдет. Гордо так, с достоинством. Но у самой кнопки палец замирал, подрагивал, слабел и падал. Она опять опускалась на ступеньки, снова припадала к мишкиным, почему-то пахнущим рогожей колечкам — какой уж там гордо, когда заплаканная вся и живот такой!.. Покачиваясь, бормотала: «Господи, голова ты моя, голова, зачем так ясно все представляешь, как они там, как он… Боже ты мой, тяжко как! Затуманить бы тебя, голову свою, задернуть бы глаза шторкой, с ума ведь сойду…» Она сдавливала эту неразумную голову руками, стыдно было, противно, но ничего не могла с собой поделать. И почему она такая слабая? Росла в детдоме, вроде с малых лет самостоятельная, за себя умела постоять. Ну почему не может решиться хотя бы позвонить?! Не было же у них окончательного разрыва. Спросить: зачем соврал, сказал, в Новый год смена, хлеб-то, мол, и в праздник надо развозить. Да что спрашивать? Понимает она все, да сердце не мирится: как так, столько лет вместе, чувствовала — любит, нуждается в ней, ждала из армии, писала, ездила к нему — полгода деньги копит, возьмет у подружек одежду, что помоднее, и к нему… Было решено: поженятся. Все откладывали — до армии Люся, сестра его родная, уговорила обоих: подождите, молодые еще, успеете, пусть отслужит. Приезжала к нему в часть, заявление подали, но сама потом раздумала, не хотелось в суете, торопливости. Отслужил — опять Люся встряла: куда спешить, денег надо подзаработать, приодеться… Вообще сестра его и сбила с толку. Прямо в их отношения никогда не ввязывалась, а потихоньку, ненароком, шуткой будто, капала: «Ой, Галя, замухрышка ты совсем… Испортит она, Борька, нашу породу. Смотрю на тебя, Галька, и жалко: вроде на мордашку ничего, а сама как кнопка и образования нет, куда это — девчонке на стройке работать! Руки-то, как наждак, скоро будут, обнимешь мужа и поцарапаешь… Замуж пойдешь, и свадьбу не на что справить… И родители так рано умерли, они что, больные какие были?» А она характер никогда не показывала, обидно порой, конечно, бывало, но улыбнется в ответ, посмеется, дескать, да, такая уж я есть, со всех сторон неудавшаяся.

Дружили они с Люсей. Особенно после того, как у Люси распалась семья. Вместе отдыхали, не раз ездили в лес по ягоды, по грибы. И Галя радовалась, когда могла чем-то помочь Люсе: с удовольствием гуляла с Санечкой, ее сынишкой, вязала ему шарфики, шапочки, носочки. И Люся, в свою очередь, проявляла о ней заботу: брала у Гали с получки часть денег на сохранение, скапливала, покупала какую-нибудь дорогую хорошую вещь. Правда, Гале покупки обычно не нравились, но она молчала. Иногда Люся и вовсе сердечно заговаривала: «Хорошая ты девчонка, Галя, душевная, и характер золотой, но ехала б ты в деревню, к тетке своей (на Урале у Гали жила двоюродная тетка, писала, звала к себе), там тебе легче будет. Здесь город, не какой-нибудь — Ленинград, жизнь тут такой, как ты, устроить очень сложно…»

Трудно сказать, какое отношение к тому имела Люся, но у Бори появилась другая — крупная, дородная Наташа, похожая, кстати, на саму Люсю, и еще — на большую резиновую куклу. Все трое работали на одном предприятии, на хлебозаводе. Наташа — диспетчер, от нее во многом зависела Борина зарплата. Не раз, бывало, он Гале жаловался: «Сидит, зануда, не подступишься, кому хочет, тому выписывает. По самым окраинам сегодня послала». У Наташи было все в порядке с родословной, более того, была, по слухам, и жилплощадь, полуторка. И у Борьки комната. Объединятся — двухкомнатная квартира. Для молодоженов роскошно! И все это немаловажно.

Может, он сейчас один? До кружения в голове Гале захотелось в это поверить, но тут же ее охладило: в новогоднюю ночь, с чего ради? Она поднялась, вяло, в маете душевной, стала спускаться вниз. Вышла во двор. Уставилась в окно на пятом этаже. Оно светилось желто, под цвет штор, вырисовывался контур алоэ в горшочке. Больше ничего. Забралась на снежный обледенелый холмик, провалилась, ноги неприятно обметала холодная влажность. Галя была в туфельках — сапожки у ней грубоваты, носы тяжеловаты, при ее невысоком росте смотрятся колодами. Не обращая внимания на нытье в щиколотках, она долго стояла, задрав голову, смотрела — никаких изменений. И что там за шторами? Заметила под окнами пятого этажа выступик: прокладочка такая между этажами. Мелькнула шальная мысль: пробраться бы по этому выступику и заглянуть в окно… нет, разбить, залезть, нахлестать по щекам, по бесстыжим глазам. В воображении Галя проделала этот путь: от окна на лестничной площадке до водосточной трубы, дальше — до окна на кухне, мимо комнаты одинокой бабки, потом окно двух студентов, наконец, Борькино, потянулась к карнизу и… оступилась и сорвалась. Даже в коленках захолодало, когда представила, что с такой высоты… Не пройти, узенькая полоска, а жаль. Галя выбралась из снежной кучи. Одна туфля, левая, увязла — достала, вытряхнула снег, надела, присела на холмик. И вдруг как-то отстраненно увидела себя, сидящую посередине темного двора, беременную, с медведем в руках… Высокие мрачные стены с четырех сторон стали сдавливать, словно бы наступали, нависали над ней. Чудовищным, нелепицей высшей показалось, что сейчас за этими самыми стенами люди веселятся, радуются, разбились по клеткам и все враз радуются… Чему?! Празднику? Что такое праздник? Обман какой-то, все обман! И снова подкатились, замутили глаза слезы. Охватил страх, ощущение ненужности всего, отдаленности людей друг от друга, отгородились стенами и никому нет дела до другого. Стало жалко себя! Зачем родилась? Для чего живет? И еще собирается кого-то произвести на свет, сразу обделенного, безотцовщину! Зачем? Никто никому не нужен, никому она не нужна! Одна! Но как он мог, — все не постигал, казалось бы, самого простого разум, — Боря, тот самый человек, который говорил: «Люблю, жить без тебя не могу», бросить, предать?! Она же, Галя, для него все: «Да, Боря», «Хорошо, Боря», «Я — как ты». Всю себя отдавала. А может, в том и беда? Чересчур старалась, открытой была, выкладывалась — бесхитростная, без утайки, лишь бы он был доволен. А надо бы наоборот: заставить потрудиться, добыть. Хитрить, на чувствах играть. Не бегать самой, а не являться неделю-другую, пусть затоскует, а потом еще и равнодушие выказать. Глядишь, разгорятся страсти! Да что вздыхать-то — не могла без него. Не могла, и все тут! Бывало, пойдет с подругами на танцы, в кино, парни пристают — познакомься, погуляй немножко, ну хоть чтоб ревность в любимом растревожить. Нет же! Противно, на дух никто не нужен. Есть в бригаде парень, которому нравится, замуж зовет. И жилплощадь, между прочим, у него имеется. Нет, чужой. А Боря — свой, родной. И все в нем понятно: даже покрякивающий смех или шутливое «маруха моя». Уперлась в него душа, все помыслы с ним. И ничего особенного нет, внешность самая обыкновенная, правда, высокий, кучерявый. Хватит, надо уйти, порвать эти путы! Галя решительно встала. Направилась к длинному узкому проходу в глубине двора. Остановилась. Словно какое-то магнитное поле не пускало. Куда она? В общежитие, где вовсю гуляет праздник? Повернулась, опять глянула вверх на окно — по-прежнему светится ровненько, безмятежно. Резко зашагала обратно, в подъезд.

Да был же Борис с ней счастлив! Было же им хорошо вместе! Стыдно и сладко вспомнить. Даже как-то на работу оба не вышли — не могли расстаться. Тогда за прогул не влетело: труженица отменная. Она сроду на работу, хваткая, разворотливая, а в ту пору все в руках кипело, спорилось: затирает, красит, белит ли — душа вечерним живет, стремится, летит… И с ним то же самое творилось. Не повторится больше такого — восторга, праздника — ни у нее, ни у него!

Каблучки звонко цокали в тишине по ступенькам, за одной из дверей грянуло дружное «ур-ра». Бешено колотилось сердце. Снова пятый, последний этаж, знакомая массивная, с литой узорчатой ручкой, дверь. Злосчастная кнопка звонка… и опять в бессилии опустилась на ступеньку. Где-то тонко попискивал сверчок. В окне дома напротив люди сидели за столом. Окно на лестничной площадке было створчатым, на шпингалетах. Галя достала пудреницу из кармана, припудрилась, пригладила волосы, сунула пудреницу обратно. Быстро сбежала вниз, отдернула шпингалеты, открыла створки, переклонилась через подоконник, скользнула взглядом вдоль стены. Скинула туфли, пальто, подтянулась, села на подоконник, перекинула ноги по ту сторону, потихоньку, опираясь на руки, нашарила выступик. Немножко мешал живот — чуть повернулась. Ясность была, легкость в голове и во всем теле. Первый шажок, щупающий полушажок — не сорвалась. Второй легче…

Как шла — непостижимо! По мановению, безотчетно.

Шторы не просматривались, в просветик сбоку виделась лишь узкая полоска голубоватых обоев да угол телевизора со светящимся экраном. Слышалась песня: «Вы не верьте, что живу я как в раю…» Галя постучала. Никто не подходит. Постучала еще раз сильнее. Борькино лицо. Вытянулось. Открыл окно, помог влезть. Отпятился, убавил до отказа звук телевизора, как-то приглушенно спросил:

— Ты откуда? Оттуда?

— Ага.

В комнате с ним была совсем не Наташа, все правильно. Наташа для нормальной, тихой жизни в приличной квартире, а для праздника другая. За столом сидела девушка, точнее сказать женщина, не молоденькая — нога на ногу, платье до пола, на руке колечки блестят — смотрит с интересом, не то улыбается, не то усмехается. Собой ничего, симпатичная.

— Здесь прошла, что ли? — Борька подошел, выглянул в окно.

— Ага, — опять слабо кивнула Галя. Она почувствовала, как ее пробирает дрожь. Присела на стул напротив женщины.

— С самой лестницы, что ли, шла? — все недоумевал Борька.

— Мгы, с лестницы.

— Выверты, — ухмыльнулся Борька, закрыл окно, сел на подоконник. — Ну, что скажешь?

Носок его правого ботинка постукивал по полу, отмерял длинные, тягостные паузы. По экрану ходила нарядная певица, крутила на палец длинные бумажные стружки, немо раскрывала большой чувственный рот, резко поворачивала голову, смотрела в упор темными кошачьими глазами. И в напряженную тишину неожиданно втиснулся странный сдавленный смешок. Девушка, женщина эта самая, пыталась зажать рот рукой, спряталась в ладошки, не выдержала и откровенно рассмеялась. Отняв руки от лица, она просто, добродушно даже, заговорила:

— Не обращайте внимания, господи, что только в голову не придет… Знаете, подумалось, сейчас раз — тук-тук! и мой орел ненаглядный в окно влетает. — Женщина расправила руки, изобразила орла. Потом наполнила фужер вином, протянула Гале. — Выпейте. — Галя отпила глоточек. Женщина мигнула подбадривающе. — Вот и хорошо, а я пойду.

— Нет, оставайся! — вскочил Борька. — Что я… Она мне… Муж я ей, что ли?! Прилипла, сил никаких нет…

Борька что-то объяснял женщине, но Галя улавливала лишь отдельные, какие-то смятые вскрики.

Она вся как-то переключилась — пришла на ум и совсем иначе воспринялась странная история про солдата и змею, услышанная недавно от старухи вахтерши в общежитии. Служил солдат на границе. Осенью должен был демобилизоваться, а весной началось: как заступит на пост, так приползает к нему змея, свернется клубочком, голову поднимет и смотрит. Поначалу крепился солдат, никому не говорил, боялся — засмеют. Потом не выдержал, поделился с напарником — тот никакой змеи не видел. Сказал тогда солдат командиру, так, мол, и так, не могу больше, жуть берет. Командир, конечно, не поверил, но сказал, что понаблюдают за ним, когда он на пост пойдет. Ну, понаблюдали — нет змеи. Солдат сам в удивлении: не пришла! И на него уж подозрение — симулянт! Выходит на пост в другой раз, один уже — опять змея! Солдату деваться некуда, крепится, несет службу дальше. Но стали замечать, худеет человек на глазах, молчит, рта не раскрывает. Ночами кричать начал. Увезли его в больницу. Полежал он в больнице, дело к поправке пошло. И вот однажды, тихий час как раз был, спали все, встал он чего-то, подошел к окну, глядит — а под окном змея. Та же самая, голову подняла и смотрит, а из глаз-то — слезы… Решил солдат врачам ничего не говорить, срок службы выходил, думал, выпишется из больницы — и домой. А жил далеко, аж в другом конце страны — такое расстояние змея не проползет. И вот через три дня ему выписываться, приказ об увольнении уже был — вдруг солдат умирает. Причину определили: змеиный укус. Похоронили его, назавтра приходят, а на могиле змея лежит мертвая. Припомнили тогда жалобы солдата, послали змею на исследование. Разрезали ее ученые, оказалось, сердце у змеи было человеческое — девичье.

Конечно, неправда все это, сказка, словом, но сейчас Галю внезапно проняло. Каково же ей, бедной змее, было?! Видела же, изводит, губит любимого, быть его никогда не сможет, и уйти нет сил! Сколько она перестрадала, прежде чем его и себя убить?!

— А при чем здесь я, — тыкал себя в грудь пальцем Боря, — она вот родить собралась, меня хочет заарканить! А что я должен? В одном, считаю, виноват: не надо было затягивать! Сеструха давно говорила…

— Нет, Боренька, ты не прав, — прервала его женщина, — я людей повидала, смотрю сейчас и говорю: попомни меня, пожалеешь ты о ней, покусаешь локоточки…

— Я?! Локоточки?!

Галю не обидело, больше удивило, что Боря чужой женщине про нее говорит так плохо и зло. А женщина возражает, заступается, жалеет Галю, но больно уж чересчур, и при этом белозубо, чуть косо улыбается, покачивает головой, отчего дрожат в ушах сережки…

— А где одежда ваша? — обратилась женщина к Гале. — Не в подъезде?

— В подъезде, — подтвердила Галя. Встала, пошла.

На лестничной площадке подобрала мишку, надела пальто, туфли. Глянула на дверь и заскользила неторопливо рукой по перилам вниз.

Потом она шла по праздничному городу — хотелось идти вот так вот, не зная куда, просто к людям. Выходила на ярко освещенные, нарядно украшенные улицы, приятно было видеть веселящиеся компании, оживленные лица, разноцветно мигающую елку на площади, шумную ватагу на ледяной горке… Хорошо же все, люди вокруг, — теплилась у ней внутри радость, — хорошо жить, родить мальчика или девочку… Надо, что ли, было все это перенести, перестрадать, чтобы вдруг удивиться жизни и ясно почувствовать — живу!

СУББОТНИЙ РЕЙС

КАЗ был совеем новый, нет и полутора тысяч километров пробега. Борька просто наслаждался тем, что эта мощная машина легко послушна ему — чуть подправляя рулем, заложил вираж, проскочил туннель под железнодорожным полотном, не переключая скорости, влетел на довольно крутой подъем и покатился по длинному пологому спуску. Отпустил гашетку газа, гудение мотора сменилось легким стремительным шарканьем резины о бетонку. Стал слышен шум врывающегося в кабину ветра. Борька откинулся на спинку сиденья и расслабился. Это был приятный сладкий момент: чувствовалась скорость, мышцы налились и как-то протяжно томились. Хорошо! А еще пару недель назад трясся на старом скрипучем «газике». Но показатели в труде, личный контакт с начальством, мелкие услуги — и пожалуйста! Не подмажешь — не поедешь. Борька глубоко вздохнул, прижал гашетку, легко обошел ползущий впереди «Москвич». Все отлично! И утро — что надо! Недаром на обочине то и дело мелькали грибники с корзинками и ведрами, кое-кто даже пытался голосовать. Чудаки! Чего руки тянуть? Машина с грузом, нельзя подсаживать — необразованные, что ли? Отправились на природу — топайте, дышите озоном. В такую погоду Боря сам бы не прочь был выбраться куда-нибудь в лес с женой, с приятелями — отдохнуть культурненько. Мог бы и сегодня — суббота. Но не повезло — конец квартала, начальство в панике, шоферов просили сделать по рейсу. Да и с другой стороны — скажем, пока в электричке сюда доберешься, больше намаешься. И в кармане ни шиша не прибавится. А так, глядишь, и зашуршит там четвертачок, другой. Работенка калымная. Комбикорм в сельскую местность возит. Дефицитный продукт. К любому двору подъезжай — с руками оторвут. А Борька еще и не дурак к любому подъезжать — есть люди проверенные, надежные, не трясущиеся из-за каждого трояка. Нет, права Наташка, жена: «Приобретем, Боря, машину, тогда и…» Тогда-то, конечно, куда угодно — красота!

Боря лихо отсвистел: «Боль моя, ты услышь меня…», посигналил какой-то девчонке — со спины вроде ничего, стройненькая, белокурая, не идет — порхает. В его вкусе. Удивительно, с той поры, как он женился на дородной неторопливой Наташе, стал заглядываться именно на таких худеньких, невысоких, легких как былинка.

Боря уже промчался мимо, и вдруг эта мелькнувшая фигурка четко ожила перед глазами, проступило в ней что-то столь знакомое, волнующее, что от коленок кверху поползли мурашки. Неужто Галька?!

Она. Боря сидел вполоборота к дверце, ждал, в боковом зеркальце видел: Галя бежала к машине. И не мог понять — зачем остановился? Такую в жизни свинью она ему все-таки подложила! Алименты! Еще семнадцать лет будут высчитывать, причем в этот год пятьдесят процентов зарплаты. Подала на алименты не сразу, а присудили Борьке выплачивать с самого рождения ребенка.

— По-опалась! — гаркнул он навстречу.

— Ай! — отскочила Галя. Щеки пошли красными медяками. — Это ты?

— Нет. Танкист.

Борька, чуть скосив губы, улыбался, смотрел в упор.

— Куда?

— Кто?

— Дед Пихто. Ты. «Кто».

— В эту… В Дмитриевку.

— А кто там у тебя? — прищурил глаза Боря с каким-то особым намеком.

— Где?

Боря рассмеялся.

— Ты что, совсем, что ли? В Дмитриевке этой кто у тебя?

— А-а. Никто. То есть… Какое твое дело?

— Хм… Это еще километров семь топать!

— Автобус все равно дольше ждать.

Боря выудил из пачки в нагрудном кармашке сигарету, помял в руке, красуясь золотой печаткой на безымянном пальце.

— Чего стоишь? Садись, поехали.

Боря правил, елозил сигаретку в губах, косился на Галю. Та жалась к дверце.

— Сядь ты по-человечески. Не бойся, не укушу.

— Мне так удобнее.

Она все-таки подвинулась. Боря скосил глаза на ее коленки.

— А ты ничего смотришься, нормально. Похорошела, я бы сказал. На эту… француженку, на Мирей Матье стала похожа. — Борька дурашливо втянул носом воздух. — Надушилась зачем-то в Дмитриевку. Аж бензин перешибает! Так все-таки кто там у тебя?

Галя отвернулась, смотрела на плотную стенку леса.

— Не замуж вышла, случайно?

— Тебе не все ли равно?

— Было б все равно, лазили б в окно. А да, ты же большой спец в этом деле: тук-тук-тук! — вот она я, — отчеканил Борька.

— Останови.

— Ладно. Пошутить нельзя. Сидишь сама, как… Ответить трудно? Дочка-то где?

— Ее Дашей зовут.

Боре это наконец надоело. В самом деле — она же еще и дергается! Какую-то героиню из себя корчит. Одна ребенка воспитывает? Кто просил рожать?!

— Знам. Чай, кажинный месяц боли сотни платим, — дурашливо коверкая слова, съязвил Борька.

— Платишь-то всего…

— Зато по сколько! — Он присвистнул. — А сколько впереди! А у меня семья. От своего дитенка отрываю. Кстати сказать, если я, конечно, не ошибаюсь, кто-то говорил: «Сама воспитаю, помощи не попрошу…» Говорил кто-то такое, а?

Галя мрачнела.

— Что молчишь?

— Дурочка была. А ты как хотел — попользовался, и в кусты. — Она вдруг осмелела, стала норовистой. — Плати, милый, по закону положено.

— По закону?.. Ты же сама… Я… — Борьку чего-то заело. Наконец прорвало. — А по закону не положено: сначала замуж выйти, а потом рожать?! А по закону мне положено знать, раз я деньги плачу: куда мои деньги уходят?! — Тут он уж хлестко влепил, как пощечину: — На ребенка или на хахаля?!

— Конечно, на хахаля, — улыбнулась Галя. — Догадливый ты какой. Я теперь, Боренька, знаешь, как живу — красиво!

— Рад за тебя.

— Только теперь я не дурочка с шоферюгами разными знаться. Да на них еще и тратиться. Сейчас, знаешь, с какими гуляю… В ресторане «Баку». Угощаю-ют! Шампанское все, шампанское… Не то что ты: пригласишь в шашлычную, возьмешь вермут… «Розовый» — и рад до пупа.

Боря молчал. Смотрел прямо. Перебирал пальцами рубчики на руле. Он испытывал сильное желание врезать наотмашь по Галиным пухлым подкрашенным губам. И неожиданно для себя пошел на мировую:

— Поумнела. Ехидной стала.

— Было у кого учиться.

Неожиданно Боря протянул руку, положил ей на плечи.

Она увернулась.

— Галя, а, — Борька как-то чересчур посерьезнел, говорил с хрипотцой. Снова протянул руку.

— Держись за руль, перевернемся.

Боря ехал медленно, едва тащился. Мучительно соображал. Вдруг переключил скорость, добавил газ, проскочил несколько метров, свернул с дороги:

— К одному мужику тут надо…

Помчался вдоль просеки. Опять резко крутанул баранку — машина встала меж деревьев. Схватил Галю крепко, ловил губы, дышал:

— Я же о тебе день и ночь…

Боре действительно в последнее время не раз она вспоминалась. Бывало — злом, бывало — добром. Жена была чересчур размеренной, правильной и какой-то невероятной любительницей чистоты: в квартире ни пылинки, ни соринки — не знаешь, куда и ступить. Ребенка воспитывала исключительно по книжкам — страшно дыхнуть на него. И думалось о Гале — с ней было бы проще и свободнее.

— Прибереги себя для жены, — оттолкнула Галя его: он всегда удивлялся ее силе.

— Что жена? Думать о ней не хочу, ты…

Галя вынырнула из его объятий, выскочила из кабины.

— До свиданья.

— Подожди! — Прыгнул следом, схватил за руку. — Галя! Разведусь я! — И сам удивился своим словам. И обрадовался. Жизнь с женой, квартира казались далекими и ненужными, будто даже не его.

— Не могу без тебя! К общежитию твоему как-то подъезжал, стоял-стоял, да и не зашел. Сробел отчего-то.

Галины глаза так и впились в него, что-то выискивали, страх в них жил и надежда.

— А помнишь, мы с тобой в лесу были: когда ты в армию приезжала ко мне. Лосей пугали… С капэ, помню, звонят: сестра, говорят, приехала. Я удивляюсь — неужто Люська? Непохоже на нее. Прихожу — а там вон какая сестра! Дурак я, Галька, дурак! Надавай по этой дурной башке! — Боря взял ее за плечи, наклонился. — Ну как я без тебя?

Она вся сжалась, усиленно глотала, глотала, отбивалась веками — не получилось — покатились из глаз капельки.

— Господи… Почему верю-то тебе? А, Боря? Не хочу верить, не хочу, а не могу… И как это вышло, что мы сегодня встретились? — прижалась к его плечу Галя.

— Судьба, наверно, — сказал Боря. Он казался сейчас себе большим, сильным и мудрым.

— Выходит, если бы не встретились, так бы и жили? Мучились бы друг без друга и жили?

— Я же говорю, судьба. Все равно бы встретились. Или я бы тебя нашел.

— Ты посмотришь еще, какая у нас дочка растет! — прижалась она еще крепче. — Сразу влюбишься. Волосики белые-белые — в меня, а сама смуглая такая — в тебя, носик курносенький, глаза голубые-голубые…

— Это в деда, в моего отца.

— Ага. И щечки, как булочки. Голосок тоненький такой. Говорунья, уже вовсю говорит. С восьми месяцев начала слова выговаривать.

— А где она сейчас?

— Так я к ней еду! Подруга, Тамарка Бурова, ты ее знаешь — у окошка койка стояла — она же отсюда, из Дмитриевки. У ней родители здесь живут. Она в отпуск пошла и взяла с собой Дашку. Пусть, говорит, молоко попьет настоящее, по травке босичком побегает. У меня же Дашка — дочь полка. В общежитии все девчонки возятся с ней, играют, платьишек надарили — до школы хватит.

— Ты что, все в той же комнате живешь? Должны площадь отдельную выделить как одиночке. Все-таки на стройке работаешь.

— Обещают. Переселили меня вообще-то. На первый этаж, где семейные. В комнатку к такой же матери-одиночке подселили. И то едва выхлопотала. Она чуть постарше меня. Живем: у нее кровать — у меня кровать, у ней детская кроватка — у меня детская, а стол уж поставить негде. Девчонки приходят, все хохочут. — Галя рассмеялась.

— Хех. У меня двухкомнатная, тридцать пять квадратов на троих — и то вроде тесно.

— Вы же объединились… — Галин голос потускнел. — Обменялись удачно, повезло.

Она молчала, казалось, чего-то ждала. Он притянул ее к себе.

— Ты эту квартиру ей оставь, всю. Пусть.

— Посмотрим. — Боря запрокинул голову, долго смотрел вверх. Из-за верхушек деревьев медленно выплывало большое белое облако. Оно выходило, плотное и массивное, притеняло солнце и будто бы даже придавливало Борю к земле. До него ясно стало доходить: как это непросто — оставить жену. Живут они с Наташей в общем-то неплохо, обеспеченно. Ребенок тоже. Квартира. Надо будет как-то объясняться, что-то говорить, собирать вещи и уходить — куда? Потом разводиться, разменивать площадь… С Галей, конечно, лучше и легче, но… вот как бы так, чтоб и жена осталась, и Галька была?..

— Боря.

— А?

— О чем думаешь?

— Да так… На облако вон смотрю. — Он тяжело вздохнул.

— Ничего, Боренька, ничего. Все будет хорошо. Я сейчас думала: надо мне настойчивей быть. Дадут комнату — никуда не денутся. Пять лет уже скоро на стройке. А то приду в местком: мне — жди. Я — ну, ладно. С ними надо жестко: или комнату — или ухожу! Конечно, они понимают — куда я пойду…

— Конечно, надо… За горло их надо брать. Слушай, — Борька оживился, — все удивляюсь: как ты прошла тогда по этому карнизику? Потом сколько раз снизу смотрел — жуть берет! Узенький такой, высота — пятый этаж! Мы тогда сидим… я сижу, слышу, в окно стучат. Немыслимо! Как? Пятый же этаж. Мерещится, что ли, думаю? Вдруг снова — и звонко так! Ей-богу, как-то не по себе стало. Черти ломятся, больше некому. Новогодняя ночь как раз. Открываю занавеску — глазам не верю…

— Да ну, Боря, чего об этом… А ты еще не раскаялся, что замуж позвал? А то я говорю-говорю, а ты уж, поди, думаешь: как бы от нее удрать, — рассмеялась Галя.

Борька тоже хохотнул, повернулся, крепко поцеловал ее.

— Шутница ты.

Галя взъерошила его волосы.

— Вот сейчас Тамарка-то удивится!

— Какая Тамарка?

— Бурова.

— Бурова? А-а. — Борька напрочь не помнил, кто такая Бурова. — А чему удивится-то?

— Ну, как же? Дашка-то у нее же.

— Конечно, удивится. А чему удивится-то?

— Как чему? Ты сейчас заедешь со мной, Дашу посмотришь?

— А-а. Заеду, конечно, заеду… Правда, я собирался к одному мужику тут завернуть. К леснику. Дельце есть.

— Это долго, да?

— Нет. Полчаса.

— Давай тогда вместе заедем. Можно вместе туда?

— У меня, Галя, такая работа, если вертеться хорошо, — говорил возбужденно Борька по пути к леснику, — денег иметь можно море.

— А я на алименты не хотела подавать, — вставила Галя. — Подруги все в голос…

— Брось ты, это я сгоряча наговорил. Что мне эта сотня? За день могу заработать. Время такое — кто нынче на зарплату живет? Вислоухие только. Сейчас приедем к Феде-леснику. Простой крестьянский мужичок этот Федя. Какая там у него зарплата! «Волгу» имеет, тракторик маленький, чешский — сенокосилочка такая, а мужик понтовый. Как-то приоделся — почти на всех пальцах золотые печатки. Все покрупнее моей, — показал Боря. Он рассказывал о Феде с какой-то необъяснимой чрезмерной увлеченностью, с таким усердием и азартом, будто жизнь этого Феди для Гали была сейчас самой важной. — Правда, и горбатится он по-черному. Одиннадцать голов крупного рогатого, свиней — не знаю сколько! Я, говорит, поднимаю Нечерноземье, осваиваю «близкую даль». Кино такое есть, «Близкая даль», дескать, рядом и далеко, хех-хе. Или еще: «В своем лице возвращаю земле хозяина-труженика». С юмором мужик, но и ловчила хороший…

Вообще-то Боря совсем не собирался заезжать к Феде. У него сговор был с другим мужиком, но тот жил за Дмитриевкой. Более того, Боря знал: у Феди комбикорма завались. Он всего три дня назад был у лесника, и тот сказал, что купил целую машину. Правда, коли уж ему завезли, Федя всегда возьмет — лишнее не помешает. И странно: Боря, когда горячо говорил о Феде, все это чувствовал и так недоумевал на себя, что при повороте к лесниковым застройкам чуть не сбил мотоциклиста. Тот вильнул, залетел в кусты.

Подъехал к дому, вылез неторопливо из кабины. Мотоциклист благополучно выбрался на дорогу и что-то кричал ему. Боря вяло отмахнулся, пошел к воротам. Поворачивал железную рукоять и все надеялся, что, дай бог, хозяина дома не окажется. Но Федя, крепкий, легкий, улыбчивый, уже бодро сходил с крыльца и цыкал на пса. Жестко пожал руку, цепко глянул на машину.

— А кто это у тебя в кабине?

— Да… попутчица.

— По-нятно, — хлопнул он Борю по плечу. — А чего привез?

— Комбикорм. — Боря не узнал свой голос.

— Что? — не уразумел Федя.

— Комбикорм.

— Смеешься, что ль?

— Чего мне смеяться? Загляни в кузов.

— А зачем? Я же говорил: у меня есть! — Федя искренне недоумевал.

— Еще привез.

— Не пойму тебя что-то, парень… — засмеялся лесник. — Всю машину хочешь продать?

— Нет. Как раньше, пять мешков. — Борю забирала какая-то общая досада. — Берешь — бери, не берешь — поеду.

— Ну, ссыпай. Запас хлеба не просит.

Боря загнал машину во двор. Открыли с Федей задний борт — комбикорм горкой ухнул на расстеленную внизу брезентовую палатку. Боря молчаливо и особо старательно подчищал кромку кузова, а Федя весело посмеивался, вздрагивая своим жилистым телом, поучал его, поглядывая на подошедшую Галю.

— Не предприимчивый ты, Боря, человек. Подаю идею: нужен прицеп. В накладных же не указывают — есть прицеп или нет, только вес. Едешь в колхоз, где нет весовой. По пути прицеп оставляешь. В колхозе разгружаешься, никто ни ухом ни рылом — кто знает, какой вес в кузове. Едешь обратно, забираешь прицеп. Пустой. Пять сотен в кармане. Весело?!

— Особенно будет весело, когда придется отвечать, — встряла Галя.

— С умом делать — никто не узнает, — знатоком выступил Боря. — Вот человек живет, у него и блага, и уважение ото всех.

— Я, повторяю, живу только честным трудом, — заводил Федя указательным пальцем в воздухе. — У меня все законно. Просто жизнь меня потерла, повидал людей, понял одно: как оно было, так оно есть — всему цена копейка. Кто-то пользуется благами, кому-то на дом все привезут. А простому трудяге куда деваться? Что возьмет — тем и живет. Кто у нас в начальстве? Те, кто любит командовать, а не хозяйствовать. Дай мне колхоз, самый отстающий: три года — выведу в миллионеры. — Федя разошелся. Видно, была у него уверенность: понимает жизнь, способен на многое. Но и свербило: по достоинству не оценен. — А дали бы властенку побольше, в первую очередь всех бы крикунов прижал. Заикнулся о высоких показателях, я ему — неограниченную ссуду: пожалуйста, работай. Два-три года проходит, нет отдачи — годков на десять его за расточительство лес рубить. Другой, прежде чем орать, подумает. А хозяйствует человек, есть доход — еще бери, разворачивайся! — Он потер руками, повел плечами, энергичный, напористый.

Боря ловил Галины косые нетерпеливые взгляды, но не спешил.

— Тебе бы, Федя, с твоими талантами за границей жить. Капитал бы сколотил.

И за разговором никто не обратил внимания на треск мотоциклов — мало ли кто приезжает. Вдруг выскочил из машины носатый костистый мужик — Боря узнал, тот самый мотоциклист, которого чуть не сшиб, — стал тыкать с ходу в Борю пальцем и кричать: «Попался, попался, кул-лак!» Следом появились два милиционера.

Боря ехал за желтым «Уралом» и уже был не просто шофер, а расхититель народного добра — мотоциклист бдительным оказался, видел комбикорм, сразу учуял, что к чему. А Галя рядом — свидетель.

— Что тебе за это может быть? — Она чуть не плакала.

— Премию дадут. Что будет… Как ты сама думаешь, что за это бывает?

— Не знаю.

— Ну а я откуда знаю! С машины полечу. С работы могут по статье уволить. Могут и посадить.

Про себя Боря прикинул: до суда дело не дойдет — первый раз, пять мешков — меньше пятидесяти рублей кража. Вряд ли с работы по статье уволят. С машины, конечно, снимут. На время. И уж было стал успокаиваться, как мысли спутались, сбились, и в пот бросило — Галька свидетель! Жена может узнать. Выходит, были вместе! Что будет? Съест, шагу теперь не сделает ради него.

— И как же так вышло? — нудил тоненький заботливый Галин голосок. — Как так получилось? Что-то надо придумать.

Боря хмыкнул. Сам удивлялся: какое стечение обстоятельств! Надо же было подвернуться этому носатому мотоциклисту! Зачем стоял, рассусоливал с Федей?! Лучше бы уж поехал к Дашке, к дочке, обрадовал бы какую-то Тамарку Бурову! А для чего вообще он поехал к Феде?

— Может, мне что-нибудь сказать? Например… Что мне говорить, Боря?

Его покоробило.

— Этот Федя! Паразит какой! Учит… Ему-то что, а тебе вот… И сдалась тебе эта торговля!

— Что ты сидишь… Хоть бы подумала, подумала своей головой, если там у тебя… Из-за кого я продавал?! Почему?! Я бы с удовольствием сидел дома, смотрел телевизор! А я вот… Ты меня специально сегодня поджидала?!

— Ты что, с ума сошел?

— С ума… Как я забыл: где ты — там невезуха! Счас бы уж к дому подъезжал. Всю жизнь!.. Всю жизнь!.. Это же надо: Новый год, сижу, как белый человек, с приятной женщиной — в окно влезает! Что тебе… — Он осекся. Галя не плакала, не ежилась, а смотрела спокойно, внимательно и насмешливо. И будто поймали его эти два недвижных глаза, увидали что-то такое, что он скрывал, прятал от всех. — Ну что ты смотришь? Что? Плохо-то все равно почему-то мне! Мне плохо! Всю жизнь… — Борька не кричал, говорил полушепотом. — Надо было с окошка тогда тебя… Кто докажет — соскользнулась!

— А может, сейчас… прыгнуть, и все — отмучаешься. — тихо, не отрывая пристального взгляда, сказала она.

Он подобрался.

— У тебя ума хватит.

— Думаешь, прыгнула бы? — Галя медленно покачала головой, легко улыбнулась. — Нет. Останови.

— Ты свидетель — нельзя.

— Останови. А то наговорю про вас с Федей…

— Довольна, да?! Довольна?! Иди радуйся!..

