Инженеры

Часть первая

ГЛАВА I

Ее весна

На западе догорал день, и голубые, по-весеннему прозрачные сумерки постепенно разливались по снежной низине.

Мария Олейникова любила этот предвечерний час, когда оранжевое остывает солнце, опускаясь за лес, виднеющийся вблизи за полустанком, когда никнут над прудом старые, будто утомленные, задумчивые ветлы, а глубокие сугробы переливаются огнями на безлюдных деревенских усадьбах. Прохладный и тихий, но устойчивый ветер доносит сюда запах вишневых набухающих почек, и отовсюду слышится возбужденный крик грачей, не умолкающих до ночи.

С каждой минутой яснее проступают эти голоса весны, которую с таким нетерпеньем ждала Мария. Под крутыми ярами еще не тронулся лед на речке, но ухо уже улавливает звуки, похожие на приглушенный хруст и шорохи ломающихся льдин.

Мария шла улицей, выбирая места посуше, и рассеянно глядела перед собой.

За селом, по ровной низине, начиналось шоссе, выложенное булыжником; кое-где песчаная насыпь уже обсыхала. По сторонам ее всюду лежал еще глубокий снег, и не видно было ни одной проталинки. Только у леса на пологой опушке оголилось небольшое пятно озими, радующей взгляд. По обоим берегам речки тянулся мелкий кустарник, а ближе к околице росли, взбираясь местами на песчаную насыпь, высокие вербы.

Тут, у верб, на обсохшей земле, Мария остановилась, чтобы подождать Михаила… Пробыв в селе два дня, он опять уезжал в город, и Мария провожала его на станцию, уговорив выйти из дома пораньше, чтобы остаток дня провести вместе.

В прошлом году Мария кончила девятилетку, но переезд в город, как было условились вначале, — не состоялся, потому что Михаил незадолго перед этим известил ее, что уезжает на ответственную практику до октября, и убеждал еще на год остаться в деревне.

Михаил Авдентов был постарше ее, устойчивее в жизни, и, вверив ему судьбу свою, она терпеливо, как умеет не всякий, стала ждать назначенного срока, поступив на работу в школу, которой заведовал ее отец… Писала Михаилу длинные нежные письма и почти на каждое получала ответ. Ему удавалось многое из того, что было надумано вместе, и каждый, даже маленький успех его становился ее большой удачей. Она до конца ему верила, что говорил он, и только изредка, когда уставала от ожиданий и дум, закрадывались тайные тревожные сомнения. Но она тут же гнала их от себя, не давая укрепиться в сердце. По временам ей даже казалось, что они, вынужденные пока жить порознь, потом будут жить лучше, и, конечно, он сделает все, чтобы и она получила высшее образование.

Так шла зима — долгая, напряженная, полная труда, трепетных надежд, неясных коротких опасений и постоянного ожидания…

Этого приезда она ждала: сестру Михаила выдавали замуж и просили его побывать дома. Убежденная в том, что Михаил приехал лишь для нее, Мария гордилась собою. Только было ей очень жаль, что дни пролетели с быстротой неизъяснимой. Будто в полусне, когда самые несбыточные грезы кажутся действительностью, она прожила эти оба дня. Ей представилось нынче, что это — наступила ее весна!.. И стая перелетных птиц, с курлыканьем пролетевших высоко в небе, и неугомонный крик грачей, и мохнатые вербы у дороги, и бездымным пожаром полыхающий закат — все волновало ее воображение. Вокруг нее все жило шумной, праздничной и торопливой жизнью, и сама она чувствовала в себе незнакомый раньше прилив сил. Точно после долгой болезни, она, окрепнув, впервые вышла на волю — и вот видит: все в природе озарено ярким светом, все ожило сызнова, волнует и восторгает ее.

Очнувшись от этих мыслей, она вспомнила о Михаиле. Он все не шел. Ей стало скучно, нетерпенье в ней росло. Она перешла на другое место, ближе к кустам, и опять глядела туда, где кончалась улица… Ну, что могло задержать его?.. Мать? Сестра?.. Они, конечно, знают, почему он так рано хочет идти на станцию, и сознательно не отпускают.

Уже с досадой думая об этих людях, Мария чувствовала, что прав на Михаила у ней несравненно больше чем у них… Ей много еще нужно сказать ему!.. Ведь так мало он пожил здесь!..

Она не заметила, как Михаил появился в конце улицы, и увидела его, когда он был уже неподалеку. Он шагал крупным шагом, одетый в коричневое ватное пальто с поднятым воротником, в черной шапке, простых кожаных сапогах и с небольшим чемоданом в руке.

Он не успел еще заметить ее, и она, догадавшись об этом, спряталась за кустами верб.

— Ми-ша! ау! — крикнула она оттуда, как бывало летом, когда вдвоем они уходили в лес. Потом вышла из своего укрытия и приветственно помахала рукой.

Он услышал ее голос, улыбался издали, но не прибавил шагу. И то, что он не спешил, сдержало ее порыв — побежать к нему навстречу.

Михаил подошел. На его лице улыбки не было. Как-то неловко обнял ее молча и поцеловал в щеку.

— Давно ждешь? — спросил он. — Тебе не холодно? — И взял ее под руку, чтобы идти.

— Ну почему так долго? — сказала она с упреком, глядя ему в глаза, немного виноватые, по-обычному хмурые и скупые.

— Задержали дома. Никак не вырвешься.

— Я так и знала…

— Прости, — глаза его засветились нежностью. И этого было достаточно, чтобы снова ей стало тепло на сердце. Чувствуя его близость, слушая его привычный успокаивающий и твердый голос, она ступала легко. На телефонных столбах тонко гудели провода от ветра, чем-то напоминая мотив знакомой, но забытой песни.

— Миша, взгляни… как хорошо кругом. Это — моя весна! — произнесла Мария с молодой и гордой силой. Авдентов обернулся к ней и по выражению лица ее понял, что смысл этих слов для нее особенно значителен и важен.

— Да, — согласился он. — Только уж очень театрально у тебя получается это… В будущем на сцену поступить не собираешься? — Его близость к Марии давала ему право на такую шутку.

— Нет, я не умею притворяться.

Некоторое время они шли молча. Мария попробовала запеть что-то, потом спросила живо:

— О чем ты думаешь?

— Так, ни о чем. Не выспался сегодня, а ты? И что-то холодно…

— Тебе?.. А я совершенно не чувствую. Мне тепло. — И начала снимать свои перчатки: — Давай обменяемся: мои теплее, новые… только малы, наверно? — Проникшись заботой о нем, Мария настаивала, но Авдентов отказался.

— На память, что ли, хочешь отдать? — опять не без лукавства покосился он.

— Да… чтобы ты помнил обо мне… постоянно! — уже с обидой заговорила она. — И помни, если меня забудешь, я тебе никогда, ни за что не прощу! — воскликнула она.

Угроза прозвучала очень смело, но крайне наивно, и оба, взглянув друг на друга, засмеялись.

— Вот тебе доказательство, что я была бы плохой артисткой, — досказала она.

Она не решилась больше настаивать, чтобы Михаил взял перчатки, из опасений, что он поймет ее не так, и ей станет уже больно… Осенью, когда уезжал он, Мария вышила для него полотенце, но он назвал это мещанством, а она расплакалась. Теперь, вспоминая тот день, Мария боялась, как бы не омрачились и эти проводы.

До станционного поселка четыре версты; на полпути лежала речка с крутыми берегами, и над нею выгибался длинный мост. У берегов уже появились закраины, вода подпирала лед, и был он синий, ноздрястый, Мария нагнулась над перилами и с этой восьмисаженной высоты долго глядела вниз. Михаил стоял рядом.

— Миша… наверно, как страшно умирать! — с затаенной тревогой произнесла она вдруг.

— Почему тебе пришла такая мысль?

— Не знаю. Может, потому, что я… мне трудно без тебя жить, — вырвалось у ней невольно. — Ведь я все жду, жду… Если бы ты хотел… ты смог бы. От тебя зависит…

— …переменить это? — досказал он вопросом.

— Да. Ведь второй год доходит!.. Миша, ты не любишь меня?.. Я тебе в тягость? да?.. Ну скажи, скажи прямо!..

Тревожная, сила слов ее и слишком напряженный и будто сразу надломившийся голос, каким они были сказаны, испугали ее саму: она сказала именно то, чего говорить не следовало и что она боялась произнести вслух, и все-таки не сумела остановиться вовремя.

Сдерживая себя, чтобы не заплакать, она стояла перед ним, жадно смотрела ему в глаза и на лице его видела какую-то борьбу, которой не понимала.

Он переждал, пока ослабнет напряженье, и приблизился к ней, чтобы успокоить. Он знал, как немного требовалось ей для того, чтобы опять вернулась уверенность… Он любит ее и сделает все, что в его силах, — так и сказал он, сжимая ей руку.

— Но надо подождать немного. Уж скоро. Кончу институт, у меня будет место, квартира. Лучше переждать тебе здесь, чем терпеть стеснения, путаться в лишних заботах. Город — это не деревня.

— Я знаю, Миша… но я не боюсь этого. С тобой ничто не страшно… Если бы ты сказал: поедем сейчас, — я бы поехала с тобой куда угодно! Честное слово, Михаил!

— Я верю… Но… это — странная жертва.

Олейникова удивилась последней фразе. Ей некогда было обдумать ее, но она сознавала, что Михаил не прав… Ну как он не понимает того, что она с ним вместе должна устраивать эту жизнь, а не пользоваться готовым!..

Однако подобная мысль пришла ей в разум впервые и поразила ее своей ясностью и прямотой… До сего дня Мария думала почти обо всем точно так же, как он, одинаково с ним решала о сроках своего отъезда, — вернее, он внушал ей эту мысль, а она согласилась… Уж не ошиблась ли она, что полтора года сидела в деревне, бездействуя, слепо надеясь, и все ждала, когда Михаил, один, все подготовит там, устроит, припасет для нее. А вдруг — ошиблась она?.. поступала не так и потеряла многое!..

Предчувствие, что ошибка эта непоправима, было мучительно. Но что же предпринять сейчас?.. На что решиться?.. Он знает, как нелегко жить порознь, как утомительно ждать. Но ведь вчера она не высказала ему и сотой доли того, что пережила и перечувствовала за время его отсутствия. Он знает, что у ней уже не стало хватать сил, чтобы ждать еще и еще!.. Почему же он не изменил своего решения?.. Стало быть, она не учитывает чего-то? Ну да, не знает условий жизни в большом городе, где довелось ей только однажды побывать с отцом два года тому назад…

Чувствуя, что запуталась, она хотела скорее выбраться из этих сомнений… Михаил знает лучше, что можно, и что надо делать. Он уверен в себе и в ней. Чего же бояться? Зачем торопить его и проситься к нему, когда не настало время? — Так пришла она к прежней мысли…

Спрашивая его о том, почему он так долго откладывает срок ее переселения в город, она хотела, чтобы он сказал ей ясно и откровенно, чтобы ей не думалось…

— Мы уже говорили об этом не раз, — ответил он, пожав плечами. — Так надо, так лучше и надежнее. Мы же верим друг другу?.. А у меня по горло работы, диплом… А с переездом, знаешь, сколько будет хлопот? — говорил он, и от нее не скрылось выражение недовольства в его взгляде.

— Ну ладно. Тебе виднее. Я готова на все, — уже покорно соглашалась она, желая любой ценой избежать ненужной и опасной размолвки, которая потом заставит страдать обоих, особенно ее.

Марии легче было подчиниться ему во всем, чем добиваться уступок с его стороны. Правда, ее положение становилось мучительным, невыносимым, но он и сам понимает все это. А за то, что она покорна ему и готова для него на все, чтобы не обременять его, не мешать ему поскорее защитить диплом, он будет больше ценить и любить ее.

— Только пиши мне почаще… а то я очень жду. Пиши обо всем, что думаешь… а если будешь занят, пиши немного, но почаще, — повторила она свою просьбу. И был трогателен этот просящий и ждущий взгляд.

Авдентов увидел ее большие серые глаза, полные слез, смотревшие на него с надеждой, улыбкой и тоской, — и ему стало жаль ее и стыдно за себя… А нежность его, от которой Мария опять почувствовала себя уверенней и счастливей, показалась ему ничтожной, унизительной милостыней, какую подал он за ее большие человеческие чувства.

Уже смерклось, когда они подходили к поселку, за которым была станция. Густые сумерки окутали землю, а в небе не загоралось ни одной звездочки. Оно мрачнело, все ниже опускалась мглистая тьма. Невдалеке светили фонари у станции, и, когда Мария поглядела туда внимательней, то заметила, что вокруг них замельтешила серебристая сетка.

— Миша, смотри… снег! — изумилась она. — Вот странно!..

— Весной погода переменчива, — ответил он, глядя в ту сторону, куда указывала Мария.

Но снег уже вился и над ними — пока редкий, но живой и беспокойный: ветер усиливался. Ночь надвигалась быстро, окутывая лес за полустанком, Уже из вида скрылись дальние улицы поселка, и красный глаз семафора мигал все чаще и чаще.

— Не домой ли тебе идти, пока не поздно? — спросил Михаил не без тревоги, ведя Марию под руку. — А то разгуляется метель, — и чего доброго… Видишь, какое беспокойство в природе…

— Нет, нет!.. Я провожу тебя, — почти вскрикнула она.

— Одной ведь идти придется?..

— Ну и что же?.. Я не боюсь: тут близко… Хорошо, если бы так близко было до города! — помечталось ей.

Он улыбнулся этой неожиданной шутке, и Марии самой стало весело от того, что Михаил улыбается и что бойко шумит запоздалая метель.

Мария любила и умела петь; и грусть и радость одинаково в ней порождали эту потребность. И даже теперь, в непогоду, в пути, Мария запела негромко, невесть кому предназначая свою песню:

Не гляди же с тоской на дорогу

И за тройкой вослед не спеши,

И тоскливую в сердце тревогу

Поскорей навсегда заглуши…

Потом, оборвав вдруг, сказала с раздумьем:

— Что-то со мной творится неладное: то плакать хочется, то петь, то смеюсь… Или «весной погода переменчива»?.. Вчера пришла от тебя домой, отец за столом сидит, проверяет тетради, а я забралась в свою комнату и запела под гитару… Потом опомнилась, а отец говорит: «Ну, запел наш скворушка, — значит, весна пришла».

Авдентов знал, что отец любит ее, и спросил о другом близком ей человеке, к которому питал чувство предубеждения:

— А мать?.. все журит и учит, как жить?

— Ты не знаешь ее, — заступилась Мария. — Она очень хороший человек. И если бы ты знал, как она к тебе относится…

— Я к слову только, — не дал досказать Авдентов. — Они уже пожили, у них все по-своему… Родительские чувства… А ты… что прочитала за это время?

Многие вечера были у ней свободны, и зимой она читала много. Но сейчас ее интересовали вовсе не книги.

— Миша… мы когда еще с тобой увидимся?.. В мае?.. позже? Ну, это очень долго!.. Может, мне приехать хотя ненадолго?.. Неудобно?.. Почему?..

— Ну, если надумаешь, то приезжай. В общем, мы спишемся об этом, — обещал он.

Авдентов и сам не мог угадать сроков сдачи диплома, который займет у него не меньше трех месяцев самой упорной, усидчивой работы, а Мария ничем не могла ему помочь.

Ветер кружил и бросал в лицо снегом. Михаил отворачивался. С одной стороны его залепило мокрыми хлопьями, и эту рыхлую корку она посбила голой рукой, чтобы не мочить своих перчаток. В тот миг, когда лицо Михаила было к ней близко, она вскинула ему на шею руки и жадно припала к его губам.

Белое полотно дороги, не освещенное у переезда, уходило в туман, в неизвестность, и только небольшой участок его, у станции, освещен фонарями… Теченье жизни здесь вскипит, когда нагрянет поезд, и почти замрет совершенно, лишь только он покинет станцию. Но теперь поселок казался Марии тихим городком: тут есть заготовительные конторы, склады, небольшое депо, оптовые магазины, вокзал, средняя школа, — и, конечно, везде нашлось бы место Михаилу, — тогда все устроилось бы легко и быстро. А тот большой и непонятный город, с которым связано у ней так много тревог, сомнений и надежд, пугал ее, отталкивал и вновь манил.

Шлагбаумы были подняты; она следом за Михаилом перешла пути. Тропа повела их к вокзалу. Маневровый паровоз, вздыхая и шипя, подполз к товарным вагонам, лязгнул буферами и тут же повел обратно. Под его колесами плавился снег на рельсах, которые начинали блестеть сталью, пока их снова не покрыл белый пух.

У кассы они рядом стояли в очереди и вместе подошли к окну. Мария слышала, как Михаил сказал: «Один билет», — и назвал город…

— Миша, два билета, а не один, — подсказала она шутя.

Теснота в буфете не дала им возможности уединиться. Поезд, несмотря на метель, прибывал по расписанию.

На перроне оказалось людей немного, и были тут все незнакомые, — но и те мешали ей. А время летело стремительно; вот уже осталось всего несколько коротких, как мгновенье, минут, а она будто сейчас только пришла на вокзал и еще не успела переговорить с ним даже о самом важном.

Идя с ним рядом, Мария все норовила держаться с той стороны, откуда падал свет от фонарей, — чтобы лучше видеть его лицо: он возмужал теперь, окреп. Вдвоем легко одолеть любые трудности, да, наверно, и не будет их вовсе: оба они молоды, а жизнь просторна.

— В институт-то готовишься? — спросил он между прочим.

— Ну что ты! Мне сейчас как-то не до этого. Это не уйдет… Я нагоню упущенное потом.

— Когда потом? Время идет ведь.

— Я нарочно гоню его, чтобы скорее шло, — заулыбалась она, прижимаясь к его плечу. Но тут же оглянулась назад…

Прорвав туман, уже катился поезд, неумолимо и равнодушно, как судьба. Марии стало зябко и тревожно.

В последнюю минуту, когда раздался звонок — неожиданный и тревожный, а паровоз окутался облаком пара, Михаил вскочил на подножку. Мария, пока можно было, шла рядом с двигающимся вагоном.

Поезд быстро набирал скорость, а она, махая вслед рукой, все шла и шла. Перед глазами быстро мелькали тусклые квадраты окон. Поезд оборвался вдруг, покатился вдаль тяжелый грохот, становясь с каждой секундой все глуше и глуше, и вот уже единственный красный огонек виднелся в мутных вихрях снега, превращаясь в едва заметную точку. Скоро погас и он…

На опустевшем перроне она осталась одна. Кругом кипела непогода, снегом покрывая шпалы и рельсы, закутывая даль туманом. Туда, в эту мглистую холодную ночь, и уносил, подобно вихрю, скорый поезд родного ей человека, который заслонял собою весь мир…

ГЛАВА II

Пурга

Мария теплее куталась в пуховый платок, поджимала руки и, отворотившись от встречного ветра, торопливо шла по дороге. Вокруг свистела и выла пурга. Идти становилось все труднее. Перелезая надутые косы, она то и дело оступалась в какие-то ямы, где нога натыкалась на скользкие голыши. Колючий снег больно резал глаза.

Шоссе, обставленное телефонными столбами, уходило от поселка под гору, потом крутым изгибом поворачивало к мосту… Прошло уже с полчаса, а может, и более, но ни моста, ни кустарников все еще не было видно. По временам терялись из виду и столбы; но Мария не испытывала боязни.

Она оглянулась назад, чтобы по огням станционного поселка определить: далеко ли ушла?.. Огни отодвинулись далеко влево; там же через минуту прокричал как-то потерянно и тонко паровозный гудок, а вслед за ним пробили на каланче часы. Ветер относил звуки, и Мария, не сразу услышав их, не сумела сосчитать удары. Но она и так знала, что времени еще немного.

Дорога была пустынна. Снег под ногами стал глубже и проваливался, словно Олейникова шла по насту. Вглядываясь в клокочущую муть по сторонам и ничего не примечая, она старалась вспомнить, откуда начинаются тумбы по краям шоссе: от моста или ближе к поселку?.. И никак не могла припомнить, хотя много раз бывала на станции. Места, какими она шла теперь, были похожи на поле, которое заметно поднималось. И ощутив это ясно, она вдруг поняла, что идет не туда, а влево, к реке. Ей уже чудился невдалеке лес и крутой обрывистый берег реки… Закраины забило снегом, и они теперь подстерегают ее на каждом шагу. Она испугалась.

— Вот это — так жертва! — произнесла она озадаченно, не зная, как быть с собой.

Сказанное Михаилом слово всплыло как-то вдруг, помимо ее воли, и сразу приобрело другое значение, страшное для нее… Ей представлялась уже суматоха в селе, сокрушенные лица соболезнующих, ядовитый шепот деревенских сплетниц и бесконечные вздохи и аханья: «Пошла провожать да и утонула!.. Вот она, неразумная-то любовь наша!..»

Но сознание ее не могло мириться с таким нелепым, глупым концом, а эти сплетни, которых надолго хватило бы в селе и по окрестным деревням, толкнули ее к действию. Она подавила в себе страх, яснее стало в мыслях. Она огляделась вокруг еще раз — пристально и не торопясь. Глаза слезились от снега и ветра. Не лучше ли вернуться на поселок и там, в школе, переночевать у подруги?.. Но и эта мысль показалась ей слабостью, которую хотелось преодолеть.

Она свернула туда, где скорее всего и можно было найти дорогу. Пройдя несколько шагов, она провалилась в снег, поперед собой вблизи разглядела кусты, а подальше от них смутно маячил высокий столб. Стало ясно, что она, сбившись с дороги, тут же почувствовала это и еще не успела забрести далеко в сторону.

Осторожно пробираясь кустами и утопая в сугробах, Мария выбралась на дорогу, и скоро перед ней возникли смутные очертания моста. Отсюда вплоть до села тянулась невысокая насыпь по низине, обставленная по сторонам тумбами. Уверенность и спокойствие вернулись к ней: сбиться с пути было уже нельзя, да и пурга, кажется, затихала.

Мостом, прямо навстречу ей, быстро шагал человечек в плаще, размахивая сумкой. Вот он остановился и начал отряхиваться. Отступив немного в сторону, Мария продолжала идти, зорко приглядываясь к незнакомцу. Она еще не успела поравняться с ним, он крикнул стариковским, но очень тонким, словно мальчишеским голосом:

— Гражданочка, — не знай, как звать вас — поезд-то вроде того… ушел?

— Да, ушел, — ответила она, разглядывая его.

Он был низенького роста, шея обернута шарфом, до бровей надвинута мохнатая шапка, и весь в снегу, словно вылез из сугроба.

— Давно ли?.. около часу?.. неужто?.. Ну, теперь ни в жизнь не нагонишь!.. А уж я-то бежал-спешил к расписанию!.. Все впритруску, да все впритруску. Чуть не задохся! — Старик подошел ближе: — Постой, постой… будто я признаю тебя: ты не дочка ли будешь нашему Семену Карпычу?..

— Да, я самая.

— То-то я гляжу: не она ли, мол?.. Ан, ты и есть — Марья Семеновна… Я к тебе вопрос имею.

Теперь и она узнала его: это был старик Харитон Майколов из соседней деревни; прежде он пас стада, а вот уже три года работает землекопом на новостройках. Старший сын его — на кирпичном заводе, средний учится в вузе в том же городе; где и Авдентов, а дочь — самая младшая — ходит в сельскую школу.

— Говори, в чем дело? — спросила Олейникова, предположив, что старик хочет справиться о том, как учится дочь.

— А дело мое такое, значит, — Харитон снял шапку и усердно ударил ею об руку, стряхивая снег; потом заговорил так, словно то, что собрался сказать, было для него секретом. — Семена-то Карпыча, папашу твоего, очень уважают ребятки наши. Ну и мы ценим. А намедни слух прошел: будто дело у тебя с Мишанькой Авдентовым слажено и ты поскорости уедешь в город. Раз такой оборот, то и Семену Карпычу оставаться здесь не резон. И потому тоже уедет, чтобы, значит, с тобой не разлучаться.

В семье Олейниковых никогда не возникало об этом речи, и Мария дивилась, откуда такие слухи?!

— Оно, конечно, родителям там спокойнее, — продолжал Харитонушка, рассуждая о чужой семье с излишней обстоятельностью и личным интересом. — Мы понимаем!.. Семену Карпычу премного мы благодарны — двадцать годов на одном месте трудится! — и тебе добра желаем, ну только не отпустим. Дадут вместо него какого-нибудь молодого лодыря, или девчонку стрижену, — вот и сломают все. А ребятки наши к Семену-то Карпычу большую привычку имеют и сидят тихо. В переменку или после занятия они вокруг него, как воробьи около ржаного снопа. Тут он им для пользы разные истории разъясняет. А нам только того и надо… Не пустим! — воскликнул старик. — Девчурка моя пришла нынче из школы, сидит и плачет. Жалко ей, значит!.. Ну и мне прискорбно… Хотел к нему самому зайти, да старуха не посоветовала. А тебя увидел, так, мол, узнать надо.

— Сплетни это, — с обидой сказала Мафия. — Зря много болтают. Папа вовсе никуда не собирается. У нас даже разговору такого нет. — И тут же перевела речь на другое:

— Где работаешь, Харитон?.

— Так, так. Ну пойдем, провожу до села-то, — сказал он, словно не слышал ее вопроса.

Оба тронулись к мосту, и Харитон заговорил о себе:

— Осень и зиму я на химкомбинате был. Закончили мы его сполна. На третьей неделе поста домой пришел, отдохнул малость, а теперь надо опять в город. Писали мне оттуда: автомобильный завод собираются ставить, — так вот и хочу загодя приглядеться: что и как?.. А если понадоблюсь, то сразу и за работу примусь. В колхозе и без меня управятся… Из дома вышел раненько, по дороге к зятю зашел, да и просидел долгонько… Тары-бары, — а поезд-то и обманул меня!..

Харитонушка был прямодушен, по округе слыл чудаком, болтливым человеком и, говорят, любил похвалиться. Но то, что он рассказывал нынче Олейниковой, обнаруживало в его характере совсем другие черты. Ей понравилось в нем и то, что он не расспрашивал ее о Михаиле и о том, зачем ходила она в такую пору на станцию. Зато охотно говорил о заработках старшего сына, хвалился своим студентом, который «учится в городе лучше всех», и о самой младшей дочери, которая «до того смышлена, что по карте все реки и горы знает и даже город Рим итальянский без ошибки показывает».

И опять сожалел, что запоздал на поезд:

— Бегу в горку и слышу: гудет и гудет где-то… Что, думаю, за оказия?.. Не поезд ли?.. Оказывается, он и был это!.. Ну и ну! Постоянно со мной что-нибудь случится! — досадовал он на себя. — Что будешь делать!.. В деревню вертаться — ни то, ни се, да и пурга вон. У зятя остановиться — тоже хорошего мало заходить второй раз.

— Почему? — спросила Мария, чтобы не молчать в дороге, да и то, как говорил старик, казалось ей интересным.

— А вот почему: перед свахой неловко… Дочь-то у меня приветливая, простая, рачительная, нас, стариков, почитает, а вот свекровь у ней — без понятия человек. Правду тебе сказать, нравная она, с задоринкой. Хожу я к ним редко, денег и хлеба не прошу, а кажинный раз чем-нибудь за живое зацепит. Что зря говорить, старуха она умная, всех норовит своему разуму обучить. А меня что учить!.. Пятьдесят пять годов на белом свете своим умом живу и никого не слушаюсь. Дети у меня — таких дай бог всякому!.. И опять же она — скуповата; давеча зашел я, — чаем меня потчует, сахар чуть не в рот кладет, а сама торопит: «Сват, на вокзал-то успеешь ли?» Так ведь и вышло: ровно в воду глядела, — пророк!.. Я поговорить люблю, и зять длинное слово любит, а она — нет. Я — за новое, она — за старое, вот и не ладим. Теперь ей никак не втолкуешь, что запоздал, мол… Пилить начнет беспременно… Вон у них огонек горит… Пойду переночую… Прощай пока…

В улице было тихо, безлюдно. Ветер устал и замолк. В садах, на крышах, на огородах лежал снег. Избы, казалось, жмутся от холода и засыпают. Мария свернула в переулок, глухой и тесный от сугробов. За плетнями поникли вишни под тяжестью мокрого снега и холодного мертвящего сна… Высокие старые ветлы гнулись над белым прудом, в грачиных гнездах было тихо… Видно, без времени пришла весна, и зима вернулась, чтобы взять свое… Марии было трудно представить себе, что Михаил еще сегодня был с нею, что только сейчас она провожала его на станцию!.. Ей казалось, что приезжал он давно, давно!..

Неподалеку от школы стояла изба с двором и садом, где жили Олейниковы. Горела в окне зеленая лампа на рабочем столе отца. Тень его головы, склоненной над тетрадями, отчетливо проступала на занавеске.

У крыльца, на ровной площадке, виднелись на снегу свежие следы: должно быть, обеспокоенная тем, что Мария долго не возвращалась, выходила на волю мать — посмотреть, сильна ли метель, и, поджидая дочь, торилась у крыльца, близорукими старческими глазами вглядываясь в снежную муть.

ГЛАВА III

В семье

Дни потянулись своей чередой — серенькие, сиверкие, без солнца, и Мария, в обычный час уходя в школу вместе с отцом, видела вокруг зимний, какой-то сглаженный простор полей. Взъерошенные, злые от холода грачи галдели на деревьях, устраивали свои гнезда, дрались из-за них, и странно было ей смотреть на их скучные хлопоты.

Три недели лежал запоздалый снег, пока снова не дохнуло теплом, и влажный туман окутал землю. Невидимые под снегом, прорвались и зазвенели ручьи. Но весна пробуждалась робко, по ночам морозило и чуть не до полден держались на дорогах торосистые гребни замерзшего снега и стеклянная корка льда.

Авдентов благополучно приехал в город, засел вплотную за дипломный проект, о чем известил Марию коротким письмом. Она ответила в тот же день, как вернулась с занятий, а вслед за первым, не дожидаясь ответа, отослала второе. В шутливой форме она рассказала ему, как сбилась на давно знакомой дороге, как обманули ее огни поселка, которым она поверила; не утаила от него и деревенских слухов, о чем сообщил ей старик Харитон Майколов, случайно встретясь в пути.

Шутливый тон письма и чуточку небрежная форма изложения должны были доказать ему, что Мария верит Михаилу по-прежнему и совершенно спокойна за будущее… Но, читая между строк, поймет он, что теперь ей, после деревенских сплетен, стало труднее жить и что следует ему поторопиться… Она хитрила с ним так впервые, и, кажется, женская хитрость удалась ей…

В связи с весной работы у ней прибавилось: по вечерам она ходила в сельсовет помогать секретарю, учила взрослых на ликбезе. Возвращаясь поздно домой, Олейникова не чувствовала усталости: в густом и пряном запахе весны, в торжественно спокойной тишине подступающей ночи, когда особенно взволнованно и дружно звенят ручьи, невидимые в тумане, — приятно чувствовать, как все живет, неудержимо стремится куда-то и все поет свою песню.

Маленькая комната с дощатой переборкой в избе, с привычными, по-своему уютными вещами, ждали ее. Мать, заслышав ее шаги в сенях, откладывает свое шитье и, не снимая очков в железной оправе, идет на кухню, чтобы припасти ужин. Отца все еще нет, он задержался в читальне, где проводил очередную свою беседу. Но вот появляется и он — высокий, сутулый, степенный и живой старик в белом окружии густых поседевших волос, с взглядом проницательным и немного строгим.

— Нуте-с, — говорит он, раздеваясь. — Вот мы и кончили.

Не торопясь, с обычной для него обстоятельностью, без лишних слов, он начинает рассказывать: как хорошо прошла беседа, сколько «подвалило» народу, и что сегодня особенно интересовало «наших мужичков»… Его большие, белые, очень приятные руки, годные для любой работы, выразительными жестами дополняют его речь.

Мать расставляет на столе посуду, — низенькая, располневшая, с лицом, на котором время и трудная работа с детьми оставили глубокие, но спокойные морщины, — и слушает, как говорит муж, и мягко смотрит, подняв на него глаза.

Между ними почти никогда не было ссор, — по крайней мере не помнит их Мария, — а небольшие словесные стычки быстро кончались взаимными извинениями и миром. Уже третий год мать была на пенсии, а отец все еще не покидал школу и даже не хотел слышать об этом.

— А вот угадай, кого я встретил сегодня? — говорит он, еще более оживляясь. — Прихожу в читальню — сидит за столом такая полная, серьезная женщина. Лицо знакомое, а узнать не могу. Бросилась прямо ко мне, схватила за руки: «Да вы разве здесь?..» «Здесь, говорю, и очень давно». — «А меня помните?.. Я — Надюша! У вас училась в Ломакине». Я даже взволновался… Помню: такая была щупленькая, русенькая, с косичками, а тут нате! волостной агроном… и в красном платочке…

— Какая Надюша? — переспросила мать, напрягая память.

— Ну какая… та самая, что у тебя училась, потом ко мне перешла… Задам ей, бывало, помножить любое двузначное число на двузначное, она закроет ладошками глаза — и сразу скажет без ошибки!..

— А-а!.. помню, помню, — просветлела и всполошилась мать. — Так ты звал бы ее к нам.

— Где там! У ней по горло заботы. На вокзал приехала, конференция в городе… Просила тебе привет передать. Люди-то, люди-то наши растут как! А!.. Давно ли таблицу умножения, стишки о весне учили, — а вот, гляди, хозяевами в жизни стали… С нами на равной ноге… И не ждал, никак не ждал встретить!.. Думал однажды: затерялась где-то, — а вот и вынырнула… Рядом с нами теперь работать будет.

И старикам на целый вечер хватило перебирать в памяти прежних учеников своих, кого жизнь разбросала по необъятным просторам.

Мария не знала почти никого из них и, дорожа временем, ушла в свою комнату. Несколько странным показалось ей то, что мать не поинтересовалась узнать: замужем ли эта Надя и есть ли у ней дети?.. В другое время и сам бы отец не преминул сказать об этом. И Мария поняла, что в их отношениях к ней произошла перемена: кое-что они уже обходят в разговоре стороной, умалчивают и ждут…

В день приезда Михаила ей очень хотелось поделиться с матерью, — но откровенной беседы не получилось: в самую последнюю минуту она сробела, застыдилась чего-то и никак не могла подойти к матери или позвать ее к себе. Да и отец был дома. Но теперь она не жалела об этой несостоявшейся беседе…

В часы досуга она читала, просиживая далеко за полночь, позабыв о времени и о себе… Привычный свет лампы освещал комнату, раскрытая книга лежала на столе… Чужой мир чувств и мыслей людей, уже давно сошедших с земного поприща, быстро пленил ее воображение, захватил волю, и, покоряясь течению жизни, водовороту событий и страстей, она забылась, а то, что находилось за стенами комнаты, выпало из ее сознания, как бы перестало существовать… Она опять жила вместе с Анной Карениной, следила за Вронским, видела их лица живыми, озаренными большой, мучительной и тревожной страстью. Все понимая, все близко чувствуя, она с трепетом ждала, что станет с Анной, когда она, у смертной своей постели примирив мужа с Вронским, останется жить?.. События нагромождались, судьба заводила Анну в тупик, откуда не представлялось выхода. И хотя Олейникова знала до этого, чем кончит Анна, то теперь еще ближе, ощутимее были для нее и эта печальная любовь, и страшное бесправие женщины, и одинокая борьба, и бремя страданий, которые неизбежно сломят, раздавят Анну…

Вронский уже уехал из города, она осталась одна, в доме ей страшно, она пробует вернуть Вронского, — но он уехал и не вернется больше никогда…

Перелистывая страницу, Мария вдруг заметила за собой, что знакомые образы перед ней исчезли, будто и не было их вовсе. Словно в пустоте возникают обрывки мыслей, ничем не связанных с прочитанным: они скользят, не оставляя почти никакого следа, — а ей надо самой обдумать что-то, решить… Но вместо этого посторонние предметы лезут на глаза: гипсовая статуэтка танцующей девушки-грузинки на ее столе, кажется, вот-вот споткнется, упадет и расколется. Мария непроизвольно переставляет ее на другое место. На стене висит гитара с оборванной струной, закрутившейся у колка, и звук оборванной струны, подобно комариному писку, надоедливо звенит в ушах.

Душно и тесно становится в комнате.

— Скорей бы в город! — с глубоким вздохом облегченья говорит она, отодвигая книгу и опять думая о Михаиле.

Тихонько, чтобы не разбудить отца и мать, она уносит стул к постели и начинает раздеваться. Голова немного кружится от усталости, руки немеют и долго не могут расстегнуть кофточку. С каким-то новым любопытством Мария оглядела свое тело, вдруг ощутила на себе его поцелуи, и что-то радостное, жгучее и возбуждающее охватило ее. Заглушая в себе это чувство, она прячется под одеяло и закрывает глаза, чтобы скорее заснуть.

Вот и кончился день — длинный, разнообразный, заполненный сотней дел, но почему-то отчетливее всего ей запомнилось только: после полден была первая подвижка льда, мужики ходили обкалывать лед у моста и вернулись с реки, когда уже стемнело; в клубе на репетиции, куда пришла она раньше всех, уж очень пристально глядел на нее молодой учитель, с веснушками на маленьком остром лице… Потом возникает перед глазами у ней какая-то девушка в красном платке, сидящая в тарантасе. Она едет мостом… большие, тяжелые, точно чугунные колеса грохочут по деревянному настилу… А там, внизу, у темных высоких свай черные взъерошенные, как грачи, прыгают с льдины на льдину люди с баграми в руках и кричат беспокойно. Прямо под ногами у них зияет черная холодная пропасть… Но тут все исчезает в густой и теплой, мгновенно навалившейся тьме…

Проснувшись среди ночи, — будто перепуганным шепотом сказал ей кто-то: вставай! — Мария открыла глаза. Но в доме все было тихо, спокойно по-прежнему. В полумраке смутно проступали перед ней привычные вещи: стул, лампа на столе и темный переплет оконной рамы.

Она старалась вспомнить, что же могло сильно испугать, расстроить ее во сне? — и не могла припомнить ничего мрачного, тревожного, — напротив, ей пригрезилось, что в классе на доске… Нет, совсем не то!.. что же?.. Но сон выпал из памяти, и она тщетно искала, лежа с открытыми глазами.

Заснуть после этого не удавалось. Приподняв голову, облокотясь на подушку, она долго и бездумно смотрела в окно. Сквозь голые густые ветви сюда светился резко отточенный серп луны. В глубокой тьме горели звезды, непостижимо далекие от людей, скованные холодом, но живые, а синее небо от них казалось таким нарядным!.. Где-то за стеной звонко и равномерно, как маятник стенных часов, капали с крыши капели.

От этих звуков, падающих на сырую землю, будто вздрагивала и звенела напряженная ночная тишина.

Незаметно редела, проясняясь, небесная синева, потом легла на горизонте узенькая полоска зари. Вверх от нее побежали робкие, едва уловимые глазом волны голубого и сиреневого света. Бесконечно меняясь в окраске, небо вспучивалось в том месте, где родиться солнцу, опадало и закипало вновь. И вот, хлынув разом, тесня друг друга, понеслись яростные, взбудораженные гребни волн. В их пене блеснула потом золотая, раскаленная кромка…

Бесшумной бурей начинался новый день… Гудок на станции ревел протяжно…

И вдруг, точно раздвинулся перед ней занавес, Мария вспомнила сон свой… Будто она, не предупредив Михаила, приехала в город, нашла дом, вбежала по светлой широкой лестнице и, распахнув дверь, очутилась в просторной комнате… Диван, цветы на подоконниках, дорогие картины по стенам. За большим столом, покрытым белой скатертью, сидит молодая красивая женщина в черном платье, а он стоит рядом и расплетает ей длинную черную косу… Он обернулся, побледнел и, подойдя к Марии, раздраженно сказал: «Зачем приехала? Я тебя не звал. Уйди, не мешай нам…» — Она, чувствуя, как сильно, до боли, стучит сердце, соображала: что значит этот сон?

Сон был явно нелепый, чудной, но все же несколько дней подряд оставался в душе горький осадок.

Нескоро успокоив себя, она заснула. Мать разбудила ее в обычный час, но, сидя уже за столом напротив отца, Мария избегала его открытого, прямого взгляда, а на вопрос матери: «Хорошо ли выспалась нынче?.. зачем так долго просидела вчера?» — ответила неопределенно и невпопад:

— Читала… и тетрадей накопилось много… Сегодня надо проверить.

Не кончив завтрака, она ушла опять, к себе в комнату и принялась за тетради, к которым вчера не прикасалась вовсе. Отец, следуя давней своей привычке приходить в школу за полчаса до занятий, уже собрался, с минуту поторился у порога, поджидая Марию, — и ушел один.

Из окна она видела, как осторожно, пробуя тростью хрупкий, обманчивый ледок, переходил улицу этот неторопливый старик в шубе со сборами, покрытой зеленым сукном, в меховой шапке, в чесанках с галошами, грузный, сутулый, так много испытавший в жизни.

В одном месте он запнулся обо что-то, вскинул руками, на удержался. Марии неловко стало за себя, что не пошла с ним вместе, как обычно, чтобы опасными местами провести его под руку.

Он часто хворал, но о своей болезни, которая приходит к человеку в старости, говорил очень редко. И еще реже — о сыне, убитом на польском фронте в августе двадцатого года в Галиции. Тогда, сраженный этой вестью, Семен Олейников пролежал в постели несколько дней, не вставая, а едва поднялся, стал собираться в дорогу… Целый месяц мотался он по разбитым, загруженным дорогам, в телячьих вагонах, по незнакомым большим и малым городам Украины, потом добрался до Галиции. Оказалось, те места, где мог он найти могилу сына, захватила польская армия, преградившая ему путь. На том и кончились его мучительные поиски… Какая-то санитарная часть, отступая поспешно, прихватила старика с пустой котомкой за плечами, свалившегося на перроне в Луцке, и привезла в Киев. Оттуда, непостижимо как, он добрался до дому.

Мария помнит (ей было девять лет) тот день, когда вернулся отец: весь седой, с помучневшим лицом, и впервые с подогом в руках. Мать всплеснула руками, с криком бросилась к нему — остолбенела… Он едва держался на ногах и глаза его странно блуждали. На слезы и тихие вскрики матери он ответил только: «Душа болит, душа… Постели мне где-нибудь: я полежу… А сына нет… Там поляки». Мария увидала его сухие, с серым налетом, обветренные губы и закрытые, глубоко запавшие глаза, и ей стало так страшно, что она подбежала к матери и спрятала голову у ней в коленях.

С тех пор минуло десять лет, но Мария постоянно чувствовала, что старики никогда не забывают о сыне, хотя почти никогда не говорят о нем.

Быть может, постоянная память о нем и помогает им жить в такой мирной и трогательной дружбе…

Подумав о том, что скоро ей придется расстаться с ними, Мария грустно представила одинокую их старость, тихие дни и бессонные ночи… Но эта грусть ее была какой-то легкой и беспечальной.

— Я буду помогать им, — произнесла она точно клятву.

Но, сказав это, поняла, что старикам ничто не может возместить утрату родного сына и близкий неминуемый уход дочери в другую семью.

— Ну, что ж… так и у всех… потом привыкнут, — сказала она, как бы оправдываясь перед ними.

Мать подошла к двери и напомнила, что Марии пора идти в школу.

— Сейчас, мама… Я уже собираюсь.

ГЛАВА IV

Первый дождь

Она любила детей и каждый раз, входя в этот гудящий улей, видела, что любят и они ее. Шум голосов взрывался с новой силой при ее появлении, но нужно было не улыбаться, а сделать лицо спокойным и строгим, чтобы усмирить беспорядочный гвалт.

Сегодня он был особенно дружным: все грудились в проходе у задних парт, где двое ребят сколачивали молотком скворечник.

Олейникова быстрым взглядом окинула класс, чтобы определить, нет ли еще каких-нибудь «новостей», — и увидала на печке под потолком скворца.

— Не пугайте его, Мария Семеновна!.. Мы сейчас устроим и обратно посадим, — визгливо, с испугом закричал один востроголовый, стриженый, с бойкими, но озабоченными глазами парнишка — хозяин скворечника. — В два этажа ему гнездо хотим… для пробы.

Олейникова предупредила, что до звонка осталось только три минуты, чтобы поторопились закончить свои дела, и вышла. С быстротой и ловкостью, поистине изумительными, скворец был пойман, водворен на место жительства, а отверстие в доске закрыто сеткой.

Закрыв за собой дверь, Олейникова приказала вынуть тетради. Отдельные голоса, еще раздававшиеся в зале, скоро затихли вслед за звонком, и она приступила к занятиям.

Весь день работа у ней спорилась, точно помогал Михаил, и все намеченное закончила в срок…

Дни прибывали заметно.

Большое солнце припекало с утра до сумерек, дороги заводенели, и всюду орали ручьи.

Однажды перед сумерками, направляясь в клуб, Мария увидела в небе седое мутное облако. И было приятно думать: в ночь непременно ударит первый весенний ливень, растопит снега, и завтра утром появятся на взгорьях черные проталины; нежно зазеленеет озимь по холмам, а там и зелень проступит на голых согретых ветках.

Подросток-почтальон попался ей навстречу. Еще издали он узнал ее, остановился и начал шарить в сумке. Мария ускорила шаг и с улыбкой кивнула мальчугану, сунув за пазуху заказное письмо.

Придерживая его рукой, осторожно, чтобы не измять, она свернула в проулок, а потом — тропой на свое гумно, и там, найдя в соломе укромное местечко, в уединении разорвала конверт…

Михаил писал, что крайне занят, заканчивая дипломный проект и еще где-то работая по вечерам. Он извинялся за что-то, просил и убеждал взглянуть на жизнь и на себя по-другому, советовал переоценить многое, прежде чем сделать вывод. Так поступает и он…

Письмо было не похоже на прежние — длинное, туманное, но в запутанных, недосказанных фразах угадывался страшный смысл…

С трудом дочитывала она последние строчки, едва видимые в предвечерних сумерках, — и все в груди сжималось у ней. Не сознавая, что с ней происходит, она принималась читать сначала… А когда поднялась, чтобы идти, то увидала перед собой только синее безлюдное поле, без дорог и троп.

Потом она взяла себя в руки, сделав над собой неимоверное усилие, и старалась спокойней обдумать происшедшее… Не иначе, он замыслил это раньше, задолго до того, как приезжал сюда в марте, но таился, хитрил, обманывал, — и вот, наконец, решил!..

Туча медленно и тяжело расползалась в стороны, и в разрыве ее сочился красный свет вечерней зари, точно кровь из свежей раны.

Не видя дороги, Мария добралась до дома и, сославшись на головную боль, тут же легла на кровать.

Тихо, почти неслышно, а потом постепенно усиливаясь, гулко зашумел по крыше первый весенний дождь.

Он лил до утра, плескался в окна, и прислушиваясь к его могучему, безудержному шуму, Мария видела сквозь рассветную полумглу обильные и торопливые потоки на стеклах. Это утро напоминало ей дождливую тягостную осень.

С отяжелевшей головой, разбитая, точно после болезни, она вышла из дома и на несколько минут задержалась на крыльце, пока затихнет ливень… Мокрые избы казались черными, за одну ночь истаял на поветях снег, а в поле за околицей темнели проталины, — но уже безрадостно теперь смотрела на них Мария.

По дороге бежал мутный, проворный ручей. Встречая на своем пути маленькие заторы снега, беспокойная вода копилась быстро и потом прорывала эту свою плотину или обходила стороной.

— Все шумит, куда-то стремится, — произнесла она. — И бесконечно живет, а зачем?..

Все, что нынче видела перед собой Мария, приобретало для нее какое-то новое, особенное, полное тяжелой грусти значение.

— Почему, ну почему он так сделал?!. Может, что случилось? — спрашивала она себя, не веря ни письму, ни своим догадкам.

Но случилось только то, что нередко бывает в жизни и чего следовало, пожалуй, ей ждать давно… Да, она предчувствовала это, боялась, что будет именно так, но не хотела верить предчувствиям. Всеми помыслами она рвалась теперь в город, к нему, — услышать от него, что значит эта перемена? — но бросить школу было нельзя. Лишь в середине июня закончатся занятия, и она будет иметь возможность увидеть его…

Обдумывая: как быть ей? что делать? — она клонилась к мысли — переждать немного, чтобы прийти в себя, и потом написать ему… Пусть он скажет еще раз — и тогда уж она увидит, что делать с собой, как жить дальше?.. Почему-то казалось, что он ответит непременно, второе письмо будет совсем иным, и все пойдет по-прежнему. Она сумеет простить ему это, забыть…

Уже без охоты она приходила в школу, уроки тянулись вяло, шум и крики раздражали ее, и под конец занятий словно молотками стучало у ней в висках. Идя на репетицию в клуб, она чувствовала, что идет напрасно; голоса на сцене казались фальшивыми, а взгляды молодых людей, обращенные к ней, — ехидными и злорадными. Не иначе, в селе уже знают об отношениях ее с Авдентовым; злые языки уже пустили, наверное, разные сплетни о ней, недаром у детей в ее классе такие затаенные, понимающие лица!.. Как бы хотела она, чтобы никто, ни один человек на земле не знал о происшедшем с нею!..

В семье отношения заметно изменились: в родительских заботах о ней появилась мелочная, совсем ненужная, раздражающая опека; мать стала забывчивой, какой-то робкой во всем — в словах, в движениях, которыми уже управляла плохо. В ней надломилось что-то и сразу состарило намного. Она мучительно ждет, выбирая минуту, чтобы поговорить с Марией, и не умеет найти. И от этого страдает сама еще больше. Забравшись на кухню и не зажигая огня, она сидит иногда подолгу с опущенными на колени руками, о чем-то думает, и если отец громко не окликнет ее, она не услышит, не очнется. Однажды вечером, когда отец был дома, мать, не имея силы молчать больше, подсела к дочери на постель и завела издали, но Мария насторожилась и замкнулась.

— Ты все молчишь… Ну поделись хоть со мной… Тебе самой легче будет, — и ждала, низко над ней склонясь.

Шепотом, полным слез, Мария сказала, чтобы не услыхал отец:

— Не расспрашивай, а то… хуже будет.

Но он услышал и подошел тоже. Он что-то говорил, советовал, стоя над ней, за что-то журил и мать, — ничего не разбирала Мария, ничто не доходило до нее: такая горечь и боль грызли ее сердце, что она, зарывшись головой в подушку, чтобы унять рыдания, вздрагивала всем телом.

— Он написал тебе что-нибудь? — дознавался старик.

— Нет… Я — так… мне больно… мне все надоело!.. — И слезы опять душили ее.

Никто в доме не спал в эту ночь, которая тянулась бесконечно, и кто знает, что думал каждый из них!.. Трудно рассказать о думах и чувствах людей, кого посетило большое горе и кому приходится заново пересматривать всю свою жизнь, чтобы найти более легкий, наименее болезненный для себя и для близкого, самого родного человека выход!..

Утром, лишь только отец ушел в школу, — он нынче встал раньше обычного, — Мария услыхала тихие, тревожные шаги у двери.

Мать не решилась войти к ней и, постояв с минуту, так же тихо удалилась, словно в комнате лежал больной.

ГЛАВА V

У обрыва

Кругом уже звенела и щебетала дружная весна. Росла, кустилась трава, обласканная солнцем; пахучие клейкие листочки тополей распускались в его тепле, а маленькое озеро в лугах за речкой будто улыбалось ему навстречу.

В селе готовились к Первому мая. Там и тут по улицам зардели красные маки развернутых флагов, в яркий кумач оделась и дощатая трибуна на площади у сельсовета, и как-то больше стало всюду людей…

Пестрота нарядов на демонстрации, приподнятое настроение знакомой толпы, собравшейся у трибуны, торжественные речи и шумные всплески оваций — ничто в эту весну не порадовало, не увлекло Марию.

До сих пор ничего не ответил на ее письмо Авдентов. Ей оставалось теперь одно — окунуться с головой в работу, заполнить все дни, чтобы дотянуть до конца занятий в школе.

Праздник миновал, флаги с трибуны убрали, — и улица приняла прежний, обычный вид. Народ выехал в поле, работы у всех прибавилось, — и Мария была довольна хоть тем, что и у ней все время занято общественной заботой, а потому и легче удавалось теперь забыть себя.

В июне Михаил известил родных, что удачно защитил диплом, и больше ни слова, ни намека, будто и не было Марии в живых!.. Там, без нее, раскрылись перед ним другие цели, прежние планы переменились окончательно, и в них теперь не отводилось ей никакого места.

Тотчас пробежал по селу слух, что Мишка Авдентов уже инженер и, судя по всему, не вернется больше на родину. Узнал об этом и старый Олейников.

Нет, он и раньше как-то плохо верил в Авдентова, не видя в нем проку для Марии, и ясно иногда намекал ей на это… Но она не понимала или, скорее всего, не хотела понять… Теперь он почувствовал себя обворованным, обесчещенным…

Он заторопился из школы домой, чтобы переговорить сперва с женой, — и всю дорогу не мог собрать в одно вспугнутые, разлетевшиеся мысли… Что-то треснуло в нем, переломилось; в борьбе с самим собой он как-то сразу устал и начал задыхаться… Чтобы отошло сердце, он остановился посреди дороги и раскрытым ртом хватал воздух… Потом еще медленнее, осторожнее, глядя себе под ноги, пошел к дому.

У жены сидела старуха соседка, дружившая с нею, и это расстроило его еще больше. Незваная словоохотливая гостья просидела вплоть до той поры, когда вернулась Мария.

Олейников пождал еще немного, но ему не терпелось, и тогда он велел дочери пойти с ним в сарай, «чтобы помогла перебрать слежавшееся сено». И при этом взглянули на нее с тревогой его большие серые глаза.

Мария шла за ним узенькой садовой тропкой, заросшей малинником, смотрела на его сутулую широкую спину, свалившуюся набок седую голову, — что-то злое, нетерпеливое было в его нетвердой, шаткой походке.

Отпирая замок, дрожали, не слушались его руки, он отшвырнул ногой лежавшие у ворот грабли и, когда оба вошли в сарай, опять посмотрел на нее долгим, каким-то странным взглядом, будто не узнавал ее.

Его глаза, пронзенные тревогой, подсказали ей многое, она поняла теперь, зачем он позвал ее сюда, насторожилась, ожидая, что будет, с чего он начнет…

Обдумывая, что и как надо в ее положении ответить ему, чтоб избежать возможной ссоры, которая каждому из них будет тяжела, Мария готова была признаться отцу во всем. Невысказанное горе тяжелее носить в себе.

— Что?.. домолчалась! — вдруг гневно спросил он дочь.

Он упрекал ее за слепоту, за глупую доверчивость к парню, но тут прибежала и мать, надеясь хоть слезами помешать расправе: именно расправы боялась она сегодня, хотя прежде никогда не бил детей Семен.

— Что тебе говорил, то и сбылось. Ищи теперь, лови, гоняйся!.. А то — подавай на суд, — сказал он, косясь на ворота, как бы кто не подслушал.

— И подадим, — вступилась мать, страдальчески морщась. Она стояла теперь так, чтобы в опасный миг загородить собою дочь.

— Молчи ты, потатчица!.. — резко повернулся он. — Жизнь судом не устроишь, протоколом не скрепляют ее… Твое было дело — учить ее жизни заблаговременно! А ты нянчилась только, не давала ветру на нее дунуть, не сумела приучить к откровенности… теперь уж поздно.

Наверное, с еще большой горечью раскаянья и гнева он и самого себя ругал за то же самое. Он тоже, как и мать, не сумел подобрать ключей к нраву дочери.

— В селе во все колокола звонят, а мы — молчим, молчим себе на беду, и только.

Мария сидела на досках, положенных в углу на короткие жерди, и, слушая глухой срывающийся голос отца, не находила, что ответить… Ну чего они хотят от нее?.. В чем она виновата?

С откровенной прямотой, присущей его нраву, он спросил: одна ли она осталась?

Дочь промолчала опять.

В запальчивости, не понимая сам, что говорит, он ударил в землю тростью:

— Выгоню, если что!..

Мария вскочила, щеки у нее запылали и, глядя прямо ему в глаза, крикнула:

— И сама уйду!

Оба теперь — отец и дочь, — такие разные и вместе с тем такие похожие, стояли напротив близко друг к другу, но разъединенные, далекие. Теперь обличала Мария.

— Я жить и одна сумею… без вашей помощи. Дожили до седых волос, а понять, в душу заглянуть не умеете… или не хотите… Ушел он!.. Он ушел от меня, а я уйду от вас!.. Уйду!..

Она говорила точно в бреду, и угроза ее была для стариков всего страшнее.

Мария взглянула на отца, и ей показалось, что он сейчас упадет: глаза остекленели, лицо вытянулось и помучнело, а синие губы подернул серый налет. Высокое, грузное тело его шаталось, опираясь на палку, и вот-вот она треснет под ним. В черной, потертой толстовке с обвислыми карманами, высокий, весь седой, с побелевшим от гнева лицом и растрепанными волосами, — он был страшен и жалок в эту минуту. Вот так же он стоял у двери, переступив порог избы, когда вернулся с долгих и напрасных поисков сына. В одно мгновенье пронеслась у ней в голове эта мысль…

Мать схватила отца за руку:

— Что вы, что вы делаете?.. Родные ведь!.. помиритесь, помиритесь скорее. Ну я прошу вас… пожалейте меня хоть. — И сморщив заплаканное лицо, трясла сжатыми кулаками.

Старый Олейников отвернулся, молчал с минуту, но эта минута казалась каждому из них вечностью, потом, точно борясь с собой, он произнес примиренно:

— Да-а… Оступиться просто, да вставать трудно… а я уж старик, — начал было он, обращаясь к дочери. — Тебе бы…

— …Я сама знаю, что мне надо делать, — прервала Мария, не поняв, о чем он хотел сказать. И бросилась из сарая вон…

Старики — придавленные, растерянные — остались одни, и, как-то не о чем стало им, прожившим вместе и дружно тридцать пять лет, говорить друг с другом. Молча брела за ним старуха, когда шла садом домой.

Вечером Мария вернулась поздно и прямо прошла в свою комнату. Ни в этот вечер, ни утром, когда завтракали все порознь, никто не нашел таких слов, чтоб хоть немного смягчить отчужденность.

Молочно-розоватой пеной окутались вишневые сады, цвела и старая черемуха у покосившегося плетня. Мохнатые ветви цеплялись за волосы и плечи, но Мария, не замечая их, медленно шла тропой.

За садовой калиткой начинались гумна, за ними — густая березовая роща, где столько раз встречались с Михаилом…

Сегодня в роще она бродила одна, точно прощаясь с любимыми родными местами… Вот здесь, под светлым на опушке кленом, сидели они, мечтая о будущем, и были счастливы оба… О, как давно все это было! И в то же время так памятно, близко, ощутимо до боли, будто происходило вчера…

Где-то вблизи, на конце улицы, молодые голоса запели песню, прозвучавшую в сердце, как напоминанье о далеком:

Ноч-ка е-ще не на-ста-ла.

Бу-ду я ми-ло-го ждать…

Мария слушала эту тягучую знакомую песню, полную грусти и ожидания, и тоска все прибывала. Здесь, в этом огромном мире — беспокойном и непонятном — не было теперь ни одной близкой, родной души, а весна, пришедшая не для нее, еще более усиливала горькое чувство одиночества.

Сломив березовую ветку, она бесцельно шла краем рощи, и ей казалось, что ветер, перебирая по листочку, сдувает с деревьев пыль, что под большим камнем на луговине непременно кто-нибудь схоронен, хотя ни от кого она об этом не слыхала. Вынырнув из кустов, босой, в черной рубахе, бежал от мельницы мальчишка, и ей почудилось, что там произошло какое-то несчастье.

«Как странно устроена жизнь: родиться, отведать счастья, а потом умереть… стоило ли для того родиться?.. Так было здесь, до меня, так будет и после… Так же будут расти хлеба, цвести сады, шуметь березовая роща, и солнце, такое же, как нынче, взойдет опять», — думала она с тоскою.

Подгоняемая настойчивой, неотвязной мыслью, она приблизилась к берегу и тут, у крутого обрыва, поросшего кустами, остановилась.

Берег почти отвесно падал к воде. Река текла тихо, огибая рощу, но сюда доносился оглушительный водопадный шум с плотины. И вдруг в этом гулком шуме Мария услышала собственный голос: «Так лучше… да и некому будет жалеть…» В мутном забытьи она еще ближе подошла к обрыву, подмываемому водой, — он не испугал ее, — и ждала, что вот сейчас ей надо сделать последний шаг, земля обвалится, рухнет, и — все на этом кончится!..

Зажмурясь, она уже почти висела над этой пропастью, нащупывая ногой неровный травянистый край обрыва, — и вдруг вскрикнула, услышав глухой всплеск воды и страшную тишину, наступившую вслед за этим. Мгновенно открыла глаза: неподалеку от нее, где обвалилась глыба земли, расходились по воде круги. Мария в испуге отпрянула от берега, представив себе свою гибель.

Поспешно уходя прочь, она не могла понять, как очутилась у обрыва и когда овладела ею мысль о смерти. Однако она не испытывала и радости, что жизнь давалась ей вторично.

Она возвращалась домой с единственной мыслью об отце, но и сама не знала, зачем он понадобился ей. Она не хотела сперва идти той же дорогой, которой уходила из дома, но, миновав первую избу, откуда смотрели на нее из окон, свернула опять на гумна.

Мать встретила ее у сарая, еще издали узнав по розовому платью, и по лицу хотела прочитать, что было на душе у дочери. И первое, что бросилось ей в глаза и поразило, — это был тупой, безразличный и какой-то отрешенный от всего взгляд.

— Где ты была? — с горьким томленьем и состраданьем сказала мать, кидаясь к ней обрадованно.

— А что случилось? — с тяжелым равнодушием оглянулась Мария, проходя мимо нее в дверь.

— Ведь я заждалась тебя. — Больше ей нечего было сказать. Она вскинула руки на плечи дочери и припала лицом к ее груди. Точно высокий молодой побег, поднявшийся на смену старому спиленному стволу, шаталась Мария, поддерживая плачущую мать. Потом, слегка отстранив ее, спросила:

— Папа дома?.. мне надо с ним помириться.

— Я схожу за ним! — заторопилась мать, и уже искала свою косынку. — Ты — умница моя! Это — благородно, это по-человечески хорошо!.. Ведь роднее тебя у нас никого нет… одна ты осталась… И отца пожалеть надо… здоровье у него плохое… Помиритесь… он сейчас придет.

И мать осталась с дочерью, от которой не смогла уйти.

Пустой класс, где сидел за столом Олейников, согнувшись над своими бумагами, был чисто вымыт и залит жарким солнцем. Наискосок лежали на полу и на сдвинутых партах светлые большие квадраты окон. Непривычная, какая-то всеобъемлющая тишина окружала старого учителя и по временам мешала ему работать. Но где-то отдельно от этой тишины чудились ему неумолкающее ровное жужжанье детских голосов, полные, румяные и озорные лица и нетерпеливые возгласы. Он невольно поднимал глаза, смотрел перед собой, но вместо знакомых, на всю жизнь запоминающихся лиц, он видел пустые и тесно сдвинутые парты и, усмехнувшись себе в усы, опять принимался за годовой отчет.

Но вдруг, точно подкатило к сердцу, он откинулся на спинку стула, закрыл глаза и, вытянув по столу длинные большие руки, сидел неподвижно… В груди теснило, будто не хватало ему воздуха, и было сухо во рту. В одно открытое окно дул теплый воздух с улицы, играл листом бумаги на столе. Олейников очнулся и будто вспомнил, что он думает опять о сыне, о дочери.

Он поднялся и пошел вдоль стены, опустив руки. Детские картинки на стенах, пожелтелые от солнца, уже потеряли свою первоначальную свежесть и значение, но долго разглядывал их старый учитель. Он думал о чужих и своих детях. И странно: все они казались ему на одно лицо, все были родные, всех было жаль и всем хотел он самой лучшей доли.

— Но счастья на земле, видно, хватает не всем, — размышлял он сам с собою. — Да, не всем… И что коснулось своих собственных детей, то забирает глубже, больнее…

Учебный год закончен. В другое время он был бы счастлив вполне, что за прошедший год поработано немало и в школе, и за ее стенами; что летом соберет плоды из сада, который насадил и вырастил своими руками, отдохнет, ненадолго укатит в город и вернется опять сюда на привычное родное место, чтобы снова перед шумной толпой ребят распахнуть двери.

Теперь все сломалось, спуталось, и длинное лето лежала перед ним, точно выжженная солнцем голая пустая степь…

— Нет, нет! сдаваться никогда не надо, — подбадривал он себя. — Пока живы — все поправимо. Да, все!

Встряхнув головой, он еще раз прошел вдоль стены, оглядывая детские, еще неумелые рисунки.

«А это уберем, поберечь надо… Весной сорванцам моим покажу, кто что умел: «Нуте-с… Жуков, это твои грачи?» — «Нет, не мои, отказываюсь! Они, Семен Карпыч, какие-то зяблые… носы, как у галок, и ноги разные». — «А подпись чья? Посмотри поближе». — «А-а-а! Так, Семен Карпыч, это же прошлогодние!.. а теперь я…» — «То-то же! узнал», — скажет Олейников, и ребята сами тогда удивятся своему росту.

И мысленно поговорив так с детьми, старый Олейников почувствовал себя моложе. Он подошел к окну, чтобы закрыть его перед уходом, — и не смог: уж очень хорошо, молодо цвели кругом сады!..

Его пьянили и возбуждали медовые, пряные запахи. Земля, простираясь бесконечно, дышала легкой испариной, струился от нее голубоватый, прозрачный дымок, совсем не закрывая даль. Нагретый воздух вместе с лучами солнца приятно согревал его старую кровь, и сердцу было от этого просторней в груди.

Где-то пахло ромашкой, полынью, прелым навозом, — и все дышало, все жило, росло и тянулось к большому солнцу. И всякая птица, и каждый жучок пели ему свои гимны… Было чему радоваться в этом мире!.. И если бы не горе дочери, особенно ссора с нею, то старый Олейников сказал бы сейчас:

— Да, я счастлив… Мне ничего больше не надо.

Но и это горе, и ссора с дочерью уж не так теперь удручали и мучили его…

— Ничего, — вслух сказал себе Олейников, закрывая окно. — Мы помиримся — и будет легче. Вражда унижает человека. Трудно жить во вражде. Надо жить так: что есть — вместе, чего нет — пополам…

Он аккуратно сложил свои бумаги, запер в шкаф и, гремя связкой ключей, пошел из класса. В одной руке он нес широкополую черную шляпу, точно птицу держа за крыло, и она билась о его колено; другой рукой слегка опирался на трость.

В проулке, из-за плетня чужого огорода, выглядывал молодой хмель с широкими лапчатыми листьями. На грядах в бурых навозных, лунках зеленела огуречная ботва, дружно кустилась нежно-зеленая морковь, и высоко поднимали подсолнечники свои круглые ярко-желтые картузы.

Уже примиренный со всеми и самим собой, Семен Олейников подходил к дому. В окне увидел он нетерпеливое и будто просветлевшее лицо жены и, угадав нечто, смелее поднимался по ступеням крыльца.

ГЛАВА VI

Путь, подсказанный чувством

Простившись со стариками, Мария окликнула Настю Горохову — свою попутчицу, односельчанку — и обе полезли в вагон. Настя ехала в порт, где два года подряд работала грузчицей, и теперь набрала с собой много разных вещей.

В прокуренном вагоне, до отказа набитом людьми, было нелегко найти место, — да и не пролезешь никак с вещами. В тесном проходе курили незнакомые парни и, когда Настя с узлами протискивалась между них, один — в шапке, с серыми усиками, грязнощекий (видно, издалека ехал!) — уцепился сзади за узел и не пускал ее дальше. Она быстро обернулась к нему:

— Чего, пострел, ухватился? Пусти! — и прикрикнула на других: — А ну-ка, дайте пройти. Чего сгрудились?

Зеленый платок сбился у нее на затылок, черные густые волосы лезли в глаза. Здоровенная, высокая, с вспотевшим лицом и черными сердитыми глазами, не обещавшими ничего доброго, — она обоими локтями пробивала себе дорогу.

— О-го-о! — протянул парень, отступив подальше. — Де-ело бу-дет: цыганочка ойра на толкучку спекулировать двинула. Ха-ха!

Настя Горохова уже миновала ребят, но, оскорбленная злой насмешкой, повернулась к ним еще раз:

— Я тебе двину за такие слова! — погрозила она. — У меня своих не узнаешь… Вот тебе и будет «ха-ха».

Несмотря на страшную тесноту, Настя легко пробралась в конец вагона и, найдя свободное место, попросила пассажиров подвинуться, и Олейниковой, которая шла за нею, сказала:

— Мария Семеновна, садись… а мне где-нибудь найдется…

Уложив свои вещи в угол, Настя поправила волосы и, локтем задев Марию, кивнула ей на окно, под которым стояли родные: ее мать и Семен Олейников с женою.

— Вот они, — улыбнулась Настя. — Все тут. — И, прощаясь, махала рукой.

Поезд тронулся. Мария видела, как мать утирала слезы платком, а отец, хмуря седые брови, снял шляпу, покивал Марии, потом взял под руку мать и, нагнувшись к ней, говорил что-то… Все поплыло перед глазами у Марии: дома поселка, песчаные бугры, кудрявые кустарники, холмистое зеленое поле и лес.

Колеса стучали все торопливее, и мягко покачивался вагон… Что происходило в семье перед ее отъездом, она сейчас помнила как-то смутно… Отец не пускал ее: он совершенно не видел никакого смысла в этой поездке… Мать колебалась, ей больно было отпускать дочь, но мирилась с этим потому, что все еще была маленькая искорка надежды, что, может, не все потеряно… Отец настаивал и просил, чтобы она («если что не удастся») вернулась скорее домой, а мать все плакала и говорила одно: «Ты пиши, пиши нам почаще, обо всем пиши, чтобы мы знали…» Вот так же когда-то Мария упрашивала Михаила…

Что ждет ее в городе? — Мария и сама не знала. Но этот, путь, подсказанный ей только чувством, казался ей единственной дорогой в жизнь. И эта, другая, жизнь начиналась именно отсюда… В купе сидело восемь человек, на полках и у ног лежали мешки и сумки. Олейникова придвинула чемодан свой ближе к себе и, сидя рядом с Настей, оглянулась на ее узлы.

— Ничего. У меня не пропадет, — сказала Настя, поняв этот взгляд. — Я к дороге привычная.

— Чего же с ними связалась? — вспомнила Мария о парне, с которым сцепилась Настя, когда вошла в вагон.

— А они что… Едут, не знай кто откуда, и думают, что если они самые грязные, так, мол, дозволено все. Что мне, терпеть, что ли?.. У меня рука тяжелая… и силы не занимать стать. У нас в порту завелся такой однажды: к нам, девчонкам, пристает и баб грязнит всяко. Я глядела-глядела, да как сцапала его на барже при всей бригаде, да таких тумаков надавала — потом сбежал со стыда! — и, рассказывая, смеялась громче и веселее всех.

Ночь провели в разговорах, без сна, охраняя свои немногие пожитки, а утром, когда солнце еще не успело обогреть остывший за ночь воздух, они были уже в городе.

Всю дорогу Настя болтала о пустяках, ни о чем личном Марию не спрашивала, хотя по слухам и знала о неудавшемся замужестве ее.

Дойдя до моста, который соединял верхнюю и нижнюю части города, Мария остановилась, как на незнакомом перепутьи, глядя перед собой куда-то в пространство, точно искала свою дорогу.

— Куда ты теперь? — участливо спросила Настя, желая что-то подсказать. — Ведь знакомых-то у тебя нет здесь? Идем со мной. У меня на квартире двум можно. Поживешь пока, оглядишься, а там и место себе найдешь.

Олейникова долго не находила, что ответить и что для себя решить.

— Если в одном месте не устроюсь, — неуверенно сказала она, — то приду.

— Смотри, не затеряйся где, — предупредила Настя, по-свойски погрозив пальцем, и пошла своей дорогой, размахивая рукой. На мосту она оглянулась и опять помахала Олейниковой, желая удачи, а Мария, продолжая стоять на том же месте, думала о том, не зайти ли ей сперва в институт…

«Я только повидаться, чтобы посоветовал, куда лучше устроиться на работу», — сказала она себе, будто оправдываясь перед Михаилом.

Она долго ждала трамвая у перекрестка улиц, а трамвай не появлялся. Не желая больше тратить понапрасну время, пошла скорым шагом по незнакомой улице, сплошь загроможденной каменными зданиями, сторонясь прохожих, которые изредка попадались навстречу. Пешком пришлось идти и в гору, — трамвай так и не нагнал ее! Крутой, выложенный булыжником съезд вывел на просторную площадь, где стояла разрушенная церковь. Где-то тут, неподалеку, и был институт.

Отыскав его, она постучала в стеклянные двери. Однако коридор был пуст. Сквозь толстые зеркальные стекла двери виднелась широкая лестница с желтыми массивными перилами. Она разглядела на стене какой-то длинный список, — наверное, студентов, — и, конечно, там был помечен и тот, кого она искала…

Каждый день он входил вот в эти двери, взбирался по этой лестнице… и может быть, еще вчера, когда она собиралась в дорогу, он уходил из этого здания — бодрый, веселый и сильный, держа под руку другую девушку.

Она с силой постучала в дверь; неведомо откуда появился перед ней высокий, черный, с короткой бородой и колючими глазами швейцар и крикнул:

— Чего надо?

— Отворите!

— Чего надо? — повторил он, не двигаясь. Заспанный голос его застрял за этой дубовой дверью и слышался только неразборчивый гул.

— Не слышно. Отоприте.

— А я спрашиваю, чего надо? — Взмахом руки он показал на часы, висевшие над лестницей. Было только семь утра.

Так он и не открыл ей, — а изъясняться через дверь было совершенно невозможно. Постояв недолго, он повернулся к ней широкой пыльной спиной, ушел и больше не появлялся на повторный стук.

Идти в общежитие студентов, находившееся где-то за городом, версты за две отсюда, она не решилась: там, конечно, все еще спят. Уселась на холодных ступенях, положила голову на чемодан и, сжавшись в комок, чтобы теплее было, — прислонилась плечом к каменной колонне.

Ноги зябли от мраморных плит, утренний холод, поднимавшийся с реки, залезал под пальто, и все тело трясла мелкая нервная дрожь.

По улице мимо нее стали чаще проходить люди, — нарядные, торопливые горожане, — и, казалось, каждый догадывался о причине приезда деревенской девушки и оглядывал ее с откровенным нехорошим любопытством.

Мария поднялась и пошла тротуаром поискать другого уединенного места. Вдоль тротуара тянулась каменная ограда высотой до плеча; ворота в сад, прилегающий к институту, были не заперты, и она решила переждать там.

Молодая зелень на высоких вязах была влажной. Дорожки, посыпанные песком, подметал дворник — по-деревенски одетый, пожилой человек, в бордовой длинной рубахе, в лаптях. Он, не спеша, размеренно махал своей жидкой метелкой, словно косил траву, и, ступая мелкими шажками, медленно удалился от того места, где сидела Мария.

Ей хотелось спросить, не знает ли он Авдентова и как поскорее можно отыскать его. Но робость помешала обратиться к чужому человеку, — да, наверное, и не скажет он ничего: ведь студентов тут очень много. А когда дворник, закончив свое дело, ушел, она пожалела, что не спросила.

Два раза обошла вокруг сада, постояла в беседке под высокими седыми деревьями, похожими и не похожими на ели. Тут была тихая узенькая аллея, где по вечерам, наверно, гуляли студенты. Конечно, здесь бывал и Михаил. Не он ли уронил отсюда на траву этот пучок фиолетовых, уже повялых цветов, примятых чьей-то ногой?..

Солнце поднялось уже высоко, в здании, института слышался сдержанный шум, и Мария направилась к выходу. В канцелярии сказали, что Авдентов неделю тому назад уехал в армию на сбор. Сначала она не разобрала, что означает это, и переспросила.

Ей ответили так же, как и в первый раз, и никто из присутствующих не поинтересовался: кто она и зачем ей нужен Авдентов?..

Краткий срок его службы уже не имел для нее никакого значения… Итак, все кончено!..

Она вошла в коридор, где группами свободно расхаживали девушки под руку с ребятами, из которых один был чуточку похож на Михаила. Они дружно и весело смеялись, шумно разговаривали, — то была единая семья, недоступная для Марии, вызывавшая зависть и раскаяние, что так много упущено в жизни.

Где-то ударил электрический звонок, его мелкая дробь звенела металлически, громко, рассыпаясь по всем углам, В коридоре стало после этого меньше народу и тише.

Группа студенток, окружив высокого, улыбающегося профессора в черном костюме, поднималась по лестнице, и Мария, увлекаемая их шумным движением, пошла было за ними. Но, опомнившись, вернулась обратно, подошла к окну и, облокотившись, смотрела в сад на чистые пустые дорожки, где светлым кружевным рисунком лежали на песке под деревьями солнечные живые блики…

Собравшись с силами, она вышла из института, стараясь внушить себе мысль, что она и не была там вовсе. По обеим сторонам улицы спешили на работу люди; кто-то, пробегая мимо, толкнул ее. Она обернулась и увидала перед собой огромную зеркальную витрину магазина, а в ней — красивую, высокую девушку в новом бумажном платке; утомленное лицо с большими серыми глазами отражалось в прозрачном стекле.

«Какая я стала! — с горьким удивлением вздохнула она. — Ладно. Все равно теперь… Может, и лучше, что разошлись». Она поправила на голове платок, спрятав выбившуюся из-под него прядь волос.

…Уезжая на трамвае в порт, она думала лишь о том, как бы поскорее найти Настю…

Долго искала дом, где квартировала Настя Горохова, — плутала по старым торговым рядам, тесным и грязным ярмарочным закоулкам, которые, как слышала она, славились в былое время дурной славой.

В одном из таких переулков Олейникова увидала двухэтажный дом, серый, с облупленными стенами, с полуобрушенной кирпичной пристройкой, назначенье которой невозможно было угадать. Он стоял на самом берегу большой реки, на отшибе от прочих зданий, и являл собою вид полной заброшенности.

Но Марии немного и требовалось теперь.

Настя встретила ее у порога, приняла баул, указала вешалку, где повесить пальто. Олейникова огляделась: в тесной комнате стояла широкая деревянная кровать, низенький стол, две покрашенных табуретки да Настин сундучок под лавкой. В углу на плите, сделанной плохим печником, стоял нечищенный самовар.

В соседнюю комнату дверь была приоткрыта, и вскоре вышла оттуда сама хозяйка — Фаина Львовна, толстая, белая, расплывшаяся, как тесто, женщина лет сорока пяти, с высоким узким лбом, с темной родинкой на жирном свисающем подбородке, с заметными усами, с пучком рыжих густых волос и огромной грудью.

Она пристально оглядела новую гостью и все улыбалась, сложив на животе пухлые, явно не рабочие руки. Она расспрашивала Марию, кивала головой, но выражение испытующих масляных глаз немного отпугивало и настораживало.

— Настя, детка моя, подогрей для нее самовар, — сказала хозяйка грубым, почти мужским голосом, особенно отчетливо выговаривая букву «о». Она тут же повернулась и грузно пошла в свою комнату. На ней была широченная бористая юбка, но и та не могла скрыть ее мясистых крутых бедер. За ней плотно закрылась дверь, и девушки остались одни.

Пили чай с лепешками, которые привезли из дома, а чайный прибор попросили у Фаины Львовны.

— Железную кружку купи, — посоветовала Настя. — Большую, как у меня… выпьешь одну — и хватит. И не разобьешь.

— Ладно, — соглашалась Олейникова, уже улыбаясь.

Усталые после дороги и бессонной ночи, они легли отдохнуть на чужой кровати, и Настя только теперь спросила:

— Виделась с ним?.. Что хоть говорит-то он?

— Уехал.

— Когда это?.. А скоро ли вернется?.. Может, еще уладится дело-то… Нет?.. Почему?..

— Долго рассказывать, — ответила Мария и махнула рукой, показывая этим, что все кончено.

Обдумывая завтрашний день свой, она собиралась сходить в отдел народного образования, потом купить книг, какие потребуются для работы.

Настя была старше ее, два лета работала грузчицей, и за это время городские нравы сумела разглядеть, а перед жизнью никогда не только не терялась, но даже не робела.

Еще в детстве лишившись отца (его убили на турецком фронте), она с восьми лет работала с матерью в поле, а когда вошла в силу, легко справлялась с сохой, с лошадью, — возила дрова, ездила на мельницу и вместе с мужиками починяла дороги.

Смуглое, чуть продолговатое лицо ее, черные брови, густые смолистые волосы, решительная походка, быстрый, немного сердитый взгляд и громкий густой голос, — все в ней сразу и надолго запоминалось…

И вот теперь, в городе, когда обстоятельства жизни свели их вместе, они — каждая по-своему — довольны были друг другом.

Работу найти оказалось просто: Настю в тот же день приняли в бригаду Варвары Казанцевой, где она работала прежде.

На другой день Настя под вечер пришла вместе с Варварой Казанцевой — низенького роста, худой женщиной, лет сорока, с маленьким в морщинках лицом, с карими умными спокойными глазами; на ней было темное сатиновое платье и белый платок на голове. Несмотря на долгую жизнь в городе (она работала в порту восемнадцать лет), какая-то особенная деревенская простота в ней хорошо сохранилась. Настя вчера рассказывала Марии, что Варваре в свое время жизнь далась не легко.

Казанцева по-хозяйски оглядела комнату, где поселились девушки, и, расспросив Олейникову, посоветовала ей идти в порт учить малограмотных. Два дня спустя Мария получила работу.

Так, на новом месте начала обживаться Олейникова, предупредив Настю, чтобы ничего не сообщала о ней в деревню:

— Придет время, напишу сама..

ГЛАВА VII

Прощание

Сумерки обступали город, тянуло прохладой с потемневшей реки. Большой пароход, отвалив от пристани, разворачивался на плесе, и отражения его огней, переливаясь на волнах, трепетали, как живые.

Непривычный город, — с каменными коробками зданий, с разрытыми мостовыми, где целыми днями трудились люди, с широкими улицами, по которым один за одним проносились с грохотом трамваи, набитые людьми, — шумел, громыхал, и тучи песчаной пыли поднимались вслед за проносившимися по улицам автомобилями… Даже поздней ночью, когда в деревне над садами плывет ленивая беззвучная тишина, здесь не прекращалось движение.

И всюду, куда ни смотрела Мария, стоя перед открытым окном, было много огней — бегущих и недвижимых, как далекие мигающие звезды; их становилось все больше, особенно на правом гористом берегу, где широко раскинулся древний город. Он покрыт вечерней туманной мглой, сквозь которую едва проступают смутные очертания зубчатых стен кремля и серых башен по откосам… Здесь, в городе, был иной, особый мир, где жили крайне скученно и необыкновенно торопливо: людей, пришедших из деревни, он понуждает быстро забыть то, чем жили они когда-то.

И чем больше узнавала его Мария, тем все упорнее становилась мысль, что она не сможет к нему привыкнуть.

Она зажгла лампу, вынула письма Михаила, чтобы точнее определить, в какое время он начал отходить от нее… Читала с зоркостью, не свойственной ей прежде, и находила еще в январских письмах то, о чем он — уже яснее — написал весной.

Еще перед сумерками Настя Горохова ушла в общежитие и наверно, возвратится не раньше полуночи; хозяйка тоже ушла куда-то, и никто не мешал ей наедине обдумать все в последний раз, чтобы потом проститься с прежним навсегда… Спички лежали на плите, она побросала скомканные письма в печку, и вот пламя вспыхнуло, завыло в трубе, пожирая свою пищу. Листы бумаги скручивались, дымились, превращаясь в обугленные искоробленные лоскутья, на которых еще можно было заметить буквы, прочесть отдельные слова, написанные его рукой.

Пламя затем померкло, и только груда пепла на кирпичах все еще шевелилась, вздрагивала, точно в последних судорогах умирало живое существо.

Оставалось одно — написать Михаилу. Сейчас она понимала и чувствовала, что это письмо ее — последнее обращение к прошлому, в которое еще не иссякла вера.

Было душно в тесной чужой каморке, в окно которой стучался и кричал неугомонный многоголосый город. Она отворила окно, стало немного прохладней и даже просторней… А город гремел, сверкал огнями, и все не затихала, не редела гуляющая толпа на улице.

Вдоль реки, струясь, переливался жидкий бронзовый свет луны, и тенью шли облака по небу. Чья-то лодка плыла к берегу — ее очертания отчетливо виднелись на зыбкой освещенной поверхности — и дружные молодые голоса допевали волжскую песню.

Олейникова услышала вдруг незнакомые голоса за стеной: Фаина Львовна привела к себе гостей. Звенела посуда, играла гармонь, но так тих был ее неразборчивый говор, что с улицы, наверно, совсем не слышно.

Живя в соседстве с Фаиной Львовной, Олейникова держала себя настороже: ей не нравились восхваления вольных городских нравов и поучения, от которых пахло дурно. Несколько раз пробовала говорить с ней Фаина, словно умышленно выбирая такое время, когда Насти Гороховой не было дома.

Мария заперла на крючок обе двери и, взяв книгу, забралась на кровать; обостренным слухом она ловила звуки странного чужого веселья и все почему-то ждала шумной, скандальной сцены. Грубыми мужскими голосами гудела комната, потом все стихало ненадолго и только шелестел, как сухие листья на ветру, осторожный шепот, казавшийся подозрительным. Два раза в этот вечер принимался петь один и тот же гость с надломленным голосом, пел отрывисто и немного гнусаво:

Есть в Батавии маленький дом,

На окраине в поле пустом,

В этом доме в двенадцать часов

Слуга-китаец снимает с дверей засов.

И за тенью является тень,

И дрожит под ногами ступень,

И звенит растревоженный мрак

От стонов, скандалов и частых драк…

Песня, которую довелось Марии слышать впервые, казалось, рождена тяжелой опустошенностью души, и незнакомый человек, кто пел эту песню, будто хотел забыться, развеять привычную, застарелую свою тоску.

В дверь постучались, Мария вскинула голову и, прислушиваясь, ждала.

— Маруся, к тебе можно? — спрашивала хозяйка немного хмельным голосом. И слышно было, как она зашептала кому-то, стоявшему рядом с ней.

Олейникова не ответила.

После этого никто из пьяной компании уже не пытался войти сюда.

Когда у Фаины Львовны все кончилось и затихло, Олейникова вышла перед сном из комнаты и, проходя темным узким коридором, неожиданно столкнулась с двумя незнакомыми мужчинами. И хотя, быть может, они не замышляли против нее ничего дурного, но страшно было мимо них идти обратно.

Они курили у лестницы, поодаль от единственной в коридоре угольной лампочки, едва светившей тусклым красноватым светом, и о чем-то говорили, но замолкли, когда Мария проходила к себе в комнату.

Настя вернулась поздно, — веселая, шумная, и еще с порога пустилась, рассказывать, что видела она в кино.

— А ты потише, — предупредила Мария шепотом и указала на дверь в комнату Фаины Львовны. — У нее кто-то ночует.

Настя затихла, и они молча улеглись спать.

С утра слышался за стеной торопливый стрекот швейной машины, точно пилил сверчок, и от этих назойливых звуков звенело в ушах. Мария собиралась идти на почту, но хозяйка кликнула ее к себе.

