Строки, обагренные кровью

Издательство «Крым»

Симферополь

1968

Почти четверть века прошло с тех пор, как алое знамя Победы взметнулось над поверженным рейхстагом.

Время сровняло с землей окопы и противотанковые рвы. На месте оставленных гитлеровцами развалин и пепелищ поднялись новые города и села, а там, где когда-то стояли обгоревшие пни, шумят упругой листвой деревья. Другой стала наша земля. Выросло новое поколение людей, над колыбелью которых не грохотала война. Но никогда не сотрется в памяти народной слава тех, кто в страшном горниле войны ковал нашу победу, кто не щадил себя у городов и незнакомых поселков, на безымянных высотах и в партизанских лесах. Это они приняли эстафету мужества от отцов и старших братьев, которые мужественно боролись за власть Советов, за счастье народа, сражались на фронтах гражданской войны, защищая молодую Советскую Республику от белогвардейцев и интервентов.

Мы гордимся подвигами живых и чтим память погибших. Имена солдат, которым обязаны мы и дети наши своим счастьем, своей свободой и мирными рассветами, а народы мира — своим освобождением от фашизма, навечно остались с нами. Многие из них высечены на мраморных и гранитных монументах, на скромных обелисках, установленных на солдатских могилах. Они навеки запечатлены в сердцах людей, в легендах и рассказах, которые передаются и будут передаваться из поколения в поколение.

С нами остались последние письма героев, посланные с фронта родным и близким, дневники, короткие, в несколько слов, записки.

С некоторыми из них читателей знакомит настоящий сборник. Книга рассказывает и о людях, которым принадлежат эти волнующие документы, о их жизни, борьбе…

Большинство публикуемых писем связано с Крымом — местом неисчислимых героических подвигов советских людей.

Последние письма… Писались они наскоро, в тяжелой боевой обстановке, в короткие минуты затишья, в тюремных камерах, нередко всего за несколько часов или минут до смерти.

Их нельзя читать, не испытывая глубокого волнения. Каждая строка говорит об удивительном мужестве, о железной стойкости, ненависти к врагу, неугасимой вере в победу.

«Я знаю, что столб, у которого встану я принять смерть, будет водружен на грани двух разных исторических эпох нашей родины… — писал незадолго до расстрела П. П. Шмидт, первый морской офицер, перешедший на сторону народа. — Позади за спиной у меня останутся народные страдания и потрясения пережитых тяжелых лет, а впереди я буду видеть молодую, обновленную, счастливую Россию».

«Да здравствует революция!» — с этими словами шли на смерть и побеждали бойцы Октябрьской революции.

С особой силой раскрылся моральный облик советского человека в Великую Отечественную войну, в годы тяжелых испытаний, выпавших на долю нашего народа. Их могли выдержать только люди, безгранично любящие свою социалистическую Родину, до конца преданные делу коммунизма.

Недавно ученица Галя Терентьева нашла запечатанную бутылку. В ней предсмертные слова героев, написанные 17 сентября 1943 года: «Мы умираем за Родину! Мы знаем, за что сражаемся. Мы победим! Смерть немецким оккупантам!.. Прощайте, друзья!..» И подписи: старший сержант Иванов, рядовые Криничкин, Герасимов, Хачапуренко, Джелев.

Комсомолка Вера Гейко свои прощальные слова написала на косынке, залитой кровью:

«Вот и подходит жизнь к концу. Через день-два меня и товарищей по борьбе расстреляют. Жаль уходить из жизни в 19 лет. Это так мало на фоне человеческой жизни, но это и много, потому что кое-что сделано…

Да здравствует СССР!

Смерть фашизму!

Все равно мы победим.

Прощайте, люди. Отомстите!»

«Все равно мы победим!», «Победа будет за нами!», «Умираем, но не сдаемся!» — это последние слова советских воинов, павших в смертельной схватке с немецко-фашистскими захватчиками. Имена многих остались неизвестными. Но подвиг их — это частица великого подвига всего советского народа, руководимого Коммунистической партией. Это подвиг миллионов. Ибо героизм, готовность к самопожертвованию во имя победы были массовыми. И на самых трудных участках борьбы с врагами, на переднем крае шли коммунисты.

Вот один из документов тех трудных лет.

«Партийное собрание постановляет:

1. Высоту не сдадим, преградим путь фашистам к Севастополю.

2. Коммунисты в трудный момент боя обязаны вселять в бойцов уверенность в победе над врагом.

Для коммунистов нет неразрешимых задач. Победа или смерть — закон каждого коммуниста на фронте».

Эту клятву коммунисты, весь личный состав гвардейской 365-й зенитной батареи выполнили. Бойцы стояли до последнего, а когда держаться стало невозможно, вызвали на себя огонь соседних батарей.

Герои умирали непобежденными. Сила их высокого морального духа в верности неугасимым ленинским идеям, в непоколебимой уверенности в победе советского народа, во главе которого стоит испытанная в борьбе Коммунистическая партия.

Последние слова героев, павших в борьбе за счастье народа, — это завещание нам, живым, еще сильнее любить свою прекрасную социалистическую Родину, беречь мир, бдительно стоять на страже завоеваний Великого Октября.

Эстафету мужества советских воинов приняла наша молодежь. Как набат, звучала ее клятва 11 сентября 1966 года у Мавзолея В. И. Ленина:

«Клянемся!.. Святостью братских могил, сединами матерей наших, радостью победы клянемся быть достойными бессмертия отцов и по первой тревоге, под овеянными славой знаменами пойти в бой и победить!»

Эстафета героев в надежных руках.

I

БУРЕВЕСТНИК РЕВОЛЮЦИИ

ОБРАЩЕНИЕ К РАБОЧИМ И СОЛДАТАМ

(из тетради А. Н. Матюшенко. 1905—1906 гг.).

ВСЕМ РАБОЧИМ И СОЛДАТАМ

До каких пор вы, несчастные, оборванные, грязные, униженные и оскорбленные, будете кормить, поить и одевать кучку богачей и царя? До каких пор вы будете слушать попов, которые кричат во все горло, что в терпении есть спасение, и они говорят, что бедные наследуют царство небесное, а богачи попадут в ад, где вечно будут мучиться? На что нам рай после смерти? Мы должны устроить рай на земле, и не после смерти, а при жизни. Пускай лучше царь и богачи живут после смерти в раю, а мы давайте сделаем его при жизни. И вот, рабочие, так, как вы сейчас ведете борьбу, никогда вы не победите. Никогда, потому — что ты можешь сделать голыми руками против ружей и пушек царя? Ничего положительно, потому [что], пока ты подойдешь к полку на сто саженей, тебя солдат может пять раз убить. И вы делаете так: захочется кому-нибудь стачку сделать, он и ведет стачку, рабочие бросают работу и идут; тут сейчас же казаки и солдаты тут как тут, самых хороших рабочих побьют и арестуют. Вот и стачка вся пропала!

Нет, рабочий, так не годится. Ты хотя и сделаешь революцию, но не для себя, а для богачей. А для того, чтобы сделать для себя революцию, тебе нужно сорганизоваться и сговориться со всеми русскими рабочими и в один известный день подняться по всей России, Польше и Кавказу и идти не с пустыми руками, а вооружиться кто чем попало, кто колом, кто молотком, кто чем…»[1]

Броненосец «Потемкин» и Афанасий Матюшенко… Имя одного из славных буревестников первой русской революции и название легендарного корабля навсегда вошли в историю нашей Родины.

Отнюдь не случайно восемьсот восставших матросов-потемкинцев избрали Афанасия Матюшенко председателем своей судовой комиссии — по существу революционного комитета.

Напомним события, предшествовавшие восстанию. Матросы отказались есть борщ, сваренный из червивого мяса. Командир броненосца капитан первого ранга Голиков, казнокрад и зверь в образе человека, злобно кричал матросам:

— Я не раз уже говорил, что делают с вашим братом за неповиновение… Я с вами расправлюсь!..

Указывая на мачты, он грозил непокорным виселицей. Потом скомандовал:

— Кто хочет повиноваться, выходи из рядов к башне!..

Никто не двинулся с места, кроме нескольких унтер-офицеров.

— Ах, так!.. Я вам покажу! Вызвать караул!

Матросы начали переходить от борта к башне. Среди них были и руководители революционного подполья, не желавшие обострять конфликт до намеченного в Севастополе срока общего восстания эскадры.

Но когда у борта еще оставалось около тридцати матросов, старший офицер корабля капитан второго ранга Гиляровский преградил им дорогу:

— Хватит! Оставаться на месте! Принести брезент!..

А брезент — это саван, это расстрел тридцати обреченных на расправу, чтобы запугать остальных.

— Стрелять! — хрипло скомандовал караулу Гиляровский. Но караульные матросы не шевельнулись. Гиляровский выхватил револьвер. К нему бросился Вакуленчук, чтобы отнять оружие. Прогремели два выстрела, и матрос-большевик упал смертельно раненный.

И тогда раздался громовой призыв Матюшенко:

— К оружию, братцы! Довольно быть рабами!..

Восстание вспыхнуло, как взрыв, и победило. Впервые в истории русского флота над одним из самых мощных и новейших кораблей взвился красный флаг революции.

…Сын сапожника из села Деркачи, что неподалеку от Харькова, Опанас Матюшенко до военной службы прошел немалый трудовой путь рабочего и моряка. Еще до флота он познакомился с революционным движением. Его обуревали гнев и ненависть против царизма, но он умел таить их Он вел революционную агитацию и слыл примерным моряком.

На «Потемкине» Матюшенко служил минно-машинным квартирмейстером — в первом унтер-офицерском чине. Он получил его за отличную службу и глубокое знание специальности. Репутация служаки помогала революционной конспирации.

Среднего роста, крепыш, с приятным, немного скуластым лицом, светлоглазый, всегда подтянутый, строгий на вид унтер пользовался доверием офицеров и уважением товарищей. Строгость не мешала веселой смешинке всегда таиться в его глазах. Для сослуживцев она часто раскрывалась свойственным украинцам юмором, шуткой, доброй улыбкой.

Летом 1903 года в Севастополь приехал царь Николай II. Среди других наиболее надежных матросов Матюшенко назначили в охрану царской яхты «Полярная звезда». Будучи в карауле, он ухитрился подбросить революционную прокламацию в каюту самого царя.

— Пусть, дурак, почитает хоть одну умную вещь, — заявил потом Матюшенко товарищам под общий хохот.

А в прокламации той разъяснялась непримиримость интересов рабочих, матросов и солдат с интересами самодержавия и неизбежность его свержения. Заканчивалась она словами: «Не криком «ура», а криком «это злодей и кровопийца» встречает их (царя и его министров. — Ред.) русский народ, где бы они ни показались. Долой самодержавие! Довольно самоуправства!»[2]

3 ноября 1904 года во время волнений во флотских казармах Матюшенко дежурил по экипажу. Увидев, что творится во дворе, он сказал надежным товарищам, чтобы они направили матросов к нему за оружием. Незаметно снял замок с козел, на которых хранились винтовки. Матросы вооружились и начали обстреливать офицерский флигель, куда скрылся стрелявший в них из револьвера дежурный офицер.

Когда волнения были подавлены, для разбора дела и ареста «зачинщиков» явился контр-адмирал Писаревский с группой офицеров. Матюшенко молодцевато доложил:

— По экипажу все спокойно, за исключением срыва замка с козел и захвата винтовок взбунтовавшимися матросами разных экипажей. Личностей не мог заметить…

…Двенадцать дней развевался красный флаг революции над восставшим броненосцем «Потемкин». Дважды прорезал он строй правительственной эскадры, направленной против мятежного корабля с требованием захватить или потопить его. При первой встрече эскадрой командовал контр-адмирал Вишневский, при второй — вице-адмирал Кригер. Под командованием Кригера был почти весь боевой состав флота: пять броненосцев, минный крейсер и семь миноносцев. Но царские адмиралы не решились открыть огонь. Тем более, что на сторону потемкинцев перешел второй броненосец — «Георгий Победоносец».

К сожалению, во время восстания не проявили необходимой решительности и потемкинцы. Но они не сдались на милость царского правительства — ушли в Румынию и высадились там как политические эмигранты.

Царское правительство всячески стремилось заполучить в свои руки Матюшенко. Оно настойчиво требовало от Румынии выдачи его русской полиции как якобы уголовного преступника. Однако румынское правительство отклонило это требование.

В Румынии Матюшенко продолжал свою революционную деятельность. Он вошел в объединенный матросский комитет, который ставил своей задачей объединить потемкинцев, рассеявшихся по Румынии, в организацию взаимопомощи, проводить политико-просветительную работу, сохранить и подготовить славный отряд потемкинцев для будущих революционных боев в России.

Намечалось также перебросить часть товарищей для нелегальной работы в Россию. Поэтому было решено установить связь с Центральным Комитетом РСДРП, В. И. Лениным и Г. В. Плехановым, находившимися тогда в Женеве (Швейцария). Это ответственное поручение было дано Афанасию Николаевичу Матюшенко.

В Женеве Матюшенко неоднократно встречался с Владимиром Ильичем. К сожалению, подробных сведений об этих встречах и происходивших беседах не сохранилось. Однако из воспоминаний Н. К. Крупской известно, что Ленин очень радушно и внимательно отнесся к герою-потемкинцу и подробно с ним беседовал у себя на квартире. Владимира Ильича глубоко интересовали все обстоятельства восстания, особенно связи восставших матросов с рабочими и Одесской партийной организацией.

Как известно, с самого начала восстания Ленин придавал ему огромное значение. По его предложению ЦК РСДРП послал в Одессу своим уполномоченным видного большевика М. И. Васильева-Южина. Напутствуя его, Ленин говорил:

— Постарайтесь во что бы то ни стало попасть на броненосец, убедите матросов действовать решительно и быстро. Добейтесь, чтобы немедленно был сделан десант. В крайнем случае не останавливайтесь перед бомбардировкой правительственных учреждений. Город нужно захватить в наши руки. Затем немедленно вооружите рабочих и самым решительным образом агитируйте среди крестьян. На эту работу бросьте возможно больше наличных сил одесской организации. В прокламациях и устно зовите крестьян захватывать помещичьи земли и соединяться с рабочими для общей борьбы. Союзу рабочих и крестьян в начавшейся борьбе я придаю огромное, исключительное значение.

Необходимо сделать все, чтобы захватить в наши руки остальной флот… Нужно только действовать решительно, смело и быстро.

Владимир Ильич готов был сам выехать на Черное море, чтобы лично руководить восстанием:

— Тогда немедленно посылайте за мной миноносец, — сказал он в заключение Васильеву-Южину. — Я выеду в Румынию[3].

Однако посланцу Ленина не удалось попасть на броненосец. Он приехал в Одессу с опозданием, когда «Потемкин» уже ушел в Румынию.

В беседах с Матюшенко Ленин выразил сожаление по поводу нерешительных действий судовой комиссии броненосца и подчеркнул, что «Потемкин» имел реальную возможность высадить в Одессе десант и совместно с поднявшимися на борьбу одесскими рабочими захватить в свои руки город. Это позволило бы расширить восстание на юге страны.

Н. К. Крупская пишет в своих воспоминаниях, что, в частности, беседы с Матюшенко помогли Ильичу пересмотреть очень важный вопрос программы партии, имеющий большое значение для установления и развития союза рабочего класса и крестьянства, а тем самым и для успешного хода революции в России.

Речь шла о поддержке партией, рабочим классом борьбы крестьян за землю. В свое время, при обсуждении программы партии ко II съезду РСДРП, Ленин выдвинул лозунг о возвращении крестьянам «отрезков», то есть земель, отрезанных у крестьян помещиками во время реформы 1861 года.

«Пятый год, — указывает Надежда Константиновна, — заставил Ильича пересмотреть этот вопрос. Беседы с Гапоном — крестьянином по происхождению, сохранившим связь с деревней; беседы с Матюшенко — матросом с «Потемкина», с рядом рабочих, приезжавших из России и близко знавших, что делается в деревне, показали Ильичу, что лозунг об отрезках уже недостаточен, что нужно выдвинуть более широкий лозунг — конфискации помещичьих, удельных и церковных земель»[4].

Из Женевы в Бухарест Матюшенко вернулся полным бодрости, вдохновленный беседами с Владимиром Ильичем и надеждами на победоносное продолжение революции в России. Он писал матросам в другие города Румынии, а также на родину пламенные бодрые письма. В одном из них после ознакомления с западной «свободой» Матюшенко писал:

«Я тоже думаю, даже много думаю о счастье народа и никогда не перестану думать о том. Но я теперь думаю, неужели же за ту кровь, которая льется в России, русский народ получит то, что получил в Западной Европе и Америке? Если да, то я заранее умываю руки. Такая свобода для меня не нужна».

Обращение «Всем рабочим и солдатам», приведенное в начале, осталось незаконченным.

По свидетельству потемкинца-большевика А. В. Макарова, письма Матюшенко находили среди матросов горячий отклик. Так, 18 ноября 1905 года Макаров сообщал Матюшенко: «Прочитавши письмо, ребята очень оживились, так, что я не могу сказать даже. Некоторые провозглашали громким голосом: «Долой царя! Долой самодержавие! Да здравствует народное управление! Да здравствует крестьянский и рабочий союз!» Так что ребята говорят: «Почему к нам не придет «Потемкин» или же «Очаков» и не заберет всех нас?»

Матюшенко сам рвался на родину. Несмотря на предостережения товарищей, он в мае 1907 года пробрался в Россию. В Одессе его опознал агент царской охранки. Вскоре он был арестован в Николаеве и 20 октября казнен в Севастополе на Корабельной стороне, во дворе флотского арестного дома.

Царская виселица оборвала замечательную и яркую жизнь героя-потемкинца. До последнего дыхания она была отдана великому делу революции, служению своему народу.

Народ никогда не забудет своего верного и бесстрашного сына. Священные реликвии о нем бережно хранятся в музеях не только Севастополя, но и всего Крыма, Москвы, Ленинграда, Киева, Одессы, Харькова и других городов. Свято чтят память о нем и моряки-черноморцы. Имя Матюшенко носят один из районов Севастополя и одна из его бухт. Именем бесстрашного буревестника революции называются корабли. О нем говорится в десятках книг, а кинофильм о революционном подвиге потемкинцев стал шедевром мировой кинематографии.

Г. СЕМИН.

«КОМАНДУЮ ФЛОТОМ. ШМИДТ»

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО П. П. ШМИДТА НА СУДЕ

17 февраля (2 марта) 1906 г.

Гг. судьи! Перед вашими беспристрастными глазами прошло дело, во главе которого был я. Не могло это дело стать совершенно ясным, т. к. оно явилось здесь как обрывок общего великого русского дела, самая сложность которого не позволяет нам, современникам, обнять его беспристрастным взором. И этот обрывок русского дела, слабо освещенный свидетельскими показаниями, ждет теперь над собой вашего приговора!

Я говорил вам, гг. судьи, что не должно быть в этом деле произнесено ни одного слова неправды — только одну правду вы слышали от меня, и, я знаю, вы верили мне.

Предсмертная серьезность моего положения, ответственность перед родиной побуждают меня еще раз сказать вам о тех молодых жизнях, которые ждут со мной вашего приговора. Клянусь вам, что те случайные свидетельские показания, которые устанавливали ряд улик против того или другого матроса и тем увеличивали вину некоторых из них, не могут, не должны быть приняты во внимание. Верьте мне, что стройное накопление улик не может руководить вами. Верьте мне, что все они были совершенно однородной массой, что никому из них нельзя вменить в вину близость к Шмидту. Все они были одинаково близки мне, и что сама правда требует, чтобы ответил я один за это дело, в полной мере. Сама правда повелевает выделить меня.

Я не прошу снисхождения вашего, я не жду его. Велика, беспредельна ваша власть, но нет робости во мне, и не смутится дух мой, когда услышу ваш приговор.

Не первая Россия переживает дни потрясений, и в истории всех народов, при взаимном столкновении двух начал — отжившей и молодой народной жизни были всегда жертвы.

В минуту государственного хаоса не могут не возникать такие глубоко-трагические недоразумения.

Я встречу приговор ваш без горечи, и ни минуты не шевельнется во мне упрек вам. Я знаю, что и вы, гг. судьи, страдаете, вы так же, как и мы, жертвы переживаемых потрясений народных.

Без ропота и протеста приму смерть от вас, но не вижу, не признаю вины за собой!

Когда провозглашенные политические права начали отнимать у народа, то стихийная волна жизни выделила меня, заурядного человека, из толпы, и из моей груди вырвался крик! Я счастлив, что этот крик вырвался именно из моей груди.

Я знаю, что столб, у которого встану я принять смерть, будет водружен на грани двух разных исторических эпох нашей родины. Сознание это дает мне много силы, и я пойду к столбу, как на молитву…

Позади за спиной у меня останутся народные страдания и потрясения тяжелых лет, а впереди я буду видеть молодую обновленную, счастливую Россию.

Великая радость и счастье наполнят мне душу, и я приму смерть!»[5]

ПИСЬМО П. П. ШМИДТА К ЗИНАИДЕ ИВАНОВНЕ РИЗБЕРГ

20 февраля 1906 г.

Транспорт «Прут».

Прощай, Зинаида!

Сегодня, принял приговор в окончательной форме, вероятно, до казни осталось дней 7—8. Спасибо тебе, что приехала облегчить мои последние дни. Живи, Зинаида. Забудь тяжелые дни и люби жизнь по-прежнему. Не жди приговора в России, поезжай в Испанию, там рассеешься, из газет все равно узнаешь, когда совершат казнь. Я совершенно счастлив и покоен.

В моем деле было много ошибок и беспорядочности, но моя смерть все довершит, и тогда, увенчанное казнью, мое дело станет безупречным и совершенным.

Я проникнут важностью и значительностью своей смерти, я потому иду на нее бодро, радостно и торжественно.

Если бы даже мне вернули жизнь, то и тогда не ломай своей, не иди за мной, а живи, Зинаида, для себя, или людей, они везде есть, будь счастлива…

Прощай, Зинаида. Еще раз благодарю тебя за те полгода жизни-переписки и за твой приезд. Обнимаю тебя, живи, будь счастлива.

Твой Петя.

Я далеко отошел от жизни и уже порвал все связи с землей. На душе тихо и хорошо. Прощай.

Защиту перешли Жене и проси его телеграфировать мне на «Прут», что он ее получил[6].

ПИСЬМО П. П. ШМИДТА ЗАЩИТНИКУ С. А. БАЛАВИНСКОМУ ПЕРЕД КАЗНЬЮ.

4 марта 1906 г.

Каземат Очаковской крепости.

Дорогой Сергей Александрович!

Тяжелую обязанность вы взяли на себя! После приговора вы поехали стучаться в двери к Чухнину. Тяжело это!.. Вы попали в то положение, в котором был я до Севастополя.

Он не принимал меня, не принял теперь вас. Они не любят принимать людей, которые могут помешать их убийствам!

Пусть убивают, пусть не принимают, все же мы счастливее и сильнее, чем они, все же победа за нами!

Спасибо вам за все!

Любящий Вас и глубоко уважающий

П. Шмидт[7].

«Красным адмиралом» вошел в историю первой русской революции лейтенант в отставке Петр Петрович Шмидт. Вся его сознательная жизнь — подвиг. Он — один иа первых офицеров русского военного флота, который сердцем поверил в светлое социалистическое будущее России и до конца остался верен высоким идеалам.

В минуты испытаний он мог сказать на суде: «Да, отрекаюсь», мог лишь кивнуть головой: «Согласен на побег», мог, наконец, солгать: «Да, я болен». И был бы жив. Он страстно любил жизнь — запах прибоя, улыбку друга, краски восхода, звуки виолончели. Совсем немного надо было сказать на суде. И он ответил, спокойно и твердо:

— Я знаю, что столб, у которого встану я принять смерть, будет водружен на грани двух разных исторических эпох нашей родины… Позади за спиной у меня останутся народные страдания и потрясения тяжелых лет, а впереди я буду видеть молодую, обновленную, счастливую Россию.

Автограф П. П. Шмидта.

Родился Петр Шмидт в Одессе в семье потомственных моряков. Его дед сражался на Малаховом кургане, отец дослужился до адмирала, дядя командовал эскадрой на Дальнем Востоке, брат погиб на «Петропавловске» вместе о адмиралом Макаровым.

С детства мальчик любил море и это чувство сохранил навсегда. Накануне казни на острове Морских батарей он вспоминал: «Я дня не мог прожить без моря и любил его всегда».

Шмидт окончил морской корпус в Петербурге. Уже там он резко выделялся среди товарищей пытливым умом, независимым мышлением, способностями к навигационным наукам. Рано он стал интересоваться социально-экономическими проблемами, читать политическую литературу. Девятнадцатилетний юноша писал:

«Кто же прикоснулся умом и душой к социализму, как к великой исторической неизбежности, как к точной научной истине, тот останется борцом за эту идею навсегда…».

Гнетущая атмосфера царизма давила молодого, способного офицера, океанские просторы манили призрачной свободой. Петр Петрович уходит плавать в торговый флот. Более десяти лет Шмидт стоял на капитанском мостике больших судов. Когда началась война с Японией, его призвали на военно-морскую службу.

Шмидт был назначен старшим помощником командира военного угольного транспорта «Иртыш», который готовился к походу вместе с эскадрой Рожественского. В ноябре 1904 года он писал сестре Анне: «Зарвались мы с нашей манией расширять территории». В числе первых он оценил боевые возможности подводных лодок и просил перевести его на одну из них. «На подводную лодку, — с горечью сообщает Шмидт сестре, — к сожалению, меня не назначили». Тогда он предлагает прорваться в осажденный Порт-Артур на старых транспортах, груженных продуктами. На головном вызвался идти сам. Но и это предложение Морское министерство оставило без ответа.

В Цусимском бою Шмидту не пришлось принять участие — в Порт-Саиде он свалился от приступа больных почек и был доставлен в Севастополь. После выздоровления его назначили командиром миноносца № 253.

В Севастополе Петр Петрович с головой окунулся в революционную работу. Он — один из организаторов «Союза офицеров — друзей народа». Часто выступает на митингах, собраниях.

Лейтенант Шмидт, прекрасный оратор и пламенный трибун, вскоре стал не только кумиром севастопольских рабочих и матросов, но и живой героической легендой в глазах всей революционной России. Его гневная и вдохновенная речь над могилами убитых демонстрантов у здания тюрьмы облетела всю страну, сделала его имя знаменитым.

— Клянемся им в том, — говорил Шмидт, — что всю работу, всю душу, самую жизнь мы положим за сохранение нашей свободы. Клянусь!..

Клянемся им в том, что свою общественную работу мы всю отдадим на благо рабочего, неимущего люда. Клянусь!..

Клянемся им в том, что между нами не будет ни еврея, ни армянина, ни поляка, ни татарина, а что мы все отныне будем равные, свободные братья Великой Свободной России. Клянусь!..

Клянемся им в том, что мы доведем их дело до конца и добьемся всеобщего избирательного права. Клянусь!..

За «дерзкую» речь он был арестован и заключен в каюту на броненосце «Три святителя».

П. П. Шмидта ведут на суд.

К адмиралу Чухнину — главному командиру Черноморского флота — посыпались петиции, требующие освобождения Шмидта. Севастопольские рабочие избрали его своим «пожизненным представителем».

«Я — пожизненный депутат севастопольских рабочих! — с восторгом пишет он любимой женщине. — Меня преступное правительство может лишить всего… дворянства, чинов, прав состояния, но не во власти правительства лишить меня моего единственного звания отныне: пожизненного депутата рабочих».

В начале ноября 1905 года Шмидт освобожден и вскоре получил долгожданную отставку — он весь отдался революционной деятельности.

На улицы города вышли матросы, солдаты и рабочие с политическими лозунгами. Демонстрация переросла в восстание, к которому присоединились корабли эскадры во главе с крейсером «Очаков». Матросы пригласили Шмидта на борт корабля. Он согласился не сразу, так как был убежден, что массы еще не готовы к восстанию. Кроме того, ему чужда была мысль о кровопролитии. Он мечтал о социализме «без драки». Но в самый решительный момент поступил так, как подсказала ему совесть.

Утром 15 ноября 1905 года он прибыл на восставший «Очаков» и поднял сигнал: «Командую флотом. Шмидт».

Не все корабли присоединились к крейсеру. Рядом на якорях стояла эскадра, зло ощетинившись орудиями. Тогда Шмидт решил объехать корабли эскадры. Проходя мимо крейсера «Память Меркурия», он кричал: «Присоединяйтесь, с нами русский народ!». Захватив плавучую тюрьму «Прут», очаковцы арестовали офицеров и освободили матросов с легендарного броненосца «Потемкин». Подобно пламени, восстание перебрасывалось на другие корабли. Восстали шесть тысяч матросов севастопольских флотских дивизий, их поддержали железнодорожники и портовики.

Всего на какую-то долю времени опередили восставших царские войска и корабли, где офицерам удалось обмануть матросов, — залпом с канонерской лодки «Терец» началась расправа… Против восставших командующий флотом бросил более двадцати кораблей, крепостную артиллерию, свыше шестидесяти полевых орудий и тысячи солдат, переброшенных из других городов России.

Бой длился около двух часов, но слишком неравны были силы. «Очаков» загорелся. Команда на шлюпках и вплавь пыталась спастись, но матросов расстреливали в воде. В числе последних с борта горящего крейсера прыгнул и П. П. Шмидт с шестнадцатилетним сыном. Он был схвачен в воде и арестован офицерами подошедшего миноносца.

Число арестованных превышало две тысячи человек. Палачи торопились скорее расправиться с восставшими. Морской министр телеграфировал Чухнину: «Государь повелел выделить дело Шмидта из прочих дел и вести его наискорейшим образом…»

Шмидт до последних дней держался мужественно и с достоинством. Вспоминая об избрании его пожизненным депутатом севастопольских рабочих, он говорил: «Я сумею умереть за рабочих, сумею свою душу положить за них. Ни один из них никогда, ни они, ни их дети не пожалеют, что дали мне это звание…»

В Очаковской крепости, где он томился, ожидая приговора, он еще и еще раз переживал свою нелегкую судьбу и писал: «Если бы я был выпущен на свободу теперь, спустя 37 дней после случившегося, то при тех же обстоятельствах, которые были, поступил бы точно так же».

Расстреливали Шмидта на диком и мрачном острове Березань. Он обнял и расцеловал своих боевых друзей Антоненко, Частника и Гладкова… Раздалась барабанная дробь, казнители дрожащими руками подняли ружья… Шмидт крикнул:

— Много таких, как я, будет еще больше! — И, вскинув вверх руку, сжатую в кулак, крикнул: — Прощайте и убивайте!

Оценивая историческое значение событий того времени, Владимир Ильич Ленин писал: «Едва ли есть основание ликовать победителям под Севастополем. Восстание Крыма побеждено. Восстание России непобедимо».

Народ не забыл имя буревестника революции — Петра Петровича Шмидта. В январе 1926 года Севастопольский Совет на специальном заседании вынес решение избрать бессменно почетными депутатами города Севастополя Шмидта, Гладкова, Антоненко, Частника, Матюшенко.

Г. САМОЛИС.

ОЧАКОВЕЦ

ПИСЬМО С. П. ЧАСТНИКА К ЧЕРНОМОРСКИМ МАТРОСАМ ПЕРЕД КАЗНЬЮ

5 марта 1906 г., крепость Очаков

Я и другие товарищи с «Очакова» приговорены к смертной казни. Сегодня или завтра нас расстреляют.

Накануне смерти я хочу сказать вам несколько слов.

Грядущей смерти я не страшусь — умереть за правду легко.

Но меня мучит одна мысль, что некоторые из вас сделались убийцами своих же товарищей, боровшихся за лучшую долю нижних чинов армии и флота и за благо родины. Люди эти пролили невинную кровь мучеников — борцов за свободу измученного русского народа.

Я был свидетелем страданий и гибели этих людей. Там была страшная картина, не поддающаяся описанию: там были стоны, крики, плач нечеловеческий; и всю эту расправу проделали свои же товарищи! Они приняли на себя роль палачей, убили четыреста жизней чистых и бескорыстных борцов за освобождение от крепостничества. Им этого не простит ни бог, ни русский народ, ни весь мир!

Горький плач матерей, жен и детей-сирот, оставшихся у убитых на «Очакове» товарищей, не даст им покоя во всю жизнь.

Я не удивляюсь, если подобные поступки делают власть имущие люди; они искалеченные душой эгоисты; у них нет правды, они сами только хотят жить. Но нам, людям того же народа, во имя которых идет великая борьба, так поступать нельзя. Народ просит хлеба и свободу, а вы будете давать ему пули в сердце! Это непростительное братоубийство.

Вас самих, как нижних чинов, начальство не признает за людей, считая вас за какой-то скот, и совершенно не признает ваших человеческих прав. Сказать открыто правду в защиту человеческих прав — значит совершить тяжкое преступление. Вам говорят начальники: стреляйте!

Товарищи! Передо мной стоит смерть, и завтра меня не станет, но говорю вам, что всякий начальник, приказывающий стрелять в людей, которые требуют лучшей доли русскому народу, сам является изменником родины.

Подумайте, ведь русские люди, кроме сильных мира сего, чиновников, офицеров, капиталистов и помещиков, требуют лучшей доли! Значит, выходит, все русские люди изменники, кроме этой бесчестной кучки эгоистов? Нет, это наглая ложь начальников, защитить свое личное благополучие. Кто же тогда родина? Неужели эта кучка людей? Нет и нет!!!

140 миллионов людей, вся русская земля и ее сокровища — вот что называется нашей родиной. И ни один честный офицер или вообще начальник не станет теперь поддерживать правительство, так как оно из-за своей выгоды залило кровью русскую землю и приводит нашу страну к явной гибели!..

Еще бы писал, но уже сказано готовиться к казни.

Мой предсмертный совет вам, дорогие сослуживцы: помогите несчастному русскому народу добыть лучшую долю!!!

Не будьте на будущее время братоубийцами — и вы утрете слезы миллионам русских матерей и сирот.

Шлю всем свой искренний последний привет. Прощайте навеки!

Кондуктор Частник.

Шлют свой прощальный привет Гладков и Антоненко[8].

«Утром 14 ноября 1905 года, — писалось в обвинительном акте по делу П. П. Шмидта, С. П. Частника, А. И. Гладкова, Н. Г. Антоненко и других, — офицеры с флаг-капитаном снова приехали к «Очакову», причем флаг-капитан поднялся на крейсер и опять уговаривал команду отдать ударники и ружья, но команда не согласилась. Тогда офицеры уехали, а следом за ними съехали и кондукторы, кроме Частника. Последний еще до отъезда кондукторов сказал Чураеву и Гладкову, что после съезда всех кондукторов он им что-то расскажет. Вслед за этим Частник спустился вниз, на палубу, собрал там команду и стал говорить ей речь. В этой речи Частник объяснил, что он уже около 10 лет «поклонник идеи свободы», близко знает это дело, и предложил команде свое руководство, на что команда ответила полным согласием…»

Действительно, когда восстал «Очаков», Сергей Петрович Частник — старший баталер крейсера — стал близким помощником Шмидта.

Старше других — ему был в то время 31 год, — Частник отличался большой эрудицией и начитанностью. Он родился в крестьянской семье на Херсонщине. С малых лет познал тяжкий труд хлебороба, на каждом шагу встречался с нищетой, бесправием народа.

Наделенный от природы недюжинным умом и сообразительностью, он жадно искал в книгах ответ на вопрос: «Почему существует несправедливость?».

Частника призвали служить на Черноморский флот. Он пристально следил за пробуждением революционного самосознания матросских масс, изучал их настроение. Острый ум и способности к морским наукам способствовали росту его авторитета. Начальство его уважало за смекалку, хотя и относило к разряду «либералов», матросы — за человеческое отношение к ним, заботу. Но даже близкие товарищи не догадывались, какими стремительными темпами росла в Частнике ненависть к гнилому царскому режиму в обстановке революционного подъема на флоте.

«Старший баталер Частник, — читаем в том же обвинительном акте, — после отъезда с крейсера всех офицеров и кондукторов взял на себя управление судном и говорил команде речь, возбуждающую ее к продолжению бунта; когда Шмидт и другие мятежники привезли на «Очаков» арестованных офицеров, он, Частник, встречал их у трапа и объявлял от имени команды, что при покушении на жизнь Шмидта они будут наказаны смертью, делал распоряжения об обыске офицеров и указывал каюты, в которые они должны быть заключены под стражу; после подавления мятежа, будучи снят с «Очакова» на подошедшую шлюпку, держал себя крайне дерзко по отношению к находившемуся на этой шлюпке мичману Холодовскому, обращаясь к которому говорил: «Теперь вы нас убиваете и судите, а потом мы будем делать с вами то же, да еще и похуже; не я, так другие найдутся, которые за нас отомстят…»

Казенные и сухие слова обвинительного акта. Но даже в них чувствуется признание уверенности этого волевого человека в правильности избранного пути.

На «Очакове» Частник до конца выполнил свой долг. Если Шмидт возглавил восставшую эскадру, то он фактически руководил экипажем крейсера, вдохновлял его личным примером. Он покинул горевший корабль в числе последних.

Во время суда Частник держался гордо и мужественно. Больше думал об арестованных товарищах, чем о своей судьбе. Ни долгие дни, проведенные под арестом, ни яростная клевета царских наймитов, ни сознание, что его ожидает смертный приговор, не могли поколебать революционные убеждения этого человека.

Все, кто видел и слышал Частника во время процесса, отмечали собранность и самообладание Сергея Петровича.

«Особое внимание обращал на себя Частник, — вспоминала друг Шмидта, — высокого роста, худой, с необыкновенно энергичным лицом. По тому, как он шел, как держал поднятую голову, чувствовалось, что это человек большой воли. Казалось, он весь был вылит точно из стали…»

В прощальном письме, которое писалось накануне казни, командир восставшего крейсера думает не о себе, а о будущем России. «Продолжайте наше дело! Боритесь за священную свободу!» — завещал он матросам.

Нестройный ружейный залп оборвал его прекрасную жизнь на острове Березань. В лицо палачам он гневно бросил:

— За нас отомстят! Нас никогда не забудут!..

Г. САМОЛИС.

«САША-БУНТАРЬ»

ПРОЩАЛЬНОЕ ПИСЬМО А. И. ГЛАДКОВА

Прощайте, дорогие родители! Прощайте навсегда, иду в могилу хладную, иду и навсегда. Дорогие родители, после моей смерти вам пришлют черное письмо и мои деньги, рублей 12, которые отдаю моим сестренкам.

Смерть мне не страшна, я жизнь свою посвятил для блага народа. Я знаю, за что меня расстреливают! Братец Костя! Передай всем товарищам почтение и скажи, что брат твой погиб в борьбе за свободу, за Севастопольскую Революцию. Жизнь моя погибла, а имя никогда не погибнет!

Дорогие родители, я приговорен к смертной казни через расстреляние. 11 суток ожидал и томился до смерти. Нас погибают четыре человека: лейтенант Шмидт, Антоненко, Частник и я. Расстреливать нас будут в городе Очакове, на морской батарее. Там будет моя могила. Дорогие родители, вы не очень плачьте обо мне, потому что время теперь такое — люди гибнут по всей русской земле. Писал бы много, но перед смертью рука карандаш не держит.

Прощайте, дорогие родители, меня больше не существует на свете. Я не смогу вам ничего описать, вам будут писать мои товарищи, которые остаются живыми. И они опишут вам все, что знают про меня. Вы можете прочитать о суде над нами в газете «Русь» от 19 февраля до 24-го. Там кое-что известно.

Братец Костя, прошу: не оставь сестренок и маленьких братьев, отдай Васю в школу.

Хотелось бы, Костя, пожить и посмотреть, какой будет наша Россия, но делать нечего, придется погибать за правое дело.

Прощай, братец Костя! Прощайте навсегда. Я свое дело исполнил и умру спокойно за весь русский народ.

Писал после объявления смертной казни за 8 часов до смерти. Прощайте, все родные, прощайте навсегда!

Александр.

1906 г. 6-го марта.

В пламени и грохоте еще неслыханных в мире классовых битв шагал по стране тысяча девятьсот пятый год. Бурные события потрясли знаменитый Севастополь. Его ратная слава дополнялась славой революционной.

Еще не затихли раскаты восстания моряков броненосца «Потемкин», оставшегося, по выражению Ленина, «непобежденной территорией революции», броненосца «Георгий Победоносец» и учебного корабля «Прут», как спустя четыре месяца грянул новый, еще более могучий революционный взрыв, заблистало новое созвездие бессмертных имен народных героев: Петра Шмидта, Александра Гладкова, Никиты Антоненко, Сергея Частника.

«Саша-бунтарь» — так матросы называли между собой Александра Ивановича Гладкова.

Родился Гладков 25 марта 1882 года в бедной крестьянской семье в Пензенской губернии. Саша рано познал тяжелый труд. С четырнадцати лет работал по найму, потом стал слесарем в железнодорожном депо. Здесь он связал свою судьбу с Российской социал-демократической рабочей партией.

На Черноморский флот, в Севастополь, прибыл в октябре 1903 года и был зачислен в 32-й флотский экипаж, в большинстве состоявший из матросов еще строившегося крейсера «Очаков». Вместе с другими матросами-специалистами участвовал в достройке корабля, где были заняты сотни рабочих, в том числе и с Сормовского завода, уже имевшего всероссийскую революционную славу. Общение с сормовичами, занятыми на установке и монтаже машин, еще больше укрепило революционные убеждения Гладкова, помогло глубже познать искусство большевистской пропаганды и тайны конспирации.

Очень спокойный, взыскательный к себе и другим, задушевный товарищ, скупой на слова, но вместе с тем пламенный оратор — таким рисуют его образ соратники по революционной работе и товарищи по службе.

Гладков стал одним из самых грамотных политически и умелых руководителей военной организации РСДРП Черноморского флота. В короткое время он сплотил вокруг себя значительную группу матросов крейсера.

Это была наиболее крепкая и сплоченная социал-демократическая организация флота и города.

«Матросская централка»[9] готовила общефлотское восстание еще летом. Однажды Гладков вернулся с тайного собрания, где обсуждался план восстания, и в ту же ночь ознакомил с ним ближайших товарищей. А через два дня, получив увольнение на берег, группа очаковцев на одной из рабочих квартир на Северной стороне наметила подробный план восстания на крейсере «Очаков».

Однако летом общее восстание не получилось. Преждевременное выступление потемкинцев, героическое само по себе, помешало осуществить план «Матросской централки».

Царские палачи жестоко расправились с героями восстания. Гладков сказал тогда:

— Этот дракон Чухнин (командующий флотом, известный реакционер. — Ред.) вместе с главным драконом Николашкой (царем) готовы всех социал-демократов сглотать. Чуют, гады, кто их смертельный враг.

В конце августа Гладков собрал сходку революционных матросов и выступил на ней с горячей речью, посвященной памяти казненных руководителей восстания на учебном корабле «Прут».

— Наши боевые товарищи отдали свои жизни за свободу и счастье народа, и народ не забудет их. Пролитая ими кровь зовет нас на бой с самодержавием. — Показывая на стоявшую в бухте плавучую тюрьму, он говорил: — Сухопутных тюрем уже не хватает, завели плавучую. Там страдают наши товарищи. Сколько же она будет маячить перед нашими глазами? — Он умолк на минуту, пытливо вглядываясь в лица моряков. — До тех пор, пока мы не поднимемся все, как один, против палача Чухнина и главного палача, пролившего кровь тысяч рабочих, — Кровавого Николая. Настанет день, когда мы, сыны народа, должны с оружием в руках выступить за его свободу, поддержать рабочих и крестьян…

С большой настойчивостью готовил Гладков своих товарищей к предстоящей борьбе. Сходки удавалось проводить редко, но не было дня, чтобы он душевно не побеседовал с тем или иным матросом.

Волнения матросов на крейсере «Очаков» начались 8 ноября. По инициативе машинной команды, где влияние Гладкова было безраздельно, матросы предъявили старшему офицеру корабля Скаловскому ряд требований. Главное из них — убрать с корабля командира — капитана 2 ранга Глизяна (матросы давно уже окрестили его «обезьяной»).

О том, что представлял собой этот офицер, видно из воспоминаний одного из участников восстания, депутата Совета матроса Николая Кассесинова:

«Глизян — нервный, беспокойный барин, не терпящий около себя присутствия простого человека. Если на палубе показывался матрос, чисто одетый, он гнался вниз как «лодырь, белоручка, дармоед» и проч[ая] прелесть офицерского жаргона. Если же тот же матрос был грязен, то и того хуже, этот уже гнался как «животное», «сволочь» и т. д. тоже в этом направлении… К сожалению, у нас не один Глизян такой…»

Незадолго до волнений, а именно 27 октября, лейтенант Захарченко избил до крови матроса Степана Алексеева. Когда же, несмотря на приказание «молчать!», Алексеев вымолвил: «За что бьете?» — Захарченко приказал заткнуть Алексееву рот шваброй, что и было исполнено…

И вот матросы категорически заявили, что, пока крейсером командует Глизян, никто из них службу нести не будет.

Узнав о требованиях матросов, Глизян выбежал на палубу взбешенный, топал ногами, грозил расстрелом и виселицей. Кто-то из матросов машинной команды крикнул:

— Мы не боимся ваших угроз. Хуже нам не будет.

Вечером, поостыв, Глизян вышел к команде, построенной перед спуском флага, как ни в чем не бывало.

— Здорово, молодцы! — крикнул он.

Однако строй молчал. Глизян злобным голосом повторил приветствие, но в ответ раздались свист, крики, насмешки.

На следующий день на борт крейсера поднялся военно-морской прокурор полковник Ронжин. Матросов вновь построили. Но не успел прокурор и слова вымолвить, как из строя выступил Гладков:

— Имею претензию. Доколе нас будут кормить тухлятиной и гнилыми сухарями? Доколе будет у нас командиром зверь в образе человека — Глизян?

Полковник растерянно промямлил, что он разберется относительно претензии, но он прибыл на корабль, чтобы выяснить, почему команда нарушает устав и проводит сборища…

— Ваше высокоблагородие! — снова перебив его, как можно простодушнее ответил Гладков. — Сами знаете, какая сейчас жизнь пошла. Матросы тоже люди, интересуются царскими указами, но нам никто не рассказывает. Если господа офицеры будут все правильно говорить, нам и митингов не надо…

Не решившись на какие-либо строгие меры, прокурор сошел с корабля ни с чем.

11 ноября восстала флотская дивизия. Начались выборы в Совет. Очаковцы послали своими депутатами двух большевиков — Гладкова и Докукина. Теперь революционная агитация на корабле велась уже открыто. Офицеры предпочитали поменьше показываться на глаза матросам.

И тем не менее 12 ноября, выполняя приказание Чухнина, Скаловский попытался сформировать боевую роту для… подавления восстания во флотских казармах. Конечно, из этого ничего не вышло. Скаловский вызвал к себе Гладкова, Докукина и Чураева:

— Будут ли матросы стрелять, если им прикажут?

— Посмотрим, в кого стрелять, — ответил Гладков.

В этот день с участием Гладкова Совет выработал требования восставших: освободить всех политических заключенных, отозвать из города боевые роты и удалить казаков, отменить введенное в городе и крепости военное положение, отменить смертную казнь, уменьшить срок службы до четырех лет, отменить титулование офицеров, открыть библиотеки, установить нормы питания из расчета восьми рублей в месяц и т. д.

По настоянию большевиков были выдвинуты также требования российского пролетариата: немедленный созыв Учредительного собрания, восьмичасовой рабочий день, передача помещичьей земли крестьянам.

Депутаты вернулись из Совета поздно вечером. Сразу же был созван митинг. Они рассказали о событиях на берегу, о присоединении к восставшим новых частей и кораблей. Гладков зачитал выработанные Советом требования. Решили немедленно вручить их Скаловскому, так как Глизян не появлялся на палубе.

13 ноября Глизян был официально отстранен от командования крейсером, но это уже не могло изменить событий. Восстание разрасталось. Решимость матросов бороться до победы росла. Скаловский, называя матросов «братцами», произнес перед строем речь, пытаясь запугать их суровыми карами. В заключение он приказал:

— Кто за царя-батюшку — два шага вперед, кто против престола и за измену — пусть остается на месте…

Никто из матросов, кроме одного унтер-офицера, не двинулся с места.

Крейсер «Очаков» стал боевым штабом восстания в эскадре. Сюда 14 ноября прибыл лейтенант Шмидт, назначенный Советом командующим революционным флотом. Очаковцы встретили его с адмиральскими почестями. Вечером на крейсере состоялось совещание депутатов Совета, на котором было решено немедленно приступить к захвату кораблей и арсенала в порту.

Однако масштабы восстания далеко превзошли возможности руководства. Слишком много времени было утеряно на разговоры и уговоры, на демонстрации и митинги, на ожидание уступок со стороны командования. Роковую роль сыграли предательское поведение меньшевиков и эсеров, чрезмерно гуманное отношение к реакционному офицерству, оборонительная тактика восставших вместо тактики наступательной. Правительству удалось собрать под Севастополем крупные силы и жестоко подавить восстание.

В ходе восстания Гладков старался быть рядом со Шмидтом. Он глубоко ценил его как честного и смелого человека, первого офицера, перешедшего на сторону революции, стремился помочь ему действовать более решительно. Но время было уже упущено.

На суде в Очакове Гладков был признан одним из главных «организаторов мятежа», подстрекавшим «нижних чинов к неповиновению начальству» и произносившим «возмутительные речи». Вместе со Шмидтом, Антоненко и Частником он погиб как подлинный народный герой.

Г. СЕМИН.

НЕПОКОРЕННЫЕ

ПИСЬМО РУКОВОДИТЕЛЯ ВОССТАНИЯ МАТРОСОВ НА ТРАНСПОРТЕ «ПРУТ» А. М. ПЕТРОВА СВОЕМУ ЗАЩИТНИКУ НА СУДЕ КУПЕРНИКУ

Многоуважаемый г. Куперник!

Наше дело до того запуталось, что трудно разобраться. У меня и у Черного настроение бодрое. В возможность замены, расстрела каторгой не верим, особенно после сообщенных нам сегодня новостей…[10]

Мы видели, как трудно сделать восстание всеобщим. Вспыхнув в одном месте, оно не скоро передается в другое, а когда передается, то бывает подавлено в первом. Войска же только тогда будут открыто переходить на сторону народа, когда в них явится уверенность во всеобщем восстании. А для этого надо, чтобы восстание сразу охватило широкий район. А где же такой широкий район, как не у нас на Черном море? Кто, как не мы, матросы, начав революцию в Севастополе, можем перебросить ее сразу на Кавказ, с Кавказа в Одессу — Николаев. Кто, как не мы, можем сразу заставить войска принять участие в революции… Чувствуя же у себя за спиной поддержку всего флота, [все] отбросили бы боязнь в сторону. И мы готовили начать наше дело осенью. В первых судах значились «Потемкин», «Прут», «Екатерина»…

Бунт назрел… Раздался крик: «Бери винтовки!». Остальное вам известно.

Прощаясь с кораблем, матросы в последний раз поднялись на палубу броненосца «Императрица Екатерина II». Стояла тихая, безветренная погода. Ярко светило июньское солнце. Приглушенный лязг железа, визг лебедок, плеск и людской говор сливались в привычный и дорогой сердцу моряка шум военного порта.

Матросы, как зачарованные, смотрели на красавцы корабли, среди которых резко выделялось белоснежное двухмачтовое военно-учебное судно «Прут».

— Вот он, наш новый дом, — кивнул на «Прут» Иван Черный.

— Эх, братишки, кабы всю эскадру поднять, — задумчиво произнес машинист 2 статьи Александр Петров и, увидев, как решительно напряглись лица друзей, добавил: — «Матросская централка» недавно приняла решение — начать восстание во время боевых учений в Тендровском заливе. И как ее член, заверяю: дело наше верное. Главное — действовать смело. Надо только быть еще более осторожными: дракон Чухнин что-то, безусловно, пронюхал. Не зря нас рассылают на разные корабли.

Заметив подходившего офицера, Петров тихо закончил:

— Держите связь…

Военно учебное судно «Прут», куда направили группу матросов с «Екатерины», было довольно крупным, с экипажем до восьмисот человек. И все-таки сердце у Петрова и его товарищей упало: «Прут» не был приспособлен для боевых действий. Судно не имело броневой защиты, а находившиеся на его борту восемь пушек обеспечивались лишь холостыми зарядами для салютов. Винтовки выдавались матросам только во время учений, в остальное время стояли в пирамиде, скованные одной железной цепью на замке.

Первое, что услышали вновь прибывшие на «Прут», — ругань боцмана Козлитина, избивавшего какого-то матроса. Порядки здесь были такие же драконовские, как и на других кораблях флота. Офицеры били матросов за малейшую провинность, а командир корабля Барановский вообще «не замечал» матросов.

Свободные от вахты моряки сразу же окружили Петрова и его товарищей. Каждому хотелось узнать, как живется матросам на таких крупных кораблях, как броненосец «Екатерина II».

Бывший прутовец М. Д. Потороко вспоминал позднее о своей встрече с Петровым.

«Я читал письмо от отца, когда услышал голос над ухом:

— Что хорошего пишут?..

Оглянулся. Среднего роста, плотный незнакомый матрос. Темная шапка кудрявых волос, смелый взгляд умных глаз. Уже потом я узнал, что это Петров.

— Да ничего хорошего, — отвечаю. — Неурожай, нужда… Имение помещика на родине разгромили…

— Так это же здорово! — воскликнул Петров и подсел ко мне. — А ты говоришь, ничего хорошего. Расскажи подробнее. Подходи, ребята!

Петров многое знал. Я не раз замечал: как только он появлялся на баке, его сразу же окружали матросы, торопливо расспрашивали, он отвечал сдержанно, зорко оглядывая всех.

Выяснялось, что в городах идут забастовки рабочих, а в деревнях мужики взялись за вилы, громят помещичьи усадьбы. И так по всей России.

— Смелей, моряки, — говорил Петров. — Родом вы крестьяне, а у судовой машины — рабочие. Думайте, что такое есть народ. Сознавайте, что такое матрос и кого он должен защищать…»

Петрову было что сказать. Его сестра была замужем за большевиком Стопани, которого хорошо знал В. И. Ленин. Еще до призыва Петрова на службу Стопани оказал на него сильное идейное влияние.

Один из членов «Матросской централки» И. Т. Яхновский вспоминал позднее, что через Стопани, который жил тогда в Женеве, матросы послали в газету «Искра» письмо о положении на флоте. Стопани через жену, проживавшую в России, ответил, что эту корреспонденцию читал В. И. Ленин, который передает им привет и просит писать чаще.

«Мы не заставили себя ждать, — вспоминал И. Т. Яхновский. — Наши письма шли из Севастополя к сестре Петрова, а от нее в Женеву. Обратная корреспонденция шла по тем же каналам. Из этих писем мы более достоверно узнали тогда о борьбе Ленина с меньшевиками, о ленинском плане создания марксистской партии, о стихийности и сознательности в рабочем движении…

Связь «Централки» с ЦК РСДРП не прекращалась до событий на «Потемкине» и «Пруте», и Владимир Ильич был в курсе дела революционной подпольной работы в Черноморском флоте как из письменной, так и устной информации прибывающих в Женеву товарищей».

По заданию «Матросской централки» А. М. Петров готовил вооруженное восстание на броненосце «Екатерина II», а Г. Н. Вакуленчук — на «Потемкине».

Жандармскому управлению и командованию флота стало известно о революционной организации на «Екатерине», но они не знали ее вожаков. Чтобы ликвидировать опасность, командование решило расписать команду небольшими группами на другие корабли. Тогда-то на «Пруте» и появились Петров, Черный, Титов и Адаменко.

Вскоре Петров получил от команды «Потемкина» записку о том, что подготовка восстания продолжается, в ней ставилась задача и перед матросами «Прута».

События нарастали с необыкновенной быстротой. Потемкинцы срока не выдержали: восстание начали преждевременно. «Прут» находился в это время в Николаеве. Здесь и узнали моряки о восстании на «Потемкине». Утром 17 июня 1905 года на судне была принята радиограмма: «Следовать немедленно к Одессе и присоединиться ко второй эскадре».

Вечером подошли к Тендре.

В Одесском порту лихорадочно плясали лучи прожекторов. Командир отправился на маяк. Сведения о «Потемкине» подтвердились. В эту ночь на судне не спали.

Офицеры вели себя заискивающе. Командир корабля Барановский предупредил боцмана:

— Команду не дразнить, воздержаться от грубостей и побоев.

Но было уже поздно.

В 9.30 утра, когда на юте все было готово для богослужения, на баке собралась большая группа матросов.

— Товарищи, — говорил Петров, — восстание на «Потемкине» началось. Это не бунт, а революция. Революционное движение охватило весь юг Украины. Самодержавие опостылело всем. Мы, социал-демократы, хотим свергнуть царя и устроить в России народную власть — республику. Все вопросы государственного устройства должно решать Учредительное собрание, избранное на основе всеобщего, прямого и тайного голосования. Революция началась. Назад дороги нет. К оружию, товарищи!..

Матросы бросились к винтовкам. Дмитрий Титов с криком «ура» штыком сломал замок на патронном погребе, Иван Черный и другие открывали ящики с патронами и поднимали их на палубу, Петров подбадривал нерешительных.

— Ур-ра! Свобода!.. — кричали матросы.

Корабль оказался в их руках.

Во время восстания были убиты боцман, пытавшийся вызвать караул, и вахтенный офицер, подававший тревожные гудки. Остальные офицеры, в том числе и командир, были арестованы.

Когда все было кончено, Александр Петров созвал команду на общее собрание.

— Товарищи! Офицерская тирания кончилась. Теперь все дела на корабле будет решать общее собрание, а между собраниями — судовая комиссия. Предлагайте кандидатуры.

Комиссия была избрана в составе Титова, Козуба, Чувильского и Чугунова. Общее руководство осталось за А. М. Петровым.

После выборов Петров сказал:

— На «Пруте» нет никакого оружия, одни винтовки. Любой миноносец может нас потопить. Надо искать «Потемкина», идти в Одессу.

— Идем к «Потемкину».

— В Одессу! В Одессу! — кричали матросы, бросая вверх бескозырки.

Матросов будто подменили. Все исполняли свои обязанности быстро и четко.

К вечеру показался город. Матросы высыпали на палубу, ища глазами восставший броненосец, но его не было. Запросив по семафору берег, узнали, что «Потемкин» ушел в море, а эскадра в Севастополь.

«Весь день, — вспоминает М. Д. Потороко, — мы бороздили Черное море. На мачтах посменно дежурили матросы с биноклями в руках, они всматривались в бесконечную синюю даль. Желание увидеть «Потемкина» было такое же, как у мореплавателей Колумба заметить полоску земли. Но кругом было пустынно. В бесплодных поисках прошел день. Наступила ночь, а с нею и сильный шторм… Подходили к концу запасы угля… Матросы заметно пали духом…»

А. М. Петров, созвал матросов на короткое собрание.

— Если не встретим «Потемкина», пойдем в Севастополь и там поднимем на восстание всю эскадру.

Команда после некоторых колебаний согласилась.

Но на подходе к Севастополю «Прут» был встречен миноносцами, а на берегу войсками. Прутовцев арестовали и бросили в сырые казематы Константиновской батареи.

Следствие тянулось долго. Сорок четыре «зачинщика» были отданы под военный суд. Он проходил в глухой части Севастополя, в Килен-бухте, оцепленной войсками. У входа в бухту стояли два дозорных миноносца.

«Свидетелями суда были горы, море да цепи солдатских штыков, расставленных на окружности пяти верст, 4 ряда. Все на суде держали себя непоколебимо, никаких тайн ни суд, ни следствие не могли выведать…» — писали позже в газете «Пролетарий», уцелевшие от расправы участники восстания.

Стойко и мужественно вел себя Александр Петров.

— Я убежденный социал-демократ, — сказал он судьям. — И если вы меня освободите, я все равно буду продолжать борьбу под знаменем РСДРП… А если расстреляете — что ж, на то мы и революционеры. Сегодня я погибаю, а завтра… погибнете вы, эксплуататоры!

31 июля суд вынес приговор. Александр Петров, Иван Черный, Дмитрий Титов и Иван Адаменко были приговорены к расстрелу, семнадцать человек — к различным срокам каторги, в том числе и бессрочной, остальные моряки — к тюремному заключению и дисциплинарным батальонам на разные сроки.

Царь Николай II на деле о восстании поставил резолюцию: «Принятие или непринятие жалобы и протеста, а также конфирмацию приговора предоставляю адмиралу Чухнину».

Царский сатрап рад был стараться и твердым почерком написал: «Казнь привести в исполнение немедленно. Чухнин».

Перед рассветом 24 августа 1905 года четырех смертников связали по рукам и ногам, спустили по трапу на катер и на буксирном миноносце доставили на Константиновскую батарею.

Один из очевидцев казни революционный матрос И. Г. Захарченко, сидевший в Константиновской крепости, рассказывает, что осужденных привезли в четвертом часу утра. Тишина царила неописуемая. Вдруг раздался грохот десятков барабанов. Показалась небольшая группа людей. Впереди шел корабельный поп. Сзади, в окружении сильного конвоя, шагали четыре матроса.

Проходя мимо выстроенных матросов, осужденные что-то говорили, подносили руки к горлу и понятным всем жестом завещали нам: «Давите драконов, не давайте пощады врагам!..».

Перед смертью А. Петров крикнул палачам:

— Этой казнью вы ничего не измените: на место нас встанут тысячи!..

Это были пророческие слова.

За две с половиной недели до казни А. М. Петров написал своим защитникам по суду Г. Купернику и Л. Резникову по письму. Он не верил в помилование, но своими письмами хотел ознакомить широкие массы народа с революционными событиями на Черноморском флоте.

Он до конца остался верен революции, интересы которой были ему дороже жизни.

Защитники А. М. Петрова передали эти письма его сестре и матери. Они были опубликованы в журнале «Пролетарская революция», № 12 (47) за 1925 г.

В. ШИРОКОВ.

БЕССТРАШНЫЕ МАТРОСЫ

ЗАПИСКА МАТРОСА ИВАНА ЗЕЛЕНИНА ДРУЗЬЯМ

25 июня 1912 г.

Товарищи! Скоро нам будет суд — осудят в каторгу, под расстрел, но все это чепуха, жизни мне не жалко, а жалко то, что если вы будете откладывать в долгий ящик, то уверяю вас: дорого станет вам это промедление. Многим из вас придется пострадать так, как и нам. В успехе вы не сомневайтесь: команда готова везде, так что нужно только дать толчок, и все будет решено. А теперь прощайте: через 10 дней нас половины уже не будет. Помните, что трусость есть вечный ошейник рабства[11].

Зеленин лежал на узкой железной койке, привинченной к полу, и, прикрывшись серым армейским одеялом, торопливо писал огрызком карандаша эту записку на клочке бумаги.

Резко, со скрежетом распахнулась дверь, и подглядывавший в волчок караульный шагнул в камеру…

Товарищ прокурора Симферопольского окружного суда по Севастопольскому участку нервно ходил по кабинету. Писарь, склонив голову, старательно выводил очередное донесение господину прокурору Одесской судебной палаты.