Боря остался один. Что-то еще хотелось сделать, сказать что-то. Воткнул сразу вторую, помчался догонять «Урал». Обида раздирала его. И злоба. И не то чтоб на Галю. Непонятно на кого. На всех. И на себя. И хотелось кого-то взять и изметелить. Ну что всем от него надо? Почему он получается перед всеми виноватый? Он ведь просто жить хочет, нормально жить! И никому ничего плохого не делает. Жить в хороших условиях с любимой женщиной. Да! С Галькой? Да! И так ему было горько и муторно, что он заплакал. Не сдерживался, всхлипывал и рыдал. И так тошно стало, что засосало в животе. Борька достал из бардачка пачку плавленого сыра, очистил обертку зубами и стал есть. Слезы скатывались на сыр и подсаливали его. А дорога впереди виделась совсем размытой. Борька жевал сыр, давился, отплевывался и так забылся, что включил дворники — чтобы протереть стекло.

ТРЕХДНЕВКИ

Макар покрякивает, покашливает — укладывается в постель. Старая, с высокими литыми спинками кровать отвечает ему в тон поскрипыванием.

— Видать, уж конец недалеко, ломота во всем теле. К весне дело-то. Растительность всякую она оживляет, а старых телег навроде меня прибирает к рукам.

— Ну че же, весной-то помирать лучше, — рассуждает Клавдия, которая моет посуду после вечернего чая. — Все людям копать легче. Клянуть хоть не будут, а зимой-то подолби ее.

— Энто так, — соглашается Макар. — Тут артиста вчерась ли, позавчерась ли, показывали, семьдесят пять годов ему сполнилось — мне ровня, а вот скажи — по виду он мне токо в сыновья годный.

— Так че же, он тамака изработался за жисть-то? Шибко-то, поди, не горбатился. Это ты всю жисть за лошадями ходил, топтанный имя, перетоптанный. Хозяйство какое было, детей сколь вырастил, войну прошел, а теперича ишо тутока, в этой кочегарке, сколь сажи наглотался?

Клавдия присаживается на табуретку, кладет маленькие желтоватые руки на колени.

— Тебе-то, Макар, че говорить… Хоть на могилку есть кому прийти. А я-то ить одна буду лежать и попроведовать некому. Если Женька када приедет, может, придет.

— Женька придет, — подхватывает Макар. — Мать у ей, царство ей небесное, золото была, и она девка хорошая. Умная. Не забудет. А моих-то, однако, не дождесся. Вот если бы я им бутылку оттеля подавал, тада бы спасу не было: и дневали и ночевали на могилке.

Через каждые три дня Клавдия приходит к Макару. Живет она в доме-интернате для престарелых. Как старухе здоровой полагается ей там работать. Моет Клавдия посуду на кухне, и смена ее длится три дня. Отдых — тоже три, и на эти дни Клавдия отпрашивается и едет к Макару, своему зятю, мужу покойной сестры. Состирает чего надо, помоет полы и снова возвращается, к себе в «богадельню». Своей семьи у нее нет. Был, правда, муж когда-то, но так давно и так недолго, что она и помнит его смутно: сразу после свадьбы сгорел он на тракторе. Нянчилась с ребятишками братьев, сестер, потом племянников — так и прожила жизнь по родне, своего угла не завела и детей своих, кормильцев, не заимела. Вот и пришлось на старости лет искать приюта у государства.

С устройством еще сколь канители вышло: хлопотать, ходить, документы оформлять некому — сама-то она знать не знала, ведать не ведала, в какие двери ткнуться. В собес насчет пенсии сунулась было, так извелась вся и ушла ни с чем — по кабинетам туркали-туркали, а потом и говорят: платят только тем, кто нянькой в чужих людях работал, а свои — сами должны заботиться. Должны, да спрос-то с них гладок — с рук спихнуть, в дом престарелых определить, и то никто не хочет. Спасибо, бог послал Женю, племянницу, — приехала девчонка на каникулы. Ей бы отдохнуть, на речке покупаться, по лесу походить, а она бумажки бегает собирает. Одно слово — грамотный человек, добилась, пристроили Клавдию к месту.

Когда умерла сестра Лиза и Макар с Николаем, сыном-бобылем, остались одни в доме, Клавдия стала приходить и помогать им по хозяйству. В ту пору жила она в няньках у чужих людей и впервые получала за это деньги. Макар предложил ей перебираться: «Че мотаться, живи здесь, места хватит».

Клавдия обошла товарок, поделилась:

— Зовет зять, прямо не знаю, че делать. В няньках и кормят, и поят, и десять рублей платют…

— Иди к Макару и не думай, — советовали старухи. — Оно хоть нонче на своих надежи нету, а на чужих и подавно. Все одно ходишь, стряпаешь да обстирываешь…

Клавдии чего перебираться: манатки — пара платьев, кофтишка да пальтишко, подарки — обноски родственников — всегда у сестры лежали. Нечего и перебираться — встала да и пошла.

Но дети Макара взбеленились. Николай сразу же отделился: поставил в комнате электроплитку и сам себе готовил. Пьяный, понятное дело, ни за что не брался, жил голодом. Он и раньше угнетал отца угрюмостью — молчит, будто обиду на сердце носит, а теперь и вовсе смотреть на него перестал: чужак чужаком жил в родительском доме.

Старшая дочь Дарья, тихая, спокойная, хоть внаружу недовольство не выказывала, тоже, видно, против была: забегать к отцу стала совсем редко, а когда речь ненароком заходила о Клавдии, глаза прятала и слова побыстрей пробрасывала.

А младшая, Надька, та напрямик высказывалась:

— Жениться, что ли, на родной материной сестре хочешь? Чего с ума сходить?

Макар пробовал объяснять:

— Какой там жениться? А кто рубашку состирает, исть сготовит? Иль мне на старости лет в грязи зарастать и голодным ходить? От вас-то, однако, не шибко дождесся подмоги. Как мать померла, ни разу ишо никто из вас не пришел пол помыть иль постирать. Опять же она старуха. Пущай живет, хватит тоже по чужим людям-то шляться. Не объест, поди?

— Не смеши людей! — упирала на свое Надька.

— Уж как вы смешите, однако, не пересмешишь! Пьете каждый день, деретесь… — Макар тоже было разошелся, но дочь налетела на Клавдию.

— А ты что? Смерти сестры обрадовалась?! Место ее быстрей занять хочешь?

— Пошто мне радоваться-то? — недоумевала Клавдия, — ниче она мне, покойница, плохого не сделала. Не ндравится, че ли, што я тутока живу? Уйду, че ж.

— Вот и давай.

Плакала Клавдия редко, только когда умирали или уезжали родные — не впускала ругань и обиду ее душа, а тут словно нарушилось что-то внутри ее, и она едва сдержала слезы на Надькиных словах, однако смолчала.

Сердцем отошла у старой подруги Натальи — посудачили с ней о Надьке с Николаем, заодно Макару досталось: не может в отцовские руки непутевых взять. Наталья посоветовала уйти в недавно открывшийся дом престарелых. Не в первый раз и не от одной Натальи слышала Клавдия этот совет, но все не принимала его всерьез, казалось, обойдется как-нибудь, найдутся люди — пригреют. И вдруг стало ясно: пришло время.

А выплакалась Клавдия через месяц, когда приехала Женя.

— Жила-жила, растила-растила, а теперича не нужна никому — в обузу всем. Как же енто так, а? Доча?..

Три дня без Клавдии тянутся долго. Нестерпимо долго. Одиноко больно. Особенно зимой. И на лавке не посидишь, и на улку не поглядишь, а в замерзшее окно ничего не видно. Да и смотреть не на что — на затеевские зеленые ворота, что ли? Пенсию Макар заработал в колхозе, а потом, переехав в город, еще лет двенадцать трудился в кочегарке при гараже. Трудно стало ночами не спать, да и ходить туда, до гаража, не ближний свет — оставил работу. Но каждую зиму зовут его на помощь. На Новый ли год, в февральский ли праздник кто-нибудь да забывает про топку, и трубы размораживает. Виновника увольняют, а без кочегара не обойдешься — бегут к Макару, человеку надежному. Неделю-другую Макар работает, всего-то и развлечение — уголек маленько побросать, с шоферами словом обмолвиться, а приятно, что помнят, нужен. Однако ночью тяжело: глаза сами собой слипаются, и ноги стынут.

…Посидит старик на сундучке, потянет неторопливо самокрутку, полежит на кровати, сходит в уборную без всякой нужды. И валенки подшиты… Была бы скотина какая — все уход бы требовался. Думал боровка купить, да пораскинул мозгами — чем кормить? Картошку нынче не садили. Говорил Николаю, чтоб землю под пашню у себя в организации взял, но тот не пошевелился. Комбикорм не достанешь, а хлебом — пенсии не хватит.

Тысячу дум за день передумает, а попробуй найти конец или начало, иль середину сыскать — не получится. Хотя так-то, как ни крути, как ни верти, об одном они — о родных детях, о нескладной их жизни, будь они неладны…

Минула трехдневка, и раненько утром появилась Клавдия. Вошла, как всегда, неслышно — больно уж легка на ногу — и, не снимая плюшевой великоватой дохи, сразу к нему, Макару, в боковушку за камельком. Дыхнула холодом, сунула руку за полу, вытащила конверт, подала старику.

— Читай-ка, от Жени получила, зовет меня…

Мало чем была Клавдия одарена от природы: ни собой не взяла, ни рукоделием, ни расторопностью не вышла. Но один дар, редкий, но мало ценимый дар у нее был: она умела любить и служить ближним. И вот, может, впервые ей ответили тем же, и на обыденном, привычном ко всему лице ее ожили, светясь тихими лучиками, глаза.

Макар, в нательном белье и в валенках, подсел к окну, отставил письмо на вытянутую руку, щурясь, долго смотрел на листок и шевелил губами.

— Ну и как думаешь?

— А че думать-то? Зовет ить. Держит меня, что ли, кто здесь-ка? Семеро по лавкам у меня? Хватит, нажилась я в этой тюрьме. Лопоть, какая есть, соберу в узелок да поеду. А ты-то че думаешь?

— А то думаю, что и думать нечего, — рубанул Макар. — У самой то болит, это болит — ну как сляжешь, и будет она, девчонка, разрываться: за дитем смотри и за тобой ходи. Мужика ее ишо не знаем, как он на это дело глянет. Людей изведешь и сама изведешься! И живи потомака там, — раньше времени-то все равно не помрешь. И могила на чужбине будет.

Клавдия сидела на кровати неподвижно, поджав губы.

— Че мне могилка-то, — заговорила она после некоторого молчания, — земля везде одинаковая. А здесека оставаться… тожить… Кому я шибко нужна? За инвалидами убирать интересу мало.

— Ну как хочешь. Токо мое слово такое — неча людям жисть портить! Переработалась ты там, че ли? Перемыла посуденку — и гуляй себе. Кино кажут, сыта, обута, при месте — чего ишо надо?! На том скажи спасибо!

Клавдия сидела, крутила каемку полушалка. Макар, покрякивая, побрел на кухню.

— Не знаешь, где у меня табак? — спросил он оттуда. — В пачках я брал.

— Эвона! А на голанку в тот раз кого клал сушиться! Пошарь-ка сверху-то…

И Макар в который раз удивился Клавдии: ум вроде небольшой, а памятливость крепкая.

Старуха накинула на голову скатившийся полушалок, поднялась.

— К Наталье пойду схожу…

Товарка угостила чаем с облепиховым вареньем и рассудила:

— И неча их слушать — ехай! Ты на их всю жизню горбатилась, теперича в престарелый дом заперли. От негру-то нашли! Там работаешь-работаешь, сюды придешь, грязь за имя выворачиваешь, ехай! И не ходи к им боле, не унижайся. От так от! Ты ешь варенье-то, ешь, — пододвинула она розовенькую вазочку, — где еще поешь, окромя как у меня… Это ить облепиха! Витамин цэ, чтоб не было морщин на лице, ха-ха, — рассмеялась Наталья.

Клавдия послушалась товарку, к Макару не пошла, сразу направилась к себе, в интернат. Решила: перед отъездом забежит, простится — и все.

Макар в тот день измаялся, прислушиваясь к шороху в сенях. Не дождался он Клавдии и на следующий день. «Теперь не явится, — понял старик. — Наталья, видно, подсобила. Значит, так, — прикинул он, — тутока два дня остается, тамака три, всего — пять. Пять ден теперича одному быть. Эх-хе-хе». Зла на Клавдину товарку не было и на саму Клавдию тоже, было иное: досада какая-то, недовольство, что все так бестолково в жизни получается.

Макар вышел на улицу. Солнышко стало поласковее. Посидел на лавке — лицу тепло, а зад мерзнет. Опять в дом воротился. Телевизор включил: показывали хоккей. Пользы от этого занятия старик не понимал и интереса в нем не видел. Выключил. Послонялся-послонялся, сходил в магазин, купил с тоски бутылочку «красненькой». Ну какая выпивка в одиночестве?! Стопку едва осилил.

Вечером ввалился пьяный Николай и вылакал оставшееся вино. Ничего, пошло и в одиночку. И отцу не предложил, будто его и нет. Выпил и затих, закемарил на табуретке. Макар приподнялся в постели, поглядел на сына, спросил:

— Пошто ты так делаешь-то, Колька?

Николай поднял голову и снова опустил, как-то потерянно, жалостливо пропел себе под нос:

— Пошто-о, пошто-о, пошто-о?… — Встал и, спотыкаясь, шаря по стенкам, поплелся в свою комнату.

Через минуту-другую Макар заглянул туда — свет выключить. Сын спал в своей обычной позе: голова на диване, а сам на полу.

И что случилось с парнем? До тридцати лет не пил, не курил, а потом как нашло. На учебе, что ли, надорвался? Вовремя никто не подтолкнул, стал копошиться уж после армии: вечернюю школу закончил, училище, техникум и работать не переставал — вот силенки-то, видать, и поиздержались. В институт собирался, да запил. А может, зазноба какая довела… Скоро сорок, а не женат до сих пор. Скрытный сын больно, не поймешь его…

Старик щелкнул выключателем, вернулся на кухню. Убрал пустую бутылку под стол, сел на край сундука, закурил. И в голове снова пошло-поехало — крутились, цепляясь одна за другую, привычные мысли.

Николай хоть мужик, а Надька-то, молодая баба, почти девка, а что вытворяет! В прошлую субботу приезжали они с Василием, Николай дома был. Макар им, как людям, баньку затопил, а они как взялись — ради выходного не грех бутылочку выпить, — но Макар и счет бутылкам потерял! К обеду уже набрались, а к вечеру передрались: неизвестно с чего Надька своего мужика по щекам стала охаживать, а тот, вислоухий, отпору дать не может, стоит — «Надюшенька» да «Надюшенька». А Надюшенька только успевает разворачиваться. Не нравится ей, что муж маленький — будто он после свадьбы укоротился. А сама-то, прости господи, от горшка два вершка. Утром Макар заглянул в комнату: Надька в постели нежится, а Васька у стола ей юбку гладит. Не выдержал Макар, заругался, даже ногой притопнул, да вместо крика сип какой-то вышел. И дочь ответила: «Не лезь не в свое дело». Опохмелились они, и Надька, пьяненькая, к отцу в боковушку зашла. Тихо так, горестно плачет: прости, говорит, за все… Ох-хо-хо… Дарье бы с Васькиным характером мужика, в согласии жили. Нет же, тихой девке хулиган попался, языкастый да рукастый, так всю жизнь с ним и мается.

Есть у Макара еще одна дочь, Катя. Она давно и далеко уехала, но дум у отца о ней немного. Приезжали они с мужем позапрошлым летом, сами веселые да дружные, и дети у них гладкие да звонкие — спокойно за нее. Правда, пишет Катя редко, забывает отца.

Макар бросил окурок в ведро под умывальником, вышел в сенки, закрыл дверь на заложку.

Четверо детей у Макара, а слов приветливых мало от кого слышал. У Клавдии нет никого, а гляди-ко, нашлась душа, подумала о ней, позаботилась…

Вернулся, выключил свет, нашарил в темноте кровать, лег. Николая не слышно — бывает, стонет во сне… Почки у него больны. Пристал к парням в автобусе: чего, мол, материтесь в общественном месте? Ну, те вышли вместе с ним на остановке и показали «чего»…

Морок, лишь окно тускло светится; тишина, только свое дыхание слышно… И чудится, будто кто-то рядом стоит — стоит сбоку, у изголовья, смотрит. Давно уж приходит, то сбоку встанет, то весь дом собой займет. Предчувствие, может, какое? Заберут сейчас Макара отсюда, и больше никогда не будет его на земле. Пошевелиться страшно, и грудь теснит, к постели давит, будто кто сверху ступил.

Макар собрался с духом, встал. Снова в доме вспыхнул свет. В тумбочке, где валялись в беспорядке Николаевы старые бумаги, разыскал ручку, тетрадь, сел за кухонный стол и стал писать. По листу поползли хромые, пляшущие буквы. Поздоровавшись, раскланявшись, он писал:

«…шибко они непутево живут да ты сама знаешь. Ты бы Женя имя написала пристыдила ты хоть млаже их а вумней. Меня они в грош не ставят, шибко мне за их неспокойно с чижолым сердцем помирать придетца. А Клавдию правильно забирай. Спасибо тибе за ето все жи не мать она тибе а тетка токо. Она ишо ниче покрякивает. На етом писать кончаю жилаю вам всяково добра. Летом приезжайте в гости. С поклоном дядя Макар».

Макар разогнул спину, испарина выступила от непосильной работы. И на сердце полегчало — пусть едет, пусть живет…

Утром пошел на почту, купил конверт, запечатал письмо, попросил, чтоб написали адрес, бросил в ящик. Подождал немного на стуле, пока ноги «разойдутся», и направился к дому престарелых: скуку развеять и сказать, чтоб собиралась старуха, чего время-то тянуть.

Трехэтажное кирпичное здание с большими стеклянными окнами пугало Макара солидностью. А когда входил, пробирала жуть от другого: коридоры заполнены древними — против них Клавдия молодуха — стариками, с отвислой кожей на скулах, ввалившимися глазами, и просто калеками на колясках, на костылях…

В колхозе, помнил Макар, долгое время конюшил Венька Емельянов, мужик, потерявший на войне руки и ноги. Конь у него стоял дома, запрягал, распрягал сын, а ездил Венька сам: подойдет на культях ног, всунутых в обтянутые бечевкой самоделки из толстой кожи, к телеге, обопрется о край обрубками рук, дернется резко весь и кубарем через плечо на телегу закатится, вожжи опять же на культи намотает и правит. Тельняшку со своего большого тела не снимал, всегда полосатый уголок торчал из-под рубахи, сам чубатый, глазастый… Тяжело было на него смотреть, но тяжесть была не отталкивающая, не угнетающая — просто горечь давила. А тут глаз некуда отвести, кругом инвалиды беспомощные да старики немощные, страшно становится — будто уж и не на этом свете.

— Ты кого там потерял? — услышал Макар знакомый, всегда излишне громковатый голос.

Клавдия спускалась по лестнице, в дохе, в полушалке — ладная, ядреная старушка.

— А я к тебе собралась.

— Ну так пошли.

— Меня Лия Даниловна просила остаться, некому, говорит, работать. А я отвечаю: позавчерась с обеда работала, вчерась цельный день работала — все не в своё очередь, а у старика тамака тожить воз не вывезен. Че ж, у Клавдии семь рук, че ли?

Вышли на улицу.

— Ты как… совсем отседа иль вернесся шло? — поинтересовался Макар.

— Куды вернесся?

— Куды-куды? Сюды.

— А какжеть я не вернусь, — опешила Клавдия, — мне жа работать завтре надо.

— А-а. То я думаю, манатки, може, сразу забрать, какие есть у тебя тутока, унести.

— На што их забирать-то? — Клавдия остановилась.

— Собираться-то надо, укладываться: не ближняя ить дорога! К Женьке-то поедешь?

— Подь ты к чомору! — всплеснула старуха руками. — Я думаю, куды он меня посылает. Че ж я туды поеду, Макар, — заговорила она, склонив голову набок, как-то особо рассудительно, как говорят ребятишки, играя во взрослых. — Здоровья уж нету, захворай я, сам посуди, — будет она тамака со мной шипериться, намотается, клясть шло станет, и схоронят незнамо где. Так я ей и отписала: спасибо тебе, доченька, че не забываешь тетку Клаву, но в тягость я тебе быть не желаю.

— Письмо, че ли, послала?

— Но.

— Наталья писала-то?

— Пошто Наталья? Тут, бугалтерша одна. Я ей говорю, от так от и от так от — зовут меня. Она тожить посоветовала: Клавдия, никуда не ехай. Я и сама думаю, че с места срываться. Теперича уж немного осталось, как-нибудь доживу…

Они шли вдоль кромки леса по изъезженной дороге: тихие, неторопливые. Снег посерел, осел, покрылся тонкой ледяной коркой, и яркое солнце уже не находило себя в каждом хрусталике льда, а размазывалось по нему уныло и словно бы принужденно. На обочине лениво топталась большая грузная ворона. Ворона-старуха, прожившая гораздо больше людей-стариков, она и выглядела уверенней и умудренней: и не отбежала, и не улетела, когда те проходили мимо, лишь устало и пренебрежительно глянула на них. Дорогу размежевал пополам рядок конских котяхов, еще не подсохших, коричневатых, с торчащими ворсинками непереваренного сена. От их вида и запаха Макару всегда делалось теплее, уютнее.

— Не знаю, на кого мне деньги на книжке записать. Дарья хотела, штоб на Витьку записала. А я думаю, на Женю, однако, надо, — не в первый раз заводила такой разговор Клавдия.

Макар, обычно пропускавший его мимо ушей, сейчас отозвался:

— Сколь там у тебя?

— Восемьдесят рублей.

— Хых. Им сейчас эти деньги плюнуть да растереть. Лучше на похороны оставь.

Клавдия обиженно помолчала.

— Че ж, меня, поди, государство схоронит, — выговорила она с расстановкой. — Крестик какой плохенький ты, поди, сколотишь.

— Кто же нонче с деревянным-то хоронит? Че же, ты хуже людей, че ли?! А памятники железные за сорок рублей делают.

— Да, поди, под ним шибко чижало лежать-то…

…Они придут домой, Макар сходит в сарай, принесет дров; угля, затопит камелек и отправится за «красненькой». Клавдия начистит картошки, нарежет ее длинными брусочками, рассыплет по шипящей сковородке. Когда Макар вернется, дом обогреется до каждого угла. Сковорода, накрытая тарелкой, будет ожидать на краю плиты, а Клавдия будет домывать пол на кухне. Макар возьмет в охапку лежащие кучей в сенях половики, выйдет во двор, выхлопает их, занесет, настуженные, свежие. Клавдия, протерев порог, выжмет тряпку и любовно, аккуратно расстелет половики.

Старики сядут за стол, Макар раскупорит бутылку, Клавдия поставит сковороду на стол, снимет тарелку, картошка запарится.

— Че-то не могу я, голова че-то болит, боюсь, — скажет старуха, поглядев на стопку.

— Вот и полечишься маненько, — ответит старик.

Потом Макар будет курить, как всегда неторопливо, задумчиво. Клавдия уберет со стола, сядет чинить прохудившуюся одежонку, попутно поведает о новостях в доме престарелых: о том, как одна там у них приревновала другую к третьему, о вновь прибывших… Перескажет кино, которое показывали, следующую главу из книги, которую им читают. Макар, попыхивая сигаретой, изредка усмехаясь, внимательно выслушает ее и вряд ли что скажет. Посидит, подумает и заговорит о своих делах. Речь, хочешь того или нет, пойдет о его детях.

Вечером они посмотрят телевизор. Придет Николай. Если будет трезв, то приляжет на диван и тоже посмотрит передачу. Потом старики, попив чаю и потолковав о смерти, станут располагаться на ночлег. Макар в боковушке, на своей, с облупившейся краской, тяжелой скрипучей кровати, а Клавдия на кухне, на окованном сундуке.

Когда погаснет свет, тьма Макару не надавит на грудь, не заставит прислушиваться к каждому шороху и бояться собственного дыхания, наоборот, его будто кто отпустит, разомнет суставы, обмахнет в легкой баньке распаренным веничком. Макар даже почувствует, как потечет кровь по жилочкам.

Старики заснут. Прошедшая трехдневка, хоть и памятного в ней много, вышла комом. Но через три дня наступит новая, и еще будет много трехдневок. Только б ноги Клавдию слушались да весна не покуражилась… Что ни говори, годы…

МЫ ДРУГ ДРУГА ПОНЯЛИ

Поезд наполнялся пассажирами. Среди прочих, заметно выделяясь из людской массы своими внушительными габаритами, вошел молодой мужчина. Обосновался согласно билету в последнем купе вагона, заняв в сидячем положении чуть ли не всю полку. Молодой мужчина только что откушал в привокзальном кафе четыре порции пельменей, сдобрил их рюмочкой коньячку и чувствовал себя прекрасно. Был он, так сказать, в умильно-благодушном расположении духа, к тому же в его толстом кожаном портфеле кое-что лежало. Он возвращался из командировки, цель которой — трата командировочного фонда. Не пришлось нервничать, выпрашивать, вытребовать, рассказан новый столичный анекдот да презентовано одной милой даме полтора килограмма сервелата — сгодится, не последний раз приезжает — вот и все дела. Декабрьская история: за текущий год командировочный фонд полностью не использован; чтоб в следующем не скостили, начальство и разослало гонцов в разные стороны — расходуйте командировочные.

Поезд тронулся. Попутчик напротив, волосатый парень, в обтягивающей потрепанной одежонке, сразу стал читать. Молодой мужчина попытался с ним заговорить, заметив, сколь свободно в их купе. Но парень кивнул в ответ и снова уткнулся в книгу — лохмы свесились, бороденка жидкая торчит, очки, согнулся как стручок. Командировочный привык в зимних поездах встречать народ больше деревенский, удивленный, несколько ошарашенный скопищем незнакомых людей, все еще ждущий от городских центров каких-то чудес, и в радости своей склонный шикануть — знай наших! Молодой мужчина поглядел немного в окно, подвинулся, скользнул глазами по купе, кашлянул. Ему все-таки очень хотелось поговорить, рассказать о себе — как хорошо живет! Сразу после окончания финансового института его направили за границу, в Индию. По возвращении он закончил заочно аспирантуру, купил машину, имеет отличную квартиру в Москве, достойных знакомых, объездил почти всю страну, по профессии экономист, а должность такая, что от него все зависят, а он — всего от одного начальника, с которым живет душа в душу. Это всегда впечатляло, и у людей, особенно простецких, менялись глаза, делались уважительнее, и сам он наливался полнокровным ощущением своего счастья, своей удачливости в жизни. Но парень на него не реагировал, читал. Такой попался книголюб! Впрочем, экономист особо не огорчился, вспомнил кое о чем, открыл портфель и, радуясь своей предусмотрительности, достал бутылочку «Экстры» и полиэтиленовый стаканчик. Выпил немножко, налил еще, предложил лохматому. Парень поднял голову, долго и слепо глядел на мужчину — видно, возвращался из высокого нетленного мира поэзии в этот бренный и прозаический, с такими вот толстоздоровыми субъектами. Наконец возвратился, осознал ситуацию и покачал головой. Молодой мужчина взял угодливый философский тон:

— А вот старик Эпикур говаривал: «Нельзя жить приятно, не живя разумно»… Э-э… ну, там что-то еще… и наоборот: «Нельзя жить разумно… не живя приятно». — Фраза произносилась часто, но на этот раз экономист усомнился в ее правильности и несколько сбился.

Художник — молодой мужчина назвал про себя парня так — улыбнулся, согласился с ним и Эпикуром, выпить отказался. И экономист уверенно справился один, опрокинул стаканчик, не крякнул, не скривился, а только вытер губы и чуть запунцовел. Зачем-то счел нужным оправдаться:

— Перед посадкой в кафе у вокзала заходил, три порции пельменей съел, а вина там не продают. — Он немного убавил свой рацион. — Хорошие пельмени, ручной работы, намного лучше фабричных. Фабричные хоть как вари — развариваются. А эти все целехонькие. Взять восточные блюда, очень вкусные, но лучше русских пельменей ничего нет. Когда я был в Индии…

И экономист теперь легко, разом выложил всю свою благополучную жизнь. Парень выслушал, в свою очередь, вяло, будто нехотя, поведал о себе. Выяснилось: он и не художник вовсе, а театральный бутафор, делает, понимаете ли, пистолеты ненастоящие, фрукты какие-нибудь, корзинки… Такая чудная у человека профессия! Но в самом деле помышляет о поприще художника. И экономист с жаром заговорил о театре, как он недавно был на спектакле и с десятого ряда усмотрел, что яблоки в вазе, кроме одного, которое съел артист, были ненастоящие. Заводил речь и о живописи — об отношении бутафора к Рубенсу. Одна знакомая говорила экономисту, мол, Рубенс сошел бы с ума от восторга, узрев его телеса, и обязательно написал бы его. Удовлетворенный, лег спать. Бутафор, звали его Игорь, хотел еще почитать, но экономист выключил свет. Ночью сильно храпел. Но, когда утром старик из соседнего купе заметил ему; «Ну ты, парень, и даешь храпака! Всему вагону спать не давал, громче паровоза», он спокойно ответил: «Неправда, я никогда не храплю».

Бутафор Игорь уже читал. Просто удивительный книголюб! Экономист Сергей даже не выдержал:

— Игорь, ну что ты все читаешь и читаешь?

— А что делать? — пробурчал книголюб.

— По-моему, жизнь надо познавать непосредственно, через общение с окружающей средой.

— Может быть. Но интересно же узнать, как и другие жизнь познали.

— Хорошо. Станешь ты художником, тебе все это пригодится. Интервью дать, туда-сюда, книжку оформить… А если останешься… хе… бутафором?

Игорь пожал плечами и опять закрылся книгой. Сергей тоже полежал с журнальчиком, ближе к обеду отправился в ресторан. Пробыл там долго. Вернувшись, подремал, потом постоял в тамбуре, снова прилег с журнальчиком. Без компанейского общения подступала дорожная маета, утомляло мерное покачивание, перестук колес… Скукота!

И вдруг на одной из станций влетел, даже и не влетел, а сразу завертелся меж полок длинненький, худенький, остроносенький, с маленьким, как бы смятым подбородком парнишка.

— Свободна-а, — звонко, с захлестом резанул он воздух.

Бросил рюкзачок на полку, с ходу выкинул руку:

— Сашка.

— Игорь, — привстал бутафор.

— Сергей, — степенно кивнул экономист.

— Серега, значит. Серега, Игореха, — Сашка лихо взмахнул рукой, — па-а-ашли в ресторан!

Наметанный глаз экономиста прищурился:

— Угощаешь?

— О чем разгово-ор! — Он сильно и звонко растягивал окончание в словах: местный выговор.

— А деньги есть? — улыбался экономист Сергей.

— Деньги-и? Знаешь анекдот? Стоит грузин у слона, подходит к нему интеллигентная такая дамочка, спрашивает: «Вы не подскажете: это мужчина или женщина?» Грузии отвечает. — Сашка выпятил грудь и крутнул над головой ладошкой. — «Это самец!» Дамочка не понимает: «То есть мужчина, да?» — Сашка возмущенно выдвинул правое плечо вперед и снова вскинул руку. — «Ка-акой он мужчина, если у нэго дэнег нэт!»

— Тогда пошли, — засмеялся Сергей.

Бутафор тоже поднялся.

По пути Сашка пояснял:

— Я из дома еду. У меня здесь, в Ирзе, мать с отцом живут. Оба, — он присвистнул, указательный палец по спирали полез вверх, — занимают посты! Дене-ег!.. Счас батя говорит: «Сколько надо: тысяча, две — бери!» А мне зачем? Один живу. В Москве. Счас приеду, отпускных двести получу, и получку сто — мне во как хватит!

У купе проводников он приостановился, заглянул:

— О! Красавица-а!

— Дурак! — почему-то решила проводница. За поездку она, видно, крепко подустала от ухажеров. — Билет давай сюда!

— Ну что же вы, девушка, — мягко протянул Игорь, — он же от всей души. Вы в самом деле очень красивая.

И девушка смущенно заулыбалась.

— Колхо-оз. Темнота. — С достоинством повернулся Сашка к бутафору. Вытащил билет, отдал проводнице, вздохнул: — Вот за границей едешь, на тебя все проводники смотрят и улыбаются, улыбаются… а которые прямо и расхохочутся. — Сашка вытянул из кармана десятку. — Мы идем поужинать в ресторан, вернусь — чтоб была постель. Последнее купе. Верхняя полка.

Сдачи у проводницы не нашлось, сказала, после отдаст.

В вагоне-ресторане Сашка небрежно, но внимательно просмотрел замусоленное меню, подозвал официантку и повел широким жестом:

— Всем по бутылке и закусь!

В отличие от проводницы официантка о Сашке оказалась иного мнения:

— Какой умник выискался! У нас не больше двухсот грамм вина на человека полагается.

— Смотря кому. Ты меня знаешь, — многозначительно погрозил Сашка пальцем. — Ладно, неси пока по двести. Одна нога здесь, другая там. Мы друг друга поняли.

Официантка не огрызнулась, а игриво царапнула пальчиком по длинненькому Сашкиному носу, ушла и обслужила действительно очень быстро, мало того, принесла больше нормы, две бутылки — у нее тоже был глаз наметан. Тут же подскочила другая, пристала с лотерейными билетами. Экономист Сергей отказался:

— Мы в азартные игры не играем.

— Мы сами москвичи, зачем нам «Москвич»! Выпьем, земеля, — потянулся Сашка к Сергею. — Мы друг друга поняли.

— Поняли, земеля, — Сергей украдкой подмигнул Игорю, — давно в столице?

— Давно. Год. С дембеля ехал, к другу завернул и тормознулся.

— Так ты отслужил уже?

— Все законно. Думал, молодой я? Мне двадцать три. Сохранился просто. Еще призывался не со своим годом. А в Москве — во живу! Общага, каждую неделю простыни меняют, зарплата — сто восемьдесят. Колбасы купил — сыт по горло! Столовка внизу дешевая. Работа у меня ночная, в типографии, все газеты первым читаю! А день свободен! Хожу… по музеям, выставкам, паркам культуры и отдыха… Сначала не знал куда-чего, выйдешь — и как не пришей кобыле хвост. Вконец затуркают. Это как баба одна, ирзянская. Приехала в Москву, шастала по магазинам, шастала, закружилась вся, глядит — столовая. Думает: хоть спокойно поем. Зашла, а там очередища. Ну, подумала баба, буду голодать. Голодовки вроде для желудка полезны.

Сашка говорил громко, и вокруг дружно рассмеялись.

— У меня был случай в командировке…

И потекли витиеватые, полупьяные разговоры, даже Игорь встревал, пытался что-то сказать глобальное о России, но его заглушали тут же два горластых «земляка». Сашка, впрочем, и неторопливого Сергея дослушивать не мог, перебивал, звенел на все лады, не сиделось ему на месте, стол был тесен, лез к соседям, то и дело дергал официантку, требовал дорогих сигарет или вдруг понадобился ему чайник.

— Красивая! — кричал он. — У вас чайник есть?

— Зачем тебе?

— Есть, спрашиваю?

— Есть, но большой, пятилитровый!

— Неси сюда!

— Да зачем тебе?

— Пу-у-ускай стоит! — выпаливал Сашка.

— Орел! — подхваливал его Сергей.

— А ты думал! — ухарил Сашка. — Молодой, а по стенкам хожу!

— Приедем, парни, в Москву, обязательно сходим в ресторан «Прибой». Там цыгане удивительно поют! Истратим три червонца — того стоит!

— Я отпускных двести… семьдесят получу, и зарплату…

Наконец друзья, уже перед самым закрытием, поднялись из-за стола. Бутафор Игорь хотел заплатить за себя отдельно, но Сашка, широкая натура, возмущенно отмахнулся от его денег. В проходе наткнулись на официантку с «лотерейками».

— Измором берет! — тряхнул головой Сашка. — Выдай, красивая, всем присутствующим по билетику! На счастье! — повернулся к Сергею. — От нас, от москвичей!

Вернулись в свой вагон, вышли в тамбур, и тут Сашку стало ломать:

— Что, нормально, да? Порядок! — посмеивался он, похихикивал, подмигивал то одному, то другому. — Вы умные, я дурак! У меня и уши лопухом! Но я вас, между прочим, сразу вычислил!..

— Сашка, ты что? Сашка? — стали унимать его друзья.

— Вы умные, я дурак, — уже взвизгивал Сашка. — Не топила бабка печку, и не шел из трубы дым, затопила бабка печку, и пошел из трубы дым! Вы городские, я деревенский и уши лопухом! — Он с силой хлестнул себя по действительно большим ушам, озлился, дергался, выстреливал словами. — Мы друг друга поняли. Все правильно, морду обухом и вперед! Подлюки! Сколько вас кругом! Я вас сразу вычислил, сидите! Ох-ох, как неприятно пахнет! Жены-девочки, фикельки-микельки, маникюр-педикюр, а у меня мать всю жизнь в сапогах, не в кирзовых, в яловых, в яловых! А почему не уважаем?! Ты че жрешь-то? Уважать надо, уважать! А то сразу — дурак!..