В пестром бумазейном халате, сметанном на живую нитку, Фаина Львовна стояла перед овальным зеркалом и, поворачиваясь всяко, оглядывала себя — каково сидит на ней халат.

На столе у швейной машины лежал отрез зеленого шелка — чужой заказ. В комнате все было прибрано, чисто и ничто не напоминало о вчерашних гостях.

— Посмотри, детка… сзади не подрезать?

Подол немного был длинен и перекошен, под мышками было много складок и на правом плече тянуло.

Хозяйка сняла халат и, оставшись в лифчике и широчайших розовых панталонах, взгромоздилась опять на стул.

— Одна скучала вчера? — грубоватым, почти мужским голосом спросила Фаина под мерный стрекот машины.

— Нет, не скучала… Я читала.

— Но я не по-ни-маю, — развела руками Фаина, откачнувшись на спинку стула, и круглые темные брови ее на узком покатом лбу переломились и поползли вверх. — Не понимаю, детка, убей меня бог!.. Ну как это можно? Красивая девочка — и сидит целыми днями одна… Ну, а жить когда? Ну, а почему не побыть в подходящей компании? Ну, я не по-ни-маю, убей меня бог!

— Я работать приехала, — сказала Мария.

— Фи, как ты говоришь?.. Но я так понимаю: бог дал красоту, а разум самой копить надо. — И откровенно улыбнулась, обнажив четыре широких золотых зуба. — Не работа кормит, детка моя! Должность — на первое время только, чтобы корешки пустить, а потом — мужчина обязан приносить деньги. Так велось исстари. Один мой знакомый — очень приятный и солидный мужчина, увидел тебя вчера вечером — и прямо в восторге! Он хочет с тобой познакомиться…

— Мне это не нужно.

Фаина изумилась еще больше:

— Детка, но что же тебе такое нужно?.. Я имею уши, я имею глаза и понимаю, что нужно девушке в твою пору. А тебе многое надо: и хорошее платьице, и тонкое белье, и приличные туфельки, и шелковые чулочки — на все не заработаешь. — И раскатилась громким тяжелым смехом, сложив на животе руки. — Не в лаптях же, прости господи, искать своего счастья!.. И за квартиру платить надо. Я взяла недорого, но и это для тебя — деньги. Подумай о себе, детка, подумай. Учить грузчиков — не велика честь молодой кра-си-вой девушке…

Все время, пока говорила она, Мария с боязнью и брезгливым чувством ждала, что вот сейчас Фаина подойдет и погладит ее, потом обнимет.

— Вы не учите меня, как жить.

— Но нельзя быть такой скрытной. Надо говорить обо всем: мы женщины, живем в одной квартире — и друг друга поймем. У меня болит душа, когда я вижу девочку с грустными глазами. Надо быть веселей… Кто улыбается, тому удается все легче…

Улучив минуту, Мария поторопилась уйти, решив держаться от хозяйки подальше и впредь не давать никакого повода для таких речей.

Был ясный ветреный день, по улицам клубились облака песчаной пыли, но ни ветер, ни близость большой реки не умеряли июньского устойчивого зноя.

Под окнами возвышалась изогнутая дугой насыпь — подъезд к новому железному мосту, который начинали строить, и на этой насыпи работали люди, подбивая песок под шпалы и устилая полотно битым мелким камнем.

У подножия насыпи играли дети, а над ними по рельсам медленно и гулко двигался балластный поезд, груженный бутовым камнем. На платформах сидели рабочие, пели песни, а когда остановился состав, принялись его разгружать, предварительно прогнав детей.

Босоногое беззаботное племя неохотно перекочевало на новое место, перетащив с собой и свое «хозяйство» — лошадок, тележки, лопаты, — но потом те, что посмелее, опять подошли к насыпи, чтобы лучше все видеть.

Один мальчуган, лег пяти, черноногий, с коричневой шеей и розовым облупившимся носом, — рыл ямку, обеими руками разбрасывая песок. Когда Мария проходила мимо, он, не вставая, бросил в нее издали целые пригоршни песку и, глядя исподлобья, ждал, что за этим последует.

— Вот я тебя нашлепаю, — шутливо погрозила она.

— А я тебя нашлепаю, — сказал он, пришепетывая. Принял воинственную позу и, сжав маленькие, почти черные кулачки, приготовился к обороне: — Что, ишпугалась? Э-э, большая, а ишпугалась! Я бы тебе задал.

Глубокий песок плыл под ногами, когда Мария шла вдоль насыпи. В улице не было ни единого деревца, и оттого зной был еще нестерпимее. Опустив письмо в первый попавшийся ящик, она пошла дальше, миновав вокзал. Дома здесь были почти все одинаковые — деревянные, двухэтажные, с мезонинами, под железной крышей.

В одном месте ей бросилась в глаза вывеска на двери дома — тут жил врач-акушер, — но Мария с неприятным чувством прошла этот дом, куда уже наступал срок идти, но все боялась и откладывала со дня на день.

Тотчас же в конце улицы начинался городской сад, обнесенный каменной невысокой оградой. Она хотела посидеть в тени, чтобы внутренне приготовить себя… Как стыдно обнажить душу и все тело перед чужим, совершенно незнакомым мужчиной, который непременно будет выспрашивать: кто она, откуда, кто отец ее ребенка и почему он бросил ее? «Ну, раздевайтесь», — скажет он.

Она не знала, как потом произойдет это, и ее неведение удесятеряло тяжесть переживаемого. Ее знобило, трясло и заметно падали силы… А время шло, и надо было решаться.

За городом, на пустыре она стояла долго, оглядывая холмистую песчаную равнину, по которой были разбросаны рабочие поселки и заводы с высокими дымящимися трубами; промчался поезд, прогремев среди городских построек, неслись по дорогам машины, — и Мария дивилась этим огромным просторам, где всюду кипела жизнь.

Повернув обратно, она шла с опущенной головой и быстро, словно тут могли увидеть ее знакомые, торопливо шмыгнула в открытую дверь…

Доктор, пожилой и тучный человек в белом халате, с седыми торчащими усами и с родинкой на щеке, — встретил ее у порога и тут же пригласил в кабинет.

Он курил, вставив папиросу в длинный желтый мундштук, и не спускал глаз с клиентки.

— Вам сколько лет? Восемнадцать?!. О, цветущий возраст!.. Прекрасные годы, золотая пора!.. Первый ребенок? — замечательно, право!.. Чем-нибудь серьезным не болеете?.. Зачем же так делать?.. Что вас толкает на это?..

Олейникова упрямо глядела в пол, не смея поднять лица, и ей казалось, что этот суровый человек сейчас прогонит ее… Она не совсем понимала, почему же тогда он выбрал себе эту профессию, если всеми средствами отговаривает ее?.. Может быть, говорит он это только по обязанности?..

— Неужели вы не сможете прокормить, вырастить свое детище? Странно, очень странно. Потом будете жалеть непременно, непременно.

За стеной кабинета шумели играющие дети, и краем уха она услышала звонкий голос: «А вот угадай, что у меня в руке, тогда дружиться буду».

Врач, как бы поняв ее мысли, сказал:

— Иметь детей очень хорошо: больше радости, больше серьезных обязанностей.

— Не уговаривайте, доктор… я решила окончательно… иначе не могу я.

— Но имейте в виду: это очень больно… это грозит последствиями… Некоторые после операции — даже благополучной — остаются надолго бесплодны… А вы еще очень молоды, вам жить да жить. Загляните в будущее. Не пришлось бы после раскаиваться?.. Нет?

Он встал с дивана, откинул полуободья операционного кресла, деловито покашлял: — Ну, тогда раздевайтесь… — И, сделав резкое движение, стукнул ладонью по металлу.

Мария вспыхнула, повернулась к нему спиной и, быстро снимая белье, чувствовала на себе пытливый, пренебрежительный и строгий взгляд… Теперь она боялась одного лишь, как бы не пришел в кабинет кто-нибудь третий.

Вошла прислуга с большим тазом горячей воды, от которой шел пар. В электрической ванне на столе кипятили инструмент. Мария уже ничего не видела больше, и только облако пара, разросшееся до неимоверных размеров и почему-то становившееся то красным, то зеленым, то оранжевым, лезло в глаза и окутывало ее сознание…

…Ее проводили из кабинета час спустя после операции; но и теперь, отлежавшись немного, она едва переставляла ноги. Кружилась голова, слегка поташнивало, два раза присаживалась она отдыхать на уличных скамейках, а когда увидела извозчика, позвала к себе, не надеясь добраться до квартиры.

Тарантас трясло на ухабах, мотало из стороны в сторону, вялая, немощная мысль ее, подобно ослабленному пульсу, размеренно стучала в виски:

«Ну почему ушел он?.. Хоть бы поддержал меня, хоть бы проводил до дома…»

И кроме этих мыслей об Авдентове, приглушенных болью, не было ничего в ее сознании…

Острые боли не давали заснуть всю ночь, а короткое забытье было подобно легкому бреду. Она очнулась, высвободила потные руки из-под одеяла, — под ним было тошно даже рукам, — и хотела окликнуть Настю, лежавшую рядом, но не решилась.

Навоевавшись за день с мешками, Настя спала беспамятным сном усталого здорового человека и изредка всхрапывала. За окном было слышно: ревут на реке пароходы и гремит рассыпчатый гул первых трамваев.

Мария непременно открылась бы Насте, если бы знала, что та не станет стыдить и не напишет обо всем домой.

В обычный час проснулась Настя, оделась, подошла к умывальнику и долго плескала себе в лицо. А случайно взглянув на Марию, на ее болезненно-бледное лицо, всполошилась.

— Ты уж не захворала ли? — спросила она тихо, чтобы не услыхала Фаина Львовна, любопытная до всего. — Что болит-то? — И подсела к ней на постель.

— Все болит, все… но не очень. Слабость какая-то.

Настя, заблуждаясь насчет истинной причины, рекомендовала ей целительное средство — пролежать в постели весь день, не ходить на занятия, и настаивала вызвать врача.

— Не надо, — заупрямилась больная. — Я скоро сама… это пройдет. Принеси мне поесть что-нибудь, если тебе не трудно. И ступай на работу, — говорила она, чувствуя, как тяжело преодолеть стыд и сознаться.

Кроме булок и молока, Настя еще принесла из аптеки флакончик валерьянки и заставила тут же выпить несколько капель. Поднося к ее губам лекарство, она подивилась искренне:

— Впервой вижу, что от измены хворь приключается… Ну и бабы!.. — И сдержанно улыбнулась: — Неужто и я когда-нибудь эдак слягу?! Ни в жисть тому не бывать!.. Я тебе давно хочу сказать: забудь его. Не клином свет, свою долю в жизни возьмешь: права даны каждой.

Мария промолчала.

Перед тем как уйти, Настя придвинула к ее постели табуретку, положила съестное и, стоя уже у порога, думала; все ли припасла ей на день?

— Из дому никуда не ходи до меня. А к ужину сама принесу что надо. А может, плохо тебе? — скажи прямо. Я останусь тогда.

— Ну что ты, что ты! — заулыбалась Олейникова, а у самой лицо было до того бледным, что тонкая кожа просвечивала.

Настя ушла, кивнув ей на дверь, чтобы заперла за нею, и даже догадки о причине недуга не шевельнулось в ней…

А на третий день вечером, перемогая свою слабость, Олейникова вышла на занятия.

ГЛАВА VIII

Новые знакомства

Несколько дней мучило ее неприятное чувство головокружения и слабости, которое обострялось по вечерам, когда Олейникова приходила с занятий. В эту пору обычно не было Насти дома: она возвращалась из порта перед сумерками и, отдохнув недолго, уходила к своим товаркам в общежитие. Иногда среди вечера Настя прибегала проведать ее, а найдя ее в постели с мокрым горячим полотенцем на лбу, участливо спрашивала:

— Опять нездоровится? Ну, я посижу с тобой.

— Нет, я здорова. Немножко голова болит, — отвечала Олейникова. — Чего со мной нянчиться. Иди…

Потом и слабость, и головные боли прошли, но все еще не отступалась та злейшая тоска, от которой некуда деться. Оставаться здесь было тягостно, но и не хотелось никуда идти.

Всякий раз, когда Мария, отперев дверь, входила в эту каморку, находившуюся под самой крышей старого ярмарочного дома, тоска наваливалась на нее — мраком, теснотой, запахом чужих залежалых вещей и будто пьяными криками со двора, который казался ей из окна глубоким, безводным колодцем. Мария зажигала огонь, но и этот грязноватый свет лампы не разгонял мрака.

Она придвигала табуретку с лампой к кровати, ложилась на эту чужую постель с книгой, стараясь отвлечься, забить то, что переломило ее жизнь, — и не могла читать. Все, с чем свыклась она в деревне, оборвалось, отодвинулось далеко, и теперь Мария, точно после пожара, которым уничтожено все, начала жить какой-то несообразной, фальшивой и ложной жизнью… Она будто блуждала в ночной пурге, где все призрачно, случайно и странно.

Вот уже который раз она оглядывала эти стены… Рваные обои выцвели, масляные пятна на них вызывают брезгливое чувство; доски на потолке рассохлись; одна из щелей замазана глиной и когда хлопнут дверью, сыплется с потолка сухая бурая пыль — на одеяло, на голову, на лицо.

Иногда ей кажется, что это существование ее кратковременно — так не может продолжаться долго — и надо искать чего-то другого, более здорового, прочного. Но впереди ничего пока не видно… И тогда она останавливалась на мысли: надо найти в себе самой нечто такое, что бы могло оздоровить это существование, упрочить в нем самое лучшее, и оно станет терпимым. На большее пока не рассчитывала она…

Рассудив и многое обдумав на досуге, она уже была убеждена, что причина ухода Авдентова заключается не только в нем, но и в ней самой: за время длительной их разлуки она только мечтала и все ждала, что вот он, далеко ушедший в гору, вернется обратно, спустится к ней и, взяв за руку, поведет за собой… А ведь жизнь требует стойкости, упорства и борьбы. Того, кто имеет в себе силу, не ведут за руку.

Перебирая в уме знакомых девушек и женщин, которых знала в селе, в районе и здесь, в порту, она видела, что каждая из них нашла свое место в жизни, вступила на свою дорогу.

А для того, чтобы добиться этого, Марии требовалось найти в себе силу, приучить себя смотреть на жизнь по-иному, с лучшей стороны взглянуть на личное горе, на неудачу, — да! именно на неудачу только!.. и тогда все станет действительно лучше, надежнее, светлее… Вон Настя… она — крепкая… Себе дорогу пробивает локтями…

— А главное — работать! — решила для себя Олейникова. — Простора в жизни много и для меня.

Ей уже хотелось двигаться, ходить по шумному порту, где плескалась в берег большая река и вольные песни пели грузчики, бродить по городу, узнавать новые места в нем, встречаться с людьми…

Так прошло еще несколько дней, работа уже начинала понемногу затягивать ее, но это были только осторожные шаги человека, который оступился однажды и упал…

За это время два раза приходил знакомый Фаины Львовны — парикмахер, с очень заметной наружностью: сухое, чуть скуластое лицо спокойного, немного усталого и будто всезнающего человека; чисто выбритый, с сильными покатыми плечами, а руки — с широкими приплюснутыми пальцами, которые больше всего почему-то запомнились Марии.

Оба раза он был в великолепных хромовых сапогах, в серых галифе, клетчатой ковбойке и с дорогими часами на руке…

Он рассказывал о своем ремесле с каким-то шутливым пренебрежением, но подчеркнул, что оно дает немалый заработок. Мария слушала безразлично, но не гнала его.

Не дождавшись Фаины, он уходил, пожав Марии руку с какой-то бережливостью. И она тут же забывала, о чем говорил он… Вчера вечером кто-то постучался к ней опять, она не открыла, потому что была одна.

Как-то под вечер приходили с Настей грузчицы, среди которых была и Катя Кожевникова. Был вчера один работник из отдела кадров и, осмотрев каморку, сказал: «Да, это на первое время только… Скоро устроим вас…»

В том положении, в каком находилась Мария, всякое, даже самое ничтожное, участие казалось ей значительным. «Можно жить и здесь, — уговаривала она себя. — Не так уж плохи люди, которые меня окружают…»

Окликнув Марию из своей комнаты, вошла Фаина Львовна, захватив по чашке кофе — себе и ей, лежавшей на постели. Она села на краешек кровати и заговорила о своем невинном девичестве, о первой любви, о неудачном, своем замужестве: первый муж ее бросил, второго выгнала сама, — и не жалеет ни того, ни другого.

— Да, детка моя, все было… Но потом я научилась жить. И мне стало очень легко.

Все, что говорила она, начало казаться правдивым. Мария уже не испытывала к ней того неприязненного чувства, которое с такой силой родилось в ней в то утро, когда Фаина примеряла на себя халат; не было уже и той настороженности, с какой она слушала ее раньше.

А Фаина опять глядела ей в лицо и, качая рыжими волнами густых крашеных волос и почти наваливаясь грудью в оранжевой бумазейной кофте с крупными, как крыжовник, пуговицами, восторгалась:

— Ох, детка моя, с такой красотой да не жить!.. Да самой работать — это губить свой короткий век… Ну посмотри на себя. — И, проворно сбегав к столу, поднесла зеркало к ее лицу.

Мария увидела свои глаза — большие, серые, с затаенным жарким блеском, окруженные синевой; нежной белизны лицо с едва заметным румянцем на щеках, большой чистый лоб, густые темно-русые волосы, — и отвела от себя руку Фаины с зеркалом.

— Вот видишь, тебе самой приятно, — улыбнулась хозяйка. — А другому?.. — О-о!.. Я не красива, нет, я не красива и немножко стара, но и на этот мед найдутся пчелы.

Фаина встала, чтобы идти к себе:

— Ну я заговорилась с тобой… Это — от скуки… Да!.. я забыла показать тебе одну вещь. Только — по секрету, — сказала она с ужимкой, двинув густой подведенной бровью, и подняла палец, на котором блеснуло золото.

Она принесла из своей комнаты обложку патефонной пластинки и подала Марии. На желто-серой обложке были написаны карандашом четыре неровные строчки, разные по почерку, — по-видимому, писали двое:

«О чем задумался, Иван?»

«Не знаю. Кажется, влюблен, как мальчишка. И робею».

«В кого?.. Уж не в мою ли квартирантку М.?»

«Вы угадали. Но — молчите. Прошу вас».

Мария вспыхнула от гнева, точно оскорбили ее при людях, и отвернулась к стене. Она хотела узнать, кто угрожал ей, чтобы приготовиться к отпору сейчас же, но язык не поворачивался спросить…

То, что сообщила Фаина, могло быть и правдой, но это было не нужно Марии совершенно… Но кто же этот Иван?.. На вопрошающий взгляд Олейниковой хозяйка ответила с лукавством опытной во всем женщины:

— Ну, детка моя, ты его знаешь. Он был без меня… Иван Забава… Почтенный, одинокий мужчина. Он не так красив, чтобы… но зачем мужчине красота?.. Он зарабатывает много, одет прилично… И я могу повлиять на него… Чему ты удивляешься?.. Мы с ним давно знакомы, друзья.. Помнишь, у меня были гости?.. вот в тот вечер он и увидел тебя. И я сразу заметила по его глазам… Но при людях спрашивать неудобно, и мы обменялись письменно.

Фаина уходила, пятясь в дверь, и заговорщически грозила толстым золотым кольцом:

— И тебя он называет не иначе, как Манечка…

Олейниковой почудилось, что хозяйка подстроила все это сама и хочет обманом, интригой затянуть куда-то…

— Старая сводня! — негодующим шепотом произнесла Мария. — Вон ты почему обхаживаешь меня!..

Злобное чувство заклубилось в ней, рвалось наружу, спирало дыханье. Ей хотелось бежать к Фаине и прямо в лицо ей бросить: «Гады, что вам нужно от меня?.. Куда хотите затащить?!» Но не было сил ни крикнуть, ни подняться. Рыдания подкатили к горлу, она вцепилась руками в подушку и ткнулась в нее лицом, чтобы никто не услышал этих слез.

«Неужели! — беззвучно кричала она, обращаясь в мыслях к Михаилу. — Неужели ты не чувствуешь, как тяжело мне?!» И сама же себе ответила: — «О-ох, какое ему до меня дело!»

Она металась, как в жару, не зная, чем унять, успокоить себя.

— Хоть бы Настя скорее пришла!..

Когда Мария опомнилась и подняла заплаканное лицо, тишина в доме оглушила ее. Она посмотрела на стену, где были часы, — маятник висел неподвижно. Окно забито тьмой, гремел трамвай, проносясь мимо, и где-то ревели пароходы, — город продолжал жить. Лампа коптила, мигая длинным языком пламени, раскрытая книга лежала на полу. Олейникова потянулась к ней рукой, — и тут услышала чуть знакомый мужской смертельно испугавший ее голос:

— Ничего, лежите… я подниму…

И прежде, чем она успела вскрикнуть от испуга, Иван Забава поднял книгу и положил на табуретку… Что ему нужно здесь? Когда он успел войти?..

Он сидел на ее постели, у самых ног, и вот, нагнувшись к ней, заговорил тихо:

— Простите… Я не мог не придти… я был в той комнате и — все слышал…

— Уйдите!.. сейчас же уходите! — рванулась она с постели. — Как смели вы сюда?

Но парикмахер не тронулся с места и с каким-то тяжелым любопытством оглядывал ее.

— Не бойтесь: я вам ничего плохого не сделаю… и даже, если хотите, никому в обиду не дам… Кто вас заставил плакать?

— Уйдите, говорю вам! — Защищаясь, она метнулась в угол и, надернув на себя до шеи одеяло, прижалась к стене.

Он будто не слышал и продолжал свое:

— Не будем ссориться… Я могу защитить вас… человек я сильный, могу ночью любым лесом пройти, переплыть любую реку.

Он положил ногу на ногу, и тут Мария увидела, что он обут не в сапоги, а в валяные хозяйкины туфли. И побледнела. Боясь пошевельнуться, она ждала нападения и не знала, как предотвратить беду. А парикмахер, быстро взглянув на часы, неторопливо закурил папиросу:

— Вы, наверно, думаете: «Кто дорог — тот обманул, а кто не нужен, тот предлагает дружбу». Бывает… Народ — черствый, а город — чужой, раздавит и выбросит. Это я понимаю — и потому пришел.

— Мне не нужна ваша помощь, — сказала она гневно.

Свое горе, замысел Фаины и наглые притязания этого скуластого человека ожесточили ее. Теперь уже ничто не страшно было ей: «Котомку с нищего не снимут!»

Она отбросила одеяло, встала с постели и, не опасаясь того, что он не пропустит ее мимо себя и схватит, быстро прошла к окну. Она все еще следила за каждым его движением, готовая не подпустить к себе ни на шаг ближе, но уже чувствовала, что не боится его.

Иван Забава встал тоже и кивнул на растворенное окно:

— Если вы хотите скандала, — то пожалуйста. Обожаю всякую драку!..

Он был выше Марии на целую голову, сильнее впятеро, и дал ей понять это, выпрямившись и сделав к ней шаг. На левом глазу у него запрыгал живчик. Улыбнувшись, он поднял руки и, перебирая по пальцам, перечислял:

— Милиции не боюсь, уголрозыск любовными делами не интересуется, а начальники наши уже спят на мягких постельках — им не до этого… И потому напрасно кипятитесь… Лучше закончим миром… Вам же лучше.

С протянутой рукой он стоял перед ней и ждал, немного прищурив левый глаз.

— Идите домой… вымойте руку сперва, — сказала Мария бесстрашно. — Где вы научились такой наглости?..

Парикмахер смолчал и ни одним мускулом сухого желтого лица не выдал своего удивления, словно готов был к любой перемене.

— Душа-то у вас с червоточинкой: ни женской ласки в ней, ничего, а один только пустой крик, хотя на вас не нападают… Впрочем, каждый хромает на свою ногу и всякий кряхтя живет.

— А сколько вы платите Фаине за сводничество? — с открытой издевкой спросила она, вымещая ему за все и не опасаясь последствий.

— Не задавайте, барышня, таких вопросов, иначе получите примерно такой ответ: Фаиной пользуются бесплатно!..

Но Олейникова не отступалась, чутьем определив какую-то слабую струнку Ивана, и почувствовала наконец свою силу и перевес над ним:

— Вас давно искалечили?

— Раньше, чем вас, — мрачно ответил он и, вызывающе взглянув, засмеялся: — Спрашивайте дальше…

— Вы не стоите того, чтобы интересоваться вами даже с этой стороны… Надеюсь, вы теперь уйдете?.. Туфли опять отдайте Фаине, наденьте свои сапоги — и ступайте, откуда пришли. Напрасно трудились… Кстати, сколько времени? — спросила она, поджидая Настю.

— На моих часах… полночь… Но мы еще увидимся. — И, кажется, грозил этой новой встречей.

Повернувшись к нему спиной, Олейникова завела стрелку ходиков и пустила маятник, а когда оглянулась, Ивана в комнате уже не было.

ГЛАВА IX

Жизнь зовет

В тот год, о котором ведется повесть, город остро нуждался в людях: заново строили порт, мостили улицы; на сухих и заболоченных, необжитых пространствах воздвигались заводы, а через реку вместо плашкоутного скрипучего моста, сооруженного чужеземцами еще в прошлом веке, и по которому было опасно ездить, — строили железный, на каменных опорах.

Песчаная насыпь уже тянулась вокруг торговой части города, ограждая этот район от весенних разливов. Поднимали и расширяли набережную, где проходил главный тракт с трамвайными путями, — и тысяча людей работала с утра до вечера, застилая берег мхом и бутовым камнем.

Олейниковой дали отдельную комнату в общежитии грузчиков; начальник кадров — молодой, необыкновенно подвижный и веселый парень — расстарался где-то и сам принес железную кровать и стол, а Настя — две табуретки. Портреты вождей украсили этот маленький уголок, где Мария сразу почувствовала себя в какой-то безопасности. Занятая только вечером, она, чтобы не сидеть днем без дела, начала ходить в контору, где не хватало машинисток, а по вечерам, до занятий или после, читала газеты грузчикам.

Ее оценили за умение и старание, полюбили за простой открытый нрав и благожелательное отношение к людям; по характеру она была общительна и простодушна. Довольная своей судьбой, она реже вспоминала о прошлом.

Она быстро свыклась с людьми, с работой, и польза, которую приносила она общему делу, радовала ее. Она вступила в комсомол — что было залогом дружбы с новой жизнью.

Но вскоре открылись перед ней другие горизонты: в окрестностях города начиналась стройка четырех заводов, о них писали в газетах, журналах, и Мария опять оказалась на распутье.

Не одну ее манила большая стройка. Комсомолка Митрофанова Галя — самая молодая из грузчиц — уже собиралась уйти из бригады, только боялась, что не отпустят, и вчера спрашивала Марию, как лучше сделать, чтобы не сочли беглянкой.

Часа два тому назад грузчицы вернулись с реки и, пообедав, занялись каждая своим делом. Пришла в общежитие и Настя Горохова, любившая быть на людях.

Катя Кожевникова в ситцевом пестром платье сидела на постели, рассеянно глядя перед собой. Молчаливая, тихая, скрытная девушка, она не завела подруг; никто не слыхал ее смеха ни в общежитии, ни на работе, в разговоры вмешивалась редко и своего мнения никогда не отстаивала. Худоплечая, миловидная лицом, Катя держалась везде особицей, и очень тиха, замкнута стала этой весной… Ее беременность явилась для всех неожиданностью, потому что ни с кем из ребят она, кажется, не гуляла…

Досадуя на ее глупую скрытность, на недоверие к своим, никто уже не пытался узнавать секрета, да и говорить о ней перестали.

Поодаль от Кати Кожевниковой, забравшись в угол к окну, где горела вторая лампа, сидели, обнявшись, две молоденькие грузчицы и вполголоса пели. Иногда они принимались шептаться, — и что-то секретное было в их тихой беседе. Одна из них была Митрофанова Галя — единственная комсомолка в бригаде.

Настя Горохова, облокотившись на стол и придвинув к себе огурцы, ела их вприкуску с хлебом.

— Ем, ем, а сытости не чую, — рассудительно говорила она, ни к кому в особенности не обращаясь. — Девчонки, нет ли чего послаще? — Галя предложила ей свою булку. — Я прогонистая, как лошадь. Ем за троих, работаю за пятерых, — вот откуда и сила моя берется. — И поглаживая живот, Настя продолжала:

— Господь напитал, никто не видал, а кто и видел, да не обидел.

Она без умолку болтала, точно сидела в веселой компании, а когда надоело это, запела частушки, которых знала несчетное число, и при этом регентовала себе ножом, пристукивая и притопывая в такт припева.

Нынче она была особенно в ударе, не пела, а горланила, на и это получалось у ней как-то естественно, потому что вызывалось внутренней потребностью к веселью.

— Эй, девчонки! Подтягивай все! — И завела еще:

Полюбила я милого, —

Так и думала, столяр.

Поглядела в воскресенье, —

А он по миру стрелял.

Оказалось, никто еще не слыхал этой песни, и Настя, закончив ее каким-то озорным вывертом, рассмешила остальных, но-сама даже не улыбнулась.

Чтобы просторнее было плясать, отодвинула стол к порогу, плясунов на пару ей не нашлось, и она оттопала одно коленце, расшаркнувшись напоследок перед Галей Митрофановой. Здесь любили пляску и песни, но уж очень шумно все выходило у ней, и поэтому упрашивали перестать.

— У нас без тебя было тихо, — заметила Галя. — А как переселилась сюда, — пошел содом.

— А как же! — засмеялась Настя. — У вас монастырь был, а я веселье с собой принесла… Девчонки! Кто против меня — поднимай руку!

Но все воздержались, чтобы избежать еще большего шума: знали Настю не первый день.

С минуту она сидела смирно — потом начала снова. Подкралась к Митрофановой, обхватила за плечи и повалила на кровать:

— Эй, вы, грамотники! Чего уткнулись?

— Уйди, — вырывалась Галя. — Уйди, пес чернявый, в тебе сто пудов.

А Настя Горохова отнимала газету, и один край ее уже оказался надорванным:

— Давай, давай, а то на куски разнесу!.. все равно ни мне, ни тебе, ни городу… Отдай лучше!..

Гале пришлось отступиться. Настя взгромоздилась на табуретку и, стоя под самой лампой и размахивая развернутым листом, требовала к себе всеобщего внимания:

— Тише! Тише, девчонки, докладчик приехал!

А когда все приготовились слушать ее, она сперва прочихалась, прокашлялась, утерла рукавом губы, точно мужик после выпитой чарки, потом с необыкновенно важным лицом, с откинутой назад головой, принялась за чтение…

Но даже заголовка передовой статьи не разобрала никак.

— Ой, Галка! — всплеснула она руками, обернувшись к Митрофановой. — Все позабыла, пустая моя голова! Одни крючки да петельки вижу, а что к чему… Читай сама, дурочка-снегурочка, сорока-почтальон!

Громко рассмеялись, а Галя, чуть обидевшись на новую выдумку ее, с упреком сказала:

— Циркачка. Комедиянить гораздая, а не понимаешь того, что тут дело важное и одинаково всех касается.

— Ну-у?!.

— Вот тебе и ну. Мешаешь только.

Горохова уселась на ближнюю к ней постель и уже спокойно, без шутовства, призналась:

— Ну, ладно. Так и запишем: «Поставить Гороховой на строгий вид и привлечь к ответности за буйный нрав и суматоху в правилах распорядка…» Я — кончила!

Олейникова принесла им свежие газеты.

— Маруся, — поднялась Настя Горохова, — читай давай. Галка нашла чего-то, а нам не сказывает, тихоня!..

Мария начала читать:

«…В десяти километрах от города, близ древнего сельца Медведева и рядом с деревней Ключихой на берегу реки началось строительство завода-гиганта. Ежегодно с его конвейера будет сходить сто сорок тысяч автомобилей. В одни сутки — пятьсот! Каждые три минуты — одна машина!

Прямые широкие улицы, проспекты пересекут это безмерное пространство, занятое сейчас болотами, лесами, мочажиной, кустарниками и полями, над которыми из века в век владычествовала тишина.

На этой глухой, нетронутой равнине, расхлестнувшейся на многие версты, и суждено возникнуть новому заводу.

На площадку строительства начали стекаться люди в середине апреля месяца. Первыми пришли лукояновские грабари, за ними пришагали ветлужские лесорубы с топорами и пилами, вологодские землекопы, каменщики из Ярославля и Костромы. А потом, когда совершился великий почин, уже отовсюду шли и ехали сюда люди самых разнообразных профессий.

Теперь там рубят лес, сводят на нет кустарники, в низинах роют канавы, чтобы осушить болотистую землю, расчищают площадь для цехов, для города и поселков…».

Газета пошла по рукам, — грузчицы словно не доверяли Олейниковой и сами хотели увидеть собственными глазами… А там и картинки случились на этот раз, и каждая могла увидеть лесорубов и грабарей на работе; вот костромские землекопы копают глубокую канаву; на одном из фото изображен дощатый барак, подле него две женщины у костра варят обед, — котелок висит на козлах и вьется под ним бледный дымок…

Настя разглядывала долго, и как-то сама собой, постепенно, вставала в ее воображении картина того, что примерно происходило там сейчас.

Подошла к ней Катя Кожевникова, чтобы взглянуть.

— И зачем столько машин?.. Не знаю, — вздохнула она.

Горохова Настя авторитетно разъяснила:

— Не на телегах же ездить при Советской-то власти! Помытарили душу — хватит. Теперь машинный век.

Растянувшись на постели и закинув руки за голову, Галя уже не слушала больше ничьих голосов, раздававшихся подле, и окончательно решила, когда ей заявить об уходе на площадку, что было надумано несколько дней назад.

Ей было семнадцать лет. Ни на что еще не растраченную силу хотелось отдать другому делу. Весной она отпросилась в ячейке и с первым пароходом приехала из деревни в порт. Свыклась с людьми, но все же по временам тянуло ее отсюда. А куда — и сама не знала.

Прослышав об Автострое, она впервые задумалась о себе, а не решаясь идти одна, подговорила и свою подругу. И вот теперь, окончательно решая судьбу свою, уже с волнением искала на большой стройке и свое местечко.

Ее молчание показалось Насте подозрительным. Порывисто подбежав к ней, Настя сердито закричала:

— А ты, карась болотный, почему молчишь?! Одна бежать надумала? а мы оставайся здесь? Ни в жисть тому не бывать!

Она рассердилась взаправду, и сильный голос ее почти гремел:

— Девчонки, бабы! Вот те крест святой, мы дуры небитые! Зачем в порту оставаться, коли новое дело предвидится и ширина жизни такая!..

Настя уже стояла посреди комнаты: во весь свой рост, широкоплечая, с засученными рукавами на толстых мускулистых руках, точно готовилась к драке. Платок съехал на затылок, и густой пучок черных волос свисал на спину.

— Идти — так всей бригадой! — призывала она. — Гору с лесом столкнем. Кто против — поднимай руку!

Катя Кожевникова разбирала на ночь постель, неуклюже взбивая подушку.

— Куда нас, этаких-то, — проговорила она безразличным тоном, и было похоже, что мысли ее очень далеки от всего, что так сильно взволновало Настю.

Передохнув, она досказала:

— Заводу анжинеры да машинные дельцы нужны, а мы — простые.

— «Простые»! — недовольно подхватила Горохова. — Ежели грузить, али канавы рыть, так я любого инженера за пояс заткну… а то и в подоле унесу верст за десять. Ведь у него что? только голова светлая, а сам он никудышный. А мы на черном хлебе выросли, землю сами пахали. Наперегонки с любым возьмусь.

Галя заметила ей, что она по всем статьям хороша, только по одной не вышла.

— По какой это? — огрызнулась Настя.

— Неграмотная, — вот по какой. Говоришь: учили тебя, шутиху, а теперь — опять?

Задетая за живое, та мгновенно повернулась к Гале:

— Сыздетства грамоте не учили, — а я в том нисколько не виноватая. Ты — комсомолка, а такие слова… понять должна бы, в чем причина. Не старое время — выучусь. Разрази меня бог, светлая стану! — божилась она, крестясь. — Обязательно все науки пройду, — меня хватит. Еще и тебя обгоню. Маруся, пойдешь с нами?

— Да, я собираюсь… если пустят, конечно.

— Пустят… не то и сами уйдем! Народу там только давай, про то вон и в газете писано.

— А ты не кипятись, — унимала Олейникова. — Еще хотите слушать сообщения из-за границы?..

— Не надо, хватит! — отмахнулась Настя. — Сперва это обмозговать надо. — И, расхаживая между кроватей, рассуждала вслух: — Завод — он действительно… На рабочее положение стать разве плохо… кому ни доведись… Там, наверно, и курсы всякие… Один год, другой, — а там и похвальную грамоту выдадут… Я им нос — утру! — грозилась она кому-то. — Изловчусь, да — трах! — и машину дадут вместо премии. — И, став в позу, сделала вежливое приятное лицо и развела руками: — «Товарищ Горохова… Настасья Павловна… садитесь, пожалуйста»…

Так высоко улетела Настя на легких крыльях своей мечты.

— Поехала, пес чернявый! Не свались, — предупредила Галя, однако угадывая, что безудержная фантазерка хоть и шутит, но наполовину верит в то, чем награждала себя в недалеком будущем.

В эту минуту вошла Варвара Казанцева. По-разному, каждая на свой манер, но одинаково радушно встретили грузчицы своего бригадира, точно заждались.

А она, не спеша, пробралась между кроватей и поднявшихся девушек и села к столу, сразу очутившись в тесном и шумном кругу. Катя Кожевникова привстала на постели и, полулежа, облокотилась на подушку, чтобы лучше все видеть и слышать.

Настя Горохова заняла место рядом с бригадиром, оттеснив других, и, возбужденная, торопясь и путаясь в словах, тут же выпалила, что Галка тайком от всех замыслила побег из бригады.

— Комсомолка, а — тихоня. Разве так можно? — негодовала она. Но и это чувство было у ней особенным — пополам с озорством и шуткой. — Я отдую ее… можно? — И уже засучила рукава, чтобы сделать рукопашное внушение.

— Не тронь пока, — остановила Варвара тоже шутливо.

Неожиданно возникший вопрос об уходе на площадку оказался сложнее, чем думалось Насте. Прежде всего, управление портом, само нуждаясь в рабочей силе, не отпустит бригаду; грузы постоянно простаивали дольше положенного срока, на рейде и сейчас не разгружено сорок барж, а что будет к концу лета, осенью, когда отовсюду тронется рекою хлеб?

Варвара прожила в порту восемнадцать лет; ею дорожат и, конечно, не отдадут, если не вмешается партийный комитет. Но если бы даже отпустили ее, то еще неизвестно, согласится ли на переезд мужская половина бригады.

Одного Петьку Радаева, — своевольного, капризного, с хулиганскими замашками парня, которого боятся в бригаде не только девушки, — и то не уговоришь, если не захочет сам.

— Петьку не брать, — без обиняков сказала Настя, и ее поддержали другие.

— А ты, Катя, со всеми вместе? — спросила Варвара Казанцева.

Кожевникова с минуту подумала и ответила неуверенно:

— Пока здесь останусь. Куда мне.

— Глупая, тебе с нами лучше будет, — убеждала Настя Горохова.

— И ничего я не глупая: мне так надо, — уже настойчиво возразила Катя. — Я себя понимаю, а если что, — тогда уж с вами придется.

Скрытная, она опять утаивала что-то, и когда Настя по простоте своей начала выпытывать, что значит это? — Катя отмолчалась и тут. Повернувшись спиной, она закрылась одеялом.

Об этой девушке Варвара Казанцева думала озабоченно и часто, наблюдая за ней во время работы и на досуге, дивилась. Незаметно для других она прислушивалась к разговорам грузчиков, к случайно брошенным фразам, — не обмолвится ли кто. Однако и посейчас не узнала, кто отец будущего ребенка Кати.

ГЛАВА X

Переселение

Три ключихинские подводы, поряженные Варварой еще с утра, поджидали грузчиков на базарной площади.

Базар подходил к концу, дождливый день немного прояснился, и на пустой площади порожние подводы были видны издали. На передке ближней телеги сидел серый, согнувшийся старик с темными пятнами на плечах, а рядом пегая лошадь жевала сено, уткнув в телегу морду. Что-то трогательное нашла Мария в этом единении старика, телеги и лошади. А Настя с притворной озабоченностью спросила, обращаясь ко всем:

— Бензин-то у него есть?

Все дружно рассмеялись.

— Ничего, довезет, — ответила Митрофанова. — А если случится что, — тебя впряжем. Сколько возьмешь?

— Давай тыщу рублей, довезу.

— Ну, ну, будет, — торопливо унимала Варвара, зная, что шуток старик не любит.

Мужики принялись впрягать лошадей и, положив мешки, баулы и сумки, перевязали их веревками. Багажу набралось не так уж много, но они провозились больше часа.

Привыкшая дорожить временем, Казанцева на этот раз ждала терпеливо, зная, что бесполезно торопить мужиков.

Но вот наконец тронулись в путь.

Городом, потом рабочим поселком, грузчицы шли вместе, а когда песчаная дорога вывела их на холмистую равнину, пошагали гуськом, одна за другой.

Старик позвал Варвару, чтобы садилась.

— Сама-то я дошла бы, — сказала она, усаживаясь рядом, — а вон Катя… тяжело ей.

Старик долго и недружелюбно разглядывал женщин, шагавших тропой вдоль дороги, нашел и ту, о которой заботилась Варвара… Конечно, беременной нелегко осилить двенадцать верст такого пути, но он больше жалел лошадь.

Казанцева озирала знакомые места, они почему-то не пробудили в ней теплых чувств, — наверно, вот так же приезжает взрослая падчерица к своей мачехе после того, как много лет прожили порознь; уж очень много тягот пришлось перенести, когда жила в Ключихе!..

Под колесами шумел тугой и вязкий песок, телега кренилась, скрипела и, кажется, все в ней так непрочно, что вот-вот рассыплется.

— А как деревенька наша? — поинтересовалась Варвара.

— Да ведь как… двор на двор не приходится. Как почали землю кромсать да всякие канавы рыть — молодежь туда разом и хлынула. Теперь все впереверт пошло… Без нас — стариков — везде молодые воюют. А мы — не нужны стали.

Размахнувшись кнутом, он больно ударил лошадь, вымещая на ней какую-то свою злобу. Кобыла свирепо завертела жидким посконным хвостом, припустила под горку рысью, и еще сильнее загремело ведерко, хотя долго ухлестывал его старик веревкой.

Грузчицы миновали фабрику на берегу реки, с высокой трубой, упиравшейся почти в облака. Левее фабрики протянулся от дороги до самой реки заслоненный лесом большой рабочий поселок. Виднелись тускло-зеленые горы правобережья, и деревья грудились там по отвесным глинистым откосам.

За песчаными холмами началась болотистая равнина, едва поднимавшаяся к северу. Ее занимали сплошь густые мелкие леса и кустарники, — только новые телеграфные столбы с двумя проводами да несколько новых мостов, перекинутых через ручьи и болотца, свидетельствовали о начале большой стройки.

Потом увидели у опушки леса свежую насыпь — прямую, широкую, раздвинувшую лес на две части — вдали терялся ее конец. По сторонам — беспорядочные груды шпал, и на всем протяжении копошились люди с лопатами в руках. Вот обозначилась пестрая от людей канава с гребнем лоснящейся неплодной земли, выброшенной на бровку. Земля отливала серо-зеленоватой краской, потому что впервые вынимали ее из глубины.

Попадались вырубленные большие лощины, и чем ближе подходили к Ключихе, тем вырубок становилось больше, а потом на огромном пустыре, где весь лес свели и убрали куда-то, показались улицы новых дощатых бараков.

Простор был так велик, что глазу трудно охватить размеры того, что будет здесь создано. Но Марии и так понятно было, что все, что видит она перед глазами, есть только самая первоначальная пора стройки.

Ко всему приглядываясь внимательно, она думала лишь об одном: вот здесь ей предстоит жить.

— Так вот оно как начинается! — сказала она себе.

Старик-возница указал кнутом в сторону землекопов и с одышкой крикнул:

— Вот они, строители! По колено в воде стоят, а хоть бы что! У деревни нашей тоже везде канав нарыли, сколько телег из-за этого поломали — страх! И терпим, — сокрушался он.

— По-твоему выходит так, что мы — во вред строим? — заметила Казанцева на это.

— Нет, зачем во вред… Я не про то… а надо бы этот гигант-завод от деревни подальше, чтобы землю нашу и огороды не занимать. Вот что… И жизнь, как была, не тревожить… Только было обжились немного после войны, а теперь — опять толчок!.. Мужику спокой нужен…

Вспомнив опять о Кожевниковой, Варвара слезла с телеги и попросила его, чтобы он посадил Катю.

— Пускай садится, — согласился он наконец.

И, когда незнакомая ему молодая женщина взгромоздилась на облучок, старик слез и пошел тропой, крикнув Варваре, чтобы и она садилась.

Варвара обернулась к Кожевниковой:

— Напрасно ты, Катя, таишься от меня… ведь мне не десять годов… плохого я тебе не желаю и осуждать не буду. А ты скрытничаешь… — И, подталкивая девушку к откровенности, сказала наугад: — Боишься его, что ли?.. Так теперь ты на новом месте и бояться нечего.

— Да-а… у него вон из глаз-то ровно сквозняки дуют… ведь он велел на аборт идти… «А если, — говорит, — тайком от меня просрочку сделаешь — тебе не жить».

И Катя схватила Варвару за руку, точно хотела спрятаться за нее от парня, перед которым и теперь еще трепетала.

— Он не велел сказывать никому, «Если, — говорит, — скажешь кому, — минимум — изуродую. И больше на глазах у меня не вертись, а то хуже будет».

— Это кто? Петька Радаев, что ли?

— Он, — призналась Катя. — Поэтому и не шла сперва с вами. А когда он надумал там остаться — я решилась. Деваться больше некуда.

— Дура, да что он тебе сделает? Весь закон на твоей стороне. Молодая, а какая ты робкая, да потайная… На зайца крикнут — так он со страху дороги не взвидит, а ты что? Борись за жизнь-то, шагай смелее.

И с прямизной, на которую давал ей право возраст, спросила:

— Долго ли жил он с тобой?.. что-то незаметно было…

Девушка вдруг закрыла лицо ладонями и тихо заплакала:

— Уговорил… по любови… сережки с платком подарил. Всего и сроку любови нашей — вечер один. — Качаясь из стороны в сторону, она чуть не падала с телеги, и сама, наверное, не унялась бы долго.

Варвара нешибко толкнула ее в плечо:

— Ну ладно, перестань. Слезы горю — плохие пособники. Перестань, говорю, услышат… Кнутом бы тебя за такую простоту!.. Не узнавши парня, на шее виснете… — И сурово добавила: — Я увижу его, поговорю…

И хотя сейчас ей было не до того, но уже наспех обдумывала: как бы поскорее перетащить сюда Петьку, чтобы свести их вместе.

Перед отъездом ей так и не удалось увидеть его, — не иначе, прятался. Теперь и это объяснялось легко.

На луговине у ближнего барака, сколоченного из фанеры, горел костер и женщины готовили ужин. К ним, направляясь из лесу, шагали через дорогу землекопы с лопатами на плечах. Некоторые бараки были заселены — из раскрытых окон глядели ребятишки, кое-где уже зеленели цветы, на веревках под окнами шевелилось на ветру белье, на пустыре бродили козы, — так человек начинал обживать новые места, нехоженые прежде.

В улице лежали грудами бревна и свежие доски, пахнущие теплой смолой. К одному из недостроенных бараков подъехала грузовая машина с темными заляпанными грязью бортами, и трое рабочих принялись разгружать незастекленные рамы. Они клали их прямо на сырую луговину, неаккуратно, броском, и некоторые рамы были уже покалечены.

«Что это они? — удивилась Варвара. — Разве так можно? Надо будет в парткоме поговорить». — Но через минуту, не стерпев, спрыгнула с телеги и, подойдя к рабочим, спросила строго:

— По-другому неужто не умеете? Или не жаль?.. Свое бы так не бросали… Подложите слеги или доски.

Много было на площадке всяких начальников, и, видимо, приняв ее за одного из них, парни начали делать, как было велено.

Варвара вернулась к Кате.

На одном из бараков плотники настилали крышу, бойко постукивая молотками, а под окнами несколько женщин разгружали кирпич с подвод — в нем было много боя. Значит, некому доглядеть и за этим…

Грузчицы продолжали идти вдоль улицы, вернее, пустырем, где лежали бунты бревен, досок и камней.

Оглядывая все вокруг, Настя Горохова то и дело показывала им куда-то.

— Объясняет… а сама первый раз тут, — улыбнулась Варвара.

Глубокие канавы, прорезающие лесную равнину по всем направлениям, груды древесины, железа, кирпича, новые бараки, из которых валил первый дымок, насыпи и мосты, которые встречались по дороге, местами раскорчеванные пустыри, и то, что читала Варвара в газетах, — все теперь срасталось в одно, огромное, величественное, невиданное прежде, приобретая живые очертания… И вот над всем этим неохватным зеленым простором главенствуют цехи завода — из камня, железа, бетона, стекла!.. В мечтаньях Казанцевой все это было гораздо ближе, чем в действительности, но она уже готова была идти всюду, куда пошлют, чтобы участвовать в рождении завода и торопить сроки, которые однажды указала партия…

Так начали переплетаться в ней прежние и новые заботы…

Часть вторая

ГЛАВА I

Закон больших масс

Борис Сергеевич Дынников оставил свою машину, где засосала ее добротная ключихинская грязь, и пошел тропой, пробираясь меж кочек и пней недавно срубленного леса.

Под ногами мягко подавалась разбухшая скользкая тропа. Большое, старательное солнце семь дней обсушало землю после дождей, — но еще долго ему не выкачать водоносных ее жил.

Сложенный в груды лесок умирал, и прелый, будто грибной запах исходил из потемневших бурых листьев. Из-под вершин, поверженных на землю, выбивался на тропу прозрачный ключ.

Дынников раздвинул ногой слипшиеся лапчатые ветви и увидел его начало: студеной струей бесшумно сочился он из темных глубин, и когда инженер, пробуя его силу, наступил на родничок, вода — проворная, хитрая, неукротимо злая — обступила кругом, стала мутной и быстро заполнила яминку, образовавшуюся под ногами.

Контора была отсюда неподалеку.

Это временное сооруженьице, наспех собранное из досок, крытое тесовой пологой крышей, перегороженное внутри фанерными переборками, длинное, низенькое, с широкими квадратными окнами, приподнятыми к карнизу, — было самой первой постройкой. С неделю одиноко стояло оно здесь, на расчищенном пустыре, знаменуя собою начало крупных работ.

Едва ли пригодится оно на что-нибудь впоследствии, но теперь помещалась тут временно главная контора административного центра, и люди протоптали к ней много дорог и троп.

Не без любопытства взглянул на нее Дынников… Даже завалинка появилась нынче вокруг нее, и вырыт неглубокий ров, чтобы стекала вода… Но чья-то забота была скорее трогательной, чем полезной.

У дверей кабинета дожидалась очередь — десятники, бригадиры, инженеры, рабочие. Дынников принял сперва инженеров — прорабов по участкам, а когда отпустил их, то часть бригадиров и рабочих ушла вместе с ними, — вопросы оказались общими.

Шел третий месяц подготовительных работ. Законы больших масс людей и материалов вступали в действие; тысяча строителей нуждалась в жилье, тридцать пять грузовых машин заправляться горючим бегают в город и там же ночуют в чужих гаражах — своих пока нет: даже питьевой воды не имеет пока площадка, а три артезианских колодца только заложены. К первому июля намечена закладка основных цехов, к этому времени нужно построить гавань; запасти кирпичей, гравия, речного песку, бутового камня, — а все это измерялось огромными, почти астрономическими цифрами.

Несколько караванов барж со строительными материалами находились в пути, срок их прибытия приближался, — а гавань не была готова и наполовину.

Чтобы обеспечить намеченные сроки и объемы работ не хватало людей, но и тех, что уже работали на площадке, негде было разместить.

Люди приходили группами, парами, поодиночке, все требовали жилья; получив же отказ, уходили на другие стройки, или искали пристанища в Ключихе и Медведеве, которые скоро оказались перенаселенными.

Поэтому с полмесяца тому назад стихийно начали вырастать землянки в песчаных сухих буграх к северу от Ключихи. Землянки — без окон, с крышами из нетесанных горбушин, засыпанными сверху землей. Тут варили пищу в котлах, железных тазах и ведрах, а мыться ходили на реку… За этим земляным поселком закрепилось ироническое название — «Кавказ».

Отведав такого жилья, многие сбежали, захватив выданные спецовки, обувь, инструмент, и все, что можно было забрать с собой, а те, кто оставались, работали вполсилы, часто прогуливали; промочив на площадке ноги, бросали работу. Эта неповоротливая, непослушная машина туго поддавалась управлению.

Два дня тому назад на третьем участке уронили экскаватор, у другого оборвали трос. Работы на канавах сократились. С утра до вечера мотались инженеры по своим участкам — и нигде, в сущности, не успевали. Десятники, пришедшие со стороны, диктовали цены, и Дынников сам возился с ними, уговаривая, стыдя, угрожая.

Вот и сейчас перед ним стоял, переминаясь с ноги на ногу, точно пришел поговорить на досуге, степенный, широкогрудый десятник Мокроусов — рыжий, весь в волосах, с желтыми хитрыми глазами. По всей видимости, он уже сговорился с теми десятниками, работавшими до него; они стояли теперь в коридоре, поджидая, на чем сторгуется Мокроусов, чтобы потом и самим заломить такую же цену.

— Видите ли, дорогой начальник, — не знаю, как звать вас…

— …Борис Сергеич, — подсказал Дынников.

— Мы, конечно, надо прямо сказать, работать можем. Нам ленца не родная сестра, дни терять не позволим. Укажи только место — и не сумлевайся: все будет сделано.

— Вы откуда?

— А так, со всех мест, по своей охотке и по согласу объединились. Хотим сообща работать на Советскую власть и себе интерес иметь…

— Сколько хотите? — прямо спросил инженер, экономя свое время.

— Вы нам барачишко отведите, чтобы где притулиться на ночь. Кротами в земле жить нам неспособно… А насчет расценок — так: ценой обижать не будете — останемся до конца стройки, — продолжал мужик, взвешивая каждое слово и слушая, так ли оно звенит.

Но бараков не хватало. Дынников мог обещать ему только в конце лета, — и то, если будут хорошо работать.

— Вот видите, — с сожалением развел руками десятник и надел порыжелый картуз. — Тогда, значит, цена другая. — И он назвал такую, что даже Дынников, привыкший ко всему, поднял на него глаза:

— Ты не помогать Советской власти, а обдирать приехал, — сказал инженер спокойно, но с трудом сдерживая свою ярость. — Работай на общих условиях… Не можешь? Почему?..

— Резону нету… В таком разе в другое место уйдем, где нужны мы.

Но, сделав шаг от стола, задержался:

— На безусых сосунков надеешься, да машинами строить хочешь — не выйдет, ей богу!.. У одной вон вожжа порвалась, а другая и вовсе ничком у канавы лежит. Иди полюбуйся… — И хитрая усмешка раздвинула его волосатый рот. — Сосункам титьку надо, а ты их к машине хочешь приспособить… не выйдет! А моя артель — все на подбор, как огурчики, ровненькие, хоть по человеку перебери… Вот и хотели своим плечом подпереть завод твой.

— Ты шутками не отговаривайся. Мне работа нужна, — молвил Дынников в тон Мокроусову. — Ты мне вот что скажи… напрямик, как самому себе… или и с собой-то хитришь? — продолжал он, пробуя вывернуть его наизнанку и доглядеть, что там. — Ты вот что скажи: по скольку кубов давать будете?

— Какая земля… раз на раз не приходится.

— Супесь… с подзолом, — торопил инженер.

— Небось, воды полно?

— Раз на раз не приходится, — той же фразой заслонился начальник. — Что спрашиваешь? ведь осмотрел, наверно?

— Это конечно, — сознался мужик, — иначе нельзя. Свой глазок — верный смотрок. Только тут простору-то больно много, разве все обсмотришь, — И тоже поглядел глаза в глаза. — А выработка наша — два куба на человека.

— Что же ты время у меня воруешь? — крикнул Дынников. — Должен с первого раза сказать: мол, привел артель лодырей.

Говоря так, он явно шел на разрыв, но вдруг мелькнувшая догадка изменила его решение:

— А ну, где они у тебя?.. дай взглянуть.

Он поднялся, бумаги посовал в стол и быстро пошел коридором, а мужик, нехотя, словно на поводу, побрел за ним. Выйдя на крыльцо, инженер увидел неподалеку целую ватагу молодежи, сидевшую на груде сложенного хвороста, — под солнцем цвели оранжевые, зеленые, бордовые и синие рубахи.

— Эй! мокроусовцы, — сюда! — крикнул с крыльца Дынников.

И вот вслед за ним повалила шумная молодая деревенская сила, сразу заполнившая кабинет. Точно ветром вдруг смахнуло с кудлатых и стриженых голов картузы, фуражки, старые шлемы; шестьдесят пар глаз — робких, смелых, задорных, вороватых и простых — уставились на высокого, улыбающегося начальника, который всех по одному перебирал взглядом, почти любуясь. Среди них был только один старичок — низенький, сухощавый, но бодрый.

— О-го! — восхитился Дынников, когда вошли последние и закрыли за собой дверь. — Силища-то какая! — Теперь он спешил, чтобы Мокроусов не успел вставить ни одного слова. — Если участок хорошей земли отведу — куба по четыре дадите, а?

— Дадим, — ответил рябой и смуглый паренек о коротким воробьиным носом и засученными по локоть рукавами зеленой рубахи.

Мокроусов тайком строго мигал ему, но тот смотрел в улыбающийся рот начальника и не замечал мокроусовских знаков.

— На первый раз хорошей земли отведу, а потом, если не деньги только любите, а и Советскую власть, и партию, которая зовет нас к большим делам… ведь завод-то какой, ребята! — воскликнул он. — Сто сорок тысяч машин в год! — его любить надо… он ваш!.. Вот ты, — обратился он к рябому бойкому парню, с засученными рукавами зеленой рубахи, — Как звать-то тебя?

— Сергей Бисеров.

— Не век же тебе землекопом быть, слыхал, что Иосиф Виссарионович Сталин говорит о подготовке кадров?

— Как же, слыхали: везде написано.

— Ну так вот… многих из вас, если хорошо работать, будете, в цеха возьмем, к станкам поставим!.. квалифицированными рабочими сделаем.

— Это безусловно, — весело молвил паренек. — А жилье дадите?.. Без жилья мы не согласны, пожалуй…

— Черти! — обругал его и всех инженер. — Надо двести бараков, а у меня пока двенадцать… Люди в землянках, как сурки, живут. Я сам мотаюсь по площадке с утра до полуночи, а ночую то в Ключихе, то в городе.

Молодежь ответила дружным смехом. Дынников понял, что они пойдут теперь и без Мокроусова.

— Барак непременно дадим, всему придет время.

— А как все-таки? — выступил сухой, низенький старичок, по прозванью Харитонушка.

— Месяц-два продержитесь?

— Продержимся, — объявил старичок, мотнув длинной бородкой.

— Стерпим, только бы хорошо платили, — выкрикнул опять Бисеров.

— А тебе сколько надо? — сощурился инженер. — На избу, что ли?

— Не… избенка у нас есть. Лошадь хочу заиметь… свою собственную.

— Будешь работать — заимеешь, милый мой, и не это, а больше! — обнадеживал начальник. — Ты вперед гляди, в будущее: ведь завод строим… Кто из вас плотничать может?

Оказалось, что пятеро и плотничать немножко умеют. Начальник тут же указал им объект работы, а Мокроусов узрел в этом хитрую уловку, — не иначе, хотят артель его разбить на части, чтобы не главенствовал над ней. Но он не хотел выпускать последнюю вожжу из своих рук, и теперь тянулся за артелью, которую от него отрывали.

— Правда, меж нас уговору такого не было, но можно попробовать… Только я слышал: с нарядами тут у вас неладно… А мы без нарядов не согласны… нам, чтобы знать наперед, что делать, и сколь за это получить причитается.

Начальник согласился с ним вполне, и даже обещал лично уладить дело, и тут же крикнул одного инженера. Когда тот явился, — молодой, небритый, в кожаных сапогах, похожий скорее на десятника, чем на инженера, — приказал ему срочно расписать наряды, поставить новичков на земляные работы, пятерых во главе с Мокроусовым на западный поселок плотничать, остальных — в гавань.

Осталось договориться с землекопами о цене; они скостили, Дынников накинул по пятачку с куба, — на том и кончили.

— Вина у меня нет, — извинился он попросту, — магарычи пить некогда, а задаток выпишу. Потом выпьем… столовую выстроим — и там соберемся.

Под конец беседы начальник сказал, что нынче же они могут получить койки и брезентовые палатки, которые есть на складе.

— Значит, на цыганский манер — табором? — раздумчиво обронил Мокроусов, почесывая в затылке.

Не ждал он, что так повернется дело, да и молодые оказались не столь умны, сколько расторопны и податливы… Ведь был же уговор — молчать, пока сам Мокроусов не выторгует хорошую цену и жилье, а получилось так: увидали начальника — сразу поддались да еще вперегонки на выслугу.

— В землянках али под брезентом — не с руки нам, — сказал Мокроусов, строго оглядывая своих. Но и тут не поддержали его.

— Ничего, проживем, — опять высунулся Сережка Бисеров, решительно махнув рукой. — Красноармейцы каждое лето в лагерях, а мы — что? Маменькины дети? Белая кость?.. Только бы платили… Верно я говорю?..

Мокроусов нахмурился:

— Ты молодой да шустрый, вот и хорохоришься, а мне сорок шесть… когда-то и у меня глотка гремела, а ноне вот потихоньку… и поясницу ломит иной раз.

— Полно, а ты… небось живал всяко, — вставил старик Харитонушка свое слово.

— А живал — так чего же? — улыбнулся Дынников. — Без призору не останетесь. На первое время только.

— Оно так-то так… А под крышей все повольготнее. Разве в Ключиху толкнуться?

— Конечно, попробуйте, — подхватил инженер. — Ну, в добрый путь, ребята! А наряды в третьей комнате, у прораба.

Молодежь, теснясь в дверях, шумно выходила из конторы.

— Дружнее работайте, а мы о вас позаботимся, — напутствовал Дынников, принимаясь за очередные дела.

Посетители шли к нему непрерывным потоком, кто с чем, — с большим и малым; а около полден у конторы остановились четыре машины: представители крайкома партии и крайисполкома, работники Совнархоза, Металлостроя, печати и вице-президент американской фирмы мистер Брайсон, прибыли осмотреть площадку завода и ознакомиться с ходом подготовительных работ.

ГЛАВА II

Приезд мистера Брайсона

Мистер Брайсон — высокий, круглолицый, в белоснежной сорочке и в тончайшем плаще, с трубкой в зубах — подал руку Дынникову и чуть улыбнулся, пропуская его мимо себя в кабину. Он был немного тучен, но легко скользнул в машину, придерживая шляпу с широкими полями.

В первой машине их было четверо — Брайсон с переводчиком, секретарь крайкома и Дынников. Последнего крайне стесняли простые русские сапоги с длинными голенищами и непобритое лицо.

«Линкольн» качало на ухабах, он кренился, скрипел, одолевая непривычную дорогу. По временам казалось, что рама не выдержит и разломится на части. Пожилой худощавый переводчик, сохраняя возможное спокойствие, прижимаясь спиной к мягкой спинке, упирался ногами, но уже два раза стукнулся головой о потолок. Вот привскочил и мистер Брайсон.

Дынников обратился к переводчику, сидевшему рядом:

— Передайте мое сожаление мистеру Брайсону… эта дорога принадлежала прошлому России… мы будем здесь строить свою… Не ушибся ли мистер Брайсон?

Вице-президент американской фирмы выслушал переводчика, наклонив голову, сказал несколько гортанных, с клекотом, фраз и опять откинулся на спинку сиденья.

Глаза переводчика чуть сузились, но лицо оставалось строгим, скупым, бесстрастным, и не разглядеть было его истинных дум и чувств под этой маской:

— Мистер Брайсон прекрасно освоился с дикими, неисследованными местами и просит не беспокоиться.

Видно, иностранец не умел делать скидку на прошлое чужой ему страны.

Борис Сергеевич не знал английского языка, а хотелось о многом посоветоваться с этим опытнейшим инженером.

Груды срубленного леса, ямы, заполненные водой, канавы, пестрые от людей, работавших тут, высокий берег реки, поднимавшийся слева, широкая просека, уводившая в гавань, и легкие временные мосты — все подпрыгивало в окне, моталось из стороны в сторону.

— По дороге из города сюда, — сказал Дынников переводчику, — мистер Брайсон видел за Ключихой дорожные работы на шоссе… какие замечания будут у господина вице-президента?

— Такие методы при земляных работах в Америке давно уже не применяются, — ответил переводчик. — Канавы здесь на несколько километров и возле них везде разложены трубы. Это портит путь. Следует вести работы на небольшом участке: прорыть канаву, сразу заложить трубы и завалить их, после чего разрывать следующий участок. Так принято в Америке.

Брайсон одобрил идею артезианских колодцев, временные эстакады в гавани, но выразил опасение, что недавно начатые временные постройки, возможно, придется сносить, передвигать на другое место, потому что генеральный план завода, города, теплоэлектроцентрали и прочих сооружений, а равно и их чертежи — еще не закончены; он выразил сомнение и в точности гидрологических изысканий.

Дынников сообщил ему, что изыскания велись различными организациями, предварительная топографическая съемка местности произведена.

— Но данные — исчерпывающие? — переспросил Брайсон.

— В основном — да… Но трудностей встретится много.

Ровные просторы, отведенные под завод, близость большой реки, которая не затопляла их, — все приводило американцев в восторг. Такую площадку не найти в Америке. Там дорого стоит земля и приходится торговаться за каждый клочок, заводы стеснены необычайно… Да, там есть свои трудности.

Но Дынников думал о том, как ему, начальнику строительства, с меньшим ущербом провести свою громоздкую машину сквозь длинный строй опасностей и затруднений, которые поджидали впереди, с каждым днем все больше и больше нагромождаясь. Запоздание изыскательских работ непременно скажется на проектировании, которое велось в Америке группой русских и иностранных инженеров. Даже родники, на которые наткнулся он, не все помечены на карте…

И мысль метнулась к прошлому страны… Россия везла по бездорожью свою тяжелую колымагу, на несколько перегонов отстав от передовых капиталистических стран, и вот приходилось начинать почти с азов; был драгоценен всякий день стране, как армии, вступившей в бой. Сроки, данные правительством, были беспримерно кратки, но в то же время основа им — законы логики: отсталых и слабых бьют, — такова природа капитализма, окружавшего советский остров.

Дынников наперед знал, что будет трудно и ему, и другим, что придут дни риска, ошибок и аварий, но та огромная сила, какую несет в себе народ, способна выдержать и не такие испытания, свидетельством чему была сама история…

«Если что, — подумал про себя Дынников, — поднимем народом… А ленивых работать заставим!..»

Мелкий березняк и осинник, местами еще не срубленный, жался кучками, точно готовился к защите. На вырубках виднелись пни, кочки и зеленеющая трава — это был фронт, где уже началась схватка, и армия прибывала изо дня в день.

У реки, на пологих увалах, грудился густой нетронутый лес, на полянах бродили лошади. Невысокий песчаный берег, поросший травой, сразу обрывался, деревья отступили от него, и хорошо видны были издали желтые вколоченные сваи. Стояли тут два здания, сооруженные из досок, чем-то похожие на будки; сотни рабочих копали землю, возили ее на тачках, вколачивали вручную сваи, дружно ухая; подтаскивали на вожжах сосновые бревна и пели «Дубинушку».

На рейде и у самого берега, немного выше по течению, стояли связанные плоты; артель выкатывала бревна; вылавливая их железными крючьями, лошади втаскивали их на берег. Погонщики громко кричали, размахивая концами вожжей, и бежали в гору за лошадьми.

Поодаль от плотов стояла единственная пока землечерпалка. Ее отражение колыхалось на тихой мелкой волне, которую она сама же и рождала. С железным скрежетом ползли по бесконечной цепи, одна за другой, полукруглые бадейки с донным песком и илом, опрокидываясь в бункер, а из него падал пенистый бурный поток в темный квадратный люк баржи.

Заложив руки за спину, Борис Сергеевич стоял у обрыва, осматривая эту, тихую пока, трудовую палестину, и глазами искал прораба, чтобы сказать ему о копрах, которые нужно соорудить срочно. Тот вскоре подошел.

Мистер Брайсон двинулся вдоль берега, попыхивая сизым пахучим дымком, за ним последовали остальные, делясь впечатлениями. Среди непонятных фраз, какими обменивались иностранцы, Дынников, услышал знакомое слово — название своей реки… С нею связано большое число важнейших вопросов, над которыми он много размышлял.

Брайсон ступил на подножку машины и, поддерживая дверцу рукой с розовыми блестящими ногтями, спросил через переводчика:

— Какие колебания уровня реки?.. хотя бы за двадцать лет? — Иностранец явно сбрасывал половину на «российское бескультурье».

— Передайте мистеру Брайсону, — отчетливо проговорил Дынников, чувствуя нечто похожее на гордость за своих предков. — Есть данные за пятьдесят шесть лет. Колебания уровня — 10—12 метров…

Брови эксперта дрогнули; наклонив голову, он нырнул в кабину, и когда Дынников сел рядом с ним, Брайсон высказал свое восхищение, но было ясно, что он не верит:

— Если это так, то вы счастливы… У нас изучение рек началось раньше на двадцать восемь лет… В Америке, как правило, проводят точные изыскания — для этого не жалеют времени, — делают расчеты, проекты, чертежи, потом уже приступают к сооружениям. И не перестраивают на ходу ничего. Выгода во времени может вам не дать эффекта.

Дынникову приличней было промолчать, тем более, что иностранец только советовал, а его намек на жесткие сроки строительства не требовал ответа.

Брайсон не понимал острейшей нужды чужой ему страны, для которой один день равнялся году. Ее социально-политический строй, может, был для него только экзотической особенностью, экспериментом, не имеющим никакого значения в деле устройства мира. По договору с фирмой он только на краткий срок вмешался в ход событий, как посторонний, и дипломатично предоставлял русским свободный выбор — или использовать его драгоценные советы, или, выслушав, позабыть…

Машины ворвались в деревню. Серая улица, соломенные крыши, резные карнизы с голубями и попугаями, замысловатые завитушки на коньках — полет крылатой фантазии плотников, медные самовары в окнах мелькали на обоих порядках и подпрыгивали, потому что и тут, в деревне, дорога была разъезжена, разбита, и широкие, как озера, стояли мутные лужи, которые не успели просохнуть после дождей.

Женщины, с ведрами на коромыслах, замирали там, где заставала их колонна машин. Босая ватага ребятишек, сопровождаемая собаками, бежала по луговине вдоль дороги, запинаясь и падая, крича вразнобой пронзительными голосами. Встречная подвода задержалась за деревянным мостком; пожилой крестьянин сидел на возу зеленой травы, туго натянув вожжи, потом спрыгнул с телеги и взял лошадь под уздцы. Но она, заслышав гудки, бросилась в сторону и понеслась; ось телеги зацепилась за груду хвороста и развалила ее.

Остервенелые собаки бросались под машину. На самом выезде, где начиналась черта завода, тянулась по-за гумнами колючая проволока на трехметровых столбах, — пока только с этой стороны и отгородился Дынников от Ключихи, на большее не хватало ни столбов, ни проволоки.

Вдоль изгороди тихонько, едва переставляя ноги и опираясь на кривую длинную палку, брел из Ключихи сутулый старик — в лаптях, в шапке и с подогом в руках; на нем был заплатанный короткий пиджак и чуть не до колен висела бородища.

В нем было что-то необыкновенно древнее, — будто поднялся из могилы, чтобы взглянуть и подивиться на новый мир. Оба иностранца пристально смотрели на старика, который был для них туземцем, и что-то краткое сказал о нем Брайсон голосом, лишенным всякой интонации.

Однако следовало поблагодарить Брайсона за советы, и Дынников обратился к переводчику.. Брайсон усиленно дымил сигарой, не выпуская ее изо рта.

— Мистер Брайсон, — ответил переводчик с подчеркнутой изысканной улыбкой, — отдает должное вашим усилиям идти широким фронтом по пути прогресса.

От лесной опушки двигалось к деревне ленивое стадо, впереди пастух и два подпаска по краям; гуртом бежали овцы, теснясь между коровами.

Протяжное мычанье становилось все дальше, пропадая за шумом мотора.

Высокий берег реки, покрытый лесом, быстро отодвигался вдаль, деревья стали неразличимы, и только белое пятиэтажное здание — новая школа — над самым крутым откосом виднелось отчетливо, и окна ее горели ярко, отражая закатные переливающиеся лучи.

ГЛАВА III

Макар Макарыч Подшибихин

Еще с вечера Дынников приказал подать лошадь к восьми утра, но ее не привели и в десять… Даже секретаря своего приходилось учить, чтобы дорожил временем и берег считанные минуты. А Макар Макарыч — так звали секретаря, — никак не привыкал к прямой своей обязанности.

Пожилой, кругом бритый, низенький и плотный человек с маленькими дымчатыми глазами, в сером, с дырками на локтях, костюме, — он сидел как-то боком на своем стуле, размашисто писал отношения, записки, куда-то бегал, что-то выяснял, опять возвращался, весь потный, в контору, на ходу вытирая нестираным платком круглую, как глобус, голову с седой щетиной, — и писал, писал. Но проку от него было мало!

То и дело он подходил к Борису Сергеевичу с пачками бумаг на подпись и как-то особенно угодливо засматривал в глаза начальника, пока тот подписывал.

Нынче, лишь Дынников успел войти в кабинет, секретарь подбежал показать ему отношение треста механического транспорта.

— Первая добрая ласточка в пасмурное утро, — продекламировал он с определенным намерением угодить.

Трест извещал начальника о своем согласии начать постройку трамвайных путей от города до заводской площадки и просил ссуду в два миллиона рублей с рассрочкой платежа на двадцать лет… Второй раз понадобилось Дынникову прочесть эту мудрую бумагу трестовских дельцов и не для того, чтобы принять решение, а скорее для интереса.

Следовало срочно перекинуть этот вопрос этажом выше, Подшибихин же все еще торчал у него перед глазами.

— Разрешите, я в журнал занесу, — попросил Макар Макарыч, протянув исцарапанные пальцы, сложенные в щепотку.

Теперь уж начальник стоял над столом секретаря, а тот писал… Приглядевшись попристальнее к его «хозяйству», инженер окончательно понял, что человек этот явно погибал в белом море бумаг… даже к порядку не приучился за полтора месяца! И Дынников втайне подумал, куда его сунуть и кого взять на его место?

— Лошадь скоро дадут?

— Скоро, скоро, — привстал Макар Макарыч, суетливо перебирая подшивку. — Я уж сам бегал, Борис Сергеевич…

— Не бегать надо, а работать. — И пошел из конторы, гулко стуча тяжелыми каблуками. — Лошадь пришлите на поселок… к новым баракам. А бумагами займитесь всерьез.

Макар Подшибихин догнал его и, поправляя галстучек, сбившийся на сторону, снова глядел в глаза начальника.

— Сам мучаюсь, — живо согласился он. — Вчера, понимаете, в полночь домой прибежал, работы на семерых, а дорога — сами знаете какая… а у меня семья… пять дочерей, жена больная. Все приходится самому делать.

Инженер молча глядел на чужую расцарапанную цепкую руку, которая норовила поймать его за рукав.

— Трудно живется?

— Трудно… в очереди сам хожу и за хлебом, и везде… даже приходится полы мыть.

— А дочери большие?

— Невесты… но я их сам не заставляю. Барышни, так сказать, неохота возиться с грязью… Борис Сергеич, хочу у вас квартирку в новых домах попросить… чтобы с семьей устроиться… Я, знаете ли, прямо бедствую. Иначе поневоле придется уходить.

Такие жалобы могли взбесить хоть кого, но инженер остался спокоен.

— Где вы живете?

Подшибихин назвал улицу, номер дома и квартиры.

— Хорошо… У меня время есть, я найду человека и пришлю к вам… вымыть пол, — стегнул он фразой и, повернувшись спиной, пошел.

А Подшибихин, которого будто ударили по загривку, крутнулся на одном месте и убежал в свою комнату. После ухода начальника он жалел об одном лишь, что в неудачный, злой час обратился с просьбой, и уже прикидывал в уме, когда лучше подойти еще и какие слова, более убедительные, заготовить на тот случай.

Временное дощатое зданьице конторы и секретарская беспокойная должность не пригревали Макара Макарыча, а требовательный и жесткий Дынников не сулил ничего и в будущем.

Стоило посоветоваться с другими: как они?.. Счетовод, сидевший в пятой комнате, был одних с ним лет, тоже семейный, ходил пешком из пригорода, и Макар Макарыч пошел к нему.

Наклонившись к самому уху счетовода, он пожаловался на свою нужду, упомянул о дочерях, о жене, о начальнике, который не заботится «о живом человеке».

— Миллионов триста в землю ухлопают, а еще когда-то что-то будет, — бабка сказала надвое, — шептал Подшибихин, дружественно тиская плечо счетовода.

— А что вы хотите? — громко спросил тот, почти отпугнув секретаря. — Такой завод легко не дается. Годика два ночей не поспим, а потом уже увидим, что сделано. Вы разве не знали, куда шли?

— Правильно, правильно, — начал поддакивать Макар Макарыч, мгновенно перебежав на другую позицию. — Без жертв не построим… а знаете, сколько мне лет?.. Пятьдесят один… вам тоже?.. стариками становимся. Хочется и себя и семью поскорее устроить… Наше дело с вами — работать… А к кому еще обратиться, по-вашему?

Счетоводу пока и в голову не приходило узнавать, кто ведает квартирными делами. И Макару он ничем не смог помочь.

Похвалив счетовода за порядок на столе, позавидовав его здоровью и умению довольствоваться немногим, Подшибихин попросил у него взаймы десять рублей. У того нашлась трешница, — но Макару и не надо больше!..

У самой двери сидела кудрявая, русенькая, молодая машинистка, выстукивая пальцами на клавишах. Подшибихин шаром прокатился было мимо, но вернулся, присел рядом на табуретку и зашептал:

— Я удивляюсь, как вы ходите такую даль? (Девушка жила отсюда за пять километров). И обувь на каблуках рвется, а она ведь дорогая!.. Да и не найдешь нигде… Я недавно искал, искал, с ног сбился… Где вы достали такую кофточку?.. У вас прекрасный вкус. А у меня дочери — никак не умеют одеваться, и жена тоже. Я сам все выбираю… Вы не слыхали: будто ордера сотрудникам скоро будут давать… на мануфактуру?

— Нет, не слыхала… если и будут, то в первую очередь строителям.

— Но ведь мы тоже? — кивал секретарь. — И вам, и мне надо… верно?.. Когда будете списки печатать, — шепните мне, а?.. А я, что услышу подходящее, — вам скажу… хорошо? Так и будем друг дружке помогать.

— Ладно, скажу.

Она посмотрела в текст, оборвавшийся на полустрочке, и Подшибихин, заметив это, похвалил ее за высокую грамотность и чистоту печати.

А ей было это очень приятно, как и всякая похвала человеку, который только еще овладевает трудной своей профессией.

Секретарь подбежал к столу, где ждали его сотни бумаг в распухших папках, и, положив их перед собой, вынул из портфеля ломоть черного хлеба, соленый огурец, завернутый в бумажку, и начал есть, поглядывая в окно.

Верховую лошадь все еще не подавали, а прошло уже немало времени.

Он побежал в обоз; узнав же, что все кони давно на работе, буквально рассвирепел:

— Что, понимаете, за вакханалия?! Сам Борис Сергеич, начальник наш, остался без лошади. Вы знаете, какой он строгий? И мне и вам влетит. Два часа тому назад послали бумажку, — а до сих пор нет.

Заведующий обозом — молодой долговязый парень, в зеленых галифе и лаптях, в черной рубахе без пояса, — стоял у ворот и мазал хомут дегтем. Он не сразу сообразил, о какой бумажке кричит этот суетливый, красный от натуги конторский житель с желтыми белками выпученных глаз.

— Записку? — лениво переспросил парень. — В восемь часов я всех коней услал, а потом получил твою цидульку…

— Так как же теперь?

— А вот так… больно долго спите… Заказывай с вечера. Сама себя раба бьет, коли нечисто жнет.

— Сейчас же давай! — надрывался Макар Макарыч, и грудью лез на конюха. — И непременно под седлом. Развели анархию!..

Долговязый парень даже с места не тронулся.

— Вон телега без колес стоит… впрягайся и вези начальника сам, ты здоровый. А лошадь с работы снимать не стану, — такой мне указ был свыше.

— Если мне такие слова говоришь — дурак ты! Идиот! Я с тобой и разговаривать не желаю!..

Подшибихин бежал от ворот и все повертывался, озираясь по сторонам.

Вдали на пустыре, за разбросанными досками и бревнами виднелся всадник. Кто-то из десятников на этот раз объезжал свой участок.

Пробежав вприпрыжку через бугры, ямы и кочки, Макар Макарыч пошел размеренным деловым шагом.

Пять человек из мокроусовской артели стругали половые доски и клали в стопы по обе стороны от себя. К ним подъезжали подводы и увозили тес на новый поселок, куда вела проторенная недавно дорожка.

Важно, почти тоном приказа, который и дается для беспрекословного исполнения, Подшибихин начал:

— Комиссия приехала… Борису Сергеевичу лошадь нужна срочно. Он ждет, а ты свое дело отложи пока.

Мокроусов нахмурился, вынул из-за пазухи измятый листок, сверяясь с расписанием своих работ.

— Что это у них? Вчера комиссия, нынче комиссия. Уж не ими ли хотят завод поставить?

— Живей! живей! — торопил Макар Макарыч, ни секунды не оставаясь на месте. — А бороду… остриг бы… что отрастил?

Десятник с лошади слезал, не торопясь:

— У своей бабы остриги, а моя борода пущай так покрасуется. Нефедка, отведи лошадь начальнику, который чужую требует. — Только этим и выразил Мокроусов свое недовольство.

Один из плотников, помоложе всех, сидевший на тесине, оставил рубанок, стряхнул с подола рубахи мелкую стружку, прыгнул с досок на лошадь, покрытую мешком вместо седла, и погнал через пустырь к баракам, куда указал Макар.

ГЛАВА IV

„Ларион-американец“

Здесь ляжет шоссе, гладкое и прямое, как луч прожектора. Параллельно ему, от завода до города, пройдет по низине, по вырубленным перелескам, по песчаным холмам железная дорога; во многих местах их пересекут другие — асфальтовые, гудронные, и паутина проводов повиснет над землей.

А сейчас тут было трудно пройти — всюду ямы, бугры, канавы, невыкорчеванные пни, незасыпанные болотца. На обеих насыпях копошились люди, к ним подвозили песок, хворост, бутовый камень, с возами медленно шагали крестьянские понурые лошади. Иногда попадались на глаза грузовые машины, и Борис Сергеевич ревниво приглядывался к ним…

Группа рабочих с инженером, подвигаясь медленно к лесу, разбивала кривые. После них оставались воткнутые флажки и простые колья, обозначавшие направление полотна и угол его изгиба. Следом за ними вразброд двигались землекопы, вырывая узенькие борозды по сторонам. Люди то и дело курили. Трое с лопатами на плечах пошли к лесу полежать в тени, и никто не остановил их.

Дортранс вел работы самостоятельно, но Дынникову приходилось вмешиваться в распорядок будней и торопить верхушку треста: он опасался, что дорогу в срок не откроют.

Присматриваясь ко всему, он проверял текущий день вчерашним и, точно корень из алгебраического выражения, извлекал из них завтрашний день. Но и тот был нелегким. На бетонке и толевом заводе строительных материалов не хватит на пятидневку, а сроки подпирали. На рейде стояло шесть последних плотов!

Местные леса не годились в дело, и Дынников нетерпеливо ждал плотов с Двины и верховьев Волги… Ему хотелось иметь их столько, чтобы они запрудили собою всю реку. Он был жаден.

Подойдя к бетонке, он встретил секретаря парткома Колыванова Матвея — в черной хромовой тужурке, в рабочей кепке и таких же сапогах-вездеходах, какие носил Дынников. Секретарь был высокий, плечистый, с широким лицом и строгим взглядом. Они пожали друг другу руки.

— Нас уже знают, как богатых, — сказал инженер. — Один из контрагентов сегодня залез к нам в карман.

— …И сколько вынул? — с растяжкой, басом спросил Колыванов.

— Трест механического транспорта… на пленуме крайисполкома клялся в дружбе с нами, а теперь… поживиться вздумал. — И Борис Сергеевич передал содержание бумажки, о которой так восхитительно доложил ему Макар Макарыч сегодня утром.

— Ого, два миллиона!.. и на двадцать лет рассрочки? — протянул Колыванов. — Для них мы действительно на семи верстах один Акимка с денежкой… За такой аппетит по головке мама гладит… Экскаватор не подняли еще?

— Да… иду туда.

Они пошли вместе, обсуждая советы американского эксперта: после посещения по-новому вставал вопрос о временных сооружениях и подъездных путях; приходилось особо следить за работой землеройных машин и грузовиков, которых не хватало. Но и то немногое, чем владели Колыванов и Дынников, ломалось здесь, горело как в огне, — должно быть, с этого и начинается знакомство деревни с машиной и дальнейшее освоение.

В мокрой ложбине на пустыре лежал у канавы экскаватор «Лорейн», под которым вчера оползла земля. Вытянутая стрела с зубастым ковшом вдавилась в свежую глину, насыпанную длинным высоким холмом.

Двенадцать человек землекопов — больше всего молодежь — долго бились над этой железной тушей, всяко пробуя ее поднять, но она не поддавалась, а два гусеничных трактора и подъемный кран, стоявшие неподалеку, люди не умели приспособить к делу. Да и работали недружно, с ленцой, чтобы провести время, а потом отступились вовсе.

Только машинист, напуганный бедой, да низенький сухой и проворный старичок Харитонушка продолжали трудиться, силясь что-то сделать вдвоем.

Землекопы расселись кто где и закурили. Сережка Бисеров — рябой, побритый парень с голубыми глазами и коротким воробьиным носом — уселся на самой вершине свеженасыпанного холма, подложив под себя дощечку.

Было жарко, Сережка расстегнул ворот зеленой, выжженной солнцем рубахи, вытянул ноги и, отдыхая, наблюдал с интересом, как Харитонушка изловчался подсунуть под гусеницу тонкую свою слегу и как ему все же удалось это. Вот Харитонушка налег животом на конец слеги, покачался на ней, потом надавил изо всей силы, — слега хрустнула, и старичок со всего размаха ткнулся в глину лицом.

— Правильно! — воскликнул Сережка. — Старинка с сединкой везде пригодится… Не робь, начинай с начала, — непременно один подымешь.

Харитонушка встал, торопливо вытер лицо руками, отряхнулся и парню ответил так:

— Ты помолчал бы, сынок семибатешный… тебе бы только язык точить… хорошо с берега на гребцов глядеть, — сам попробуй сесть в весла.

— Мне и здесь неплохо, — отозвался со своей горы Сережка.

И принялся от безделья пускать комья земли в канаву. Крупные падали на дно, а мелкие застревали по дороге, — и это, очевидно, нравилось ему. Глядя на него, занялся тем же и его приятель Володька Сенцов.