«Брожение среди черноморских моряков, — говорилось в донесении, — возросло с весны. Тысяча девятьсот двенадцатого года, марта 16 дня в пороховых складах Сухарной балки были обнаружены стихи революционного содержания и воззвания «Долой царя», «Долой правительство» и другие, коими исписаны все стены складов…

Моряки постоянно собирались на митинги и сходки за Малаховым курганом, в Ушаковой балке, за Историческим бульваром, на Черной речке и в Инкермане…»

Далее в донесении сообщалось, что моряки установили связи с революционными партиями и те оказывают на них огромное воздействие. Возвращаясь с митингов и сходок, матросы обсуждают их решения в машинных и минных отделениях кораблей, в местах, где меньше всего появлялись офицеры.

13 и 20 мая 1912 года на митингах за Малаховым курганом, где присутствовали моряки с линкоров «Пантелеймон», «Иоанн Златоуст», «Евстафий», крейсеров «Память Меркурия», «Кагул» и других крупных кораблей флота, было принято решение поднять вооруженное восстание в ближайшее время, когда эскадра будет находиться на военных учениях в Тендровском заливе.

Начать должны были матросы линкора «Иоанн Златоуст». Руководителями восстания на линкоре были артиллерийский унтер-офицер Иван Бирюков, гальванеры Иван Зеленин, Павел Синько, электрики Тарас Силяков, Михаил Полуэктов, машинист Александр Карпишин и другие.

Особенно выделялся 25-летний Иван Зеленин. Сын бедного крестьянина, рано познавший нужду и горе, он жадно тянулся к знаниям. В первые же годы службы на флоте вошел в социал-демократическую организацию. По ночам Зеленин жадно читал нелегальную литературу. Все прочитанное он простым языком передавал матросам.

На одной из сходок моряков он так изложил программу восстания:

— Братцы! Когда выйдем в открытое море, выбросим за борт всех офицеров и кондукторов, а кто будет противиться из матросов, то и тому туда дорога. Помните об ошибках пятого года, не проявляйте слабости! Когда овладеем судами, пойдем в Одессу. Одесский гарнизон нас поддержит, даст нам все, что надо. А потом бомбардируем Ялту, высадим десант, захватим царя и устроим республику на юге России — в Севастополе, Одессе и других городах…

Восстание готовилось тщательно, моряки организовали сбор средств на оружие, разыгрывали с этой целью лотереи. На одном только крейсере «Память Меркурия» была собрана большая по тому времени сумма — 400 рублей.

Все собранные средства шли в общую кассу. На них в городе закупались револьверы, которые моряки приносили на суда в пакетах с фруктами. Во время учебных стрельб матросы экономили винтовочные патроны и прятали их в укромных уголках корабля.

Но восстание не удалось. Через провокаторов о нем стало известно охранке. В конце мая 1912 года, перед выходом эскадры на учения руководители восстания — Зеленин, Карпишин. Силяков и Полуэктов были списаны с корабля и преданы военно-морскому суду.

«С сожалением вынужден признать, — диктовал писарю товарищ прокурора Симферопольского окружного суда по Севастопольскому участку, — что подкладка готовившегося вооруженного восстания на эскадре чисто политическая, разговоры же о неудовольствии начальством, плохой пищей и тяжелыми условиями службы на эскадре являются лишь предлогом для восстания… Вчера во время внезапного обыска у отданного под суд матроса Зеленина была отобрана записка к товарищам с призывом продолжать начатое дело… Несмотря на все предпринятые меры Зеленин не открыл, кто дал ему карандаш и бумагу, кому именно предназначалась вышеозначенная записка…»

2 июля 1912 года возбужденные матросы окружили здание Севастопольского военно-морского суда, где слушалось дело по обвинению матросов линкора «Иоанн Златоуст» в подготовке восстания на Черноморском флоте. В третьем часу ночи председательствующий объявил приговор: одиннадцать человек — к расстрелу, пять — к различным срокам каторжных работ. Подсудимые встретили приговор спокойно. Начальник караула просил:

— Господин председатель, на улице возбуждение, разрешите до утра оставить заключенных в камерах здания суда.

В эту ночь осужденные провели совещание.

— Всех нас казнить не посмеют, — говорил Зеленин. — Слышите, как волнуется людское море. Побоятся палачи.

Через несколько дней стало известно: восемь моряков получили высочайшее «помилование» — бессрочную каторгу.

На рассвете 10 июля трое из приговоренных — Зеленин, Карпишин и Силяков были расстреляны.

Однако расправа над экипажем линкора «Иоанн Златоуст» не остановила моряков. Руководство восстанием перешло к экипажу крейсера «Память Меркурия». Руководитель революционной группы моряков крейсера Тимофей Доля так и сказал после суда товарищам: «Вот теперь мы должны собраться и устроить бунт».

Расправа над товарищами не запугала революционно настроенных моряков.

Уже накануне казни моряков ее возможным исполнителям матросы разослали письма. Так, командир Севастопольского флотского экипажа, куда были списаны И. Зеленин и его друзья, получил такое письмо: «Не забывайте, в каком веке вы живете. Мы вас всех начнем стрелять, которые нас душат… потому что чаша терпения переполнилась…»

На следующий же день после казни Зеленина, Карпишина и Силякова матрос Полонский совершил покушение на штабс-капитана Витковского, командовавшего расстрелом, и ранил его.

На очередной сходке моряки вновь разработали план восстания с расчетом начать его в конце июля во время стоянки эскадры в Новороссийске. К восстанию были готовы команды линкоров «Евстафий», «Пантелеймон», «Синоп», «Три святителя», крейсеров «Память Меркурия», «Кагул» и транспорта «Кронштадт», а также многие моряки Севастопольского и Одесского флотских полуэкипажей.

Однако царская охранка не дремала. Ей вновь удалось предупредить восстание. Вечером 26 июля 1912 года по доносу провокатора был арестован 21 человек. В последующие дни с судов Черноморского флота списали еще 400 человек «подозрительных».

Царское правительство жестоко расправилось с арестованными. В октябре 1912 года 139 моряков были преданы военно-морскому суду, 11 из них были расстреляны, 6 человек сосланы на вечную каторгу, остальные — на различные сроки каторжных работ.

Но революционное пламя на Черноморском флоте царизму погасить не удалось.

В. ШИРОКОВ.

II

СОЛДАТ РЕВОЛЮЦИИ

ПИСЬМО В. А. БАСЕНКО ЛЮБИМОЙ ДЕВУШКЕ В МОСКВУ

Дорогая Шурочка!

Кажется, последнее мое письмо это будет. Жизнь моя должна смениться небытием. Революция гибнет — Да здравствует революция! Действую партизанскими отрядами.

Деточка, боритесь с жизнью! Теперь уже крепко целую.

Володя.

19 апреля, Крым.

ПИСЬМО МАТЕРИ ЕЛЕНЕ ИВАНОВНЕ БАСЕНКО НА КУБАНЬ

Дорогая мама!

Ее знаю, придется ли Вас увидеть. Жизнь полна тревог и беспокойства.

Володя.

19 апреля.

Записка В. А. Басенко.

В большом зале Морского собрания, забитом до отказа матросами, солдатами и рабочими, обсуждалась судьба Республики Тавриды. От махорки и пота человеческих тел не продохнуть. Один за другим выступают делегаты Севастопольского Совета, ревкома, Военно-морского комиссариата республики, матросы.

— Товарищи, всего месяц назад образована Республика Тавриды, — говорил председатель областного Военно-революционного комитета Ю. П. Гавен. — Правительство республики рассчитывало, что немцы не посмеют нарушить мирный договор. Однако оно с первых же дней уделяло внимание вопросам повышения обороноспособности полуострова. Сделано все возможное. Но силы наши невелики. Отстоять Крым мы не сможем, удержать же врага до эвакуации флота должны…

Слово взял член областного Военно-революционного комитета и Комиссариата по военно-морским делам большевик В. А. Басенко.

— Товарищи! Время разговоров, рассуждений и резолюций окончилось. Только что с Перекопа прилетел летчик Осколков. Слабые перекопские укрепления прорваны, немцы, нарушив Брестский мирный договор, четырьмя колоннами ворвались в Крым и движутся на Симферополь. Малочисленные, плохо вооруженные красноармейские части не могут сдержать напора немецких бронированных полчищ. В Севастополе и других городах Крыма введено военное положение. Необходимо задержать врага и дать возможность Черноморскому флоту, который стремятся захватить немецкие войска, эвакуироваться в Новороссийск.

В зале стало очень тихо, и Басенко перевел дыхание.

— В Севастополе Черноморская комиссия организует боевые отряды для борьбы против немцев. Недавно создан штаб Севастопольского коммунистического отряда. Как член этого штаба и член комитета, я призываю всех коммунистов к оружию. Разрешите зачитать воззвание штаба:

«Всем! Всем! Вооруженный отряд коммунистов растет. Со всех сторон Тавриды, покидая семьи, спешат борцы за социализм под алое знамя Интернационала… Товарищи сел, деревень и городов Тавриды! Спешите в Севастополь, в отряд своей революционной партии. Час решительной борьбы настал».

Запись в отряды обороны началась тут же. Комиссаром одного из отрядов стал Басенко.

Владимиру Афанасьевичу Басенко шел двадцать пятый год. Выходец из трудовой казачьей семьи, военфельдшер по специальности, он обратил на себя внимание большевиков страстной агитацией против «войны до победного конца» еще во время службы в царской армии, в 6-м Сибирском горном артиллерийском дивизионе.

В апреле 1917 года солдаты делегировали его в Петроград, к Ленину. Вернулся он оттуда большевиком. Солдаты избрали его председателем дивизионного комитета, делегатом съезда Советов Южной области, а в январе 1918 года делегатом III Всероссийского съезда Советов в Петрограде. На съезде был избран в члены ВЦИК. Получив назначение в комиссию по русско-румынским делам, он в феврале 1918 года выехал в Одессу для работы по организации и обучению отрядов Красной Армии. В марте, из оккупированной кайзеровскими войсками Одессы Владимир перебрался в Севастополь…

23 апреля 1918 года нарком иностранных дел Советской России Чичерин послал в Берлин ноту протеста против вторжения германских войск в Крым. Однако германские захватчики, игнорируя справедливые протесты Советского правительства, продолжали наступление. Они овладели Евпаторией и Симферополем, двигались на Севастополь.

В. А. Басенко вместе с коммунистическим конно-пулеметным отрядом выступил на фронт.

22 апреля 1918 года отряд достиг Бахчисарая. Отсюда комиссар отряда послал Военно-революционному комитету Крыма первое донесение:

«Разъезд через час двинется под Симферополь, предполагается немедленно дать бой ввиду того, что сейчас отошел от Бахчисарая военный эшелон. Считаю, сил достаточно. Настроение хорошее. Передайте коммунистическому отряду, что ждем подкрепления. Член Военно-революционного комитета Басенко».

Отряд Басенко вместе с моряками, вступив в бой, преследовал отходившего врага до Симферополя. Но противник получил подкрепление и перешел в контрнаступление. Наши отряды отступили к Альме.

Под вечер 24 апреля Владимир Басенко повел разведку вдоль полотна железной дороги в сторону Симферополя.

В это время на разгром красных отрядов немцы направили из Симферополя состав с бронеплощадкой. Необходимо было во что бы то ни стало задержать продвижение врага. Двенадцать храбрецов из коммунистического отряда во главе с Басенко двинулись с гранатами в руках навстречу врагу.

Немцы открыли по отряду пулеметный огонь. Бойцы Басенко залегли, прикрываясь насыпью. Бронеплощадка приближалась. Тогда Владимир с гранатой бросился навстречу. Но тут его голову и грудь обожгло в нескольких местах. Он успел крикнуть: «Да здравствует революция!» — и медленно опустился на землю.

Вслед за комиссаром кинулись в бой красные бойцы. На помощь им спешил отряд черноморцев.

Когда, наткнувшись на сопротивление, немцы отступили, бойцы подобрали тела героев.

Из кармана гимнастерки Владимира Афанасьевича Басенко они достали пробитые пулями и окровавленные документы: билет члена ВЦИК, мандаты и удостоверения Крымского областного Военно-революционного штаба и военно-морского комиссариата, последние письма родным и близким…

Эти документы бережно хранятся в партийном архиве Крымского обкома партии как свидетели героической жизни и гибели коммуниста Басенко, одного из славных борцов за победу Советской власти в Крыму.

В. ШИРОКОВ.

«КРАСНЫЕ КАСКИ»

ПИСЬМО ПАРТИЗАН ОТРЯДА «КРАСНЫЕ КАСКИ» КОМАНДОВАНИЮ БЕЛОГВАРДЕЙСКИХ ВОЙСК

Январь 1919 г.

Мы не бандиты и не грабители, как вы нас считаете, и мы не предатели, как вы за капитал воюете и защищаете всех капиталистов. А мы, большевики-коммунисты, защищаем всех трудящихся, порабощенных игом капитала. Мы всюду разбиваем иго капитала, а создаем власть Советов рабочих и крестьян. И помните, что сегодня вы в городе царите, а завтра будет в городе власть Советов рабочих и крестьян и на высоком месте будет реять красный флаг, призывающий весь пролетариат на защиту Октября и пролетарского дела[12].

Склонившись над каменным выступом и мусоля химический карандаш, Петриченко быстро писал это письмо при свете фонаря «летучая мышь». У входа в катакомбы рвались снаряды. При каждом взрыве язычок пламени подпрыгивал. Недалеко от Петриченко женщины перевязывали раненых партизан.

Партизанский отряд «Красные каски» только что вернулся с боевой операции. Уже несколько дней в жестоких схватках с белогвардейцами партизаны безуспешно пытались прорваться к колодцу с водой. Страшнее голода их мучила жажда. На детей без слез невозможно было смотреть. Бледные, исхудалые, мечась в жару, они тихо и беспрерывно шептали:

— Дядя, водички…

Враги знали о том, что партизаны ослабели, что патроны у них на исходе. Они послали в штольни ультиматум, предлагая сдаться. В ответ партизаны сделали очередную вылазку.

Петриченко закончил письмо и подозвал ближайшего партизана.

— Возьми одного коня из тех, что отбили у казаков, привяжи это письмо к гриве и пусти его.

— Рад стараться! — щелкнул боец каблуками.

— Ты бы еще добавил «ваше скородье», — пошутил Петриченко.

— Виноват, Иван Никифорович, — откликнулся старый солдат, — привычка.

Через несколько минут темно-чалый конь несся по степи в сторону белых.

Партизанский отряд «Красные каски» по заданию евпаторийских подпольных парткома и ревкома был организован большевиком Иваном Никифоровичем Петриченко, бывшим рабочим-каменоломом, осенью 1918 года. Расположился отряд в Мамайских каменоломнях, в восьми километрах от Евпатории. Извилистые тоннели подземных галерей, выбитые в желтом ракушечнике, тянутся тут на многие десятки километров. Испокон веков велась здесь выработка камня-ракушечника для постройки зданий. Так образовался подземный лабиринт — неприступная крепость, в которой могли ориентироваться лишь старые каменоломы, проработавшие под землей долгие годы. Она-то и укрыла партизан.

Партизанский отряд расположился в катакомбах основательно. В штольнях подземелья помещались оружейная мастерская, лазарет, кухня, цейхгауз, казармы, караульные помещения и даже конюшня.

Штаб находился у главного входа. Хозяйство отряда было поставлено образцово. В лазарете работали жены партизан, в том числе жена Петриченко Мария, а также сестра Софья.

С осени 1918 года и почти весь январь 1919 года евпаторийский партизанский отряд «Красные каски» был наиболее грозной силой для белогвардейцев и иностранных интервентов, хозяйничавших в Крыму.

Вначале отряд состоял из двенадцати коммунистов. Вооружение было не ахти какое: винтовка, три обреза, дробовик, три нагана и несколько штыков.

Прежде всего надо было обеспечить будущий отряд оружием. И Петриченко принимает смелое решение. Темной ночью горстка храбрецов внезапно напала на деревню немецких поселенцев и разоружила отряд самообороны. Партизаны захватили тридцать винтовок и патроны.

Затем сделали налет на кордон белых в деревне Поповка. Петриченко первым ворвался в деревню. Разгорелся короткий, но жаркий бой. Офицеры были перебиты. Вооружение отряда пополнилось десятью русскими и одной японской винтовкой с патронами. Росла и численность партизанского отряда.

После ряда таких операций отряд обеспечил себя оружием и продовольствием. Партизаны усиливали удары по врагу. Они нападали на белогвардейские гарнизоны, разоружали небольшие воинские части белых, громили имения помещиков.

Белогвардейская контрразведка Евпатории 2 января 1919 года с тревогой доносила представителю союзного командования в штабе Деникина барону Нолькену о действиях партизанского отряда: «…в последние дни собралось еще около 200 человек преступного элемента, и сегодня утром они открыто выступили, предполагая занять город и захватить учреждения, главным образом государственный банк и казначейство.

Выступлением этим руководит местный большевистский комитет. На захваченные деньги большевики предполагают усилить «пропаганду для подготовки к общему выступлению».

Перепуганные белогвардейцы выслали для борьбы с партизанами белогвардейский отряд из Симферополя. Союзники направили к Евпатории два миноносца.

Однако это не остановило партизан. 3 января они повели наступление на Евпаторию и, разбив отряд белогвардейцев, заняли деревню Богай. Белые и интервенты бросили новые подкрепления, и им удалось остановить продвижение партизан. Однако почти весь январь 1919 года белогвардейскую контрразведку лихорадило. То и дело в Симферополь шли донесения, заканчивающиеся словами: «Крайне необходимы безотлагательные действия».

На борьбу с евпаторийскими партизанами белогвардейское командование выслало крупные воинские силы: отряд кубанских казаков, офицерский отряд с батареей, карательный отряд из немцев-колонистов и сводный белогвардейский отряд. Командование интервентов отправило из Севастополя три миноносца.

После ожесточенной схватки белые и интервенты оттеснили партизан от колодца с водой и загнали их в каменоломни.

Окруженные со всех сторон, измученные жаждой партизаны не только не сдавались, но и устраивали вылазки, громили врага.

После одной такой операции и написал И. Н. Петриченко приведенное выше письмо.

«Помните, что сегодня вы в городе царите, а завтра будет в городе власть Советов, рабочих и крестьян…» Эти строки не давали покоя врагу. Совместно с иностранными захватчиками белогвардейцы повели планомерное наступление на каменоломни, вражеское кольцо вокруг каменоломен стягивалось все туже. Интервенты и белогвардейцы применили против партизан все имевшиеся в их распоряжении военно-технические средства. По каменоломням вели огонь миноносцы. Белогвардейцы, установив орудия неподалеку от входов в каменоломни, вели огонь прямой наводкой. Канонада не прекращалась круглые сутки. Ночью окрестности освещались мощными прожекторами. Однажды из передних галерей пополз щекочущий чесночный запах: взбешенные сопротивлением партизан каратели применили удушливый газ…

Артиллерийская канонада не причиняла особого вреда подземной крепости. Тогда враги решили использовать взрывчатку. Сверху стали доноситься глухие удары — белые рыли шурфы. Петриченко приказал рассредоточиться по подземелью…

Грохнул взрыв, за ним другой. Каменные глыбы рушились, заваливая проход за проходом. Стало трудно дышать.

Положение сложилось критическое, и командование отряда приняло решение прорваться сквозь кольцо блокады.

Несколько партизан во главе с Петриченко отправились на разведку. Петриченко через одну из отдушин начал наблюдать за врагом. Белые заметили партизан и забросали отдушину гранатами. Потом бросились в пролом. Они схватили израненных Петриченко и его жену Марию. Начались зверские пытки. Каратели безуспешно пытались вырвать у Петриченко сведения о количестве партизан, их вооружении и размещении в галереях.

Еле шевеля раздробленными челюстями, Иван Никифорович сказал:

— Сколько бы нас ни было сегодня, завтра нас будет втрое больше. Да здравствует власть Советов!

Белогвардейцы привязали И. Н. Петриченко к постромкам лошади и погнали ее по степи. Потом они долго кололи штыками изуродованное тело партизанского командира.

Утром 21 января 1919 года, поверив «честному слову» белогвардейского офицера, оставшиеся в живых партизаны выпустили из каменоломен мирных жителей — женщин, стариков и детей. Белогвардейцы встретили их пулеметным огнем. Тогда в едином гневном порыве еле державшиеся на ногах партизаны, собрав последние силы, бросились на врага. Большинство их пало смертью храбрых. Лишь небольшая группа партизан ушла обратно в каменоломни и через несколько дней, пробив новый ход, рассеялась по степи. Часть отряда пробралась к керченским партизанам.

Публикуемое здесь письмо приводится по памяти бывшего партизана евпаторийского отряда «Красные каски» Каркацкого.

В. ШИРОКОВ.

БЕССМЕРТИЕ

ПИСЬМО РУКОВОДИТЕЛЯ СЕВАСТОПОЛЬСКОЙ ПОДПОЛЬНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ В. В. МАКАРОВА ДВОЮРОДНОМУ БРАТУ

1919 г.

Здравствуй, дорогой Володя!

Здравствуй, красный офицер нашей великой и доблестной Красной Армии. Здравствуйте, все вы, красные герои и защитники нашего социалистического Отечества, защитники всех угнетенных, обездоленных людей всего мира!

Слава и честь вам, дорогие товарищи, вставшие все, как один человек, на защиту прав трудового народа. Пусть поможет вам провидение в вашей трудной работе, на которую смотрит весь пролетариат России и всего мира с большим напряжением, ждя от вас победы, помогая вам всем, чем возможно, всем, что в его силах и распоряжении. Не сладкая работа выпала на вашу долю, дорогие товарищи, но, несмотря на все трудности, вы должны стойко и мужественно отстоять свои великие завоевания, вы должны отомстить за порабощение тем, с кем вы сейчас боретесь не на живот, а на смерть. Вы должны сломить гордыню капиталистического, буржуазного строя, от которого с давних пор страдает народ и страдает до сих пор. Вы должны раз навсегда отбросить наши религиозные предрассудки, которые также способствовали нашему угнетению, способствовали и укрепляли всевозможными хитросплетениями рознь между нациями и народами. Вы должны ясно понять, что только в единении сила, только все люди, взявшись за одно дело, поведут его как нельзя лучше. Больше духу, больше решимости в борьбе против всех грабителей всего мира трудового народа! Против колчаков, деникиных и красновых, против всей еще оставшейся сволочи. Против тех, кто не хочет жить своим трудом, кто борется теперь за то, чтобы еще крепче взять при своей победе пролетариат мира и сосать из него оставшиеся соки. О, как буржуазия гадка, как гадка ее тактика! Это какая-то гидра, змея, самое последнее животное, которое надо уничтожить во что бы то ни стало…

Дорогой Володя! Я очень рад, что снова имею возможность с тобой переписываться. Я рад, я ликовал, когда Красная Армия победоносно шла к воротам Крыма, которые так доблестно открыла и разогнала стороживших их «людей» в золотых погонах, разбежавшихся во все стороны со скрытым ужасом за близкое возмездие, за творимые в период их владычества насилия над пролетариатом и крестьянством. Эти мечтатели воссоединения единой России творили ужас и ужас… Дорогой Володя, слишком много пришлось бы писать, для того чтобы описать хоть часть их зверств над народом. Я напишу тебе более подробно в следующем письме о нашем годовом плену у империалистов, о ужасах и моральных муках, перенесенных нами — жителями Крыма. Володя, мы живы и здоровы, т. е. я, моя жена Клавдия Дмитриевна, мой ребенок Коля 1,5 года и мама. Брат Сережа еще прошлый год ушел на борьбу с угнетателями и, наверно, погиб под Херсоном…

Я работаю сейчас в партии коммунистов-большевиков делопроизводителем. Избран в Совет рабочих и красноармейских депутатов. Партия наша мобилизована. Скоро мы пойдем на святой трудовой фронт для того, чтобы нанести решительный удар и победить.

Дорогой Володя, я как житель Севастополя последних пяти лет знаю в нем почти каждого опасного для революции. Находясь также во время оккупации греками и всякой сволочью, как, например, добровольческой армией, я знаю и их деятелей реакции. Много их осталось у нас, и для них нужны сознательные и решительные люди. Севастополь — это гнездо контрреволюции. Здесь перебывали все представители бывшей царской власти, оставшиеся еще в живых, а посему мы, многие коммунисты, и не идем на позицию, для нас здесь опаснее позиции. На нас всегда наведены дула морских хищников. Мы всегда в опасности, при малейшем выступлении союзников нас ждет удар контрреволюции в спину, но мы с ней боремся не покладая сил…

Мы открыли пролетарские клубы, читальни, библиотеки, устраиваем митинги, лекции и т. д. Работа кипит. В общем хорошо, только продуктов питания мало, все отдаем северу. Вот снимем урожай, который у нас будет великолепный, тогда будет легче. Ну, а пока до свидания. Прошу писать, что у вас такого нового. Адрес мой: Севастополь, Керченская, 34, кв. 5. В. В. Макарову. Кланяемся все. Желаем победы, до свидания. Пиши. Твой брат В. Макаров[13].

В ночь на 4 февраля 1920 года Севастопольский большевистский комитет собрался на последнее заседание.

— Товарищи, — горячо говорил председатель комитета Владимир Макаров, — к восстанию все готово, Красная Армия стоит у Перекопа. Повсюду в белой армии чувствуется растерянность и паника. Севастопольский гарнизон невелик. Артиллерийский полк на нашей стороне. На дредноуте «Воля» также много наших сторонников. Рабочие к восстанию готовы. Надо определить день выступления.

В заключение он попросил каждого изложить свои соображения.

Подпольщики высказались за немедленное восстание. В ходе восстания предполагалось захватить государственные учреждения и штабы Добровольческой армии, арестовать командующего Черноморским флотом адмирала Нюнюкова, коменданта Севастополя генерала Субботина, начальника штаба генерала Лукьянова и других высших воинских начальников белых. А чтобы врангелевцы не могли быстро перебросить с фронта в Севастополь войска и увести суда, предполагалось взорвать железнодорожные туннели и котлы на ряде судов. Члены комитета распределили между собой обязанности.

Заседание подходило к концу, когда в помещение внезапно ворвались контрразведчики…

Белогвардейская печать с восторгом сообщала: «В ночь на 22 января чинами контрразведки захвачен городской комитет большевиков. Найдено оружие, вполне оборудованная типография с набором только что набранной прокламации «К офицерству», взрывчатые вещества, протокол заседания, печать и т. п. Арестованы В. В. Макаров (председатель комитета), А. И. Бунаков, бывший поручик И. А. Севастьянов, Л. Х. Шулькина, М. С. Киянченко, И. Ашевский, И. М. Вайнблат, М. З. Иоффе и С. С. Крючков.

Комитет был захвачен в клубе строительных рабочих и располагал еще конспиративной квартирой в д. № 7 по 2-й Цыганской улице, где проживал Киянченко. При комитете было 3 секции: военная, подрывная и контрразведывательная. Во главе первой стоял Макаров…»

Руководителю Севастопольской большевистской подпольной организации Владимиру Васильевичу Макарову шел только двадцать пятый год, но за его плечами уже была большая школа жизни и революционной работы. Еще в детстве лишившись отца, Владимир рано познал труд и горькую сиротскую долю. Юношей приобщился он к революционной деятельности. В Саратовской губернии Владимир принимал участие в распространении прокламаций и листовок. Скоро он попал на заметку полиции и вынужден был уехать в Крым.

В Севастополе, где он работал в переплетных мастерских, а затем в армии, Макаров продолжает революционную агитацию. Рабочим, солдатам, крестьянам — всем, с кем сталкивается Владимир, по душе его общительность, острый ум, бесстрашие и простота. Владимир Васильевич упорно занимается самообразованием, много читает. Он пишет в подполье целый ряд прокламаций, каждое слово которых бьет точно в цель.

О твердой вере в торжество дела партии, преданности делу революции и высокой культуре В. В. Макарова говорит и приведенное здесь письмо, которое он написал в июне 1919 года своему двоюродному брату Владимиру Асманову, красному командиру, в Казань.

Комитет был захвачен в полном составе и отправлен на плавучую тюрьму — броненосец «Корнилов». По указанию начальника особого отдела по важнейшим государственным преступлениям при ставке Деникина «благородного» князя Туманова к арестованным применили все меры физического воздействия. Трое суток их зверски мучили: ломали и вывертывали суставы, выбивали зубы, загоняли под ногти иголки, избивали шомполами и резиновыми плетками. Подпольщики держались с исключительным мужеством.

Темной ночью их, искалеченных и полуживых, с камнями на шее и связанными руками, стали сталкивать в море. Кто-то из подпольщиков крикнул:

— Палачи! Вам не уйти от расплаты. Наше дело восторжествует! Знайте, что даже крабы, которые будут есть наши тела, заразятся от нас коммунизмом…

Так геройски погибли члены Севастопольского подпольного большевистского комитета во главе с В. В. Макаровым.

Крымский подпольный большевистский комитет в ответ на расправу с ними выпустил воззвание, в котором говорилось:

«Товарищи рабочие, солдаты и крестьяне! Еще девять замученных! Совершено еще одно чудовищное преступление, нанесен еще один (надеемся последний) чувствительный удар по рабочему классу и всей бедноте. В Севастополе умерщвлены девять лучших коммунистов — представителей рабочего класса, беззаветных борцов за социализм…

Но это не может безнаказанно пройти. Пролитая кровь замученных друзей наших зовет к борьбе… К оружию!.. Смело вперед, за счастье рабочих и крестьян!..»

К середине ноября 1920 года Красная Армия сбросила врангелевские войска в море, Крым вновь стал советским, теперь уже навсегда. На багряном знамени, под которым боролись за власть Советов трудящиеся Крыма, есть частица крови и севастопольских подпольщиков.

В. ШИРОКОВ.

ЗА СЧАСТЬЕ НАРОДА

ЗАПИСКА ПОДПОЛЬЩИЦЫ ЕВГЕНИИ ЛАЗАРЕВНЫ ЖИГАЛИНОЙ, НАПИСАННАЯ ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО КАЗНИ В 1920 г.

Если я умру, то пусть остающиеся в живых помнят, что я своей жизнью внесла маленький камешек в то громадное здание будущего, которое достроится после нас.

Заседание окончилось поздно ночью. Домой Женя возвращалась кривыми переулками Симферополя: тут было легче замести следы и оторваться от шпиков.

Женя не прошла и квартала, как позади раздались выстрелы, послышался шум борьбы. Инстинктивно она рванулась вперед, но чьи-то цепкие руки схватили ее, на голову обрушилось что-то тяжелое.

Пришла она в себя уже в белой контрразведке на Севастопольской улице. Совсем недавно здесь помещалась гостиница «Ялта» для «чистой публики». Женя взглянула сквозь зарешеченное окно на распускающийся куст сирени, и сердце сжала холодная тоска. Она знала, что пощады не будет: приговор белогвардейского суда один — расстрел.

Не хотелось расставаться с жизнью на двадцать первом году жизни. Ох, как не хотелось…

На двери загремел засов:

— Жигалина! На допрос!

Женя машинально поправила черные как смоль волосы, смахнула с лица паутину и, высокая, стройная, легко шагнула в коридор.

— Це-це, — услышала она сзади, — какой смачный девочка!

Ее вежливо принял врангелевский контрразведчик в форме подполковника. Он ласково улыбнулся, предложил чаю, печенья и с укоризной сказал:

— Не понимаю я вас: такая красивая девушка… Вам бы быть женой офицера, доблестного борца за отечество. А вы…

Женя нетерпеливо взмахнула рукой, но подполковник все же договорил:

— А вы связались с этими бандитами. Прошу вас, не упрямьтесь, будьте откровенны. Скажите, где спрятано оружие?

— Какое оружие? Я ничего не знаю.

— Кто готовил восстание?

— Понятия не имею, о чем речь.

Подполковник подвинулся к Жене и мягко тронул ее за плечо.

— Девушка, не теряйте благоразумия. Нам ведь известно все, так что ваши показания нужны лишь для формы.

— А раз известно, о чем же разговор? Но повторяю, лично я ничего не знаю. Тут какая-то ошибка.

— Ну-с, пеняйте на себя, — разозлился подполковник. Он вызвал подручных.

— Этой молодой девушке, видно, надоело жить. Помогите ей. — И, обращаясь к Жене, добавил: — Повторяю, ваша жизнь — в ваших руках. Вам стоит назвать товарищей, и вы свободны.

Женя молчала. Одутловатое лицо офицера побагровело. Он вскинул шомпол, и острая боль обожгла лицо Жени.

— Говори, сука!

Женя молчала.

— Мы тебе развяжем язык!

На нее обрушился град ударов, она упала, закрыла лицо руками. Палачи били ее шомполами, пинали сапогами.

Потерявшую сознание Женю бросили в камеру.

Пытки продолжались несколько дней. Потом в камеру привели гримера, и он кое-как скрыл следы побоев на ее лице. Контрразведчики в гражданском принесли тщательно отглаженную одежду, заставили переодеться, затем сунули в руки сумочку и вывели на улицу. Она шла, чувствуя на затылке горячее дыхание своих палачей. В толпе мелькнуло знакомое лицо подпольщика. Увидев Женю, он направился к ней. Женя торопливо вытащила из сумочки платок и выплюнула на него сгусток крови. Она увидела, как остановился удивленный подпольщик и тут же заспешил в сторону. Конвоиры, к счастью, ничего не заметили.

Несколько раз ее водили как приманку по улицам города, рассчитывая выловить подпольщиков, но безуспешно. Побои возобновились…

Наконец состоялся суд.

— Тысяча девятьсот двадцатого года, апреля двадцать первого дня, — монотонно и привычно читал председатель суда, — военно-полевой суд при штабе добровольческого корпуса, рассмотрев дело об Амет Мамут оглы, он же Рефатов…

Жигалина закашлялась. В тюрьме у нее началась острая форма туберкулеза, и теперь Женя выглядела старухой. Она с трудом держала голову.

— …и Евгении Лазаревны Жигалиной, — как сквозь вату доносился до нее голос, — признал их виновными в том, что с начала 1920 года в городе Симферополе они составили сообщничество… имевшее своей целью путем вооруженного восстания против властей и войск вооруженных сил юга России изменение установленного на территории Крымского полуострова государственного строя и способствование советским властям в их враждебных против вооруженных сил юга России действиях, для чего имело в своем распоряжении пулеметы и другое оружие и вооруженные отряды… а потому… приговорил… всех к лишению всех прав состояния и к смертной казни через расстрел…

Из здания суда Женю снова отправили в контрразведку.

Вместе с Женей Жигалиной и группой коммунистов привезли для расстрела на еврейское кладбище и ее подругу по борьбе Фаню Шполянскую.

Контрразведчики до последней минуты не оставляли надежды вырвать у члена подпольного обкома партии Жени Жигалиной нужные им сведения. Женя плевала кровью. Она еле держалась на ногах. У Фани Шполянской были перебиты пальцы на руках.

Чтобы устрашить Женю и попытаться последний раз вырвать у нее признание, палачи на ее глазах начали расстреливать осужденных.

Женя решилась на отчаянный шаг.

— Дайте мне револьвер, чтобы я могла застрелиться сама, тогда я все скажу.

Ей дали револьвер, она тут же направила его себе в сердце и нажала курок. Выстрела не последовало: револьвер был не заряжен.

Озверевшие каратели стали рубить Жигалину шашками. Потом выстрелили в спину Шполянской.

За несколько дней до казни Женя, находясь в одной камере с комсомольцем Петром Васьковским, написала ему эту записку. Разговаривать запрещалось, да и сами подпольщики боялись, что их услышат.

Прочитав записку, П. С. Васьковский тут же ее уничтожил, а три года спустя привел по памяти. Его воспоминания хранятся в партархиве Крымского обкома КП Украины.

В. ШИРОКОВ.

БОЙЦЫ ПЛАМЕННЫХ ЛЕТ

ПИСЬМО КОМСОМОЛЬЦЕВ-ПОДПОЛЬЩИКОВ З. М. ВОЛОВИЧА И Ш. М. ЛОЗИНСКОГО ТОВАРИЩАМ

1920 г.

Мы все сидим в одной темной комнате, но никакого общения друг с другом не имеем, так как за попытку к разговору нас избивают контрразведчики. Нас мучают, вставляют под ногти иголки. Зиновьева били по свежей ране. Остерегайтесь Акима, он провокатор. Некоторых из нас он лично допрашивал. Постоянно расхаживает перед камерами.

Пришлите на троих яду, так как больше терпеть не можем.

Зиновьев.

Лозинский.

Лозинский написал эти строчки на клочке бумаги и склонился над истерзанным Воловичем.

— Зиноша, Зиновий, очнись… Написал я, подпиши.

В тюремной камере тесно, душно, темно.

Волович взял распухшими пальцами карандаш и с трудом вывел свою фамилию…

«Нет, каков подлец Ахтырский», — в который раз терзала его мысль. Ведь всего несколько дней назад он унес на плечах его, раненого Воловича, буквально из-под носа контрразведчиков. И эта встреча.

…В контрразведке Воловича пытали по всем правилам заплечных дел мастеров. Ему растравляли солью свежую рану на ноге, били шомполами, загоняли под ногти иголки…

— Нам известно, что ты состоял в партии большевиков-коммунистов. — в который раз повторял помощник начальника контрразведки Дмитриев. — Запираться бесполезно.

Волович по-прежнему молчал.

И вдруг в дверях появился Ахтырский. В форме офицера контрразведки, с блестящим пенсне и отвратительной улыбкой на толстых губах. Волович растерялся. Это не укладывалось в сознании. Член подпольного обкома и Крымревкома и — провокатор!..

Так вот почему проваливались многие операции подпольщиков Симферополя. Только теперь, в тюрьме, после этой встречи, будто какой-то луч осветил все действия Ахтырского.

— Как мы этого раньше не замечали? — с горечью говорил Волович Лозинскому. — Ведь срывались именно те операции, которыми руководил Аким.

Они помнили, как блестяще удался налет на типографию «Рекорд». Тогда Васильев, Тарханов, Васьковский, Волович и Лозинский ворвались в типографию, вывесили на дверях объявление: «По случаю смерти отца владельца типография закрыта», загнали хозяина и его посетителей в отдельную комнату, а сами вместе с рабочими отпечатали 1000 экземпляров воззвания Крымского подпольного обкома партии и Крымревкома к населению полуострова в связи с годовщиной Февральской буржуазно-демократической революции.

Памятью борцов за свободу, погибших в царских тюрьмах, именем павших на баррикадах революции братьев, в интересах семейств голодающих по воле спекулянтов листовка призывала: «Объединяйтесь, организовывайтесь, вооружайтесь и будьте готовы каждую минуту по призыву Коммунистической партии кинуться в бой против власти угнетателей и эксплуататоров. Завоюйте свою рабоче-крестьянскую власть. Долой генералов, спекулянтов, меньшевиков и правых эсеров…»

Потом комсомольцы всю ночь расклеивали ее по городу, а несколько пачек разбросали с балкона в городском театре. То-то бесились контрразведчики!

Вспомнился удачный налет на полицейский участок и освобождение политических заключенных… Квасницкий, Волович, Лозинский и другие, переодетые в белогвардейскую форму, привели 1 марта в первый полицейский участок «арестованных». Наружный часовой, привыкший к частому приему арестованных, беспрепятственно пропустил всю группу.

Во дворе комсомольцы разоружили второго часового, поставили на его место Лозинского и вошли в помещение участка. Козырнув дежурному офицеру, Волович сказал:

— Привели арестованных. Шляются без документов. — Офицер поднял от бумаг голову. Квасницкий приставил к его виску револьвер.

— Тихо. Руки вверх!

Обезоружив охрану, подпольщики открыли камеры и освободили арестованных. В самом центре города, вблизи от губернаторского дома.

Какой переполох был в стане врага!

Провели немало и других удачных операций. О них Ахтырский не знал…

Припомнили и другое. Вот они вместе с Григорьевым-Клещевским едут по шоссе Симферополь — Севастополь и на двенадцатой версте под покровом темноты закладывают динамит на железнодорожном полотне и двое суток грязные и голодные скрываются вблизи, ожидая, когда Ахтырский пришлет электробатарею и сообщит день и час, когда пройдет поезд с палачом генералом Слащевым. Но вестей от него не было, и Лозинский самовольно отправился на разведку в Симферополь. Аким накричал тогда на него за недисциплинированность, а потом предложил снять пост, так как поездка Слащева якобы отменялась и неизвестно, когда будет назначена вновь. Теперь-то ясно, кто спас палача от справедливого возмездия…

Недавно ребята сообщили, что надзиратель тюрьмы Ливоненко тоже провален, и контрразведчики таскают его на допросы. Теперь понятно, почему не удалось освободить из тюрьмы Спера.

А ведь до последней минуты все, казалось, шло гладко. В форме офицера Ольвиопольского полка Волович приехал с Катей Григорович к тюрьме. Они прошли в оранжерею напротив тюрьмы. Делая вид, что подбирают цветы, ждали Спера. Ему должен был помочь совершить побег через стену Ливоненко. Не дождались…

А Спер? Чуткий, отзывчивый товарищ, безгранично преданный делу партии коммунист, великолепный конспиратор — и вдруг такой нелепый провал. Его тоже выдал контрразведке Аким Ахтырский. Об этом стало известно, к сожалению, только сейчас.

Заскрипела дверь: в камеру привели с допроса Горелика, одного из организаторов подпольной большевистской организации.

Тяжело дыша, он опустился рядом с Воловичем.

— Моисей, — обратился к нему Волович, — не могу понять одного: зачем было Ахтырскому отстреливаться от контрразведчиков и уносить меня на спине после ранения?! Объясни.

— Думаю, захотел поправить свой авторитет, а заодно выведать твою квартиру и устроить там засаду. Целился сразу в двух зайцев, — ответил Горелик. — Скажи, — внезапно добавил он, — знал кто-нибудь, кроме Акима, о твоем выезде в Алушту?!

— Только Тоня, но…

— Ну, Тоня вне подозрений. Вот видишь, арест тебя, Лозинского и других комсомольцев — тоже дело его рук…

Утром 6 мая 1920 года в Петроградскую гостиницу на Пушкинской улице, оцепленную войсками, привели на суд из тюрьмы десять подпольщиков. Из контрразведки доставили Воловича, Ананьева, Горелика и Азорского. Вид их был страшен, но держались они бодро.

За длинным столом, блестя орденами, погонами и аксельбантами, сидело около десятка офицеров во главе с полковником.

Допрос был короток. Всем было ясно — это комедия, нужная, чтобы создать видимость законности.

— Тысяча девятьсот двадцатого года, апреля месяца, двадцать третьего дня военно-полевой суд при штабе добровольческого корпуса, рассмотрев дело о вольноопределяющемся Ольвиопольского уланского полка Зиновии Михайлове Воловиче, он же Зиновьев, Александре Георгиеве Азорском, Иване Осипове Ананьеве, Борухе Абрамове Горелике, он же Кацман, Фане Шполянской, Григории Акимове Старосельском (скрипучий голос председательствующего раздражал Воловича, и он слушал рассеянно)… признал виновными: Воловича, он же Зиновьев, в том, что, состоя членом Российской коммунистической партии, вошел в подпольные организации и… в качестве начальника штаба боевой дружины Союза коммунистической молодежи организовал и руководил боевыми пятерками последней и хранил оружие названной боевой организации; 9 апреля с. г. в местности под названием «Собачья балка» принял участие в собрании членов партии, которое при арестовании чинами контрразведывательного пункта оказало последним вооруженное сопротивление, причем он, Волович, стрелял из револьвера… и еще ранее того… принял участие в вооруженном нападении на первый участок симферопольской городской стражи, обезоружил чинов последней и освободил содержащихся там арестованных…

Кроме Воловича, к смертной казни были приговорены еще восемь человек, остальные — к каторжным работам.

Осужденных повели в тюрьму.

Волович сильно хромал и задерживал конвоиров. Те сердито ругались. Конвой медленно двигался по оцепленным войсками притихшим улицам. Вдруг среди ночной тишины зазвучал голос Зиновия:

Над миром наше знамя реет

И несет клич борьбы, мести гром…

И тут же его подхватили остальные заключенные:

Оно горит и ярко рдеет,

То наша кровь горит огнем…

— Прекратить! — защелкали затворами конвоиры.

— А то что, убьешь? — с насмешкой спросил Волович. — Хотя, впрочем, не все смертники, — добавил он тихо.

Песня оборвалась…

В тюремном коридоре смертники простились с остальными.

— Привет всем товарищам на воле!..

Под утро хлопнул выстрел: один из смертников пытался бежать.

Озверевшая охрана ворвалась в камеру. Приговоренные поняли, что ждать рассвета не будут. Они обнялись и запели гимн пролетариата Интернационал…

Трупы повешенных на фонарных столбах вблизи тюрьмы висели несколько дней. На груди каждого из них была дощечка со словами: «Так погибают за коммунию».

Записка, посланная Воловичем и Лозинским из тюрьмы, была уничтожена в целях конспирации. В 1926 году во время судебного процесса над провокатором Акимом Ахтырским текст ее привела по памяти Е. Р. Багатурьянц («Лаура»), бывшая в 1919 году председателем Симферопольского легального ревкома.

Независимо друг от друга, слово в слово привели этот текст и другие участники подполья. Остается добавить, что несовершеннолетний Лозинский принял смерть спустя месяц после Воловича. Он до конца держался мужественно.

В. ШИРОКОВ.

III

СЕРДЦЕ КОММУНИСТА

Посетители музея Краснознаменного Черноморского флота подолгу задерживаются у витрины, где лежит партийный билет коммуниста Ивана Васильевича Личкатого. На нем хорошо видны рваный след пули и пожелтевшие пятна крови.

Он всегда носил партбилет у самого сердца. С того памятного дня, когда вручил ему комиссар, и до последнего мгновения своей жизни, пока сердце его не было пробито вместе с партийным билетом.

В Севастополь Личкатый прибыл из Киева. Он очень любил свой город, Подол, где родился и вырос, и, конечно, Днепр. Но, как и многие его сверстники, мечтал о море. Его манили морские просторы, еще более таинственные, чем воды седого Славутича, на берегу которого он вырос. И когда пришла пора идти на военную службу, попросился на флот.

Плавал Иван на подводной лодке. Но началась война, и он вместе с другими моряками ушел добровольно в морскую пехоту, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу. В составе 7-й бригады морской пехоты защищал Севастополь.

Партийный билет Личкатый получил в августе сорок первого. Он сказал тогда всего несколько слов: «Доверие партии оправдаю!»

Это была его клятва. И коммунист Личкатый свято выполнял ее. Для бойцов он был примером стойкости, храбрости, находчивости. Он всегда шел в первых рядах атакующих.

…Уже несколько часов грохотал бой. Атаки врага сменялись нашими контратаками. Во время одной из них вражеский пулемет прижал бойцов к земле. Личкатый видел, что наступил критический момент боя. Он достал «лимонки» и быстро пополз к пулеметной точке. Пули то и дело поднимали фонтанчики пыли перед самым лицом, свистели над головой. Но Личкатый слышал только дробный стук пулемета, который доносился все отчетливее и громче… Вот он уже рядом. Личкатый приподнялся и бросил одну за другой две гранаты. Пулемет захлебнулся. Моряки тут же поднялись в атаку.

17 декабря 1941 года гитлеровские войска начали второй штурм Севастополя. Немало трупов уже лежало перед окопами 3-й роты, но одна атака врага следовала за другой. Моряки держались стойко, но все меньше оставалось их в строю. Невдалеке упал командир роты. Личкатый бросился к нему — убит, а немцы уже перед самыми окопами. Тогда Личкатый выскочил из траншеи и, взмахнув винтовкой, крикнул:

— Слушай мою команду! За Родину, вперед!..

Краснофлотское «ура!» и «полундра!» заглушили шум выстрелов. Фашисты не выдержали удара морских пехотинцев и бросились бежать.

Впереди атакующих виднелась рослая фигура коммуниста Личкатого. Внезапно он пошатнулся, сделал несколько шагов и упал. Гибель его вызвала у моряков еще большую ярость. Стремительным контрударом они отбросили врага.

После боя моряки подобрали тело своего товарища. Из залитого кровью карманчика, пришитого к тельняшке, достали партийный билет. Сняли бескозырки и молча смотрели на мокрые от крови страницы партийного билета. Жгучая ненависть к врагу захлестнула их. Посуровели лица. Каждый поклялся драться с врагом до последнего удара сердца, но не отступать. И они стояли. Стояли насмерть. Ибо в груди каждого из них билось такое же бесстрашное сердце, как и у коммуниста Ивана Личкатого.

П. ПУШКАРЕВ.

КЛЯТВА КОММУНИСТОВ

Партийное собрание постановляет:

1. Высоту не сдадим, преградим путь фашистам к Севастополю.

2. Коммунисты в трудный момент боя обязаны вселять в бойцов уверенность в победе над врагом.

Для коммунистов нет неразрешимых задач. Победа или смерть — закон каждого коммуниста на фронте[14].

Это решение коммунисты 365-й зенитной батареи, прикрывавшей подступы к Севастополю с севера, приняли на своем коротком партийном собрании перед рассветом 31 декабря 1941 года, когда обстановка на их участке особенно усложнилась.

Измученные в многодневных боях артиллеристы готовились к отражению новых атак.

Во время второго фашистского штурма Севастополя передовая линия приблизилась к самой батарее, она проходила в трехстах метрах от ее позиций. Теперь зенитной батарее надо было не только отражать каждодневные налеты авиации, но и вести борьбу с артиллерией врага, отбивать атаки пехоты и танков, следовавшие непосредственно на позиции батареи.

Фашисты много раз пытались уничтожить эту батарею, ставшую непреодолимой преградой на их пути. Они обстреливали ее из орудий и минометов, наносили удары с воздуха, бросали на ее позиции танки. Но батарея продолжала жить и сражаться, помогая удерживать позиции и соседям — приморцам и морским пехотинцам.

Накануне гитлеровцы силами пехотного батальона с пятью танками блокировали ее с трех сторон. Командующий 11-й немецкой армией, штурмовавшей Севастополь, отдал по радио специальный приказ: «Ударом с воздуха и с земли уничтожить батарею противника на отметке 60,0».

С рассветом самолеты обрушили на небольшую высоту тонны бомб. Одновременно начали обстрел вражеские батареи. Под их прикрытием пошли в атаку танки и пехота. Орудия Стрельцова и Данича (их осталось только два) прямой наводкой открыли огонь по приближающимся танкам. Орудийный расчет Степана Данича подбил головную машину. Но тут же рядом разорвался вражеский снаряд. Упали тяжело раненные заряжающий Панченко и наводчик Николаев. Место наводчика занял коммунист Данич. Вскоре был подбит второй танк.

А невдалеке вместе с приморцами сражалась подвижная стрелковая группа батареи под командованием старшины коммуниста Антона Шкоды.

На огневой позиции 365-й батареи.

За первой атакой последовала вторая, третья… Остановив танки, орудия перенесли огонь на пехоту, поражая ее шрапнелью. Бой длился более шести часов. Несколько раз гитлеровцам удавалось добраться почти до вершины высоты, и тогда в дело шли штыки…

К вечеру бой затих. Эти атаки врага оказались последними. Выстояли!..

В начале июня 1942 года, когда немецко-фашистское командование предприняло третий штурм Севастополя, 365-я зенитная батарея вновь оказалась в центре главного удара гитлеровских войск.

Наступление началось с ожесточенной многодневной артиллерийско-авиационной подготовки. Используя полное преимущество в авиации, противник совершал по тысяче и больше самолето-вылетов в день. Ежедневно на город и позиции его защитников обрушивалось до пяти-шести тысяч только крупных бомб. С особым ожесточением гитлеровцы бомбили и обстреливали районы, где потом, при наступлении наносили главные удары — в районе Итальянское кладбище — Камары и Мекензиевы горы, на которых стояла и 365-я батарея. Здесь на каждый квадратный метр земли было выпущено в среднем до полутора тонн металла.

Для нового штурма Севастополя немецко-фашистское командование сконцентрировало огромные силы: свыше двухсот тысяч человек, четыреста пятьдесят танков, более двух тысяч стволов артиллерии и семисот минометов. На каждого нашего бойца приходилось два вражеских, на каждое орудие — два орудия врага, против одного нашего танка действовало двенадцать фашистских, против каждого самолета — десять вражеских самолетов. Это в начале наступления. А потом, в ходе боев, преимущество врага в силах стало еще больше, еще ощутимее.

На участках, где гитлеровские войска наносили главный удар, оно было подавляющим с первых дней боев.

Рассвет 7 июня, как и предыдущие, начался с грохота. Разрывы вражеских снарядов покрыли всю высоту. И тут же над батареей появилось несколько десятков самолетов. Одна волна следовала за другой. От тяжелых взрывов вздыбилась земля. Нечем было дышать. Казалось, ничто живое не могло остаться на высоте после подобного огневого налета. Когда стала рассеиваться густая пелена пыли и гари, зенитчики увидели идущие в атаку танки и пехоту. И батарея ожила, заговорила. Фашисты не выдержали дружного огня, повернули назад. Потом снова и снова бросались в атаку. До позднего вечера длился бой. А с рассветом все началось сначала.

В эти полные напряжения дни батарея по-прежнему участвовала в отражении воздушных налетов, вела контрбатарейную стрельбу, отбивала бесчисленные атаки танков и пехоты.

10 июня обстановка еще более усложнилась: фашистам удалось окружить батарею. Заняв круговую оборону, артиллеристы отбили за день несколько атак, но и сами понесли большие потери.

Они лишились последних запасов воды и продуктов: тяжелый снаряд попал прямо в землянку, где хранились продовольствие и вода. На помощь рассчитывать не приходилось: защитникам города везде было тяжело, и зенитчики знали это. Они еще могли, подорвав орудия, вырваться к своим, но гвардейцы решили иначе.

Вечером на командном пункте батареи собрался партийный и комсомольский актив. По предложению комиссара батареи старшего политрука И. И. Уварова коммунисты и комсомольцы приняли клятву: умрем, но с высоты не отступим ни на шаг!

Клятва коммунистов стала клятвой всех артиллеристов батареи.

Секретарь комсомольской организации краснофлотец Чирва носил эту клятву от одного окопа к другому, и бойцы ставили под ней свои подписи.

А наутро снова бой. Снова непрекращающиеся атаки врага. Казалось, невозможно выдержать эти изматывающие силы удары. Но тут стояли советские воины, советские гвардейцы. Их боевой счет рос. За время обороны города батарея сбила пять самолетов, уничтожила шесть и подбила семь танков, уничтожила до двух тысяч солдат и офицеров.

13 июня, пополнив свои силы, гитлеровцы под прикрытием дымовой завесы предприняли психическую атаку. Пьяные фашисты шли в полный рост, строем. А перед ними, стреляя, ползли десять танков.

«Психическая» не получилась. Оба орудия открыли огонь шрапнелью и первыми же залпами уничтожили несколько десятков солдат и офицеров. Потом перенесли огонь на танки. На месте одного из них взметнулось пламя, вскоре запылал и другой. Но и огонь врага не ослабевал. Один из снарядов попал в орудие Данича. Теперь на батарее осталось только одно уцелевшее орудие — четвертое, которым командовал И. И. Стрельцов.

Двум фашистским танкам удалось прорваться на батарею. Их подорвали гранатами.

Отбили и эту атаку. Но через полчаса — снова бой. И на этот раз, потеряв около ста человек, фашисты откатились, чтобы, пополнив свои силы, снова броситься на горстку отважных.

Но по-прежнему било, экономя каждый снаряд, орудие Стрельцова, метко строчили пулеметы старшины 2 статьи Ивана Шелега и уже дважды раненного старшины Антона Шкоды, по-прежнему в критические минуты боя оставшиеся в живых артиллеристы бросались в штыковую, и все так же появлялись там, где было особенно трудно, командир и комиссар — один с пулеметом, другой с противотанковым ружьем.

Но вот кончились снаряды. Умолкло последнее, подбитое осколками, орудие. На батарее остались только раненые и убитые. Но и раненых оставалось все меньше и меньше.

Погиб секретарь партийной организации Базиков. Когда немцы обошли дзот и из него невозможно было стрелять, он выскочил наверх и стал поливать фашистов из автомата, пока не упал замертво.

На одном участке танки, уничтожив дзот, открыли путь на батарею. Старший политрук Уваров бросился туда и метким огнем из пулемета остановил врага. Тут и погиб он, за пулеметом.

Раненый комсорг Чирва продолжал драться с врагом, пока его не сразили пули. До последних минут жизни геройски сражались коммунисты Нагорянский, Данич и другие.

После очередной атаки фашистам удалось просочиться на батарейный дворик. Теперь уже не было сплошной организованной обороны. Оставшиеся еще в живых небольшие группки раненых бойцов засели в полуразрушенных дзотах, землянках и продолжали вести бой. Танки били по ним в упор.

Гитлеровцы несколько раз предлагали окруженным артиллеристам сдаться, обещая сохранить им жизнь. В ответ летели гранаты и гневные, полные ненависти и презрения к врагу слова.

В одном из дзотов уже несколько часов отбивалась в окружении от автоматчиков группа бойцов во главе с коммунистом старшиной Шкодой, в прошлом председателем одного из днепропетровских колхозов. Они держались до тех пор, пока близко подошедшие танки не открыли по дзоту огонь в упор. Шкода вместе с двумя оставшимися в живых краснофлотцами сумел выбраться из разрушенного дзота. Они кинулись с гранатами на врагов и тут же погибли.

Кончились боеприпасы, выбыли из строя последние защитники батареи. И когда гитлеровцы уже готовы были торжествовать победу, вдруг в самой гуще их стали рваться снаряды. Оставшийся еще в живых командир батареи коммунист Иван Пьянзин вызвал огонь соседних батарей на себя. Это был последний удар артиллеристов 365-й.

Так сдержали свою клятву коммунисты батареи героев.

П. ПУШКАРЕВ.

КОМСОМОЛЬСКАЯ КЛЯТВА

РЕШЕНИЕ ДЕЛЕГАТСКОГО КОМСОМОЛЬСКОГО СОБРАНИЯ 1-й ПУЛЕМЕТНОЙ РОТЫ

Над нашим родным городом, над главной черноморской базой, над всеми нами нависла смертельная опасность. Враг рвется в наш любимый город Севастополь.

Мы клянемся Родине:

1. Не отступать назад ни на шаг!

2. Ни при каких условиях не сдаваться в плен.

3. Драться с врагом по-черноморски, до последней капли крови.

4. Быть храбрыми и мужественными до конца. Показывать пример бесстрашия, отваги, героизма всему личному составу.

5. Наше решение-клятву поместить в боевых листках и сообщить по всем дзотам, окопам, огневым точкам.

6. Настоящее решение обязательно для всех комсомольцев.

Президиум собрания[15].

ЗАПИСКА КОМСОМОЛЬЦА А. КАЛЮЖНОГО

Родина моя! Земля русская! Я, сын Ленинского комсомола, его воспитанник, дрался так, как подсказывало мне сердце… Я умираю, но знаю, что мы победим. Моряки-черноморцы! Деритесь крепче, уничтожайте фашистских бешеных собак. Клятву свою я сдержал. Калюжный[16].

После провала ноябрьского наступления немецко-фашистское командование стало вести приготовления к новому штурму. К Севастополю подтягивались свежие дивизии, маршевыми ротами пополнялись потрепанные в боях части.

Севастопольцы тоже готовились к решающим боям.

Незадолго до начала вражеского штурма 13 декабря 1941 года в одном из дзотов на Мекензиевых горах собрались на делегатское комсомольское собрание уполномоченные представители всех дзотов первой пулеметной роты, которой командовали лейтенант М. Н. Садовников и политрук В. И. Гусев. В этот день были приняты в члены ВЛКСМ краснофлотцы Мудрик, Радченко и Четвертаков, и теперь рота полностью состояла из комсомольцев и нескольких коммунистов.

Собрание открыл секретарь комсомольской организации роты краснофлотец Луговской. Говорил он недолго. Коротко обрисовал обстановку под Севастополем, а потом сказал:

— Мы собрались перед трудными боями с фашистами. У каждого из нас это будет первый бой. Готовы ли мы выполнить свой священный долг перед Родиной? Пусть расскажут об этом представители гарнизонов дзотов.

Один за другим поднимались с нар и ящиков с боезапасом моряки, и в тесном, освещенном дымящей коптилкой-гильзой дзоте звучали их голоса. Это были клятвы молодых воинов-комсомольцев, которые решили умереть, защищая Севастополь, но не отступить перед врагом.

Клятвой было и решение комсомольского собрания.

А спустя несколько дней моряки держали экзамен на стойкость и мужество.

Свой главный удар немецко-фашистское командование нацелило через Бельбекскую долину — Мекензиевы горы на северо-восточную оконечность Северной бухты. Дзоты находились на высотах, господствующих над Бельбекской и Камышловской долинами. В первые же дни немецкого наступления линия дзотов оказалась передним краем обороны. Противник, наткнувшись на дзоты, не смог смять их. Гарнизоны этих маленьких крепостей, каждый из которых состоял всего лишь из семи человек и имел не ахти какое вооружение — пулемет «максим», гранаты да несколько винтовок, держались стойко. Они сумели на несколько дней задержать продвижение врага.

Стояли до последнего. Большинство из них погибло, но никто не отступил.

Первым остановил гитлеровцев, наступавших по Бельбекской долине, тринадцатый дзот, стоявший западнее Камышловского моста. На гарнизон дзота, которым командовал старшина 2 статьи Петр Романчук, бросилось около роты фашистов. Завязался неравный бой. Подпустив гитлеровцев метров на пятьдесят, Романчук нажал гашетку «максима». Тут же комсорг гарнизона краснофлотец Шевкопляс ударил из трофейного ручного пулемета. Зачастили винтовочные выстрелы.

Первая атака была отбита. Тогда гитлеровцы подкатили противотанковое орудие и открыли артиллерийский огонь. Упал сраженный насмерть краснофлотец Шевкопляс, потом погибли еще двое. После артналета немцы вновь пошли в атаку. И вновь их остановил меткий пулеметный огонь. К концу дня в живых остались только трое: тяжело раненный Романчук, краснофлотцы Зинченко и Деркач. Прекратилась связь с командным пунктом.

Вечером Зинченко связкой гранат подорвал вражескую пушку. Но силы были далеко не равные. «Максим» был разбит снарядом, кончились патроны к трофейному пулемету. Гитлеровцы окружили дзот. Вечерам моряки оставили свой разрушенный дзот и под покровом темноты прорвали кольцо и пробились в четырнадцатый.

И все же гитлеровцам не удалось пробиться к железнодорожному мосту, перекинутому через Камышловский овраг, к которому они так настойчиво рвались. Дорогу им преградили моряки дзота № 14.

В этот же день ожесточенный бой разгорелся и на северных склонах Бельбекской долины, где стоял дзот № 15. Несколько атак предприняли гитлеровцы и каждый раз откатывались, оставляя перед дзотом десятки убитых и раненых. Тогда бросили на дзот танки. Бой разгорелся с новой силой. Осколком снаряда был убит командир дзота краснофлотец Умрихин, затем погиб краснофлотец Гринько. Морякам удалось поджечь танк. Но тут прямым попаданием снаряда разбило дзот. Пятеро оставшихся в живых израненных комсомольцев заняли оборону вокруг дзота и продолжали сражаться. Бились до последнего, пока не погибли все.

Три дня отбивал атаки гитлеровцев, стремившихся прорваться в Камышловский овраг, гарнизон четырнадцатого дзота. Вместе с бойцами, окопавшимися рядом, он только в первый день уничтожил более пятидесяти фашистских солдат и офицеров. Ночью моряки подобрали на поле боя станковый и два ручных немецких пулемета, запаслись боезапасом к ним.