— Что ты развыступался? — не понимал Сергей, пытаясь все перевести в шутку. — Артист нашелся. Комик-самородок. Сейчас скручу и уложу.

— А если каратэ! А? Если каратэ?!

Сергей несколько отступил: черт его знает, маленький, маленький, а вдруг правда «каратэ».

Игорь взял Сашку за плечи, стал удерживать:

— Саша, что ты обиделся? Ну деревенский и деревенский… И хорошо. Никто тебя дураком не считает.

— Кстати, Саша, я жил в Индии и каратэ знаю, — не к месту влез Сергей.

Сашка рванулся и попал в его объятия. Сергей просто хотел удержать, но в возбуждении, видно, перестарался — Сашка крякнул и повис плетью на его руках. Экономист испуганно потряс Сашку. Тот пришел в себя, отскочил:

— Здоровый, да! Бугай! А если бы я каратэ! Если вот так бы — и хлесть головой в окно. Стекло не треснуло, а голова в кровь.

Его отвели в купе, уложили на полку. Сергей намочил полотенце, прикладывал к Сашкиной голове, утешал:

— Вот дурачок, зачем ты так? Как бы ты со мной справился? У нас разные весовые категории. И каратэ я знаю отлично. Приедем в Москву, прямо завтра пойдем в «Прибой». Я угощаю, в долгу не останусь. Там цыгане…

Игорь тоже вставлял какие-то добрые слова и собирался в «Прибой». Сашка плакал, обнимал друзей:

— Братцы, простите… Я… Ну… Мы друг друга поняли!

Поезд прибывал в столицу рано. Пассажиры торопливо сдавали постельное белье, приводили себя в порядок. Сергей позаботился о себе вовремя. У туалета толпилась очередь, а он, уже гладко выбритый, причесанный, сидел и смотрел в окно. Игорь не читал, заметил — Сашка за боковым столиком, таясь, шарится по карманам. Подсел к нему:

— Да, Саш, возьми, — протянул он пятерку. — Чего я буду за твой счет…

— Нет-нет. У меня есть деньги, — торопливо заверил Сашка. — Я пропуск искал. Вот, пропуск.

— Ты не забыл, проводница тебе должна.

Сашка оживился, вскочил, убежал.

Из вагона вышли вразнобой. Первым экономист Сергей, он раньше других отправился в тамбур. Высокий, широкий Сергей сразу выделялся из толпы, и долго не терялась из виду его пыжиковая шапка. Игоря догнал Сашка, заговорил смущенно:

— Это… может вместе… Мне семь рублей отдала она, два рубля замылила, собака. Ладно. Может… пиво попьем…

— Не могу. Я сюда по делу.

Сашка приостановился, потоптался, кивнул, пожал Игорю руку. Юркнул и сразу затерялся в массе шагающих. Игорь только успел заметить, что курточка на нем не по сезону, маломерка, видно, еще доармейская, а шапчонка солдатская, со следиком от звезды на козырьке. Понравился ему чем-то этот парень, и он пожалел: надо было адрес спросить, что ли… Но тут же успокоил себя: а зачем? И пошел своей дорогой.

Поезд опустел, осиротел. В вагонах копошились одинокие проводники, конечно же, облегченно вздыхали, хотя перед их глазами все стояли, плыли бесконечные лица пассажиров, билеты, простыни, проносились в голове чьи-то требования, недовольства… И лишь вмятые, мягкие, обтянутые дерматином полки еще хранили человеческое тепло.

НЕ ХУЖЕ ЛЮДЕЙ

Слава богу, прошел дождь: дорогу размыло, и теперь ни машин, ни людей… Вон и мост показался. Ефим протопает по нему, пройдет вдоль села, а там и дом. Обойти бы деревню задами, незаметно, огородами, чтоб никто не попался на пути и не пристал бы с расспросами, запереться бы в бане, лечь на полок, лицом к стенке, и уснуть… «Чавк… Чавк…» — отдается в голове. Ботинки новые, а насквозь промокли. Хорошо бы сейчас в сапогах-то, да оставил их Ефим в городе, в уборной за унитазом.

Ездил Ефим к дочери: летом на каникулы она не приезжала — куда-то на картошку посылали, зимой тоже не была — в соревнованиях каких-то участвовала. Вот и решил Ефим: съездить, попроведать, отвезти грибочков солененьких, маслица, медку, варенья из клубники. Добрался до училищного общежития, а там словно обушком по голове тюкнули: больше года, говорят, как Трофимова не учится, бросила, где теперь — неизвестно. Не то чтоб белый свет перевернулся или жить Ефиму после этого расхотелось, просто шарахнуло как-то, придавило. Куда идти? Где искать ее в большом городе? Тут в одном-то доме людей живет больше, чем у них во всей деревне. Пошел в училище: там тоже ничего не знали, посоветовали обратиться в справочную. Отправился на вокзал — справочная была там. В затею верилось мало. Однако — на удивление — добрая женщина в окошечке через час, как обещала, вручила бумажку с адресом. Оставил Ефим сумку в камере хранения и поехал к дочери. Плутал часа два, наконец, разыскал нужный дом, квартиру, позвонил. Вышла оплывшая старуха и, узнав, в чем дело, понесла на него:

— Два месяца, как ушла и не выписалась, а тут плати за нее. Было б здоровье, к начальнику ихнему пошла б…

Ефим все-таки выяснил: работает дочь в ресторане «Центральный» официанткой. Доехать туда можно, как он понял, на этом, который с рогами ходит.

В ресторан Ефим сразу не решился войти. Во-первых, могут не пустить, во-вторых, знал: туда карман широкий нужен да и одежда культурная. А тут — здрасте — приперся Ваня в кирзухах. И дочери неудобно, и самому посмешищем быть неохота. Поотирался в толпе у двери, на которой висела табличка «Мест нет», осмотрелся малость. Один волосатый парень, в тесных штанах, совал этому, который за дверьми стоит, два трояка и рубль. Тот, по всему видать — начальник, не брал. Обтянутый добавил еще рублишко. Начальник взял, ушел куда-то внутрь, вернулся и подал вроде незаметно что-то, завернутое в газетку. Ефим сообразил — водка, и подсчитал про себя: ну, пусть пол-литра стоит пять, ладно, шесть рублей, и то пару рублей лишку. Живут, однако…

В нерешительности и ожидании Ефим прошелся вдоль огромных стеклянных окон. В узкие просветы между шторами видно было плохо: мелькнет погон, часть лица, рука с бокалом, женские волосы… Решил в ресторан не заходить, дождаться закрытия. Потом взволновался: вдруг еще где дверь есть? Или не одна дочь выйдет, а то, может, и не работает здесь вовсе — зря простоишь.

Тут Ефим и совершил поступок, от которого потом коробило: пошел в обувной магазин и купил черные ботинки за двенадцать рублей. В общественном туалете переобулся, брюки водой огладил, подчистил пиджачок, зализал ладошкой волосы и чин-чинарем двинулся к дочери. Как ни жалко сапог, деваться некуда — не переться же в ресторан с кирзой в руках.

Несмотря на обновленный вид, начальник у двери, ответив на просьбу Ефима, что «после семи у всех дочери в ресторане работают», не впускал. Тогда Ефим догадался назвать фамилию и имя дочери. И тот, подозрительно выспросив — откуда? зачем? — разрешил пройти, но при этом заметил для чего-то: «Смотри, чтоб без фокусов».

Стоял несусветный шум. Дочь шла навстречу будто по воде. Она и не она. Городская вся, чужая… Подошла, губами шевелит, улыбнуться силится… Ефим даже взмок.

— Ты, что ли?.. Людка?!

И потом, когда ехали вместе на вокзал за сумкой и шли на ее квартиру, Ефим отделаться не мог от ощущения: чужая, и все тут.

В прихожей Люда попросила отца подождать. Ефим стоял, привыкая к обстановке, собирался с мыслями. За дверью что-то стукнуло, зазвенела посуда. Видно, дочь наводила порядок. Когда вошел, в комнате все-таки было неприбрано: пол грязный, кровать едва прикрыта одеялом, на тумбочке пудра, еще какие-то штуковины и почему-то электробритва.

— Сменщица заболела, работаю каждый день, без выходных, прибраться некогда, — объясняла Люда.

Ефим сел на стул.

— Ты, наверное, голодный?

— Сытее некуда…

Она принялась собирать на стол: мельтешила, нервничала, отцу в глаза не глядела.

Ефим сидел и смотрел на пустые бутылки под кроватью: целая батарея, разных размеров, одна, с краю, недопитая, и рядом с ней несколько стопочек, видно, они-то и зазвенели, когда Ефим в прихожей стоял. У самой стены валялся мужской носок. Этот носок особенно покоробил Ефима.

…Когда Людке было уже лет пять, пришли они с бабкой Настасьей на покос, принесли Ефиму молока, лепешек. Тогда еще колхоз был, косили все вместе, вручную. Закончили ряд, присели перекусить. Откуда-то взялась газета, хлеб, что ли, у кого был завернут. И Люда попросила эту газету почитать. Все засмеялись, а бабка Настасья говорит: «Дайте, дайте». Люда — ну, клоп еще — взяла газету и вслух прочла целую статью. Подивила деревню, а больше других Ефима. Когда научилась? С тех пор и шла слава о Люде как о девочке умной и способной. Она эту славу оправдывала: училась хорошо, в медучилище сразу поступила, другие по нескольку раз ездят…

— Вот что, значит, вышло… — заговорил Ефим из своих дум.

— Что вышло?

— То и вышло… — Ефим помолчал. — В гулянку, значит, ударилась. Та-а-ак… Ну и… сладкая она, гулянка-то? Учиться-то, конешно, тяжельше…

— Да я тут в пять раз больше зарабатываю.

— Видел, как вы зарабатываете… Не в деньгах дело! Не в деньгах!

Ефим хотел сказать что-то верное, нужное, но не мог найти слов, они вертелись на языке и ускользали, и он заговорил обо всем сразу:

— Растили, растили!.. Думали!.. А ты… Надеялись, приедешь домой, работать будешь! Там мать убивается: «Как доченька родная, да что с ней?» А ты… сидишь, расфуфырилась, как Фекла-дурочка. Стыд смотреть! — Вдруг неуютно стало в ботинках, хоть вроде и не жмут — шевельнул пальцами, убрал ноги под стул, но и там неловко. Тоже культурный! На зиму глядя обнову справил! Тьфу, да и только! — Эх, Людка, Людка, — вздохнул Ефим, поутишив гнев. — И че мы такие? Все себя стесняемся. Изо всех сил пыхтим, лишь бы не подумали, что мы лапти. На что это? Какая ж ты ладная-то была! Косички, платье как платье — любо-дорого смотреть. Что, думаешь, лучше с чужими волосьями-то?

— Какая разница, с какими человек волосами?

— А та, что узнать тебя не могу! Старая какая-то стала. Ты о матери подумай! Что я ей скажу! На всю деревню трезвоним: Люда! Люда! Учится она! Умница. Нагордиться не можем!

— Так ты что, переживаешь: хвастаться нечем будет? — Люда уже не прятала лица.

Ефим на секунду растерялся.

— У меня и без тебя есть чем похвастать! Вот за это переживаю. — Он ткнул пальцем под кровать. — Носки хоть бы убрала. Бутылок-то на трех мужиков напито! Для этого мы тебя растили, последнюю копейку отрывали?!

— Это ты последнюю копейку отрывал?! — неожиданно зло перебила дочь. — Да я хуже всех в училище одевалась! Пошлешь двадцать рублей в месяц и сидишь там, нагордиться не можешь! Ты попробуй, проживи на них… Одни сапоги семьдесят рублей стоят! А приехала сюда — в обносках! Последняя копейка!.. Чем я хуже людей?!

— Спасибо, доченька, на добром слове. Вот не ожидал… Что ты по городским равняешься? У них один-два, а нас пятеро. Всем надо. Чем могли, тем и помогали. Голодная ты не была. Продукты слали…

— На них не оденешься!

— Дались тебе эти одежды.

— Есть же у вас деньги. Чего прибедняешься? Сама книжку видела.

— Книжку… За тобой еще двое, тоже учиться хотят. Старшие еще на ноги не встали. Левка строиться затеял. Надо помочь? Надо! А ты форсить! Не о форсе время думать, об учебе. Выучись, тогда и…

Люда стояла у окна, смотрела на отца. Жалкий. Далекий и жалкий. Ничегошеньки не знает, ничего не видел, думает, все просто: трудись, расти детей. Как жук весь век в земле проковырялся…

— Выучись! Вот я и выучилась… Сам-то чего не учился? Был бы сейчас профессором, так и я бы училась! Не здесь, а в Москве где-нибудь!

— Мне не до учения было…

— Другим тоже, наверное, было нелегко.

Все правильно. Стал же Федя Томашов полковником, хоть без отца и матери рос. Иван Брагин — директор завода. А он кто такой, Ефим? В селе, правда, с ним считаются, уважают, грамот много, благодарности объявляют. Да кто их нынче ценит, грамоты и благодарности… Но если… Если Ефиму больше всего нравилось дома, в родной деревне, знал он там все и всех! Жизнь целую хлебу отдал. Дед и прадед жили на этой же земле!

— Что за времена пошли… Ну неграмотный я, плохой, но отец же?.. Мать дома, сестры, братья… А ты даже не спросишь, как они там? Думаем же мы о тебе, худо-бедно — вырастили…

Люда молчала. Ефим не злился на нее. Было горько.

— Так ты считаешь меня виноватым? — спросил наконец Ефим.

— В чем?

— В том, что… Ты как думаешь-то… Правильная твоя жизнь?

— Ничего я не думаю… давай спать.

…Люда считалась в деревне красивой, в городе же почувствовала себя неуклюжей. Там она была в центре, тут оказалась на обочине. И оттого ее угнетало какое-то непроходящее чувство скованности и неполноценности. Девочки вечерами на танцах, а она… Другое дело — одеться бы по-городскому, да так, чтобы пройтись по «броду» и все бы оглядывались! Ей ведь есть на что надеть-то. Тогда и душа раскрепостится, и себя покажет! Мальчики нынче простоватых-то не жалуют. Один раз, правда, худенький конопатый парнишка сказал ей, что она красивая, засветился при этом всеми своими конопушками и больше не подходил.

А ей захотелось любить! Не такого, конечно, — красивого, сильного, умного, городского — какого, может, и рядом-то нет, он где-то там, далеко, но он обязательно придет, иначе быть не может, иначе несправедливо! И дождалась: джинсовый костюм, гуцульские усы, длинные черные волосы. Люда увидела его в коридоре — высокого, стройного, с сумкой через плечо. Он руководил эстрадным ансамблем училища.

…Приближался праздник. Люда купила голубое платье, подкоротила, сколь было возможно, — ноги стройные, есть что показать. Примерила перед зеркалом — красота, распустила волосы, подвела ресницы — хоть в кино показывай. Туфли бы на платформе, беленькие. А цены кусаются. Выход нашелся внезапно — на стадионе, во время соревнований, в раздевалке. Там и увидела, там и мысль пришла, там и решилась. Нет, никогда бы Люда этого не сделала. Нет! Но… У них все равно много, они еще купят…

А потом был праздник, ее праздник! Слишком долго она ждала, чтобы отдать его кому-то, слишком много перенесла! Конечно, ОН не мог ее не заметить!

После вечера пошли они с Андреем — так звали руководителя ансамбля — к Мишке, у которого собралась целая компания. За столом Люда выдала себя с головой: предложили раков к пиву, а она отказалась: «Брегую». От волнения, что ли, родное слово выскочило. Кто-то засмеялся: «Брегую — это брезгую, да?» Андрей вступился: «Милое слово, очень милое». Потом они стояли у окна, Андрей потянул ее к себе за локоточек и поцеловал… не поцеловал даже, губами коснулся. «Я люблю тебя», — едва не вырвалось у Люды, но она вовремя сдержалась, поняла: еще рано, а душа заходилась в трепетном восторге. Потом… Что же было потом? Много пили… Мишка готовил коктейли, Андрей играл на гитаре… Что еще?.. Как в тумане. Никогда в жизни Люда так много не пила, никогда не была столь счастлива.

Ночью она проснулась: от выпитого разламывалась голова… Чужой дом, чужая постель, рядом… Мишка… Почему-то Мишка?!

С Мишкой они встречались еще полгода. Парнем он оказался в общем-то неплохим: предлагал зарегистрироваться, Люда не захотела. Может, зря… Когда бросила учиться, Мишка пристроил ее в ресторан.

И пошло-поехало…

Отец проснулся рано, посидел безмолвно на кровати, поднялся, стараясь не шуметь, оделся, осторожно толкнул Люду в плечо:

— Ну, поехал я.

— Чего?

— Поехал, говорю.

— Совсем, что ли?

— Ну.

Говорили шепотом, будто в комнате спал еще кто-то.

— Пожил бы.

— Домой надо. Че тут?

— Передавай привет… Как-нибудь там уж объясни…

— Ты… Это… От старухи-то выпишись.

— От какой стару… А-а. Выпишусь.

— Ну ладно, пошел я. Это… Может, домой приедешь… Пиши… Ну, пошел я.

…Люда достает из тумбочки альбом с фотографиями. Вот ей лет шесть, она сидит на траве, платьице ровненько расстилается полукругом, а в ручонке букетик с ромашками… Здесь — постарше, стоит у школьной калитки, ножка выдвинута вперед, руки в карманах пальто, а из рукавов беспомощно свисают варежки на тесемочках… «Господи», — шепчет Люда, и чувства ее будоражатся новым воспоминанием.

…Мишкин брат сидит на кухне, тычет вилкой в макароны на столе и внимательно, жуткими своими глазами смотрит на нее. «Влюбился, что ли?» — спрашивает Люда. «Нет, — отвечает он. — Просто подумалось, что когда-то ты была маленьким, хорошеньким ребенком и тебя мать купала в ванне, а отец, сам еще немытый после работы, стоял за спиной и смотрел через ее плечо». Отчего эти слова засели в памяти? Как же это так? Она уже плачет, не сдерживаясь, навзрыд, тянется к пачке сигарет…

А вечером ничего. Вечером хорошо. Поддадут с Ленкой, та возьмет гитару и споет:

А потом идешь по улице, шатаешься,

И от слез ты на прохожих натыкаешься,

Ах, какое дело вам, что творится в сердце дам,

Все равно себя я дешево продам…

Конечно, какой-нибудь Андрей назовет песенку «жлобской». Но заскребет от нее на сердце, опьянит тоской, захочется встать, развести руки и крикнуть: «А, лети все к черту!» Ленок кончит петь, подольет в стаканы и скажет: «Один раз живем, Людка! Один и помирать!» Голос у нее низкий, хриплый, что-то страстное есть во всем ее облике, удалое! И красиво у нее это получается! Безбоязненно, вольно, широко!

Ефим открыл калитку, прошел вдоль двора и, проворчав: «Плашку не могут положить», — тщательно оскреб о скобу у приступка ботинки, поднялся на крыльцо и, будто о чем-то вспомнив, остановился. Уткнулся взглядом в низ двери: «Ишь че, ногами открывают…» Постоял так, оглядел двор, скользнул взглядом по дороге, вздохнул и вошел в дом.

ПРОКОПИЙ КАРГИН

Разом как-то все перекосилось. Зима на дворе, декабрь месяц, снег вовсю лежал, и вдруг распогодилось, потеплело, Дождь прошел, развезло, размесило землю, будто осенью. Дня три еще так постоит, мясо солить придется — вкус уже не тот и цены никакой. И на душе от этой слякотности, мозглости — тоскливо, маетно. А тут еще кобель начал выть ночами. Прокопий даже просыпался, выходил во двор, цыкал на пса, швырял в него, что попадалось под руку. Вулкан утихал, но потом снова принимался за свое. Нюра уж тревожиться начала: не с детьми ли что? Но старик отмахнулся: «С непогоды дуреет». С непогоды же и ноги у старухи разнылись, опять намазала их какой-то вонючей дрянью, Прокопию самому пришлось идти за хлебом, заодно и пустые бутылки прихватил — давно уж из кладовки просились. Пришел в магазин, а там об одном только разговор: ночью сперли свиную тушу. Да у кого? У директора школы! «К тому все и шло», — почему-то подумалось Прокопию.

Что-то стали баловать. Не первый уж случай. Внук Прокопия Васька рассказывал — рыбачил он, зашел в кусты по нужде, а впереди, у дороги, коза пасется. Глядит, останавливается легковуха — и только копыта у козы мелькнули, поминай как звали. А разве узнаешь, кто пакостил — машин по тракту за день тьма-тьмущая проезжает, да и со своих, местных, взятки гладки — рядом с городом село, разрастается, народ друг друга толком не знает. Цены базарные на мясо подпрыгнули, вот ворюги, видно, и смекнули: чем на рисковое дело идти, в магазин лезть, где кругом сигнализация, за тряпками, проще утянуть козу за рога.

Прокопий сдал бутылки, купил хлеба. Вышел из магазина, равнодушно заметил, как незнакомые люди на остановке засмотрелись на него. Привык к этому, знал почему — здоров, широк, поступь твердая не по годам, вот и пялятся. В голове все текли неспокойные мысли, понять никак не мог. Ладно, голод был, крали — другое дело. Теперь просто все больше как-то на шармачка, на дармовщинку жить норовят! Жрать любят сладко, а потеть не нравится! Плюнул старик в сердцах и увидел у этой, как ее, у урны… хлеб! Белая надкусанная булочка. По краям надкуса замаралась, а середка чистая, пористая. Не в первый раз Прокопий такое видел, но тут как-то особенно обидно стало: бросил кто-то, не надо, сыт!

Поднял Прокопий булочку, хотел хоть в урну бросить, что ли, да больно уж смрадно в этом ящичке, не посмела рука. Стряхнул грязные комочки, пододвинул хлеб в сумке, только собрался с краю булочку положить, вдруг услышал:

— Отец…

Старик вздрогнул даже — тихий такой, напуганный был голос. Обернулся — дочь стоит, Лида.

— Ты чего тут? — робея, спросила дочь.

— Чего? — не понял Прокопий.

— На что это… подбираешь-то?

— А чё? Запрет, что ли, вышел?

— Люди же смотрят, — почти шепотом проговорила Лида, осеклась под отцовским взглядом, но все-таки докончила: — Сыновья директора, машины имеют, а отец объедки собирает…

Прокопий помолчал. Когда он собирался в магазин, складывал бутылки, старуха, которая всю жизнь тише воды, ниже травы, ту же песню запела: «Поди, не носил бы уж, а то че люди подумают. Дети начальники, а отец полмешка бутылок понес. Срам! Пусть стоят, места, поди, не простоят». А зачем добру пропадать?! Попробуй-ка их, бутылки эти, сделай, немало труда, наверное, уйдет, материалов сколько затратится, а так — помыл, другую бумажку наклеил, снова разливай. И для себя опять же копейка. Ну, куда ни шло, бутылки, а тут ведь хлеб! Хлеб поднять с земли — тоже стыдно! Дожили!

— Ты в магазин шла? — сдержанно выговорил Прокопий, — вот и иди.

— Тятя, ты не подумай чего, но люди-то…

— Чихал я на вас всех…

Прокопий сунул булочку в сумку и пошел себе.

«Скажут»… «подумают»… — екало у него внутри. Не мог старик взять в толк этой заботы жены и дочери. Конечно, не нуждается он в этой булочке, но валяется же! Ногами топчем, пока лиха нет! Ну, сыновья, ну, уважаемые люди, начальники — двое в городе, один в исполкоме сидит, другой гаражом заведует, а третий в районе всей техникой командует. Хорошо, конечно, что говорить. А если пораскинуть маленько мозгами, нечему особо-то радоваться. Летом съехались все, затеяли баню новую ставить, как все теперь делают, по-белому, рядом с домом. Снохи, внуки, сыновья сами — копотно, говорят, в бане по-черному, дымом пахнет. Взялись за топоры, глядит Прокопий, а работники-то с сыновей — поту больше. Пузатые, толстозадые, скинули рубашки — стыд смотреть. А здоровенные были парняги, верткие, задорные, шоферами все трое работали. Смотрел тогда отец на сыновей и больше, чем теперь, радовался: его, Прокопия Каргина, порода. Потом учиться стали заочно, пошли на повышение. Продвинулись. Разъехались. С чего ради пыжиться? Шибко на показ привыкаем жить, друг перед дружкой, как гусаки.

Пришел старик домой — Никита его дожидается, сосед. Прокопий еще из сенок услышал, как тот орал глуховатой Нюре:

— От оборзели, от оборзели! Поймал бы, руки-ноги бы повыворачивал! Ни один бы белый свет боле не увидал!

Прокопий усмехнулся про себя. «Выворачиватель» был одноногий и сам из себя — соплей перешибешь. Открыл дверь:

— О! Слыхал новость? Тушу сперли, — дернулся к нему взбалмошный Никита. И на кивок Прокопия продолжал: — От оборзели, а! Мы уж тут с кумой сидим, говорим, переловить бы их, паскудников, и руки-ноги открутить… — Чуть помолчал, начал иное. — Это… я че пришел-то. У меня боров-то в стайке еще висит. Я так думаю, судьбу пытать нечего! Пока не поздно, надо перетащить к себе поближе, в кладовку. К Кольке Кайгородову зашел, нету дома. А помоложе кто — на работе все. Поди, вдвоем-то перетащим, а?

Пошли к Никите.

Жил Никита, как и Прокопий, вдвоем с женой, хотя детей было целый табор, но тоже все разбежались, последнего месяц назад в армию проводили. Без помощников да на одной ноге трудно, конечно, с хозяйством управляться, но по мере сил старался Никита держать скот: надо детям помочь, городским особенно.

Прокопий взвалил тушу на спину, Никита подсобил сзади. Понесли. Старик дышал редко, глубоко, тело налилось. Туша с каждым шагом становилась тяжелее, придавливала. А тут еще ноги разъезжаются, присасываются вязкой мешаниной. На крыльцо поднимется, нет ли — неизвестно.

— Ай, твою мать! — вскрикнул сзади Никита.

Туша хрястнула по пояснице, что-то порвалось и стрельнуло вдоль позвоночника. Прокопий прохрипел, его повело назад, но мышцы успели сработать. Он подобрался, отступил шажок, наклонился ниже, так, что туша уперлась в затылок, — удержал. Стиснув зубы, напрягся, раскорячился, но устоял: негоже добро в грязи валять.

— Да растуды ж ее, грязюку! — визгливо матерился Никита. — Брось ее, брось, не кажилься!..

Упал, видно, одноногий. Обложил бы его Прокопий крепким словом сейчас, с земли бы Никиту мигом подняло, к туше приставило, да не мог: дыхание перехватило.

— От паскудство! Деревяга вывернулась! Слышь, бросай, говорю! Всю жизнь хожу…

Прокопий все понял — у Никиты слетел протез. И шагнул вперед. Нога поехала и вперлась в твердый бугорок. Потянул другую. «Чва» — лопнула грязь под сапогом. Пошел. Дышать было трудно, горло перехватило. Старик втягивал воздух носом, распирал им ребра, старался подольше удержать внутри. Спину стянуло, туша вкапывалась в позвоночник, ноги сделались чужими, в голове стоял какой-то напористый жесткий звук. Прокопий упирался подбородком в грудь, свирепел под тяжестью, но нет-нет, добро он в грязь не бросит, грешно. Донесет. Крыльцо уже рядом. Быть не может, чтоб не донес. Бывало, привезет зерно на мельницу, просто так, потехи ради, взвалит куль на себя, сверху посадит двух девок потолще и, веселя народ, затащит до самого ковша, куда зерно засыпают.

Прокопий ухватился за перила крыльца. Оперся, вздохнул маленько. Мозг сам собой отметил, подсобрал и рассчитал силы на четыре приставных шажка вверх. Старик поставил ногу на первую ступеньку, перехватил рукой по перильцам, подтянулся, поставил другую ногу. Не останавливаясь, снова сделал шажок, скользнул рукой по перильцам… Никита все что-то кричал, слов Прокопий не различал, слышал отдаленно. В голове, во рту ссохлось, тело дрожало, но и разгорячилось, забирало его пылом, извечным упрямством или еще чем-то влекло — ни под чем Прокопий Каргин не сгибался, не сдавался, привык любое дело доводить до конца. Себя не жалел в работе, другим поблажку не давал. Две семьи тянул — каких семьи! Только женился, своим хозяйством еще не зажил, тятя помер. Поехали они в город, масло повезли. День был жаркий, отец по дороге напился из ручейка, до города еще не добрались — давай его рвать. Болезней он до того не знал, думал, ну мало ли чего. В городе два дня были, а вернулись домой — скончался. После лихорадка эта самая по всем деревням прошлась, многих скосила. Прокопия тоже крутила, но с ней бороться уже научились — дегтем выкуривали, чесноком убивали, в бане гнали. Да и нельзя было Прокопию помирать, двенадцать ртов от тяти остались на его шее, и своего первенца ждал. Чуть оклемался, впрягся в работу. Еще четверых детей народил, одного только смерть взяла, остальные выросли, поднялись. Всегда жил он прочно, был хозяином, умел хозяйствовать. Сыновья теперь часто разговор заводят: «Тятя, зачем вам двоим такое хозяйство? Отдыхайте, мы вас всем обеспечим». А как это «отдыхать» — непонятно старику. Кверху брюхом лежать — измаешься, в гулянку удариться — годы не те. А без хозяйства — вроде полчеловека ты. Конечно, нынче корову и ту многие держать не хотят. Заработок кормит. Да и кому молоко-то пить? Детишек-то раз-два и обчелся. Раньше, глядишь утром — стаями в школу бегут, что пчелы перед дождем. А теперь, ходят, нет ли — не заметишь. А детишек нет — не нужна, стало быть, и коровенка, хлопоты одни. Стареет народ в селе, из маленьких деревень приезжают тоже в основном люди в возрасте. А работа новая, механизированная, прежней, когда всем миром выходили, нету, оттого, наверное, и гулянки, разудалого широкого веселья не получается теперь. Всей родней собираются только на свадьбы да на похороны. А Прокопий всегда так понимал: жить — это трудиться, наломать тело, а потом дать душе встряску, погулять на славу. Попеть, поплясать до упаду — и снова за работу.

…Не останавливаться. Одна, всего одна, последняя ступенька. Поднять чуть ногу, совсем немного, ступня уже шарит, шаркает по кромке, но никак не может твердо встать. «Не можешь, а ты смоги», — любил говаривать Прокопий своим детям. И все крутнулось в старике черной злобой, установил прочно ногу, уж вроде не тушу поднимал, а силе какой-то неведомой сопротивлялся, которая давно, видно, мощь свою копила, и вдруг насела, обрушилась сразу — силищу эту проклятую одолевая, разогнул колено.

Проняла старика мгновенная радость: нате вам, выкусите, не уступит Прокопий Каргин! И он по ходу, в порыве, пошел. Занес ногу над порогом, зацепился носком и полетел, забарабанил сапогами вдоль сенок. Туша поехала на голову — придавит, расшибет башку в лепешку! Опусти плечо немного — и нет груза, разгибайся, если сможешь! И грязи нет, пол под ногами, но Прокопий удержал равновесие, бочком, ничего не видя, не разбирая, каким-то чудом угадав точно в дверь, пронес тушу в кладовку и лишь там опустил на пол. И сам улегся рядом.

Под полом шарился ветер, задувал в щели, приятно холодил спину и затылок. В голове было тускло, размягченно, в паху, в пояснице, меж лопаток настойчиво, тупо ныло. «Думал, сносу не будет, а однако все, подкосило…»

— Ну ты даешь стране угля! Такую оказию… — зашумел голос Никиты и утих. — Прокопий, слышь? Надорвался, что ли? — спросил голос растерянно. — Вовсе не можешь? — склонился над стариком Никита. Подергал бечевку, которой на скорую руку была примотана деревяга к культе. — Ремень вот подтерся! Сколько?.. Двадцать, пятнадцать лет… Пронь, слышь? Проня? Остудишься лежать-то, пошли в избу.

Никита попытался просунуть руку Прокопию под спину. Старик начал было подниматься, но его передернуло всего от боли. Он схватил Никиту за плечо и отпихнул от себя.

— От устосался, так устосался, — забормотал одноногий. Вскочил, метнулся из кладовки. Вернулся обратно. — Не видать никого, гадский потрох! И эта, старая, где-то запропастилась! — взвизгивал он в бессилии. — И на што было ее переть, че бы ей доспелось! Прокопий, слышь, погоди!.. — затряс он над стариком руками, — погоди, я счас. Слышь, погоди маленько! — И снова выскочил из кладовки.

Прокопий остался один, лежал, прикованный к полу. Казалось, вдоль спины, будто кто лом продернул и ворошил концом внутри руки слабли. Он все надеялся: сейчас, еще немного, и должно затихнуть, встанет он и пойдет. И вдруг его прошиб страх: не полегчает, не отлежится. В голове единым комом забились мысли. И из всех он выхватил одну: домой, пусть дома. Старик прислушался к ногам, рукам, собрал силы, приказал им послужить, даже сказал: «Последний раз». Стараясь не бередить боль, осторожно вдохнул, стал подниматься. Медленно повернулся на бок, встал на четвереньки, потихонечку, с передыхом, перебирая руками по лестнице, приставленной к стенке, разогнулся. Пошел — чуть откинувшись назад, скособоченно, на полусогнутых ногах, маленькими шажками, мерно, будто нес внутри какую-то очень хрупкую вещь. Вдоль стенки, вдоль стенки, на белый свет. Спускался с крыльца на ощупь — нога к ноге, нога к ноге… По топкой грязи дошел до открытых ворот — видно, Никита в спешке не закрыл. Только успел схватиться за угол, началась рвота, выворачивало со слизью и кровью. Никогда Прокопий больным людям не верил, считал, напускают больше на себя. Теперь самого скрутило — спасу нет.

В глазах померкло. Боль внутри разорвалась, сцепила все тело, голову. Неужто все, за что его так? Работал весь век, детей вырастил и вдруг под забором! За гордость, что ли, наказание? Сломать его хотят? И правда, зачем надо было свинью тащить? Бросил бы, и все. Ничего бы этого не было. А что было бы?.. Душе-то как? Тятя, еще когда в город ехали, захворал. Как уж ломало, бедного, да выворачивало, а не повернул обратно. Доехали до города, уладили дела, только тогда назад отправились. А у самого ни кровиночки, белый весь, ни есть, ни пить не может! И все торопил Прокопия дорогой, торопил. А домой-то приехали, лег — батюшку, говорит, зовите…

Старик переломал, перемолол упрямой злобой в себе боль, зажал меж зубов, сдавил в груди — одолеет, дойдет он. Вдоль забора, помаленьку, от штакетины к штакетине, до своих ворот, а там деревянный настил до крыльца. Там уж дом. Жена. Там ладно… А глядишь, истопит старуха баньку, попарит спину, и разойдется боль. Лучше, конечно, было бы в старой баньке, по-черному: она и не выстывает, снизу холодом не тянет, теплый пол, и камни — не железная печка, жар потихоньку отдают, он и не шпарит поверху, насквозь тело прогревает… Вдоль забора, от штакетины к штакетине…

Рука уже коснулась столба своих ворот, другая потянулась к рукояти, дверь сама отошла, и Прокопий увидел Нюру, жену свою. Старуха отшатнулась, прошептала: «Господи помилуй». За ней рвался, крутился на цепи Вулкан, старый лохматый пес. Сзади послышались голоса. Подхватили под руки, повели. Вулкан скулил. Другую, однако, беду пес чуял, ночами-то выл.

Прокопия хотели положить на кровать, но он задержался, вцепился в спинку. Заговорил, но челюсть не работала, немощно отвалилась, губы не сомкнулись, получилось урчание. Повторил, снова ничего не вышло. Только еще пуще пугал всегда боявшуюся ослушаться Нюру. И он сказал в третий раз. Выдыхом, раздельно, тихо:

— У-бе-ри пе-ри-ну. Грех.

— Кого ты, господь… — замахала было Нюра, но руки ее замерли и сдернули перину.

Прокопий уже клонился к кровати, вокруг него шебутились, поддерживали, поворачивали на спину, поднимали свисающие плетьми ноги, укладывали.

Большое, мясистое, но всегда подобранное тело старика распласталось по новым, непользованным еще половикам, покрывающим деревянный настил на панцирной сетке (спать прямо на сетке Прокопий не любил, говорил, как в яме), и сразу сникло, обрыхлело. Обмякли бугристые, словно из комков земли, руки, лицо, тоже комкастое, растеклось, обвисло, вывернутые белками глаза вернулись на свои места, вяло, но хватко прошлись по комнате, остановились на жене, глянули тепло, а губы как вроде даже улыбнулись…

И по посиневшим его щекам, из уголков рта, поползли красные струйки.