— Вот вам и «Лорейн»… Ларивон, по-русски… американский тип, — рассуждал Сережка превесело, точно радуясь несчастью. — Был такой — и нет такого. Стоило дуру такую, чучелу однорукую, из Америки привозить!.. почерпал полдня пригоршней — и свалился. Теперь вот и мучайся. Уж на что лучше народом землю копать!.. Согнать тыщу аль две, — сколь хочешь, канав нароем… без убытку… А машина — что? в ней одна хитрость, а крепости нет, — последнее дело!.. А мужичок-серячок… его куда хошь поверни — он все дыбком стоит! — восхитился Сережка. — Подбрось его кверху — и то на четырки встанет!..

И позвал молитвенным бабьим голоском:

— Харитонушка…

— Чего тебе? — огрызнулся тот.

— Ты в церковь ходишь?

— Ну, хожу…

— Помяни там за упокой Ларивона-американца.

Все рассмеялись, а Харитон сурово сказал:

— Отстань, пустослов. Иди, помогай вот, лодырь царя небесного.

— Я бы помог, да ведь у вас и без меня ничего не клеится, — нашелся Сережка враз, но даже не улыбнулся.

Харитонушка принялся тесать вторую слегу, косо поглядывая на парня:

— Тебя вот за упокой с удовольствием помяну.

— Валяй, — охотно согласился Бисеров. — Вон и Володьку со мной прихвати, за компанию. Не пропадем. Мы и там завод-гигант начнем строить, а вы здесь продолжайте. Всю землю изуставим заводами.

— То-то заработался, парень… Приехал для дела, а стал пустомелей…

— И то и другое сумеем: смотря по тому, сколько заплатят. — И уже придирчиво глянул на Харитона, который торопливо тесал топором слегу: — Ай-ай, Харитонушка… значит, богу молишься, а верить не веришь? Ишь, старается, двурушник божий!..

— Бог — что! — отозвался старик. — Его попы-архереи выдумали да богачи золотого мира, а я уж после присоединился, какой с меня спрос!

— Спро-о-сим, придет время, — грозил парень с напускной серьезностью, пытаясь поднять старика на смех. — А Как по-твоему?.. Могет твой бог — Миколай-чудотворец, или, к примеру, сам Саваоф — сойти сейчас на землю и белой ручкой вот эту машину поднять, чтобы рабочий класс выручить?.. а?

Харитонушка хитро сощурился:

— Да ведь как тебе, дураку, сказать… бывали чудеса, только не в нонешно время, и люди простые верили.

— А ты?

— Я — что, — сказал лукаво старик. — Я лапотной души человек: лыком подшит, оборничком подпоясан, могу и горшку помолиться. Мне что втемяшат — в то и поверую… А тебя вот ничем не проймешь: ты толстокожий… Намедни я встретил такого: уховерт, тебе ровня, и ростом, и умом под стать… Идет по поселку почти нагишом — так, без ничего вовсе, — только на нем и есть что одни трусы в два перста шириной… Еще секунда и те сползут! Бабы, конечно, отворачиваются, барышни шарахаются в стороны, а ему хоть бы что!.. Идет с бутылкой и песню, проклятый, поет: «Нас побить, побить хотели…» И до того пьян, что один глаз поперек стоит, другой закрылся вовсе, а не видит парень на оба. И морщится так, ровно хины нажрался. Милиционер — цап его за крыло: «Ты чей такой? Откуда?» — «Своей дорогой иду, пусти». — «Нет, не пущу, раз в нагом виде». А с поста уйти ему не позволено. Отвел в сторону, сунул под куст: «Лежи». И сам честно-благородно — на свое место. А тот полежал-полежал, соскучился, видно, опять на дорогу ползет, в голове — никакой ясности, — и опять та же песня… Вот как наши-то строители забавляются! — подмигнул Харитонушка.

Сережка Бисеров, слушая молча, уже давно приглядывался к своему приятелю Володьке Сенцову, который сидел от него неподалеку, на скате холма, и все отворачивался, ежился, словно было ему неловко, — недаром, видно, три дня без Сережки гулял.

Когда Харитонушка кончил, Сережка запальчиво спросил:

— Кто это отличился?

— Кто?.. твой закадычный дружок-приятель… Володимером звать. — И старик уличающе ткнул пальцем в сторону Сенцова: — Вот он сидит, полюбуйтесь, гражданы…

Все оглянулись на Володьку с удивлением.

— Вот так прихватил!.. Молодец, Харитонушка! — крикнул один из землекопов и громко рассмеялся, Но смех был явно некстати и сразу оборвался.

По-видимому, и для Сережки Бисерова неожиданны были такие похождения друга, он рассвирепел, схватил ком земли и бросил в Володькину спину:

— Так мы ж тебя, садова башка, по общему положению исключить должны… за моральное поведение! Какая ж это бригада, когда люди пьянствуют и по улицам нагие ходят?!. Что тебе тут, адамов рай, что ли? — набросился он на своего приятеля. — Смешки — смешками, посмеяться и я люблю, а пьянство — дело серьезное: тут всех касается… Тем паче, что на милицию наскочил.

— Ваша воля, ваша власть, — виновато промычал Сенцов. — А только я домой на своих ногах пришел.

— Еще бы тебя нагишом-то на грузовике доставили! — гневно повернулся к нему Сережка. — Не признаю таких товарищей, которые бригаду марают и молчат о своих трусах!.. Харитонушка, ты старше всех тут и на стройках бывалый — порядок знаешь… скажи свое слово-олово… Как скажешь — так и быть по сему!

Старик не подозревал, что так далеко зайдет дело и уже в мыслях своих искал, чем бы восстановить мир в бригаде.

— Да ведь мне что… спектакли-то он казал, а не я… Мне пригрезилось, а ему сбылось, — он и в ответе… А я за что купил, за то и продаю… Я так соображаю: прогнать, конечно, проще всего… решили — и кончено: всех и вся — и обедня вся. А только надо и другое помнить: на нашей стройке людей нехватка. И вообще ноне человек стал в цене — вот в чем загвоздка. А насчет Володьки скажу так: не первая, а вторая вина виновата, а уж третью под суд ведут. От безделья и таракан запьет. Работать бы надо — вот что…

— Черного кобеля не вымоешь добела, — крикнул кто-то. — Они — дружки-приятели, дети одной матери, и цена им одна — семишник царскай.

— Ну? — вскочил Сережка Бисеров. — Зато вы чистее светлого стеклышка!.. а с мылом потереть — так ведро грязи намоешь. — Он знал недостатки других и уже брал Володьку под свою защиту.

Поднялся шум, землекопы галдели, а со стороны подходили любопытные. Всяк интереса ради останавливался, а потом, наглядевшись и наслушавшись вдоволь, шел восвояси.

Не замеченные никем, подошли инженер Дынников и секретарь райкома Колыванов Матвей; они стали у покинутого всеми экскаватора и наблюдали, не вмешиваясь пока.

— Божись, соломенна башка, что больше не станешь! — крикнул Харитонушка.

— Извиняюсь, — опять промычал Сенцов. — Зарок даю.

— До выходного, что ли?

— Стерплю и дольше… чай, не алкоголик какой… Сами знаете. С вами же вместе три месяца пустырь расчищал, — а только одно замечанье было.

— Ну гляди, — предупредил старик. — Заметим что — большая тебе неприятность получится, — так и в документе проставим: «уволен со строительства за пьянку, как неисправный элемент…» Ты пей умненько, в меру, чтобы в голове не мутилось.

Харитонушка примостился подле Сережки, с которым любил иногда сцепиться в словесном споре, и теперь раздумывал об экскаваторе вслух:

— Серега, ты как думаешь? Ведь у него вся тягость в хоботке. Лапы тупые и зацепиться ему нечем. Когда земличка тронулась, эта самая стрела в момент свернула его набок. Вот и поскользнулся.

Володькин проступок и перебранка, происшедшая только что, так растревожили Сережку, что он долго не мог успокоиться и, выслушав старика, ответил с раздражением:

— Ничего удивительного, если в тину засосет. Земля тут жадна. Толку от нее ни богу, ни людям, ни нам, мужикам, а скорее всего, негодный экскаватор купили. Американец — народ тонкий: в душу вьется, а в карман глядит. У него, у дьявола, одна забота — продать, а наши — с простинкой… Вот и получилась оказия, а мы — возись тут!..

И вдруг, потеряв всякую надежду на благополучный исход, Сережка вскочил и с отчаянием ударил картузом о землю:

— А легчай нам, товарищи, в землю его закопать, чем эдак мучиться!..

— На лопату! начинай! — не выдержал инженер Дынников и, раздвинув бездельно сидевших на шпалах, быстро прошел вперед. — Кто машинист?.. вы? А десятник где?

Машинист, измотанный напрасным трудом, стоял перед инженером — весь серый, в грязи — и щепкой соскабливал глину с пальцев:

— Десятника нет… ушел с утра в мастерские… А эти, — он кивнул на землекопов, — сидят да лясы точат.

— А ну вставай! — гаркнул Дынников, сделав резкий, широкий взмах рукой. — Разматывай тросы!

— Да его паровозом привздымать надо, — сказал Сережка, но в голосе было больше удивления, чем протеста.

— Ничего, «привздымешь» и так. — И начальник приказал подошедшим монтерам отнять стрелу.

Теперь выступил и сам Колыванов. На виду у всех он сбросил на траву тужурку и засучивал рукава зеленой гимнастерки, оглядывая людей. А когда кран и два трактора подползли ближе, чтобы начать подъем «Лорейна», произнес, будто про себя, но всем было слышно отчетливо:

— Микула Селянинович, богатырь русский… слыхали такого?.. сам засадил свою сошку в землю — сам и вытащил. Вас тут двадцать голов, одна другой умнее, а «Ларивон-американец» — один. Лежит и смеется над нами… а мы ему за это чистым золотом платим. А еще двенадцать штук заказали таких же. Да нас они насквозь просмеют! А ведь с таким молодым народом, как вы, тут на два часа работы! Начинай веселее!..

Все, что ни были тут, нехотя начали подниматься, разбились на группы, размотали тросы, завязали их за гусеницы «Лорейна» и задние крючья тракторов; моторы завыли, с рокотом подполз кран, и вот стальные тросы натянулись, мелко подрагивая. Шевельнулась и медленно начала подниматься железная серая туша. Металлически похрустывая, левая гусеница становилась на ребро, а правая опускалась к земле.

Действие машин втянуло людей в работу — напряженную, неторопливую; каждый сам себе нашел место, и даже болтливый Сережка Бисеров уже молчал и осторожно подбирал конец троса.

Землекопы вместе с Колывановым перекинули свободный трос на другую сторону и, забежав туда, тянули к себе, сдерживая экскаватор, чтобы не свалился на другой бок.

— А ну, тяни, давай тяни! — сердито подпевал Бисеров.

Так, поддерживаемый с двух сторон, «Лорейн» широкими лапами прочно стал на землю.

Колыванов Матвей подошел к машинисту и, сурово глядя ему в глаза, похлопал по плечу увесистой ладонью:

— О машине-то, дорогой товарищ, думать надо. Она только с умным, заботливым человеком дружит… Понял?.. Ведь на всей строительной площадке у нас только три таких-то.

И напоследок припугнул судом, если такое повторится снова.

Вопреки ожиданиям, подъем продолжался только полтора часа.

— Ай да мы! — воскликнул Сережка, дивясь быстроте содеянного. И вместе с Володькой принялся сматывать канат, словно этим хотели перед начальством загладить свою вину.

— Харитонушка, едрена елка!.. Покойничек-то наш отудобел! — И Сережка рассмеялся не от остроты своей, а от общего удовлетворения. — Любота, ежели краном! Как это раньше-то мы не смикитили!..

— Некогда было: лясы точили, — ответил старик. — Ум без догадки да совести — пес ли в нем!.. А машина — бездушна, слепа… куда направил ее — туда и прет, железная сила!.. А вот взялись дружно — и подняли… ничего проще.

Он готов был пофилософствовать на эту тему, но Колыванов перебил его.

— Товарищи!.. через час у столовой собрание… Приходите все. Побеседовать надо, как будем работать дальше…

ГЛАВА V

Две встречи

У самой тропы, убегающей в лес, стоял на поляне кудрявый кленок, со всех сторон открытый солнцу. Лапчатые листья слегка шуршали, касаясь друг друга. У корневища кем-то брошен топор — весь в глине, а погнутая бородка забита травой и мхом.

Дынников наклонился, чтобы поднять неприятную находку, потом оглядел ствол клена и заметил на нем неглубокую свежую рану. Кто-то хотел, должно быть, срубить это деревце, не мешавшее пока никому, но что-то случилось тут, и человек раздумал.

Из леса, навстречу Дынникову, шагал Мокроусов Мартын и, поравнявшись, взглянул с удивлением на топор в руках инженера.

— Твой, что ли? — спросил Борис Сергеевич.

— Нет, не мой…

— Тогда отнеси на склад… Ничего не берегут.

— Это правильно, — согласился Мартын. — Молодежь все. Старики, те — с понятием, жалеют, а эти… — И, не договорив, пошел своей дорогой, повесив топор на руку.

Минутой, позже, подходя к новому поселку, инженер заслышал позади шаги и оглянулся. Следом за ним, обходя лужицу, торопливо шла молодая, почти юная работница в синем кисейном шарфе, обутая в разношенные туфли-лодочки; тронутое загаром лицо было нежное, такое привлекательное, что инженер невольно загляделся. Кажется, он видел ее впервые… впрочем, нет; когда поднимали «Лорейн», она стояла неподалеку и смотрела; кроме того, он видел ее однажды в конторе… Должно быть, не особенно прилежна к работе.

— Почему гуляете? — спросил он.

Ему не ответили.

У первого барака стояла большая кадка с водой, и он нагнулся, чтобы вымыть руки.

— Я вас спрашиваю: почему гуляете? — требовательно повторил он.

Ему опять не ответили. Тогда он свирепо оглянулся, — но девушки уже не было тут.

Размахивая правой рукой, она убегала вдоль улицы, прыгая через лужи, доски, и синий кончик шарфа извивался на ветру. Только однажды она остановилась, чтобы поправить свалившуюся туфлю, и потом юркнула за угол недостроенного барака.

«Хм, шустрая… а нагнал бы», — усмехнулся инженер и очень изумился юношескому баловству мыслей…

И вслед за тем пришло воспоминание: мелькнула в мыслях другая девушка, — примерно таких же лет, только на той все было дорогое: и белое платье, и туфли, и желтый, как подсолнух, берет… Сосновым лесом, мимо городских подмосковных дач, под вечер, они шли вдвоем, и он, не замечая посторонних, шагал наугад и все пытался убедить ее, уверить…

У ней был выбор: студент Дынников, почти бездомный парень, со стипендией в семьдесят пять рублей, суливший журавля в небе, а другой — толстощекий, низенький доцент с иностранной фамилией, и хотя тот был вдвое старше ее, зато имел видное положение, получая тысячу в месяц, и быстро шагал в гору. Рина Соболь избрала второго…

У одной дачи, покрашенной синей краской, с широким балконом, с палисадником и двумя скворешнями на старой березе они простились навсегда…

Но спустя год — это было прошлым летом — они случайно встретились в Москве у трамвайной остановки. Соболь изменилась очень — осунулась, немного даже постарела; густо припудренное лицо казалось усталым и недовольным; а чем-то напуганные глаза похожи были на темные чарусы на болоте… Внятнее слов любых они вещали о незадачливой ее судьбе.

— Ну как живешь? — спросил он первым, дорожа минутами и пожимая ее маленькую, в белой перчатке, руку.

— Ничего, — произнесла она тихо, чтоб только он один и слышал.

— Ты счастлива, конечно?.. а муж все там?..

— Не-ет… — нечаянно на обе фразы Рина ответила одним словом, смешалась и потемнела. — Я переезжаю на днях к отцу…

— Развелись?

— Н-нет… но… долго рассказывать.

Какая-то тревожная безнадежность слышалась в голосе, придавленном, подобном вздоху, — так говорят разочарованные или жестоко обманутые люди, когда ничто уже непоправимо.

— А все-таки? — допытывался Дынников, не поняв, откуда на нее обрушилось несчастье.

— Не стоит, — поморщилась она, сделав немощное движение пальцами.

Точно с другого берега, она посмотрела на него далеким, чужим и в то же время завистливым взглядом и виновато опустила голову, когда он попробовал заглянуть в лицо… Она стыдилась!.. А прежний студент, носивший и зимой и летом бессменно красноармейскую, защитного цвета, рубаху и бумажные узенькие брюки, студент, которым пренебрегла она, — теперь стоял перед ней в коверкотовой тройке и шляпе, с туго набитым портфелем, в свежей сорочке, — будто нарочно, в отместку ей за все, нарядил его случай… Он торопился в Совнархоз на заседание, куда вызвали его с докладом, и поглядывал в ту сторону, где очередь поджидала такси.

В последнюю минуту, когда подходил ее трамвай, Дынников, осененный догадкой, спросил Рину о муже:

— Он сидит?

— Да, — шевельнулись чуть-чуть ее подкрашенные губы. — А вы где?

— А я — строю, — сказал он так, чтобы обоим — и ей, и мужу — ответить разом.

С чувством, близким к полному удовлетворению, он, чтобы не подавать руки, сделал полувоенный жест:

— Ну, пожелаю…

На этом, недоговоренном до конца, пожелании он оборвал случайное свидание, чтоб никогда больше не думать о ней…

Мутным облачком пронеслось теперь это воспоминание, однако ничем не отемнив мыслей, не оставив никакого следа.

«А лошади все еще нет», — молвил он про себя и тут же подумал о Подшибихине… С каждым днем все безнадежнее становится его незадачливый секретарь.

— Борис Сергеевич, — крикнул ему один из плотников, проходя мимо. — Тут лошадь за углом стоит… для вас, будто бы. Какой-то подежурил малость и убежал… возьми, если надо.

За углом бродил привязанный к колу буланый меринок, покрытый мешком, и, отставив переднюю ногу, мирно щипал траву, насколько позволял короткий повод. Инженер прошел мимо: лошадь была не его, а чужая, — но и поблизости не оказалось своей, хотя он, в чаянии найти ее, обошел оба соседних барака.

Оставалось только дивиться распорядительности Макара Подшибихина и заведующего конным обозом.

Меринка пришлось захватить с собой.

Еще издали узнал начальника с лошадью обозник и побежал навстречу. Борис Сергеевич уже готов был разнести этого долговязого парня, чтобы надольше запомнил, но первым заговорил тот.

Его объяснения, хотя и были многословны, зато, очевидно, искренни: сам, болея за рабочее время, за лошадей, он упорно добивается порядка — чтобы инженеры и десятники давали заявки накануне, — но все старания летят впустую.

— Например, секретарь ваш… — и зав. обозом, возмущаясь, рассказал о Подшибихине. — Лошади давно на работе, а он записку шлет с чужим парнишкой… а я его и знать не знаю.

— Куда такое дело годится!

— Я же заказывал с вечера, — недоуменно сказал Дынников.

— Ну, вот… а Подшибихин проспал, значит… да еще кричит на меня… а эту, — он указал на меринка, — я десятнику Мокроусову дал… Наверно, Подшибихин отнял у него и вам привел…

Инженер умолчал, что лошадь попала к нему совершенно случайно, а то бы так и стояла на привязи за бараком, а вечером пришлось бы искать ее всюду.

— Вы, Борис Сергеевич, подействуйте на него, — просил зав. — Какая ж это работа, если и вас и меня обманывает?

«Погоню к черту!» — решил Дынников, совсем не подозревая, как после того поведет себя секретарь.

Эти стандартные бараки-общежития, крытые тесом в одну доску под толь, одноэтажные, похожие на букву «Т», были рассчитаны каждый на полторы сотни жильцов. Одинаковые комнаты, отгороженные переборками, тянулись по обеим сторонам длинных сквозных коридоров. Дешевые, легкие, но не приспособленные для семьи, — они только на горячую пору могли служить убежищем от непогоды. Их рождала жестокая, все возрастающая нужда в жилье.

Место, где строился барачный поселок, носило название — «Медвежий лог». Тут тянулась к лесу кривая ложбинка с покатыми зелеными берегами, разветвленная на два рукава. Весной, в бурное водополье, текла по ней речка, — потому и не занимал этой ложбинки барачный поселок.

Несколько строений уже вторглись в глухую зеленую теснину, куда уходил Медвежий лог, а лес отодвинулся и с каждым днем отступал все дальше — но и терпя постоянные поражения, оставался таким же молодым, плотным, совсем не страшась занесенного над его головой топора. Умытый июньскими дождями, он свежо посматривал на первые становища пришедших сюда людей…

«Стоит иногда поучиться у природы ее возвышенному спокойствию!» — почему-то подумал инженер, унимая в себе раздражение: уж очень много всякой вредной суматохи и недостатков замечал он на площадке и никак не мог выправить.

За стеной недостроенного барака раздались женские беспечные голоса. Он заглянул в окно — рамы были еще не вставлены — и увидел внутри барака девушек. Они полдничали, рассевшись кто на чем, некоторые сидели прямо на половицах, усыпанных белыми стружками. Приятно пахло теплой сосновой смолой.

Смех и голоса прекратились, когда его заметили. По сколоченным доскам, положенным на подоконник, он влезал в барак, согнувшись, чтобы не задеть головой, — и жидкие сходни гнулись и скрипели под ним.

Переборки и печи не были еще поставлены, и поэтому здание напоминало огромный сарай, куда не добиралось солнце, и веяли тут легкие сквознячки. Плотники ушли обедать, но, по-видимому, и бригада Варвары Казанцевой здесь не вся. Самого бригадира тоже не оказалось.

Девушка, только что убежавшая от него, сидела почему-то тут же, вместе с работницами; перед ней на полу лежал хлеб на разостланной газете, а рядом сидела другая — полная, чернявая, с открытыми густыми волосами, с бойким, чуть свирепым взглядом, с сильными, неженскими руками, — это была Настя Горохова.

Она положила в подол весь свой обед — хлеб, воблу и связку кренделей, а напротив нее, на груде стружек и щепы, сидела третья, моложе остальных, поменьше ростом, с розовыми щеками, — Митрофанова Галя, на ней была зеленая юбка, какие носили комсомолки, и из черного сатина кофта.

Прочие как-то не остановили на себе внимания инженера: все они будто на одно лицо, одетые на общий крестьянский лад — в лаптях, в темных широких ситцевых юбках, в линялых кофтах.

— С нормой как? — спросил он, обращаясь ко всем.

— Белого хлеба мало дают, — выпалила Настя. — Пробавляемся вот кренделями, а они — в цене.

Комсомолка отвернулась, чтобы не прыснуть со смеху, а беглянка увела глаза в сторону.

— Я не об этой норме, — уставился на нее начальник. — Я спрашиваю вас о работе. Где бригадир?

Все молчали, а он ждал, переводя взгляд с одной на другую, но дольше всего остановил взгляд на Олейниковой.

— Тетя Варя в контору ушла, — сказала опять Настя. — На гавань нас переводят… пошла выяснять, чего там бумажные путаники надумали… гоняют с места на место, а для чего? — и сами не знают. — И в упор посмотрела на пришедшего: — А что? Или чего заметил?

— Да. Рамы не так кладете. Надо класть, чтобы не портились. И дорогу тесом завалили… а ездить где?.. по воздуху?

— Рамы еще до нас клали, а насчет теса — правильно. Наша вина. Тетя Варя придет — скажем… Как хочет сама, она — хозяин.

— Я хозяин-то, — воспротивился Дынников, сдерживая улыбку. Ему и самому понравилось такое привычное звучанье хвастливого слова.

— Указчиков разных тут много, — сердито кивнула ему Настя. — А тетя Варя у нас одна, — ее и слушаемся, — говорила она, готовая ввязаться в спор с этим новоявленным хозяином, который был, похоже, недоволен никем и ничем, — есть такие на вольном свете!.. Но тот уже молчал.

Разломив в ладонях крендель, Настя начала есть, разглядывая высокие сапожищи инженера; другие же стеснялись при чужом человеке есть и продолжали сидеть в тех позах, как застал он.

Вдруг догадавшись, что перед ними большой начальник, Настя поглядела исподлобья и с ребяческим любопытством спросила:

— Ты самый, главный, что ли?.. Ну?! — растерявшись совсем, всплеснула она руками: — Батюшки!.. а я-то болтаю.

Инженер улыбнулся ее искреннему неподдельному удивлению, а Митрофанова Галя опять толкнула ее в бок, — мол, договоришься до чего-нибудь! Но и это не уняло.

— А нас, дур эдаких, будете учить? — засмеялась Настя.

— Будем, всех будем учить. С двадцатого числа — курсы. Вы неграмотные?

— Не-ет, не все… Маруся вот — девятилетку кончила, Галка — тоже ученая, газету может, а мы, — она указала на остальных, — в грамоте не толковы.

К бараку подходили плотники — крупный, разноперый народ. Не ладилось у них дело с десятниками — все подбивали артель расценки поднять повыше, а Дынников заупрямился, и те сбежали, покинув плотников на молодого неопытного парня. Потому и получилось: оконные колоды поставлены без кошмы и прибиты гвоздями, прокладка прогонов на стенах положена в две доски, фальцовка явно плохая.

Поджидая их, Борис Сергеевич ходил по этому деревянному простору, иногда отшвыривая ногой обрезки досок.

— Как устроились? — спросил он между прочим.

— Все вместе, в балаганах живем, — живо ответила все та же Настя. — Как цыгане бродячие.

— А мне в палатках очень нравится, — заметила Мария чистым голосом, какие бывают у девушек, которые умеют петь.

— Вы где работаете? в конторе? — обратился он к ней.

— Нет, в редакции постройковой газеты… Но собираюсь уходить.

— Почему?

— Днем сижу почти без дела, а вечером завалят работой. А мне хочется вечером быть свободной, чтобы учиться. Если Гайтсман не пустит — все равно уйду.

Дынников спросил, где работала прежде, и, узнав, что она была учительницей и знакома с канцелярской работой, предложил перейти к нему в главную контору. Он, видимо, торопился, а Олейникова раздумывала, не зная, принимать ли это нежданное предложение.

— Соглашайся, чего тут, — подсказала Настя. — Ей богу, сумеешь.

В самом деле, пожалуй, не следовало упускать этой прекрасной возможности, какую ищут и не находят другие.

— Хорошо… а когда приходить?

— Завтра утром, — ответил Дынников.

ГЛАВА VI

Отцы и дети

Варвара Казанцева часто уходила на ночь в город, опасаясь за беспризорную свою квартиру, и едва успевала утром к началу работ. Так сама собой ослабла ее опека в бригаде, — на новом месте заводились новые порядки.

Тем временем грузчицы — так продолжали здесь звать их — быстро обжились в палатках, и чем дальше, тем оживленнее становилось тут. В сумерки заявлялись парни из Ключихи и жившие в палатках по соседству.

Сережка Бисеров оказался большим шутником и дружил с Настей, а Володька Сенцов — лихой гармонист — мог без устали играть всю ночь, лишь бы не уходили девки. А те и сами не умели коротать время в одиночестве. Почти каждый вечер собирались в Настину палатку, где было всего веселее.

Жили беззаботно, легко, никому не приходилось думать о хлебе, о жилье, а мелким невзгодам не придавали значения: молодость брала свое!.. Простота жизни, совместный на площадке труд и шумные по вечерам гулянки захватили девушек; только Катя Кожевникова оставалась такой же замкнутой, нелюдимой…

Варвара пыталась усовестить Радаева, когда бывала в городе, но не смогла ничего добиться.

Как-то среди дня Варвара Казанцева пришла к Кате и застала ее лежащей на койке — в белой нестиранной кофте с разорванным плечом и с непричесанными волосами.

— О чем думаешь, голубынька? — участливо спросила Варвара, присаживаясь к ней.

— А так, о чем придется. — И Катя обиженно поджала губы. — Все бросят — так призадумаешься.

— Полно а ты… зачем печаль на себя напускаешь!.. Живи, как люди… Уж очень ты опустилась что-то…

— Тебе хорошо давать советы, — отвернулась Катя. — А случись с тобой самой…

Казанцева перебила ее:

— А ты не злись. Этим судьбы не поправишь. Не знаючи жизни, видишь только свою печаль, а умом раскинуть да вокруг поглядеть — способности нету. Стоишь на мосту, а ищешь броду. А ведь теперь жизнь-то совсем по-другому идет!.. Бывало, гляди того, засосет бытейская гниль, — а помощи никакой ниоткуда: прав не давали, заботой да обхожденьем не баловали. Чуть баба посмазливее — так заманят, так улестят, а после на улицу выбросят… А на честную работу вступишь — себя не прокормишь. Учиться надумаешь — дорога камнями заложена, не перелезешь… Ты слушай, девонька, слушай.

— Говори, я слушаю, — сказала Катя неохотно.

— Я вот тоже, в твою пору, в город одна пришла — и много грязи под ногами видела, горькую полынь пила — ну только не сдалась, а даже напротив — силу в себе возымела. Потом замуж вышла за грузчика, — был ничего парень, а потом пить начал… Оба мы работали тогда на Любимовских пристанях, — только жизнь-то была нелюбимая, — горько улыбнулась Варвара. — А тут дети пошли. Я зову его обратно в деревню, а он не хочет. Тайком от меня избу в Ключихе продал, а деньги — по ветру пустил… Так, в пьяном виде, и ушел на тот свет.

Трое детей после него осталось. Дети с голоду пальцы до крови изглодали, а я гляжу, плачу — и на кусок им не могу заработать. Да еще хворь привязалась… Пошла грузить, а ноги не держат и перед глазами белые мухи летают от слабости. На пристани жара, шум, грохот… понесла ящик с папиросами и на сходнях упала… очнулась — лежу на берегу за лабазом и подле меня никого нет. И такой страх обуял, — хотела в реку сунуться, да ребятишек вспомнила: ведь меня они с хлебом ждут?..

Пошла было домой, да силы не хватило, — добралась только до ночлежки, — там грузчицы жили. Думаю, у них отлежусь и домой пойду. Одна знакомая приветила меня, на свою нару пустила. Вечером она ушла на пристань, а ребенка своего мне покинула:

«Понянчись, говорит, а то оставить не с кем».

Ночью вернулась она и за мои труды дала полкаравая хлеба.

Я расспросила: как жить она изловчается?

«А так, говорит, и живу — сама видишь. Нынче ты с моим дитем посидела, а завтра еще кого-нибудь попрошу, а вчера никого не нашла, так ребенка одного оставила… куда денешься? жить как-нибудь надо».

Сама она молоденькая, красивая — только бы и жить такой, да счастья на ее долю не хватило.

«От кого ребенок-то?» — спрашиваю.

«От лабазника, — отвечает. — Без этого на работу не брал. Теперь вот и маюсь».

Наговорились мы с ней досыта, поплакали, и ушла я домой. Отрезала ребятишкам хлеба, — а они глазенки-то вытаращили, и едят, и едят — таково жадно, даже испугалась я: уж не объелись бы!.. Маленького хотела грудью кормить, а молока-то нет.

Из троих детей выходила только одну Оксю, да и та в голодный год умерла от тифа… Ох, Катюшка, Катюшка! По гроб не забуду, во сне не засплю — уж так жалко ее, страх!.. Она ведь была бы тебе ровесница!..

Варвара крепилась, чтобы не заплакать.

— Да-а, таково-то вольготно было у жизни в лапах! А вам теперь что? Вольная воля, свободный труд. Тебе вот декрету дадут четыре месяца, пособие получать будешь и в бараке угол дадут, — я про тебя уже говорила где надо… Видишь, помощь со всех сторон. Подумай-ка: какие твои годы! На самой зорьке в жизнь идешь. Бери свое равноправие в руки и пользуйся им по-хорошему. Теперь человеку по работе цена. Понятно ли это? — спрашивала Варвара и, к досаде своей, понимала, что не доходят до Катьки такие речи.

— Ничего, обойдется… а Петьку забывать надо: не он один — свет в окошке. Молод месяц не на всю ночь светит.

И, собираясь уходить, сказала, что напрасно Катя не ходит на работу.

Кожевникова замолчала и, провожая ее долгим взглядом, подумала:

«Будто не понимаю, почто явилась: притворяется. Не пожалеть человека пришла, а лишний хомут надеть хочет. Тятя недаром про то говорил…»

Или уговоры Казанцевой подействовали на нее, или сама одумалась, но Кожевникова стала ходить на работу. Однако через три дня отказалась опять, жалуясь на свое нездоровье, хотя ни разу не обратилась к врачам и целыми днями лежала в палатке.

Как-то вечером она ушла куда-то, не сказав, к кому и зачем… К ее странностям давно привыкли и на капризы не обращали больше внимания.

Встреча с тем человеком, о котором недавно прослышала Кожевникова и которого всячески старалась избегать на людях, делая вид, что он для нее совершенно чужой и незнакомый, произошла в тот вечер в условленном месте. Нужно было ей о многом переговорить с ним, но тут пробежал мимо них Макар Подшибихин, — и пришлось разойтись, чтобы не навлекать опасных подозрений. И только успели в тот раз уговориться о дальнейшей встрече, да еще он денег передал ей.

Нынче после полден она поджидала его опять, часто выглядывая из палатки, и когда он прошел в лес, повременила еще немного.

Мокроусов Мартын забрался в густую частель березника, где невозможно найти места, чтобы присесть, и, никому не видимый с тропы, манил ее пальцем… Он был удручен ее положением.

— Ну вот что, — начал он, уставясь в ее глаза. — Не таись, говори, правду. На сносях ходишь? Я вижу — все одна ты. Стало быть, не замужем, а так… вдова при живом муже… Кто он?

Тихо всхлипывая, Катя рассказала о Петьке, который остался в городе.

— Я так и знал, — тяжело просопел Мартын. — Слова-то отцовы не пошли впрок. А ведь я для тебя, что мог, все сделал: и документ достал и фамилию другую проставил. Думал, умнее будешь, а ты… Эх, Катька, Катька! Узнает про это мать, непременно сюда приедет, наплачется, шуму наделает, — тогда и вовсе беда: узнают.

— Тятя, ведь я никому про тебя ни слова… и ей не пишу. Всем говорю, что неграмотная. Чего боишься?

— Не боюсь, а… тебя жалею.

Но в это Катька не особенно верила, потому что памятнее всего ей были давнишние побои да еще то, как спешно и холодно провожал ее отец из дома прошлой зимой. С тех самых пор не написал он ни единого письмеца, словно она и не дочь ему.

— Почему тебя на работе не видно? — спросил он. — Других вижу, а тебя нет.

— Я и так обхожусь, — наобум сказала она, не зная, что ответить на это.

Он помрачнел, и бессильный вздох вырвался из груди:

— Плохо дело, если так. Дома ни к какой работе не приспособилась, все лежала, и здесь так же… Да ведь, глупая твоя башка, на что ты жить-то будешь, ежели без дела сидишь? Работать надо! Привыкай. Лень — она не кормит, а в тюрьму ведет… Смотри у меня! Нашему брату теперь глядеть надо в оба. Хитренько жить приходится и прилежность к делу иметь. Неужто в разум этого не возьмешь!.. Уж пора бы, — не маленькая. Сама скоро матерью будешь. — Катька опять заплакала. — Не реви. Глаза-то у тебя сызмальства на мокром месте. Срок-то когда тебе?..

— Еще не скоро.

— На всякий случай еще денег тебе принес, поберегай, не транжирь зря-то, пригодятся. К себе я тебя не возьму: негде, и от людей опасно — все раскопать могут… Ты одна-то легче укроешься. Ты — баба, да еще с ребенком, с тебя взыск небольшой. Нынче такие законы: бабам-то всякие льготы дают. Трудись только, не бросят. И я не покину…

Ей надоели эти советы: приходила Варвара и тоже приневоливала к работе, и Настя Горохова, а теперь и отец за то же. Словно все сговорились. Маруське вон хорошо: на легкую работу поставили.

— Мало ли что, — прервал он со злостью. — Она, может, с образованьем, а ты и писать-то как следует не обучилась, а ведь могла бы!.. Я не осуждаю, а советую, как тебе лучше, а ты — бестолковая, в голове-то у тебя солома. Вот и выходит все вкривь да боком. Ну что же, как-нибудь проживешь. Вот что: хочу с тобой посоветоваться. Не знал я допрежь, что и ты тут будешь. Стройка большая, нам не тесно с тобой, а только… как бы чего не случилось…

— Что, и отсюда гонишь? — сердито взглянула Катька, не совсем поняв отца. — Ну что — и уйду.

Он всяко пробовал втолковать ей, что собирается уйти сам, что ее отнюдь не гонит, но она уже не слушала. Такой была она дома, такой, видно, и останется впредь. А может, и в самом деле, уйти ей на другую стройку, или опять на старое место, — подумал втайне Мартын, потому что не хотел искать для себя лучшей должности.

— А куда идти-то надумала?

Но допытывался он напрасно. Ничего определенного она не сказала ему: или сама не знала, как поступить с собой, или решила что-то, да не хотела сказать, чтоб избавить себя от ненужных ей наставлений и упреков.

ГЛАВА VII

У тихого болота

В том месте, где Медвежий лог разветвлялся на две ложбинки, стояла у леса живописная улочка брезентовых палаток. Серые полотнища шевелились от ветра, то надуваясь парусами, то западая опять внутрь.

Направляясь из гавани на бетонный завод, Дынников шел тропой к этому полотняному городку, который разрастется вскоре, чтобы исчезнуть с наступлением первых осенних заморозков.

Кажется, позавчера Борис Сергеевич слышал доносившиеся отсюда песни, девичьи и мужские голоса и шум беззаботного веселья. А теперь тихо и безлюдно тут. Из одной палатки выбежала пестрая лопоухая собачонка и, блудливо оглядываясь по сторонам, пустилась вдоль ложбины.

Дынников заглянул в крайнюю палатку, — она оказалась совершенно пустой — ни кроватей, ни стола, ни табуреток. Коврик примятой травы занимал всю площадь в ней: палатку только что поставили и не позже как завтра заселят.

Во второй — жили; у входа чернело круглое пятно от костра, торчали вбитые обгорелые колышки с развилками на концах, тесно стояли в ней деревянные кровати, покрытые одеялами, сшитыми из разноцветных лоскутьев; в углах — сундучки, корзины, вещевые мешки, под подушки засунута одежонка, а на одной из постелей лежал — краном вверх — давно нечищенный самовар. На постройку завода пришла сюда деревня, и в связи с этим усугублялись и без того великие трудности руководства людьми.

«Ничего, осилим», — сказал себе Дынников, радуясь тому, что народ прибывает на площадку.

Сидевшая на постели молодая женщина, увидев его, тут же поднялась и стала у входа — низенькая, нескладная, с круглым животом, впалыми глазами и веснушками на лице. Это была Кожевникова Катя.

— А вы… уже не работаете? — обратился к ней инженер.

— Да… я по дому убираюсь… обед нашим готовлю.

В палатку он не вошел, но и отсюда различил одну, опрятней других, постель, а на столике — газеты, книжки, и спросил:

— А это кто читает?

— Маруська Олейникова… В конторе работает, а живет с нами. Она девчонок грамоте обучает и сама на курсы ходит.

— А вы учитесь?

— Нет. Я ведь плохо понимаю, — ответила Кожевникова.

Осмотрев все палатки, Борис Сергеевич обнаружил древнего старичка, полуглухого и одноглазого. Это был тот самый старик, которого видел он, когда провожал Брайсона. В уголке приметил бутылку водки, запасенную, не иначе, к предстоящей гульбе. Она была никак не припрятана, — значит, обладателям ее мнилось, что прийти сюда никому из начальства долго не взбредет в голову, или не боялись вовсе.

Старик отвечал торопливо и все придерживал сухой ладошкой ухо, чтобы не пропустить какое-либо слово, и часто переспрашивал:

— Я?.. мое дело малое: добро стеречь да чайник скипятить… Чего?.. водка это, водка. Она сама по себе… не знай, для чего… Может, свадьба какая, аль так, весельства ради… Как же!.. к нашим ребятам с «Капказа» ходят, — товарищи навещают… Как же! На девок урожай ноне, — самый клев, — вот и ярятся… До того пляшем, до того бушуем, — ни одна держава за нами не угонится!..

Это ошеломило Дынникова.

— И ты заодно с ними? — невесело пошутил он.

— Я?.. как же… Я — нет. Я и смолоду-то водку не пил… и без нее в груде болит. — И он поцарапал грязную сухую грудь. — Мое дело малое — стеречь да кипятить… Ежели поднесут, — ну, выпью глоток, — чтобы людей не гневить. А то и так сижу, караулю… Кому чего подать — подаю… И опять гляжу, как они того… веселятся…

— Давно здесь живешь?

— Давно… никак недели две… Кто?.. а свояк меня прихватил… свояк тут у меня… Володька Сенцов. На новом поселке американам дорогу строил, а теперь на канавы поставили… Он и выписал меня на должность эту… Детей? Был сынок, да на германской убили… А окромя сына — нет у меня никого, — один как перст… Как сказали мне, что убили, — я бегом к старосте… Бегу садом да на сучок глазом и наткнулся, — свету божьего невзвидел!.. Вытек он у меня, глаз-то… что будешь делать!.. а прошлый год по осени и старуху проводил — на покой ушла. Попросился у дочери жить, — пустила… а вижу — в тягость ей… а зять, тот и вовсе прогнал. Никому стал не нужен… А в груде у меня, как сына лишился, с тех пор головешка теплится, жжет… Хоть бы глаза свежи были, — оно бы все полегче, а то ведь на вольный свет через одно окошко гляжу, А левый — совсем каюк! Вон, погляди-ка, родимый…

И тоненькой сухой рукой, которая, казалось, может зазвенеть при паденьи, поднял провалившееся, почти не живое веко, под которым обозначилась кровавая ямка, — и заплакал, всхлипывая по-детски и ощерив беззубый рот.

— Ты меня, чай, не прогонишь? Аль нельзя мне тут? Я безродный… Мотаюсь, где люди живут.

Он умолк, боязливо ожидая, и уже не плакал, — видно, и вещества такого — слез — больше не осталось в нем.

— Живи, живи тут, — бормотал Дынников, с ужасом заглянув в эту бездну чужих несчастий, никогда не испытанных самим; в голове непривычно шумела какая-то горячая, гнетущая сумятица, стучавшая в виски.

Жалость подсказывала ему — подыскать на стройке подходящее старику место, — но что найдешь такому?..

— Тебя как зовут-то?

— Меня?.. никак не зовут.

— Я говорю: как тебе имя? — почти кричал инженер, напрягая и без того сильный голос.

— Парфеном звать… Парфен Томилин… шестьдесят годов за сохой ходил, а ничего не выходил! — отвечал старик.

— Не обижают тебя здесь?

— А я ведь слушаюсь, потрафляю… что велят — делаю. Нет, не обижают пока. Ругают только, на дочь советуют в суд подавать, а я не подаю: жалко ее, она ведь мне дочь родная, а я что же, по судам ее таскать буду?.. Нет уж, ладно, проживу. Бог с ней… Мне уж немного осталось. — И весь дрожа, потянулся к нему: — Пожить-то мне тут дозволишь? Я не помешаю… Стройте, что надо, а я вскипячу…

— Живи, живи… я пойду, меня ждут там. Прощай покуда, — сбивчиво говорил инженер, точно отпрашиваясь.

Действительно, могли потрясти эти обнаженные страданья человека, на которого набросилась судьба и изжевала в мочалку… Семидесятидвухлетний старик, одетый в чужие обноски, видно, сам себя и обшивал. Он улыбался теперь, часто моргая единственным своим глазом, и делал массу суетливых, бестолковых движений.

— Я тебе пиджак и штаны пришлю, — сказал Дынников. — А это сбрось…

— Неужто? — ахнул Парфен и, моргая, заглядывал снизу вверх в глаза начальнику, чтобы убедиться — не ослышался ли, так ли понял?

Его лицо вытянулось, посветлело и даже борода — нечесаная, с прожелтью — казалась в эту минуту белей. Не ждал он такой доброты от чужого незнакомого человека…

— Дай тебе бог здоровья. А если неженатый — дай бог супружницу, коей лучше да краше нет… Бог тебя спасет, родимый.

Надев потемневший от пота, дырявый картуз и захватив измятое ведерце, чтобы заодно уж принести и воды, он провожал инженера до крайней палатки.

— Куда за водой-то ходишь?

— А в лесок хожу. Тут болотце у меня, болотце… как зеркальце, вода… вот и беру к чаю.

— На фонтан ходи… там вода чистая, — сказал Дынников.

— Нет, и тут хорошая… я привык.

Еще раз поблагодарил он неожиданного гостя и пошел обратно, тропой к лесу, позвякивая железной своей посудиной.

Нынче у палатки было особенно шумно — пели песни под лихую Володькину гармонь, Настя с Сережкой Бисеровым плясали до упаду и были пьяны без вина. Гармошки зов опять приманил сюда, в лесные сумерки, ключихинских парней, опять начались на луговине пляски — только шире кругом.

Один из ребят притащил гитару для Марии, которая умела играть и уже давно поговаривала Насте, что не плохо бы заполучить сюда свою, оставленную в деревне.

Пока она настраивала, все грудились в палатке. Забравшаяся под одеяло от зазорных взглядов парней, Катька украдкой, с болезненной завистью глядела, как бегают по звонким струнам ловкие пальцы Олейниковой. Настя Горохова бренчит на двухструнной балалайке, обучаясь игре, и все повторяет один мотив «Располным-полна моя коробочка», злобной тоской наполнявший Катьку. Потом все ушли в соседнюю палатку, оставив ее одну.

Молодой землекоп, — ласковый и проворный парень, — улучив минуту, подбежал к Катьке, погладил ее плечо и поцеловал в щеку.

— Эх ты, дуреха, — шепнул он, — гляди, весельство какое, приволье!.. а ты… Будь ты порожняя, — эх и покрутили бы мы с тобой!..

Когда убежал и этот — последний, — ей стало еще тяжелее. Все, кроме нее, собой распоряжались, как хотели, свободно, беззапретно, а ей недоступно ничто. Жизнь текла, как тусклые сумерки. Досада мешалась в ней со злостью, чувство бессилия с желанием отомстить Петьке, которого не удалось женить на себе, чтобы спрятаться от суда за его спиной, — тогда бы не понадобились ей и поддельные документы.

Злилась на своих товарок, которые сторонились, а скоро, если узнают, и совсем отшатнутся; злилась на отца, на весь вольный мир, где ей не оставалось доли в общем веселье… Может, с намерением и ушли сейчас девки, чтобы не стесняла их больше… И не про нее ли запели в соседней палатке песню:

Встань-ка, мамынька, пораньше

И послушай на заре:

Не твоя ли дочка плачет

На чужой на стороне?

На минуту вспомнив мать, которая одна осталась в деревне, Катька прислушивалась к голосам, и ее душили злые слезы; а когда стало непереносимо, сбросила с себя одеяло и чуть не прокричала:

— Черти! не бывать тому!

Но она не знала, что делать с собой, — а шум и песни опять ворвались в палатку, — Катька отбежала в угол и там затаилась… Ватага парней и девок прошла тропой мимо, бойко играла Володькина гармонь, которую почти заглушали дружные голоса.

Некоторое время спустя, когда перестали доноситься сюда звуки, Катька поднялась, наскоро оделась и, поглядев, нет ли кого поблизости, торопливо пошла в лес.

У небольшого тихого болота, закрытого кустами ивняка, остановилась, еще раз осмотрелась кругом, и вот, заметив в стороне тесную полянку среди густых сумеречных тальников, бросилась туда… Зеленая тьма, охватила сознанье, когда она прижалась к земле. В каком-то припадке безумия, суматошно спеша, она щипала изо всей мочи тугой оголенный живот, била по нему кулаками, извиваясь и скуля от режущей боли, которая пронизывала все тело насквозь; кусая губы, обливаясь потом, она каталась по кочке, чтобы убить в себе живое.

Но оно оказалось сильнее… Маленькое, едва ощутимое, но изворотливое и страшное, оно хитро увертывалось от ударов, прячась в ней самой, а она уже изнемогала от борьбы и звериной своей ненависти… Тогда она подползла к дереву, обвилась вокруг него как змея, и судорожными рывками толкалась животом, — но и это не действовало.

Уже выбиваясь из последних сил, теряя рассудок, она искала исчезнувший с головы платок, натыкалась на колючие кусты. Оранжевые вихри кружились в глазах, кружилось багровое солнце, надувались и лопались перед глазами эти оранжевые, зеленые и голубые пузыри… Платок очутился где-то поодаль, словно намеренно засунутый кем-то в корневище куста. С неимоверным трудом она подняла тяжелые, железные лапы дубняка, свисавшие к земле, и, поддерживая их рукой, наклонилась, чтобы поднять платок, — и тут упала, ткнувшись головой в траву…

Громкий и будто лающий голос раздался над самым ухом — и она очнулась. Открыв глаза, долго не могла узнать, кто это стоит над ней. В помраченном разуме рождалась первая мысль, но и она не могла пробиться к яви… Встать и бежать от страха не было сил, а он, этот человек в рубище, седой и сгорбленный, одноглазый, похожий чем-то на привидение, продолжал стоять над ней и шамкал широким беззубым ртом.

Он оглядел ее всю, ушел, опять вернулся и, уставясь ей прямо в глаза, о чем-то спрашивал. Она слышала какие-то отрывистые слова, но не понимала и, напрягая мысли, силилась припомнить что-то.

Нестерпимая боль в животе прояснила ее сознание, теперь она узнала перед собой Парфена Томилина и тут же схватилась за подол юбки, чтобы прикрыть голые колени.

— Чего ты?.. Катьк? — кричал он, гремя железным ведерцем. — Жива ли?..

Смысл этой речи дошел до нее позже, когда вспомнила все, — и перепугалась. Кажется, и он напуган был не меньше. Она глядела на него широко распяленными глазами, но словно в тумане видела бледное, перекошенное лицо старика. Единственный глаз его — выпученный, дикий — то приближался, то пропадал совсем, — все кружилось — и лес, и небо. Тошнота мутила внутри.

Вдруг, точно хлестнуло по глазам, она вспомнила все и в ужасе закрыла лицо ладонями.

— Ты что тут?.. Катьк? Али злые люди набросились? — спрашивал Томилин, весь дрожа от страха.

Катька приподнялась, едва перемогая слабость в руках, во всем измученном теле, но сил хватило только, чтобы подняться на колени.

Старик сунул свое ведерце в траву, помог ей встать на ноги и, обхватив за поясницу, повел к палатке, чуть сдерживая ее и шатаясь сам. На счастье, никого в палатке не было.

Уложив Катьку в постель, окутал одеялом, а ноги прикрыл платком. Она дышала шумно, жарко, ее лихорадило.

Наедине с умирающей (на то похоже было!) Парфену стало страшно, хотя за свой длинный век немало видел он всяких смертей.

Стоя в чужой палатке, он озирался кругом, — а вдруг придут? Но и в соседних палатках, и около них не было никого; в звонкой тишине слышалось только придушенное, прерывистое дыхание Катьки.

«Господи, твоя воля… допрыгались, — прошептал он и перекрестился: — Прости нас, грешных».

Дивясь происшедшему и качая головой, Парфен пошел к выходу, но теперь уж хотелось позвать людей: не умерла бы в самом деле!

— И куда народ провалился? Как на грех, ни единой души нет, — произнес он, беспомощно разводя руками.

— Постой! — позвала Катька. Голос ее хрипел. — Постой!

Парфен подбежал поспешно и, готовый помочь, наклонился к воспаленному и влажному лицу: оно горело.

— Ну старый черт! — прошипела она, поднявшись на локте. — Подглядчик проклятый!.. Тебе подыхать пора, за тебя на том свете давно пайки получают, а ты все бродишь, нюхаешь да глядишь, кривой дьявол!.. Не пикни про то, что видел!.. а не то — вовсе слепым сделаю.

Злая, растрепанная, она-задыхалась, мокрые волосы прилипли к вискам, большие ввалившиеся глаза, подернутые красноватой пленкой, горели жарко, — и вся она дрожала, как в припадке, грозила кулаком.

Старик отпрянул, съежился, виновато залепетал, что он действительно ничего не видел и никому не скажет ни слова, — хоть убей.

— Побожись святым крестом, ирод! — шипела Катька.

Парфен суматошно закрестился и повторил свою клятву, чтобы поскорей уйти от страшной беды, свалившейся ему на голову…

ГЛАВА VIII

Катькино бегство

Петька знал наперед, зачем позвала его Варвара, и с великой неохотой присел на лавку. Обутый в новые галоши на босую ногу, в синей сатиновой рубахе с расстегнутым воротом, без ремня, — он понуро глядел себе под ноги, где валялось в песке отбитое донышко зеленой бутылки, и поневоле слушал Варварины увещеванья.

Пестрой толпой двигался народ по улице; в городе всюду заметно предпраздничное оживление, а Петька был мрачен. Солнце клонилось к земле, от песчаной насыпи, согретой за день, исходило тепло.

— Не такие люди, как я, и то ошибаются, — выслушав до конца, проговорил он. — А под пьяную руку чего не натворишь. И то сказать: нет такого дерева, на которое бы птица не садилась. Ошибся — выбрал дерево, да не то.

— Глядел бы раньше. А как, по-твоему, женщину с ребенком бросать честно?

— В любви чести не разбирают. — И невесело улыбнулся, отворачиваясь: — Все мы адамовы детки, хотим одного, а получается совсем напротив. Я и сам тыщу раз покаялся.

— От покаянья резону нет. Задним умом и дурак умен. В голове-то у тебя, знать, реденько посеяно. А, как ни толкуй, за ребенка в ответе отец, и Катьку пожалеть надо.

— Тут дело-то вот какое, — вздохнул Петька, припертый к стене. — Не я, а она меня обманула… Ведь она — деревенского кровососа наследная дочь.

— Как то есть? — изумилась Варвара, и мысли ее завертелись злым вихрем.

— А так вот… у него четверо батраков при старом режиме было, а после — тоже. Еще водяная мельница была на три постава. Зимой на сплошной базе ликвидировали его как класс и все отобрали. И он куда-то ушел. А она сюда метнулась. Сперва мне сказала, что — беднячка, без отца, без матери, — ну мне и жалко ее стало, хотел жениться… А когда созналась, — не мог: нельзя же на обмане семью строить… Ну и бросил.

— Документы у ней, значит, поддельные? По чужой фамилии живет?

— Не знаю. Она говорила мне по секрету, что будто бы зять у ней в сельсовете… Ну и не проставил, что богатого роду и раскулаченная.

Тогда Варвара вцепилась в него:

— А ты почему молчал? для чего ты держал в секрете? Из какого расчету?.. Она жалуется, что ты грозил искалечить ее.

— Врет… пугать — пугнул действительно, только не битьем, а — тебе рассказать хотел… А она заплакала: «Молчи, говорит, а я с тебя никакого взыску не спрошу. Уеду». Ну я и промолчал.

— Так как же быть-то теперь? — совсем растерялась Варвара.

— Не знаю, — опять вздохнул Радаев. — А жениться на ней — тоже хорошего мало. Один раз обманула — и еще обманет… Такая натура. В общем, остыл я к ней…

Прежде заносчивый и своенравный, он сидел теперь смирно, даже приниженно, и в мыслях нещадно ругал себя. Держась за лавку обеими руками, смотрел в землю тяжелым взглядом, и грубое лицо его казалось необыкновенно грустным.

С тех самых пор, когда бригада грузчиц переселилась на площадку, его изводила тоска — душевная хворь, против которой не знал лекарства. Однажды собрался было совсем идти к ним, но раздумал, потому что не хотел больше видеть Катьку.

— А как наши-то живут там? — спросил он.

— Хорошо живут… Два вечера в пятидневку на курсы ходят… Вчера собранье было. Работой довольны. Пока в палатках живут, а там и бараки выстроят. — Он слушал молча, с завистью. — Скоро цеха закладывать, — народу всякого много надо.

— А если и я туда, к вам, приду, мешать не будешь?

— Я мешаю только глупости делать да вред чинить, а если ты с добрым намереньем, — так отчего же?.. Силой и уменьем ты не обижен, а работы там много… Приходи. Девчонки тебя по-хорошему вспоминают…

— Ну? — обрадовался Петька. — Так я приду скоро…

Проснувшись, Мария увидела подле себя, на краешке постели, Горохову Настю с тревожным испуганным лицом и, еще не зная, что случилось, забеспокоилась тоже.

А та припала к ее уху, кивком указала на Кожевникову и зашептала тихо:

— Чего-то с ней удивительное… никак не пойму… Бредила. Уснула недавно… Вы как мертвые дрыхли, а я — чуткая.

Олейникова привстала. Закрытая с головой одеялом, Катька спала, старое заштопанное пальто съехало с постели на пол, и Настя подобрала его, одела ей плечи, пройдя на цыпочках по земляному полу.

Потом легонько разбудили Митрофанову Галю и, втроем уйдя за палатку, гадали, отчего могла приключиться такая хворь. И бред, и глухие вскрики казались очень подозрительными, но никто не догадывался об истинной причине.

Ради больной Настя была согласна отказаться от прогулки на реку, о чем уговорилась с ребятами. Но в палатке оставалась на весь день одна пожилая работница, она и выручила девиц, обещав посидеть с больной.

Они позавтракали, надели лучшее, что было у каждой, а Митрофанова Галя даже подкрасила слегка губы; посидели, пождали ребят, Мария поиграла на гитаре, — но в соседней палатке все еще было тихо.

— Вот окаянные! проспят до вечера, а потом суматоху подымут: «Едем!» Я тогда откажусь, — брюзжала Настя, которой всех больше надоело ждать.

Но тут появился старик Парфен. Он почему-то не вошел в палатку, а остановился у входа и, несмело заглядывая внутрь, попросил хлеба.

— Не хватило у меня малость, — сказал он, — а ребятки торопятся. Вот мне и некогда в ларек бежать.

Настя резала хлеб, а Парфен переминался у входа и все таращил единственный глаз свой, стараясь издали посмотреть на Катьку. Та зашевелилась, подняла голову, но, увидав старика, легла опять, отвернувшись к полотняной стенке лицом.

Когда Парфен ушел, девицы подступили к Кожевниковой, — но она сослалась на простуду:

— Вчерась ковшик воды выпила… студеной… да искупалась… Вот и схватило.

И было на то похоже. С ее лица понемногу сходил густой и жаркий румянец, ввалившиеся глаза казались уже свежее, а синие, точно искусанные, губы начинали будто розоветь, и дышалось ей легче.

— Ничего, пройдет, — с беспокойством глядела на нее Настя. — У Степаниды ромашка есть, я сейчас принесу…

Она убежала в крайнюю к лесу палатку и скоро вернулась с сумочкой.

— Вот и здоровья тебе принесла… Заварю кипятком и выпей — все как рукой снимет.

К общему удивлению, Катя запросила денег.

— На что вам? — спросила Мария, не спуская с нее настороженного и недоверчивого взгляда.

— Я отдам… надо мне… пятнадцать рублей…

— Не в город ли хочешь?

— Да, ко врачу… частному… а здесь лекаря-то плохие.

В это верилось, но денег от получки осталось в обрез: кое-что понадобилось купить каждой, а следующая будет только через неделю. Все же сложились по трешнице, потому что просила на нужду, из которой надо было выручить, и Настя, передавая деньги ей в руки, наставительно сказала:

— На, лечись на добро здоровье. Почти последние отдаем. — И сердитая зоркость засквозила в ее лице. — Только смотри у меня!.. с ребенком чего не наделай. Тогда и не приходи.

— Чего учишь… и сама знаю.

— Знай-то знай, да с подругами так не живут… больно скрытная ты. Когда вернешься?

— Приду… поскорости, — неопределенно ответила Катька, явно тяготясь расспросами.

— Подождала бы тетю Варю.

— Ну да подожду… не украдкой ведь, а по совету.

Девицы ушли, а вскоре после них Катька услала пожилую работницу за лекарством в Ключиху и, оставшись одна, села за стол.

Есть не хотелось, но она жевала долго — про запас, одобряя черный хлеб свой чужим сахаром. Потом, наевшись до одышки, надела на себя все, что имела, чтобы не нести большой узел, и пошла той окольной проселочной дорогой, где не могла встретиться ей Варвара.

Пройдя версты три, увидела встречную грузовую машину, одиноко стоявшую вдали посреди дороги, которую сжимал с двух сторон густой кустарник. Шофер лежал на спине под колесами и что-то устраивал.

Катька остановилась в нерешительности. Первой мыслью было — подойти к парню и попросить, чтобы подвез до города: большая часть пути оставалась еще впереди, а ноги уже ныли от усталости.

Но всякая встреча была ей теперь опасна, и, почувствовав безотчетный страх, она метнулась в лес. Несколько минут простояла в ожидании, не тронется ли машина, но и ждать было жутко.

С неимоверным трудом раздвигая руками колючие кусты впереди себя и стараясь как можно меньше делать шуму, она пробиралась частым, почти непролазным березником, который царапал лицо и руки, потом, высунув голову из зеленой чащи, огляделась.

Грузовик, зарываясь в пыли колесами, удалялся быстро, громыхая пустым кузовом, а когда совсем скрылся за поворотом, — Катька выбралась опять на дорогу.

ГЛАВА IX

Растворенная душа

У палаток жгли костры, готовили ужин, стояло вокруг немое безветрие наступающей теплой ночи, и всякая травинка, каждый листок пахли дымом и сыростью, когда молодежь вернулась с реки.

Володька Сенцов проводил девушек вплоть до палатки, а Сережка поотстал от них и, любопытства ради, заглянул в первую палатку, которая еще утром пустовала… Теперь в ней разместилась новая артель.

Просунув в палатку стриженую голову и, крутя ею, молча разглядывал он незнакомых людей и вещи. Трое ужинали прямо на земле, подложив под себя пиджаки; четверо отдыхали на койках, а в углу были сложены ящики с инструментом. По одежде, запачканной известью, и инструменту легко было определить, что это — каменщики.

Восьмой жилец — рыжеватый парень, в сатиновой синей рубахе, в новых галошах на босу ногу, с крутыми дюжими плечами, какие бывают у молодых и сильных грузчиков, с густыми вьющимися волосами, сидел на некрашеном сундучке и починял сапог, зажав его между колен.

— Здорово, страннички! — поприветствовал Сережка новых своих соседей. — Отколь притопали?

— Из Владимира, — неохотно отозвался молодой мужик в лаптях, лежавший на голой койке.

— Значит, клюковники?.. «По клюкву, по ягоду-клюкву», — почти пропел Бисеров, бойко поглядывая светлыми озорными глазами. — Очень приятно, честное благородное… С новосельем вас!..

Каменщики ответили на это приветствие, кто как умел, а кудрявый рыжак промолчал, — был он, видно, не разговорчив, как и подобает мастеру сапожных дел. Засунув в голенище круглое поленце, он повернул свое сооружение подошвой вверх и принялся вколачивать в мокрый каблук гвозди. Бил метко, твердой рукой, — только почему-то надлежащего инструмента подле него не было.

— Крепко бьешь, да порется, — сказал опять Сережка, наблюдая за его работой и напрашиваясь на разговор. — А ты, — уж если приехал, — так вынимай свои щипцы — клещи — рашпили, и дело ставь на фабричный лад. — И вспомнив о своих разбитых ботинках, поинтересовался: — Заказы с воли берешь?

Но парень принял это как злую насмешку.

— Пошел к черту! — огрызнулся он, прогоняя назойливого гостя, как нищего. — Чего пристал, скобленый затылок?.. Или выглядываешь, что плохо лежит?

Тут уж ощетинился и Сережка, задетый за живое, и, кашлянув с достоинством, сказал:

— Я к тебе, родной лопоток, с добрым приветствием да о домашним вопросом, без чего безусловно никто не живет, а ты — в бутылку… да еще вором честишь, в первый раз человека видя… Что у тебя в голове-то?.. клюквенный кисель, что ли?

Вдруг кто-то сзади дернул его за плечо, — это была Настя Горохова.

— Уже сцепился?.. нельзя одного оставить, — заворчала она на Сережку, как жена на пьяного и скандального мужа. Она прибежала сюда, заслышав у первой палатки недобрые голоса, не сулившие ничего, кроме драки. — С кем ты это, репей?

— Да вон с товарищем «Киселевым» поцапались, — ответил Бисеров насмешливо и пошел прочь. — Владимирской клюквы отведал — немыта и кисла… пойти хоть сладким чаем запить.

Настя не поняла ничего из его слов, не знала никакого Киселева, а, заглянув в палатку, ахнула от удивления и радости:

— Ба-а!.. Петька! Неужто ты?

— Я… а это — ты?.. Настя! Здорово.

— Здравствуй… когда появился-то?

— Нынче, перед полднями… Вчера с Варварой разговор был, а утром — махнул сюда… Стало быть, вы здесь? а Галка? а Маруся?..

— Вместе, в одной палатке… Маруся теперь — секретарь, а мы завтра — в гавань. А ты как надумал сюда?

— Вот так, — смущенно и обрадованно улыбался Петька Радаев, разводя руками.

— Да как?! — кричала Настя.

— Да вот этак… чего, думаю, время вести, давай пойду… Ну и пришел… Тут у вас народу всякого — тьма, а никого не найдешь. Наворошили делов — заплутаться можно… да вот на счастье наши, владимирски, увидали меня. Ну я и пристал к ним пока.

— Во-он что… а здесь работы полно, — торопилась Горохова сообщить ему все разом.

Сережка, сидя на койке, уже разувался в палатке, но тут долетели к нему крик Насти и голос рыжака — такие радостные, нетерпеливые, будто встретились близкие люди, не видавшиеся несколько лет… Одна нога в сапоге, другая — в портянке, Бисеров выскочил на лужайку и увидел: Настя ведет знакомца к своей палатке.

— В чем дело? — озадаченно и ревниво крикнул Бисеров.

— Наш!.. кого не чаяли!.. Идем и ты к нам, — звала его Настя к себе в палатку.

— Хм… Принципиально не желаю. — И Сережка тут же вернулся обратно.

Совсем не по вкусу ему появление этого парня, о котором, конечно, не без умысла, не упоминала она ни разу… Сережка уже не снимал, а буквально сдирал с ноги узенький модный сапог, и вот не жалея добра, швырнул под койку.

«Верь им после таких сюрпризов, — подумал он с ненавистью. — Днем на реке говорила одно, ласкалась, а теперь — другое…»

Парфен Томилин приготовил ребятам чай, на столе мигала керосиновая лампа, поставленная на кусок жести, и Володька Сенцов, стоя подле нее, внимательно разглядывал себя в осколок зеркала.

— Что? — буркнул Сережка раздраженно. — Проверка своей красоты на предмет улучшения?.. Хорош и так… Только наши девки хитрее нас: близко подпускают — да руки обшибают.

— Ничего. Свое от нас не уйдет, — ответил Володька, помня завтрашний вечер, о котором условился с Галей.

— Нет, пожалуй, и уйдет… в шабрах у нас еще артель поселилась… восемь уховертов — ай да ну!

— Да, приехали, — робко вмешался старик Парфен, наливая в железные кружки мутный, с мусорком, жиденький чай. — По каменному делу маштаки из Владимира.

И принялся резать черный хлеб — каждому по большому ломтю. Ребята всегда ели помногу.

— Ты что же, деда, веников нам заварил? — по-хозяйски молвил Сенцов, лениво размешивая ложкой сахар.

— Зачем веников?.. доподлинный чай… только не свежий. Новый-то чаек берегу я, чтобы по-надольше хватило.

— Ты этак нам миллион накопишь.

— Вот и накоплю, — ответствовал Парфен, довольно пощуриваясь от того, что Володька — владетель его судьбы — пришел в хорошем настроении.

Ребята уселись за стол. Сережка после одной кружки улегся спать, зато Володька Сенцов пил до того усердно, что Парфену пришлось еще раз кипятить чайник. Кипяток поспел, и Парфен, опершись локтями на худые колени, молча сидел в темном углу, на низких нарах, сооруженных из двух поленьев, положенных на землю, и двух украденных Володькой тесин, покрытых хвощовой чаконкой, и терпеливо ждал, пока Володька не «удоволится».

— Сам-то ужинал ли? — спросил Сенцов, разопревший от горячего чая.

— Нет, — зашевелился старик. — Я после тебя уж.

— Ешь давай, — и подложил к его краю два куска.

— Бог спасет, родимый. Мне и одного хватит, — засуетился Парфен и не сдержал тяжелого вздоха, вырвавшегося некстати.

— А чего вздыхаешь? Нездоровится, что ли?

— В груди болит… давнишняя хворь. — Старик лгал, не решаясь сообщить о Катьке, мысль о которой не покидала его.

Володька покрякивал и отдувался, стаскивая ботинки, потом уложил в сундучок гармонь и лишь только лег, захрапел на всю палатку.

А Сережке было не до сна: чудесный день закончился совсем неожиданной и неприятной стычкой с Радаевым… «Копнуло же черта заглянуть в чужую палатку!.. и ничего там не нужно мне было… Ботинки, правда, худые… ввязался в историю!.. Только себе навредил».

«Клюква!.. теперь, поди, цветет!.. и с Настькой про меня, наверно, разговоры всякие», — тревожился Бисеров, очутившийся в положении слабого и обманутого.

Вместо ясных мыслей, которые давались ему всегда легко, теперь была в голове несусветная путаница… «Володьке что?.. смазлив, покладист, имеет музыку — таких девки любят. Умом не больно остер, зато в жизни везет: Галка вон так и липнет… а вот у Сережки и к музыке сроду влеченья не было, и оспа испятнала лицо рябинами… Как умом ни блесни, а все — рябой! Заметно каждому. Против веснушек средство какое-то есть, а эти — носи до смерти!»

«Ну и он — сапожник этот — не ахти красавец! — пробовал утешить себя Сережка. — Напрасно к нему Настя — с растворенной душой!..»

Тихонько, чтоб не разбудить кого, он пошарил на тумбочке, так же осторожно достал из кармана спички и отвернулся к полотняной стенке. Володькино зеркальце было дешевое, меньше ладони, к тому же разбитое — с звездой в углу, а спичка сгорала быстро, обжигая пальцы, — но все же успел разглядеть себя придирчивым взглядом… Кроме крупных неглубоких рябин на смуглой коже, нет никаких изъянов, зато глаза — с огоньком, и зубы ровные, чистые — не болели ни разу, и лобик умный, а русые густые волосы и прическа ершиком — первый сорт…

«Ничего, повоюем! — заключил он. — А завтра саму расспрошу, все до мелкой подробности, чтобы ясность иметь».

Зеркальце опять положил на то место, где оставил Володька, и только было улегся…

— Сереж… Сережа, — позвал женский вкрадчивый голос. — Выдь-ка сюда.

Узнав Настю, он поспешно, кое-как оделся и бесшумно выскочил из палатки. Необычный вызов насторожил его, но и обрадовал.

— В чем дело? — спросил Бисеров с подчеркнутым отчуждением.

Настя отвела его в сторону и, припав ртом к самому уху, завздыхала:

— Катька-то… обокрала нас!

— Не может быть?..

— Обокрала… и меня, и Маруську, и Галку — всех! и деньги, кои остались, все забрала… обделала подчистую, пока на реке были.

Сережку начинало знобить.

— Найдется, — все еще не верил он. — Поищите хорошенько.

— Да все перешевыряли — нет!

— А сама-то где?

— Сбежала, тебе говорят! Как быть-то — посоветуй?

Но и он терялся: в самом деле, куда пойдешь ночью?

— И тети Вари, как на грех, нету. Пойду, Петьку разбужу, — заторопилась Настя.

Но Сережка поймал ее за руку:

— Подожди, — требовательно сказал он, а сам медлил, не решаясь о чем-то спросить.

— Ты что? — взглянула она пугливо и уже совсем тихо, но настойчиво повторила: — Пусти…

— Сперва скажи: кто он тебе?.. симпатия или кто? по совести, без игры в жмурки.

Тут она поняла, что встревожило Сережку, и ее лицо расплылось в улыбке, а глаза стали большими. Сбивчиво и торопливо, словно оправдываясь, она рассказала о Петьке, что знала, а о себе — и говорить-то было нечего…

— То-то, а я подумал…

— Да нет же! ничего нет и не было. А ты уж сразу и загорелся? Смотри, совсем не сгори, — улыбнулась она… — Так Петьку-то разбудить, что ли? — Она уже спрашивала и ждала, готовая поступить так, как скажет Бисеров.

— Как хочешь… а лучше — иди спи. Беду поправим общими силами: деньги у нас с Володькой есть — выручим.

— Ну прощай тогда. — И сама, дотянувшись губами, поцеловала. — Прощай… А с ним помирись: негоже получилось у вас… Ночь-то, Сереж, погляди, какая! — залюбовалась она, совсем позабыв ущерб и беспокойство, причиненные Катькой. — А я иду к тебе и боюсь чего-то. Темно уж очень… дороги к тебе не видно.

— Бояться нечего, — тихонько говорил Сережка, напрасно стараясь придать сухость своим словам. — Все спят, а я… и думы разные… безусловно, мол, у ней с ним что-нибудь есть, ежели такая встреча… Идем погуляем, все равно не спится…

Ей и самой хотелось побыть с ним. Они немного прошлись тропой мимо палаток и скоро опять вернулись.

— Нет, Сереженька, спать надо. Завтра ведь нас рано-рано поднимут, — сказала она с улыбкой, — Иди-ка спи, суматошный…

В палатке все спали.

Сережка впотьмах осторожно прошел к своей постели и улегся тихо, чтобы не разбудить кого. Он старался заснуть, — но было опять не до сна.

«Ну вот и выяснилось, — подумал он облегченно. — Значит, Петька тут ни при чем… А то бы — пошла война! Оказывается, как здорово ошибиться можно?.. А Катька эта — действительно… своих обокрасть. Ведь только додуматься надо!.. А мы ее тут жалели».

Потом припоминал свою работу на канавах, когда поднимали «Лорейн», слова Колыванова, его строгую речь на собрании в столовой и выступление Харитонушки, который, не называя имен, но безусловно имея в виду Володьку Сенцова и Бисерова, говорил с осуждением:

— Поискать таких лодырей, как мы!.. Государство большое, изо всех сил старается, чтобы народу жить легче, а находятся люди, которые… кроме болтовни, ни на что не способны.

Выгоднее было тогда Сережке промолчать, и он сдержался. Зато, когда расходились с собрания, нагнал Харитонушку и спросил:

— Так уж никакой способности? Никакого таланту? Значит, негодный брак, балласт?

— Выходит, эдак, — согласился старик. — А если бы за разум взялись, так совсем бы не плохие ребята… Ты, Серега, парень с понятием… а вон догляди, как Настя Горохова старается… прилежности у нее на вас на всех хватит… Хоть бы перед девчонками-то постыдились, право!..

Нынешний вечер, особенно объяснение с Настей, всколыхнули Сережку, и он, чувствуя, как стучит в висках от непривычного напряжения мыслей, потер лоб: «Да, неладно у меня получается… Настя пока не замечает… а потом увидит, что ленюсь… И Колыванов тогда на собрании сказал: «Лентяев бить будем — и рублем, и в газете…» Он сделает… Баловством да смехом завод не выстроишь, тут впрягаться надо. И не одному, а всем».

Определив свою дорогу, Сережка уже не мог оставаться один, наедине со своими, мыслями и позвал Сенцова, который спал рядом, заливаясь храпом на всю палатку.

— Володька, — будил он, толкая его в спину. — Какой же ты друг мне, ежели дрыхнешь бессознательно в такое время?

— Чего ты? — недовольно промычал Сенцов, оторванный от сладких снов. — Какое время?

— А вот такое… давай поговорим. Вопрос имею.

Володька очнулся не сразу, а Сережка, свесившись головой с нар, дышал ему прямо в лицо:

— Подлец ты, честное мое слово… гнать надо за такие доблести! И опять же лодырь ты непролазный… За что тебе деньги дорогие платят? Глядишь только, как другие работают, а сам от лени в тоску впадаешь и даже ударился в пьянку. Какой в тебе резон жизни?..

— А сам-то? — начинал сердиться Сенцов, вспомнив прошедшие дни, когда Сережка зубоскалил больше всех и тоже болтался без дела.

— Вот и говорят тебе, что совесть у нас, безусловно, луженая… Зачем в обман пустились, ежели Дынников на нас понадеялся и с первого же разу, как хороших людей, обещал бараком удовлетворить, а после — к станкам поставить?.. Наверно, прочие остальные глядят на нас и дивуются: ай да молодежь! ай да колхозники!.. Ведь мы этак новый завод на сто процентов заморозим и себе никакой выгоды… Стыд, честное благородное!.. а девчонки здесь, гляди, какие чудесные… Вот пропечатают нас в газете — и все будут пальцами указывать… Ты думал про это?..

— Нет, не думал, — сознался Володька, стараясь во тьме разглядеть лицо приятеля: всерьез он говорит все это, или опять озорная полоса нашла по причине бессонницы.

— Я давно втолковываю, что одного шарика у тебя не хватает… Думать надо!.. Что мы — пеньки с глазами? На поденку к попу пришли али завод строить? Разница! То-то вот и оно… Харитонушка правильно сказал… у него «чердак» светлый… Я его уважаю… Так вот какое мое предложение: давай из борозды не вылазить, не болтаться из стороны в сторону, а впряжемся и — повезем… это даже интересно с точки зрения: были, так сказать, в хвосте колонны, потом вдруг обогнали. В комсомол вступать надо. Понятно?..

— Давай, — согласился Володька, уразумев наконец суть Сережкиных слов.

— Только чтобы — работать всерьез, без трескотни, без отказу?..

— Уж такое условие: браться за гуж — так обеими руками.

— Вот именно.

Старик Парфен, спавший всегда мало, проснулся, когда скрипнула чья-то кровать; мимо него во тьме прошел кто-то, наверно, Сережка, потом вернулся, — и старик скорее почуял, чем услышал, что ребята зашептали о чем-то. Ночь была на исходе и Парфен, жалея молодых, сказал:

— А вы спите, ребятки… Утро ведь скоро… Наговориться-то еще успеете… Вам отдохнуть надо. Утро вечера всегда мудренее.

Но они не слушали его, и только когда в Ключихе пропели петухи, долгая закончилась беседа, и Сережка заснул.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

От бессонной ночи ломило кости, члены отяжелели, но Парфен поднялся рано, когда еще все спали, и, захватив ведерце рукою так, чтобы не гремело, вышел из палатки, ежась от тумана, накопившегося в низине.

Уже подступало утро: рделся на востоке розовый большой цветок и мокрой листвой березника шелестел молодой ветер. Какая-то птаха, невидимая в омуте лесов, начинала первую песню, но все срывался тонкий ее колокольчик.

Парфен подошел к озеру, которое пряталось в кустах, рукой разогнал зелень и, когда получилось круглое зеркальце, зачерпнул воды. Тут же и умылся, а вернувшись к палатке, разжег костер на прежнем месте, повесил котелок на козлы и сам присел подле него на чурбашок.

Когда нагрелась вода, начал будить ребят:

— Вставайте, молодчики!.. пора уж. Гудок на бетонке — вон как того… заливается, — подыматься велит… И денек хороший… Вставайте, пора… Я сейчас вскипячу.

Понемногу нарастали шумы и голоса в палатках; протяжно, на высокой ноте, гудел на постройке гудок; на луговине у палаток, смеясь и перекликаясь между собой, умывались автостроевцы.

Вышел и Петька Радаев. Стоя поодаль палатки, он озирал незнакомые места, и все ему было непривычно новым: и полотняная деревенька, и люди, и высокий стрельчатый остов бетонного завода, и отодвинутый лес, и крупные высокие холмы нарытой глины, и новые здания в тумане, и барачный поселок, и развороченные кругом пустыри.

Туман понемногу трогался, бесшумно тек широкой рекой и, точно баржи на рейде, виднелись над ним крыши бараков.

Подходя к умывальнику, где теснились молодые ребята, Петька приметил одного паренька в зеленой, выжженной солнцем рубахе, подпоясанного ремешком, — русого, рябоватого, стриженного под бокс, — с волос текло, — и сразу узнав вчерашнего своего противника, хотел пройти мимо.

Но тот вытер руки, взмахнул полотенце на плечо и превесело, как ни в чем не бывало, воскликнул:

— Здорово!.. Как почивали, Иван Никифорыч?

— Не Иван я, а Петр… Радаев Петр.

— Знаю… Это я так… книжку читал у Гоголя… Интересно… Там тоже двое поссорились — только помещики… два Ивана… Не читал?.. Можешь попросить у меня, и я безусловно дам.

Примеряясь, как теперь держать с ним себя, Радаев усмехнулся, чтобы облегчить возможность примиренья:

— Я — не белая кость, а — грузчик… три года стажу.

— Да знаю, — изогнулся парень, пощуриваясь хитро. — Я ведь шучу все. — И сразу стал серьезен. — Ну, будем знакомы: Сергей Бисеров… колхозник первого призыва.

Петька вспомнил вчерашний день и, несмотря на обычную свою мрачность, засмеялся.

— Да уж мы сознакомились. — Но протянутую руку пожал с удовольствием.

— То — не в счет… безусловно — обоюдная ошибка… А в общем, знай: мы — народ мирный, в дружбе живем… Работать умеешь? — начал Сережка, входя в допросную роль и мельком взглядывая на палатку, из которой уже два раза высовывалась и опять пряталась Настя.

— Могу, — качнул головой грузчик. — Силой не обижен.

— Куда лыжи направить думаешь?

— А мне все равно… хотя бы в гавань.

— Тогда шагай в отдел кадров… вон — крыша виднеется… и просись в нашу бригаду. С нами тебе прямой резон — о чем разговор после… Валяй.

Бисеров уже по-приятельски, всей ладонью, хлопнул его по плечу и побежал к своим.

— Ну как? — окликнула его Настя, когда он поравнялся о их палаткой. — Сосватались?

— Есть такой сорт!

И Настя поняла, что Сережка не только помирился с Радаевым, но и вместе работать будут.

Дороги и пустыри ожили, со всех сторон двигался народ на постройку, гудели на шоссе автомобили и второй раз завыла бетонка.

Часть третья

ГЛАВА I

Большая семья

Автобус, набитый людьми, уже трогался с места, и Варвара Казанцева едва успела вскочить на подножку. В душной тесноте пришлось бы стоять больше часу, но случившийся тут Харитонушка уступил ей краешек сиденья подле себя. Был он в новом недорогом пиджаке — в серую полоску, таких же брюках и держал на коленях небольшой узелок.

Минут пять спустя, когда немного порастряслось и стало в кузове чуть посвободней каждому, он повернулся к ней лицом и заговорил, будто сам с собой, не заботясь о том, слушают его, или нет:

— Бывало, мужичок в глаза машину не видал, а ноне и по рельсам, и по воздуху, и по земле катят, — только успевай оглядывайся. Вчера вот тут, у базара, подвернулась одна с орехами — так они у ней под колесами-то, ай-ай, защелкали!.. Хорошо, что затормозить успел.

— В город-то часто ездишь? — спросила Варвара.

— Нет… когда разохочусь. Сынок у меня там, учится. Деньжонок ему возил… студент он, скоро инженером будет. Вот я и того, ездил по домашности. А часто — где тут!.. Одно беспокойство: далеко ведь, а народу развелось — полно. Машина — ее поймать надо. Прошмыгнет мимо носа, только ее и видели. Хочешь — дожидай другую, а не то — за этой беги, а она тебе в нос бензином чихает. Я намедни одну секунду не поспел — ушла окаянная! Потрусил за ней, да нешто нагонишь! Так и шел всю дорогу пешком, как в старо время. А мне говорят: прогульщик… А какой я прогульщик, ежели за ней вприпрыжку бежал, как заяц, и чуть не задохнулся до смерти!.. Кабы помоложе был, ну тогда другой разговор, — может, и достиг бы.

Вытянув шею, он посмотрел на шофера — тот был очень молод, наверно, неопытен, — и не внушал доверия.

— Нам с тобой, Варварушка, не прогадать бы? Солнышко в горку ползет, а мы все по ямам мотаемся да скрипим. Этот оголец, как покойника, нас везет. Как бы чего не случилось…

Изношенная машина тяжело переваливается с боку на бок, покачивая людей, с трудом вползает на пригорки, еще тише и нерешительнее спускается в низинки, но мотор ревет, дребезжат стекла, и резкий, металлический, какой-то злобный вскрик прорывается часто-часто.

Дорога избита колдобинами, колеса по временам зарываются в глубоком песке, потом — полверсты шоссе, выложенного булыжником, и тут машина набирает скорость.

Идущие гуськом и группами по дороге строители отходят на обочину, шагают луговиной — с мешками за спиной, с сундучками, корзинами, с обмотанными тряпкой пилами, топориками, по которым легко распознать их ремесло. Вон одна молодая баба, с заткнутым подолом, помахала кому-то красным платком, лицо у ней тоже красное, а сама она круглая как бочка. Идут пожилые, старые, шагает резво молодежь, — точно всех их гонит каким-то ветром в одну сторону — к новому заводу.

— Вот удивительное время, — глядя на них в оконце, раздумчиво продолжает Харитонушка. — Стронулась матушка Россия с места, со всех сторон прет и прет. Могутный народ, плодуща сила!.. Только одно плохо, что не все молодые ребятки к новому обычаю ремесла прикладываются с охотой. Мы, мол, сами с усами. Вроде, кориться зазорно. Слыхал я, на пятом участке дело было: американец велит водой смачивать бут, а наши лоботрясы сухой кладут, как сподручнее: «Ты, мол, чужая душа, здесь не хозяин, мы свое знаем». А бут, ежели сухой положить, после первого дождичка обязательно трещину даст. Потом пришлось переделывать заново. А в соцгороде в одном месте четыре метра стены возвели и тут является один хлюст с усиками и приказывает разобрать до дна: — «Почему так?» — спрашивают. — «А потому, что водопроводу лечь негде, а будущие жильцы без воды жить не согласны». Конечно, без воды что за жизнь рабочему человеку!.. а только: о чем ты раньше-то думал, светлая голова?.. где ты, мошенник, был, когда мужики свое вымудрили? Дай место осоту — и огурцов на белом свете не станет. Раз тебя приставили к месту, так гляди во все четыре глаза, а то они и цехи-то соломой покроют, — так им проще!.. А начальник тоже не всякий к строгости приучает. Однажды экскаватор упал, так мы его, почитай, два дня подымали. А всего и дела-то на два часа. Вот оно что. А в гавани что вытворяют — беда! Иду как-то вечером, — а по реке булки плывут, чего сроду не видано!.. Вот тут и думай: почему плывет хлебец по воде? куда плывет он, бедный, и откуда?.. Оказывается, сгноили его в ларьке — и выбросили…

С интересом слушали Харитонушку и другие, ближние к нему пассажиры, однако делая вид, что их нисколько не занимает это словоречие.

Машина вдруг замедлила ход, поскрипела недолго на самой малой скорости — и стала в ямине.

Молодой шофер, стриженный «под ершика», подергал рычагом, потом выскочил из кабины и, отбежав на луговину, присел покурить.

Пассажиры — было их тут человек тридцать — разного ремесла и чина, сперва засмеялись такой выходке, увидав сизый дымок шоферской папироски, потом негодующе и оскорбленно загалдели.

— Авария, что ли? — недовольно спросила Варвара, обращаясь ко всем.

— Какая авария! Ишь, покурить захотел, — насмешливо ответил один из пассажиров, заглянув в окно.

Некоторые уже вылезли, чтобы узнать, в чем дело, — старик посидел немного, пождал и спрыгнул тоже.