На следующий день бой возобновился с новой силой. Моряки встретили атакующих гитлеровцев разящим пулеметным огнем. Командир дзота старшина 2 статьи Пампуха вызвал огонь нашей батареи. Несколько раз бросались фашисты в атаку, и каждый раз откатывались назад, устилая трупами подходы к дзоту.

Особенно тяжелым выдался день 19 декабря. Начался он с ожесточенного артиллерийско-минометного обстрела. Потом снова атаки врага.

В этот день гитлеровцам удалось разрушить дзот и окружить его защитников. Но моряки не сдавались. Один за другим гибли они в неравном бою. Лишь одному — краснофлотцу Коваленко удалось прорваться к своим.

18 декабря вступил в бой одиннадцатый дзот. Тут тоже все были комсомольцы, и подпись каждого из них стояла под клятвой, написанной на боевом листке, который они прикрепили на простенке между амбразурами. Накануне ночью командир дзота старшина 2 статьи Сергей Раенко отправил на командный пункт роты за продуктами краснофлотцев Четвертакова и Радченко, и в дзоте осталось пятеро: Сергей Раенко, Алексей Калюжный, Василий Мудрик, Григорий Доля и Дмитрий Погорелов.

Еще не рассвело, когда вокруг дзота стали рваться снаряды: гитлеровцы начали артиллерийский обстрел. Взрывы снарядов слились в несмолкаемый гул. Но вот затихли взрывы, и тогда сквозь пелену тумана, тянувшегося из оврага, моряки увидели наступавших со стороны деревушки Камышлы гитлеровцев. Зачастил пулемет в руках Раенко, захлопали винтовочные выстрелы. Фашисты залегли, отстреливаясь, а затем не выдержали, повернули назад. И вновь задрожал дзот от близких разрывов мин и снарядов. Затем снова атака. На этот раз гитлеровцы не шли в полный рост, как вначале, а двигались, припадая к земле. И эта атака была отбита. За ней — снова обстрел. Осколками мин ранены Сергей Раенко и Алексей Калюжный, убит Василий Мудрик. А фашисты вновь идут и вновь поворачивают назад, оставляя на склоне перед дзотом неподвижные тела убитых.

Отбив очередную атаку, моряки услышали выстрелы позади дзота. Это вступили в борьбу с автоматчиками Радченко и Четвертаков, которые возвращались в дзот. Они забросали гитлеровцев, вышедших в тыл, гранатами.

В дзот пробрался посланный для восстановления прерванной телефонной связи с КП роты краснофлотец Иван Еремко, да так и остался здесь, пополнив гарнизон одиннадцатого.

Следующий день тоже начался атаками врага. Во время одной из них под прикрытием артиллерийского огня немцам удалось подойти к самому дзоту. Навстречу им полетели гранаты. После небольшого перерыва гитлеровцы, разбившись на три группы, стали обходить дзот, намереваясь атаковать его с тыла. Но маневр противника был разгадан. Погорелов и Доля, выкатив пулемет на холмик, ударили во фланг. Огонь был неожиданным, и враги бросились наутек.

Потом на дзот обрушились вражеские бомбардировщики. Противник решил стереть с лица земли упрямую огневую точку. От близких разрывов опрокидывалась земля. Ушли, опустошив бомбовые люки, самолеты, так и не попав в дзот, и вновь стали к амбразурам пять оглохших и контуженных черноморцев.

Под вечер больше роты гитлеровцев вновь стали обходить дзот с трех сторон. Моряки вызвали «Москву» — командный пункт роты:

— Просим огня! Ориентир — наш дзот.

Обстрел был удачным: снаряды рвались вокруг дзота, уничтожая фашистов. Дзот и его защитники не пострадали.

Ночью прибыло подкрепление: заместитель политрука Михаил Потапенко, краснофлотцы Петр Корж и Константин Король. Вышли на помощь восемь. Восемь коммунистов. Пробились только трое. Двое были тяжело ранены, трое погибли в схватке с фашистами недалеко от дзота.

Потапенко, Корж и Король тоже подписались под клятвой.

К утру соседние дзоты слева умолкли. Теперь основная тяжесть легла на одиннадцатый. На штурм дзота пошел целый батальон гитлеровцев. Выстояли. Но тут вновь налетели самолеты. Во время бомбежки погиб Петр Корж. На руках у товарищей умер от ран Сергей Раенко. Командование принял зам. политрука Потапенко. Он приказал Григорию Доле пробраться на командный пункт и попросить подкрепления.

Ночью фашистские автоматчики обошли полуразрушенный дзот с тыла. Черноморцы продолжали сражаться. Тяжело ранен Иван Еремко. Погиб Дмитрий Погорелов. Его сменил за пулеметом Алексей Калюжный. Вскоре он был ранен еще раз. Калюжного сменил Четвертаков. Сражались, пока один за другим не погибли все…

И все же врагу не удалось пробиться к Севастополю. Он был остановлен, а затем отброшен назад прибывшей на помощь севастопольцам бригадой морской пехоты.

Когда через несколько дней наши части отбили высоту и подошли к развалинам дзота, здесь все еще напоминало недавний ожесточенный бой. Погибших героев похоронили тут же, у развалин одиннадцатого.

В противогазной сумке была найдена записка, приведенная выше. Пламенные, наполненные безграничной любовью к Родине слова, написанные Алексеем Калюжным, вскоре стали известны всем защитникам Севастополя, их узнала вся страна.

Это было завещание комсомольцев своим боевым товарищам, стоявшим на защите Севастополя.

Сейчас на холме, что у поселка Дальний, возвышается обелиск — памятник комсомольцам одиннадцатого дзота и их боевым друзьям из других героических дзотов, которые погибли, но до конца выполнили сыновний долг перед Родиной, свою скрепленную кровью клятву.

П. ГАРМАШ.

КРОВЬ НА ЗНАМЕНИ

В марте 1960 года в адрес Симферопольского горкома партии из Германской Демократической Республики пришла необычная посылка.

При ней было письмо представителя советских войск:

Направляю Вам Красное знамя для использования по решению городского комитета партии. Это знамя передано в комендатуру гор. Дрездена городским комитетом Социалистической единой партии Германии.

Нам удалось установить следующую историю этого знамени.

Немецкий гражданин Франц Нибиоза (Дрезден, А-44, Донатштрассе, № 1) сообщил, что летом 1943 или 1944 года к нему на квартиру пришел знакомый Ганс Прихода (Дрезден, А-44, Ферштрассе, 15) и показал ему знамя с целью достать чехол для его надежного сохранения.

Ганс Прихода рассказал Нибиозе, что в конце 1942 года — в начале 1943 года к нему зашел прибывший в отпуск с Восточного фронта солдат-эсэсовец и передал ему это знамя. Эсэсовец сообщил, что в бою за Симферополь он видел, как советский солдат упал с этим, знаменем. На следующую ночь немец подобрался к советскому воину, он был мертв, и нашел у него спрятанное под гимнастеркой знамя. Отсюда и пятна крови на знамени. Этот эсэсовец дал понять гражданину Прихода, что если он вернется из отпуска на фронт, то перейдет линию фронта и сдастся в плен.

В 1945 году Ганс Прихода, у которого хранилось знамя, был взят в армию и погиб в боях под Берлином. Жена его не знает ни фамилии, ни адреса эсэсовца и к тому, что выше изложено, ничего добавить не могла…

Распечатали посылку и склонились над нею в скорбном молчании. Реликвию передали музею.

…Обычное алое полотнище, герб первого в мире социалистического государства, под ним золотом: «СССР», а вверху, через все знамя — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Красное знамя — его вручали ударникам первых пятилеток, с ним выходили люди на улицу в праздничные и торжественные дни. С такими знаменами шли воевать за Родину ополченцы Ленинграда и Одессы, Киева и Севастополя.

Знамя, перед которым долго стоят посетители Крымского краеведческого музея, вело в бой ополченцев Симферополя. Об этом говорится в письме из Германской Демократической Республики, подтверждают это и участники боев за Крым.

Неизвестным осталось только имя советского солдата, обагрившего полотнище своей кровью, солдата, у которого легче было отнять жизнь, чем это священное знамя.

Начался длительный поиск. О посылке из ГДР сообщила центральная пресса. Вскоре в адрес музея из Новосибирска пришло письмо.

Рассказ бывшего бойца 2-го Симферопольского истребительного батальона Михаила Федорова.

«В 1941 году мне было четырнадцать лет. Я учился в школе № 23 г. Симферополя. Мой отец, Федоров Яков Иванович, преподавал военное дело в нескольких школах города, в том числе и в 23-й. В июне 1941 года он добровольно вступил в ряды РККА и был назначен командиром роты 2-го истребительного батальона города Симферополя. В августе отец забрал меня к себе в роту, предварительно согласовав этот вопрос с командованием. Я поселился в казарме роты, расположенной в Доме учителя по улице Кирова (напротив Дома крестьянина и пассажа). Вместе с бойцами роты я нес сторожевую и патрульную службу сначала на Севастопольском, а затем на Феодосийском шоссе. Несколько раз наша рота выезжала на уничтожение воздушных десантов противника в районы Бахчисарая и Альмы.

Знамя, о котором идет речь в заметке, было передано истребительному батальону работницами швейной фабрики им. Крупской, которая находилась на углу улиц К. Маркса и Кирова (рядом с нашими казармами, напротив пассажа).

В октябре 1941 года наш батальон занял огневой рубеж на северо-западной окраине города между совхозом «Красный» и Феодосийским шоссе. Регулярные части, не в силах сдержать прорвавшиеся на Перекопе войска противника, отступали в глубь Крыма. Перед нашим батальоном стояла задача: пропустить отступающие части Красной Армии, сдержать противника на подступах к городу и дать возможность эвакуировать мирное население и особенно важные объекты. В ночь на 28 октября 1941 года 2-й Симферопольский истребительный батальон вступил в свой первый и последний бой. Сформированный из партийных и советских работников батальон с честью выполнил поставленную перед ним боевую задачу. Несмотря на то, что силы были далеко неравными, бойцы батальона в течение двух суток сдерживали напор фашистов. Только на участке роты моего отца бутылками с горючей смесью было уничтожено два танка, несколько мотоциклов с колясками и добрая сотня вражеских солдат. Что могли сделать мы, необстрелянные бойцы, вооруженные трофейными японскими винтовками, с комплектом в 50 патронов на ствол и бутылками с горючей смесью, против первоклассной армии того времени? Когда стало ясно, что дальнейшее сопротивление бессмысленно — мы были в кольце, — командование дало приказ: всеми наличными силами прорваться сквозь окружение, а затем малыми группами уходить на Севастополь. К этому времени в живых осталось человек 60—70.

В ночь на 31 октября 1941 года мы начали прорыв. Вот тогда и произошел этот случай. Знамя от работниц фабрики «Швейпром» получили командиры и вручили его знаменосцу. К сожалению, я не знаю его фамилии. Звали его дядя Петя. Отец рассказывал, что дядя Петя был партизаном в отряде Мокроусова еще в 1920 году, старый член партии. Это был высокий, крепкий мужчина лет 50—55.

Прорыв удался. В суматохе боя, в ночной темноте многие были убиты. А живые пробивались по узеньким улицам города к железнодорожной линии Симферополь — Севастополь. Уже приближалось утро, когда нам, наконец, удалось оторваться от преследования противника. Из всего батальона осталась в живых группа в 18 человек. Не было среди нас ни комиссара, ни дяди Пети, ни моего отца. Как погиб дядя Петя, никто из оставшихся в живых не помнит. Высказывали мнение, что он с комиссаром погибли в самом начале прорыва, при выходе из маленькой рощи, когда нас обстреляли из артиллерии. Об отце тоже ничего определенного сказать нельзя. Один боец говорил, что он с группой свернул в другую сторону и завязал бой с оккупантами.

Такова история этого знамени. Пятна крови на нем — это кровь дяди Пети, старого партизана, верного сына партии.

В заключение хочу выразить надежду, что из восемнадцати человек, с которыми мне пришлось прорваться в крымские леса, кто-либо остался в живых».

В 1962 году Украинская студия документальных фильмов приступила к съемкам фильма, рассказывающего о подвигах неизвестных солдат. В фильм было включено знамя со следами крови.

Кинооператоры выехали в Дрезден. Там они познакомились с участниками антифашистского Сопротивления, которые хранили знамя.

Позже один из них, Эрих Фридлянд, побывал в гостях в Крыму, посетил и Крымский краеведческий музей.

Вот что рассказал Эрих Фридлянд, член СЕПГ.

— Я по профессии слесарь. До прихода Гитлера часто слушал на рабочих собраниях пламенные речи Эрнста Тельмана. Вступил в Коммунистическую партию Германии в 1925 году.

Когда Гитлер пришел к власти, Коммунистическая партия Германии ушла в подполье. Это были трудные годы внутреннего напряжения и интернациональной стойкости коммунистов.

Я получил от подпольной парторганизации указание открыть мастерскую по ремонту велосипедов и принять на работу несколько коммунистов, в том числе и Ганса Приходу.

Однажды в 1942 году Ганс, придя на работу, сказал, что ему нужно поговорить со мной с глазу на глаз. Мы прошли в кухню. Ганс снял пиджак, джемпер, поднял нижнюю рубаху. Тело его было обмотано советским знаменем.

Нужно было сразу где-то найти место для его хранения. Я достал пергаментную бумагу, мы добротно упаковали в нее знамя Страны Советов и забросали его углем.

На окраине Дрездена нацисты создали концлагерь. В нем находились русские военнопленные, поляки, чехи, французы. Вместе с иностранными военнопленными в лагерь были заключены многие немецкие коммунисты. Мы, участники Сопротивления, помогали им чем только могли. Наши связники наладили доставку в лагерь даже сводок Совинформбюро. Эсэсовцы злобствовали. Участились провалы и наших групп Сопротивления.

Хранить знамя в одном месте было опасно, а сохранить его нужно было любой ценой.

Мы приняли решение передавать знамя по цепочке. Из группы в группу. Из одного города в другой. Вот тогда Ганс и пришел к Нибиозе с просьбой достать чехол. Он достал его.

Больше года знамя Страны Советов нелегально шагало по всей южной Саксонии. Его бережно хранили антифашисты.

Зимой 1945 года Ганса Приходу по тотальной мобилизации призвали в армию. Части в спешном порядке отправлялись на фронт. Он уже приближался к Берлину.

Перед отправкой на фронт Ганс выехал в южную Саксонию и в городе Цвиккау разыскал знамя. Мы договорились, что теперь знамя буду хранить я.

Ганс привез знамя в Дрезден. И ушел на фронт. Жаль было терять стойкого товарища, хорошего коммуниста. Он погиб в берлинских боях. Когда освободили Дрезден, мы, участники Сопротивления, строем прошли с советским знаменем по улицам Дрездена и передали знамя в городской партийный комитет СЕПГ.

Сейчас я руковожу профсоюзами Дрездена. Наш город возродился из руин. Я рад, что приехал в великий Советский Союз. Рад, что побывал в Симферополе, в вашем музее увидел знамя, которое мы хранили у себя в Германии.

Пусть всегда будет мир на земле. И пусть всегда дети всего мира помнят о подвиге дяди Пети, который, как и немецкий коммунист Ганс Прихода, как миллионы честных людей, отдал свою жизнь во имя разгрома фашизма.

О. КОНДРАТЕНКО.

«ОТОМСТИТЕ ЗА НАС…»

Нас в доме двое. Мы окружены, нас предал…[17] Отомстите за нас. Сейчас немцы пойдут в атаку. Прощайте. Отомстите.

Игнатьев, г. Ростов.

Фаруков, г. Ленинград.

Они решили немного отдохнуть, чтобы отдышаться, хоть немного набраться сил, а потом снова в путь — в горы, в лес к партизанам.

Вместе с истребительным батальоном они прикрывали отход наших войск. Бой. В живых остались немногие. Им повезло: какой-то местный житель показал дорогу в заповедный лес. И вот этот дом, где они укрылись. Вокруг тишина.

Изредка доносились выстрелы; в Алуште уже хозяйничали фашистские захватчики. В Изобильном неистово лаяли собаки. Видимо, и в селе было много чужаков, конечно, гитлеровцев.

А здесь, в урочище Узенбаш, тихо. Осенний лес особенно красив. Кажется, что природа целый год копила все эти неповторимые краски, чтобы вот так, разом, щедрой рукой художника выдать их всем на обозрение и сказать: любуйтесь.

Записка, найденная пионерами.

Лес успокаивает. Его шепот навевает воспоминания… Но сейчас не до этого. Местный житель, что привел их сюда, ушел в село. Сказал, что скоро вернется. Чтобы ждали. Дом хороший. Видать, хозяева были зажиточными. Куда ушли они: в город встречать немцев, или в лес к партизанам? Из окна хорошо видна дорога. Дубнячок. Какой-то он мелкий, необычный здесь, в Крыму, Вокруг все стихло, даже собачий лай в селе замолк. И от этого стало тревожней. Может, по солдатской интуиции или привычке насторожились. И не зря…

Обо всем, что случилось в этот день, мы, к сожалению, можем только представить себе по рассказам бойцов Алуштинского истребительного батальона, которые вместе о арьергардом наших войск до последней возможности защищали город и потом группами по нескольку человек уходили в лес. И еще — по записке, найденной двадцать пять лет спустя в развалинах дома изобильненским школьником Васей Кулиниченко. Лежала она в старой обойме. Бумага пожелтела. Обгорели на ней края, и только следы крови и фиолетовых чернил выдержали испытание временем.

«Сейчас немцы пойдут в атаку. Прощайте. Отомстите…»

В доме всего двое — ростовчанин Игнатьев и ленинградец Фаруков. Окруженные врагом. Без надежды на помощь товарищей. Что могут сделать они против хорошо вооруженного отряда фашистов? Сопротивляться бесполезно. Гитлеровцы, видимо, на это и рассчитывали, но бойцы дорого продали свои жизни.

Осада длилась долго. Несколько часов слышна была в Изобильном стрельба, доносившаяся из Узенбашской долины.

Можно себе представить: двери забаррикадированы столами, стульями, шкафом. В окна, превращенные в амбразуры, было видно, как фашисты снова готовятся к атаке. Патронов мало. Может, именно в эти минуты один из смельчаков увидел обычную школьную чернильницу-непроливайку. Всего неделю назад детская рука макала в нее перо и выводила хорошие слова о дружбе, солнце, жизни. Сейчас этими же чернилами будут написаны всего несколько строк, последних строк в жизни этих двух людей, которые предпочли смерть в бою позорной надежде на снисходительность врага.

Кто-то из двоих ранен. Может, оба. Кровь капает на клочок бумаги. Много писать некогда. Это слова тем, кто все равно вернется на эту землю, освободит ее от захватчиков и кто отомстит за них, за всех. Они в этом были уверены.

И. РЕРГ.

ВО ИМЯ ЛЮДЕЙ

ПИСЬМО ПОЛИТРУКА МАКАРА ХАЛАНСКОГО ЖЕНЕ

Дорогая Лина!

…О себе скажу одно, что я был непримиримым к врагам и им остаюсь. Буду защищать Родину-мать до последнего дыхания. Чем быть в неволе фашистских сопливцев-гадов, лучше смерть. А любовь свою к тебе, Лина, с собой унесу.

Но в этой войне с фашизмом мы победим. Порукой тому сила Красной Армии и всего народа да наше правое дело.

Лина! Затем хочу предупредить тебя всерьез, что опять-таки ты напрасно забеспокоилась. В действительности может быть такое положение, что, скажем, часть находится в месте, откуда не разрешаются письменные связи в течение месяца или даже полтора. Можно ли из этого делать какие-либо выводы? Конечно, нельзя. И я прошу тебя: будь дальновидной, не теряйся при первой неудаче…

Это письмо помечено 22 июля 1942 года. Его автор, партизанский политрук Макар Халанский, не знал, что через два дня в лесу произойдет кровопролитный бой с фашистскими карателями, что он ценой жизни подтвердит искренность каждого своего слова.

В те дни для партизан Крыма создалась тяжелая обстановка. Керчь пала. После восьмимесячной обороны умолк и Севастополь. Партизанский участок фронта остался единственным на полуострове. Командующий 11-й немецкой армией фельдмаршал Манштейн бросил против партизан большую карательную экспедицию. «Ликвидация партизан — важнейшее условие полной оккупации Крыма. Это задача всей 11-й армии», — гласил его приказ.

Но патриоты не дрогнули, они решили сражаться до конца.

…Целый день шел бой. Двадцать шесть тысяч вражеских солдат окружили около пятисот партизан на лесном «пятачке» площадью в двенадцать квадратных километров. На этот «пятачок» гитлеровцы обрушили весь огонь, сюда бросили все свои силы.

К вечеру фашистам удалось расчленить партизанскую оборону. И хотя бой шел с прежним упорством, по всему было видно, что выход у партизан один: как только стемнеет, идти на прорыв, маневрировать. Дело это не простое, но и не новое. Однако что делать с ранеными и мирным населением, скрывавшимся от оккупантов в партизанском лесу? И на прорыв их не поведешь, и маневрировать с ними трудно. Как быть с ними, небоеспособными?

Над этим мучительным вопросом долго думали командир и комиссар партизанского района. Решили: раненых выводить отдельной колонной. Одна группа отрядов пойдет на прорыв в восточном секторе, другая — завяжет бой в южном, чтобы отвлечь силы врага. В это время раненые спустятся к Бурульче и пойдут к северу, в сторону горы Яманташ. Им, конечно, надо дать прикрытие и толкового командира.

Тогда и было названо имя политрука Макара Халанского. Этот проведет. Он отличается всеми качествами, необходимыми партизанскому командиру: и осторожностью, и смекалкой, и хитростью, и смелостью.

Политрук Макар Халанский прибежал на командный пункт районного штаба, как всегда, собранный, подтянутый. Весь день в бою, а форма в полном порядке.

Получив задание, он, не колеблясь, ответил:

— Есть, взять раненых и жителей! — И направился в сторону госпиталя.

Комиссары молча смотрели ему вслед. Получится ли у Макара? Силенок-то мало ему дали, лишь одну группу. А зависеть от нее в этой адской обстановке будет многое. Впрочем, Макар есть Макар. Сработает.

И все, что известно было о Халанском, всплыло в памяти.

Доброволец Красной Армии. Участник гражданской войны. На Колчака ходил, на белополяков, и на барона Врангеля. Потом сотрудник ЧК, воспитанник Дзержинского. Но сказались, видно, последствия трех ранений, полученных в гражданскую, — появился туберкулез. Медкомиссия, увольнение из органов. Доказательства, заявления, просьбы — ничто не действовало. Лечиться, отдыхать и опять лечиться — таков был приговор врачей. Пришлось подчиниться.

В первый же день Отечественной войны Халанский пошел в военкомат. Снова перед врачами.

— Лечился, помогло, хватит. Прошу отправить в Действующую армию.

Пробиться на фронт было нелегко — хватало добровольцев здоровых. И все-таки в июле 1941 года Макар Халанский уже служил на батарее береговой обороны, защищавшей город и порт Феодосию.

Когда гитлеровские войска подошли к Феодосии, артиллеристы прикрывали отход частей Красной Армии. Но сами отойти не успели. Они взорвали пушки, молчаливо, взглядами, попрощались с притихшим городом и по предложению Макара Халанского направились в лес партизанить.

Сырые и темные партизанские землянки… Крутые каменистые тропы… Холод, голод и бои, бои… Как тяжело было дышать ему, больному туберкулезом, в момент броска или при подъеме на гору, как ныли старые раны, когда шагал под дождем или лежал на снегу, — об этом знал лишь он, Макар Халанский. Но горели фашистские грузовики, уничтоженные партизанами во главе с Халанским, взлетали на воздух мосты, штабы, склады.

Сейчас он, как горьковский Данко, уводил измученных людей от гибели. Колонна двигалась медленно. Раненые бойцы, многие на костылях-рогулинах. В середине колонны — дети, женщины, старики, их надо прикрыть в минуты опасности.

Политрук Халанский шел впереди. Он то и дело менял направление, стараясь вести колонну густыми зарослями буков, меж диких скал.

— Живей, живей, товарищи!

Постепенно шум боя стал удаляться.

Вот уже видна речка Бурульча. Скоро огненное кольцо врага останется позади.

И когда до спуска осталось несколько десятков метров, когда, казалось, опасность миновала, в хвосте колонны вдруг вспыхнула перестрелка.

Крикнув на ходу Сене Парчинскому: «Веди!» — Халанский бросился к месту боя. Вместе с бойцами он сдерживал врага, метким огнем партизаны прижимали к земле вражеских солдат. Но вот Халанский заметил, что группа гитлеровцев старается их обойти. Колонна уже прошла опасный участок, но партизаны, оставшиеся в заслоне, окажутся прижатыми к отвесной скале, и тогда — конец. Погибнет не только группа боевого прикрытия, погибнут и оставшиеся беззащитными раненые, женщины и дети.

Решение пришло мгновенно: пусть остается в заслоне один, он сам, политрук Халанский. Позиция тут, в камнях, надежная.

— Отходи! Все отходите! — приказал он. Подчиняясь приказанию, бойцы стали отходить.

— Живей! Живей! — торопил их политрук, а сам переползая от камня к камню, продолжал стрелять. Партизанам казалось, что отходит и он, политрук. Но когда, обогнув нижний край отрога, остановились, заметили: гитлеровцы не преследуют их, а все еще ведут бой там, у скалы, где был Халанский. Специально ли остался он там, чтобы как можно дольше задержать врагов и дать возможность колонне оторваться, или, отходя последним, просто не успел проскочить, и ему перерезали путь — никто не знал этого. Одно потом утверждали раненые: бился политрук геройски, перестрелка слышалась долго. Несколько позднее нашли его тело. Он был ранен в плечо и шею, а след пули в правом виске и пороховой ожог говорили о том, что последнюю пулю он приберег для себя.

Подвиг политрука Халанского был повторен спустя час, когда уже при выходе из опасного района колонну обнаружил другой отряд карателей.

Первой заметила беду Нина Кострубей, врач партизанского госпиталя. На ходу стреляя, она бросилась навстречу врагу. За ней побежали бойцы из группы прикрытия.

Партизанский заслон сдержал врага, дав возможность колонне благополучно уйти. А на месте боя остались еще двое.

Партизаны вернулись сюда через несколько дней. Страшная картина предстала перед ними. Вокруг лежали трупы врагов. А там, где были позиции партизанского заслона, чернело пепелище. Ветер теребил лоскутки изорванной, слипшейся от крови гимнастерки. В застегнутом кармане оказался залитый кровью комсомольский билет молодого партизана Чубарова Леонида Васильевича. А меж недогоревших сучьев партизаны нашли маленькие, коричневого цвета сапожки Нины Кострубей.

Ценой своей жизни герои спасли людей.

Н. ЛУГОВОЙ.

СЛОВО РОДИТЕЛЕЙ

ПИСЬМО ВОЕНФЕЛЬДШЕРА В. П. МАКАРЫЧЕВОЙ

18 сентября 1941 г.

Здравствуй, Галина!

Письмо, которое ты писала 4 сентября, получила я лишь сегодня. За это время прошло много перемен. Папу оставили на том месте, куда он ехал в день вашего отъезда. Через две недели он вернулся в Севастополь, как и обещал, но не надолго, дня на два.

Мне одной не хотелось оставаться в Севастополе, и хотя я знала, что с ним ехать рискованно, но поехала. Хочу до конца быть вдвоем. Теперь мы вместе, правда, он мало бывает дома, но зато каждый день я имею о нем сведения. Я знаю, что он чист, сыт, ну, а остальное видно будет, время покажет.

Ты же знаешь папин характер, его смелость, его самоотверженность по работе, конечно, приходится волноваться за него. Он решительно и охотно отдаст свою жизнь, лишь бы таким деткам, как вы, сохранить счастливую жизнь.

Галя, на тебе большая ответственность, если папа потерял одного ребенка (о Севе ничего не слышно), то ты должна быть достойной дочерью большевика и воспитать Лору. Если она не слушается, напоминай ей почаще о папе. Он никогда о вас не забывает, и я не представляю себе, как он будет рад, когда увидит на столе письмо от вас, адресованное ему. Может быть, сегодня он будет.

Галочка, милая, я вполне сознаю, что вам трудно, но ты же сама знаешь, что эта война принесла в каждую семью несчастье, а сколько голодных детей в украинских селах, временно занятых немцами.

Фашист из рук маленьких детишек вырвал последний кусок хлеба. Мы все это знаем, все полны ненависти к нему, и за все разорение жестоко он поплатится.

Терпите, Галочка, все, будьте выносливые. Так нужно. После разгрома врага встретимся снова и будем продолжать счастливую, радостную жизнь.

Привет т. Шуре, Славе и Лорочке.

Целую вас крепко.

От папы привет не пишу, т. к. он еще не читал вашего письма.

Адрес: Крым, ст. Таганаш, до востребования — мне.

ПИСЬМО МАЙОРА В. Ф. МОЗДАЛЕВСКОГО ДОЧЕРЯМ

Здравствуйте, дорогие деточки Галочка и Лорочка!

В Севастополь вас привозить не разрешают, я хлопотал, т. к. мы еще немцев от Севастополя не отогнали, когда отгоним, тогда я вас привезу к себе. Я был на Перекопе и на Чонгаре, воевал там пять месяцев. Когда Перекоп прорвали, я две недели ходил с войсками в тылу немца за 300 километров от своих, в последнем бою в окружении уже под Керчью Вера Петровна тяжело была ранена осколком снаряда в живот и через 10 часов умерла. Из окружения я вышел победителем, спас жизнь тысячам краснофлотцев и ком. роты, получил звание майора и представлен к ордену Красного Знамени.

Дорогие деточки, учитесь и учитесь, переживете все трудности, что сделаешь, главное, чтобы мы все были живы и здоровы, скорей закончилась бы война и опять будем вместе все жить. Я сильно скучаю за вами и беспокоюсь…

Дядя Просянов, Исаев, Горюшин, Писной, Будаев убиты, были со мной на Перекопе, только никому об этом не говори, лучше всего помолчать, и еще ряд других, дядя Васильев, Марменштейн доктор. Я пока еще жив. Дядя Павлик у меня комиссаром дивизиона, он посылает тебе привет, его жена с детками остались в оккупированной зоне, не успели выехать.

Я за Севу беспокоюсь день и ночь, жив он или нет, трудно сказать, если жив, то как он живет и кто его кормит, т. к. помощи ни откуда не получает. Со мной служит дядя Мальцев — папа Клары Мальцевой с Тупого мыса, ты с ней училась и жила в интернате на ДВК, адрес ее такой: г. Кустанай, Куйбышева, 193, Мальцевой Кларе.

Тетя Назарова из Белой Глины написала мне письмо, беспокоится за вас, если бы немцев дальше отогнали, взяли бы наши Таганрог и Мариуполь, можно было бы ехать к ней.

Галя, на осень обязательно поступи в школу или техникум и учись, в фельдшерскую школу не надо идти, помни, что Лорочка с тобой, ты ей и сестра, и мать, и отец, не бросай ее ни при каких обстоятельствах, живи с ней дружно, где бы ни были вы. К осени, если немца отгоним, привезу в Севастополь, если не удастся, то будете жить на Кавказе. Помогать буду, пока жив буду, а если убьют, ничего не поделаешь, на то война, тогда обязательно вытребуешь пенсию на Лорочку до ее совершеннолетия, но лучше, чтобы не убило. Скорей кончилась бы война. Не беспокойтесь, мои дорогие деточки, переживете все и преодолеете все трудности.

До свидания, целую вас обоих крепко, прекрепко. Желаю вам благополучно доехать на новое место, устроиться хорошо и жить дружно, а мне покрепче бить немцев и остаться живым и вывести вас в люди.

Целую вас еще раз, ваш папа.

26 апреля 1942 г.

Наступавшие гитлеровские войска приближались к Перекопу. На север Крыма в помощь нашим войскам командование Черноморского флота решило направить несколько артиллерийских дивизионов. Командиром одного из них был капитан В. Ф. Моздалевский.

О предстоящем отъезде он сообщил жене.

— Ну что ж, и я с тобой, — спокойно сказала Вера Петровна.

Василий Федорович пытался отговорить ее: впереди тяжелые испытания, кровопролитные бои.

— Тем нужнее я буду там, — услышал он в ответ. — Ведь я медицинский работник. Детей эвакуировали на Кавказ. Зачем же я одна останусь здесь, в Севастополе?..

Так в 120 м артдивизионе появилась военфельдшер Вера Петровна Макарычева.

Два года назад она стала женой и другом Моздалевского, а его детям — Всеволоду, Галине и Ларисе — заменила умершую мать. Внимательная и добрая, она быстро завоевала их любовь, и сама платила детям взаимностью. Публикуемое письмо, посланное старшей, шестнадцатилетней дочери Галине, оказалось последним.

Через несколько дней гитлеровцы повели наступление. На участке, занимаемом артдивизионом, как и на других, развернулись ожесточенные бои. В одном из них Моздалевский уничтожил противотанковыми гранатами фашистский танк. В гуще боя находилась все дни и военфельдшер Макарычева. Она спасла жизнь не одному раненому.

30 октября 1941 года большая часть дивизиона была окружена. Трое суток артиллеристы, к которым присоединился стрелковый батальон, отражали вражеские атаки. Они уничтожили 15 фашистских танков и много живой силы. Когда были расстреляны все снаряды, моряки уничтожили материальную часть, и отряд вырвался из окружения.

Моздалевский принял решение форсировать Сиваш и Арабатской стрелкой пройти на Феодосию или Керчь. Отряд благополучно преодолел Сиваш, но вскоре был обнаружен, к Керчи пришлось пробиваться с боями.

В одном из них и погибла Вера Петровна. Она делала перевязку раненому бойцу, когда рядом разорвался вражеский снаряд. Осколком военфельдшер была смертельно ранена. Похоронили ее в братской могиле вместе с другими погибшими командирами и бойцами. Когда батальону Моздалевского удалось пробиться к Керчи, город уже был оставлен нашими войсками. Батальон влился в отряд прикрытия переправы. Измученные тяжелым переходом бойцы вновь отбивали яростные атаки врага, стремившегося прорваться к переправе, остатки батальона переправились в числе последних.

Потом снова Севастополь, куда он стремился вернуться. И снова бои. Артиллеристам дивизиона Моздалевского приходилось по нескольку раз в день отражать атаки фашистских танков и пехоты, вести борьбу с артиллерией врага. Защищая Севастополь, они совершили множество героических подвигов.

Особенно трудно пришлось в июньских боях, при отражении третьего штурма врага. Дрались до последнего. Когда кончились снаряды, артиллеристы, взяв винтовки, шли в окопы.

30 июня гитлеровцы вплотную подошли к Малахову кургану, на котором стояла последняя из батарей дивизиона Моздалевского.

Вместе с командиром батареи капитан-лейтенантом А. П. Матюхиным В. Ф. Моздалевский организовал оборону кургана.

Весь день шел тяжелый бой. Атаки врага нередко заканчивались рукопашными схватками. Во второй половине дня кончился боезапас.

В очередную атаку пошли фашистские танки. Они все ближе и ближе. Но орудия молчали. Недавно грозные, они теперь стояли совсем беспомощные. А танки приближались. Вот уже, зло ревя, они стали карабкаться по склону кургана. Тогда, взяв бойца, навстречу им пополз Моздалевский. Танки не прошли. Одну машину уничтожил связкой гранат Моздалевский, другую — краснофлотец И. В. Костин.

С наступлением темноты оставшиеся в живых артиллеристы во главе с Моздалевским прорвали кольцо врага и пробились на мыс Херсонес.

Здесь, на последнем клочке севастопольской земли, Моздалевский и погиб.

Советская власть позаботилась о детях Моздалевского. Они получили образование, стали коммунистами и сейчас трудятся на благо любимой Родины, за счастье которой отдал свою жизнь их отец.

Г. ВАНЕЕВ, кандидат исторических наук.

ПОДВИГ КОММУНИСТА

ПИСЬМО ГЕРОЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА ЕВГЕНИЯ ЛОБАНОВА РОДИТЕЛЯМ

В кандидаты партии меня приняли здесь, в Севастополе… И в воздушный бой я иду теперь с кандидатской карточкой в кармане. Для меня это очень важно. Мое сердце и разум живут только одним стремлением — разгромить, уничтожить подлого врага, победить его.

Я постараюсь быть достойным доверия, которое мне оказала партийная организация. За 53 вылета на защиту Севастополя я уничтожил немало фашистов, немало техника врага. Но я только начал свою боевую работу…[18]

Это письмо старший лейтенант Евгений Лобанов, летчик прославленного 18-го авиаполка, сражавшегося в небе осажденного Севастополя, написал 17 декабря 1941 года, вскоре после того, как начальник политотдела тут же, на Херсонесском аэродроме, вручил ему книжку кандидата в члены партии.

— Я буду достойным доверия коммунистов! — сказал он тогда, взволнованный и радостный, взяв в руки партийный документ.

Доверие коммунистов, партии Евгений Лобанов оправдал о честью.

17 декабря, когда письмо еще не было отправлено, немецко-фашистские войска начали второй штурм Севастополя. Ожесточенные бои разгорелись с первого дня наступления Гитлеровцы имели значительное преимущество в силах, в том числе и в авиации. Старшему лейтенанту Лобанову, как и его боевым друзьям, приходилось все время быть в боях. По четыре-пять раз в день поднимал он в воздух свой «ИЛ», чтобы с воздуха помочь морякам и приморцам отразить яростные атаки врага или нанести удар по обнаруженным скоплениям гитлеровских войск, артиллерийским и минометным батареям.

Тринадцать дней продолжались тяжелые бои. Но и после того, как очередной штурм врага был отбит, боевые вылеты не прекращались ни на день. У Лобанова их насчитывалось уже 88. Он уничтожил 24 фашистских танка, 19 автомашин с солдатами и офицерами, несколько орудий и около трехсот фашистов.

11 марта 1942 года старшего лейтенанта Евгения Лобанова и капитана Михаила Талалаева вызвал командир полка. Герой Советского Союза подполковник А. А. Губрий:

— Батарея противника ведет обстрел доставивших пополнение кораблей. Ориентировочно, батарея находится в балке севернее Бельбека. Ваша задача: найти и уничтожить или подавить ее огонь. Действуете без прикрытия истребителей. Все. Желаю удачи!

Это был его 89 боевой вылет.

От аэродрома до передовой — рукой подать. Не успеешь набрать высоту, как окажешься над врагом. Уже через несколько минут вокруг самолетов стали вспыхивать легкие облачка — немецкие зенитки открыли сильный огонь.

Зашли с моря. Трехорудийную батарею обнаружили быстро. Тут же, развернувшись, атаковали ее. После нескольких заходов она была уничтожена. Там, где еле угадывались замаскированные орудия, пылал пожар, рвался боезапас. Пушки, исковерканные взрывами, были опрокинуты.

Можно возвращаться на аэродром. И тут Евгений услышал встревоженный голос своего командира:

— Самолет подбит… Иду на посадку. Возвращайся на аэродром!

Самолет Талалаева, резко теряя высоту, устремился к земле.

«Возвращайся на аэродром!..» Разве мог он, Евгений Лобанов, комсорг эскадрильи, бросить боевого товарища, командира в беде.

С детства он отличался смелостью, решительностью, готовностью в минуту опасности прийти людям на помощь. Эти черты воспитали в нем семья, школа, комсомол.

Еще в Москве, где он родился и вырос, Евгений спас однажды мальчика, который тонул в Москве-реке. В другой раз он вынес ребенка из горящего дома. А за спасение жизни командира во время войны с белофиннами летчик Лобанов был награжден орденом Красного Знамени…

И вот новое испытание… Развернув самолет, он следил за Талалаевым, который пытался дотянуть подбитую машину до нейтральной полосы… Нет, не удалось — слишком малой была высота.

Талалаев посадил самолет невдалеке от вражеских окопов. Выбравшись из машины, летчик побежал к своим. Но уже выскочили из окопов фашисты. Видно, они пытаются окружить летчика.

— Живым хотят взять, гады! — понял Лобанов. Он снизился и на бреющем пронесся над гитлеровцами, поливая их огнем из пулеметов.

Весь огонь зенитных орудий и пулеметов гитлеровцы направили на него. Но Лобанов снова и снова бросал свой самолет вниз, поливая фашистов свинцом, не давая им возможности подняться. Наконец он увидел, что командир уже у наших окопов и опасность миновала.

Лобанов сделал последний разворот, чтобы идти на аэродром, но тут машину внезапно сильно встряхнуло: в самолет попал снаряд. Он потерял управление и упал за второй линией вражеских окопов.

С трудом выбравшись из кабины, Лобанов отполз в воронку, что была невдалеке от самолета, и залег в ней с пистолетом в руке. Вскоре его окружили враги. Лобанов вступил в неравный бой.

По приказанию командира четвертого сектора обороны группа моряков-разведчиков была послана на помощь летчику, но не смогла пробиться. Лишь ночью им удалось добраться к месту поединка. На дне воронки разведчики нашли зверски изуродованное тело Лобанова. А вокруг воронки лежало около десятка трупов гитлеровцев.

Так до последних минут жизни сражался и погиб бесстрашный черноморский летчик Евгений Лобанов.

14 июня 1942 года ему посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. Именем Лобанова названы улицы в Москве и Севастополе, село в Джанкойском районе Крымской области.

П. ПУШКАРЕВ.

«АНКА-ПУЛЕМЕТЧИЦА»

ПИСЬМО СТАРШЕГО СЕРЖАНТА НИНЫ ОНИЛОВОЙ

Настоящей Анке-пулеметчице из Чапаевской дивизии, которую я видела в кинокартине «Чапаев».

Я не знакома вам, товарищ, и вы меня извините за это письмо. Но с самого начала войны я хотела написать вам и познакомиться. Я знаю, что вы не та Анка, не настоящая чапаевская пулеметчица. Но вы играли, как настоящая, и я вам всегда завидовала. Я мечтала стать пулеметчицей и так же храбро сражаться. Когда случилась война, я была уже готова, сдала на «отлично» пулеметное дело. Я попала — какое это было счастье для меня! — в Чапаевскую дивизию, ту самую, настоящую. Я со своим пулеметом защищала Одессу, а теперь защищаю Севастополь. С виду я, конечно, очень слабая, маленькая, худая. Но я вам скажу правду: у меня ни разу не дрогнула рука. Первое время я еще боялась. А потом все прошло… (несколько неразборчивых слов). Когда защищаешь дорогую, родную землю и свою семью (у меня нет родной семьи, и поэтому весь народ — моя семья), тогда делаешься очень храброй и не понимаешь, что такое трусость. Я вам хочу подробно написать о своей жизни и о том, как вместе с чапаевцами борюсь против фашистских…[19]

Это письмо осталось недописанным. Несмотря на все старания врачей, спасти тяжело раненную Нину Онилову, командира пулеметного расчета Чапаевской дивизии, всеобщую любимицу чапаевцев, не удалось.

Вместе с ученической тетрадью, с записями и неоконченным письмом осталась еще книга Льва Толстого «Севастопольские рассказы», испещренная пометками на полях, да память о ней в сердцах тех, кто ее знал. А знали ее многие: вся Чапаевская дивизия, вся Приморская армия, весь Севастополь.

Письмо и записки раскрывают удивительный характер простой и обаятельной девушки, до легендарности смелой, готовой к самопожертвованию ради любимой Отчизны.

Жизнь у Ониловой сложилась нелегкой и до обидного малой, но вместе с тем она была яркой и героической.

Родилась Нина в 1921 году в тихом селе Ново-Николаевке, что на севере области. Горе рано постигло ее: одиннадцати лет Нина осталась сиротой. Переехала в Одессу к сестре и там еще подростком стала работать на трикотажной фабрике. Специальность свою освоила быстро, а потом поступила и в вечернюю школу. Днем работала, вечером училась. В комнате, где она жила с подругами, допоздна слышался шепот: девушки любили мечтать. Очень хотелось стать бесстрашными летчицами, такими, как Полина Осипенко, Марина Раскова, Валентина Гризодубова, о которых в то время много рассказывали газеты.

А потом посмотрели фильм «Чапаев», один раз, другой… У Нины уже не было сомнений: надо стать пулеметчицей. Такой, как чапаевская Анка. И она пошла в осоавиахимовский клуб и стала с увлечением заниматься в пулеметном кружке. Кружок окончила на «отлично». А потом пришел час, когда полученные военные знания пришлось применить на поле боя.

Началась Отечественная война, и Нина вместе с подругами пошла в военкомат. В армию не взяли. Но Онилова была из настойчивых. После долгих просьб 4 августа 1941 года она надела солдатскую шинель.

Здесь же, под Одессой, держала она солдатский экзамен. И уже в первых боях удивила своей выдержкой и храбростью. Майор Я. Я. Васьковский, хорошо знавший Онилову, рассказывает об одном из первых ее боев:

«Комбат Иван Иванович Сергиенко, наблюдавший за полем боя из щели, вдруг грозно прокричал в телефонную трубку:

— Почему молчит пулемет на левом фланге? Немедленно проверьте. Если надо — сами стреляйте!

Это было адресовано командиру роты лейтенанту Ивану Гринцову. Тот побежал по траншее на левый фланг. Положение действительно было опасным. Заметив, очевидно, что огонь здесь слабее, атакующие фашисты начали сдвигаться сюда. А пулеметный расчет был новый, только что прибыл в батальон, и командир роты не успел познакомиться с людьми перед боем.

Добежав до окопа пулеметчиков, Гринцов увидел: первый номер наклонился вперед и не двигается, а второй номер как ни в чем не бывало стоит сзади.

— Далеко еще. Немного поближе пусть подойдут, — сказал пулеметчик, не оборачиваясь, совершенно спокойным голосом.

А до вражеской цепи каких-нибудь семьдесят метров!..

Гринцов не выдержал, закричал:

— Да что ты делаешь? Они же сейчас забросают тебя гранатами! — И готов был оттолкнуть пулеметчика, чтобы самому открыть огонь.

Но в это мгновение пулемет заговорил. Солдаты противника скопились на узком участке. И первая же очередь скосила чуть не половину. Они были так близко, что и спрятаться уже негде. Последние упали метрах в тридцати от пулемета. В наших окопах кричали «ура». Такого действия пулеметного огня, кажется, еще никто в роте не видел.

— Молодчина! — воскликнул Гринцов. — Ты только посмотри, сколько там лежит фашистов! Ордена тебе мало!

Пулеметчик наконец повернулся к командиру роты, и тот увидел, что перед ним девушка — загорелая, с круглым веселым лицом, по-мальчишески коротко остриженная.

— Орден это хорошо, товарищ командир, — ответила она, улыбаясь. — Только я пришла сюда не ради этого…»

Таким был боевой почерк пулеметчицы Ониловой: подпустить врага как можно ближе и бить, бить наверняка! Бить до тех пор, пока передние ряды врага не будут уничтожены, а задние не повернут назад.

Под Одессой Нина Онилова была ранена в голову. Ранение было тяжелым и после излечения медицинская комиссия признала ее непригодной к воинской службе. Но Нина была не из тех, кто слепо отдавал себя судьбе, пасовал перед трудностями. Долго и настойчиво она добивалась возвращения на фронт, пока 11 ноября 1941 года вновь не оказалась в родной дивизии, которая теперь воевала уже под Севастополем.

Новые бои, еще более ожесточенные. 25-я Чапаевская дивизия держала оборону на Мекензиевых горах — одном из главных участков фронта, и сражения тут носили особенно ожесточенный характер. В одном из них через неделю после возвращения Онилова уничтожила до роты пехоты противника и бутылкой с зажигательной смесью подожгла фашистский танк. Нина была контужена, но поле боя не покинула до тех пор, пока не были отражены атаки врага.

За ноябрьские бои старший сержант Онилова была награждена орденом Красного Знамени. Получая боевую награду, она сказала всего несколько слов:

— Я не умею говорить речи, но с фашистскими собаками я умею хорошо разговаривать языком моего пулемета…

Да, с фашистскими захватчиками, пришедшими на нашу землю, девушка говорила особым языком: на боевом счету ее пулеметного расчета было уже около пятисот гитлеровских солдат и офицеров.

Нина очень любила свою Родину, гордилась Севастополем, стойко отражавшим удары врага, который ей довелось защищать. «Это наш родной советский город — Севастополь, — писала она. — Без малого сто лет тому назад потряс он мир своей боевой доблестью, украсил себя величавой, немеркнущей славой.

Слава русского народа — Севастополь! Храбрость русского народа — Севастополь! Севастополь — это характер русского советского человека, стиль его души. Советский Севастополь — это героическая и прекрасная поэма Великой Отечественной войны. Когда говоришь о нем, не хватает ни слов, ни воздуха для дыхания. Сюда бы Льва Толстого. Только такие русские львы и могли бы все понять. Понять и обуздать, одолеть, осилить эту бездну бурных человеческих страстей, пламенную ярость, ледяную ненависть, мужество и героизм, доблесть под градом бомб и снарядов, доблесть в вихре пуль и неистовом лязге танков. Он придет, новый наш Лев Толстой, и трижды прославит тебя, любимый, незабываемый, вечный наш Севастополь!»

Эту большую любовь к городу-герою она подкрепляла своими боевыми делами.

Ожесточенные декабрьские бои… Участок, прикрываемый пулеметным расчетом старшего сержанта Ониловой, оказался непреодолимым для фашистов. Даже бывалые бойцы удивлялись силе, мужеству и храбрости маленькой пулеметчицы. Героизм ее был отмечен вторым орденом Красного Знамени.

В тяжелые дни декабрьского штурма Севастополя Нина Онилова навсегда связала свою судьбу с ленинской партией. В заявлении в партийную организацию она писала: «Обязуюсь бить врага до последнего моего дыхания…»

Свою клятву, данную партии, Онилова сдержала.

Нина не считала себя героиней. Она делала то, что, на ее взгляд, должен был делать каждый советский человек, родную землю которого топтал враг.

«Надо понять, зачем ты жертвуешь свою жизнь, — писала она. — Если для красоты подвига и славы — это очень плохо. Только тот подвиг красив, который совершается во имя народа и Родины. Думай о том, что борешься за свою жизнь, за свою страну, — и тебе будет очень легко. Подвиг и слава сами придут к тебе».

Слава и любовь, большая солдатская любовь не только чапаевцев, но и всей Приморской армии, всего Севастополя пришли и к Нине Ониловой.

Когда после тяжелого ранения она умирала в подземном севастопольском госпитале, многие бойцы и командиры, знавшие эту веселую, приветливую и удивительно отважную девушку, плакали.

Пришел проститься с ней и командующий армией генерал И. Е. Петров. Стоял у ее постели, склонив голову, часто снимал пенсне.

— Ну дочка, повоевала ты славно, — говорил командующий, — спасибо тебе от всей армии, от всего нашего народа. Ты хорошо, дочка, храбро сражалась… Весь Севастополь знает тебя. Вся страна будет теперь знать тебя…

И страна узнала о подвигах своей славной дочери. Имя Героя Советского Союза Нины Андреевны Ониловой известно всему советскому народу.

На ее могиле (Онилова похоронена на кладбище Коммунаров в Севастополе) всегда цветы. Память о героине свято чтят севастопольцы, ее не забывают боевые друзья — бывшие приморцы и моряки морской пехоты.

П. ГАРМАШ.

ПОСЛЕДНЯЯ ПРОСЬБА КОМАНДИРА

Снарядов нет. Патронов нет. Танки противника расстреливают нас в упор. Пехота противника забрасывает нас гранатами. Откройте огонь по батарее, я корректирую сам. Прощайте, товарищи…

Эти слова гвардии старший лейтенант Иван Пьянзин, командир 365-й зенитной батареи, прикрывавшей Севастополь с севера, передал открытым текстом на командный пункт артиллерийского дивизиона 13 июня 1942 года, когда положение на батарее стало безвыходным.

Один из тех, кто слышал взволнованный голос Пьянзина, гвардии капитан Е. А. Игнатович, вспоминает: «Мною немедленно был открыт огонь. Вдруг по радио слышим прощальные слова командира батареи: «Прощайте, товарищи!». Связь прервалась, но в 15 час. 45 мин. этого же дня опять восстановилась связь. Радость неописуема, но мы услышали только прощальные слова командира батареи Пьянзина:

«Отбиваться нечем. Личный состав весь вышел из строя. Открывайте огонь по нашей позиции! Прощайте, товарищи!».

Он хотел сказать что-то еще, но жизнь его оборвалась».

С первых дней войны Иван Пьянзин защищал небо Севастополя. Отсюда в далекое приуральское село Ольховку уходили его письма к родителям. Вот одно из последних.

«Здравствуйте, дорогие родители!

Всем вам мой горячий, сердечный привет.

Получил письмо от вас, за что сердечно благодарю. Я был очень рад. Мама, не обижайтесь, что я долго не писал вам ничего, это верно, и с одной стороны, я виноват, а с другой — проклятый враг, которого в это время я бил сам за себя, за вас, за всех, кто страдает под его сапогом. Бил без страха вместе со своими товарищами, и коварный враг сломал себе шею о нашу стойкость и железную волю к победе. Он не прошел нашего рубежа, десятки тысяч фрицев нашли себе могилу на подступах к нашему рубежу. Собаке собачья смерть!

Мама, я был занят. Недавно, дней на десять раньше вашего письма, я получил от Володи. Здорово написал, я удивился даже, что Владимир, как взрослый выглядит.

Телеграммы от вас не получал. В отношении пособия вам ответили правильно. Я сам беспокоюсь, но пока дело стоит. Вот буду в городе, пошлю вам аттестат на 300 руб., будете получать в райвоенкомате, 15 числа каждого месяца до конца года. Только бы аттестат благополучно дошел до вас.

Посылал вам телеграмму до получения вашего письма, сообщите о получении. Привет дядя Иле, Володе, Жене, Наде (вот не знаю ее, плохо), тете Тане, дедушке. Женя, что-то не пишет ничего.

Всем вам желаю здоровья и созидательной работы в тылу для фронта. Обо мне не беспокойтесь, пока все в порядке. Победа будет за нами.

С приветом Ваня. 28/03-1942 г.

Адрес старый»[20].

В каждом из его писем — простых, немногословных — сыновняя забота и беспокойство о близких, горячая любовь к Родине, ненависть к врагу. И еще — твердая вера в нашу победу, вера, которую сохранил он до последних дней своих, ради которой, не колеблясь, отдал свою жизнь.

Боевая жизнь для Пьянзина началась в первый же день войны, когда он, командир огневого взвода 76-й зенитной батареи, открыл огонь по вражеским самолетам, появившимся над Севастополем.

А вскоре он был назначен командиром 80-й зенитной батареи. Налеты вражеской авиации учащались с каждым днем, и все напряженнее становилась боевая жизнь. Когда враг вплотную подошел к Севастополю, зенитная батарея Пьянзина, как и другие, стала универсальной: теперь приходилось отражать не только налеты фашистской авиации на город, но и поддерживать артиллерийским огнем приморцев и морских пехотинцев, вести огонь по наземным целям — танкам и пехоте врага. Зенитчики Пьянзина сражались геройски и умело: они сбили двадцать один фашистский самолет, кроме того, только в декабрьских боях при отражении второго штурма Севастополя батарея уничтожила до батальона пехоты врага.

И в этом была немалая заслуга командира батареи старшего лейтенанта И. Пьянзина.

В первые дни третьего наступления немецко-фашистских войск на Севастополь Пьянзин неожиданно получил новое назначение.

— Пойдете на 365-ю, — сказал старший начальник. — Командир батареи Воробьев тяжело ранен и отправлен на Большую землю. Обстановка там очень сложная.

Батарея оказалась на переднем крае и уже третий день отбивает атаки пехоты и танков. Надо держаться, держаться до последнего!..

Пьянзин знал: в эти дни под Севастополем было везде нелегко. Но особенно трудная обстановка сложилась на Мекензиевых горах, где враг, не считаясь с потерями, бросал в бой все новые и новые силы, стараясь пробиться к бухте. Здесь на небольшой высоте 60,0, что в полутора километрах южнее станции Мекензиевы горы, и находились позиции 365-й зенитной батареи.

10 июня 1942 года Пьянзин добрался до батареи. В этот день она была окружена гитлеровцами. Зенитчики заняли круговую оборону. Они отражали одну атаку за другой. Там, где было особенно трудно, неизменно появлялся командир батареи. Он управлял стрельбой орудий, был среди бойцов в окопах и дзотах, бросался с противотанковым ружьем навстречу идущим в атаку фашистским танкам.

13 июня, когда в живых осталась горстка артиллеристов, фашистским танкам и пехоте удалось, наконец, ворваться на позиции батареи. Пьянзин, раненный в плечо, продолжал руководить боем. Но силы были далеко не равными. Сотни вражеских солдат и офицеров сконцентрировались на батарее. Они блокировали последние очаги сопротивления. Фашистские танки в упор били по дзотам.

В неравных схватках гибли последние бойцы. И тогда командир принял решение вызвать огонь наших батарей на себя.

Вот что рассказывает о последних минутах этого боя один из немногих оставшихся в живых героев батареи командир орудия И. И. Стрельцов (его, тяжело раненного во время боя, Пьянзин перенес на командный пункт).

«Командный пункт содрогался от взрывов, отовсюду раздавались выстрелы. Пьянзин то уходил, то опять возвращался. Обращаясь ко мне, сказал:

— Ничего, сержант, мы еще повоюем! Не одного гитлеровца отправим на тот свет.

По правде сказать, я сомневался в этих словах, ибо знал, что наши возможности к сопротивлению уже исчерпаны. Старший лейтенант Пьянзин подошел к рации, настроил ее, а потом спокойно начал передавать просьбу открыть массированный огонь по нашей батарее, по командному пункту…»

Так погиб прославленный командир, коммунист Иван Семенович Пьянзин. Но его подвиг бессмертен. Его имя продолжает жить: его носят улицы городов и пионерские дружины, оно навечно занесено в списки личного состава одной из зенитных батарей. Герои навсегда остаются с нами.

П. ПУШКАРЕВ.

ПИСЬМА ГЕРОЯ СЕВАСТОПОЛЯ

9 июня 1942 г.

Родная моя!

Я пока еще цел и невредим. Дальнейшую свою судьбу предрешить в данный момент очень трудно. Тебе известно из сообщений Совинформбюро о том, что у нас творится. Не волнуйся, дорогая, пока мы держимся неплохо. Но если что случится, то так тому и быть. Главное, будь готова встретить все смело, с достоинством. Помни, что мы все являемся активными участниками обороны города-героя, и ты должна будешь гордиться за своего мужа, если он и погибнет. Я лично чувствую себя пока бодро, ни в какие смерти не верю. Надеюсь выжить.

Я безумно хочу видеть всех вас, а для этого надо жить и победить проклятого врага.

Целую крепко, крепко.

Твой Сергей.

В фондах исторической комиссии Севастопольского горкома КП Украины хранится необычный альбом. В нем собраны не фотографии и открытки, а письма. Письма капитан-лейтенанта Сергея Мошенского, командира плавучей зенитной батареи, одного из героев обороны Севастополя.

Их много, писем, собранных женой Мошенского Верой Степановной. Выше приведено последнее, написанное в разгар третьего гитлеровского наступления, в самый грозный период обороны города-героя.

Сын запорожского рабочего, электротехник алюминиевого завода, Сергей Мошенский прибыл служить на Черноморский флот по комсомольскому набору в 1936 году, Проходил службу на линкоре «Парижская коммуна». Потом был послан на курсы усовершенствования командного состава, которые окончил с отличием. С начала войны его назначили командиром строящейся батареи. А батарея эта была необычная — плавучая. Инициатором создания ее был капитан 1 ранга Г. А. Бутаков, внук известного русского адмирала Г. И. Бутакова.

В Севастополе находился построенный на Николаевской судоверфи огромный, водоизмещением около четырех тысяч тонн, учебный отсек. Его и решили использовать под зенитную плавбатарею, чтобы прикрывать Севастополь от налетов вражеской авиации с моря.

Оборудовали плавбатарею быстро — за семнадцать суток.

9 августа на батарее был поднят военно-морской флаг. Официально батарея получила название «Плавучая батарея № 3». 15 августа к батарее подошли два буксира, и сна стала «плавучей».

На следующий день буксиры поставили батарею у входа в Севастопольскую бухту, оградили ее противолодочными сетями. А 17 августа батарея уже встречала метким огнем фашистских стервятников, рвавшихся к Севастополю. Гитлеровские летчики, не ожидавшие встретить здесь никакого сопротивления, растерялись, сбросили мины в море и повернули назад.

Потекли полные напряжения боевые будни.

Жена эвакуировалась из Севастополя, и Сергей часто писал ей письма. В них не только его мысли, желания, мечты, в них он сам — нежный муж и отец, храбрый и преданный сын Советской Родины, стойкий коммунист.

«Жизнь по-прежнему боевая, — говорится в его письме от 18 апреля 1942 года. — А время летит так быстро, что не верится. Уже на исходе десятый месяц войны. И все, что было до нее, мне кажется неясным, полузабытым сном. Ты не представляешь, как может измениться человек в таких условиях. Грубеет его сердце к врагу, еще нежнее становится оно ко всему родному, советскому.

Счастлив будет человек, который доживет до самого счастливого дня — окончания войны. Да, когда-то война окончится, и фашисты будут повержены. Мир будет спасен от позорного гнета. Но многие не смогут быть со всеми вместе в этот счастливый час…

Я очень хочу жить. Я еще молод расставаться с жизнью. Но остаться жить, укрывшись от врага, не громя его, не уничтожая, не принимая активного участия в защите своей Родины, ты знаешь, я не могу. Бездействие, трусость для меня — позор. Таким человеком жить стыдно и лучше погибнуть, чем подумать о другом в такое тяжелое время для всего нашего народа».

10 ноября 1941 года батарею отбуксировали в Казачью бухту. Ежедневно батарея вела огонь по вражеским самолетам, прикрывая с моря главную базу и аэродром.

«Ты спрашиваешь, как я воюю? — писал он Вере Степановне в апреле 1942 года. — Мне, честное слово, нечего такого писать. Скажу только, что за восемь месяцев мы нанесли фашистам большой урон в авиации, сорвали десятки их коварных замыслов и, наверное, сидим у них в печенках… Мы же пока воюем без потерь. Как видишь, итог не плохой.

Огромная заслуга в этом личного состава. Это — орлы, а не бойцы! Ничего не боятся. Бомбы рвутся в нескольких местах, а они хоть бы тебе что: даже не обращают внимания. Вот в чем наша сила, вот где кроется наша победа! Это — беспримерная стойкость, выдержка, мужество нашего воина. Впрочем, надо открыто сказать, что раньше, когда мы не были знакомы с разрывами бомб и снарядов, нам казалось это очень страшным. И это не удивительно. А теперь, когда мы все это испытали, как говорится, на своей шкуре, то ничего, оказывается, страшного нет. Фронтовые «концерты» стали для нас обычным явлением. Впрочем, у нас все одного мнения: лучше бы таких «концертов» никто не слышал, а особенно в будущем…»

На боевом счету батареи было 6 сбитых вражеских самолетов и много подбито. За доблесть и мужество в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками 22 февраля 1942 года большая группа моряков батареи была награждена орденами и медалями. Командир батареи Сергей Мошенский был удостоен ордена Красного Знамени.

Памятным днем для него явилось 12 февраля 1942 года.

«Сегодня у меня большой праздник, — сообщал он. — Дело в том, что я получил членский билет Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). И я теперь состою членом партии, которую создал Ленин. В скором времени, надеюсь, ты услышишь или узнаешь о наших новых делах. И до тебя дойдут слухи, которые радуют нас тем, что мы, оказывается, хорошо служим Родине».