Хоронили Прокопия на третий день. Народу на похоронах было много. Сразу же приехали сыновья. Потом стала собираться родня — из города, из деревень — местные пришли, знакомые. Люди проходили к покойному, плакали у гроба, ревели, причитали или просто потупленно кивали головой. Нюра сидела у гроба, ритмично покачиваясь, не то очень задумчивая, не то вовсе бездумная, и каждому плачу, причитанию как-то тихо, жутко подвывала. И, жалея мать, старший сын, посоветовавшись с младшими братьями, с сестрой, всем плакать запретил. Вид у него был солидный, внушительный — живот, голос тягучий, басистый, в глазах тяжесть, костюм, галстук. И никто не посмел ослушаться. Замолчали. Лида, трепетно любящая образованных братьев, строго следила, предупреждала людей, чтобы не плакали. Сама иногда не выдерживала, хлюпала где-нибудь потихонечку, украдкой. Мать старались отводить от покойного, и все время, кто-нибудь из сыновей около нее находился, утешал. Люди теперь сидели вокруг гроба, одни сменялись другими, а над Прокопьевым изголовьем в полной тишине только потрескивали восковые тонкие свечи, да от тяжелых вздохов трепыхался огонек на свече, вставленной в скрещенные на груди его руки. Лишь на улице люди давали себе роздых, вполголоса говорили, обсуждали внезапную, такую нелепую смерть. Никита был какой-то непривычно сдержанный, аккуратный, очень торопливо откликался на вопросы, рассказывал, как все случилось. Родня, знакомые жалели старика, а с ним и себя немножко, говорили, что надо же было переть эту тушу, дурость все наша, привыкли над всем трястись, стараемся, все стараемся, себя гробим. Кто-то живет — лишний раз не наклонится, а мы, известно, вечно горб гнем… И как это бывает, разговоры уходили далеко, и уж получалось, что и чуть ли не все держится на их горбу. Речи совершали круг и снова утыкались в простую мысль: а вот теперь лежит человек, и ничего не надо. Но потом Лида как-то поделилась с братьями, дескать, отец, однако, с утра еще был не в себе, около магазина объедки собирал, и пошло шепотом, таинственно и страшно: «Объедки собирал…», «Надо же, никто ничего не замечал…», «А у самого на книжке…», «Бросьте вы городить…», «А все же, старость — не радость…», «Всякое бывает…»

Так без слез, притихшие, проводили Прокопия в последний путь. Лишь, поднимаясь по склону к кладбищу, заунывно гудели машины: грузовые, автобусы, легковые. У могилы гроб поставили на табуретки. Шел редкий снег, и мелкие, словно искрошенные, струпья падали Прокопию на лицо и не таяли. Родные, знакомые обошли покойного, простились. Стали накрывать гроб крышкой. И тут Нюра, которая, казалось, давно уже перестала понимать, что происходит, вышла из оцепенения, рванулась к мужу и заголосила. Лида хотела было остановить, унять мать — как-то уж засело в мозгу, что нельзя плакать-то, — но увидела лицо матери, потерянное, горестное, родное, платок черный, и зарыдала, по-простому, по-бабьи, с причитаниями. И словно прорвало — заголосили люди разом, будто не три дня назад, а только что горе случилось. Не только бабы, но и мужики не сдерживались, прикусывали губы, сжимали челюсти, утыкались в шапки, рукава. Плач поднялся на кладбище, и единый этот голос, казалось, кается, продирается через наросли, тянется изо всех сил, хочет удержать, вернуть эту навсегда ушедшую человеческую жизнь.

БЕЖИТ ЖИЗНЬ…

Стоял обычный южный день: солнце палит, жара.

Сергей торопливо шел знакомой улицей. На перекрестке остановился, хотел завернуть в переулок, где четвертым от угла стоял дом, в котором он жил когда-то, но раздумал, зашагал дальше. Ноги сами несли, сердце выстукивало, не терпелось побыстрее увидеть друзей — Славку Буркова, Витьку Павлова. А там и Лену, теперь Витькину жену.

Славка как раз взял шланг, хотел было мотоцикл ополоснуть — ездил за кормом для цыплят — вдруг Ада, породистая овчарка, с лаем бросилась к воротам. Славка глянул — торчит знакомая лохматая голова. Серега Морозов! Лет пять не подавал о себе слуху и вот приехал. Познакомил Славка друга с женой, показал хозяйство, комнаты свои в отцовском доме, попутно выяснил: Сергей живет в Сибири, мотается с места на место, строит дороги, до сих пор ни кола ни двора. И сразу же, время даром не теряя, наказал Славка жене приготовить на стол, и они с Сергеем отправились к Витьке Павлову.

Виктор ставил на магнитофон пленку для записи. «Дочке на конфетки» — называл он это дело. Впрочем, доход с него был приличный: запись одной дорожки — три рубля, всей пленки — двенадцать, а желающих хоть отбавляй. На кухне кто-то заговорил с женой, Леной, потом в комнату заглянул Славка и сказал:

— Хочешь, фокус покажу…

В школьные годы друзей называли «троицей», говорили — «не разлей вода», постоянно путали, несмотря на абсолютно несхожую внешность: Серега был высокий, подвижный; Виктор — степенный, среднего роста, крепыш; Славка — низенький, пухловатый, несколько неуклюжий.

И вот снова, как в юности, друзья были вместе.

— Ну, мужики, вы живете! Фирменно, я бы сказал! Суперлюксово! — говорил Сергей, разглядывая обстановку в Витькином доме, и как-то дурашливо кривил губы. — Солидные люди!

— А как же, надо. Жизнь идет, Сережа, — посмеиваясь, бодренько вставлял Славка.

Виктор, голый по пояс, поджарый, весь в мышцах, упирался руками в бока и улыбался — узнавал прежнюю чудаковатость друга.

— Японский, поди? — Сергей указал на магнитофон с двумя выносными колонками.

— «Акай», — снисходительно пояснил хозяин, мол, такие-то вещи надо бы знать в лицо.

— Ах, «Акай», — многозначительно кивнул головой Сергей, присоединился к друзьям, которые очень сосредоточенно смотрели на стереофоническую установку зарубежного производства.

Лена стояла в дверях, прислонившись к косяку, и не спускала с гостя глаз. Сергей тоже на нее искоса, суетливо как-то поглядывал, ежился. Когда-то он мог по-хозяйски положить руку на ее плечо, обнять, поцеловать. Витька был рядом, не третьим лишним, а просто — друг, которого можно было не стесняться. Кто тогда мог подумать, что станет она женой Павлова? Невероятно. Сергей чуть тряхнул головой, сказал бодрясь:

— Надо же, живой «Акай»!

Витька усмехнулся. А Славка поглядел на Сергея и снова повернулся к магнитофону, ясно поняв одно: осенью он во что бы то ни стало купит машину. Конечно, с Павловым ему не тягаться, у того и «Лада», и дом — полная чаша, и себе ни в чем не отказывает, а ему приходится даже на кино экономить. Но зато все своими руками. Витьке же Павлову и отец помог, и пристраивался он всегда в местах «дойных». Еще в студенческие годы, когда Славка, как дурак, горбатился в стройотрядах, Витька на время каникул устраивался в ресторан официантом. А осенью, гладкий, довольный, посмеивался над другом и называл кругленькую сумму… И уже тогда начали появляться у него связи. А закончив институт — педагогический, — так и остался в сфере обслуживания. Теперь прочен — бармен в лучшем ресторане города. Конечно, никто ничего не говорит, хвала ему и честь — деловой человек. Он же, Славка, простой инженер — сто пятьдесят рэ, не больше. Но ничего — осенью куриц продаст, щенят от Ады, отца в Сибирь с яблоками, с сухофруктами отправит, урожай нынче хороший, и будут «Жигули»!

— Четыре тысячи, — кивнул в задумчивости Славка на «Акай».

— Сколько? — уже без дурашливости переспросил Сергей.

— Четыре. Это еще мне по дешевке сделали, — разъяснил Виктор. — Последний выпуск. Теперь мне за него «Жигули» предлагают. Да он себя оправдает…

И снова друзья помолчали перед магнитофоном.

В углу стояли три картонные коробки, они явно не вписывались в полированный интерьер. Сергей понял, почему их не выкинули — из-под «Акая». Взгляд с коробок перескочил к двери — Сергей не хотел смотреть, но не выдержал. Лена стояла, чуть склонив голову, и все глядела исподлобья. Так же, чуть изогнувшись, припав плечом к столбику, стояла она в своих воротах. А Сергей, опираясь на вытянутые руки, нависал над ней, что-то шептал на ухо…

— Включи хоть свой «Акай», послушаем, звучит он на четыре тысячи или нет? — обратился к другу Сергей.

Виктор напялил на него наушники — так, дескать, лучше — для полноты ощущения усадил в кресло. Сергей вроде бы слушал, но ритмичная музыка только еще больше будоражила какие-то смутные, тоскливые чувства. Вдруг вспомнилось, как он познакомился с Леной. Возвращался с танцев в битком набитом автобусе. Стоял, сдавленный со всех сторон, пытаясь немного высвободиться, повернулся, и среди множества лиц взгляд выхватил одно. Оно словно не участвовало в давке, жило само по себе, лишь отчего-то немного печалилось и, как Сергею показалось, нуждалось в защите. И он пошел к нему. Потом провожал Лену. За всю дорогу она не сказала ни слова, а он, не очень разговорчивый наедине с девчонками, не умолкал ни на секунду… Творила память свои фокусы. И Сергею казалось: он и сейчас может подойти, взять Лену за плечи, наклониться к ней…

Виктор что-то спросил. Сергей догадался — что, оттопырил в ответ большой палец. И загляделся на друга: снизу его тело виделось еще более крепким, уверенней нависал подбородок. Сергея даже немного кольнуло — позавидовал. Все хорошо у человека, все, что надо, есть или, по крайней мере, будет. Может, это и есть полнота жизни, счастье?

— Лена, что ты стоишь? — повернулся Виктор к жене. — Иди, готовь что-нибудь на стол.

— Зачем? Не надо, — запротестовал, встрепенувшись, Славка. — Ко мне пойдем. Верка перец готовит.

Немного поспорили, Витька пошел в другую комнату одеваться, а Славка и Сергей — на кухню, за Леной, взять бидончик под пиво. Бидончик из рук Лены Сергей брал очень долго, так что Славка успел сзади потоптаться, смекнуть что-то и выскочить во двор.

— Ты же сам писать перестал и пропал куда-то, — неторопливо, как все, что она делала, выговорила Лена.

Послышались размеренные шаги. Появился Витька, стрельнул глазами туда-сюда, но без особого волнения, как бы мимоходом.

— Ну, пошли, — сказал он. — А завтра вечерком уж у нас, я шашлычок сделаю, мангал у меня есть.

Сергей шел за другом по аллее из лоз запущенного виноградника: не очень-то, видно, хозяин в нем нуждался.

Да, сам виноват, что так получилось с Леной. В том-то и беда. Хотя в ту пору была такая ситуация, когда все сдвинулось, перемешалось у него в голове. Его исключили из института. За драку. Учился с ним в группе один парень, возрастом постарше. Любил этот парень выступать на собраниях. Говорил всегда с очень высоких принципиальных позиций, с пафосом, с цитатами, с непременным вступлением: «Я знаю — город будет, я знаю — саду цвесть». А в общежитии, где жил в небольшой, но отдельной комнатке, лихо шустрил с девчонками, за мзду устраивал оценки заочникам — Сергей не от одного об этом слышал. Однажды они оказались с этим самым студентом в одной компании, и Сергей в разговоре высказал все, что о нем думает. Тот не вышел из себя, молчал и улыбался, лишь в конце сказал: «Щенок ты…» Потом Сергей ни в деканате, ни в комитете комсомола ничего объяснить не мог, горячился, путался, сбивался на грубость, конечно, немного чувствовал себя правдоискателем, дерзким, прямым, каких в кино видел…

Учился он в другом городе, домой к родителям не поехал — нечего было им сказать, целыми днями слонялся по городу, мучила обида, казалось, поступили с ним несправедливо. Так вот, тогда написал он Лене письмо: приезжай. И получил ответ — не могу. Еще раз позвал: ты мне очень нужна. И снова — нет, это невозможно. И никаких тебе «на край света»! Разве может любящий человек быть так поразительно нечуток, бесстрастен, думалось ему. И, как это бывает, вся обида вылилась на человека близкого, который руки не протянул. Бросил писать, уехал, обрубил концы. Тут вскоре родители Сергея перебрались в другое место: исчезла возможность встретиться с Леной и во время приезда домой. А когда получил Витькину открытку с приглашением на свадьбу, где, собственно, тот и не сообщал, на ком женится — лишь было подписано: «Витя», «Лена» — Сергей как-то сразу догадался: никакая эта не другая Лена, а его. Первой мыслью было — поехать, разрушить все, но… как другу в глаза посмотрит? Да и странно как-то: то ничего, жил — не нуждался, а то вдруг — на тебе, явился… Выходит, ревность взыграла?

Друзья попутно завернули в гараж, поглазели на Витькину машину.

— Магнитофон был тут у меня, колонки сзади, такие треугольные, стояли, — из-за того, что вид у машины стал не фирменный. — Продал, деньги нужны были срочно.

— Я его купил, — подхватил Славка. — Я же тебе показывал, на окне стоит.

— А, лопух, — засмеялся над другом Виктор, — говорил ему, машину сначала купи. На курицах бизнес хочет сделать! Передохнут все они у тебя!

— Брось ты… Сам вперед сдохнешь, — заводился Славка. — Ну, смотри, Серега, смотри, я их купил триста штук по пятнадцать копеек. Они уже теперь на цыплят табака годятся, к осени курицами будут, рублей по пять пойдут штука. Есть выгода, а?

Так, пересмеиваясь, подтрунивая друг над другом, друзья вышли из гаража на улицу. Виктор и Славка рассказывали о переменах, произошедших в городе. Сергей слушал, радостно вдыхал теплый южный воздух, озирался по сторонам. Все было знакомо. Так же клубилась под солнцем зелень, желтели пылью, просили дождя листья, свисающие к дороге, огромными призраками вздымались горы. На углу, у развилки арыка, метались люди, отчаянно жестикулировали, потрясали в воздухе чекменями — выясняли очередность полива. Точно такие же картины разыгрывались на этом углу и десять лет назад. Сергей сразу себя вспомнил — босого, в закатанных штанах, с чекменем в руках… Где-то закричал осел.

— Во! — с восторгом выдохнул Сергей, — этот голос я давно жду! Вот теперь чувствую — я в Средней Азии! Помню, когда приехали сюда, слышу, где-то колодец скрипит, потом в другом месте слышу, в третьем… и громко так! Думаю, что за колодцы тут такие несмазанные? Специально на скрип пошел. Гляжу — осел стоит, морду вытянул и орет!

— Тебе показалось, ворот у колодца скрипит? — удивился Витька. — Хм, мне тоже!

— Да ну, — протянул Славка с обычным недоверием ко всяким странностям. — Мне так почему-то не казалось.

Все трое по рождению были сибиряки. И очутились в этом краю, в селении, прилипшем к южной столице, уже четырнадцатилетними. Было такое время — словно птицы небесные поднимались сибиряки-чалдоны с родных насиженных мест и отправлялись в сторону южную. Бог знает почему. Но ходили тогда меж людьми разговоры: вот уехали такие-то, пишут — нарадоваться не можем, тепло, зимней одежды не надо, яблоки, персики разные прямо на улице растут, обеспечение с нашим не равнять, легкая, короче, жизнь. Ну, слово «персик» только ухо сибиряку ласкать могло, да и сладкое южное яблоко видели в ту пору лишь на базаре, где какой-нибудь черный, заросший щетиной человек ломил за него большую цену. А тут — на улице растут! С хлебушком тогда было туговато в Сибири, и уезжали люди, а среди них Витькины, Славкины, Сергеевы родители.

— А помнишь, как мы с тобой на Иссык-Куль сорвались? — оживился воспоминаниями Витька.

— Еще бы, такое вовек не забудешь! — откликнулся Сергей.

После восьмого класса собрались друзья поехать на Иссык-Куль дикарями. А кто одних отпустит? Бывать там не бывали, первое лето всего южанами встречали. Сказали родителям: едем с секцией на сборы — все трое занимались спортом. Дело осталось за деньгами — куда без них? Подрядились делать саманы, но хозяин обманул, заплатил лишь половину обещанного. Взяли тогда они по мешочку, в своих садах насобирали яблок, груш, огурцов — всего, что под руку попалось, в чужих дополнили и оттащили на базар. Сами торговать постеснялись, сдали по дешевке какой-то старухе. В последний момент Славка ехать раздумал: пай свой, заработанный на саманах, забрал, а доход с торговли пожертвовал друзьям. Витька с Сергеем поехали вдвоем.

— А хорошо было, скажи! — улыбаясь, говорил Виктор. — Палатку поставили на бугорке, сами вообще… Уйдем, ходим по берегу, балдеем!

— Ночью замерзнем, проснемся — и снова вдоль этого берега. Надо же было теплой одежды не взять! — постучал себя по лбу Сергей. — А на пароходе, помнишь, как босиком плясали на палубе, два дурака?

— Ха-ха. Повыступали… А это… Ха-ха, у вас дома как-то, помнишь? Я на плите сижу, ты на столе — и песни горланим, орем вообще… Благим матом, кто кого перекричит! А потом мать твоя заходит, ха-ха… Я уж стояла, говорит, стояла, ждала-ждала, а потом думаю, заходить как-то надо…

И пошло: «Помнишь…», «помнишь…»

Славка встревал редко и без должного азарта, без накала, да и слушал вполуха. Он глядел на Сергея — вид у друга какой-то мальчишеский, и все говорит чего-то, говорит, и все у него легко и запросто. Всегда такой был: беззаботный, везучий…

— Да, было времечко веселое! Даже не упомнишь, чтобы из-за чего-нибудь огорчался, — говорил упоенно Сергей. — Юность! Чувствуешь себя взрослым, сильным! И удивляешься этому, радуешься! Хочется побыстрее попробовать свою силу, проверить, убедиться, что взрослый! И каждый миг без продыха, без скуки — хватаешь ее, хапаешь, жизнь-то! Представить невозможно, будто что-то впереди может быть не так, кажется, все удастся! И всего так много, время летит незаметно, а дни почему-то длинные… А потом, через какие-то пять-семь лет, дни укорачиваются, хоть и такие бывают, когда конца не дождешься… И все чего-то не хватает, и все чего-то не так… А вместо жажды жизни тоска какая-то. По этой самой жизни тоска. — Сергей и вправду затосковал, даже скривился.

— Что поделаешь, Серега, жизнь идет, — подбодрил его Славка.

— Мудрец ты! — весело сказал Сергей и толкнул друга в плечо.

Славка ответил, приложил покрепче. Потолкались. Подключился и Витька. Посмеялись. Так и дошли до магазина. Купили бутылку. Пивной павильончик был неподалеку. Отстояли небольшую очередь, наполнили бидончик, Витька почему-то отказался, а Славка и Сергей взяли себе по кружечке — жажду утолить.

— Здорово, чуваки! — как-то насмешливо бросил, проходя мимо, высокий, с выгоревшим чубиком мужик.

Сергей, хоть и не знал его, вместе с друзьями тоже кивнул в ответ и засмотрелся на мужика: больно уж белозубо, вальяжно играла улыбка на его загоревшем, просто закопченном русском лице, и голубые выцветшие глаза мерцали небесными ямами. А походка широкая, разболтанная, чуть пренебрежительная. Мужик подсел к компании, расположившейся на горбатом бережку арыка, живо включился в разговор, и все улыбался, посмеивался, морща нос, поглядывал лукаво и не торопясь отхлебывал пиво из кружки.

Друзья допили пиво, направились к Славке.

В проеме между палисадниками, у синих аккуратных ворот, какой-то ссохшийся, с провалившейся грудью мужчина старательно протирал машину. Не тер — будто втирал что-то, полировал.

— И зачем она ему? — с досадой усмехнулся Славка.

— Полжизни копил, остаток вот так вот протрет и сыграет в ящик, — подхватил шутливо Сергей. — И вся жизнь.

— Разве долго ее протереть? Пятнадцать минут — и готово. При чем тут вся жизнь? — недоуменно заметил Славка.

— Да протереть-то, может, недолго, — продолжал свое Сергей, — да нынче чаще всего как — копит-копит, света божьего не видит, купит… и одуреет… И начинает ее тереть, тереть, во сне даже, наверно, трет, и ночью по три раза просыпается, в поту вскакивает — не угнали ли?

— Ну уж… По три раза. Кто это вскакивает? Что-то таких не знаю. Купят — и ездят.

— Да нет, я о чем. — Сергей растерялся, он считал, что очень понятное говорит. — Конечно, ездят! Я вообще. Говорю, купит человек машину и начинает дрожать за нее. И мозг так сужается, сужается у него, весь в свою машину уходит. Бред все-таки ради машины-то жить.

— А кто ради машины живет? Мне нужна машина, чтоб ездить! — Славка не заметил, как перевел разговор на себя. — Выходной — посадил семью, и на природу. Захотел — в горы, захотел… Да куда хочешь! Ну а сам бы ты от машины отказался?

— Нет, конечно. Если б деньги лишние были, и через десятые руки доставать не пришлось.

— О чем тогда речь! — торжествующе воскликнул Славка. — О чем речь? Что бы ты, не протирал ее, что ли? В грязной бы ездил?

— Ну, протирал бы…

— О чем же тогда речь?!

— Знаешь, Славка, есть такая птичка, которая долбит. Так это, по-моему, ты.

— Сам ты эта птичка…

— Да кончайте вы! Спорят-спорят, будут у вас машины, тогда и посмотрите, — прервал разговор Виктор.

— Нет, Серега, вот что я тебе скажу — одичал ты в своей тайге, — подвел черту Славка, сворачивая к своему дому.

Расположились в саду, меж развесистой яблоней и стенкой виноградных лоз. Сергей с хрустом жевал сорванное попутно яблоко, втягивал носом аромат сада, говорил:

— Хорошо тут все-таки! Праздник телу! Разве можно здесь быть хмурым, удрученным? Захочешь — не сможешь! Ярко, сочно, солнце, воздух, горы, черт-те что!

— Возвращайся сюда, чего там мотаться, — предложил Витька.

— Хорошо, но не по мне. Мне, видишь ли, покорять чего-то надо. Бывают, конечно, минуты роковые, подумаешь: а не осесть ли, не зажить ли как-нибудь спокойно. Но боюсь, скука скрутит. Да и тут, гляжу, в ходу человек фирменный, — весело молол языком словоохотливый Сергей. — А уж если прибиваться, то, по-моему, лучше к люду, так сказать, безалаберному, который в больших городах осел. И дешевле и смешнее. Никаких тебе гарнитуров, постелил в углу какую-нибудь циновку, сел — ноги калачиком, вроде как ты буддист или просто странная личность. На стены какой-нибудь дребедени навесил, морду Будды или икону присобачил, но так, чтоб туману было вокруг побольше. Публика соберется, будем вместе о смысле жизни шамкать. Разнообразие сплошное. Тут-то смысл каждого — от другого не отстать, а там — выпендриться. Из кожи вылезти, но выделиться. Личности же все. Индивидуальности.

Под общий смех друзья подняли рюмки, воодушевленно чокнулись, выпили. Принялись раздирать вилками маслянистые перчины.

— Этих и у нас полно, — заговорил Виктор. — А почему ты считаешь, если человек живет ради машины, то плохо? Лучше, что ли, если он дерется, пьет, семью гоняет? Живет, доволен всем, никому не мешает, чего еще надо? Главное, чтоб человеку было хорошо.

Сергей сразу как-то напрягся.

— Ничего я не считаю. Трясучки, говорю, просто нынче много из-за машин, тряпок разных импортных.

— Ну и пусть. Выходной сегодня, вот этот мужик возле машины его проведет, а так бы напился. Лучше, что ли?

Сергей пожал плечами.

— Почему обязательно напился? А может, в кино бы пошел, кто его знает. А верх счастья чувствовать от того, что машина есть, тоже как-то это, знаешь…

— А что? Кто-то марки собирает, кто на книжки всю зарплату тратит. У каждого свое. Кому-то нравится всю жизнь у пробирок сидеть, кому-то на заводе горбатиться, кому-то по-другому хочется жить. Пусть живет каждый так, как хочет.

— Как хочет… — Сергей вскинул голову. — Славка, ты давно был в горах?

Славка, наморща лоб, стал чесать темечко, едва вспомнил — пять лет назад.

— Ты же говорил, тебе машина нужна, чтоб в горы ездить. В горы хочется! Так ведь тысячу раз можно было за это время съездить в горы. Или, думаешь, на машине приедешь — горы лучше будут? А на мотоцикле уже не то! — напористо выговорил Сергей и повернулся к Витьке. — Что же, получается, Славка хочет?

— А ты сам-то чего хочешь? — занервничал Славка.

— Не знаю… Ну, может, умом своим жить хочу. И не только ради своего довольства.

— А ради чьего довольства? — ухмылисто скосил губы Виктор. — Для людей, что ли? Для народа? Никому же ничего не надо, Сережа! Я вон работаю, разных людей вижу и скажу: всем охота одного — хорошо жить, удовольствия все иметь. А для людей… Это, знаешь… У меня вон дружок один неделю назад на «Волге» под КамАЗ залетел. Самого едва живого в больницу, машина ночь бесхозной стояла. Всего ночь! Всю растащили! Все, что можно было, поснимали! Никто не подумал, что у человека без того горе. Вот и живи для людей.

— Живой друг-то?

— Лежит еще, неизвестно, что будет. Нет, Сережа, сейчас чужое горе никого не волнует. Все только для себя.

— Справедливости ради хочу заметить, — сказал Сергей, — внутренности из машины твоего друга мог один кто-то вытащить.

— Правильно. Потому что другим ничего не осталось.

— Ну вот смотри, смотри, — подхватил друга Славка. — У меня начальник, у него есть дача. Строили ее рабочие в свое рабочее время. Я вот думаю своей головой: ему же лучше, чем капиталисту: тот из своего кармана платит тем, кто работает на него, а этот — из государственного!

— Ты хочешь жить — умей вертеться. Я тебе этих случаев могу рассказать вообще… Уши обвиснут. Всяких повидал. Не ради какого-то там будущего надо жить, — расходился Виктор, но не горячился, просто открывшуюся ему в последние годы правду на жизнь высказывал, — надо, чтоб сейчас все было, все удовольствия. Сейчас, сегодня, а потом… вообще, может, ничего не будет. Вот спортом занимался. Все отдавал, думал, это главное в жизни. Перспектива, сам знаешь, какая была — самый молодой мастер в республике. Теперь все те, кого я раньше, как хотел, делал — международники. А теперь гляжу — зачем это надо? Тренировки, тренировки — это же от всей жизни отказаться. И здоровье свое испортишь: большой спорт — не физкультура. Это нервы, перенапряжение. Жить надо, наслаждаться.

— Может, так, — задумчиво сказал Сергей. — Одно могу сказать: ощущение, что человек живет, наслаждается, как ты говоришь, жизнью, всеми порами дышит… появляется, когда видишь человека, как бы это выразиться… отдающего.

— Какого такого отдающего? Который в ресторане деньги отдает, тот, конечно, счастлив, раз они у него есть, — засмеялся своей шутке Витька, — или ты про покорителей, про творцов каких-нибудь? Ну, пусть там у них все дышит, только толку-то… Все равно все они бормотушники. Посмотрел вон на артистов всяких, поэтов, художников, известных даже — раньше думал, хоть эти-то живут — бормотушники одни! Нравится им бормотушниками быть, пусть так живут, каждому свое.

Сергей сидел будто оглушенный, смотрел на Виктора.

— Такая людская категория, да? Это что, профессиональный термин, что ли?

Сергей не верил глазам своим — и это говорит Виктор. Ведь «бормотушники» в его устах не просто шутливое словцо, это обозначение разряда людей — не деловых, простых, трудовых. И как это вышло, что Витька — веселый, бесшабашный в прошлом парень — стал презирать этих людей, а с ними и себя, потому как их кровь в его жилах течет. И откуда это в сибиряке, сроду за достоинство почитавшем труд, силу, честность, душевность, прямоту?! Отчего так: ужал себя человек, закрыл душу и доволен, считает, глаза на жизнь открылись? Ладно, Витька — за стойкой бара могло накопиться больше уважения к тем, кто пьет коньяк, от них больше перепадает. Но почему Славка, далекий от торговли, одобряет эту лакейскую психологию?!

— Богато жить, это еще не значит хорошо жить, — медленно заговорил Сергей. — И знаешь ли, если для человека все жизненные удовольствия — пить коньяк с женщинами, вкусно жрать, обзаводиться вещами — меня сомнение берет: все ли в порядке с этим человеком? Конечно, наше время, может быть, впервые в таком масштабе хлебнуло благосостояния… и маленько от этой сладости захмелело. Похмелье будет, но пока по этому поводу наблюдается какой-то свих. Проехалось оно, благосостояние, по людским душам. Гоняемся за всей этой мишурой, не замечаем, как себя губим…

Во время разговора подошла Вера, Славкина жена. Потихонечку, стараясь не мешать, подсела к мужу, внимательно выслушала Сергея и, согласно кивая головой, сказала с милой улыбкой:

— Правильно ты, Сережа, говоришь: жить нынче можно, были бы денежки.

Витька почти вывалился из-за стола, корчился, давился смехом, повторял:

— Правильно, Верка! Молодец! Вот выдала!..

Лег спиной на скамейку, задрал и подрыгал правой ногой.

Славка как на грех не расслышал, растерянно улыбаясь, попросил жену повторить. Та повторила. Получилось не смешно. Однако Славка все равно захихикал, прилег и тоже подрыгал правой ногой. Смеялся и Сергей, не так задорно, как Витька, но смеялся. Вера замахала на друзей руками — ну, мол, дураки, и убежала. Взбодренные, легкие, решили друзья — пора еще по одной. Но Виктор отказался:

— Мне хватит, я не буду.

Разговор сразу как-то сник, налегли на еду, пиво. Вскоре Виктор засобирался — надо было по какому-то неотложному делу. Поднялся — среднего роста, ширококостный, с крепкими мускулистыми руками — попрощались, договорились встретиться на следующий день за шашлычком. Сергей и Славка остались вдвоем. Посидели, помолчали.

— Раскритиковал ты нас с Павловым, обыватели прямо мы и мещане, — заговорил Славка. — Но ты не думай, знаешь, как в песне поется: «Мы тоже люди, мы тоже любим…» Сам-то как живешь? Тебя послушать — в небесах летаешь!

— Да нет, я ничего… — улыбнулся Сергей. — А живу… ну, говорил уже, инженер-дорожник, зарплата нормальная. А если уж по душе говорить, то как-то… жить будто только начинаю… Бултыхаюсь все в жизни-то, то туда несет, то сюда… А жизнь, как ты говоришь, идет…

— Идет, Серега.

— Мда, я бы сказал: проходит, — протянул в задумчивости Сергей. Потянулся, сорвал виноградинку, сдул пыль, сунул в рот, сморщился, выплюнул. — Бредятина какая-то! Дружил с Ленкой, всерьез думал о ней и, когда свое будущее представлял, всегда видел ее рядом… Как они хоть с Витькой-то живут?

— Хорошо. Всякое, конечно, бывает. Их ведь тоже немного учить надо, — Славка оглянулся, посмотрел на жену, которая резала яблоки во дворе, — видишь, какая смирная, а поначалу ох как брыкалась.

— И разошлись мы с ней глупо, — Сергей сидел, наклонив голову, и ворошил пальцами волосы. — Момент в жизни был дурацкий.

— Это когда тебя исключили из института? — Славка тоже стал поглаживать свое рано редеющее темечко. — Ленка мне говорила, что ты ее звал тогда. А у ней как раз отец умер.

— Отец умер? Тогда?

— Ага. Он все время у ней болел.

Да, были в Ленкиных письмах короткие строки о больном отце. Сергей тогда мало обращал внимания на них — у кого родители не болеют, что с того. Любовь — так без остатка, сломя голову. Не умел подумать, что у нее жизнь идет своим чередом и есть в ней свои заботы, сложности, беды. Молчаливая Лена никогда о себе не говорила, и отношения складывались так, будто сложности, неуладицы могут быть только у Сергея. А у Лены — все гладко и хорошо.

— Ленка потом о тебе часто спрашивала, — продолжал Славка, — а я сам не знаю.

Сергей уж не теребил волосы, впился в друга глазами, слушал.

— Тут Витька стал к ней ездить, потом свадьба. Приду к ним, она грустная какая-то, всегда смотрит так…

— А сейчас там у них, не заметил? — цепенея, выдохнул Сергей.

— Чего?

— Как смотрела.

— На тебя? Заметил, конечно. Как собака. Мне даже неловко стало. Ты что, любишь ее до сих пор, что ли?

Сергей задумался. А действительно, любит ли? Он ведь знает-то ее лишь ту, юную, застенчивую, с кротким взглядом, с невинным, слабым трепетом губ… Та вечной тоской живет в памяти, постоянным щемящим зовом.

— Трудно сказать. Понять трудно.

— Конечно, она… — выговорил Славка, погруженный в какие-то свои мысли, и мелко затряс головой. Заметил заусившуюся щепочку на краю стола, отломил. — Конечно, она… — так и не докончил, повернулся, снова посмотрел на жену, кивнул на пса, лакавшего рядом воду. — А скажи, у меня Ада собака что надо, да?! А задние ноги, как тебе кажется, не длинноваты?

Сергей уставился на собаку, соображая, чего от него требуют.

— А? Как ноги? Не длинноваты? — допытывался Славка.

— В самый раз, — ответил наконец Сергей.

Вскочил, стал прощаться. Славка порывался отвезти Сергея на мотоцикле — тот сказал, что остановился у родственников, в тридцати километрах от города, — но тот отказался. За ворота вышли вместе.

— Все-таки я лучше вас проживу, — хлопнул Сергей по плечу Славку, — вообще сидит во мне уверенность. Умно проживу, потому как в некотором роде без ума живу.

— Жизнь покажет, — улыбнулся Славка и толкнул Сергея ладошкой в грудь.

Снова потолкались. Крепко пожали руки, и Сергей было пошел. Но Славка окликнул:

— Серега, если ты туда, то лучше не надо. Они хорошо живут. Витька, знаешь, как о ней заботится, дорожит.

— Дорожит? Виктор-то, — презрительно скривил губы Сергей.

— Всякое в жизни бывает. Ты тоже пойми: работа у него шальная, а так он о ней… Она же горя не знает — все есть, одевает, в очередях даже, наверно, никогда не стояла. Моя как набегается по магазинам, так… Твое, конечно, дело, но, по-моему, не надо.

Сергей скис, пошаркал каблуком об лежащий на дороге камень, сказал:

— Ты меня убедил.

Славка долго стоял у ворот, глядел вслед удаляющемуся другу. Вошел во двор, постоял с другой стороны ворот, пошарил глазами по ограде, показалось — дело какое-то важное не доделано. Снова выглянул на улицу — Сергей столбом торчал на перекрестке, посмотрел туда-сюда, порывисто зашагал влево. «На стерпел-таки», — усмехнулся Славка, пересек в задумчивости двор, вошел в прохладный, сумрачный сарайчик, где в уголке стояла старенькая, с накинутым на сетку матрацем кровать. Прилег, положил под голову руки, уставился на небеленый потолок. Почему-то неприятно было на душе, он весь сжался, показался себе маленьким, никчемным, затерянным… Вскочил, вышел из сарая, взял шланг, открыл кран, облил лицо, сделал несколько небольших глотков. Старательно, но все в какой-то дремотной задумчивости ополоснул сверкающую «Яву». Снова брызнул на себя. Растопырив руки, ежась и крякая, потому как по спине катились холодные капельки, подошел к жене. Вера оторвалась от яблок, прищурив глаза, игриво посмотрела на мужа. Тот широко улыбался — давно она его таким веселым не видела, — наклонился, взял четвертушку «грушовки», откусил, смачно разжевал и сунул ей огрызок за вырез халатика.

Сергей остановился перед окном дома, где жил Павлов. Там, за окном, в силуэте собственного отражения, он увидел Лену. Она полулежала в кресле, медленно тянула к вазе с виноградом руку, отрывала ягоду, клала в рот. Напротив в телевизоре прыгало что-то цветное. Рядом на коврике играла девочка, дочка… И никто не страдает, не мучается — все прекрасно.

Сергей медленно поплелся к калитке, но, сделав несколько шагов, круто повернул обратно.