— Слазий! — махнул рукой шофер. — Все слазий!.. дальше не повезу.

— Почему так? — подошел к нему Харитонушка. — Вези до конца, ежели взялся. Нешто так полагается?

— Горючего больше нет. Ни капли.

— Так нам же на работу надо! — кричали на него со всех сторон. — Безобразие! Головотяпы! Издеватели!

— Я тут ни при чем…

— А кто же?

— Ступайте в гараж и ищите заведующего… Мне он собственноручно налил такую порцию, что стыдно даже признаться.

— Врет! — кричали кругом. — Продал, наверно, или возил кого, для кармана своего стараясь… к стенке таких подлецов!

Варвара послушала возмущенные голоса и, подойдя к шоферу, спросила требовательно: почему он не предупредил еще в городе?

— А я говорил, что не хватит… сказал русским языком — горючего нет!

— Так зачем же ты в городе у остановки стоял?

— Там наше место. Где мне еще стоять?..

— А зачем людей сажал?

— Сами сели… Мое дело служебное — везти.

— Говорить с таким дураком только время понапрасну тратить, — кто-то сказал из толпы, и люди разрозненными кучками побрели, негодуя и ругаясь.

Казанцева осведомилась, как пареньку фамилия.

— Дымогаров, — нескоро ответил тот, заметно оробев.

Варвара что-то вдруг припомнила, уставилась на него пристально и на лбу заметно сгрудились морщины:

— А звать?

— Анатолий. А зачем тебе? Я не виноват. — Сидел он как-то боком, щурясь и мигая от солнца, худоплечий, с вытянутым лицом — последний потомок волжских судовладельцев.

— Может, и не виноват, а народ задерживать не полагается. — И на всякий случай, если солгал шофер, записала и номер автобуса.

В ее памяти на всю жизнь сохранилась эта давнишняя знакомая фамилия когда-то богатого рода, к которому принадлежал шофер. Ничего больше не сказала ему Варвара и пошла обычной дорогой, а рядом с ней шагал скорым шагом вздыхающий Харитонушка.

— Вез, вез — и вдруг: вылезай! Удивительно даже… Видно, с чужого коня среди грязи долой… да ведь и конь-то не чужой, а наш!.. Куда такое дело годится! Хватил науки чуток — и хвост кверху задрал. Глупый, что ли?

Харитонушка оглянулся назад, — не обманул ли подлец! — но машина стояла на прежнем месте, и все там же сидел этот худой и невзрачный парень, из-за которого не меньше, как на час, запоздают на работу.

— Вот и считай — «пятилетка в четыре года…» Иван Забава недаром говорит: «Хоть бы в семь-то с грехом пополам осилить. Народу, говорит, труба нетолченая, а толку мало…» Иван-то кто?.. а это наш стригун, парикмахер, у которого мы с Мартыном в землянке живем. Он часто в город уходит, вот и пустил нас на время, чтобы не пустовала землянка. А скоро в барак переселится, так мы и совсем одни останемся… Да-а, примчал нас к сроку, — чавкал старик, разводя руками. — Я вот к народу приглядываюсь, — продолжал рассуждать он, — до чего все перепуталось в нем, — беда! Не поймешь, где крепко, где гнило. Вот Мокроусов, к примеру: хозяйственный мужик, не оборотень, не подумав, слова не скажет, чугунный горб, бригадир, копейку зря не истратит, а намедни ночью проштрафился: в гавань работать пришел, а вместо того вырыл себе ямку и щебне и лежит: ночь, мол, никто не видит. Я ногой разбудил его и спрашиваю: «Знать, этак ударничают?» Ему вроде стыдно: — «Устал говорит, лег и заснул нечаянно». — А «ямку-то, мол, кто приготовил тебе?» — «Тут до меня лежал кто-то…» Значит, портится человек, перед тем как в новое дело врасти окончательно.

— Старые, кто из деревни пришли, обновятся не сразу, — ответила ему Варвара.

— Это все так… а в молодых откуда гнильца берется? — заспорил Харитонушка, помня о шофере. — Гнилой зуб хоть можно выдернуть, а вот уродца такого куда денешь? Недавно от титьки отняли, а уж он — с характером!..

— О нем разговор особый.

— Есть и такие, которые себя понуждают к честности. Только ничего не получается. Он принудит себя на час, на день, а нам интересно получить его на всю жизнь. Тогда как?

— Учить надо убеждением, проверять почаще. Так наша партия и воспитывает.

Солнце уже взобралось на горку. Варвара оглядывала и не узнавала прежние места, столь измененные… На пустыре, занимая высокие бугры над болотом, стояли поодаль друг от друга в три улочки новые, чистенькие дома американского поселка. Два месяца с небольшим понадобилось, чтобы обстроить этот уголок земли для иностранных инженеров и мастеров, в помощи которых нуждалась страна на первых перегонах своей дороги в будущее.

Большинство зданий, непохожих на русские, было уже закончено и в них жили. На крайнем к болоту порядке, явно спеша, работали одновременно и плотники, и штукатуры, и чернорабочие — вставляли застекленные рамы, кровельщики лепились на крышах, гремя железом, стуча молотками; один дом с расписанными дранкой стенами мазали и прихорашивали штукатуры, сами жившие бог весть где. Сезонники расчищали дорожки и увозили мусор за поселок, к болоту.

Правее — на огромном пространстве — низкая поросль строительства: столбы, фундаменты из серого камня, сараи, склады, груды материалов, стрельчатые подъемники с красными флажками и бетонный завод, похожий на пожарную каланчу, — поднимались над этой взбудораженной землей.

Тут, на повороте к гавани, и нагнал их Колыванов.

— А-а, попутчица! — сказал он звучным широким басом.

Харитонушка сошел с дороги на тропу, чтобы не мешать их разговорам.

Колыванов шагал крупно, и Варвара едва поспевала за ним, дивясь, что даже он ходит пешком.

— Товарищ Казанцева, сколько у тебя людей?

— Было двадцать пять, теперь шестьдесят.

— Партком решил бригаде твоей поручить одно дело… Нас интересует главное, чего как раз не хватает. Огня в людях нет, соревнования. Машины простаивают половину рабочего времени, особенно в гавани привилось это.

Его большие, широко расставленные глаза смотрели на нее сверху вниз и были строги.

— Вчера в барабан гравиемойки бросили камень, — сказал он. — Кожух испорчен, барабан погнут. В цепь «Галля» какой-то негодяй сунул кусок железа — цепь лопнула и транспортер вышел из строя. Работу бросают, когда вздумается. Гавань, как проходной двор: люди приходят и уходят, а начинается самый разгар стройки. Слышишь, шумит кругом! — Под его взглядом Варвара невольно улыбнулась. — Еще троих-четверых найдешь, чтобы сумели во главе отдельных бригад встать и работать, соревнуясь, тянуть за собой других?..

Варвара была польщена доверием, но немного робела. Первый месяц работы — наиболее суетливый, полный несусветной путаницы, неразберихи, крика, ненужной утомительной беготни и поисков то инженера, то десятника, то своего собственного места, — не остудил ее рвения, но измотал сильно.

Никому не сознаваясь в этом, она уставала и, может быть, поэтому появилась в ней суровость. Она знала, что делать ей здесь и к кому идти, если не сможет сама; несколько раз уже ходила к Матвею. Замечая тьму прорех, она не пропускала никакой мелочи и все записывала в тетрадку, чтобы не забыть потом.

На последнем собрании этот дневник строительных ошибок, простоев и прогулов очень пригодился ей, когда выступала по докладу Дынникова.

Пару дней спустя к ее бригаде приписали еще новичков, — обязанности и заботы усложнились, новых людей она еще не успела хорошенько вызнать, — но Сережка Бисеров — ловкий на язык, наверно, погодится и в дело; Володька — тоже. Горохову Настю знала она и вполне на нее надеялась. Петька Радаев тоже взялся за ум и мог пригодиться.

— Ты долго думаешь, — торопил секретарь, сам умевший думать обстоятельно, как заприметила однажды Варвара.

— Чтобы не сорваться. Уж очень дело-то такое… как на войне.

— Вот именно, — подхватил он. — Только верить надо. Позорче, построже быть. Слава тому, кто ведет! Начинай, поможем. — И ждал, пойдет ли первой эта маленькая женщина в атаку.

— Найду людей-то. Нынче и начинать? — немного смутилась Варвара.

— Да, да, с ходу, с первого дня на новом месте.

— Вот видишь, а я запоздала.

С реки доносились глухие удары, голоса людей, скрежет и визг землечерпалки… Весь берег, где быть причалам, длиной в километр, разворочен, загроможден бревнами, скатанными в бунты; бесчисленное множество свай забито в дно реки, и были они высоты разной. Землечерпалка «Волжская № 9», которую много раз видела Варвара в прошлые годы у ярмарочных пристаней, расчистила широкое место, наподобие залива, где недавно мог пройти лишь ботник, выбрала дно у трех причалов и спустилась ниже по реке, чтобы удлинить причальную линию.

На рейде стоял караван баржей, которые подошли только что, связанные в два пыжа, и пароход, свободно теперь поворачиваясь на глубине, безбоязненно подводил тяжелую «коломенку» к берегу.

Это была старинного типа баржа с навесными рулями из бревен, с толстыми — в полтора обхвата — парными кнехтами на носу и корме, с тяжелыми якорями. Их строили прежде на реке Чусовой, на притоках Белой, конопатились они паклей, мочалом и никогда не смолились. Но эта «коломенка» лоснилась от смолы, — видно, и в судовом хозяйстве неустанно работают неоскудевающие руки.

Остальные три баржи — такого же типа и такой же мощной подъемности, глубоко осев в воду, поджидали своей очереди. В них привезли песок, гравий; за ними — две плоскодонные гусяны, приведенные, очевидно, накануне, и лежал в них долгожданный керженский груз — шпалы.

Работа кипела всюду: стук топоров на причальных линиях учащался под берегом, ухали копры, невидимые за лесом свай. Грабари, не торопясь, катили свои тачки по тесовым дорожкам; медленно поворачивая гусиными шеями, краны выгружали бочки с цементом. Плотники сооружали эстакады для приемки сыпучих грузов. Поодаль от берега, на возвышении, десятка два плотников доделывали зимний большой барак.

Бригада Казанцевой, растянувшись длинной цепочкой от берега до баржи, перетаскивала шпалы, складывая клетками на отведенном месте. По невысокой стопе шпал Варвара видела, что грузчики только что начали. Петька Радаев нес на плече шпалу легко, а за ним, не отставая, но согнувшись под тяжестью, мелкими шажками почти бежал Харитонушка, успевший прийти раньше всех.

Она спустилась неровным берегом к воде и мельком взглянула на испорченный транспортер.

«Колыванов прав, — подумала она, относя и к себе долю общей вины. — За всеми глядеть надо».

На корме баржи стояла Настя Горохова, покрикивая на отстающих, и голос ее был в меру силен и строг. Будто по преемственности переходила к ней власть в часы отсутствия Варвары, и всем казалось это естественным.

Не было смысла перестраивать порядок сейчас, и, отложив разговоры об этом дообеденного перерыва, Казанцева принялась укладывать шпалы, предоставив Насте свои права.

ГЛАВА II

Иван Забава

Выполняя поручение Колыванова, Казанцева собрала своих людей за бараком, в тени, и повела беседу о непорядках в гавани. Речь ее клонилась к тому, что отныне, в связи с закладкой цехов, выгрузка материалов имеет для успеха строительства решающее значение.

Когда выяснилось, что для пользы дела лучше отроить от большой бригады две или три и включить туда новичков, причисленных нынче, Сережка Бисеров тут же сказал:

— Целиком поддерживаю. По общему согласу выберем бригадиров, которые… в общем, понятно!.. и уговор: безусловно подчиняться, чтобы потом…

— …не портить молебну, — подсказал Харитонушка, качнув головой.

— Да… чтобы не получилось раздору, когда щука, лебедь и рак каждый в свою сторону поклажу тащат, — докончил свою мысль Сережка.

Митрофановой очень хотелось, чтобы выбор пал на Володьку, Так и случилось: выбранными оказались Сережка Бисеров, Настя Горохова и Сенцов. Петьку Радаева пока мало знали, хотя он силой своей и молчаливой, какой-то сердитой работой уже успел внушить доверие.

Когда составляли список, Настя тихомолком «пометила» Петьку Радаева в свою бригаду, но Сережка вцепился в него, не отдал, — может, душевные причины побудили его к тому.

Он и старика Харитонушку хотел записать к себе, учитывая, что не только физической силой крепка бригада. Тут уж заупрямилась Настя, да и Харитонушка выразил добровольное желание остаться при ней.

— Мы с ней — земляки, из одного места, — сказал он. — Она — девчонка, и кто-то должен помогать ей, а я на стройках бывалый и могу дать совет.

— Так вот тебя и выберем, — сказал Сенцов. Но Харитонушка отказался:

— Зачем?.. Молодому тут поспособнее, а я старик и мне это дело натужно… Ну, я отставать от вас не буду, в работе пойду ровненько.

Варвара выбрала себе новичков, только что пришедших от Чебоксар, Котласа и Уржума, ничего, кроме хозяйства своего, не видавших, — ей и пестовать этих безусых юнцов!

Вторую половину дня Горохова Настя разгружала шпалы. «Бисеровцы» — так называли Сережкину бригаду — таскали на берег гравий. «Сенцовцы» укладывали тес, а Варвара по приказу десятника увела своих копать и возить на тачках землю.

После работы они написали договор соревнования, и сам Колыванов, не утерпевший, чтобы не прийти сюда в тот же день, вместе со Штальмером — начальником гавани — скрепили его собственными подписями.

Небольшая артелка Мокроусова, отколовшаяся еще раньше, уже разбрелась по домам, а Мартын сидел на плотах в одиночестве, спустив босые ноги в воду. От закатных лучей почти пламенела рыжая его борода.

— Сидит Мартын и рыбку ловит, — указав на него, пошутил Харитонушка.

Бисеров хмуро заметил:

— Он местечко себе выбирает, где поглубже… В субботу Ивану Забаве червонец просадил.

— В карты? — ахнул старик. — Да он же не игрок сроду!

— А ты почем знаешь?.. Игроки не родятся, а навыкают… Прикупил девятку к тринадцати — вот тебе и проба счастья.

— С этаким счастьем, пожалуй, нагишом останешься. Вот так хозяйственный! И стригун — себе на уме: живем вместе, а обделал мужика за милу душу, — дивился Харитонушка. — Пойду разузнаю, что-то не верится.

Он спустился песчаным обрывом к воде, шагал по-стариковски осторожно плотами, подведенными к самому берегу, и присел подле несчастного горюна на корточки.

— Вода-то, Мартынушка, тепла?

— Еще бы. Весь день вон как палило, — ответствовал тот с ленивой суровостью. — Паримся, паримся кажинный день, одного поту сколь сойдет!.. а десятники, — шут их дери! — пишут трешницу в сутки, да еще в очереди стой за своими деньгами… Искупаться хоть. — И он принялся раздеваться.

— Народу много… всем без очереди давать — так и кассу-то разломают, и кудрявую барышню, коя в окошке сидит, по ноге растащут. Должон быть порядок, — резонно разъяснял старик, раздеваясь тоже. — А что ты о деньгах-то больно заботишься? Или спустил все?.. Позарился Мартын на чужой алтын. Эх ты, голова садова! Разве тебе невдомек, что лучше свое латано, чем чужое хватано?.. Карты — ремесло никудышное. Тут и совесть проиграть можно. Человек без совести — мусор, а мусор ноне железной метлой выметают, чтобы вредности всякой поменьше было.

Харитонушка барахтался в воде, отфыркивался, а когда накупался вдоволь и выбрался опять на плоты, необыкновенная бодрость скрепила его усталые члены.

— Картежники-то, они — крапивно семя, — молвил он, одеваясь. — И ты на старости лет напрасно за карты взялся.

— Ладно, Ерема, указывай дома. Я и отца-то не больно слушался, — обидчиво сказал Мокроусов по дороге к землянке.

— Я учитель плохой, — не отступался от своего старик, — а только помнить надо, в какие веки живем. Мы с колхозами не утвердились, и заводы едва в зародыше. Ежели нам не работать теперь, так мы эдак Советскую власть целиком проиграем, а ведь Советская власть — единое наше прислонище. Это понимать надо… Зимой ко мне приходит шабер и спрашивает: — «Как посоветуешь: придерживаться мне Советской-то власти, или на отшибиху от нее уйти?» Он чудак у нас, полоумный. Однажды свою-то полосу пшеном вместо проса засеял. А ведь ты, Мартынушка, с головой и должон помнить, о чем капиталисты думают…

— Это я знаю, что от богатого сословья вольготной жизни нам не видать. Я говорю: война-то от нас не зависит.

У землянок горели костры, дымили самоварные трубы, повернутые коленом в ту сторону, куда тянул ветер. Но к вечеру ближе затихали ветра, и теперь дымная хмарь застилала эту песчаную голую, бугристую от землянок местность.

Если посмотреть издали, то земля тут кажется покрытой волдырями, — так много нарыли землянок!..

Пестрый, разношерстный селился здесь люд. В тесных норах, вырытых наспех, неподалеку от Ключихи и Медвежьего лога, селились семьями, парами; одинокие мужики объединялись небольшими «артелками»; землянки рыли после работ на площадке, сколачивали двери, столы и нары из тесин и горбылей, потолки застилали толем, заваливали землей и мусором.

За два последних месяца выросло не менее сотни таких убежищ. Среди тружеников земли, которым не удалось пока найти другого жилья (окрестные селенья были уже забиты пришлым рабочим людом, а бараков никак не успевали настроить вдоволь), — были здесь и бежавшие от коллективизации, люди с темным прошлым, бродяги без документов. Вначале никого не спрашивали: откуда они? что привело их сюда? Их просто пересчитывали, заносили в списки, чтобы не ошибиться при выдаче хлеба, а требовали только одного — работы!..

В Ключихе и Медведеве развелось в тот год немало шинкарок, спекулянтов, воров и прочей вредоносной тли, облепившей большую стройку. Они таскали сюда водку в корзинах, покрытых лопуховыми листьями, в ведрах, в узлах, под пазухой; взламывали по ночам ларьки, срывали у вагонов пломбы.

Однажды в дождливую ночь какая-то шайка разгромила вагон с парфюмерией, и Иван Забава, по его словам, нашел на дороге четыре флакона духов. Сезонники сбывали мануфактуру, спецодежду за водку ключихинским бабам, которые бойко вели запретную торговлю у себя на дому и на городских базарах.

Уголовный розыск, милиция не раз прочищали неводом эту трущобу, но трудно было достать до дна, где прятались двуногие хищники: на илистом дне реки одинаково незаметны и ржавый гвоздь, и камень, и слиток платины. Да и текла эта людская масса подобно той же реке: ежедневно уходили с площадки по две-три сотни человек и еще более прибывало новых. Покинутые землянки занимались тотчас же.

Иван Забава — стригун и брадобрей, — поселившись здесь недавно, один владел просторной, обжитой землянкой, с надежным запором на двери, что особенно пришлось по душе Мокроусову.

Когда мужики перебрались к нему и разглядели его поближе, Иван оказался скромным, простым, обходительным человеком, нрава общительного, во вкусах нетребовательный, веселый и словоохотливый. За эти редкие качества Харитонушка проникся к нему уважением и легко сносил беззлобные шутки Ивана, который изредка подтрунивал над своими жильцами.

Роста был Иван крупного, с острой бритой головой, с большими прижатыми ушами, с угловатым лбом, с бесцветным взглядом серых глаз. Даже усов не носил, он брился часто, — и потому, должно быть, трудно определить, сколько ему лет: то ли тридцать пять, то ли сорок пять? Желтая кожа в мелких морщинках у глаз и на шее, веко на левом глазу подергивалось, когда он смеялся.

Судя по первому впечатлению, много полазил Иван Забава по оврагам и болотам жизни, да и сейчас едва ли нашел свое место.

Раза два в неделю он уезжал в город, ночевал там и возвращался оттуда в чистом белье, — там у него были родственники, которые не навестили его ни разу. Любил он удить рыбу по вечерам или утром на зорьке, когда в тихих заливах, укрытых зелеными тальниками, снует несытая рыба.

Червяков, блеснушек и всякой рыбьей приманки держал он в запасе много, и было у него четыре великолепных удилища. Умел ловить и на подпуск. С реки он никогда не приходил без рыбы, изловчался как-то обманывать рыбиц и днем, а обычные рабочие дни были у него чаще всего бездельны. Кроме него был еще парикмахер в Ключихе, в Медведеве, и сюда, на «Кавказ», приходил клиент не каждый.

Иногда Харитонушка помогал ему — скоблил от цельного куска мыла стружку, растирал в порошок, а в часы работы подогревал воду, стараясь услужить во всем; пищу для троих готовил тоже он, — разные супы и уха с лавровым листом Харитонушке удавались на славу.

Так прошло несколько недель; жители землянки, этой привыкли друг к другу, сжились.

Вернувшись с реки, Мартын улегся на нары, вытянув длинные ноги, а Иван сидел у порога землянки на хвощовой чаконке и негромко, почти про себя, напевал песню чуть-чуть гнусаво:

Есть в Батавии маленький дом

На окраине в поле пустом…

— Скучно, небось, без бабы-то? — спросил его Мокроусов, думая, что поет человек от одиночества. — Жениться тебе — обузу на руки брать, а так, на обиход, попроще бабу пользительно завести. Теперь за это не осуждают. А для такого коня травы здесь хватит. Девка здесь крупная, чистая, как зерно…

— Хо, — усмехнулся Иван, и бойкий на глазу заиграл живчик. — Это зерно, пожалуй, и росток даст… а между прочим, насчет алиментов законы строгие. И не виноват, да взыщут. А впрочем, не худо бы завести парочку.

Тут уж засмеялся и Мокроусов:

— Ты больно захватистый!.. И одной довольно…

— Одна-то, может, и есть у меня.

Харитонушка принес с фонтана воды, разжег поодаль землянки костер и, повесив котелок на козла, уселся рядом с Иваном.

— Подстриг бы меня, Забавушка, чем так сидеть. Пока светло. Попью чайку — и на занятия.

Недавно записался этот непоседливый старик на курсы монтажников, и вот уж пять вечеров ходил вместе с молодыми в барак, где обучалось несколько групп.

— Садись давай, студент, — подтрунивал Забава, пододвигая ему табуретку.

— Тебе бы в церковь надо ходить, а ты — с тетрадкой бегаешь! — крикнул из землянки Мартын.

— Мне церковь ни к чему, — чуть сердито глянул на него старик. — В церквах-то, Мартынушка, одно мошенство. Когда-то и я топтал туда дорожку, да проку не получалось. А денег попам пересовал — прямо страх! Троих бы сынов на эти деньги выучил, право.

Иван одел его простынкой и привычно защелкал ножницами, а поглядеть на них выполз на луговину и Мартын. Стригли Харитонушку «под кружало». Волосы были густые, жесткие, кое-где пробивалась серебристая седина, а борода — длинная и густая — была уже пестрой от седых прядей.

— Ты мне и бороду подправь, — попросил он, сидя с низко опущенной головой, и ладошкой показал, насколько ему укоротить желательно. — Куда ни глянь — кругом молодежь безусая, — стыдненько вроде с таким помелом ходить.

Мартын подозрительно покосился на него, но промолчал.

— Пожилому крестьянину приличествует бородка, — заметил, между прочим, Забава, держа его за бороду. — В прежнее время ученые люди и то волоском не брезговали… и даже законно похвалялись. Петр Первый — сильная личность — новую моду ввел, а нынешний век, можно сказать, совсем голый.

И не разобрать было — или он восторгается обилием работы, которой награждало его время, или осуждает. Сам же он брился кругом, как и Макар Макарыч Подшибихин, прибегавший сюда частенько. Харитон сказал:

— Живых ученых не видал, а на карточках — действительно… Я три года себя подправляю, иначе нельзя: третье лето с заграничными господами работаю. Один заводище в лесу сгрохали, теперь господь привел и второму подмогой стать. А этой зимой в колхоз влился. Никто до меня не решался, а я — махнул.

— И не каешься? — спросил Иван.

— Кайся тот, кто грешит, а в колхозе греха нету. Я вроде на меже стою, — промеж деревни и городу: там поработаю — сюда приду. Вот он — я такой, пролетария всех стран! — заключил старик.

— Это хорошо, что на меже стоишь, — похвалил Забава, наводя красоту на благообразный лик Харитонушки. — А что за завод такой, в лесу? — Не любил Иван молчать во время работы, потому и спрашивал.

— А такой… на оборону страны… поважнее этого…

— А кормили как? Лучше, чем здесь? или…

— Как же, хорошо кормили. Там в пяти верстах узловая станция, — Ломовка прозывается. Ну оттуда и везли всего.

— Не знай, не бывал в этой Ломовке, — безразлично сказал Иван.

— Да, великое дело харч, — вздохнул Мартын. — А у нас здесь одни дыры да прорывы… за хлебом — и то приходится стоять в очереди дорогие часы.

— Ну, ты не больно бережешь их, часы эти, — сказал Харитонушка.

— Берег бы, да не приходится… Утром давеча встали за хлебом, а Колыванов на машине ехал, увидал — и всех до единого прогнал на работу… А работа, она что ж… не медведь, в лес не убежит.

Иван аккуратно, не торопясь, расчесывал старику прямой рядок, поддерживая затылок широкой ладонью. Сильная, но мягкая была у него рука.

— Одеколончиком спрыснуть? — по привычке или в шутку спросил он, легко нагнувшись.

— Вон Мартынушку спрысни, у него в голове кружение, — сказал Харитонушка и, посбив с колен и плеч волосы, пошел к костру, где закипал чайник.

Тут, на чурбашке у огня, и сидел он — подстриженный, чистый после купанья, а когда, напившись чаю, собрался на занятия, Мартын добродушно улыбнулся:

— Грифель-то не забудь… а то учитель двойку поставит!.. Чудно, право…

Мокроусов допивал свою кружку чая, а Иван Забава опять уселся на койку.

— В картишки не сыграем? — лукаво подмигнул парикмахер, вынув из-под подушки новую колоду карт.

— Ну что ты! — испугался Мартын, еще не опомнившийся после первого проигрыша. — Не стану: однова хватит. Червонцы на дороге не валяются. За них, окаянных, спину ломать приходится.

— А я тебе проиграть хотел.

Иван, не выпуская его из глаз, достал из кармана деньги и отдал Мартыну, признавшись в том, что неудобно ему как-то брать хотя и выигранные, но по существу чужие деньги, тем более, что живут вместе, в одной землянке, имеют общий стол. Мокроусов с благодарностью принял их и запер в свой сундучок.

ГЛАВА III

Тревога

Не забыл Дынников своего обещания и прислал Парфену Томилину новехонькую пару из плотной парусины. Хоть сто годов носи — не износишь! Правда, сшит был подарочек не по размеру: штаны — широкие, длинные, пола пиджака, если запахнуть ее, доставала до плеча, — но даровому коньку не смотрят в зубы. Парфен обносился очень, и потому как нельзя более кстати пришлась обновка.

Парфен надел ее и несколько раз выходил из палатки, будто по делу, — но единственно для того, чтобы подивовались на него другие.

Однако его не замечал никто, или от зависти показывали вид, что не замечают… Да, скорее всего так: завидуют!..

Подмигивая себе, возвращался он обратно, снимал костюм, шумя добротной материей, и надевал опять. Никак не сиделось ему на месте… Вот придут ребята с занятий и ахнут, увидав разодетого старика, а Парфен улыбнется и промолчит… нет, даже не улыбнется!.. А ежели спросят: откуда взял? — «Самый большой начальник прислал», — скажет он тогда и, взяв котелок, тут же уйдет за водой… Пускай без него обсуждают, почему Парфену — сирому, безродному старику — выпала такая честь!..

Время, когда обычно возвращался Володька с ребятами, уже прошло, остывал и чайник, вскипяченный Парфеном, — а их все еще не было.

Старательнее, чем прежде, подмел он голичком земляной пол, взбил подушку на Володькиной постели, разгладил руками морщинки на одеяле и накрыл им подушку, чтобы не пылилась, — так изредка делал он, когда Володька оставлял постель неубранной. Но сегодня Парфен оправил все постели, вымытый стол покрыл свежей газетой, — и палатка преобразилась!.. И самому было любо такое прибранство.

Никогда он не ждал ребят с таким нетерпением как сегодня. Он вышел опять из палатки, чтобы посмотреть на дорогу — не идут ли?.. Но слезящемуся и единственному глазу его доступно было немногое. Сперва показалось Парфену, что — идут!.. Но когда он пригляделся пристальнее, узнал чужих: тропой к палаткам приближались владимирские. Потом целой ватагой привалили девки, с крикливым шумом проходя мимо него.

— Настюха! — окликнул он Горохову. — А мои-то ребятки где?.. не видала?

— Вон, за нами идут.

— А я, мол, пора бы уж, а все нет и нет… Ну а коли вы явились, — значит, и они следом за вами.

Девки рассмеялись чему-то громко и разбрелись по своим палаткам.

Парфен принес стружек, зажег, чайник повесил опять над костерком и, стоя перед огнем на коленях, то-и дело поглядывал на дорогу. И, наконец, увидел.

— Ну, как, деда? — еще издали крикнул Володька. — Разве не готов еще?

— Готов, готов, родимый… давно дожидаю… скипятил. Остыл малость — подшуровать надо. Вы ноне, голубчики, совсем заработались…

Он заметил, что ребята пришли чем-то довольные, веселые (а это было для него всего дороже!). У Володьки в руках завернуто что-то в бумагу — не иначе получка была, чего-то купили… Ну, и Парфен сегодня с обновой!.. Она, сложенная аккуратно, лежит на постели в самом углу.

Уже снимая чайник, Парфен поднялся с земли — и вдруг замер, услышав Сережкин голос:

— Володьк, смотри: это чего такое? — спросил он так, будто уличил в краже. — Везет нам, — добавил он с горькой догадкой.

Парфен тут же вошел в палатку, чтобы поскорее объяснить… Володька, развернув брезентовый пиджак, разглядывал его, согнувшись над нарами, и Парфен, войдя, увидел его покрасневшую щеку. А Сережка — рябой и востроглазый парень, — не мигая, уставился в лицо смущенного старика.

— Где взял? — спросил Володька в замешательстве.

Старик робко, точно боялся, что не поверят, забормотал что-то, кивал, щурился, готовый заплакать, и в то же время по-детски глупо улыбался. Потом немного стал смелее:

— А вот взял… обновка такая… По этому случаю, надену завтра… носить буду… Если понадобится куда — в дождь или еще куда — и вы надевайте. Всем хватит.

— Да ты говори: кто дал? — поправил себя Володька, сообразив, наконец, что Парфен — не вор ведь.

— Не дал, а принесли… Посыльный человек пришел и спрашивает: «Тебя как зовут?» — Парфен, говорю, Томилин.

— «На, говорит, распишись и получай пару — по приказанью Дынникова». Что я скажу, я — неученый. Поставил крестик, а это взял… А как же!.. Он был у меня, спросил, как живу. Хорошо, мол, живу, не обижают. Вот, поглядите-ка, добро какое! — И, широко развернув на нарах, показывал.

— Ты утонешь в нем, — засмеялся Сережка.

— Зачем тонуть!.. Я живой человек, подпояшусь. — Он хотел надеть при них, но ребята торопились на курсы. Они сели за стол, разложив хлеб, колбасу и яблоки, велели Парфену садиться вместе с ними.

По-сиротски он примостился на краешек табуретки и тянулся рукой издали.

Сережка будто впервые увидел, как старик прикасается к этому чужому хлебу, взял два ломтика колбасы, но второй тут же положил обратно, а, когда ели яблоки, Парфен выбрал себе одно — поменьше, с лежалыми пятнами, вытер об колено. И тут Сережка понял, что старик никогда, ни на минуту не забывает своего сиротства и беззащитности. И ему стало жаль его.

— Ты что же самое плохое взял? — запросто сказал Сережка и дал ему самое крупное, чистое. — Мы — одна семья; равная. Привыкай.

— Бог спасет, — промолвил Парфен тихо. В маленькой сухой руке он долго держал это яблоко, не решаясь есть; потом, поглядев на Володьку, поднес ко рту.

— Его бы на полку… для красы… Бывало, в саду у меня… антоновка… Упадет — далеко слышно… По три корзины с одного дерева снимал. Да, по три с одного. Погибло: мыши обгрызли.

Сережка Бисеров принес, оказывается, новые ботинки и, прежде чем идти на курсы, примерил их. Черные, с глубоким блеском, они скрипели, когда он прошелся вдоль нар.

— Ну как, хороши, деда?

— За мое почтение любая девка наденет. Поберегай их, надольше хватит… Со скрипом, что ли?.. Дорогая обувь всегда со скрипом… Не пляши в них, а то разобьешь… А на курцы ступай в них… За партой сидеть — не глину рыть.

Провожая ребят на курсы, старик радовался их достатку и поучал бережливости, как в былое время поучал своего сына. Теперь он не чувствовал себя нищим, заброшенным и безродным приживальщиком, у кого нет ни крова, ни родни, ни собственной силы. Нынче у Парфена Томилина было все, на что имеет право человек!..

В палатку вбежал незнакомый парень с фонарем в руке.

— Где люди? — задыхаясь спросил он, и поднятый над его головой фонарь осветил пустые койки.

— Вот я есть, — вскочил Парфен, встревожившись крайне. — А кого надо? Ребят? Они на своем месте, ежедень учатся… Скоро придут… в пятнадцатом бараке они… али чего случилось?

— Да, в гавани… цемент… Давай, беги за ними, чтобы все в гавань!.. сейчас же! — Он побежал луговиной, размахивая огнем, и светлое пятно по земле бежало с ним вместе.

Парфен, весь дрожа, искал в потемках свою шапку, да так и не нашел. Чтобы сократить путь, он направился прямиком, натыкаясь на пни и обрубки бревен, попадавшиеся на пути.

В длинном коридоре барака было пусто: чуточку приоткрыв первую дверь — их было тут много, — он увидел незнакомых людей, сидевших за столами. Своих тут не было никого; он взялся за ручку следующей двери, но она открылась сама — и прямо на него надвинулась высоченная фигура. Парфен отскочил почти в страхе. Человек с какой-то тяжелой медлительностью вынимал из портсигара папироску. Он был черен, курчав, с беспокойным сердитым и острым взглядом, бритый, с крупным лицом.

Он шел по коридору, попыхивая дымом, мягко скрипя новыми сапогами. Это был инженер, начальник гавани Штальмер.

Парфен робел подойти к нему, но тот сам поманил его:

— Вам кого нужно?

— Ребятки тут мои занимаются… А их в гавань требуют…

— Что там такое?

— Чего-то неладно… дежурный нарядчик прибегал… а что — впопыхах не сказал мне… Вот я и того… оповестить, мол…

— Иди. Я скажу им.

Парфен поглядел на него снизу вверх, подождал и пошел обратно. Но, пройдя половину пути, подумал, что он не сделал того, зачем его послали, и, ругая себя за оплошность, вернулся снова в барак. Но ни в коридоре, ни в классах не увидел Штальмера.

Была перемена, в коридоре теснилась толпа, окружив молодого парня в белой кепке и зеленой тужурке военного образца. С ним говорил Володька Сенцов, а рядом стоял Сережка, которого пять дней тому назад приняли в комсомол вместе с Настей Гороховой.

— А меня когда же? — спрашивал Сенцов. — Работа налицо, а все еще заявление мое лежит.

— Скоро, скоро, — отвечал ему комсомольский вожак и, оглядывая всех, поднял руку: — Товарищи! Последнего урока не будет… Тревога в гавани!.. Тонет баржа с цементом… Мне сейчас звонили оттуда… Все, как один, пойдем! Бригадиры, по местам! — резким голосом призывал он столпившихся вокруг него курсантов.

В раскрытые настежь двери толпа хлынула за ним на улицу, увлекая и Парфена. Откуда-то появились фонари, здание загудело беспокойными голосами. Народ двигался дорогой в гавань, теснясь в нестройных колоннах.

Парфен даже не думал, зачем он идет, нужен ли будет в гавани и что ему скажет Володька, если узнает, что палатка осталась ночью без надзора?.. Он шел вместе со всеми и боялся одного лишь — как бы не отстать от других!.. Задние наступали ему на ноги, торопили, и Парфен старался шагать как можно быстрее…

На перекрестке влилась еще большая группа людей, шли торопливо, не в шаг.

Низенькая, едва заметная во тьме, женщина с фонарем стояла у дороги, пропуская мимо себя строителей, и громко, во весь голос, окликнула:

— Мокроусовская бригада здесь?!

После длинной паузы кто-то ответил: — Нету!

Теперь Парфен узнал по голосу, что это — Варвара Казанцева.

Она потерялась позади во тьме, и только часом позже Томилин увидел ее на барже, когда разгружали цемент.

Проводив своих, Варвара тут же пустилась на розыски мокроусовской бригады, — но та жила в разных местах, да и сам бригадир обитал где-то в землянке, неподалеку от Ключихи. Все спали, землянки были заперты, и она долго стучалась в одну, прежде чем открыли ей.

Молодая работница — в одной рубашке, с растрепанными волосами, с пунцовым, решительным лицом, — загородила собой вход в землянку…

Но полуночная гостья пришла не за тем, чтобы воевать за милого дружка с этой дородной бабой, которая, очевидно, готовилась встретить свою соперницу.

— Таких здесь нет… Тревожат, когда не надо. — И дверь захлопнулась.

Пришлось Варваре стучаться в соседнюю: тут ей указали на землянку напротив. Проходя, она заметила свет в щели, и старческий голос будил негромко: — «Вставай а ты, вставай, доспишь после. Ведь давно приходил человек и просил по совести».

Очевидно, кто-то уже до нее предупредил их. На стук ее вышел Иван Забава.

— Собираются. Вы напрасно трудились… А что там такое приключилось?

— Баржа тонет, а в ней цемент… Живей, живей, — торопила она у порога.

Мокроусову никак не удавалось половчее обвернуть портянку, а когда увивал мочальной бечевкой, она порвалась, и Мартын свирепо выругался, не стыдясь посторонней женщины.

— Ну это напрасно, — заметил парикмахер. — «Будьте взаимно вежливы» теперь везде введено.

— И ночью спокою не дают, — брюзжал Мокроусов, понукаемый Харитонушкой. — Хоть бы платили за это втройне, аль как… тогда бы можно… Ну пойдем, что ли, трещотка.

Иван Забава провожал их, точно старших братьев на войну, и, желая вооружить их хоть чем-нибудь, советовал взять топор, лопату, — не с пустыми же руками идти на эту неурочную работу!

Только половину мокроусовской бригады удалось собрать: кто отказался, кого не нашли дома. Так, ради восьми человек Варвара потратила больше часу.

Виснет над землею ночь, свежий низовой ветер завивает барашковые волны и полощет темными флагами на мачтах. По освещенным огнями сходням, протянутым с баржи на берег, взад и вперед снуют люди. Согнувшись, они поодиночке выкатывают на берег тяжелые — с цементом — бочки, а навстречу им проходят скорым шагом другие. Глухой деревянный гул и частые окрики сопровождают их работу. Оставив мокроусовскую артель у кормового люка, Варвара с Харитоном присоединились к бригаде Насти Гороховой.

Ни Варвара, ни Настя, ни Володька, пробежавший мимо, никто не удивился, видя Парфена на работе.

На корме двое матросов, как на пожаре, качали насосом воду, высоко вздымая руки, а около них стоял Штальмер, выспрашивая о том, когда заметили течь, не было ли на барже кого-нибудь из посторонних.

Когда подошла Казанцева, он допрашивал водолива — сутулого, черного мужика, изловчаясь поймать и уличить на сбивчивых ответах, в которых, действительно, было кое-что подозрительное… Как приступала к работе вторая смена, присланная Штальмером, водолив не видел — был в городе, у сына, а когда бригада Мокроусова, не дотянув до срока, разбрелась по домам, он встретил на берегу двоих, но опять не обратил внимания, да и было уже темно. О причине аварии так ничего и не мог узнать Штальмер.

Варвара нашла Сережку, и оба спустились в люк. При свете фонарей огромная внутренность баржи казалась Бисерову фантастической. Во всех направлениях громоздятся балки в обхват толщиной, частые столбы подпирают палубу, повисшую над головой всей своей колоссальной тяжестью. Недра баржи сотрясаются от непрерывного гула, подобного глухому грому, — это прокатили бочку, и, кажется, она подпрыгивала. Днище баржи завалено бочками — их тысячи, и люди кажутся здесь маленькими, бессильными пигмеями, спустившимися в подземелье, и, мечутся на противоположной стене их косматые, точно испуганные тени.

Варвара с Сережкой прошли дальше, в носовой трюм. Тут работали Харитонушка, Митрофанова Галя, а им помогал, насколько хватало сил, Парфен Томилин, увлеченный общим людским потоком. Они подкатывали бочки к лестнице, передавая их другим. Те захлестывали их канатными петлями, а грузчики, стоящие наверху, вытаскивали на палубу. Оттуда, уже катком, каждый одну бочку, катили по сходням на берег. Сережке казалось, что работа идет страшно медленно, людей мало и, пожалуй, груз не успеют спасти.

Галка, похоже, бережет себя, работает вяло и никто не подгоняет ее.

— Живей, поворачивайся! — кричит на нее Бисеров, и ногой толкает одну бочку. — По порядку берите!

— Не кричи, — обернулась Галка, — надорвешься. Их тут сто сот. Чего там людей еще не дают? Тетя Варя, скажи Володе, чтобы на мое место прислал кого. Измучилась я.

Варвара не ответила: с фонарем в руке она шарила что-то в углу, где тускло и зловеще светилась прибывающая вода — она уже затопляла слань.

Просунув руку меж досок, Варвара нащупала отверстие в корме, пробитое ломом.

— Сереж, иди-ка сюда… вот, попробуй… Ах гады люди!..

Бисеров припал тоже на корточки, осторожно погрузил руку, — в дыру убирались два пальца. Следовательно, нечего бояться за груз — успеют, лишь бы заткнуть пробоину, из которой хлестала вода.

— Беги наверх… Пакля там где-нибудь… скорее!

Пока Сережка бегал, Варвара помогала Митрофановой, показывая, как надо облегчить себе работу. Он вернулся через несколько минут: в испачканных смолой руках принес каменную плиту, горсть пакли, железный толстый прут и кусок вару. Он так торопился, что чуть было не разбился с лестницы.

Вдвоем, переговариваясь тихо, они опять хлопотали в углу, заделывая пыжом пробоину, откуда текла и булькала вода. Сережка забивал железным прутом паклю, потом сверху прижали камнем, а на него поставили стоймя бочку с цементом, подперев ее другой. Вода унялась, и можно было теперь работать спокойнее.

Они поднялись наверх, приступили к работе, но несколько минут спустя произошло новое несчастье, и у казенки водолива сразу собралась небольшая толпа. Варвара подбежала: сидя на ступеньке, Галка выла от боли не своим голосом, растирая ногу:

— Старый черт!.. всю ноженьку раздавил. Ничего не умеет, а притащился, окаянный!..

Володька Сенцов — весь серый от усталости и злобы на Парфена, молча глядел на нее жалостными глазами, и было ему не меньше больно, чем ей самой. «Вдруг обезножит вовсе? — думал он. — В больницу положат… а то и ногу совсем отнимут».

— Чего собрались?! — гневно закричал он на своих ребят. — Марш по местам!..

Варвара пошла в контору, чтоб вызвать по телефону «скорую помощь», а Володька опустился рядом с Галкой и ощупал ее ногу.

— Больно? — Спрашивал он тоскливо, не зная, чем помочь. — А ты попробуй, пройдись.

Она осторожно привстала, повисая на его руке, но лишь коснулась пола, как опять со стоном повалилась на ступени.

На берегу меж кустов зажглись два желтых, пугающе огромных глаза, и раздался длинный гудок сирены. Варвара привела на палубу людей в белых халатах, подняли пострадавшую, на носилках понесли по сходням на берег.

Сенцов, пошатываясь, угрюмо брел за ними следом. Галкины стоны, нещадный ливень, деревянный гул катящихся бочек по палубе, равнодушие людей и свое собственное бессилие ожесточили его сердце. Поскользаясь, он взбирался на берег и видел, как в раскрытую дверь кареты поднимают носилки (в слабом свете показалось бледное лицо Митрофановой); видел, как вслед за врачом и санитаром влезала в машину Варвара Казанцева, — но почему-то не мог подойти ближе…

Сжав кулаки, он вернулся на баржу, спустился в люк, чтобы расправиться с кривым Парфеном, но не нашел его, — куда-то спрятался старик, перепуганный насмерть. Так и не израсходовав заряд злости, он вернулся опять к казенке, чтобы закурить. Работа не шла ему на разум.

— Ми-и-лай! тут и покурить-то не дозволяют, — участливо прошептал Мартын, отдыхавший один на ступеньках, где минуты две назад сидела Галка. — Всех покалечат, а что за это дадут? — кукиш с маслом… Работали три часа, а цементу — прорва! Когда его тут перекатаешь! Ни молодых не щадят, ни старых… Мы уж пожили — нас не жаль, а вот вы как терпите?

— Замолчи, Мартын, не твое дело, — сказал Сенцов и отвернулся, чтоб никого не видеть.

За кормой всхлипывала вода, жалобно скрипели сходни. Грузчики заметно торопились. Дождь барабанил по железной крыше казенки, широкая, осклизлая палуба блестела от фонарей холодным светом, точно асфальт в обледеницу. Кто-то, раскатив бочку, не смог удержать, она бултыхнулась с двухсаженной высоты в воду.

— Эгей, безрукие! — кричала с берега Настя. — Кто там?

Измокший под дождем Радаев Петька ходил, не спеша, размеренным шагом, словно заведенная машина, способная на еще большую нагрузку, и тяжелая бочка будто сама катилась перед ним, слегка подталкиваемая сильной и ловкой рукой. Он ни разу не останавливался, не отдыхал, а Сережка Бисеров, не желая отставать от него, спешил, пробовал приноровиться по-всякому, но три часа вымотали его так, что еле-еле двигались одеревеневшие, намозоленные ноги, — тут и вырвалась у него из рук бочка.

Приглядываясь к Петьке, он, наконец, нашел секрет, помогавший экономить силу, и так же, как Радаев, не горячился больше, выгадывал, где толкнуть руками посильней, где придержать одной рукой, где двумя, — осторожно ступал по осклизлым доскам. — Видно, так и появляется та удивительная выносливость, на которую способен привыкший к тяжелой работе грузчик.

— Ничего! — уже весело покрикивал Сережка, — не сахарные. Дождь помочит, а солнышко высушит. Володька, песок не сыплется? — Но тот не подал голоса. — Где ты, черт?!.

Бригадира Сенцова искал и другой человек — из райкома комсомола, который привел курсантов в гавань, и, обойдя всю палубу, увидел его и Мокроусова, сидевших под навесом.

— Да, тут не мочит! Тут хорошо! — накинулся он на Володьку. Потом взял обоих за руки и выволок на свет, под дождь. — Дезертиры трудового фронта!.. Ты — самый Сенцов и есть?

— Да.

— Подал в комсомол заявление?.. Нам таких не надо!..

— Ты подожди, подожди, я сейчас, — растерянно бормотал Сенцов, продолжая стоять под дождем. Потом, махнув рукой, молча пошел на работу.

— А вы что?.. тоже от работы прячетесь? — повернулся комсомолец к Мокроусову.

— Я — нет… Я только покурить… устал очень… Тут вот и сел на минутку… Я пойду… не расстраивайся, паренек горячий. Еще накипишься на этом огне.

Володька присоединился к своей бригаде, не торопил их, хотя работали не очень прилежно, не спешил и сам. С каждой минутой бочки делались тяжелее, вырывались из рук, и он необычайно злился, проклиная эту суматошную ночь. Иногда он слышал глуховатый говор Насти, веселый, безунывный крик Сережки и никак не мог понять, почему усердствуют они? чему смеются?..

ГЛАВА IV

Ссора

Брезжил рассвет. Ветер переменился и теперь прибивал мутную волну к берегу, на котором собрались грузчики, закончив работу.

В сторонке от всех переговаривались Колыванов Матвей, инженер Штальмер и Варвара Казанцева, давно вернувшаяся из приемного покоя. Все трое не спали в эту ночь, промокли и были в грязи.

На луговине под брезентами и мешками лежало такое множество бочек, что не верилось, как это смогла сотня человек осилить такую уймищу работы.

Колыванов поблагодарил рабочих за усердие и, увидев приметного среди молодых Парфена Томилина, улыбнулся и спросил:

— И ты поработал, дед?.. Ну иди, отдыхай. Устал, наверно?..

— Да, довелось, — смутился старик, довольный очень. — Все бегут на аварию — ну и я… Я — где люди… вот и довелось потрудиться на старости лет. Силенки мело, добрый человек, а то бы я…

— …скрива-то десяток людей изуродовал бы, — досказал Володька со злостью, перебив его речь.

Досадно и горько было ему от того, что сгубили Галку и что в комсомол теперь не примут его!.. А Парфену, по чьей вине произошло все это, оплошность простили и не дадут в обиду. — «А я возьму вот — и выгоню к черту! Пускай живет, где хочет!» — чуть не крикнул Сенцов, сжимая кулаки.

Он увидал, что старик боится, хочет опять куда-то спрятаться, уходит, он нагнал его и, схватив за руку, дернул к себе:

— Ты что же это, а?.. Зачем ты сюда приполз?.. Кто тебя звал?.. На кого палатку с добром покинул? На бога, что ли? Ну, если обворовали — прогоню к черту!..

— Стой! — крикнул ему кто-то сердито и властно. — Не забывайся, — Сережка (это был он) слегка оттолкнул его. — По-дружески пока говорю: не забывайся… несчастье могло случиться и с тобой, и со мной, и с ним… Оно причину найдет и виноватого сыщет… Гляди пошире… А его не гони. Ну куда пойдет он?.. А если от себя его прогонишь, то я его возьму… Уговор был ведь?.. Остынь малость… А ты, Парфен, домой ступай… Не робь, все помаленьку уладится…

Кроме бригадиров, Колыванов отпустил всех рабочих; Мокроусов и Сенцов, переминаясь возле, ждали, что он обрушится на них с бранью, но, по-видимому, расправу свою отложил он.

— Вы можете идти, — кивнул он через плечо, и вдруг брови его изумленно поднялись: один из плотов на рейде уплывал по течению. Полкилометра отделяли его теперь от того места, где был он прежде, — значит, совсем недавно оборвались канаты… а, может, в суматохе кто-то обрезал их.

Враждебным взглядом провожал Сережка прежнего своего товарища и вдруг проникся жалостью к нему: хотелось хоть чем-нибудь облегчить его положение.

— Володька! Сенцов! — закричал он требовательно, на что давала право дружба. — Вернись на минутку!..

Тот подошел неуклюжей развалистой походкой, усталый, подавленный горем, и Сережка сказал:

— Не унывай. Все обойдется. Пружины в тебе на сто годов хватит… Товарищ Колыванов, у него несчастье случилось: Гале Митрофановой ногу отдавило. Он, конечно, расстроился, а Семушкин обозвал его дезертиром и пригрозил не принять в комсомол. Выручите его, он работник хороший, мы его все знаем.

— Хорошо, хорошо, я позвоню ему, — согласился секретарь. — Но это потом… Сейчас плот спасти надо. Видите? — и показал на реку.

Штальмера буквально взорвало:

— Удивительно: или это верхоглядство, за которое надо судить, или… — Он задохнулся и не кончил сильно начатой фразы.

Он был совершенно прав, но в первую очередь следовало именно ему, строителю гавани, хорошенько вглядеться в людей и дело, потому что здесь было больше всего поломок и аварий в невыясненными причинами, о чем не раз ставился вопрос в райкоме.

— Нужно взять канаты, — сказал Колыванов, — закрепить за челенья, нагнать плот и привязать, пока не подойдет буксир… Кто возьмется?

Конечно, он мог и приказать, но, глядя на Бисерова и Сенцова, только подталкивал их к самостоятельному решению.

— Едем? — оскалился Сережка, повернувшись к Сенцову, и жадно лизнул посиневшие сухие губы. — Нам с тобой все одно уж — зараз. — И в его решительном жесте были: и готовность выполнить самое нелегкое поручение, и ярая злоба к врагу, и радость, что их вместе с Володькой посылает сам Колыванов, и желание показать Насте свою отвагу.

— А что вы вдвоем-то сделаете? — рассудительно сказал Радаев. — Тогда и я — с вами.

Сережка подошел к воде, чтобы подтащить лодку к берегу, нагнулся, доставая железную цепочку на корме, — и вдруг, взглянув себе на ноги, ахнул:

— Мать честная! ба-а-тюшки! да я ж в новых ботинках?!

— Где в новых? — не понял Сенцов.

— Да вот, гляди, — и сердито счищал проволокой налипшую грязь.

Рыжая вязкая глина с песком изъела весь нежный глубокий глянец, черный атласный хром сделался седым и жестким. Ни рубчатого рантика, ни затейливого рисунка на носках не было видно.

— Петьк, — сказал он безнадежно и жалостно, — ты же мастер!.. чего теперь делать-то с ними?

— Какой я мастер! — Радаев подошел, присел на корточки, чтобы посмотреть, и потом, пощупав кожу руками, посоветовал: — А вот вернемся домой — вымой их чище, коровьим маслом смажь, а когда просохнут, гуталином почисти раза два-три…

— Ну, — повеселел Сережка. — А свой вид иметь будут?

— Никогда сроду… Ну все-таки блеск появится.

Они сели в лодку; вода в ней доходила им до щиколоток и была холодная, как из родника, — но отчерпывать было некогда и нечем.

— Вы только к берегу его не пускайте, и на мель чтобы не сел, — пускай плывет по стрежню, а я распоряжусь с буксиром, — сказал Колыванов.

Настя и двое рабочих уже несли к ним с баржи толстый витой канат, едва удерживая его в руках.

Она подошла потом к самой воде, изнуренная, с впалыми глазами, с серыми пятнами на щеках, промокшая до последней нитки, глядела на отъезжающих храбрецов и в напутствие им сказала только:

— Хорошенько там… осторожнее: волны-то вон какие…

Дул низовой свирепый ветер, и мутная река кипела желтой пеной.

Харитонушка едва волочил ноги, — так устал он за эту ночь, но всю дорогу, вплоть до землянки, пилил Мартына за нераденье к работе.

— Никак я в толк не возьму: откуда в тебе столько лени нагрохано?.. не проворотишь!.. Большое добро погибает, а тебе хоть бы что!.. Ты напрямки мне скажи: почему у тебя, ежели ты мужик трудящий, такая душа холодная?

— А что мне, — плакать, что ли, прикажешь?.. или уру кричать? Ночью под дождем рекорд не поставишь… Нынче — авария, завтра — прорыв. Хоть бы кормили получше, а то… Надолго ли этак хватит меня! Тянешься, тянешься к доске Почета, да, пожалуй, и на лавке растянешься… Кому раньше сроку умирать охота?.. Девчонке вон обломали ноги, — кто теперь замуж возьмет? Башку легко оторвать, да не легко приладить… А у меня — дети. Дынников или Колыванов на свое иждивение не возьмут.

— Да что ты все за детей прячешься? — свирепел Харитонушка. — У всякого человека должны быть дети… А вот за такое «усердие» и дети не похвалят, ежели они с понятием… Или детки в отца пошли?.. Сорока от сороки в перо родится.

— Ну у тебя хороши!

— Да!.. слава богу, таких бы всякому… Могу похвалиться, — с жаром сказал старик. — О чем ни заговори с тобой — кажинную лекцию к харчам сведет. Макар Подшибихин на деньгах помешался, а ты — на харчах. Дома-то чего за щеку клал: свинину с маслом, что ли?..

— Дом с заводом равнять нельзя: там всякий кусок на учете, всякая копейка — к месту ляжет, а здесь большие тыщи на ветер летят.

— Сосчитал уж?.. Мудрен ты на вольном свете, горазд в казенном кармане считать, а невдомек, что время наше — большой подъемности, машинный век… Привычки-то заводы строить допреже не было ведь. Ну и понятно, иной раз ошибка случается, или не хватит чего. Не всякая вина виновата. Погляди на себя — и делай, как народу лучше, — увещевал и стыдил Харитонушка. — Вот пройдет годка два, — и все у нас будет укладисто… А карты брось.

— Заладила сорока Якова, — насильно позевнув, сказал Мокроусов, чтобы на том и кончить.

Так, перекоряясь, они подошли к землянке.

Иван спал крепко, и Харитонушке пришлось постучать в дверь землянки два раза.

Отогревшись чаем и немного отдохнув, старик опять собирался на работу: часы Ивана показывали восемь с половиной.

— Собирайся, — сказал Харитонушка, — доспим ночью. Днем-то полегче всякое дело катится.

— Я свое отработал, — неразборчиво пробормотал Мокроусов спросонья. — И спина и ноги ноют.

— Ничего, разомнешься. Вставай, тебя люди ждут.

— Отвяжись, тебе говорят, — промычал Мартын, обозлившись. — Ну чего пристал?.. порядился, что ли, подхлестывать? И без тебя есть такие…

И повернулся лицом к стене, чтобы не приставал больше. А тот не отступался, начал стыдить, уговаривать и даже пригрозил начальством.

— Иди ты со своим начальством!.. — вспылил Мартын. — Пускай они сами поломают спину, а я уж натешился.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Не пойдешь, стало быть, тавровый лодырь?! Видно, мужичья кость собачьим мясом обросла?.. Люди энтузиазму преданы, в песнях себя величают, а ты…

Мартын угрожающе поднялся:

— А на что мне ваш энтузиазм?.. Легче от него, что ли? — И злобно засмеялся.

Отчужденно и насмешливо поглядел на него Харитонушка:

— Башка у тебя богата, ума — палата. Только семи гривен до рубля не хватает, а то бы совсем — умный мужик.

Мартын не дал кончить ему и, повернувшись к Забаве, закричал:

— Иван, да прогони ты его, пожалуйста! Ну что он ко мне пристал? Житья никакого нет… Он мне и бороду по волоску выщиплет… совсем замучил!.. Хоть надвое разорвись, и то скажет: «А почему не начетверо?».

Забава действительно заступился!

— Харитонушка, дай отдохнуть человеку… Он устал, какой же толк от него на работе!.. Если далеко едут, так лошади и та отдохнуть дают. Полежит часок — и придет в сознательность. У него вон душа-то пузыри пускает. Да и у тебя, наверно, спина трещит?.. А в ночь опять на работу пошлют…

Он хотел примирить их, но вмешательство возымело обратное действие.

— Значит, не ко двору я тут пришелся, — раздумчиво проговорил Харитонушка, держась за скобу двери. — Ежели так, — придется мне пристанище найти в другом месте. Дело тут не в усталости: я не меньше его работал, да успел отдохнуть…

И еще постоял, подумал, но решенья не изменил:

— Да, придется так… Иванушка, за багажом-то я вечерком зайду… Не обессудь, что расходимся.

После него Мартын пролежал часа два, потом ушел на котлованы.

Вечером они вернулись в разное время, и когда Мокроусов вошел в землянку, старик уже собрал свои вещи в мешок и прощался с Иваном:

— Бог спасет, Иванушка, что приютил на время… пора и честь знать… В чужом гнезде и грач не живет.

— Напрасно уходишь, — уговаривал тот. — Прижились было… Впрочем, рыба ищет, где глубже… У кого нашел уголок?.. на Медвежьем логу?.. Ну что же, до осенних дождей и там не плохо.

А проводив старика, Иван закрыл дверь и сказал Мартыну:

— Как ты думаешь?.. болтать не будет про тебя?..

— За мной вины большой нету… Урок свой я выполнил. Чего им больше?..

Он разжег костер у землянки, повесил на козлы чайник и присел на чурбашке, где любил сиживать Харитонушка. Дул ветер, расчесывая траву на луговине, выдувая пламя костра в одну сторону, и вода не закипала долго.

ГЛАВА V

Ревность

Все реже и грустней по вечерам играла Володькина гармонь, и никто из молодой ватажки не приходил на ее зов… Кончилось у палаток прежнее беззаботное весельство: каждая пара находила свое место, в работе крепились новые дружбы, подбирались новые компании, и по вечерам молодежь толпилась у кино и клуба.

Володьку не тянуло туда: Митрофанова Галя лежала в больнице; ногу ей залили гипсом, и, когда Володька пришел к ней в первый раз, она плакала. Несмотря на обещание Колыванова позвонить Семушкину, прием в комсомол откладывали, «Время придет — разберем, ты работай пока, работай», — сказали ему в ячейке. Но он видел, что с той аварийной ночи дело в бригаде у него пошло хуже.

Дружба с Сережкой остыла и едва ли когда-нибудь наладится. Сенцов не прогнал от себя Парфена, однако Сережка взял старика под свое покровительство, будто подчеркнул этим свое превосходство… Ну что ж, он — комсомолец, две нагрузки дали ему в райкоме и, выполняя их, он целыми вечерами теперь пропадал где-то. И, когда уходил из палатки, Володька провожал его ревнивым, почти враждебным взглядом.

Вчера, вернувшись откуда-то, Сережка за ужином сказал: «Я узнавал у Семушкина насчет тебя… Похоже, скоро примут». Но Володьке уже не верилось… Скорее всего, Сережка только успокаивает его, чтобы усыпить, а сам наверно наговорил чего-нибудь плохого… Недаром он тайком от Володьки бегал в больницу к Галке!.. А что ему надо там? Без него не обойдутся, что ли? Конечно, не по сердечным делам бегал в больницу этот рябой остряк (с Настей у него большая дружба), — а только выставить напоказ свое великодушие, похвалиться удачами и тем самым набросить на Володьку тень.

Придя с канав вместе с Харитонушкой, который поселился у них в палатке и быстро подружился с Парфеном, — Володька сидел на постели и, держа на коленях гармонь, перебирал пальцами по ладам… Это была особенная песня, рожденная грустью и размышлением.

Он совсем не слушал, о чем болтают старики, сидя рядком на нарах, и думал о себе, о Галке, которая была единственным человеком, кто близок и дорог ему теперь.

Сбитый с толку событиями аварийной ночи, он с болью в душе возвращался в мыслях к недавнему прошлому, когда все в жизни у них было так светло…

По дороге в больницу он купил конфет и два носовых платка… В прихожей у лестницы на него надели белый халат, с тесемками на рукавах, и он, ступая на носках, пошел к седьмой палате…

Больная порывисто поднялась на локте, увидев его в дверях, но тут же легла опять и болезненная улыбка обнажила ее густые белые зубы. Еще недавно она была словно вся налитая, низенькая, с круглым, полнощеким лицом, с бойкими движениями и темными, плутоватыми глазами. Болезнь выпила ее лицо, ослабевшие исхудалые руки немощно лежали поверх одеяла; простой ворот полотняной рубашки с незавязанными тесемками открывал ее шею, — глубокая ямка у самой ключицы поразила Володьку…

Понуря голову, он сидел на табуретке и больше все молчал.

— Не огорчайся, — сказала она и, высвободив руку, положила ему на колено. — Я скоро выздоровлю… Мама приехала, навещает… Насте скажи, чтобы пришла… Я ведь целыми днями лежу — мне скучно.

— А ночью-то как?.. спишь ли? — спросил он.

— Нет… редко… и про вас, про всех думаю. — И тихо, едва расслышал он, сказала, не спуская с него взгляда, ласкового и благодарного: — А тебя все во сне вижу… чуть забудусь — и опять ты… Рубашка на тебе грязная… отдай постирать…

— Отдам.

— А там как у тебя?.. От других-то не отставай, Володь… а то мне стыдно будет… И самому хуже…

— Не обгонят, я работать умею, — отвечал он, чтобы ничем не огорчить больную.

На тумбочке все еще не увядала в стакане ветка китайских яблок, которую принес он Гале в первый раз.

— Ты не приноси ничего, у меня все есть… Только сам приходи… пораньше… а если задержит что — записку пришли… И книг не забудь… мне разрешили…

Прощаясь с ней, он видел, с каким тяжелым чувством остается она, как хочется ей уйти с ним вместе, — но боясь наскучить ему, не просит даже о том, чтобы посидел подольше…

Должно быть, сильнее Володьки была эта худенькая, измученная недугом Галка, если с такой улыбкой провожала его взглядом.

На перекрестке дорог, недалеко от палаток, нагнала его Настя Горохова с тетрадями под мышкой.

— Идем скорее, а то запоздаем, — сказала она, слегка толкнув его под руку. — У ней был?.. Ну что она?..

— Лежит… ногу-то гипсом залили…

— Ну-у?! Я все собираюсь сходить, да некогда. Бегом живу, прямо голова кругом, каждый вечер — занятия; мне ведь нагонять приходится. Такое трудное задают — беда!.. А завтра собрание… Ну, я как-нибудь между обедом и собранием вклинюсь…

Она шагала размашисто, поводя локтем, из-под зеленого платка выбивались черные густые волосы, лицо было озабоченное, но на щеках разлился румяный загар. На ней было новое платье — синее, с белым горошком, короткое осеннее пальто и городские туфли с новыми галошами.

Володька смотрел на нее с тайным недружелюбием: так велика была разница между этой здоровой Настькой и слабенькой, выпитой Галей, томившейся в больнице!.. Будь она здоровой, теперь бы тоже бежала с ним на курсы… потом — в кино.

Он уже представлял, как постепенно гаснут лампы в затихшем зале; в белом берете она сидит рядом, жмется к его плечу, шепчет что-то, и он чувствует, как Галины губы касаются его уха…

И он с упреком сказал Насте:

— Если бы захотела — нашла бы время сходить… она одна там… ей скучно… У Сережки тоже делов не меньше, а бывает… находит время…

Настя замолкла и отвернулась, чтоб он не видел, как больно стало ей. О двух посещениях она знала, о других оповестили ее досужие языки девушек; забегая вперед, девки уже шептались о Сережкиной измене, и как ни крепилась Настя, прогоняя от себя навязчивые, точно ядом отравленные мысли, как ни боролась с ними, — они овладели ею…

Она уже по-своему объяснила себе, почему у Сережки занят каждый вечер, почему он мало находит времени для Насти, а когда сойдутся, он торопится уйти…

А Сенцов, не подозревая ничего, еще больше растравлял ее рану, спрашивая:

— Когда с ним поженитесь?.. Тянется у вас давно, а ясности нету.

— Тебе, что ли, не ясно?.. Так тебе и знать не надо.

— А почему не спросить… В жизни у вас все гладко, остается одно — семья… Я слышал: будто вас не зарегистрировали?..

— Пусти уши в люди — всего наслушаешься… Были мы в загсе действительно, а там очередь человек шесть, а ждать некогда — на котлован надо было идти… Вот и все.

— Э-э-э! — протянул Володька, будто сожалея и дивясь. — На какие-то минуты тебя променял… Ты пронюхай сторонкой, почему он откладывает. Проверь… Тебе по женскому-то положению и ждать-то, наверно, нельзя…

— Вот что, Владимир, — враждебно обернулась она, готовая ударить наотмашь, — замолчи. В чужие дела не суйся: у тебя своих много. А ты дальше носа своего не видишь… Ты ведь дурак, ничего ты не понимаешь, — остановилась она и вдруг заплакала: — Ты спроси, спроси Галку-то: зачем он к ней ходит?..

— Кто он? — смешался Сенцов, тараща глаза и начиная понемногу прозревать.

— Мне перед тобой… таиться нечего: ты, как и я, тоже человек обойденный… Оба мы с тобой одно горе пьем… Обманывают они нас с тобой.

— Это Галка-то?..

— Да!.. с Сережкой… кто же еще… Мне всю душу вымотали. Уж только креплюсь, никому виду не подаю… Ведь он к ней с первого же дня повадился… по целому часу сидит. До сей поры ходит. Неужто сам-то не видишь?..

— Вижу… а что?.. — из последних сил защищался Володька, желая сказать, что в отношениях к нему Галки почти никакой перемены нет, — Галка… она — ничего.

— Ну да, ничего… кабы некрасивая была да глупая — он не ходил бы, — по-своему повернула Настя смысл Володькиных слов. — Он жалеет ее.

— А что говорит-то он?

— Ничего не говорит… Молчит. Там наговорится досыта, так уж со мной интересу нет… А ей обмануть тебя еще проще: ты простой, вислоухий.

Теперь Володьке стало все ясно. Злоумышленная расторопность недруга, каким стал для него Сережка Бисеров, приобрела совсем иное значение, чем думал он раньше, и горькое чувство ревности зажглось и зачадило в нем… Конечно, Галка пока не решается сказать ему прямо, а вот выздоровеет, выйдет из больницы и тогда Сережка или даже сама она скажет, чтобы Володька не вязался к ней больше…

Оба чувствуя себя обманутыми, они молча прошли мимо деревянного барака с большими окнами, слышали, как там прозвенел звонок, и только дойдя до пустыря, где лежали груды нетесаных бревен и белого кирпича, повернули обратно.

— Ты ничего не говори ей, — сказала Настя. — Помолчим пока… В таком деле торопиться не следует… и Сергею виду не показывай… А то не вышло бы хуже…

Володька до того был подавлен всем этим, растерян и мрачен, что сам ничего не мог придумать лучшего и с Настей согласился вполне.

ГЛАВА VI

Месть Макара Подшибихина

Макар Макарыч вбежал в землянку, прижимая локтем истертый, отощавший портфелишко. Бритая голова его, похожая на глобус, блестела от пота… Прогнанный с должности, он и теперь не расставался со своей кожаной сумкой, — так, наверно, и в гроб с ней ляжет!..

Забава встретил гостя приветливо:

— А-а!.. низложенный секретарь!.. Ну рассказывай, как дела?

Тот сперва вытер платочком потный лоб и виски, огляделся и, не сразу узнав Мокроусова, предположил, что это посторонний.

— Мартыну — мое почтение… Как встречусь с вами, так, понимаете, и вспомню: лошадку-то у вас отнял тогда. Очень печально, вы уж извините… не мог, знаете, — тараторил он, суетясь возле нар. — Нелепый приказ, а поди, ослушайся начальника — не рад будешь. Я, понимаете, отказывался: неудобно, мол, и все такое, а он как закричит на меня, как затопает!..

— Ты говорил уже, — напомнил ему Забава.

— Дынников, он ведь ужасно грубый, — будто не расслышав, продолжал Макар Макарыч. — Он буквально затравил меня… И я очень доволен, что наконец от такого избавился… К большим делам Дынников не способен — до сих пор прорыва не может изжить, а в гавани — все через пень колоду.

— Слушай, Макар Макарыч, — остановил Иван, — ты, наверно, знаешь… Поговаривают тихонько насчет того, что в кассе денег весь год не будет?

— Ну?!. не слыхал что-то… А почему это?..

— Да не знаю… Я только стороной слышал: будто все ассигнования завод исчерпал, а теперь будто бы приходится свертывать строительство-то.

— Э-эх! — привскочил Подшибихин. — А это, понимаете, очень важно!.. Людям, значит, скорее уходить надо?!. Вот это — да-а!.. — И видно было, каким злорадством загорелись его маленькие дымчатые глаза. — Правильно: прогорит этот Дынников, прогорит… Но что всего хуже — о живом человеке совсем не заботится. Зато на мелкие интриги, понимаете, да честных людей позорить — мастак!..

— Самому-то ему тепло, — поддакнул Мокроусов, поднимаясь с нар. — Он не нуждается, а нам… впрочем, до морозов и здесь можно. А к зиме выстроят, ежели деньги будут.

— Едва ли, едва ли, — заторопился гость, необычайно подвижной и беспокойный. — За это и критикуют. — Подшибихин лихо щелкнул замочком портфеля и подал Ивану свежий номер постройковой газеты. — Вот поинтересуйтесь.

Забава прислонился к косяку двери, чтобы светлее было, и принялся читать, а Макар возился на табуретке, оборачиваясь то к чтецу, то к Мартыну.

«Тревожные сигналы.

В настоящее время на площадку большими партиями поступают строительные материалы, которые сваливают вдали от объектов работы. Ни десятники, ни бригадиры, ни тем более инженеры за состоянием труддисциплины не следят, за порядком очередности разгрузки не наблюдают. В снабжении восьмитысячного коллектива строителей мы встречаем большие трудности — хлебозавод ежедневно недодает строительству четыре тонны хлеба, а фабрика-кухня — триста обедов. Нарпит и начальник строительства знают об этом, но тревожные сигналы их не тревожат. Люди самоуспокоились, хотя программа выполнена меньше чем наполовину.

Бараков не хватает. Все эти недостатки вредно отражаются на работах. На всех участках, особенно в гавани, много путаницы. — «Хозяина не найдешь», — жалуются строители. Десятник дает одно распоряжение, техник — другое, прораб — третье. Кого слушать?

Переделки на барачных поселках достигают 20 проц. всех работ, а инженеры сидят в кабинетах и оттуда руководят.

Пора прислушаться т. Дынникову к этим сигналам.

Альфа».

Макар Макарыч привставал, опять садился и все ловил Забаву за локоток:

— Правильно ведь? хорошо?..

— Совершенно резонно, — определил Иван. — Это вы писали?

— О что вы! разве я решусь!.. Конечно, я имею право подмечать недостатки… покритиковать. Я — маленькая собачка, а он — большая, и обе имеем право лаять… Но я-не осмелюсь: он очень мстительный, он дожмет до конца.

— Но тут ничего особенного нет… тем более, псевдоним «Альфа», — это секрет редакции.

— Ну да… Я, конечно, молчать не стану… Я кое о чем в райкоме поговорил… там мнения о нем, я бы сказал, не очень высокого. — Макар Макарыч говорил, точно нитки мотал и все путал, а насчет райкома, наверно, врал, чтобы придать себе больше весу.

Вскочив, он сделал вежливый шажок вперед и толстым пальцем указал на другую статейку. Иван начал читать дальше.

«Наглая выходка.

Во время обеденного перерыва Мария Олейникова — новый секретарь Дынникова — подошла к курьерше Стешовой с приказом: сходить в ларек и купить завтрак для своего начальника.

Стешова обещалась выполнить это «поручение» только после обеденного перерыва, в течение которого ей предоставлено право отдохнуть и закусить.

«Услужливая» секретарша, желая угодить начальнику, пригрозила привести Стешову на расправу к самому Дынникову. Угроза подействовала; положенный час тов. Стешова простояла у ларька за завтраком для Дынникова, который потом несколько вежливее своего секретаря заявил:

«Если вам некогда, то вы бы так и сказали. Я мог обойтись и без завтрака».

Но это была, скорее всего, скрытая угроза: если, мол, на другой раз ослушаешься, то получишь расчет. Интересный метод поднятия труддисциплины! Как вы находите, товарищи?

Прожектор».

Иван погладил широкий угловатый лоб и уперся бесцветным взглядом в самое переносье Подшибихина.

— О! да вы молодец!.. Что это, действительно, так было или прифантазировано?

— Конечно, правда! — воскликнул гость с наигранным возмущением. — В противном случае не напечатали бы! Тут еще мало… Это же безобразие!.. Взял, понимаете, красивую барышню, а честного человека, который нуждается… Я ночей не спал, — потрафить. Да, да, уволил… и вот, извольте видеть, теперь вдвоем помыкают курьершей.

Он задыхался, захлебывался от обилия слов, глотал концы фраз, привскакивал и садился, а когда Забава вышел на несколько минут за дверь, Подшибихин присел на нары к Мокроусову:

— У меня ведь семь дочерей… А детки — едки… несчастье! Жена больная, а живу в городе… Одной обуви разбил на двести рублей… Нужда считать научит… — И горько морщился, готовый заплакать. — В долги залез… но я отдам… Вы уж выручите меня, пожалуйста… Ведь одного хлеба им не напасешься… Не семья, понимаете ли, а прямо целый курятник!.. Ничего не напасешься!..

И Мокроусов не успел опомниться, как у него вымотали десять рублей. Согнув туловище, лез в землянку Иван. Повернувшись к нему спиной, Макар мгновенно сунул в карман деньги, и опять тараторил:

— Вот теперь и боюсь: Дынников подумает на меня, а я ведь тут ни при чем. Прямо не знаю, что предпринять… Разве сходить к редактору, чтобы меры принял, если тот негодяй станет подкапываться… а? Гайтсман такой, понимаете, культурный человек… вот большевик настоящий!.. так хорошо меня принял, похвалил за стиль… а, правда, у меня хороший язык? Чистый, а? — и таращил глаза на обоих. — Это ведь самокритика?.. верно?..

— Да, отличный слог, — похвалил Забава.

— Нет, я не про эти… Это не я писал… Я сочинил другое… Могу почитать, — хотите? — Он сунул руку в портфель, подержал там, но черновиков своих не показал. — Папаша у меня… талантливый был человек! В газетах участвовал… был интересный, специальный такой отдел «Гнусные насилия», — так он лет восемь его вел… Вырезки я сохраняю.

Иван Забава посоветовал ему тоже устроиться в газету.

— Что пропадать таланту?.. Смею уверить, дар у вас есть… Гайтсман любит, чтобы ему поклонились… выплачьте у него место, и тогда у вас будет сила: любого ударить сможете, а вас — не посмеют…

— Ну? — уцепился Макар, но и радость его была какая-то фальшивая. Похоже, где-то нашел уже себе работку, на пока не сказывал. Не в привычке было у него раскрывать свои планы.

Оказалось, что даже Иван Забава ошибся в нем:

— Я так и сделаю… предлагают в разных местах, да не очень выгодно… а это — идея!.. в газету писать… Я добьюсь… Я сперва себя унижу, а потом попрошу… Откажет — еще приду. Иным приятно пожалеть человека. Верно?.. Вы замечали это?..

— Да-да, замечал.

Мокроусов с пристальным тяжелым вниманием приглядывался к этому редкостному человеку и дивился на себя, что, несмотря на свою опытность, сейчас только начал распознавать его.

И не сдержался, спросил Подшибихина:

— А как это с совестью у тебя сообразуется?

— Когда как, понимаете… Ничего не поделаешь: семья… дочери… жена…

— Да, — вздохнул Забава участливо. — Трех взрослых дочерей содержать — надо умеючи… Не у каждого смекалки да изворотливости хватит… и выдержки тоже… Тут большая школа нужна.

Слышно было впотьмах, как засопел Мокроусов, почувствовав себя одураченным.

— Ты же сказал мне, что у тебя семь дочерей, а не три? — уличил он, совсем не щадя своего должника.

Подшибихин подпрыгнул, как ужаленный, и оборванные фразы полетели с его мокрых губ:

— Да, вам хорошо, понимаете!.. а вы, и ты — бессемейные, один как перст, а я… и платьишки, и одежонка, и коньки, и часики, и туфельки на руку. — Он уже не помнил, что говорил. — Они невесты, — вот и приходится изворачиваться. Дынникову хорошо… Он загребает лопатой, у него рожа-то вон какая красная. А я человек маленький. — И тут пустословил он не зря: так ведь и не сказал, сколько же у него наследниц.

Иван вдруг заметил на последней странице еще что-то, вскинул бровью на Мокроусова, но промолчал. Потом опять повернулся к Подшибихину, который все еще не унимался.

— Ладно, ладно, — пробовал успокоить его Забава. — Не жалуйся: ты тоже розовый… колхозный бычок… Чайку хочешь?.. только остыл, наверно.

— Нет, спасибо, благодарю… Мне еще надо в три места забежать… и так засиделся у вас. — И вильнув портфелем, как щука хвостом, Подшибихин исчез за дверью.

— Подожди, провожу! — крикнул ему Иван и вышел, накинув пиджак на плечи.

ГЛАВА VII

Коготок Мартына увяз

Мартын не зажигал огня, — так в потемках и лежал он, вытянувшись во всю длину, и все ему казалось, что после Макара Подшибихина даже воздух в землянке вертится воронками, точно вода на реке.

«Вымотал, сука, — раскаянно вздыхал и злился он. — Теперь не отдаст. И как это я ошибся? Уж на что проще: турнуть бы от колоды мешалкой. Десять рублей!.. Вот так юла, вот так элемент, прости меня, господи! Отродясь таких не видал. Вертушка бешена. Хвостом виляет и руки лижет, а сам укусить норовит… и все хлопочет, и все хлопочет, чтобы в суматохе карман чужой обчистить. Фу ты, пропасть! Опять денег лишился, пустая башка! — И в сердцах ударил себя по лбу. — С такими нож держи за пазухой, а то обчистят, обмордуют за милу душу и покою лишат…»

В таком положении и застал его Иван, вернувшись часа через два. Он затворил дверь, начал было укладываться, но, по-видимому, раздумав, зажег лампу с закопченным стеклом и, лежа на своей наре, занялся газеткой, которую перед уходом оставил ему на память Подшибихин Макар.

— А «студента» нашего нет… Я думал, что вернется опять. Видно, с молодежью-то повеселее, — молвил Забава.

— Старику покой нужен, а они его завлекли, как маленького, — насмешливо досказал Мартын. — Может, для смеху при себе держат. Старый шут веселее молодого тешит.

По разным обмолвкам (а Мокроусов был не очень хитер) Иван Забава составил о нем верное представление.

Сознание оплошности своей томило Мартына, и он, чтобы отвлечься хоть чем-нибудь, спросил Ивана про войну.

Иван ответил с неохотой:

— Вижу, тебе новые порядки не нравятся…

— Какие порядки! — согласился Мартын. — И лошадь в колхоз отдай, и землю отдай… а хорошая была земля!.. Бывало, что хошь на ней сей, никто не спросит, не потревожит. Сам себе голова, всему дому один хозяин. А ноне — учеты, планы, кампании. Со своих вершков столкнули, и делай, что велят.

Они закурили оба и, лежа почти рядом, такие непохожие, разномастные, случайно сошедшиеся люди думали, кажется, по-одинаковому.

— Даже не в этом дело, — заметил Иван. — Политика стала фантазией, и фантазия, повернулась лицом к политике. Воображение кружит в головах, и глаза видят землю в розовом свете. А земля — это вот мы с тобой, табор, «Кавказ». Люди по земле кочуют, покинув свои гнезда… Коллективизация, сплошная база, ломка, перестройка, — такая жизнь, я не знаю, будет ли по нутру мужичку: тысячу лет ведь жил он за своим плетнем, и вдруг — колхозное единение. Трудно общим хозяйством жить, а?

— Еще бы! Один — Кузьма, другой — Иван, третьего Павлом звать. У всякого Павла своя правда.

— А в общем… ты — против? — неожиданно сказал Забава каким-то звенящим голосом и быстро приподнялся на локте, глядел в упор. Мартын испугался, опешил и не сразу нашел лазейку, куда поскорее надо было спрятаться.

— Зачем против?.. я, как все… Советская власть всем добра добивается. Она, брат, замахнулась на большое дело…

— …и тебя ударила по головке? — опять поймал Иван и засмеялся возбужденным смехом.

— А за что меня бить? Чай, не кулак я. Я — мирный житель, своим горбом крохи свои промышляю, — возражал он нестойко, и уже совсем перепугался, когда Иван, переменившись до неузнаваемости, протянул к нему ладонь с широкими приплюснутыми пальцами и произнес требовательно:

— Удостоверение личности… покажи мне…

— И покажу… а зачем тебе?

— Так… узнать охота, чего про тебя Советская власть пишет.

Не иначе, взбрело ему на ум поиграть с Мартыном, как кошке с мышью, но от шутки такой могло получиться худо.

— Сдал я его… в контору, — в изнеможении, едва выговорил Мартын. — А у самого-то есть ли? а?

Иван уже превратился в прежнего — веселого и простодушного — и опять засмеялся:

— Чудак ты какой, право… Я же пошутил. А здорово Подшибихин-то уел своего начальника! И девочку приплюсовал кстати… и получается: шуры, муры, игра в шахматы, — поймет всякий.

— Сам-то он без царя в голове, — накинулся с жаром Мартын на своего злосчастного должника, вымещая злобу. — Носится, как бес. Вылупит зенки и волчком вертится под ногами, — так и хочется пинка дать!

— Ты напрасно. Он человек положительный. Жизнь покривила ему хребет, но даже с этой калечинкой достоин человек похвалы. Он правильно думает: каждая собачка имеет право лаять, а когда замахиваются, — то и укусить. Зуб за зуб, — вечный закон.

Оспаривать это Мартыну не следовало, потому что Иван — хозяин своей землянки и, конечно, знает Подшибихина лучше. Так и сказал Мокроусов, чтобы не наскочить на что-нибудь еще.

— Он взаймы у тебя сколько выпросил?.. десятку? ну вот… Значит, не сам он пришел к нам, а нужда привела. Так и в песне поется: «Мы не сами-то идем, нас нужда ведет, нужда горькая», — пропел Забава. — Поэтому некоторые люди, рассудка не лишенные, обиженные, и хотят эту самую веревочку… бритвой…

— Попробуй, ежели это не веревка, а стальная проволока. — Говоря так, Мартын не сообразил сперва, что к тому и речь клонил Забава.

— А-а! — залился парикмахер звонким смехом. — Ты уже попробовал?.. Так говоришь, — стальная? Ха-ха! Это хорошо сказано и, главное, правильно… Значит, поскоблил немножко? Хо-хо-хо! поупражнялся… Да не далось? Хо-хо… Стало быть, бритва тупая была… Ты мою возьми.

Неутомимый на плохие догадки и выдумки парикмахер забавлялся нехитрым мужиком, который то и дело попадал все в одну и ту же расставленную ловушку… И что случилось нынче с Иваном, Мартын понять не мог.

— Антиресный ты человек, посмотрю на тебя… настоящий Забава… мастер морочить людей. Тебе бы только в театре спектакли представлять, право, — извивался Мартын. — С тобой и поговорить, и пожить пользительно: ученый, видать, — огни и воды, и медные трубы прошел.

Иван тем временем кончил свою булку и хотел было нарезать хлеба — и тут хватился своего ножа… Искал потом и Мокроусов, сгибаясь в три погибели и напрасно шаря под нарами… Не Харитон ли позарился на чужую вещь?..

Иван перерыл у себя все, искал упорно, но не находил, и вдруг догадался ощупать мокроусовские карманы. Пиджак Мартына, только что сброшенный с плеч, лежал на табуретке.

Оскорбленный подозрением, мужик выругался сперва, а потом, увидав в руке Ивана найденную пропажу, обомлел.

— О-го-о! — зловеще протянул парикмахер, обращая к нему изумленное, вопросительное лицо.

Явствовало одно, что не в краже уличали Мартына, а в чем-то большем. Уже нынче было известно многим, что у плота кто-то перерезал канат, воспользовавшись аварийной суматохой.

— Вы, между прочим, очень неосторожны, — продолжал Иван, кромсая хлеб и не глядя на побледневшего Мартына. — Хорошо, что Харитона нет… а то бы, пожалуй, и в колокола зазвонили.

Он попробовал ногтем лезвие ножа и весело захохотал:

— Ишь, иступил как… зазубринки появились. Ты свой купи, а мою вещицу не трогай.

Опять нашел, повод Иван, чтобы позабавиться, а Мартын даже вспотел весь сразу.

— Иван!.. совесть-то у тебя есть ли? — взвыл он. — Ведь за такие дела нынче… Да неужто я решусь!.. Сроду такими делами не занимался… Ведь могут всякому наговору поверить и правду искать не будут. Не трави ты меня, ради бога!.. Ни душой, ни телом не виноват…

— Я почем знаю… Может, и случайно ножик в карман попал… Но если даже и правда, — я не выдам… зачем на себя грех брать?.. И без того многих к рукам прибрали… А все-таки, кто посмелее, того не запугаешь ничем… Вон у баржи скорлупку кто-то ломиком прошиб, не струсил…

Горячий прислащенный чай застревал у Мартына в глотке, — даже одного стакана он не осилил, а к мягкому хлебу совсем не притронулся.