Немецкие летчики называли участок, который охраняла батарея, «квадратом смерти», а севастопольцы в шутку прозвали батарею «Не тронь меня».

В записной книжке сбитого фашистского аса было записано: «Вчера не возвратился из «квадрата смерти» мой друг Макс. Перед тем не вернулись оттуда Вилли, Пауль и другие. Мы уже потеряли в этом квадрате 10 самолетов. Столько же возвратилось подбитыми. Лететь туда — значит погибнуть. Огонь этой батареи изумительно меток, страшен, беспощаден. Что там за люди, которые с нескольких выстрелов сбивают наших лучших асов».

14 июня 1942 года фашисты решили попытаться уничтожить батарею, направив на нее 23 бомбардировщика.

Более ста бомб было сброшено на батарею, но она выстояла, хотя и получила несколько пробоин в бортах, зато фашисты потеряли два самолета. Всего за оборону батарейцы сбили 22 вражеских самолета, еще больше было подбито.

19 июня 1942 года был самым трудным днем для батарейцев и последним для их командира. Во время очередного налета вражеской авиации батарея была сильно повреждена прямым попаданием бомб. Командир батареи капитан-лейтенант С. Мошенский и комиссар Н. С. Середа были ранены. По пути в госпиталь коммунист Мошенский умер. Моряки, вместе с которыми он воевал, продолжали сражаться с врагом до последних часов обороны Севастополя.

Они мстили врагу.

Г. ВАНЕЕВ, кандидат исторических наук.

КЛЯТВА МЛАДШЕГО СЕРЖАНТА В. А. АЗАРОВА

5 июня 1942 г.[21]

Я, сын Родины и воспитанник трудового народа, клянусь защищать родную крепость Черного моря г-д Севастополь храбро и с полным умением использования своего оружия.

Уничтожу как можно больше врагов и свою жизнь отдам как можно дороже. Отразивши 2 наступления врага — отразим и третье, где полностью разгромим его.

5.06.42 г. В. Азаров.

Василий Азаров родился в 1919 году, являлся членом Ленинского комсомола, пал смертью храбрых при отражении третьего, самого мощного наступления фашистских войск на Севастополь в июне 1942 года.

В это время бои в районе Севастополя достигли предельного напряжения. Располагая многократным превосходством сил, противник ожесточенно и непрерывно штурмовал город с суши и с воздуха.

Отрезанные от сухопутных связей с тылом, испытывая трудности с подвозом боеприпасов и продовольствия, советские пехотинцы, моряки, жители города совершали чудеса воинской доблести и геройства.

Решительные и удивительно мужественные слова клятвы Василия Ивановича Азарова отражали настроение советских воинов при обороне родной крепости Черного моря.

В одном из стендов Центрального музея Советской Армии бережно хранятся комсомольский, билет Василия Азарова и его клятва перед боем.

Однажды у этого стенда произошло волнующее событие. Внимание пожилого мужчины привлек пробитый пулями комсомольский билет. Рассматривая фотографию, он вдруг изменился в лице, побледнел и вскрикнул: «Вася!» Его спросили, что с ним. «Это, — показал он на фотографию, — мой сын». Все окружающие прильнули к витрине, в которой находился пробитый пулями комсомольский билет участника героической обороны Севастополя Василия Ивановича Азарова.

Его отец ничего не знал о гибели сына и считал его пропавшим без вести. Вот почему фотография Василия Ивановича, ставшая экспонатом музея, потрясла его до глубины души. Судьба героя была внезапно, как при свете молнии, раскрыта перед отцом.

Клятва младшего сержанта Азарова Василия Ивановича, написанная на листке из блокнота, и его комсомольский билет находятся в Центральном музее Советской Армии.

СЕКРЕТАРЬ ОБКОМА

Привет, Владимир Семенович!

…Обстановка у нас сложилась довольно напряженная. Противник сегодня усиленно рвется в город. Идут ожесточенные бои. Товарищи обо всем подробно расскажут.

Живем и чувствуем себя превосходно. Верим в успешный исход боя.

Из работников остались товарищи Домбровский, Куликовский, Соболев, Рамазанов, Захаров, Шаферь, Спичак и Емец (он же завхоз). Машин осталась одна, одна сгорела…

Привет всем товарищам. С приветом Ф. Меньшиков, 29.VI.42 г.

Это письмо секретарь Крымского обкома партии по пропаганде и агитации Федор Дмитриевич Меньшиков отправил первому секретарю В. С. Булатову на Большую землю 29 июня 1942 года, в последние дни обороны, когда бои шли уже на окраинах города.

«Товарищи обо всем подробно расскажут…»

И они рассказали. Рассказали о том, как жил, работал и погиб в бою коммунист Меньшиков.

Когда гитлеровские войска ворвались в Крым и все областные организации эвакуировались, в сражающемся Севастополе была оставлена группа работников обкома партии во главе с секретарем обкома Ф. Д. Меньшиковым. Он представлял областной комитет партии в осажденном городе.

Большая и трудная задача легла на плечи секретаря обкома. Фашисты рвались к Севастополю.

Вместе с воинами на защиту родного города поднялись жители Севастополя. Был создав городской комитет обороны. На предприятиях города изготовлялось вооружение, ремонтировались танки, орудия.

Меньшиков часто выступал на митингах и собраниях в рабочих коллективах, воинских частях, на кораблях флота, посещал школы, бомбоубежища. Беседовал с женщинами и стариками в подземных мастерских, с ранеными воинами в госпиталях. Его многие знали в лицо и называли по имени и отчеству.

— Федор Дмитриевич, — спросила однажды пожилая женщина, — неужели Севастополь отдадут варварам?

— Есть приказ Севастополь не отдавать, — ответил секретарь. — Командование принимает все меры для этого. Первое наступление у гитлеровцев захлебнулось. Захлебнется и второе. И вы, женщины, должны помогать защитникам города. Вы теперь не домашние, а фронтовые хозяйки…

И фронтовые хозяйки помогали. Одни заменили мужей у станков, другие стирали белье, чинили обмундирование воинов, третьи ухаживали за ранеными, боролись с зажигательными бомбами, учили детей.

Меньшиков нередко бывал на передовой, в воинских частях, особенно часто он посещал 172-ю дивизию. Эта дивизия была сформирована в Крыму. В ее составе было много бойцов и командиров, которые еще до войны лично встречались с секретарем обкома. И каждый раз, когда он появлялся в дивизии, его сразу же окружали бойцы, и завязывалась непринужденная беседа, которая почти всегда начиналась с вопроса:

— Федор Дмитриевич, как держатся защитники города на других участках? Что нового на фронтах?

И он рассказывал о стойкости севастопольцев, свидетелем которой часто был сам. О положении на других участках фронта. Читал последние сообщения Совинформбюро, говорил о том, как помогают своим защитникам жители города.

Командир дивизии полковник Ласкин, прощаясь, как-то сказал:

— Вы не представляете, Федор Дмитриевич, какое воздействие на бойцов оказывают ваши беседы. Они вселяют в бойцов уверенность, мужество.

В свой подземный кабинет Федор Дмитриевич возвращался всегда поздно, уставшим, но радостным.

Однажды к нему прибыли посланцы от крымских партизан. Меньшиков очень обрадовался гостям.

— Рассказывайте, как живете, воюете.

Пожилой, лет пятидесяти, партизан снял шапку и стал знакомить секретаря обкома с обстановкой в лесу. Жилось партизанам не сладко, однако мужества им не занимать. Каратели устроили прочес в надежде уничтожить партизан. Но неуловимые мстители в одном месте принимали бой, а в другом уходили из-под носа гитлеровцев тайными лесными и горными тропами и сами нападали то с фланга, то с тыла.

Меньшиков слушал внимательно. Потом рассказал партизанам, как живет и сражается Севастополь.

В заключение беседы попросил:

— Вы пока отдохните, товарищи, покурите, а я напишу письмо.

Партизаны делились мнениями, а Меньшиков быстро что-то писал.

— Вот возьмите, пожалуйста. Передайте командованию. Пусть прочитают во всех отрядах. Каждый партизан должен знать, как живет и борется Севастополь. Для поддержки регулярной связи сейчас получите радиостанцию и коды…

— Мы организовали в отрядах чтение письма секретаря обкома партии Ф. Д. Меньшикова, — вспоминал позже комиссар крымских партизан С. В. Мартынов. — Оно сыграло очень большую роль в поднятии морального духа партизан.

На заводах и предприятиях развернулось движение «пятисотников» — людей, выполнявших пять норм в день. Меньшиков со своими товарищами и работниками Севастопольского горкома партии сделали все, чтобы это патриотическое движение, поднятое комсомольцами Севастополя, было подхвачено всеми коллективами. И движение пятисотников ширилось, росло.

Трудностей в осажденном городе было очень много. Здесь каждый день ставил, казалось, неразрешимые задачи.

Как-то в госпитале ему пожаловался врач:

— Федор Дмитриевич, с медикаментами плохо. Особенно спирта не хватает, даже раны порой нечем обрабатывать.

— Что ж, попробуем на месте организовать производство спирта.

Коммунист Н. К. Соболев, бывший директор комбината «Массандра», предложил использовать для получения спирта виноградные выжимки, которых было много на заводе шампанских вин. Федор Дмитриевич горячо поддержал эту инициативу.

И Севастополь получил свой спирт.

А с наступлением весны сказался недостаток витаминов — появились заболевания цингой. И вновь выход был найден: вместе с работниками горкома партии 8 февраля 1942 года было проведено совещание со специалистами и руководителями подсобных хозяйств. Участники совещания обратились ко всему населению города с призывом: «Каждому двору — огородную грядку». После совещания развернулось широкое движение овощеводов. Жители принялись за выращивание ранних овощей. Во всех дворах, на свободных клочках земли разрабатывались грядки и засевались луком, редисом, петрушкой, укропом. Люди засыпали землей стиральные корыта, деревянные ящики, выставляли их на солнечную сторону и выращивали овощи. Овощеводством занялись и подсобные хозяйства воинских частей.

Весной был получен первый урожай лука, щавеля, редиса, которые были так необходимы бойцам, жителям блокированного города и особенно раненым.

Обком партии, командование Севастопольского оборонительного района и городской комитет обороны постоянно занимались вопросами снабжения фронта вооружением и боеприпасами. На созданные специальные комбинаты Ф. Д. Меньшиков послал В. Г. Захарова и других работников обкома. Они много сделали для организации на предприятиях производства минометов, гранат, мин, зажигательных бутылок. Во время одного из массированных налетов вражеской авиации коммунист Захаров погиб.

Ф. Д. Меньшиков постоянно держал под контролем работу военных предприятий, боролся с недостатками. В одном из писем первому секретарю обкома на Большую землю 20 марта 1942 года он писал:

«Вчера проводил совещание директоров военных предприятий. Выяснилось, что достаточной борьбы за использование внутренних ресурсов не было. Наблюдались нетерпимые случаи простаивания станков и другие бюрократические отрыжки со стороны отдельных руководителей. Строго осудили штурмовщину…»

В этом же письме Федор Дмитриевич сообщал о партийно-политической работе:

«…Дело по-моему, идет хорошо. Чувствуется большое оживление. Все наши товарищи выступают с докладами… На КП открыли кино. Картины идут беспрерывно, зал переполнен всегда… Комсомольские курсы работают. На партийных курсах был некоторый перерыв, сейчас занятия возобновляем… Дело это исключительно хорошее. Начинаем проводить набор на курсы финансовых работников… Разработали программу курсов редакторов».

На всех этих курсах Меньшиков сам читал лекции по истории партии и философии. В свое время он окончил Институт красной профессуры и работал в Центральном Комитете партии помощником заведующего отделом пропаганды и агитации. Учеба и опыт работы в отделе ЦК сейчас пригодились.

Весной в связи с оставлением нашими войсками Керчи обстановка под Севастополем резко ухудшилась. 12 мая 1942 года состоялось собрание городского партийного актива совместно с командованием оборонительного района и представителями воинских частей.

Раскрывая создавшуюся обстановку, Федор Дмитриевич в своем выступлении на собрании подчеркнул:

— Роль каждого большевика сейчас повысилась неизмеримо. Готовность сражаться до конца, а если понадобится, и умереть за интересы Родины — это мы должны воспитывать в своих рядах и в массах…

В решении собрания была выражена готовность всех коммунистов с честью выдержать любые испытания и самоотверженно сражаться с врагом.

В первых числах июня немецко-фашистские войска начали третье наступление на Севастополь. Ожесточенные бои шли за каждый метр севастопольской земли.

В эти тяжелые для севастопольцев дни Ф. Д. Меньшиков делил с ними все трудности и опасности.

30 июня вечером по радио был получен приказ Ставки об оставлении Севастополя.

Меньшиков с небольшой группой партийных работников пробрался на командный пункт, который находился на 35-й батарее. Там он встретил вице-адмирала Ф. С. Октябрьского.

— Федор Дмитриевич, — сказал Октябрьский, — в ваше распоряжение выделяется транспортный самолет. Он вот-вот должен прибыть с Большой земли.

Когда Меньшиков пришел с людьми на аэродром, приближался рассвет. Над Севастополем по-прежнему стояло большое зарево. На аэродроме рвались вражеские снаряды — гитлеровцы не прекращали обстрел и ночью.

Вскоре послышался шум моторов. На аэродроме вспыхнули сигнальные огни. Самолет приземлился, и в темноте раздался голос пилота:

— Где тут обкомовцы, быстро на посадку. Товарищ Меньшиков, вы здесь?

— Да, я здесь, — ответил Федор Дмитриевич. Он стоял среди скопившихся у самолета бойцов — высокий, широкоплечий, в морской форме.

— Сажайте раненых, — приказал он, — а мы подождем следующие самолеты.

Снаряды рвались все ближе и ближе.

— Быстрее, товарищи!

Он знал, что следующего самолета уже не будет. Но он не мог оставить этих людей, сделавших все, что было в человеческих силах, и даже больше.

С ними он оставался до последних минут своей жизни. Вместе с ними бросался с винтовкой в руках в последние контратаки…

Он навсегда остался на крымской земле. Как остались здесь секретарь обкома комсомола Борис Домбровский, секретари Севастопольского горкома комсомола Саша Багрий и Надя Краевая.

Город-герой помнит своего пламенного агитатора секретаря обкома партии Федора Дмитриевича Меньшикова, который словом и личным примером в бою зажигал сердца защитников Севастополя.

«Замечательным пропагандистом был Федор Дмитриевич, — пишет в своих воспоминаниях секретарь горкома Б. А. Борисов. — Севастопольцы могли слушать его зажигательные речи без конца».

— Он был душой Севастополя, — говорят о Меньшикове его боевые соратники.

И. КОНДРАНОВ, Н. ПАНЮШКИН.

СКАЗАНИЕ О СЕВАСТОПОЛЬСКОМ МАЛЬЧИШКЕ

ИЗ РУКОПИСНОЙ ГАЗЕТЫ «ОКОПНАЯ ПРАВДА», ВЫПУЩЕННОЙ ПИОНЕРОМ В. ВОЛКОВЫМ

Дорогая десятка! Кто из вас останется жив, расскажите всем, кто в этой школе будет учиться; где бы вы ни были, приезжайте и расскажите все, что происходило здесь, в Севастополе. Я хочу стать птицей и облететь весь Севастополь, каждый дом, каждую школу, каждую улицу. Это такие мощные кулаки, их миллионы, нас никогда не победят сволочи Гитлер и другие. Нас миллионы, посмотрите. От Дальнего Востока до Риги, от Кавказа до Киева, от Севастополя до Ташкента таких кулаков миллионы, и мы, как сталь, непобедимы!

Слушайте все! — поют звонкие пионерские горны,

Слушайте!

Ему было двенадцать, когда началась война.

Ему было тринадцать, когда он погиб…

* * *

Черная зловещая громада танка приближалась к дому. Минута… Еще минута… Сейчас он врежется в дом, все сомнет, раздавит, уничтожит.

Валерик сжался в комок и забился в самый дальний угол комнаты. Но танк с грохотом проехал мимо и скрылся в темноте улицы.

И снова мертвая тишина. Будто вымерли люди в селе. Не хлопают ставни. Не скрипят ворота. Даже собаки не лают — всех перестреляли фашисты. Только луна, холодная, далекая, равнодушная, смотрит сквозь развороченную взрывом крышу. От ее взгляда еще холоднее Валерику.

— Папа… па-почка… — отчаянно всхлипывает он.

Несколько часов назад его отца убил фашист. Целую автоматную очередь выпустил прямо ему в грудь. Отец рухнул на землю, а Валерик бросился куда глаза глядят. Забрался вот в этот полуразрушенный дом, забился в угол…

Зубы выбивают мелкую дробь и никак, никак не могут остановиться. Страшно одному в темноте и холодно. Мартовский ветер гуляет по комнате.

Но что это? Шорох на улице. Будто шаги… Тихий-тихий шепот… Немцы? Может, ищут его?

— Сюда, Дика. Переждем здесь…

Нет, разговаривают по-русски.

Две тени внезапно появились в проеме окна и бесшумно спрыгнули в комнату. Луч фонарика скользнул по полу, ударил в глаза.

— Кто здесь?

— Это я, Валерик. Свой, русский…

К нему подошли двое. Один повыше, второй — совсем маленький, вроде мальчишка.

— Ты один? Что ты здесь делаешь?

— Сижу… Папку немцы убили… — всхлипнул мальчик.

Теплая, мягкая женская рука коснулась его лица.

— Ты же совсем замерз. Почему домой не идешь?

— Нет у меня дома… Мы с папкой в Черновицах жили, а мамка умерла, когда мне десять лет было… А мы сюда, в Крым, от немца бежали, хотели в Нижнем Чоргуне у дядьки жить, а он на фронт ушел воевать… — быстро-быстро говорил мальчик, будто боясь, что его не станут слушать. — Нет у меня никого. Один остался…

Возьмите меня с собой, а? Дяденька, возьмите. Вы не смотрите, что я маленький, мне уже тринадцать, я вам помогать буду! Я все умею! Буду воду носить, дрова рубить, печку топить…

— У нас, милый мой, печек нет. У другого «огонька» греемся, — промолвил хриплый бас. — И не проси, брат, не можем тебя с собой взять и точка!

— Да, Валерий, не детское это дело — с нами ходить, — добавил женский голос.

За окном снова прогрохотал танк, вдалеке хлопнули одиночные выстрелы, где-то совсем рядом послышалась гортанная немецкая речь. Все прижались к стене, женщина выхватила из кобуры пистолет, мужчина приготовил автомат.

«Партизаны они», — мелькнула у мальчика догадка.

Когда все стихло, женщина обратилась к спутнику:

— Ну что, пошли, Ибрагим?

И они двинулись к оконному проему.

— Дяденька, возьмите! Я знаю, вы — партизаны. Я с вами буду фашистов бить. Я сильный…

— Дробь, малец. Сказано нельзя, значит, нельзя и точка. Не поминай лихом, прощай!

— Хоть до конца села… можно?

— Ну, если до конца села, валяй, — махнул рукой Ибрагимов.

Осторожно выскользнув из дома, они огородами стали пробираться к лесу.

Распрощавшись с мальчиком, разведчики Илита Даурова и Ибрагим Ибрагимов скрылись в лесу. Валерик продолжал за ними идти, решив по их следам добраться до партизан. Он двигался осторожно, и ему казалось, что разведчики не замечают его. Но Ибрагимов вдруг резко обернулся:

— Ползешь?

— Ползу, дяденька Ибрагим…

— Вот чертенок… — выругался разведчик. — Мы же по-русски сказали тебе: не можем взять! Ну что еще не ясно?

— Ладно, Ибрагим, пускай остается. Ну куда он пойдет один, — заступилась разведчица.

Ибрагимов, пробормотав что-то невнятное, молча пошел вдоль берега реки. Илита и Валерик двинулись вслед за ним.

Шли они долго, забрались на какую-то высоту. Отсюда темным пятном виднелось село Старые Шули. Залегли за пригорком. Лежали долго, слушали грохот машин на шоссе, что-то отмечали на карте.

Когда спустились с холма, в лесу, как шмели, загудели трассирующие пули. Немцы «прочесывали» лес. Ползти стало опасно. Валерик, стараясь не отставать, то и дело норовил вскочить и двинуться перебежками. Хотелось, чтобы разведчики знали, что он не трус.

— Только без лихачества! — строго пригрозил Ибрагимов и вдруг как-то неестественно вскинул вверх руки и медленно стал оседать…

Могилу Ибрагимову вырыли его кинжалом (был у него фамильный кинжал, которым он очень дорожил и гордился).

— Прощай, друг…

— Прощайте, дядя Ибрагим! Мы клянемся вам, что за все отомстим фашистам!

День провели в лощинке, зарывшись в прошлогоднюю листву, крепко прижавшись друг к другу. Лежали долго, дожидаясь спасительной темноты. Слушали гулкую тишину.

— Тетя Илита, а почему Ибрагимов вас «Дикой» называл? — не выдержал тишины Валерик.

— Ибрагим — казанский татарин, а по-татарски «Дика» — значит лесная тигрица. А вообще-то Дика — начальные буквы моей фамилии, имени и отчества: Даурова Илита Кирилловна.

— Вот здорово! Вы — тигрица, а я — волк. Ведь я — Волков. Валерий Волков.

— Так уж и волк, — улыбнулась девушка. — Вот когда война кончится, поедешь со мной в Осетию, в горах настоящих волков увидишь…

Пошел мелкий, по-осеннему нудный дождь. Тонкие холодные струйки стекали за воротник, но разведчица и мальчик почти не замечали этого. Они были далеко отсюда — в горном селе Фарн, в солнечной Осетии, где выросла Илита, где стала она комсомолкой, прославленной звеньевой, депутатом Верховного Совета республики…

— А как же вы в седьмую бригаду морской пехоты попали?

— Летчицей я была, Валерик. Сбили меня фашисты над Севастополем, вот и оказалась в бригаде полковника Жидилова…

В сумерках они отправились дальше. Валерик дрожал от холода, тяжелый автомат Ибрагимова оттягивал плечо. Илита пыталась отобрать автомат у мальчика, но он упрямо твердил:

— Никому я его не отдам, сам буду бить фашистов.

Всю ночь пробирались в направлении Севастополя. На рассвете подошли к Черной речке. Теперь последний бросок — переплыть реку, и до своих рукой подать.

Первым вошел в ледяную воду Валерик. Перекинув автомат за спину, он порывисто поплыл саженками. Когда он вышел на противоположный берег, Илита стала спускаться к воде.

— Собака! — услышала она вдруг отчаянный крик я тут же почувствовала, как что-то тяжелое навалилось на спину. Острым зубы впились в одежду. Выхватив кинжал, ударила животное в бок. Собака взвыла, на секунду разжав зубы. Тогда Илита еще раз вонзила кинжал, теперь прямо в горло немецкой овчарки. Почти над головой просвистели пули, Илита нырнула и поплыла под водой.

На берегу ее ждал Валерик.

— А кто стрелял?

— Я. Когда овчарка на вас бросилась, я увидел немцев. Они только из леса вышли, я по ним сразу и дал очередь…

Илита посмотрела на берег, с которого только что перебралась. Там лежали три убитых гитлеровца. Патруль наверное…

— Один — за папку. Второй — за дядю Ибрагима. Третий за меня. Теперь всегда так будет…

В землянке было темно, и Валерик не сразу рассмотрел человека, поднявшегося им навстречу.

— Сначала согрейте мальчика и накормите, — услышал он густой бас.

— Есть, товарищ Ехлаков! — ответил задорный голос.

«Так это и есть тот самый комиссар Ехлаков, о котором говорили Илита и Ибрагим», — подумал мальчик и с интересом, чуть-чуть смешанным со страхом (а вдруг прогонит?) посмотрел на невысокого коренастого мужчину с трубкой в зубах.

Валерика накормили, переодели в чистое белье и уложили спать.

Когда он проснулся, в дверь землянки заглядывали звезды. Где-то невдалеке ухали взрывы, от которых то и дело вздрагивал огонек коптилки, сделанной из гильзы снаряда. На табуретке, накинув шинель на плечи, сидел незнакомый широкоплечий боец и что-то писал.

Услышав, что мальчик зашевелился, он добродушно улыбнулся.

— Ну что, хлопче, выспался? Давай познакомимся. Иван Петруненко, артиллерист. Теперь вместе жить будем.

Но долго вместе жить не пришлось. Однажды на рассвете мальчика растормошил связной:

— Волков, к комиссару!

В два счета одевшись, Валерий помчался в знакомую землянку.

— Собирай свое имущество, поедешь со мной, — сказал Ехлаков, — Отвезу тебя в Севастополь, будешь в школе учиться.

— Не поеду! — сердито буркнул Валерик.

— То есть как это не поедешь? — удивился комиссар. — Если ты бойцом себя считаешь, приказы выполнять нужно. Сейчас тебе главное боевое задание — учиться!

Школа была необычной — подземной, прямо в скале, в огромной штольне.

«Классы» разделены досками, вместо дверей — мешковина.

— Вот, Клавдия Васильевна, вам новый ученик, — сказал невысокой пожилой учительнице Ехлаков. — Валерик Волков, наш «фронтовик».

— Ну что ж, очень рады! — ответила учительница.

Прозвенел звонок, и ребята стали разбегаться по классам.

— А тебе в какой?

— В четвертый…

— Значит, пошли ко мне.

Так Валерик попал к Клавдии Васильевне Васильевой.

Он бежал разрушенными улицами, задыхаясь от дыма и гари. Закопченные остовы домов протягивали к нему искореженные балки.

На город летела новая волна бомбардировщиков — сейчас начнется бомбежка.

— Валерик, это ты? — встретила его Илита. — Почему ты убежал из школы?

— Не могу больше… Убили они… Клавдию Васильевну… Бомбой… гады! — и такая недетская ненависть была в мальчишечьих глазах, что Илита невольно подумала: «Ну и вырос же ты за этот месяц, Валерка!».

На этот раз комиссар не стал отсылать мальчонку. Да и куда его пошлешь, если немцы уже почти вплотную подошли к городу?

— Ну что ж, будешь сыном полка. А пока получай постоянное задание: лозунги писать будешь.

— Ло-озунги? — вытянулось лицо Валерика. Однако вспомнив строгий нрав комиссара, он быстро отчеканил: — Есть!

Сжималось вражеское кольцо вокруг Севастополя. В последние дни июня 1942 года седьмая бригада морской пехоты от Сапун-горы и Инкермана отошла к городу. Часть бригады, в которую входил Валерик, залегла в окопах на скале Ушаковой балки. Совсем недалеко от того места, где в Крымскую войну стояли насмерть герои Первого бастиона.

Узкое шоссе сбегает вдоль балки к морю. Там, внизу, наверное прохладней. Вон и кустики кое-какие сохранились на крутых склонах. Здесь же, наверху, невыносимый зной. Спасает только полуразрушенная школа. Иногда в часы затишья Валерик забирается в один из классов и пишет свою «Окопную правду». Начал он ее выпускать давно, еще тогда, когда комиссар Ехлаков приказал рисовать лозунги. Уже десять номеров обошло бригаду. Бойцы читали «окопушку» с интересом, Валерик видел, как светлели их лица. Видно, трогали до глубины души бесхитростные слова, написанные детским почерком…

На этот раз ему долго пришлось бродить по школе в поисках бумаги. Всю, какая была, он уже израсходовал раньше. Да и бойцам на «козьи ножки» немало требовалось…

В некоторых классах на досках сохранились обрывки слов, формул… На одной доске кто-то мелом нарисовал мальчишку с ежиком черточек-волос и девочку с косичками-палочками и написал: «Мы ушли на каникулы».

Где они сейчас, эти ребята? Живы ли? Когда кончатся их каникулы? Грустно Валерику и хочется написать стихи про этих ребят, про то хорошее время, что было «до войны».

Разыскав, наконец, несколько листов бумаги, он примостился на чудом уцелевшей парте. Вынул карандаши. Помусолив во рту красный, нарисовал, как всегда, наверху красную звездочку. Потом через весь лист — красное знамя.

Прислушавшись к гулу канонады (последние дни она не смолкает ни ночью ни днем), Валерик выглянул в окно. Убедившись, что на «его участке» пока относительно тихо, снова принялся за работу — стал выводить слово за словом:

«ОКОПНАЯ ПРАВДА», № 11

Наша десятка — это мощный кулак, который враг считает дивизией, и мы будем драться, как дивизия. Нет силы в мире, которая победит нас, Советское государство, потому что мы сами хозяева, нами руководит партия коммунистов. Вот посмотрите, кто мы. Здесь, в 52-й школе…».

Последний номер «Окопной правды».

Валерик задумался и стал вспоминать, кто же сейчас дрался рядом с ним?

«1. Командир …Жидилов — русский.

2. Капитан, кавалерист Гобаладзе — грузин.

3. Танкист, рядовой Паукштите Василь — латыш.

4. Врач… капитан Мамедов — узбек.

5. Летчик, младший лейтенант Илита Даурова — осетинка».

Рука нерешительно замерла на бумаге. А как же дядя Ибрагим? Ведь Валерик поклялся драться и за него… Значит, он тоже в боевом строю? И твердо, написал:

«6. Моряк Ибрагим Ибрагимов — казанский татарин.

7. Артиллерист Петруненко из Киева — украинец.

8. Сержант, пехотинец Богомолов из Ленинграда — русский.

9. Разведчик, водолаз Аркадий Журавлев — из Владивостока.

10. Я, сын сапожника, ученик четвертого класса Волков Валерий — русский».

Кажется, всех перечислил? Да. Здесь у школы — только они. И дерутся так, что фашисты бегут. Вчера десять атак отбили…

«Посмотрите, какой мощный кулак мы составляем и сколько фашистов нас бьют, а мы сколько их побили; посмотрите, что творилось вокруг этой школы вчера, сколько убитых лежит из них, а они, сволочи, думают, что нас здесь тысяча, и идут против нас тысячами. Ха-ха, трусы, даже оставляют тяжело раненных и убегают».

Порывистый жаркий ветер вихрем влетел в окно и вместе с запахом дыма принес нежный аромат мяты и травы. Валерик облизнул пересохшие губы.

«Эх, как я хочу жить и рассказывать все это после победы всем, кто будет учиться в этой школе!» — продолжал Валерик.

Он еще раз посмотрел на классную доску и рисунок с подписью «Мы ушли на каникулы» и добавил:

«Школа! Твои стены держатся, как чудо среди развалин, твой фундамент не дрогнул, как и наш мощный кулак».

Когда-нибудь здесь снова будут сидеть за партами ребята. Кто-то будет списывать у соседа задачки, кто-то получит двойку и будет горевать, кто-то будет радоваться пятерке…

Он дописал свою газету, прочитал все сначала и подписался:

«Валерий «поэт» (Волк) 1942…»

Число он не успел поставить. Взрыв потряс здание школы, где-то совсем рядом разорвалась бомба, мелкой дробью прокатилась пулеметная очередь. Бой разгорался снова. Сложив листочек в несколько раз, Валерий засунул его в карман и пополз к своим.

Наступило 29 июня 1942 года, один из самых тяжелых дней обороны Севастополя.

Грохот частых разрывов бомб, снарядов, мин умолк внезапно, и в этот момент раздалась команда:

— Внимание! Приготовиться!..

За первой атакой фашистов последовала вторая, потом еще и еще… Грязные, смертельно усталые защитники Севастополя держались.

Тяжело ранен в позвоночник Иван Петруненко. Убит врач Мамедов. Упал Аркадий Журавлев. Ранена в голову Илита Даурова… Патронов и гранат осталось совсем мало…

На какое-то время все затихло. Не видно и самолетов.

Валерик выбрался из окопа, осмотрелся и вдруг кубарем покатился со склона.

Он вернулся обвешанный вражескими автоматами и дисками с патронами.

— Кто же это тебе позволил такое? — встретила его Илита Даурова. Но голос ее показался Валерию не очень грозным. Его окружили, с радостью расхватали оружие.

— Я мигом еще разок.

— Осторожно только.

Так он несколько раз спускался вниз и возвращался тяжело нагруженный, пока чуть не угодил под снайперскую пулю. Больше его не пустили.

В этот день было семнадцать атак, не считая бесчисленных налетов и артиллерийских обстрелов.

Когда атаки автоматчиков были отбиты, из тоннеля, что соединяет шоссе, идущее от Угольной пристани к Ушаковой балке, показались фашистские танки. Уверенные в своей безнаказанности, они ползли медленно, не торопясь.

В строю не осталось почти никого. Наскоро смотав проволокой три гранаты, Валерий выполз из окопа.

«Только бы успеть здесь, на самом узком участке шоссе возле школы, тогда и остальные не пройдут…» Он вскочил, размахнулся, и… острая, дикая боль ударила в правое плечо, рука бессильно повисла. Тогда он схватил гранаты левой рукой, размахнулся и швырнул что было сил навстречу танку. Огненный смерч взметнулся к небу…

Его нашли у шоссе, на пригорке, полузасыпанного землей.

— Валерик… мальчик… ласточка моя, — гладила его по голове Илита. — Открой глаза, Валерик. Посмотри, они не прошли. Ты не пропустил их, — плакала девушка, осыпая поцелуями безжизненное лицо мальчика.

Его взяли на руки и понесли в школу. Здесь в маленькой комнатушке положили на шинель. Потом похоронили его прямо у школы. На белом инкерманском камне написали: «Здесь похоронен пионер-герой Валерий Волков».

Раненых увезли в госпиталь. Когда к школе подошли наши бойцы, из отважной десятки не осталось никого.

«…Я тоже был в частях прикрытия. Наш отряд составляли 23 автоматчика. Когда мы пришли на смену группе, державшей оборону у школы, то никого не застали в живых. В окне второго этажа полуразрушенного здания, как знамя, реял простой пионерский галстук. Мы сразу догадались, что это галстук Валерика: о подвиге его мы уже знали. Главстаршина Щербина снял галстук и стал нашим знаменосцем. Но ненадолго — вечером и он погиб. Из рук в руки передавалось необыкновенное знамя, из уст в уста передавался рассказ о подвиге юного героя».

Так рассказывал пионерам школы-интерната № 4 г. Севастополя бывший лейтенант 7-й бригады морской пехоты Е. Е. Козлов.

Школа-интернат № 4 имени Валерия Волкова — это и есть та школа, у которой геройски погиб Валерик.

Иван Петруненко сохранил фотографию Валерика и последний, одиннадцатый номер «Окопной правды». Илита Даурова приехала в Севастополь и рассказала ребятам о маленьком герое. По следам «Окопной правды» отправились экспедиционные отряды красных следопытов города Севастополя, а также пионеры Москвы и города Орджоникидзе (там живет Даурова). Вместе с участниками обороны Севастополя юные следопыты прошли по местам боев 7-й бригады морской пехоты. По крупицам собрали они материал о Валерике и создали школьный музей.

Теперь в музей Валерика Волкова школы-интерната № 4 г. Севастополя приезжают пионеры не только из многих городов Советского Союза, но и из-за рубежа. В музей приходят письма из Болгарии и ГДР, из Румынии и Польши, Чехословакии и Монголии. Ребята зарубежных стран просят: расскажите нам о Валерике!

Так слушайте сказание о севастопольском мальчишке. Слушайте все!

Рассказывает пресс-центр интерната: «Мы строим жизнь по-Волкову».

Рассказывают юные экскурсоводы музея: «Таким был он, наш Валерий!»

Слушайте все! Звенит пионерская песня:

При вспышках неяркого света

Багровых сигнальных ракет

Сидит над солдатской газетой

Редактор тринадцати лет.

Н. ЕВСТИГНЕЕВА.

ЛЕЙТЕНАНТ С МАЛАХОВА КУРГАНА

ПИСЬМО ЛЕЙТЕНАНТА МАМОНОВА БРАТУ

Здравствуй, дорогой Константин!

Получил от тебя письмо и открытку, а в письме фотокарточку. Нельзя выразить радость, потому, что хоть с одним близким имеешь связь. Очень рад за твои успехи и очень благодарен тебе за фотокарточку. Ты здесь вышел исключительно хорошо.

Новостей много. Пока жив-здоров. Немцы начали наступление и на нашем участке. Кругом снова канонада, к которой я уже еще раньше привык. Вообще, как-то смотришь смерти в глаза прямо, хотя жизнь висит на волоске и не знаешь, когда может она оборваться.

А если это и будет, помни, дорогой, что я погиб честно за русский свободный народ.

Будем надеяться на лучшее. Немцы нажимают. Да черт с ними. Сердце русского флота отстоим, чего бы оно ни стоило. Ну пока все.

Целую тебя крепко, крепко.

Прощай. Любящий тебя братений Юрка.

3.06.42 г.[22]

История раскрывает нам все новые имена героев, стоявших на защите Севастополя в тяжелые дни 1941—1942 годов. Совсем недавно стало известно о подвиге комсомольца Георгия Мамонова — лейтенанта с Малахова кургана.

Пожелтевшие от времени фронтовые письма, фотографии, воспоминания матери воскрешают образ моряка-черноморца…

На одном из снимков застыло в строю детское «войско». На правом фланге его Георгий Мамонов — командир «батальона». Позади командира его брат Константин — комиссар.

«С детства мой сын увлекался военным делом, — пишет в своих воспоминаниях мать Георгия Наталья Софроновна. — Пятнадцатилетним юношей он организовал детский батальон численностью около двухсот пионеров и школьников, собственными руками сделал деревянные винтовки. Были у ребят деревянные пулеметы и пушки. Дисциплина была отличная. Георгий часто проводил с батальоном военные игры».

Образы Котовского, Чапаева, легендарного матроса Железнякова глубоко запали в душу юноши, возбудили и развили в нем любовь к военному делу.

Окончив среднюю школу, Георгий Мамонов поступил в военно-морское училище. Началась Великая Отечественная война, и срок учебы был сокращен. Вместе с другими сверстниками лейтенант Мамонов добровольно пошел на защиту Родины.

Севастополь… Здесь, у черноморской твердыни, он мстил врагу за горе и страдания советских людей.

«Я уже отомстил фашистам. Я их человек 50 из пулемета угробил, представится случай — еще отомщу за их бесчинства, за их бесчеловечность», — писал он брату в марте 1942 года.

Сражался лейтенант Мамонов геройски. В одном из боев он был ранен в ногу, но и раненый продолжал биться, пока враг не отошел. Подлечился — и вновь на передовую. В апреле Георгий вместе с письмом послал брату фотографию. На оборотной стороне ее написал: «Откуда б к нам ни шла невзгода — не дрогнет русский исполин».

Не дрогнул и лейтенант Мамонов, до конца своей жизни остался верен присяге.

В мае, во время подготовки к отражению третьего наступления гитлеровских войск на Севастополь, из моряков (в основном из личного состава флотского экипажа) был сформирован батальон морской пехоты во главе с командиром Сониным и комиссаром Латышовым. Первую роту батальона принял лейтенант Мамонов. Рота заняла позицию на Малаховом кургане, чтобы прикрывать находившуюся там артиллерийскую батарею.

Малахов курган! Сколько связано с ним замечательных подвигов русских воинов, обессмертивших его имя! Теперь здесь со своими боевыми друзьями довелось сражаться и лейтенанту Мамонову. Для них, как и для защитников первой обороны, приказом звучали предсмертные слова адмирала Корнилова, сверкавшие на его памятнике, что стоял тут же, у их позиций: «Отстаивайте же Севастополь!»

И советские воины, не щадя жизни, отстаивали любимый город.

Обстановка все более усложнялась, и в одном из писем Георгий написал брату:

«За советский флот и за Советское государство, если и придется умереть, то я всегда на это готов, и сердце нашего флота — Севастополь — мы, моряки, никогда не отдадим, какая бы там обстановка ни складывалась».

Стояла нестерпимая июньская жара. После ожесточенных бомбардировок и артиллерийских налетов в воздухе стояла пыль, клубы дыма закрывали солнце. Казалось, что наступило его затмение.

В последних числах июня 1942 года, прорвав оборону, немецко-фашистские войска лавиной приближались к Корабельной стороне.

Защитники Севастополя дрались отчаянно, отбивая следовавшие одну за другой вражеские атаки.

Утро 30 июня 1942 года рождалось в грохоте орудийных залпов и взрывов бомб. Малахов курган содрогался от бомбовых ударов два с половиной часа. Командир батальона майор Сонин пытался связаться с кем-либо по телефону, чтобы узнать обстановку на других участках фронта, но связь была прервана.

Едва прекратилась бомбежка и артиллерийский обстрел:

— Танки!

— Пехота!

— Приготовиться к отражению атаки!

Малахов курган молчал. Дым постепенно рассеивался, обнажая изрытую бомбами и снарядами землю.

Противник подходил все ближе.

Малахов курган молчал. А танки врага шли и шли. Автоматчики уже не прятались за броней, а двигались рядами во весь рост.

Но вдруг залпом прямо в упор ударила с кургана батарея Матюхина. Открыли дружный огонь моряки лейтенанта Мамонова и подошедшие накануне морские пехотинцы.

Упорные бои шли и на других участках фронта. Врагу удалось обойти курган. Вот бои уже на улицах Корабельной стороны. К 12 часам дня положение защитников кургана еще более ухудшилось. Немцы вклинились в нашу оборону, и положение стало критическим.

Мамонов вручил матросу Чернову пакет и приказал:

— Срочно в штаб батальона!

Чернов сунул пакет за тельняшку, поплотнее натянул на лоб бескозырку и пополз, прижимаясь к земле. Немцы заметили моряка и открыли огонь, но Чернов продолжал ползти. Пули вздымали легкую пыль вокруг его головы. Потом ударили минометы, и разрывы мин преградили смельчаку путь. Острая боль обожгла ногу. Несколько минут Чернов пролежал на земле, затем снова пополз. Его ранило вторично в плечо. Но Чернов продолжал ползти. Он слышал, совсем рядом шел бой. И, может быть, его рота уже дерется в окружении.

После третьего ранения он стал терять сознание, а очнувшись, вновь двигался вперед. Очнулся на КП. Над ним склонился командир батальона майор Сонин:

— Говори! Говори!..

Чернов молчал. Затем он с трудом открыл глаза, несколько раз показал рукой на грудь, где лежал пакет, и опять впал в забытье.

Моряки ударили с фланга, и положение было восстановлено. Самолеты противника продолжали бомбить Малахов курган.

Во второй половине дня орудия батареи Матюхина, выпустив последние снаряды, умолкли. Не считаясь с потерями, гитлеровцы стремились как можно быстрее овладеть Малаховым курганом — ключевой позицией Корабельной стороны. В этот день моряки роты лейтенанта Мамонова совместно с артиллеристами отбили более десяти вражеских атак. Склоны кургана были завалены трупами гитлеровцев. Но в бою полегло немало и наших бойцов. Кончился боезапас. Тогда черноморцы услышали слова своего бесстрашного командира:

— Вперед, моряки! Умрем в неравном бою, но не посрамим свое имя!

Моряки пошли в контратаку. Во главе оставшихся в живых шестидесяти краснофлотцев шел лейтенант Мамонов.

Фашисты не выдержали яростного штыкового натиска черноморцев и отступили. В этом последнем бою за Малахов курган комсомолец Мамонов был смертельно ранен. Он скончался на руках боевых товарищей.

Сейчас на Малаховом кургане, на месте, где героически погиб лейтенант Мамонов и многие другие герои, днем и ночью пылает огонь вечной славы тем, кто отдал самое дорогое — жизнь за свою Родину-мать.

Здесь на площади кургана, против старинной башни, молодое поколение черноморцев в торжественной обстановке принимает присягу на верность Родине, принимает от старшего поколения эстафету боевой славы и дает клятву идти дорогой отцов, дорогой героев.

И. МАКАРОВ.

ЕМУ БЫЛО ШЕСТНАДЦАТЬ

Женщина или девушка, которая найдет этот рубль, пусть помнит и возьмет на память от бойца морской пехоты Саши Галкина. Если найдет женщина, то пускай возьмет как от сына, а если девушка, то как от любимого. Друг, через час иду в смертельный бой и, может быть, не вернусь живым. Мне всего 16 лет, а я защищаю Родину, независимость. С. Галкин.

Весна сорок второго года наступила рано. На склонах севастопольских гор кое-где заалели маки. Они расцвели наперекор взрывам снарядов и бомб, которые, казалось, перепахали здесь каждый метр земли.

Это была шестнадцатая весна Саши Галкина. Он родился в мае на Корабельной стороне и любил свой город, овеянный героикой прошлого.

В начале июня 1942 года немецко-фашистские войска, имевшие огромное преимущество в силе, начали третий штурм города, и многие севастопольцы, взяв в руки винтовки и автоматы, пошли на передовую.

Стал бойцом прославленной морской пехоты, защитником родного города и Саша Галкин.

Гитлеровская армия ползла к Севастополю, захлебываясь в собственной крови. Блокада сжимала Севастополь, лишала его воды, пищи, света, сжигала все, что могло гореть.

Записка Саши Галкина.

Среди тех, кто до последнего дня обороны, до последнего своего дыхания дрался с врагом, нанося ему страшные потери, был и Саша Галкин.

В дни июньских боев в Севастополе подвиги совершались ежеминутно, героизм стал повседневным, обыденным явлением.

Гитлеровцы, не считаясь с потерями, предпринимали по нескольку атак в сутки. Бой шел днем и ночью. Не было воды, кончался боезапас, но севастопольцы по-прежнему держались. Саша, оглохший от непрерывного грохота, с потрескавшимися от жажды губами, как и все бойцы морской бригады, бил по ползущим врагам, бросался в короткие яростные контратаки.

Защитников города становилось все меньше и меньше. И уже совсем близко, за спиной дымились развалины Севастополя. В траурном одеянии дыма провожал он в последний бой своих защитников.

Морские пехотинцы залегли в ложбинке. Отбита еще одна атака врага. Ближе всех к Саше лежал школьный товарищ Костя Быстров. Каски на нем не было. Он опирался о землю руками, и кровь из раны в голове стекала по юношескому лицу.

— Костик! — как-то по детски вскрикнул Саша, увидев раненого друга.

Костя не ответил. Он медленно опустился на землю.

…Бывают минуты, в которых выражена вся сила, весь благородный порыв души человека, минуты, стоящие порой долгой и большой жизни. Боевое товарищество, сознание долга перед Родиной, жгучая ненависть к врагу — рождают эти высокие чувства. И человек, пренебрегая смертельной опасностью, идет на самопожертвование, идет в последний бой… Так было и с Сашей Галкиным. Скоро снова в бой, может быть, в последний. Он, Саша Галкин, готов к нему. И, не имея под руками бумаги, шестнадцатилетний боец морской пехоты написал на бумажном рубле записку.

О. КОНДРАТЕНКО.

ОН ВЕРИЛ В ПОБЕДУ

Дорогая Арус!

Давно от тебя не имею писем… Вероятно о Севастополе ты уже читала, на нашем участке, враг решил взять город. Сейчас они имеют большие потери, мы уничтожили много тысяч солдат и офицеров — вероятно десятки тысяч…

Наша Красная Армия героически обороняется и уничтожает врага. Но фронтовые условия такие, что все может случиться. Мы, как военные, как командиры, обязаны защищать город и беспощадно уничтожать фашистов.

Дорогая Арус, передай привет и поцелуй моим детям. Если услышите, что ваш Амаяк погиб, это значит, что я погиб, защищая Советскую Родину, мы героически выполняем свой долг.

За детьми хорошо следи… Моя милая, передай привет всем родственникам и соседям.

Целую тебя и детей.

Твой Амаяк[23].

Это последнее письмо полковника А. Б. Меграбяна, заместителя начальника тыла Приморской армии, героя обороны Одессы и Севастополя, было написано 11 июня 1942 года, когда защитники Севастополя отбивали третье наступление гитлеровцев. Разрушенный город горел, тысячи авиабомб, десятки тысяч снарядов и мин ежесуточно падали на передний край обороны, на истерзанные улицы и площади Севастополя. От дыма и пыли трудно было дышать. Но севастопольцы держали свои рубежи, отстаивая каждую пядь земли.

В начале июля 1942 года, когда по приказу Главнокомандования Севастополь был оставлен нашими войсками, в Армению пришла скорбная весть: «Пропал без вести». Не знали тогда Арусяк Артемовна и сыновья Вулен и Эдуард, что их отец и муж не пропал без вести, а погиб храбро, как подобает солдату.

Война застала его на западной границе в должности заместителя начальника штаба соединения. Это было суровое время: теряя людей и боевую технику, наши войска отходили. Под Смоленском Меграбян был ранен, потом контужен… После госпиталя участвовал в ожесточенных боях на подступах к Москве.

Потом осажденная Одесса, где полковник Меграбян занимался вопросами снабжения Приморской армии. Многого не хватало: оружия, боеприпасов, пресной воды. Порой обстановка была настолько сложной, что, казалось, возникающие трудности не преодолеть. Но неутомимая энергия, высокое чувство партийной ответственности побеждали. Вместе с товарищами-снабженцами он умело находил выход. Трудности отступали, боевая деятельность полков и дивизий обеспечивалась всем необходимым.

Еще труднее пришлось в Севастополе. Но заместитель начальника тыла и начальник снабжения Приморской армии А. Б. Меграбян делал все и здесь, чтобы обеспечить боевую деятельность войск. Во время боев за Севастополь смерть не раз смотрела ему в глаза, но он всегда действовал мужественно и храбро.

…Уже несколько часов подряд противник атаковал рубежи 79-й бригады морской пехоты. Только отобьют моряки атаку, как гитлеровцы снова лезут. По траншеям вела огонь немецкая артиллерия, без передышки выли мины, трещали пулеметы. Трудно было стоять, враг остервенело рвался вперед, стремясь во что бы то ни стало захватить высоты, занимаемые морскими пехотинцами.

Командира бригады полковника А. С. Потапова особенно беспокоил 3-й батальон, который вчера понес большие потери и позиции которого гитлеровцы не переставая атаковали и сегодня.

После налета авиации в атаку пошли фашистские танки, за ними бежали солдаты.

Хотя до танков было метров четыреста, но тем не менее положение бригады становилось все более трудным. Безошибочно можно было определить, что танки идут на позиции двух соседних батальонов морских пехотинцев — второй и третий. Потапов напряженно следил за развитием боя, когда связной доложил:

— Вас срочно вызывает третий батальон. У них что-то стряслось!..

Из батальона передали: тяжело ранены командир и его заместитель… И пока обеспокоенный случившимся Потапов думал, кого из офицеров срочно послать вместо выбывшего комбата, со стороны моря показалась вторая волна вражеских самолетов. «Юнкерсы» снова стали бомбить передний край, танки приближались, а вражеская пехота накапливалась в лощине.

Командир бригады решил было на время боя послать в 3-й батальон заместителя командира из первого. Но с первым батальоном связаться не могли — где-то повреждена линия.

А бой разгорался. Танки приближались. Они были уже близко и вот-вот могли ворваться в расположение батальонов. Что же делать? Ведь без командира батальон может не выстоять, дрогнуть, и тогда…

Не знал полковник Потапов, что комбат был на месте и руководил боем. Несколько минут назад в траншеях появился среднего роста, коренастый, энергичный на вид офицер с четырьмя «шпалами» в петлицах. Подбежав по ходу сообщения к станковому пулемету, расчет которого погиб, он быстро перезарядил ленту и громким, повелительным голосом крикнул:

— Моряки!.. Слушай мою команду… За спиной у нас Севастополь, а за ним — море… Отходить некуда. Бей фашистов!..

Застрочил, задергался «максим», поливая смертоносным свинцом гитлеровцев. Огневой вихрь прижал фашистов к земле, из окопов полетели гранаты. Один танк запылал.

Матросы повеселели. Кто-то бросил связку гранат и зажег второй танк. Тут же уничтожили танкистов, пытавшихся вылезти из машины. Появившееся было сковывающее оцепенение и неуверенность прошли.

Кто был на фронте, знает: в бою бывают такие моменты, когда присутствие старшего начальника ободряет, придает уверенность. Так было и в этот раз: появление в критическую минуту среди матросов волевого и мужественного офицера возымело свое действие. В траншеях и окопах батальона произошел перелом. Меграбян продолжал руководить боем.

Бой не утихал, гитлеровцы еще продолжали рваться вперед, но теперь у них уже не было прежнего упорства.

В этом бою Меграбян был ранен. Когда атака была отбита, полковник позвонил Потапову:

— Алексей Степанович! Ставлю тебя в известность: находился поблизости, случайно узнал, что в батальоне случилось такое… Действовал по уставу. Не возражаешь, что взял на себя командование?..

Потапов обрадовался:

— Дорогой Амаяк! Сердечное спасибо тебе! От всего сердца благодарю за помощь… Если можно, побудь еще немного, пока не прибудет новый комбат.

— Хорошо, жду, — согласился Меграбян.

И раненый полковник остался в боевых порядках. Этот героический поступок стал известен всем защитникам Севастополя. Когда Меграбян вернулся в штаб, его пригласил генерал Петров.

— Спасибо за службу, товарищ Меграбян! Другого я и не ожидал от вас…

За разумную инициативу и мужество Амаяк Бейбутович был награжден орденом Красного Знамени.

Не раз было в боевой обстановке так: выполняя свой воинский долг, Меграбян лез в самое пекло, лез, когда этого не требовали его служебные обязанности. Он делал это как коммунист… Мужество и стойкость, знание дела и стремление быть полезным — характерные качества этого человека. Он был ранен, контужен, его засыпало обвалом в траншее, но он оставался в строю.

Геройской была и смерть Меграбяна. После оставления Севастополя наши войска отошли на мыс Херсонес и еще несколько суток вели неравную и героическую борьбу с фашистами. Многие погибли там. В одну из первых ночей июля раненый генерал-майор П. Г. Новиков, остававшийся старшим начальником группы прикрытия, на катере эвакуировался из Крыма. С Новиковым находилась группа офицеров и бойцов. На этом катере был и Меграбян. На рассвете на траверзе Ялты на их катер напало пять вражеских.

Завязался неравный бой. Немцы открыли огонь из орудий и крупнокалиберных пулеметов. Катер отстреливался…

Участник этого боя бывший адъютант Новикова И. П. Трофименко рассказывает:

— Краснофлотец, стрелявший из пушки катера, был тяжело ранен. Орудие умолкло. В это время по корме, с раздробленной выше колена ногой, превозмогая боль, со снарядом в руке полз полковник. За ним на палубе оставался кровавый след. Это был Меграбян… Я бросился, чтобы помочь, а он подал мне снаряд и сказал: «Стреляй!»

Амаяк Бейбутович Меграбян затонул вместе с изрешеченным снарядами и пулями катером «МО-0112».

Ф. ТРЕТЬЯКОВ.

РОВЕСНИК ОКТЯБРЯ

Дорогой папа! Обстановка тебе ясна. Если со мной что-либо случится, об одном прошу тебя: воспитай моего сына, а твоего внука, так, как воспитал меня. За меня ни ты, ни мама никогда не покраснеете.

Крепко целую. Прощай. Твой Саша.

В последние дни июня 1942 года обстановка в сражающемся Севастополе сложилась критическая. Обескровленные части защитников отбивались от лавины вражеских танков и пехоты лишь стрелковым оружием и гранатами, снарядов не было. Бились до последнего патрона, бросались в рукопашный бой.

Город пылал. Горело все, что еще могло гореть.

В небе кружились сотни фашистских самолетов, они гонялись на бреющем даже за отдельными бойцами. Фашистская артиллерия прямой наводкой вела огонь по центральной части города. И даже в эти, последние дни обороны моряки и приморцы держались по-прежнему стойко. В их рядах сражались и севастопольцы — все, кто мог держать винтовку. Враг продвигался только там, где ему удавалось уничтожить всех или почти всех защитников.

Все реже приходили корабли — пробиться через огненное кольцо врага было почти невозможно. И Багрий, руководивший эвакуацией населения, старался на каждый из них посадить как можно больше женщин и детей.

Со знакомым офицером последнего корабля он передал отцу в Новороссийск приведенную выше записку и фотокарточку, на которой написал: «Дорогой папа! Помни оборону Севастополя 1941—42 гг. Твой Саша».

Он навсегда остался на севастопольской земле, которую так любил, в городе, которому отдал всего себя…

С Сашей Багрием, вожаком севастопольских комсомольцев, я впервые встретилась в 1934 году.

На комсомольском собрании военных мастерских обсуждался вопрос о выполнении срочного боевого задания командования флота. В то время работала я секретарем парткома Главвоенпорта и по роду своей работы присутствовала на этом собрании.

После доклада попросил слова высокий, худощавый паренек. Как и многие его сверстники, он был подтянут, строен, имел почти военную выправку. Привлекло внимание его выступление — взволнованное, огненное. Он призывал ребят взять на себя повышенные социалистические обязательства и организовать контрольные комсомольские посты по их выполнению.

— Кто этот задористый молодой человек?

— Саша Багрий, наш токарь, — ответил мне начальник мастерских и добавил: — Хороший парень.

Так я впервые узнала человека, с которым потом, в тяжелые дни осады Севастополя, мне пришлось работать бок о бок до конца обороны.

После собрания мы разговорились. Саша оказался веселым, остроумным юношей. В ту пору ему, ровеснику Октября, было семнадцать лет.

Родился он в Одессе, но жизнь прошла в Севастополе, куда переехала семья Багрий.

Комсомольцы мастерской слово свое сдержали. И надо было видеть, какой радостью светились их лица, когда за отличную работу получили благодарность командования. Радовался и Саша.

— Я же говорил, что не посрамим своих отцов.

Саша очень гордился своим отцом — моряком, участником борьбы за Советскую власть.

Работая в мастерских, Саша в 1936 году без отрыва от производства закончил Севастопольский судостроительный техникум.

А вскоре при встрече он с радостью сообщил мне:

— Можете поздравить: я — студент Московского института связи.

Но закончить институт Саше не пришлось: он заболел туберкулезом и вернулся в Севастополь. Работал в редакции городской газеты, был пропагандистом, потом его избрали секретарем Корабельного райкома комсомола города Севастополя. Он очень волновался:

— Справлюсь ли, оправдаю ли доверие комсомольцев?

Его тревога была понятна: Корабельный район тогда являлся основным промышленным районом города. Сюда относились крупнейшие промышленные предприятия города — Морской завод и другие.

Багрий мужал, набирался опыта.

Перед началом Великой Отечественной войны Александр Багрий становится первым секретарем горкома комсомола.

Комсомольцы и на этот раз не ошиблись, избрав его своим вожаком.

В это тяжелое время, когда севастопольцы сдавали экзамен на мужество, комсомольцы Севастополя, воспитанные на славных боевых и революционных традициях города военных моряков, показали себя настоящими, боевыми помощниками городской партийной организации.

В дни героической обороны города в 1941—1942 годах нам приходилось жить на командном пункте городского комитета обороны под землей. Жили мы скученно восемь человек в небольшом кубрике-отсеке с двухъярусными нарами. Собирались в основном ночью, так как днем больше находились на предприятиях, работавших для фронта. Наши койки были рядом, и мы с Сашей часто подолгу, шепотом, вели разговор, стараясь не беспокоить товарищей и дать им возможность хоть немного отдохнуть.

Саша рассказывал то о том, как ему удалось, с большим трудом, правда, уговорить и отправить на Большую землю очередную группу женщин с детьми, то о находчивости ребят, которые бесстрашно тушат зажигалки, то о моряках бригады Горпищенко, у которых он только что побывал на передовой… А однажды встревоженно поделился:

— Не знаю, Антонина Алексеевна, что делать с комсомольцами спецкомбинатов. Настаивают, чтобы им разрешили уйти на передовую, дескать, новое пополнение почти не поступает, и они обязаны восполнить урон, который несут защитники… Как вы, секретарь горкома партии, думаете, правильно я поступлю, если завтра, вернее уже сегодня, вместе с секретарями Костей Гармашом и Надей Краевой доберемся в спецкомбинаты, особенно во второй, где взбудоражились девчата, и постараемся их убедить, что пока этого разрешить не можем, ведь рабочих и так не хватает, а кто же будет обеспечивать защитников боеприпасами и обмундированием, если мы уйдем на передовую?

И тут же, не дожидаясь ответа, добавил:

— А вообще, как бы я сам хотел быть на передовой и крошить эту фашистскую мразь!

О многих вопросах, которые волнуют комсомольского вожака, вели мы разговор. Часто, положив руки под голову, начинал вслух мечтать:

— Интересно, как там мой сынишка поживает? Пишут, что тяжеловато; а где сейчас легко? Вот смотрю я на наших севастопольских ребятишек — какие муки переживают они, все время в укрытиях, недоедают. А родители не хотят с ними уезжать из Севастополя… — И тут же заключает: — Вот какой патриотизм у наших советских людей, какая глубокая вера в нашу победу: никакие трудности их не пугают!.. Вот где идет проверка на мужество, преданность нашей Родине. Видишь это, и хочется жить и делать все для нашей победы…

С этими мыслями Саша засыпал, а через три-четыре часа вновь под бомбежкой и артобстрелом пробирался к своим комсомольцам.

Он горячо любил свою семью. Эта любовь в каждой строчке его писем, как и гордость за свой Севастополь, за его людей.

«Я очень доволен тем, — писал он жене в одном из писем, — что мне пришлось и приходится жить и участвовать в интереснейших событиях второй героической обороны гордого и прекрасного города Севастополя. Каждый день приносит новые бессмертные подвиги бойцов тыла и фронта, если город Севастополь можно назвать тылом. Среди молодежи и комсомольцев города есть уже награжденные орденами и медалями Советского Союза. Так, орденом Красной Звезды награждена комсомолка Анастасия Чаус, которой при бомбардировке оторвало левую руку, но она уже выздоровела, отказалась эвакуироваться и сейчас работает на предприятии, выполняя нормы на 400 % (и это одной рукой!). Комсомолец Буцкий награжден медалью «За боевую доблесть», этот молодой патриот бесстрашно работал под бомбами и снарядами врага и восстанавливал связь.

Наденька! Примеров героизма, бесстрашия и презрения к смерти у нас в городе тысячи. Советский человек — сильнее смерти. Имена героически погибших молодых патриотов… навсегда останутся в памяти трудящихся города Севастополя, о них напишут стихи, сложат песни. Эти люди бессмертны! Обо мне, маме и Алмазе не беспокойтесь, все пока живы и здоровы, а если мне и придется погибнуть, то можете не беспокоиться и будьте уверены, что я трусом не буду и жизнь свою даром не отдам. «Умирать, так с музыкой!» Описывать всего не имею возможности, надеюсь, что при встрече все расскажу подробно, а рассказать есть что! Опиши подробно свою жизнь, Вовочкины «штучки» и шалости — это все меня очень радует…

Время идет, жизнь движется вперед, я вас не видел, мои дорогие, полгода, а кажется, что уже прошли годы, так пришлось много пережить, за это время. Я еще раз прошу, вышлите мне свои фотографии, это будет для меня большой радостью, ведь я люблю и горячо люблю только нашу прекрасную Родину и вас, мои дорогие. Мне вспомнилось сейчас такое четверостишье, кажется Есенина, хоть он и был большим пессимистом, но это у него звучит хорошо:

Если крикнет рать святая:

Кинь ты родину, живи в раю!

Я скажу: «Не надо рая!

Дайте родину мою!»

Сашу все мы старались оберегать: ведь условия в которых мы находились, ухудшали его и без того слабое здоровье. Он это чувствовал и страшно сердился, требуя не делать ему никаких поблажек.