Лена и не шелохнулась, увидев его, лишь повела головой и чуть заметно напряглась.

— Пришел спросить, у тебя письма мои не сохранились? — как можно спокойнее проговорил Сергей.

— Нет, я их сожгла.

— А-а, ну правильно, — теперь Сергей старался быть небрежным. Стал пятиться, но вдруг ясно почувствовал — еще мгновение и все кончится меж ними навсегда, останется только покивать, поулыбаться и уйти. И он шагнул к Лене:

— Поедем со мной! Ошиблись, я ошибся, дурак был…

Сергей схватил, поднял ее за локти, она не сопротивлялась, просто обмякла вся как неживая. И как-то судорожно, неловко все получалось. Он говорил, шептал, звал… И тут раздался крик. Девочка вцепилась маме в руку, плакала и перепуганными мокрыми глазами глядела на чужого дядю. Лена, сама заплакав, присела к дочке, стала утешать. Сергей схватил игрушечную машинку, принялся катать по ладони. Лена взяла дочку на руки, прильнула к ней, бросила виновато:

— Сережа, приходи завтра, когда Витя будет дома.

Сергей совсем потерялся, тупо стоял, не двигался. До него все как-то туго доходило.

— А она, — кивнул на девочку, — вылитая ты.

— Нет, — ответила Лена твердо, — она на Витю похожа. У него есть фотография детская, вылитая Оксана сидит.

Сергей согласился, помялся немного и вышел. Он шагал, плелся по дороге, корил себя. Дурак, ну и дурак, зачем приперся? Разве не понимал он — жизнь утряслась, устоялась, нашла свое русло. Она жена, мать, а то, что было — было давно. Было и прошло. Да окажись они сейчас вместе, измаются оба, начнут друг в друге то, прежнее, выискивать. И зря затеял этот разговор с Виктором и Славкой, тоже умник выискался! Слишком отдалило его от них, разными стали. А память держится за то время, когда они были не разлей вода! И почему хочется все вернуть обратно? Прожить заново или хотя бы протянуть руку назад и коснуться давно ушедшего. Зачем в человеке тоска по прошлому? И чем дальше, тем больше замечаешь: то упустил, это мимо прошло… Десять лет прошло с тех пор, как уехал Сергей из этих мест, а кажется — вот только, совсем недавно было: поезд тронулся, он в тамбуре, мать на перроне, смотрит, сдерживается, старается не заплакать — не сдержалась. Друзья рядом, улыбаются, потрясают в воздухе кулаками, за их спинами Лена, грустная, будто обиженная его отъездом. А Сергею и тоскливо, жалко расставаться, и радостно: учиться едет, самостоятельно жить. И вот уже замелькали мимо сады, сады нескончаемые, поезд стал подниматься по взъему, и внизу — море зелени, лишь кое-где торчат крыши домов да трубы. Он остался в тамбуре один, здоровый спортивный парень, не склонный к сентиментальностям, припал к стеклу и заплакал. Мало что тогда он понимал умом, но душа, видно, знала: за этой чертой остается юность.

Но и взрослость так и не наступила до сих пор, мечется он по земле — что ищет? Что его гонит? Откуда эта внутренняя маета, непроходящая тоска по какой-то новой жизни и невозможность расстаться с прошлым? Может, в том дело, что сорвали в детстве с одного места, увезли, а душа по-настоящему не приросла ни к тому, ни к этому? Друзья вроде и прижились, да, однако, не корешками как-то, ветками…

Сергей услышал резкий свист. У дома на скамеечке сидел тот самый мужик, которого Сергей видел в пивном павильончике. Перед ним на велосипеде вертелся такой же загорелый беловолосый пацаненок.

— Мороз, че такой невеселый? — блеснул белыми зубами мужик — теперь он показался моложе, немногим старше самого Сергея.

Морозом Сергея называли лишь в школе, и тотчас в памяти встала долговязая фигура в школьной форме, с полевой сумкой через плечо.

— Задумался просто, — растерянно ответил Сергей.

Он пытался вспомнить фамилию, имя парня — ничего не получалось, напрочь забыл. Правда, год всего учились вместе, в восьмом классе, двенадцать лет назад.

— А-а. Это бывает, — как бы между прочим, со своей неизменной улыбкой сказал парень. — Ну, будь, — вскинул он широкую клешневатую ладонь.

Совершенно точно, лет десять, самое малое, как не встречал Сергей этого парня, имя не помнил, а тот вел себя, говорил так, будто они каждый день видятся. Удивительно. Неужто для него все равно: десять лет или день? Встретились: ты пьешь пиво — я пью пиво, ты идешь — я сижу, живы-здоровы, ну и слава богу, живем дальше. А может, он считает, что Мороз как жил, так и живет неподалеку? Или просто чудак человек? Странно все-таки. Как его зовут? — все пытался вспомнить имя Сергей. Нет, видно, навсегда выпало имя из головы. Ничем не примечательный пацан был, длинный, сутулый… Ломом кликали… Правильно! И фамилия — Ломов! А зовут — Колька! Колька Ломов! Чудеса с этой памятью и только.

Помрачневший клык горы медленно поедал огромный золотой диск солнца. Жара спадала. Скоро очень резко стемнеет. С гор потечет прохлада, и город, все близлежащие округи, изможденные дневным пылом, словно путник, присевший после дальней дороги у родника, облегченно вздохнут. Выползут на скамеечки старики, на углах соберутся стайки пареньков и девчонок, забренчат гитары, центральные улицы оживут, запестрят яркими нарядами. Воцарится какая-то томная, возбужденная атмосфера южного вечера. Все будет почти так же, как прежде, только чуть по-другому, чуть иначе…

Сбросив на спуске скорость, с мягким шарканьем проносились мимо машины. Сергей шел по обочине дороги, с наслаждением полной грудью вдыхал этот освежающий, пронизанный тысячами ароматов воздух, жадно, цепко глядел вокруг, на бесконечные деревья, закатывающееся солнце, словно пытался вобрать их в себя, увезти с собой. Как можно больше хотелось унести с собой — и только что произошедшую, уже ставшую прошлым, историю, и то, что было десять лет назад, все, все, все… Жалко было что-то упускать, забывать — одна жизнь-то, одна. И все бывает однажды. Жить хотелось как в юности, все замечая, вбирая, ловя каждый миг. И уже тянуло, влекло светлой тоской туда, в свой далекий край, где ждет работа, дорога… Радостно было, до хмельного веселья в голове было радостно, и в то же время где-то в глубине потихонечку посасывала горечь. Сергей выдыхал ее, снова глотал воздух, улыбался и говорил себе: «Бежит жизнь, бежит жизнь…»

ТИХОНЯ ПЕТЮНЧИК РАЗБУШЕВАЛСЯ

Петюня, он хоть ростом-то под два метра и весом больше центнера, но мешок мешком. Мухи не обидит и сам за себя постоять не умеет. Вахлак, словом. Ему, бывало, на ногу кто-нибудь наступит, и часто не без умысла, так он глазами виновато захлопает, мол, вот оказия, не туда ногу поставил, простите, бывает, но, видите ли, она у меня сорок седьмого размера, и как-то, понимаете, сложно… Васька Богачев, парень подковыристый и хитрый, большой любитель подобных номеров, ткнет Петюню пониже спины и смотрит невинно, ждет. Петюня оглянется, промямлит что-нибудь вроде «ну, че ты» и отойдет.

Петюня, он словно для того и создан, чтоб люди могли свое ехидство выплескивать. Прямо находка для всего техникума. Скучно стало или просто делать нечего — Петюня есть для развлечения. Сидит где-нибудь в уголочке, уткнувшись конопатым отвислым носом в журнал «Знание — сила» или «Вокруг света». Задумчивый, как слон, отрешенный. Послюнявит волосатый массивный палец, страницу перелистнет, вдруг засмеется чему-то. Ну, как тут не подойти, не дунуть ему, скажем, в ухо? Не предложить вечерком пойти на танцы знакомиться? Петя сморщится, будто его затошнило, смутится. Смешно, да и само по себе нелепо, не вяжется как-то — Петюня и девчонки. Но по весне Петюня в этом вопросе крепко удивил — взял и влюбился! И влюбился, что называется, не на жизнь, а на смерть. Стали замечать, как теряется, лицом багровеет и совсем придурковатым он делается при Люсеньке Миловзоровой. Услуги ей оказывает, дверь откроет, например, вспотеет при этом от напряжения, одеревенев и набычившись, поднос в столовой поднесет… Ну, нашла охота, подыскал бы себе какую-нибудь щекастую Феклу в платке с розанами, глядишь, и пошло бы у них дело. Нет, надо же было втюриться в Миловзорову, которая в джинсах американских щеголяет или во французских сапогах-чулках с застежками выше колен. А на платке у ней, между прочим, карта острова Кипр! Петюня же вечно в стоптанных черных башмаках, в засаленных штанах с мотней до коленей, в зеленом невзрачном свитере или в черном пиджаке-маломерке.

Люся занималась в кружке любителей поэзии. Несколько вечеров караулил ее Петя. Наконец дождался, когда вышла она одна. Насмелился, подошел. Шел всю дорогу рядом, напрочь потеряв дар речи. Люся же плыла словно лебедь, то есть несла себя, вытянув непомерно и без того длинную шею. Весь ее вид говорил: я наполнена французской поэзией, и этот товарищ сбоку отношения ко мне никакого не имеет. Несколько раз она строго бросала через плечо: «Что ты за мной идешь?» Когда вышли на безлюдную улочку, ведущую к ее дому, Люся пообмякла, стала похихикивать. Поворачивалась к Пете и, двигаясь спиной вперед, склонив голову набочок, придыханно спрашивала: «Что ты за мной идешь, а? Что, а? а?» — улыбалась и кончиком языка водила по верхней губе. Петя пожимал плечами и вздрагивал от ее грудного смешка. В подъезде он, замерев душой, молча сунул ей в руку свернутую трубочкой тетрадку…

— Хорошо пишете Свиридов, хорошо, — сказал на следующий день между лекциями Васька с наигранной серьезностью. — Образно, в рифму. Обнадеживает. Как это там? «Ты весна моя русокосая…»

Петя втянул голову в плечи, отошел к окну и долго смотрел, как экскаватор во дворе роет яму — будто огромный зверь раскрывал пасть, впивался клыками в землю, рыча отрывал кусок и, повернувшись, в зевоте выплевывал пищу.

Проходя по двору после занятий, Петя остановился, и снова долго, как прикованный, смотрел на мерное движение ковша. Отчего-то казалось ему, что земле больно.

Петюня окончательно замолчал. Из мечтательного недотепы превратился в квелого человека, который, ко всему прочему, сам с собой играет в игру «замри». Идет по коридору, вдруг остановится, уставится на что-нибудь, на трубу парового отопления, например, и смотрит. Глаза выпучены, сам недвижен как истукан. И где уж бродит в это время Петина мысль, пожалуй, он и сам не знает.

— Опять свой пуп, Петюня, постигаешь? Ну и как он, красивый с другой стороны? — пускает какой-нибудь остряк ходкую, с легкой Васькиной руки, вернее с легкого его языка, шутку.

Петя опомнится, пойдет сутулясь дальше. В эти минуты он, наверно, с удовольствием бы укоротил себя, пообтесал с боков, чтоб неприметным стать, не торчать как пень на поляне, Удивительно, случалось Петюне оказаться с тем же остряком наедине, как тот непременно хлопал по плечу, утешал: «Плюнь ты на нее… мало их, что ли. Найди себе какую-нибудь, — вот увидишь, Люська сама забегает…» Петя ежился, прятал глаза, бурчал: «В порядке все… что ты».

Как-то подошел староста Веня, отслуживший армию парень.

— Потолковать с тобой хочу…

— Знаешь, — перебил его Петя неожиданно горячо, — ты только не смейся. — Он чуть помолчал. — Если бы мне сказали: побудь с ней день, пусть ничего меж вами не будет. Ничего! Просто день вдвоем! Побудь, а потом умрешь! Я бы согласился!

Веня рассмеялся, тут же осекся. Стал оправдываться:

— Я это… Свое вспомнилось, — помолчал, улыбнулся, — у меня тоже бывало. Казалось, ну все, конец света. А потом пройдет время, оглянешься, и смешно даже. Ей-богу. Понимаешь?

— Понимаю, — насупился Петя. — Не надо больше об этом.

Закончилась сессия, курс отправился на сельхозработы. Пропалывали свеклу. Жили в палатках за селом. Трудился Петя отменно. Кропотливо, на совесть обрабатывал гряду, на разговоры и шалости время не тратил и уходил к концу рабочего дня далеко вперед растянувшейся поперек поля цепочки студентов. Вечерами поначалу старался больше спать. Но проклятый мозг все о чем-то думал, строил планы, переживал радость взаимной любви, тут же смеялся над своими мечтами. Так, лежа ничком на раскладушке, Петя дожидался, пока один за другим или все разом не заявятся остальные обитатели палатки. Они шумно, невзирая на «спящего», обменивались новостями, перекидывались анекдотами и наконец затихали. А Петюня еще долго, под ритмичное посапывание, думал и тщетно сжимал веки.

Веня вытащил его раз к озеру за березняком, километрах в трех от палаток, и Петя принялся ходить туда каждый вечер. Как-то после Веня наткнулся на него. Петюня лежал в траве на отлогом бережку и читал стихи. Слова тянул и вместо «ч» отчего-то произносил «шь». Водяная гладь гулко разносила: «Де-етошька, все мы немножко — л-ло-ошади…»

Стал Петя бывать и в клубе, где меж техникумовскими и местными часто возникали стычки. Посмотрев кино, уходил, на танцы не оставался. Донимать, подшучивать над ним перестали и вообще как-то забыли о нем. Живет человек, ходит рядом, вроде он есть, конечно же, есть, а вроде и нет…

Накануне отъезда из деревни, под вечер, устроили прощальный ужин. Расположились вокруг костра, выпивали, ели печеную картошку, болтали. Петюню наградили неожиданным вниманием: старались налить ему, уговаривали выпить:

— Давай, Петюня, давай.

— Что за мужик? Не куришь, не пьешь.

— Ну-ка вздрогни с нами вместе!

Веня произнес тост в его честь — скромный, мол, хороший парень, отличный в работе, в учебе не дурен, плохо только — в стороне как-то он, тут и коллектив виноват, и самому подумать надо…

Петя со всеми соглашался, кивал головой и, уступая просьбам, выпил несколько рюмок.

Люся хихикала, ерзая на бревнышке рядом с красивым, тонким и угловатым гитаристом Никитой. Перешептывалась с ним, глядела восхищенно и кончиком языка водила по своей верхней тонкой губе… Петюня отводил от нее взгляд и как зачарованный смотрел на огонь. Костер кипел и щелкал, дышал жаром и наливал свинцом голову. Тысячи злых духов играли в огне тенями, заползали в Петюню и распирали грудь. Кто-то, словно через перегородку, шептал: «Ты, Петя, одинокий рыцарь печального образа, у тебя высокие запросы, тебя полюбит звезда экрана…» Забренчала гитара. Петя поднял голову, но там, где, как ему казалось, должна она звучать, никого не было…

— Пойдем в клуб на танцы, Петька, — опять откуда-то из пространства позвал голос.

Петя поднялся во весь гигантский свой рост, расправил могучие свои плечи.

И пошел!

Ноги ступали широко, руки взмахами раскидывали воздух, грудь вздымалась, норовила разорвать рубаху, глаза горели — шел по земле былинный русский богатырь, красавец Петюня!

За ним трусило пятеро запыхавшихся техникумовских. А впереди, словно оскалясь, пылал растерзанный по горизонту, изрубленный углами холмов закат.

В клубе Петя окинул сверху взглядом танцующих, рассек, словно таран, людскую массу, взял за шкирку какого-то паренька из местных и легко швырнул в сторону, будто убирал с дороги никому не нужную вещь, обнял его испуганную партнершу и, расталкивая спиной и задом окружающих, довольно легко повел по кругу.

Техникумовские смотрели во все глаза на Петюню, недоумевали. Тот танцевал и, склонив голову, как изысканный ухажер, что-то шептал своей даме на ухо.

Провыл аккорд, и музыка умолкла.

— Играйте, не останавливайтесь! — резанул Петя, словно бичом хлестнул.

Музыканты-самодеятельщики переглянулись, ища поддержки, зашарили глазами по залу. Повисла тишина.

— Я что сказал! — довесил Петя, сотрясая воздух внезапно прорезавшимся голосом.

— Ладно, танцуй на здоровье, — вроде бы небрежно, независимо сказали с эстрадки.

И снова взвыли гитары.

Петя прижимал к себе девушку, водил ее по опустевшему пятачку и упоенно говорил:

— Я знаю, ты всех любишь, ты хочешь обнять весь земной шар. Он большой, понимаешь, большой. Тебе будет тяжело. Люби небо, люби закат, люби теплый воздух, люби землю под ногами… Давай с тобой уедем на Крайний Север…

Подлетел Васька и дернул Петю за рукав.

— Рвать надо отсюда! Счас колхозники кодлу целую соберут.

Петя не среагировал.

— Дергать надо, слышь?

— Идите, — небрежно бросил Петя.

— Ты что, сдурел? Счас напинают, так быстро поумнеешь, — пробовал было взять напором Васька.

Но Тихоня так глянул на него сверху, что Васька вытянулся в струнку и вдруг бухнул:

— Курнуть хочешь?

— Давай, — тряхнул Петька головой. — Я сейчас, — сказал он девушке и пошел за Васькой.

На улице, поглядывая на пока еще небольшую кучку местных, принялись все пятеро техникумовских уговаривать Петюню уйти, убеждали нервно, наперебой. Петя выкурил сигарету, браво отбросил ее щелчком, повернулся и пошел в клуб.

Через секунду выскочил разъяренный, метнулся к ребятам.

— Не видели, куда ушла? — выпалил он.

— Кто?

— Ну эта, Нинка, девчонка, с которой танцевал?

— Не видели.

— А-а, — Петюня мотнул кулаком в воздухе. Сказал как отрубил: — Пошли искать.

Услышав сзади топот, техникумовские по инерции рванули вперед. Бежали быстро, но непонятно куда — палатки, а с ними помощь были в противоположной стороне. Васька оглянулся. Под единственным не разбитым фонарем, повернувшись к толпе, вольно, даже лениво, вразвалку стоял Петюня.

Навалилась братва на богатыря, закружилась вокруг, замельтешила. А Петя и правда, как этот, как Илья Муромец, махнет раз, и полчища ложатся. Больно много махать и не пришлось, раза два-три, не больше. Рассыпалась дружная толпа, как горох раскатилась. Кто-то панически заорал:

— Нож у него! Нож!

Местные откатились теперь уже в сторону. Кричат:

— Брось нож, гад!

А Петюня стоит посередине — с одной стороны свои зубами лязгают, с другой местные, — недоуменно хлопает глазами. На земле, в шагах трех от него, навзничь лежит человек.

— Слышь, брось нож!

— Нету, ребята, у меня ножа, — Петя протянул руки и показал ладони. — Нету, — искренне оправдывался он.

Кто-то вылез из проломленного палисадника и бочком шмыгнул к своим. Заходились лаем собаки.

— Пырнул, что ли, он его, — забеспокоились техникумовские.

— Кто его знает. Не было, кажется, у него ножа.

Человек на земле зашевелился, приподнял голову и, не сводя глаз с Пети, стал тихонечко отодвигаться.

— Вот ползет, видите! — обрадовался Петя.

— Санек, ты не порезан? — поинтересовались слева, от сельских.

Санек молчал, двигался.

— Брось нож! А то счас ружье вынесу, ахну раз, и все! — крикнул кто-то несдержанный. Наверно, тот, который вылез из палисадника.

— Петька, если ты его ножом, так скажи лучше, — посоветовал Васька.

— Да че вы такие-то! — негодовал Петя. — Какой нож? Нету!

— Ну ты, верзила, — захорохорился снова кто-то в толпе.

— Пошли вы… — Петя досадливо махнул рукой и пошел себе на деревенских, в сторону палаток. Перед ним расступились. Техникумовские, вовремя сообразив, шмыгнули в образовавшийся проем.

Но чуть отойдя, Петя повернулся, растопырил возмущенно руки и как-то с мукой, от всего сердца прокричал:

— Ну, ребята! Мужики! Ну, чего вы! Как эти… Какой нож? Нету.

И через полчаса деревенские были лучшими Петиными друзьями, приглашали в гости, восхищенно трогали мускулы.

Все вместе дошли до палаток. Бурными разговорами, гиканьем разбудили спящих. Привлек шум и тех, кто гулял по березняку: получилось огромное сборище. Пели под гитару, обнимались. Свои во главе с Васькой, да и местные, не переставая, похвалялись Петькиными подвигами, забыв, что сами-то были не на высоте. Хлопали по плечам, спине, жали руку, восторженно приговаривая:

— Ну ты парень, Петька!

— Парень какой ты оказался! Ух!

Дима, спортсмен-борец захотел сам испробовать Петькину силу, подавили они друг другу руки. Потом потрясал расслабленно тренированными бицепсами и восхищенно говорил:

— У него не рука, у него рычаг, шатун паровозный.

Стал звать в секцию. Петюнчик отказывался:

— Зачем это надо?

— Чемпионом станешь. Слава и восхищение вокруг. В любой институт, если захочешь, свободно поступишь. Надо — квартиру сделают.

— Займись, Петя, спортом, обязательно займись, — присоединялся к Димкиному совету еще кто-то.

— Да ну, зачем? — твердил Петя и все переминался с ноги на ногу, водил плечами. Не мог совладать с рвущейся наружу силушкой, тесно ей было.

Вдруг понадобились дрова для костра. Пошли в темноте искать сухие ветки. А Петя взял топор и стал сплеча рубить сушняк. Ему говорили — брось, уже кубометр нарубил, хватит. Он не слушал, исступленно, самозабвенно работал, сражал ветки с одного маха.

Наутро уезжали. Шумно залезали в крытый брезентом грузовик, играючи толкались, укладывали вещи, старались занять место поудобнее.

Петя поднялся последним.

— Петька, иди сюда, — позвал Васька со скамеечки у кабины. — Мы тебе место забили, здесь меньше трясет.

Люся отчего-то жалась к подругам, так что между ней и бортом образовывалось свободное пространство. И глядела искоса на Петюню.

Тихоня отмахнулся и сел на заднюю скамеечку, рядом с рюкзаками, чемоданами.

— Ну вчера Петя дал жару! Вот да-ал! — услышал он за спиной Васькин подобострастный голос.

Петя поморщился. Глянул на уложенный сушняк, на деревню. Низко опустил голову. Стыдно было. И противно. Подумал: «Нехорошо это все. Нехорошо — и все».

ФЕДИНА ИСТОРИЯ

По переулку кандыбает Федя-заправщик. Идет, склонившись на правый бок, ковыряет землю черным набалдашником протеза. Попыхивает «беломориной», не торопится, с достоинством, чуть пренебрежительно кивает встречным.

Живет Федя хорошо — огромный кирпичный дом, полированная мебель, огород с кустами малины, смородины, крыжовника… И все ухожено, уделано — угоено.

Трое его маленьких детей в деревне у сестер. «Подрастут — заберу», — рассуждает Федя.

«Разжился» Федя, как поговаривают всезнающие соседи, работая на бензозаправке, когда еще был на обеих ногах — мол, кое-что от шоферюг ему перепадало. Кто знает — не проверишь, может, и свои сбережения были. Только появился в переулке невесть откуда крепкий, лысоватый с затылка мужик, работать пошел на заправку и в одно лето выстроил домино. А вскоре вошла в новое жилье молодая хозяйка, юная черноокая красавица из осевших цыган.

Федор настойчиво устраивал свой быт: возводил постройки, накупал вещи. Тамара, жена его, бесцельно бродила по улицам, часами просиживала у соседей и лузгала семечки. Мужики смотрели на нее как примагниченные. В ленивой вольной походке, в покачивающихся бедрах, в масляных глазах цыганки была какая-то истома. Как говорится, каждая жилочка в ней играла, притягивала взгляды.

— Не родня Феде она, не родня, — говорили мудрые бабки. — Ей бы такого жеребчика надо, ой-ё-ёй! А у ентого уж затылок светится.

Но жили они с Федей, жили, и никто про нее ничего такого не слышал. Заметили за Тамарой лишь страсть к мелкому воровству — придет к соседям, посидит и прихватит какую-нибудь ерунду. Однако Федя приложился пару раз и блажь эту выбил, по крайней мере, вещи после ее прихода пропадать перестали. Вообще помаленьку, потихоньку сумел-таки взять в руки, обуздать безалаберную и распущенную с виду женщину. Стала она и себя носить скромнее, и неряшливость ее поубавилась. Оно и понятно: за Федей Тамара как за каменной стеной. Мужик разобьется в лепешку, а полным достатком обеспечит: сам по себе человек прочный, надежный, пьет умеренно — что еще нужно? Как таким мужиком не дорожить? Не ценить его? Хочешь мягко спать — мягко стели, а гонор свой можно попридержать. И Тамара старалась…

Принялась она рожать одного за другим. Правда, за детьми никак не смотрела и не следила: бегали они как настоящие таборные цыганята — босые и рваные. И тут, как ни бился Федя, как ни заставлял вовремя стирать да штопать, ничего не добился.

Время шло, примелькались Тамаркины прелести, да они как будто и поистерлись. За Федей признали силу, и к его семье поостыл интерес: живут люди, особо не лаются, обеспечены — нормально живут.

Но… глас народный — глас божий…

Будучи на дежурстве, завернул как-то под вечерок, но засветло Федя домой. Столовка рядом не работала — сандень. Подъезжает — у ворот самосвал стоит. А днем еще Федя просил шофера этой машины глины завезти. Шевельнулась жутковатая мыслишка, в висках застучала. Проскочил Федя по двору, дернул дверь — заперта! Глянул в окошко — мать моя родная! — почивает его распрекрасная сладким сном на груди смуглого красавца. Выломал Федя осторожно топориком дверь. Вошел. Взял стул, сел напротив. Закурил. Не просыпаются: притомились, видно, бедняги. А хорошая парочка: молодые, пышнотелые — любо-дорого смотреть. Вдруг Федина ненаглядная, слегка простонав во сне, плечо своего дружка погладила. Этого душа Федина не вынесла, и он приставил папироску к пухленькому ее пальчику. Жена вскрикнула, вскочила. Обмерла. Смотрит, молчит: с мыслями собирается.

— Как спалось? — поинтересовался Федя.

Крик, ор, слезы…

Парень полежал, молча глядя перед собой, проговорил с акцентом:

— Слушай, подай брюки, а?

Федор подал.

Парень под одеялом принялся их натягивать. Женка все надрывалась, орала благим матом: сам он приставать начал, она ничего сделать не смогла, распили магарыч, он уехал, она спать легла, а он вернулся…

В Тамариных словах прослеживалась некоторая несуразица: скажем, куда подевались на это время дети? Но Федя разбираться не стал, затянулся пару раз, стряхнул пепелок, выдавил:

— Приду, чтоб духу твоего не было.

Затушил папироску, вышел. Сел на мотоцикл, дал газ на всю катушку, юзанул на куче глины у ворот и умчался.

— Что же ты, гад такой, сказать ему ничего не мог, — налетела Тамара на своего полюбовника.

— А что я скажу? — резонно заметил тот.

— Сказал бы: не виновата она.

— Хе… Хе… Муж не суд, ему смягчающих обстоятельств не требуется.

Тамара слезы лить перестала.

— А, катись все… — махнула она рукой.

Работник обслуживания автодороги Федор Иванович Шапошников в это время, пулей пролетев мимо своей родной АЗС, как угорелый рассекал пространство на мотоцикле «Урал». Обида гоняла его по дорогам, он убегал от нее, срывал ветром, а она, поганая, вцепилась клешнями и тискала сердце.

Проводив своего милого дружка, Тамарка вздумала было в комнате убраться — передвинула стол, но тут же дело ей это надоело, бросила. Постояла в задумчивости, пропела: «Если бы па-арни всей земли…», сладко потянулась и легла спать.

Дух Тамаркин к той поре, когда должен был прийти Федя, никуда не исчез, а вот сам Федя отчего-то не появлялся. Утром на пороге вырос милиционер, мужик соседский, тоже вечно разъезжавший на мотоцикле. Тамара несколько сконфузилась от строгого официального его вида. Зло брало на мужа: разнес уже. Милиционер почему-то предложил ей присесть, стараясь быть деликатным, заговорил:

— Здравствуйте, Тамара… э… извините, как вас по батюшке?

— Тамарка, — растерянно выдохнула Тамара, потом всплеснула руками и протянула: — А-а, Васильевна, Васильевна…

— Тамара Васильевна, — снова сдержанно начал милиционер. — Вы только не волнуйтесь, ничего страшного не произошло. Федор Иванович в больнице. Ничего опасного, с ногой что-то… Ночью попал в аварию…

Видеть жену Федор в больнице не захотел. Та особо-то не рвалась к нему, не переживала. Распустив свою роскошную черную гриву, шастала, как в прежние времена, по улице, глаза от людей не прятала. Снова поигрывала бедрами, и сметливый Боря Матвеев, известный ходок, помогал ей вечерами поливать огород.

Федя лежал, опоясанный бинтами, на больничной койке, вялый и подавленный. Дни напролет Федя созерцал молча потолок. Лишь однажды не выдержал, пожаловался сестре. «Забелили бы хоть, — показал он глазами вверх, — а то лежи тут, смотри эти круги. Весной, наверно, еще потекло, и дела нет никому».

На весть о приключившейся с братом беде приехали Федины сестры. Они дружно оттаскали Тамарку за волосы. Та собрала вещи, оставила на попечение теток детей, послала из ворот всех Шапошниковых подальше, бросила прощальное: «Живите сами с вашим инвалидом!» — и, разъяренная, прекрасная, пошла с чемоданчиком куда глаза глядят.

И заговорили старухи на скамеечках.

— Слышь, Тамарку видела с представительным таким мужчиной. А сама идет, носом клюет — пьянущая-я!

— Полетела под гору, теперича до конца кубарем-кувырком докатится.

— Не диво, что кукушка по чужим гнездам летает, а диво было бы, кабы свое завела.

Федя зажил один. Ездит иногда в деревню попроведать ребятишек. Так-то о случившемся у него слова не вытянешь. Спрашивают — или отшутится, или просто мимо ушей пропустит. Правда, иногда сам, бывает, заговорит:

— Как вспомню — так жизни нет… И как я тогда с ними ничего не сделал? Оторопь взяла. Бога мне надо благодарить, а то сыграл бы шутку и сам бы угодил… А так лучше. Война план покажет… Жизнь расплатится…

И как наворожил. Весной пронесся слух: «Тамарке головенку отрубили». Однако через пару месяцев она объявилась. И в короткий срок Тамару смогло узреть все Заречье — ибо она, специально как на погляденье, устроилась работать кондуктором в автобусе. Сидит на положенном месте, неизменные семечки пощелкивает: черная, припухшая, с запекшимися красными пятнами в левом глазу. Приподымет голову — алый шрам змейкой по шее ползет.

Оставил метку один странный мужичок: диковатый молчун, худенький, как мальчик. Вырвал он Тамарку из разгула и увез в свою деревню. Нрава мужик оказался мнительного и необузданного. Узнав худое о жене, припер он ее к стенке, полез в самом буквальном смысле с ножом к горлу, точнее с опасной бритвой, вытягивая признание в грехе. Тамарка, осатанев, выплеснула в лицо всю правду, даже наговорила лишнего про себя. Не сдержался мужичок, остановил желчный поток слов, полоснул бритвой.

Тамарка есть Тамарка — не унывает! Покрикивает, требуя платы, сыплет шуточками. Какой-нибудь мужик наклонится, на ушко, но так, чтоб товарищи его слышали, какую-нибудь присказку выложит. Раскатится кондуктор дурноватым, трескучим смехом. Посмеиваются, переглядываясь с ухмылкой, мужики…

Стали, видно, ее тревожить дети. Встретит кого из угреневских, где сестры Федины живут, расспрашивает, всплакнет даже.

И снова бойко летят шаловливые словечки, шуточки с ее губ…

Федя пробовал приводить домой новых хозяек и неизменно через неделю-другую отправлял их восвояси.

— Гнилые, что ли, попадаются, — допекали соседи.

— Ну их к лешему. Одному лучше, — объяснял Федя. — Зачем? Надо — так я себе найду. У меня же так-то покой, тишина. А она придет — лезет, куда не просят. Может, и хорошего желает, а не по мне. Злюсь, как пес.

— За Тамарку тебе отыграться охота, — заметил Егоров, военный в отставке.

— Да ну… Хе… Я об ней думать забыл. Может, только счас жизнь хорошую узнал. А то — грязь в доме, все как попало. Уйдешь на дежурство и издумаешься весь: что там, как?.. А теперь и заботы нет. Я знаю, ребятишки там будут сытые и одеты всегда. Нормально все, хорошо.

Управится Федя за день с хозяйством, а к вечеру идет на работу, сторожить столовую на базаре. Заработок какой ни на есть плюс пенсия по инвалидности. До базара три остановки, но Федя не садится в автобус, неторопливо идет пешком.

А там, у столовой, как на грех, вечно околачиваются цыгане, которые нашли работу под стать своей кочующей душе: пригоняют из Монголии скот. Отправляются в Монголию ранней весной и приходят с табунами лошадей, отарами овец лишь к осени. Получают неплохие деньги. Однако бабы-цыганки в больших не по размеру плиссированных юбках все равно ловят прохожих, гадают им по руке. Тут же потягивают пиво, блестя зубами из желтого металла, их мужья. А рядом бегают маленькие, оборванные, чумазые дети. Дергаются у Феди уголки губ: очень уж похожи эти бесенята на его, Фединых детей.

ВЕСНОЮ

Не работалось. В голове — квелость, мысли — редкие, короткие, не ухватишь, ускользают, зато желания, мечты неопределенные сами лезут, будто раздуваются, заполняют ум. Весна, видно, виной — бередит, навевает смуту, притупляет охоту к делам-занятиям. И проступает усталость, скука от повседневности. Четвертый год учится Иван, считается на курсе перспективным, а это требует сил, напряжения… Поступил в институт сразу после армии, помощи почти никакой, и Иван подрабатывает, грузит хлеб ночами. Поначалу вывески писал, плакаты, витрины оформлял, потом бросил — лучше грузить. Вот решил в конкурсе на проект Дома быта поучаствовать. Себя попробовать — была уверенность, что уже сегодня не только готовый архитектор, но и может заткнуть за пояс кое-кого из маститых. Ну и не худо бы, конечно, отхватить восемьсот рублей — столько сулит первая премия. К морю бы летом съездить, приоделся бы — крепко пообносился. Недавно пошел на барахолку, хотел свой полушубок продать — на каникулы летал в Москву, потом на три дня домой, к матери, в Сибирь, и обратно на Урал — так что поиздержался. Встал у входа с полушубком, а на самом — обшарпанная кожаная курточка, вельветовые брюки с вышарканными коленками. А зима, теплом уже веет, но все равно — пробирает. И попал как раз в спекулянтское окружение, в среду солидную: народец с золотом, мохером, пухом ангорским, сапожками… Косится на него этот холеный, проворный люд, усмехается, переговаривается. А одна женщина, самая, пожалуй, шустрая из них, шебутная, поглядела-поглядела, спрашивает: «Студент, наверно? А зачем продаешь? На нуле? И поесть, поди, не на что?» Забегала вдруг чего-то, закрутилась меж своей торговой собратии, подходит к Ивану, берет его руку, сует деньги: одевай, говорит, свой тулуп и иди поешь… Так что восемьсот рублей ох как были бы кстати! Но мечты, мечты… а дело ни с места, ничего путного в голову не лезет.

Иван положил фломастер, взял в надежде чтением настроиться на трудовой лад журнал. Читать любил всегда, и хорошая литература его внутренне собирала. В журнале нашел рассказ, зачитался. Рассказ был о девочке, которая полюбила взрослого человека, женатого. Она даже не полюбила, может быть, а прильнула душой, нафантазировала, что ли, этого человека, любовь свою. Так или иначе, девочка выходила симпатичной, обворожительной в своей юной неискушенной влюбленности и даже, если так можно выразиться, детском эгоизме. Эта история с первой же страницы показалась Ивану нарочитой. Ну что это такое? Сколько вот он, Иван, живет, парень вроде не из последних, а никто к нему не являлся с небес, не влюблялся с бухты-барахты. А как откроешь книгу, так вот оно, слетает к герою юное окрыленное создание, хлопает огромными глазами, которые так и источают пылкие чувства! У Хемингуэя, кстати, таких историй полно. Впрочем, Хемингуэю виднее. Нет, у Ивана тоже бывало: привяжется какая-нибудь — или сразу видно, недоумок, или смотреть не на что, или… окажется она со всеми такая.