А Иван, натешившись, сказал под конец, что очень обожает шутку…

Но так и не узнал мужик, какими судьбами очутился чужой нож у него в кармане…

«Значит, ошибка вышла», — решил про себя Мартын, стараясь успокоить себя… и не мог: уж очень подозрительно, зловеще шутил с ним Забава.

«Напрасно я связался с этим стригуном: обстрижет меня догола, да в таком виде и властям предаст, как Христа Иуда… Такого дыму напустил, что угоришь и не оклемаешься. Помилуй бог. Он еще тогда, на реке, наветки давал, да я, дурак, не додумался… А может, и впрямь шутит?.. Человек он с большим понятием, не пойдет на это. Я ему жить не мешаю…»

Засыпая, Мартын с облегчением чувствовал, как постепенно слабнет и редеет та густая паутина, которая неожиданно облепила его со всех сторон.

А утром, лишь только Мартын проснулся, навалилась новая беда: Иван, перечитывая газету, оставленную Макаром, наткнулся вдруг на что-то и ахнул от удивления:

— Вот это новость!.. как же я вчера проглядел? — и тревожно повел на Мартына бровью. — За тебя принялись.

— Где?.. кто? — рванулся с топчана Мокроусов, лохматый, огромный, с выпученными, почти безумными глазами.

— А вот почитай: «Мокроусова на черную доску».

— …Так что же он, стерва, вчера не сказал?! — заорал Мартын, вспомнив Макара Макарыча, и тряс газетой, сжав ее в кулаке.

— Не знаю… Впрочем, догадываюсь: ты бы ему тогда и купол прошиб и деньги обратно отнял, — а это ему невыгодно.

Иван взял ведро и, погромыхивая им, пошел к фонтану, предоставив взбешенного мужика самому себе… Действительно, лучше было ему не видеть, как мечется в землянке и, точно помешанный, рвет и топчет газету Мартын.

ГЛАВА VIII

Пестрые будни

Борис Сергеевич Дынников, не имевший собственных сбережений и приличного жилища, распоряжался миллионами. Завод и город — сооружения невиданной грандиозности — захватили его целиком, и для себя, собственно, не оставалось пока ничего. Он отдал бы им больше, если бы обнаружил в себе хоть крупицу неиспользуемой энергии. И в то же время, оглядываясь назад, на вчерашний день, нередко замечал, что там много излишней силы, времени и денег потрачено впустую, — и это злило.

Деньги привозили к нему на машинах, в кожаных тугих сумках, набитых доверху и зашнурованных цепями, и как бы ни велика была получка, ее хватало буквально на несколько дней. Квартальная программа капиталовложений выросла до одиннадцати миллионов. Уже возводили стены корпусов завода; начали прибывать металлоконструкции из Америки, Германии, котлы из Англии, и днем и ночью на площадку ползли эшелоны строительных материалов, — по двадцать, по тридцать эшелонов в сутки… Нужно вынуть пять миллионов кубометров земли, а пока вынута лишь одна пятая доля. Каждый куб обходился ему на гривенник дороже, чем в Америке, кладка стен — дороже на семь процентов; простой машин и ремонт их составлял почти половину их рабочего времени; запасов стекла хватило бы на два корпуса, но кто-то ночью отцепил товарный вагон: с разбега в триста метров он воткнулся в вагоны со стеклом — и всей партии как не бывало! Рессорную сталь засунули в гавань, и Штальмер резал ее на хомуты для связи ледорезов и свай. Когда Дынников хватился, то оказалось, — полторы тонны уже извели, а хомуты стальные полопались. Так многое летело, как в прорву, и он всерьез тревожился, что исчерпает средства, обанкротится раньше, чем подведет корпуса под крышу.

Особенно тревожила гавань, где без тяжелых происшествий не проходило ни одной декады. Инженер Штальмер, производитель работ в гавани — иностранец, человек с партбилетом 1923 года, горячий, но близорукий, на прошлом пленуме райкома все свел к одному:

«Надо думать о пользе суровых репрессий к виновникам аварий. Но нельзя забывать и то, что такой завод страна строит впервые, опыта нет… Люди пришли из деревни, — молодежи, да и нам простительно ошибаться».

«Первый почин всегда обходится дороже, но мы — самая богатая страна в мире, за нашей спиной — золотые горы Республики»… Так и сейчас не понимал Дынников, что же хотел этим сказать Штальмер.

Просмотров и ошибок у него в гавани больше, чем на других участках; он был речист не в меру и часто ссылался на особые условия своей работы, тем более, что он — «не строитель, а литейщик». Чья-то сильная рука в Высшем Совете Народного Хозяйства поддерживала его, и это сказывалось на всем его поведении.

По вызову Олейниковой Штальмер явился, — но с опозданием на час.

Высокий, плечистый, с темными курчавыми волосами, с крупным мясистым лицом, с дерзки смелым выражением глаз — бойких, карих и немного злых в неглубоких подбровных ямках.

Он всегда ходил в сапогах, синих галифе и зеленой рубахе под широким ремнем.

Через приемную он прямо прошел в кабинет, кивнув Олейниковой с какой-то принужденной вежливостью.

— Подождите… у него — главный инженер, — попробовала остановить Мария, но он будто не слышал.

Дынников начал с того: сколько бочек цемента разбито при разгрузке ночью? Когда закончат третий причал?..

Штальмер не считал бочки, но ребята были аккуратны и под жестоким ливнем всю ночь работали дружно, за исключением одной бригады — мокроусовской… Причины аварии выясняются следственными органами. — Штальмер требовал лесу, — выкатывают на берег три последних плота, и через пять дней не только гавань, но и площадка завода и соцгорода «сядут на голодный паек». Слегка посмеиваясь, он предлагал «завернуть на двор» двенадцать чужих плотов, по ошибке пригнанных и стоящих теперь на рейде против гавани.

— Чьи это? — соблазнился было Дынников, потому что лес нужен до зарезу.

— Треста механического транспорта — нашего дружка… Не плохо бы ему отплатить за прежнее… а?.. Мы не ушкуйники, но… что будешь делать?.. Завод дороже всего… Намылят голову?.. но остаться без леса страшнее… стройка в разгаре, темпы решают все… Сегодня два буксира послать можно — и все будет устроено, а?..

— Не торопитесь с этим, — проговорил Дынников, решив посоветоваться с Колывановым.

— Стекла тоже нет?

Штальмер пожал плечами:

— Да, к сожалению… транспортный отдел наш славится ленью, неповоротливостью, и никогда не найдешь концов.

Резкий в суждениях о других, Штальмер почтительно, с подчеркнутым уважением относился к Дынникову и однажды на собрании назвал его талантливым. Нынче он выслушал все замечания начальника с повышенной нервозностью, но больше ни в чем уже не оправдывал себя, ни на кого не ссылался и обещал точнее составить расписание землеройных машин, тракторов, усилить контроль на своей площадке, пересмотреть людей и ускорить работу на причальной линии.

Весь этот месяц Борис Сергеевич работал с утроенной энергией, уплотняя свой шестнадцатичасовой рабочий день.

Двести молодых инженеров, с дипломами и без них, требовали повседневной опеки, руководства и проверки; рискуя, они частенько ошибались, а свои ошибки нередко укрывали, сваливали на других. Дынников, сам нуждаясь во многом, тащил их за руку, подбодрял, а изредка бил в приказах и на собраниях. Отбирая из них работников покрупнее, он накладывал полный воз и говорил: вези, а отвечать будем вместе.

Щадя казну, материалы, он ужимал, где только мог, торговался с контрагентами, подрядчиками, писал строжайшие приказы, ставил дежурные посты, посылал контролеров, — ездил сам. Четырехместный «фордик» его, точно загнанная лошадь, ползал по этому ухабистому бездорожью, появляясь всюду и днем и ночью. Иногда целыми днями инженер не бывал в конторе, редко удавалось найти четыре-пять часов в сутки для сна. Он любил спорт — и пожертвовал этой привязанностью; сперва ждал, что вот получит генеральный план и эскизные чертежи объектов, — тогда все войдет в норму, появится некоторый досуг и станет легче. Но, оказалось, работы возросли втройне. Он уставал, но даже себе не сознавался в этом, а иногда, задерживаясь на постройке до поздней ночи, засыпал в своем кабинете на кожаном диване, подкладывая под голову кипу газет. Случалось и так — утомленный до крайней степени, он не засыпал ни на час.

Тогда он заставил себя работать по-другому: выкраивал время для отдыха; строго придерживаясь расписания, по утрам занимался гимнастикой, по выходным иногда катался вместе с приятелями или один на машине. А скоро нашел и потерянную дорожку к реке, — для купанья не так уж много требуется времени; изредка бывая в городе, заглядывал в тир и пробивал там мишени.

Сегодня в полдень, когда в кабинете он остался один, проводив толпу корреспондентов, вошла Олейникова с бумагами. Подписывая их, он сидел за столом, изредка взглядывая на Марию.

— Ну как устроились?.. Как живете? — спрашивал он. — Нравится?..

Комната, куда переселилась она недавно, была такая же маленькая, как и в общежитии грузчиков, но гораздо удобней: недалеко от конторы, с окном на юг, к реке, заслоненной ольховником, над которым поднимались лесистые откосы правобережья. Все то немногое, чем владела она, — кровать, комод с зеркалом, этажерка с книгами, стол, два стула, — было заработано здесь самою. По вечерам она любила сидеть у раскрытого окна с книгой, — прохладный воздух тянет с реки, и слышно, как идут по реке пароходы.

— …Да, нравится, — ответила она. — Я вам очень благодарна. — И смутившись его взгляда, открытого и улыбчивого, добавила: — Я хотела пригласить вас на новоселье, но… вы не придете… вам некогда.

— Почему?.. приду, непременно… я уже собираюсь, — шутил он. — У меня на реке парусная лодка… В выходной день могу покатать вас. Потом — на новоселье… Условились?..

Он подал ей пачку счетов и писем, но из рук не выпускал их пока.

— Срочные есть… Ровно в три соедините меня с банком… Разговор с Москвой — в четыре… Постойте… что-то еще я хотел вам сказать?.. Нет, все… Да!.. а по вечерам, когда этак не хватает чего-то в жизни, — не скучаете?.. Ну и хорошо. Идите… Если будут какие-нибудь неприятности, — не огорчайтесь… чепуха… не стоит обращать внимания.

Он не досказал свою мысль, а Мария, несколько смущенная его обмолвкой, не догадалась спросить, что означает это предупреждение.

Он был прост в обращении с нею, снисходителен к ее несовершенной пока работе, понимая, что обязанности ее по сложности и по объему во много раз превосходят все, что делала она прежде.

Осваивалась она довольно быстро и прочно, старалась запоминать людей, подчиненных Борису Сергеевичу, дорожила его временем с той женской заботливостью и строгостью, которую нельзя не заметить сразу, — и Дынников оценил это. В ее «бумажном хозяйстве», как выразился он сегодня, наступил разумный порядок.

Работать ей стало легче, а знаки внимания молодых инженеров, особенно самого Дынникова, чуть-чуть пьянили и опять будили в ней ненадолго заглохнувшее чувство женщины. Она стала одеваться лучше, зная, что к ней идет.

Научившись беречь время Бориса Сергеевича, она бережно относилась теперь и к своему, стараясь разумней использовать досуг: два раза в пятидневку ездила в город на курсы стенографии, и дорога не обременяла ее.

Ложась спать почти всегда в двенадцать, заводила будильник, и тот ровно в семь будил ее своей металлической рассыпчатой музыкой.

Недавно она написала Авдентову письмо — уже последнее, закончив на этом все, — и не ждала ответа.

ГЛАВА IX

Знакомые тени

— Ну Маруся! новостей я тебе принесла — полный кошель! — возгласила Настя Горохова, бурей врываясь в комнату. — Да у тебя все по-другому?

Настя хозяйственно ощупывала новые вещи: и тканьевое одеяло на кровати, и полотняное платье, висевшее под марлей на гвоздике, и ситцевую занавеску; потрогала книги на этажерке и полюбовалась пейзажем из окна.

Усевшись на подоконник, она начала рассказывать о ночной работе, о Галке, которая лежит в больнице, о Сереже, о Володьке Сенцове и Петьке, догнавших на свету уплывающий плот, за которых она боялась. (По счастью, все кончилось тогда благополучно).

— Мокроусова Мартына знаешь ли?.. Его из бригадиров прогнали, — собранье было… Штальмер самыми последними словами ругался, я думала — изобьет его! С таким позором выгнали — страх!.. в газете пропечатали… А бригаду отдали Петьке Радаеву.

— А у тебя как?

— А вот так. Теперь я — не просто подручный, а хозяин делу. Приходи, полюбуйся, как приказываю. — И, свирепо сдвинув брови, почти угрожающе кивнула. — Не вырвутся!

О сердечных своих делах она стеснялась рассказывать, да Мария и не спрашивала. Потом смеялись, вспоминая первый день в палатках на Медвежьем логу, переселение из города на площадку, работу в порту и житье у Фаины Львовны, — но дальше, в прошлое, уходить обеим не было охоты.

Мария спросила о Кате Кожевниковой, а Настя брезгливо поморщилась:

— Сгинула, ни слуху, ни духу… ежели встречу — такую трепку дам — сто годов пропомнит!.. Ба! — спохватилась она, вскочив с подоконника. — Самое-то главное и позабыла. Меня и Володьку в комсомол приняли…

— Приняли? — порадовалась за нее подруга, зная, с каким нетерпением ждала Настя этого дня.

— Угу… да еще как! с почетом… Ну, давай угощай меня.

Только белый хлеб да банка консервов случились у молодой хозяйки на этот раз и больше угощать было нечем.

— Ты нынче какая-то особенная, — взглянула Мария, восторгаясь кипящим здоровьем и возбужденным ее лицом. — Или давно не виделись мы с тобой…

— Давно… Я соскучилась… Приходи к нам. — И понизив голос до шепота, сказала: — А мы с Сергеем-то поженились!

— Так чего же до сих пор молчала!

— Стесняюсь… и самой все не верилось… я думала, что он… А как выяснилось все, так и пошли расписываться… Вчера ходили… Пока в палатках врознь поживем, а там — вместе… Проводи меня — я тороплюсь… на курсы надо…

Мария пошла проводить ее.

По небу, точно серые льдины, несло ветром грязные лохмотья облаков, закат был пестрый и какой-то холодный, неприветливый. После ночного ливня зелень не успела обсохнуть за этот хмурый ветреный день, дороги были непролазны, и даже галоши не спасли бы новеньких туфель Олейниковой.

Пришлось идти нетронутым полем, откуда виднелись среди высоких взметов глины белые, невысокие, пока в рост человека, стены корпусов. Местами их закрывала частая сетка лесов; железобетонные колонны, точно срубленные пни, торчали из перекопанной земли, — и невозможно было себе представить, как и когда осилят эту стройку люди!.. Но белые, словно сахарные, стены с каждым днем заметно росли, удлинялись, и когда Олейникова возвращалась с работы, то замечала, что они стали немного выше… Вот, вправо от будущей конторы, нынче появился шахтный подъемник, закрепленный тросами, на нем — красная из фанеры звезда, а на верхушке трепещет флаг.

В том месте, где заложили фундамент гаража, Олейникова увидала Макара Подшибихина и одного из работников жилотдела, сидевших на бревнах за канавой. Бывший секретарь что-то уж очень настойчиво доказывал своему усатому соседу в соломенной шляпе и все тыкал пальцем в газету, которую держал на коленях.

Несколько позже, когда подруги переходили шоссе, Макар Макарыч прошмыгнул мимо с портфелем под мышкой и будто не заметил Олейникову… Непостижимо, как он успел за это короткое время поговорить с человеком, потом сделать немалый крюк, когда они, шагая скоро, не прошли и ста сажен! Встрепанный, угрожающий его вид и эта газета, с которой он носился, показались Марии подозрительными, и мысль, подобно дурному предчувствию, омрачила ее.

Настя остановилась, чтобы проститься, и только тут, зачем-то оглянувшись по сторонам, осторожно спросила, точно предупреждала о несчастьи:

— …А ты чего это натворила, а?..

— Где? Когда?

— Во вчерашней газете… Да ты разве не читала!.. Там, где и про Мокроусова писано… Сережа мне одной прочитал, а другим не сказывает, чтобы меньше разговору было. Вот и приходила упредить тебя.

— А про что там? — забеспокоилась Мария. — Кто пишет?

— Да ничего не проставлено… а только говорится: «Наглая выходка»… Ты непременно узнай, — как бы чего не случилось. А впредь гляди — тут всяких чертей, мазуриков полно, и не ждешь, как боком на рог наскочишь.

В киосках еще торговали, и Олейникова пошла туда, совершенно теряясь в тревожных догадках: что такое нашли за ней? в чем ее проступок? По дороге к бараку ей попадались знакомые люди, которые, конечно, уже знают все, — и она вплоть до своего барака не смела вынуть газету из сумочки, куда спрятала ее от посторонних глаз.

Пробегая желтые страницы, она никак не могла найти, чего искала… Мелкие статьи, испещренные жирным текстом, с крупными заголовками, похожими на вывески, кричали с каждой колонки: Очистить торговую сеть от чуждых! Шофера Дымогарова привлечь к ответу! Прекратить безобразие в гавани! Ударить по рукам казнокрадов!.. Ударную работу променяли на пьянство. Мясникову затыкают рот. Без богов и боженят. Гастроли инженера-летуна. Дайте клуб!

Пестрят в глазах подписи: Альфа, Игла, Свой, Рабкор, 1008, Хе-в, Ворчун, 15 подписей, Доброволец, Майка, Сверчок, Рейд, Омега, Удивленный…

Редактор Гайтсман предпочитал резкий тон, лаконические слова, оглушительные, как барабанная дробь, и видно, немало потрудился над этим номером…

И вот Олейникова наткнулась… статья «Наглая выходка» помещена в конце последней страницы, писал какой-то Прожектор, — все переврано, искажено… уцепились за мелочь, не стоящую внимания, потому что не нашли за ней большего!.. и не иначе, сводили личные счеты не только с нею, но и с самим начальником.

«Какая подлость! — вскипела. Мария. — Кому это нужно?»

Ведь она попросила курьершу сходить за завтраком для Бориса Сергеевича, — та не ослушалась. После же сказала только, что теперь не успеет разнести почту: долго простояла в очереди. Дынников заметил Олейниковой, что в таком случае не следовало и посылать: «Я мог обойтись и так».

Курьерша вообще исполнительна, но простовата и болтлива, — кто-то воспользовался этим. Мария еще не угадывала, кто вооружился против нее, и нещадно ругала себя за то, что не прочитала газету вовремя… как это случилось?..

Ей не доводилось иметь дело с печатной клеветой, и поэтому она крайне растерялась… Наверно, завтра утром куда-то вызовут ее, начнут допрашивать… Нужно было сейчас же увидеть Бориса Сергеевича!.. Но ведь в газете не пощадили и его… значит, и у него есть враги, которые ничем не брезгуют?.. Ей стало жаль его… Столько у него работы, тяжелейшей, срочной, ответственной, а тут еще это!.. Кажется, он собирался нынче долго пробыть в конторе?..

Мария побежала туда, в голове все путалось, горело… Старик сторож поглядел на нее насмешливым, щурким взглядом (или только показалось ей), и будто хотел сказать: «Вот как вас с начальником-то». — Обличительный номер газеты торчал у него из кармана.

Дынникова в конторе не было.

До Ключихи, где квартировал Борис Сергеевич, было две с половиной версты, а ночь надвигалась быстро, словно торопилась помочь злому человеку уйти непойманным. Два раза спадала с ноги галоша. Мария злилась, потом заплакала, разорвала газету, но не вмяла ее в грязь: следовало эту улику бесчестья показать Дынникову…

Среди ровного пустынного поля, где прошлым летом (в последний раз!) был посажен картофель, встретился ей Мокроусов Мартын. Он мотался из стороны в сторону, выписывая восьмерки, шел в это неурочное время к реке, к гавани, изливая в площадной брани встревоженную кем-то душу. Может быть, так разнутрила его газета?.. Он спорил с кем-то, не соглашался, рычал и все грозил кому-то черным огромным кулаком.

Из опасения Олейникова сошла с дороги, чтобы обойти его подальше. Он только тут увидел ее, растопырил руки и ударился за ней. Мария со страху задохнулась и не могла бежать, но, на ее счастье, его метнуло в сторону, и он упал.

Пробежав несколько десятков сажен, она оглянулась: на невспаханном, утолоченном поле лежал Мокроусов, похожий издали на серый камень, а рядом с ним покачивались от ветра полынь и редкие стебли будыльника.

В деревне уже загорались огни, темными облаками грудились на усадьбах деревья, сонно кричали галки. Молодежь догуливала день свой — заливалась где-то на порядке гармонь, взмывали над садами припевки парней и девок — неразборчивые, ухающие, иногда заглушая веселые переливы двухрядки.

Где жил Дынников, Мария не знала, — где-то тут, на конце деревни. Она шла прямой, поднимавшейся немного в горку, улицей, взглядывая на окна… И почему-то вспомнилось то отдаленное утро, когда она, удрученная горем, шла улицей города, чтобы найти Михаила. Теперь она искала другого, и совсем по иной нужде, — но опять, как и в тот раз, непонятная робость или что другое мешало ей обратиться к посторонним… Так, мучаясь, дорожа каждой минутой времени и вместе с тем растрачивая его понапрасну, она шла вдоль порядка.

Влево, подобно темному и глухому оврагу, лежал узкий проулок, зажатый плетнями, и она повернула туда, чтобы выйти на другую улицу: там светлым пучком лучей мигнули фары, — быть может, на ее удачу, это приехал Дынников. Она следила глазами, где остановится машина, и вдруг, заслышав впереди негромкую песню, замерла от изумленья. Кто-то, пока невидимый за садовой калиткой, выходившей в проулок, напевал гнусавым тенорком, раздумчиво, про себя, знакомую ей песню:.

И за тенью является тень,

и дрожит под ногами ступень,

и звенит растревоженный мрак

от стонов, скандалов и частых драк…

Та же песня, тот же скрипучий, будто изношенный голос, который однажды ночью слышала она в комнате Фаины Львовны, когда там сидели какие-то гости… Значит, парикмахер Иван Забава здесь?!

Или встреча с Мокроусовым так сильно перепугала ее, или инстинкт подсказывал, что небезопасно встретиться с этим «знакомым» человеком, — она торопливо перешла на другую сторону проулка и ускорила шаг. Скрипнули ворота сада, человек шел следом за ней, и чавкающие шаги его становились все ближе. Она не оглядывалась, чувствуя его у себя за спиной, — но тут совсем рядом появилась кучка ребят с гармонью, — у Марии отлегло от сердца.

В прогале между избой и каменным амбаром стояла машина с потушенными фарами и без шофера, — оказалось, автомобиль совсем не похож на дынниковский. Досадуя на себя, на свои неудачи, Мария искала, кого бы спросить ей.

— Гражданочка… кого искать изволите? — По пятам за ней следовал Иван Забава.

— Начальника стройки… Дынникова, — в замешательстве ответила она, хотя и не следовало вступать в разговоры.

— Он не здесь… а туда, подальше… Идемте, провожу.

В руке у него появился электрический фонарь, и поврежденную трактором дорогу начал шарить бледный неживой свет, но под ногами стало хорошо видно.

— Простите… вы — секретарь его? — Будто невзначай фонарь взметнулся, свет упал на лицо Олейниковой, и было оно, наверно, бледно.

Унимая нервную дрожь, — уж не выслеживал ли ее этот странный, привязчивый человек, нежданный ее спутник, появившийся здесь из города?

И Мария холодно ответила:

— А что вас интересует это?

— Так, пустой вопрос… А разве получено запрещение: не любопытствовать? — язвительно хихикнул он. — В таком случае, извиняюсь… Я последнего постановления не читал…

Он погасил свой зеленоватый глазок, которым два раза пристально осмотрел ее с головы до ног, словно для того, чтобы лучше запомнить, — и негромко сказал:

— Теперь найдете сами… через дом отсюда… вон, за ставнями, в задней избе огонек, — там обитает и мечту питает ваш начальничек… Летите, пташка, на огонек…

И прежде чем кончил речь, мгновенно исчез во тьме, из которой возник, — и даже шагов его не было слышно.

Олейникова вбежала на крыльцо, остановилась перевести дух, — уж очень тесно было в груди! — и только здесь почувствовала себя в безопасности.

ГЛАВА X

Признание

Борис Сергеевич был один и, судя по всему, работал уже давно. Его лицо, освещенное сбоку керосиновой, с зеленым абажуром, лампой — продолговатое, с немного впалыми щеками, с острым подбородком, тонким прямым носом и негустыми русыми спутанными волосами, казалось усталым, чуть суровым, и губы плотно сжаты. Когда что-нибудь не ладилось, он бывал именно таким; она уже привыкла к нему, и ей достаточно было увидеть эти тонкие, плотно сжатые губы, напряженную складку меж бровей, чтобы понять его душевное состояние.

Извинившись, что явилась не вовремя, она стояла у порога и не решалась сказать о причине своего вынужденного прихода, хотела сейчас же уйти, чтобы не мешать ему.

— Хорошо, что пришли, — сказал он обычным тоном, на мгновенье оторвавшись от стола. — Я — один, и не справляюсь… а много срочных… у нас новая мера времени — приходится спешить. Давайте поработаем вместе. Садитесь. — Но тут же поднялся, подошел к ней, пожал руку, точно они не виделись нынче, потом придвинул стул ближе к своему креслу.

Изба — о двух окнах, задернутых ситцевыми занавесками, с пустой полкой в углу, где недавно жили иконы; вдоль стены — простая железная кровать с серым солдатским одеялом, с помятой подушкой, и сам он, одетый по-домашнему — в сатиновой кремовой рубашке, с расстегнутым воротом, подпоясанный черным пояском с кистями на бедре, — походил скорее на молодого деревенского учителя. Но два телефона на столе, тугой портфель и масса бумаг — лишний раз напомнили ей о большой работе, которой он был завален; она заполняла даже и эту комнату, куда он приходил, чтобы уснуть после длинного утомительного дня.

Лампа коптила, он вывернул побольше фитиль, но света не прибавилось — требовалось подлить керосина. На его зов появилась из передней избы хозяйка и унесла с собой лампу, чтобы заправить ее. Так, минуты три они просидели в потемках; он — на своей постели, Мария — за столом, не проронив ни слова.

— Кажется, дождь, — с приятным удивлением сказал инженер. — Слышите? — По железной крыше тихим шорохом шумел дождь. — Я люблю слушать… мягкий такой, уютный шум… правда?.. и никуда не хочется ехать. У вас бывает так?..

Она не нашлась что ответить. Но после всего, чем переволновалась нынче, ей действительно уютным показались и этот негромкий шум дождя, и эта простая комната, чуточку напоминавшая ей избу в деревне.

— Берите бумаги, мою ручку. Сперва перепишите вот это. — Он говорил уже быстро, словно чертил пунктиром.

Мария неохотно принималась за работу и думала о том, как ей теперь, в дождь, добраться домой… и зонта нет, и пальто не захватила, да и не близко отсюда до барака, — одной страшно идти полем…

Было тесно сидеть двоим за одним столом, и чтобы не касаться инженера левым локтем, она положила на стол только кисть руки.

— Вам неудобно? — заметил он и отодвинулся. — Ну-ну, приступайте… На днях вам отличную машинку достану. Учитесь печатать — это быстрее и легче. Скоро начнем богатеть… видите: уже телефонами обзавелся.

В домашней обстановке он был разговорчивее, а всякое, даже незначительное, приобретение радовало его, как удача.

В тон ему Олейникова пошутила, что при его работе этих — старой системы — аппаратов хватит ему не надолго.

— Нас бы с вами надольше хватило, а это… легко сменить.

Один телефон стоял перед ней, и когда Борис Сергеевич потянулся к нему, Мария предупредительно подала трубку.

Газетка, спрятанная за ее спину, в этот момент упала на пол, инженер поднял ее, повертел в руке и, положив на прежнее место, потрогал пальцами на ощупь, точно интересовался качеством бумаги. Мария сделала вид, что не замечает этого, а сама чувствовала, — кровь приливает к щекам… Как глупо сделала она, что по дороге не бросила газету.

Дынников говорил с Колывановым, который завтра уезжал в Москву: он сообщил ему об итогах работы на площадке за день… в полдень пришло десять (из восьмидесяти шести) платформ круглого леса, — но этим не заткнешь пробоины. Остальные вагоны где-то за Вяткой. Главные партии леса придут не раньше девятого числа. Бетономешалки и гравиемойки, которыми надеялись подкрепить ослабевший фронт, доползли только до Владимира… Буксы сгорели, и вагоны пришлось отцепить. Большая часть транспортеров застряла в пути, и необходимо завтра же, с первым поездом послать людей на розыск. Сто вагонов силикатного кирпича по ошибке загнали химическому заводу, — их следовало срочно выручить из плена. Пятнадцать вагонов шпал ночуют на левом берегу реки: паром сломался. Гнать шпалы обходным путем, через Москву — задержка на тридцать дней. У НКПС на складах есть запасы… надо добиться разрешения…

— Вы, может быть, зайдете туда?.. Да, не важно: в самый разгар работы мы остаемся без леса… Выхода? — Никакого… Единственное, чем можно спасти положение, это — плоты на рейде… Да, чужие… Тресту механического транспорта — нашему «дружку»… помните? Штальмер тоже советует взять… Что будешь делать?.. Завод важнее. В самом деле, не завернуть ли их на «наш двор»? а? Тогда с утра же и начнем выкатывать…

Олейникова испугалась за Бориса Сергеевича, который, по ее мнению, рисковал очень многим… Могут произойти большие неприятности, тем более, что враги его не пропустят этого и используют в своих целях. Она хотела предупредить его, остановить, но не решилась. С настороженным любопытством она слушала устойчивый, негромкий голос начальника, и все, что услышала Мария, было настолько важно и серьезно, что личное дело, пригнавшее ее сюда, быстро обмельчало и казалось теперь совсем ничтожной царапиной, с чем стыдно идти к врачу.

А Дынников уже улыбался, но это относилось не к ней, а к другому человеку, кто слушал инженера через мглу ночи и незатихающий плеск дождя:

— Серго Орджоникидзе вы, конечно, увидите?.. Да, это уже из области чувств… поблагодарите его: рельсы, обещанные им, поступили на площадку сегодня в шесть часов — на трое суток раньше срока…

В заключение он пожелал Матвею спокойной ночи, хотя и знал, что спать ему тоже некогда.

Мария углубилась в работу, переписывая письма, отношения — то сухо деловые и краткие, то необыкновенно строгие и требовательные, с решительной угрозой, то дипломатично вежливые, то пространные и убедительные, с горячей просьбой, то лукавые, то простодушные и милые, — и трудно было поверить, что писал их один и тот же человек, сидящий с ней рядом. Они ни в коей степени не разрушали сложившегося у ней представления о нем, но раскрывали новые черты в его характере. Она все ближе и лучше узнавала его… Он был центровой точкой, вокруг которой разрасталась эта огромная по масштабу и лихорадочная по темпам работа, захватившая в свою орбиту и Марию Олейникову.

Он наготовил много черновиков, написанных косым, твердым и малоразборчивым почерком (но она привыкла к нему) и придвинул по столу к ней, спросив просто:

— А чаю хотите?.. с ним лучше работается…

— Нет, спасибо.

— «Не до этого, мол, когда…» — он запнулся и, взглянув на нее пристально, с откровенной, чуть насмешливой улыбкой, которая не обижала, а, наоборот, выражала участие и обещание поддержки, спросил:

— Вы, конечно, поплакали сегодня?.. Да?..

— Но это же безобразие, Борис Сергеевич!.. Клевета… Вы знаете, как было дело. — В ней опять вскипела бессильная обида. — Я не заслужила такого бесчестья… Я лучше уйду. — Она крепилась, но голосом владела плохо: — Да, я лучше уйду от вас, — повторила она. — Мне там спокойнее.

— Где это «там?» А вы успокойтесь, Мария Семеновна. Первый порыв, обида — не есть еще трезвый учет реальности. Мещанин всегда играет на понижении цены человека, он хочет верить и доказать, что все подобны ему…

Это было глубже совета и больше, чем участие. Он повернулся к ней, на лбу лежала прямая между бровей складка раздумья и сдерживаемой злости, потом лицо его немного прояснилось.

Впервые выпадал ему случай быть к ней так близко, в обстановке, когда никто не мог помешать и когда есть время переговорить, что не удавалось прежде. Он ждал этого случая. Когда поднимали «Лорейн», он встретил ее впервые, и после несколько раз принимался думать о ней, о себе, о своем прошлом. (Прошлое ничем не связывало). Теперь он понимал, что судьба этой девушки была ему совсем не безразличной, он не мог не защищать ее от нападок, интриг и сплетен.

— Да, это мерзость, — сказал он с презрением. — Я уже сказал Гайтсману, чтобы этого пачкуна не подпускал к газете. У нас и без того много забот… А вы, Мария Семеновна, не догадываетесь, кто против нас восстал? Нет?.. Жальце выпустил Макар Подшибихин… уж очень бездарно написано… Жалею, надо было раньше прогнать…

Он курил, и голубое облако дыма беспокойно вилось между ними. Мария рассказала ему, как сегодня два раза встретился ей Подшибихин, какой угрожающий и вместе с тем смешной был у него вид, и как долго она искала Бориса Сергеевича. (О странном парикмахере и Мокроусове пришлось умолчать: кто знает, что мог бы тогда подумать о ней Дынников).

Он слушал ее с неистощимым вниманием, глядел в свежее молодое лицо, осмугленное летней прелестью, на ее густые спутанные ветром волосы, на ее женственные, но лишенные полноты руки, — белое полотняное платье неровно поднималось на ее груди… Все в ней волновало его хорошим теплым чувством. Она вдруг почувствовала на себе этот взгляд и как-то сразу выпрямилась, оборвала речь, сбившись с прежней мысли, а Борис Сергеевич, уронив на стол пепел, порывисто нагнулся и сдул его.

— Вы всегда так? — спросила она полушутя.

— Гм… что именно? — не понял он и чуточку смешался.

— Да вот, сдуваете… поэтому и пыльно у вас.

— А-а… да, да… это неважно, это потом. Пишите, пишите, а я принесу чаю…

Не дожидаясь ее ответа, он ушел в переднюю избу и скоро вернулся с двумя приборами и пакетом, зажатым под мышкой; шел осторожно, чтобы не расплескать, и она торопливо привстала, чтобы помочь ему; приняла стакан и приготовила место для второго, сдвинув бумаги. Конфеты он высыпал прямо на стол, а серый пакет бросил в угол.

— Чем богат… Это — соевые — «Флора»… вообще, флора, а вот эти — «Ромашка»… цветок, на котором гадают о счастье… А вы пробовали гадать: «любит — не любит?» — Она помолчала. — Под окном кусток у меня видели?.. Зимой я никак не мог угадать, что это?.. а весна растревожила его, и оказалось — черемуха! — В какой связи упомянул об этом, и сам не знал он. — Я люблю цветы… а вот угощать не умею. Когда господь раздавал людям всякие добродетели, он второпях обнес меня, недодал многое, — и я иногда ропщу… а нынче обязательно взбунтуюсь, если… — Он шутил, но был глубоко искренен. — Вот однажды вечером, когда цвела черемуха, я расстался с девушкой… Тогда я был гораздо моложе и потому все это переживалось, как злая драма. Соперник-то годился мне в отцы!.. У него было четыре комнаты и тысяча рублей оклада, а у меня — койка в общежитии и семьдесят пять рублей стипендии — аванс правительства под мою будущую работу…

Марии подумалось, что Дынников бросил эту девушку, но не посмела спросить.

— Она вышла замуж, — будто обронил Дынников.

— …и конечно, раскаялась? — досказала Мария.

— Это для меня уже не имеет абсолютно никакого значения: «драма» быстро кончилась, актеры разошлись… Вот и вся лирика сердца, — уже иронически закончил он, следя за выражением ее взгляда, угадывающего и смущенного. — Я говорю вполне серьезно… поверьте.

Он уже не скрывал своего волнения, которое передалось и ей, и говорил, что он ничем не связан.

Точно во сне Мария слушала, полная самых противоречивых мыслей и чувств, опустив на колени руки и не смея поднять на него взгляда. Подгоняемая его молчаливым ожиданием, она никак не могла охватить всего, что следовало обдумать, решить, да и слов все равно не нашла бы… Всего больше дивилась Мария превратностям своей судьбы, в которой было какое-то отдаленное сходство с тем, что пережил когда-то Борис Сергеевич: ведь Марию тоже покинули, пренебрегли!.. Как сказать ему о прошлом? Поймет ли он ее? Сумеет ли простить?..

— Я не имею права требовать, — подчеркнул он, — но прошу… и не сейчас, а когда все решите сами… Если что было, скажите о всем откровенно, начистоту, чтобы потом не огорчать друг друга… — И слегка дотронулся до ее плеча, точно будил от сна: — Проснись, и давай еще немножко поработаем.

— Я устала… не могу больше, — призналась она, медленно поднимая на него серые, доверчивые, влажные от слез глаза. — Я не ждала… Нет, не то… я думала… — Но так и не могла собрать взволнованных, бегущих мыслей.

…Часа два спустя он позвонил в гараж. Вместе разбирали они бумаги, откладывая то, что следовало ему взять с собой в город и что послать завтра утром из конторы. Посуда мешала, и Мария, входя в новую роль свою, убрала лишнее со стола и уже держалась свободнее, советовала ему не связываться с чужими плотами, из-за которых могли произойти большие неприятности…

Под окнами остановилась машина — и три долгих позывных гудка долетели до их слуха.

— Сыро… возьми плащ, — сказал он.

— Мне хорошо и так, — ответила она, стоя рядом и едва держась на ногах. — Я точно во сне…

Он взял ее под руку; придерживая, повел темными сенями, усадил в машину, закутал в свой плащ. Мягко качнув, машина побежала вдоль улицы…

Все это действительно было похоже на сон, когда испытываешь удивительные чувства и ни во что не можешь, и не хочешь вмешаться, — ни изменить, ни остановить, ни ускорить событий, сотканных из чего-то сказочного, несбыточного, немыслимого наяву…

Ей было хорошо и страшно за себя, за свое счастье, которое пришло к ней само, негаданно. Теперь следовало быть бережливой, осмотрительной, чтобы ничем не омрачить этой нежнейшей чистоты… И вдруг стало больно за Бориса, жаль его… ведь он был бы счастлив вполне, если бы она сумела донести к нему свои, никем нетронутые чувства!.. Что надо сделать, как надо жить, чтобы обоим навсегда вычеркнуть из памяти, из жизни все, что оставалось от ее прошлого?..

В каком-то забытьи она прижалась к его плечу и всю дорогу не проронила ни слова, потому что в этот час молчание было сильнейшей ее потребностью, а Борис ни о чем не спрашивал, словно берег ее взволнованное мечтательное раздумье, и только поправил на ее груди плащ, чтобы не продуло ветром.

Мария чувствовала эту заботливую, нежную руку и смотрела перед собой, где, раздвигая мягкую пучину мрака, два конусообразных пучка лучей освещали ей дорогу и где поблескивали никелем изогнутые крылья горной птицы, будто застывшей в своем полете.

Часть четвертая

ГЛАВА I

Вторжение и контратака

В ночь на 24 августа 1930 года под прикрытием дождевой завесы линейные корабли «синих» незаметно подкрались к Цемесской бухте и, шквальным огнем отрезав Новороссийск, высадили у мыса Хако десант.

После первого выстрела огни всюду погасли, и огромный город провалился во тьму. Но в нем все закипело, забурлило, точно в улицы ворвался смерч. Неслись автомобили с прикрытыми фарами, двигались воинские части мелкими соединениями по улицам от лагеря, находившегося поблизости, к морю у подножья горы Колдун, грохотала по каменным мостовым артиллерия, торопясь занять свои позиции на горных высотах. Звуки движения слились в грохочущий металлический гул. Ухали выстрелы с моря, всплески огня на мгновение прорывали мрак ночи и неистового ливня. И, отвечая им, так же сосредоточенно били батареи «красных» от Турецкого вала, от каменоломен, с холмов. Мелькали в улицах, в переулках сигнальные огни, рвались ракеты, ненадолго повисая в клубящейся тьме. Беспрерывные взрывы, южный ливень и тяжелые вздохи моря заполняли эту тесно заставленную черными зданиями котловину, потом выплеснулись на крутые изложья гор, на перевалы, на дороги, ведущие к городу.

Вскоре разведка донесла: в двух километрах от Кабардинки, с другой стороны Новороссийска, высадился второй десант. Намерение «синих» сжать клещами город было разгадано командованием, но части, брошенные туда, не смогли сдержать стремительного напора, а свои корабли оказались запертыми в бухте, — пришлось покинуть Новороссийск. Гарнизон отходил медленно, шаг за шагом, не прекращая огня.

Выровняв фронт, «красные» заняли теперь укрепленные позиции на Ниберджаевском перевале, скобой огибая город: левый фланг упирался в море за Кабардинкой, правый — за мысом Хако, усиленные охранения удерживали железную дорогу на Краснодар, шоссе на казачью станицу Раевскую.

Ровно через двадцать минут после начала операции Краснодарская дивизия с моторизованными частями, артиллерией уже проследовала мимо станции Нижне-Баканская, направляясь к Тоннельной. Ни горные ущелья, ни крутые подъемы, ни размытые осыпи не замедляли движения.

Вдруг на пути следования главных сил, что шли эшелонами по железной дороге, неожиданно встало препятствие: за первым тоннелем во мгле засветился красный огонь — на путях стояла моторисса. Косой луч прожектора осветил группу командиров с посредником, — отчетливо виднелась его белая повязка на рукаве. Ливень не прекращался.

Посредник сообщил: второй тоннель «взорван» неприятелем.

Дивизия разгрузилась, построилась в колонны и двинулась ускоренным маршем.

Но эту вынужденную потерю времени наверстывала анапская группа, извещенная о задержке главных сил, и через час уже подкатывалась к Вербовой балке. Вперед ушла головная походная застава, усиленная взводом тяжелых танков. За моторизованными частями двигались пехотные.

Взвод танков шел вместе со вторым батальоном. Вслед за первой командирской машиной механик-водитель Авдентов Михаил гнал свою на третьей скорости, зорко следя за приборами на щите и за белой колеблющейся полоской, видневшейся во тьме: это было простое полотенце, спущенное с задней стены командирской башни, но оно хорошо указывало расстояние между машинами. Злобно визжал, выскакивая из-под гусениц, мокрый щебень, машина то поднималась на крутых, градусов в тридцать, взъемах, то ныряла в этот непроглядный омут. Ее качало на ухабах, Авдентов стукался головой и плечами о броню, — только плотная кожаная куртка да шлем на голове с тугим ватным кольцом на нем немного спасали его от сильных ударов.

Кажется, нет ничего труднее, как ночью, в ливень, когда в десяти шагах не видно даже гору, вести эту громоздкую пробивную таран-машину на большой скорости по незнакомым горным дорогам. Хорошо еще, что можно приоткрыть люки. Шквальный ветер с дождем колотил в броневые стены, острые брызги влетали в люк, освежая потное, разомлевшее от жары лицо. Хочется пить…

Дорога извивается по ущельям, скачет по перевалам, срывается в пропасть и выныривает опять; где-то далеко впереди слышатся приглушенные бурей выстрелы, вблизи суматошно мелькают по дороге и в стороне короткие, почти мгновенные вспышки. Они кажутся далекими, но Авдентов знал — они близко, как близка любая опасность на фронте… Да, это был фронт, где две дивизии, пользуясь кромешной тьмой, уже ловят друг друга, заманивают в хитро расставленные ловушки и не иначе, как утром, на свету, нащупав слабые места, ринутся навстречу друг другу, столкнутся лоб в лоб.

В танке было их трое: командир сидел в башне за спиной Авдентова и изредка, смотря по надобности, подавал сигналы рукой, то хлопая по правому плечу, то по левому, что означало идти вправо или влево; то рукой оттягивал ему голову назад, приказывая тем самым замедлить ход машины. Рядом с командиром танка, по левую сторону, сидел командир башни у орудия и пулеметов, совсем юный боец.

Все трое молчали, каждый зная только свое, да и говорить было бы напрасной затратой сил, потому что самый громовой голос заглушало гулом мотора. В необходимых случаях пользовались телефонными наушниками.

Авдентов изнывал от жары и духоты, ворочался, чтобы отлепить от тела мокрое и горячее белье: кожаная куртка стесняла движения. Поскорей бы дойти до места и вылезти хоть ненадолго из этой броневой коробки, в которой тесно и телу и мыслям.

Странно, — последние дни он стал чаще думать о Марии, и чувства, незнакомые прежде, похожи были на раскаяние. Когда-то он много обещал ей, — и тогда все это шло от чистого сердца, а после… не выполнил и сотой доли обещанного… Порывая с ней, он думал, что не только ничего не теряет сам, но находит свободу, развязывает руки, чтобы легче было идти одному вперед. Отправив весной письмо, он опасался одного лишь, что она непременно потянется за ним, как чаще всего и бывает в жизни. Но Мария не писала больше, не «навязывалась» и только от своей сестры он получил одно-единственное письмо, на которое еще не успел ответить…

Командир легонько толкнул его в спину — это был знак увеличить скорость. Авдентов привычным движением сбавил газ, правой ногой спустил педаль, левой выключил сцепления, произвел перемену скоростей и дал полный газ. Все это заняло не более трех секунд, но показалось, что сделал он медленнее, чем следовало… Танк рванулся в лощину между двух каменных отрогов, повисших почти над головой.

Ветер разбил облака, — они текут в стороны, и в их разводьях светит уже бледная луна, горят мирные звезды — спокойные, равнодушные ко всему, что происходит на далекой от них земле, и всюду громоздятся хорошо видимые, суровые молчаливые горы, будто обремененные собственной тяжестью.

Передняя машина, дав предупредительный короткий гудок, нырнула вниз — и вот уже очутилась на середине неширокой речки; зеленоватая фосфорическая пена вокруг нее кипела, вздувалась.

Авдентов мгновенно захлопнул люк, — вода уже бурлит под ногами, гусеницы натыкаются на камни, скрежещут о днище, и весь корпус вздрагивает, кренится, гудит; вода, как чувствует Авдентов, доходит до уровня его плеча. Он привык к своей машине и, внутренне готовый к самым тяжелейшим испытаниям, верил в нее больше, чем в самого себя… Вода за стенкой опускается ниже, передняя часть корпуса лезет вверх, — и танк уже ползет на крутой каменистый берег. Теперь опять можно открыть люки.

На повороте Авдентов улучил минутку и взглянул назад. Следом за ним, на такой же скорости, мчалась третья машина, которую вел его приятель Степан Зноевский. Они дружили в институте, в один день защищали дипломные проекты, по окончании оба попали в одну часть, — видно, сама судьба оберегала их дружбу.

Вспомнив о друге, Авдентов подумал, что и здесь они должны выдержать экзамен, а этот экзамен оказывается труднее всех, что доводилось сдавать им прежде. Наугад он помахал рукой Степану.

Степан Зноевский — горячий и напряженный — сидел в своей тесной броневой коробке, куда едва-едва убиралось его плотное тело, и напряженно смотрел вперед, чтобы не наскочить на машину Авдентова. Бессонная, трудная ночь и тряска не вымотали в нем и малой части сил, а бешеная гонка в горах только прибавляли азарта. На ухабах его качало и било плечами о броню, а он ухмылялся, облизывал сухие губы и думал, что вот еще минута, другая — и он глаза в глаза увидит того, с кем дан приказ схватиться в поединке… Это была не игра, а строгий смотр готовности к обороне, необходимое перевоплощение, умение ощутить себя в обстановке решительных битв…

Чуть брезжило. Горы продолжали бежать навстречу. Вот вздыбилась скалистая отвесная стена, серые слоистые плиты торчали из ее недр, едва не задевая танка; прямо под гусеницы валилась зернистая осыпь глин, а машина с гулом, с нацеленными дулами стремительно мчалась по дороге, послушная его руке. Какой-то уголок сознания оставался все же выключенным из общего фронтового строя, каким шли мысли, и Зноевский, обшарив взглядом эти вздыбленные, перевороченные недра, подивился величию древних потрясений, которые когда-то пережила земля, таящая в себе загадку мироздания.

Гулко отзывалось эхо в ущельях, горный мир тревожно ждал начала боя… В этот миг и расслышал Степан возрастающий гром вдали, раскатывающийся под куполом просторного неба. Он с каждой секундой приближался, только не ясно было — с какой стороны. Вдруг над самой головой колонны пронесся крылатый разведчик, — но танки уже успели свернуть в лес. Остановились и замерли в лесу: повозки, батареи с вытянутыми хоботами и весь живой поток людей и машин, до того двигавшийся по дорогам.

Авдентов выскочил из кабины, стал рядом с командиром танка и следил за разведчиком… На секунду над котловиной, где укрылись войска, тот сделал круг, — и вот в жидком прозрачном воздухе предостерегающе повис вымпел.

— Наши! — невольно вырвалось у Авдентова. И он даже пошарил в кармане портсигар, но отдернул руку, вспомнив боевой устав.

Тут он разглядел и Степана Зноевского, стоявшего недвижимо под деревом подле своей машины. Тот, задрав голову, тоже смотрел вверх. Сброшенный вымпел развевался по ветру длинными лентами хвоста, медленно падал в лощину, и туда бежали двое, а самолет, набирая высоту, с победным громом уже уходил в сторону, откуда возник нежданно. Донесение гласило:

«Противник численностью в две дивизии с артиллерией и танками вступил в город. Большая колонна, перестроившись, следует по шоссе к высотам 475 и 506. Ваше движение замечено».

«Значит не позже, как через полчаса, последует встреча», — блеснула мысль в голове Авдентова.

Раздалась команда, танкисты бросились к своим машинам…

Итак, начиналось!..

Авдентов принес последнюю охапку мокрых ветвей. Машина уже была не похожа на саму себя, — даже вблизи легко было принять ее за копну сена, прикрытую зелеными ветвями. Только в одном месте, спереди, торчал острый угол брони, но и тот вскоре спрятался под листьями.

Неподалеку в кустах стояли другие машины, и вокруг них быстро работали люди, заканчивая маскировку.

Широкая котловина, где несколько минут тому назад можно было различить впотьмах двигающиеся одна за другой черные колонны грузовиков, танков, пушек с вытянутыми хоботами, артиллерийские повозки, — стала теперь совсем безлюдной и даже привычному человеку непонятно было, куда все это подевалось!

Оглядываясь по сторонам, Авдентов слушал: в тишине лесов и гор жили какие-то новые, неясные, едва уловимые шорохи скрытого движения, но по ним-то и угадывалась особая острота минуты.

Степан Зноевский, довольный новым, мирным обличьем танка, кивнул Авдентову:

— Хороша моя невеста? — и полез в кабину, потому что головная машина уже тронулась, подав сигнал: следуй за мной.

Проверив приборы еще раз, Авдентов запустил мотор, мгновенно выключив все посторонние мысли.

Взвод танков был пущен в обход высоты 475, они пошли назад той же дорогой, которую одолели ночью, потом свернули в ложбину. Из наблюдательной щели Авдентов видел свою пехоту, залегшую в ожидании танковой атаки, чтобы рвануться в широкие проломы укрепленной полосы противника, — тот ведь тоже не спал в эту ночь… Фланговый маневр был пока только разведкой, но при удаче с него и начнется контрнаступление. Разомкнувшись, танки вылезли уже на пологий склон, покрытый редкими колючими кустами держидерева. Командирская машина взяла направление прямо по шоссе, а две другие — по обеим сторонам его. Текли последние секунды, — время теперь измерялось только ими!

Авдентов непроизвольно следил за хронометром, чтобы уловить начало, — но так и не успел!..

Глухой, будто подземный гул качнулся где-то справа, и вот уже все гремело и выло кругом — горы, леса и небо. Он опомнился, когда машина будто не по его воле вкатилась на шафранно-зеленый широчайший угор, где раскинут тройной невод колючих заграждений.

Быстро пронеслись мимо и остались позади свои цепи, зарывшиеся в землю, а дальше — невидимые нацеленные жерла пушек противника, затаившегося в лесу и кустах… Оттуда уже били по танкам, но и у тех гремел из башен непрерывный огонь. Командирская машина, изворотливая, как пантера, уже прорвала колючие сети, подмяв под себя столбы, перемахнула вторые окопы и метнулась обратно, сделав крутую петлю, чтобы вторым заходом расширить пролом.

Авдентов и Зноевский сделали то же, и все три танка, кромсая холмы взрытой земли, ломая стойки, ползали по укрепленной полосе, а в проломы вливалась пехота и взводы пронзительных, как стрела, танкеток… «Синие» отхлынули в низины вокруг горы; точно привидения, носились над ними тяжелые бомбардировщики. Навстречу им взмыли штурмовики, истребители, сперва шесть, потом двенадцать, еще и еще, — и было уже — не сосчитать их!..

Сильный толчок в плечо заставил Авдентова повернуть машину к шоссе. Бой шел и по ту сторону возвышенности. Навстречу ему вырвалось откуда-то зеленое авто, мелькнула белая повязка на рукаве посредника, за нею гнался мотоциклист, пригнувшись к рулю, весь запачканный грязью; влево, в тылы «синих», галопом летели эскадроны кавалерии… Фронт обороны становился фронтом широкого наступления…

Укрывшись в дубняке, Авдентов проверял машину. Канонада продолжалась, отодвигаясь вправо, к морю… Солнце поднялось над лесом, и теперь — горячее, гривастое, как скачущий конь, мчалось в гулком небе.

Промытая дождем блестела нежная зелень, искрились и блестели на листьях ртутные капли.

Непривычный, как землетрясение, кончился первый бой, но Авдентов чувствовал себя напряженным, как в самый разгар схватки. Он пробовал и не мог уяснить, насколько значителен прорыв фронта противника и как будут учитывать в штабе личную его работу, если основное в сражении — огневые средства — действовали условно. И сам ловил себя на том, что бойцы, а среди них и он, на маневрах не имеют той ненависти, которая в будущем объединит все вооруженные силы народа, чтобы опрокинуть вторгнувшиеся полчища врага.

Второй — фланговый — штурм на новом участке был успешен только вначале: пробившись к самому городу, танки привлекли на себя почти шквальный огонь. Заметив два гнезда на пологом холме, Авдентов погнал машину туда, замыслив раздавить станковые пулеметы… прислуга уже бежала, низко припав к земле. До кустов держидерева оставалось не больше двухсот метров, — он увлекся и заскочил дальше, чем следовало, тут же спохватился, — но было уже поздно!..

Прямо к нему катило авто посредника, глаза которого видели везде и все; посредник привстал с сиденья и быстро проговорил:

— Ваш танк выведен из строя, — и тут же записал в полевую книжку номер и время, когда произошло это.

Вся команда расплачивалась теперь за нелепое увлечение механика, — командир злился, а Авдентов с красным вспотевшим лицом, с растерянным и виноватым взглядом сидел в раскрытой кабине и не знал, чем исправить ошибку… Значит, действительно, толчок танка он по ошибке принял за сигнал командира, как выяснилось теперь. Но положение было совершенно безнадежно… Всех троих — ведь они «убиты!» — пошлют в тыл или даже в Анапу — место прежнего расквартирования части, и там они будут мучительно ждать, когда поручат им новое дело.

Тяжелой поступью шла машина обратно, и Авдентов с колючей завистью взглянул на колонну, где заметил и танк Зноевского…

Целых пять дней — длинных, скучных, каких-то растрепанных — томился инженер Авдентов в тылу, выполняя разные поручения, которые, мнилось ему, и даются лишь в наказание.

Небольшая станция была расположена в зеленой котловине среди лесистых гор. В свободные часы перед закатом он уходил туда, в горы, и бродил бесцельно, осматривая окрестность. Подавленное настроение мешало насладиться прелестью этой необыкновенной ривьеры.

При неудачах и несчастье мысль обращается прежде всего к другу и прошлому; осенью настойчивей вспоминаются картины лирической, возбуждающей весны, — он думал опять о Марии… В самом деле, ему давалось самое ценное — весна женщины, а он своими руками долго разрушал то, что сейчас был уже не прочь восстановить… Ведь те две женщины, дороги которых скрестились однажды с его собственной дорогой, потом, ушли куда-то, почти совсем не оставив следа, где-то затерялись в мире, и он не ощущал нужды интересоваться их судьбою, потому что они были только случайной и плохой заменой, когда пустовало сердце.

Он шел и шел в гору, ветер со свистом шумел в сухой колючей траве, скрежетали под подошвой острые побуревшие камешки, — потом повернул обратно. Навстречу ему тянула солоноватая горечь моря и полыни, давно отцветшей. Обильная, густая тишина копилась в котловине, где осела станица, и даже выстрелы вдали — короткие и глухие — как-то не нарушали здешнего покоя.

И вдруг Авдентов спросил себя, точно прозрел: «А что, если она осталась не одна?..»

И впервые за все эти месяцы чувство стыда, жалости и раскаяния охватило его: «Чего мне не хватало, чего я искал, когда все так естественно и просто?.. Я — инженер, буду где-нибудь на заводе… своя семья. Ну чего, чего искал я?..»

Звонили ужинать. В столовую валили красноармейцы всяких родов оружия, молодые, безусые люди, остававшиеся в запасе — на всякий случай.

Тут, за столом, и получил он письмо.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Михаил Иванович.

Я вас ни в чем теперь не упрекаю. Вы были вольны в своих желаниях и поступках, но напрасно молчали. Надо было откровенно сказать, что не женитесь на мне, что я не нужна вам больше. Я бы поняла все и связывать руки вам не стала. Зачем было так долго мучить, обманывать?

Конечно, я во многом виновата сама, — теперь я это чувствую, но прошлого уже не вернешь. Буду жить пока одна, а там будет видно. Не у всех первая любовь счастлива, и я — не исключение… А как жаль!..

О ваших успехах я услыхала от других, теперь вы — инженер, — но, скажу откровенно, ваши удачи не порадовали меня. Теперь я знаю, что вы жили исключительно для себя, не считаясь с чувствами и жизнью другого, кто вас любил, и не мне теперь радоваться вашим удачам. Что было для меня дорогого, что я берегла в себе и чем жила и мучилась так долго, вы растоптали. Потеряв вас, я лишилась почти всего, но не переставала ждать, надеяться, что хоть посоветуете, как жить мне дальше. Но не дождалась и этого.

Значит, мы не знали друг друга, и, если бы поженились даже, все равно пришлось бы разойтись потом. Страшно жаль, что не удалось мне счастье! Виню себя, что представляла совсем иначе жизнь. От других я отстала очень, и теперь мне надо многое наверстывать, чтобы идти вровень, — не с вами вровень, нет! — а так, чтоб жить.

Желаю вам счастья с другой. Быть может, она умнее, чем я, красивее, и вам с ней по пути… Спасибо за урок…

Из деревни мне пришлось уехать. Жила в городе, учила взрослых, потом нашла другое, место, и вот уже месяц работаю на новостройке. Я не раскаиваюсь, что уехала: мне оставалось одно — где-нибудь от деревни дальше найти себе место в жизни. Смерть испугала меня, — ведь и мне хочется жить!

Теперь я не одинока, у меня есть друзья, способные оценить во мне человека. Мне лет немного, я молода, и, наверно, скоро выйду замуж.

Быть может, случится так, что никогда больше не встретимся в жизни. Ну что ж, пусть будет так!.. Да оно и лучше.

Все хорошее, что когда-то связывало меня с вами, я не забуду долго.

О самом же важном, что пришлось пережить мне, не скажу ни слова, потому что и к этому вы останетесь равнодушным.

Прощайте, прощайте навсегда!..

Мария».

ГЛАВА II

Разговор с морем

Письмо захватило его врасплох, — и все прежние противоречивые, недодуманные до конца суждения сразу свелись к одному: он проглядел свое счастье! Видно, слишком легко, без борьбы оно досталось ему тогда, потому так мало и ценил человека, которого нужно было беречь, беречь для себя, для нее самой, для будущего, которое могло быть и должно было быть общим.

Письмо плутало долго, — да и послано на десять дней позже того, как было написано, — и с ответом нужно было спешить… Но какими словами оправдать перед ней свою прошлую жестокость и равнодушие?

Душевная сумятица не унималась в нем, когда перечитывал письмо вторично.

Ужин кончился, помещение опустело и стало мрачным. Придя в палатку, он узнал о приказе — выступать спешно, а спустя полтора часа их машина уже действовала на Ниберджаевском перевале.

За это время, пока Авдентов находился в тылу, «синих» сбили с главных высот, господствующих над Новороссийском, заняли подступы к нему, огнем прочистили ложбины, ночью захватил Кабардинку воздушный десант, успевший к утру закрепить прибрежье и отрезать путь к отступлению, а вскоре краснодарская дивизия и анапская группа овладели и городом.

Помня свою оплошность в первом бою, Авдентов Михаил не повторил ошибки, но самочувствие его стало еще тяжелее. И даже в те минуты, когда войска победным маршем шли по главной улице, направляясь к лагерям, встречаемые всюду восторженным народом, не просветлели его мысли.

Зато ликовал Степан Зноевский — его приятель, у которого началось и закончилось все так блестяще, — в тяжелой поступи его танка Авдентов находил что-то особо торжественное. Они сдали обмундирование, снаряжение, почистили и смазали машины. Разбор маневров был назначен на третий день, но молодые инженеры не участвовали в нем, потому что были только рядовыми танкистами.

Все же любопытно было узнать о выводах комиссии, и Степан Зноевский — веселый, возбужденный, точно ученик накануне каникул, — убежал перед полднями к комбату.

Море было особенно беспокойно, ибо неистовый шабаш ветров, издавна облюбовавших эту местность, взбудоражил его зыбкую и гулкую глубину. Возникая где-то в отдалении, катились к берегу шумные, грохочущие валы, закручиваясь снежно-белым каракулем на бирюзовых гребнях, и здесь, на каменных заплесках, погибали. Дули злые северные ветры, подобно смерчу подымали на дорогах облака пыли и даже подбрасывали вверх мелкую гальку, которой был усыпан широкий пляж, дугой изгибавшийся по заливу.

Спасаясь от шторма, ушли корабли на рейд и там, уже помирившись друг с другим, дремотно покачивались на высокой упругой зыби. Правее лагеря, напротив песчаной узкой косы, которая далеко выдавалась в море, виднелся, подобно минарету, Дообский маяк, а напротив него поднималась гора Колдун, упиравшаяся мохнатой шапкой в дымчато-голубое небо; по сравнению с ней миниатюрными казались и портовый город, и бурные складки каменоломен, и корабли на рейде.

Гора и море господствовали над всей местностью, увлекая мысль в бесконечную, даль, в предысторию этого края… Одно нашествие сменялось другим, — братоубийственная резня затихала ненадолго, и вот опять лилась обильно кровь на потемневшие страницы истории народов… Торговля людьми; невольники на галерах сидят за веслами в душных вонючих трюмах, тоскуя по родине, по детям, отнятым и увезенным в Афины, в Геную, в Стамбул купцами и пиратами, рыскавшими по Черному морю в поисках добычи… Судьба занесла сюда однажды и знаменитого скитальца грека, пропевшего песню о своем путешествии…

Древние башни и другие следы отшумевших столетий еще и сейчас можно обозревать на изломанном прибрежьи. Бухты здесь были удобны, природа прекрасна, только хлеба и воли недоставало народам, чтоб почувствовать радость полного общения с ней. Недаром пророк востока, как гласит одно предание, повелел однажды морю выбросить из своих глубин все накопленное золото, отнятое морем у разбойников, — но не хватило и этих запасов, чтобы нищие и рабы насытились, поменяв золото на хлеб, — так много было голодных.

Это чудесный, солнечный край изобиловал бедным людом, виноград и пшеницу его отнимали сильные иноземцы, и только с недавних пор край живет мирно, и собственные корабли стерегут его покой…

Раздумывая об этом, Авдентов сидел на берегу лицом к морю, обхватив руками колени и мечтательно глядя перед собой. Ему пригрезилось даже: в зеленой ложбинке между гор, где солнце припекает весь день, вызревают тяжелые гроздья винограда… в белом платье склонилась над кустом Мария и зовет его, чтобы подошел к ней и взглянул на плоды ее любимых забот… Мечта была наивна, но тем сладостней было поверить в нее хоть на минутку…

Точно разбуженный, он встряхнулся от крика и, обернувшись назад, увидел Степана, размашисто шагавшего к нему. Он был тоже в штатском — в новеньком, хотя и дешевом костюме, в старых желтых полуботинках и с веткой тутового дерева в руке.

— Привет убитому! — воскликнул он, восторженный и немножко развязный. — А я тебя там ищу… Прощаешься с морем? — И раздевшись, лег на песок рядом. — Рыбак, а где твой невод с золотой рыбкой да молодая старушка с новым корытом?

Шутка Зноевского попала в самый нерв.

— Рыбак — в море, а молодых старушек вообще не бывает, — неохотно и тяжеловесно ответил Авдентов.

— Ты что-то кислый нынче…

Степан, набирая полную горсть разноцветных камешков, любовался ими, пересыпая из ладони в ладонь: прекрасны были они, эти отшлифованные полупрозрачные слитки, над которыми так много потрудилось море; на одном отпечатаны слоистые скалы и зеленый прибой, на другом — голубое небо с островком зелени, на третьем — бирюзовый или агатовый глазок, — затейливая мозаика!

— Мишка, смотри: их даже можно дарить при нашей бедности.

Авдентов усмехнулся невесело:

— Если ты будешь дарить всем женщинам, которых знал, то, пожалуй, и камешков не хватит.

— Не совсем так, мон шер… Но… зерно истины в ваших суждениях есть. Ничто так не ослепляет душу, как лесть приятеля, — театрально произнес Степан. — А знаешь, маневры кончились блестяще для «красных», и новые наши машины оправдали себя полностью!.. Прекрасные боевые единицы — таково мнение специалистов… Приятно, черт возьми!.. Жаль, что ты сорвался. Хотели сдать на «отлично». Досадно! Но ты не переживай… война, очевидно, будет не скоро, и у нас есть в запасе время подготовить себя еще лучше. «Убитый» может взять реванш.

Чуть поодаль от них, по всему пляжу, лежали на песке красноармейцы, купались, заплывая очень далеко. Их было такое множество, что берег казался бронзовым от загорелых тел, а вода пестрой. Зноевский лег, подставив солнцу греть свою широкую спину. Потом повернулся вверх лицом, прикрыл голову полотенцем, раскинул руки и бездумно запел:

Моя звезда чиста, светла,

До Колорадо далек мой путь…

Пройдут года, но никогда

Моей утраты не вернуть.

Никакой утраты у него не было, женщин любил он весело и, расставаясь с ними, не жалел; простора в жизни ему вполне хватало, а путь был прямой и ясный.

— Видишь ли… я тут в философию ударился, — сказал Авдентов с напускной иронией. — Ошибка в бою — само собой, но меня кольнуло еще другое.

— И больно?.. Поделись, если не так секретно.

Разнеженный солнцем и морем, Зноевский лениво слушал.

— Не своим делиться просто, — схитрил Авдентов, желая застраховать себя от неминуемых расспросов. — Представь себе: у каждого своя любовь, свое счастье… Оно идет к тебе навстречу и вдруг — прошло мимо.

— Хм… мимо? — удивился Степан. — Этого не может быть. Если оно только еще хочет пойти ко мне, — то я тут же сгребу его в обе руки. Мое — так уж мое!.. и зачем оно пойдет мимо, когда указан точный адрес?..

— Но вот бывает в жизни… и очень часто. Помнишь: Онегин и Татьяна?.. «А счастье было так возможно, так близко…»

— Там же иная ситуация, — пояснил Степан. — Иные люди… А ты о ком все-таки говоришь?.. Не о себе случайно?..

— О двоюродном брате… получил от него письмо.

— Так посоветуй ему найти другую… в наши годы это не трудно. А вообще, по-моему, это — не проблема: надо перейти на сторону разума, а не чувства. Герои нашего времени живут несколько иначе: для них доступно и то, что очень далеко. Не знаю, как в странах Востока, а на Западе, как можно судить по литературе, и у нас измена ему или ей уже давно не волнует общество.

— Хотелось бы опровергнуть это.

— Попробуй, — не сдавался Степан. — Уже доказано жизнью, так сказать, историей, что честность давно перешла из области любовных связей в иную сферу, туда, где разрешаются вопросы гражданского долга…

— Но семья и долг гражданина или гражданки — не антагонисты. Соединение их — естественная форма человеческого общежития. А любовь — основа семьи. Почему же в таком случае она не может волновать общество? — возражал Авдентов.

— Потому что главные рычаги — в труде, в политике, в классовом долге, а не в семье. Люди идут в гору, занимают позиции, становятся учеными, инженерами, партийными работниками, врачами…

— …и пока идут, перешагивают любовь, — досказал Авдентов. — А потом, когда дошли до некоторой вершины, получили прочное место в жизни, оглянутся назад — и видят, что любовь прошла мимо, и начинают жалеть.

— Это не правило, а небольшая сумма фактов. Но любовь, как постоянная и сильная привязанность, действительно, иногда мешает идти… Тут много всяких разновидностей, причин, условий, — в них разобраться труднее, чем в международных отношениях… Я исповедую одно:

Пока кто молод, почему

По свету вольной птицей не кружиться?

Так говорит мудрейший из поэтов… читал, надеюсь?

Авдентов сердился, что его приятель даже в Гете находит оправдание своему ветрогонству:

— А все-же есть большая любовь, способная на жертву… с ней легче далась бы и дорога.

— «Я слышу весть, но не имею веры…» и говорю чепуху от радости… Однако ты говоришь так, будто я мешаю тебе или отговариваю обзавестись женой, ковриком на стене, диваном, комодом с зеркальцем… Пожалуйста, женись!.. и непременно пригласи на свадьбу. Я помогу даже произвести закупки, посижу с тобой на диване, а уж выпить — лучше меня не найти!.. До свету прогуляю… Но сам я предпочитаю переждать. — И опять началось прежнее озорство его бегущих мыслей: — Зачем торопить соловья: он сам споет одну песенку, потом другую, третью, потом успокоится и затихнет… Вот стукнет лет тридцать пять — тогда уж волен-с неволен-с, а женись. Себя не простужай, жену береги от дурного глаза, справляй именины и считай свои верстовые столбы. Знаю одно: жена у меня будет, будут дети — такие же глазастые, как я, озорные, — дочь и сын!.. сперва сын должен быть… я его на плече носить буду…

— С ветки на ветку скакать соловей больше не будет?

Степан не ответил и только засмеялся.

— И будешь тогда ночевать дома, — досказал Авдентов.

— Да, — вздохнул Зноевский. — В самом деле, Мишка!.. Живешь на этой большой родной земле, творишь большие и малые глупости, горишь в работе и вдруг — смерть!.. Чудовищная нелепость!.. конец… пустота… провалившаяся глина на могиле, а человека — нет!.. Помнишь, были с тобой на кладбище?.. Инженер, профессор, большое имя, орден… четыре тома научных книг, построил два завода — и вот, словно и не было его в живых!.. Ограда, трава, земля, кусток черемухи цветет под солнцем. И светит оно другим одинаково ласково… Я иногда думаю: неужели наука никогда не найдет средства против смерти?.. Какие дубы стояли, весь мир их видел и удивлялся. Гении!.. Какие оставили сокровища! — И нет их… а ведь жили, ходили по земле, смеялись, страдали, любили… Мишка! — воскликнул Степан, приподнимаясь. — А вдруг лет через триста найдут, найдут этот гормон бессмертия?.. а нас уже с тобой не будет… И вот представь: палит солнце, шумит прибой, и на этом самом месте, где мы теперь, сидят двое друзей — молодые, здоровые, умные — и говорят о солнце, о мирах, о счастьи, о детях, о любви, — а им обоим, примерно, по сто девяносто лет!.. а? Ведь может такое быть?.. Завидно, черт возьми!.. и поневоле грустно… Лопух на могиле — печальный символ человеческого бессилия… Чтобы осталась после нас память, — будем строить заводы и города… Ведь мы с тобой — не просто узкие дельцы инженеры, а инженеры жизни!.. Пойми, прочувствуй это!..

И опять вернулся к прежней теме:

— Ты говорил о брате… Она изменила ему, что ли?

— Нет, — ответил Авдентов. — Любили друг друга, собирались вместе учиться в институте. Он уехал первым, а потом решил, что она свяжет его, всякие заботы будут мешать учебе, росту… и охладел… Она ждала его. Потом он написал ей, что, мол, пора кончать… Переписка на этом прекратилась. Потом она приехала к нему в город, а его уже там не было… Теперь она пишет ему, что скоро выйдет замуж.

— Всерьез или пугает только?

— Он об этом не писал мне… Конечно, он понимает, что ошибся… Но теперь она, конечно, не поверит ему, если бы даже и написал ей, чтобы не выходила за другого… да и писать-то, наверно, стыдно.

— В таком случае необходимо: обогнать время, разбить все укрепления и выручить наших. — Только что закончив бой на маневрах, Зноевский и здесь предлагал чисто военную тактику. — А, честно говоря, я тоже неудачник: быстро схожусь с женщинами, но пока ни одной не встретилось, чтобы я особенно дорожил ею… Знаешь, мне хочется связать всю жизнь с такой, чтобы после, когда подступит старость, даже морщины ее и седина волос были мне дороги… Может быть, я ошибаюсь, ищу то, что не надо искать, или хочу видеть то, что явится само собой позднее, — но, честное слово, Мишка, меня это беспокоит серьезно!.. Лучше давай купаться… У каждого свои счеты и тяжба с так называемым личным счастьем, — закончил Степан.

Он поднялся, поломал свое сильное тело гимнастикой и, притворно громко охая, начал входить в воду. Следом за ним пошел и Авдентов, получивший в беседе с другом облегченье.

Море хлестала в грудь с такой могучей и озорной силой, что невозможно было устоять на ногах, и это по-детски забавляло. Степан нырнул под набегающий изумрудный вал, и минуты две не показывалась на поверхности его стриженая голова.

— Чудесно! — закричал он издали, высоко взлетая на волнах. — Вот оно — счастье! Мишка, ныряй до меня! Последний разок здесь, а там — «прощай, свободная стихия!» Гениально!..

Его восторг относился в равной мере ко всему — и к поэту, которого боготворили оба, и к молодости, которая кипела в нем, и к солнцу, сверкающему в непостижимой вышине, и к беспокойно ласковому морю, с которым расставаться жаль. Авдентов сразу позабыл свои невзгоды, и большое чувство радостного существования, точно вздыбленная волна, подхватило его и понесло туда, в море.

ГЛАВА III

Незнакомка

Какие просторы! Какие безумно широкие степи бегут за окном! Все дальше и дальше от моря уносит, закусив удила и распустив черную гриву, железный конь, — и вот уже не различить, что там за голубой полупрозрачной кисеей — или знойное выжженное солнцем небо, опустившееся на грудь земли, или море, поднявшееся стеной.

От мягкой равномерной качки немножко клонит ко сну, но Авдентов чего-то ждет, бездумно комкая в руке дорожное рябое полотенце, а Степан Зноевский, положив ногу на ногу, старательно обкуривает трубку, купленную у грека для того лишь, чтоб осталась память о юге. Он изредка, украдкой, косит глазом на молодую женщину, которая сидит напротив.

Эта красивая, с горящим взглядом, спутница в белом крепдешиновом платье без рукавов, в черных лаковых туфлях, необыкновенно изящных, в маленькой белой шляпке, покрывающей голову с черными, чуть рыжеватыми, густыми волосами, могла встревожить хоть кого. А Степан был молод, и даже короткое одиночество томило его.

Он разглядел ее маленькие выхоленные руки с отполированными ноготками, дорогое колечко на безымянном пальце и несколько взволнованное выражение лица. Густой загар к ней очень шел. Чувствовалось, что она не привыкла держаться в обществе молодых людей, но это затаенное смущение добавляло особую прелесть к ее красоте.

Когда поезд отошел от станции, она долго рылась в большом чемодане, — Зноевскому удалось при этом стоять к ней близко и увидеть аккуратно сложенные ее наряды.

— Вы хотите переодеться? — с подчеркнутой вежливостью (он умел это) спросил Степан.

— Да, — нерешительно ответила незнакомка.

Оба тут же вышли в коридор, где коротал время за столиком четвертый пассажир из их купе — одутловатый белый старик с маленькими красноватыми глазками, похожий на сектанта или на попа закрытой церкви. Несколько минут спустя девушка, уже в тельном с вышивкой халате, в других туфельках и носках, показалась в двери с полотенцем и мылом в руках. Зноевский прижался спиной к перегородке, чтобы пропустить незнакомку, но в проходе было тесно, и она коснулась его плечом. Острый, колдовской силы, запах духов окутал Зноевского.

Проводник приготовил постели, маленькое купе стало еще теснее, но уютнее. Незнакомка легла на нижней полке, которую великодушно уступил ей Авдентов… Он так и не написал ничего Марии.

Степану по доброте судьбы выпала на долю приятная обязанность занимать свою спутницу.

Прикрыв одеялом ноги, она читала книгу, иногда поднимаясь на локте и заглядывая в окно, а Зноевский продолжал украдкой следить за ней, но так, чтобы приметила, — и дивился ее преображению: в самом деле, она стала как-то естественнее и смелее.

«Утомленное солнце нежно с морем прощалось», — напевал тихонько, про себя Зноевский.

Гаснул в степи закат, голубое небо постепенно набухало сумерками.

— Вам темно? — спросил он негромко, начиная с этого свою разведку. Щелкнул выключателем, но света не получилось.

— Спасибо. — Незнакомка улыбнулась его напрасной предупредительности. — Вы были на курорте? или с маневров?

— Да, на курорте… А вы? — спросил Зноевский.

Последовал быстрый, почти рефлекторный ответ:

— Я гостила у подруги. У ней муж — летчик. Теперь — в Москву, домой.

А ему почему-то подумалось, что в ее словах столько же правды, как и в его собственных, — игра начинала быть забавной. Он опять набил трубку «золотым руном», но закурить при ней не решался.

— Ничего, курите, — разрешила она. — Только не очень дымите. Изредка я курю тоже.

— Но моя трубка будет дымить, — предупредил Зноевский.

— Ничего, дымите, — в тон ему сказала спутница.

Пошарив в карманах, он не нашел папирос, чтобы предложить ей, а лезть в пиджак приятеля было при ней неловко.

— Следующая остановка где? — опять спросила она.

Пришлось заглянуть в справочник. Так завязалась легкая беседа, и чем дальше, тем непринужденнее и проще становились оба, Зноевскому без труда удалось обходить сторонкой секретные места, на которые случайно, по неведению, натыкалась в разговоре молодая незнакомка. Он расспрашивал, откуда она, какая у ней профессия, — и она охотно отвечала.

Оказалось: пробудет она в Москве несколько дней, потом поедет в Ленинград, чтобы повидать родных; один брат у ней инженер и работает в Тяжпроме, другой — в торгпредстве в Америке.

Ощущение неискренности ослабевало в Зноевском, и, вспомнив восточную песенку:

Хороша милая милому

И на голом песке и на камне, —

он отдался на волю доброго случая, какого еще не встречалось в его короткой жизни. Вскоре он узнал ее имя — Рина Соболь.

Поздно вечером, когда поезд подходил к одной из больших станций, Рина с необыкновенной душевностью попросила его купить что-нибудь и ей, потому что она никогда не берет с собой в дорогу.

— А что вы любите?.. конечно, сладкое?

Используя подходящий момент, он с полминутки посидел у ней на постели. Свет падал на нее сверху, тень от густых кудрявых волос заслоняла чистый и умный лоб, а черные глаза тепло светились.

— Хорошо, я вам куплю пирожное и апельсинов.

Тут внушительно и довольно естественно кашлянул Авдентов, но Степан не придал никакого значения этому предупреждающему сигналу, потому что об отступлении не помышлял. Он вышел из купе сильной, какой-то играющей походкой, и Рина Соболь проводила его долгим взглядом.

Все тише и тише мимо окна двигались здания, столбы, железнодорожные будки, проплыл над вагоном висячий железный мост, на котором стояли маленькие, почти игрушечные люди; и вот все остановилось.

Зноевский ушел, долго не появлялся, а поезд уже тронулся.

— Вот черт! — брюзжал Авдентов. — Не бежит ли за поездом? — И дотянувшись до окна, пробовал заглянуть, хотя и знал, что ничего не увидит. — Дурная привычка: всегда садится только на ходу, после проводника.

— Придет. Он, кажется, не из таких… А вы инженер тоже? — обратилась к нему спутница.

Вопрос был довольно неожиданный, — видно, Зноевский уже разболтал все, нахвалился! — и Авдентов, мысленно изругав приятеля, ответил ей не сразу.

Между тем, со Степаном не произошло ничего особенного. Идя по перрону, он заприметил за нарзанным киоском человека, невзрачного, крючконосого, как беркут, с деревянной ногой и с мешком за плечами. Не иначе, прятался от кого-то этот убогий человек.

Вплоть до второго звонка таился беглец, а потом поспешно заковылял к вагону. Но только вскарабкался на подножку, как настигла его «любовь» — низенькая, молодая, костистая бабенка, взявшаяся невесть откуда. С оглушительным визгом она вцепилась ему в штанину, а тот, держась за железные поручни, размахивал своей культяпкой, норовя отбиться, — и все же не смог… Поверженного на землю, она принялась молотить кулаками, приговаривая:

— Бежать, бежать от меня?!. Пострел деревянный, я всю силу мою на тебя потратила, а ты… и вещи мои забрал, шайтан постельный!.. В тюрьму посажу! Проси прощенья!.. Отпетый алиментщик! Куда тебя понесло?..

Вагоны бежали мимо, и Степан, не доглядев спектакля до конца, прыгнул в чужой вагон.

С пирожным, апельсинами и пирожками, завернутыми в бумагу, он торжественно вошел в купе; бронзовое лицо его светилось.

— Любопытный случай, поучительная история для неженатых, — начал он с ходу и запнулся, вспомнив о спящем старике. — Вместо четвертого вагона пришлось в девятый сесть и пробираться по чужой территории… Кушайте, Соболь…

Он любил всякие дорожные приключения и всегда, рассказывая о них, привирал, — а что уж сейчас тихомолком плел он своей знакомке, примостившись подле нее, осталось у него на совести.

Приключение совсем не интересовало Авдентова, он уснул и проспал всю ночь.

Утром Зноевский поднялся раньше всех (а может, и не спал вовсе), и уже заметно было, что он чувствует себя единственным полновластным хозяином нижнего этажа купе. Надлежало бы знать ему, что эта сомнительная игра стесняла Авдентова и крайне злила старика. Последний тяготился вольным поведением молодой пары и, демонстрируя свою враждебность, целый день просидел в коридоре, чтобы не видеть. Ушел и Авдентов, которому было не до них.

Зноевский и Соболь были довольны, что остались вдвоем.

Не умолкая, они болтали обо всем, что приходило в разум; а на остановках разгуливали по дощатым перронам. Он умел быть занимательным кавалером, не стеснялся в выборе тем и держался свободно, считая, что обо всем, происходящем в жизни людей, можно говорить с Риной, которая понимать умела.

Так, он рассказал ей о первом своем увлечении, когда ему было шестнадцать лет… Но это сделал скорее для того, чтобы узнать — замужем ли Рина Соболь.

— Да, была… пришлось разойтись через полгода. Но я не жалею. Хотя он был молод и обеспечен, но… поразительно скучен… Его не любили у нас в семье, папа тоже был против, — и я решила уйти… Нет, не раскаиваюсь.

Степану нравились люди — смелые, решительные, с честной прямотой поступков, только не совсем он верил, что развод произошел по ее собственному почину, да и самый повод казался несерьезным.

— А вы женаты? — просто спросила Рина. — Жена у вас красивая?..

— Я холост, — ответил Зноевский откровенно. — А красоту женщины ценю тогда лишь, когда она соединена в человеке с большим сердцем и чистой совестью.

Рина откинулась на подушку и выпустила голубое облачко дыма вверх:

— Это очень интересно… а скажите, что вы думаете обо мне?

— О вас?..

— Да… Случайно встретились… и так же быстро разойдемся своими дорогами… и не вспомните?.. Верно?

— Быть может и так… но вы, откровенно скажу, такая… Вас можно долго помнить…

ГЛАВА IV

Голос из-за кордона

Авдентов уединился за свободным столом в салон-вагоне и, коротая время, просматривал свежий номер журнала. Сперва ему мешали довольно шумные, сидевшие неподалеку, две молодые пары, но потом он уже и не слышал даже, что беседа продолжается…

Особенное внимание привлекла статья известного буржуазного экономиста, который вертел цифрами, точно жонглер в цирке, но не решался или не хотел прокричать правду на весь мир — о двенадцати миллионах безработных и голодающих.

Дальше писал один врач своему приятелю в Англию:

«Мой далекий друг Пабло!

Ты знаешь, я прожил в Италии сорок лет, отдал ей самые лучшие годы и никуда не хотел уехать, потому что она моя родина. В Палермо отцвела наша юность — голубая песенная пора, невозвратимая и далекая, как милый сон детства. В Монреале, где так много солнца и олив, мне улыбнулось счастье — я полюбил впервые, женился, но вскоре познал тяжелейшую горечь утраты, когда схоронил мою девочку. На том же кладбище — дорогие могилы предков, отца и матери… Так начался суровый полдень моей жизни.

Я уже писал тебе, что, спасаясь от еврейских погромов, я вынужден был уехать в Америку… Но и здесь я не могу устроить своей жизни, жизни моего сына.

Весной он кончил университет, и знаешь, что он сказал на выпуске?

— Мы вступаем в мир, где для нас нет места!

И это скоро подтвердилось.

Он побывал уже в пяти городах, но нигде не понадобились услуги молодого архитектора.

Теперь он уехал в Кливленд, а я безвыходно сижу дома и жду его.

Я думаю только об одном: в каком направлении должен идти сын, чтобы голод и унижения остались у него позади? И я — отец — не нахожу, что посоветовать ему!..

В нем я узнаю себя — он начал свое движение по моей орбите…

Когда-то мы с тобой мечтали с честнейшим бескорыстием служить науке и народу, — и вот жизнь моя кончается!..

Я — человек без родины, немощный старик, — вижу, что мне ничего не суждено было свершить.

Чудовищная мерзость оскверняет родину. Я достаточно пожил, чтобы верить в мифы, принимать иллюзии за догмат, ложь — за истину, а бред империалистов — за норму существования.

На остывших пепелищах войны возник новый «Вавилон» и выдвинул другого бога…»

Пораженный этим криком из-за кордона, Авдентов представил себе того молодого архитектора — умного, красивого, мечущегося по чужой стране в поисках работы, и подумал о себе. Работа сама искала его всюду: еще в институте его «сватали» на три завода и на новостройку неподалеку от родного города; он мог бы по карте, закрыв глаза, наугад ткнуть пальцем в любую точку огромных пространств, занимающих одну шестую часть мира, и там нашлось бы ему дело…

Он вернулся в купе. Степан и его знакомая смотрели в окно вагона. Ровные поля бежали бесконечно, вдали дымила какая-то фабрика, мирно паслись на злачных лугах стада; тут и там мелькали свежей кладки здания, новые мосты через овраги и реки.