За высокую идейную убежденность, страстность, честность, самоотверженность при выполнении любого задания его очень любили и уважали комсомольцы. И старались быть такими же, как он.

Основным стилем в работе горкома и райкомов комсомола было тогда ежедневное общение с людьми. На местах не только решались возникавшие вопросы, велась воспитательная работа, но и давались указания, оказывалась помощь.

Багрий старался быть всегда среди людей, на самых важных и трудных участках работы.

Он до конца обороны оставался в Севастополе. С защитниками города отошел на Херсонесский мыс, бросался в последние контратаки на врага.

«За меня ни ты, ни мама никогда не покраснеете», — писал он отцу из пылающего Севастополя за два дня до оставления города. Александром Багрием гордится не только его отец. Им гордятся все комсомольцы города-героя.

Вместе с Сашей отдали свои жизни во имя будущей победы и другие руководители севастопольских комсомольцев — секретари райкомов комсомола Костя Гармаш, Надя Краевая, Андрей Белан и многие секретари комсомольских организаций.

За героизм, проявленный в период Великой Отечественной войны, и активное участие в социалистическом строительстве комсомольская организация города-героя Севастополя награждена орденом Красного Знамени. А нынешнее поколение комсомольцев воздвигло памятник мужеству комсомольцев сражавшегося Севастополя. При открытии памятника комсомольцы поклялись быть верными славным революционным и боевым традициям ленинской партии, приумножать доблесть и славу севастопольских комсомольцев активным участием в построении коммунизма.

А. САРИНА.

НАДПИСИ ВОЕННОПЛЕННЫХ МОРЯКОВ-ЧЕРНОМОРЦЕВ НА СТЕНАХ ТЮРЕМНОГО БАРАКА В ГОРОДЕ ЧИСТЯКОВО ДОНЕЦКОЙ ОБЛАСТИ[24]

Конец 1942 г.[25]

Братишки! Черноморцы дорогие!

Не думайте, что я попал в плен здоровым, Я был тяжело ранен, но подлечили, сволочи, чтобы использовать как рабочего. Не иду. Сегодня били, отбили все до селезенки, прощайте.

Ваш Михаил Л.

Сегодня меня не будет, но останетесь вы, моряки-черноморцы. За меня, братишки, пошлите несколько пуль — пусть помнят, что мы не сдаемся, что меня нет, но есть вы.

Ваш Николай Г.

Прощайте все, кто был дорог мне, а море, Черное море, тебя хотя бы посмотреть один раз.

П. Т.

Черноморец умрет, но с песней.

Юрий.

Братишка Колька, балтиец дорогой!

Помни меня, береги мать.

Твой брат Олег.

Группа моряков-черноморцев, взятых гитлеровцами в плен после падения Одессы и Севастополя, была заключена в одном из бараков лагеря военнопленных в городе Чистяково Донецкой области. По свидетельству очевидцев, особенно жестоко гитлеровцы пытали моряков.

Военнопленный танкист в записке, спрятанной в печи одного из бараков, писал: «Их пытали, терзали, прокалывали раскаленным железом, вывертывали руки, а они пели песни да нам говорили: смотрите, друзья, если кому удастся вырваться отсюда, не забудьте рассказать там, на воле, что моряк — это сталь и нас не согнет никакая сила. За Родину! За родную Украину!

Эти слова моряки произносили во время пыток, а пытали их на глазах у всех военнопленных, чтобы другие не думали противиться. Потом мы узнали, что моряки задушили двух немецких часовых, но убежать им не удалось…»

К сожалению, фамилии героев-черноморцев пока не установлены. Может быть, местные историки сумеют раскрыть инициалы и восстановить картину борьбы патриотов. Некоторые из надписей, оставленных героями, были опубликованы в газете «Комсомольская правда» 14 мая 1944 года.

«УМИРАЕМ, НО НЕ СДАЕМСЯ»

ИЗ ДНЕВНИКА, НАЙДЕННОГО В ЦЕНТРАЛЬНЫХ КАМЕНОЛОМНЯХ АДЖИМУШКАЯ

«…Исаков ударил меня слегка по плечу. «Ну, чего молчишь, дьявол?» — «Думаю: …сейчас пойду в батальон, хочу просить комиссара, чтобы провести в своей роте партийно-комсомольское собрание. Поставлю вопрос: либо жить, либо…» — «Рано… умирать». Я улыбнулся: «Я же этого не сказал и не скажу…»

«Комбат Панов и Верхутин… сидели с комсоставом и обсуждали план наступления. Панов не любил много разговаривать. Сам он украинец и любил на своем родном языке говорить: «Ну, хлопцы, звычайно для вас ясна картина. Воды нэма и без нее не проживешь. Так чего же нам тут спочиваты? Пушкин нам навряд отгоне немецку погань, це для наших рук…» «Точно, товарищ капитан, только мы, больше никто. Мы готовы всегда идти с вами в огонь и воду…»

«По ротам собрались коммунисты, комсомольцы, где-то прозвучали клавиши гармошки, поют. Вот, черт побери, большевики и под землей поют, не унывают…»

Такими были солдаты подземного гарнизона.

Мы не все еще знаем о них. Но сквозь годы и каменные глыбы катакомб пробиваются их голоса.

Среди найденных в катакомбах реликвий беспримерной обороны — портрет Владимира Ильича Ленина, написанный маслом. Его нашли сыновья бывшего комсорга одного из батальонов подземного гарнизона Николая Дмитриевича Филиппова. Живые участники обороны рассказывают, как берегли портрет герои Аджимушкая, как вдохновлял их на подвиги образ дорогого Ильича.

Портрет В. И. Ленина, найденный в катакомбах.

Остались листки, исписанные руками героев, партийные билеты, под которыми бились сердца коммунистов. Последние слова, обращенные к нам, защитники Аджимушкая вывели на камнях подземной крепости…

В мае 1942 года гитлеровцы, прорвав нашу оборону на Акмонае, начали наступление. Они затмили самолетами небо, собрали тысячи орудий и десятки тысяч солдат. Сотни танков таранили керченскую землю.

Зажатые со всех сторон фашистскими войсками, отчаянно, до последней минуты бились наши подразделения, прикрывавшие отступающие части. А когда уже невозможно было держаться на поверхности, они ушли в каменоломни. Не могли отступить госпитали, находившиеся в аджимушкайских каменоломнях. Остались там тысячи мирных жителей — матерей, стариков и детей, спасавшихся от бомбежки.

Фашисты заминировали подступы к каменоломням, окружили катакомбы колючей проволокой, танками и пехотой, взрывали их, забрасывали входы гранатами.

А под землей жили советские люди, наши воины. Жили и сражались. Во главе подземного гарнизона, созданного в центральных каменоломнях, стали коммунисты, опытные командиры и комиссары Павел Максимович Ягунов, Иван Павлович Парахин, Григорий Михайлович Бурмин.

«Аджимушкайская оборона, — писал Сергей Сергеевич Смирнов, — входит в историю Великой Отечественной войны как одна из самых ярких и оригинальных ее страниц. Подвиг подземного гарнизона аджимушкаиских героев останется в веках примером верности Родине, смелости, мужества советских людей, их решимости не покориться врагу, их уменья не отступать ни перед какими трудностями».

Но пусть говорят сами защитники Аджимушкая:

«…Ползком выбрался на верх катакомб, еще ползу… Метрах в 15 от меня, раскинув руки и ноги, лежал мертвый Новиков. Далеко от своего окопа лежал, раскинув свои костлявые лапы, офицер. Возле окопа торчал ручной пулемет. Теперь стало ясно. Новиков подполз на близкое расстояние, укрыться ему не было возможности, так как всюду была равнина… Он решил не пощадить своей жизни и уничтожить офицера. Бросил гранату Ф-1. Геройски умер. Терять времени нечего, беру пулемет, забираю боеприпасы. Захватил своего друга, спустился вниз. О происшедшем доложил командованию батальона. Теперь нужно похоронить. Выбрал с Колей удобное место возле склада. Вырыли яму, опустили туда Новикова, снял пилотку, дал три выстрела из пистолета… Спи, дорогой герой наш! Ты заслужил большего внимания! Век будешь жить в наших сердцах.

Нас окружали товарищи и друзья Новикова. Они тоже стояли с обнаженными головами и в последний раз смотрели на бесстрашного товарища. Нет пощады бандитам, поработителям нашей земли!

От беспокойства наших групп, которые находились наверху, враг остервенел совершенно. Рвет катакомбы, засыпает проходы, стреляет куда попало из минометов и артиллерии, но нам хоть бы что. Только вот с водой дело ухудшилось… Плохо дело. Воды хотя бы по 100 грамм, жить бы можно, но дети бедные плачут… Да и сами тоже не можем, во рту пересохло…»

Советский гарнизон жил. Не сдавался. Воевал. Все было так, как на земле, на этой не побежденной врагами территории. Комиссары проводили политбеседы, выпускались боевые листки, демонстрировались кинофильмы и в назначенный час сквозь минные заграждения, колючую проволоку и гитлеровские заставы пробивались разведчики…

Аджимушкай — высота бесстрашия.

Аджимушкай — страшнейшая из трагедий.

«…Человечество всего земного шара, люди всех национальностей! Видели ли вы такую зверскую расправу, какую применяют германские фашисты? Нет… Они, дошли до крайности. Они начали душить, давить людей газами. Полны катакомбы отравляющим дымом. Бедные детишки кричали, звали на помощь своих матерей. Но увы, они лежали мертвыми с разорванными на груди рубахами, кровь лилась изо рта… Мы вытащили 4 ребят к выходу, но напрасно: они умерли на наших руках. Чувствую, что я уже задыхаюсь, теряю сознание, падаю на землю. Кто-то поднял и потащил к выходу. Пришел в себя. Мне дали противогаз. Теперь быстро к делу — спасать раненых, что были в госпитале. Ох, нет, не в силах описать эту картину! Пусть вам расскажут толстые каменные стены катакомб, они были свидетелями и этой ужасной сцены…»

Так из страниц найденного дневника встает аджимушкайская быль.

Остались и живые свидетели. Начальник связи и главной рации, подземного гарнизона Федор Федорович Казначеев пишет в своих воспоминаниях:

«…Вот он, этот зловещий газ. Он ползет снизу, извивается кольцами, стелется над полом длинного коридора и в кладбищенской тишине продолжает свое движение вверх, к центральному выходу, заполняя на своем пути большие каменные залы…

…Минут двадцать стоит беззвучная тишина, словно молча, без шума, в один миг умерло несколько тысяч человек. Как будто здесь нет подземного гарнизона, опустела центральная каменоломня. Нет, так только кажется…

…Многие, сраженные в этой битве с удушьем, падают и умирают, сбрасывая с себя маски; только стучат о каменный пол пробки противогазов, слышен хрип умирающих.

В груди сперло дыхание, спазмы душат. Неужели смерть?

Сейчас требуется особая выдержка, нельзя проявить малодушие. Но меня обуял такой гнев, что кажется, сейчас хватит удар или я сойду с ума…

В этот, самый критический момент на рацию прибыли начальник обороны полковник Ягунов и старший батальонный комиссар Парахин с большой группой командиров.

Полковник Ягунов вручил мне радиограмму и приказал сейчас же передать в эфир следующее:

«Всем! Всем! Всем! Всем народам Советского Союза! Мы, защитники обороны Керчи, задыхаемся от газа, умираем, но в плен не сдаемся! Ягунов».

Радиоволны несли по земле тревожные и мужественные слова, а под землей:

«Чу! Слышится песня «Интернационала». Я поспешил туда. Перед моими глазами стояли 4 молодых лейтенанта. Обнявшись, они в последний раз пропели пролетарский гимн…»

Это продолжают рассказ мертвые. Нет, не мертвые — живые на века! В партийном гимне — «Интернационале» звучат их голоса, бьются их сердца.

Не молчат камни Аджимушкая. Когда в 1943 году ворвались в каменоломни наши десантники, на черных от гари стенах катакомб они прочитали:

ДА ЗДРАВСТВУЕТ КРАСНАЯ АРМИЯ!..

ВЫСТОИМ, ТОВАРИЩИ!..

СМЕРТЬ, НО НЕ ПЛЕН!..

ПРОКЛЯТИЕ ФАШИСТАМ!..

ПРОЩАЙТЕ…

* * *

Ведут рассказ обугленные камни,

Солдатская земля, Аджимушкай.

Легенда-быль, не умолкай веками.

Живым сердца и память обжигай.

Б. СЕРМАН.

КОМИССАР

ПИСЬМО КОМИССАРА ПОДЗЕМНОГО ГАРНИЗОНА АДЖИМУШКАЯ ИВАНА ПАВЛОВИЧА ПАРАХИНА

Здравствуй, дорогая Ирина!

По тебе и деткам сильно соскучился, но возможность встречи недалека, разгромим бандитов и тогда вновь будем вместе. Сейчас нам очень тяжело, очень… Но мы выстоим и рассчитаемся с врагом сполна. Как закончим уничтожение коричневой чумы, тогда будем вместе. Я в этом больше чем уверен.

Сходи сфотографируйся с детками и обязательно вышли мне карточку. Жду с нетерпением…

Не теряйся, будь спокойна, будь бодра, здорова.

Это последние строки, написанные человеком большой души, комиссаром Иваном Павловичем Парахиным. Адресованы они жене — Ирине Сергеевне, у которой письмо и хранится. Обстановка на Керченском полуострове, где сражался Парахин, была тогда трагической, и он больше не смог послать ей ни строчки…

Парахин был с частями, прикрывавшими эвакуацию наших войск через Керченский полуостров. Находился на переднем крае, в самой гуще боя, личным мужеством воодушевлял бойцов. Об этом рассказывают те, кто был тогда с ним рядом. Вот что пишет лейтенант запаса И. А. Балакин, инженер одного из московских заводов:

«С Парахиным я встретился 12 мая. Это были трудные дни и ночи… У меня произошел откровенный разговор с ним, как младшего со старшим. Комиссар убедил меня, что успех врага временный, что победа обязательно будет за нами.

На другой день дотемна продолжались танковые атаки. Стреляли орудия, пулеметы, не прекращался треск автоматов. Противник хотел сбить нас с рубежа, а мы стояли насмерть, зная, что каждый выигранный час времени помогает полкам и дивизиям переправиться через Керченский пролив. Парахин появлялся среди бойцов на самых ответственных участках обороны, где решалась судьба боя. Рискуя жизнью, он вел себя бесстрашно, чем заражал других. В этих схватках бойцы, командиры и политработники показывали чудеса храбрости. Два танка из ПТР поджег лейтенант Колесников, один подбили гранатами лейтенант Родионов и боец Фролов.

Атака была отбита. После боя Парахин подходил к нам и, обнимая почти каждого, говорил: «Спасибо…»

Когда немецко-фашистские войска прорвались к переправам, остатки обескровленных подразделений и разрозненных групп прикрытия спустились в Аджимушкайские катакомбы. Здесь было много женщин, детей и стариков, спасавшихся от бомбежек. Под землей скопилось более десяти тысяч человек. Был создан подземный гарнизон: штаб, подразделения. Его возглавили мужественные, волевые люди — начальником обороны стал полковник П. М. Ягунов, комиссаром — старший батальонный комиссар И. П. Парахин.

Началась тяжелая, мучительная жизнь подземного гарнизона. Отрезанные врагом, лишенные связи с войсками, без пищи, воды, без боеприпасов и медикаментов тысячи солдат, матросов и офицеров оказывали мужественное сопротивление врагу. Они не отсиживались в каменоломнях, они боролись: по ночам делали вылазки, нападали на немецкие гарнизоны, уничтожали оккупантов. Фашисты делали все, чтобы сломить сопротивление непокорных: входы в подземелья опутали колючей проволокой, вокруг установили пулеметы — прямой наводкой стреляли по галереям. Гитлеровцы не жалели взрывчатки, осажденных заваливали каменные глыбы.

Наконец фашисты применили отравляющий газ. Это был варварский способ уничтожения людей. Погибло несколько тысяч человек, в числе которых много детей и женщин. И все же сопротивление продолжалось, подземный гарнизон сражался. Это были верные Родине солдаты. Упорство их приводило в бешенство немецких генералов, Аджимушкай приковал к себе немалые силы врага.

В страшном напряжении проходили дни, недели. Нелегко было в подземельях поддерживать высокий моральный дух и боевую активность. Люди гибли на вылазках, умирали от ран, истощения. Бороться приходилось не только с фашистами, но и с голодом, болезнями, жаждой. Надо было не допустить, чтобы неимоверно тяжелые условия надломили души людей, чтобы в них не закрался самый страшный враг — отчаяние.

Очень трудно было это сделать. Но Парахину, Ягунову и другим коммунистам удавалось поддерживать у людей твердость духа. Душой обороны, ее идейным вдохновителем, наряду с П. М. Ягуновым, был И. П. Парахин. Опираясь на политсостав, коммунистов, Парахин цементировал гарнизон. Ни на день не замирала политическая работа среди бойцов. Проводились беседы на политические темы, совещания командного состава, партсобрания. Комиссар находил нужные, ободряющие слова, вселял уверенность в нашей победе.

— Главное — не падать духом. Наши придут обязательно, — убежденно говорил он. — Будем отсюда бить врага…

И комиссару верили.

Закончилась героическая оборона Севастополя, но смертельный поединок аджимушкайцев с врагом продолжался…

Теперь стало еще труднее. Мучила неизвестность. Казалось, надеяться не на что: всех ждет смерть — от пули врага или от голода. Какое требовалось личное мужество, чтобы не только самому не согнуться в этих условиях, не пасть духом, но и поддерживать моральные силы людей. Парахин находил в себе такие силы. Он заражал людей оптимизмом, верой в конечную победу.

Как-то комиссар, обессиленный и терзаемый голодом, пробирался по длинной галерее к «госпиталю», где лежали раненые. Он часто ходил по штольням: поговорить с людьми, подбодрить их. Вдруг неподалеку раздался истерический хриплый крик: «Конец! Конец!..»

Комиссар скорее почувствовал, чем увидел в темноте человека. Подошел, рукой нащупал голову, вздрагивающие плечи… Кто-то из бойцов сидел на каменном полу и плакал.

— Кто здесь? — спросил Парахин.

Молчание…

— Ты не узнаешь меня, товарищ?

— Узнал вас, комиссар… — ответил хриплый голос.

Теперь и Парахин узнал его. Это был дисциплинированный отважный сержант Власенко. Парахин знал: он не раз участвовал в ночных вылазках, храбро вел себя в деле, а теперь, видимо, не выдержал — сдали нервы.

— Что же дальше? Что же нас ждет?.. — спросил сержант.

— Победа! Только победа, — и в голосе комиссара слышалась такая уверенность, что Власенко притих. — Мы не одни боремся. О партизанах слышал?.. А помнишь, на прошлой неделе кто-то установил над каменоломнями красный флаг? Значит, за нашей борьбой следят. Патриоты вместе с нами. Вернутся и наши войска. Обязательно вернутся.

Обессиленный сержант постепенно успокоился.

— Как же это ты так? — спросил Парахин. — Ну ничего, вставай, дорогой, пойдем.

Сержант Власенко поднялся.

— Извините, товарищ комиссар. Нервы…

— Знаю, знаю. Это пройдет…

Признавая логику и огромную мобилизующую силу слов Парахина, его умение убедить, помочь преодолеть трудности, И. Балакин пишет:

«Спасибо Парахину за то, что он вложил в меня полезное и умное, чего я и многие мои товарищи тогда не имели. Мы были молоды и многое не знали… Парахин был такой человек, что после разговора с ним становилось легче на душе, сваливалась давившая тяжесть уныния, рассеивались нерадостные мысли».

«Парахин мог убедить каждого, мог зажечь в сердце огонек надежды. В этом была его сила», — говорит другой участник подземной обороны, Н. Д. Филиппов.

В этом главная заслуга коммуниста Ивана Парахина. Он обладал ценнейшим даром партийного работника — умением убеждать. Он был комиссаром по призванию… Парахину верили, знали: он — представитель великой партии Ленина.

Парахин принимал самое деятельное участие в боевой жизни гарнизона. Вместе с Ягуновым он подбирал и инструктировал группы, идущие в разведку и на другие задания. Он беседовал с уходящими, давал советы, подсказывал, как лучше и вернее выполнить порученное.

О его высоком чувстве долга и ответственности за людей говорит и бывший начальник главрации Ф. Ф. Казначеев.

— Во время одной из газовых атак, — рассказывает он, — когда смертоносный дым проник в забаррикадированные отсеки, люди заметались по галереям и проходам. Опасаясь, что некоторые бросятся к выходам на чистый воздух и попадут в лапы врага, комиссар незамедлительно принял решение:

— Всем коммунистам сдать партбилеты!..

Этот приказ быстро разнесся по каменоломне. Члены и кандидаты партии подходили к Парахину, сдавали партдокументы, а он при свете огарка свечи быстро записывал на листке бумаги фамилии и бережно складывал документы в сумку.

Ночью Парахин захоронил партийные документы в одном из отсеков, засыпав железный сейф с сумкой мелким ракушечником. Место это осталось неизвестным. Сумка с партбилетами еще не найдена.

Письма многих участников событий, полученные со всех концов страны, их рассказы позволяют проследить жизненный путь коммуниста Парахина до его последних дней.

Иван Павлович родился в 1903 году в семье шахтера. Восемнадцати лет стал членом партии. Окончив Коммунистический университет, он навсегда связал свою судьбу с армией. Великая Отечественная война застала его в должности комиссара группы Военно-Воздушных Сил. Затем он был инспектором Политического управления Крымского фронта. Обстоятельства заставили стать комиссаром подземного гарнизона Аджимушкая.

Героической была смерть Парахина. Когда в катакомбах осталось совсем мало людей, способных держась в руках оружие, ночью решили сделать попытку просочиться в старокрымские леса, к партизанам. Но прорыв не удался, в неравной схватке одни пали смертью храбрых, другие, в основном раненые, были схвачены врагом.

В бессознательном состоянии Иван Павлович попал в плен. Лагеря. Симферопольская тюрьма… Его избивали, морили голодом. Травили в камере-одиночке разъяренными овчарками. На казнь он уже идти не мог. Его везли на повозке, в которую впрягли таких же смертников. Когда повозка двинулась, Парахин напряг последние силы, приподнялся на локтях, потом с трудом поднял голову и, повернув окровавленное лицо к стоявшим кругом людям, крикнул:

— Да здравствует Советская власть! Смерть фашистам! Мы победим, товарищи!..

Аджимушкайская подземная оборона по праву считается крымским Брестом. Это — яркая и трагическая страница минувшей войны, а ее участники — герои. В числе героев одним из первых стоит имя комиссара Парахина.

Ф. ТРЕТЬЯКОВ.

СЛОВО СОЛДАТА

К большевикам и ко всем народам СССР.

Я не большой важности человек. Я только коммунист — большевик и гражданин СССР. И если я умер, так пусть помнят и никогда не забывают наши дети, братья, сестры и родные, что эта смерть была борьбой за коммунизм, за дело рабочих и крестьян…

Война жестока и еще не кончилась. А все-таки мы победим!

Степан Титович Чебаненко.

Записку Степана Титовича Чебаненко нашли в 1944 году при раскопках пяти братских могил в катакомбах Аджимушкая, в кармане полуистлевшей гимнастерки. Она была вложена в партийный билет.

Следы поисков человека, написавшего эти мужественные строки, привели в далекий от Крыма городок южной Киргизии — Джалал-Абад, где жила семья Чебаненко: мать, сестра, жена и три дочери. Надежда Антоновна, жена Степана Титовича, несмотря на трудности и недостатки, сумела всем детям дать образование. Старшие — Надя и Рая — учительницы, Люба — фельдшер. Люба и помогла, откликнувшись на опубликованную в газете записку Чебаненко, установить, кто он и откуда, прислала фотографию отца.

Он снят в форме армейского офицера. Темная шапка волос оттеняет высокий лоб, взгляд внимательный, сосредоточенный, крепко сжатые губы не могут погасить улыбки, которая, кажется, вот-вот разбежится по лицу.

Родился Степан Чебаненко в 1914 году в селе Люблино Октябрьского района Киргизской ССР. Комсомольский вожак молодежи, он в тридцатом году становится одним из организаторов колхоза. Три года спустя его избирают председателем Дмитриевского сельсовета.

Нелегко было молодому председателю. Целыми днями мотался по хозяйству, а ночами приходилось уходить в дозор: в те годы все еще появлялись недобитые остатки басмаческих банд. Байманапские прихвостни, не без помощи некоторых империалистических подстрекателей, чем могли вредили советским людям: поджигали амбары, вырезали и уводили в горы и через границу скот, убивали активистов.

Чебаненко, с его страстной убежденностью большевика, сумел сплотить вокруг себя людей, поднять их на строительство новой жизни, донести до каждого слово партии.

Через год дмитровцам вручали переходящее Красное знамя района. Принимая его, Степан Чебаненко говорил:

— Впервые получаю я знамя. Это высокая награда, и я клянусь, что, пока не иссякнут силы, буду верен своему долгу…

— Степана очень любили и уважали и молодые и старые, — вспоминает Арсентий Ивлевич Редько, — один из тех, с кем прошла боевая молодость Чебаненко. — Был Степан на редкость душевный и чуткий человек. Не помню, чтоб прошел он когда-нибудь мимо чужой беды. Потому несли к нему люди свои радости и свои печали. Веселый и общительный был. Песни любил и сам неплохо пел…

В 1936 году Чебаненко призвали на военную службу. Провожали всем селом. Много добрых слов сказали ему тогда односельчане. Наказ их он выполнил честно.

В 1938 году Степан Чебаненко стал коммунистом. Его направляют на учебу в Бакинское военно-политическое училище. Вскоре в Баку переезжает и семья Степана Титовича. После окончания училища младший политрук С. Т. Чебаненко служит в одной из частей Бакинского гарнизона.

В начале лета 1941 года Надежда Антоновна с дочерьми поехала в Киргизию навестить родных. Поехала налегке, рассчитывая вскоре вернуться.

Но в жизнь ворвалась война. Из Баку приходили короткие, бодрые письма. Степан сетовал, что до сих пор «отсиживается» в тылу, в то время когда другие воюют, бьют ненавистного врага.

Весной сорок второго пришло письмо, ставшее последним. Степан писал:

«Дорогая Надюша! Вот и исполнилась моя мечта: скоро идем в бой. Хватит отсиживаться в тылу. Будем бить проклятого гада так, чтобы не стыдно было перед нашими детьми. Погибнуть мне не страшно, хоть чертовски хочется жить. Но я знаю, за что мы идем в бой. Главное, береги детей. Ведь счастье, за которое мы воюем и проливаем свою кровь, будет принадлежать им. Если вернусь, ох и счастливо мы заживем, Надюша. Ну, а не вернусь, Родина поможет тебе вырастить дочерей. Пусть они всегда помнят об отце. Не оставляй маму. Прощайте, ваш муж и отец».

Он пошел в бой за Керчь, за город, в котором никогда не был, но готов был отдать за него жизнь. За город, который потом ему и его товарищам поставит обелиск Славы, назовет их именами улицы и поселки, пионерские дружины и суда. Он, конечно, не думал тогда ни о славе, ни о памятниках. Задача была одна: освободить Керчь, крымскую землю от ненавистного врага.

Наши войска под ударами врага вынуждены были оставить город. Огромным факелом пылала Керчь. Основные силы переправились через пролив, а части, прикрывавшие их отход, спустились в катакомбы Аджимушкая, чтобы продолжать борьбу с врагом. Возглавил подземный гарнизон полковник П. М. Ягунов, которого С. Т. Чебаненко знал еще по Баку.

Почти полгода держались солдаты подземной крепости. Люди умирали от голода и ран, слепли без света, гибли от жажды, но не сдавались.

Особенно страшные дни пережил подземный гарнизон 24—25 мая 1942 года. Фашистские изверги, не сумев сломить стойкость советских людей, стали накачивать в катакомбы отравляющий газ. В страшных муках гибли дети, призывая на помощь своих беспомощных матерей, люди задыхались, лишались рассудка.

28 мая автор дневника, найденного позднее в катакомбах, записал: «Целый день закапывали боевых товарищей. За кровь наших людей фашисты жестоко поплатятся. В кармане гимнастерки Степана Титовича Чебаненко нашел записку…» Дальше приводится текст записки, обнаруженной в сорок четвертом году в одной из могил Аджимушкая. Значит, С. Т. Чебаненко погиб в один из этих майских дней. Погиб ли, задохнувшись от газа, спасая женщин и детей, или умер от ран, но несомненно одно: до последних минут жизни он был в первых рядах защитников Аджимушкая.

Каждый, кто прочтет записку Степана Чебаненко, поймет, какой мужественный и сильный был этот человек, сумевший в невероятно трудные минуты найти такие простые, но необычайно емкие слова, отражающие величие духа рядового партии, слова, проникнутые твердой верой в нашу победу. Там, под землей, коммунист Чебаненко помогал ковать главное оружие подземного гарнизона — его боевой дух.

Ради победы над врагом, ради торжества коммунизма он отдал самое дорогое — жизнь. И подвиг его — это завещание будущим поколениям. Память о нем священна.

И. ПОЛЯКОВА.

АВТОПОРТРЕТ, ДОПИСАННЫЙ ВРЕМЕНЕМ

ИЗ ДНЕВНИКА СТАРШЕГО ЛЕЙТЕНАНТА КЛАБУКОВА[26]

15.7.42 г. Чуть-чуть не забыл отметить, сегодня уже пошел 61-й день, как нахожусь в катакомбе.

Проверил свой автомат ППШ — работает одиночным и автоматически, как зверь. Почистил его, много садится каменной пыли и крошки, к тому же сырость. Буду чистить и протирать через день.

В нашей комнате все спят, тишина, да и фрицы что-то молчат, не бросают ни гранаты, ни мины. Даже автоматчики из автоматов строчат редко и лениво. Это дают очереди, чтобы огородить себя и не заснуть. Знаем вас, скоро дадим вам завоеванный честно кусочек земли 2×1 метра.

26.7.42 г. Ночью до самого утра мозжали ноги, чувствую слабость, это от того, что я наелся травы вареной. Не есть траву — зубы шатаются, десны болят, соли нет. 3 г на сутки и та растворяется в 1—1/4 воды — незаметна. Трудно, что сделаешь, нужно терпеть, бороться — только борьба, сила воли поможет.

2.8.42. Ночью шел дождь. Это хорошо, будет вода, нам на пользу…

8.8.42. Кудину стало хуже, а все ночью бродит. Сегодня постараюсь отправить его к выходу в санчасть, там ему будет лучше и нам спокойнее, от его кашля и стонов уже нервы не выдерживают, а они и так расшатаны и напряжены.

Чувствую мои ноги сильно ослабели, ведь я эту ночь отдохнул хорошо, прошел к выходу и еле дошел: в ногах слабость. Голова, остальной организм работают как будто нормально.

14.8.42. …Сегодня исполнилось как в катакомбе 3 месяца. Выдержали и дальше продержимся…

Слабость в ногах чувствую все больше и больше.

Умер утром лейтенант тов. Копканидзе. Здоровый, молодой, цветущий был парень. Мне его очень жаль. Он сам себя разведками оправдал, и большевик в полном смысле.

20.8. Ура! Открыл второй фронт. Радости мне нет предела (пробито) ребята стали веселее и под (пробито) упрашивают побриться, помыться, переодеться. Я тоже сегодня решил вымыться, вообще привести себя в порядок. Сегодня великий праздник… Да здравствуют Коминтерн и ВКП(б) — всего мира коммунистические партии!

До недавнего времени мы не знали его имени, откуда он родом, как выглядел внешне? Из документа было известно только то, что фамилия его Клабуков и что в звании старшего лейтенанта спустился он в недра Аджимушкая, чтобы вместе в другими разделить участь защитников подземного гарнизона малых каменоломен.

На столе лежит копия его дневника. Через годы пришли эти записки к живым, и будничным, обыкновенным языком рассказали нам еще об одном герое.

О том, в каких нечеловеческих условиях сражались солдаты Аджимушкая, писалось не раз. Дневник старшего лейтенанта Клабукова в этом отношении почти не добавляет ничего нового к уже известному. Интересен документ другим: он беспристрастно раскрывает внутренний мир автора, обнажает его душу. Перед нами встает духовный облик солдата и человека, до конца выполнившего свой долг.

Начало дневника относится к 23 июня 1942 года. Последняя запись сделана 20 августа и обрывается на середине фразы. Он не рассчитывал на посторонний глаз, зачастую был нещепетильным в выборе слов, которые выражали его чувства, его отношение к окружающему. Подчас запись сжата, как крепкий кулак, поднятый в схватке. Иногда в словах сквозит усталость и горечь, которые тут же, чуть ниже, сменяются улыбкой и иронией над минутной слабостью.

Каким же был он, старший лейтенант Клабуков, если судить по дневнику?

Шел ему сорок первый год. До войны работал на фабрике. Работу свою любил. На 7 странице читаем:

«Вспомнил фабрику. Много о ней после отдыха с Манукаловым говорили, я ему обрисовал весь технологический процесс. А все же хочется жить, работать и как работать, день и ночь, восстановить фабрику и дать ей полный размах во всей ее красе».

Он был женат. Жену звали Верой. Прожили они 18 лет. Имели сына. В дневнике он много раз разговаривает с семьей. Нежно, но сдержанно, по-мужски, как бы стесняясь своих чувств.

«Моя Веруська! Думает, что я убит и кости уже сгнили, а я вот, поди-ка, жив да еще политикой занимаюсь и службу обороны несу, по уставу и бойцов и командиров в трудной обстановке воспитываю.

Ты только, родная, крепись, воспитывай сына, береги свое здоровье, а я буду жив и еще увидимся, заживем. Если и придется искать крайний выход, то мой ППД с двумя обоймами и пистолет 3 обоймы, да две гранаты отомстят и за меня, и за тебя, за сына и Родину!»

Он был истинным сыном своей земли, своего народа и хорошо сознавал свой долг перед ними. Он дрался и верил в победу. На протяжении всего дневника мы видим подтверждение этому:

«…Фашизму будет скоро крах. Эта мировая язва будет уничтожена навсегда»; «…в любых условиях и трудностях дисциплина должна быть по уставу». «Немца везде начинают бить, его бить надо сейчас так крепко, чтобы на нашей земле этой гадины в августе уже не было». «Чувствую себя все слабее и слабее. С сегодняшнего дня буду изучать огневые точки противника, и надо выходить в сторону моря. Если не удастся переправиться, то буду с автоматом до последнего патрона выслеживать и бить немцев. К пистолету тоже имею три обоймы. Из них 22 для немцев, два для себя, из них один контрольный…»

В ответ на подлое предложение врага сдаться в дневнике запись:

«Тоже дураков нашли, я хоть и не коммунист, но на удочку не пойду…»

Он стал коммунистом. Там, в подземелье. 16 июля 1942 года на собрании коммунистов гарнизона малых каменоломен его приняли кандидатом в члены партии. Для него это было большой радостью, и он не скрывал ее.

«Открыл партсобрание… т. Манукалов, он же председательствовал. Меня принимали в партию ВКП(б) кандидатом. Поручители: тт. Манукалов, ст. политрук, Карпекин М. П., батальонный комиссар, Трубарев, политрук… На собрании рассказал свою автобиографию, вопросы задал т. Поважный и приняли единогласно. Для меня этот день, вернее, вечер был большим праздником. Да, в характеристиках товарищи заверили партию, что я честен, добросовестно отношусь к делу, волевой. Я был таким и буду до последнего дыхания таким и постараюсь еще быть лучше…»

Это не поза. В такой обстановке человек не станет любоваться собой. Это переосмысление своего «я» перед лицом огромного события в жизни. Когда знаешь, в какое время и где вступал Клабуков в ряды КПСС, веришь каждому его слову. Вслух эти слова он, конечно, никогда бы не сказал.

Ему не чужды были и обычные человеческие слабости, Он совсем не был сверхжелезным. Он мог радоваться, как мальчишка, когда удавалось в редкий час между боем «забить козла» и выиграть партию, разбить «противника» с «довесками».

Он всегда в первую очередь заботился о других. Вот еще запись:

«Решил т. Гузему на проход и на воздух выводить. Каждый день, ему хоть бы немного и свет и чистый воздух нужен. Я его обработаю, за неделю он сам себя не узнает и будет гораздо здоровее…». «Лейтенант Валибрух молодой парень, ему всего 21 год. Он вспомнил свою дочь, заплакал. Я приласкал его, успокоил…»

«Человек — мера всему» — гласит древнее изречение. Не будем спорить. Так оно и есть. Но сказавший впервые эти мудрые слова, наверное, никогда не испытывал тех мук, какие вынес сражавшийся гарнизон Аджимушкая. Если бы древний мудрец испытал хоть что-то близкое к этому, изречение выглядело бы примерно так: «Голод и жажда — мерило моральных качеств человека». Быть голодным до такой степени, что наяву бредить куском хлеба, что в кромешной тьме каменной могилы видеть мираж из ломящихся от яств столов, и все-таки поделиться последним сухарем с товарищами — на такое способен не каждый. А он, советский командир Клабуков, коммунист Клабуков, был таким. Он под вражеским огнем пробрался в заброшенный огород, нарвал редиски, отдал ее товарищам и радовался, что ему досталась «целая одна редиска, съел ее с таким удовольствием, все же зелень, калории. Эх, как хочется еще!».

И дальше:

«23.6.42 г. 5.30. Так в жизни здесь никому, наверное, не повезло, как мне. Нашел в катакомбе в брошенной шинели в кармане четыре сухаря, наверное, грамм 200—250, ведь это еда добавочная на 8 дней — даже сделаю на 10… Но жадничать не собираюсь, еще… поделюсь с Гуземой. Да, его ноги и глаза не дают ему возможности подняться. Молодой был, цветущий парень. Как мне его жаль и его молодость».

Именно за эту черту в характере товарищи доверили ему святая святых гарнизона:

«Я еще получил должность сегодня на совещании — зав. столовой, ответственный за все посты, за комсостав, за воду и сбор дров и их экономию», — читаем мы запись от 29.7.42 г. И ниже: «Выдержим или умрем».

Впрочем, щедростью сердца обладал не один Клабуков. Таких, как он, были сотни там, в Аджимушкае.

Голодные, больные, не выпускавшие из рук оружия, они находили минуту для книг, музыки, радовались каждой удаче художника подземного гарнизона Пейчева, который оформлял стенгазету и рисовал, как свидетельствует дневник, сценки из боевых будней гарнизона.

«10.7.42 г. немного в 19 часов слушал музыку, а после нее стало грустно, так хочется на волю».

На другой странице:

«Вторично прочел книгу «В людях» Горького… Завтра займусь книгой Л. Н. Толстого «Детство», тоже читал назад лет, наверное, 15 — интересно еще прочесть».

В конце дневника, уже совсем в трудные дни обороны, Клабуков остается верен себе.

«Имею ревматизм, десны болят, вшей ежедневно вывожу, ни черта, перетерпим все…», «Мне тяжело, но я выдержу. Ко мне товарищи относятся очень хорошо. НШ (начальник штаба. — Г. С.) т. Шкода принес мне соли, я такого подарка от него не ждал, теперь я богат, и травка будет не травка, а капуста, не суп-чай, а борщ настоящий, потому что я туда добавлю конских костей и немного конской шкуры. Что делать, надо себя поддерживать. Еще воевать все равно буду…»

* * *

Может быть, на дневниковых записях и закончилось бы наше знакомство со старшим лейтенантом Клабуковым, если бы не военно-историческая конференция по Аджимушкаю, которая проходила в Керчи в конце мая 1967 года. На ней-то и довелось нам более подробно узнать о жизни солдата. Рассказали о нем его бывший боевой товарищ по подземелью Михаил Георгиевич Поважный и жена погибшего Вера Георгиевна с сыном. Последние оказались в Керчи случайно: приехали к родственникам в гости и узнали о судьбе родного человека из газетного очерка. Прослышав, что в горкоме партии проходит конференция, мать и сын пришли на нее в надежде узнать что-нибудь новое о последних днях Клабукова.

Итак: Клабуков Александр Иванович. Родом из Вятки (ныне Киров). Сын слесаря, он быстро перенял от отца умение быть мастером на все руки и гордился своей принадлежностью к рабочему классу.

В гражданскую Клабуков стал добровольцем Красной Армии. После победы над «контрой» остался в погранвойсках, и для него по сути продолжалась закончившаяся война. Друг, служивший с ним на одной заставе, а ныне проживающий в Сакском районе в совхозе «Крымском» — Ю. Комарский, — вспоминает: «Был Шура отзывчив и добр к товарищам. Обладал необыкновенной волей, славился храбростью. Как-то нас, четверых пограничников, пытавшихся задержать контрабандистов, бандиты окружили и хотели уничтожить. Клабуков выскочил из укрытия, забросал их гранатами и дал нам возможность выйти из окружения».

В 1926 году Александр Иванович демобилизовался. Жил в Баку. Потом, по состоянию здоровья, пришлось переехать в Керчь. Тут, на Камыш-Буруне, стал начальником отдела технического снабжения. Учился на курсах. Перед войной выдвинули Клабукова на пост заместителя директора Керченской табачной фабрики.

— Жили мы хорошо с Сашей, — вспоминает его жена Вера Георгиевна. — Квартира у нас была на Боспорской площади. Сына Володю муж любил нежно, ни разу пальцем не ударил. Мягкий был, добрый. Прочла его дневниковые записки — он весь в них. В письмах с фронта тоже верил в победу и фашистов ненавидел люто. Вот последнее письмо от него. Прочтите, если интересуетесь…

«4.5.42 года. Был в Керчи 30 и 1 мая, а утром 2 мая выехал обратно на передовую. Город сильно разбит. Это проклятый Гитлер и его свора разрушает мирные дома, уничтожает население без всякой жалости. Но скоро им будет «капут»…

Верусик, я очень обижен на Вовика. Почему не пишет? Как твое здоровье, что с тобой? Я очень мучаюсь ногами. Проклятый ревматизм дает знать. Ну, будьте здоровы. Я только тобой живу, думаю о тебе и хочу, чтобы ты скорее выздоровела и писала мне.

Твой Александр.

P. S. Адрес тот же, только полк раньше был 831, а теперь 823.

А. К.»

Вместе с письмами в конверте лежали фотографии, сделанные фронтовым фотолюбителем на Ак-Монайских позициях. Одна из них приводится в книге. На второй Клабуков беседует с неизвестным солдатом. Во рту трубка, с которой он не расставался.

Больше писем не было. Дальше был Аджимушкай и записи в дневнике. Их дополняет рассказ командира гарнизона малых каменоломен М. Г. Поважного:

— Старший лейтенант Клабуков возглавлял у нас третий батальон. Подружились мы с ним потому, что оба оказались крымчанами. Я жил до войны в Севастополе, он в Керчи. Да и до подземелья я, как и он, командовал батальоном. Когда спустились в катакомбы, я стал старшим над ним. И он это правильно воспринимал. Только все время сам в разведку просился. Я отказывал. Ты что, говорю, в своем уме? Ты же командир. Разве вправе я такими людьми разбрасываться.

— Пусти, Миша. Душа горит. Руки доброго дела просят…

— Да ведь воюешь же и так, — отвечаю.

Каждый день начинался с этого. В августе я сдался: черт с тобой, иди! Подбери только хорошего напарника…

Прошли сутки. Нет Клабукова. Вторые… Третьи… На четвертые наши разведчики возвратились, докладывают: в лощине лежит Саша убитый. Неподалеку от каменоломни…

Он погиб в чине капитана. И не знал, что ему было присвоено это очередное звание. Не знал он и о полученном женой сообщении, извещавшем, что капитан А. И. Клабуков пропал без вести. И о том, что сын его Владимир добровольцем ушел на фронт, был дважды ранен и в составе Кантемировского танкового корпуса дошел до Польши.

Сейчас уже и у сына есть дочь Женя, которая вместе с папой и бабушкой приезжала в Керчь и положила цветы на братскую могилу аджимушкайцев. И то, что сын, внуки его счастливы, что все у них хорошо — обычное явление. Ради этого советские солдаты заслонили собой Родину, ради этого миллионы из них отдали жизнь в борьбе с фашизмом.

Г. СОКОЛОВ.

ЗАПИСКА ПОЛИТРУКА КОЖУРА

12 февраля 1943 года.

Нас трое. Мы в бездонном колодце. Немцы напустили сюда иприту. Мы задыхаемся. Перед нами ход завален. В отверстие между камнями видна железная дверь. Что это? Мы не в силах открыть ход. Видно, конец.

Политрук Кожур, рядовые (неразборчиво).

Сигнал бедствия, поданный из отравленного колодца, дошел до нас… через двадцать пять лет. Красные следопыты Ароматновской школы Белогорского района Крымской области нашли эту записку в феврале 1967 года.

Позеленевший от окисления патрон. И в нем — клочок полуистлевшей бумаги, на котором нечетко виднеются написанные наспех слова. Они говорят о человеческой трагедии, разыгравшейся в предгорье Крыма.

О чем же рассказывает эта записка?

Время события — февраль 1943 года. Это пора завершения разгрома немцев под Сталинградом, разгар зимнего наступления Красной Армии. Уже в то время назревала новая схватка за Крым, и на полуостров забрасывались группы воинов Красной Армии. Именно в эти февральские дни в Крым были сброшены на парашютах для действий в тылу врага несколько групп советских разведчиков и подрывников.

Записка политрука Кожура.

Политрук Кожур и его соратники могли быть в одной из таких групп. Обнаруженные гитлеровцами, они могли пробиваться в партизанский лес и, тут, в предгорье, наскочить на врага, блокировавшего лес.

А может быть, эти трое были партизаны или подпольщики, схваченные врагом? Не исключено и другое: к партизанам часто бежали пленные. Записка могла быть написана и ими, вновь попавшими в лапы фашистов после неудачного побега.

Достоверно одно: записка свидетельствует о мужестве и геройстве ее авторов. Они не подняли рук перед врагом. В тупике колодца, задыхаясь в газах, солдаты думали по-советски: лучше смерть, чем плен.

Говорит записка и о зверствах фашистов. Против воинов Красной Армии, скрывшихся в колодце, гитлеровцы применили варварское оружие — иприт.

Кто же они, эти трое, непокоренные? Кто и откуда политрук Кожур? Рядовые — Воробьев (предположительно) и Кунк (Куцк). Какой конец у этой трагедии?

Если воины погибли, то где лежат их останки? Где тот колодец с железной дверью, заваленной камнями, что стал их могилой? Патрон с запиской был найден близ села Ароматного, но колодца там обнаружить все еще не удалось. Вполне вероятно, что патрон до этого был кем-то поднят и оказался вдали от того места, где его оставили авторы записки.

И хотя прошло четверть века с тех пор, как в глубине колодца была написана эта записка, мы до сих пор не можем раскрыть полностью одну из многих тайн минувшей войны. Не можем сказать отцам, матерям и близким погибших: нет, они не без вести пропавшие, а, сражаясь за Родину, совершив подвиг, пали смертью храбрых.

Тайна должна быть раскрыта.

Н. ЛУГОВОЙ.

ГЕРОИ НЕ УМИРАЮТ

ПИСЬМО КАПИТАН-ЛЕЙТЕНАНТА АПОШАНСКОГО К ЖЕНЕ

Здравствуйте, дорогие Женечка и Котя!

Давно не получал от вас письма, хотя и писал вам редко. Но на телеграммы и два письма с открыткой, отправленных по адресу: Водопроводная, 32, до сих пор не получил от вас ответа. Живу я ничего, все время на фронтах — на Кубани и под Новороссийском. Спрашивал тебя, Женя, получила ли ты аттестат. Старый, наверное, пошел на дно моря с кораблем. Выслан он был из Севастополя и, как видно, не дошел… Теперь ты должна получить за все с 1 мая прошлого года. Тебе, наверное, много пришлось пережить без денег, но что же поделаешь. Как поживает Котик? Ему я специально написал открыточку. Не знаю, получил или нет он ее, мой, наверное, уже большой сынок? Котик, я, твой папа, бью немцев, а ты мне должен помогать тем, что будешь слушаться маму, хорошо учиться, делать все сам.

Женя! У меня есть надежда приехать к вам в июне — июле месяце, ориентировочно. Очень хотелось бы, чтобы эта надежда стала реальной. Ну ничего, меня смерть не берет пока, а отпуск мне обещан. Пиши мне по адресу: п/п 1137 часть 56008.

Встретимся — поговорим об очень многом. Пока от тебя не получаю писем, но думаю, что ты, энергичная и настойчивая женщина, сумеешь пробить себе место в жизни, как бы тебе это дорого ни стоило, и сохранить нашего сынка. Воспитай его хорошим, честным, мужественным. Напиши или дай телеграмму в Волоконовку, может быть, папа еще жив?

Ну пока, жду письма. Целую. Покоя мне не будет, пока немцы не будут уничтожены.

Вовка.

Сегодня улетаю на фронт, поэтому спешу писать, пойми и не сердись.

31.III-43 г.

Мы те, кто росли

Под орудий грохот… —

так говорил о себе и своих сверстниках Владимир Михайлович Апошанский, журналист, поэт, воин.

Его знали многие черноморцы. Знали не только по стихам, очеркам, статьям, печатавшимся во флотской газете. Знали по личным встречам: под Севастополем не было, пожалуй, участка, где бы не побывал он в период обороны, на Черноморском побережье почти не было крупных десантных операций, в которых он не участвовал бы.

На флот Апошанский пришел вскоре после окончания крымского педагогического института. Сбылась, наконец, давнишняя, рожденная еще в детстве мечта:

Детство милое, розовость щек!

Корабли запуская в проталинах,

Мы задолго

До срока еще

О взволнованном море мечтали.

Эти строки он написал, уже будучи офицером. Ко времени, когда «прокричал плакат о призыве девятого года», и Владимир Апошанский навсегда связал свою жизнь с военно-морской службой и Черным морем, в его поэтическом багажнике были две книжки — поэма «Хлеб» и сборник стихотворений.

После окончания краткосрочных командирских курсов Апошанский служил минером. Но он по-прежнему не оставлял поэзию. Поэтическое мастерство его росло, совершенствовалось.

Романтик, грезящий морем, он посвятил ему и морякам свои лучшие стихи. Каждая строка их пронизана великой любовью поэта к советской стране. Он призывал отдавать ей «и молодость и силы», чтобы приумножать ее богатства, крепить обороноспособность.

Наряду со стихами в газете, все чаще и чаще стали появляться его корреспонденции, очерки. Апошанский стал одним из активных военкоров «Красного черноморца». А незадолго до начала Великой Отечественной войны флагманский минер Батумской военно-морской базы старший лейтенант В. М. Апошанский был переведен для прохождения дальнейшей службы в редакцию газеты «Красный черноморец».

На фронт попросился в первый же день войны.

Редактор газеты полковой комиссар П. И. Мусьяков уступил его настойчивым просьбам. Военный корреспондент Апошанский вместе с младшим политруком Николаем Земляченко уехал на Дунайскую военную флотилию, одной из первых принявшую на себя удар врага.

Теперь не лирические стихи — военные корреспонденции, лаконичные и взволнованные, насыщенные отзвуками боя, стал присылать он в редакцию.

На Дунае Апошанский получил боевое крещение.

Потом сражающаяся Одесса, Севастополь, до которого вскоре докатился огненный вал фронта. И здесь он с теми, кто на переднем крае обороны сдерживал яростные атаки фашистов, кто насмерть стоял на защите любимого города.

В редакции Апошанский появлялся лишь для того, чтобы сдать очередной материал, и снова направлялся туда, где, не утихая, гремели бои.

Его хорошо знали бойцы морской пехоты и приморцы, моряки кораблей, прорывавшихся сквозь вражескую блокаду в осажденный Севастополь. В бушлате, опоясанном пулеметными лентами, с пистолетом и гранатами за поясом, он меньше всего походил на корреспондента. Его приходу всегда были рады: жизнерадостный, находчивый и остроумный, Владимир Апошанский умел веселой шуткой, интересным рассказом или песней поднять настроение людей. А когда начинался бой, Апошанский вместе с бойцами отбивал атаки гитлеровцев, в числе первых бросался в яростные контратаки, увлекая за собой бойцов. Он писал о замечательных героях-севастопольцах и сам был таким же.

До последних дней обороны Севастополя в редакцию шли написанные здесь же, в окопах, короткие, дышащие боем корреспонденции. Его информации, заметки, очерки, часто появлявшиеся во флотской печати, привлекали внимание черноморцев. Да и невозможно было пройти мимо них — страстных, взволнованных.

Нелегко приходилось добывать материал для газеты. В очерке «Имена героев» Владимир Апошанский рассказывает об одном из обычных эпизодов своей фронтовой жизни.

…Глубокая ночь плыла над севастопольскими холмами. Вместе с попутчиком — капитаном он быстро шел по разбитому снарядами полотну железной дороги.

Внезапно послышался злой свист немецкого снаряда. И тут же взрыв прижал их к земле.

Это был очередной артиллерийский налет. Десять, пятнадцать минут, полчаса… Огненный шквал не стихал. Разрывы то и дело сотрясали воздух, но ждать было некогда, и они побежали, не разбирая дороги, не обращая внимания на препятствия, стараясь лишь уловить момент взрыва, чтобы вовремя броситься на землю.

Бежали долго. Не хватало воздуха, начали отказывать ноги. Казалось, покидают последние силы.

— Ну, добрались, — наконец произнес капитан и словно сквозь землю провалился. Командный пункт части помещался под железнодорожным виадуком. Корреспондент вынул коробку спичек.

— Вы с ума сошли! — зло произнес кто-то. — Немцы находятся всего в ста метрах!.. Выйдем на воздух, я расскажу вам все, что вас интересует о бронебойщиках.

Это был младший политрук Колосов, душа роты бронебойщиков и хороший рассказчик. Под свист пролетавших над головой снарядов он рассказал о жарких боях, о мужестве бронебойщиков, которые подпускали фашистские танки на близкое расстояние и били по ним без промаха.

— Фамилии? — спросил корреспондент и ощупью раскрыл планшет.

Но как же в этом чернильном мраке записать фамилии? Бывало, что он записывал в свою тетрадь при свете костра, при трепетном пламени спички, но так, как сейчас, на ощупь, писать ему еще не приходилось. А записать фамилии героев-бронебойщиков надо было обязательно. О них должны знать Севастополь, флот, вся наша страна.

Корреспондент вспомнил, что в детстве любил писать с закрытыми глазами. Получалось косо и криво, но все же написанное можно было разобрать. Он раскрыл посередине тетрадь и, нажимая на карандаш, крупно, через всю страницу вывел продиктованные фамилии, переспрашивая у политрука каждую сомнительную букву.

Поблагодарив Колосова и попрощавшись, он отправился в обратный путь.

И снова взрывы снарядов на пути, оглушительный грохот боя, вой авиабомб. Близким разрывом его бросило на землю, оглушило.

Наконец, корреспондент добрался до редакции. Он бережно вынул из планшета тетрадь, развернул ее и… побледнел. На густо исписанном листе походной тетради, причудливо переплетаясь с уже написанным ранее, кривились какие-то непонятные знаки, в которых совершенно невозможно было разобрать фамилии славных героев-бронебойщиков.

Корреспондент подошел к сидевшему у телефона дежурному краснофлотцу.

— Когда отваливает катер?

— Через десять минут.

— Тогда доложите. Я снова пойду на Северную…

Он опустился на стул возле стола дежурного, уронил голову на руки и сразу же забылся тяжелым сном…

Писал Апошанский только о том, что видел сам, что пережил вместе с бойцами и командирами. Не раз высаживался с десантниками, ходил в тыл противника с разведчиками.

Бывший заместитель начальника разведотдела штаба флота С. Л. Ермаш вспоминает:

— Очень трудными и опасными были рейды наших разведчиков во вражеский тыл. И мы поначалу не соглашались брать Апошанского, хотя и знали, что он хороший и смелый человек. Тогда Владимир принес письмо члена Военного совета флота Н. М. Кулакова, в котором предписывалось мне «оказывать всяческое содействие корреспонденту «Красного черноморца» капитан-лейтенанту Апошанскому В. М.».

Действовал Апошанский, как и положено разведчику, смело, решительно, находчиво.

Один из примеров. В январе 1942 года с группой моряков-разведчиков он высадился в районе Судака. Гитлеровцам удалось обнаружить храбрецов. Произошла короткая, но ожесточенная схватка. Боевое задание разведгруппа выполнила успешно.

Вернулся Апошанский с важными сведениями о противнике, собранными им лично, а через несколько дней в газете появилась и его корреспонденция «Семь героев-черноморцев». В ней рассказывалось об изумительной отваге и находчивости советских разведчиков, о подвиге политрука Гусева, который, израсходовав все патроны и гранаты, бросился в море, предпочитая смерть позорному плену.

Герои не умирают, писал Апошанский, они остаются с нами.

Мужество и отвага военного корреспондента были отмечены высокой правительственной наградой — орденом Красного Знамени.

В сражавшемся Севастополе Апошанский был до конца обороны. Он воевал и писал. О последнем, самом тяжелом и трагическом месяце обороны он написал цикл очерков «Севастополь в июне».

В один из последних дней июня Владимир Апошанский оказался в штольнях спецкомбината № 1. Немцы, захватив Северную сторону, били из орудий прямой наводкой по улицам города. С утра до вечера в воздухе стоял несмолкаемый гул фашистских самолетов. Снаряды и бомбы рвались у входа в штольни спецкомбината. Но севастопольцы все еще продолжали трудиться. Они изготовляли мины и гранаты, так необходимые защитникам города.

В подземном цехе Апошанский увидел несколько новых минометов.

— Да это же целая батарея! — обрадовался он. — А ну, товарищи, кто умеет стрелять из минометов?

К нему тут же подошли Николаенко, Ефименко, Черников и еще несколько рабочих и матросов.

— Ну вот, батарея и укомплектована…

Ночью, когда стих артобстрел, вытащили четыре тяжелых миномета из штольни и, как могли, оборудовали огневую позицию. С рассветом минометная батарея рабочих под командованием капитан-лейтенанта Апошанского открыла огонь по гитлеровцам. Несколько дней вела она интенсивную стрельбу по врагу.

Из Севастополя Апошанский уходил в числе последних.

А затем снова бои, снова там, где наиболее опасно. Был ранен. Тонул… Летал с разведчиками в тыл фашистов через перевалы Кавказских гор.

Малая земля… Теперь отсюда, с небольшого, опаленного огнем беспрерывных сражений клочка, отвоеванного у врага под Новороссийском, шли корреспонденции капитан-лейтенанта Апошанского. Они рассказывали советским людям о легендарной отваге защитников «Земли героев». Получился целый сборник очерков, который Апошанский назвал «Малая земля».

Ему предлагали ехать служить в Москву в редакцию «Красного флота». Отказался. «Принял решение прорваться на Тамань», — писал он редактору. Там готовились десанты. Близился час освобождения Крыма, всей советской земли.

Еще 7 ноября 1941 года, когда у стен Севастополя шли ожесточенные бои, Апошанский писал в праздничном номере «Красного черноморца»: «Пройдет время, и фашистская зараза будет уничтожена. Снова настанет наш октябрьский праздник, и снова мы пойдем в торжественном марше по улицам родного города».

Он знал это. Он глубоко верил в это. Но дожить до счастливых дней победы ему не довелось.

В начале октября 1942 года пришло известие о героической гибели Владимира Апошанского.

«Дорогая Евгения Михайловна, — писал жене поэта редактор «Красного черноморца» С. С. Зенушкин, — я знаю, какую боль вызовет у вас это письмо. Соберите все силы и мужественно встретьте и перенесите горе. Владимир Михайлович, наш Володя, погиб на поле боя… Мы еще не знаем всех подробностей. Известно лишь следующее: 27 сентября он пошел с десантной группой под Темрюк (на Таманском полуострове), высадился на берег вместе с отрядом. Утром 28-го был убит.

Может, это и не облегчит Вам тяжесть утраты, но смерть Володи — наше общее горе…»

Потом стало известно, что Апошанский первым бросился на берег, занятый врагом, и огнем из пулемета прокладывал десантникам путь…

Он погиб, как погибают герои. Герои, которые и после смерти продолжают жить в памяти и сердцах людей.

Редакция газеты Краснознаменного Черноморского флота «Флаг Родины» (так теперь называется «Красный черноморец») установила переходящий приз им. Владимира Апошанского за лучшую работу.

Символично, что одним из первых обладателей приза стал молодой журналист Константин Апошанский — сын героя-журналиста.

Как и отец, Костя любит жизнь беспокойную, полную напряжения и тревог. Сейчас он моряк, является первым помощником капитана одного из передовых судов Севастопольского управления океанического рыболовства, но по-прежнему не оставляет свою журналистскую деятельность.

— Есть у меня давнишняя мечта, — говорит Апошанский-младший, — подготовить и издать сборник, в который вошли бы очерки отца и мои.

Память о Владимире Апошанском — талантливом журналисте и поэте, человеке удивительной смелости и отваги будет жить.

Герои не умирают.

П. ГАРМАШ.

ПОСЛЕДНЯЯ ЛИСТОВКА

Товарищи солдаты!

Румыния стоит перед окончательной катастрофой. Против Румынии объявлена война со стороны Англии, Канады, Чехословакии. Ваше правительство предало ваш народ и по указке людоеда Гитлера превратило вас в пушечное мясо. Кто защитит ваш народ от этой катастрофы? Неужели вы ждете помощи от Германии? Напрасно!.. Беспощадный разгром Германии и ее союзников неизбежен… Бросайте бессмысленное кровопролитие, переходите на сторону советских войск. Это ваш единственный путь к спасению и возвращению на родину.

Да здравствует братский союз трудящихся всего мира!

Текст этой листовки написан партизанкой Дорой Кравченко за несколько часов до ее ареста, за которым последовала казнь.

…Было сумрачное декабрьское утро. Робко, будто нехотя, в горы пробирался рассвет. Еще медленнее он добирался в землянку, занесенную снегом, совсем затерявшуюся в крымском лесу.

В углу землянки, на столе, сколоченном из грубых горбылей, за которым сидела Дора, колебалась желтая капля огня. В дрожащем свете каганца виднелась большая, во всю стенку, географическая карта, винтовки, прислоненные к стене, чей-то полушубок и портянки возле печки, прочие атрибуты партизанского быта. На полу, тесно прижавшись друг к другу, лежали бойцы, по-зимнему одетые, по-походному снаряженные.

Расстегнув непомерно большой ватник, она писала в блокноте листовку, предназначенную румынским солдатам: «…под Ростовом и Ленинградом лучшие немецкие дивизии обращены в паническое бегство, — быстро ложились строки. — Хваленая группа войск Гудериана наголову разбита под Москвой… В Крыму действуют славные защитники Севастополя. В тылу вам в спины бьют бесстрашные партизаны…»

Стопка листовок медленно росла.

Закончив работу, Кравченко вышла из землянки. Сразу же охватило холодом. На лес давили низко нависшие тучи. В верхушках деревьев шумел ветер. Срывался снежок. В лагерь входил новый, десятый день декабря 1941 года.

Подошел Николай Комаров, невысокий крепыш в валенках, в черном кожаном пальто:

— Управилась с агитацией, Дора Куприяновна?

— Да, товарищ дежурный. Могу доложить: сотня листовочек есть.

— Докладывай комиссару. Тот похвалит. А мне эта агитация… Мы их словцом, а они нас свинцом.

— Ошибаешься, Николай Николаевич. Слово — тоже оружие. Да еще какое! Туда долетит, куда и пуля не достанет.