А в целом рассказ все-таки тронул, но Иван совсем не задумался над содержанием, а, как ни противился, затосковал по весенним чувствам, по любви, которая грезилась какими-то киношными кадрами на берегу моря, среди цветов… Да, шестнадцатилетняя еще способна к чистым открытым искренним чувствам. А дальше? Ничего подобного Иван не встречал. Нынешние акселератки быстро понимают что к чему: выгодно — нет, побаловаться — всерьез…

Иван снова взялся было за работу, вдруг щелкнула и погасла лампочка. Он посидел в полумраке, прикинул: как быть? Спросить у соседей? (Иван снимал комнатку в коммунальной квартире.) Лучше сходить и купить, пока универмаг не закрыт — хоть по улице прогуляется.

Было начало марта, тепло пришло раньше, днем вовсю капало с крыш, но не отжившая еще зима улучала момент, наведывалась с темнотой, красовалась последними щедротами: сыпала большие белые хлопья, которые падали и смешивались на тротуарах с водянистой снежной кашицей.

Иван сошел с асфальта, зашагал прямо по улице — меньше слякоти. После захламленной комнаты и утомительной работы свежий воздух бодрил, радовал, и Иван рассуждал про себя, что по природе он лодырь, и больше всяких дел ему нравится, скажем, болтаться по городу, идти за какой-нибудь лампочкой, думать о чем попало… И странно это — живет он достаточно целенаправленно и немало трудится.

— Простите, держитесь ради бога поближе к обочине, — обращаясь вроде к нему, пропорхал — именно так воспринялось — голосок. Заботливая девушка, почти девочка, была невысокой, худенькой, в руке сумочка и большое, сотворенное из дюралюминиевого ободка сердечко, приколотое к пальто. И снова где-то под высоким куполом зазвенел колокольчик:

— Тут поворот, машины выносятся как угорелые. А сейчас скользко.

— Уговорили, пойду ближе к обочине, — заулыбался Иван.

— А вы студент, да? И еще немного подрабатываете, да?

— Да. — Иван вгляделся: не знакомая ли? Кажется, нет.

— А сами не местный? Не отсюда?

— Это что, все так сразу по мне заметно?

— Я угадала, да? — В ее глазах сплошной интерес.

— Да, но… Не понял. В чем фокус?

— Никакого фокуса, — рассмеялась она, колокольчиков под куполом добавилось, — я всегда про всех угадываю. И могу сразу характер человека определить и чего он хочет в жизни.

— Даже чего хочет! Вот мне бы как раз не мешало определить — чего я хочу? — Ивана уже крепко удивляла эта «чуда», как он про себя ее назвал.

— Вы? — Она пристально посмотрела, чуть задрала голову, продолжила: — Вы прежде всего человек бодрого духа, веселый. Это хотя бы видно уже потому, что походка у вас пружинистая, энергичная.

Иван усмехнулся — знала бы, какая у него иногда бывает походка.

— Правда, вы грустите часто — просто вы человек чувствительный и все близко принимаете к сердцу. Тогда вы бываете ужасно вялым. Но это временно, это проходит. Вы уверены в себе, независимы — недаром у вас такие размашистые, вольные движения. Но раньше, в детстве, вы таким не были. Вы были застенчивым, стеснительным, но и были самолюбивы, горды и сами себя сделали таким, какой есть. Я правильно говорю?

— Вроде…

— А вам интересно?

— А как вы думаете?

— Конечно. Всем про себя интересно слушать. Я продолжаю. Для вас мало значения имеет быт, условия, в которых вы живете. Главное — интересное дело. Вы можете многого добиться, но мешает то, что вы хорошо можете делать лишь интересное вам. К тому же вы непоседливый, горячий и, кажется, не всегда считаетесь с окружающими. Верно? Я угадала?

— Просто сбит с толку. — Он и в самом деле был озадачен.

Надо же, только встретились, познакомиться не успели, давай характеризовать. И в общем точно. Какая открытость и непосредственность! Прямо живой родничок льется. Правда, все-таки чересчур легко и запросто входит в контакт.

— Вы, наверно, в конторе ясновидящих работаете? — попытался пошутить Иван. Показал на дюралюминиевое сердечко, — а это что, оракул?

— Это мне мальчишка из моей бригады сделал и подарил.

— Из вашей бригады?

— Да. Вы, наверно, думали, что я маленькая еще. Сколько, подумали, мне лет?

— Шестнадцать, семнадцать.

— Хм. Не-ет. Мне осенью уже девятнадцать будет, — вздохнула она.

— Ну! Вы в расцвете сил. Я по сравнению с вами дед, четвертную отмотал. Двадцать пять, — зачем-то набавил Иван себе год.

— Так это же мало! Для мужчины ерунда. Вы даже не в расцвете сил.

— Для мужчины, может быть. Но для человека… Добрые люди уже успевали дел понаворотить.

— И вы успеете. Сейчас время другое, информации много, надо ее переработать. Двадцать пять лет… Раньше солдаты только в армии столько служили, а потом еще семьи заводили. Вы обязательно что-нибудь сделаете, добьетесь, надо только неустанно работать.

— Хорошо, — рассмеялся Иван. — Буду неустанно работать.

Он хоть и смеялся, но в глубине что-то подспудное шевельнулось, отнеслось серьезно к ее словам. Незаметно подошли к универмагу.

— Мне сюда, — остановился Иван. — За лампочкой. Лампочка в комнате перегорела, а без света как-то скучно… Но… — Иван засуетился. — Может, вам тоже нужна лампочка?

— Нет. Я подожду здесь.

— Правда?

— Конечно. Только мы до сих пор не познакомились.

— Иван. — Он не мог без гордости называть свое имя. — Можно Ваня, Ванька. И переходим на «ты». Идет?

— Ива-ан! Как здорово-о!.. Хм. А меня зовут противно. Если имя мое вам… тебе не понравится, я не разонравлюсь?

— Нет, ни капли.

— Валя.

— Красивое имя!

— Тебе нравится? Ну пусть.

Он нырнул в магазинную сутолоку — праздник на носу. Закрутился в толпе, спеша найти нужный отдел. У кассы очередь. Не стоялось. Чудеса какие-то, первый раз такое, распирает всего, в голове кавардак — это же… слов нет, прямо какая-то материализация его мечты! Вот он здесь, в очереди, а всей душой, руками, ногами там, с ней: стоит она сейчас, немножечко растерянная, ежится, отчего погончики на клетчатом пальтеце топорщатся коромыселками, ее одолевает радостный непокой, удивление, в волнении она даже причмокивает губами, вся живет встречей с ним… Впереди стоящую цепочку людей словно застопорило, и Иван испытывал сильное желание давануть ее грудью. Не выдержал, предупредив позади стоявшую женщину, что вернется, помчался к выходу, кого-то зацепил по пути, крутнулся на ходу юлой, прижал руку к сердцу, склонился: извините — и дальше! Увидел ее еще через стеклянные, шаркающие туда-сюда двери. Она стояла почти так, как он и представлял: плечики поджаты, на сомкнутых руках висит сумочка… Только спокойней. И скучала, кажется… Он сдержанно пошей обратно. Снова с кем-то столкнулся, на него закричали, бросил походя: «Берегите нервы». То, что переполняло его, волновало, заставило сорваться с места, вдруг как-то погасло. А чего, собственно, распрыгался? Ну, милая, обаятельная девочка, подкупает незащищенностью, открытостью, естеством видимым. С интуицией. Хотя, если вдуматься, никакой особой проницательности в ней нет — действуют на него ее простота и наивность. А еще весна и настроение. Да разве он не встречал подобных — сколько угодно! И красивей и задорней. Таких уж совсем неземных обаяшек с восторженным взором — рот раскроешь от удивления! А здесь на самом деле что: игра в исключительность, в вечное духовное паренье, в богатство ощущений и прочая бодяга! И если постараться отбросить собственные надумы — всегда он что-то этакое в людях видеть хочет, усложняет все — ситуация такова: девушка идет одна, кто-то подарил ей сердечко металлическое, собственное сердце расшевелено, уже чего-то хочется, а тут весна, первое тепло, вечер, предпраздничный ажиотаж, может, праздник провести не с кем, в компании с новым кавалером появиться приятно, парень топает рядом, видок терпимый — отчего бы не познакомиться! На то пошло, внешность ее не каждого растревожит, лишь, так сказать, душу романтическую, впечатлительную, или такого мозгодуя, как он — тут она верно угадала человека — интуиция все-таки есть. Но это все его обычные умствования. Жизнь проста. Надо просто встряхнуться, не так уж он часто позволяет себе развлечения. Самое смешное то, что она теперь и дальше, против своей воли даже, будет пытаться остаться такой, какой он ее увидел — обычно так бывает с людьми, когда воспримут их яркими и редкими. Ничего. Легкую блуждающую улыбку (загадочную), грусть в глаза (след жизненных испытаний), грудь колесом, вальяжная разболтанность — и вперед.

Иван уже с покупкой, склонив голову набок, ловко спрыгнул со ступенек.

— Что, Валюша, заскучала тут? Прости, лампочка во всем виновата и очередь, — легко выпорхнула у него фраза.

— Нет, — смущенно улыбнулась Валя. — Мне одной редко бывает скучно. Я думала.

— Даже так! Тогда все прекрасно. Пошли. А о чем думала, если не секрет?

— Обо всем и ни о чем. Так… Лезет в голову. Ты когда пошел, я заметила, шрам у тебя, — с переносицы на щеку у Ивана сползал легкий шрам, упал в детстве, — и представила, как ты дрался, а потом я рядом оказалась… Тебя это ножом?

— У, какие страсти! — Ему очень не хотелось разбивать ее иллюзии: драка, нож, он немножко герой, — так, пустяки…

— А тебе идет. Делает лицо мужественным.

— Так я специально себя украсил, ну вроде как я индеец.

— Я серьезно. А куда мы идем?

— Куда глаза глядят. А глядят они… на гастроном.

— Тебе надо купить покушать?

— Как тебе сказать, — засмеялся Иван, прищурил левый глаз. — Вот что я думаю, зачем нам дожидаться праздника, к чему условности? Три дня туда, три дня сюда, какая разница. Тем паче на праздник я собираюсь домой, матери обещал, — получилось у него довольно бойко. — Предлагаю: давай праздновать прямо сейчас.

— Прямо сейчас? Давай.

Иван внезапно умолк. Одно из двух: или она идиотка, или… Если сам он не спятил.

По дороге домой он непрестанно балабонил, занимал спутницу. Крепко подустал от своей веселости. Тяготила невнятица всего этого знакомства — к чему оно движется. Казалось бы: на ночь глядя девушка идет к незнакомому парню, что тут непонятного? Но он видел перед собой такие ясные, доверчивые, удивленные глаза, трогательные ямочки на щеках, слышал детский заливистый смех и терялся.

Наконец, все пытаясь выглядеть обаятельным, особенным или каким там еще, он проговорил: «Вот и моя келья». И дальше, вкручивая лампочку в настольную лампу, плел: «Живу затворником, человеческая нога тут ступает редко, поэтому беспорядок страшный… Прости уж… Но, на мой взгляд, это все оболочка, содержание в другом, главное, чтоб не было хаоса внутри…» Суетясь, помог ей снять пальто, не без удовольствия отметил — при всей хрупкости она вовсе не угловата, наоборот, как говорится, все на месте, по-девичьи округлено, ладно скроено.

Иван собрал со стола бумаги, закинул на шкаф, схватил стаканы и полетел мыть. Вернулся — Валя ставила на полку лежавшие грудой на окне книги. Заметил: вечно скомканное покрывало на кровати аккуратно натянуто. Это ему понравилось. Валя закончила с книгами, попросила веник. Потом она подметала, а он стоял, смотрел и любовался ею. И вдруг понял: все-таки такого не бывало, родной она кажется! Представил себя, грубоватого, жесткого, чернявого, и ее рядом, легкую, светлую, в белом свадебном уборе. И губы поплыли в глуповатой улыбке: «Жена… Хозяйка… Я женюсь на ней!» Он шагнул, тронул, провел рукой по ее плечу, осторожно потянул к себе, поцеловал. Она подалась, прильнула, потом уткнулась лицом ему в грудь, проговорила: «Я совсем не умею целоваться». И будто что хлестануло его — она же умеет, умеет! Он все может понять, ему бы все равно, ему плевать на это! Но зачем же врать-то?! Зачем ломать комедию?! Он же о ней совсем другое думает! А-а… Ладно. Какая, впрочем, разница. Он поцеловал ее еще раз. Умеет!

Потом был полумрак — настольная лампа за шторой, вино, она, правда, почти не пила, пригубляла. Были какие-то шелестящие разговоры непонятно о чем, вовремя выпрыгнули пара анекдотиков, начались даже фантазии о будущем, построенном по его проекту Доме быта, несомненно, уникальнейшем сооружении. Перескочила беседа на литературу, подвернулся, кстати, на ум Гессе — хотя при чем тут Гессе! И Иван, конечно, внутренне морщился, чувствуя себя отчасти тем типом, каких терпеть не мог. Но дело надо вести в нужном русле. Наконец была гитара, умел маленько бренчать. Валя слушала хорошо, живо, сущий камертон — то замрет, глаза округлятся, то задрожит вся бисерным смехом, зрачки запотеют от восторга. Подхватывала, когда нужно:

— А мне песий, певцы наши, даже самые хорошие, не очень нравятся. Есть в них какая-то скованность, ненужная правильность. Как они ни стараются быть свободными, непосредственными — не то. Видно — специально стараются. Люблю негритянских певцов или, скажем, кубинских. Они раскрепощены полностью. Живут песней. Вообще мне хочется на Кубу. Смотрю по телевизору — здорово там, люди бодрые все, энергичные, каждому вздоху радуются, и во всем у них раскованность…

Вдруг она положила голову ему на колени:

— Почему мне так хорошо с тобой?

Иван склонился к Вале, сжал в ладонях ее лицо, поцеловал…

— Неужели я скоро буду жена, выйду замуж… Так рано… — прошептала она.

Иван замер. Разве он сказал ей что… Нет вроде. Только думал. Припомнилось столь же странное: «Я тебе не разонравлюсь…» Чертовщина какая-то! Может, она в самом деле наивна, принимает все за чистую монету, живет в другом измерении? Тогда… что же, тогда он женится. Конечно. Все в порядке.

— Ты же меня не обманешь? — она как будто подслушала его мысли. — Нет, что я… Нет, я знаю, милый.

Его обдало теплом — святая! И тут же передернуло, отозвалось неприязнью. С ним же подобное было! Этот светлый, ломкий, бьющийся на грани смеха и плача голосок… И словно кто одернул его, мелькнула та, почему-то въевшаяся в память женщина. Дело было еще на первом курсе. У дружка на квартире собралась праздничная компания. Выпили, завязались разговоры об архитектуре, литературе, искусстве. Последнее слово всегда оставалось за одним холеным красавцем, ироничным, с написанным на лице сознанием, что он знает в этой жизни истину, суть которой на поверку не мудрена: все вокруг дешевка, варвары, быдло, а он один бог страдания и мысли. Впоследствии Иван таких полно встречал, кроме улыбки, они уже ничего не вызывали. Но тогда он только пришел из армии, родом из деревни, заело: что этот хлюст знает, видел, нюхал? И не то чтоб по простоте душевной, подошел он к парню, взял за грудки. Ну и с того — а телом красавец был дородный, с раскаченными бицепсами — величавый дух быстро слетел. Вступилась жена. Отвела Ивана в сторонку, стала говорить о муже — какой он необыкновенный, хороший, а если иногда показушный и высокомерный, то это внешне, виной тому, мол, ранимость, закомплексованность. Поведала, как он нежен с матерью, с ней самой. И чувствовалось: больно человеку, что не поняли любимого, не так истолковали, обидели… Вся она дышала любовью к мужу, была полна обожания. Иван слушал и чуть не плакал от раскаяния, хотелось упасть на колени — перед ее сильной необъятной любовью свои чувства казались мелочными и ничтожными! А утром выяснилось, что это и есть та самая «замужненькая», с которой давно уже встречался дружок…

И теперь Ивану захотелось смеяться над собой — что он опять выдумывает, фантазирует?! Ну, какая к лешему любовь! Трепология, которую он разводил, а она слушала? Не она, он наивняк! Дурак попросту!

— Хм, — усмехнулась Валя.

Иван подумал: над ним.

— Знаешь, я хоть работаю и вся семья на мне — папа и два старших брата, мамы у нас нет, — все меня считают совсем маленькой.

Иван вдруг устал, повернулся, лег на спину. До тусклости в мозгу устал. Что-то лопнуло в нем как мыльный пузырь: раз! — и нету. Пустота. Бесконечная пустота. Вот куда завел этот весенний вечер. И тоска такая — не продыхнуть! Тоска…

— Валя, — позвал он тихо и спокойно. — Скажи, ты в самом деле веришь в серьезность всего этого… в искренность?

— Чего этого?

— Ну… наших отношений.

Она коснулась щекой его плеча.

— Не знаю… Не совсем… А иногда совсем.

Он просунул руку ей под голову, обнял. Легко как-то сделалось. Нормально.

— Мне надо идти, — сказала Валя.

Он помолчал, предложил остаться.

— Нет, пойду я. Проводишь?

Шли молча, простились у ее подъезда, тепло простились. Иван пообещал прийти после праздника. На праздник приехал домой, говорил матери, что встретил, кажется, нужную ему девушку. А вернулся и не пошел к ней. Закрутила учеба, дела, конкурсная работа… Но главное, пожалуй, все-таки не в этом. Как-то не тянуло. Думалось иногда, с тоской даже, грустью, но не тянуло. Что-то, видно, изжило себя.

ВНУЧЕК-ТО ОДИН…

Раннее утро. Чуть выглядывает из-за крыш солнышко, будто бы подсматривает, — всходить ли? По железобетонному мосту громыхает арба. Поскрипывает двумя огромными колесами, скрежещет об асфальт ободами. На арбе — воз. Вздымается стогом, покрыт целлофаном, перетянут веревкой. Тащит арбу маленькая, сухонькая, скрюченная старушонка. Козявка, — как прозвал ее сосед, здоровый мужчина. Хохотун — кликуха, которой, в свою очередь, окрестила его бабка. Упирается старуха, смотрит под ноги и помаленьку, потихоньку — прет, прет! С муравьем не сравнишь — куда ему! Путь проделывает каждое утро немалый: из Заречья, от самого почти леса, по мосту через реку — и в центр, на базар. Встает раненько, чуть свет, режет в огороде лук-батун, укладывает на арбу и часикам к шести, к половине седьмого на месте. А место у нее на базаре свое, постоянное, бойкое, недалеко от входа, под навесиком. Установит весы, свои собственные — базарными пользоваться — денежка нужна, хлопотно, — разложит лук по прилавку — ворохом, пучками, развешенными и связанными по полкило, килограмму. Делает все неспешно, но быстро, споро — навык. Чем-то напоминает рыбака, разматывающего снасти, напряженного, но смакующего в предвкушении улова томительные ожидания минуты. Последнее — из мешочка в консервную банку высыпается мелочь, а мешочек с рублями и трояками кладется в потайной карман фартука, сдача под рукой, застоя не будет. К первым покупателям готова — торчит едва из-за весов, зыркает настороженными глазками, будто какой мелкий хищник, и прямо-таки магнитит народ. Может, людей притягивает, что вот такая маленькая надсаженная старушка вынуждена зарабатывать на хлебушек, таскать такую оказию, арба стоит рядом — жалко. Или просто лук особо хороший — трубки длинные, жирные, сочные. Да и знают старуху. С самой ранней весны, когда снег еще не везде стаял, до поздней осени, до первых заморозков она на базаре. Так или иначе, но где-то уже к полудню старуха сворачивается — целлофан, весы на арбу — снова впрягается и пошла. Теперь легче. Мешочек полон — семенит, запихивается, деньги считать торопится, при народе опасается. В середине лета, в будни, непогожие дни, когда базарные полки ломятся от всякой зелени, а народу мало, бывает ее мешочек и тощим — тихо тогда, идет, переживает. Дорога обратно все больше по скату, арба подпирает сзади, обгоняя, проносятся машины. Некоторые озорные шоферы приветствуют бабку сигналом, чем страшно ее пугают, и она шевелит им вослед губами. Ускоряет шаг — работы сегодня еще много…

Наконец доползает до своего дома. И арба останавливается у деревянных узорчатых ворот скромненького такого, кирпичного, под кровельным железом, с цокольным этажом, солидно возвышающегося над соседними домами особняка. Живет она здесь вдвоем с внучеком. Открывает старуха ворота — во дворе новехонький автомобиль «Нива». Бабушкин подарок кровиночке своей единственной — шестнадцать лет парню исполнилось, восьмилетку закончил, без отца-матери рос, сиротинушка, пусть живет за ее, за их и за свою долю. Именно эта мысль — мы жизни не видали, пусть он поживет — кажется, и наполняет старуху энергией, неутомимыми силами.

Приготовила старуха обед, перекусили с внучонком, вышли таскать кирпич — вчера под ночь привезли на гараж, свалили кучей у ворот. Накладывает она стопочку из шести штук, поднимает и, раскорячившись на искривленных старостью ногах, несет. Рядом внучек, парень вполне здоровый, крупноватый даже, берет всего по три кирпичика. Больше бабушка не позволяет: «Не надсажайся, тебе жить еще, здоровье сгодится». И похоже, внук согласен: не надо надсажаться. Он с этими-то тремя идет вразвалку — неохотушки парню, мочи нет. И скоро ему не то надоедает, не то правда, как он говорит, на медкомиссию надо — в техникум поступает. И старуха остается одна.

— Петровна, ты че помалу таскаешь, брала б хоть штук по десять, что ли? — усаживается на бревно у палисадника напротив толстый, краснощекий мужик Хохотун.

Старуха уверена, специально паразит брюхастый вышел поехидничать. Что за человек, лишь бы похохотать! Конечно, чего ему не веселиться: пузо через ремень, морда лепешкой, пенсия сто двадцать, детям сказал: «Устраивайтесь сами». Живет себе — жрет, спит да языком чешет.

— Петровна, отблагодаришь существенно, помогу! — неймется мужику. Скучно, что ли, человеку.

— Подавися ты, — ворчливо отвечает старуха.

К Хохотуну начинают подсаживаться — каждый вечер сходка. Мужики, парни молодые соберутся, кого-нибудь за пивом командируют, банку с пивом посередке поставят и сидят на бревнушке, попивают, несут всякую ересь. Однажды империалистами старуху совсем запугали. Зря, говорят, ты, Петровна, машину купила, не сгодится, империалисты уж за лесом окопы роют, вот-вот обстрел начнут, условие поставили — пусть, мол, ваша Петровна батун весь с огорода нам привезет, тогда миром уйдем. Старуха было поверила, кабы не заикнулись про батун. С луком вечно подкалывают. Завидки, видать, берут. А уж как начнут бомбой атомной стращать — жуть. Внучек, сердечко родимонькое, успокоил: не бойся, толкует, страна наша сильная, войны не допустит. А оно все равно сомнение берет: уж кто-кто, а она-то знает, что это такое война, муж на фронте полег, сама и в тылу жила, а досталось…

— Соседка, — снова заговорил Хохотун, — а внучок-то че не помогает? Убежал — горбаться бабушка! Куда ты такого лоботряса откармливаешь?

«Забижать» внучека бабушка не позволяла никому. Маленьким еще был, задерутся ребятишки, хворостину в руки, и на них.

— Сам ты лоботряс! — зло шепелявит старуха. — Парень в техникум поступает!

— Испортишь ты его, как жить будет?

— Не заботьси, не заботьси! — машет она рукой и, наклоняясь к кирпичам, бросает уже всем: — Сроду от ребенка никто худого слова не слыхал.

Старуха права: худого слова не слыхали, но и доброго тоже. Кисель. Он и в техникум поступать не хотел, изъявлял, правда, желание пойти работать, но не знал куда. Бабушка настояла: «Учись, пока я живая, выучишься — за столом чистеньким будешь сидеть».

На бревнушке уже пять-шесть мужиков, переговариваются, смотрят на старуху — нашли цирк!

— Вчера дождь-то был, — вспоминает Хохотун. Он в центре.

— Ну.

— А перед самым дождем цемент привезли. Машину. Вот тут же у ворот ссыпали. Закапало. Я зашел домой, может, минут пять покрутился, глянь в окно-то — а Козявка уже донашивает. С двумя ведрами, как метеор — туда-сюда, туда-сюда. Гляжу — подчищает уже. Чуть, может, успело замочить.

— Двужильная, — вставляет седоватый, рыхлый, тихий пожилой человек, по виду из мелких служащих. Он с соседнего квартала, приходит на бревно редко.

— Черт его знает какая! — восклицает Хохотун. — Для внучека своего старается.

— Смех смехом, — выцедил сквозь улыбку тощий черный мужик. — Вот если б на производстве все так работали.

Петровна раньше жила не здесь. В Заречье же, но в другом месте — на фабрике. Сюда переехали они с внуком недавно, весной, поэтому в соседях еще не остыло удивление, и они, немного ошарашенные, с удовольствием зубоскалили. Оттого, собственно, и ожили давно увядшие посиделки на бревнушке.

— И отчего ныне так, — подхватил тему седовласый и, мелко мигая глазами, зарассуждал, — до глупости над детьми трясемся. У меня вот дочь, Нина, недавно квартиру получила. Бегает, с ног сбивается, ищет ковер в детскую. Большой нужен, чтоб весь пол застелить и чтобы Танечка, внучка, могла ползать. А тут недавно приходит, говорит: «А пианино Танечке у нас уже есть». Купили! А внучке года нет. А в семье у нас… всем медведь на ухо наступил. Может, по линии мужа…

— Что дурно, то потешно! — оборвал его чернявый. Новая тема, видно, его не грела, вернулся к старой. — Тут не пианино. Машина. «Нива». И достать сумела! Старая, неграмотная, а пронырливая, зараза. И отдала недорого, одиннадцать тысяч. По нынешним временам…

— И неужели все на батуне? — вздыхает седовласый мелкий служащий.

Он закраснелся, удивлен, для него эти известия внове. Он вообще из тех, до кого внешние события доходят в последнюю очередь. А коли дойдут, так удивляется долго, до тех пор, пока о случившемся не забудут.

— На батуне, — охотно поясняет Хохотун. — Давно уже она его продает. На фабрике жила, огород весь засаживала. Домишко там у них был плохонький, а сюда переехала… Хе… Федор, хозяин бывший, на днях приходил. Дом свой, говорит, захотелось посмотреть, сад. Он теперь у сына живет, в казенном. Ну, заходит туда, к старухе, побыл там, выходит — я тут сижу — и слезами плачет! Сад-то у него какой был: яблоня, малина, смородина, крыжовник, вишня. Все под корешок срезала! Начисто! Один батун в огороде. Федор за голову хватается, сколько, говорит, я его удобрял, наземил, по кустику выращивал, берег! Знал бы — никогда не продал! А что теперь сделаешь?

Мужики, хоть и были в курсе историй с бабкой, слушали с интересом, молчали, ухмылялись, кивали головой, а седовласый, вытянув лицо, покачиваясь, пропел:

— Ай-яй-яй-яй, загубила, значит сад, ай-яй…

А Чернявый потянулся и гаркнул:

— Всё! На следующий год огород засаживаю батуном!

— Ты на бабкину монополию не зарься. Надо свое изобрести.

И мужики стали придумывать, выискивать всякие прибыльные заведения. Вариантов было много, но в конце концов единогласно пришли к мысли: бабка-то двужильная, того еще закала — вот кабы нам по такой бабке!..

— Так, Петровна, как насчет помощи? Сговоримся, а? — не дает покоя Хохотун старухе.

Та в ответ лишь недобро поглядывает и уходит с кирпичами молча. Мужики смотрят вслед. Они бы, конечно, без разговора помогли одинокой старушке — не надо и просить. Но помогать одинокой старушке носить кирпичи для гаража, где будет стоять ее автомобиль, как-то вроде нелепо. На такую бабку можно день и ночь работать, конца не будет. У них у самих дома дел по горло, но охота посидеть, поговорить. Это тоже надо в жизни. А старуха все таскает, таскает кирпичи, переваливаясь на согнутых, худеньких ножках, сокрушает людские понятия о старости своим непомерным упрямством. И мужики начинают отчего-то нервничать, потихоньку расходятся — все же неловко, когда старый человек работает, а ты сидишь. И как-то неприятно становится на душе, хочется не видеть, не думать о старухе. И если тайно признаться себе, то выходит — завидуешь ей. Хотя — чему бы? Чему? Сумела все-таки в жизни что-то совершить, этому, что ли? А дальше каждый думает по-своему. В чернявом, скажем, наверное, мутится злоба на мир, где существуют вот такие шустрые бабки. Седовласому жалко сад, за ним почему-то и старуху, внука, и противна их жизнь. А Хохотун побыстрее отмахнется от мысли о бабке — у него все хорошо, и слава богу. У кого-то иное…

К возвращению внучека кирпичи уже почти полностью перекочевали во двор, выстроились рядками вдоль забора. Внук принимает это как должное, равнодушно помогает доносить остатки. Лишь теплятся его глаза, когда посматривает на бабушкин подарок и, кажется, чувствует себя счастливчиком. А у старухи свои заботы — одна, в общем-то…

Вскоре началось строительство гаража для «Нивы». Строительство — иначе не скажешь. Подоспела как раз грибная пора. Хохотун целыми днями пропадал в лесу и просмотрел, что же такое Козявка завернула. Видел, работала целая бригада, был, непонятно для чего, даже экскаватор. И в считанные дни выросли каменные прочные стены гаража. Так этому делу и оставаться бы темным, но старуха позвала одного из мужиков, чернявого: что-то перестала заводиться машина. Прав у внучека в связи с несовершеннолетием не было, но иногда он выезжал, катался по своей улице. Чернявый устранил неполадку, взял лежащую в углу мешковину, вытер руки. Смотрит — под ней люк железный. В гараже никого, он один — старуха пошла за спиртом. Поднял — лестница вниз идет. Спустился, огляделся — бетонированная комната метра три высотой. А в углу снова люк, открыл — опять лестница. Дальше не полез, выскочил обратно, испугался даже малость. После поведал о виденном мужикам, высказал мысль: бомбоубежище, дескать, соорудила, что ли? Те поначалу отнеслись с недоверием: ты, мол, часом, не того был, не под этим делом? Потом поудивлялись и опять же все обернули в смех:

— А что? Бомбоубежище построила бабка. Случится мировая катастрофа, империалисты в свои бункера залезут, отсидятся, думают: все, шандец, владыки мира! Вылазят наружу, а тут уж бабка все батуном засеяла!

Что касалось внучека, старуха ничего мимо ушей не пропускала. Мужики, конечно, ради шутки пугали войной, но она затревожилась. Стала внимательнее смотреть телевизор, слушать радио и ясно поняла: на земле творится в этом плане порядочное безобразие. Все кому-то не живется спокойно, мирно, особенно этим правящим кругам — то тут, то там вспыхивают очаги, даже фашисты опять объявились! Может, детишек у них нет или надеются укрыть их под землей где? А что делать ей? Старуха и решила: машина, дом — это для жизни. А ну как начнется что? Надо погребок бетонированный. На всякий случай. Внучек-то один!

Солнышко, совершив круг и досыта насмотревшись на всякие земные чудеса, снова добралось до небольшого сибирского города и выглядывает из-за крыш. Скошенный, подмигивающий его зрачок рассыпается лучами, словно бесчисленными руками обнимает горизонт, дотягиваются ласковые, теплые руки и до железобетонного моста, где громыхает арба, которую, вцепившись в оглобли, тащит маленькая, сухонькая старушонка.

ВИЛАСЬ ВЕРЕВОЧКА…

Мы чуть ли не кубарем скатились по крутому склону берега. В такие минуты все в тебе, все силы собраны воедино. И уж кажется, не ты сам, а сила какая-то подхватывает тебя, несет, надо только не мешкать, не раздумывать, отдаться ей — она не подведет. Тогда мчишься — есть лишь ты и опасность. И сердце в страхе и восторге клокочет, стучит на весь мир: уцелеть, уцелеть, уцелеть!.. И не дай бог промелькнуть какой-нибудь совестливой мыслишке: о поступке твоем, о матери, о последствиях, — это хуже подножки.

У меня в руках несколько курток на меховой подкладке — ходкий товар. Впереди на коротеньких толстых ножках семенит Хысь. Он берет только деньги и вещи, с которыми легко бежать: мелкие, но дорогие. Женька уже немного поотстал, хотя секунду назад был впереди. Не то чтоб от жадности, скорее от пылкости, горячности он хапает чересчур много. Сзади звучно пыхтит Балда. Этот от старательности, верности делу навьючивается как верблюд.

Гулко хрюкнул и затарахтел, простреливая тишину, катер. Кажется, звук его разбудил всю деревню: люди вскакивают с постели, хватают ружья, выворачивают колья и вот-вот покажутся на берегу, послышатся их разъяренные крики…

Но мотор работает. Валерка специально был оставлен «на атасе», чтобы раньше других оказаться на катере — завести. А реку, речную технику он знает отлично: сызмальства каждое лето с отцом на толкаче плавает. Я с ходу перекинул вещи, за ними и тело через борт. Следом перелетел и Женька. Перевалилась ноша Балды. Сам он толкнул катер и прыгнул на нос.

— Жми! — скомандовал Хысь.

Мотор взвыл, закашлялся и… затих. Я инстинктивно глянул на берег. И тут же услышал Женькино «засекли».

Вдали на гребне высокого склона, как раз у магазина, маячил огонек карманного фонарика.

— Заводи! Заводи! Быстрей! Убью! — сдавленно прокричал Хысь.

Оглушительно ахнул, метнувшись меж берегов, выстрел. Огонек нырнул во мрак крутизны.

— Ну че там, сука?! Че?! Убью!..

Хысь уже сам хватался за штурвал и нажимал пускач. Мотор кряхтел, но не заводился. Я почувствовал, как немеет тело, будто летишь в пропасть бездонную, летишь, летишь, и не за что зацепиться, и время тянется бесконечно, и крик твой тонет в пространстве…

— Стой! Стрелять буду! — донесся далекий пока оклик.

Хысь крепко выругался, хватил Валерку кулаком и прыгнул за борт, бросив нам на ходу: «За мной никому! Заловят — меня с вами не было!»

«Ну вот и все, ну вот и все… — выстукивало теперь мое сердце. — Куда? За Хысем нельзя. В реку? Не переплыть, холодно, сведет ноги. А куда?..»

— Лодка! Хысь! Лодка! — выпалил Женька.

В самом деле, рядом же, рядом, в пяти-шести метрах стоит лодка! Как только о ней я сам не вспомнил!

К счастью, она оказалась привязанной простой веревкой, которую Женька легко перерубил своим топориком.

Мы работали ладонями, как лопастями, гребли что было сил.

— Назад! Стрелять буду! Наза-ад! — стегал нас по спинам надрывистый крик.

Слава богу, ночь беззвездная. Луч фонаря вяз в топкой тьме.

— Назад! Перестреляю же паразитов! Назад! — на пределе проорал старческий голос.

И снова река вздрогнула от выстрела. Дробь шаркнула по воде. Я почти расстелился по дну лодки, припал к борту и греб, греб… И все гребли, захлебываясь в судорожных дыханиях, забыв обо всем на свете, кроме одного — скорее» скорее, грести скорее!

— Кончай палить, а то враз продырявлю. Товар на катере, мы пустые! — закричал Хысь. — Катер лучше лови, а то унесет твое добро! А лодку на том берегу в целости оставим!

— Пугать он меня будет! Я те продырявлю, сволочь!.. — ответил голос и смолк. Видно, мужик в самом деле занялся катером.

Молодец Хысь!

Лишь через некоторое время вода донесла тихое, раскатистое: «Бесстыдники, грабить приехали. В глаза бы вам поглядеть, что за люди вы такие. Нелюди вы!..»

Течение в середине быстрое, ветер дул не сильный, но попутный: чуть наискосок к левому берегу. И мы скоро зашли за остров. Скрылись наконец вспыхнувшие по селу огни, которые словно держали лодку на привязи: плывешь вроде, а глянешь на них — не удаляются. Пусть теперь хоть на моторной лодке погоня начнется, пристать к берегу мы успеем. А там сосновый бор — ищи-свищи нас, если есть охота.

— Ха-ха! Ловко вышло, — первым подал голос Женька. — Еще бы малость, и подзалетели бы, ха-ха.

— Ха-ха, — откликнулись короткими нервными смешками Валерка и Балда.

— Ха-ха-ха, — уже загоготал Женька и опрокинулся на спину.

В руках у него была дощечка. «Когда и где успел прихватить?» — подумал я и вдруг обнаружил, что сижу, смотрю на Женьку и тоже, как идиот, кудахтаю.