Он сунул журнал Степану — читай, мол, это тебе полезно! — и пошел умыться. В вагоне было душно, песчаная пыль, прорывавшаяся в двери и окна, облепила его всего и стянула на лице кожу.

Зноевский читал вслух, вдохновляемый нежным вниманием своей спутницы, а когда кончил, Рина Соболь сказала убежденно:

— Да, там жить нелегко..

— А вы разве…

— Нет, я никогда не была за границей, но жена брата изредка пишет. — И улыбнулась без кокетства: — Могу вам составить протекцию.

— Спасибо. Пока не собираюсь. Но если бы послали, то, пожалуй, махну. Побывать там полезно.

— Инженеру даже необходимо, — уточнила Рина. — Новое в технике идет оттуда. Наберетесь опыта, увидите другой мир. О нем так мало доходит до нас. На деньги там можно купить все, все…

Она жалела очень, что год тому назад имела прекрасную возможность поехать к брату, но не пустила мать.

— Побоялась, что дочку испортит буржуазия?

— О нет!.. Просто не хотела пускать, пока не кончу института.

— Но вы все-таки не кончили?.. Отстали? Трудно давалось?

— Нет… была причина другая.

— Позвольте заглянуть в сердце, — напрашивался он, хотя уже и знал о нем многое.

— Вы очень любопытны… а я все выбалтываю… Вы умеете спросить так, что самой хочется рассказать… Но ведь, право же, это не нужно вам.

— Почему?

— А потому, что я с вами едва ли встречусь больше…

— При желании это возможно… и если бы вы разрешили…

— Вы серьезно?.. да?.. Сколько пробудете в Москве? О-о! так мало… Ну все-таки заходите, право. Я буду очень рада.

И Степан условился с ней о новой встрече…

В отделе кадров Совнархоза Авдентов Михаил долго ждал своего приятеля, но так и вошел один в кабинет, потому что до конца занятий оставался только час.

Пожилой, длиннолицый и черный зав. отделом сидел в кожаном низком кресле и очень внушительно говорил что-то своему приезжему посетителю, мерно ударяя о край стола маленькой, почти детски розовой ладошкой:

— Я бы вам, товарищ Дынников, и дюжину инженеров подбросил, но ведь и других чтобы не обидеть. В этом году кончило пять тысяч, — и всех мы разверстали по новостройкам. Автострою мы больше, чем другим дали… Правда?

Тот слушал скорее из вежливости, а не из интереса и, как заметил Авдентов, украдкой два раза взглянул на ручные часы: по-видимому, время ему было дороже, чем заву. Был он рус, в полувоенном, защитного цвета, костюме, с продолговатым, чисто выбритым лицом, энергичным и умным взглядом человека, привыкшего распоряжаться, руководить. По первому впечатлению, он был куда значительнее этого наркоматовского дельца, многословного и опрятненького, протянувшего через стол руку Авдентову.

Танкист доложил о себе; познакомились, и Дынников, задав три коротких вопроса, сказал:

— Едемте ко мне… У нас прекрасная перспектива. — Он сманивал молодого инженера, не теряя достоинства. — Это, говорите, ваш родной город? Ну и отлично. Соглашайтесь.

Выжидательная и молчаливая позиция зава благоприятствовала выяснению некоторых условий, которые интересовали Авдентова, — и он после этого решил.

— Когда едете? — спросил удовлетворенно Борис Сергеевич. — Послезавтра?.. Хорошо. Стало быть, вместе? — И уже к заву: — Я оставляю вам докладную… и буду очень просить и настаивать, чтобы мою заявку удовлетворили, хотя бы не полностью. — И, попрощавшись, он тут же ушел, не теряя больше ни минуты.

С бумажкой в кармане Авдентов опять расхаживал по коридору, на все корки распекая забывчивого ловеласа, не иначе засидевшегося у своей знакомки, но мысли его бежали уже туда, где на прежних пустырях воздвигался новый завод на берегу большой реки.

Наконец появился Зноевский и, точно беря препятствие с бою, влетел по лестнице, шагая через две ступеньки.

— Скорее, черт! — торопил его Авдентов. — Где ты крутился? Я уже получил.

— Куда?

— Автострой… просись и ты туда… Сейчас здесь был начальник… Только перед тобой ушел… У них не хватает людей.

— Это все так, но есть одно обстоятельство… Группу инженеров посылают в Америку… тоже от Автостроя… Не катнуть ли, а? — Красный от жары, взволнованный Степан торопился обдумать, взвесить все сразу, чтобы не прогадать при выборе одной дороги из многих, открывающихся перед ним. И опять шутил: — До Колорадо, оказывается, не так уж далеко нам!.. Богатое время!..

— Нет, я уж получил назначение, дал слово. Менять не буду.

— А мне как советуешь?.. Ехать?.. да? Ну, решаю! благослови блудного брата на новый подвиг… и не сердись, что заставил ждать… Была причина. Расскажу после…

Поздно вечером Зноевский пришел на вокзал проводить своего друга. Авдентов уже поджидал его. Времени было вполне достаточно, чтобы закусить и поговорить напоследок. Они заняли свободный, в углу, стол с чахленькой геранью и уселись напротив.

— Мистер Знойсон… Я не думаю, чтобы вы стали возражать, если я выскажу некоторые свои пожелания, — торжественно и длинно начал Авдентов, обращаясь к «американцу», который был нынче богачом по сравнению с ним, уезжающим на Автострой почти без копейки денег. — Дело в том, что я голоден, как десять тысяч безработных. В честь моих проводов и вашего скорого отъезда на «родину», соблаговолите заказать нечто вроде полного ужина с пивом… иначе у меня останется о вас плохая память.

«Американец» с подобающей серьезностью изучал меню: подле стола уже стоял человек с седыми могучими усами Мазепы, с полотенцем в руках, и терпеливо ждал.

— Что вы имеете сказать? — торопил Авдентов друга.

Тот задымил трубкой и театрально откинулся на спинку стула.

— О-о-о!.. пожальста, пожальста! Ваш желаний совпадаль с моими и я готовый буду заплатиль. Антрекот и пиво — олрайт! Пирожное — олрайт!

Официант таращил на него глаза, шевелил усами, но делал вид, что ему не раз доводилось обслуживать и иностранцев.

— У нас в Америк пьем виски и добрый янки боялься коммунистов, — продолжал Степан. — Но золото побороль страхи и завтра в СССР приехаль много американес…

Он перестал болтать, когда заметил, что с соседних столов обратили на него внимание.

— А все-таки, чудак ты, Михаил. Почему отказался? — уже серьезно спросил Степан. — Может быть, единственный раз в жизни такое восхитительное стечение обстоятельств… Ты понимаешь: А-ме-ри-ка! полгода жить, увидеть все собственными глазами, понюхать, пощупать, учить язык! — восторгался он. — А знаешь, я ведь у Ринки Соболь на квартире был, — конфиденциально сообщил он. — Хоромы, а не квартира. У ней брат в Америке, в торгпредстве. Блестящее знакомство, мне повезло. А дома — одна была и, судя по всему, ждала.

— Все в порядке, значит?

— О-о! Еще как! Одним словом: «и светит новый день в безвестной стороне». Могу доказать. — Он отпахнул борт пиджака и там, из кармана, выглянула голубая кромка письма.

— Покажи, — не поверил Авдентов, начиная завидовать случайно восходящей его звезде. — Однако ты смотри с этими заграничными письмами… не попади в историю. Их полагается почтой, — предостерег Авдентов.

— А что?.. Конверт не заклеен, письмо — чисто семейное.

Но замечание мнительного друга ошарашило его, и во избежание всяких непредвиденных случайностей пришлось строго проверить еще раз.

Авдентов, в свою очередь, ознакомившись с письмом, тоже не обнаружил ничего подозрительного… Привет Сарочке, добрые пожелания какому-то Эрнсту и просьба принять «молодого, симпатичного инженера-соотечественника».

Выпили еще пару бутылок, и Авдентова снова взяло раздумье:

— А все-таки не связывайся, Степан.

— Ты завидуешь, милый? Скажи откровенно…

— Немножко. Но считаю партийным долгом предупредить. Зачем тебе помимо прямой дороги, которую дало правительство, понадобилась эта любовная рекомендация? На свою силу не надеешься, что ли?.. или собираешься знатную и шикарную родню завести за границей?..

— Нет, жениться на Ринке не собираюсь: для будущего мне нужно поосновательнее, главное, попроще, понадежнее… а эта — хороша, соблазнительна, но ветрогониста. Короче говоря — легкая, скорострельная пушка…

Авдентов повеселел:

— Тогда к черту!.. Давай рви. — И уже сам протягивал руку.

Но Степан не дал ему и, поглядывая исподлобья по сторонам, медленно на мелкие кусочки рвал надушенный листок, потом сунул в пепельницу:

— Все кончено, — произнес он решительно.

Репродуктор уже извещал о посадке, инженеры поднялись, тут же, у стола, простились, вместе прошли два запруженных народом зала.

Михаил Авдентов все искал глазами в толпе нового своего начальника.

С полчаса пережидали они, пока минует очередь, — но Дынникова, очевидно, задержали непредвиденные дела. Приятели еще раз пожали друг другу руки.

— Ну, Колумб, до свидания!.. Передавай привет нашим, если увидишь, — сказал Авдентов, выходя на перрон.

…А три дня спустя Зноевский Степан с группой молодых инженеров уезжал в Ленинград, чтобы оттуда следовать дальше — в безвестную и заманчивую Америку.

ГЛАВА V

Мария Дынникова

Каждую минуту жизни она готова была отдать ему, своему мужу, с кем надлежало идти до конца. Больше всего о нем и думала, устраивая новую квартиру на американском поселке, где они занимали один из коттеджей.

Все заботы по хозяйству лежали на ней, но она совсем не чувствовала их бремени. Наоборот, сознание, что все это необходимо ему, его большому делу, которое она умела ценить, приносило ей полнейшее удовлетворение и наполняло спокойной гордостью. По временам казалось, что работа в конторе отнимает у нее слишком много времени и она не сумеет впредь отдавать занятиям свой короткий досуг. Но муж настаивал, чтобы она сперва кончила курсы стенографии, — не бросать же на полдороге! — и потом готовилась бы во втуз.

— За четыре-пять лет — это уже не так долго — ты будешь инженером. Муж и жена — инженеры, это же прекрасно! и английский язык будем изучать вместе.

Мария охотно покорилась.

Месяц спустя она стала ходить на занятия, иногда Борис подвозил ее на машине. Она чувствовала себя польщенной, хотя и стыдилась сознаться в этом себе, замечая, что курсанты смотрели на нее с любопытством, женщины и девушки с завистью, а преподаватели уделяли ей внимания больше, чем кому-либо из курсантов. Многое в математике было ей на первых порах непонятно, трудно, но она не хотела просить Бориса, чтобы объяснил: он, конечно, уставал за день, возвращаясь почти каждый день не раньше одиннадцати вечера, а утром в восемь часов уже уходил из дома.

В выходные дни бывали у них гости — Колыванов с женой, начальники цехов, с кем был дружен Борис; иногда катались на яхте, что особенно нравилось Марии. Возвращаясь на поселок, Дынников правил машиной сам, и Мария с душевным трепетом глядела вперед, словно этим могла спасти от возможной катастрофы. Но все кончилось благополучно.

Перед отъездом Бориса в Москву они гуляли в Стрижовой роще… Утомленная прогулкой и солнцем, взволнованная и счастливая, Мария поднималась по лестнице, идя следом за ним, неся на руке синий шелковый плащ.

Надев домашнее платье, она принялась готовить чай, а он ушел на балкон, чтобы просмотреть газеты. В кабинете трещал телефон, она подбежала сама, чтобы понапрасну не отрывать Бориса.

Сережка Бисеров поздравлял ее с законным браком, извиняясь, что не мог этого сделать раньше по причине шести нагрузок, которыми наградили его «за голубые глаза», — как говорил он.

— Мы с Настей собирались зайти, да как-то неловко, — кричал он, находясь где-то неподалеку.

— Откуда звоните? — заинтересовалась Мария.

— Со стадиона. Вы не сердитесь, что позвонил. Мы очень рады, что в жизни у вас перемена к лучшему. Честное благородное. А теперь до свидания, но трубочку свою не кладите, тут хотят поговорить с вами еще.

И уже другой знакомый голос, который отличишь от многих, спрашивал:

— Маруся, ты узнаешь меня?.. Нет?.. Узнала? Ну вот это я и есть — Настя Горохова. Нынче я тебя на даче видела, махала рукой. Ну!.. А как живете-то? Я к тебе забегу, когда его не будет дома… Стесняюсь.

— Ну что ты!.. Заходи, буду очень рада.

— А мы о тебе часто-часто вспоминаем… А прислуга тебе нужна?.. Я так и знала… У меня для тебя надежный человек есть!.. Галка-то в больнице лежит, вот и приехала к ней мать… Она жить здесь будет и тебе всякую домашность справит… Старушка тихая и лениться не умеет. Так я пришлю ее…

Внимание друзей, с которыми она не порывала прежней связи, порадовало ее, и она опять приглашала их к себе. В спальне вдруг что-то резко стукнуло. Не зная, что могло быть это, она торопливо пошла туда. Сильный порыв ветра еще раз ударил створкой, и она, откинув тюлевую занавеску, спускавшуюся чуть не до полу, закрыла окно.

Увидев себя в зеркале, остановилась; потом перевела взгляд на портреты — свой и мужа, — висевшие над комодом. Портреты были одинаково большие, и лица немного обращены друг к другу. Она рассеянно улыбалась со стены, чуть приоткрыв рот. Глаза Бориса устремлены в одну точку, между бровей сердитая неглубокая складка и губы плотно сжаты, — но все в нем было так привычно и не таило в себе ничего, кроме душевной простоты и внутреннего тепла, в котором росло и крепло ее доверчивое чувство. Она смотрела на него охотно, с удовольствием и нежностью. Она гордилась и тем, что носит его фамилию.

Мысленно оглянувшись назад, она на минуту сравнила: что было у ней раньше, в деревне, и чем владела сейчас… Там был у ней душевный застой, ничем не оправданное мечтание, постоянное ожидание, что Михаил вернется: там она жертвовала всем, что имела в себе, и он отплатил жестоким уроком. Кроме страданий, там было все непрочно.

Теперь же она владела богатством — огромным, надежно устойчивым, которое заключало в себе не только домашний уют и материальную обеспеченность, а нечто неизмеримо большее, способное жизнь заполнить до краев… Она будет учиться во втузе, работать здесь. У ней будут дети; Борис, конечно, будет любить их; он бережет ее, помогает ей расти, чтобы стала с ним вровень…

Да, она уже могла со спокойной уверенностью смотреть в будущее; могла не только угадывать его, но и ощущать как реальность — видимую, осязаемую, — в которой знала, какое место принадлежит ей.

Чувствуя себя необыкновенно легкой, подвижной, она прошла в кухню, где уже закипал электрический чайник. Она стояла над ним, поглядывая в окно на зеленую луговину у опушки леса, где молодежь играла в волейбол. Под светлым кленом сидела поодаль от всех юная парочка, прижавшись друг к другу, и ничто, кроме самих себя, наверно, не занимало их в этот предвечерний час… Но даже легкого воспоминания не пробудила в Марии эта сцена… Мертвые корни не оживут.

Мария Дынникова уже приучила себя к мысли, что жизнь ее началась только здесь, а в прошлом немногое было достойно воспоминания… Она содрогнулась от неожиданной догадки, что когда-нибудь, возможно, произойдет случайная встреча, ненужная, никчемная, досадная!.. Нет, Мария не хотела ее, да и сама встреча казалась ей совершенно невозможной…

Приготовив на стол, она пришла позвать Бориса.

— Иду, иду, Муся, — пробормотал он, отрываясь от газеты. — Кто говорил с тобой?..

— Настя Горохова и Бисеров… ты их знаешь?

— Как же, как же… Бисеров у нас отличный комсомолец… И ту знаю… Простушка такая, и голос, как у мужчины, а по работе — лучший бригадир.

Мария подала ему стакан, потом села напротив и начала рассказывать, о чем говорили с ней по телефону.

— Да, да, — охотно согласился он. — Если старуха надежная, то непременно взять нужно… Это разгрузит тебя, облегчит учебу. А знаешь, я очень доволен тобой: ты нынче хорошо держалась с Гайтсманом… Он ждал, что напомнишь ему о статейке Подшибихина. Тот борзописец в газету к нему просился, но Гайтсман, будто бы, не взял. Я чувствую, что он все-таки прикармливает его. Странный человек. Кстати, он выкинул еще одну штуку: у механического транспорта мы взяли на рейде плоты, так Гайтсман написал в крайисполком. Меня вызывали…

— И чем кончилось?

— Стройка ответственная, а лесу действительно не было… отругали, пригрозили взысканием… Одним словом, неприятная история.

Советуя ему быть впредь осторожнее, чтобы не подвергать себя риску, Мария сказала:

— Я еще тогда боялась этого, когда была у тебя в Ключихе, — помнишь?.. но не стала вмешиваться…

Незаметно разговор естественно перешел на то, что было дорого для обоих: вспомнили первые встречи, первые, еще не остывшие слова и первую поездку в автомобиле — ночью в дождь, когда их жизни слились в одну…

Столовая была просторна, чиста! Борис Сергеевич старался отвыкать от прежних холостяцких привычек — мусорить всюду. Кое-чего не хватало пока из мебели, и он просил, чтобы она посмотрела в магазине, что можно выбрать.

И спросил о книге, которую дочитывала Мария:

— Как тебе нравятся Мак Аллан и маленькая Мод?..

Мария принялась рассказывать, что думала об этих людях, о безграничной преданности Мод своему мужу и его большому делу, о безнадежной любви к ней ее друга юности Гобби, которому не выпало на долю счастье. Печальная судьба маленькой и нежной Мод с ребенком, убитых разъяренной толпой, вызывала в ней неподдельное чувство горечи и сожаленья.

А Борису нравилось больше всего прочего само движение, размах невиданной стройки и могучая организаторская сила инженера Аллана, прорывшего туннель под океаном, чтобы соединить Америку с Европой.

То были далекие, чужие люди, и все-таки какие-то осязаемые нити протянулись от них в эту комнату. Конечно, Мария была далека от мысли, чтобы мужа сравнивать с Алланом, тем более не могла сравнивать себя с маленькой и безупречной Мод, — однако, кто укажет границы возможного и невозможного в помыслах!..

Два раза в продолжение этой беседы, в обстановке семейной тишины и прочного уюта, Борис будто непредумышленно перехватил взгляд жены и несколько мгновений смотрел ей прямо в глаза, — но они были так откровенно доверчивы, чисты, что он опять, еще больше, чем прежде, поверил в единственную ее привязанность, в ее крепнущую с каждым днем любовь.

Втайне он иногда ревновал ее к прошлому, однако избегал унижать себя и ее подробными расспросами. Он и сейчас не знал имени того человека, кому отдала она свою юность.

ГЛАВА VI

Дороги скрещиваются снова

За три дня до отъезда Бориса Сергеевича в Москву Колыванов, ввиду исключительной важности событий, созвал внеочередное партийное собрание. Марию пригласили стенографировать.

В большое здание щиткового клуба собрались коммунисты и кандидаты; все собрания, намеченные прежде на этот вечер, были отложены.

С информацией о ходе строительства первым выступил Дынников. Ровно две тысячи сезонников, — будто кто отрезал! — хлынули в деревню на уборку хлеба и посевную работу, немало людей поверило слухам, что завод израсходовал все ассигнования на этот год и строительство будет свернуто. Стало некем восполнить эту чудовищную убыль. Многие ушли, даже не получив расчета, не предупредив об отъезде… Квартальный план сорван на всех участках, бригады поредели. Следовало принять срочные меры, — что и было главным предметом обсуждения… Тридцать вербовщиков, выделенные тут же, должны были выехать в районы сегодня же в ночь, с наказом, о чем строго предупреждал Колыванов; в списке оказалась Варвара Казанцева и Настя Горохова… На целую неделю приходилось расстаться с Сергеем, уезжать ей очень не хотелось, — но она не отказалась от поручения… Посылали и Гайтсмана. Он ссылался на то, что «не на кого больше оставить газету», потом согласился. Но в ходе обсуждения отвели его. Мария не совсем понимала, почему Колыванов, переходя к следующему вопросу, переключил внимание конференции на международную политику партии и на новые попытки правых лидеров дискредитировать линию ЦК.

Мария поняла это позже, когда неожиданно для нее заговорили второй раз о Гайтсмане. Редактор, оказывается, направлял удары по таким хозяйственным мелочам, которые не имели существенного значения, зато упорно умалчивал о коренных вопросах жизни, и, как определил Колыванов, отходил в тыл, пока на фронте жестоких боев партии с правым уклоном будет одержана победа. Он усмотрел в этой мещанской попытке Гайтсмана желание переждать. Редактор облюбовал для себя примиренческую, выжидательную позицию, вместо того чтобы мобилизовать все силы общественности и партийной организации Автостроя на сокрушительный отпор правым.

— Неужели не ясно Гайтсману, — резко спрашивал Колыванов, обращаясь ко всем, — что партия не позволит правым вырожденцам ревизовать ее линию? Неужели Гайтсман не понимает задач большевистской печати?.. Разгромив контрреволюционный троцкизм, партия повела суровую борьбу с откровенно оппортунистическим правым уклоном, который (в обстановке развернутого социалистического наступления в городе и деревне) проводит линию на свертывание темпов индустриализации и, следовательно, — делает ставку на усиление капиталистических элементов в стране. На деле эта политика означает капитуляцию перед капитализмом. Возобновившиеся атаки правых направлены к тому, чтобы сорвать развитие тяжелой промышленности, являющейся базой реконструкции всего народного хозяйства и обороны республики.

Перед собранием Колыванов еще раз просмотрел все номера постройковой газеты за последний месяц и в подтверждение своих опасений действительно не обнаружил ни одной статьи, кроме двух своих. Гайтсман молчит до сих пор, и ни слова не проронил о злостных слухах, что завод будет законсервирован…

— Чем объяснить все это?.. Расскажите, Гайтсман… Я требую… Определите свое отношение к правому уклону… Для меня лично ваша линия не ясна… или мы это сделаем сами…

— Это уж слишком! — крикнул ему задетый за живое Гайтсман. — Я не давал повода к таким сомнениям.

Колыванов обернулся к нему, сидевшему за столиком президиума:

— Докажите, Пока вы ходите по площадке с веничком и собираете только мусор… Вы хотите сказать, что и мусор надо убрать с площадки, чтобы не мешал? Это правильно, но ведь печать — острое политическое оружие.

— Я знаю, что говорит товарищ Сталин о печати, — опять не утерпел Гайтсман, хотя и видел, что подавляющее большинство отнюдь не за него. Все чувствовали, что редактора «греют» за дело.

Колыванов не оставил замечание Гайтсмана без ответа:

— Плохо, что ваше знание — только головное, оно очевидно не идет от сердца большевика! А поэтому вы, разгружая себя от главных партийных задач, разменялись на мелочи. Не газету делаете, а дневник неполадок, ведомость мелких, незначительных аварий, кляуз, склок. Самый тон газеты — грубый, некультурный. Факты не проверяете, хватаете с лету, дискредитируете людей, докатываетесь до клеветы.

— Например? — взглянул на него Гайтсман.

У Колыванова — целая сотня фактов, и один из них относился к недавнему прошлому, когда в заметке «Прожектора» шла речь о начальнике строительства.

Мария вспыхнула. Ей досадно было, что говорят о ней, правда, не называя имени. Препирательства Гайтсмана раздражали Колыванова, но он хорошо умел владеть собой, и его спокойный, тяжеловатый тон вполне гармонировал с его сильной, точно выкованной фигурой и решительным, строгим выражением лица.

После него выступал инженер Штальмер, который пробежал залом быстро и так же быстро (Мария даже не успевала записывать) говорил, размахивая поочередно то правой рукой, то левой с одинаковой горячностью и вскидывая большую, точно лошадиную, голову, — как сравнила Мария.

Он не брал, собственно, под защиту Гайтсмана, — тот сам должен извлечь для себя уроки; деятельность правых вызывала в нем только гнев, о троцкистах он говорил запальчиво и всяко открещивался…

Да, он никогда не скрывал прежней своей причастности к их деятельности… Он многого не понимал тогда, недооценивал, потому что ему — приехавшему из республики Гондурас — трудно было на первых порах разобраться. Но вскоре сама жизнь, партия открыли ему глаза; он имел мужество порвать последние, некрепкие нити, связывавшие его с троцкистами, и разоружился вполне, — так и писал он недавно в своем заявлении.

Он готов работать под любым контролем, не откажется ни от какого поручения, которое доверит партия. До последней капли крови он отдаст жизнь на борьбу за генеральную линию партии, за окончательную победу коммунизма!..

Его слова — угловатые, разной силы и пестроты — гремели и раскатывались, точно в камнедробилке, и били в одну сторону, куда указывал Колыванов Гайтсману.

Саморазоблачение ошарашило многих, потому что было новостью, но он искренностью своей предупредил удар, которым могли свалить с ног. Заявив о своей покорности, он спас себя и, почувствовав это, вспомнил о других товарищах, которым «следует тоже подумать о суровом отношении к себе».

— Имя нашей действительности — революция. «Из самых жестоких ее ударов рождается ласка к человечеству», — выкрикнул он чужую фразу, взятую напрокат. И только минутой позже сообразил, что бухнул ее невпопад. Но она возымела свое действие: трудно было не простить иностранцу временные, не особенно глубокие заблуждения, когда он еще не вступил ногой на советскую землю.

Не вняв совету Штальмера, Гайтсман высек себя слегка: рука не поднялась ударить больнее. Низенький, упитанный человек лет тридцати трех, с розовым, чисто выбритым круглым лицом, с темными курчавыми волосами и беспокойным взглядом, — он был до этого собрания грозою многих, бил любого и сам оставался недосягаемым. А теперь, прижатый к стене, являл собою вид, обыкновенного смертного: на него нападали — и он защищался, как умел.

Главному колывановскому удару он противопоставил свою любовь и преданность партии, копание в мелочах объяснил желанием помочь строительству, которое для него дороже личной жизни..

— Я очень уважаю товарища Колыванова, очень принципиального, непримиримого большевика — руководителя, вскрывающего наши недостатки, — это поможет изжить их. Я ни в чем не могу упрекнуть его, но для меня иногда непонятен его подход к людям: то он суров и взыскателен, то слишком мягок и человечен… Всем нам известно, например, что спецодежды не хватает. Строители в претензии, когда на их глазах получают одежду люди, не работающие на площадке, и получают по записке самого Дынникова. Колыванов об этом знал!

По залу пробежал ветерок, — насторожились, — потом все стихло в ожидании новых разоблачений. Но их не последовало, потому что у Гайтсмана был всего-навсего единственный факт — выдача одежды старику Парфену Томилину.

Почему-то вялая, бесцветная нынче речь его была до того длинной и утомительной, что Марии казалось, — в зал вошла сама скука.

К удивлению Колыванова и Дынникова, Гайтсман пробовал еще загородиться тем, что и мелкие факты требуют к себе принципиального отношения, и тут же обмолвился!

— Если статья содержит пять процентов истины, то она уже имеет право быть напечатанной.

— А если к тебе самому подойти с такой меркой? — крикнула с места Варвара Казанцева, — тогда какое же решение надо о твоих делах вынести?..

Смех в зале не вогнал его в краску. Варвара Казанцева попросила слова и, не торопясь, шла к президиуму, — маленькая, невзрачная, в синем поношенном платье, поправляя красный на голове платок.

— Поскольку, товарищи, День печати давно прошел и Гайтсман тогда каялся, а не исправил свою политическую линию, я назову его только «пятипроцентным героем», — и пойду дальше. — Очень мирным, чисто женским движением руки она усилила убийственное значение фразы, вызвавшей дружное одобрение конференции, и, поглядывая в свою записную книжку, начала о том, что было в повестке главным.

Легко было писать за ней, и Мария Дынникова не пропустила и не перепутала ни одного слова. В том месте, где Варвара, начав было длинную фразу, нагромоздила четыре предложения и не смогла свести их в целый период, отчего мысль получилась ошибочной, — Мария переждала, пока выступающая не поправилась.

Вскоре, в числе обильно поступавших записок, в руки председателя упала еще одна, любопытнее прочих:

«По выражению тов. Казанцевой получается так: мы нагоним и перегоним Америку, но потом еще какая-то страна впереди нас окажется. Прошу разъяснить. Иначе можно подумать, что конца этой гонки не дождемся».

Колыванов вдруг обострившимся взглядом пригляделся к почерку, немного измененному, и передал Дынникову, который тоже ничем не выдал своего самочувствия.

Разумнее было сослаться пока на то, что автор записки не понимает известного лозунга партии, — Колыванов поднялся и, стараясь говорить спокойнее и убедительнее, разъяснение свое обращал ко всей конференции.

— Товарищи!.. Автор высказывает сомнение: можем ли мы нагнать передовые капиталистические страны? и нужна ли вообще эта напряженность строительства наших заводов? — На громкие возгласы: «Кто это додумался?» — Колыванов ответил: — Это пока не имеет значения, важен сам тезис… Вспомните: еще 230 лет до нас Петр Великий лихорадочно начал строить заводы и фабрики для снабжения армии, для обороны страны: это была попытка вырваться из старых тесных рамок, сделать страну независимой, пробиться к путям мировой торговли. В свое время он разрешил свою задачу… Мы пришли к власти в стране, страшно отсталой. Отсталость не нами придумана, а передана нам по наследству всей историей, и мы, взяв на себя труд полного преобразования страны на основе социализма, отвечаем за все — и плохое, и хорошее.

В перерыв, когда Мария и две других стенографистки в отдельной комнате расшифровывали свои листы, перепечатывая их на машинках, а секретарь куда-то вышел, оставив бумаги на ее столе, — появился Гайтсман и очень вежливо попросил:

— Вы уже перепечатали вопросы?.. Я заберу их… мы завтра даем информацию в газете.

— Хорошо… только, пожалуйста, подождите, — ответила она. — Мы очень спешим.

Чтобы переждать, он удалился, а несколько минут позже получил от нее всю пачку.

— Видите, какая у нас работа, — виновато улыбнулся он. — Ругают за все… Я рад за вас, что нашли свое место.

Еще не окончился перерыв, когда Борис, подойдя к ней близко, сказал на ухо о той же записке. Незаметно для других, она вынула ее из ридикюля и передала мужу: какое-то чутье подтолкнуло ее сохранить эту улику, которая попала потом в руки Матвея Колыванова.

Тотчас же после конференции, которая закончилась поздно, Дынников уехал в Москву, чтобы подтолкнуть в Совнархозе решение важных вопросов.

Мария собрала ему кое-что в дорогу, — наспех, потому что утром он забыл предупредить ее об отъезде, да и не любил брать ничего с собой; она почти насильно заставила его захватить плащ.

Суетилась подле него и старая Груня, припасая что-то, а потом, уже по дороге к вокзалу, он обнаружил в своем кармане несколько теплых пирожков. Машина несла их полем, стояла синяя ночь, и серп луны скользил между редких и жидких облаков.

— Когда вернешься? — спросила Мария.

— Скоро, Мусенька, скоро… Если ничто не задержит, то — через три дня…

— Я буду ждать… я встречу тебя…

— Хорошо… Ты — умница… Мы хватились записки, и если бы не ты — она пропала бы… Скучать не будешь?..

— Ну что спрашиваешь! — улыбнулась она с укором. — Да!.. ведь я в первый раз провожаю тебя! Какое-то странное чувство. Я совсем, совсем не представляю, как я буду одна… Наверно, мне будет очень скучно… — И во тьме искала его руку, чтобы чувствовать его тепло и быть ближе.

Он купил ей перронный билет, но до отхода поезда оставалось всего пять минут, и ей не пришлось посидеть с ним в купе. Она простилась с ним у вагона и, когда тронулся поезд, долго махала ему рукой.

В назначенный срок она примчалась опять в город и, оставив машину у вокзала, нетерпеливо ждала, глядя в ту сторону, куда текли голубые, подобно воде, рельсы…

Выдался необыкновенно жаркий день, все вокруг было залито солнцем. Пахло нефтью, — от нее черной была земля и шпалы. Высоко над путями висел мост, прокопченный дымом и сажей.

И хотя в тени вокзала было прохладнее, она ходила не торопясь по открытой площадке, с трудом унимая свои чувства. У ней так много накопилось, что рассказать ему!..

Она сознательно гнала время, день за днем, заполняя их работой, иногда выдумывала себе какое-либо занятие, чтобы не сидеть без дела: побывала у Насти в палатке на Медвежьем логу, где жила когда-то сама, уходила на прежнюю свою квартиру, отданную теперь Варваре Казанцевой.

Накануне встречи она легла пораньше, чтобы не проспать, и наказала Груне разбудить ее в семь утра, хотя поезд приходил в десять тридцать.

Минутная стрелка перронных часов редкими скачками двигалась к намеченной черточке, но все же оставалось еще полчаса. В ее душе был шумный какой-то праздник; люди, пришедшие встречать своих, казалось, улыбались и ждали так же взволнованно. Вспомнились родные, кто жил в деревне, и она почувствовала себя обязанной порадовать своих стариков известием о себе.

Карандашом, наскоро, она писала: кто ее муж, и как живут они теперь…

В туманной сизой дымке возникло темное пятнышко; оно будто стояло на одном месте, но быстро-быстро росло и как-то вдруг словно надвинулось разом… Еще не слышно было гудка, а белый платочек дыма уже приветственно несся навстречу… Марию обдало черным накаленным зноем, с грохотом и вихрем прогремело мимо, и вот, темно-зеленые, коричневые вагоны с открытыми окнами, откуда смотрели чужие лица, двигались мимо нее.

Перрон сразу заполнился пестрой толпой и шумом, у выхода образовалась темная очередь, и, как ни всматривалась Мария, — знакомое, родное лицо не попадалось на глаза.

Оглянувшись назад, она вдруг увидела, что открыт и второй выход, — пассажиры передних вагонов шли через зал. Она побежала туда, — но и там не нашла Бориса…

Какая досада!.. Чтобы не искать понапрасну, лучше подождать у машины…

Ей все еще не приходило в голову, что он мог задержаться в Москве…

Уже иссяк людской поток, а она все искала взглядом и, наконец, когда уже пропала всякая надежда встретить, решила, на всякий случай, заглянуть в буфет.

Счастливый строй ее мыслей был разрушен, усталость расслабила тело и, шагая почти пустыми, длинными залами, Мария уже знала, что не найдет.

И вдруг — столкнулась лицом к лицу с тем, кого совершенно не ждала.

Первое мгновение она не поверила, потом перепугалась. Удивление, испуг и ощущение какой-то беды охватило все ее существо, будто надвигалось видение человека, схороненного ею навсегда. Встреча — бессмысленная по своей ненужности, случайная, нелепая… он ей чужой совсем, — и Мария повернула обратно… Да, он для нее уже давно не существует…

— Маруся, — крикнул он, — Маруся!..

Она не хотела видеть его, ибо слишком явной была бесполезность объяснений, но сил хватило дойти только до двери. Когда она, опустившись на скамью, взглянула ему в лицо, — оно поразило ее своим странным выражением: почти детская открытая радость и изумление, искренний восторг и виноватая робость перемешались в нем.

Авдентов Михаил не знал, что ей сказать в эту чудесную минуту первой — после такого долгого срока — встречи, и только судорожно сжимал ее руки, не замечая, что она вырывает их.

— Маруся!.. Ты не поверишь, я так рад, так рад!.. Я виноват, я был глупцом… ты прости меня.

Она отняла свои руки, быстро овладевая собой и глядя холодно и строго в его глаза, горевшие неверным жаром.

— Что вы хотите этим сказать, Михаил Иванович?.. Умно ли вы поступаете и сейчас?.. Я замужем… и приехала встретить мужа, а не вас… Вы ведь не писали мне, что приедете?.. правда?

Больнее этого нельзя было ударить. Он, кажется, простонал, опустился на скамью и, подавленный известием, умолк.

Его молчание было, наверно, тягостно, но ей-то теперь что до него за дело!.. Он был уже не тот, о ком когда-то болела ее душа, о ком с трепетом, с напрасной надеждой и горькой тоской думала дни и ночи… О, если бы он захотел тогда, — все было бы иначе!.. Нет, нет, все произошло так, как должно было произойти, и она за себя совершенно довольна; она нашла свою настоящую семью, свое счастье, свое место, которые восстановили ее поруганное право, ее жизненное равновесие.

— Спасибо за урок, Михаил Иванович, — произнесла она, отчужденно глядя в лицо ему большими серыми глазами. От сдержанной грусти они были еще неотразимей и прекрасней.

— Ты мне писала об этом, — сказал он почти с мольбой, чтобы не повторяла больше.

— …и вы не ответили.

Обоим было нелегко, и Марии хотелось переменить тему разговора:

— Вы кончили службу?

— Да… и буду работать на Автострое… А ты где?

— Там же… в наше время удивительные бывают встречи. Правда?

— А кто он?

— Муж?.. Борис Дынников… начальник строительства.

Уже совсем упавшим голосом, какого никогда прежде не слыхала, он проговорил:

— Я встретился с ним в отделе кадров… Я не знал, кто он тебе… а он не знал меня… А я сюда ехал с единственной целью — найти тебя!

— Напрасно. — И с каким-то внутренним порывом, которому поразилась сама, сказала: — А почему ты раньше-то?.. — Ему нечем было объяснить свое поведение. — Теперь уже все кончено и нам нет необходимости встречаться…

Он не дал ей досказать:

— Ох!.. как это мучило меня и мучит теперь… ведь в последние дни я не находил себе места!

— Я этого не знала и не знаю. Во всяком случае, у тебя было время, чтобы решить. — Она поднялась, давая понять, что на том и следует кончить встречу. — Муж, очевидно, задержался… Итак, Михаил Иванович… я еду домой.

— Скажи, скажи откровенно: ты едешь туда с радостью? — допытывался он, желая знать, осталось ли в ее сердце что-нибудь от прошлой привязанности к нему.

Мария ответила не сразу:

— Я имею больше того, что ты мог дать мне, и больше того, чем стою сама. Он очень хороший человек и меня любит.

— А ты?

— Для вас это не имеет значения… Мне — пора ехать.

Мария Дынникова пошла к выходу, а он, пошатываясь, брел за ней, и все кричало в нем громким безнадежным криком… Она была одинакового с ним роста, но с маленькими женственными плечами, с красивой умной головой, которую он целовал когда-то, и сама она как будто цвела, дождавшись своей весны… У нее появился вкус, и она была хорошо одета…

— Я бы могла подвезти вас, но…

— Нет, нет! Мне еще надо в город, — солгал он.

В сторону отводя взгляд, она подала ему руку и быстро пошла к машине, а он жадными глазами глядел ей вслед, прислонившись плечом к каменной колонне вокзала. На глазах его не было слез, но тем мучительнее было страдание…

ГЛАВА VII

Инженеры

Пятнадцать молодых инженеров, только что приехавших по путевкам СНХ, Дынников пригласил к себе и, когда ушел из кабинета задержавшийся было Штальмер, оглядел всех внимательным взглядом…

Он предварил свою речь вступлением, особо подчеркнув политическую остроту эпохи; страна и завод объединились у него в одно понятие — Родина, окруженная, как остров, неспокойным морем капитализма. Инженер, определив свое место в жизни, должен помнить: война не кончилась, хотя давно замолкли пушки на фронтах. Мирный рейс страны в любую минуту может оборваться, и потому драгоценен каждый час работы, каждый кирпич в новый фундамент мира, каждая балка, подпирающая это грандиозное сооружение, имя которому — гигант завод.

Упомянув об иностранцах, приглашенных сюда, людях большого опыта и знаний, он предостерегал молодежь — не быть излишне доверчивой, ибо «здоровое недоверие — основа для успешной совместной работы».

— Кто слепо пойдет за ними, тот сослужит себе и заводу плохую службу. Это не в наших планах.

Он сделал паузу, чтобы дать инженерам возможность подумать тут же, и Авдентов Михаил, стоявший в углу за неимением стула, сказал негромко, как бы пробуя свою силу:

— Они продержатся здесь, вероятно, недолго, и мы, действительно, должны научиться делать все сами. Не им, а нам работать на этом заводе…

— Да, да, — согласился Дынников. — Не будем предрешать вопроса, но помнить это будем. — И начал о другом: — Несколько иностранных заводов изготовляют металлоконструкции, и вот все они допустили ряд грубых ошибок… Мы обнаружили их сравнительно поздно, когда начали монтаж механосборочного. Плохо сконструированы верхние и нижние трельяжи. При клепке их приходится переворачивать. Монтажные заклепочные отверстия в сопряжениях элементов часто не совпадают. Нам приходится всякий раз производить развертку отверстий. Кроме того, само прибытие конструкций носит беспорядочный, зачастую хаотический характер.

Он говорил звучным, отчетливым голосом, но негромко, и мускулистые руки его лежали на столе спокойно, без движения. Это была деловая речь за столом, когда слушатели ловят каждое слово.

— Недостающие детали мы вынуждены делать здесь, на месте. Лишние издержки, увеличение рабочей силы, потеря в скорости темпов, — вот чем расплачиваемся мы.

Молодежь понимала, что начальник заранее предупреждал о трудностях единственно для того, чтобы зарядить упорством, волей к преодолению их.

Еще он говорил о темпах стройки, об ударничестве строителей, которое необходимо не только поддерживать, но и возглавлять, иначе жизнь перехлестнет через голову, обгонит.

— Вот и все, товарищи!.. приступайте к работе.

Начали подниматься, но еще не уходили, желая узнать, где разместят их, не имеющих крова. Начальник мог обещать немногое — дощатые бараки; но на первое время никто не потребовал большего, потому что почти все пришли сюда из студенческих общежитий, из армии.

Авдентов с пристальным и тяжелым вниманием смотрел на этого человека, кто преградил ему дорогу к Марии, какое-то двойственное чувство начинало в него вживаться; хотелось скорее уйти с головою в работу. Дынников стал его начальником, к которому придется часто обращаться, и в то же время следовало быть от него дальше.

Он мог поручиться за добросовестное выполнение своих обязанностей, но предвидел, что Дынников узнает о его отношениях к Марии (быть может, она призналась ему во всем), будет держать его на постоянном прицеле и за первый же промах, ошибку поторопится или убрать совсем с площадки, или засунет в такое место, где самому не будет смысла оставаться.

Случай свел их вместе, и Михаилу было бы крайне тяжело еще раз потерять Марию из виду. Было какое-то предчувствие, смутная надежда на будущее.

Теперь он положился на время, не угадывая, однако, что оно принесет с собой: или окончательную уверенность, что все прошлое зачеркнуто ею и останется ему только одно — примириться с этой утратой, или же на унылом горизонте его проглянет солнце…

Через два дня он почти столкнулся с Дынниковым в коридоре конторы, — тот очень быстро прошел в комнату чертежников с большим свитком ватманской бумаги, крикнув кому-то, оставшемуся в его кабинете.

Михаилу почудилось, что там, в кабинете, — она!.. и вот-вот появится в дверях, а Дынников вернется и увидит их вместе…

Сзади загромыхали те же шаги, — начальник прошел опять к себе и, глянув через плечо, бросил Авдентову:

— Через десять минут зайдите ко мне…

Дверь закрылась за ним плотно, и Михаил торопливо убрался.

«Начинается первое объяснение», — подумал он с неприязнью и непривычной робостью.

Свой срок он пережидал на пустыре, бродя неподалеку от крыльца, чтобы не прозевать Марию.

Ее все еще не было, а стрелка уже подошла к черте… Так и не придумал он, с чего начнет Дынников и как надо ответить ему на щекотливые вопросы… Однако Марии там не было… да и нелепо было бы, если бы муж стал при жене объясняться со своим любовным предшественником…

Начальник провожал до лестницы двух иностранцев — пожилых, важных, одетых с иголочки; один с длинной трубкой в зубах. Ему и говорил Дынников:

— Господин Брайсон… я с вашим мнением совершенно согласен. Организация монтажных работ не должна проходить в горячечных темпах аврала. Мы выровняем это.

Переводчик передал это Брайсону и тот закивал:

— Well, it can’t be otherwise. I strongly insist on it[1].

— Лихорадит нас хаотическое, некомплектное поступление металлических конструкций. Завод «Гумбольт» не оправдал наших надежд…

— You’ll regret it. Our company would certainly meet the complete scope of contractual obligations. But it don’t depend on you… You can’t be a private manager of this plant. See you later[2].

Дынников протянул руку Брайсону:

— Good-bye[3].

Авдентов вошел в кабинет. Его не пригласили сесть, и это подтверждало, что догадка Авдентова верна, — почти с первого дня начинались осложнения. Да, в его положении они были неизбежны…

— Вы с маневров?.. с одного фронта переходите на второй? — начал Дынников с полуулыбкой… — Вы были у Колыванова?

— Да, был… условия работы он обрисовал мне.

— Значит, мне осталось сказать немного… Вашим начальником будет инженер Штальмер. Мы его сняли с гавани и поставили на литейку.

— У него не шло, что ли?

— И не шло, и просился сам… Вы уже знакомы с ним?

— Видел всего два раза… член партии, кажется?

— Да… Он немец, от притеснений вынужден был уехать в Америку. Жил там три года. И нашел у нас вторую родину. Он, очевидно, еще не огляделся, людей знает плохо. Условия создали ему прекрасные, а получили от него пока мало, почти ничего… Впрягайтесь-ка вы…

Телефонная дробь брызнула у него под рукой, и он снял трубку.

Авдентов заметил, как сразу потеплело его лицо, сосредоточенное, с проступающей желтизной на щеках. Нетрудно было узнать, что это позвонила Мария. Он не мог слышать ни одного ее звука, да и Дынников перемежал ее речь такими короткими, обрывочными фразами, по которым не определить содержание их разговора. Потом кое-что Авдентову стало ясно: она хочет куда-то сходить непременно вместе с мужем… Она скучает без него и спрашивает, во сколько придет домой… Воображение насильно погнало его в чужие комнаты, где уютно разместились чужие вещи и куда его, конечно, не впустят.

Авдентова уже бесил спокойный, будто пресыщенный и усталый вид этого плотного человека, с неглубокой складкой между бровей, с продолговатым лицом, с русыми светлыми волосами. Он одет в защитного цвета гимнастерку, и ворот распахнут; на нем кожаные простые сапоги, и он шаркает ими под столом. Наверно, так же шаркает он, когда в домашних туфлях идет в спальню к жене, раздевающейся у зеркала…

Эта назойливая, неприятная мысль пристала к Михаилу, и никак не удавалось от нее отделаться. В нем все кипело. Он уже ненавидел Дынникова, ненавидел и презирал Марию, хотя и уговаривал, убеждал себя всякими доводами, что ревность — низменное чувство и что он не имеет права ревновать Марию…

Дынников спешил очень, вызвал к телефону Матвея Колыванова, и оба тут же уехали на машине в город.

Скоропалительный отъезд его был вызван, очевидно, серьезным вмешательством Брайсона.

Авдентову нестерпимо захотелось увидеть ее, расспросить о многом, — ведь так неожиданна и коротка была на вокзале встреча!.. Что-то сказать намеревалась она тогда — и не решилась, нет, сочла ненужным, и теперь он должен искать ее всюду, постоянно ждать случайной встречи. А даст ли это что-нибудь ему?.. не лучше ли поступиться всем?..

Он жил в бараке, в большой комнате, вместе с прочими молодыми инженерами; с каким-то остервенением бросался на работу, — вставал в шесть, приходил домой в десять вечера, усталый, напряженный, съедал свой хлеб и, с треском проиграв курчавому прорабу очередную партию в шахматы, заваливался спать, чтоб завтра, почти с восходом солнца, быть на участке.

Однажды он пришел раньше других; в бараке никого не было, и его потянуло к ее письму; он выдвинул из-под кровати свою дорожную корзину, которую Степан в шутку называл «телегой жизни», — и так, с письмом в руках, облокотившись на постель, читал, упиваясь грустной и тревожной повестью ее души… День за днем, шаг за шагом он сызнова проверял себя, приглядывался и к ней — уже далекой — жадным взглядом, и сквозь эту даль она становилась еще прекрасней. Забылось даже, что она здесь, рядом, и, качая головой, твердил с жестоким осуждением: «Как бесчестно все получилось… Оказывается, она знала меня лучше, чем я знал себя!..»

Его поражало теперь каждое слово, как откровение, — так могла, написать только женщина, пережившая очень многое, способная охватить зрелым рассудком свои чувства, умеющая найти в себе проникновенные слова для их выражения… Как богат ее душевный мир, в котором не смог и не хотел тогда, разобраться он!..

«Я должен увидеть ее», — решил он.

Наступал час, когда обычно возвращались с работы его сожители. Он вышел на крыльцо и, сидя на перилах, смотрел туда, где полыхал пожар великого заката… Там, расплавленное, вскипало розовой пеной какое-то зернистое небо, а в стороне, на северо-запад, тянулись горным хребтом снежно-белые облака.

К бараку скорым шагом подходила пожилая уборщица, недавно приехавшая из лесной ветлужской деревеньки:

— А вас тут девушка спрашивала.

— Какая? когда? — обернулся Авдентов взволнованно.

— После полден вскоре…

— Велела передать что-нибудь?..

— Да, письмо-грамотку… «Передай, говорит, непременно самому в руки». Я сейчас, — и, убегая к себе в комнату, громко стучала каблуками.

Он закурил, чтобы хоть этим умерить радостное беспокойство… Его не удивил в эту минуту неряшливо сложенный вчетверо листок прожелтелой бумаги с его фамилией:

«Завтра, в 7 утра, поступает девять (9) вагонов силикатного кирпича, семь (7) вагонов лесу и двенадцать (12) платформ металлоконструкций для вашего цеха.

Обеспечьте разгрузку полностью, с расчетом к 23 часам освободить путь для прибывающего эшелона с бутовым камнем и лесом.

Нач. участка Штальмер».

Подчиняясь силе инерции, мысли его легко перескочили все эти вагоны, и только минутой позже повернули назад, к цифрам, подчеркнутым жирной волнистой линией. Он почесал за ухом, уперся взглядом опять в листок, а уборщица стояла перед ним и чего-то ждала.

— Вам, что ли? — спросила она.

— Да, да, мне… вагоны… завтра в шесть вставать… Не проспать бы. Вы разбудите меня, — и пошел к фонтану, чтобы холодной водой освежить голову.

— Авдентов, деньги получил? — еще издали кричал ему курчавый и низенький прораб.

— Нет!..

Приятели подошли ближе; один уже засучивал рукава, другой снимал рубаху, третий растянулся на лужке, ожидая своей очереди к воде.

— Как так — нет денег?.. У инженера должна быть в кармане постоянная сотня, а на сберкнижке минимум три тысячи, — пустословил безунывный прораб, тоже не имевший пятерки за душой. — Наша коммуна доверила тебе животы наши, а ты о благосостоянии нашем не печешься. Аванс тебе дали?

— Нет. Кассир пришел пустой, как грек. Обещает дать завтра, а у меня с шести утра и до полночи — пробка на участке: двадцать восемь вагонов… Здорово?.. Теперь график погоню вверх. Так что за хлебом сходи ты.

Он уже хвалился своим богатством, которое подвалило ему вдруг, а курчавый весельчак завидовал, вздыхая шумно:

— А я сегодня гавань принял от Штальмера… Худое решето: одни дыры. Ни лесу, ни камня, ни гравия… Хоть лыком эстакаду крепи… Чего он думал только, иностранная светлая голова!.. Теперь я понял, почему Дынников предупреждал нас… Ох и растрясет меня на этих кочках!.. беда!

— Зато денег будешь получать кучу, — заметил третий.

— Этого добра будет!.. а вот леса, железа — нет… Мне бы теперь плотов хоть тридцать!.. Я бы вывернулся… Миша, выручи: вагончика три одолжи мне… по-шабровски, а?.. Соседи ведь… Да, — вздыхал он, — придется и мне раненько вставать.

Где-то за поселком, — кажется, на Медвежьем логу, — играла плясовую чья-то гармонь, заливаясь на закате; потом дружные голоса запели волжскую песню; она крепчала и поднималась выше, и молодой прораб, обхватив колени руками и слегка покачиваясь, подпевал негромко.

ГЛАВА VIII

Дни и люди

Утро выдалось тихое, ясное. В сонном воздухе возникали, постепенно нарастая, звуки. Обе бригады — Сенцова и Бисерова — были уже на площадке и осматривали металлоконструкции, когда пришел Авдентов, одетый по-летнему: было тепло, как бывает нередко осенью, после сухого и долгого лета.

От механосборочного цеха, вдоль белой стены, тянувшейся на полкилометра, полз гусеничный кран — их давнишний знакомец — на широких лапах, но уже с новой стрелой.

— Ба! — обрадовался Сережка встрече — «Ларион-американец»!.. С добрым утром, железная головушка, чугунно брюхо!.. Опять с нами? — Кран двигался прямо на них, и Сережка посторонился. — Эге, да ему и новую шейку с хоботком наставили. Товарищ прораб, разъясните ее назначение.

Авдентову с первого взгляда понравился этот бойкий веселый бригадир, со звонким жестковатым голосом, подошедший к нему близко.

— Это Штальмер приспособил, — вспомнил Бисеров. — На днях в газете о нем писали… и очень хвалили. А нам преподаватель рассказывал, что другие краны употребляют при разгрузке.

— Да, 20—25-тонный «Браунхойст» и «Огайо»… они, очевидно, заняты на прессовом и механосборочном.

День обещал быть весьма неудачным; «Лорейн» не мог осилить колонн, весивших каждая по три с половиной тонны, ни тем более пролетов с фонарем, весом в пять с половиной тонн, да помимо того, и радиус действия этого крана весьма невелик. Сущим недоразумением является присылка его на участок. Он поднимает только самые легкие части, и придется специально выбирать их с платформ.

Он сбегал в контору Штальмера, но того еще не было на площадке, терять же времени не хотелось, и Авдентов приступил к разгрузке.

В девять часов он опять сделал попытку объясниться со своим начальником, но не застал и теперь: тот ушел к Дынникову.

Прождав с полчаса, Авдентов два раза спрашивал по телефону, и оттуда ответили, наконец, что Штальмер будет на литейном через сорок минут. Дождаться его было легче, чем идти к Дынникову.

— Других поднимает рано, а сам спит, — нервничал Авдентов, думая, что единственная причина его беспокойства заключается в несогласованных действиях начальства.

Штальмер «утешил» его тем, что два «Браунхойста» освободятся не раньше трех часов дня, что Дынников торопится закончить сборку прессового цеха и раньше трех краны не придут. Авдентов развел руками, не сказав ни слова. Партия груза была значительной, срок дали жесткий, спозаранок пригнали людей, а оказывается — ничто не готово!

«Лорейн» медленно двигался вдоль железнодорожного полотна, и поэтому после пяти часов работы узкая площадка была сплошь завалена мелкими частями конструкций.

Солнце припекало сильно, облаками носилась по площадке взбудораженная машинами и ветром пыль. В обеденный перерыв Авдентов сбегал к фонтану, чтобы смыть с себя хоть частицу усталости, ходил в столовую и все поглядывал по сторонам — не встретит ли где Марию. Из соседнего магазина вышла молодая женщина, он нагнал ее, — но это была не та.

«Я позвоню ей», — решил он, совсем позабыв о том, что, собственно, и говорить больше не о чем.

Кран не прислали и в три часа — разгрузка явно срывалась, и ему ничего не оставалось делать, как идти к самому Дынникову с жалобой.

По дороге он думал: какая точность и порядок были в работе армии и какая неразбериха здесь!.. Ему уже казалось, что управлять танком, сидя в душной и раскаленной коробке, куда легче, чем быть инженером на стройке… И все-таки… «Да, да, я непременно позвоню ей», — повторил он, и вдруг остановился: у нарзанного киоска стояла она, глядя в его сторону.

Он подошел.

— Здравствуй, я очень рад, — улыбнулся он, — я только что сейчас о тебе думал… а вчера все почему-то ждал записки… и представь — получил…

— Я не писала вам… — и она пожала плечами.

— Но тем не менее, я получил. — Он смотрел ей теперь прямо в глаза и, кажется, сердился: — Да, не писала и, наверно, никогда не напишешь больше… Я говорю глупости, извини. Но действительно, я очень ждал… и вот получил приказ — разгружать вагоны… Идем, я хоть провожу тебя немного. Куда идешь, Маруся?..

— К Борису. В половине пятого он уезжает в город и мне надо наказать ему одну вещь. Боюсь, что запоздала.

У ней были свои дела, заботы, общие с мужем, никакого отношения не имевшие к Авдентову, и все же хотелось знать о них. Он даже спросил, когда встала она, с чего начинается его рабочий день, чем она занята вообще, — словно этим путем можно было пройти к ее сердцу и заглянуть, — что там теперь?

— О наших прежних отношениях ты говорила ему? — осмелился он.

— Вообще — да… а лично про тебя — нет.

— И хорошо к тебе относится?

— Я уже сказала в прошлый раз.

— Когда-нибудь, когда станет тяжело, мне можно позвонить тебе?

— Звони… пятнадцать, ноль и две тройки… но о чем говорить нам?..

— Хоть услышать твой голос… Какая ты стала! — восторженно и тихо вымолвил он.

— Кажется, все такая же.

— Нет. — Усилием воли он сдержал себя, чтобы не перейти черту, которая разделяла их жизни. — Нет… еще лучше, красивее… и дороже.

— Что вы этим хотите сказать? — взглянула она пристально. — Ну я тороплюсь.

Он первый протянул руку, не спуская с нее влюбленного взора, и в этот же миг промчался мимо, окутанный пылью, темно-синий «линкольн».

— Это он! — чуть испугалась Мария. — Как жаль… я сама же просила его, и я же… Он так занят. — И в голосе ее дрожала нотка сожаления и недовольства.

— Я не знаю, что ты поручила ему… но мне неприятно, если из-за меня произойдет хоть маленькая неудача или задержка в чем-нибудь.

— Вообще, не будем говорить об этом… Как устроился? — спросила она.

— Пока в бараке… четверо нас — коммуной. Вон наш барак, — и он показал рукой.

Мария недавно была в соседнем женском бараке и проводила там беседу по заданию комитета комсомола.

— Ты что на меня так смотришь? — спросила она, не понимая, к чему относится его грустное удивление.

— Еще придешь туда? — спросил он.

— Может быть…

— Когда?

— Если это нужно тебе — узнаешь сам… А в общем, советую не приходить… Это не нужно ни мне, ни тебе.

Он был готов идти с нею до ее дома, но она сказала, чтобы не шел дальше… И только издали с тяжелой печалью смотрел на этот веселый и уютный коттедж на краю леса, где жила она. Он проводил ее взглядом, любуясь ее фигурой, ее походкой, ее платьем — голубым и необыкновенно нежным, — словно кусочек незабываемого моря.

Такою и осталась она в его потрясенном воображении вплоть до того дня, когда произошла последняя и еще более неожиданная встреча.

Теперь его жизнь пошла какими-то толчками, порывами — от одной встречи до другой, — и, странно, даже работа его приобретала после встречи с ней разумный, четкий распорядок и привлекательную ясность… Да, он тяжко болел недугом, имя которому — безнадежная любовь, когда дни идут своей укороченной поступью, но никакой не предвещают перемены.

ГЛАВА IX

В больнице

Он даже не отказывался от лекций на курсах, ибо лучше чувствовал себя, когда предельно загружен и вечер. Да и обязан был платить долг, возвращая свои знания народу, чтобы легче было двигаться вперед этой неисчислимой, как песок морской, массе, в чье сознанье революция вдохнула жажду к творчеству и почти детское любопытство к науке.

Он с удовлетворением разглядывал, как прорастают мужицкие плодливые поля, как возникают новые завязи мыслей и как звучат для этих людей, всколыхнутых горячим ветром, неведомые дотоле истины, подобно откровению, высказанные полвека тому назад.

Бисеров слушал Авдентова напряженно, внимательно, ловил каждое слово и удивлялся тому человеку будущего, которого с колыбели будут сопровождать науки.

Инженер заключил свою лекцию фразой Маркса, и, присутствуй тут Штальмер, он сказал бы, что Авдентов и сам увлекается без меры. Однако Сережка Бисеров попросил продиктовать ее, чтобы надольше сохранить в памяти.

…«В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам…»

— Я ее наизусть выучу, — объявил Сережка, поднимая палец кверху.

— Ее понять надо, — улыбнулся Авдентов.

— Я уже понял!..

Необычайно подвижный и чуточку нервный паренек — его хватало на многое! — Сережка был не только командиром молодых, но сумел по совету бюро комсомола внедрить и новые порядки: завел на всю бригаду одну общую расчетную книжку; людям не надо было теперь стоять каждому в очереди. Деньги получал сам и с точностью до копеек высчитывал, что причиталось каждому на руки.

— Если у кого сомненье, — предупреждал он, — проверяй, «не отходя от кассы», и по углам не шепчись. Тут не в церкви, обману и шельмовства нет.

В комсомоле стал Сережка своим человеком: ни от какого поручения не отказывался и, выслушав новое задание, только вскидывал руку к виску на военный манер и сердито бросал:

— Есть такой сорт! — А докладывая о результатах, произносил одно: — Готово!

За неутомимую энергию и легкий, игривый нрав приклепали ему новое имя — Орел. Под этой кличкой и шумел он на площадке, не узнавая себя — прежнего, которому и худые лапти были впору, и лень — по плечу.

В зале заседания райкома он сидел нынче всех ближе к Колыванову, которому ударный труд молодых был самой надежной подпорой. Дынников припомнил, как нанималась к нему мокроусовская артель и какие условия тогда выторговывал себе Бисеров.

— Это ж давно было! — конфузливо отпирался парень, невольно оглянувшись назад. — Теперь другое в уме…

— …Машина, — досказал Радаев, сидевший с ним рядом. — Когда-нибудь мы ее, голубушку, сделаем!..

То была вечеринка, когда-то обещанная Дынниковым, только люди сидели тут уже другие, кого не соблазнишь вином. Речь шла о том, как одолеть наступающую осень, когда удесятерятся трудности, когда зальет дождями развороченную землю, обледенеет металл и загудят холодные ветра в высоких стальных «стропилах».

Золотая, душистая и солнечная пора была кануном ненастных коротких дней, и в этот недолгий промежуток требовалось рассовать по баракам обитателей землянок и палаток.

ЦК партии указывал срок, не позднее которого должны быть закончены сорок девять, больших зимних бараков, а нарком Орджоникидзе каждую пятидневку спрашивал по телефону о ходе строительных работ; его интересовали и бараки; по его же приказу началась и ликвидация земляного поселка «Кавказ»…

Сенцов ушел из райкома с таким ощущением окрепшей силы и какой-то стремительной уверенности, будто Колыванов или даже сам нарком похлопал его по плечу, сказав: «Молодец! Шагай дальше».

Ему хотелось поделиться с Галкой сокровенным, и он пошел в больницу, когда еще не закатилось солнце, и всю дорогу думал о ней.

Раздробленную ногу залили гипсом, и Галя целые дни лежала, не двигаясь. Терпеливо перенося свою боль, ни на кого не жалуясь, она была переполнена постоянными заботами о нем, здоровом человеке, и спрашивала о таких мелочах, которым он не всегда придавал значение: сколько заработал? что купил себе из белья, одежды? почему не отдает починить себе рубашку?.. На его тревожные вопросы неизменно отвечала, что ей лучше стало, что не позже, как через месяц, ее выпишут… Но ему-то видно было, что на скорое выздоровление надежды нет…

Его испугало тогда известие, что Гале заказаны костыли.

— В следующий раз ты придешь, а я — буду на них.

Глупая, она даже радовалась этому. Он выслушал молча, понурив голову, а вспомнив старуху на костылях, которая встретилась ему однажды в коридоре, представил Галю, повисшую на деревянных подпорках, маленькую, худую, идущую к нему навстречу, — и мысленно отшатнулся.

— Это на первое время только… Володь… — Чутьем женщины Галя поняла движение его мыслей, и точно извинялась за свою затянувшуюся болезнь. — А потом без них буду ходить.

Он навещал ее часто и, замечая, как прибывают в ней силы, радовался. И вот уже близился срок, которого ждали нетерпеливо оба…

Опять дали ему халат — в желтых пятнах, пахнущий лекарствами, очень длинный, но узкий в плечах, — кажется, тот самый и надевал Володька месяц тому назад, придя сюда впервые… Он боялся тогда идти в седьмую палату, не зная, в каком состоянии застанет больную, и спросил о ней сперва сиделку, потом сестру…

Нынешний день казался Сенцову праздником.

Пробежав коридором, он остановился у седьмой палаты и заглянул в непритворенную дверь одним глазом: Галя в больничном халате читала на койке книгу, и лица ее не было видно ему; правая нога, в желтом чулке, уже не забинтована, а свободна, как у здоровой, лежала поверх одеяла.

Он кашлянули постучал в дверь…

Увидев его, Галя порывисто поднялась, щеки у ней зарделись. Простая полотняная рубашка с незавязанными тесемками широкого ворота открывала ее тело, и Галя поспешно поправила ее.

«Чего ты меня стесняешься?» — улыбнулся Сенцов, присаживаясь на табуретку рядом. Он не сказал этих слов, потому что был не один, но Галя поняла его улыбку.

Кроме нее лежала в палате еще одна работница, но ее уже выписали, и она сдавала сестре-хозяйке постельные принадлежности — такая довольная, взволнованная тем, что снова уходит в жизнь! Муж и девочка лет шести поджидали ее в коридоре, нетерпеливо выглядывая из-за стеклянной перегородки… Они ушли скоро, и теперь никто не мешал говорить обо всем свободно.

В окно врывался солнечный теплый вечер; на ветках березы в палисаднике неугомонно чирикали воробьи, потом всей стайкой взмыли вверх — и исчезли. Теперь слышнее стали отдаленные звуки, доносившиеся от кузниц, с промрайона, где не умолкало движение машин.

Они стояли у раскрытого настежь окна, обращенного к березовой роще, и в руках у обоих было по яблоку. Он всегда что-нибудь приносил ей. Садами и осенью пахла антоновка и таяла медовым соком во рту.

Галя спрашивала о Насте Гороховой, о тете Варе, о том, что делал он нынче, — и слушала, засматривая ему в глаза… Со вчерашнего дня врач отобрал у ней костыли, и теперь она опять могла уже легко стоять и ходить на своих ногах!.. Ее счастье стало полнее от того, что подле нее был Володя, прошедший с нею почти весь долгий мучительный и тревожный путь ее страданий, и он же — первый — встречает ее у ворот, ведущих в жизнь.

— Итак, Галочка, скоро к нам? — спрашивал Сенцов, припадая к ее щеке. — А работы — тьма, и она какая-то интересная стала, право!…

Он взял ее руку в свою и, разглядывая тонкую кожицу на пальцах, которую еще плохо питала кровь, сказал:

— Ничего, обрастешь жирком — и все восстановится. А знаешь, я к тебе так привык, что прямо… Да, — спохватился он, — я шел сюда и никак не мог сосчитать, сколько раз я был у тебя… Семь, что ли?

— А я и без счету знаю: десять… нынче одиннадцатый… Кабы не ты, с тоски умерла бы.

— Ну! — изумился Володька. — А помнишь, как мы тогда в лесу-то, поцеловались?.. Я не забыл ведь. Сейчас у Колыванова заседание было, — нас всех, кто хорошо работает, созвали… и Варвара была, и Сережка, ну и Настя тоже. Нарком приказал перевести всех в бараки. В ячейке поговорю, чтобы и тебя имели в виду, включили в список, и все такое, заранее… У меня к тебе вопрос есть… Только ведь ты не скажешь.

И пристально глядел в лицо, испытывая и готовясь вызвать на еще большую откровенность.

— Спрашивай… тебе скажу я.

Он давно уяснил себе истинную причину Сережкиных посещений, которые расстраивали и озлобляли его тогда; прежняя дружба у них восстановилась, но Володьке хотелось, чтобы Галя еще раз уверила его, что у ней с Бисеровым не было ничего.

— Нет, об этом после, — раздумал он, не желая предварять событий.

Мягким спокойным движением она провела по его волосам ладонью, едва касаясь их, — и рука, задержалась на его плече.

— Ну спрашивай… Я тебе все скажу… Ты ведь мне всех дороже, — повторила она. Ее чистые, по-матерински нежные глаза глядели на него с какой-то робкой и бережной любовью.

Он понял это и, просветлев, сказал:

— Да вот об этом и хотел спросить!..

ГЛАВА X

Старинка в новизне

Уже на ходу, в самую горячую пору, по советам Брайсона, Дынников заложил в гавани насосную станцию, чтобы взять воду у реки. Химический анализ ее давал вполне удовлетворительные результаты: она была не сравнима с жесткой водой из артезианских скважин, стоявшей у предела годности для бетонных работ. Опять приходилось прокладывать трубы, переворачивать землю, и Дынников злился на слепоту проектирующих органов, перестраивая и нагоняя упущенные сроки.

Но его выручала людская масса, трудившаяся круглые сутки. Он верил в народ и знал, что эта сила приступом возьмет любую высоту, поднимет любые недра, если партия скажет, что это надо.

Три сортировочных станции не справлялись с огромным потоком грузов, эшелоны простаивали, гараж строился медленно, металлоконструкции поступали по договорам туго, и трест в крайней спешке послал инженера Штальмера за границу — ускорить выполнение последних заказов, взвалив все руководство литейным цехом на Авдентова.

В связи с общим положением, литейка отставала тоже, но через некоторое время, когда Штальмер находился еще в дороге, поезда с металлом стали прибывать к литейной. Не успевая разгружать, Авдентов задерживал рабочих на вторую смену, и они оставались беспрекословно, понимая срочность и важность работ.

Близ полуночи подошли и давно ожидаемые «Браунхойсты», окрылившие бригадников и Авдентова, который весь день и вечер не уходил с площадки.

Все расположились на отдых под открытым небом. Было просторно каждому под этим синим пологом, расшитым звездами. Неунывный парень Сережка Бисеров разравнивал себе местечко на голом песке, рядом с Галей, и негромко пел:

Не стели, мама, постелю,

Не стели пуховую:

Я сегодня у матани

Лягу на готовую.

— А ты под голову-то прогон положи, — посоветовал Петька Радаев.

— Какая ж это подушка, если в ней ни тепла, ни мягкости… Галя? — спросил он девушку, подбираясь ближе, — можно к тебе на колени прилечь?

Она знала, что Сережка — парень в почете и не позволит себе зряшных вольностей; к тому же, пока она болела, он приходил к ней с Настей или один, когда той было недосуг: забота о ней была верным свидетельством их дружбы.

— Ложись, — молвила она просто.

Сережка положил к ней голову на колени.

— Ты эдак, пожалуй, до зорьки проспишь, — позавидовал Петька, оставаясь и в шутке мрачновато серьезным. — Настя узнает — задаст тебе.

— Прошу, милок, без глупостей, — остановил его Бисеров. — Книжки читаешь, готовишь себя, так сказать, к большому делу — и вдруг такие слова!.. А что, братцы! — вздохнул он, ни к кому в особенности не обращаясь и не чувствуя стеснения при инженере, отдыхавшем у колес вагона. — Какая бы несуразная жизнь была, если бы женского пола не было! Сухость, ни привету, ни ласки… а теперь так бы и жил тыщу годов! Честное благородное!

— Ты и проживешь, — сказала Галя. — Ты и на старости чудить будешь. В кого уродился такой неуимчивый?

— Сын своего класса, — по-книжному ответил Сережка. — У меня и отец такой… вроде Харитонушки… Землю, бывало, пашет и на лошадь кричит: «Ходи веселее, а то сам впрягусь». Про него одну историю могу рассказать… об умершем можно. Товарищ Авдентов, присоединяйтесь к нашей компании.

Инженер не тронулся с места, потому что сидел к ним близко.

— Я услышу и здесь.

Глядя на девушку и парня, он думал о Марии и Дынникове. А ночь с бесшумным течением звезд, с темными громадами затихших корпусов усиливала неунимающуюся его фантазию… Однако Сережкин рассказ прослушал он с начала до конца.

— Деревенька у нас лесная, а лес — от земли до неба, — начал Бисеров. — В любую сторону иди — сорок верст до жилого места. И болот много… от Вятки до нашей деревни три дня ходу. Всего четыре дома было, как отец говорит. Починками прозывается деревня. Потом, слышь, в двух верстах поселились еще починки. Отец подрос и облюбовал там себе одну — Еленой звать. А старик — папаша его — жениться на чужой не позволил: — «Бери, говорит, в шабрах». Так и приневолили. Елена тоже вышла замуж. Начали жить врозь, каждый своей семьей, а все-таки забыть любовь не могут.

Тут появляется из волости какой-то чин и приказывает отцу моему идти на призыв, в солдаты. Он в лес убежал. Два дня, слышь, пропадал. Пришел домой, — а его поджидают опять. Он бросился вон, вскарабкался на крышу и сидят там.

Они за ним лезут, схватить норовят, а он до себя их не допускает и бьет по рукам палкой. Двое с одним, конечно, сладят. Стащили его, связали и увезли, а оттуда. — прямо в солдаты.

Пока служил, жена-то к своим родителям ушла. Он ей письмо: «Там и оставайся». А Елене своей — другое письмо: «Вернусь, вместе сойдемся».

Вернулся, а жена опять пришла, не отстает, и папаша за нее заступается…

Отец опять смирился. Да так с ней и прожил, не любя, двенадцать годов. Тут как раз умирает его папаша, то есть, мой дедушка, и вот случается у них самое интересное: отец мой отсылает свою жену опять к родителям и идет за Еленой. А у той двое детей и муж жив…

— Как по-вашему? — спросил Сережка, обращаясь к своим слушателям. — Сойдутся они или нет?

Каждый разрешал эту загадку жизни по-своему: Петька сказал, что могут сойтись, и Галя согласилась тоже, но тут же передумала:

— Нет, так и останутся. Своих детей не бросишь, а с ними — он не возьмет.

— А как по-вашему, товарищ Авдентов?

Инженер не счел для себя удобным принимать участие в этой беседе, но любопытство к чужой жизни стало в нем острее, чем прежде.

— Кончай, кончай, — проговорил он. — Отдохнули, пора приступать к работе.

Поднявшись на колени, Сережка оглядел тех, кто не высказал еще-своего мнения:

— Так вот, случилось самое удивительное: сошлись! Елена оставила детей мужу и пришла… Стали жить, поживать да добра наживать. Первым от их брака народился я. Вот какая моя биография… Ну, братки, поднимайся! Петька, полезай на платформу… А Галю… может, домой отпустим? а? Она из больницы недавно. Пускай отдыхает… Сами-то мы — ладно, а женщин надо беречь.

Никто не возразил ему, и Галя ушла. Бригада начала разгрузку, чтобы через пятидневку перейти окончательно на монтаж литейного цеха.

Включенный, точно рубильником, в круговорот стройки, Авдентов с тех пор ни днем, ни ночью не знал покоя. Даже по ночам приходилось часто бывать на площадке. Неимоверное количество забот не задавило его, однако. От непрестанного напряжения (оно не сбывало, а нарастало с каждым днем) он утомлялся чрезвычайно. Но он строил, создавал, ему предоставлен простор для собственной инициативы. В кипучих буднях рождались ценности, которые подытоживала и принимала страна, — и это помогало ему забыть душевную свою невзгоду и побороть усталость.

ГЛАВА XI

Сон

Подземные работы литейного цеха были закончены, полным ходом вели монтаж. Прежние землекопы — Бисеров и Сенцов — учились уже у верхолазов, овладевая новой профессией; насколько хватало сил, тянулся за ними Петька Радаев и Харитонушка, — но старик работал больше внизу.

Авдентов — не только в шутку — говорил им, что за время стройки завода они пройдут десятка два профессий, да и для него самого был здесь второй втуз. Каждый день давал ему десятки труднейших задач, решение которых влияло на ход строительства; нужно было каждую решить быстро и не ошибиться. Постоянное напряжение выматывало силы, зато как легко, беспамятно спалось, когда он приходил в барак!..

В эту маленькую единицу времени, какою являлся день, было так много заключено работы, что даже газет иногда не удавалось прочесть. Он собирался — и все забывал — написать Степану Зноевскому, который, в сущности, должен сделать это первый, ибо не так уж он занят там, в Америке!

Уже разок стукнул его в приказе Дынников, чтобы произвольно не ломал график, — и ему было очень больно, потому что ударила пристрастная рука.

Но по размышлении он успокоил себя тем, что на месте Дынникова (безотносительно к Марии), сам за эту же вину ударил бы, пожалуй, и больнее. Так, через несколько дней, осматривая бетонировку в отделении цветного литья, он заметил несколько изъянов в башмаках колонн и приказал переделать заново; своего подчиненного спустил на ступеньку ниже, а одного даже отдал под суд. Он требовал, чтобы все работали в полную силу, и два раза звонил в газету к Гайтсману о тех людях, которые заслужили того, чтобы о них сказала газета свое слово.

О Радаеве и Бисерове написал сам, и тайком от всех носил в кармане первое свое творенье. Потом выбросил, уразумев, что такое серое, казенное сукно без единого литературного рисунка соткано им плохо, — газетчики куда лучше пишут!.. Впрочем, он и писал-то, пока сидел на профсоюзном собрании, чтобы хоть чем-нибудь прогнать сон. Все эти дни он спал урывками.

Как-то выпал ему однажды часок свободного времени, и он пошел в лес, выбрал местечко на луговине и, положив портфель рядом, лег под кустами в тени. Здесь был иной мир — разнеженный солнцем, ленивый и тихий. Листья повисали над ним, качалась перед глазами жидкая березовая ветка, которую непременно сломил бы он, если бы не такая каменная усталость.

Веки слипались, сладостный шум листвы убаюкивал… Чудилось море, всплески волн и корабли на рейде. Потом все утонуло в густой и теплой зелени, и только слышались ему протяжные гудки.

Мягче постели была ему одетая травой земля, и все жило на ней своею собственной жизнью. Независимо от его воли, утерявшей над ним власть, где-то совсем близко забил родник воспоминаний… Опять он видел знакомую березовую рощу, молодой кленок на опушке, видел у плетня в саду старые ветлы с грачиными гнездами. Ничуть не изменилось родное село, окруженное лесами и оврагами… Так приятно ждать ее и верить, что она придет… Сквозь зелень уже мелькает ее розовое платье, и он прячется, чтобы обмануть ее… Но Мария знает: он уже здесь, и уверенно звенит ее певучий голос: «Ау, ау! Ми-иша!»

Он пробует отозваться, кричит и — странно — не слышит своего голоса… Гудок прорывает прозрачную, толщу воздуха, стучат колеса на стыках рельс, и ровная бесконечная степь бежит за окном… путь долог, и пускай Степан поет о своем Колорадо и посасывает трубку…

Между тем, направляясь после купания домой, проходила этой полянкой Мария, перекинув полотенце через плечо. Кто-то спал на траве, разбросав руки, и она прошла бы мимо, не обратив никакого внимания, но двое подростков что-то уж очень подозрительно оглядывались, стоя от него неподалеку, а заметив ее приближение, шмыгнули в кусты, не успев утащить портфеля… Желтый, как у Авдентова, он валялся у пня на кочке, и Мария подобрала его…

В каком-то нелепом положении оказалась она, вынужденная будить чужого мужчину. В этот час никого подле не было, и ей пришлось подойти, потому что портфель был полон бумаг, скорее всего принадлежащих заводу…

О как просто было бы все сделать, если бы это действительно был чужой!.. Не зная, как поступить, робея и волнуясь, она стояла над ним с портфелем в руках, заслоненная кустами от дороги.

Она сломила ветку, чтобы звуком прервать его беспамятное забытье, но он не услышал.

— Ты очень неосторожен… Разве так можно? — сказала она, но голос прозвучал нетвердо.

Досада, неприязнь и жалость переплелись в ней тесно, воля двоилась, и уже трудно было заставить себя уйти отсюда, бросив все на произвол случая: с пропажей документов могли быть для него большие неприятности.

На нем была синяя сатиновая рубаха, пыльная, измятая; солнце выжгло ее; рукава засучены, — видно ушел с работы, — откинутая за голову правая рука держала зеленую фуражку; розовое, разморенное сном лицо было обращено к ней и лоснилось от пота.

«Навоевался», — молвила она, лишь для себя предназначая это слово. Чтобы прогнать назойливых мух, она пошумела над его лицом веткой.

— Михаил Иванович, нельзя же так спать, где попало!

Он вскочил и, точно в бреду, глядел на нее широко открытыми глазами, — и не узнавал.

— Я не могу караулить тебя… и очень невежливо с вашей стороны вынуждать, чтобы стояли подле вас, пока спите.

Шутка привела его в чувство:

— Маруся!!! Маша! Это ты?.. Ты давно здесь?

— Вот ваш портфель… Его могли украсть. И вам тогда не поздоровилось бы…

Она собиралась уйти, а ему так много нужно было сказать ей, чем-то отблагодарить ее за великодушие… Проклятая усталость! Если бы только знать, что здесь возможна встреча, он просидел бы целый день, не спуская глаз с дороги.

— Как удивительно, что именно ты спасла меня от суда!.. Ведь тут чертежи, документы на девяносто тысяч. Постой, побудь еще… хоть две минуты… Марусь.

— Нет, я не могу… мне пора домой… — Авдентов пошел с нею и, обратив к ней лицо, смотрел, не отрываясь, и она видела это. — Между прочим, о тебе уже спрашивали.

— Он? — удивился Авдентов, хотя только о муже ее и шла речь.

— Он видел, когда проезжал мимо… Ты мне вчера звонил?

— Да… и очень неудачно… Он мне сказал: «она на курсах».

— Я так и знала… пришла от преподавательницы английского языка… и он начал спрашивать. Мне пришлось сказать все… понимаешь?.. Встречаться не будем больше… Хорошо?..

— Для меня это чрезвычайно плохо.

— Я не виновата, — сказала она, стараясь придать сухость своим словам. — Впрочем…

Не досказав фразы, она первая свернула вправо, где виднелись нарядные постройки американского поселка.

Молча Михаил шел за нею, оглядывая с головы до маленьких черных туфель; одинаковая с ним ростом, такая близкая, родная — в этом знакомом белом, без рукавов, платье, — которое носила и в селе. Он нагнал ее, и ее плечо коснулось его плеча. Она повела взглядом, чуть отступив в сторону, — и это движение подсказало ему, какая пропасть разделяла их!..

Заметив кого-то близ дома, она радостно вскрикнула, взмахнув полотенцем?

— Гости!.. приехали! — и повернулась к нему: — Ну, до свиданья… я побегу!.. — Юная, почти детская резвость вернулась к ней, но лишь только на одну минуту.

Михаил, взглянув в сторону зеленого коттеджа, узнал издали Семена Карповича Олейникова — старого учителя, озаренного сединами, его жену и Харитона Майколова, который, очевидно, встретив их где-то, привел к дому… Скорым шагом Мария спустилась в ложбину, легко — почти бегом — прошла по доскам через канаву и, легко поднявшись на бугор, повернула к дому. Потом он видел, как обнялись они, взволнованные встречей, как Мария взяла под руку отца и повела к крыльцу… Михаилу было стыдно смотреть на эту семью, которой он принес весною столько горя…

«Не лучше ли уехать? — спросил он себя, идя пустырем к литейке. — Куда-нибудь — в Иркутск, на Сахалин, на Камчатку!.. к черту на рога!.. все равно!.. Да, она не уйдет от Дынникова, это ясно: там все надежнее, лучше и богаче…»

Обуреваемый горячим ветром мыслей и чувств, он метнулся дальше Камчатки и Сахалина, устремившись в Америку, где подвизался его приятель.

Степан Зноевский, наверно, и там не испытывал ни тревог, ни поражений.

«Мистер Знойсон! каналья, Форд тебя побери! — писал Авдентов, бурей набрасываясь на бессовестного молчальника. — Добрался до своего Колорадо и думаешь, что не достанет тебя рука друга?.. Нет, «убитый» тянется к живому. Наши координаты в некоей точке пересекутся снова, — и очень скоро. Давно ли я получил путевку на строительство, а теперь уже я помощник начальника литейного цеха, который сам по себе будет являться огромным предприятием. Описывать его не стану: вы, «американцы», деловитее нас, русских, и сидя за морем, видите далеко.

К твоему сведению: из 2700 тонн металлоконструкций твой покорный слуга одну четвертую часть уже поставил на место… Я точно лесовод: сажаю «деревья аллеями», только деревья мои — из стали и покрашены синей краской. Обрешетка, фонари и прочие элементы образуют узорчатый свод на протяжении трехсот метров, и падает от них густая тень на дорожку.

А дорожка эта — широченная, из бетона, и под ней целая система подвалов, где разместятся конвейеры общей длиною в два с половиной километра.

К твоему приезду я приберу мою хоромину и — ставь станки! Здесь уже начали поговаривать об этом… Я буквально рвусь на части, меня никак не хватает, хотя и выработалась расторопность и некоторая система в работе. Но все это было бы прекрасно, если бы не мешало но…

Помнишь, у моря я говорил тебе о «двоюродном брате». Не сердись, что тогда солгал. То был я сам, скажу тебе откровенно, и любимая женщина случайно оказалась здесь…

Ты удивлен?.. Я вижу отсюда, как поднимаются у тебя крылатые брови, слышу, как ты подсвистываешь другу, который терпит кораблекрушение.

Да, я хотел написать тебе дипломатическую ноту, но вот — поневоле вскрикнулось!

Иногда мы видимся с ней, но она ничем не облегчила «мой тяжкий жребий», и я по временам тоскую.

Печаль, говорят, является границею дурного, и я унимаю себя. Землей и железом заваливаю костер, а он горит и горит. Построим завод, махну куда-нибудь подальше, чтобы ее не видеть…

Жениться, что ли?.. Клин клином вышибить!

Но я знаю, что если решусь, то это будет уже надолго. Пока что мне кажется это авантюрой над собственным сердцем. Торопиться бессмысленно и опасно. Лучше думать перед тем, как действовать, чем после.

Сегодня мне хочется выболтать тебе все до конца, облегчить душу, и ты лучше поймешь сложную кривую моей жизни…

Никак не найду интеграл! Условие задачи осложняется тем, что Мария — жена начальника нашей стройки, умного и деятельного человека. Он любит ее, создает для нее самые благоприятные условия.

То, что он дает ей, она ценит полной мерой и, конечно, не вернется ко мне.

Надеюсь, мою доверчивость никогда не употребишь мне во вред.

Пиши, как приласкали тебя янки, допускают ли наших ребят до сердцевины производства?.. чем оглушила тебя чужая сторона и какими существами из техники ты населяешь собственный мир?.. Гляди в оба, — веди дневник, чтобы потом и я кое-что позаимствовал оттуда.

Имей в виду, по возвращении тебе придется поделиться «награбленным» не только со мной, но и с другими инженерами.

Однажды мимоходом встретил твою дорожную знакомку: приезжала к родным. Кажется, хотела устраиваться здесь на работу Наш редактор — некто Гайтсман — доводится ей дядей. Теперь Рины Соболь нет здесь: давно не вижу. Очевидно уехала.

Крепко жму твою лапу».

Часть пятая

ГЛАВА I

Веселый парикмахер

С момента, когда Иван Забава острым, испытанным глазом заглянул в мутноватую душу Мокроусова, — он уже не отступался от него.