Они прошли к командирской землянке. Дора вошла и доложила.

— Сто? — не поверил комиссар. — Вчера же их было два десятка.

— За ночь прибавилось, товарищ комиссар.

— Оставь одну листовочку. Пусть послужит документом, — сказал комиссар, пробегая взглядом по строчкам.

Развязывать пачку Кравченко не стала. Может, та листовка, какую хотят сделать музейной реликвией, сослужит великую службу, повернет сердце еще одного солдата на нашу сторону?

— Дайте ваш дневник, товарищ комиссар.

Она присела и быстро переписала текст листовки в комиссарский дневник. Так и дошла до нас эта листовка.

Одевшись по-городскому, Дора ушла вместе с Марией Брылевой, стойкой коммунисткой, но, как и все крымские партизаны тех дней, еще малоопытной разведчицей.

У Доры Кравченко это был тоже первый опасный рейд.

Через два часа партизанки подошли к опушке. Буран разбушевался во всю, и, надеясь, что он надежно укроет их от недобрых глаз, разведчицы, не ожидая ночи, вышли в заснеженную степь — Кравченко направилась к Карасубазару (Белогорску), а Брылева — в Симферополь.

На пути у Доры был колхозный сад. Нашла там «почтовый ящик» — потайное место связи с населением и оставила в нем половину листовок. Придет партизанский помощник, заберет листовки и распространит их среди румынских кавалеристов, что стоят в соседних селах. Оставшуюся полусотню партизанских посланий Дора несла в город.

…Полицейские вынырнули из бурана внезапно. Единственное, что успела сделать Дора — быстро наклониться, чтобы поправить чулок, и сунуть листовки в сугроб.

В камере Карасубазарской тюрьмы Кравченко и Брылева встретились — Марию тоже арестовали. Оказалось, что лес был блокирован врагами плотнее, чем думали партизаны.

Арестованными занялись гестаповцы. Разведчицы твердили одно: друг с другом не знакомы, в прилесной зоне оказались случайно — сбились с пути. Расчет на одно: может, хоть одной удастся выпутаться.

Брылевой это удалось. Одурачила-таки гестаповцев. Вырвалась. А Доре Куприяновне не повезло. Ее опознали полицейские из местных жителей. Тут же охарактеризовали ее: активная коммунистка, работница Зуйского райкома партии, вместе с другими райкомовцами ушла в партизаны.

Кравченко перевезли в Симферополь.

Вначале пробовали было посулами склонить к предательству. Не получилось. Тогда стали пытать, добиваясь, чтобы назвала тех, кто помогает партизанам.

В гарнизонах и селах передавали друг другу, зачитывали до дыр листовки, а руки, написавшие эти листовки, руки Доры Кравченко, выламывались изощренными орудиями пыток.

Но не помогли и пытки.

В марте 1942 года ее посадили в крытый грузовик и в плотном кольце автоматчиков вывезли за город. Кравченко стала у противотанкового рва, на дне которого виднелись плохо присыпанные землей тела расстрелянных.

Рассвело. На юге в дымке плыли горы. Где-то там, в лесу, партизанские костры. А с запада доносился гром артиллерийской канонады — там сражались севастопольцы…

Мужество, с каким вынесла пытки и приняла смерть маленькая женщина, потрясло даже палачей. От них узнали о мужественной смерти партизанского агитатора Доры Кравченко. По городу пошла молва. Одни утверждали, что, став у кромки рва, Кравченко гневно бросила в лицо врагов: «Стреляйте, бандиты! Всех не убьете!». Другие передавали, что партизанка умерла со словами того лозунга, каким закончила свою листовку — крикнув солдатам: «Да здравствует братский союз трудящихся всего мира!»

Абсолютно достоверно одно: Дора Кравченко погибла геройски, не выдав врагу боевых соратников.

Н. ЛУГОВОЙ.

ВО ИМЯ ПОБЕДЫ

ИЗ РАПОРТА РУКОВОДИТЕЛЯ ФЕОДОСИЙСКОЙ ПОДПОЛЬНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ Н. М. ЛИСТОВНИЧЕЙ ШТАБУ КРЫМСКИХ ПАРТИЗАН

19 февраля 1943 г., г. Феодосия.

…Десятки тысяч ни в чем не повинных мирных жителей подверглись карательным репрессиям, свинцовой буре, были зверски расстреляны, зарублены и повешены, а трупы последних даже близким родственникам не разрешалось предать земле…

Гитлеровские выродки, предчувствуя свой неминуемый крах, лихорадочно готовят и строят укрепления — доты, дзоты и прочее.

Но тем не менее, несмотря на все вышеперечисленное, на чинимый фашистскими ордами произвол, издевательства, грабеж, насилие и репрессии, — наряду с этим стали рождаться антифашистские организации. Так, например, наша организация оформилась в 1942 г. …

На первых порах в основу работы нашей организации было положено:

1. Связаться с лесом.

2. Установить связь с находящимся в городе лагерем военнопленных.

3. Установить связь с лагерем, принять меры по освобождению людей из фашистского плена.

4. Организовать партизанский отряд.

Все вышеперечисленные вопросы на сегодняшний день осуществлены…

Долой с лица земли немецко-фашистскую сволочь!

Да здравствует быстрейшая наша встреча!

Да здравствует победа!

Командир подпольно-революционной группы Листовничая[27].

Уже несколько часов шел мелкий холодный дождь вперемежку со снегом. Ноги совсем закоченели, но Листовничая все еще надеялась обменять что-либо из вещей на кусок хлеба и не уходила домой.

Задумавшись, Нина Михайловна не видела, как упитанный немецкий фельдфебель, криво усмехаясь, бросил к ее ногам конфету. Чернявый мальчишка с тонкой грязной шеей быстро наклонился к земле и тут же отчаянно закричал: на его руку с хрустом опустился кованый сапог. Вздрогнув, как от удара, Листовничая с такой ненавистью взглянула на фашиста, что тот невольно отступил. Она схватила мальчугана под мышки и, оттащив в подворотню, дула зачем-то на его помертвевшие пальцы, а ребенок, корчась от боли, давился криком.

Эту ночь она опять провела без сна. Карательные репрессии фашистов против мирного населения просто подавляли своей жестокостью. Грабеж, насилие и произвол стали обыденным явлением.

Надо бороться. Бороться всем: женщинам, старикам, даже детям. И им, сволочам, не давать покоя.

Много дней вынашивала Н. М. Листовничая мысль об активной борьбе с оккупантами. Однажды над городской окраиной она увидела воздушный бой. С тревогой следила она за ходом поединка советского летчика с фашистскими стервятниками. Вот краснозвездный самолет стал падать: сбили, гады. Она плакала, не скрывая слез. Оглянувшись, Нина Михайловна увидела женщину и мужчину, стоявших рядом со слезами на глазах.

Не сговариваясь, они бросились к упавшему самолету, вытащили из-под обломков тело летчика. На его груди блестела Золотая Звезда Героя. Они перенесли тело летчика в укромное место, вынули документы, сняли ордена и медали, а в следующую ночь схоронили Героя Советского Союза П. Г. Баранова.

— Мы отомстим за тебя, — дали они себе клятву.

Однажды к Нине Михайловне явился наш военный разведчик, прилетевший в тыл врага для сбора широкой информации о численности и передвижении фашистских войск.

Они беседовали долго.

Вскоре Нина Михайловна открыла в городе портновскую мастерскую. На работу пришли люди, которых она хорошо знала еще до войны, а также те двое, помогавшие хоронить советского летчика. Подпольную работу начали с небольшого. Сшили несколько фуфаек и рукавиц и отправили их в лес партизанам. Через несколько дней прямо в мастерскую ввалился какой-то «рабочий», оказавшийся уполномоченным из леса, Сизасом. Партизанский разведчик принес из леса такую горячую благодарность, что подпольщики растрогались до слез. С этого дня белье, рукавицы, шапки и фуфайки стали поступать партизанам регулярно.

Портновская мастерская явилась настоящей находкой для подпольщиков. Фашисты, а особенно полицаи, не раз прибегали к услугам мастерской мадам Листовничей. Им и в голову не могло прийти, что на их глазах шьется обмундирование для партизан.

Часто вечерами группа подпольщиц собиралась для обсуждения текущих дел под видом «посиделок». Для отвода подозрений гестапо они вязали варежки, вышивали гладью котят, собачек. Заглянув однажды к «посидельщицам», Нина Михайловна ахнула: одна из подпольщиц вышивала портрет Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина. Ругать ее не стала, но поторопила с окончанием вышивки.

Связной, которому передали потом портрет для партизан, вдруг сказал:

— Нина Михайловна! Хочу вступить в партию. Поручитесь за меня?

Она страшно смутилась и долго молчала.

— Видишь ли, я ведь и сама-то… беспартийная.

— Вот-те и на, — удивился связной. — Как же это вам такое дело поручили?!

— Так вот и поручили. Я давно хотела вступить в партию, да так вышло… Работала перед войной в детяслях, какая там парторганизация?.. А в общем-то не все ли это равно?!

— Да, — согласился связной, — главное сейчас — быть патриотом.

Партизаны в те дни вели тяжелые бои с оккупантами. У них было много раненых, остро чувствовалась нехватка медикаментов и перевязочных средств. Когда-то до войны Нина Михайловна работала завхозом в женской лечебнице Красного Креста, знала в городе многих врачей и сестер. Исподволь начала привлекать их к подпольной работе. И партизаны стали получать перевязочный материал и медикаменты.

Неподалеку от Феодосии гитлеровцы создали большой лагерь военнопленных. Н. М. Листовничая направила туда «на работу» нескольких членов организации — фельдшеров.

— Делайте все возможное, чтобы спасать от расстрелов наших людей, — говорила она на прощание. — Наш проводник будет отводить их в лес. Партизанам пойдет пополнение.

И фельдшера принялись за «работу». Они знакомились с заключенными, подбирали наиболее стойких, и те скоро «заболевали». «Заболевших» переводили в лазарет, а затем «списывали» как умерших. Бежавших из лагеря укрывали, переодевали в гражданскую одежду, обеспечивали поддельными документами, а перед отправкой в лес и оружием.

Оружие доставали где только могли: покупали на черном рынке, крали у фашистов, собирали за городом, на местах боев. Постепенно в старокрымском лесу из бежавших военнопленных сформировался целый партизанский отряд в 55 человек.

В те дни перед руководителем Феодосийской подпольной организации Н. М. Листовничей встала еще одна сложная задача. Как-то из леса прибыл связной и сообщил:

— Положение отряда тяжелое. Фашисты блокировали лес, установить связь с населением окружающих сел не можем. Начался голод.

Нина Михайловна ответила:

— Передай: поможем.

Ушел связной, а она долго думала, как выполнить обещание, выручить партизан. Что делать дальше с бежавшими из плена?

Теперь бывших военнопленных подпольщики не переправляли в лес, а снабжали «липовыми» документами, некоторых даже прописывали в городе, других держали на нелегальном положении. Нина Михайловна сформировала из них новый партизанский отряд, шутя называя этих партизан «надомниками». Отряд численностью до шестидесяти человек был разделен на группы, во главе которых стояли командиры и политруки. Это была принципиально новая форма партизанской борьбы. Ночью партизаны выходили на операцию, закончив ее, прятали оружие в тайники, расходились по домам, а утром многие из них выходили на работу, проявляя свою «лояльность» к оккупационной власти. В отряде были инженеры и техники, которые по заданию военной разведки провели ряд диверсий, другие партизаны проводили продовольственные операции.

А как помочь партизанам продовольствием? На заседании руководства организации Н. М. Листовничая предложила:

— Надо послать своих людей на работу на продовольственные базы и склады.

Ее предложение было принято. Кладовщики, весовщики, заведующие складами из подпольщиков создавали у себя излишки и передавали их в лес либо обеспечивали удобные условия для проведения «продовольственной операции».

Главным в работе организации все-таки была разведка. Партизаны, а через них и главный разведывательный центр постоянно получали от подпольщиков самые подробные данные о передвижении вражеских войск в районе Феодосии, о боевой технике и т. д.

В начале 1943 года большая подпольная группа действовала и в лагере военнопленных. Фашисты использовали пленных на строительстве военных объектов. Сведения о них через лейтенанта Ашота Айрапетова поступали к Н. М. Листовничей, а затем в лес.

В марте 1943 года командование партизанского соединения направило Листовничей письмо с благодарностью за очередную помощь партизанам.

«Дорогая Нина Михайловна, — говорилось в письме. — Мы получили Ваши письма и материалы. Они представляют для нас и для Красной Армии очень большую ценность. Ваши материалы полностью использованы и переданы фронту… Ваша работа имеет очень большое значение…»

Это письмо опоздало всего на два-три дня. Вечером 20 марта 1943 года в квартиру Нины Михайловны ворвались гестаповцы.

— Портниха Нина Петровна?! Битте шон, с нами на прогулка. Што, мадам не шелает?

— Но я вовсе не Петровна, господин офицер, тут какая-то ошибка.

— Молчать! Мы все о фас знаем.

Она инстинктивно бросилась к детям. Большие, обведенные голубоватой каймой глаза младшего приемыша смотрели на нее с тоской и недетской серьезностью.

Гестаповец раздраженно махнул рукой, солдаты вывернули Нине Михайловне руки и толкнули ее в машину, несколько человек остались в доме в засаде.

В помещении гестапо фашисты сразу же стали избивать подпольщицу.

— Говори, кто давал задания, кто командир партизанского отряда? Нам все известно, говори, коммунистка!

Стараясь быть спокойной, Нина Михайловна ответила:

— Я беспартийная, до войны была заведующей яслями. А теперь содержу портновскую мастерскую. Это же всем известно. Тут какое-то недоразумение. Проверьте, пожалуйста…

— Нам все известно. Вы — руководитель феодосийских подпольщиков. Если вы расскажете, кто входил в организацию, мы обещаем вам жизнь. Отвечайте!

Она молчала.

Вскоре Листовничую с группой арестованных посадили в машину и повезли в Симферополь. «Везут, видимо, в совхоз «Красный», — подумала она. — А оттуда возврата нет». С болью в душе Нина Михайловна узнала среди арестованных тринадцать своих ближайших помощников.

— Несколько человек успели бежать из лагеря, — шепнул ей Айрапетов. — Видимо, больше никого не возьмут.

От сердца немного отлегло. Нина Михайловна знала, что в лагере еще много надежных людей и они продолжат начатое дело…

* * *

После разгрома основного ядра подпольной организации уцелевшие патриоты не опустили рук. Уже в августе 1943 года на рыбокомбинате, в рыбтресте, на рыбозаводе и в водоканале оформляются новые подпольные группы, объединенные под общим руководством во главе с И. И. Полищуком («Чапаев») и К. Ф. Богдановым.

Организация, созданная Н. М. Листовничей, продолжала жить и действовать.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 мая 1965 года за мужество и отвагу, проявленные в борьбе против немецко-фашистских захватчиков в годы Великой Отечественной войны, руководитель Феодосийской подпольной организации Нина Михайловна Листовничая посмертно награждена орденом Ленина.

В. ШИРОКОВ.

ЛАСТОЧКА

Милые мои мамочка, папочка и сестричка Аллочка! Как я соскучилась за вами — полгода не видела вас, мои родненькие. Я пока жива, за будущее не ручаюсь, очень боюсь зимы, если останусь в лагере. Нас всех сильно бьют и пытают, но мы держимся стойко. Ждите меня с победой наших. Я духом не падаю. Если расстреляют, не плачьте. Умру стойко, как и подобает комсомолке. Все мечты о нашей близкой победе. Часто вспоминаю слова бабуленьки: от тюрьмы и сумы не отказывайся. Умирать за Родину не страшно. Ваша арестантка Лиля.

У самого проспекта Ленина плещется море. Проспект — это и есть набережная, самая красивая улица Феодосии, обсаженная раскидистыми тополями. То и дело над улицей, над подымающимися в горы домами реют ласточки. Быстрые, острокрылые, они то кружатся, то неожиданно пересекают улицу во всех направлениях, словно играют в какую-то ловкую, замысловатую игру. А над морем кружатся чайки.

Феодосия — это Лилин город, она родилась в нем в 1926 году. Лиля любила его, вписанный амфитеатром в полукруглые горы, увенчанный зубцами генуэзских башен.

Она любила бродить по залам картинной галереи Айвазовского, где подолгу любовалась чудесными полотнами, воспевающими море, то ласковое и спокойное, то неуемное и беснующееся…

Но то было до войны.

В войну не стало нарядной набережной, взорванные санатории обрушились грудой камней, обгоревшие тополя перестали быть пристанищем птиц. И только каменный Айвазовский по-прежнему сидел у своего дома, устремив неподвижный взгляд в морскую даль, не имевшую ни памяти, ни шрамов…

Город притих, насторожился.

По опустевшим улицам шагали гитлеровские патрули. Они опасливо озирались на руины, пытливо вглядывались в редких прохожих.

На рассвете, как только кончалось запретное время и расходились немецкие патрули, с гор спускались партизанские связные. Быстро промелькнув в узких улочках, они незаметно исчезали в дворовых калитках. Здесь их встречали надежные люди, у которых можно было оставить листовки и центральные газеты, немного отдохнуть и, забрав донесения, медикаменты, бинты, снова по знакомым тропам уйти в горы.

Таких квартир в городе было много: и в Купальном переулке, и на Карантине, и на улицах 8 Марта, Лермонтова, Сельской, да не было почти улиц в городе, где не ждали бы партизанских связных.

Идет не спеша по узкой улочке тоненькая, как тополек, девушка. У нее разлетающиеся брови и лучистые, цвета морской бирюзы глаза. Подруги называли ее Ласточкой.

На углу девушка незаметно делает знак прохожему и так же медленно направляется дальше, и прохожий тоже идет, как бы сам по себе, но именно туда, куда ведет эта девушка.

Девушке семнадцать лет, и зовут ее Лиля Журавлева.

Лиля работает в пошивочной мастерской, которую открыла Нина Михайловна Листовничая. До война Листовничая заведовала детским садом табачной фабрики. Тогда она усыновила и шестилетнего сиротку Эрика. А теперь война. Нужно же как-то кормить и себя и детей. Вот и открыла мастерскую. Лиля здесь и работает. Лиля дружит с Любой Самариной. На вид это суровая девушка, но с доброй душой.

Работают они в разные смены, в мастерской видятся редко, да оно и лучше, меньше будут бросаться в глаза недобрым людям. Мастерская маленькая, здесь и развернуться-то как следует нельзя, вот и приходится нести работу на дом, шить ночью, ничего не поделаешь — срочный заказ.

В мастерскую часто заглядывают полицаи. Нина Михайловна принимает их вне очереди, старается угодить, заказы выполняет быстро.

Уйдет полицейский, и в мастерской начинается совсем другая работа: стирают белье, штопают гимнастерки, вяжут носки.

Идут и идут в мастерскую «заказчики». Некоторые из них оставляют свертки и узлы с продуктами, медикаментами и вещи. Все это принимают Маруся Залепенко, тетя Оля и тетя Маша. Они складывают и прячут все принесенное. Часть потом понесут сами по назначению, остальное доставят другие.

Приходят в мастерскую инженер Шестсковский и заведующий хлебным бюро управы Семенов. Придут, сдадут в починку пиджаки и брюки, договорятся о цене и, вежливо простившись, уходят. А после их ухода Нина Михайловна вынимает хлебные карточки или план города, размеченный красными кружочками. Лиля знает — это военные объекты и огневые точки врага.

Конечно, Лиля не знает всего, что делает Нина Михайловна. Она знает хорошо только свою семерку. Она гуляет по городу, разносит листовки, наклеивает их, ходит по нужным адресам, провожает кого-то, сторожит у калитки, чтобы вовремя дать знать, если идет чужой.

Иногда выполняет особое задание. Это очень сложно и страшно, но ведь она давала клятву делать все, что понадобится. Принимала клятву сама Нина Михайловна Листовничая, руководитель подпольной организации. Лиля сразу полюбила эту умную, решительную женщину с такой ясной улыбкой и чистыми глазами, что все ее лицо будто светилось изнутри.

Листовничая и Журавлевы соседи. Живут в одном доме, в одном дворе по улице Лермонтова. Постучит Нина Михайловна, шепнет Лилиной матери: «Срочно нужно, Мария Павловна, придется ночь поработать». И вся семья работает: отец, мать, Лиля, даже маленькая сестренка Аллочка в постель не ложилась.

С детства Лиля любила слушать рассказы отца о его жизни. Он много знал, много пережил. До революции работал токарем в Севастопольском порту, был связан с потемкинцами, год сидел в Константиновской крепости. Потом его выслали из Севастополя, с тех пор и живет в Феодосии.

И теперь, когда вечером вся семья сидит дома с глухо завешенными окнами, Лиля снова и снова слушает рассказы отца о гражданской войне, о боях на Турецком валу, о героической смерти комсомолки Дуси Пономаревой, именем которой названа улица в городе.

Лиля часто приходит на эту улицу. Здесь она встречается с переводчиком лагеря военнопленных Леней Ашатом. Ему она передает партизанские листовки, лекарства и бинты. Сюда же для встречи с Леней приходят техник жилуправления Коля Удачин и Даниил Васильевич Самарин.

О чем они говорят с Леней, Лиля не знает. Она прохаживается у калитки, чтобы дать знать, если грозит беда…

Несчастье разразилось внезапно.

20 марта в 1943 году на квартире у Листовничей была проверена домовая книга. Полицаи ходили по двору, проверяли, кто здесь живет. Через три часа арестовали Нину Михайловну и Марусю Залепенко.

Каждый день, нет, каждый час приносил новые страшные вести. Взяли Леню Ашата, инженера Шестсковского, Семенова, врачей К. И. Шепелеву, Т. М. Пислешню, Л. И. Новикову, А. И. Богданову и многих других.

Подпольщики на улицах установили пикеты. Больше всех дежурила Лиля. Она предупреждала членов организации о засадах и арестах.

20 марта на квартире Самариных по улице 8 Марта собрались члены комитета. Было принято решение о выводе подпольщиков в старокрымские леса. Отправка в лес намечалась на 22 марта. Были названы фамилии, пароль, место сбора.

Но никто из них не пришел в лес…

21 марта были арестованы Люба Самарина и ее отец Даниил Васильевич.

Записка Лили Журавлевой на платочке.

8 апреля 1943 года арестовали Лилю. Три с половиной месяца сидела она в феодосийской тюрьме. Тюрьма была переполнена. Допросы шли с избиением. Лилю били, и матери передавали окровавленное белье. Мать стирала его, поливая слезами…

В августе следствие было закончено. Лилю Журавлеву вместе с другими участниками подполья вывезли в концлагерь смерти, созданный фашистами на территории совхоза «Красный».

Начальник концлагеря Шпекман, комендант Краузе и гестаповец Аппель творили зверскую расправу над мужчинами, женщинами и детьми. Этот лагерь был превращен в сборный пункт смертников. Фашистские изверги сгоняли сюда толпы заключенных — от 400 до 2 тысяч человек. После их уничтожения сюда доставлялись новые партии обреченных.

В лагере царил варварский режим. При изнурительном труде выдавалась в сутки буханка «хлеба» из проса, кукурузы и травы на восемь человек и литр баланды, состоящей из отрубей.

…Лиля проснулась от лагерного гонга. Это был сигнал к работе. Приподнявшись с нар, она посмотрела вниз. Измученные лица женщин, прозрачные руки детей отливали синевой на фоне восходящего солнца. Да и сама Лиля стала другой. Грязная, худая, с израненными руками, она мало чем напоминала прежнюю Ласточку. Лишь по-прежнему была она крепка духом. Ее не сломили ни пытки в гестапо, ни изнуряющая лагерная работа. Все меньше оставалось в живых заключенных, и Лиля решила передать маме весточку.

У лагеря, за колючей проволокой, стоит толпа женщин. Их много, пришли они сюда с дальних уголков. Крыма, пришли для того, чтобы узнать о судьбе своих близких, хоть издали увидеть дорогие лица.

Лиля приблизилась к проволоке. Взгляд скользнул по толпе. Что это? Кажется или это действительность? Да, это тетя Оля.

Часовой прошел мимо. Лиля быстро подошла к проволоке, перебросила скомканный исписанный платочек.

— Тетя Оля, пожалуйста, передайте маме.

Женщина подняла платочек и скрылась в толпе.

13 апреля 1944 года Симферополь был освобожден от фашистских захватчиков. По огромной территории концлагеря ходили люди — искали останки близких. Они находили забитые трупами колодцы, штабеля обугленных, сгоревших трупов, горки черных костей. Это было все, что осталось от уничтоженных фашистскими извергами тысяч советских людей, которые любили свою Родину, любили свободу и не хотели быть рабами. Лиля Журавлева была одной из них.

О. КОНДРАТЕНКО.

ДНЕВНИК РАССКАЗЫВАЕТ

ИЗ ДНЕВНИКА КОМАНДИРА ПАРТИЗАНСКОГО ОТРЯДА АНДРЕЯ ЛИТВИНЕНКО

Нашей Коммунистической партии, моему свободолюбивому народу приношу партизанскую клятву:

Клянусь быть честным, преданным нашей матери-Родине воином, до последнего дыхания с достоинством и мужеством защищать ее честь, свободу и священную независимость, биться до полного уничтожения и изгнания фашистской нечисти из пределов нашей необъятной земли…[28]

Светало. Был сильный мороз, и по ущелью разлился густой бело-молочный туман. Его пеленой накрыло расположившееся у самых гор село Баксан, огневые позиции врага вокруг него. Ровно в семь часов утра в тумане, шипя, взлетела красная ракета. И тотчас в морозном воздухе раздался клич командира Литвиненко:

— Впере-е-е-д!

Атака началась.

Отряд Литвиненко наступал с востока, два других — с юга и запада.

Но внезапного удара все же не получилось. Гитлеровцы в окопах дежурили круглосуточно. Ударили их пулеметы, дробно застучали автоматы.

Литвиненко окинул взглядом группы. Бойцы продолжали бежать навстречу огню, пригибаясь к земле. Рядом упал замертво политрук Кузьменко, за ним — Прокопчиков. Слева, ойкнув, опустилась на землю Ольга Договор. Невдалеке от нее ползла Кривохижина. Кричит «ура!», а у самой щека в крови…

Падали партизаны. Но атака продолжалась.

Через полчаса окраина Баксана была взята. Бойцы Андрея Литвиненко, преодолевая сопротивление врага, рвались к центру села — на соединение с теми отрядами, что наступают с юга и с запада…

Литвиненко торопился. Сорванный его голос не умолкал…

— Вперед!

Но внезапно раздалось:

— Полицаи сзади!

Литвиненко остановился. В восточном секторе, за перекатом, шла перестрелка. По косогору от села отходили партизаны.

Надо было выводить отряд из окружения.

— Пулеметчик Гвоздевский ранен! — крикнул Саша Иванов, командир соседней группы.

Значит, с северо-востока путь полицаям теперь открыт. Перешли в контратаку и немцы.

Решение пришло мгновенно. Литвиненко крикнул:

— Пробивайтесь к лесу. А мы прикроем.

Сняв с себя полевую сумку, передал Иванову:

— Забери…

И бойцам:

— В заслон ложись! В заслон!..

Он залег за изгородью и открыл огонь по гитлеровцам.

Группа Литвиненко приняла удар врага на себя…

Наконец, отряд, прорвав кольцо, оторвался от врага. Партизаны потеряли пятнадцать человек. Погиб и Литвиненко. Он остался лежать на снегу с простреленной грудью.

В полевой сумке Андрея Литвиненко, пробитой пулей, вместе с другими документами лежал дневник. Вот некоторые записи из него:

«6/XI-41 г.

1 ноября оставили Зую, уничтожив все ценное и общественные постройки. 4-го были на передовых позициях. Рвутся мины, жужжат осколки, свистят пули, но все это нисколько не пугает. Отходили с позиций вместе с последним пулеметчиком.

7/XI

Сегодня 24-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Утром решили подготовить хороший завтрак и отметить праздник. Однако так не вышло. Пришел в штаб связной и привел 5 красноармейцев в наш отряд. И прибежал постовой. Тревога. Немцы! Подняли всех бойцов, заняли рубежи обороны, вступили в бой…

Живем в землянке. Тесно. Питаемся холодной каурмой и лепешками, которые печем в спокойное время. Однако настроение неплохое. Лишения вызывают только шутки. Установили радио и вчера вечером и сегодня слушали доклад и речь т. Сталина.

13/XI

Вчера ходили с группой бойцов комендантской команды за боеприпасами и оружием. Я принес 1250 патронов, комиссар отряда навязал массу противотанковых гранат, набрал медикаментов. Пока дошли, устали до полного изнеможения.

Сегодня послали диверсионную группу — Козлова, Лебедева на Алуштинское шоссе с заданием взорвать мосты.

Послали также группу разведчиков в Зую, Кентугай и Мазанку.

У самой базы Мисько встретил барабановцев — Бразнеца и Волошина. Они удивились, увидев меня живым. Оказывается, в Барабановке ходят слухи, что я привязан немцами к дереву и расстрелян, а Лугового поймали немцы и увезли куда-то в машине.

Одиннадцать часов вечера. В землянке тихо. Слышится лишь сонное дыхание двенадцати спящих. Идет снег, холодно. Лежу на койке и записываю при слабом свете шахтерки. Хочется вихрем пронестись по всем деревням района и уничтожить всех гитлеровцев…

6/XII

…Живем дружной семьей, по-советски, тогда как вокруг нас Советской власти не существует. Мы как бы маленькая республика во вражеском окружении.

До боли жаль семью и особенно томит неведение. Где она и что с ней. Очень хочется увидеть детей или только знать что с ними: Ну и рассчитаюсь с фашистами и за страдание семьи, за 2-х погибших братьев и миллионы им подобных!

7/XII

…Быстро подняли отряд по боевой тревоге. Открыли огонь. Противник побросал все награбленное на усадьбе и беспорядочно побежал на гору. Поднял людей в атаку. Человек 15—20 бросилось за мной.

Что я чувствовал, ведя первый раз людей в бой? Единственное, в чем чувствовал себя плохо, — Это неизвестность, где противник и как бы не ошибиться в принятии решения. Боялся, что, если противник атакует внезапно с тыла и фланга, мои ребята могут броситься в панику, т. к. большинство впервые в бою. А то, что я впервые иду и веду людей в бой, нисколько не смущало, как будто в порядке вещей.

Комиссар, кажется, чувствовал себя так же. Он командовал второй группой бойцов и настрелялся вдоволь.

11/XII

Возвратился комиссар с хорошими новостями: Советское Информбюро сообщает, что наши войска наступают на многих фронтах. Приятно было смотреть, с каким вниманием слушали партизаны эти известия и с какой радостью их воспринимали…

20/XII утром послышались выстрелы. Румыны и немцы, открыли огонь из винтовок, пулеметов и автоматов. Партизаны залегли в скалах и за деревьями. Комаров открыл огонь из пулемета. Противник, выпустив несколько десятков мин, несколько тысяч патронов, не решился атаковать нас и позорно показал пятки, несмотря на то, что нас была горсточка, а его целый батальон.

3/I

Вернулся вечером Мозгов с группой и доложил, что ему удалось перерезать все провода между Зуей и Карасубазаром, минировали шоссе тремя минами, на которых подорвалось 2 танка у них на глазах и третий взрыв произошел, когда они уже ушли от шоссе.

5/I

К утру собрались все отряды в деревне Тау-Кипчак. Население нас приняло радушно. Выставили охрану.

Утром послали разведку в Зую и др. деревни. Захватили 3 автомашины, пленного офицера. При перестрелке убито 8 немцев. Потерь у партизан не было.

30/I

Вернулась с Алуштинского шоссе группа Иванова, задание выполнила: установила 8 мин. При установке мин они пропустили вражеский патруль в количестве 15 человек, а когда минировали и отошли, то слышали 3 взрыва мин. Очевидно, взорвались те патрульные…

13/II

Противник пришел двумя группами, всего человек 50. Пострелял и хотел отходить, но наш огонь заставил его пометаться. Потеряв несколько человек убитыми и ранеными, он еле выбрался. Начали выпускать свою газету «Красный партизан».

Последняя запись в дневнике была сделана 21 февраля 1942 года.

«Только что вернулся с рекогносцировки местности у Улу-Узени… Ходили вместе с командирами 21-го и 14-го отрядов. Вид с нашего наблюдательного пункта замечательный: снежные вершины гор с лесом по их склонам, внизу к морю холмистое место, поросшее кустарником.

Море бурное, неприветливое. Обидно до боли: всего несколько месяцев тому назад отдыхал у этого моря — такого близкого, ласкового. Любовался этими горами, как хозяин. А сейчас? Каждую минуту может обстрелять любой куст, любая складка местности, только за то, что ты хочешь свободно ходить по своей земле. На море, по которому не так давно в разные стороны сновали рыбацкие лодки, катера, пароходы, сейчас безжизненно — ни одного дымка на горизонте».

В тетрадке находился еще листок, на котором записаны боевые дела отряда:

«1—4 ноября 1941 г. Район 1-й баксанской казармы. Отряд, взаимодействуя с пограничниками, уничтожил 9 солдат и одного офицера. Взята полевая сумка офицера с документами. Разбита легковая машина.

7 ноября. Яман-таш. В перестрелке сбиты три немецких конника.

13 ноября. Алуштинское шоссе. Группа Козлова и Лебедева на минах подорвала грузовик с живой силой.

7 декабря. Район горы Тырке. Отряд дал бой карателям. Убито 9 солдат, ранено более тридцати. Взят пулемет, 5 винтовок, другие трофеи.

20 декабря. Яман-таш. Бой с батальоном карателей. Убито 9 солдат, ранено более пятнадцати.

3 января 1942 года. Автомагистраль Симферополь — Феодосия в районе Зуи. Группа Семена Мозгова на минах, сконструированных партизанами, подорвала два средних танка и грузовик с автоматчиками.

5 января. Село Тау-Кипчак. Отряд, заняв село, вел бой. Убито 13 солдат. Сожжено три грузовика. Взят в плен офицер.

6 января. Группы Иванова и Юлдашева, пробиваясь из окружения, три раза вступали в бой с карателями. Убито и ранено более 150 фашистов…»

К осени 1942 года на боевом счету Зуйского отряда, который носил теперь имя Литвиненко, значилось 1149 уничтоженных солдат и офицеров противника. По числу истребленных фашистов, по размаху разведывательной и политической работы этот отряд занял первое место в Крыму.

В Зуйском районе Крыма есть село Литвиненково. Есть и школа им. А. Литвиненко. В центре поселка Зуи высится лабрадоритовый обелиск. На мраморе — имена героев, павших в борьбе за свободу и независимость Советской Родины. Первым стоит имя Андрея Литвиненко.

Н. ЛУГОВОЙ.

ПОДВИГ БАРТОШИ

В парторганизацию 3-го партизанского отряда Крыма. От кандидата в члены ВКП(б) Бартоши Василия Павловича.

Заявление

Прошу первичную парторганизацию принять меня в члены ВКП(б). Я обязуюсь выполнять честно и добросовестно все обязанности, какие будут возложены на меня.

19 мая 1943 года.

В. Бартоша.

Это заявление в партийную организацию командир группы партизанских подрывников Бартоша написал незадолго до своего последнего боевого рейда.

…Коммунисты партизанского отряда сидят под скалой тесным полукругом, по привычке прижавшись друг к другу, не расставаясь с оружием. А в центре полукруга стоит Бартоша — низкорослый, коренастый, с добродушным лицом, освещенным лучистыми голубыми глазами. На голове пилотка летчика с красной партизанской ленточкой. Из-под расстегнутого ворота выцветшей гимнастерки пехотинца выглядывает полосатая матросская тельняшка. На ногах — постолы чабана. Одежду партизана дополняют брезентовые штаны, пестрящие дырами, прожженными кострами.

Боевые товарищи хорошо знают Бартошу, однако кто-то просит рассказать автобиографию — таков партийный порядок.

— Народывся у тыща девятсот шистнадцятому роци, — тихо говорит Бартоша, — на Черниговщини. Батько, Павло Марковыч — людына трудова и радянська: красногвардиець, потим колгоспнык. Маты — домашня хозяйка. Сам — учився, служив червоноармийцем та старшиною. Сим рокив працював тракторыстом, комбайнером. Зараз — тут. Воюю.

Бартоша — очень скромный человек, к тому же на редкость немногословный. Вернувшись после успешного боевого задания, он о своих, нередко героических, делах докладывал одним словом: «Выполнили» или «Ударили», а то и короче: «Вжэ!», «Всэ!».

На партийном собрании ни слова не сказал о боевом крещении под Львовом. О боях в Житомире. О ранении и тяжелом двухнедельном выходе из окружения. О трудных боях под Херсоном и вторичном окружении. Об участии в освобождении Ростова. О том, как сражался на Кавказе. О знаменитой Керченско-Феодосийской операции, о боях за Феодосию и Судак. О новом прорыве из окружения. Наконец, о полуторагодичных боевых делах в тылу врага.

Коммунисты, видно, не удовлетворены его кратким ответом.

— Вася! А сколько эшелонов на счету твоей группы?

Бартоша молчит. Потом так же тихо произносит:

— Та шисть.

Слушали Бартошу такие же, как он, ветераны партизанской войны. Многие из них — сами подрывники. Кто-кто, а они знают, что скрывается за цифрой 6. Это шесть опасных двухсоткилометровых рейдов по степи, где в любую минуту возможна встреча с врагом; минирование полотна железной дороги, зорко охраняемого патрулями, затем шесть катастроф. Вражеские переполохи. Поиски. Преследования…

Заявление В. П. Бартоши.

— Ну, а что скажешь, Василий, партийному собранию, как в дальнейшем?

— Я напысав. Сполню всэ… Чесно. Добросовисно.

— Кто «за»? — спросил председательствующий. Руки подняли все. Секретарь взял заявление Баргоши и тут же написал на нем: «Принят в члены ВКП(б) партсобранием 22/V-43 года единогласно…»

А вскоре после этого Бартоша был в очередном рейде. Минировали полотно железной дороги.

Где-то на востоке громыхнул взрыв. Ночная степь сразу же отозвалась ворчанием стрельбы. Василий Бартоша насторожился.

Прошлой ночью на дороге было спокойно. Группе Бартоши удалось незамеченной поставить в разных местах две мины замедленного действия. Обошлось без стычек. Сейчас тоже все шло, как задумано. Василий прилаживал под рельс толовый заряд. Рядом — Ваня Швецов, совсем молодой, горячий парнишка. В его руках мина и пучок проводов. Сухопарый Илья Мычка и широкоплечий рослый Михаил Бакаев с автоматами на изготовку лежали между рельсами, зорко всматриваясь в темно-серую пелену ночи, — прикрывали минеров.

Послышался новый, приглушенный расстоянием, взрыв. Еще взрыв. На востоке небо осветилось огнями ракет. Потом ракеты вспыхнули на севере и западе. Послышалась стрельба.

Шум стрельбы приближался. Ракеты разных цветов все ближе очерчивали в небе огненные дуги. Волна переполоха, поднятая взрывом, катилась сюда, к Биюк-Онлару[29].

Бартоша не торопился. Умудренный опытом, он строго соблюдал главное правило минера: не ошибиться. Хорошо натренированные руки делали свое дело уверенно и расчетливо. И когда крики да стрельба патрульных послышались уже невдалеке, Василий тщательно засыпал ямку, сровнял и пригладил землю, присыпал припасенным сухим песком, потом рассеял полову (половой полицейские усыпали всю насыпь).

Итак, третья мина поставлена. До утра можно еще совершить переход на новый участок дороги и там подложить врагу четвертую, последнюю мину.

Но пройти партизанам не удалось, вдоль дороги рыскали полицейские патрули. Приближался рассвет, и надо было подумать о месте дневки. Повернули на восток. Прошагали километров пять, но и тут вокруг слышалась стрельба, взлетали ракеты. Бартоша решил:

— Переднюемо, хлопци, в пустошах совхоза «Китай». А потим знову вылиземо на дорогу.

В пути неожиданно наткнулись на какую-то группу. Сгоряча чуть было не перестреляли друг друга. Разобрались — свои, группа Саши Старцева, из их же, третьего, отряда. Со Старцевым ребята тоже боевые: Михаил Беляев, Александр Карякин, Максим Куценко.

Встрече ребята обрадовались, решили дневать вместе. Район дневки выбрали поблизости к селу Аджикечь. Тут враг держит большой гарнизон. Отряд полиции. Меньше вероятности, что именно здесь будут искать. Пока добрались, наступил рассвет. Забрались в центр кукурузного поля. Каждый вырыл неглубокую щель, лег в нее, закрылся комьями и травой, голову повязал пучком мышея — в двух-трех метрах пройдешь и не заметишь. Завтракали уже лежа каждый в своем окопчике.

Из села доносился шум: кричали дети, лаяли собаки. В степи где-то стреляли: облава продолжалась. Но на кукурузном поле, где притаились минеры, было тихо. Лишь в десятом часу в поле послышались людские голоса. Вероятно, крестьяне вышли на общинные работы.

Припекало. Хотелось пить, а еще сильнее одолевал сон. Сказывались три ночи пешего марша, три знойные, полные тревог дневки. Но нужно было бодрствовать, слушать, следить за всем, что происходит вокруг.

Солнце припекало все сильнее. Во рту пересохло, говорить стало трудно. И тут их неожиданно увидела одна из женщин, вышедших работать. Ее не успели остановить. Женщина побежала в село, и партизан охватила тревога: выдаст или промолчит?

— Переберемось, хлопцы, в другой кинець поля, — решил Василий.

Они поднялись, притоптали ямки, в которых лежали, потом перебежали, пригибаясь, и залегли в самом конце кукурузного поля. Дальше бежать было некуда: перед ними простиралась открытая степь.

— Зарывайтэсь, хлопци! — строго приказал Бартоша. — Будэмо лежать тыхо. До останний можлывости.

Стали маскировать окопчики, но невдалеке послышался шум, и Бартоша приказал затаиться.

Усилился ветерок, кукуруза зашелестела. Теперь нельзя было расслышать шума шагов даже вблизи.

Михаил Беляев приподнял голову и посмотрел в сторону Бартоши. Василий держал в зубах стебелек и неотрывно глядел вперед.

Вдруг кукуруза затрещала. Беляев увидел толстого гитлеровца. Тот шел в трусах и ботинках как раз по тому междурядью, в котором лежал Беляев.

Беляев сжался, как тугая пружина. Вот немец занес ногу для нового шага, да так и застыл с перекошенным от испуга лицом. Беляев с силой оттолкнулся от земли. В следующий миг он уже сжимал горло прижатого к земле врага, а подоспевший Бартоша всадил солдату в бок кинжал.

Но шум засекли. Хлопнул выстрел, еще и еще… Рядом, ударяясь о стебли, рвались разрывные пули. Беляев тоже выстрелил. Немец упал. Упал в окопчик и Михаил. Он припал щекой к автомату и открыл огонь. Застрекотали автоматы Бартоши и других партизан.

Поле взъерошилось. Автоматные очереди, хлопки выстрелов и рвущихся пуль смешались с резкими криками команд, со стонами раненых, с хрустом ломающихся стеблей. Фашисты наседали. Они знали, что больших отрядов тут не бывает, и лезли напролом. Партизаны отбивались упорно. Отступать некуда. Надеяться не на что.

Ожесточенный бой длился недолго. Но Бартоша знал: фашисты получат подкрепление и за передышкой последует атака.

И он скомандовал:

— На проры-ы-в!

Команда подняла ребят из окопчиков. Не было только Старцева.

— Старцев! До мэнэ! — позвал Бартоша.

— Он… убит, — сказал Карякин.

Бартоша схватил гранату и крикнул:

— Гранатами! За мною! Ура!..

Бартоша рванулся вперед, за ним побежали остальные.

Было похоже на то, что из круга врагов вырвались. Только голос Бартоши доносился теперь откуда-то сзади, — видно, остался прикрывать их огнем.

Беляев обернулся и увидел Бартошу с гранатой, занесенной для броска. Вслед за дробной автоматной очередью Василий, качнувшись, стал опускаться, и тут в его руке вскинулся веер огня с дымом и грохнул взрыв…

Их было восемь. Вернулось в лес четыре: Беляев, Швецов, Куценко и Мычка. Они все и рассказали.

Василий Бартоша до конца выполнил долг коммуниста.

Н. ЛУГОВОЙ.

ПАРТИЗАНКА

ЗАПИСКА ПАРТИЗАНКИ КЛАВЫ ЮРЬЕВОЙ

…Всем существом своим я ненавижу фашистов, а их пособников еще сильнее, ненавижу с такой силой, с какой люблю свою Советскую Родину, люблю ее особенно сейчас, когда она в опасности, страдает и так мужественно борется…

Клава Юрьева.

Клаву Юрьеву не зачислили в партизанский отряд, когда с приближением фашистских войск к Крыму стали формироваться отряды народных мстителей.

— Молода еще, трудности партизанской жизни не для тебя, — пояснил командир отряда.

Когда гитлеровцы ворвались на полуостров, отряд ушел в лес. После перехода в свой район партизаны выстроились на небольшой опушке леса. И тут командир увидел в строю Клаву:

— А ты как попала сюда?

— Обыкновенно, товарищ командир, ножками, — а лицо так и светится улыбкой. — Надеюсь, что назад, на съедение фашистам не отправите.

Посмотрел командир: короткая шубка, шапка-ушанка, брюки-галифе, щегольские офицерские сапоги, а выправка настоящего солдата. Словом, молодец молодцом. Что с такой сделаешь?

Приняли. Стала Клава партизанкой. С первого же дня не признавала никаких скидок: на пост так на пост, в бой — вместе со всеми.

Побежали партизанские дни, один другого тревожнее, труднее, опаснее.

7 ноября 1941 года, на седьмой день партизанской жизни, Клаву послали за мясом, спрятанным в зарослях молодого дубняка, недалеко от глухой дороги. Бочка с бараниной была залита жиром. Жир застыл, и Клава, наклонясь над бочкой, с усилием отковыривала его ложкой.

Вдруг совсем близко раздалось: «Хенде хох!»

Разогнулась и — обомлела: невдалеке группа немецких автоматчиков.

— Ком! Ком! — кричали немцы.

Вот она, гибель! Страшная, неотвратимая. Шаг назад — и десять автоматов брызнут свинцом.

— Ком! Ком!

Что же делать? Оцепенение постепенно проходило.

— Ком, фрейлен! Ком!

Голоса чужие, лающие, но уже меньше у них настороженности: увидели, что одна, и дула постепенно опускаются. Машут руками: иди, иди…

Девушка сделала шаг, другой и вдруг стремительно бросилась в обрыв. Автоматчики открыли огонь, но было уже поздно: лес надежно укрыл партизанку.

Ушла Клава. Десять не взяли одну…

5 января 1942 года. Партизаны подошли к автомагистрали Симферополь — Феодосия, по которой гитлеровцы перебрасывали подкрепления на Керченский полуостров, стремясь сдержать наступление советских войск, высадившихся в Керчи и Феодосии.

В Зую прибыли немецкие части. Остановились. А сколько их? Чем вооружены? Где стоят? Надолго ли расположились? Как охраняются? Разведать требуется быстро.

Направили Юрьеву. И вот идет по дороге девушка, одетая по-деревенски. Без пропуска, без паспорта, без справки, удостоверяющей личность (партизанская разведка в тот период еще не располагала ни документами, ни временем для их изготовления). Клава остерегалась встречи с немцами. И хоть с виду держалась уверенно, даже беспечно, внутренне вся напряглась. Еще издали разведчица заметила группу врагов на дороге. Свернула в сторону. Но и там стояли грузовики с пулеметами, рядом толпились солдаты с винтовками и автоматами. Скрываясь в кустарнике, подошла к речке Зуйке.

Что делать? Не возвращаться же в отряд, не выполнив задания. Идти напролом — задержат.

Клава остановилась в гущине заснеженных кустарников. Сплошной стеной стояли они вдоль берега. Другая такая стена тянулась по противоположному берегу, надежно скрыв речку, которая текла, словно в тоннеле.

А что, если речкой?..

Ступила в воду — и тотчас же ноги обожгло.

Пошла медленно, осторожно, чтоб не привлечь внимания немцев. Уже через несколько метров ноги словно одеревенели. Но она продолжала идти. Шла почти шесть километров. Три часа в январской холодной воде.

И все же Клава прошла до поселка Крымроза. Встретилась с кем надо. Послали людей в Зую, в соседние села. В течение дня она получила ценные сведения о противнике. Узнала и о страшной судьбе своей семьи: отец, мать и сестра Лида — участники подполья — расстреляны.

Возвращалась Клава тем же путем — речкой.

Шли дни. Набегали события. За девять месяцев партизанской жизни Клава стала опытнее. Комсомольцы отряда избрали ее секретарем.

В июле 1942 года фашистские войска предприняли широкий прочес партизанского леса. Несколько сот гитлеровцев окружили Зуйскую заставу. Шестьдесят партизан вторые сутки отбивали непрекращающиеся атаки. Каждый боец бился за десятерых.

— Смелее! Смелее, ребятки, — кричит комсомольский вожак.

А сама бьет из винтовки. При каждом выстреле плечо ее вздрагивает.

— Есть, гад! Еще один!

Клава осматривается по сторонам: как там? Потом ползет вдоль окопов, подбадривая бойцов, хоть и горит раненое плечо, наскоро перебинтованное.

Внезапно умолк «максим». Клава подползла к окопу пулеметчиков. Убит пулеметчик. Вместе с ней в окоп спрыгнул политрук группы Никита Бороненко.

— Давай, Никита! Я ленту направлять буду…

«Максим» в руках Бороненко бьет метко. Политрук ведет огонь короткими очередями — экономит патроны.

Все больше гитлеровцев остается лежать неподвижно перед окопом. Но вот пулемет умолк снова. Место пулеметчика занял командир. Но вскоре был убит и он. За пулемет легла Клава Юрьева. Нажимая гашетку, она, казалось, вкладывала всю свою ненависть к врагу. Фашисты еще больше усилили огонь по «максиму». Пуля обожгла шею Клавы. Превозмогая боль, она попыталась продолжать огонь.

— На прорыв! Собирайся на прорыв! — послышалась команда Колесникова, начальника штаба.

— В контратаку! За Ро-о-о-дину!..

Призыв поднял всех. Встала и Клава. Товарищи помогали ей бежать. Бежали прямо на линию немецких окопов. Прорвались!..

Поредевшая группа партизан устремилась к буковому кордону. Немцев там не видно.

До густых зарослей оставалась сотня метров, когда Клава упала…

— Клава! Клава!

Ее подхватили на руки. Но когда достигли леса, Клава уже не дышала.

На могиле Клавы Юрьевой стоит обелиск. На нем надпись: «Здесь в 1941—1942 годах геройски сражалась и в бою за Советскую Родину 24.VII.1942 г. пала смертью храбрых отважная партизанка, комсомолка Клава Юрьева».

Н. ЛУГОВОЙ.

КОМАНДИР ПОДПОЛЬНОГО БАСТИОНА

ПИСЬМО В. РЕВЯКИНА КОМАНДИРУ РАЗВЕДОТРЯДА КАПИТАН-ЛЕЙТЕНАНТУ ГЛУХОВУ

Добрый день, дорогой товарищ! Шлю я Вам свой горячий большевистский привет и множество самых наилучших пожеланий в Вашей плодотворной работе на благо Отечества во славу и честь русского народа.

Сегодня я имею счастье видеться со своими боевыми друзьями, возвратившимися с пути от Вас. Дорогой товарищ, я не могу здесь словами выразить Вам ту радость, которую я испытал в час разговора с ними о достигнутой ими цели и испытываю теперь, воображая в своем мышлении ту помощь, которую мы в состоянии теперь оказать Родине и своему Отечеству.

Я не могу здесь не поделиться с Вами о том, что были дни, когда молодой патриот в дни свирепого царствования немцев кипел ненавистью к врагу, когда я, полон большевистской энергией, не знал, как воплотить в жизнь, как показать своей Родине свои способности и свою преданность.

Долгое время мучил меня вопрос, с чего начать и на кого опереться. Город казался для меня лишен советских людей, он покрылся черным мраком свирепого покорения населения. Не было проблеска родного советского солнца…

Теперь же я имею право сказать, что я не один, со мной много поделивших судьбу своей жизни. Теперь я имею вас — старших товарищей, от которых я буду иметь поддержку, советы и указания, с помощью которых, наконец, я в состоянии воплотить в жизнь весь тот запас энергии, который должен использовать для Родины.

Клянусь тебе, дорогой товарищ, что я хоть и молодой патриот и подвигов за своими плечами не имею, но в предстоящей работе покажу свою способность и преданность.

Все поручения, возлагаемые Вами на меня и мою организацию в целом, будут с честью выполнены.

С тем до свидания, с большевистским приветом остаюсь ваш товарищ

В. Ревякин.

8.3.1944 г.[30]

Четырнадцатого апреля 1944 года, за день до того, как передовые части наступавших советских войск появились на дальних подступах к Севастополю, гитлеровцы после зверских пыток расстреляли группу арестованных подпольщиков. Среди них был и Василий Дмитриевич Ревякин — руководитель севастопольского подполья.

Ревякин и его боевые товарищи погибли, так и не дождавшись победы, в которую верили, ради которой боролись, которой отдали все, что могли. Они погибли непокоренными, успев сделать многое, пройдя через все испытания.

Василий Ревякин, учитель из саратовского села Данилкино, в борьбу с врагом вступил в первые дни войны. 18-й артиллерийский полк майора Богданова, в котором он служил, встретил врага на реке Прут. Потом — бои под Одессой, осажденный Севастополь. Здесь он не только снабжал бойцов продовольствием (старшина Ревякин был начальником продсклада), но и ходил в разведку, участвовал в отражении вражеских атак.

Уже после оставления Севастополя он вместе с другими бойцами отряда прикрытия еще долгих пять дней и ночей дрался с врагом на последнем клочке крымской земли — Херсонесском мысе. Без воды и пищи. Без артиллерии, минометов, почти без патронов моряки и приморцы, стиснув зубы, ходили в полный рост на захлебывающиеся пулеметы врага.

Потом — плен. Молча брел в колонне измученных, как и сам, пленных. Еле передвигал ноги. И все же мысль о побеге, зародившаяся еще в те минуты, когда фашистский автомат уперся в грудь, не покидала его.

Вечером колонна медленно обогнула Южную бухту и, извиваясь, потянулась по Лабораторному шоссе. С обеих сторон белели в сумерках домики, притулившиеся к нависшим горам.

Ревякин встрепенулся, весь напрягся: бежать! Тут каждый поворот улицы, каждый дом знакомы: здесь стояла их часть, здесь не раз встречались они с Лидой Нефедовой и вместе бродили по Лабораторке. Вот и дом тети Наты — Анастасии Павловны Лопачук, которую он хорошо знал. Воспользовавшись замешательством в колонне (женщины и дети старались передать пленным продукты, воду, а конвоиры отгоняли их), несколько пленных и в их числе Ревякин выскользнули из колонны. Вскоре Василий был уже в доме Лопачук. А утром пришла и Лида — взволнованная, обрадованная встречей. Она предложила Василию укрыться в ее комнате, чудом оставшейся целой в разрушенном доме. Здесь и поселились, на Комсомольской улице Корабельной стороны. Они стали не только мужем и женой, но и близкими боевыми товарищами. Вместе думали, как жить дальше, как продолжать борьбу с врагом, несмотря на страшный фашистский террор в городе.

«Все покрылось мраком фашистской ночи, — писал в те дни Ревякин в своем дневнике. — Нигде не видно проблеска советского солнца. Что же дальше? Рабство? Унижение и позор? Нет! Не может быть!»

Василий Ревякин начал с того, что пошел в полицию на регистрацию.

— Ревякин Александр Дмитриевич, — представился он.

На вопросы отвечал спокойно, уверенно:

— Учитель, преподавал химию… Нет, в армии не служил. Почему? Болел туберкулезом и ревматизмом. Беспартийный. Все документы сгорели. Кто может подтвердить, поручиться? Да, подтвердить могут…

И это предусмотрели Лида и Василий. Одной из поручительниц была Анастасия Павловна. Вот только вместо Василия пришлось стать Александром, но к этому привыкнуть можно. Зато получено разрешение на жительство и прописку. Устроился работать учителем в школу.

Постепенно сколачивал подпольную группу. Кроме Лиды и Толи Лопачука — четырнадцатилетнего сына Анастасии Павловны, в группу вошли бежавшие из плена Кузьма Анзин, Максим Пахомов, Михаил Балашов, Георгий Гузов, позже Михаил Шанько, Иван Пиванов и другие.

И вот в городе появилась первая листовка. Она заканчивалась словами: «Севастопольцы! Поднимайтесь на борьбу за нашу Советскую Родину, за наш родной истерзанный город!

Помогайте Красной Армии громить врага. Всеми силами ускоряйте час, когда красное знамя вновь будет развеваться над нашим городом русской славы — Севастополем!»

Размноженная листовка (ее написали от руки в двадцати пяти экземплярах на тетрадных листках) была распространена в городе. Советские люди приняли листовку, как слово партии, как ее призыв к борьбе с оккупантами.

В марте Ревякин встретился с руководителем другой подпольной группы, действовавшей в военном порту, — Сильниковым.

«17.03.43 состоялось первое совещание, на котором присутствовало всего 2 человека X и Y, — записал в дневнике Ревякин, — на котором они ближе узнали друг друга, обменялись мнениями и подробно договорились о начале работы».

А позже, в мае 1943 года, состоялась встреча и с Николаем Терещенко, который возглавлял еще одну севастопольскую группу, действовавшую в лагере военнопленных.

По инициативе Ревякина все три подпольные группы были объединены в одну — Коммунистическую подпольную организацию в тылу у немцев (КПОВТН). Численность ее впоследствии возросла до ста двадцати человек.

Организация имела свой устав. Он не только содержал организационные основы, но и служил своеобразной программой действия севастопольских подпольщиков.

Штаб подпольной организации, который возглавлял Ревякин, провел большую организационную работу. Был всесторонне разработан «План действия на случай высадки десанта Красной Армии». Из мужчин, владеющих оружием, решено было создать боевую группу для оказания помощи войскам в случае высадки десанта, вооружить ее винтовками, пистолетами, гранатами, а также обеспечить перевязочным материалом.

Организация была тщательно законспирирована. В ее состав принимались только стойкие, проверенные люди, готовые на все ради победы над фашистскими захватчиками. Нельзя без волнения читать клятвы советских патриотов, вступавших в подпольную организацию. Они шли на подвиг и были готовы к нему; они шли на смертельную опасность и знали это. Ненависть к фашистским оккупантам, уверенность в победе придавали им силы в борьбе с врагом.

«Вступая в ряды народных мстителей, — писал Василий Ревякин в своей клятве, — обязуюсь: честно и беспрекословно выполнять все поручения и задания, возлагаемые на меня и всю мою организацию в целом со стороны командования Красной Армии. Глубоко хранить тайну в работе.

Если понадобится, готов отдать жизнь за победу над злым фашизмом.

За невыполнение вышеперечисленных мною обязанностей отвечаю перед Родиной по законам военного времени…»

Все чаще и чаще на уцелевших стенах домов, на базаре, под калиткой, за закрытыми ставнями окон, а то и просто на оживленных дорогах и тропинках, проложенных среди городских развалин, находили севастопольцы листовки, подписанные уже знакомыми буквами: «К.П.О.В.Т.Н.».

КПОВТН действовала, коммунистическая подпольная организация развертывала свою полную опасности работу.

Листовки уже не удовлетворяли подпольщиков. Хотелось, чтобы громче звучало горячее слово подпольной организации, чтобы как можно больше советских людей знало о нашей великой победе под Сталинградом, о том, что хваленая гитлеровская армия под ударами советских войск отступает, что недалек час освобождения Крыма, и всем советским людям надо подниматься на борьбу с врагом. Нужна была газета.

Клятва В. Д. Ревякина.

В доме № 46 на Лабораторном шоссе, где поселились Ревякины, вскоре в искусно замаскированном подвале была оборудована типография. Шрифт доставали по частицам. Редактором газеты назначили Георгия Гузова, одного из ближайших помощников Ревякина, которому Василий помог устроиться работать в школу.

И вот 10 июня 1943 года вышел первый номер газеты, названной «За Родину!». С какой жадностью советские люди читали и перечитывали этот небольшой листок, доносивший родной голос Москвы.

Газета, тираж которой составлял пятьсот-шестьсот экземпляров, распространялась не только в Севастополе. Железнодорожники доставляли ее и в другие районы Крыма и Украины. Выходила она почти регулярно дважды в месяц.

Оккупанты неистовствовали. Пятьдесят тысяч рублей, снабжение продовольствием и вывоз в Германию (чтобы избежать кары подпольщиков) — такую плату обещали гитлеровцы тому, кто поможет раскрыть подпольную типографию. Предателей не нашлось. Газета продолжала выходить. 8 марта 1944 года, за восемь дней до ареста руководителей организации и за два месяца до освобождения Севастополя, появился ее последний, двадцать пятый номер. К этому времени было издано и 36 листовок.

С приближением советских войск к Крыму деятельность подпольной организации еще более активизировалась. С особой радостью было встречено сообщение о том, что войска 4-го Украинского фронта форсировали Сиваш и взяли Перекоп, захватив плацдарм на крымской земле, а Приморская армия, наступавшая из Тамани, выбросила десант на Керченский полуостров.

«Дорогие граждане г. Севастополя и других районов Крыма! — обращались подпольщики в эти дни к крымчанам. — Вам ясна картина военных событий последних дней…

Наступил решительный момент. Каждый гражданин, любящий свою Родину, должен оказать помощь своей освободительнице — Красной Армии. Патриот! Ты должен задать себе вопрос: чем ты помог своей армии? Какую помощь ты оказал партизанам в их борьбе с немецкими захватчиками, как ты спасал свою Родину от иноземных покорителей?

Дорогие товарищи севастопольцы! Встретим нашу армию-освободительницу боевыми делами… Все, как один, поднимайтесь на священную борьбу с немецко-фашистскими оккупантами. Вперед, на помощь Красной Армии, за освобождение столицы Черного моря — Севастополя — и солнечного Крыма!»

Подпольная организация усилила свои удары по врагу. Ее деятельностью умело руководил В. Д. Ревякин, которого в городе знали как тихого, лояльного к немецким властям преподавателя химии.

Диверсии проводились в самых различных районах города. Это действовали группы Сильникова, Терещенко, Горлова и другие. Летели под откос вражеские эшелоны — патриоты насыпали в буксы песок, наливали воду, разбирали железнодорожное полотно. Взлетело на воздух три эшелона с боеприпасами на станции. Однажды, отвернув краны, опорожнили шесть бензоцистерн. Группа железнодорожников похищала оружие, продовольствие и бумагу прямо из вагонов.

Большинство паровозов стояло на ремонте. Ремонт их умышленно затягивали.

В Северном доке были взорваны котлы электростанции, которую немцы пытались ввести в строй. Не вернулась с моря фашистская подводная лодка, «отремонтированная» перед этим группой рабочих во главе с мастером Александром Сергеевичем Мякотой. Сгорели от «неизвестных причин» большой катер, подготовленный к спуску на воду, потом танкер с нефтью, отремонтированный севастопольскими рабочими.

Гибли в борьбе и патриоты.