— Повезло нам, что лодка рядом оказалась, — сказал Валерка.

— Повезло, что Женька заметил ее, — поправил я.

— С вас по бутылке, — отозвался Женька.

— Хы-хы, повезло, надо же! — повторял Балда.

Я только хотел похвалить главаря — мне было приятно назвать так Хыся в тот миг — мол, вот кто молодец, нашел старикану что сказать, и тут же почувствовал, как в шею ударила и потекла за пазуху теплая вода. Оглянулся — Хысь на меня мочится. Струйка перебежала на Женьку и пошла дальше. И вся моя радость перевернулась с ног на голову. Я вжался в сиденье, стараясь уменьшиться до ничтожно малых размеров. Мелькнула в памяти мать, которая думает, что сын уехал на рыбалку. Устал как-то сразу, смог лишь вымолвить:

— Ты чего, Хысь, с ума сошел?

Видел краем глаза, как вскочил Женька. Но как вскочил, так и сел, сказал что-то обиженное.

— «Повезло им, повезло им, повезло, оба парня возвратилися в село», — пропел Хысь, запахивая ширинку. — Очухались, суки везучие, а где товар ваш, э-э-э?!

Это «э», звучащее средне между «э» и «а», он умел выкидывать откуда-то из кишок так, что по нервам скребло. И отупляло.

— На хрен мне эти приключения! Я-то не пустой! — постучал он себя по карману. — А где ваша добыча, э-э-а?! И ржут суконки! Лупоглазый, — Хысь часто называл так Валерку, — тебе тоже весело? Повезло, говоришь, лодка была. Мы же на катере вроде сюда приплыли, э-э?!

— Ну, Хысь, чего я мог? Работал же нормально, когда сюда плыли…

— Ты же храбрился — ас, капитан. Ноги мне должен лизать, что не выкинул до сих пор! А ты пасть разинул…

Валерка не виноват: катер увели из гавани первый попавшийся, как он мог отвечать за его исправность? А на пути сюда катер действительно ни разу не забарахлил, четко работал. Но подай я голос, заступись за Валерку, Хысь прицепится ко мне с двойной злостью, может и пиковинкой своей ткнуть — за ним не застоится. В глубине я и рад был, что он набросился на Валерку, а не на меня. Удивительно, я не в первый, раз такое замечал — Хысь наседал, изгалялся над Валеркой, и мне поневоле начинало казаться: виноват тот в чем-то. Главное, зло против Валерки появлялось.

— Ты же своих корешей подвел! Че тебе за это сделать?! — давил на Валерку Хысь.

— Правда, че ты варежку разинул? — встрял и Балда.

— Иди ты… — огрызнулся Валерка.

— Че иди-то, че иди-то, сам иди, а то быстро счас, — взъерепенился уже готовый кинуться в драку Балда.

— Хысь, зачем ты это сделал? — сдавленно выговорил Женька. — Я тебя уважал, все тебе прощал, но этого не прощу. Понял?

Хысь резко повернулся к Женьке. Я думал, он пнет его. Но Хысь дружелюбно сказал:

— Я тебя жизни учу, дурачок. Знай: когда и чему радоваться. Я же тебя за человека считаю, не то что этого Лупоглазика.

— Не последний же это магазин на свете, еще будут, — уже миролюбивей заговорил Женька. — Наверстаем.

Хысь сел на прежнее место, в нос лодки. Закурил. Спросил:

— С ним все согласны?

— Все, — отозвался Балда.

— Конечно, — услышал я свой бодрящийся голос.

— А ты, Лупоглазый, чего молчишь?

— Согласен, согласен, — торопливо заверил Валерка.

— Лады. Гребите, а то мы так за неделю не доплывем.

Лодку несло течением, мы плыли мимо острова. Я глянул на это ночное, шевелящееся, таинственное чудище, и тут же померещилось, что на острове кто-то закричал. С некоторых пор я побаивался этих клочков суши, окруженных водой, густо заросших деревьями, кустами. Казалось, там всегда творятся ужасные, черные дела. И стоило прислушаться, так непременно улавливал какие-то голоса. Знаю: нет там никого, на этом-то, по крайней мере, точно быть не может, но чудится, и все. И страшно. Каждый раз так. Многого стал я побаиваться с некоторых пор…

Был Иван-купала. Я клеил во дворе камеру. Пришел Сашка Кулебякин, одноклассник. Чудаковатый, непривычно домовитый для своих лет парень. Понаблюдал за работой, задал деловой вопрос:

— Камеру клеишь?

— Камеру клею.

— Проколол?

— Прокусил. Взял зубами и прокусил.

— Могла на солнце лопнуть, — сказал Сашка, улыбаясь, предложил: — Пошли в лес за травой.

— Кроликам? Пойдем. Сейчас вот закончу.

— Я пока на баяне поиграю?

— Играй, чего спрашиваешь…

Баян мне мама купила три года назад. Попервости кружок баянистов стал посещать. Месяц прозанимался, всего лишь песенку про какую-то кукушку выучил. Бросил.

Клей подсыхал. Пошел за водой, чтобы, сунув в нее камеру, проверить прочность склея. Колодец у нас общий, на улице. Только опустил я ведро, в спину хлестнула, обожгла студеная вода. Обернулся — Светка! Соседская девчонка Светка! Стоит, заливается смехом. В лодочках нерусских глаз — она из крещеных татар — бесенята прыгают, широкие скулы шоколадом на солнце отливают. Ну сущий чертенок! Я оторопело уставился на нее.

— Иван-купала! — едва выговорила она сквозь смех.

Верно, вспомнил я, Иван-купала сегодня! Мигом добыл воду из колодца и погнался за Светкой. Она, конечно, тысячу раз могла убежать, спрятаться за высокими своими воротами, но, видно, ей было интересно побегать, поиграть. А мне и подавно! Из дома наискосок с ведром в руках выскочил Валерка, тоже одноклассник. Мы носились, обливали друг друга. Незаметно к нам присоединился и Сашка с ковшом. Больше всех за Светкой гонялись, но она была самая сухая.

Остановил нас лихой посвист. Подходили ребята с соседнего квартала: Женька Феклистов — прыткий, ладный, легкий парень, и Мишка Болдин — увалистый, с челюстью — кирпичи впору жевать. Светка с ходу плеснула в них. На Мишку чуть попало, он растерянно заворочал косящими глазами, а Женька успел отскочить.

— Ну, хватит! — замахал он руками. — Все еще детство бродит, что ли?

С тех пор как Женька познакомился с париями, о которых ходила уличная слава, появился в нем гонор. После восьмого класса Женька, для успокоения сердца престарелых своих родителей, пошел в вечернюю школу, хотя толком так нигде и не работал.

— Иван-купала сегодня, — пояснила Светка.

— Купать-то надо внутри, а не снаружи! И не водой, а чем покрепче, ха-ха-ха!

— Пошли, — потянул меня Сашка.

— Куда? — не понял я вгорячах. — А, за травой… Нет, неохота.

Действительно, зачем куда-то тащиться, когда тут хорошо.

— Ну так как, по рваному, что ли? — предложил Женька.

До тоски, до кислоты во рту не хотелось оставлять Светку, беготню, но показать себя слабачком перед Женькой тоже не мог: показушность грудь колесом гнула — не лыком шит! Я вопросительно посмотрел на Валерку. Тот стоял мокрый, в прилипшей к телу одежде, ежился, словно голый.

— Можно, — пожал он плечами.

— Давай, — согласился я.

— Ребята, зачем? Не слушайте вы этого баламута, — встряла Светка.

— А ты разве не с нами? С тебя рубль не требуется! — тут же отреагировал Женька.

— Да ну вас!..

Она побежала, поправляя на ходу прилипший к ноге подол платья в горошек.

Сашка снова позвал за травой. Он слыл «колхозником», вахлаком, а по поводу его хозяйственности и постоянного хождения за травой вообще много смеялись, ехидничали. Не раз мне при людях неловко становилось за него, за свою дружбу с ним. А теперь, когда он снова отделялся и меня за собой тащил, — и вовсе.

— Что ты привязался? Иди один, если хочешь! Ноги, что ли, у одного отсохнут! — отрезал я.

И он ушел: мокрый, обиженный, но по-деловому собранный.

У магазина мы встретили Хыся. Жил он неподалеку от нас, но знал его так, чтобы за руку здороваться, только Женька. Хысю было двадцать четыре года, имел две судимости — всего лишь месяца два назад прибыл он после трехлетнего полного отсутствия. И уже через неделю родная его мать, жалуясь в магазине старухам, умывалась горькими слезами и молила бога, чтоб сыночка снова да побыстрее усадили в «каталажку».

— Яблок, груш, арбузов, дынь — дыни там клевые, слаще меду — всего обожретесь, — упоенно обрисовывал жизнь на юге Хысь, вольно развалившись в носу лодки и раскинув руки по бортам. — А купаться — зашибись! Вода теплая, чистая, метров на двадцать дно видать. Солнце, песок, горы кругом! А шкурех, шкурех — море! Все загорелые, в белых купальничках! М-м-м! Кабаки, шашлыки, анаши — сколь хошь! Житуха — рай! Была бы только капуста. Вот подобьем карманы и все вместе туда рванем, кхя-кхя-кхя, друзья-туристы. Я себе рыжуху в рот заделаю…

На этой рыжухе у Хыся было какое-то помешательство: имея отличные, ровные белые зубы, он часто, особенно подвыпивший, начинал мечтать, как он вставит в рот рыжуху — золотые зубы.

У магазина тогда он нес такую же околесицу: про рыжуху и красочную жизнь на юге. Только в то время я слушал его разинув рот. Потом поехали на танцы. В автобусе было тесно, но Хысь сумел сесть, нагло втиснувшись меж двух мужиков на заднем сиденье. Мы стояли рядом, вернее, висели на поручнях. Посередине пути Хысю вздумалось выйти. На остановке мы выскочили. Было непонятно, что тут Хысь собирается делать: с одной стороны дороги лес, а с другой — длинный забор военного городка. И я, в меру сил стараясь выглядеть блатным, спросил:

— Ну и что мы здесь поймаем?

— Не знаю, что вы поймаете, а я кое-что выловил. Ну-ка, встали кружком.

Хысь вытащил из кармана толстый кожаный бумажник, торопливо пробежался пальцем по его закоулкам. По лицу расползлась и застыла довольная улыбка. Маленькие глаза утонули в одутловатом лице. Посмеиваясь короткими деланными смешками, постукивая бумажником по ладони, он интригующе оглядел нас, наконец достал деньги. Пачечка была солидной.

Да, правильно. Хысь сидел рядом с пьяным в стельку мужиком и недаром тормошил его, будил, да тот так и не очухался.

— Я всегда делю поровну. Половина мне, половина вам, тормозим любой мотор и едем в кабак.

Случившееся мне чем-то и нравилось, и тревожило. Запомнился тот хорошо пьяный мужик, молодой совсем, почти парень. В бумажнике нашелся еще и ордер на квартиру, а в нем, я заметил, значилось четыре человека. Подумалось: каково им будет без денег? У матери однажды вытащили кошелек, нам пришлось туго.

И у меня невольно вылетело:

— Да, теперь мужик поголодует.

— Надо ордер в стол находок послать, — добавил Валерка.

Хысь похабно срифмовал последнее слово.

— Ага, послать, а внизу подписать, кто нашел, — подпел ему Женька.

— Че? Вас волнует этот мужик, что ли? — спросил Хысь.

— Да нет, — пожали мы плечами.

— Ему же наука. Их, алкашей, учить надо. Пососет хрен с месяц, от жены втык получит и в следующий раз не будет нажираться как свинья.

И так Хысь от души это сказал, со злобинкой против пьянства, что у меня отлегло от сердца. Показалось: правильно это, надо их, алкашей, маленько учить.

Ордер Хысь порвал на маленькие кусочки, а бумажник отдал Балде, чтобы тот закинул подальше. Мы вышли на дорогу и стали останавливать машины. Балда бросил бумажник и попал в дерево. Поднял его, сильно швырнул в сторону и, даже и не взглянув, куда он упал, побежал к нам. Хысь как раз останавливал такси, голосуя зажатой меж пальцев десяткой.

В ресторане Хысь меня сразил. Заставил не только бояться, но и уважать себя. Около входа толпился народ: не было мест. Хысь перекинулся парой слов со швейцаром, тот сказал очередным, будто бы у нас был заказ, и мы прошли. Свободных столиков не оказалось. Хысь пошушукался с какой-то женщиной, как потом он объяснил — завзалом, и та нас усадила за служебный. Официантка, обслуживающая нас, сразу заулыбалась Хысю, как доброму знакомому, и другие официантки, пробегая мимо нашего столика, заискивающе здоровались с Хысем.

— Что они вокруг тебя так крутятся? — поинтересовался я.

Хысь ответил просто:

— Деньги, стервы, любят!

Опьянели мы быстро. Бухала музыка, и даже одну песню — «Жулики, карманщики, воры, хулиганщики, корешок мой Сенечка и я» — ансамбль исполнил специально для нас! Нам подносили вино в пузатых графинчиках, вкусную еду на тарелочках! Женьку, меня и Валерку пригласили танцевать три… ну, такие, неопределенного возраста! Мы сидели в настоящем кабаке, а рядом был Хысь, тот самый Хысь — гроза округи, которого и сами еще недавно побаивались, а теперь он был свой «в доску», «до гроба» друг! Все это наливало ощущением удали, пахло какой-то особой, настоящей мужской жизнью, житухой на все сто, и кружило, дурманило пуще вина голову!

— Держитесь меня, я из вас людей сделаю! — говорил Хысь, хлеща себя ладошкой в грудь. — Со мной не пропадете! Я повидал, как люди жить умеют. Деньгами будете сорить, одеты будете шик-блеск. Что вы хотите иметь?!

— «Яву»!

— Ма… мафа… магнитофон!

— Казанку!

— А кто эта такая?

— Лодка!

— Будет! Все будет! И не дай бог кто тронет вас! Вы меня знаете — горло перегрызу! Вот этими зубами вцеплюсь и кровь спущу!..

Валерка раскраснелся, хлопал глазами. Женька сиял, так и бегали в зрачках искорки. У Балды вдруг неожиданно отворялся рот, здоровенные уши, словно для того и созданные, чтоб вешать на них лапшу, налились краской.

В конце концов, мы тоже стали теребить рубашки на груди и уверять Хыся в дружбе: в том духе, что за него горы готовы свернуть и головы положить…

И в тот же вечер недалеко от ресторана мы дружно избили и обобрали какого-то парня. Он попался нам навстречу, и Хысь заговорил с ним с такой злобой, будто это был его давнишний враг. Я, как, наверно, и остальные, к незнакомому парню даже ненависть почувствовал. И захотелось доказать корешу Хысю, редчайшему из людей, почти всесильному, глаза на жизнь открывшему, свою верность и преданность!

Следующим утром, которое, как водится, вечера мудренее, прошедший день виделся чуждым, будто не со мной произошедшим. Голова немного побаливала. А в теле не остыла еще вчерашняя одурь, ошалелость, неспокойствие какое-то, И вдруг неприятно пронзало воспоминание, как мы впятером — одного! И я — неужто я — раздухарился, хлестал ни в чем не виновного парня во всю прыть, часы сорвал!..

С улицы свистнули — у ворот стояли Женька и Балда. Мы кликнули Валерку, он вышел и сразу принялся рассказывать, как вчера ловко и незаметно прошмыгнул мимо матери (обычно он, когда поздно возвращался, влезал в окно). Вчетвером мы отправились к Хысю, а потом вместе — на реку. Не обошли по пути и магазин, опохмелились. И хоть от одного вида бутылок замутило, я не ударил в грязь лицом: скрепился и выпил. Потихоньку вспоминался, раскручивался вчерашний день, один подхватывал другого, и такие забавные истории выходили, что сделалось легко и просто — такая уж она есть, житуха! И снова приходили уверенность в себе, ощущение своей силы. Ходили по лугу, сбрасывали в воду пацанят. Потом пошли к кинотеатру. Женька так, ради смеха, остановил, пошмонал двух-трех пареньков. Со всеми повторялось примерно одно и то же:

— Иди сюда, — подзывал Женька.

— Зачем?

— Ну иди…

Парнишка подходит.

— Дай двадцатник!

— Нету…

— Врешь ведь?

— Ну нету…

— Попрыгай.

— Чего я буду прыгать?

— Жмотишься двадцатника?

— Нету у меня.

— Найду, все мои будут?

Парнишка растерян. Если продолжает упираться, все повторяется сначала. А если вытаскивает двадцатник, то:

— А чего ты жмотился?

— Я не жмотился.

— Докажи, что не жмот. Дай еще…

Сказка про белого бычка получалась, весело было…

Пришел под ночь домой: пахло денатуратом — у мамы опять разломило поясницу. И опять прошедший день показался не моим…

— Держи руля вправо, пришвартовываемся к берегу! — скомандовал Хысь.

— Зачем? — опешил Женька.

— Там деревня вроде какая-то, — сказал Валерка.

— Ага. Населенный пункт с магазинчиком посередке.

— Ну и что? — допытывал Женька.

— Брать будем.

— Мы же там ничего не знаем, — как, куда? — недоумевал Женька.

— По-моему, кто-то счас только болтал — хочет второй магазин брать. И все согласные были, э-э?

— Я говорил — потом…

— Потом будет суп с котом!

— Хысь, сам посуди, где мы сейчас этот магазинчик будем искать? Собак только разбудим, — сказал я.

— Слушай, Глиста, — это Хысь меня так иногда называет за высокий рост и худобу, — ты че? Опять думаешь, что умнее всех, что ли?

— Ничего я не думаю…

— Ну а че тогда выступаешь? Э-э?

— Не выступаю я. Сказал просто. Заловят же нас…

— Глиста, ты че против меня имеешь?

— Ничего не имею…

— А может, чего имеешь?

— Ничего, говорю же…

— Подумай лучше, раз ты такой умный. Или чего имеешь?

— Хысь, ну брось ты, никогда я против тебя ничего…

— А то смотри, за мной не заржавеет. Лупоглазый, может, ты чего имеешь против?

— Ничего.

— Ну и в рот тебе компот, вороти к берегу.

Бред! Мы же как пить дать попадемся. И глупо как! Хысь блажит, а мы будем расплачиваться. Надо сказать ему об этом. Сказать, пусть один лезет в этот магазин, если охота, и сидит потом. Пусть… Но почему, почему я гребу и молчу?! Словно околдован, заговорен… Язык будто не мой, ослаб, не в силах шевельнуться, и челюсть сжимают тиски, и где-то в животе холодок… Страх! Нет, когда гонятся за тобой с ружьем в руках, стреляют и дробь шлепается в воду; это еще не страх — испуг, еще продолжает работать голова, слушается тело. Страх — когда ты как бы уничтожаешься, перестаешь жить — ты есть и тебя нет, — когда тупеешь и тобой можно управлять как угодно, ибо ты только боишься, боишься, и больше ничего! Я читал, одна из самых тяжелых казней — казнь мерно капающими на голову каплями. Сначала упала невинная маленькая капелька, потом на это же место другая, третья… И вот уж, кажется, по голове бьет огромный молот, а голова превратилась в барабан, но человек не умирает, мучается, сходит с ума. Так же, по крупице, по крупице срабатывает и мерно капающий страх: тут подчинился, там сдался… И жизнь становится как во сне, мир отделен пеленой, ты боишься милиции, людей, Хыся… Чудно это, но не Хысевы же кулаки страшат, пожалуй, одолею его в честной драке, не пиковинка даже его острая, что-то другое. Может, то, что каждое нормальное слово, без прохиндейства, ухмылочки сказанное, он обсмеет, в доброе чувство вцепится, перевернет его, растопчет. Он ловко умеет это делать. И начинаешь свое хорошее, самого себя прятать, лебезить, унижаться. Лишь бы Хысь не тронул, не задел, а лучше — одобрил бы… А дома мать… Любит сыночка, надеется, тянет из последних сил, покупает ему, бесслухому, баян — учись, живи, радуйся!

Не раз я представлял, как скину Хысеву руку со своего плеча, когда он по-приятельски похлопывает, повернусь и уйду, вольно насвистывая. Но не мог этого сделать. Не мог, и все. Выше это было моей воли.

…Мы сидели в песочной выбоине, желтым пятаком зиявшей на травянистом берегу. В сторонке валялась пара опорожненных бутылок. Вдруг Хысь сказал:

— Сегодня вечером магазинчик обработаем.

— Как обработаем? — переспросил я, будто не понял.

Хысь внимательно посмотрел на меня, прищурив маленькие глазки.

— За базаром, не доходя могилок, — магазин. Знаете? Там печка и труба — жестяная, широкая, в крышу выходит. Залезем на крышу, трубу вывернем, пару кирпичиков отколупнем, и конфеток вдоволь накушаетесь.

Я заметил, как затосковал Валерка, набычился Балда. Да, это уже не мужика по пьянке обчистить. Тут попахивает настоящим воровством. Я понял, что назад пути не будет — Хысь не пустит. Только у Женьки глаза загорелись:

— А башли там есть?

— А ты зайди, попроси: оставьте, мол, деньжат, хо-хе. Будут, все будет. А вы че, хмырики, не рады, что ли?

Пекло солнце. Во рту слипалось от выпитого вина. Радость действительно была невелика.

— Боитесь? — Хысь матерно ругнулся. — План верняк.

План, конечно, выглядел идиотским: какая труба? какая крыша? Магазин около дороги, на крыше нас как облупленных видно будет, любой шофер заметит.

— Да полезут они, чего там, — за всех ответил Женька.

— Я этих гавриков хочу услышать. Язык к заду прилип? Или, может, я оглох, а, Жека?

— Да чего говорить — надо значит надо! — сказал Балда.

— Я же для вас, суконок, стараюсь. Дался мне этот магазин, копеечное дело. Я делами верчу ого-го! На ноги вас, сосунков, поставить хочу! Не рубите же ни в чем. Не рады, что ли, я спрашиваю, э-э? — Хысь, оскалив зубы, запрокинув голову, поглядывал то на Валерку, который словно врастал в песок, то на меня.

— Хысь, — горло пересохло, звук получился писклявым, я откашлялся. — Хысь, у меня мать. Она одна, больная. Узнает — ей каюк. Я не хочу.

— Э-а, что ты сказал? Я что-то не расслышал. Не хочешь? А пить мое хочешь! Вот подлюка, а! Гляди на него — у него мать больная! Что же получается? Когда надо — так Хысь друг, а когда до дела — Хысь вор, а я чистенький! Или ты, что, умнее всех себя считаешь?

— Я же ее в гроб загоню…

— А я клал!

— Хысь!

— Ты мне матерью не тычь, а то как тыкну — на весь век оттыкаешься. Скажи лучше, на дармовщину жрать любишь! «А вор будет воровать, а я буду продавать!»

Хысь не то чтоб злился, а скорее поддавал жару, гнал нерв.

— У тебя, Лупоглаз, тоже мать болеет, э?

— Нет.

— Зашибись. — Хысь постучал ладонью по Валеркиной челюсти, как ласкают иногда собак. — И делом настоящим заняться хочешь? Молодец. А эта сявка не хочет. Он себя лучше нас с тобой считает. Подойди, врежь ему, чтоб не выкобенивался.

— Да зачем? Ладно, пусть, не хочет, так зачем…

— Он же, суконец, продаст нас на первом же углу. Поучить его надо. Ты же мне друг. Друг?

— Друг.

— Ну-ка, дай ему, гаду!

Валерка совсем потерялся. Поднялся, подошел ко мне. Остановился, поглядел на Хыся. Тот ждал. Валерка стоял.

— Ну, кому сказал! Бей! — Хысь выдернул из кармана пиковинку.

Валерка дернулся, глаза его набухли, несмело ткнул меня кулаком.

— Сильнее, пином его!

Валерка легко пнул меня в бок.

— Тебе показать, как надо бить? Жека, уделай-ка его разок, — кивнул Хысь на Валерку, — чтоб научился.

— Хысь, перестань заниматься… — вскочил Женька.

И тут же метнулась острая пиковинка, вонзилась ему в щиколотку. Женька, зажав рану, несколько секунд смотрел на Хыся. Тот поигрывал пиковинкой. И Женька с разворота воткнул Валерке резкий злой удар, повернулся и, прямой как струна, чуть прихрамывая, отошел в сторонку, плюхнулся на траву.

— Понял, как надо бить, Лупоглаз? Хе-хе. — Позвал: — Балда!

— А.

— На. Работать надо. Чего ждешь? Иди врежь этому, — указал теперь Хысь на меня.

Балда, кажется, давно перестал понимать, что происходит.

— Зачем?

— Чтоб дураками нас не считал. Мы же с тобой не дураки, правда? Врежь этой сволочи.

Балда вконец отупел, его и без того косившие глаза вовсе съехали к переносице.

— Ты сегодня пойдешь со мной? — подступал к нему Хысь.

— Ну.

— А этот не хочет, ему на нас наплевать!

Балда тяжело поднялся, крепко двинул мне в лоб.

— Ну и че ты добился? — спросил меня ласково Хысь.

Рука его подбрасывала пиковинку. Я молчал. Пиковинка сработала. Дождалась и моя нога. А не так больно, как я представлял.

— А теперь давай отсюда… На глаза не попадайся — убью!

Я сидел на песке, зажимал рану, под ладошкой густилась липкая жидкость. Острой длинной болью ныла нога. Лучи солнца пощипывали лоб. Было пусто и тяжело. Пусто и муторно. Тогда я впервые ощутил себя маленьким и тщедушным.

— Хысь, я же не против, я пойду, просто…

— А чего тогда вылупался?

Я не знал, что ответить, сказал:

— Прости, Хысь.

— Я не злопамятный, но помни, Геныч, помни… Ты же чувак что надо! А за это, — Хысь показал на рану, — не обижайся. Эта хреновина заживет, а за науку не раз спасибо скажешь.

Хысь постучал меня дружески по спине и обратился ко всем:

— Хмырики, а ну-ка сядем кружком, поговорим ладком. Тяжкий вы народ, с вами потолковать нельзя, сразу драку затеваете…

Он принялся объяснять подробности ночного дела. Я слушал. Было все равно. Было чуть хорошо — кончилась пытка…

В темноте становились различимыми контуры берега. Хысь по-прежнему лежал в носу лодки. Ну, вот еще гребок, еще… И если он не велит лодку повернуть по течению — была такая надежда, что на нервах просто Хысь играет — значит, действительно придется лезть в этот проклятый магазин… Бог ты мой, как окоченела рука!.. Надо что-то предпринимать, иначе мы так и не вылезем, загнемся под Хысем. Если бы кто-нибудь сейчас начал, сказал хоть слово против Хыся, я бы поддержал, не отступился бы. Начать самому — вдруг останешься один? Или того хуже — Хысю станут подпевать с перепугу: затурканы все. Жалкие, покорные Хысевы прихвостни! Холуи! На взводе, но молчим. Узнала бы моя мама или, того хуже, Светка, как сижу тут и дрожу!.. Надо, надо самому. Тогда, может быть, я буду себе не так противен. Обо что это трется нога?.. А, да, Женькин топор. Так, пора, надо. Только не лезть на рожон, говорить спокойно, с приглядкой, разыгрывая кореша, по-хысевски.

— А ведь того… Дурость это, магазин сейчас брать, — вдруг опережает Балда.

Жалко, сбил настрой.

— Не воняй, тебя только я не слышал, — бросает небрежно Хысь.

— Хысь, — говорю я и сам удивляюсь своему голосу: чужому, хриплому, но, чувствую, убедительному. — Хысь, ты же страшно рискуешь. Подзалетим, сколько нам дадут — ерунду, а тебе на всю катушку накрутят, а тут есть шанс подзалететь, немалый.

— Брось ты строчить, никакого шанса нет. Некому тут ловить, одно старье живет. Но, Геныч, ты верно базаришь: повяжут, вам даже срока не будет — малолетки, на поруки возьмут, самое большее — условное кинут, а мне — червонец, если не больше. Делаем так: я остаюсь в лодке, вы одни берете магазин. Хватит на тятиной шее ездить. Начнется шухер — я вас не жду.

— Как не ждешь? А куда мы? — оторопел Женька.

— В Красную Армию! Куда. Руки в ноги и вдоль дороги. Делай, дура, так, чтоб не засекли.

— Как это ты нас не подождешь? — недоумевал Балда. — Вот если мы будем бежать и за нами будут бежать, а ты возьмешь и уплывешь, что ли?

— Нет, побегу вам навстречу. Связался с сосунками, Я же вам толкую, вам ничего не будет, а мне накрутят. Один Геныч человек, понимает. Скажи им, Геныч… Блажат, точно их уже повязали. Ноги только сходите разомнете. Верняк дело. Ну если че, меня с вами не было — ни там, ни здесь. Секете? Были вчетвером, лодку течением унесло. Секете?

Ну и молодец Хысь! Почуял, наверно, что ночь-то добром не кончится, даром не пройдет — наследили много. Вот и замыслил чего-то хитреньким своим умишком. Верно люди про таких говорят: на пупе вертится и живота не примарает. Подлюка, какая подлюка! Мы с ним по совести, а он — без совести; мы с ним по совести, а он просто пользуется нами.

— Хысь, сдался нам этот магазин?! Идет он боком! — Женька и недоумевал, и возмущался, и вопрошал.

— Заболело, мать вашу!.. Говорю же, все будет на мази!

— Погоди, давай разберемся. Мы сейчас вылезем, а ты уплывешь, так, что ли? — пытался уразуметь Хысево предложение Балда.

— Так, Балда, так, — подначил Валерка. — В тюрягу, говорит, садитесь добровольцами, а я на свободе буду гулять.

— Заткнись, а то счас воду хлебать будешь! Как котенка!.. — окрысился Хысь. — Только о себе, только о себе! Я один, один пойду возьму этот магазин! Один, поняли, суконки!

— Хысь, Хысь, ну чего ты? Мы с тобой, я думал… — начал было оправдываться Балда, но Валерка его перебил, вскочил и закричал захлебываясь:

— Врешь ты все, врешь! Понтом давишь, никуда ты не пойдешь! Мы пойдем, но знай: если нас заловят, я все выложу, все! — Валерка выплескивал, видно, давно подступившие к горлу слова, и голос его пробирал: — Пусть сам больше получу, но чтобы и ты дольше сидел! Вот так! Сволочь ты, мразь, гад! Клоп вонючий! Присосался и кровь из нас сосешь! Фашист! Понял ты кто — фашист! Тебя бы в концлагерь, ты бы тоже из людей абажуры делал!

— Из тебя бы точно абажур сделал, только хреновый выйдет — вони много. Я тебя лучше рыбам скормлю. Сам прыгнешь или помочь? — сказал Хысь непривычно сдержанно, спокойно.

Я сидел перед ним, Валерка был сзади, и крик его, исступленный, проходил сквозь меня. Во мне все подобралось, натянулось до последней жилочки, дыхание остановилось: мелькала, захватывала одна чудовищная мыслишка…

— Ты будешь прыгать, Хысь, — выдохнул я.

…Какое гладкое топорище, какое гладкое, отшлифованное ладонями Женькиного отца… Какие непослушные, окоченелые пальцы… Обухом или острием, обухом или острием?..

— Кто это? В упор не вижу.

— Я Хысь, Генка, Глиста по-твоему.

— Ой-ей, как красиво заговорил. Величием духа хотим Хыся сразить? Кинух насмотрелся. Это там какой-нибудь мозгодуй скажет человеку пару ласковых, у того и руки опускаются. Я ж темный, всех этих психологиев не понимаю, я тебе еще этими руками пасть разорву!

Я поднялся с топором наперевес. Хысь шарахнулся назад, взвился, встал на самый краешек лодки, залепетал:

— Геныч… Геныч…

И вдруг гортанно провопил:

— Сядь, суконка!

Я почувствовал, как ослабли коленки, и, с силой сжав топор, сопротивляясь засевшему во мне страху, покорности перед этой тварью, распрямился и подался вперед…

Хысь падал долго. Клонился, клонился, а потом плюхнулся в воду. И не издал ни звука.

Обухом…

Лодку несло течением. Я стоял. Было тихо, было удивительно тихо. Тихо и мертво. Лишь шла лавиной темная вода.

Вдруг вода разорвалась, и на поверхности показалась голова человека. Человек несколько раз взмахнул руками и схватился за борт лодки. Стал подтягиваться. Женька судорожно взял из моих рук топор… Острием…

И снова тишина. Напряженная, взвинченная… Но теперь ее чуть нарушал слабый ветерок, разбиваясь с шипением о лесную чащу…

И снова лопнула водная гладь, совсем рядом с лодкой. Руки поднялись, уцепились за край борта. Съехали, опять уцепились… Женька, отшатнувшись, протянул топор Валерке. Тот ударил не глядя, через борт.

Обухом…

Руки исчезли. И вдруг полезли с другой стороны. Они лезли и лезли, было что-то ненормальное в этом, будто зверь водяной цеплял лодку щупальцами, норовил потопить… Никак ОН не хотел погибать, ОН жить хотел, и лез…

Балда встал, широко расставив ноги, высоко взмахнул топором…

Острием…

Теперь тишина была долгой, прочной, поверхность воды незыблемой. Лодка, мерно покачиваясь, двигалась боком по течению. Даже сквозь мрак вода клубилась бурыми подтеками. Я сел, едва заставив себя согнуть непослушные колени. Ночь еще больше потемнела, словно огромная летучая мышь накрыла нас когтистыми своими крыльями. Я словно утыкался лбом в выросшую из тьмы и мрака стену, такую же непроглядную, как черная гладь воды, только что поглотившая человека.

Зачем это все, зачем? Зачем со мной?! Неужели со мной?! И я ли это? Что же теперь, конец, конец всему? Как же так?! Жил, жил и вдруг такое! Я совсем другого хотел! А этого не хочу! Мысли и чувства — все разом обрушилось, придавило, ошеломило своей непоправимостью. В голове отчаянно билось — конец… конец… Мозг работал тупо, как какой-то неиссякаемый источник… Безысходность, наверное, это и есть безысходность.

— Ы-ы-ы, — послышались всхлипы. Валерка, Валерка не сдержался. Никто не греб. Внезапно Женька, словно сорвавшись, схватил свою доску, встал на колено и стал остервенело грести… И, поддаваясь его порыву, мы, все трое, кинулась к бортам и, превозмогая жуткий страх перед силой, которая там, в воде, может схватить и утянуть, принялись неистово откидывать вдоль борта воду. Грести, грести, и только скорее…

Когда мы подплыли к городу, уже светало. Небо было чистым, бледно-серым. Лишь на западе, куда угнал тучи ветер, казалось, оно темной полосой падало на землю. Причалили к плоту у сплавконторы, хотя до дома оставалось далековато. Лодку потопили. Домой бежали: хотелось побыстрее закрыть за собой дверь, упасть в постель, спрятаться под одеялом.

Нам с Валеркой пришлось еще лишний квартал дать, к Балде завернуть, забрать рюкзаки, снасти, с которыми мы якобы отправились на рыбалку. Краденое тоже всегда хранилось у Балды. Удобно. Дома у него кавардак такой, хоть трактор завези, никто внимания не обратит. Там, кроме самого Балды, три таких «балдежника» живут — спасу нет. И смех и грех. Мать, баба — родня какая-то, что ли, и мужик — кем он доводится, не поймешь. В доме стоял кислый сивушный запах — все трое постоянно пили.

…Разбудила меня мама.

— Рыбак, рыбак, вставай. Всех невест уж разобрали, — услышал я сквозь сон ее голос.

Он был по обыкновению теплым и ласковым, и пробуждение сделалось радостным. Я открыл глаза и тотчас зажмурился от яркого солнечного света. Под веками проплыли огненные блики. Вновь осторожно открыл глаза. В верхнем углу окна сиял осколок солнца. Полыхал и косил жарким глазом купающийся красный конь с голым мальчиком-седоком над моей головой. Мама стояла в дверях, от нее тоже исходил свет; в глубине больших карих глаз горели маленькие фонарики, просвечивали невесомые волосы на висках, овал лица очерчивал ободок золотистого инея.

— Погляди, день-то какой выдался! — сказала мама и повернулась к окну.

На кончике ее носа на миг вспыхнула солнечная бусинка. Вспыхнула и погасла — как и моя утренняя радость. Все тут же померкло, показалось ненужным, лишним, недоступным мне. Вспомнилась прошедшая ночь: темная и злая.

— А рыба где твоя?

— Рыба?

Я как-то сразу не понял, о какой рыбе идет речь, растерялся, но ответ был приготовлен еще вчера и что-то за меня суетливо произнесло:

— В реке.

— Ты что такой стал? С лица весь спал.

— Я? Нет. С чего ты взяла?