Но неприметна была недогадливому мужику веревочка, на которой вел его искусный поводырь… В ту аварийную суматошную ночь, когда уходили в гавань выгружать из тонущей, баржи цемент, Иван сунул нож в карман Мокроусова, желая хоть этим вооружить его на всякий случай… Но не понадобился нож Мартыну, да он и не обнаружил его у себя в кармане до тех пор, пока сам Иван не нашел его.

Сбежал от них Харитонушка, скорее инстинктом, чем рассудком учуявший приближение близкой, смутной опасности, — а Забава не оставил, однако, своих шуток, ничуть не опасаясь, что уйдет и последний. Таков уж был его нрав.

Он потешался теперь над людьми, как мог и когда хотел, иной раз не затрагивая Мартына. Он колесил где-то вокруг, на время оставив его в покое, а потом возвращался к нему снова.

— На постройке ты — случайный гость, — втолковывал он, оставляя себе дорожку к отступлению. — Нужды в тебе нет, а доверия ничем — хоть лоб разбей! — не заслужишь. Тебя не знают пока, вот и держат. И держат, между прочим, единственно потому, что в неизломанной спине сок есть. Потом прогонят, да еще шум поднимут!

И тут же прибавлял, не опасаясь противоречия:

— А завод большой будет — крепость социализма! Для него и целой жизни не жалко. Тебе мириться надо… Становись на колени и проси помилования… Может, и дадут, а?..

— Я и при царе на коленях не ползал и теперь не стану. Кажинному человеку, кой пожил, себя да детей своих жальнее всего… а нонешняя власть от детей наших отвернулась навовсе. Бедняцких ребят, тех она за ручку ведет, а наших — по рукам палкой, чтобы не тянулись.

— Так и надо, — заявил Иван негромко и внушительно. — Каждый век свои законы пишет к неуклонному исполнению, а другой легко отменяет их. Раньше беднота жила в нетях, а теперь этак живут те, кто был богат… Приливы и отливы истории… А народ по природе своей все один и тот же!.. И вполне нормально. Ты должен это понять и общим успехам нашим радоваться.

— Рад бы плясать, да ноги связаны, — усмехнулся Мокроусов, привыкший к его странностям.

— И в плену пляшут, и в тюрьме песни поют, — продолжал Иван.

Потом, сидя напротив, в полутьме, он посмотрел мужику в лицо непроницаемым, будто дымящимся взглядом:

— Бежать не собираешься?

— Отстань, Иван… Не растравляй ты меня, пожалуйста!.. Куда побегу я от своей земли? Проживу и здесь.

Израненный весь (прогнали из бригадиров, удержали за прогулянные дни, опозорили в газете, бригадники откололись совсем, а вчера ночью, когда на соцгороде разгружали платформы с металлоконструкциями, Харитонушка обозвал его гнилым зубом, который-де следует выдернуть), — Мартын старался прикрыть молчанием свою душевную непогоду.

Но Забава видел в нем всё, точно через стеклянные стенки, и даже больше: он незаметно вмешивался в его замыслы и способствовал их созреванию.

— Неси свой крест до Голгофы, как нес Христос. Только, когда придет твой срок, не прощай никому: ни Пилату, ни Варавве, ни Иуде из Кариота… А впрочем, мое дело сторона. Не я, а ты с властью не в ладах; и не мне мирить вас. Законную войну не замиришь словами. И опять же понять трудно: власть ликвидирует тебя на колхозном фронте, а ты сюда прибежал — помогать завод строить, чтобы крепче была…

Живчик на левом глазу Ивана плясал с минуту, потом успокоился:

— Я, например, твердо знаю, зачем я сюда пришел, а вот ты почему?..

— По чьей реке плыть, того и волю творить.

— Плыви, только далеко не заплывай, а то сом схватит, — уже примиренно досказал Забава. — Ну, ладно, тоскун-горюн, собирайся… В Ключихе отведешь душу: я тебе такую бабу нашел!.. рысачку… держись только… Пойдем, а то совсем закиснешь… Я ее сагитировал.

Горел у Мартына переворошенный мозг, и к найденной Иваном отдушине мужик потянулся всем существом.

Заперев землянку, они пошли в деревню, куда частенько похаживал Забава. Молодая, тороватая вдова, охотница до водки и других утех, нынче звала его к себе на вечер, а Мартына поджидала какая-то Мотя, — по словам парикмахера, — тоже вдова, но немного постарше, тайком торговавшая с молодой товаркой на паях.

Мокроусов брел за ним, как на привязи, неуклюже переставляя ноги, которые засасывала густая липкая грязь, и прятал глаза под мохнатыми рыжими бровями.

— Да, — вспомнил Иван. — Я ведь тоже взмахну скоро крылышками. В моей норке один останешься. Живи, сурок, на здоровье… и получше привечай Мотю… Она до мужского пола жадная… Землянку могу тебе продать. Купи, а?.. или денег жалко?.. Ну, бог с тобой, бери даром.

И рад был Мартын, что случай избавляет его от этого небезопасного шутника, и не верил в его искренность: уж очень много играл Иван и часто путал карты.

— Где уголок-то тебе дали? — спросил Мокроусов.

— Не уголок, а светлую комнатку. Вот как! — хвалился Забава. — Ты не завидуй. Зависть, она здоровью во вред. А тебе и вовсе по социальному положению зависть не дозволена. При нашей рабоче-крестьянской власти привольного житья тебе не видать… и не ропщи, смириться надо.

— Нынче эдак, — безнадежно вздыхал Мартын.

Они шли проулком: Иван — впереди, Мокроусов — сзади, чуть не задевая плечом свисающих через плетень, отягченных плодами ветвей, и Мартын не удержался, чтобы не отведать чужого… Прежнее свое приволье напоминали ему эти пригретые солнцем сады.

В маленькой келье, укрытой со всех сторон вишенником, их, действительно, поджидали две: молодая хозяйка с вороватым взглядом, смуглая, низенькая и кругленькая, с непокрытыми черными волосами, в белой кофточке и черной юбке; гибкое и сильное тело ее, перетянутое точно у осы, будто вытягивалось при движении и беспокойно извивалось.

Улыбнувшись Ивану приветливо, она приняла от него кепку и положила на брус, а Мартыну только кивнула, потом указала место за столом.

Другая — постарше и повыше ростом — показалась Мартыну дороднее, милее, — и вовсе не потому, что Мотю нашли для него.

Разливая в стаканы голубоватую жидкость, Мотя сидела напротив него, с розоватым от загара лицом, с серыми влажными глазами, с большой грудью под пестрым ситцевым платьем, с полными, какими-то медовыми губами, в которых он торопился утопить свою горесть. Он жалел, что не довелось раньше встретиться с этой завидной бабой и что не скоро еще наступит решающий час весельства. Нравов этого дома пока не знал он.

Опьянение наступило быстро.

— Ты мне скажи, — домогался Мартын своей правды, обращаясь к Ивану, который будто мимоходом все плодил и плодил растравляющие душу слова. — Почему к мужицкому сословью такая строгость?..

— Что за вопрос? — недовольно поморщился Иван, вынужденный разъяснять ему и здесь. — Положение вполне определенное: вы в крестьянском-то сословье стоите одной ногой, а другая… сказать? — сощурился он, готовый вывернуть Мартына наизнанку. — Не надо? Я тоже думаю, что не надо…

И, отвернувшись от него, опять чокнулся с хозяйкой, поиграв глазами:

— Только чтобы до дна… как в прошлый раз… помнишь?

— Я таких случаев не забываю, — пожужжала оса. — Давайте все уж… поднимай, Мотя.

Выпили все, кроме Мартына, который держал стакан, уже ослабевшей рукой и плескал на белую самобраную скатерть.

— И неужели никому нас не жаль?

— Жалеть — жалеют, это точно… и даже, я вам скажу, многие: все те, кто политику клонит вправо, и плюс — буржуазные страны. Слыхал, небось, как навалились на Гайтсмана?.. В газете каялся и признавал свои ошибки. Вы думаете, ему легко было?

— Это главный в нашей газете? — изумился Мокроусов. — Так ему — подлецу — и надо!.. Меня раскровянил в газете, — ан и самого достали.

— Ты не знаешь его, вот и злишься. А начальника гавани Штальмера встречал? Так вот его тоже поприжали. — И значительно подмигнул. — А уж вас-то можно теснить всяко, — и вопрос о жалости отпадает. Корешки собственности выдираем — ликвидация, крестьян в колхозы грудим — коллективизация, а прочих тем паче — время предвоенное, а потому — в перековку.

Мужик потемнел с лица:

— Вон как!

Порывисто опрокинув стакан в рот, он совал вилкой в рыбью голову на тарелке; пьянее пьяного притворялся Мартын, чтобы перехитрить Забаву и выведать от него остальное:

— Никакого грому не будет… и не надо!.. Русский народ сам себе, власть выбирал… а мы — его дети. Она прибьет, она и приласкает. Не без вины бьет.

— Так почему же вы интересуетесь? — непроницаемым глазом уперся в него парикмахер.

— Башка у меня болит от этих слов, — попробовал увернуться Мокроусов. — Русской души в них нету, понятия нету. Перековка… что мы, кусок железа, что ли?.. Тише воды, ниже травы стали, а нас все жмут да топчут…

— Я не испытал, не знаю… а вы должны знать, — прозрачно намекнул Забава, чтобы отвязаться.

Молодая хозяйка с изогнутыми темными бровями молча бросала Ивану недовольные красноречивые взгляды, но, потеряв терпенье, махнула напрямик:

— А вы будет… чай, не по то пришли.

Иван улыбнулся ей, а Мокроусову подлил вина еще и огрубевшим голосом, каким будто бы и не обладал раньше, произнес:

— Тихая вода хитрее: она изо дня в день бережок подмывает… Такие глыбы отваливает, ай да ну!.. А ты сидишь под кустом, укрылся листом, ничего не видишь и ждешь, когда папа римский придет и… и отнимет у тебя последнее.

— Нет! — у Мартына надулись на висках багровые жилы. — Не жду и не буду!.. Встану — и лист сорву, и куст выдерну с корнем! — Вскипев, позабыл Мартын свое притворство, и, кажется, никто теперь не внушал ему боязни. Он куда-то хотел идти и, вставая, чуть не уронил стол.

— Мотя, — холодно приказал Иван. — Иди, успокой его.

Та поправила зачем-то волосы, свисающие на виски, отряхнула хлебные крошки с подола, взяла буяна под руку и увела в сени…

Часом позже, когда вернулись из чулана в избу, опять все пили, о чем-то говорили, — но уж ничего не помнил Мартын, точно помутилось сознание.

Не помнил также, когда ушел он с пирушки вместе с Мотей, и куда привела его дорога.

Они шли темным, заросшим садом, и ветви бились ему в лицо.

Он едва одолел три ступеньки крыльца и то с помощью Моти, которая подталкивала его сзади.

Шум дождя среди ночи разбудил его. Открыв глаза, долго обшаривал Мартын гудящую темень, чувствовал на руке мягкое и теплое тело женщины, и все никак не мог сообразить, где он и кто она?

Рано утром, когда он уходил из деревни, ливень затих было, но вот опять пролился на землю, настигнув его в поле.

Он не нашел Ивана в землянке и был рад, что некому позлословить над ним. Мокрая холодная одежда прилипала, — но так, не раздеваясь, и лег на нары, чтобы проспать и день.

Сон не дался ему: в груди болело и в мыслях была путаная, вся в узлах и петлях, тарабарщина.

Вскипятив чайник, он пил один и много, но так и не напился досыта, точно лил на раскаленные кирпичи. Вспомнив, что Иван уйдет скоро, оставив ему свою землянку, Мартын уже спокойнее обдумывал независимое и вольное житье вместе с Мотей, которой будет удобнее приходить сюда.

Новая женщина уже привязывала его к месту, откуда не раз собирался бежать. Дочь, скрывшаяся куда-то, развязывала ему руки.

Раньше всех он явился в гавань, и Петька Радаев, к кому перешел Мокроусов в бригаду, и Харитонушка похвалили его за это…

Работы было всем много, она копилась с каждым днем, и Мартын не ленился больше.

Бригаду почти через день посылали на срочные по вечерам работы — разгружать белый кирпич в соцгороде, подтаскивая его к каменщикам, посылали рыть котлованы под литейку и кузницу, разгружать платформы с песком, носить железо, — и Мартын не отказывался.

— Кого черт в бока не пырял, — говорил о нем Харитонушка, поглядывая, как прежний ленивец врастает в общее дело. — Понял и признает нашу линию. Молодец!..

Большинство в бригаде, втянувшись в науку, продолжало ходить на курсы, и поговаривали, что Бисеров легко обогнал товарищей. Володьке Сенцову и Петьке Радаеву давалось труднее, но и те не отступались, заключив с Сережкой неписаный договор.

Условия соревнования бригад были опубликованы в газете, и даже портреты Варвары Казанцевой и Насти Гороховой были помещены рядом.

Несколько спустя, когда Бисеров и Сенцов взогнали цифру выработки до двухсот процентов, газета заговорила и о них…

О Мокроусове же молчали. Жил он тихо в своей землянке. Парикмахер перебрался на западный поселок. Проработав с месяц и намеренно не добиваясь известности, Мартын выпросил у инженера Штальмера должность — заведовать складом, где хранились мешки, топоры, лопаты, полотно, рогожные кули и прочая хозяйственная принадлежность. Он отвечал теперь только перед одним человеком, на котором лежало с сотню других забот, и был вполне доволен своим невзыскательным начальством и новой легкой службой.

Изредка, но каждый раз с новостями, от которых обжигало мозг, заглядывал к нему по дороге Иван Забава, теперь скупой на слова.

Жизнь и работа, видно, тоже подправили этого человека, — только не уяснил себе Мокроусов, тугой на размышления и догадки, почему тот в отношениях с ними держался как-то вдали, словно и не жили вместе?.. Впрочем, и раньше была между ними плохая дружба.

Дважды прибегал к нему и Подшибихин Макар Макарыч — один раз за тем, чтобы отдать половину старого долга, второй раз, чтобы взять взаймы втрое больше прежнего, — но, получив решительный отказ, оскорбился и начал избегать встреч.

Зато часто, почти каждый вечер, когда потемки лягут на землю, прибегала в землянку Мотя и иногда оставалась до утра. Он снабжал ее отрезами полотна, рукавичками, топорами, сам укладывал ворованное на дно вместительной ее корзины, прикрывая широким листом лопуха и, вознаграждаемый постоянной ее любовью, не спрашивал денег. Но она изредка возвращала ему из базарной выручки малую толику, и Мартын брал.

Потом ее посещения стали реже и, к горестному изумлению Мартына, прекратились совсем. Сперва он подумал, что Мотя попалась, и перепугался за себя. Но опасения, однако, не подтвердились: придя к ней однажды поздним вечером, он застал у нее другого. Продавец из бакалейного магазина — молодой, чистенький, бритый городской человек, — он, конечно, снабжал ее не суровым полотном и не топорами, а конфетами, сахаром и папиросами, что больше подходило к ее женским вкусам и что легче удавалось сбыть.

Он вернулся к себе в землянку, — и каждая мелочь в его жилье предстала передним в поразительно убогом своем существе.

Всю эту ночь он проворочался на жестких нарах, думая только о Моте…

Он уже ленился вскипятить для себя чайник, раздеться и разуться на ночь, а утром в положенный час приходил в склад; являлись туда десятники, рабочие, и он выдавал им все, что требовали с него…

Неделю спустя он случайно встретил Мотю и почувствовал в груди такой прилив исступленного озлобления и мести, что не смог ничего сказать.

Теперь она жила с другим, еще больше похорошела за это короткое время и, наверно, довольна тем, что с завидной легкостью забыла проторенную самой дорожку к его холодной землянке.

Уже вдогонку ей он бросил оскорбительное слово, вскипевшее в нем, — но и тут не оглянулась Мотя, убегая тропой в Ключиху.

ГЛАВА II

Незаконченные счеты

Окольным путем — из рук в руки — доставили Мартыну из деревни письмо; жена извещала, что на их широких полосах «стеной повалилась после дождей рожь» и ее жнут колхозники; что в яблоневом саду отягощенные ветви висят до земли, плоды налились и покраснели, но рвут их чужие дети, которые не смели прежде подойти и к изгороди; что на паровушке сменили жернов, поставили новую шестерню на просорушке вместо той, что пришла в негодность; а самый дом «переиначили» и готовят под школу…

И вот опять все это приблизилось к нему настолько, что он, мысленно обходя прежние свои владенья, осматривал, трогал руками и даже слышал запахи сухой, поджаренной солнцем соломы, запах плодов; видел перед глазами, вблизи, и этот полукаменный дом с амбаром в проулке, и паровую мельницу в поле с красной часовней близ нее.

Живя вдали от тех мест, он никогда почти не забывал свои потери, а сейчас родные люди еще раз напомнили ему о них, — и он затосковал… в жилах разлилась желчь, — он задыхался от мстительной злобы, от сознания своего бессилия и одиночества, а измена Моти еще больше усилила это чувство.

Потерь было у него порядочно — и там, в деревне, и здесь, где пытался укрыться от расправы за прошлое. Склад почел он за наиболее укромное и выгодное место, но теперь не было даже и малой уверенности, что не погонят и отсюда, куда поставил его Штальмер, позабывший второпях узнать — кто он?

Неподалеку от склада возводили четырехэтажное здание, обставленное лесами. По настилу, круто поднимавшемуся от земли, взад и вперед ходили подносчики — порожние и с кирпичами на спине; вверху копошились и покрикивали каменщики, подгоняя один другого, охваченные общей горячкой. Люди спешили, но Мартыну было чуждо их рвение…

Он тяжело поднимался, шагая по изгибающимся доскам, глядел вниз, и когда человек, идущий с ношей впереди, уронил с высоты на землю кирпич, Мартын проследил его падение, — тот врезался в щебень, распался на куски, — а Мартыну было досадно, что в этом камне нет взрывчатой сокрушительной силы…

Отсюда, с высоченной кирпичной стены, отчетливо виднелись: вздыбленная всюду, искромсанная канавами земля, желтое полотно железной дороги, уводившей к реке. На берегу кипела стройка, — огромные эстакады поднимались над самой водой, баржи и пароходы запрудили реку. Ширились и обстраивались рабочие поселки, за ними рос город, и белые стены домов, вытянувшихся длиннейшими улицами, громоздились, как сугробы, один за одним; а ближе и правее его, — уже и не разобрать было, что воздвигают люди.

Вся огромная, километров в семь площадь, изрытая котлованами, траншеями, с горами строительных материалов, с машинами разного вида и назначения, с эшелонами — пустыми и нагруженными, — стоящими в этих заторах или медленно бегущими в разных направлениях; густая сеть лесов, протянувшихся вдоль стен корпусов, — шевелилась, ухала, гудела, стучала, грохотала, и тысячи разнообразных звуков — то пронзительно тонких и сильных, то отдаленно глухих, — рождала эта местность, где возникал завод в облаках цементной и известковой пыли. И над всем необъятным миром стояло вечно молодое солнце.

Мартын хмурился, — солнце било ему в глаза, голова кружилась от дум и этой непривычной высоты. Созерцанием огромной стройки он еще больше растревожил себя и, проскрипев зубами, начал спускаться вниз…

«Растут на моей могилке», — подумал он с ненавистью.

Лязгая буферами, осторожно двигался паровоз, толкая две серых цистерны с горючим. Отцепили их в тупике, где стоял врытый в землю огромный бак, — и паровоз тронулся обратно. Рабочие принялись перекачивать горючее в бак.

Мокроусов издали оглядел это место, — железнодорожную стрелку поодаль бака, тальники и канаву, уводившую в лес.

Он вернулся к себе в землянку, запер дверь на крючок и устало опустился на нары. Руки у него тряслись, когда вынимал из сундучка бутылку водки и резал лук… Он пил один — медленно, с наслаждением, какого никогда прежде не испытывал, потому что горечь души была сильнее горечи зелья.

Уже смеркалось, а в землянке было темно, в щель двери просунулся красный тоненький луч заходящего солнца, и от него жидкость в стакане была розовой.

Тут и постучался к нему парикмахер. Водка и хлеб с селедкой были бы прежде неплохим угощением, но сегодня Иван отказался наотрез:

— Я уже давно в рот не беру… Так лучше… а между прочим, один врач советовал понемногу употреблять для здоровья… Всякому свое… По дороге зашел… На суд-то пойдете?

— Какой суд? — спросил Мокроусов, притворяясь совсем не заинтересованным.

— Не слыхал разве?.. Четверых шоферов судят общественным порядком… Среди них птенец из богатого рода попался — судовладельца Дымогарова сын. Что-то напакостил — автобус, что ли, перевернул намеренно и социальный корешок скрыл, — усмехнулся Забава, зажигая лампу… — Вы что, огня стали бояться?.. а я люблю огонек — с ним как-то в голове светлее…

Желтая клетчатая его ковбойка, засунутая в брюки под ремень, была ему тесна, обтягивала широкие плечи и от коротких рукавов казались необыкновенно длинными его руки. Сидя на табуретке, он обшарил глазами свою землянку, где прожил несколько месяцев и где уже ничто не напоминало о нем: даже нары его, сколоченные из досок, новый хозяин изрубил на дрова и сжег.

— А знаете, у вашей Моти тоже, говорят, дела покачнулись, — сообщил Забава, испытывая удовольствие от чужих бед. — Вы тоже, наверно, кое-чем снабжали ее?.. Начнут прощупывать, — она, пожалуй, и вас вспомнит.

— Мне давать нечего, я человек бедный, — вспылил Мартын, стараясь хоть этим доказать свою непричастность к воровству и Мотиной спекуляции.

— Ну как это? — не поверил Забава. — Небось, взаимно?.. Приказчик, с коим она стакнулась, в почете, — ему, волей-неволей, скидку дадут. Она — женщина, мол, несознательная, — с нее тоже взятки гладки. А на вас, как пить дать, отыграются по требованию момента. И вполне естественно, законно.

Похоже, был рад он увидеть чужую гибель, и это взбесило Мартына:

— Закон штыком писан, — выпалил он бесстрашно. — Когда во власть всходили, — так и землю, и хлеб, и кожаные сапоги, и свободу-равенство мне обещали, а теперь… «отыграются»… А ведь мир не того хотел.

Было не трудно определить, что пьян мужик не от вина. Что-то еще произошло с ним, но что именно? — Иван пока не угадывал.

— Какой? — насторожился Забава, играя плоскими пальцами по столу и незаметно следя за прежним своим сожителем.

— А такой… Ты не живал с ним, видно, — вот и не знаешь, каково ему дышится.

— Жил… и удивляюсь, — начинал сердиться и парикмахер. — На вас удивляюсь: провинность вашу оставили без последствия, хотя могли бы гаечку подвернуть плотнее… должность вам дали спокойную… Чаще всего надо, несытая душа?

— …а больше того отняли! — обнажил Мартын свою душу.

— Во-он что?.. Вы все еще старую песню поете, а люди, между прочим, сложили новую. С песнями работают.

— Чужая песня горю не облегченье… Мы уж свое отпели. Песню, ее не приневолишь: она из души сама собой родится, — говорил он с упрямством и слепотой помраченного, совсем не предвидя опасности, которая грозила с другой стороны и была к нему все ближе.

Иван помрачнел. Глаза его, скорее злые, чем равнодушные к участи Мокроусова, в последний раз обшарили пустую темную стену, где висела одежда жильца.

Мартын молчал, тяготясь его присутствием, но прогнать, как Макара Подшибихина, не мог… Бритая голова гостя и его покатые сильные плечи огромной тенью качнулись на стене, — Иван поднялся и, потирая ладони, точно было ему зябко, шагнул к двери.

— Посмотрю я на вас: нестоющий вы человек, навоз истории, извините за выражение. Брюзга, жадный собственник… ничем вы не довольны, — говорил он с презрением, опять называя его на «вы», чтоб подчеркнуть то большое расстояние, на которое разошлись, они с тех пор. — Даже событиями не интересуетесь!.. а народ давеча так и валит… кое-кто свои дела побросал… Пойду, не запоздать бы… А за землянку я хотел бы с вас получить кое-что… Деньги — то есть, что ли?.. Нет?.. Ну, я зайду как-нибудь после…

ГЛАВА III

Иван выигрывает вторично

Часом позже оглядывал эти стены и сам жилец, перед тем как покинуть их навсегда. Дорожная легкая сумка висела у него за плечами, лампа уже догорала. Изрезанный в исступлении матрац сполз одним углом с нар, и пыль от взбудораженного мочала еще не улеглась в землянке.

Он вышел, постоял у двери, чтобы прислушаться к звукам ночи, унять в себе зябкую дрожь и решить в последний раз — бежать ли ему со стройки?.. Но тут обнаружилось, к удивлению его, что самой опасной дорогой оказывалась именно та, которую себе избрал. Он успеет нынче скрыться, но завтра же утром непременно обнаружат его исчезновение, пошлют на розыски, и этот непредвиденный, тайный побег явится убийственной уликой.

Тут его обостренный слух различил неторопливые шаги. Мокроусов прислушался, припав к щели, — во тьме не видно было человека, случайно проходившего мимо его землянки…

Мартын снял с плеч котомку, опростал ее и, разложив вещи по своим местам, принялся за матрац, — пришлось перевернуть его другой, цельной, неизрезанной стороной вверх. Беглец оставался жить здесь и дальше, но уже единственной целью этой жизни стало теперь совсем другое.

Надеясь только на собственную хитрость, он вступал в единоборство с миром, который обозревал нынче днем, и все почему-то мерещилось, что он, если не поторопится, то ничего не успеет сделать.

В этот же вечер, необыкновенно темный и ветреный, словно овчинами закутано было небо, — и произошла первая его вылазка…

В землянках уже спали; пробираясь пустырем, он никого не встретил по дороге к клубу, где происходил суд, но, дойдя до крыльца, столкнулся с Харитоном.

Наслушавшись вдоволь, старик направлялся к себе в палатку, а узнав Мартына, остановился: поговорить он любил всегда… Он тут же сообщил, что в зале такая теснотища — не пролезть; что выездному показательному суду следует хорошенько проучить «гаражных мошенников» и что сами строители требуют жестких мер, дабы неповадно было другим.

— За что их? — спросил Мокроусов.

— А за то, что для кармана своего стараются: горючее на сторону сбывают. Их пошлют в город за продовольствием, а они разным гражданам дрова возят. А паренек тут один — Дымогаров Анатолий… так он на повороте автобус перевернул вверх колесами. Хорошо, что без народу… и самого-то, стервеца, чуть не приглушило навовсе… Интересно, иди послушай…

Мокроусов вошел в сени, где теснились люди, стараясь заглянуть на подсудимых, сидевших на передней лавке. Он протискался к отворенной двери, стал на цыпочки, вытянул шею, но увидел только Сережку Бисерова да Настю Горохову, стоявших у окна рядом.

Безусый парень — остроголовый и бледный — давал суду показания, и голос его дрожал.

Опять попросила слова Варвара Казанцева, говорила она о снисходительности к Дымогарову, чистосердечно признавшему свою вину, но тут же выступил редактор газеты Гайтсман — такой воинственный и крикливый, казавшийся строже самого судьи, — и почему-то больше разоблачал великодушие Варвары, а к подсудимым требовал суровой кары.

Но не это интересовало Мартына: он проследил, когда и куда пошел Харитонушка, подождал еще немного и тоже ушел.

Сперва побывал он у паровозного депо, обошел стороной недостроенное здание, с которого смотрел сегодня утром, постоял у кустов недалеко от бака с горючим — и нигде никого не встретил. Тут же, у кустов, начиналась неглубокая — по грудь человека — широкая канава, уводившая в лес. Однажды он прошел ею, чтобы сократить путь в Ключиху, к Моте, и теперь мог воспользоваться ею, как дорогой к отступлению.

Потом, озираясь, подполз к баку. Ночь была темная, облачная, к тому же начал сеять мелкий и густой дождь, Мартын нащупал кран, позабытый тут беззаботным завом. Кран открывался туго, но Мартын отвернул его без труда, — и остро пахнущая жидкость струей забила в песок. Высота падения была не больше аршина, но шум почти оглушил его. Чтобы убедиться, не слишком ли велика струя (шум мог привлечь внимание стражи), он сунул руку под кран — но один миг его окатило с головы до ног.

Задыхаясь от ядовитой влаги, он шмыгнул в кусты и, припадая к земле, сполз в канаву, побежал — и позади себя слышал топот своих ног… нет, это бежал другой по бровке канавы… Страшный крик: «Стой!» — вонзился в уши, Мартын пустился во всю мочь, но чувствовал, что теперь не спастись. Ярость и страх бушевали в нем, как пламя, сжигая остатки его сил.

Он обернулся назад — и в тот же миг в глаза его ударил зеленоватый свет: у преследующего был электрический фонарь. Беглец бросился обратно, но опять настигали — уже по канаве. Он втянул голову в плечи, припал к земле и приготовился одним встречным ударом свалить с ног… Сцепив зубы, взмахнул кулаком, но тут же полетел сам навзничь: тот опередил его и ударом головы в грудь сшиб.

— Сюда! Сюда! — орал он, скручивая Мартыну руки назад, больно надавив коленом.

Мокроусов, извиваясь под ним, рычал, взвизгивал и все пинал сапогом куда-то вверх, но не попадал во вредное место и, рванувшись, вцепился зубами в костистое плечо силача. Если бы хватило силы, он перекусил бы глотку…

— А-а! порода волчья! — скрежетал тот, вывертывая ему руки, и снова звал на помощь.

Откуда-то бежали к ним двое, и один даже выстрелил для устрашения.

Мартыну пришлось сдаваться, не рассчитывая на милость победителя… Его приволокли к баку, и в зеленом неживом свете фонаря охранник и сторож увидели огромную лужу, хотя песок и пил жадно; из крана била струя толщиной в три пальца. Охранник бросился, чтобы завернуть кран, но его не оказалось. Зеленый луч заметался по земле, кран искали всюду и не нашли. Пришлось наспех заткнуть отверстие палкой.

Один схватил Мартына за карманы — там и лежала эта железная пластина.

— Сволочь! ты вон как?! — и с силой ударил его в висок. Мартын качнулся и едва устоял на ногах.

Повели в комендатуру, подталкивая сзади, и только здесь, в комнате дежурного, вскинув глаза на человека в желтой ковбойке, Мартын, к ужасу своему, узнал Ивана.

В разорванной на плече и запачканной кровью рубахе, позеленевший от злобы и напряженной опасной схватки, парикмахер стоял перед дежурным и, показывая прокушенное место, морщился от боли, но все рассказал ему обстоятельно: как он, возвращаясь из клуба домой, на поселок, заметил у бака подозрительного человека, как погнался за преступником, как тот метался по канаве, норовя скрыться, но Ивану удалось сшибить преступника, и как тот вцепился в него-зубами.

— Если бы не подоспели на выручку, могло кончиться для меня очень плохо, — закончил Иван Забава.

— Молодец, товарищ, — похвалил охранник, кивнув парикмахеру. — Двести тонн горючего спасли… Молодец.

Мартын таращил свои безумные, дикие глаза то на Ивана, то на дежурного, а когда допрашивали, запирался, путался, нес какую-то несусветную чушь — будто нечаянно очутился у бака, что его вынудили, растравили… И умолк, встретясь с холодным, необыкновенно враждебным, почти убийственным взглядом парикмахера: ведь тот еще кое-что мог сообщить о нем…

Обхватив голову, Мартын навалился на барьер грудью — и больше не добились от него ни слова…

Зато Иван уже на допросе у следователя расписал подробно все, что замечал за преступником, живя с ним в землянке недолгий срок; как он, слушая непочтительные отзывы о начальстве, об ударниках, спорил с Мартыном… но спорил безуспешно.

— Вы какое образование имеете? — зацепился вдруг следователь.

— Сельскую школу… тянулся к свету — знанию, да не пришлось… бедно жили. Вот и приходится ограничиваться малым. — И снова перескочил к рассказу о злодее, который-де за время их совместного и, по счастью, недолгого житья в землянке скрывал социальное положение и вот теперь обнажил свои волчьи зубы.

— Вы не знали, что он кулак? — опять спросил следователь.

— Да, не знал… и даже не интересовался. Но однажды, честно сознаюсь, хотел проверить, так сказать, превысил власть и просил показать документы. Он сослался на то, что удостоверение сдал в контору… Когда принимали его на работу, так ведь проверяли, конечно? — в свою очередь недоумевал Иван, прямо глядя в лицо следователю.

Допрашивали и Харитонушку, который, однако, ничего не прибавил к показаниям парикмахера.

История с ножом, найденным однажды в кармане, и спекуляция Моти краденными со склада вещами, о чем Иван знал, все время держали Мартына в страхе. Но главный свидетель из каких-то побуждений не упомянул о них… Быть может, Иван добивался некоторого облегчения участи преступника?.. Именно так и понял на суде Мартын и ничего не сказал об Иване лично, и этим выгородил его. Но парикмахер утаил кое-что на следствии отнюдь не из жалости, а потому лишь, что безошибочно угадывал: и без этих добавочных материалов суд воздаст Мокроусову полной мерой.

Общественная молва на постройке охотно приписала парикмахеру черты смелого честного человека, и, если бы он искал известности, статейка о нем могла, пожалуй, появиться в газете. На это и подбивал его Макар Макарыч Подшибихин, захлебываясь от восторга, завидуя чужой «удаче» и предвидя для него большую выгоду… Но Иван устоял против искушения и не поддался никаким соблазнам.

— Ах, как вы напрасно! — вздыхал и облизывался Макар Макарыч. — Не использовать, понимаете, такой случай! Это все равно, что поймать рыбину пуда на полтора весом и пустить обратно в воду. Разве так можно!..

— Почему же именно полтора пуда! — смеясь, спрашивал Забава.

— А больше и не бывает… разве только кит.

— Бывает, еще какая бывает!.. а вы серьезно собирались написать про меня?

— Как же… непременно!.. и вышла бы, понимаете, обоюдная польза.

— Не надо. Не люблю, — отрезал Иван.

Подшибихин явно сожалел о новом не состоявшемся своем дебюте на страницах газеты, к которой до сих пор не сумел примоститься.

— Такой, понимаете, мерзавец был! — с почти органической ненавистью вспомнил он Мартына… — Он мне давно казался подозрительным.

— Но вы же когда-то поддакивали ему?..

— О что вы!.. никогда сроду, — подпрыгнул Подшибихин. — Я? с ним? никогда ничего общего.

— Но деньги у него брали? — от безделья потешался Иван, совсем отходя в сторону и любуясь его замешательством.

— Да, брал разок… ну и что же?.. Это ничего не значит. К деньгам, понимаете, грязь не пристанет. Знаку на них нет… Занять у всякого можно… Но, я бы сказал, такой он был противный, что даже неприятно было деньги у него брать.

— Но вы не отдали ему?

— Как же!.. отдал.. Мое слово крепко, топором рубленное. Скажу: отдам, и слово свое сдержу… Что говорить — вы сами знаете… Верно?.. — И по-дружески тискал ему локоть, собираясь бежать куда-то.

Иван спросил, где он теперь обретается.

— В клубе, в клубе… кружки всякие, самодеятельность… пестрые дела, ответственность небольшая… так себе… Но я кадило, понимаете, раздую…

Макар добежал до порога и вернулся опять, смущенно улыбаясь: — Я часто думаю: почему деньги эти зарабатывать надо?.. А что, напечатали бы их побольше и раздавали, кому сколько требуется… Неплохо бы… Вот идея!..

Иван спокойно разъяснил ему, что в таком случае деньги совершенно упадут в цене и превратятся в пустые, ничего не стоящие бумажки.

— О? неужто? — ужаснулся Макар Макарыч и охотно отказался от идеи, осенившей его недавно. — А вот рабочие на фабрике Госзнака… есть такой?.. да?.. Как они получают?.. Вот, наверно, раздолье-то, а?

— Как и прочие, на одинаковых правах. Зарплата.

— Но как же так? — изогнулся Макар Макарыч, не сводя логические свои концы. — Деньги, горы денег под руками у них — и не трогай?.. непонятно!.. С такой фабрики, понимаете, хоть и соблазнительно быть там, но сбежишь! Ей-богу, я бы не мог… сбежал бы…

— Откуда у вас такой хватательный инстинкт?.. Наследственное, что ли?.. В прошлом веке, говорят, такие попадались часто… Вы — редкий экземпляр, — открыто дивился Иван, не стесняясь присутствием Подшибихина.

И, странно, совсем не обижался на это Макар Макарыч: его самолюбие было какое-то особенное от обыкновенных людей.

Не уяснив всего, что волновало его корыстную душу, но немного смущенный последней фразой, быстро укатился этот живой коричневый шар, появлявшийся на Ивановом горизонте всегда неожиданно.

После происшедших событий Забаве предложили заведовать парикмахерской на западном поселке — там работало восемь человек в две смены, давали завидный оклад, но и тут, не желая обременять себя ответственностью за всю мастерскую, Иван отказался.

Он был доволен и тем, что сослуживцы стали относиться к нему с еще большим уважением, новый зав. приглашал его в гости, а Гайтсман попросил однажды прийти к нему на дом и там угостил его чаем, а После парикмахер побрил его.

Там впервые Иван увидел племянницу Гайтсмана — Рину Соболь, а во второй раз встретил у них начальника гавани Штальмера, с которым началось пока шапочное знакомство.

Так, в игре с Мартыном Мокроусовым, Иван Забава выиграл вторично и ровно столько, как было задумано прежде…

На этом и завершалась первая часть его плана, рассчитанного на долгий срок.

ГЛАВА IV

Гайтсмана исключили

Она подкралась ночью, эта непролазная, слякотная осень — с туманами, которых не пробьешь прожектором, с моросящим бесконечным дождем, с низко, до самой травы, опустившимся небом.

Земля чернела и набухала; лишенный своих прежних красок, мир стал тусклым и мрачным. Изредка разрывали ветра нетвердую небесную оболочку, и тогда в голубых разводьях облаков ненадолго проглядывало с немощной улыбкой солнце.

Инженер Штальмер вернулся из-за границы и теперь вел монтаж литейной, не особенно полагаясь на молодого Авдентова, но тот, по-видимому, не хотел поступаться своей самостоятельностью. Штальмеру было удобнее не только не замечать этого, но иногда и идти навстречу. Естественный демократизм Авдентова сблизил его с рабочими. Штальмер же чувствовал потребность быть ближе к Дынникову и Колыванову, стараясь чаще попадаться им на глаза. То и другое вызывалось отчасти соображениями личного свойства… Так, не обостряя отношений, но и не сходясь ближе, они работали, сохраняя между собою некую заградительную зону, удовлетворявшую пока обоих.

Не привыкший к русской переменчивой погоде, Штальмер кутался в длинное хромовое пальто, надетое поверх костюма и шерстяного свитера, нахлобучивал до самых бровей мягкую фетровую шляпу, с которой текло ему на плечи, на спину. Он все еще даже покашливал отрывисто и сухо, хотя располагал недюжинным здоровьем, и суровые глаза его блестели тусклым светом.

В кабинете Дынникова он застал секретаря райкома и, еще входя, поймал колывановскую фразу, крайне резкую. Речь, очевидно, шла о Гайтсмане, которому грозило исключение: именно он под шумок высмеял тогда на партийной конференции лозунг партии, написав записку. — И этого было бы вполне достаточно, чтобы выгнать его из партии.

На последнем заседании бюро, где решалась судьба Гайтсмана, неожиданно вмешалась Рохлина — работница крайкома, Она поторопилась, отвести занесенную над головой Гайтсмана руку и прежде всего предварила это беседой с Дынниковым, чтобы «не выносить сор из избы».

Но ни Колыванов, ни Дынников не сдавались: за Гайтсманом нашли еще кое-что, относившееся к дискуссии двадцать девятого года.

Рохлина вызвала Колыванова к себе для объяснений и заперла за ним дверь…

То была женщина средних лет, низенького роста, с квадратной спиной, упитанным породистым и властным лицом, с черными красивыми глазами в роговых очках.

Матвей почтительно выслушал ее выступление, где было собрано порядочное число его собственных недосмотров на площадке и технических ошибок Дынникова; она припомнила перехваченные на рейде чужие плоты, запоздалое строительство насосной станции, недостаточное внимание к культурным нуждам рабочих. Потом подошла к оценке Гайтсмана; о каждом из них она говорила так, точно взвешивала на весах. Ее весы определенно врали, но Колыванов пока молчал.

— Поверь мне, Колыванов, мы знаем его лучше. У тебя там не любят его… надо ужиться. Я мыслю: тут дело не в принципиальной партийной политике, а в несработанности… Троцкистов ты ищешь не там, где надо. Сумей приглядеться к другим людям. Исключить из партии — это значит… прописать политическую смерть…

— Но ведь записка-то… подленькая, враждебная, — упирался Матвей. — Гайтсман склочничал, ссорил инженеров, скатился до явной клеветы… Совершенно известно, что он в двадцать девятом году состоял…

— А если крайком начнет расследование и вдруг не подтвердится? — вспылила она, не дав досказать. — Тогда что?.. Ты настаиваешь?.. Для меня твое поведение несколько странна.. Хочешь конфликта?..

Возможно, следовало доложить первому секретарю крайкома Ефиму Игнатьевичу, но Рохлина потом не простит этого Колыванову и постарается найти повод для серьезных разговоров в крайкоме о самом Колыванове: она была мстительна.

Он уже два раза до этого вступал с ней в споры, а этого она не терпела.

— Ладно, я сама переговорю с Гайтсманом, а ты… тоже извлеки для себя уроки…

Это была некая директива, и Колыванов подчинился на время. Его отступление обескуражило на постройке многих, а некоторые уже решили, что это — конец колывановского руководства, и ждали, откуда придет замена.

Однако все оставалось по-старому; Гайтсман ходил, как ни в чем не бывало, только газета его начала кадить секретарю и начальнику строительства до того усердно, что иногда ее восхваления граничили с лакейством. Так, в нынешней статейке (без подписи) Колыванова называли талантливым и несгибаемым большевиком, бдительность которого расценивалась как образец. Следовало понимать все это иносказательно, особенно после вмешательства Рохлиной, одернувшей Матвея как мальчишку.

— Я вторично поставлю вопрос об исключении, — негодовал Колыванов, делясь всем с Дынниковым. — Какое-то двусмысленное, нелепое положение!.. Я непременно доложу Ефиму Игнатьевичу. Как ты думаешь?

— Осталось только это. Нас Гайтсман хочет разоружить, а Рохлина потакает ему…

В эту минуту и появился в дверях Штальмер. Он подал руку сперва Колыванову, потом начальнику. Высокий, с большой головой, широкоплечий и плотный, он был выше обоих ростом и старше; каждое движение его, казалось, рассчитано и было не лишено какой-то большой силы. Иных эта сила подкупала, соединенная в воображении людей с его «изгнанничеством»; крупные и грубоватые черты лица приобрели скорбное и вместе горделивое выражение… То был изгнанник, не легко, по-видимому, переживший разлуку с родиной.

Он согласился с резким мнением Колыванова о Гайтсмане, но все же не видел необходимости в этой исключительно крутой мере, когда троцкизм, как политическая платформа, разгромлен и главная опасность угрожает справа.

Дынников любезно улыбнулся, угощая его папиросой:

— Но вы же все время напоминали нам о «суровом отношении к людям»?.. Я имею в виду суровость справедливую.

— Да, да. Но каждый случай должен особо… вам виднее, смотрите… Я хочу как лучше для партии. Я могу ошибиться, но знаю: для со-ци-ализма каждый коммунист дорог.

Он скоро ушел, выяснив несколько вопросов, касающихся норм выработки в связи с осенней непогодой, сломавшей все графики работ. Колыванов тут же позвонил в крайком и просил Ефима Игнатьевича — первого секретаря крайкома — принять его.

Но оказалось, дело само приближалось к развязке: в помощь строительству прибыла пропгруппа ЦК, и завтра вместе с нею секретарь крайкома придет на площадку.

Это известие было для Колыванова и Дынникова сигналом к наступлению по всему фронту. Несколько позже, когда пропгруппа ЦК уже приступила к работе, была объявлена мобилизация людей, машин и времени. Созванное в клубе партийное собрание длилось только час, — остальное решалось там, на месте, где росли цехи, соцгород, подстанции и зимние бараки, где прокладывалась канализация, бетонировались колонны и застывал в опалубке бетон.

…Единогласно исключенный из партии, Гайтсман ушел, намеренно не хлопнув дверью, как подсказывало ему первоначальное чувство. Рохлина не проронила ни слова в его защиту, ибо не хотела впутывать себя. Гайтсман вскоре затерялся где-то в профсоюзной массе, внешне довольный третьестепенной ролью, которую оставило за ним стремительное и горячее время.

Сделай он хоть один резкий жест, его сбросили бы с кормы судна, содрогавшегося от напряжения котлов и встречного враждебного ветра… Океан жил неспокойно, чугунные волны били в борт, а корабль — нагруженный до предела — шел первым рейсом, какого не знала лоция мира.

Зорко следя за тем, что происходило в штурвальной рубке, Гайтсман считал дни, поджидая лучшего времени, когда немного затихнет шторм, чтобы сделать попытку вернуться в партию…

Был авторитет, молодой дерзкий голос, была в руках власть, — а теперь Гайтсмана словно подменил кто.

Прежние приятели не всегда замечали его теперь, проходя мимо, а когда уже негде было разойтись, то кивали принужденно и холодно. Никому не приходило в голову зайти к нему в гости, позвать к себе, никто не нуждался в его советах, — все шло мимо, решалось без его участия.

Может быть, и прежде на этом месте, которое «украшал» собою Гайтсман, существовала только некая фикция, подобие сильного человека, которому дали на подержание голову, ноги и силу, а потом сразу отняли все, — и человек тут же рассыпался, как будто сформованный из мокрого песка.

Созерцая первоначальное гайтсмановское (теперь обнаженное) естество, люди с удивлением убеждались, что воображаемое долго принимали за сущее; поставленный в ряд с другими, он оказался пустым, человеком без профессии, не умеющим ничего делать. Это была тень. Щеки у него ввалились, глаза плыли куда-то в сторону, когда приходилось ему говорить с сослуживцами. Завидуя беспартийным, кто легко сохранил какой-то постоянный удельный вес и одинаково с коммунистами нес на плечах неимоверную тяжесть стройки, во все горло крича, что накипало в груди, — Гайтсман чувствовал свое потрясающее бессилие.

Обуянный бешенством, он тратил последние силы на то, чтобы усмирить когтистое свае сердце.

«Беден пес», — сказал однажды про него Дынников, и хорошо, что этих слов не довелось Гайтсману услышать.

Но вскоре он все-таки узнал об этом от Штальмера, которому передал кто-то, — может быть, не только по склонности своей к сплетням.

Потом про него забыли, совсем не подозревая, что этим можно доконать его. Гайтсман не хотел «гибнуть», его подмывало напомнить о себе тем или другим способом; он полез на глаза начальству, путался в ногах у строителей, заискивая, ища сочувствия, снисхождения и хоть маленькой и плохой дружбы.

Он прикидывался заинтересованным, просил нагрузок и пробовал улыбаться.

Иные, оказавшиеся в таком же положении, быстро нашли себя, акклиматизировались и делали вид, что, собственно, ничего не произошло особенного.

Они втирались с такой ловкостью на места пониже прежних, что Гайтсман ахал, пробовал подражать, но искусство актера давалось ему с трудом.

Изнемогая от ненависти, истощенный бездельем, он брел из конторы домой и, наскоро проглотив ужин, падал в постель…

Сон был полон галлюцинаций, кошмары обрушивались на него, и он задыхался, вскакивал весь в поту и, пробуждаясь, видел все того же Ефима Игнатьевича, сказавшего ему:

— Гайтсман, положите билет… вы недостойны его.

Холодная вода, которую выпивал жадно, не охлаждала его воспаленной души. Отвращение к вину спасало от запоя. В отношении к жене вдруг пробудилось что-то жесткое, — но и любовная сладость, мерещилась ему, отравлена.

Старуху мать, которая умела быть заботливой и стойкой и все пыталась внушить ему, что «потеряно отнюдь не все», — он отослал к младшей своей сестре, жившей где-то в пригороде.

Старая женщина, мать, кому Гайтсман остался и после этого дороже самой себя, покинула этот дом. Она простилась с сыном, чтобы легче было ему дышать.

Правда, в комнатах стало после нее просторнее и чуть светлее, но так же тесно и омерзительно было Гайтсману в этом равнодушном к нему мире.

Оскуденье его души было таким всеобъемлющим, что даже на ласку сына, трехлетнего кудрявого мальца, продолжавшего играть в игру «набор и выпуск газеты», Гайтсман не мог ответить лаской. Да и самую игру эту он запретил ему.

Он носил в себе огромную тяжесть, она давила плечи, и когда вновь и вновь замечал, что от него отворачиваются, окончательно терял силы.

Но как обрадовался он однажды, увидев на своем пороге Штальмера!..

ГЛАВА V

Нервы

Инженер пришел поздним вечером, в проливной дождь. Его очки запотели, к ним пристали капли дождя, с широких полей фетровой шляпы текло на плечи. Гайтсман услужливо принял пальто гостя и повесил на гвоздь.

Штальмер пришел прямо о собрания, где об исключенных не упомянул никто. Остальное было Гайтсману совершенно безразлично, да и не о трудных днях стройки говорили они, на первый же раз засидевшись до полуночи.

Потом Гайтсман решил навестить Штальмера, чтобы отплатить визитом за визит… С того и началась их близость, подобная сговору.

Прежнее инстинктивное тяготение их друг к другу легко могло перерасти в дружбу, если Штальмер и впредь не будет пренебрегать им.

Несколько осмелев, Гайтсман замыслил проникнуть в дом Дынникова, желая своим покаянием снискать жалость Марии Семеновны, которая могла бы для него кое-что сделать, поговорив с мужем, а тот, при желании, мог замолвить за него перед Колывановым… Да, это была только лесенка к секретарю райкома, вернее, первая ее ступенька.

Никогда по утрам Дынникова не было дома, и Гайтсман выбрал именно этот час.

Его встретили довольно приветливо, мило усадили на диван, попотчевали чаем, но разговор по душам не клеился.

Искренность не удалась ему тоже, а Мария настороженно ждала, когда он начнет о главном, и уже готова была ответить, что помочь в этом деле ничем не сможет.

Судя по всему, он напрасно льстил себя надеждой добиться у молодой, счастливой (и потому великодушной) женщины хоть маленькой защиты. Конечно, она не забыла еще тех окриков Гайтсмана в редакции, где служила когда-то.

Старуха Груня — домработница Дынниковых — два раза подходила к стеклянной двери, норовя спросить о чем-то Марию… Да, он мешал им заниматься своим делом, и Гайтсман ушел, невольно вздохнув у двери.

Мария опять сидела за, книгой, когда зазвонил телефон. Ее отрывали часто — все спрашивали Бориса, предполагая хоть случайно застать дома.. Груня подбежала сама, вытирая о фартук руки.

— Тебя спрашивают… Марусь! — крикнула она и уже на ухо, с испугом, прошептала: — Никак, опять этот… его голос-то, что позавчера приходил.

Она встала подле, словно хотела быть наготове, чтобы предупредить какое-то несчастье.

— Ты скажи ему, чтобы не тревожил тебя… Раз такое дело… Зачем уж…

Авдентов два дня тому назад постучался в дом, когда никого, кроме Груни, не было. Она не впустила его и, стоя у двери, допытывалась — кто он и что ему нужно. Его выручила только Мария, возвратившаяся из магазина, и пригласила войти. По тому смущению, с каким молодой человек переступил порог, по его взгляду Груня определила, что привело его сюда, — и перепугалась не на шутку.

Она подслушала их беседу, часто прерывавшуюся, и, всплескивая руками, убегала от страха к себе на кухню. Тарелки и ухваты валились у ней из рук, она опять появлялась в прихожей и все ждала, что с минуты на минуту может войти Борис Сергеевич. «Слава богу, что дома-то бывает минуту в год, а то бы захватил на месте»… Ей мерещились даже шаги на лестнице, хотя в это время почти никогда не приезжал он.

Мария с Авдентовым сидели долго, затворившись в кабинете Бориса Сергеевича.

И вот он совершенно неожиданно появился. Груня ахнула; перепугавшись смертельно, а он, быстро и сурово взглянув на нее, остался у порога, не снимая ни кожаного пальто, ни кепки.

— Мария, — позвал он.

Дверь кабинета распахнулась широко, и Груня увидала, как молодая хозяйка, а за нею гость, оба смущенные, в замешательстве, вышли в прихожую. Авдентов поздоровался с Дынниковым, неловко, с неуверенностью протянув руку, и торопился уйти. Но у вешалки, спиною к ней, стоял хозяин.

— Мария, — сказал он, — я заехал предупредить: вернусь из города часа в два ночи. — И ушел. Через минуту синий «линкольн» мелькнул в окне и исчез за углом.

Старуха, согнувшись, прошла мимо Авдентова на кухню.

— Беда-то, беда-то какая! — тряслась и стонала она.

Провожая своего гостя, Мария сказала ему, чтобы не приходил больше, и это немного успокоило Груню, но все же с этого дня она стала бояться прямых и, казалось, строгих, уличающих взглядов хозяина; зная за собой старческую слабость проговариваться, она умышленно избегала его…

И вот сегодня опять она дрожала, стоя перед Марией, а та слушала далекий в телефоне голос, и взгляд ее сдержанно скользил по стенам.

— Я уже сказала тебе: было время и оно прошло… Ты сам же сказал — между нами пропасть, — говорила Мария Авдентову. — Бывает в жизни такая пора, когда… есть что-то обязательное, единственное… какое-то внутреннее требование. Ну как бы тебе сказать? Я не знаю… Тебе, наверно, непонятно это, а я пережила..? Выздоровеет человек и уже становится осторожен в своих поступках, он не хочет болеть снова… понимаешь? Ты замечал, с какой радостью выздоравливающий ходит на своих ногах?.. вот и я теперь так же… В общем, ты не приходи ко мне, не надо. Я очень прошу тебя. Советую устраиваться и тебе… Ты женись и живи спокойно. Не нравится мой совет?.. Жестоко?.. Нет, я не жестокий человек. Я просто тебе советую по-товарищески. Так будет лучше.

Трубка глухо звякнула в развилках, но Мария еще не отходила от тумбочки, где стоял телефон, и ей казалось, что сейчас зазвонит снова.

— А ты бы ему порезче, чтобы отвадить, — жалела Груня, переживая сильнее, чем сама Дынникова. — Они, окаянные, пристанут — не дай бог!.. любови нет, так и то не удержишься. Они — хваты, бесстыжие! — И уже по секрету поведала Марии: — С моей-то… Володька Сенцов гуляет. А ее-то какие еще годы! И ростом в меня пошла — недоросток… А он — гармонист отчаянный, комсомолец, людьми командует, а глаза у него резвые, ехидные, так и стрижет ими, так и стрижет, — инда страшно!.. Вот уж и не знай, что делать…

— А что ж тут особенного? — недоумевает Мария. — Может, поженятся…

— За такого-то я и сама не отдам.

О Галке часто толковала старуха, убежденная в том, что именно она и подняла ее на ноги, и теперь боялась за свою дочь пуще прежнего. Ей не давала покоя мысль, что Галке угрожали самые страшные напасти отовсюду. Но чем может старуха мать, живущая отдельно, уберечь ее!..

Она чаще уходила теперь на Медвежий лог проведать Галку, поучить ее, как надо жить, но не всегда заставала ее в палатке: бисеровскую бригаду бросали на разные работы, не считаясь со временем — то вечером погонят, то ночью, а кроме всего одолевали собраниями. Потом узналось, что Галка полюбила кино и клубные всякие затеи, до которых — ой как горазд Володька!..

Строгие слова припасла она Галке, шагая к палаткам вечером, но там встретила только Парфена Томилина.

— Кого?.. Галку?.. — спросил он. — Нету их никого… Иди ищи в кино… найдешь, может.

Словно простреленная, Груня метнулась от палатки. Невдалеке горело кино огнями, и толкалась там разная бездельная молодежь. Едва переводя дыхание, старуха бежала туда, все спотыкалась обо что-то, а встречный ветер упирался в грудь, будто нарочно хотел задержать.

Как ни вглядывалась в девчонок, не нашла своей Галки. Зато Володька был тут. Спросить у него не смела, да и было зазорно как-то. Она поджидала, стоя поодаль, — не появится ли дочь. Но Сенцов, — видно, недаром в главари выбрали! — подошел к ней сам:

— Ее ищешь? А она к тебе ушагала… Разошлись, значит. Я хотел проводить ее, да тут дела у нас… сейчас на работу уходим.

— А почто ты, змееныш, в кино ее таскал? — набросилась Груня, точно клуша защищая своих цыплят. — Она из больницы недавно, а ты…

— Картину глядеть, — скалился он. — Ты потише, мамаша.

— Знаю я эти картинки!.. Когда еще в девках была, один утащил меня на солому да такую картину показал, что муж после того пять годов бил… — В запальчивости уже не разбирала она, что говорит непотребное.

— А ты про себя-то не все выбалтывай… Смеяться будут, — поторопился остановить ее Володька, едва удерживая смех.

— Христом-богом я тебя прошу: отстань от нее, не замай, пожалуйста, — молила старуха беспощадного парня.

— Да ты не волнуйся, — растравлял он, покачиваясь на носках ботинок и сунув руки в карманы. — Люди мы взрослые, гулять нам не запретишь и кандалы не наденешь. Было когда-то время: отцы да матери за детей решали, а теперь — свободное право, и его отменить нельзя. А кино не мешает… Грудь-то прикрой, а то продует… Мария Семеновна-то как поживает?.. все в порядке?

— Порядку почему не быть! Своим домом живет, хорошо живут.

Пальто на груди она все-таки запахнула и, возвращаясь к дому, раздумывала, что парень не так уж плох, каким казался прежде.

«Хорошо, что не рыжий хоть… А меня пожалел… и не обиделся. Значит, душа в нем есть», — успокоенно решила Груня.

Дочь поджидала ее в прихожей. Они примостились потом в кухне, на сундучке, и больше часу беседовали о разном. Всего нужнее было матери повыспросить Галку о сердечных ее секретах, о самом Володьке, — но об этом как раз было всего труднее говорить, и только всплакнула Груня, когда провожала дочь.

— Ты что?.. не случилось ли чего? — спросила Мария.

— Так, ничего… Невры что-то болят…

ГЛАВА VI

Горячая осень

Мария молча придвинула тарелку, но суп не нравился ему нынче. Чем-то недовольный, Борис оперся на оба локтя, мрачно молчал, и в этой непривычной тишине как-то сразу ей стало неловко: таким расстроенным он еще не был никогда. Он приехал в девять вечера, а через час надо было в гавань, — машина уже поджидала его у крыльца.

Груня потчевала его молочным киселем:

— А ты кушай, батюшка… мы в него нафталину положили.

Он не улыбнулся, и только брови его полезли вверх.

— Ты всегда перепутаешь, Груня… не нафталину, а ванилину, — разъяснила Мария.

Он молчал и тогда, когда убирали со стола, но и не уходил, и было тревожно от неведения, — что же с ним случилось?.. Ему особенно трудно стало вот в эти дни, когда все выбито из рук; сделанное уничтожается яростными дождями, а то, что стояло на первой очереди, отодвигалось вдаль… По-видимому, об этом и думал он…

Уже десятый день лили дожди, унимаясь лишь ненадолго, и было не угадать, когда же затворятся небесные хляби. Жадная земля насытилась, широчайшие озера затопили строительную площадку. Водой наполнились подвалы цехов, канавы оползли во многих местах, со дна глубоких котлованов всплыли на поверхность доски и бревна. Казалось, вскоре треснут и сползут кирпичные стены штампового цеха, главной конторы и гаража, а деревянные постройки тронутся с места и поплывут, подхваченные ветром, подобно Ноеву ковчегу.

Река поднималась как в половодье, и сложенный на берегу песок размывало прибоем, груды бутового камня затопляло все больше, и люди не успевали перетаскивать его выше, на берег. Дорогу в гавань затопило в низине, и по ночам было не проехать туда.

Свирепые, пронзительные ветры дули с «гнилого угла», срывая плоты с причала и задерживая в пути караваны баржей. Пухлая толща облаков, не просвечиваемая солнцем, низко повисла над землей. В четыре часа пополудни уже наступали сумерки, а ночная тьма сгущалась до того, что фонари на столбах едва-едва освещали землю под собою.

Гавань, принимавшая три четверти грузов, поступающих на площадку, стала самым тревожным аварийным участком.

Людей прибавилось на восемьсот человек, но рабочей силы опять не хватало: нормы упали, участились простои — невыходы на работу, прогулы, болезни; нехватка одежды и жилищ на площадке была причиной смуты и раздраженья.

Новичков разместили пока в палатках на Медвежьем логу, — в несколько дней там вырос полотняный город, чтобы исчезнуть вскоре: неподалеку от него достраивали шестьдесят зимних бараков.

Палатки пробивало дождем, люди спали на мокрых постелях, на сквозняке; привезенный на машинах из города хлеб оказывался подмоченным; у ларьков и магазинов стояли большие мутные лужи, всюду месилась под ногами глубокая грязь. Ее застилали в палатках досками.

Пришедших с первой смены агитировали идти в гавань или на сортировочные станции. Люди шли, чаще всего не отказывались, но по дороге ругались, кашляя от простуды. Начальников, инженеров и даже десятников одолевали, требуя спецодежды, обуви, осаждали партком и Дынникова и целыми бригадами ходили к Колыванову. А им указывали на недостроенные здания и уговаривали переждать.

«Сбежим!» — грозили многие. И действительно, не всякому терпелось в эту жестокую осень.

Гужевой транспорт разбит, как в тяжелом сражении: одна треть грузовых машин выбыла из строя, гусеничные краны и тракторы работали вполсилы, погрязали среди дороги или становились на длительный ремонт. К тому же начались перебои с подачей тока.

Дынников вытянулся, похудел, оброс бородой; тонкие губы его сжимались плотнее, когда узнавал о новых где-нибудь авариях.

Их было несчетное число, и, регистрируя их в своей загруженной памяти, Борис Сергеевич сурово подсчитывал неисчислимые убытки… Они могли быть еще страшнее, если бы не добровольная мобилизация рабочих масс. И тут выручал народ!.. С ним вместе трудилась и пропгруппа ЦК, члены которой появлялись на самых тревожных участках.

Нередко по ночам они работали вместе с грузчиками в гавани, с землекопами в механосборочном цехе, а утром их видели уже опять на площадке — у оплывших от дождей котлованов, откуда выкачивали воду насосами и помпами; с лопатами в руках они спускались в канавы, в подвалы цехов, пешком шагали из гавани в соцгород, взбегали на высокие ступенчатые этажи недостроенных зданий и там, на восьмибалльном ветру, потные, измазанные грязью, алебастром и цементом, проверяли одну бригаду за другой…

Дынников и Колыванов по целым дням не появлялись в своих запертых кабинетах, работали без выходных. И утро, и день, и ночь были для них одинаково заполнены… Ненадолго хватает и железных котлов, когда перегревают их, — но оба они еще держались, кажется, стойко.

Свою машину Матвей уже изломал вторично; за неимением лучшей дали ему почти утильсырье — с помятым кузовом, с разорванной покрышкой, — но и такой заезженной клячей удовлетворился он. Маленький «фордик» Бориса Сергеевича оказался выносливей, но и тот заметно сдавал. Пришлось на время оставить и занятия английским языком.

Мария видела, конечно, как трудно стало мужу, но чем могла она облегчить ему эту ношу?..

— У нас был Гайтсман, — сказала она, чтоб только не молчать. — И не ясно, зачем приходил.

— С Гайтсманом ясно все, — оборвал он, сурово вскинув на нее глаза. — Но вот у нас с тобой… не все ясно.

— Ты что хочешь сказать этим? — растерялась и вспыхнула она, следя за его взглядом.

Была известна ему одна встреча ее с Авдентовым, а Груня добавила еще, проболтавшись о втором свиданья в доме… Да, может быть, знал и о разговорах по телефону?..

— Я хочу спросить… если не говоришь сама… Он приходил зачем?

— Не знаю… жаловался на свою жизнь. Очень опечален, что исключили.

Борис швырнул от себя нож:

— Я не про Гайтсмана!.. Ты же понимаешь… Мне надоела эта игра… в прятки. Ты — уже взрослый человек и должна понимать, чувствовать, что это мне… Ты же говорила тогда — и я верил, что все кончено, все!.. Почему же продолжается? Почему он ходит сюда? — Борис чувствовал себя обманутым мужем. У него за спиной, даже в его квартире, происходят свидания жены и ее любовника как раз в то время, когда ему, Борису, наиболее трудно.

— Он был один раз… я не знала… наоборот, я сказала ему, настаивала, чтобы не ходил и не звонил, — оправдывалась Мария, как умела, застигнутая почти врасплох.

— Ты мне скажи, — настойчиво добивался муж, — что тебе надо еще?.. Чего ты ищешь?

— Мне ничего не нужно больше, но я совершенно не виновата. — Ее слова не убеждали его нисколько, и недоверчивый, гневный взгляд впился в ее горящее лицо. — Ни в чем решительно!.. И меня поражает, что ты…

— Почему продолжается? — повторил он требовательно. — Мне это мешает работать… вредит, понимаешь?.. Мне больно, наконец! — Насильно заставил он себя вымолвить это слово. — Я хочу жить спокойно и ничего другого не знать, не слышать. — Он совсем не то хотел сказать, но остановил себя вовремя, убоявшись того, что резкие слова еще хуже осложнят положение. — Сделай так, чтобы не ходили в дом, не звонили по телефону. Прекрати всякие встречи. Не я, в конце концов, а ты виновата, что допускаешь такие отношения!..

— Какие отношения? Даю тебе честное слово, — клялась она, — у меня с ним ничего нет.

Бурное проявление ревности перепугало ее, — она смотрела ему в лицо — гневное, жесткое, и вдруг почувствовала, что он скажет сейчас то неминуемое слово, за которым произойдет разрыв.

— Не верю! ты лжешь мне: он был у тебя два раза, — произнес Дынников, точно хотел ударить этой фразой.

Мария поднялась со стула, ее больно оскорбили эти слова и особенно тон, каким они сказаны… Значит, Борис никогда ей не верил?.. Как он мог тогда жить с нею!.. И, подумав так, она почувствовала, что все отношения их пропитаны были постоянной ложью, и не могла уже мириться дальше с таким положением. Вся выпрямившись, побледнев, она высказала все, что в ней накипело за эти дни, и уже не боялась последствий:

— Да, он был два раза… Я не могла тебе сказать об этом сразу… Испугалась почему-то. Впрочем, это и не касалось тебя…

— Как, то есть?

— А так, не касалось!.. Но почему ты ставишь такие условия: никого не пускать в дом, прекратить всякие встречи? я должна запереть себя?.. почему ты приказываешь по-хозяйски?.. Следишь, чтобы я не свихнулась, не обманывала тебя, и ставишь условия… Я тебя никогда не обманывала! Ты думаешь, что я такой слабый и плохой человек… Почему? Я такой же самостоятельный человек, как и ты: я работаю, учусь, я верю тебе, — но я хочу, чтобы и ты мне верил!.. А ты дуешься на меня, следишь, ревнуешь, злишься, подозреваешь… Нельзя же так жить!.. Пойми это!.. Это унизительно… Я пробовала несколько раз заговорить с тобой… вчера тоже… ты отвернулся и ушел в кабинет. Нельзя так жить! — повторила она. — Надо разойтись… Я лучше уйду тогда.

— Куда? К Авдентову? — взглянул он быстро и злобно.

Мария подумала сперва, потом ответила решительно:

— Нет… Теперь я сумею и одна жить… Не заплутаюсь, с дороги не собьюсь.

— Но он звал тебя?..

— Да, звал… и очень усиленно… К нему мне возвращаться не к чему… Все порвалось давно, и чинить не стоит… Можешь не верить, но это — так!..

Пораженный ее решимостью и чувствуя, что она не лжет, что во всем искренна и безусловно права, встав впервые на защиту своей свободы, — он долго молчал, не решаясь сказать что-то.

— Ну говори, говори все! — закричала она вне себя от страха и мучительного нетерпения. Из глаз у ней покатились слезы. — Ты хочешь развода?..

— Нет, я не о том. — Болезненная гримаса исказила его черты. — Я хочу верить тебе, но… почему же присылают мне вот эти письма? — И брезгливо сжав губы, бросил к ней на стол письмо. — Первое я не показал тебе… это второе.

Мария, побледнев, схватила дрожащей рукой пожелтевший листок бумаги, исписанный крупным почерком, — не иначе с месяц валялась анонимка в чьем-то грязном кармане перед тем, как попасть в почтовый ящик…

«Многоуважаемый т. Дынников.

По себе знаю, как неприятно мужу узнать о жене что-нибудь постыдное, но лучше поздно узнать, чем оставаться в неизвестности насчет угрозы, которая угрожает вам — честному человеку с большим положением. Мне, понимаете, стало вас жаль и стыдно за вашу жену, о которой ходят очень, я бы сказал, нехорошие слухи. Случайно я шел лесом от реки и увидал ее с Авдентовым. Она стояла с желтым портфелем, а он, понимаете ли, еще лежал на траве, потом вскочил тоже. Может, ничего такого не было, но если кроме меня еще кто-нибудь видел, то получится очень, я бы сказал, некрасиво. Злословить начнут. Я долго собирался по-товарищески уведомить вас, да за делами позабывал все.

Про Авдентова тоже плохие слухи, — он систематически пьянствует и дружит с опороченным человеком — Гайтсманом. Это к вашей жене имеет отношение только косвенное, но в общем репутацию и вам портит.

Ваш доброжелатель».

Пылая гневом, Мария рвала на мелкие клочья эту мерзкую бумажонку, тратя последние силы, и, упав на колени, ткнулась головой в подушку на диване и затряслась в плаче:

— Это клевета… пойми, пойми меня! — подняла она заплаканное лицо.

— Ты не лжешь мне, Мария? — Голос его стал глуше, а глаза пронзительнее. — Скажи правду, не унижай себя!..

— Клянусь, честное слово! У меня нет к нему ничего. Я расскажу все, как было, только пойми…

И она откровенно, как перед совестью своей, начала рассказывать, как произошла на поляне встреча и о чем говорили они, когда Авдентов приходил к ней на дом.

Борис Сергеевич, унимая в себе яростную ненависть к этому неизвестному человеку, кто выбрал клевету своей профессией (о Макаре Подшибихине пока не догадался он), уже раскаивался, что дал жене прочесть анонимку; нелепой казалась причина, заставившая напрасно страдать их обоих. Он уже стыдился своей ревности, проявившейся в такой резкой форме.

— Ты меня прости, — сказал он, подходя к ней. — Я устал, понервничал, и вот…

— Нет, я виновата сама. Я и себя и тебя только мучаю… Я не умею жить. — За окном раздался гудок автомобиля. — Иди, тебе пора ехать. — Ей было безмерно тяжело остаться одной после всего, что произошло сейчас, но она добровольно принимала и эту муку, будто хотела наказать себя.

Он позабыл, что пора уходить ему, — шофер опять давал позывные сигналы. Дождь хлестал в стекла, выли деревья за стеной, и холод темной ночи сочился в комнаты. Подойдя к окну, Борис с минуту вглядывался в этот мрак, поджидавший его за порогом, — и не знал, как подойти к Марии.

— Может быть, тебе скучно? — спрашивал он уже растроганно, желая помочь ей в чем-то. — Ты скажи мне… Ну скажи, я пойму ведь. — Он сел на диван, положив за спину подушку, и звал Марию к себе. Она подошла. — Ты знаешь, какая у нас горячка… Во мне все гудит… Кажется, случись еще что-нибудь у нас в семье или вообще, иногда — взорвется…

— Я знаю, тебе очень трудно. Я бы сделала все, но ведь сам знаешь… Ну чем я тебе помогу?.. Не езди сегодня, отдохни. Ты ведь шесть ночей не спал?.. Неужели все и дальше будет так?

— А как же иначе? — Он подумал. — Впрочем, нет… будет совсем иначе. Тем, кто придет на смену, им будет легче. На нашем опыте будут строить лучше, быстрее и без такой амортизации людей и машин. Помнишь, первые дни, когда ты была секретарем?.. Суетится, бегает, кричит, а на столе — ворох неразобранных бумаг. Потом само собой наладилось. — И спросил уже другим тоном: — Тебя на курсах не спрашивали сегодня? — Она ответила, что спрашивали нынче по химии. — Ну как?

Науки давались ей легко, ничто не отрывало от занятий. Он погладил ее волосы и, успокоенный, взглянул на часы.

— Ты хочешь ехать? — спросила она, прижимаясь щекой к его ладони. — Недолго?.. тогда я посижу до тебя… А в театр мы не съездим на этих днях? Мне очень хочется посмотреть «Любовь Яровую»… Ты сможешь восьмого?.. Тогда я закажу билеты.

Да, восьмого ноября он наверное сможет… во всяком случае постарается рассчитать время, чтобы этот день и вечер провести вместе.

Она помогла ему надеть пальто и сама повязала шерстяное кашне, укутывая, точно ребенка.

Машина, поскрипывая на ухабах, шла со скоростью не более четырех километров в час и не обгоняла человека в плаще, идущего впереди нее обочиной дороги, освещенной частыми фонарями.

Дождь перестал, а человек, к которому невольно приглядывался Дынников, все не снимал остроконечного капюшона. Заднее колесо машины провалилось куда-то, кузов сел; из-под буксующего колеса со свистом полетела грязь. Дынников ждал, но прошло несколько минут, и все же пришлось вылезать.

Рядом была литейка. Ее железный остов, собранный наполовину, врастал в темное небо, точно густой и обнаженный лес! Бесчисленное количество стальных ферм, прогонов, продольных ригелей, фонарей и перекрытий сплелось и повисло над землей. В том месте, где продолжался монтаж, горели, кроме ламп, три рефлекторных прожектора. Под их лучами тускло блестела сталь. Краны с вагонообразным корпусом, с высоко взметнувшимися стрелами стояли, точно привидения, и не торопясь поворачивали семнадцатиметровые стрелы, на которых висел груз. Свет не пробивал эту сказочную чащу, тянувшуюся почти на километр, и там, где все поглотила тьма, стальные остовы цехов казались бессмысленным нагромождением, которое готово рухнуть.

Человек в плаще свернул было с дороги, но, увидав погрязшую машину, вернулся. То был Авдентов, сразу узнавший Дынникова.

Они поздоровались холодно, слова обычного приветствия звучали комически в этой обстановке, еще более подчеркивая нелепость встречи.

Были оба в высоких сапогах, но первым полез в лужу Авдентов… Упираясь плечами в кузов, они хватались за буфер, толкали машину. Мотор взвывал, летела в ноги сырая пакость; кузов только вздрагивал и, рванувшись вперед, опять оседал назад.

— Я позову рабочих, — сказал Авдентов, думая, что Дынников мало прикладывает силы, чтобы вызволить из грязи свою машину.

В литейном цехе работала вторая смена, и Авдентов побежал туда. Он вернулся вскоре, и вслед за ним кто-то кричал очень молодым и требовательным голосом:

— Петька, иди сюда!.. У начальника машина застряла.

Теперь их стало, кроме шофера, четверо, а Сережка Бисеров догадался вдобавок захватить длинный стальной стержень, и очень пригодилось ему это приспособление.

Они напирали во всю мочь, — инженеры молча, кряхтя, а парни командовали каждый по-своему. Петька Радаев — непомерной силищи человек — толкал плечом, чуть не продавливая кузов, и простуженно ухал:

— Е-еще раз! Е-еще раз!

— Идет-идет! — гудел Сережка, подхватывая стержнем под задний буфер. А когда машина выползла из ямы и опять возымела прежнюю свою силу, он не к месту пошутил: — Может, и на чаек дадите? — зубоскалил он. — Как-никак рычаг второго рода надо было придумать.

— Первого рода рычаг, — свирепо поправил его Дынников, и ступил на подножку.

— Вы тоже в гавань? — оглянулся он на Авдентова. — Да?.. Садитесь.

Идти пешком по такой дороге заставляла Михаила только нужда, — ему надо было проверить, как идет разгрузка материалов, которых ждала стройка, — но и ехать вместе с Дынниковым было не очень-то приятно. Он влез в машину поневоле, почему-то предполагая, что вот сейчас и произойдет словесная дуэль, прикрытая завесой недомолвок и намеков, чтобы остаться не понятной шоферу.

Они ехали долго, покачиваясь на расхлябанных рессорах, иногда сталкиваясь плечами, и почти вплоть до гавани не нашли слов, сказать которые было острой потребностью обоих. А то, о чем спрашивал Дынников своего подчиненного, относилось только к литейке и очередным задачам Авдентова.

У сортировочной станции Михаил слез и пошел железнодорожным полотном в надежде найти начальника гавани, жившего с ним в одном бараке. Дело было срочное и нужно было, не дожидаясь, когда тот придет ночевать, самому проверить, какие грузы подадут к литейке за ночь.

Молодой инженер, когда-то беспечно распевавший у фонтана, что-то объяснял грузчикам, толпившимся вокруг него, упрашивал и хозяйственно брюзжал. Почти над головой у него качался на ветру фонарь, и вместе с ним тяжело качались черные тени вагонов и людей… Потом грузчики принялись за работу.

Начальник гавани постарел с тех пор вдвое, оброс диковинной курчавой бородой, не утратив, однако, прежней бойкости. Узнав Авдентова, он подбежал тут же, точно ждал его давно и вот наконец дождался.

В пробитом дождями, залубенелом от холода парусиновом плаще, как у Авдентова, он целые сутки мок на берегу, распоряжаясь, подбодряя людей всем, что имел у себя в запасе. Уже не отличить было этого молодца инженера от пожилого какого-нибудь десятника или сторожа. Им еще было легче, а он — начальник гавани — отвечал за все!

— Милый! — схватил он за рукав Авдентова. — Поимей сочувствие… пропадаю! Нехватка людей, дожди и прочие смертные грехи висят на моей душе. Ну будь другом: укради у себя одну бригаду и отдай мне. Отплачу на том свете… На, закури хоть… Пряник бы дал, да нет… С горя, гляди того, запьешь.

— А сколько надо тебе? — спросил Авдентов, дивясь, что даже такое горячее беспокойное время не меняет его характера.

— Немного надо… пустяк для тебя, — улыбался тот, оглаживая бороду, точно собирался заломить то, что не даст Авдентов. — Двадцать пять человек… а может, и тридцать подбросишь?

— Много. У меня тоже двадцать процентов невыполнения.

— Ничего, тебе проще: ты на сухом месте воюешь, а у меня ведь река под боком… Давай сладимся, а? У меня даже нервы поскрипывают… словно кто нитки намотал на руку и рвет… Выручи.

…И они сладились, предупредив об этом Дынникова, который подъехал вскоре.

Потом перебросили в гавань бригаду Насти Гороховой и Варвары Казанцевой. Несколько дней в клубе по вечерам созывались собрания, в результате чего записалось много добровольцев, особенно из молодежи — ходить на выгрузку во вторую смену… Так и бригада Петьки Радаева опять появилась в гавани, получив вскоре кличку «аварийные коммунары».

Начальник гавани хотя и был дружен с Авдентовым, зацапал этих людей к себе и не пускал больше месяца, а Дынников, довольный тем, что гавань постепенно выходила из полосы прорывов, поддерживал его.

ГЛАВА VII

Этюды пессимизма

— Да-а, прежних заслуг не помнят, Га-айтсман. Мне вас жа-алко, — говорил ему Штальмер, кивая сочувственно. — Я много думаю о вас… и вообще. Я — культурный человек — не понимаю, почему вы молча подчиняетесь всему, что несправедливо? Это атрофия воли! Все равно, вы не сможете быть смирным слишком долго: не такова жизнь. Она требует войны. Колыванов и Дынников перешагнули через вас, не оглянулись и идут себе дальше. Почему вы предоставляете им расправляться с вами, как им вздумается?

— Я не могу вернуться в партию, даже став на колени, — весь передернулся Гайтсман, и кресло скрипнуло под ним.

— Надо попробовать еще раз… не сейчас, конечно… это невозможно!.. а потом, когда сотрутся острые углы. На войне все быстро меняется, и у нас могут произойти перемены.

Он сделал паузу и глядел в запушенное снегом окно, откуда виднелись соседние дачи. Густые хлопья падали за окном на перила балкона, под белой бахромой недвижно повисали ветви сосен.

Балкон был пуст и неприветлив. Почти безлюдна Стрижова роща, где разместились семьями и в одиночку в таких же коттеджах иностранные инженеры, кому не хватило места в американском поселке, и к каждой даче вела своя дорожка со стороны шоссе.

Дача Штальмера приютилась в средине рощи; была просторна и тепла, защищенная частыми высокими соснами от резких ветров, скрещивающихся на этой равнине. Здесь было тихо, спокойно.

В ленивое теченье дня врывались только отдаленные гудки паровозов на стройке да гул поездов, изредка проносившихся мимо дач, за лесом.

Штальмер тут жил одиноко — сорокалетний холостяк, не успевший пустить корней в плодливую землю. Ему недоставало только женщины.

Впрочем, когда приходил Гайтсман, всегда бросался ему в глаза строгий порядок в комнатах, и, скорее всего, чьими-то женскими руками поддерживалась эта чистота.

Гайтсман приходил сюда в назначенный час и, может быть, поэтому ни раньше, ни сегодня не встречал здесь ни женщины, ни гостя.

Всякое слово, произнесенное в этих стенах, не проникало наружу, и Гайтсман приносил сюда свою застарелую обиду, неугасимую ненависть и тяжелые размышления. Кресло, стоявшее всегда у окна перед балконом, стало привычным его местом.

Опустив нервные руки между колен, Гайтсман сидел, наклонившись низко, и голова, налитая тяжестью, висела точно созревший плод.

Потом Гайтсман медленно выпрямился. Инженер скользнул по его лицу взглядом, и нечто похожее на улыбку заметил Гайтсман:

— Мое окно выходит на запад, и мне многое видно отсюда… Смотрите, Гайтсман, туда… Некоторым, кто был одинаковых мыслей с вами, удалось вернуться в партию… О, я понимаю, что привело их! Логика, тактика борьбы, от которой не отказывался и не откажется Троцкий. Они остались верны ему.

— Нет, это измена! — почти вскричал гость.

— Га-айтсман, вы не правы. Раскиньте разумом… он есть у вас. Надо найти в себе силы, Таких, как вы, немало, и вам следует…

— …пристрелить себя! — подхватил Гайтсман с неожиданным взрывом бешенства.

Инженер ждал отнюдь не такой готовности.

— О-о!.. думать о смерти просто: для этого не надо ни мужества, ни таланта… Как утверждают врачи, самоубийства происходят чаще всего в бессолнечные дни… сегодня нет солнца, остерегайтесь, друг! — невесело пошутил Штальмер, приподнимаясь, чтобы пройтись по комнате. — Впрочем, снег уже перестал, и серая тоска на небе плывет к заводу.

Он остановился у окна и, немного скосив глаза в сторону Гайтсмана, произнес уже торопливее:

— Но я имел сказать другое: вам надо много обдумать и уяснить себе дорогу. Причина вашей ошибки — незнание тактики, — а она изменилась! Вы полезли на штык, а не обошли стороной угрожающую опасность. Я не мог смягчить удара. Рохлина — тоже… Следует ждать, ждать долго, потом — поплакать, поклониться, а получив билет, приспособиться к законам двойной оптики…

— …чтобы стать неуязвимым?

— Да, — отрезал Штальмер. — Надо сперва уцелеть, а потом готовиться к атаке.

Случайным образом речь его во всех деталях совпадала с письмом, которое на днях получил Гайтсман из Ленинграда. Понятное наполовину, оно было сейчас при нем, и хотелось показать его Штальмеру, — но все еще боялся.

Однако иностранец был смелее и почему-то не опасался, что Гайтсман в свою очередь разоблачит его, желая хоть этим вырвать что-нибудь себе у партии.

Гайтсман поборол наконец дрожкую робость, недоверие и, когда письмо было расшифровано, поднял на Штальмера черные горящие глаза.

— Я прошу сохранить это в совершенном секрете.

— О да, конечно! Тайна должна быть тайной — в этом ее сила. Камни умеют молчать… Но одному человеку… — запнулся Штальмер, разминая папиросу в пальцах, а Гайтсман вздрогнул. — Это не грозит ничем и останется между нами, если будете вести себя разумно. Ему я обязан сказать. У дисциплины есть свои законы, и вы отныне тоже должны неукоснительно подчиниться ей.

Гайтсману стало жарко, потом холодно, он сразу вспотел, почувствовав себя в капкане.

Но это, повергающее в ужас предупреждение, казалось неестественным до безумия только вначале, когда еще не убедили его, что все обстоит благополучно.

— А кто это? — осведомился он. — Рохлина?..

— Нет. Он сильнее… — Неясное бормотанье Штальмера перешло в шепот и оборвалось, когда он, заглянув в окно, указал пальцем и отошел за простенок.

Из глубины комнаты Гайтсман увидел двух лыжников: в коричневом костюме и в меховом малахае двигался Дынников, ловко отталкиваясь на палках; его жена, разрумянившаяся от мороза, шла за ним и не поспевала, — правая лыжа у нее подвертывалась. Лыжный красный костюм на белом фоне снега — непривычное сочетание красок — почти резал глаза и раздражал Гайтсмана. Она покричала что-то мужу, — слова ее не дошли до слуха сидящих в комнате, — и помахала рукой. Дынников остановился, чтобы подождать ее. Потом оба пошли рядом, огибая дачу.

В километре от Стрижовой рощи, где лес расступался, был удобный для катанья пологий и длинный склон, тянувшийся к реке.

Очевидно, туда и ушли лыжники: глубокий синеватый след тянулся за ними.

— Семейное счастье! — процедил Гайтсман, прервав долгое молчание. — Он партийную демократию понимает по-колывановски: не думать, не сомневаться, не возражать. Вооружился дубиной и бьет с плеча, чтоб наградили за усердие…

Штальмер, умевший слушать очень внимательно и владеть даже мышцами своего лица, согласно кивал ему.

Одинаково сосредоточенно, не сердясь и ничем не восторгаясь, он рассказал кое-что Гайтсману о Западе. Это было для гостя все внове. Потом угощал его хорошим вином, которое согревало внутри и, постепенно вступая в кровь, слегка пьянило, разбавляя вместе с тем ядовитую желчь, обжигавшую все его существо.

— Вас вышибло на крутом повороте и вы стукнулись головой, — чуть насмешливо улыбнулся хозяин дома. — Ничего, это пройдет.

Гайтсман болезненно сморщился:

— Но они продолжают кричать — «Враги слева, враги справа! Огонь на два фланга!»… Меня оглушает это. Колыванов, Дынников, кричат даже малограмотные люди вроде Варвары Казанцевой и Бисерова. Им — молча рыть канавы. Им — лопату в руки и кусок черного хлеба, а они идут к управлению государством! Бисерова уже выбрали в бюро райкома комсомола. И они сумеют, они уже победили, обогнали нас! — хмелел он от вина и злобы.

Оказывается, инженер разделял этот взгляд целиком и несколько дальше начал развивать мысли своего гостя:

— Ничего, пускай… Цеха почти готовы, скоро начнут прибывать станки, — посмотрим, как будут на них работать… Я однажды был в этой стране, знаю, как жили до семнадцатого года… нагляделся всего и теперь добавлю… Земля вспахана, война удобрила ее, и на ней поднялся бурьян… а надо насадить растения высшей породы, — и немного, чтобы не тесно… Надо знать, что бессмысленно садить финики на берегу Курляндского залива: не вырастут!..