В октябре 1943 года гестаповцам с помощью провокатора удалось раскрыть группу Сильникова. Вместе с руководителем группы они арестовали и после жестоких пыток расстреляли его жену Таисию Дмитриевну, Н. Матвеева, Г. Каратаева, К. Федорова, С. Агаева.

Но вместо погибших в работу подпольной организации включались все новые и новые патриоты.

Смелыми бойцами подполья проявили себя бежавшие из фашистского плена. Побеги военнопленных подпольщики устраивали не раз. Удалось организовать побег и Н. И. Терещенко.

У подпольщиков было около тридцати нелегальных квартир, в которых первое время укрывались вырвавшиеся из плена товарищи. Одних Ревякин переправлял в партизанский лес, других устраивал на работу в порт, на железную дорогу и в другие места, где нужны были свои люди.

После неоднократных попыток Ревякину удалось установить связь с командованием Черноморского флота. Подпольщики стали передавать командованию ценные разведывательные сведения.

Фашистские каратели с ног сбились в поисках подпольной организации. В начале февраля им удалось напасть на след патриотической группы железнодорожников. Товарищи мужественно перенесли все пытки и погибли, но, как и патриоты группы Сильникова, не выдали никого.

Над организацией нависла опасность. Часть подпольщиков, за которыми была установлена слежка, Ревякин переправил в лес.

Весна несла освобождение, и подпольщики Севастополя тщательно готовились к встрече наших войск. Усилили разведывательную работу, готовили боевые группы. Подготовка шла по специальному плану, разработанному штабом КПОВТН.

И тут случилось непоправимое: в марте 1944 года Василий Ревякин и около двадцати подпольщиков были арестованы. Среди них были Терещенко и жена Ревякина Лида. Палачи не пощадили даже ее, готовившуюся стать матерью.

Оставшиеся в строю подпольщики продолжали борьбу с врагом. Они передали командованию ценные сведения об обороне врага, поддержали огнем наши передовые части, ворвавшиеся в Севастополь.

Подвиг героев высоко оценен советским народом, партией и правительством. Руководителю подполья Василию Дмитриевичу Ревякину присвоено (посмертно) звание Героя Советского Союза, Н. И. Терещенко и П. Д. Сильников посмертно награждены орденом Ленина. Орденами и медалями Советского Союза отмечены подвиги и других подпольщиков.

П. ГАРМАШ.

«УМИРАЮ ЗА ДЕЛО ЛЮБИМОЙ РОДИНЫ»

НАДПИСЬ ПОДПОЛЬЩИКА В. ЕФРЕМОВА НА СТЕНЕ КАМЕРЫ ГИТЛЕРОВСКОЙ ТЮРЬМЫ.

На 28 году жизни здесь сидел 10.III-44 г. Ефремов Виктор, приговорен к смерти, которая будет 24.III-44 г.

Прощайте, дорогие друзья и товарищи! Умираю за дело нашей любимой Родины. Живите все, имейте связь с партизанами! Но есть люди, которые губят сотни хороших людей. Прощайте, друзья.

Ефремов.

Он шел домой под утро, оставив за спиной дымящиеся здания станции и вздыбленные взрывами рельсы. Он шел и старался представить себе дни, которые наступят вслед за минувшей ночью, и не мог увидеть тех, будущих дней и себя в этих днях. Он смотрел на занимающуюся, как обычно, зарю и впервые остался равнодушен к новому утру.

Еще вчера ему некогда было думать о себе. Один за другим уходили из Симферополя в Севастополь составы с людьми и боеприпасами, сформированные под его, Виктора Ефремова, руководством. Еще вчера все было предельно ясно и просто: он, первый заместитель начальника станции Симферополь, был нужен всем, каждую минуту ощущал, как воля его ведет борьбу с сильным и опасным врагом, пытающимся налетами авиации парализовать жизнь важного железнодорожного узла.

Надпись В. К. Ефремова на стене камеры.

Он рвался на передовую и в первый же день войны пришел в военный комиссариат.

— Железнодорожник? — устало уточнил пожилой капитан. — Ну и работайте на своем месте. Потребуется — вызовем. Вы и так, как на фронте.

Потом, когда уже явственно доносилась орудийная канонада, он пришел вторично и снова услышал:

— Оставайтесь до особого распоряжения. На всякий случай запомните, что фашисты не должны получить станцию целой. Впрочем, об этом, очевидно, еще кто-то позаботится…

Да, тогда было все ясно. А куда теперь, когда в город вот-вот ворвутся враги? Что делать теперь? Где это «особое распоряжение»?

…Вот уже второй месяц, как Виктор Ефремов сидит дома. Несколько раз за это время он выходил на улицу посмотреть на завоевателей. Кругом расклеены чужие приказы, полные угроз и наглой самоуверенности.

— Ты не выходи на улицу. Эти сволочи хватают евреев…

Он не мог сказать жене, что видел повешенных с табличкой на груди.

В январе 1942 года случилось то, чего он больше всего опасался. В один из дней, вернувшись домой, он не застал жены. Не пришла она и утром. Она вообще не пришла — ее расстреляли.

Узнав об этом, он не заплакал. Просто ощутил такую внутреннюю опустошенность, что испугался. И неизвестно, чем бы кончилось все это, если бы назавтра к нему не пришел неожиданный гость.

Это был типичный фашистский холуй. Ефремов сам удивился, откуда взялось у него столько спокойствия выслушать все, что говорил пришедший, что удержало его от мучительного желания схватить подлеца и свернуть ему шею?

Значит, они предлагают ему работу. Угрожают, что в противном случае «примут меры». Значит, не дознались, кто взрывал станцию, если снова зовут на железную дорогу. Хорошо, господа. Отлично. «Потрудимся» на великую Германию, кажется, что-то вроде этого пел ваш посланный. Это нам на руку. Впервые он зло рассмеялся, приняв какое-то одному ему понятное решение. А первого февраля 1942 года на станции Симферополь в новой должности сцепщика вагонов появился Виктор Кириллович Ефремов.

В апреле Виктора вызвали к начальнику станции. Он стоял и спокойно ждал, когда господин Шрекснагель соблаговолит кончить завтрак. Если бы начальник посмотрел в глаза стоявшего, он прочел бы в них холодную ненависть и презрение. Наконец с завтраком было покончено. Шрекснагель неторопливо вытер салфеткой губы и уставился на Ефремова.

Перед фашистом стоял человек выше среднего роста, хорошо сложенный и крепкий. Открытый высокий лоб обрамляли слегка волнистые русые волосы, зачесанные на косой пробор. Он понравился Шрекснагелю. Он очень похож на немца, этот русский. И держится прямо, не униженно. Завтрак настроил Шрекснагеля на сентиментальный лад. В прошлом актер, он плохо разбирался в железнодорожном хозяйстве, и ему до смерти надоело все.

— Мы вынуждены, господин Ефремов, выяснить: почему на вашем участке полетели под откос три вагона с посылками для наших румынских союзников? — передала слова немца переводчица.

— Не могу знать, господин начальник. Может быть, ваш машинист был неосторожен. Причин много. Надо на месте установить их…

Это была, конечно, глупая шутка с его, Виктора, стороны. Он, попросту не сцепил эти три вагона, в которых были пасхальные подарки солдатам. Возникло желание посмеяться над врагом и одновременно прощупать его.

На этот раз все сошло благополучно. Истинную причину так и не установили. Но с немецкой педантичностью на Ефремова наложили штраф в сумме 150 марок…

Неизвестно откуда Шрекснагель узнал, что сцепщик Ефремов работал раньше заместителем начальника станции. Через неделю он вновь вызвал его к себе и предложил Виктору должность своего заместителя по руководству русскими рабочими. Отказываться было глупо. Он уже успел понять, что если работать с умом, то можно многое сделать, насолить врагу.

Немец не мог нарадоваться на своего помощника. Технически грамотный, волевой, этот парень сумел взять все в свои руки. Русские стали меньше беспокоить начальника. Правда, пришлось пойти на временный компромисс. Это случилось после того, как немецкий железнодорожник избил русского и его новый помощник влетел к нему в кабинет разъяренный от гнева.

— Переведите ему, этому господину, — кричал он переводчице Усовой. — Переведите, что если не прекратятся эти безобразия, я ни за что не отвечаю. Пусть он знает, этот господин, что с нашими рабочими нельзя обращаться, как с быдлом. У нас люди отвыкли за годы своей власти, чтобы их били, унижали их достоинство. Если наши рабочие поднимут руку, то тут ничего не останется! Втолкуйте это своему шефу…

Что говорила Усова начальнику станции, Ефремов не понял. Она перевела не дословно. Ему же сказала, чтобы он вел себя осторожнее. Он посмотрел на нее с ненавистью и, резко повернувшись, вышел. В тот же день появился приказ, запрещающий немецким железнодорожникам заниматься рукоприкладством. Шрекснагель боялся обострять взаимоотношения с рабочими.

Шеф не подозревал, что его исполнительный заместитель брал на работу тех, у кого не было документов, кому грозил угон в Германию, что в актах технических поломок все тонко подтасовывалось, что не один рабочий, на свой страх и риск занимающийся порчей имущества, был спасен от виселицы благодаря этим актам. Что по ночам, закрывшись в своей комнате, его помощник сидит над картой и флажками отмечает продвижение наших войск.

Да, он «делал карьеру», умно завоевывал авторитет у врагов, мечтая о настоящей борьбе с фашистскими извергами, которые растоптали его молодость, осквернили его Родину.

За последние несколько месяцев у Виктора появилось много хороших друзей. Люди, поначалу смотревшие на него, как на изменника, поняли, наконец, на кого работает заместитель начальника станции. Многие старались вызвать его на откровенность. Он же выбирал себе товарищей осторожно, придирчиво. Особенную привязанность Виктор питал к Людмиле Терентьевой. С нею можно было говорить откровенно обо всем. Она была благодарна ему за то, что он, не расспрашивая о прошлом, взял ее на работу, помог достать права на жительство. Он же, узнав, что она воевала, была взята в плен под Севастополем, бежала из лагеря, поверял ей все пережитое. Он радовался, что судьба послала ему настоящего и преданного друга. Они поженились.

Подружился Ефремов и с переводчицей Надеждой Семеновной Усовой. Людмила много хорошего рассказала о ней Виктору. От жены он узнал, что до войны Усова работала учительницей в школе, где училась Людмила, что и сейчас Надежда Семеновна не уронила своего достоинства. А вскоре Ефремов и сам убедился в этом.

Однажды Виктор пришел к Шрекснагелю, но того не оказалось на месте. Воспользовавшись этим, Усова начала разговор.

— Послушайте, Ефремов. Хватит ходить вокруг да около. И перестаньте злиться на себя. Не казнитесь. Хотите включиться в настоящую борьбу? То, что человек вы наш, советский, мы не сомневаемся. И мужества вам не занимать. Но только уже нельзя будет срываться так, как вы сорвались тогда у шефа, помните? Я говорила о вас. Если хотите, познакомлю с одним человеком.

Усова сдержала слово. В сентябре 1943 года она познакомила Виктора с «Мусей» — Александрой Андреевной Волошиновой — руководителем подпольной организации. Придя со «свидания», Ефремов не мог скрыть радости от своей жены.

— Вот это человек! Вот это женщина! — торопливо делился он с Людмилой. — Сначала похвалила за то, что умело заметаю саботаж рабочих. Потом отругала за те три вагона с несчастными пасхами — мальчишество, мол, все это. А потом предлагает: «Нужны наганы — будут наганы. Нужны мины — получите! Сумеете спрятать пулемет — будет вам пулемет. Только, — говорит, — подыщите верных людей для диверсионной работы». А я их сейчас могу назвать. Присмотрелся. Преданные и отчаянные хлопцы: Володя Лавриненко, Иван Левицкий, Фома Плотников, Михаил Наумов, Коля Соколов, Сеня Федосеенко, Александр Сколотенко и еще кое-кто найдется. Мужики что надо. Хоть сейчас — в дело. Ты, наверное, тоже не откажешься нам помочь… Да, совсем было забыл Андрея Андреевича Брайера. В сороковом он вступил в партию, хотя и скрывает, не подозревает, что я знаю об этом…

…Диверсионная группа Виктора Ефремова заявила о себе тщательно подготовленным взрывом эшелона со снарядами и авиабомбами. Его отправили из Симферополя. Но дальше станции Кара-Кият (Битумная) он не ушел. Снаряды рвались целую ночь. Зарево пожара и приглушенный грохот были слышны и в Симферополе. Виктор стоял на балконе и радовался, как мальчишка. Наконец-то!

Движение поездов остановилось на сутки. Затем последовали другие диверсии: взлетел на воздух эшелон с боеприпасами на станции Сарабуз. Потом были взорваны цистерны с горючим. И снова — цистерны с бензином и вагоны с продовольствием…

Группа действовала осторожно и только наверняка. Каждый человек в ней знал свое дело. В. Лавриненко, И. Левицкий, Н. Соколов, А. Сколотенко занимались закладкой «будильников» в вагоны. Им, путейцам, это было сподручнее. С. Федосеенко и А. Брайеру Ефремов поручил хранение мин. Обязанностью кондуктора Ф. Плотникова стала точная информация о взрывах. Л. Ефремова доставляла мины от А. Волошиновой на станцию, распространяла вместе с Е. Баженовой литературу, листовки, сводки Совинформбюро. М. Наумов снабжал партизан леса медикаментами и т. д. Подпольщики получили каждый свою кличку. Командир отныне на всех нелегальных документах подписывался не иначе, как «Хрен». В областном партийном архиве хранятся три письма за этой подписью, адресованные партизанскому штабу. В них В. К. Ефремов сообщал о передвижении, численности и дислокации войск врага, просил Большую землю бомбить разведанные им аэродромы, требовал побольше мин, жаловался, что мало «будильников» с трехчасовым заводом.

Он был душой группы. В подполье вступил кандидатом в члены партии. Ефремов одним из первых принял торжественную клятву подпольщиков: бороться с врагом до последней капли крови, до последнего дыхания. И он остался верен клятве до конца.

Его арестовали на боевом посту, когда по заданию подпольного центра 8 марта 1944 года он поехал в Севастополь, чтобы подробно выяснить обстановку в городе. Лесу нужны были эти данные. Ефремова не успели предупредить о провале организации А. А. Волошиновой. 10 марта Виктор уже сидел в застенках гестапо на Студенческой, 12. Даже зверские пытки не заставили его предать товарищей. На последнем свидании с женой он просил: «Береги себя и сына, который будет у нас».

…Он не дожил нескольких дней до прихода наших. В час освобождения, когда люди пришли в тюремную камеру, они увидели нацарапанную на стене надпись: «Умираю за дело любимой Родины…»

Родина не забыла Виктора Ефремова. Она по достоинству отметила его подвиг, наградив посмертно орденом Ленина. Одна из станций переименована в Ефремовскую.

Г. СОКОЛОВ.

ПОЕДИНОК

ИЗ ДНЕВНИКА КОМСОМОЛЬЦА-ПОДПОЛЬЩИКА ИГОРЯ НОСЕНКО

30 ноября 1941 года.

Я остаюсь с Родиной. Остаюсь верным и преданным моей партии, моей Родине. Я горжусь тем, что я юный ленинец, молодой большевик. Я сознаю, непосредственно ощущаю на себе всю великую мощь и силу этих идей, подкрепляющих мою веру в дело нашей победы.

Его арестовали 10 апреля 1942 года. Позади были пять с лишним месяцев тяжелой борьбы с оккупантами, впереди — допросы, пытки, казнь.

Гестаповец в очках стоял у стола. Бледное продолговатое лицо его непроницаемо.

— Вы есть подпольный комсомолец! Что можете говорить?

В его костлявой руке с длинными пальцами затряслась ученическая тетрадка. Серая обложка чуть надорвана. В месте надрыва уголок загнут. Сомнений не оставалось: да, это дневник его. Нашли, гады, во время обыска. И, конечно, успели прочитать…

Сообразив, что дневник рассказал врагам многое, Игорь твердо ответил:

— Да. Комсомолец! И горжусь этим.

Так началась схватка Игоря Носенко с гестаповцами.

Материалы допросов Игоря не сохранились. Но если представить допрос комсомольца Носенко в гестапо, используя строки его дневника, хранящегося сейчас в фондах Крымского краеведческого музея, то его можно воспроизвести так:

Г е с т а п о в е ц. Что заставило вас пойти против великой Германии и нового порядка?

И г о р ь. Я думал долго и много об отношении к сложившейся обстановке. Я беседовал с немцами, старался критически подойти к нашей программе и теории… Я пересматривал свои взгляды и убеждения, присматривался к жизни, проверяя их, эти мои убеждения, на опыте[31].

Г е с т а п о в е ц. Вы еще очень молоды. Вами руководит не разум, а чувство, распаленное большевиками.

И г о р ь. Нет. Я не желал поддаваться чувству, я отказался от личных склонностей и симпатий. Старался следовать лишь голосу разума.

Г е с т а п о в е ц. Какой разум в семнадцать лет! Вы начитались коммунистических книжек, а мы просто сжигаем их.

И г о р ь. Сжигание книг Маркса и Энгельса и расстрелы коммунистов не сокрушат марксизм-ленинизм, танки и пушки не уничтожат идею, порожденную жизнью. Кошмарному бреду дегенератов не соперничать с диалектическим материализмом, террору не задушить коммунизм!

Г е с т а п о в е ц. Довольно! За такие слова вас будем вешать.

И г о р ь. В детстве я был болен. Пять лет меня лечили в санатории. Кормили, одевали, обували. Все за счет государства. Я обязан государству и многим другим. И если потребуется, я согласен умереть за власть Советов. Пощады просить не стану.

Игоря вернули в одиночку. За спиной скрипнула и захлопнулась дверь. Что дальше? Что с матерью? Где ребята? О допросе думать не хотелось. Прочитав дневник, гестаповцы поняли, с кем имеют дело. И все-таки они, видно, надеются на незрелость своей жертвы. Разве они знают душу советского человека? Разве могут оценить силу советской школы, пионерии, комсомола? «Начитался коммунистических книжек». Нет, не начетчики мы. Но книги дали многое.

Игорь бегло перебрал в памяти: что успел прочитать?

…Учебники по истории СССР. Очерки по истории Древнего Рима. История Древней Греции. История Древнего Востока… Книги о великих людях прошлого: Александре Македонском, Ганнибале, Юлии Цезаре, Чингиз-хане, Кромвеле, Александре Невском, Дмитрии Донском, Петре Первом, Богдане Хмельницком, Суворове…

Прочитанные книги имел привычку записывать и, как-то подсчитав, приятно удивился: двести тридцать восемь книг по истории. Двадцать трудов по философии: «Анти-Дюринг» и «Диалектика природы» Ф. Энгельса, «Материализм и эмпириокритицизм» В. И. Ленина, «Марксистский философский материализм», труды Плеханова, произведения Ницше, Шопенгауэра, Гоббса, Маккиавелли…

Интересовался и военными науками. Выписывал суворовские правила побеждать. Делал заметки об организации армий России, Турции, Ирана, Франции, Англии, Японии…

Да, книги были его учителями, его лучшими друзьями.

Вечером — вновь допрос.

Тот же кабинет, но следователь другой — постарше первого, в чине полковника. Иной и разговор.

Вначале полковник пытался разузнать: не передумал ли, сидя в камере? И тут же спросил:

— Правда ли, что был членом комитета комсомола? Кто еще был в комитете?

Не получив ответа, уселся поудобнее в кресле, закурил сигарету.

— Садитесь, Игорь Носенко, — спокойно произнес полковник. — Тихо будем разговаривать. — И предложил сигарету.

Игорь остался стоять. Сигарету не взял.

— Это есть напрасно. — все также спокойно оказал полковник.

Гестаповец курил. Казалось, все его внимание сосредоточено на сигарете да на табачном дыме, что тает в воздухе. Но взгляд его прищуренных глаз следил за жертвой. Было что-то страшное в этом взгляде врага.

— Вы ни есть курящий? Или сопротивляетесь? Курить надо. Табак делает легко.

Тон, каким говорил полковник, становился все мягче.

Хитростью, видно, намерен взять.

— Я стал знакомый с вашим дневником. Вы есть парень умный. Великая Германия умеет ценить умный человек…

А в доме Игоря — тревога, в сердце матери — отчаяние.

В поисках Игоря Вера Ефимовна ходила в полицию, потом в гестапо. Передачу приняли, но свидание не разрешили. Возвратилась еле живая. Дома места не находила. Знала: из гестапо не возвращаются. Значит, конец пришел и Игорю. И все же надеялась. Не отрывала затуманенного взгляда от калитки: может, вернется? Пусть побитый, искалеченный, лишь бы вернулся.

И дождалась — Игорь пришел. Обнял кинувшуюся к нему плачущую мать, ввел ее в дом. Усадил. Сам сел напротив.

Как она изменилась за эти несколько дней! Старухой стала. Только глаза те же — теплые, ясные.

Мать долго плакала, не выпуская сына из объятий, будто боялась потерять его вновь. Все целовала и целовала. Потом встревоженно спросила:

— Игорек! Сын мой! Скажи честно: почему тебя выпустили?

— Успокойся, мамочка! Ничего дурного не случилось.

Успокоил, обласкал, стал рассказывать.

— Так они, видимо, задумали перетянуть тебя на свою сторону? — вновь встревожилась мать.

— Наверное.

— Взяли подписку?

— Что ты, мама! Нет. Но выпустили, конечно, неспроста. Даже возвратили дневник. Для вида предупредили, чтоб не писал больше и ни с кем не делился подобными вещами.

— Думаешь, обходительностью хотят привлечь тебя?

— Похоже на то. Не исключено и другое, мама. За мной проследят и попытаются забрать потом всех нас.

— Я тоже так думаю. Не отстанут они от тебя, Игорь. Беги в лес, сынок.

— А с тобой, мамочка, что будет? Они же выместят все на тебе! К тому же лес без проводника может обернуться ловушкой.

Впоследствии, когда Вера Ефимовна познакомилась с Иваном Георгиевичем Лексиным, инженером, руководителем подпольной партийной организации, и от него узнала многое, о чем Игорь с ней не говорил, она поняла: о партизанах Игорь думал и раньше. Советовался с Лексиным. Но организация еще не имела связи с лесом. Посылали связных, однако их постигла неудача. Умолчал Игорь и об угрозе рецидива костного туберкулеза. Трудные условия жизни в лесу могли сразу же сказаться на его подорванном здоровье. Стать же обузой для партизан он не хотел.

Через две недели гестаповцы опять взяли Игоря.

Тюрьма, допросы с избиением. Потом вновь появился «вежливый» полковник, чуть ли не с извинениями.

— Вы, Игорь Носенко, есть свободный. Можете ходить домой. Вас трогать не будем. Только вы не должен забывать: это есть спасение вашей жизни. Вы должен нам помогать.

Когда Игорь, вернувшись домой, все рассказал матери и Лексину, сошлись на одном: Игорю вместе с матерью все же надо уходить к партизанам. Но тут круто изменилась обстановка. Пала Керчь. Умолк Севастополь. Немецко-фашистское командование начало прочесы партизанского леса. В этот период партизанское командование стало направлять многих партизан в города и села. Их задача — расширить подполье, усилить борьбу на местах. В лесу — жестокий голод, много раненых, больных.

Городские подпольщики занялись устройством партизан, а также бойцов и офицеров Красной Армии, пробравшихся из Керчи и Севастополя. Уход Игоря и матери в лес отложили. Тогда Игорь предложил иной план: использовать расчет гестаповцев на его лояльность к оккупантам. А работу в подполье законспирировать так, чтоб ни одна ищейка, тайно наблюдающая за «лояльным», ничего не засекла.

Иван Георгиевич одобрил этот план, вместе обдумали способы конспирации.

Леня Тарабукин, Володя Дацун и другие друзья Игоря, до сих пор действовавшие вместе с ним в одной группе, теперь прекратили даже тайные встречи с ним. Леня и Володя создали отдельные группы молодых подпольщиков, повели работу самостоятельно.

Игорь же стал дни и вечера просиживать во дворе или в комнате с книгой в руках. Уличным зевакой слонялся по городу, стараясь регулярно появляться перед зданиями полиции, жандармерии. Ходил с девушками в кино, смотрел фашистские боевики. Потом устроился на работу в книжный сортировочный склад. В том складе сортировалась русская литература: книги, пропагандирующие коммунистические идеи, отправляли на сожжение, а остальную литературу оставляли в хранилищах.

Склад охранялся немецкими автоматчиками. За работой русских сортировщиков наблюдали надсмотрщики во главе с шефом майором Шупке. Проверялась каждая партия книг, признанных годными, и если туда попадала хоть одна «крамольная» книга, виновного гнали с работы или брали под арест. Сортировались книги, сортировались и люди.

Игорь работал «безупречно». Стал бригадиром. Майор Шупке доверял ему. Хвалил. Не исключено, что лестные отзывы Шупке об Игоре шли тайными путями и в гестапо.

Результатом этой «лояльности» было спасение книг. После освобождения Симферополя мать Игоря Вера Ефимовна привела комсомольцев к тайнику. Из погреба извлекли… шестьсот томов марксистской литературы и произведений русских и советских писателей-классиков. Книги воспитали пионера и комсомольца Игоря Носенко, Игорь отдал должное своим воспитателям — книгам. Чтобы по одной вынести их за поясом из склада мимо вооруженных охранников, потребовалось шестьсот раз подвергнуть себя смертельной опасности. Помогали Игорю девушки, работавшие с ним. Они вошли в группу, созданную Носенко при складе.

Те же девушки вели и другую работу. Библиотеки не работали, и кто хотел читать, брал книги у соседей, друзей, знакомых. Такой обмен книгами вели и девушки из группы Игоря. Однако это был необычный обмен. Страницы многих книг, что передавали девчата в нужные руки, содержали совсем незаметные пометки под словами. Это был шифр, с помощью которого Игорь переписывался с ребятами своей подпольной группы, слал донесения Лексину, получал от него задания.

К лету 1943 года группа Игоря объединяла уже восемнадцать человек. Она вела агитацию, совершала диверсии, собирала ценную информацию о противнике. Кроме того, в книги вкладывали советские листовки, краткие записки, прокламации, содержавшие всего несколько слов, вроде «Смерть Гитлеру».

В июле Иван Лексин пришел в лес. Подпольный обком партии слушал его подробный доклад. В числе лучших подпольщиков организации он назвал группу Игоря Носенко.

Пришло моральное удовлетворение. Острая тревога, так угнетавшая Игоря с матерью весной 1942 года, теперь притупилась. Почти два года не давали о себе знать гестаповцы. А между тем в гестапо о нем помнили. И вот пришла новая беда. Весной сорок четвертого, чувствуя свой близкий конец в Крыму, фашисты приступили к эвакуации, Игоря Носенко схватили в третий раз.

Гестаповцы предложили выбор: дать подписку о сотрудничестве и эвакуироваться или — расстрел. Комсомолец Носенко предпочел смерть предательству.

Он был расстрелян в ночь на 10 апреля 1944 года.

Н. ЛУГОВОЙ.

МОЯ УЧИТЕЛЬНИЦА

Дорогая мамочка! Только ты не обижайся на меня, ведь иначе я не могла. Жаль Олю, она погибает из-за меня. В 4 часа нас не станет, а сейчас только 17 часов вечера. На допросах пока были немцы, все шло как будто ничего, но сегодня нам досталось. Здесь были все предатели…

За нами не плачь, нас не забудут, смотри себя и Нилочку. А ты, сестричка, слушай маму, я так боюсь за тебя.

Ту розочку, что я посадила, береги, пусть она цветет, как будто это мы. Эти гады всех не перестреляют, только мне очень хотелось еще раз увидеть в Крыму наше дорогое красное знамя и красные звездочки наших дорогих воинов.

Я ничуть не жалею. Мы погибли, зато вы будете жить. Прощайте, родные, целуем вас крепко.

Только к вечеру Аня Кулякина приехала на место назначения — в маленькую, ничем не приметную деревушку Пролом, затерявшуюся в садах среди гор и леса. Кончились веселые беспечные студенческие годы. Теперь она — Анна Алексеевна, учительница. Первые самостоятельные уроки. Планы, мечты…

«Здравствуй, жизнь! Я от тебя не прячусь! Я буду шагать навстречу каждому твоему дню и принимать все, что ты дашь. Я буду честной с тобой и всем своим трудом буду завоевывать для тебя озорных мальчишек — твое будущее», — записала она в дневнике. Но недолго пришлось учить детвору. В последних числах октября Анна Алексеевна провела большой пионерский сбор, на котором объявила, что школа временно закрывается, что в Крым прорвались немецко-фашистские захватчики и настало время с оружием в руках бороться против фашистов.

— Не было и нет на свете такой силы, которая сломила бы советский народ! — страстно говорила учительница. — Весь Советский Союз поднялся на борьбу с вероломным врагом. Пионеры! Помогайте партизанам, сами уходите в партизанские отряды! Будьте бесстрашными бойцами и разведчиками!..

2 ноября в Пролом ворвались фашисты. Не сумев уйти с отступающими войсками, Аня Кулякина скрывалась у родных в селе Васильевка. Долгое время не показывалась из дому. Поделиться мыслями было не с кем, некому было рассказать о наболевшем. И только дневнику она доверяла самое сокровенное.

«Здравствуй, жизнь! Я от тебя не прячусь…»

Эти строчки в дневнике написаны в день приезда в Пролом. Всего несколько месяцев прошло с тех пор, но как изменилось все вокруг, как изменилась ее жизнь.

Тенью мечется Аня в тесной, с плотно закрытыми ставнями комнатушке, вздрагивая от каждого стука и шороха. Ей страшно, потому что каждый день безжалостно уносит чью-то жизнь. Сегодня увели ее отца гестаповцы. Раз гестапо — значит, смерть. А вчера расстреляли старика Лабонина и председателя колхоза Шириньяна.

Никогда в жизни она не забудет то страшное мгновение, когда взрыв отбросил ее в сторону, придавил к земле и высоко поднял бежавшую рядом маленькую деревенскую девочку. Когда Аня очнулась, девочка лежала мертвая. Рядом зияла воронка. На дне ее валялась игрушка — плюшевый мишка.

«Гады! Гады! Гады!» — это слово заполняет одну за другой строчки дневника, и Аня уже не может остановиться. В душе ее поднимался и рос гнев…

«Я не хочу так больше жить, не могу!»

Записка А. Кулякиной партизанам.

Аня бросилась к окну, сорвала с него темное тяжелое одеяло. В распахнутое настежь окно ворвался свежий холодный ветер. Он принес далекие раскаты орудий: где-то рядом сражался Севастополь.

В дверь тихо постучали.

— Кто там? — испуганно спросила Аня.

— Свои! Открой!

Она распахнула дверь и удивленно отступила.

— Кузьмин?!

— Тот самый!

Аня закрыла окно, стала искать спички. Делала все медленно, выигрывая минуты, чтобы прийти в себя. Наконец, зажгла керосиновую лампу и опустилась на кровать. Она ждала его первых слов.

— Помните, как мы танцевали?

— Это было так давно. Прошла уже вечность…

— Нет, не вечность. Надо просто уметь помнить и ничего не забывать…

Каждое его слово несло спокойствие, уверенность.

— А вы знаете, ваши пионеры спасли свое пионерское знамя, унесли его из-под носа фашистов. Они не забыли ваших слов об оружии и стали собирать его. Но вот что плохо — они еще малы, а осторожности их никто не учит. — Павел на минуту умолк. — А может быть, вы уже сняли с себя обязанности учительницы? И я зря сюда пришел?

Она вдруг закрыла лицо руками и заплакала. Павел растерянно топтался рядом, а затем взял девушку за плечи, заглянул в глаза:

— Тебе страшно, Анка?

— Нет, я не об этом, — сказала она и вдруг, вытирая слезы… засмеялась. — Хорошо, что о ребятах предупредили. Надо посмотреть за ними. Как-нибудь тихонечко соберу их.

— Вначале нам самим надо собраться.

— Кому это нам?

— Комсомольцам. Я уже со многими говорил. Если хочешь, приходи к нам через часок. Только осторожно. Заметят — пропали. Ну, как?

— Что за вопрос! Конечно, приду!

Время шло. Аня Кулякина уже не пряталась в затемненной комнате. Посоветовавшись с товарищами, она взяла разрешение у немецкого командования открыть школу. Но учила детей вовсе не тому, что предписывалось фашистской комендатурой… Однажды она попросила Павла:

— Пришли мне кого-нибудь из своих ребят. Пароль — «тетрадка в косую».

Дома Аня собрала чистые тетради и, закрыв дверь, села за стол. Как только стало темнеть, к Анне Алексеевне постучались.

— У вас есть тетрадки в косую?

— Заходи, заходи, — радостным шепотом сказала она. — Вот, возьми, — Аня подала толстую пачку исписанных листков. — Это листовки. Только будьте осторожны.

— Есть, Анна Алексеевна! — звонко отчеканил парнишка.

Листовки вызвали много шума. Полицейский с испуганным лицом бегал по деревне, прислушиваясь к каждому разговору. По всей деревне расставлены военные посты. Но на следующее утро листовок прибавилось. Они издевательски белели на стенах домов, на бортах машин. Фашисты бесновались. А жители с надеждой и радостью обсуждали появление первых листовок:

— Значит, есть партизаны!

Борьба началась. Подпольная комсомольско-молодежная патриотическая группа развертывала свою деятельность в Проломе.

А обстановка все усложнялась.

«Идет учет всех комсомольцев, коммунистов и их семей, — записала Аня в дневнике 20 мая 1942 года, — гады не знают уже, чем отомстить нам за сопротивление ».

2 июля появилась новая запись: «Севастополь сдан. Будто бы сердце оборвалось у меня. Как я хочу увидеть дорогого нашего бойца и красную звездочку».

В эти дни Аня Кулякина ходила из села в село с котомкой за плечами. Под видом портнихи она заходила в дома, оставляя после себя листовки: «Держитесь, родные! Советская власть существует. Ее не сломили и никогда не сломят. До победы недалеко».

Действиями патриотов руководил партизанский командир коммунист Леонтий Афанасьевич Уваров. Постепенно приходил опыт, появилась уверенность. Именно к этому времени относятся новые записи в дневнике Ани Кулякиной:

«Начинаем жить верой в победу. Нашла себе подлинных друзей, с одинаковыми мыслями. Вчера долго совещались о нелегальной работе. Решили установить связь с ближайшими подпольными группами. Это поручено мне».

Отправляясь на связь с патриотическими группами в Карасубазар (Белогорск), Аня прихватила с собой несколько газет «Красный Крым», полученных от партизан. Но как спрятать их? Решила завернуть в них большую банку меда. Возле города ее остановил немецкий патруль. Начался обыск. Солдаты выхватили из кошелки банку с медом и тут же с жадностью набросились на него, а на газеты не обратили никакого внимания.

После установления связи Ане поручили провести разведку в полицейском участке. С конвертом в руках она подошла к часовому.

— Мне к господину начальнику! — кокетливо улыбнулась она.

— Ступай своей дорогой!

Аня оттолкнула полицейского и юркнула в помещение.

«Восемь, десять, четырнадцать», — считала Аня винтовки в коридоре. Полицейские окружили девушку.

— Чего тебе? — спросил обрюзгший мужчина.

— Господин начальник, — ласково заговорила Аня, — у меня в Алаче дедушка. Будьте любезны, прикажите передать ему это письмо с кем-нибудь из ваших людей.

— Глупая девка! Разве с такими пустяками в полицию обращаются? — Аню с бранью вытолкали за дверь. Лучшего приема она и не ожидала.

План разгрома полиции и мясо-молочного пункта был намечен давно, а после удачной разведки Ани Кулякиной штаб партизанской бригады операцию одобрил.

— Нужно только отвлечь противника, — предупредил Уваров.

— Это мы можем! — улыбнулась Аня.

— В клубе танцы! — кричали вечером мальчишки под окнами.

К клубу потянулась молодежь. Постепенно стали подходить и немцы. Местный гармонист мастерски исполнял немецкие песни, румынскую «Сырбу».

— Хорошо! Зер гут! — прищелкивал языком долговязый фашист.

А тем временем партизаны и подпольщики по начерченному Аней чертежу беспрепятственно пробрались к полицейской управе, окружили помещение, тихо сняли часового. Помещение забросали гранатами. Оглушенные и перепуганные полицаи не сопротивлялись.

А другая группа в это время действовала на мясо-молочном пункте.

— Все бумаги уничтожить! Масло сливочное изъять!

По сигналу отошли.

А через несколько дней партизаны и подпольщики провели дерзкую операцию на мельнице. Без единого выстрела они обезоружили охрану, всю муку конфисковали. В подготовке операции приняла участие и Аня Кулякина.

Дальше оставаться подпольщикам в деревнях было нельзя, и по решению партизанского командования они ушли в лес. Аня Кулякина вместе с сестрой Ольгой были зачислены бойцами первого партизанского отряда второй бригады Восточного соединения партизан Крыма.

В первый же день после пополнения отряд вступил в бой с гитлеровцами.

На следующий день гитлеровцы начали прочес леса — снова бой, еще более ожесточенный. Аня лежала с партизанами и, как умела, отстреливалась от наседающих фашистов. Когда раздавался стон раненого, она тут же бросалась на помощь. Кончились бинты, и Аня на полоски порвала свою белую кофточку.

Трое суток отряд сдерживал натиск озверевших карателей. Один за другим гибли партизаны, но не отходили. Снег на высоте покрылся пятнами крови. От порохового дыма и мороза у партизан почернели руки и лица. Трое суток люди не ели. В минуты затишья они угрюмо молчали. Тогда Аня брала в руки гитару и окоченевшими от мороза пальцами перебирала струны. Голос ее был по-прежнему чистым и звонким. Она переходила от одной группы к другой и пела задорные песни. Морщины на лицах партизан разглаживались, они подпевали ей, забывая о смертельной усталости.

Вражеское кольцо все сужалось и сужалось. Надо было искать какой-то выход. Партизаны решили прорваться через крутой склон, откуда гитлеровцы меньше всего могли ждать их атаки.

Ночью, проваливаясь по пояс в снег, партизаны карабкались по склону. Тяжелей всех, пожалуй, было Ане. Ныла больная нога. Но девушка не жаловалась. Перед самой вершиной отряд приготовился к броску. Вместе со всеми Аня бежала сквозь колючий кустарник, кричала «ура» и стреляла из винтовки. Кольцо было прорвано, но только на вторые сутки партизанам удалось запутать следы и оторваться от врага.

Не успела Аня отдохнуть, как ее вызвали к командиру.

— Вам предстоит наладить утерянную связь со степной частью Крыма. Осталась единственная глубоко законспирированная явка. На нее мы возлагаем большие надежды…

Лес и горы остались позади. Аня с сестрой Олей идут по степи. С юга тянет теплом.

Деревня Салгир встретила их настороженной тишиной, и хотя никто, казалось, не обращал на них внимания, Аня сердцем чувствовала неладное. Они стучались во многие дома, просились на ночлег, но им всюду отказывали. Когда подошли к дому, где была явочная, сердце у Ани сжалось.

— У вас найдется два места для верующих странниц? — спросила она. Это был пароль.

— Все мы во Христе, — испуганно ответил хозяин и стал озираться по сторонам.

Захлопнув двери, он сердито сказал:

— С ума сошли! Среди белого дня прете!

— Так надо! — отрезала Аня.

— Все явки провалены! — сокрушался хозяин. — Подозреваю и за своим домом слежку.

— Не волнуйтесь. Документы в порядке. Мы скоро уйдем…

Но уйти им не удалось. Их взяли прямо на квартире.

…После очередного допроса Аня окровавленными пальцами написала огрызком карандаша прощальную записку:

«Дорогая мамочка! Только ты не обижайся на меня, ведь иначе я не могла…»

Аня расплела тяжелую косу, вложила в нее записку и стала медленно заплетать.

«Вот и отшумели мои весны, — с грустью подумала она. — Осталось всего десять часов. Много это или мало? Даже мысленно пройтись по жизни еще раз не хватит времени».

И вспомнила Аня, как первый раз с холщовой сумкой и букварем бежала в школу. Вспомнила годы, проведенные в Феодосийском педагогическом училище. А потом война. Работа в школе. Первые ученики Коля Воликов, Леня Бобров, Володя Зиновьев…

«Ах, мальчики! Милые мальчики! Вспомните ли вы когда-нибудь свою учительницу?»

Жаль, конечно, уходить из жизни, Много еще не успела. Хотелось бы вместе со всеми встретить дорогих краснозвездных соколов. Вспомнились все боевые операции, выходы на разведку, бои…

— Но это же так мало, черт возьми! — в сердцах воскликнула Аня.

— Что мало, Анечка? — прижалась к ней Оля.

— Я говорю, мало мы их, гадов, били, Оленька. И времени у нас осталось мало. Ну не плачь, родная. Будь храброй…

Их увели на расстрел утром 10 апреля 1944 года.

…Такой была моя учительница, светлый образ которой я пронесу через всю мою жизнь.

В. ЗИНОВЬЕВ.

ЗАПИСКА В БЮСТЕ ИЛЬИЧА

Мамочка, не плачь и не горюй. Живи долго, моя любимая. Я честно выполнил свой долг комсомольца перед Родиной, партией, своим народом.

Твой Леня.

В 1957 году в Крымский областной музей пришла Софья Федоровна Тарабукина.

— Вот, в подвале нашла, — ставя на стол бронзовый бюст Владимира Ильича Ленина, заговорила, волнуясь, она. — Ремонт там начали. В самом углу коробку железную увидела. Это коробка Лени. Взяла ее, а руки трясутся от волнения. Открыла, развернула клеенку — бюст Ильича.

Софья Федоровне вынула из кармана скрученный в трубку маленький листок.

— А эта записка в бюсте была…

Маленький бронзовый бюст Владимира Ильича Лене подарил в день рождения дядя Миша, брат матери.

Тогда Лене исполнилось семь лет. Бегал он по двору в костюме моряка. Лене шла морская форма. Становились голубыми его серые глаза. Еще ярче алели губы. Из-под бескозырки выбивались льняные волосы.

Любил своего племянника дядя Миша. Он первым из гостей поздравил Леню с днем рождения, повел в комнату и сказал:

— Получай, племяш, подарки, — и стал развязывать сверток.

В большом было два поменьше.

— Это тебе, чтобы ты учился хорошо, — говорил дядя, передавая Лене чернильный прибор. — Учиться нам не довелось, так ты, брат, не ленись.

Ждал Леня, что же будет во втором свертке. Медленно разворачивал дядя Миша бумагу, словно испытывал терпение племянника. Чуть не задохнулся от радости мальчик, когда увидел бронзовый бюст дедушки Ленина.

— Это, чтобы жил ты по-ленински. Чтоб у тебя правильная линия в жизни была.

Поставил бюст на письменный стол. Сказал:

— Будешь уроки готовить, посматривай на Ильича. Учился он, брат, отлично.

Потом вспомнил прошлое.

— С Лениным судьба моя связана. Попал после ранения в гражданскую на лечение в Петроград. В голове сумбур был. И посчастливилось мне слышать самого Ленина. Открыл он мне, простому человеку, глаза на правду. Да и не мне одному. С тех пор он у меня здесь, в сердце. — И дядя Миша положил руку на грудь.

— Дядь Миша, а как это у тебя Ленин в сердце?

— Вырастешь, брат, сам узнаешь. Это трудно объяснить…

Рос Леня. Учился в симферопольской средней школе № 11 по улице Ушинского. Сначала был пионером, а затем комсомольцем. Мечтал Леня стать моряком, как отец. Потому и тельняшку всегда носил. И все время на столе у него стоял бронзовый бюст Ильича. Леня как бы отчитывался перед ним в своих успехах в учебе, делился с ним своими мыслями и планами.

Но вот грянула война. Осенью сорок первого она ворвалась и на Крымский полуостров. Леня оказался в оккупированном немцами городе. Что делать? Какой избрать путь? Вместе со своим школьным товарищем Левиком Силковым он выбирает единственно правильный путь — путь борьбы с гитлеровцами. Перед бюстом Ленина ребята поклялись на верность Родине. Встали рядом, как в строю.

Прощальная записка Лени Тарабукина.

— Я — комсомолец-ленинец Тарабукин Леонид…

— Я — комсомолец-ленинец… — повторял за ним Левик.

— Никогда не склоню головы перед врагом и не пожалею жизни для освобождения Советской Родины и своего народа от фашистского ига. Буду бороться с врагом до тех пор, пока бьется сердце в моей груди! Клянусь!

— Клянусь! — закончил Левик.

Друзья обнялись и поцеловались.

А вскоре Леня связался с руководителем партийного подполья дядей Ваней — Иваном Георгиевичем Лексиным. По его заданию он организует несколько мелких групп. В городе Леню можно было видеть чистильщиком сапог, продавцом газет на привокзальной площади и, наконец, учеником слесаря в авторемонтной мастерской воинской части. Леня и его товарищи Левик Силков, Павел Лашков и Илья Стацко распространяли листовки в городе и в мастерских среди рабочих, вели агитационную работу с молодежью, выпускали горючее из цистерн, чтобы оно не попало во вражеские танки и самолеты, взрывали автомашины, выводили из строя боевую технику врага. Молодые патриоты делали все, чтобы приблизить победу советского народа над фашизмом. Они подвергались смертельной опасности, но проявляли мужество, бесстрашие и побеждали. С каждым днем Леня мужал, приобретал опыт подпольной борьбы, закалялся идейно.

Однажды на квартиру к Тарабукину зашел Лексин. Посмотрев на бюст Ильича, стоявший на столе, сказал:

— Негоже подпольщику держать на виду. Серьезная улика. Расстрелять могут.

— Советуюсь я с ним, когда трудно бывает.

— Образ Ленина носи здесь, в сердце.

Вспомнился разговор с дядей Мишей. «Дядь Миша, а как это у тебя Ленин в сердце? А?» — «Вырастишь, брат, сам узнаешь».

Выходит, Леня уже вырос. Он хорошо понимает, что значит носить образ Ленина в сердце…

Больше двух лет молодые подпольщики боролись с фашистами. Много патриотических дел совершили за это время. Но вот перед самым освобождением Симферополя Красной Армией гестапо удалось напасть на след подпольной группы Тарабукина. Его товарищей арестовали первыми.

Леня забежал домой. Софья Федоровна была у соседки. Тем лучше: не придется матери ничего объяснять. Несколько листовок у него лежало в тайнике ящика для чистки обуви с двойным дном. Он положил их в плиту и сжег. Еще что? Подошел к комоду, выдвинул книжный ящик, из потайного угла извлек бюст Ленина. Надо перепрятать в более надежное место. Достал из кармана перочинный ножик, быстро сделал внизу углубление. На клочке бумаги написал карандашом прощальную записку, свернул в трубочку и вложил в бюст, а отверстие замазал хлебом, смешанным с крошками гипса. Бюст положил в железную коробку. Решил: если что случится, мама найдет.

Он на ходу набросил бушлат, снял с гвоздя шапку и, схватив коробку с бюстом, выбежал во двор. Спустился в подвал и в углу завалил коробку вещами. Потом отправился на базу, чтобы взять толовые шашки, бикфордов шнур и запал…

При попытке подорвать жандармское управление Леня был схвачен гестаповцами. Начались истязания, пытки. Леня сказал своим врагам: «Моих убеждений вам не изменить даже пулей».

Через неделю гестаповцы пришли за матерью.

Софью Федоровну провели по узкому коридору в кабинет гестаповского палача Редера. Остановилась недалеко от стола, за которым сидел немецкий офицер. На фуражке с высокой тульей Софья Федоровна разглядела эмблему — череп и скрещенные кости. «От такого милости не жди», — подумала она. Из боковой двери вышла переводчица.

Долго сквозь очки офицер рассматривал Тарабукину и, встретившись с ее твердым взглядом, перебросил сигарету из левого угла рта в правый.

— Твой сын бандит, подпольщик. Ты знала об этом?

Голос переводчицы звучал резко.

— Нет, — сухо ответила Тарабукина.

Подавшись немного вперед, Редер начал говорить о том, что ее сын задержан на месте преступления и должен быть повешен. Но он, Редер, может отпустить ее сына домой сегодня же, если мать все расскажет.

— С кем он встречался?

— Этого я не знаю. Он работал учеником слесаря…

— Нам это известно…

Другие ответы Тарабукиной также не удовлетворили Редера. Он пальцем поманил к себе женщину. Софья Федоровна приблизилась к столу.

— Ты плохо воспитала своего сына, — сказал он.

— Господин офицер, я отдала всю свою жизнь, чтобы воспитать его, — спокойно говорила Софья Федоровна, — и я довольна им.

— Довольна? — Редер выругался по-русски и нажал кнопку. — Полюбуйся своим героем.

Здоровенный, рыжий, рябой гестаповец по кличке Рашпиль ввел Леню Тарабукина. Софья Федоровна чуть не обмерла. Перед ней стоял истерзанный подросток без шапки, в порванном бушлате, со связанными за спиной руками. Лицо его было темным от побоев, с черно-синими подтеками, из губ сочилась кровь. Софья Федоровна едва узнала своего Леню.

— Что вы с ним сделали! — закричала женщина и бросилась к сыну.

Но ее остановила волосатая рука гестаповца.

Они молча смотрели друг другу в глаза, мать и сын. И в эти минуты для них ничего больше не существовало, кроме вот этих родных глаз.

«Как ты изменилась за эти дни, пока я тебя не видел, сколько ты пережила, моя дорогая. И во всем виноват я. Прости меня… Я знал, что меня ждет в случае неудачи».

«Ты выбрал правильный путь, мой мальчик, — отвечал взгляд матери. — Я горжусь тобой. Но я ничем не могу помочь тебе. Не в моих силах отвести от тебя беду…»

За ними пристально, изучающе наблюдал гитлеровский офицер. «Теперь они заговорят», — самодовольно решил он.

— Это твоя мать? — будто сомневаясь, спросил Редер Тарабукина.

— Да.

— Если не скажешь, с кем был связан… — гестаповец подождал, пока переведут его слова, — то на твоих глазах ее будем пытать. — Редер сделал еще паузу, а потом добавил: — О! Мы заставим не только сказать, но и просить пощады.

— Вы не смеете ее трогать! У нее больное сердце! — почти выкрикнул Леня…

Офицер усмехнулся, открыл портсигар и снова закурил.

— Хорошо, — согласился он, — тогда тебя здесь казнить будем. На ее глазах. Слышишь?

И Редер захохотал.

Леня поднял глаза на мать. «Крепись, мама, — говорил его взгляд. — Не для того ты меня растила, чтобы я стал предателем».

Редер поднялся из-за стола и приблизился к Софье Федоровне.

— Есть еще время спасти сына, фрау Тарабукина.

Офицер посмотрел на часы:

— Даю три минуты.

Три минуты! Как это мало для жизни и как много для страданий. За три короткие мгновения перед глазами матери пронеслась вся жизнь сына со дня его рождения. Леня куда-то уплывал в тумане, становился маленьким, совсем маленьким, веселым, жизнерадостным…

Редер посмотрел на часы:

— О, фюнф минут! Ничего, заговоришь! — закричал офицер.

Софья Федоровна вздрогнула. Голос Редера вернул ее к действительности. Она провела ладонью по лицу, точно старалась снять паутину. Плотно сжав губы, она молча смотрела на сына.

Рашпиль взял со стола большие клещи, приблизился к Лене, схватил его за волосы и быстрым движением откинул голову назад. Леня не успел опомниться, как палач начал вырывать у него зубы. Юноша старался вырваться, но не мог: руки были связаны. Страдания сына неимоверной болью отзывались в сердце несчастной матери.

Редер следил за каждым движением Софьи Федоровны и удивлялся стойкости простой русской женщины и хрупкого юноши, почти мальчика. Почему они молчат? Ради чего переносят эти муки? Им же угрожает смерть. Стоит лишь дать знак, и их не будет на свете. Они должны заговорить, черт возьми! Он заставит их заговорить!..

Софья Федоровна еле стояла на ногах. Собравшись с силами, она бросилась на гитлеровца, чтобы вырвать из его рук сына. Но Редер был начеку. Оттолкнув женщину, он закричал:

— Ну, скажешь?

— Я действовал один!..

Широко раскрытыми глазами мать смотрела на своего сына. С чем можно сравнить ее переживания в эти минуты. Она молчала. Тогда палач, схватив штык, вновь подошел к Лене. Когда он выколол сыну глаз, Софья Федоровна, как подкошенная, упала…

Очнулась она во дворе. Сначала не могла понять, где она и что с ней было. Может, все это тяжелый сон? Нет. Это был не сон.

Поняв, что она больше не увидит сына, Софья Федоровна закричала не своим голосом:

— Изверги! Отдайте моего Леню!

Ее схватили два гестаповца и вышвырнули за ворота. Она долго лежала на тротуаре. Рассыпавшиеся волосы ее стали совсем белыми. Софья Федоровна с трудом поднялась и, Шатаясь, поплелась, сама не зная куда. Ноги вывели ее на улицу, по которой Леня в наручниках шел в гестапо. Она бросилась на мостовую и стала целовать камни — ей чудились на них следы сына…

Последний раз Леню Тарабукина допрашивали девятого апреля сорок четвертого. Его снова пытали. Юноша терял сознание, Рашпиль обливал окровавленное тело холодной водой. И когда это тело начинало шевелиться, над ним склонялись гестаповцы:

— Говори!..

Наконец Леня открыл единственный глаз и, глотая кровь, зашевелил опухшими губами.

— Громче, громче говори! — требовал Редер.

Леня сделал попытку приподняться.

— Скажу, — еле слышно проговорил он. — Теперь скажу.

Ему помогли сесть на полу, придерживая за плечи. Несколько минут он молчал, собираясь с мыслями. Потом поднял голову и тихо, но отчетливо произнес:

— Идет расплата, гады… Возмездие… Это уж точно!..

Редер злобно пнул Леню ногой и бросил Рашпилю:

— Убрать…

На рассвете десятого апреля 1944 года вместе с другими заключенными Леню Тарабукина расстреляли недалеко от города, в Дубках.

А через три дня Красная Армия освободила Симферополь.

Н. ПАНЮШКИН.

ЗАВЕЩАНИЕ МАТЕРИ

НАДПИСЬ ПОДПОЛЬЩИЦЫ ШУРЫ СЕМЕНЧЕНКО НА СТЕНЕ КАМЕРЫ ГЕСТАПОВСКОЙ ТЮРЬМЫ

Семенченко Шура, 20 лет от роду. Погибла за Родину. Передайте родным, чтобы отомстили за меня, за сына. Сынуля, Женя! Прощай. Сегодня я буду расстреляна. Будь патриотом Родины. Не предавай никого. Веди мое дело. Бахчи-Эль, Пожарная, 15.

…Все! Жить осталось недолго — несколько часов, может быть, считанные минуты.

Скоро послышатся их шаги в коридоре. Скрипнет и откроется тяжелая дверь с решеткой. Раздастся резкое и страшное, как гром: «Выходи!..»

Надо собрать все силы — чтоб встать и ноги не подломились; сказать: «Прощайте, товарищи!», чтоб голос прозвучал твердо. Твердым должен быть и шаг. Ведь пройти надо трудный путь во двор, к машине смерти, потом от машины ко рву смерти. Чтоб не дрогнуть. Не позволить врагам подталкивать, тащить к роковому рву. Наоборот, пусть они дрогнут, пусть почувствуют силу нашего духа.

Только двадцать. Начало жизни. Только пришла любовь. Сын… Но вот как обернулось: смерть или измена. И, чтоб не изменить, не предать, спасти других, отстоять дело, надо умереть.

Ей предлагали: «Отрекись. Выдай. Подпиши!». С гневом отвергла. Вместо подписки о сотрудничестве с врагами написала сыну: «Будь патриотом Родины…» Кровью сердца написала. На тюремной стене. Пусть заговорят камни. Передадут завещание матери. Пусть ее мальчик будет сыном патриотки, а не сыном предательницы. Пусть вырастет человеком с чистой совестью, патриотом своей Родины.

Так думала Шура Семенченко, идя на смерть. Так написала.

Первым, кто рассказал людям о подвиге Шуры Семенченко, был писатель Иван Андреевич Козлов, ее соратник по подполью, бывший в то суровое время секретарем подпольного городского комитета партии в Симферополе. Предсмертные слова Шуры, оставленные ею на стене камеры, Козлов поместил на странице своей книги «В крымском подполье».

Добрым словом вспоминают Шуру и другие ее соратники по борьбе, близкие и родные.

РАССКАЗ ЕВДОКИИ ИВАНОВНЫ, МАТЕРИ ШУРЫ СЕМЕНЧЕНКО

— Шура росла очень смелой девочкой. Отчаянная голова была. В детстве даже дралась с мальчишками. Когда училась в начальных классах, на нее жаловались — озорная. Но по натуре была Шура добрая, ласковая. И очень настойчивая.

В сентябре сорок первого в нашей семье появился маленький Женя. А через месяц в город пришли немецкие оккупанты. Шура ненавидела фашистов. Приходилось смотреть и смотреть за нею, чтобы не сцепилась с гитлеровцами. Я все уговаривала ее. У тебя, дескать, малое дитя. Если сама где попадешься, то и ребенка убьют. Эти слова вроде бы действовали на нее…

Когда наш Федя, младший сын, надумал уйти в лес, партизанить, Шура пристала к нему, чтобы он и ее забрал. Просила меня: возьми, мама, заботы о Женечке на свои плечи. А то, говорит, мне уже невмоготу сидеть дома. Я понимала: Шуре лучше быть в партизанах. Здесь же или в гестапо угодит или увезут в Германию, в рабство. Может, отпустили бы мы ее, да, как на грех, Женечка опасно заболел. А лечить некому при немцах. Да и боялись мы с дедушкой, как прокормимся? Прожить честному человеку трудно ведь было при фашистах. Увидела Шура, что мы сомневаемся, и решила уйти в лес с ребенком. Договорилась с Федей: он все разузнает в лесу и тогда заберет Шуру с сыночком. На том и порешили. А вышло все по-иному.

Стала я замечать, что она в подполье работает. Как замечала? Поначалу все больше сердцем материнским чувствовала. Бывало, увижу ее с сыном на руках, понаблюдаю, как она до исступления ласкает его, целует, прижимает к груди, и сердце мое заболит: чует, видно, что в любую минуту могут схватить. Все это я понимала, но, конечно, в душу к ней не лезла. Да и к чему было расспрашивать. Отговаривать, запрещать не будешь, и помощи моей не прибавится.

Пришло время, и Шура сама заговорила со мной. «Мама, — сказала она, когда мы остались одни, — я должна открыть тебе тайну. Надо подготовиться вам с отцом к крутой перемене. Вместо ухода в лес, я поступаю на службу к немцам. Вы должны понять: иду к фашистам потому, что так надо. Роль выпала трудная, и я, откровенно говоря, боюсь: опыта нет. И нет времени для подготовки. Самое же тяжелое — презрение, которое мне, да и вам из-за меня придется принять от людей. Им ведь не объяснишь. Наоборот, надо так вести себя, чтобы у немцев не вызвать подозрений.

Я слушала Шуру и, признаться, растерялась. Сердце мое взбунтовалось: презрение народа — это же хуже, чем гибель.

Шура поступила работать в немецкую комендатуру. Она, видать, заметила, что я очень загрустила, и однажды призналась: «Мама! Вчера я присягала. Говорила сильные слова: «Я, гражданка Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды советских партизан, торжественно клянусь…» Знаешь, мамочка! Говорила я эти слова, а сама будто росла! Такими силами наливалась! Мужество приняла!» От этих Шуриных слов и от того, с каким чувством она говорила, мне полегчало на сердце…

РАССКАЗ УЧИТЕЛЬНИЦЫ ОЛЬГИ МИХАЙЛОВНЫ ЩЕРБИНЫ

— Шуру Семенченко помню хорошо. Она училась у меня в пятом — восьмом классах средней школы. Не заметить ее было нельзя — хорошенькое личико, большие лучистые глаза, ласковые такие, добрые. Уже в те юные годы Шура отличалась твердым характером. Не мирилась с несправедливостью и грубостью.

Росла Шура в честной трудовой семье. Мать Шуры, Евдокия Ивановна, — женщина волевая, настойчивая и требовательная, — приучала ее к порядку, и девочка отличалась аккуратностью.

Очень увлекалась Шура чтением художественной литературы. В классном сочинении на тему «Мой любимый литературный герой» Шура написала: «Моя самая любимая книга «Как закалялась сталь» Николая Островского. Мой любимый герой — Павка Корчагин».

Семья и школа по праву гордятся Шурой Семенченко: когда настала пора суровых испытаний, Шура пошла честной дорогой, дорогой отца и матери. Она действовала так же, как и ее любимый герой — Павка Корчагин. Я горжусь своей ученицей и своей соратницей по подполью.

РАССКАЗ ЕВГЕНИИ ЛАЗАРЕВНЫ ЛАЗАРЕВОЙ, ЗАМЕСТИТЕЛЯ СЕКРЕТАРЯ СИМФЕРОПОЛЬСКОГО ПОДПОЛЬНОГО ГОРКОМА ПАРТИИ

— Еще до того, как был создан подпольный горком и мне довелось стать заместителем секретаря, я со своей группой входила в состав подпольной организации «Муси» — Александры Андреевны Волошиновой.

Организация эта была широко разветвленная. Она состояла из восьми групп и объединяла людей разных профессий — железнодорожников (группа Усовой и Ефремова), агрономов (Иванова), врачей (Самарская), учителей… По этой причине в организации было много явочных квартир и тайников. Имелось и несколько пунктов связи с партизанским лесом. Два таких пункта мы имели в пригороде Бахчи-Эль: в доме Н. В. Семенченко на Пожарной пятнадцать и в доме Борисовых на Пожарной тринадцать.

Александра Андреевна очень интересовалась связями с лесом. Она даже сама ходила туда, в подпольный обком. Встречалась с представителями обкома и связными, которые приходили в город. Встречи эти происходил на квартирах Семенченко и Борисовых. Помню, «Муся» постоянно беспокоилась о конспирации этих явок, часто сетовала на то, что некоторые подпольщики, втянувшись в работу, потеряли чувство осторожности и стали пренебрегать элементарными правилами конспирации. А враги-то рядом!

Мы нередко думали: как все же сложна работа подпольщика! Вот та же семья Семенченко. Нестор Васильевич и Евдокия Ивановна обеспечивают явки подпольщиков, их сын Федя — связной, а дочь Шура подпольщица и работает переводчицей в немецкой комендатуре. Того и гляди за ней в дом приволокутся фашисты, а тут — пункт связи с партизанами. Словом, работать в такой обстановке очень сложно. Нужно обладать не только мастерством подпольщика, но и крепкими, очень крепкими нервами.

Как-то «Муся» рассказала мне, что Шура Семенченко сумела скопировать план немецкой карательной операции, готовившейся против партизан, и в тот же день доставила его в тайник. Потом пошла домой и занялась домашними делами. Так и жила. Будничное переплеталось с опасной работой подпольщицы. А с какими душевными муками шла Шура в комендатуру! Работать среди врагов, улыбаться, испытывая в душе страшную ненависть к ним. А еще тяжелее казаться людям прислужницей фашистов! Но ради победы над врагом Шура сознательно шла на эти муки. «Муся» говорила, что это — подвиг. Правильно говорила!

ЕЩЕ ОДИН РАССКАЗ ЕВДОКИИ ИВАНОВНЫ СЕМЕНЧЕНКО

— Было это уже перед самым освобождением, в марте тысяча девятьсот сорок четвертого. Партизаны приходили все чаще и чаще. С ними к нам летели и вести с фронтов. Хорошие вести, одна радостнее другой. Войска Красной Армии подошли к Карпатам. К границе Румынии. К Одессе… Наши вот-вот должны ударить с Перекопа и Керчи. Повеселела Шура, стала жизнерадостной.