Больше выносить я маминого взгляда не мог. И, стараясь быть бодрым, сбросил одеяло, подошел к окну, потянулся, вскинув вверх руки, сказал:

— Эх, погодка сегодня!

А спину так и сверлил мамин взгляд.

— Какой-то ты не такой стал, Гена. То, бывало, гляжу: идешь по переулку, улыбаешься, пряменький как свечка, а теперь — ссутулишься, как старик идешь. Что с тобой, Гена?

— Старею, — попытался я взять шутливый тон.

— Нет, Гена, неладно что-то с тобой. Ты скажи, если что случилось, легче будет.

Я помолчал. Ох, с каким трудом давался мне этот разговор!

— Мам, снова начинаешь. Ничего не случилось. Кажется тебе просто. Ну, где я сутулый? Вот, смотри, какой прямой. — Я выпрямился, повернулся к ней боком и попробовал перевести разговор на другое. — А ты сегодня выходная, что ли?

— Выходная. Гена, я же не слепая, вижу, — продолжала мама свое. — Зачем ты с этим оболтусом связался? Как его, Хысь, что ли? Он ведь вечный тюремщик. До добра такая дружба не доведет.

— Да не связался я ни с кем.

— Гена, и люди говорят, и сама сколько раз видела. Вот как-то шла — вы на бревнах вместе сидели. Но мне даже на ум не приди, что ты в его компании. Сидите да сидите. Много вас там сидит.

— Ни в чьей я компании! Мало ли с кем сижу. Развязался уже…

— Может, он тебе пригрозил как?

— Мам… Ну… Все в порядке.

В огороде напротив Светка выбивала половики. «А ведь она до чертиков красивая», — подумал я. Повзрослеет немного, влюбится в кого-нибудь, выйдет замуж, а я буду далеко-о… Мама подошла, посмотрела на Светку, вздохнула тяжело, бог знает о чем подумав, сказала тихо:

— Иди ешь, пока не остыло. Рыбу поджарила. С утра сходила, наловила в магазине. Поешь. В рыбе, говорят, фосфор, он для костей полезен и для ума…

— Ну, если для ума…

Лениво потыкал вилкой в сковородку, пожевал через силу белое рыбье мясо. Отчего-то всему тело было неприятно, будто оно от грязи заскорузло. Я собрался, пошел в баню. Мылся, мылся, драил себя вехоткой, стегал веником, который больше был похож на голик — пользованный, на окошке подобрал. Снова терся вехоткой, ополаскивался и все равно казался себе грязным, грязным!

Прямо из бани направился к Балде — мы обычно собирались у него или на речке.

Когда я подходил к дому Балды, навстречу попались и стремительно проскочили мимо его мать, баба, родня эта самая, и мужик. Видно, деньги раздобыли. А в магазин они всегда ходят вместе, гуськом — отправь за бутылкой кого-нибудь одного, точно не вернется, не донесет.

Женька и Валерка были уже на месте. Так мы и просидели чуть ли не до самого вечера, четыре гаврика, четыре затравленных волчонка, притаившихся хоть в ненадежном, но в укрытии. За стенами, провонявшими разными запахами, было спокойнее. Я раньше у Балды долго находиться не мог: тошнота подбиралась. А уж есть из их посуды никакие силы бы не заставили. Теперь ничего, даже суп от безделья похлебал. В грязной, мрачной комнате, куда с трудом пробивался сквозь засиженные мухами окна свет, было даже приятней, чем дома в чистоте и порядке: свойственней. Наверно, в самом деле по Сеньке и шапка должна быть. Иногда предлагал кто-нибудь: пойти с повинной в милицию, признаться в краже, но смолчать о Хысе, сказать, уехал он, или ударился в бега, ищи нас свищи. Но говорили без веры, в голосах чувствовалось сомнение. Лишь Женька, бесконечно и бесцельно тасовавший карты, горячился, вскипал:

— Да бросьте вы паниковать, никто ни про что не узнает. Кто Хыся искать будет? Нет его — и не надо! Пропал — и хорошо! А если заподозрят, вызовут, наоборот, надо тюльку гнать: дел с Хысем не имели! Предлагал — да мы его подальше послали. Или такое затравить: по пьянке деньги показывал, говорил — намылиться хочет.

Я на это заметил, что утопленники всплывают. Женька настаивал на своем, злился, но не на паникерство наше, а на что-то другое: на себя, может быть, на неопределенность полнейшую, безысходность. Вдруг выкрикивал:

— Чего тогда сидите?! Идите, сдавайте себя ментам, идите!

Ответить ему было нечего. Я подумывал о признании, но пойти с повинной!.. Как подумаешь: надо встать, выйти из дома, сесть в автобус и поехать… Куда? В милицию! А потом все равно же тюрьма!.. Нет, завтра, послезавтра, только не сейчас. Жить хоть на помойке, хоть где-нибудь, питаться пусть отрубями, но на свободе!

Сидели мы, как кроты в норе, и будущее потихоньку нависало над нами: темнело, темнело, как прошедшая ночь, придавливало неминуемой расплатой. Отмотать бы пару месяцев назад — ах, как бы я прожил!.. Совсем по-другому, совсем не так!..

А по улице бежали на реку стайками пацаны. Шли компаниями, парами, в одиночку — взрослые. Кое-кто уже откупался, в основном малышня… Замерзшие, в одних мокрых трусах, босые, — они смешно дергались, попадая ступнями на острые камушки, поспешали за катящимися впереди огромными баранками-камерами.

— Вы как хотите, а я плевал! — сорвался с места Женька.

Что-то, видно, ему удалось сломить, повернуть в себе.

— Что будет, то будет. Чему быть, тому не миновать! Как курицы на яйцах сидим тут. Что высиживаем? Может, последние дни на свободе. Толкаем тряпки, какие остались, и гуляем! Помирать, так с музыкой. Гуляем на всю катушку. Балда, доставай, что там у тебя за диваном!

— Гулять, гулять. Погуляли уже! — взбунтовался Валерка. — Думать надо. Должен же быть какой-нибудь выход.

— Выход есть, выход знаешь где…

— А правда, все равно же пропадет все… Хоть погудим!

— Правильно. Балда, доставай давай. Пошли к магазину.

Признаться, меня и самого подмывало желание стряхнуть с себя все тревоги. Катись они к лешему, и — пир горой, дым коромыслом! Но, когда Женька такое предложил, мне стало не по себе. Одна мысль о гулянке противной сделалась, к краденому прикасаться не захотелось.

— Погоди, мужики, — остановил я Балду и Женьку. — Торопиться тоже ни к чему, а то еще больше дров можем наломать. Придумать мы сейчас тоже, однако, ничего не придумаем. Подождем денек-другой, там видно будет.

— Чего ждать? Пока нас не схапают? — налетел на меня Женька.

— Сам же говорил: кто Хыся будет искать, кому он нужен. Пошли лучше купаться.

— Правда, что мы переживаем. Хыся нет, мы же теперь сами по себе, — сказал Валерка.

Мы спустились к лугу, который зеленым языком разлегся меж крайними огородами и рекой.

— Е-ка-лэ-мэ-нэ, е-ка-лэ-мэ-нэ! — воскликнул Женька, указывая на желтеющую средь зелени песочную яму, похожую на пятачок. — Гляди, Хысь лежит, нас поджидает!

Меня и, я заметил, Валерку передернуло. А Балда — на то он и есть Балда — попросту обалдел. Уставился оцепенело на песочную выбоину, где и вправду кто-то лежал. Мы с Валеркой, быстренько замяв в себе испуг, включились в Женькин розыгрыш — как это обычно бывает, когда кто-то попадается на удочку крепче других.

— Правда, Хысь! Не видишь, что ли, Балда? Во-он. Смотря, нас заметил, приподнялся.

— Бросьте вы, — говорит Балда, настороженно вглядываясь в человека на песке.

— Чего теперь делать будем? Может, по булыге выворотим?

— Бери, Балда, вон ту каменюгу.

— Бросьте вы… Не понимаю, думаете. Травите.

Балда вроде и не верил нам, но тревожился.

— Точно, Жека, надо по камню взять. Он же топорик твой…

— …Наверно, со дна прихватил, — не докончил я, напоровшись на округленные, разбежавшиеся глаза Балды. Подумалось: чего плету, чем мы занимаемся? Шутим? Так никому же не весело! Слишком другим занята душа. Для чего вся эта идиотская игра? Нашли козла отпущения? На Балде свои страхи вымещаем. Слабость боимся выказать. Корчим из себя каких-то героев, которым на все наплевать: как, Балда, страшно, а нам до лампочки, хы-хы-хы. Покривляемся маленько, подонимаем Балду и останемся довольны собой, нальемся ощущением: вот какие мы сильные! Балда — парень тоже ничего, недаром с нами, но… мы друг друга поняли… Ладно, Женька, он такой человек, тяжелых мыслей выносить не может; ему их надо в пух и прах разбить: в разгуле ли, в лихих похождениях, в чем придется. Но я-то себя знаю — мне их надо додумать, иначе станет тошно. И Валерке их надо определить куда-то, место найти. Что нажитая мудрость говорит: прятать свое кровное поглубже, выставлять только шипообразное, едкое, то, с чем не попадешь впросак. Так вот себя и похабим: пусто же потом будет, противно! И отчего мы напоминаем Хыся сейчас: те же ухмылочки, дергания… Я даже плечи назад отвел.

Не то чтоб долго я стоял, думал, просто вдруг стряхнулась какая-то поволока с глаз и увиделась вся неестественность наших слов, подначек, всего поведения…

— Кончай, — перебил я Женьку, который подхватил было мои слова о топоре. — Когда шли сюда, мне, между прочим, несколько раз казалось: придем на луга, а там Хысь. Я даже вздрогнул, Женька, когда ты сказал: «Глядите, Хысь».

— Фу ты! Балда вон пошел уже булыгу выворачивать.

— Никуда я не пошел.

— Ну и что? Дотащит он эту булыгу, а потом мы, довольные, гоготать будем, а Балда — глазами хлопать. Какая тут радость-то?

— Да не потащил бы я. Че я, дурак, что ли, — пробурчал Балда.

— Это я так, к слову, Мишка (его же Мишкой зовут)! Не обижайся.

— Указчик нашелся. Думаешь, я меньше тебя Балду уважаю? Сто раз больше, — сказал Женька зло. — Шутим же!

Мы, как обычно, стянули с себя рубахи, брюки, но нырнуть с разбега в воду не захотели. Остановились на обрывистом бережке.

Величавая, могучая река несла свои воды, веселясь под солнечными лучами. Недра ее хранили великую тайну. Она, конечно же, не простит нам поругания над ней…

Поутру Женьки и Балды дома не оказалось. Встретили мы с Валеркой их у магазина, уже подвыпивших. У Женьки под глазом красовался синяк. Вчера, после того как мы разошлись, они все-таки малость торганули, выпили, явились к автобусной остановке, приставали ко всем подряд. Ну и нарвались, видно, на людей добрых…

Идти на реку они не захотели, отправились мы вдвоем с Валеркой. Переплыли на мель и долго валялись на пустынном островке. Больше молчали. Валерка, правда, говорил о своем умении закладывать виражи на глиссере и о том, как плавал с отцом в верховье. Но я слушал его плохо, думал о своем. Вспоминал, как в деревне пас с дядей своим лошадей. С малых лет у меня к лошадям пристрастие: в младших классах во всех книжках слова «лошадь», «конь» чернилами обводил, в тетрадке покрупнее писал. Припомнился один случай, я рассказал его Валерке.

— Забрался я на жеребца. Потыкал его ногами в бока — стоит, стегнул хворостиной — ни с места. Разозлился и как начал по бокам его охаживать! Сорвался он с места и понес! Летит — ничего не разбирает, а уздечка почему-то на нем была такая, самодельная, без удил. Тяну ее изо всех сил — куда там, прет и все! Девять лет мне тогда было. А впереди — река и берег обрывистый, метров десять вышиной! Заплакал я, умолять его начал: «Стой, стой, остановись». Замечаю, мужики сбоку бегут, руками машут, кричат — да толку-то. И вот надо же: перед самым обрывом как вкопанный встал! А я по шее, будто по трамплину какому проехал — седла не было — и совсем уж на самый краешек обрыва приземлился, в сантиметрах каких-то! И тоже, веришь, нет — как вкопанный, не шелохнулся! Стою сам не свой, внизу речка течет. Мужики подбегают, матерят меня на чем свет стоит… Не знаю, может, так случайно получилось, но до сих пор кажется, что жеребец меня специально к обрыву нес, сознательно. Не понравился я ему чем-то, самонадеянным, что ли, показался. Кони — народ умный.

Валерка согласно покивал головой. Он был погружен в работу: вычерчивал пароходик на песке.

Далеко за полдень появились друзья. Сначала пошатались по берегу, потом, узрев нас, переплыли на мель. Женька с ходу понес:

— Че, суконки, лежите! Тсы. Меня какой-то бес попутал, а вам до лампочки! Друзья называются. Ангелы-архангелы! Не пьют, не воруют, — чистенькие, тсы. — Женька ловко и часто сплевывал сквозь зубы. — На хрен мне нужны такие друзья, с которыми не выпьешь. А хочешь, счас заору на всю реку, что ты, Геныч, Хыся прикончил. Хочешь? Ха-ха, заболело! Песок, поди, под тобой намок, ха-ха. Не боись, не такой гад, как некоторые. Я не отделяюсь! Я лучше все на себя возьму!

— Отойди в сторонку — солнце заслоняешь, — посоветовал я.

И тут мы немножко подрались. Я все надеялся, ждал, когда Балда с Валеркой нас растащат, но они стояли как болванчики и смотрели. Бить Женьку — не бил, прости останавливал его пыл. А он вдохновенно махал по воздуху, пролетал мимо, падал. Наконец остановился и сказан гордо:

— Хватит или еще? Смотри — угроблю.

Потом бросился в воду, окунулся, вернулся обратно, упал на песок, закрыл лицо Валеркиной рубахой и уснул. Мы сидели около него, Валерка и Балда о чем-то говорили. Я смотрел на них, и они как-то отстранялись, отдалялись, виделись будто через толстое стекло: видно, а не слышно. Собрал одежду, попрощался, переплыл на берег и пошел, точно даже не зная куда, вроде домой.

Шел, и со мной что-то непонятное творилось, охватывало какое-то общее удивление. Была странна дорога, по которой тысячу раз хаживал; измытая дождями, изветренная, иссушенная солнцем, она покрылась паутиной морщинок, как древняя старуха. По обочинам разрастался пучками клен, еще недавно его и в помине не было — этак он всю улицу заполонит! Переходил шоссе — плавившийся от жары асфальт мягко проминался под ногами, грел ступни. И в этом было что-то необыкновенное, необъяснимое, но приятное… инородность какая-то чувствовалась. На остановке автобуса стоял мужик с игрушечным, почему-то голубым конем в руках. Мужика распирала радость! Счастье! Чудеса: раньше бы мелькнул перед глазами какой-то мужик с конем, я бы на него даже внимания не обратил, а теперь видел счастливого мужика с голубым конем, почему-то голубым!.. Сейчас вот приедет домой, сына осчастливит и жену. Он и счастлив-то, предвкушая их счастье. Хорошо. Подошел автобус — располным-полна коробушка! Интересно, какое будет у мужика настроение, когда он станет втискиваться в двери… Мужик заметался: подбежал к заднему выходу, кинулся к переднему, вернулся обратно — настроение у него испортилось. Попытался пристроиться бочком — конь мешает. «Надо повернуться спиной и плечом давануть», — помогал я мысленно мужику. Он так и сделал. И бросил, оправдываясь, через плечо: «В тесноте, да не в обиде!». Прижал коня к груди — снова счастлив! И мне легко вздохнулось, отпустило душу, высвободило ее из жестких оков — человеком себя почувствовал. Жить захотелось! А всего-то навсего что случилось — я заметил человека, мужика с голубым конем!

Улица, вздымаясь волнами, растянутым конусом поднималась вверх и заканчивалась темной щеточкой леса, втыкающейся в небо. Прыгая по взъемам, ползла вверх дорога. Карабкались дома, цепляясь за склоны заборами.

«Жизнь — это совсем другое, другое!» — пронзила меня с ног до головы мысль, наполнила силами, с которыми нельзя было справиться. И я, поддаваясь им, рванулся и побежал, не чувствуя ног. Уверенность появилась: все будет хорошо, должно быть, сумею сделать, чтоб было! Перед матерью покаяться захотелось. Не прощения вымолить — до смерти теперь вины не искупить, — а покаяться: я же другой, другой!..

И вдруг из общей картины вырвалась фигура, маячившая впереди. Она тоже бежала, точнее шла вприбежку, спешила мне навстречу. Черные волосы то метались из стороны в сторону, то плескались над головой. Парило (знать, к дождю), и очертания ее тела, которое плотно облегало светлое знакомое платье в горошек, виделись чуть размыто.

Как здорово — встретить ее именно сейчас! Ничего лучшего представить нельзя! Пожалуй, я с речки-то пошел не домой вовсе, а ее увидеть, Светку. По ее виду, по продолговатым разлетающимся в тревоге глазам я заподозрил что-то неладное.

— А я к тебе, — обронила она.

— Да, а чего?

— Не знаю… Хыся убили… В реке его сегодня нашли. Папа видел. Сплавщик у них один багром зацепил… Но его, говорят, сначала убили, а потом в воду скинули.

Я смотрел на нее и молчал. Смотрел и молчал.

— Убили, значит, Хыся, — выговорил наконец. — А я думал, куда он пропал? Нет и нет, как в воду канул. А он и вправду в воду. А ты-то что переживаешь?

— Сама не знаю. Как узнала, так чего-то испугалась. Тебя искать побежала. Вы же последнее время всегда вместе были.

— Ну и что?

Она пожала плечами.

— Испугалась: закуют твоего соседушку и как поется: «По дороге завьюженной — из Сибири в Сибирь», — бухнул я.

Теперь она смотрела и молчала. А во взгляде было столько растерянности, испуга, что он меня выпотрошил напрочь.

И опять — камень на сердце и жить неохота.

— Как закуют, Гена?

— Да ерунду всякую плету. Не знаешь, что ли, меня, дурака. Чего стоим? Подумаешь, Хысь… Пошли, — устало, виновато сказал я.

Светка шла, чуть поотстав. Нагнала, пальцы ее скользнули по моему запястью, цепко обвили ладонь.

Так мы и шли, держась за руки, прямо и прямо, мимо проулка, где стоят наши дома — в гору и в гору. Сладкая немота завладела рукой, обволокла грудь, прокралась в ноги. Я почти перестал существовать, переселился в маленькую руку, где чувствовал другое, совеем иное тело, слышал стук совсем иного сердца.

Лес приближался. Небо снималось с верхушек деревьев и отодвигалось дальше и дальше. Сосновый лежняк захрустел под ногами, мы брели меж деревьев и все боялись сказать слово, расценить руки. Было хорошо и отчего-то немного стыдно. В лесу пахло чистотой. В хвоистой крыше над головой солнце застревало, распадаясь на тысячи осколков. Чуть впереди зияла большая дыра. Она шла длинным коридором, словно выход в небо. В этот голубой просвет так и хотелось подняться — прямо вот так вот, держась за руки…

В то же время тяготило, держало душу то — ночное, халупка Балды… Я остановился:

— Свет, только не пугайся…

…Мы сидели под молодой раскидистой сосной. Светка тихо плакала, говорила: «Ничего, как-нибудь, не переживай…» Я гладил ее волосы, утешал. Неожиданно для себя поцеловал. Первый раз в жизни поцеловал! И еще раз, и еще… «Люблю», — слышал я шепот. Захотелось раствориться, исчезнуть, утонуть в вей, умереть…

Потом мы сидели, прислонившись к стволу, едва касаясь друг друга плечами, в маленьком хвойном мирке, огражденном от большого мира рядами веток и еще чем-то, что было в нас.

— Я хочу с тобой… Туда можно… кем-нибудь… на работу устроиться?..

«Родная ты моя! Люблю тебя!» — хотелось закричать на весь лес, подхватить ее на руки и закружиться смерчем. Да так душа, видно, переполнилась, что глаза стали застилаться мутью, к горлу подкатил комок. И я всего лишь прошептал:

— Светка ты, Светка, Светка ты, Светка…

Пришел из леса домой, когда еще смеркалось: было твердое намерение поговорить с мамой, рассказать обо всем. Настроился, подобрал слова. Мама, довольная моим ранним приходом, замешала блины, которые я очень любил, принялась печь. Проголодавшись до посасывания в желудке, я их сворачивал, горяченькие, рулончиком, смачно макал в масло, ел. Настрой размяк, да и не мог выложить в этот момент страшную свою правду. Так и лег спать.

С темнотой хлынул дождь. По окну вразнобой барабанили капли, царапали в порывах ветра стекло.

Утром за мной приехали. Было мозгло, заиндевелое солнце едва дотягивалось до сырой земли. Мама не плакала, не рыдала, она просто не могла постичь того, что происходит. Лишь глаза каменели в вопле.

Вся округа нас оплакивала, жалела. Хыся ненавидели, многим в жизни он досадил, легче людям без него дышалось. О нас плохо не говорили. Хулиганства, воровства в счет не брали, вспоминали лишь хорошее. Рассказывали, дня через три-четыре о нас судачили уже и в городе. Случай перерос в легенду, где мы выглядели этакими святошами, решившими покончить с бандюгой, с которым и милиция совладать не могла. И надо заметить, следователь наш как-то сказал: «Да, облегчили вы своему участковому жизнь…»

Мне и Валерке школа дала отличные характеристики. Учителя были ошарашены, изумлены: как это ребята, хорошо успевающие и вполне приличного поведения, могли совершить столь тяжкое преступление. Но одно дело симпатии, другое — закон. А статей и пунктов набиралось немало. Только общий иск по кражам составил восемь тысяч рублей! Мы таких денег, конечно, в глаза не видывали. Сбывали все второпях, дешево, за бесценок. И большую часть Хысь забирал себе. Срок лишения свободы получили мы одинаковый — по десять лет на брата. Во время следствия, суда, как подельники-соучастники, находились мы отдельно, а после все четверо попали в нашу городскую «малолетку». Мы старались держаться вместе, но контактовать нам было нелегко: Женька рвался верховодить — только у него не получалось, петушистый больно, Валерку крепко скрутила досада на жизнь — тень тенью ходил, Мишка метался от одного к другому, особо не переживал, прибивался больше к Женьке, с тем было надежнее и проще. Меня тоже поначалу сильно угнетала мысль о том, что будет со мной, но постепенно она рассосалась. Я много думал о себе, о том, что же произошло со мной, и о том, как бы надо жить.

Вспоминались бесконечные выпивки — большого наслаждения от вина никогда не испытывал, наоборот — противно было, драки — победы не приносили радости, приходилось давить в себе чувство жалости; воровство — деньги, таким путем добытые, без угрызений совести тратить не мог. Не покидало меня ощущение необязательности происходящего: можно так, а можно иначе — какая разница. С душой своей мы вроде как врозь жили: я двигаюсь, стараюсь, она смотрит на меня, болеет.

В памяти отзывались сладостью, придавали силы те минуты, где душа оживала всецело, без оговорок.

На лето я всегда уезжал в деревню, к дяде. Добраться туда непросто: сначала до райцентра на автобусе, а дальше — на чем бог пошлет. Ну обычно попутка подворачивалась быстро: выйдешь к мосту — едет, проголосуешь — остановится, довезет. А однажды поехал — тринадцать лет мне было, — дотемна у моста простоял — и ничего. В этом поселке, райцентре, тоже есть родня. Можно было остаться, переночевать. Но мне страсть как хотелось к дяде Василию, чтоб утром уже вместе пастушить. И я отправился пешком. А путь не ближний — пятнадцать километров! Иду, хоть ночь и звездная, но все равно темень, а дороге конца краю нет. Кажется, вот поднимусь на гребешок холма, и там, внизу, замаячат темные домишки. Поднимаешься — на донышке глубокой ямы лишь дорога чуть белеет, и далеко впереди срезает небо новый гребешок. А в каждом ухабе мерещится притаившийся человек, куст чудищем смотрит, а в роще лесные люди поджидают — верить начинаешь, есть такие. Отгоняешь жуть, храбришься, а внутри все тает, сердце трепещет, как у птенца. А на подходе, поодаль от дороги — могилки. Тут и вовсе захлестывает, лезут в голову страшные истории. Но я дошел и был вознагражден: все так удивлялись, радовались мне, охали да ахали, и оказалось, что утром дядя Василий погонит скот в другую деревню за сорок километров и, конечно же, возьмет меня с собой! Спать устроился на вышке — привязал к ноге веревку и спустил ее в сенки над дверью: боялся забудет разбудить второпях дядя Вася или тревожить меня не захочет. А так выйдет, упрется глазами в веревку — поневоле подергает. Когда следующим вечером мы пригнали скот, я едва сполз с коня, ноги подкашивались, зад одеревенел, и, не в силах снова сесть в седло, обратно ехал на попутном мотоцикле. Но был счастлив и доволен жизнью! Заготовитель, как выяснилось, на меня тоже выписал наряд, и, ко всему прочему удовольствию, я еще и деньги получил. Купил на них платье сродной сестре в ее день рождения и был счастлив втройне, осознавая себя тружеником и взрослым человеком! Прошедшим летом у меня не выводились деньги из карманов, но мне и на ум не пришло кому-нибудь сделать подарок. А если и сделал бы — мало радости от того получил.

Часто вспоминался сам дядя Василий: сидит на самой спокойной, надежной лошадке, «беломориной» попыхивает, поглядывает задумчиво, в глазах и грусть и тихая улыбка… Неспешный человек, неразговорчивый, к лошадям привязан, ничего особенного в нем вроде нет, а тянуло к нему — теплота от него исходила, любовь…

Мне в колонию Сашка Кулебякин письмо прислал, где писал: главное в жизни — любимое дело найти. Может, так… Мудрец он, Сашка. Главное не главное, но, глядя на дядю Василия, да и на самого Сашку, можно твердо сказать: есть у человека любимое дело — жива его душа, крепка.

Лежа на нарах в бараке после тяжкой работы, снова и снова, в сотый, тысячный раз проживал я памятью тот последний день: дорогу, мужика с конем, удивление свое, Светку…

И вновь наступало просветление, понималось: сколь много может принести человеку совсем вроде бы малое, но увиденное открытым, сопричастным с этим малым взглядом. И как важно стряхнуть шоры с глаз: видеть, замечать — душу же надо кормить, иначе она обречена на усыхание и хворь. И что значит для человека любовь, тепло и участие другого человека. Читая Светкины письма, где писала она и о делах, и о мыслях, и о чувствах своих, я ощущал себя великим счастливцем!

Мамины весточки были для меня и радостью и мукой. Как проклятие смотрел на меня тот тяжелый окаменелый взгляд. И так не много хорошего она видела: муж, отец мой, бросил нас, когда я маленьким еще был; мыкалась со мной, ребенком, на руках по квартирам. А кровиночка отплатил: хлебала мать горе ложкой — черпак подал. Как-то однажды завела она разговор насчет одного человека, который мог бы с нами жить: мне отцовские руки нужны, и ей легче. Я не то чтоб против был, но какая-то злинка взыграла. Ответил: мне, мол, без всяких отцов хорошо. А самому ведь хотелось отца. Приду, бывало, к Валерке — у них дома инструменты разные: слесарные, столярные — так зависть возьмет, аж сердце защемит: отца охота. В общем, тот человек у нас не появился. А теперь она совсем одна осталась. С чего ради я считал нормальным, что мама для меня только живет? Не умел о ней подумать, разглядеть заботы ее… Почему мы задним-то числом умны?!

Потихоньку в моем сознании очищался, выкристаллизовывался взгляд на самого себя. Не всему находились слова, но как озарение постигалось: надо заботиться о своей душе. Непрестанно глядеть внутрь себя, поверять желания, поступки по тем лучшим чувствам, которые тебя иногда посещают. Помнить о том, что полнило тебя, насыщало, давало жизнь, а что откликалось пустотой и нездоровьем. Грязная душа, как и тело, не дышит, червоточит; дурная пища в душе, как и в желудке, вызывает колики… О родстве не забывать: в нем — ты.

Страшно прожить жизнь, не распознав, что же в этой жизни мое, а что чужое.

Страшно прожить жизнь, не увидев света своего «я», не попытавшись до него дотянуться.

Временами находило удивительное и сладкое чувство: казалось, могу взять и потрогать свою душу — вот она, вот то, что дорого ей и любо. Остальное случайное, не мое.

Я опускаюсь мысленно на колени и молю у близкого и родного о прощении.

ОТЦОВСКИЕ РУКИ

Мальчик сидел у лужицы и пускал кораблик. Постороннему человеку кораблик мог показаться простой щепкой, куском сосновой коры. Но мальчик кропотливо и добросовестно трудился, сооружая его: обтесывал топориком, подстругивал ножичком, даже мачту с парусом сделал — вбил посередке гвоздик и нацепил на нее бумажку. Он все сделал так же, как папа. Правда, у папы кораблики получались красивые, лучше, чем в магазине, а у мальчика вышел кривобокий, какой-то обгрызенный, мачта торчала косо, а парус сразу слетел в воду и размок. Но плавал кораблик хорошо. Мальчик пускал корабли давно, уже немного замерз, но домой не уходил. Дома никого, мама на работе, а папа… Мальчик сидел у лужицы, то куксился, то вдруг начинал улыбаться. В его голове оживали две картинки, два случая из жизни.

Велосипед купили…

Он стоял на деревянном прилавке, словно присевшая на мгновение гордая птица. Рама обмотана промасленной бумагой, руль, втулки, обода, спицы лоснятся жидким солидолом.

— Нравится? — услышал мальчик глуховатый, резкий басок отца сзади.

— Нравится, — тихо ответил он.

Из-за спины его, сверху потянулись руки в клетчатых, закатанных до локтей рукавах. Крепкие, одинаковые по толщине, как у основания, так и у самых подушечек, пальцы обхватили сиденье и центр руля. Велосипед оттолкнулся от прилавка двумя своими колесами и опустился перед мальчиком.

— Придется купить. Именинник сегодня он у нас. Четыре года!

Женщина-продавец смотрела на них, улыбалась.

На улице, прямо у входа, у деревянного крыльца отец содрал бумагу с рамы, скомкал, обтер покрытые смазкой раму, втулки, бросил мазутный ком в урну. Поискал глазами вокруг, достал носовой платок из кармана и еще раз тщательно протер велосипед. Сынишка стоял рядом и, выпучив глазенки, неотрывно следил за работой. Отец закончил. Туда же, в урну, кинул платок, вышел с велосипедом на асфальтированную дорогу и приказал неотступно следовавшему за ним сыну:

— Садись.

Мальчонка мигом забрался на велосипед.

— Держи руль крепче.

Отец покатил сына, подталкивая велосипед за сиденье. Мальчик сидел уверенно, с усердием давил на педали. Отец ускорил шаг, побежал и вдруг с силой толкнул велосипед. Мальчик восторженно вскрикнул, вильнул рулем, но не упал. Он, видно, даже не заметил, что остался один. Дорога шла на спуск, велосипед катился все быстрее, педали замелькали, их уже не нужно было крутить — они сами поднимали ноги. Мальчик сжался, напряженно вцепился в руль. Он только сейчас понял, что едет один, без помощи отца. В испуге заплакал.

Отец, смеясь, легко догнал мчащийся велосипед, на бегу повернулся вполоборота к сыну, не обращая внимания на его плач, радостно закричал:

— Молодец, Владька! Молодец! Сам едешь, сам!

Почувствовав рядом опору, застыдившись своего страха, мальчик старался замолчать, но это получилось не сразу. Он все еще всхлипывал, но влажные глаза уже восторженно светились: сам едет, сам!

Приближался перекресток. Отец на всем ходу схватил велосипед, пробежал по инерции несколько шагов и остановился. Глядел на сына и громко, на всю улицу говорил:

— Вот это по-нашему! Раз — и поехали! Вот сейчас мать удивим! Велик купили и ездить умеем!

Папу проводили…

В вагоне, старом, прокопченном, с деревянными потемневшими полками, нелюдно. Осень — ездят мало. На одной из полок, положив руки на колени, сидит мальчик. Рядом с ним женщина. Лицо ее изъедено оспой, волосы сплетены в косы и уложены венком вокруг головы, толстоватые губы, какие бывают обычно у людей добрых, слабо улыбаются. Большие темно-карие глаза внимательны и умны — такие редко бывают веселыми, но никогда не выдают они и горя. Мать для столь маленького сына старовата. Над ними в зеркале мелькает клетчатая спина. Спина исчезает, в зеркале появилось лицо. Оно возбуждено, усталое морщинистое лицо отца, улыбается. В руках у отца бутылка лимонада и кружка. О металлическую каемку стола сорвал пробку, налил лимонад в кружку, подал сыну.

— Вот и выпьем за отъезд, — сделал несколько глотков из горлышка.

В поезде лимонад вкуснее. Сын причмокивал — глазенки поверх кружки — и с интересом оглядывал купе.

— Что, Севастьян, не узнал своих крестьян, со мной охота?

Сын улыбнулся, ничего не ответил.

— Сейчас нельзя. Вот поеду, осмотрюсь в теплых краях, тогда вы приедете.

Мать как-то сконфуженно опустила глаза, торопливо поправила сыну маленький треугольный чубчик. Отец это заметил, зачем-то огляделся и полез поправлять чемодан, которому вроде не с чего было сдвинуться. Садясь на скамейку, он глянул недобро на жену, отвернулся, уставился в окно.

Мальчику теплые страны представлялись очень красивыми, похожими на павлина, такую птицу, которую он видел в приезжем зверинце. Они туда ходили втроем, папа, мама и он, и папа говорил, что павлины живут в теплых странах.

Сын тоже посмотрел в окно, но увидел лишь ветви деревьев да небо, посеревшее от грязного стекла.

Отец, глядя в окно, опирался на стол, и лимонад в бутылке трепыхался.

Мальчик все держал и держал пустую кружку в руках и почему-то боялся поставить ее, пошевелиться. Отец вдруг повернулся и выпалил:

— Что? Думаешь, я совсем хочу уехать? Сказано, огляжусь — вызову. — Побуравил жену глазами, добавил: — Что молчишь?

Мать ответила спокойно:

— Что говорить, Миша? Вызовешь — приедем.

— Нет, ты, сволочь, думаешь, что не вызову! И этого научила! Сидит, воду дует, слова не добьешься!

Мать привычно молчала, не нервничала, сидела тихо, будто задумалась о чем-то.

Мальчик осторожно поставил кружку на стол, насупился. В последнее время он привык к ругани отца.

— Нам, наверно, уже пора, — несмело сказала мать.

И, словно подтверждая ее слова, поезд дрогнул.

На перроне стоял маленький мальчик. Его держала за руку женщина, чуть выше среднего роста, худенькая, поникшая. В пыльном окне торчало лицо отца. Женщина посматривала то на мужа, то вдоль вагонов, то куда-то вниз: время для нее шло мучительно медленно.

Поезд фыркнул, тяжело задышал. Мальчик смотрел на шевелящиеся немые губы отца, улыбнулся, замахал рукой.

Поезд уходил…

Кораблик утыкался в бережок. Мальчик обходил лужицу и снова отправлял кораблик в плавание. Две картинки, два случая из его жизни ожили в нем, но он никак не мог соединить их. Словно он в них разный, и отец… и мальчик не знал, почему это так.

И совсем уж он не знал, что картинки эти будут оживать через пять, десять, двадцать лет… Они будут оживать всю жизнь, и всю жизнь он будет мучиться вопросом — почему это так?

ОБ АВТОРЕ

Владимир Карпов родился в 1951 году в городе Бийске Алтайского края. Окончил Ленинградский театральный институт. Печатался в журналах «Наш современник», «Урал», «Уральский следопыт». Участник VII Всесоюзного совещания молодых писателей.

Content

Федина история

ЗАБОТИТЬСЯ О ДУШЕ О рассказах Владимира Карпова

БАГАЕВ, БОЛЬШАЯ ДЕНЬГА, ДАЛЕКАЯ ФИРМА И ВЫСОКОЕ НЕБО

ДВОЕ

ОТКРЫТАЯ ДУША

СУББОТНИЙ РЕЙС

ТРЕХДНЕВКИ

МЫ ДРУГ ДРУГА ПОНЯЛИ

НЕ ХУЖЕ ЛЮДЕЙ

ПРОКОПИЙ КАРГИН

БЕЖИТ ЖИЗНЬ…

ТИХОНЯ ПЕТЮНЧИК РАЗБУШЕВАЛСЯ

ФЕДИНА ИСТОРИЯ

ВЕСНОЮ

ВНУЧЕК-ТО ОДИН…

ВИЛАСЬ ВЕРЕВОЧКА…

ОТЦОВСКИЕ РУКИ

ОБ АВТОРЕ