Однажды дочери не было дома два дня — ездила в Джанкой. Прибежала к вечеру, не раздеваясь, схватила на руки сынишку, прижала его и стала серьезно говорить: «Знал бы ты, сынулька, как нам сейчас трудно! Какие страхи приходится переживать, какие опасности. Каждый шаг может стать последним. И последней может быть каждая встреча с тобой, мой родной. Запомни, сынуля: может так случиться, что я не вернусь, и будешь расти ты без меня, знай, мой мальчик: твоя мать была честным человеком, настоящей советской женщиной. Есть люди, которые все знают обо мне…» Еще и еще поцеловав трехлетнего карапуза, Шура увела меня на кухню. Там и состоялся между нами последний разговор. Его я хорошо помню до сих пор.

«Сейчас мама, мне надо быть в комендатуре, — сказала Шура, — а вечером домой придет немец. Он принесет корзинку, отдаст и уйдет. Корзинку сразу разгрузи: выложи из нее яйца и подними второе донышко. Под ним будет лежать немецкая военная карта. Ее сразу же спрячь в саду, в тайник. Второе донышко сожги. За картой придет один товарищ ночью из леса. Он назовет имя Марии Ивановны и вручит вот такую дамскую пуговицу. Беспокоиться особенно не следует. В случае серьезной опасности вас предупредят и проведут в лес».

Немец с корзинкой действительно явился. И между двух донышек карта была. Развернула ее и сразу же узнала конфигурацию Перекопа и Северного Крыма, в глаза бросились всякие разноцветные ломаные полосы, различные значки. Догадалась: это карта немецкой обороны Перекопа. И на меня напал страх. С места не могу сдвинуться. Помню, что было у меня в руках три листа — то ли три экземпляра той карты, то ли ее три части. В общем, зарыла я карту в саду, в потайном ящике (там Шура держала советские листовки и мины). Корзинку, как велела Шура, привела в порядок. И стала ждать, кто заявится: партизан за картой или гестаповцы за нашими душами?

Всю ночь не спала. Но так никого и не дождалась. Поняла: раз партизан не пришел, значит, с ним что-то случилось. Может, провал? На рассвете пошла к соседке Марии Ивановне Борисовой. Она забрала ту карту и отправила ее в лес. А Шура домой так и не вернулась. На другой день явились гестаповцы. Спросили Шуру. Я сказала, что, наверное, ее опять увезли в Джанкой. Немцы увидели Шурину фотокарточку. «Это она?». Я промолчала. Взяли фотокарточку, уехали. Стало легче: значит, Шура не арестована. Может быть, она уже в лесу, а ее тут ищут. А нас партизанский разведчик Гузий увел в лес. Там нам сообщили, что при выходе из города Шуру схватили гитлеровцы. Больше Шуры мы не увидели. Что с нею и другими подпольщиками сделали фашисты, мы узнали из рассказов очевидцев и признаний тех предателей, которых поймали и судили. Рассказывать об этом трудно…

* * *

Шура Семенченко была арестована в начале марта 1944 года.

По всему было видно, что гестаповцы воспользовались услугами провокатора. Подпольщиков подвергли ужасным пыткам. Пытали и Шуру Семенченко. В течение месяца длились допросы и пытки. Требовали: предай! Шура предпочла смерть. На стене камеры она оставила завещание сыну: «Будь патриотом Родины…»

Н. ЛУГОВОЙ.

СВЯЗНАЯ

Вот и подходит жизнь к концу. Через день-два меня и товарищей по борьбе расстреляют. Жаль уходить из жизни в 19 лет. Это так мало на фоне человеческой жизни, но это и много потому, что кое-что сделано. Ненавижу этих проклятых фашистских выродков. Будьте прокляты матери, родившие таких ублюдков. Мало мы били этих гадов. Мало я доставляла мин. Жаль маму и папу, старенькие они, будут сильно плакать, ведь я 4-я из нашей семьи, кто стал на защиту Отечества. Братики мои родные! Где вы? На каком фронте бьете фашистскую погань? Живы ли вы, мои любимые? Не забывайте свою сестренку, отомстите за мою смерть.

Да здравствует СССР!

Смерть фашизму!

Все равно мы победим.

Прощайте, люди. Отомстите.

Вера Гейко.

Домик на окраине города. Обыкновенный, ничем не примечательный. Таких немало в Симферополе. И жили в нем люди простые, обыкновенные. Николай Яковлевич Гейко работал на мельнице, Ульяна Петровна растила детей, вела нехитрое хозяйство. Один за другим сыновья и дочери разлетелись из отчего дома. Осталась лишь младшенькая Вера, которую с детских лет называли ласково — ясочка. Но и она быстро взрослела. Окончив семилетку, поступила в зубоврачебную школу, в сорок первом вступила в комсомол.

В начале лета на побывку домой приехали три брата. В доме допоздна раздавались песни, смех. И вдруг — война. Мать плачет тихо, беззвучно. Чует материнское сердце: не увидеть ей больше своих соколиков.

Настал час расставания. Первым поднялся отец.

— Ну, дубочки мои ридненьки, — с надрывом сказал он, — ростыв я вас по-хорошому, как деды наказувалы. Теперь ваш черед пришел бить лютого ворога. Бить по-нашенскому, как мы били эту погань в гражданскую.

Мать подбитой птицей метнулась к сыновьям, прижалась к младшему, Сашеньке, и тихо, тихо запричитала.

— Хватит! — сказал отец. — Идите, сынки мои, да возвращайтесь до хаты с победой…

Однажды вечером соседский мальчишка прибежал, испуганно крича:

— Немцы, немцы на улице!..

Город жил в тревоге. Гитлеровцы топтали его обезлюдевшие улицы. На телеграфных столбах качались тела повешенных. Оккупанты врывались в дома, уводили людей, забирали продукты, ценные вещи. Днем и ночью не прекращалась стрельба, зловещим эхом отдававшаяся в сердцах советских людей.

Но Симферополь не покорился захватчикам. Под руководством подпольного партийного центра в городе действовали патриотические организации, наносившие смелые удары по врагу.

Все чаще и чаше взрывались цистерны с горючим, летели под откос поезда с боеприпасами, боевой техникой и солдатами. Рядом с приказами гитлеровцев подпольщики расклеивали партизанские листовки, газеты со сводками Совинформбюро.

Советские патриоты установили связь с партизанами, собирали ценные разведывательные данные о противнике, снабжали партизан медикаментами.

…Вечер. Темно. Вера идет гулкими пустыми улицами, шлепает по лужам, по грязи, липкой и тягучей. Туфли давно промокли.

— Вер да? Кто идет? — раздается требовательный окрик. Вера останавливается.

— С дежурства, — отвечает она и, напрягая зрение, всматривается в темноту.

От стены дома отделяются две человеческие тени и медленно направляются к ней.

Вера знает, что двигаться нельзя. Она стоит, неслышно переступая застывшими ногами. Только сердце стучит часто и гулко.

В нескольких шагах от нее вспыхивает свет ручного фонаря. Его луч ощупывает снизу до верху. Патруль подходит вплотную. Тот же резкий, лающий голос требует:

— Удостоверение!

Вера подает.

Прямо перед ней — дуло автомата. Луч света пробегает по бумажке.

— Можете идти!

Уже второй год Вера является членом подпольной молодежной группы зубоврачебной школы, которой руководит Толя Досычев. С ним она не раз ходила в лес, бывала в партизанском штабе.

Письмо Веры Гейко на косынке.

Вере доверили большое и сложное дело. Она стала связной Северного соединения партизан. Из леса в условленное место партизаны приносили мины, взрывчатку, литературу. Вера забирала и разносила по нужным адресам.

Вот и сейчас после дежурства в больнице Вера зашла на квартиру Самарской за минами. Хорошо, что так обошлось, не обыскали.

Девушка ругает себя за опрометчивость. Ведь могла бы зайти за минами завтра днем. Так было бы надежней и безопасней.

Вот и дом. Вера устало бросает студенческий портфель. В нем медицинский халат, косынка, учебники. Затем осторожно снимает пальто, платье и медленно разбинтовывает длинное холщовое полотенце, опоясывающее тело. Под полотенцем две мины. Отец помогает уложить их в брезентовый мешок и прячет.

— Устала, ясочка? — спрашивает мать.

— Что ты, родная! Дошла без приключений, даже патрули не повстречались.

— Ну иди, иди, поешь кулеша, — говорит повеселевшая мать.

Завтра у Веры свободный от занятий день. Надо отнести мины в Сарабуз, передать их комиссару диверсионной группы Коле Шевченко.

Легко сказать — отнести… До Сарабуза двадцать два километра. Но если идти напрямик, значительно меньше. Так обычно и ходит Вера вместе с напарницей Люсей Сероичковской.

А потом нужно еще встретиться с Людой Скрипниченко, чтобы узнать, когда намечена отправка в лес словацких товарищей. Встреча на улице Карла Маркса у «говорильни» — громкоговорителя, установленного гитлеровцами. Советские войска громили врага, гнали его с родной земли. Но гитлеровская пропаганда по-прежнему продолжала трубить о «доблести германского оружия». Передачи велись на русском языке с трех до четырех часов ежедневно. Место у «говорильни» было единственным, где люди могли собираться, не боясь облав. Сюда приходили и подпольщики — в толпе безопаснее встретиться с партизанским связным, передать информацию, получить задание.

Действовать нужно осторожно. В городе вновь начались аресты. Гестаповцы днем и ночью мечутся в поисках подпольщиков. Гитлеровская разведка подняла на ноги свору тайных агентов, жандармов, полицейских. В помощь гестапо на самолетах в Крым переброшен батальон полевой жандармерии.

…В это утро Вера проснулась раньше обычного. Распахнула окно. Из сада потянулась струя теплого воздуха, напоенного цветущим миндалем. Вера подтянула к себе ветку дерева, сорвала несколько лепестков, положила их в рот. Но почему так тревожно на сердце? Что это — предчувствие или переутомление?

Вчера Вера опять была у партизан. Возвращаясь из леса, сорвалась в овраг, сильно ушибла руку. Рука побаливает, но это пройдет.

Вера умылась, вложила в портфель халат, косынку. Сегодня она дежурит в больнице. После дежурства зайдет к Игнатовой, возьмет листовки, принесенные из леса, разнесет по нужным адресам.

— Уходишь, доню? — окликнула ее мать.

Вера подошла к матери, прижалась к ней, поцеловала.

— Прощай, мамочка. Если задержусь, не волнуйся. Может, переночую у Игнатовой.

— Прощай, моя ясочка…

Так и расстались они в то памятное утро 5 апреля 1944 года, расстались навсегда…

Есть раны, которые не может залечить и время. Как забыть матерям погибших сыновей и дочерей, перед которыми жизнь так и не успела раскрыть свои радужные, неизведанные дали?

Бережно, как самое дорогое в жизни, хранит Ульяна Петровна медицинскую косынку Веры. На ней — последние, прощальные слова дочери, ее кровь.

О. КОНДРАТЕНКО.

ПОСЛЕДНЕЕ ИСПЫТАНИЕ

ПРЕДСМЕРТНАЯ НАДПИСЬ БОРИСА ХОХЛОВА НА СТЕНЕ ТЮРЕМНОЙ КАМЕРЫ

В эту камеру был засажен Хохлов Борис.

Навек, друзья мои, прощайте!

Прости меня, родная мать.

Бориса вы не забывайте,

Здесь мне придется погибать.

Четыре долгих месяца его допрашивали и жестоко пытали. Потом объявили: расстрел. Бросили в одиночку.

«Все! Конец!» — проплыла в затуманенном сознании мысль.

Да, конец. Но борьба не окончена. Народ не сломлен. Ребята на свободе. Они продолжают действовать. Придет победа, и люди будут вспоминать: как боролись, сколько вынесли, как умирали. Да и как умирали! Им надо знать и то, как умер подпольщик Борис Хохлов. Но враги все скроют. А кроме них, палачей, кто ж увидит его смерть? Разве только тюремные стены! Да, они увидят, стены тюремной камеры, стены двора. Пусть же они и расскажут…

Борис стал искать гвоздь, стеклышко или какой-нибудь твердый предмет, которым можно нацарапать на стене. Но откуда ему взяться в камере?

Попробовал ногтем большого пальца — не получается. А время летит. Палачи могут нагрянуть в любую минуту.

А если пуговицей? Оторвал пуговицу, стал царапать:

«В эту камеру был засажен…»

В коридоре послышались шаги. Идут. Надо успеть…

«В эту камеру был засажен Хохлов Борис».

Палачи вошли — сам доктор Минц, начальник гестапо, узкоплечий, долговязый блондин в щегольском мундире; с ним Сашка Лукин, в гестаповской форме, смотритель тюрьмы, шкура, изменник, с лицом дегенерата.

— Хохлоф! — резко начал Минц. — Упрямый человек. Окончательно расховариваю вам: вы будете расстреляйн. Но можна спасайт жизнь. Ви подумай в этот крайний времья. Скажите ему, хосподин Лукин: согласен признавайтся, казнь будет отменен.

Борис молчал. Он не повернул к ним головы, не шелохнулся. К чему? Все ведь уже сказано. Отношения выяснены на допросах. Ни посулами, ни зверскими мучениями ничего не вырвали. Нет, палачи, не дождетесь ни слова!..

Дверь, скрипнув, захлопнулась.

Значит, время еще есть. Можно писать дальше. Рука с пуговицей задвигалась, и ниже строки, нацарапанной на стене, появились новые.

День спустя после гибели Бориса город был освобожден. Вскоре, осматривая камеры гестаповской тюрьмы на Студенческой 12, руководители симферопольского подполья Иван Андреевич Козлов, Евгения Лазаревна Лазарева и соратники Бориса по комсомольскому подполью обнаружили на стене прощальные слова Бориса.

Нелегко умирать в девятнадцать лет. Так немного прожито! Счастливое детство в Севастополе. Дружная рабочая семья. Потом Симферополь, куда переехала семья. Здесь он учился в 23-й образцово-показательной и в 14-й школах. Здесь приняли в комсомол. Мечтал стать летчиком, думал о летной школе.

А рассказы отца… О, какие это были рассказы! О революции и севастопольских моряках тысяча девятьсот пятого года! О красногвардейцах с винтовками в руках, пулеметными лентами крест-накрест через грудь. О прокламациях и листовках, которые отец, тогда еще подростком, распространял в Севастополе. Рассказывал отец и о революции в семнадцатом. О боях и походах в гражданскую. О том, как превыше всего ставили дело революции. Как боролись и умирали за революцию.

Когда в город ворвались фашисты, перед Борисом Хохловым встал вопрос: как найти свое место в борьбе? Что делать? И он подумал: а что делал бы отец в этой обстановке. Конечно, боролся бы! Он и сейчас борется в Севастополе. А севастопольцы вон как сражаются.

Как-то Борис встретил Женю Семнякова, одноклассника, соратника по комсомолу. Договорились: надо организовать молодежную подпольную группу.

Однажды встретили Колю Долетова. Его отец в партизанском лесу. Коля сообщил, что устроился работать в немецкую мастерскую, ремонтирует радиоприемники. Там слушает Москву, сводки Совинформбюро и передает знакомым. Немцы разбиты под Москвой. Остановлены под Ленинградом. А под Ростовом наши нанесли контрудар. Высажены десанты в Керчи и Феодосии. Севастополь тоже бьется.

— Ребята! — сказал Борис. — Правду о положении на фронтах должен знать весь город. Это — уже дело.

А вскоре произошли новые встречи. Оказалось, что уже начали действовать Анатолий Косухин, Вася Бабий, Лида Трофименко, Сеня Кусакин. У каждого из них есть группа из надежных ребят.

Из этих групп родилась организация. Дали ей название «СПО» — Симферопольская подпольная организация. Собрали радиоприемник. Вести с Родины стали принимать ежедневно. Из городской типографии, восстановленной немцами, натаскали шрифт. В городе регулярно стали появляться листовки.

Потом установили связь с партизанским лесом.

Прошли подробный инструктаж в обкоме. Освоили несколько маршрутов из города в лес. Овладели подрывной техникой. Принесли из леса портативную типографию: набор шрифтов и печатный станок. А вдобавок партизаны прислали два мешка газет и листовок.

Организацию перестроили. Разделили ее на группы. Во главе организации поставили командира. — Толю Косухина. Комиссаром стал он, Борис. Как у молодогвардейцев Краснодона. Ввели более строгую конспирацию. Решили всех привести к присяге. Первым поклялся Борис Хохлов, политический руководитель организации. Став перед товарищами, он торжественно говорил:

— Я, Хохлов Борис, перед лицом моей Родины, перед лицом моего народа клянусь до последнего своего дыхания быть преданным великому делу освобождения моей Родины от немецко-фашистских захватчиков, отдать этому делу все свои силы, а если потребуется, и жизнь. А если придется погибнуть от руки врага, то умру честно, не попросив у врага пощады, не выдав своих товарищей…

Когда в Симферополе стал действовать подпольный горком партии во главе с И. А. Козловым (от СПО в него вошел Косухин), дела у комсомольцев пошли еще лучше.

В организации — два радиоприемника, две типографии. Вести с Родины стали печатать большими тиражами. Гестаповцы просто взбесились. Стали выпускать фальшивки с призывом: «Смерть немецким оккупантам!», «Кровь за кровь, смерть за смерть!». И с подписью «СПО». Только советовали иное: прекратить боевые действия. Рано, дескать.

СПО ответила новой разоблачительной листовкой. И новыми диверсионными ударами. Взлетали на комсомольских минах склады горючего и боеприпасов, военные объекты. Вот боевые дела комсомольцев в этот период:

«5 ноября 1943 г. Район сельхозинститута. Геннадий Гуляев взорвал гусеничный тягач.

10 ноября. Симферопольский аэродром. Алексей Чистяков минировал немецкий самолет Ю-52. В воздухе самолет взорвался.

18 ноября. Станция Симферополь. Борис Хохлов и Григорий Бражников заминировали воинский эшелон. От взрывов сгорели 41 вагон, три цистерны с бензином (60 тонн). Сгорели и железнодорожные мастерские.

24 ноября. Станция Симферополь. Владимир Баранаев и Виктор Астахов подорвали вагон с боеприпасами.

25—30 ноября. Перегон: Симферополь — Джанкой. Борис Хохлов, Зоя Жильцова, Владимир Баранаев и Виктор Астахов минировали пять эшелонов с горючим и боеприпасами. Совершено пять катастроф».

Борис изготовлял немецкие пропуска, справки с биржи труда, делал отметки в паспортах и в домовых книгах о прописке. «Прописал» Борис и руководителя подпольного горкома И. А. Козлова, когда тот прибыл в Симферополь для подпольной работы.

Старый большевик внимательно присматривался к вожаку комсомольцев. Пришло время, и Бориса пригласили, как сказал И. А. Козлов, «для особого разговора».

В квартире «Нины» Борис застал троих: Козлова, Лазареву, Косухина.

Пили чай. Говорили о городских «мелочах». Потом Козлов, официально открыв заседание подпольного горкома, обратился к Хохлову:

— Борис! У тебя не возникала мысль о том, чтобы стать коммунистом?

Возникала ли такая мысль? Дорогой Иван Андреевич! Как же не возникала! Не мысль, а заветная мечта. От отца принятая. Из сердца в сердце переданная. Но вслух Борис взволнованно проговорил:

— Думал, конечно. Но, наверное, рано мне еще… Ведь еще не сделано такое… с чем в партию не стыдно идти…

Горкомовцы говорили о Борисе Хохлове тепло. Отметили его хорошие дела. Заявили, что дают ему партийные рекомендации.

В этот день Борис Хохлов был принят кандидатом в члены ВКП(б).

Дома радостно сообщил:

— Мамочка! Я — коммунист. Меня приняли. Поздравь меня, мамочка!

Мать обняла. Поцеловала.

— Дорожи, сынок, этим званием. Как дорожил отец.

— Как жаль, что отец не дожил до этого события…

Отца уже не было. Двести пятьдесят дней стоял он на защите Севастополя. Был ранен. Потом — отряд прикрытия на Херсонесе. Плен. Концлагерь. Гестаповская тюрьма. Побег и опять тюрьма. Пытки, пытки. И смерть. Так закончил свой путь отец.

Теперь дело Ивана Хохлова должен продолжать он, его сын, молодой коммунист Борис Хохлов.

И вновь удар за ударом по врагу. Документы рассказывают:

«3 декабря. Нефтебаза близ ст. Симферополь. Вася Бабий, Борис Хохлов, Владимир Енджияк, Толя Басс, Вася Алтухов взорвали бак с горючим (50 т).

4 декабря. Станция Симферополь. Борис Хохлов, Василий Бабий, Владимир Енджияк и Владимир Ланский разбили механизмы водокачки.

7 декабря. Двор клуба железнодорожников. Борис Хохлов, Борис Еригов взорвали бронетранспортер…»

Так били врага симферопольские комсомольцы.

Однажды вечером нагрянули фашисты.

— Хохлов? Подпольный комсомолец? Сын коммуниста, севастопольца?

Многое предъявили на допросе. Но многого враги не знали. Потому и добивались: скажи, выдай!

Значит, надо молчать. Чтоб ни слова.

Так началось самое суровое и страшное испытание.

Пытки. Пытки… Потом передышка. Снова допросы и пытки. И снова молчание.

Гестаповцы изощрялись в пытках. Его били тугими резиновыми палками. Клали на скамью с гвоздями и секли прутьями. Загоняли раскаленные гвозди под ногти. Подвешивали за руки, связанные за спиной. К пяткам прикладывали добела раскаленное железо. Допрашивали с петлей на шее, постепенно подтягивая к перекладине.

Пытались вырвать признание угрозой расстрела: дважды его вывозили в поле и ставили у рва. Открывали огонь. Потом везли обратно.

Видимо, надеясь сломить его, палачи не спешили приводить свой приговор в исполнение. Прошла неделя. Месяц. Еще месяц. И еще… Четыре месяца ждал Борис смерти. Иссох. Стал седым.

Но вот день казни, кажется, настал.

— Выходи! — зло бросил гестаповец. И, чуть помедлив, добавил: — К матери, на свидание.

Увидеть мать не позволили.

— Говори с нею, — сказал гитлеровец, стоявший рядом.

Но перед глазами — темная перегородка.

— Мама, ты здесь? Ты слышишь меня?

— Боря. Сыночек… — услышал Борис голос матери.

И тут же голос конвоира:

— Все. Свидание окончено.

Вот оно что! Даже свидание с матерью, материнское горе они обратили в орудие пытки. Изверги!..

И снова ожидание расстрела. День Два. Пять… Вечность.

И вдруг — отдаленный гром пушек. Гром фронта. Он принес надежду: может, не успеют расправиться?

Но они пришли. Те же — Минц и Лукин.

— Подпиши. Или — расстрел.

На листке несколько слов, тиснутые типографским способом: «Обязуюсь работать на благо великой Германии, исполнять задания…»

— Нет!

— Подпиши, чудак. Они отступают. Идет разгрузка тюрьмы. Подпиши. А там видно будет, — говорит Лукин.

— Уйди, гад!

— Увести! Расстрелять!..

Борис Хохлов казнен в последний день фашистской оккупации. Но он навсегда остался с нами: на страницах книг, рассказывающих о героизме крымских подпольщиков, в делах пионеров и комсомольцев. Его имя на мемориальной доске, прикрепленной к стене здания школы, в которой он учился.

Н. ЛУГОВОЙ.

ОН ШЕЛ ВПЕРЕДИ

Нам не удалось обнаружить письмо или записку Андрея Соколова. Остался лишь комсомольский билет, пробитый вражескими пулями и залитый кровью его сердца.

…Восьмое апреля 1944 года. Едва занялась заря, как взревели пушки. Небо загудело моторами. Группа за группой пролетали краснозвездные эскадрильи. И там, где начинались укрепления врага, плотной стеной вскинулись сполохи взрывов.

Андрей Соколов вместе с бойцами лежал в окопе, весь в напряжении, до синевы в пальцах сжимал автомат.

Скоро!

Над ним все так же гремело небо. Казалось, оно раскалывалось на части — так неистово били пушки, свистели снаряды, вздрагивала от бомбовых взрывов земля. Время тянулось медленно.

Но вот огненный шквал перекинулся в глубь немецкой обороны, и после нескольких ложных атак пришел черед настоящему штурму. Сквозь шум боя прорезалось призывное: «За Ро-о-дину! Впере-е-д!»

Андрей Соколов вместе с бойцами выскочил из окопа и кинулся вперед.

— За мно-о-ой!

Бежала навстречу земля. Наплывали горбы бункеров. Близились траншеи. И все яростней ревел шквал вражеского огня. Били пулеметы, автоматы, сухо хлопали минометы, вздымали землю взрывы снарядов.

— Впере-е-д!

Казалось, вместе с Андреем, с его ротой, с полками и дивизиями шла на врага сама ярость. Шло возмездие.

Проволочное заграждение.

— Кидай шинели! Вали!

Бойцы взбежали на холм. Среди первых был Соколов. Перед ним внизу немецкий бункер.

— Хенде хох! Руки вверх!

И тот час же дробно застучал автомат. Выстрелов Андрей уже не слышал. Он упал. Друзья подхватили его. Из груди, изрешеченной пулями, хлестала кровь.

— Андрей! Друг! — товарищи стали медленно снимать ушанки…

Было это под Перекопом. Утром восьмого апреля, в первый день штурма.

А спустя месяц, двенадцатого мая, Крым был освобожден. Пушки умолкли. Дымились руины Севастополя, догорали на Херсонесе фашистские машины и танки. Лежали тела тех, кто шел завоевывать нашу землю, кто принес нам горе.

А над Севастополем, на его холмах, над самыми высокими полуразрушенными зданиями реяли алые знамена. Победа!

В тот двенадцатый день мая к генерал-лейтенанту Мельнику, члену Военного Совета 4-го Украинского фронта, вошли двое. Спросив разрешения обратиться, один из них достал из бокового кармана гимнастерки тонкий сверточек, бережно развернул его и положил на стол комсомольский билет, изрешеченный пулями.

«Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи.

Комсомольский билет № 1960040.

Соколов Андрей Трофимович.

Год рождения 1925…»

Пять пуль приняло комсомольское сердце Андрея Соколова за Родину, за свободу и независимость своего народа, за мир на земле.

Ему было восемнадцать. Он шел впереди. Об этом генерал-лейтенанту рассказали однополчане Соколова… Сейчас комсомольский билет Андрея Соколова экспонируется в Крымском краеведческом музее.

Н. ЛУГОВОЙ.

ПИСЬМО ОДНОКЛАССНИЦАМ

ПИСЬМО Е. П. ГРУНСКОЙ УЧАЩИМСЯ 8-го КЛАССА 36-й СРЕДНЕЙ ШКОЛЫ г. КРАСНОДАРА

Здравствуйте, дорогие девочки-одноклассницы и наши преподаватели! Получив письмо от Светланы, решила написать всему классу, в котором я училась 8 лет. Я нахожусь с июня 1943 года в рядах Красной Армии и все последнее время на фронте. Вот, говорят, передовая, что это? Передовая — это не дивизии, полки, роты, это граница счастья свободных людей и темноты, мрака господства фашизма. По эту сторону передовой — свет, по ту — мрак и горе многих тысяч людей.

Я нахожусь на передовой. Работы хватает. Сейчас за командира сан. взвода, который выбыл из строя. Перевязываю и эвакуирую раненых. Помогают мне санитары, хорошие ребята, молодцы.

Все же хочется учиться и здорово хочется. Вспоминаю школу, подруг, учителей и задаю себе вопрос: зачем я шумела на уроках, не всегда прослушивала то, что нам говорили наши преподаватели? А это так важно, необходимо в учебе. Но я буду учиться. Придется наверстать потерянное в период Отечественной войны…

Девочки, желаю успеха, чтобы вы учились крепко, чтобы стали специалистами. Это очень пригодится нашей любимой Родине при залечивании ран войны.

С боевым приветом к вам — бывшая одноклассница

Евгения Грунская.

17 марта 1944.

В крымском селе Орлиное есть скромный памятник, установленный на могиле погибших советских воинов. К нему часто с цветами приходят люди. На доске — фамилии воинов 227-й стрелковой Краснознаменной Темрюкской дивизии, павших здесь, на подступах к Севастополю, в 1944 году. Среди них — имя Евгении Грунской.

Евгения Павловна Грунская родилась 24 декабря 1925 года. Училась в 36-й школе г. Краснодара. С начала войны она не раз открывала двери горвоенкомата и настойчиво требовала отправить ее на фронт, но всегда получала отказ.

— У вас же никакой военной специальности, — слышала в ответ Женя.

Наконец-то удалось уговорить: во-первых, подросла — уже девятнадцатый пошел. Во-вторых, специальность санинструктора приобрела — недаром все свободное время проводила со школьным врачом Александрой Ивановной Конюковой. Жаль, правда, покидать школу, ведь Женя была все годы отличницей, мечтала о высшем образовании. Но учебу пришлось отложить на послевоенное время.

Полк, в который зачислили санинструктором Женю, первое время стоял в станице Пашковской. Это совсем недалеко от дома, и Мария Николаевна часто наведывала дочь. Первое время она уговаривала Женю вернуться домой. А потом поняла — бесполезно.

— Вернусь, мамочка, обязательно, но только после победы, — каждый раз отвечала Женя.

А однажды рассердилась:

— Будешь снова уговаривать — лучше не приезжай.

Под новый, 1944 год дивизия, в которой служила Евгения Грунская, переправилась в Крым на Керченский плацдарм, откуда весной сорок четвертого начался боевой путь комсомолки Грунской по крымской земле.

Женя часто писала родным. И в каждом из ее писем — глубокая вера в победу, надежда на скорую встречу, слова любви. В одном из боев выбыл из строя командир санитарного взвода, комсомолка Женя Грунская тут же заменила его. За героизм, проявленный в боях, ее наградили орденом Отечественной войны II степени.

Враг упорно сопротивлялся. Особенно большие потери несла дивизия на подступах к городу-герою Севастополю.

В разгар ожесточенных боев на подступах к Сапун-горе бесстрашная комсомолка под ураганным огнем противника оказывала медицинскую помощь раненым. Даже раненая, она не оставила поле боя. Переползая от одного раненого к другому, она продолжала свое дело. Тяжело ранен офицер, и Женя, не обращая внимания на свистящие вокруг осколки и пули, бросилась на помощь. Она благополучно добралась до командира и, склонившись над ним, начала перевязывать. Близкий взрыв снаряда опрокинул ее. Осколок попал прямо в голову. Спасти Женю не удалось. 26 апреля 1944 года она умерла.

Над могилой Жени Грунской и других погибших героев бойцы и командиры поклялись отомстить врагу. Слово свое они сдержали.

Г. ВАНЕЕВ, кандидат исторических наук.

ГЕРОИНЯ СЕВАСТОПОЛЯ

ПИСЬМО СТАРШИНЫ 2 СТАТЬИ ЕВГЕНИИ ДЕРЮГИНОЙ РОДНЫМ

7.V.44 г.

Привет, мама, папа, Вася и все остальные!

Сообщаю вам, что я жива, здорова, передаю вам свой боевой чистосердечный привет. Пока у меня есть время, я… буду давать знать о себе… Вот пролетела пуля. Сволочь снайпер не дает писать. Ну вот, мамочка, какая у меня жизнь, ты себе не можешь представить. Но мне очень приятно, что я являюсь защитником Севастополя. Вот скоро покончим с ненавистным врагом, и тогда буду дома.

Ну вот, пока все. Целую крепко. Всем привет. Ваша Женя.

Она ничем не выделялась среди своих сверстниц, студенток Севастопольского судостроительного техникума. Разве что веселым, жизнерадостным характером — казалось, искорки смеха навсегда поселились в ее больших карих глазах — да настойчивостью. Когда началась война, многие из нас, студентов первого курса, направились в горком комсомола, в военкомат. Ребятам военком посоветовал подождать, подрасти. А вот Женя Дерюгина и еще несколько девушек надели военную форму, да к тому же краснофлотскую — было чему позавидовать!

Первое боевое крещение Женя приняла под Одессой, куда ее направили санинструктором бригады морской пехоты. Отсюда начался ее нелегкий фронтовой путь. Многим раненым спасла она жизнь. Ходила и в разведку. Здесь получила первую боевую награду — медаль «За отвагу».

Потом — бои за Севастополь. Восемь месяцев шло сражение за крепость, то затухая, то разгораясь с новым ожесточением. И все это время Женя Дерюгина была на передовой.

Часто острой болью отзывались воспоминания о семье, о маме. Она была в Симферополе, совсем близко, в нескольких десятках километров. И в то же время непреодолимо далеко — по ту сторону линии фронта. В родном городе Жени хозяйничали фашисты, и это вызывало еще большую ненависть к ним.

Вместе с бойцами Женя ходила в атаки и тут же, на поле боя, оказывала первую помощь раненым, выносила их в безопасное место. Склонившись над раненым, она, казалось, не замечала ничего вокруг.

«Ее перевязки — верх искусства, — писала центральная газета «Красный флот» 17 октября 1942 г. — Она делает их так, что бойцы даже с самыми болезненными ранами не чувствуют прикосновения ее ласковых ловких рук».

Количество спасенных перешло уже за сотню, да она и не вела им счет. Трижды была ранена сама, но каждый раз, не долечившись, возвращалась в строй. Она знала: ее ждут бойцы, с которыми она сроднилась за время боев.

Однажды в тылу врага в лощине остался раненый политрук.

— Прошу разрешения доставить раненого, — обратилась она к командиру.

— А ты знаешь, где он находится?

Последнее письмо Жени Дерюгиной.

— Знаю. Это в двух с лишним километрах от немецкой линии.

Командир в раздумье смотрел на небольшую хрупкую фигурку девушки.

— Товарищ командир, да что мне впервые, что ли?

— Хорошо! Через передний край тебя проведут разведчики…

Мужества и находчивости ей было не занимать.

Однажды вместе с краснофлотцем Дерюгину послали к командиру части. Они пошли по указанному направлению, но в сумерках заблудились. Наконец, увидели домик и группу людей возле него. Решив, что это и есть командный пункт, направились к домику. Немцы, стоявшие у домика, с удивлением глядели на спокойно приближавшихся краснофлотца и медсестру.

Когда Женя и ее спутник заметили ошибку, было уже поздно. Как поступить? Повернуть обратно — получить пулю в спину. Запечь — уж очень неравные силы… Решение пришло само собой. Они продолжали идти, не замедляя и не ускоряя шаг. Когда до гитлеровцев осталось несколько метров, разом вскинули автоматы и ударили длинными очередями. Шесть фашистов остались лежать на месте, трое уцелевших бросились наутек.

Мужество и отвага Евгении Дерюгиной, проявленные в боях под Севастополем, отмечены орденом Красной Звезды.

Город покидала Женя в числе последних. Потом — Херсонес. Бросилась в море и поплыла. Решила: лучше погибнуть в море, чем попасть в руки врага. Когда подобрал катер, она была почти без сознания…

И снова дороги войны. Авиационный полк на Кавказе, потом вновь морская пехота. Вместе с 83-й бригадой морской пехоты в числе первых высадилась в Крыму.

Шла победоносная весна сорок четвертого, весна освобождения родной крымской земли. 13 апреля наши войска вошли в Симферополь. К родному дому Женя не шла — бежала, гонимая тревогой. Распахнула двери:

— Мама!.. Здравствуй, родная моя!..

Вытерла слезы.

— Я только на часок, родная. Нам вот с ребятами помыться бы.

И весело скомандовала:

— Заходи, ребята!..

Минуты встречи. Как вы коротки! Словно и не была дома. И снова в путь.

— Мамочка, теперь уже недолго… Возьмем Севастополь — и приеду. Обязательно приеду…

— Береги себя, доченька…

«Береги себя». Какие же вы наивные, мамы. Разве в бою будешь прятаться от пуль, отсиживаться в укрытии, когда другие идут навстречу свинцовому ливню!

«Вот пролетела пуля. Сволочь, фашистский снайпер не дает писать…» Это во время затишья. А ведь через несколько часов, а может быть и минут — в наступление.

Отправить письмо она не успела — начался решительный штурм «каменного фронта», как называли гитлеровцы свои мощные глубокоэшелонированные укрепления под Севастополем.

Батальон Жени Дерюгиной шел на главном направлении удара. От Балаклавы до Сапун-горы гремело, не смолкая ни на минуту, яростное сражение. За последние три дня она вынесла с поля боя восемьдесят раненых. Но особенно жарко было в этот весенний день, 7 мая.

Пробиты первые линии укреплений. Казалось, еще усилие, и путь на Севастополь для наших войск будет открыт. Но враг защищался яростно. Число раненых росло. Женя валилась с ног от усталости, но, переползая от одного раненого к другому, продолжала делать перевязки. Вот она склонилась над очередным раненым и тут же упала рядом с ним. Погибла у самого Севастополя — города, который так любила, за который отдала свою жизнь.

Я часто бываю в диораме штурма Сапун-горы. И каждый раз не могу спокойно оторвать взгляд от девушки, изображенной в центре прекрасного полотна, в самой гуще боя, склонившейся над раненым бойцом. И не только потому, что вижу знакомое лицо. В ней — олицетворение замечательных черт советских женщин-патриоток, перенесших вместе с нами все тяготы войны.

П. ГАРМАШ.

СИБИРЯЧКА ВАЛЯ БАРХАТОВА

Здравствуй, мама!

Пишу в танке, над головой пролетают снаряды, это артиллерия наша дает немцам «жизни». В воздухе полно авиации: штурмовики проносятся над землей, стройно идут «бостоны», вьются «ястребки». Началась «работа». Немцев уже выкурили из траншей, привели здоровенного немца, саперы поймали, минировал. Пронесся и рухнул «мессершмитт», весь объятый огнем, а летчик на парашюте приземлился в нашем расположении. Правда, он огрызается.

Но сила наша велика! Севастополь возьмем! Рана моя совсем подживает. Командир полка гонит в госпиталь, но я упросила его остаться, кажется, согласился, молчит.

Мама, прошу обо мне только не плачь, я уже воин настоящий. Это письмо придет к тебе, когда у нас все кончится.

Артек цел! Завтрашний день решит многое.

Целую крепко.

С приветом, твой воин самой справедливой в мире державы,

старший сержант

Валентина Бархатова.

Подступы к Севастополю. Сапун-гора.

8 мая 1944 года.

В первый день войны ушел на фронт старший брат Костя. Крепко прижал к груди Валину голову, сказал:

— Держись, сестренка!

Следом за Костей в последний раз окинул прощальным взглядом избу средний брат Михаил — вожак сельской молодежи, секретарь райкома комсомола.

Валю вызвали в райком партии. Ее знали как принципиальную, с твердым, решительным характером комсомолку. Из рук брата сестра приняла эстафету: теперь она секретарь комитета комсомола.

Прозвучал призыв: девушки — на трактор! Надо заменить ушедших на фронт братьев и отцов. Валя первой подала заявление на курсы трактористок. И вскоре по полям Новоуральского зерносовхоза Омской области стала водить трактор.

В один из весенних дней сорок второго явилась к райвоенкому. Поглядел военком: ясноглазая, крепкая, но на вид совсем девчонка. Долго читал заявление: «Прошу послать меня на фронт. Я хочу вместе со своими братьями Михаилом и Константином, вместе со всем советским народом защищать нашу социалистическую Родину от фашистских захватчиков. Я метко стреляю, бросаю гранаты на большое расстояние, могу оказать первую помощь раненым, сдала нормы ПВХО, ГСО, ГТО первой ступени. Свои знания, силы и, если потребуется, жизнь отдам за Родину».

Отказал военком. Но она пришла снова. Он снова отказал. А она доказывала. Не могла сидеть в тылу. То, что она делала, ей казалось никчемным по сравнению с фронтом. От Михаила нет вестей, молчит Костя, сражающийся в Крыму, погибли хорошие ребята Леня Молоканов, братья Крамаренки… С фронта идут тяжелые вести. Она должна быть там, где решается судьба ее Родины.

И добилась все-таки своего. Увидела однажды мать Федосья Трифоновна на пороге дома Валю в серой солдатской шинели, туго перетянутой ремнем, в пилотке, и забилось в тревоге материнское сердце. Кинулась к дочери.

— Не плачь, мама, — проговорила Валя. А у самой в горле застрял горячий комок. — Пойми: не могу иначе.

Ей было тогда восемнадцать.

…Возле Сталинграда они приближались к фронтовой полосе. Длинные, утомительные переходы, перебежки. И вдруг тревожный голос: «Воздух! Замаскироваться!» Это была первая встреча с войной. Откуда-то сверху застрочили автоматы. Валя прижалась к земле, замерла, потом поползла к кустарнику. А рядом ухало, скрежетало, рвалось. Она ничего не понимала. Когда бой стих, оглянулась — никого. Окликнула подруг — молчание. Невдалеке послышался гул машин. Пригляделась: танки, свои. Поднялась навстречу. Офицер-танкист, выслушав ее, сказал:

— Садись. Считай, что это было твое первое боевое крещение.

Так Валя Бархатова оказалась в танковых частях. И с этого дня началась ее героическая биография — биография механика-водителя, старшего сержанта. Танк изучила она очень быстро, на удивление всем. Возможно, потому, что любила технику, была уже опытной трактористкой. Ее танк был все время в бою под Сталинградом. Однажды девушка была ранена, но не покинула часть, осталась в строю. И как только зажили раны, снова повела свою грозную машину на окопы врага. Уже появился свой боевой счет. За храбрость и мужество ее наградили медалью.

В далекое сибирское село пришло письмо.

«Стала я еще и пулеметчиком-радистом на боевой, лучшей в мире машине. Может быть, когда-нибудь приедет к тебе, мама, дочь-солдат, испытанный в боях и порохе, закопченный солдат, прошедший огонь и смерть, и скажет: «Здравствуйте! Вот и конец войне!» Мама, береги здоровье, не плачь. Мы вернемся!»

Порой ей и самой не верилось, что можно выдержать такое напряжение: день боев, час отдыха, и снова бой. Но у Вали было всегда бодрое настроение. Даже в самое тяжелое время, когда фашисты рвались к Волге, когда решалась судьба Сталинграда, она ничуть не сомневалась в нашей победе.

И вот Волга позади. Танк Валентины Бархатовой мчится уже по украинской земле. И летит радостное письмо к матери.

«Пришлось мне, мамочка, лицом к лицу посчитаться с немцами на Украине. Около 150 км прошла наша часть на запад, с благодарностью встретили нас украинцы… В одном селе меня назвали «освободительница». Все время я была в первых рядах… Мама! А сегодня у меня хороший день. На полянке нас выстроили, пришел комбриг, вызвал меня, я подошла по-военному. Даже смутилась чуть-чуть. Комбриг сказал: «За образцовое выполнение заданий командования, за мужество и отвагу старший сержант Валентина Бархатова награждается орденом Красной Звезды…

Потом все поздравляли меня, смотрели орден, называли Орленком, и вообще я сама рада… Мамочка, я очень соскучилась по дому, вспоминаю сейчас, как мы в совхозе жили, уютно, книги. Это кажется сном, сказкой. Около двух лет дождь, холод, метель, раскаленный песок, а ты все идешь вперед, не сгибаясь…»

А утром снова бой.

…Конец 1943 года. Грозные машины 19-го танкового корпуса громят врага в нижнем течении Днепра. Враг еще очень силен, и ожесточенные бои не затихают и ночью. Танк Валентины Бархатовой в первых рядах атакующих. Друзья-танкисты тепло называют Валю «наш Орленок». В одном из боев девушка уничтожила из пулемета 15 гитлеровцев. А всего на ее счету к этому времени было 47 уничтоженных фашистов, два танка, несколько вражеских дотов и орудий. Пять раз она была ранена. Здесь, на Днепре, была принята в ряды Коммунистической партии. Получая партийный билет, Валя поклялась бить врага до полной победы.

Танковый корпус повернул на юг. Фашисты надеялись удержаться в Крыму. Мощные глубокоэшелонированные укрепления, сильная группировка войск. Гитлеровцы знали: позади море, отступать некуда.

…Взметая вихри пыли, советские танки рвутся вперед. Стучат по броне вражеские осколки, земля стонет от взрывов бомб и снарядов. Но из переднего танка все время слышен спокойный девичий голос — это Валя Бархатова передает по рации распоряжения командира бригады подполковника Хромченко.

101-я танковая бригада ураганным огнем орудий сметает вражеские укрепления, расчищает дорогу на крымскую землю.

Но враг рассчитывал еще на один оборонительный пояс — вокруг Севастополя.

Замерли, затаившись, танки. Готовились к штурму. Там, за холмами, лежал в руинах Севастополь. Он с нетерпением ждал своих освободителей.

А вокруг полыхала яркими красками крымская весна. Природа не желала мириться с войной.

Присев на валун, девушка писала матери:

«Привет с фронта! Стоим на подступах к городу С. Май начался сегодня у нас в четыре часа утра разрывом мин и снарядов… Эх, соскучилась я по дому. Отдохнуть хочется, заснуть хоть раз спокойно, поесть из тарелки, надеть мое платье, почитать книгу, поговорить за столом с вами…

За этот «поход» мы потеряли многих замечательных живучих «старичков» нашей бригады. Я тоже встречалась со смертью, но судьба меня бережет, многие упали на пути, а я все иду. Идут впереди солдаты, идет народ, бьемся за то, чтоб люди на земле жили по-человечески.

Жди меня, мама. Приеду домой, как только кончится война.

Крепко целую. Валя».

…Ранним утром взметнулась ввысь сигнальная ракета. И сразу лавина танков, сбросив зеленые чехлы, рванулась вперед. На Севастополь! Ударили вражеские орудия. Столбы дыма и земли взметнулись в синее небо. Через минуту все смешалось: лязг гусениц, грохот орудий, рев самолетов.

Впереди мчался танк командира бригады. Он стремительно перелетал через вражеские траншеи, сметая все на пути. И вдруг над танком командира взметнулся столб темного дыма. Машина рванулась в сторону и замерла.

Теперь Валин танк вырвался вперед, подминая под себя гитлеровские орудия, пулеметы. Внезапно ослепительное пламя вспыхнуло перед глазами, огнем обожгло тело…

Мимо промчались танки ее боевых друзей. Кто-то крикнул в эфир: «Отомстим за нашего Орленка! На Севастополь!» Но Валя этого уже не слышала.

…Друзья похоронили ее в Симферополе, вместе с другими танкистами, геройски погибшими в боях за Крым. В Пионерском саду, в центре города, закончил свой боевой путь танк Т-34, поставленный в память погибшим героям 19-го танкового Перекопского Краснознаменного корпуса.

Рассказ о Вале Бархатовой, скромной девушке-сибирячке, отдавшей жизнь за солнечный Крым, хочется закончить словами крымского поэта Данилы Кононенко:

І за те,

Що у дні непогідні,

За наш Крим

Полягла сибірячко,

Ми до ніг

Кладемо тобі, рідна,

Не вінки,

А серця гарячі.

А. КАЗАРЯН, Герой Советского Союза.

Л. КОВАЛЕНКО.

ВЕРНОСТЬ КОМСОМОЛЬСКОЙ КЛЯТВЕ

В комсомольскую организацию 1 стр. роты 1 стр. б-на 696 стр. Севастопольского полка.

Федорченко Николай Александрович, 1926 г. р., украинец.

Заявление

Прошу комсомольскую организацию принять меня в члены ВЛКСМ, так как я хочу идти в бой комсомольцем и высокое звание комсомольца оправдаю в бою.

Н. Федорченко[32].

Полк, в котором служил Николай Федорченко, ненадолго остановился на берегу Вислы в Польше. Впереди — решающие наступательные бои.

Тогда, в январе 1945 года, молодой воин и написал заявление с просьбой принять в члены ВЛКСМ. В свой последний бой он пошел с комсомольским билетом.

Николай мечтал вступить в комсомол еще в школе. Но нагрянула война, в родное крымское село Янцево (ныне Светлое) пришли фашисты. В первые же дни своего хозяйничания оккупанты закрыли школу, назначили старосту, полицейских. Молодежь и женщин, оставшихся в селе, по утрам собирали у бывшей конторы совхоза «Молодая гвардия» и под конвоем угоняли на полевые работы. Однажды Николай решил ослушаться новых «хозяев». Его отстегали плетью так, что он несколько дней пролежал в постели. На спине остались багровые рубцы.

Незадолго до своего бегства из Крыма фашисты хотели угнать Федорченко на каторжные работы в Германию, но ему удалось избежать этой участи. Когда Красная Армия освободила село, Николай сел на трактор и трудился сутками: хотелось быстрее и побольше засеять земли, чтобы Родина и фронт получили больше хлеба. После окончания весенних полевых работ Федорченко был призван в армию и направлен на фронт. Он был зачислен в 696-й Севастопольский полк 383-й стрелковой дивизии, прославившейся при освобождении города-героя в мае 1944 года. Первое боевое крещение молодой воин получил при форсировании Вислы, потом участвовал в боях за освобождение Польши.

…В начале февраля 1945 года первый батальон Севастопольского полка переправился через Одер и захватил плацдарм на западном берегу. Фашисты непрерывно бросались в контратаки, пытаясь сбросить батальон в реку, но всякий раз вынуждены были откатываться назад, оставляя на поле боя убитых и раненых.

Группа смельчаков, в которой был и комсомолец Федорченко, заняла боевую позицию в полуразрушенном каменном доме.

— Во что бы то ни стало удержать захваченный плацдарм, — таков был приказ командования.

В очередную контратаку фашисты бросились с небывалым ожесточением. По боевой позиции советских пехотинцев они открыли ураганный огонь из минометов. От разрывов мин дом дрожал, рушились стены, известковая пыль разъедала глаза, трудно было дышать.

Комсомольский билет и заявление Н. А. Федорченко.

Горстка храбрецов, экономя патроны, продолжала сражаться. Но силы были неравными.

Одна из мин разорвалась прямо в комнате. Товарищи Николая были убиты, а он ранен в ногу. Собрав последние силы, Федорченко подполз к окну и открыл огонь по фашистам.

— Вот вам, гады, за товарищей!..

Фашисты, подбиравшиеся к дому, падали один за другим.

Автомат внезапно умолк: кончились патроны. Федорченко схватил гранату, но тут же упал, раненный в грудь. Он потерял сознание. Очнувшись, увидел над собой фашистов. Враги пытались выведать у него сведения о советских войсках. Комсомолец молчал. Тогда палачи стали бить Николая коваными сапогами, колоть штыками…

А вскоре на плацдарм, удержанный героями, высадились основные силы наших наступающих частей. Бойцы увидели растерзанное фашистами тело Федорченко. В груди его торчал немецкий штык.

На подступах к дому, в котором держали оборону Федорченко и его боевые друзья, лежало около двух десятков убитых гитлеровцев.

Похоронив погибших героев, воины поклялись отомстить фашистам за их зверства.

О героической гибели комсомольца Федорченко узнали все фронтовые части. Политическое управление выпустило специальную листовку о его подвиге. Она начиналась словами: «Родина не забудет героического подвига комсомольца Николая Федорченко. Воин, выполняй свой долг так, как герой-комсомолец Николай Федорченко!»

На листовке помещены фотокопии его заявления и комсомольского билета, на котором комсорг полка написал: «Героически погиб, выполнив военную присягу. Февраль 1945 г.».

В письме родителям однополчане Николая писали:

«Мы, боевые товарищи вашего сына, весь наш армейский комсомол, членом которого был Николай, от души благодарим Вас, дорогие, за то, что Вы вырастили такого замечательного, мужественного воина-героя.

Клянемся Вам — мы во сто крат отомстим врагу за Вашего любимого сына, за нашего боевого товарища Николая Федорченко…

Мы прошли с боями сотни километров. До Берлина остались лишь десятки километров. Скоро мы будем в этом черном сердце фашистского логова. Вместе с нами туда придет слава Вашего сына-героя…»

Клятву свою они сдержали.

И. КОНДРАНОВ.

СЛОВО О НАСТОЯЩЕМ ЧЕЛОВЕКЕ

ПИСЬМО ИВАНА ФЕДОРОВИЧА РЫБАЛКО РОДНЫМ

Здравствуйте, дорогие мои, папа, мама и сестра Поля! Недавно я узнал, что товарищи по оружию освободили наш родной город от немецко-фашистской своры. Не буду писать, как я обрадовался, — вы сами можете представить. Однако тревога моя так и не улеглась: меня по-прежнему волнует ваша судьба, ваше состояние, в котором вы сейчас находитесь. Я же ничего не знаю — вот уже почти пять лет не был дома и вот уже три года воюю, а получил за это время только одно письмо. Оно застало меня под Смоленском в августе 1941 года. Как нам тогда было трудно, чего мы, только не пережили!.. Конечно, пережив столько на своем тернистом воинском пути и перевидев столько ужасов, которые оставили после себя проклятые фашисты, я легко могу себе представить, как и вы жили все эти годы трудно и тяжело. Но живы ли вы сейчас и здоровы ли? Это меня больше всего беспокоит. Пишите, жду.

Вот сейчас пишу это письмо и вижу свой родной город, неказистую улицу и наш дом, в котором, как вы помните, мы расстались в августе 1939 года. А сейчас сорок четвертый. Сколько дней прошло, сколько ночей!..

Живу я сейчас, как и все воины, — бью фашистов. Умирать, конечно, не собираюсь.

За время войны, я много прошел и много проехал по разным районам России, а теперь вот сижу в маленьком домике, срубленном из леса, поглядываю на часы. Допишу письмо — и, возможно, прямо в бой. Враг еще не добит, и его надо громить. Так что пока до свидания. Крепко-крепко обнимаю и целую вас…

В довоенные годы этот человек жил в Симферополе, на улице Челюскинцев. Отец был рабочим, вернее, разнорабочим. А вот сына учил. Впрочем, заставлять ходить в школу его не приходилось. Ваня учился охотно и хорошо. Потом работал в совхозе. Через год перешел на кожзавод. Там приобрел не только рабочую специальность, но и прошел первую трудовую и жизненную школу.

Работал хорошо, был ударником. Вступил в комсомол. Учился в вечерней школе. Как только закончил семилетку, предприятие послало его на учебу в Москву, в техникум легкой промышленности. Но с родным заводом юноша связи не прерывал. Бывало, приедет на каникулы — сразу же становится к станку.

Но однажды сказал родителям:

— Пойду в военное училище.

И вот Иван Рыбалко стал офицером. Началась война, и он ушел на фронт.

Родные бережно хранят единственное письмо, полученное с фронта.

Нелегкий фронтовой путь прошел этот солдат Родины. Иван Рыбалко попал в самое пекло оборонительных боев у Смоленска. Отступал, шел победным маршем на запад.

Воевал на Украине. А потом беспрерывная цепь сражений привела офицера и его роту на берег Одера.

12 января 1945 года 17-я гвардейская Краснознаменная ордена Суворова механизированная бригада, в состав которой входила рота Рыбалко, остановилась у водной преграды. Губительный артиллерийский и минометный огонь врага и его массированные бомбовые удары заставили гвардейцев зарыться в мерзлую землю. За рекою — логово фашистского зверя. Разве могли усидеть в укрытиях воины наступающих частей Советской Армии! 25 января гвардейцы, собрав свои силы в мощный кулак, форсировали реку и захватили плацдарм. Одними из первых переправились бойцы подразделения гвардии капитана Рыбалко.

Не всем удалось добраться до противоположного берега. Многих поглотила ледяная вода. Но оставшиеся в живых стремительно атаковали врага, выбросили его из траншей и, таким образом, открыли путь на запад основным силам бригады.

Но гитлеровцы продолжали сопротивление. Контратаки следовали одна за другой. И там, где казалось, что обезумевшие от отчаяния враги вот-вот сбросят советских воинов в ледяную реку, появлялся невысокий молодой офицер.

— Стоять, товарищи! — властно приказывал он. — Впереди — Берлин!

В один из жарких моментов боя вышел из строя командир батальона. Гвардии капитан Рыбалко принял командование и умело организовал оборонительные бои на плацдарме. Сильно поредевший батальон отразил тринадцать контратак противника и этим самым дал возможность переправиться основным силам бригады. А под вечер капитан передал по траншеям приказ:

— По сигналу — вперед, круши врага!

Первым поднялся комбат. За ним — все подразделение. Враг дрогнул и стал панически отступать.

Благодаря личному героизму Рыбалко и умелому руководству батальоном на левом берегу Одера был создан и удержан плацдарм. В этих боях противник понес значительные потери.

Жаль, не довелось гвардии капитану Рыбалко дойти до Берлина. На западной окраине Квебека вражеская пуля оборвала его жизнь.

Воин-гвардеец до конца исполнил свой долг перед народом, перед родной землей.

Герой Советского Союза гвардии капитан Иван Федорович Рыбалко навечно зачислен в списки части.

Г. СЕВЕРИН.

Примечания

1

Опубликовано в журнале «Исторический архив», 1955, № 3, стр. 141.

2

Газета «Искра», 1903, № 31.

3

М. Васильев-Южин. В огне первой революции. Журнал «Пролетарская революция», 1926, № 4.

4

Н. К. Крупская. Воспоминания о Ленине. М., Партиздат, 1933, стр. 92.

5

Письмо опубликовано в журнале «Каторга и ссылка», 1925, № 5 (18), стр. 100—102.

6

Подлинник письма хранится в Центральном государственном историческом архиве в Москве, ф. 1166, оп. 1, ед. хр. 99.

7

Подлинник хранится там же, ф. 1166, оп. 11, ед. хр 132 в.

8

Центральный государственный архив Советской Армии, ф. 32 620, оп. 3, д. 430, ч. II, л. 433.

9

Центральный Комитет социал-демократической организации Черноморского флота при Севастопольском комитете РСДРП.

10

Пропущены подробности подготовки восстания на «Пруте».

11

Партархив Крымского обкома КП Украины, ф. 150, оп. 2, д. 72, л. 109.

12

Партархив Крымского обкома КП Украины, ф. 150, оп. 1, д. 1020, л. 37.

13

Партархив Крымского обкома КП Украины, ф. 150, оп. 1, д. 1274, лл. 9—16.

14

Архив исторического отдела ГШ ВМФ, д. 37, 318, л. 38.

15

Газета «Маяк коммуны», 26 мая 1942 г.

16

«Героическая оборона Севастополя. 1941—1942 гг.». Сборник документов и материалов. Крымиздат, 1946. стр. 61.

17

Далее приводится фамилия предателя.

18

Письмо опубликовано в газете «Советский спорт» от 1 августа 1967 г.

19

«Героическая оборона Севастополя. 1941—1942 гг.». Сборник документов и материалов. Крымиздат, 1946, стр. 214.

20

Письмо хранится в фондах Музея Краснознаменного Черноморского флота.

21

«Говорят погибшие герои». М., Политиздат. 1966, стр. 140—141. (Печатается в сокращении).

22

Письмо хранится в фондах музея Краснознаменного Черноморского флота.

23

Письмо хранится в Ереванском музее.

24

«Говорят погибшие герои». М., Политиздат, 1966, стр. 276—277.

25

Датируется по содержанию.

26

Дневник находится в фондах Центрального музея Вооруженных Сил СССР.

27

Партархив Крымского обкома КП Украины, ф. 156, оп. 1, д. 4316, л. 1.

28

Дневник хранится в Крымском краеведческом музее.

29

Станция Элеваторная.

30

Письмо находится в Партархиве Крымского обкома КП Украины, ф. 156, оп. 1, д. 4242а, л. 1.

31

Здесь и дальше дословно приводятся дневниковые записи Игоря Носенко.

32

Фотокопия заявления хранится в партархиве Крымского обкома КП Украины в ф. 156, оп. 1, д. 1844, лл. 5—6.

Content

Строки, обагренные кровью

I

БУРЕВЕСТНИК РЕВОЛЮЦИИ

«КОМАНДУЮ ФЛОТОМ. ШМИДТ»

ОЧАКОВЕЦ

«САША-БУНТАРЬ»

НЕПОКОРЕННЫЕ

БЕССТРАШНЫЕ МАТРОСЫ

II

СОЛДАТ РЕВОЛЮЦИИ

«КРАСНЫЕ КАСКИ»

БЕССМЕРТИЕ

ЗА СЧАСТЬЕ НАРОДА

БОЙЦЫ ПЛАМЕННЫХ ЛЕТ

III

СЕРДЦЕ КОММУНИСТА

КЛЯТВА КОММУНИСТОВ

КОМСОМОЛЬСКАЯ КЛЯТВА

КРОВЬ НА ЗНАМЕНИ

«ОТОМСТИТЕ ЗА НАС…»

ВО ИМЯ ЛЮДЕЙ

СЛОВО РОДИТЕЛЕЙ

ПОДВИГ КОММУНИСТА

«АНКА-ПУЛЕМЕТЧИЦА»

ПОСЛЕДНЯЯ ПРОСЬБА КОМАНДИРА

ПИСЬМА ГЕРОЯ СЕВАСТОПОЛЯ

КЛЯТВА МЛАДШЕГО СЕРЖАНТА В. А. АЗАРОВА 5 июня 1942 г.

СЕКРЕТАРЬ ОБКОМА

СКАЗАНИЕ О СЕВАСТОПОЛЬСКОМ МАЛЬЧИШКЕ

ЛЕЙТЕНАНТ С МАЛАХОВА КУРГАНА

ЕМУ БЫЛО ШЕСТНАДЦАТЬ

ОН ВЕРИЛ В ПОБЕДУ

РОВЕСНИК ОКТЯБРЯ

НАДПИСИ ВОЕННОПЛЕННЫХ МОРЯКОВ-ЧЕРНОМОРЦЕВ НА СТЕНАХ ТЮРЕМНОГО БАРАКА В ГОРОДЕ ЧИСТЯКОВО ДОНЕЦКОЙ ОБЛАСТИ

«УМИРАЕМ, НО НЕ СДАЕМСЯ»

КОМИССАР

СЛОВО СОЛДАТА

АВТОПОРТРЕТ, ДОПИСАННЫЙ ВРЕМЕНЕМ

ЗАПИСКА ПОЛИТРУКА КОЖУРА

ГЕРОИ НЕ УМИРАЮТ

ПОСЛЕДНЯЯ ЛИСТОВКА

ВО ИМЯ ПОБЕДЫ

ЛАСТОЧКА

ДНЕВНИК РАССКАЗЫВАЕТ

ПОДВИГ БАРТОШИ

ПАРТИЗАНКА

КОМАНДИР ПОДПОЛЬНОГО БАСТИОНА

«УМИРАЮ ЗА ДЕЛО ЛЮБИМОЙ РОДИНЫ»

ПОЕДИНОК

МОЯ УЧИТЕЛЬНИЦА

ЗАПИСКА В БЮСТЕ ИЛЬИЧА

ЗАВЕЩАНИЕ МАТЕРИ

СВЯЗНАЯ

ПОСЛЕДНЕЕ ИСПЫТАНИЕ

ОН ШЕЛ ВПЕРЕДИ

ПИСЬМО ОДНОКЛАССНИЦАМ

ГЕРОИНЯ СЕВАСТОПОЛЯ

СИБИРЯЧКА ВАЛЯ БАРХАТОВА

ВЕРНОСТЬ КОМСОМОЛЬСКОЙ КЛЯТВЕ

СЛОВО О НАСТОЯЩЕМ ЧЕЛОВЕКЕ

Примечания