Гайтсман не удивлялся уже ничему, только он не понял, какие растения имеет в виду Штальмер и кому отдает преимущественное право владеть этими огромными полями. Кое-что и теперь оставалось между ними еще недоговоренным до конца, но Гайтсман пока не пытался разузнать больше, отложив до следующей встречи.

Да и хозяин дома не торопился перед ним открывать настежь самую потайную душевную свою створку. Он и так уже довольно ясно определил свою позицию и лишним считал дальнейшее выяснение своей роли, которую выполнял здесь.

Провожая гостя до двери, Штальмер дружески похлопал его по плечу:

— Мы засиделись с вами. В следующий выходной я жду вас. Мне хочется еще кое о чем побеседовать с вами, Гайтсман… Пока вы никаких мер не предпринимайте: все равно откажут.

— Я устал ждать..

— Ничего, потерпите еще. На терпении испытываются такие люди, каким можете вы стать. Я говорю: один солдат в окопе не воин. В таких случаях ждут подкреплений. Они придут… И непременно побрейтесь… щетина, — улыбнулся он. — А то Иван Забава просмеет вас, когда к нему явитесь…

Гайтсман вспомнил предательство парикмахера, жестоко расправившегося с Мокроусовым Мартыном.

— Тихий Иуда, — враждебно сказал он. — Я в свое время хотел поднять его на щит… не из уважения к его бдительности, — нет! — а по обязанности редактора… а он, дурак, уклонился.

— Наоборот, он очень умен… Мне думается, он тоньше нас с вами. У меня есть некоторые догадки… я иду по следу и постараюсь проверить… Но это не так просто.

Они пожали крепко руки, точно заключили двойственный союз дружбы между собой, становившейся началом войны с другими.

— Приходите ровно к десяти вечера… я буду дома. Я не напоминаю вам: соблюсти осторожность… До свидания.

ГЛАВА VIII

В полночь

Он напрасно откладывал до другого раза, потому что и нынче мог все до конца досказать Гайтсману о себе, — тот не обмолвился бы нигде ни словом, — но, видно, еще не назрело время, и потому Штальмер ждал…

Было уже поздно, когда он, кутаясь в меховое пальто, вышел на балкон, оставленный на зиму незакрытым, чтобы освежить легкие. Ему нравился этот уединенный тихий уголок недалеко от стройки, по душе была и тишина укутанной снегом рощи и мягкие, день от дня распухающие, сугробы с узенькой — лишь проехать автомобилю — расчищенной дорогой.

Здесь он оставался самим собою и ничто не мешало размышлениям, игре на скрипке и чтению книг. Он тут отдыхал, чтобы в девять утра примчаться в машине на площадку, где даже по ночам кипела, не затихая, жизнь… Вот и сейчас там слышится движение поездов, приглушенный расстоянием нетерпеливый крик паровозов, острый пулеметный стук пневматических молотков.

Ночью эти звуки отчетливее, чем днем. В морозном воздухе, прочищенном ветрами, горят во множестве немеркнущие огни с прямыми тонкими ресницами, и, точно далекие их отражения, мигают в небе звезды.

Но в созерцании этой измененной природы он не находил ни красоты, ни наслажденья. Она была для него лишь необузданной анархией сырого вещества, которое следовало когда-нибудь захватить и обуздать по-своему. Он уже давно утратил способность чувствовать общенье с нею и потому не черпал в ней вдохновения для мелодий, которые подсказывало ему только совершенное знание скрипичной гаммы. Чужие огни гасли в глубоких подвалах его рассудка… Только на миг ослепили его, столкнувшись с его взглядом, широкие пучки прожекторов, ощупывая пространство, где угадывались скопленья корпусов… И вот опять он всматривался туда с холодным и пристальным вниманием…

Там, подобно химическому процессу в огромных ретортах, нарождаются новые миры и новые судьбы людей, одержимых верой в победный апофеоз труда. С недавних пор труд стал для них какой-то непреложной и главной заповедью в скрижалях, единственной формой существования. Они болеют своей идеей, живут в бреду — невероятные, страшные, воинственные люди, которых ведет одна опасная идея! Она уже торжествует и в буднях, и в праздниках, главенствует в речах, в газетах, в ежедневных разговорах за столом, в трамваях, поездах, в научных исследованиях и художественной литературе. Она повелевает деревней, улицами старых и новых городов, государственной политикой и даже искусством. Она вселилась в людей, и они добровольно работают по две смены, едят на ходу. Они живут с песнями, сочиняя их сами. И, кажется, не устают, не болеют, не умирают!..

Они безумно спешат и, твердя о том, что работают на вечность, не ищут славы. Но каждый из них — и Колыванов, и Дынников, и даже Бисеров, Казанцева и Настасья Горохова — одинаково знает, что надо спешить, жертвовать всем, что есть у них, для завода, для страны, которая тронулась с места и летит вперед с невиданным ускорением.

И странно: люди всем жертвуют, но в их жизни все складывается так, что они выигрывают каждый день. Это называют они ростом!

Штальмер видел: они спали в палатках, ходили в худых лаптях, — теперь живут в зимних бараках, оделись, и сам он наблюдал их шумное переселение в квартиры.

Целая армия пришла сюда когда-то — и через тринадцать месяцев на болотах, на диких пустырях они воздвигли корпуса цехов, новый город на сорок тысяч жителей, гавань с шестью причалами, железные дороги, которые связали дикое прежде место с севером и югом страны. Теперь роют мерзлую землю, чтобы начать строительство Дворца культуры… О как много и азартно говорят они о культуре! Мечта, фантазия здесь превращаются в бетон и камень, врастающие в землю прочно, на целые столетия.

Инженер Штальмер — не Дынников и не Авдентов, чтобы восторгаться железобетонными колоннами, на которые опираются просторные и гулкие цеха гигантов, и быть влюбленным в эти белые граненые кристаллы соцгорода, с широкими и прямыми улицами, и нежно мечтать о липовых аллеях, где будут потом молодые матери носить на руках своих младенцев.

— Не успеете! — вслух произнес Штальмер, оглядывая чужую землю, у которой в будущем была весна. — У вас мало осталось времени!..

В лабораториях мира, который исколесил Штальмер, лихорадочно готовятся новые рецепты, чтобы очистить планету от революции, локализовать огонь возмущенья и восстаний, затушить неминуемые вспышки, могущие неслыханным пожаром охватить земной шар.

Штальмер знал эти рецепты и верил в их действие.

Страна, куда приехал он не поневоле, велика и гостеприимна. Она нуждалась в людях из-за кордона и поэтому открыла бесчисленное множество дверей для иноземцев, кто бежит из своей страны, кто просто хочет быть сытым и делать то, к чему сроден. Здесь находят себе место и те, кто любопытен к экзотике и хочет посмотреть чужую жизнь и нравы.

В первое время она не интересовалась прошлым этих людей и принимала всякого, кто, переходя границу, жаловался и проклинал свою родину.

Молодая, влюбленная в технику, в науку, в человека, эта страна, занимающая одну шестую часть мира и раскрашенная на карте суриком, хотела подкрепить себя авторитетами и даже средними людьми с дипломами, веря в то, что и они будут работать на нее.

Инженеры-иноземцы здесь в особой чести, и Штальмер сделал все, чтобы стать им. Он достиг большего, чем удалось другим, с которыми переплывал океан, не жалея времени, потраченного на окольный путь.

В этой огромной семье он уже умел различать характеры, умел выбрать минуту, когда засучить рукава для работы и когда заставить работать вместо себя других… Иногда он отступал не из уважения к авторитету Авдентова, а по необходимости, вызываемой остротой событий. Он еще ни разу не уставал на работе, приберегая силы для другого…

Стоя на балконе, он продолжал думать, вглядываясь в огни нового века, но вспоминал уже другую страну, на островах, впечатление о которой было еще свежо, и в памяти прослеживал свой длинный путь сюда…

Вот молодой Штальмер, юноша, у классной доски. Седой генерал, в голубом мундире с золотой грудью и с глазами навыкате, показывает коричневой, покрытой лаком, палочкой батарею противника на карте… Потом его провожают товарищи и толпятся на перроне. Поезд идет в только что занятое Баку… Вот блиндаж — глубокая раковина из бетона… Атака ночью… ранение в ногу! Его берут в плен, чтобы через два года обменять на трех русских солдат.

Он вступает потом добровольно в полк и участвует в подавлении восстания ткачей, потом уезжает в Турцию, потом в Египет… Запутывая следы, он пересек два океана, облюбовав почти безвестную страну на перешейке между Северной и Южной Америкой.

Там он сменил профессию — это было не трудно, потому что «для такой страны, как Россия, — сказали ему, — хватит и двух лет, чтобы стать инженером». Надо было спешить — и он согласился. Сам себе придумав фамилию, какой не слыхал сроду у себя в стране, он получил паспорт и двинулся в путь.

Его — литейщика — одинаково интересовали и формулы плавления металла, и железные законы общественной жизни и классовой борьбы, в которой побеждал марксизм. Эпоха социальных сдвигов ознаменовалась окончательной победой социализма в этой стране, а крушение старого мира грозило космическим потрясением.

Почва уже содрогалась под ногами, по вселенной расходились круги. Она колебалась, эта старая нетвердая кора, и Штальмер не переставал чувствовать под ней тревожные толчки и гулы. Мысленным взором он видел сейчас на океанах черные силуэты кораблей, которые, точно утюги, ползли по взбудораженной пучине, готовые прорваться в моря и заливы этой страны; видел на островах подземные стойла, где крылатые чудовища выжидали своего срока… Все еще идет торговля, когда и кому первому вступить с ней в поединок, но пока не находилось охотников лезть в огонь, и один подталкивал другого… А время идет… Еще несколько лет — и эта молодая страна, ощетинясь штыками и жерлами пушек, возьмет в свои руки весы войны и мира и, пожалуй, начнет диктовать свою волю… Она уже зарабатывает себе право распоряжаться историей.

И вот Штальмер появился здесь, в самом пекле, чтобы все видеть вблизи и быть постоянно готовым.

Это была не наблюдательная вышка, а траншея противника, вернее, его тыл, где скрещивались жизненные узлы хозяйства, главные нервные центры, к которым он приживлялся, чтобы потом, по сигналу, мгновенно разрезать их на мертвые куски. Партийный билет был для него лишь пропуском в котельную, где потом он заложит мину.

Разве только внезапный случай мог сорвать с петель стальную створку его души, но он принуждал себя не думать об этом…

Холод защекотал ему спину. Обломок луны, точно косой нож, воткнулся в синюю мякоть неба и сквозь густоту ветвей, обложенных ватой, сочился желтоватый неживой свет.

Тревожно вскрикнул на шоссе тонкий короткий рожок сирены, огненные фары прорвались сквозь частокол гладких сосен, и на мгновенье пучок лучей махнул по карнизу дачи. Автомобиль повернул к соседней даче, где жил начальник кузнечного цеха.

Штальмер ушел с балкона и запер дверь. В комнатах не горело ни одной лампы, отчего квартира казалась подземельем, где не трудно спастись от вторжения врагов…

Однако заснуть не удавалось долго — мешала в эту ночь какая-то непривычная тишина, — даже посторонние, случайные звуки настораживали его.

Лежа в постели, он курил, ощупью находя пепельницу на стуле, и огонь папиросы тихонько шипел, как подожженный шнур, — и это само собой переключало его мысли… Перед ним возникла беспокойная фигура Авдентова: он указывал Штальмеру куда-то в сторону литейки, которую недавно подвели под крышу, и по-детски наивно смеялся, восторженно вскрикивая: «Смотрите, любуйтесь, люди!»

Штальмер откинул руку, чтобы потушить окурок, и неосторожным движением столкнул пепельницу. Фарфоровый черепок взорвался во тьме бомбой, и в глазах Штальмера молниями метнулись искры, а на стене заныла скрипка. Оглушенный, он вздрогнул и тут же рассмеялся на свою мгновенную слабость.

Минутой позже он думал о Гайтсмане, который годился для него вполне и уже принадлежал ему безраздельно… Их станет трое, если удастся прояснить мутный негатив Ивана Забавы… Вдруг Штальмер судорожно уцепился за железные прутья койки и начал сползать на пол, весь превратившись в один, чудовищно обостренный, слух…

Босиком, обжигая ноги о холодные половицы, он тянулся к окну и, не отводя рукою тюлевую занавеску, глядел сквозь нее, Самообладание изменило ему, воля исчезла, он обессилел в один миг и едва держался на ногах, точно прошел тысячу километров… Первая мысль, что предал Гайтсман, зажгла в нем бешеную ненависть. Он искал наган, чтобы оборвать этот нелепый фарс, который не стоило смотреть до конца, пока доигрывают его другие… Наган лежал в кабинете, в ящике стола, а дверь туда скрипела, а ноги не слушались и подгибались…

— Нет, не Гайтсман, — прошептал он, сцарапывая что-то с голой груди… Ее щемило; там, под этой взмокшей кожей, происходил скоротечный процесс распада всего, чем держался Штальмер. Хотелось пропихнуть себя в какую-то щель, невидимую даже вооруженным глазом, сжаться там и переждать хотя бы день, час, хотя бы одну минуту!..

Он метался по комнате от окна к двери, и скрюченные слепые пальцы натыкались на что-то, но они уже утратили всякую чувствительность. Обессилев, он привалился спиною к простенку и, неестественно изогнув шею и сжав челюсти, чтобы не стучали зубы, косил глаза в окно.

Злые шорохи осаждали его запертую камеру; еще минута — и они ворвутся, оглушат, раздавят!.. Хотелось бежать или ухватиться за что-то, но под ногами была зыбучая бездонная тьма… С яростным нетерпеньем он смотрел в синеву ночи, где развертывался, точно на сцене, последний акт…

К его крыльцу торопливо шли из леса двое. Третий притаился у ближней сосны, — чтобы проследить за балконом, — и темная тень легла от него на снег, перерезая дорогу.

ГЛАВА IX

Сильнее смерти

По иронии судьбы именно в эту ночь, на исходе двенадцатого часа, произошла авария: восьмитонная колонна, с которой соскользнул при установке строп, ударилась в другую, еще не закрепленную на все болты, и обе повисли верхними концами на балке, угрожая ближнему каркасу.

Авдентов еще не спал, когда позвонили об этом с площадки. Вместе с другим инженером, который засиделся у него до полночи, он заехал за Штальмером, чтобы захватить с собой или договориться о срочных мерах.

В спешке Авдентов позабыл предупредить его по телефону, и вот, оставив машину под окном штальмеровской дачи, он вбежал на крыльцо и сильно застучал в дверь.

Штальмер отпер не сразу, — он простуженно кашлял за дверью и хриплым голосом спрашивал:

— Кто? кто?

Дважды пришлось Авдентову назвать себя, пока отворилась дверь.

— Но мне ничего неизвестно, — заикаясь, сказал Штальмер, выслушав короткое сообщение своего помощника. Но тут же начал одеваться, нервно спешил и не попадал в рукава пальто.

— А у меня… грипп… третий день, да! — и опять кашлял. Его глаза были воспаленными, а лицо — бледным. — Ну, я готов… а кто третий?..

— Третий? — не понял Авдентов. — Ах, да… шофер.

Они подошли к машине, и Штальмер, которому шофер открыл дверцу, первым нырнул туда. Авдентов торопил шофера, — до завода было пять километров, а дорогу стало передувать, и старый «фордик» местами застревал в сугробах.

Небо заволакивало кругом, за лесом началась пурга. Привалившись и зябко ежась от холода, Штальмер молча сидел, покачиваясь в своем углу, далекий от всего, что происходило на площадке… Ошибочно приняв инженеров за других людей, он и теперь еще не верил, что уцелел… Действительно, хрупки у страха ноги!

По мере приближения к заводу он понемногу приходил в себя, но у Авдентова возрастала тревога. Почему-то казалось, что там, на площадке, когда устали и продрогли люди, непременно произошло какое-то несчастье…

Уже громоздились в темноте решетчатые остовы цехов, но нигде, кроме литейки, не видно было прожекторов. Освещаемую площадь суживала пурга, и в широких пучках лучей, неглубоко пробивавших мрак, то возникали, то исчезали люди, казавшиеся неестественно маленькими.

Еще не успела остановиться машина, как Авдентов соскочил в сугроб и побежал туда, где черным пятном в пролете выступал кран; вслед за ним подошли молодой инженер и Штальмер. Рабочие поджидали их, сгрудившись с подветренной стороны крана.

За их смену три раза менялась погода: перед сумерками валило мокрое хлопье, потом небо прояснилось и заскрипел под ногами мороз, а ближе к полуночи подул с низовьев реки ветер такой силы, что ломил с ног. Бригада Бисерова, куда недавно пришли Харитонушка и Петька Радаев, пробыла здесь шесть часов; смена уже кончалась, а Бисерову осталось поставить две последние колонны в южном пролете цеха, соединить ригелями и балками и на этом закончить день. Петька Радаев почти окоченевшими руками зачаливал строп за последнюю колонну и подтрунивал над Харитоном.

Тот был одет теплее других — в нагольном полушубке и плаще, с бабьим платком на шее и в башлыке поверх заячьего малахая, — но и это не спасало его от холода. То и дело он приплясывал и похлопывал себя, чтобы согреться.

— А если бы работать пришлось до утра, — пожалуй, и муфту наденешь на руки! — подсмеивался Радаев.

— Ладно, — отвечал старик. — Ты молодой да крепкий, а я только и жив бываю, когда на постельке лежу.

— С кем? — опять засмеялся Петька.

— После наговоритесь, кончать надо, — крикнул Бисеров, направляясь проверить, хорошо ли завязан строп. Но кран начал поднимать колонну. Она приняла уже почти вертикальное положение, и вдруг со всей силой рванулась вниз.

Это произошло так неожиданно, почти мгновенно, что никто не взвидел, и только случай спас Бисерова от верной гибели. Но всех больше перепугался Радаев — виновник аварии, и с этой минуты стал мрачен, раздражен и молчалив: было стыдно и досадно за свою оплошность перед товарищами и перед начальством.

…Авдентов, обходя угрожающее место, выискивал более легкую и безопасную возможность исправить дело. Но оставалось одно: кому-то надо взобраться по лестнице, проползти по тонкой, обледенелой балке на высоте в шестнадцать метров и надеть петлю стропа на конец колонны, чтобы кран поднял ее и поставил на подошву фундамента. Потом поднять вторую. Но кто согласится рисковать жизнью?

Была ночь, хлестал наискосок жесткий колючий снег, обжигая глаза и щеки. Кругом все кипело. Кажется, с каждой минутой усиливалась эта непогодная бесотня, со свистом и визгом проносясь в стальных обмерзлых переплетах.

Повалившиеся колонны осмотрел и Штальмер.

— Оставьте до утра, — сказал он, опасаясь больше за себя, нежели за жизнь смельчаков, которые уже несли лестницу. — Днем виднее, безопаснее.

— Нельзя же так оставлять! — с недоумением повернулся к нему Авдентов. — Все повалит, искорежит.

— Ночь-то длинна ведь, — смешался и Бисеров. — За это время черт знает что может случиться!.. А тут всего и дела, может, на полчаса. — И большинство в бригаде поддерживало его.

Никто не ушел домой, хотя и были разговоры об этом, пока не приезжало начальство. Лестницу уже приставили к колонне, примяв под ней снег, и Авдентов, заметив, что Штальмер отошел из предосторожности в сторону, не собираясь принимать на себя никакой ответственности, обратился к рабочим:

— Ну, товарищи, кто из вас посмелее? Начнем?..

Но двое уже стояли у лестницы, готовясь к решительной минуте, — Радаев и Бисеров.

— Ты полезешь или мне? — спросил Бисеров и почему-то вспомнил Настю, которая давно вернулась домой с занятий и, конечно, уже спит, совсем не подозревая, что происходит здесь.

— Я, — коротко ответил Радаев и стал подниматься по ступенькам.

У Авдентова зябли пальцы в шерстяных перчатках, обжигало ветром лицо. Он стоял, запрокинув голову, и следил за Радаевым. Рабочие следили тоже, грудясь неподалеку от лестницы.

— Снег-то отряхни! — крикнул Радаеву Бисеров в каком-то лихорадочном состоянии. — А варежки сбрось: помешают!..

Но Радаев не слышал, да и обе руки были уже заняты! На высоте в шестнадцать метров, где неистовствовал буран, Петька едва держался на самой верхней ступеньке, откуда надо было ступить на балку, потом лечь на нее и ползти, обхватив ее руками и коленями.

— Осторожнее! — кричал ему снизу Авдентов. — Строп не сразу бери, — примеряйся, держи равновесие!

Кран придвинулся ближе, урчали и взвизгивали в нем шестерни, подбирая стальной канат с петлей на конце. В свете прожекторов, направленных сбоку, мутновато проступала напряженная, прилипшая к обледенелой балке и медленно ползущая фигура Петьки. Все молчали теперь, чтобы ничем не отвлечь его внимания. Поднятая петля стропа уже покачивалась вровень с ним, и верхолаз осторожно одной рукой ловил ее, изо всех сил сжимая коленями холодную сталь. Но петля, отдуваемая ветром, ускользала. Руки коченели от пронизывающего холода, слезились глаза, и каждая секунда промедленья равнялась смерти… Сделав рывок в сторону, Радаев схватил петлю, — и этот миг решил его участь…

Тяжелее камня упал на землю человек, у которого хватило мужества пойти на поединок со стихией…

Бисеров вскрикнул и бросился к нему, Авдентов подбежал тоже.

Раскинув руки, запрокинув серое, землистое лицо, на котором застывало выражение непреодоленного усилия и страха, Радаев стонал, хватая горстью снег. В его открытых глазах, затененных пургой, Авдентов видел лишь проплывающие мутные туманы, в которых гасла жизнь.

Его повезли в авдентовской машине, и старик Харитон со Штальмером провожали его до больницы.

Среди оставшихся на площадке произошла паника, но не было ни споров, ни крика, ни бегства. Сменный инженер — молодой и перепуганный парень, у которого за одну смену произошло два несчастья, — не решался возобновить работу… Монтажники грудились с подветренной стороны и молча курили. Авдентов понимал, что страх сковывает их волю… Никто не полезет наверх, если бы даже и приказал он.

Переждав с минуту, он подошел к ним:

— Да, несчастье, товарищи, но… продолжать надо! — сказал он.

— Начинаем! — ответил чей-то резкий голос, и тут же от группы монтажников отделился один человек. То был Сережка Бисеров.

Была какая-то жесткая, упрямая ярость в нем, и он закричал, размахивая рукой:

— Сенцов! Володька! Куда ты спрятался? Боишься, что ли? — с уничтожающей насмешкой над опасностью произнес Бисеров. И повернулся к Харитону: — Иди, разыщи его… Сию минуту… Куда он, черт, подевался в критический момент!..

— В таких случаях я никогда не прятался, — ответил Володька и пошел к нему, бросив недокуренную папиросу.

— Держи лестницу! — командовал Сережка, стремительный и неуступчивый, которому Радаев оставил доделать незаконченное самим.

Опасность удесятеряла силы, желанье отомстить кому-то за Петьку распалило его, и он, бросив варежки под ноги, начал быстро взбираться по лестнице, не чуя, как обжигает пальцы снег… Он был в эту минуту сильнее смерти, и Авдентов, наблюдая за ним, не дивился его бесстрашию: каждый из них, если бы случилась нужда, не струсил бы теперь наверно…

Бесновались и злобно выли ветра, снежный ливень не прекращался, но люди не ушли до тех пор, пока не закончили установку… Продольные ригеля и балки уже легли поверх колонн, прочертив прямыми линиями этот глубокий беспокойный мрак.

ГЛАВА X

Двоевластие в литейке

В тугих, напряженных ритмах продолжалась стройка, постепенно изменяя обличье прежней лесной округи. Указанные сроки становились ближе день ото дня и властно вторгались в распорядок жизни Авдентова и во все, что делал он.

Аварийная ночь подсказала ему, что Штальмер и прежде умел отстраняться, уходить незаметно в сторонку, когда надвигалась прямая, личная ответственность, — Авдентов оставался как бы один. В несчастьи с Радаевым начальник выгораживал себя тем, что Авдентов не послушал его совета — отложить подъем колонн до утра.

Когда же Михаила потянул к ответу Дынников, то Штальмер мягко выступил в его защиту, ссылаясь на жесткие сроки, на неумение людей работать, на общие трудности, в которых вырастала стройка, и очень жалел Радаева. Однако, говоря строго, Штальмер ни разу даже не вспомнил о Радаеве.

Теперь Авдентову многое не нравилось в работе Штальмера. Несколько раз на собраниях он выступал за иные формы руководства. Он был настойчив, писал докладные Дынникову, спорил со Штальмером, а тот, изредка соглашаясь с ним и будто уступая, продолжал свое: плановую равномерность темпов подменял скачками, авралами, застои в работах — резкими ударами, штурмами одних объектов за счет других, с которыми можно было не торопиться, потому что стояли на второй и третьей очереди; перебрасывал людей с места на место, не дав закончить начатого. Он забывал иногда предупредить своего помощника, и тот, приходя в цех, часто не находил людей на том месте, где были они вчера.

Вынужденный обстоятельствами, Авдентов иногда противодействовал своему непосредственному начальству, получая всякий раз поддержку со стороны монтажников. Он был осмотрителен, но и, рискуя, не страшился, чувствуя свою правоту.

Так началось в литейке двоевластие, о чем скоро стало известно Колыванову и Дынникову.

Несколько дней спустя после аварии Авдентов приказал верхолазам ставить больше болтов в ответственных сопряжениях колонн и балок — и просчитался: болтов не хватало, и клепку пришлось на два дня прекратить. Штальмер возмутился этим «произволом» и пошел жаловаться к Дынникову.

Тот, опросив обоих, дал в приказе выговор Авдентову. Конечно, было проще ему осудить именно Авдентова, который явно заскочил вперед. В какой-то мере, пожалуй, сказались тут опять и личные отношения. Проучив молодого, немного зарвавшегося инженера, Борис Сергеевич подумал, однако, и о Штальмере: начальник цеха виновен был в большей степени, потому что за последний месяц превратился в какого-то регистратора уже свершенных или начатых мероприятий и не умел никогда предотвратить ошибок.

У Дынникова хватило мужества снять выговор, однако он сделал это в такой форме, которая лишала Авдентова права торжествовать победу над уязвленным Штальмером. Оба отступили немного, но это примирение оказалось только внешним.

Такие отношения тяготили Авдентова. Штальмер втихомолку подкапывался, каждое оброненное критическое слово готов был превратить в позорную историю. Особенно возмутила мелочная, ехидная придирка Штальмера, заметившего простую описку Авдентова в докладной. Начальник подчеркнул ее, как ошибку неграмотного человека, и на поле красным карандашом поставил знак вопроса. Михаил видел эту бумажку в руках главного инженера, и желчь разлилась в нем.

«Хитрец и негодяй», — подумал он в сотый раз.

Штальмер отравлял его самочувствие мелочными придирками в разговорах, на совещаниях, будто случайными обмолвками, с затаенной враждебностью глядел на него или, прищурив глаза, молча проходил мимо, ни о чем не спросив, или спрашивал так, словно хотел уличить во лжи или еще в чем-то унизительном и грязном.

Положение Авдентова становилось невыносимым, и он уже подумывал о том, чтобы откровенно рассказать все Колыванову. Но и поднимать весь мусор этих личных, казалось ему, отношений было крайне неприятно.

Он решил до поры терпеть, а когда закончит монтаж, уйти на другой завод. К этому решению вынуждала его и другая причина: ничто в отношениях к нему Марии не изменилось с тех пор, когда он встретил ее на вокзале.

Ее пренебрежение по временам раздражало его так же, как дьявольские хитросплетенья Штальмера. Сегодня он пришел в институт, чтобы увидеть ее, прождал сорок минут, пока закончится лекция.

Но, поговорив с ним недолго и только о пустяках, которые злили его, она ушла, не оставив ему даже маленькой надежды на будущее… Да, она забывала о нем, и это забвенье было, по-видимому, прочно и далось ей легче, нежели писала когда-то в письме… Быть может, лгала она тогда, красиво расписывая ему свои чувства?.. Он не жалел теперь, что порвал когда-то с нею, только досадно было, что после сам погнался за ней и униженно добивался встреч…

Нынче Авдентов был свободен, от работы и часа два бродил бесцельно по лесу с берданкой на плече, которую дал ему для охоты веселый начальник гавани.

Здесь, в лесном просторе, властвовала тишина и умиротворение, которого недоставало инженеру, и легко думалось обо всем, что наполняло жизнь… Свободно текли его мысли… Пред ним вставали густые, таежные леса, замшелые болота, над которыми недавно пролетели с запада на восток его ровесники. Вчера они улыбались ему с газетных полос, красивые и мужественные, любимцы молодой страны, где каждому, кто был отважен и любил ее, открывались широкие дороги.

Потом он думал о Бисерове, о Насте Гороховой, которая недавно уезжала к родным в деревню и привезла оттуда письмо Авдентову… Отец его плотничал на конной ферме колхоза, мать доила коров, а сестра с мужем переселились в районное село, где началась постройка прядильной фабрики. И поистине радовало это стремительное течение жизни!.. Мысленно поговорив с сестрой, у которой уже родилась дочь, Михаил расстался с нею.

Он возвращался уже домой; по сторонам дороги тянулся частокол прямых сосен под белыми шапками. В чистом небе не виднелось ни облачка, а ослепительный снег лежал глубокими сугробами. Приятно погружалась в него нога.

Попалось два зайца на просеке, похожей на ущелье в горах. Авдентов вскинул ружье и долго целился, раздумывая — убить или оставить в живых? Оба успели упрыгать в кусты. Авдентов выстрелил куда-то в воздух и еще улюлюкнул им вдогонку, когда они стрелой пролетели мимо, оставив следы поперек просеки впереди него.

Уже входя в поселок, он вспомнил о Радаеве и так, с ружьем на плече, зашел в больницу.

Закинув руки на подушку, больной лежал с закрытыми глазами, но, кажется, не спал. Инженер присел на табуретку рядом со столиком, где стояли в пузырьках лекарства; Радаев смущенно улыбался, протягивая гостю большую, жилистую руку. Распростертый в постели, он казался необычайно крупным и жизнеустойчивым, — такие не легко поддаются смерти, — только уж очень тяжелой и негибкой показалась его ладонь Авдентову.

Говорить было ему еще трудно, и Авдентов не утомлял расспросами. Он только спросил, хорошо ли ухаживают за ним и навещают ли его друзья.

Больной ни на что не жаловался; друзья не забывали его, и несколько раз приходила Варвара Казанцева.

— Все работают, а я… лежу вот… да на ворон гляжу… И какие они… чудные, скучные. Вчера весь день… сидела одна на дереве… Каркает и качается… даже тоска на меня напала, — говорил Радаев. — А знаете: Штальмер-то здесь, слышь, в обморок упал, когда меня привез…

— Разве? — удивился Авдентов. Он совершенно не слыхал об этом раньше, и очень странной показалась ему такая слабость начальника. — А мы скоро закончим… Приехали специалисты — верхолазы из Сталинграда — проверяют каркасы, подборку ведут… Просмотров находят мало.

— Это хорошо, — сказал Радаев. — Наши ребята старательные… Когда встану, опять на литейку приду.

И Авдентов, пожимая руку, тоже верил в его выздоровление, которое, правда, должно наступить не скоро.

Цех уже остекляли, вели отделочные работы внутри, в тепляках заливали фундаменты для вагранок и выемки для электропечей. Настя Горохова перешла с Варварой в земленабивное отделение, и с утра до синих сумерек они работали здесь. Понемногу, но с каждым днем заметнее, освобождалось от всего лишнего емкое пространство цеха, согретое печами. Его займут скоро машины и агрегаты, первая партия которых находилась уже в пути. В конце февраля прибыли станки для механосборочного.

Настя Горохова по дороге в цех сама видела нынче сотни огромных ящиков с черными клеймами на досках. В ней пробудился интерес к завтрашнему дню своего цеха, и, обращаясь к Штальмеру, она указала на тоннель под полом:

— Там чего поставят?

— А вы работайте, работайте. — И прошел мимо.

Вскоре появился Авдентов, очевидно, разыскивая его. Потом Настя видела, как двое инженеров остановились посреди цеха и о чем-то заспорили. Она подошла ближе и спряталась за выступом стены.

— Мы отстаем, не успеваем к сроку, — говорил Авдентов, взволнованный чем-то. — Я это вижу.

— Видят все — и Колыванов, и Дынников, и главный инженер, но они не в панике, — отвечал Штальмер.

— При чем тут они, когда виноваты мы. Путаемся и путаем других, срываем сроки, сами себе создаем узкие места и просим помощи. Придет оборудование, и цех задохнется.

— Вы большой пессимист, — с укором сказал Штальмер. — Каждый день порождает у вас сомнения… Если вы когда-нибудь получите права начальника цеха, вам будет трудно работать. Я понимаю ваше стремление стать независимым, но… вам пока следует считаться с моим правом.

— Тем хуже для дела! — вскипел Авдентов, и лицо его побелело. — Я вовсе не причастен к интригам и сплетням, на это мастер — вы!.. и заявляю категорически: я ухожу с работы…

— Хорошо, я не держу вас. Доложите Борису Сергеевичу.

Настя не знала причины их ссоры, но ей стало жаль своего человека — Авдентова: он был ей неизмеримо ближе Штальмера. Ей думалось, что Михаил Иванович не останется после этого не только в цехе, но и вообще на заводе, и, сама не ведая почему, решила сообщить об этом Марии Дынниковой.

ГЛАВА XI

Метель

На другой день Авдентов пришел в партком. Однако противник опередил его: Штальмер был уже здесь, и, судя по всему, беседа подходила к концу.

— Как раз кстати, — сказал Колыванов, протянув через стол руку Авдентову. — Садись… и выкладывай свое… Увольняться — не время… Нельзя вразброд идти… Строить надо.

— …и вместе делить заслуженные упреки в отставании, — примиренно улыбнулся Штальмер. — У нас с вами — ни четкой плановой работы, ни конкретного руководства… Я признаюсь…

Начальник цеха большую часть вины взял теперь на себя и обещал «приложить все усилия».

Вслед за этим наступило в литейке примирение, график работ, хотя и туго, но поднимался вверх, и это рассеяло тревогу Колыванова и Дынникова.

Доволен был и Авдентов.

…Маленькая коммуна молодых инженеров все еще жила в бараке, не торопясь переезжать в отдельные квартиры, но уже намечался ее распад: Авдентов целых два месяца прожил на Стрижовой даче и в скором времени собирался переехать в соцгород, а начальник гавани последние дни почти не ночевал дома, — но вовсе не потому, что много было работы. По всей видимости, он «числился уже в женихах», как сказал однажды про него Авдентов.

Сегодня, только уселись за стол, начальник гавани явился. Он был в белоснежной сорочке, от него пахло одуряющими духами. Авдентов обнюхал своего приятеля и подивился его умопомрачительной перемене.

— Ну, родной, и духи-то у тебя смешались… Жених?

— Угу… факт на лице. — Действительно, его лицо необыкновенно молодо светилось и было чуточку глупым. — Иван Забава так изукрасил меня, хоть сейчас в танец.

Избранницу его знали в коммуне и выбор одобрили вполне. Пришлось обстоятельно обсудить, чем ознаменовать это событие, и решили на том — освятить семейное счастье выпивкой.

— А ввиду того, что жених богатый, — категорично заявил Авдентов, — могу помириться только на капитальной выпивке и шампанском.

— Друзья! — взмолился жених, — дорогие члены коммуны! Ну зачем вам подрывать мое семейное благополучие?..

— Не торгуйся, мы в складчину. Но, — угрожающе наступал на него Авдентов, — от твоей тысячи останется не больше половины.

Вся компания направилась в ресторан.

Одели землю плотные глубокие сугробы неизъяснимой первородной белизны. Земля успокоенно спала под ними, и на завихренных снежных холмах играл нежнейший румянец. То была почти первоначальная молодость зимы! Не блуждало ни облачка на чистых горизонтах, а даль была такой просторной и прозрачной, что безграничным казался мир. Солнце западало за гряду лесов, и в тихом морозном воздухе, которым дышалось легко, поднимались над поселком столбы розоватого дыма.

— Точно лес… Красиво! — пришел в восхищенье жених, созерцая эту, обычную в тихие морозные вечера, картину.

— Душе влюбленной мила природа, — пропел ему один из приятелей.

Авдентов перемигнулся с другими и, облюбовав самое чистое и мягкое местечко, подал сигнал… Жениха схватили и сунули в снег, как полагалось по старинному русскому обычаю. Жених не оказывал даже и малого сопротивления, барахтаясь в снегу, смеялся пуще всех.

— Мягче жениной постели, — сказал он, отряхиваясь:

— Но есть разница в температуре, — определил один холостяк, сбивая с его спины снег.

…Ресторан был полон — инженеры, техники и рабочие с женами, целыми семьями, отдыхали тут. Столы были все заняты, и пришлось ждать, а в это время к ним прибавилось еще пятеро.

В отдельной комнате усадили жениха на самом почетном месте, и каждый заказывал себе что хотел, важно докладывая ему об этом:

— Не будет ли с вашей стороны возражений?

Авдентов пожалел, что с ним нет Степана Зноевского, любителя всяких увеселений, и ему стало немного грустно в этом чужом пиру… «Американец» до сих пор не ответил ему на письмо и ничем не напоминал о себе, хотя и клялся — черт! — писать часто.

В пестрый веселый разговор за столом врывались сухие цифры процентов, но и они были так же значительны для всех, как и будущее начальника гавани, который прощался со своим холостячеством и менял одну свободу на другую.

Один развернул газету, и жених, расставляя бутылки, спросил, что пишут в «Правде».

— Тебя поздравляют… с законным браком, — сказал Авдентов.

— Ну?! — по-актерски изумился он, высоко подняв брови. И тут же перемахнул на другое: — А слыхали, друзья, об английском заводе недалеко от Лондона?.. с нами одновременно начали строить… не вышло… Заводик проглотил у них двадцать миллионов рублей — и теперь законсервирован. Штальмер говорит, будто бы никак не могут дорыться до материка под Темзой, чтобы положить фундаменты для силовой станции и других тяжелых сооружений… Детские сказки! Кто в них поверит!

Он кое-что еще рассказал о мертвеющих корпусах заводов в других странах; вести были свежие, и его спросили, откуда вычитал он.

Начальник сослался на журнал, приобретенный им сегодня, и передал его Михаилу.

Авдентов начал читать вслух… ухудшение экономической конъюнктуры, начало нового кризиса, снижение деятельности мировых гигантов автостроения. Упадок сбыта, Форда выживают из Англии, облагая огромным налогом; его просто гонят, потому что он опасный конкурент. Он покупает тогда участок земли в Италии для завода, но министр устно запрещает стройку — там тоже боятся, выживают Форда и, по-дружески приятно улыбаясь, указывают на дверь…

Автор писал дальше о советском рынке, емкость которого безгранична. Не кончив этой статьи, Авдентов вдруг умолк: страница мгновенно приобрела лицо с карими острыми глазами, с улыбкой хитреца, с крылатыми и темными бровями… Оно лукаво подмигивало Авдентову, захваченному врасплох: «Знай наших. Мы сюда не спать и не глазеть приехали…»

Авдентов проглотил эту пилюлю, но от нее было только приятно внутри, как от рюмки доброго вина, выпитого с самым лучшим другом…

Он потер лоб и еще раз посмотрел на фамилию автора. Внизу страницы, чуть в уголке, стояло скромное: «С. Зноевский».

Так вот как напомнил о себе Степан, мистер Знойсон, ловелас, любитель приключений, сумасбродная, золотая голова!..

В продолжение всего вечера Авдентов чувствовал себя так, словно рядом с ним пировал, острословил и хохотал Степан.

Под хмельком молодые люди заспорили потом об уравнениях Максвелла, легших в основу всей электротехники, потом — о романах Поля де Крюи и даже о «Крейцеровой сонате», которую недавно, готовясь к свадьбе, прочитал жених. Авдентов утверждал, потягивая шампанское, что фраза «Жена ученого должна быть больше матерью, чем возлюбленной», принадлежит Крюи, а жених опять спорил, — и в наказанье посылали его в буфет за папиросами. Авдентов пожалел его и пошел с ним.

У буфета Сережка Бисеров загружал свои карманы яблоками, а поодаль от него, под высокой пальмой, стояла девушка в красном берете, кутаясь в меховой воротник.

— Ну как живем? — спросил его Авдентов, хотя сегодня в литейке встречались десяток раз.

— Все в порядке. Живем. Отмаялись. Квартира двадцать семь метров, простор, честное слово!..

— Теперь и жениться можно, — улыбнулся Авдентов, мысли которого шли по прямой.

— Уже… на днях просватался… Вон моя женка. Не узнаете?

Под пальмой стояла Настя Горохова. Заметив, что Авдентов и Сергей глядят на нее, Настя зарделась, не зная — подойти ли к ним, или ждать тут, у двери, а когда оба подошли к ней, неловко протянула руку Авдентову. Тот смотрел на нее странно внимательным взглядом, потом сказал:

— Ну вот и хорошо. Нашли друг друга, теперь будете вместе. Желаю счастья. — И притронулся к ее плечу, на котором таял снег.

Молодая пара шла через зал, а он почему-то думал, что это — Мария, и будто именно ей, а не Насте, пожелал он счастья с другим под этот величественный и торжественный гром оркестра.

Компания засиделась до того последнего часа, когда лампы гасли одна за другой; официант уже третий раз подходил к столу и вежливо просил оставить помещение.

Разгоряченные вином, беседой и дружбой, которая стала как-то романтичнее от женитьбы начальника гавани, инженеры вышли из ресторана.

Шумела сырая с дождем метелица, дул восточный ветер, залепляя глаза. Желтые фонари тянулись в два ряда по сторонам шоссе, теряясь в густом, беспокойном тумане ночи.

Подняв воротник пальто, Авдентов шел молча, прислушиваясь только к самому себе… В его взволнованной груди вьюжила тоже метелица, застилая чьи-то знакомые дороги. Чего-то желая и не угадывая, куда-то стремясь и жалея расстаться с близким, привычным, он мысленным взором вглядывался в прошлое и припоминая встречи, которых желал постоянно, — но ни одна из них не принесла оправдания его надеждам…

Город засыпает, кружит снег, лежит прямиком дорога в город, и мутное зарево едва белеет над ним. Все еще звучит где-то музыка оркестра, но она уже не та… будто доносит сюда тихий ветер какую-то плавную и грустную мелодию, и хочется слушать без конца.

Может быть, это была вечная мелодия любовной грусти, полураскаяния и невольных желаний… Нет, он уже не винил себя за прежнюю ошибку юности, оправдывал во всем Марию, и теперь не было в его сердце ни ревности, ни зависти, ни зла. Если бы ему случилось встретить ее сегодня, то, наверно, сказал бы так: «Люби, люби, Мария, кого подсказало твое сердце!.. Живи, будь счастлива с Борисом… Наша жизнь озарена не только чувством… и я, и ты, и Дынников — все мы строим свою дорогу!..»

В раздумье он не заметил, как навстречу ему, пробив мглистую завесу, выкатилась машина, и он едва успел посторониться. То было лишь одно короткое мгновенье, но Михаил узнал, кому принадлежала она… Тяжелый «линкольн» промчался мимо, и красный огонек почти мгновенно погас. Там, конечно, сидели двое…

Да, две жизни пронеслись из тумана в туман, чтобы в последний раз напомнить ему о навсегда ушедшей и невозвратной юности…

Они ввалились в барак веселой ватагой, прихватив еще двоих на ночлег, кому далеко было идти, и, помня правила внутреннего распорядка, громко уговаривали друг друга не шуметь. Но прошло добрых полчаса, когда, наконец, угомонились.

Сторожиха, полуоткрыв дверь, окликнула Авдентова и подала письмо.

Под шум метели и завыванье ветра Михаил перед сном читал короткое посланье друга:

«У нас, в городе «желтого дьявола», властвует золотой телец и слышится речь пятидесяти наций. Здесь тесно небоскребам и людям, а мне — хорошо! Я восторгаюсь и ненавижу, но жаден ко всему.

Литейное дело начал с азов, в качестве простого рабочего, а теперь обтачиваю блоки моторов. Рядом со мной — великан негр Ло-Ло, скалит на меня крупные, ослепительно белые зубы и ворочает белками глаз. Он чрезвычайно симпатичен, славный исключительно, и я влюблен в него по уши. А как работает, посмотрел бы ты!.. Пятипудовые блоки он вертит в руках, как буханку хлеба, и я любуюсь, глядя на него.

Он решил ехать со мной, и я привезу его. По моим рассказам он знает тебя и шлет привет.

Свободного времени нет ни минуты. Пружина во мне нагрелась, трещит, но верю, выдержит: осталось уже недолго, и я — помчусь на родину! Ты не поверишь, я тоскую по ней и высчитываю на бумаге, с карандашом в руке, в какой день и час вступлю на советскую обетованную землю!

За откровенность — спасибо… А я, между прочим, еще тогда у моря раскусил, что ты говоришь о себе, а не о брате, но пощадил тебя.

Ничем не могу помочь, особенно отсюда. На всякий случай тебе полезно помнить Соломона — умница был парень! Он постоянно носил на руке перстень, на котором было написано: «Все проходит, пройдет и это».

Другого ничего не могу посоветовать взрослому младенцу, но я бы, в твоем положении, облюбовал в девичьем прекрасном лесу самый чистый и нежный ландыш и украсил бы им свою грудь — сердце. Перевяжи свою ранку и перестань думать, что она неизлечима…

В жизни надо уметь кое-что понять вовремя, а если не удалось, то вовремя и позабыть, чтобы легче было идти вперед.

Сам знаешь, что всякие грусти расслабляют тело, а нам еще многое нужно создать.

Гуд бай, мой милый. Скоро увидимся…».

ГЛАВА XII

Возвращение Степана

Почти круглые сутки шел в литейном монтаж оборудования и было такое нагромождение дел, что Степану Зноевскому надлежало с первого же дня включиться в работу. Но он оставил этот день для себя.

Прямо из кабинета Дынникова Штальмер привел его в цех и представил новичка своему помощнику — Авдентову, сделав над собой заметное усилие, чтобы спрятать свою застарелую вражду.

Оказалось, что они не только знакомы, но и учились вместе, к тому же — друзья, и это известие заставило Штальмера приятно улыбнуться.

— Ну тем лучше… Лучше сработаетесь. Я доволен всяким подкреплением, а вы для нас — находка, — сказал Штальмер Зноевскому.

Степан был пониже ростом, но шире в плечах, хорошо сложен и прекрасно одет. Его лицо — продолговатое, чисто выбритое, с сизым подбородком, черными изогнутыми, как крылья стрижа, бровями, немного строгое, — выражало внутреннюю силу, уверенное, чуточку дерзкое сознание этой силы, которой хватит надолго и для больших дел.

Михаил любовался им, радуясь благополучному его приезду, и ждал, что ответит Степан на комплимент Штальмера.

Но Зноевский только слегка повел бровью и тут же переключил разговор на деловую тему, задавая вопросы в отточенной, какой-то граненой форме.

Штальмер вскоре оставил их вдвоем, дружелюбно откланявшись и пожав обоим руки.

Но и Зноевский пробыл в цеху не больше десяти минут, потому что начиналось производственное совещание по монтажу вагранок.

Едва закончив смену, Авдентов прибежал в гостиницу и утащил Степана к себе на квартиру. На столе было наставлено столько, что вполне хватило бы на четверых.

— Судьба!.. Значит, опять вместе, — быстро сказал Степан.

— Да, вместе. Я тебя сегодня никуда не отпущу, — заявил Авдентов со всей категоричностью и помогал другу раздеться. — Сколько дней ехал?

— Это — первый вопрос, за которым последует сотня других, — засмеялся гость, усаживаясь на диван. — Впрочем, сначала покажи квартиру.

У Михаила было две комнаты. Идя прихожей, он обнял Степана и привел к столу… В темных окнах виднелись сосульки, слышалась первая весенняя капель. Приятно было пить за встречу, за Родину и раннюю весну…

Рассказывая об Америке, о заводе Форда, о жизни и нравах людей, за которыми жадно наблюдал почти девять месяцев, Зноевский и сам в свою очередь торопился узнать, что и как происходило в стране за время его отсутствия. Спрашивал и о том, много ли здесь, на заводе, иностранных инженеров, как они работают и как относятся к советским инженерам, и об очередных работах в литейном цехе.

И Авдентов рассказывал.

— А как твой Ло-Ло? Почему не приехал? — вспомнил он.

— Ло-Ло закончил печально. Обстоятельства сложились так… Он нашел себе «лучшую девушку в мире» и много говорил мне о ней. Я видел ее, она работала крановщицей.

Ло-Ло скопил денег, отпраздновал свадьбу… но тут начались несчастья, одно за другим. Администрация уволила его по заявке босса. Ло-Ло пошел упрашивать и будто бы сказал что-то резкое…

— Я не верю в это, — продолжал Степан. — Негры — прекрасный талантливый, трудолюбивый народ, они вежливы и очень осторожны в обращении с белыми, особенно Ло-Ло. Дело в том, что самая ничтожная обмолвка, необдуманное слово там влечет за собой шантаж и дикую расправу… Он в конторе ничего не добился, а тут, вдобавок ко всему, на обточке запорол два блока — впервые за десять лет работы!.. Мастер обозвал его скотом и негодяем.

Ло-Ло воздержался от решительного ответа, работал молча, но следил за его рукой, чтобы перехватить ее, если босс попытается ударить. Ло-Ло был так силен, что мог сложить крепыша босса вдвое и выбросить в окно, но не сделал ни малейшего движения. Непротивление привело босса в бешенство: ему не удавалось спровоцировать Ло-Ло на грубость.

— Я хочу сказать вам: вы плохо делаете свое дело… вас не штрафовать за это, а гнать… О-о! да вы, кажется, пьяны! — Мастер обрадовался, что нашел, наконец, средство, чем вызвать гнев негра.

Тот не пил и до свадьбы, а после нее даже курить бросил, чтобы каждый цент сберечь для семьи.

Как можно спокойнее Ло-Ло ответил:

— Все знают, что я не пью совершенно, штраф заплачу по закону, но больше брака не будет. Даю слово…

Говоря это, он знал, что рискует многим — нынче же или немного позже все равно выбросят с завода, — но ему ничего не оставалось делать.

Наутро, придя в цех, он заполнил весь барабан блоками. К его изумлению, первый блок вышел испорченным.

Босс стоял рядом — уже наготове, — и ждал. Для Ло-Ло не было тайны в причине брака: он понял, что это — каверза мастера. Ло-Ло выключил ток и пошел к выходу.

Рабочие следили за происходящим, не прекращая своей работы. Босс нагнал его и бросился с кулаками; все ждали драки, но Ло-Ло поймал его за руки и, схватив в охапку, понес цехом к двери. Там он слегка толкнул его, чтобы за этот короткий миг успеть самому прошмыгнуть в дверь.

Их обоих уволили. Вечером в одной из газет появилась сенсация: «Пьяный негр оскорбил жену босса… Некоторые из белых пробовали задержать хулигана, но он вытащил револьвер и поднял стрельбу, ранив двух дам и одного ребенка…»

— Ты что, не веришь? — спросил Степан, заметив удивление на лице друга. — У них, брат, этак… Не знаю, чем кончится эта история, а пока Ло-Ло сидит в тюрьме. Жаль… Знаешь, глаза у него были темные, большие, каштанового цвета и очень грустные…

После долгой паузы Степан взглянул на свои часы. Они блестели чистым серебром, мягкий звон их подобен был четкой и тихой музыке.

— Да, в нашем доме все-таки лучше… роднее… Ого, уже два часа! Пора идти спать.

Михаил всполошился, убеждал остаться ночевать у него и даже придумал, что сейчас гостиница уже заперта.

— Я тебя здесь устрою — и спи, сколько хочешь… Мне завтра в восемь, а ты можешь спать до полден… Включишь чайник, а еда — на столе.

Степан уступил его просьбам.

Они улеглись — гость на постели, а Михаил на диване, но не спалось обоим. Они не гасили огня, потому что Степан привык в Америке читать перед сном, и Михаил дал ему том стихов.

Листая страницы, Зноевский отыскивал знакомый стих и читал по памяти:

Люблю отчизну я, но странною любовью, —

Не победит ее рассудок мой…

— А нам-то ведь понятно теперь? — сказал он в форме вопроса. — В особенности мне: есть с чем сравнить… Но ты не сказал о главном… как у тебя с Марией?..

— Все так же. Вначале встречались изредка, а теперь не вижу совсем. Я думал уже уехать куда-нибудь… и начать сначала вторую половину жизни. Это единственное правильное решение. Недавно я увидел их в машине… ночью… и знаешь, мне показалось: мимо меня пронеслись две жизни из тумана в туман… Это было прощание, и я — пережил его… Ты понимаешь меня?..

В этих размышлениях была, конечно, правда, но Степан подсказал ему несколько иное решение:

— Ты скажи ей, что уезжаешь навсегда… и посмотри, как это отразится на ней… И тогда будет ясно. — Эта мысль полюбилась Авдентову, но он еще не знал, стоит ли воспользоваться ею. — А порывать с заводом я не советую. Впрочем, тебе виднее. — И после долгой паузы спросил: — А Ринку Соболь не встречал больше?

Кроме того, что писал в Америку, Михаил ничего не мог сказать ему о прежней спутнице.

— Ты все же помнишь о ней?

— Нет, так, к слову, — невнятно пробурчал Степан и потянулся к штепселю, чтобы погасить свет. — В голове шумит немного… а у тебя?.. тоже… Ну и отлично. Спокойной ночи. — Но, помолчав немного, спросил опять:

— А Гайтсман — дядя ее — здесь?..

— Да, здесь… исключен из партии…

— За что?

Уже почти засыпая, Авдентов буквально в пяти словах определил политическую физиономию бывшего редактора, упомянув напоследок, что Гайтсман притих где-то в одном из гаражей завода.

Степан никогда не знал этого человека, чужая история не заинтересовала его, да и фамилия всплыла в памяти случайно.

ГЛАВА XIII

У Гали — самый лучший цех

Приближался день пуска завода, и потому в цехах кипело необыкновенное оживление.

Особенно людно было в механосборочном — самом большом по размерам… Он представлял собою какую-то огромную выставку, где собраны тысячи новейших станков, еще не побывавших в работе. Поставленные в ряды, в секции, они воплощали в себе опыт мира за столетия, точнейший математический расчет и ту моторную силу, которая пока еще только просыпалась в них.

Мастера, наладчики, инженеры, словно разводящие, расставляют новичков (а таковы здесь все!) по местам, объясняют, показывают, пускают станки. После них рабочие поодиночке пробуют сами, приноравливаются, нерешительно трогают рычаги, педали; тут и там взрывается гул моторов, слышен шум, дзиньканье и шелест станков, работающих на холостом ходу. Затем все затихает, чтобы возникнуть в другом месте. Самые разнохарактерные станки, каждый особого назначения и свойства, со своей, только ему присущей формой и скоростью движения, со своим, отличным от всех звуком.

Сопровождая наркома на этот парад машин, Колыванов и Дынников идут за ним следом, и трогательное волненье заметно в их речи и взглядах.

Нарком, седой и тучный, но очень подвижный человек, с белыми опущенными усами, озирает цех беглым, но зорким, охватывающим взглядом. Ему не нужна здесь торжественность встречи, он хозяйственно осматривает станки, подходит к рабочим, многие уже знают его давно, и в громе рукоплесканий и криков, в улыбках — восторженных и ясных — выражают свою радость.

Скопление людей в проходах становится с каждой минутой гуще. Сюда пришли из всех цехов, из конторы, из райкома, с механической базы, с завода бетонитовых камней, с толевого, из гаража, — и все идут, идут, заполняя цех…

На строгальном станке мастер обучает трех девушек, среди них и Галя. Очередь до нее еще не дошла, и она с душевным трепетом ждет, когда мастер скажет: «Митрофанова, теперь попробуйте вы». Она, конечно, пустит станок, но вдруг в ту минуту подойдет к ней нарком?.. И ей сделалось страшно при этой мысли, и хочется, чтобы у станка была не она, а другая… Надя, Ольга, а лучше всего сам мастер!..

Но случилось именно то, чего она боялась: когда подошел нарком, ей приказали пустить станок… Руки у ней задрожали, сердце застучало почти до боли. Молча глядели на нее большие, выразительные глаза наркома, они улыбались, от улыбки будто шевелились его усы, и что-то бесконечно родное, отцовское проглянуло в его лице.

Галя чувствовала, как горят у ней щеки, виски, шея; с какой-то торопливой радостью нажала она один рычаг, второй, третий, — и вот станок начал свою работу. Мерное движение рабочей части сопровождалось двойственным приятным звуком — гу-у-дзинь, гу-у-дзинь… Галя уже не робеет, руки лежат на рычагах, а нарком стоит рядом, тут же стоят Колыванов и Дынников.

— Хороший и точный станок, — говорит нарком и обращается к Гале: — Вам сколько лет?

— Скоро девятнадцать… а на станке учимся пятый день, — прибавила она и очень смутилась, что сказала невпопад. Нарком не придал значения ее обмолвке:

— Молодежь… золотая, счастливая пора, — сказал он, взглянув на Дынникова. И потом снова к ней: — Учитесь, учитесь… «Цинциннати» — отличный станок… на нем и работать надо отлично… берегите его. Это богатство ваше…

— Я буду стараться…

— Вот так и уговоримся… а в следующий раз, когда приеду сюда, вы расскажете мне, как выполняете план.

— Полторы-то нормы я все равно выполню, — второпях, смущенная сказала она, не успев обдумать. И только потом, когда ушел нарком, она поняла, что это была с ее стороны оплошность… Но теперь ей ничего не оставалось делать, как только выполнять это ответственное обещание… С этого дня она почувствовала себя обязанной хорошо работать…

Любопытство пригнало сюда Володьку Сенцова и Бисерова. Но пока продолжалась беседа, ни один из них не решился подойти ближе. Они слышали, как Матвей Колыванов у следующего станка кого-то спрашивал:

— Ну как?.. Пойдет?

— А вот испытание покажет, — отвечал ему наладчик, потому что экзамен еще впереди и нечего пока сказать больше.

В другом отделении цеха, где столпилось много народу, Бисеров протискался к самому станку, чтобы все увидеть своими собственными глазами. Он протянул даже руку, намереваясь потрогать зубчатый отполированный диск, но его руку оттолкнул мастер, и в тот же миг диск завертелся с вихревой скоростью, делая одновременно движение по наклонной оси, да и сам станок отклонялся, точно рычаг, то в одну сторону, то в другую, повторяя неизменно эти движения, будто кланялся. Сумма разнообразных согласованных его действий создавала впечатление строжайшей закономерности, непостижимой для рассудка. Как ни вглядывался Бисеров, сдвинув брови от напряжения, но так и остался для него этот «Глиссон» неразгаданной загадкой…

Долго бродили Сенцов и Бисеров по цеху, любуясь и изумляясь величию и красоте созданного, и было у обоих столько впечатлений, не испытанных прежде, что утомились больше, чем на работе.

— Владимир, не сюда ли перейти нам, а? — не утерпел Бисеров. — Честное благородное, у Гали самый лучший цех!

— Так мы же записались в кузницу? Неужто бросать и, не отведавши дела, менять профессию?.. Неудобно.

— Я — к слову… уж очень здесь станки занимательные. Видал: кланяется? А научиться и на таком можно. Захочешь, всему научишься. На молоте — тоже не просто: точность удара нужна, а удар — пять и восемь тонн… Ахнет — так, пожалуй, на ногах не устоишь, — и Сережка улыбался, почесывая висок.

— А вот попробуем…

День был у них выходной; Бисеров вернулся опять в цех, чтобы еще раз поглядеть на станки, а Володька пошел в кузницу.

Тем временем Настя Бисерова направлялась в свой цех. Земля еще не просохла, в незасыпанных канавах и ямах стояла еще вода; в низинке и в лесу, который виднелся неподалеку отсюда, проступала молодая зелень. Откосы Стрижовых гор, освещенных солнцем, терялись в дали, затуманенной теплой весенней дымкой; в глубоких глинистых оврагах лежал грязноватый снег.

Много людей попадалось ей навстречу, знакомых и незнакомых; бежали машины, обгоняя ее. Вдоль шоссе, идущего к городу, уже начали сажать акации и липы, рыли под клумбы землю. Настя мечтательно думала о том недалеком будущем, когда к этим цветам потянется ручонками ее ребенок с голубыми васильковыми глазами, как у Сергея… И солнце, и молодость весны, и белые стены цехов со стеклянными и бетонитовыми крышами, огромными, как городская площадь, и суетливое движение машин — радовали ее.

Она зашла на склад, чтобы взять там вязанку метел. У ворот кузницы остановилась отдохнуть, и тут встретил ее Володька.

— Помочь, что ли? — спросил он, здороваясь за руку. — А почему сама несешь?.. Для подноски другие люди имеются.

— Да все занятые, торопятся… а мы с тетей Варей цех хотим подмести.

— Тогда взяла бы поменьше: сила в тебе не мужская ведь, — говорил он, перевязывая метлы потуже. — Я сам тебе донесу.

Легко вскинув вязанку, он шел рядом с Настей, сторожко посматривая на встречные машины. Он что-то сказал, а Настя не расслышала и переспросила.

— Говорю: заводище какой построили! Труда сколько положено — страсть!.. Никогда в жизни того не бывало.

— Еще бы… я все гляжу на свой цех, и душа радуется: он всех лучше.

— Как же, свой труд, своя радость. Осталось машинами овладеть, а там… — и, не досказав, кивнул в сторону кузницы, откуда неслись гулкие ухающие удары молотов: — Слышишь? Началось! Скоро такой гул пойдет — любота! — произнес он и посмотрел в глаза Насте, озаренные внутренним светом и улыбкой. — В литейке-то у вас все закончили?

— Нет еще… Уже немного осталось. Приходи, посмотришь, — приглашала она. — Вчера «Осборны» начали ставить. Народу было полно, и нарком приходил, — радушный такой, разговорчивый… А нашего-то нового инженера видел? нет?.. Ну черный такой, глазастый, и брови разлатые, и все трубку сосет…

— Из Америки, что ли? — спросил Сенцов, охотно слушая ее пеструю речь.

— Наш, доморощенный, только жил там. Степан Зноевский. Наши-то чуть не бегом по цеху бегают, а этот — не торопясь, с оглядкой. Вроде гуляет, а все видит. Походил везде, огляделся — да и начал Штальмера-то экзаменовать: это зачем, да это почему?.. кто делал?.. При нем обе электропечи ставили и конвейер разливочный, — во все сам вникал. С Авдентовым-то они приятели. Тот уходить собирался из-за Штальмера, а Зноевский, похоже, выручил его…

Она перечисляла все, что знала о цехе, о людях, или о чем догадывалась, и невольно речь клонилась к тому, что цех ее — особенный, любопытнее прочих; в нем — огромные печи, вагранки, воздушные и подземные конвейеры, и много-много всего появилось за самое короткое время.

ГЛАВА XIV

Испытание

Десять машин «Осборн» стоят неподвижно, — черные, почти без блеска, а рядом с ними тянется лента конвейера. В проходе на полу перемешивают черную землю. Двое принимаются просеивать ее в больших грохотах — ситах. Авдентов берет на пробу горсть, бросает на пол, — и ком земли разломился на несколько частей.

Такая земля годится в работу. Он кладет модельную доску на стол, прочищает сжатым воздухом, Настя следит за Авдентовым, видит, как прыгает квадратное сито в его руках, как наполняется модель землей, как трамбует ее машина.

— Ну теперь пробуйте вы, — предлагает он и, завидев мастера, оставляет работниц на его попечение.

Рядом с этим отделением длинной петлей проходит второй разливочный конвейер. Тут грудится толпа вокруг Степана Зноевского, и он рассказывает, с какой скоростью пойдет лента конвейера и как надо разливать жидкий металл.

— А как же так? — недоуменно, почти со страхом глядит на него Харитонушка. — Ежели она в глаза пыхнет?

— Кто — «она»?

— Да вот эта самая… Как ее?.. жидкость, металл горячий. Свету вольного не взвидишь и навек слепым останешься. Кому охота?.. Приспособленье должно быть.

Зноевский смеется, и люди смеются вокруг него. Он велит принести «ухваты» с тиглями — небольшими ковшами, стенки которых вымазаны огнеупорной глиной. Люди берут «ухваты», становятся в очередь, по двое подходят к Зноевскому и осторожно, как требует он, медленно наклоняют тигли, будто выливают из них металл.

Эти простые движения с порожней посудой занимают немного времени, — главное еще впереди, когда в вагранках закипит металл, когда завоет пламя в электропечах и польется с громом тяжелая струя расплавленной массы. Зноевский говорит, и его слушают напряженно. В глазах Харитонушки отображается страх перед надвигающимся огнем и металлом; он ежится, молчит, ни о чем больше не спрашивает, хотя десятки разнообразных вопросов мучают его теперь.

До этого дня все было ясно: он имел дело с землей, владел хорошо лопатой, — больше ничего не требовалось. Потом подтаскивал доски, грузил бочки с цементом, — там было нужно старание и немного смекалки, чтобы дольше не устать. По вечерам ходил на курсы, а на площадке помогал верхолазам. На этом деле требовалась другая сноровка: рассчитать время, надеть петлю стропа на конец балки — и она пойдет вверх. Вскоре он постиг и ремесло верхолаза, только по причине возраста своего не забирался высоко, а все — где пониже и попроще. Но и тут в руках у него был холодный металл.

Теперь все менялось; следовало уже учиться обращению с огнем, с расплавленным чугуном. Его не возьмешь в руку, к нему не прикоснешься рукой в голичке… Бежит металл, бежит лента разливочного конвейера, людей много — и никогда, никогда не прекращается это размеренное по секундам движение — и здесь, и рядом в отделении, и в соседних цехах, — во всем заводе!.. Старику стало страшно от этой движущейся на него лавы, в нем треснул и переломился какой-то стерженек, который держал его на протяжении долгих и трудных месяцев стройки.

— Не пойдет! — выкрикнул он панически, и бледное вытянутое лицо, с густой белой бородой, передернулось.

Зноевский повернулся к нему:

— О чем ты это?

— Завод не пойдет!.. Не может пойти такая махинища!

И хотя этот нервный, панический крик был только следствием долгого напряжения и усталости, но, как первая весть о поражении, ошеломил многих.

Настя Бисерова подошла к Харитонушке, который глядел на нее распяленными, но невидящими глазами, и ворчливо сказала:

— Ежели самому померещилось, так молчи, а народ зачем мутить?.. Народ сам про себя знает. — Не иначе и сама она поддалась той же мысли.

Зноевский смотрел на старика долго, потом на лице — спокойном и чуть насмешливом — дрогнула улыбка:

— А ты иди отдохни… помойся, закуси хорошенько, выпей рюмочку «с устатку» и ложись спать… А утром голова посвежее будет.

— Ловко ты ему распределил, Степан Аркадьич! Спланировал! — крикнул пожилой литейщик-сормович. — Кругом засмеялись. — Он так и сделает, факт!

— А что? — встрепенулся старик, подбодренный душевным словом инженера и дружным смехом своих людей. — Такие корпуса воздвигли — да не выпить, да не поспать?.. Тогда и жить на белом свете не надо… А завод, он, конечно…

— …Пойдет, пойдет, — досказал Зноевский, чтобы и следа не осталось от панически тревожного вскрика Харитонушки.

Испытание начиналось в десять часов утра, но Бисерова Настя пришла в литейку спозаранок и ничуть не удивилась, застав здесь других женщин, которые прибирали цех. Казанцева сметала щеткой с конвейера пыль, осевшую за ночь; они подмели пол, прибрали инструменты, кое-где оставленные рабочими.

Вскоре начали собираться литейщики, потом появились инженеры — Зноевский, Авдентов, Дынников, вслед за ними Колыванов, Штальмер и главный инженер, а малое время спустя привалило столько народу, что стало тесно в проходах.

Бисеров не сразу отыскал в толпе своих — Варвару Казанцеву и Настю Бисерову. После к ним присоединились Володька Сенцов и Галя; потом пришел Харитон Майколов, который уже не отходил от них.

Время истекало, все заметно нервничали, нетерпеливо поджидая американского эксперта. Авдентов посматривал на часы: мистер Брайсон все еще не появлялся.

— Сейчас приедет, — негромко сказал Зноевский, но так, чтобы услышали и другие.

Брайсон, действительно, знал свое время и приехал точно, минута в минуту. Его сопровождали пожилой инженер — представитель одной американской фирмы, и высокая худосочная девица, лет двадцати пяти, в роговых очках, — переводчица.

Лицо Брайсона было холодным, бесстрастным и не выражало ровно ничего. Он закурил неизменную свою трубку, с которой видели его прежде; толпа расступилась нешироким коридором, чтобы пропустить иностранцев, идущих прямо к конвейеру.

Рабочие, наладчики, инженеры разных цехов отступили еще, стали кольцом, и все следили только за Брайсоном, не пропуская ни одного движения его, ни жеста.

Он молчал. Размеренным шагом обходил разливочный конвейер, делал свое дело не спеша, не замечая ждущих нетерпеливых взглядов. Потом присел на одно колено, левой рукой оперся на край ленты и начал мерить линейкой. Всем стало вдруг ясно, что выверяет он не сантиметры, а миллиметры и доли их, почти невидимые глазом.

Он что-то сказал, ни к кому не обращаясь. Девица еще не успела перевести вопроса, как Зноевский ответил эксперту по-английски и потом уже для всех:

— Подгонок во время сборки не было.

Но переводчица, как бы не удовлетворенная его ответом, передала вопрос Брайсона, а ему — ответ Дынникова, слово в слово совпавшей с фразой Зноевского.

Нетрудно было понять, что девушка удивлена, неожиданно натолкнувшись на человека, знающего английский язык, и недовольна тем, что ей мешают выполнять ее обязанности. Зноевский больше не вмешивался. Брайсон лазил везде, щупал, осматривал, но это было только начало: он еще не испытывал! И вот он поднялся с земли.

— Мистер Брайсон просит пустить конвейер, — сказала девица ровным голосом, не подчеркивая какого-либо слова.

Итак, начиналось главное!.. Все затихли, впились глазами, подступили ближе. Настю оттеснили в сторону, а она тянулась, поднималась на носки, но видела теперь только длинную дымящуюся трубку американца… Хотя бы по ней, по этой спокойной струйке голубого дыма, пыталась она определить мнение эксперта.

Кто-то включил мотор, Настя рванулась вперед, пробилась на более удобное место. Конвейер дрогнул, звякнули ролики, и вот уже ползла, равномерно гудя, его широкая стометровая лента… Вот прошла перед глазами отчеркнутая мелом пометка на одной из плит, потом — все дальше, дальше… Вот она сделала полный оборот и вернулась обратно. Конвейеру дали второй прогон, скорость его меняли: три метра в минуту, четыре, шесть, девять!

— Мистер Брайсон просит рабочих сесть на ленту, — перевела девушка, вслед за неразборчивым бурчаньем эксперта.

«Что он, сломать хочет?» — стрелой вонзилось в сознание Насти, и она болезненно насторожилась. От тесноты ей стало трудно дышать.

Несмело, по одному, потом смелее монтажники, литейщики уселись на плиты, точно дети на карусель… Конвейер не сдал и под этой нагрузкой.

— Идет! — крикнул Харитонушка, но кругом строго на него-зашикали.

Брайсон молчал, слушал звук роликов, и лицо его, с плотна сжатыми, тонкими губами, оставалось прежним.

Запустив руку в широкий карман, он вынул бронзовую монету, жестом приказал рабочим слезть и, нагнувшись, поставил монету ребром на плиту… Конвейер шел, и вместе с ним шел эксперт, придерживая монету пальцем, чтобы не упала. Потом мгновенно (никто не заметил даже) он отнял руку, — и вот, не придерживаемая ничем, стоя на узком своем ребре, бронзовая монетка плавно пошла по кругу.

Насте стало страшно и как-то холодно внутри, — она не видела ничего больше, кроме этого желтого, тускло и зловеще поблескивающего кружка, — он не падал!.. Кажется, остановилось время, все замерли, и только Брайсон — спокойный, неумолимый — неслышными шагами шел вслед за монетой, точно крался, не спуская с нее цепкого взгляда. На повороте монета дрогнула, качнулась (или померещилось это), Настя закрыла глаза: «Ну, теперь все кончено!.. Не выдержали!» — И вдруг стоголосый громовой крик, точно взрыв, прорвал тишину.

Настя открыла глаза, — все кричали, улыбались, белые зубы блестели на темных, еще недавно озабоченных и робко ждущих лицах. Толпа ожила, зашевелилась, а монетка, миновав крутую петлю, шла теперь уже по прямой, к тому месту, откуда начала свое движение.

Дружное «ур-ра-а!» раздалось под сводами цеха.

Брайсон, последние секунды стоявший на одном месте, сдержанно махнул рукой, и конвейер остановили.

Колыванов Матвей обратился к переводчице:

— Спросите мистера Брайсона, какого он мнения о нашей работе?

Эксперт повернулся к нему и произнес отчетливо:

— Well done.

— Отлично сделано, — перевел Зноевский его фразу.

Испытание кончилось.

Степан Аркадьевич подошел к Брайсону, о чем-то с ним заговорил, толпа шумела, тронулась с места, Сергей Бисеров звал к себе Харитонушку, махая над головами рукой. Настя, не видя больше ничего, убежала к вагранке и там, прислонившись к стене, заплакала…

Кто-то тронул ее за рукав, она обернулась.

— Настя!.. что с тобой?

Бисерова, увидев перед собой Марию, вскинула руки и, зарыдав, бросилась к ней на шею.

— Уймись, уймись же, — уговаривала Мария, не зная, что случилось. — Да о чем ты это?.. сроду не плакала, а тут… Сергей, что ли, обидел?.. Ну успокойся?.. Ну успокойся… нельзя же так… Что у вас с Сергеем-то?..

— Да ничего… хорошо все. — Она еще всхлипывала, утирая концом платка слезы, но лицо уже улыбалось. — Так я… и сама не знаю… Растревожили… Этот — дьявол-то с трубкой! — уж не знал, как и мудрить над нами… Даже деньгой проверял, пострел горбоносый, а все-таки пришлось похвалить… А ты разве здесь?.. Я что-то тебя не заметила. Ну пойдем, я провожу тебя…

Толпа в дверях задержала их ненадолго, и они вышли на дорогу, где двигался народ по широкой, чисто выметенной полосе асфальта. По сторонам этой новой гладкой дороги трепетали кумачовые флажки на древках, поседевшие от инея; всюду виднелись плакаты, транспаранты с цифрами и лозунгами торжественного дня.

Настя остановилась, точно впервые почувствовала этот праздник, и, сжав руку Марии в своей ладони, сказала:

— Помнишь, как мы в деревне-то жили, как в город вместе ехали?.. а теперь… — И вдруг бросилась к Марии на шею и принялась целовать: — Марусенька, милушка ты моя!..

— Пусти, задушишь, — отстраняла Мария, улыбаясь порывистому ее чувству. — Что ты какая нынче?..

— Да как же… Смотри. — И указала на огромные корпуса завода, свежо и молодо блестевшие под солнцем. — Смотри: камни, и те нынче радуются!

ГЛАВА XV

В потоке жизни

Все шел и шел народ, грудясь у проходной завода. Выйдя на проспект, Настя простилась с Марией и в том месте, где дорога поворачивала на поселок, увидала опять Харитонушку, а рядом с ним старика Парфена Томилина.

— Парфен! — окликнула Настя, нагнав их. — И ты явился?..

— А как же!.. Надо… Чего?.. Ну да, посмотреть охота каждому.

Низенький, с опущенными плечами, с белой дремучей бородой, с запавшим беззубым ртом, заросшим волосами, в широком брезентовом костюме, надетом поверх какого-то пиджака, в Володькиной шапке, в старых Сергеевых чесанках с галошами, с подогом в руках, — старик, тяжело припадая на левую ногу, шагал из последних сил, не желая отставать от Харитона и Насти — но ему было трудно, он задыхался.

— Чего?.. все видел, все… и как американ этот в трубку дымил, все видел… и Бориса Сергеича высмотрел… Да!.. хорош человек-то больно… душевный, простой! — продолжал Парфен, с посиневшими от холода губами и ничего не слыша. — Как же!.. Вон какую махинищу сгрохали… Чудо!.. и не дивно: сколь народу трудилось… Тьма тьмущая!.. Все понемногу, а глядь — большое дело вышло. Чего?.. Как же!.. и мне хорошо: вы строили, чего надо, а я — кипятил… хозяйство стерег… Сподобился увидать конец делу…

— Холодно, говорю… не простудись! — уже второй раз кричала ему Настя.

— Зачем оступаться… тут дорога гладкая… я под ноги-те гляжу, — отвечал он, моргая слезящимся глазом. — Какие холода-то стоят, Харитонушка! — дивился он. — Смертные холода… годов двадцать альбо тридцать такой стужи не было!..

Повернув к новому бараку, где у Парфена был свой уголок, своя койка, старик попросил Харитона:

— Дровец-то наколи побольше… Я истоплю… погреюсь… озяб я что-то… дрожу… Щей горячих поел давеча, а сугрева не чувствую… У огонька погреться охота…

Взбираясь по обледеневшим ступенькам, он оступился и, наверно, упал бы, если бы Харитон не подхватил его под руку.

Но огонь не согрел Парфена…

Облокотившись одной рукой на лавку, больше часа сидел он на поленьях близ жарко горящей печки, которую битком набил Харитонушка сухими сосновыми дровами.

Они уже прогорали. От раскаленных углей палило жаром в лицо старику, но он не закрывал дверку. Надо бы помешать клюкой головешки, чтобы сгорели дотла, — еще вилось там много синих огоньков, — но руки остамели, в суставах ног кололо иглами и, дивясь этой необыкновенной слабости, Парфен перебрался на постель.

Хотелось кислой мороженой рябинки, но ребята и Харитон потчевали кашей, капустой, огурцами, и Парфен, поев немного, опять лег… И так, не раздеваясь, пролежал всю ночь — тихо, не проронив ни слова.

Утром, когда в бараке все собирались на работу, Парфен встал тоже, куда-то спешил, допивая чай, и тут железная кружка выскользнула из рук.

— А ты не торопись, — сказал наставительно Харитонушка. — Тебе идти некуда. — И поднятую кружку поставил на стол.

Парфен взял ее в руки и долго разглядывал слезящимся покрасневшим глазом:

— Нет… ничего… а я думал — разбилась. — Но все еще не верил, видно, ощупывал ее края пальцами, и она дрожала в его руках.

Харитон, не подходя к нему, пристально вглядывался в его изменившееся лицо, с вниманием человека, осененного догадкой, и отвернулся. Этот странный, затаенный взгляд перехватил Бисеров и спросил так, чтобы Парфен не слышал:

— Что с ним?

— Ну «что, что»! Прозяб вчера, продуло, — ответил Харитонушка, недовольный его вопросом. И кивнул на часы: — А вы поторапливайтесь… время-то в самый обрез осталось… Чего тут торопиться?.. Пускай один полежит. — Однако старик не одевался, хотя шапку уже надел.

— А сам-то? — спросил Сережка. — Разве не пойдешь с нами?

— Да иду… ступайте, а я… немножко позднее приду: дровец принесу только.

Ребята ушли, а Харитон, выпроводив их, снял шапку и подсел к Парфену. Тот лежал, вытянувшись под одеялом, и правая рука свисала с кровати… Он задремал, наверно, и Харитон не тревожил его. Так прошло с час.

— Ребятки-то наши… где? — спросил Парфен, едва разлепив губы.

— На работу ушли… а что?.. подать чего, что ли?

— Ушли… а чего же землю-то они забыли?.. груда земли у самого крыльца, ходить нельзя стало… Убрать хотели… а ушли…

— Уберут, — в тон ему отвечал Харитон, уже ничему не удивляясь. — Придут вот — и уберут.

— И лопату припас я… тут, за печкой стоит.

Невольно взглянул туда Харитон, но и лопаты не было…

За ночь в бараке выдуло, дымилась за окном холодная пурга. Он принес большую охапку дров, осторожно опустил на пол и стал затоплять печку.

Парфен забылся и даже дыхания его не слышно было. Весь день просидел подле него Харитон, а когда, перед сумерками, увидел в окно приближающихся ребят, вышел в сени предупредить их, чтобы не шумели. Они переглянулись только, ни о чем не спросив его. И один за другим тихо вошли в комнату, еще перед порогом сняв шапки.

Близ полуночи Парфен очнулся, узнал всех, но уже не пытался подняться с постели. Он подозвал Володьку, и, когда тот стал у койки, робея подойти ближе, Парфен сказал:

— Посиди, сынок, поговорить надо… Ты не бойся… Мне еще не скоро… Свой срок я знаю: денька три проживу.

Обнаженная простота, суровое спокойствие и ясность, с какими говорил человек на самом краю своей жизни, потрясли Володьку. Преодолевая в себе страх и удивление перед этим таинством смерти, Сенцов слушал, стараясь понять и все запомнить.

— А припастись надо в заблаговременье, — продолжал Парфен. — Вот и того… А тут напишите… нынче аль завтра. Чтобы знала… Как-никак — свои люди. Я не обижаюсь… простил давно. Пускай и она — тоже, и зять… Злоба аль что — ни к чему теперь… А костюм-то мой, кой Дынников подарил, ей же пошлите… дочери… Там уж как хотят с ним… А вам — бог спасет за все, что не покинули… Живите, а мне уж — срок… Земля зовет… Землю слышу.

Не сдерживая больше слез, Володька плакал, отвернувшись к стене. Подошедший Харитон тронул его за руку, чтобы отошел и не бередил других.

— Харитонушка, не гони его, — сказал Парфен, и та же просьба была на его ясном, побелевшем лице. — Пускай около меня посидит, не трогай… Он мне заместо сына родного. — И слезой затуманился его глаз. — А деньги-то ваши, кои мне давали, я не изводил ведь, берег… Это мне на саван… Туда — в своем одеянье надо… В груди у меня — тесно, жжет… Попить бы…

Харитон подал ему кружку, и тот припал жадно, но выпил мало.

Вторую ночь он пролежал так же тихо, как и первую. Ничего не просил, никого не подзывал к себе, даже велел загасить лампу, которую оставил Харитон на столе, привернув немного.

За стеной бушевала пурга, шумел ветер, заглушая свистки паровозов… Парфен все слышал теперь и все понимал проясненным сознанием, что происходит сейчас в мире; и в памяти его живей, чем наяву, менялись перед ним картины жизни… Отсюда казалось ему сейчас, что прожил дни свои неплохо, а остальное — обмельчало или забылось совсем… И еще бы столько пожил доброхотно Парфен, если бы на то была его воля!..

«…Нет уж, — уговаривал он себя, чувствуя, как постепенно пропадает в нем сила. — Отжил свое… пора в дорогу».

И покоряясь судьбе, без ропота, без сожалений, без страха, он погружался в эту пустыню мрака, которая обступала его кругом… Он шел и шел, опускаясь все глубже и чувствуя, как постепенно весь он сливается с этой осязаемой, своей жизнью живущей тьмой… И страха не было в душе, и холода не чувствовал Парфен, и все, не переставая, слушал эту беззвучную тишину, заполнившую весь мир. Скоро, скоро покличет его земля, растворит перед ним одну из своих бесчисленных, невидимых дверей, и он, совершив положенный свой круг — маленький и незаметный людям, — войдет туда…

Он умер под утро, на третий день, как сам определил себе сроки, когда красным полымем загорелась на востоке заря… А в полдень ушел вслед за ним и Петр Радаев, не одолевший своего недуга.

Их хоронили вместе и рядом вырыли могилы на новом кладбище.

Большая толпа людей, вытянувшись по дороге, шла медленно и тихо, и звуки оркестра, то рыдающие, то сурово торжественные, сопровождали ее движение…

Слава человеку, трудившемуся на земле, слава народу, рожденному великим, слава земле необъятной, где вечно продолжается жизнь!..

Часть шестая

ГЛАВА I

Первое столкновение

Программа цеха была вначале невелика и росла постепенно, но целых шесть месяцев не справлялись с нею. Было достаточно больших и малых причин, чтобы лихорадило не только литейку, но и весь завод, вступавший в полосу освоения.

Построить корпуса на голом месте оказывалось проще, нежели сделать хоть одну машину из собственных деталей. Автомобиль рождался одновременно во всех цехах, готовые детали — каждая своей дорогой — бесконечным потоком двигались к месту сборки, задержка одной из них разрушала всю систему.

Прежних строителей, в большинстве пришедших из деревень (их было здесь пятнадцать тысяч), поставили к станкам. От них требовалось умение мастера и совершенное знание технолога. От простых привычных понятий: сутки, аршин, пуд, — которые теперь уже не годились, — лежал путь к новым непривычным понятиям: секунда, миллиграмм, сотая доля миллиметра, которые внедрял завод.

Пока рабочие не научились чувствовать эти малые величины, с конвейера машина не шла. В неопытных еще руках ломались импортные станки, сгорали моторы, готовые детали не выдерживали испытаний.

В литейке — основном заготовителе для всех цехов — долго не удавалось получить металл годной марки, а страна торопила с выдачей литья, потому что хотела быть независимой, и уже сокращала ввоз металла и готовых изделий.

Инженеры изучали опыт других отечественных заводов, каждый цех превращался в лабораторию.

Зноевский и Авдентов всячески меняли режим печей, пропорции примесей, но литье не годилось. В отлитых блоках — самой ответственной части мотора — зияли раковины в различных местах… Не следовало даже выпускать их из литейки, требовалось возвращать обратно в переплавку, но Штальмер упрямо гнал их на обточные станы. Литье оказывалось таким твердым, что не поддавалось сверлам — они ломались. Большинство блоков даже и не доходило до сверловочных станков: их браковали на первой, второй операции; немногие прорывались дальше, но их браковали на контрольном пункте. Здесь их метили мелком как брак и складывали на землю клетками.

Эти бурые шероховатые штуки напоминали чем-то бруски прессованного торфа и, действительно, годились только в печь… За ними приходили автокары с прицепками, забирали их и увозили обратно к вагранкам. Драгоценный металл испорчен, время потрачено впустую!..

Штальмер вступил на путь изобретательства и открытий, подталкивал к тому же и других, предупредив Дынникова, что результаты, возможно, скажутся не скоро. Ему до поры верили, помогали, как и всякому человеку, кто пробовал силы на новом поприще.

Он ратовал за то, чтоб проложить свои дороги, минуя все, что добыто в металлургии капиталистических стран, особенно в Америке, и кричал: «Надо идти в атаку!»

Зноевский назвал эту дорогу самой ухабистой, длинной и бесплодной. Мистер Брайсон перед отъездом на родину целиком подтверждал правоту Зноевского, но не настаивал, ибо миссия его уже считалась законченной. С ним вместе и несколько позже уехало много иностранцев, освободив место тем, кто у них учился.

Авдентов дал четыре плавки, и все оказалось браком. У Штальмера из пяти годилась лишь одна, блоки дошли только до третьей операции, но этот маленький успех он счел победой и скоро ушел по болезни в отпуск.

Получив обширные права начальника литейной, Зноевский положил на штурвал обе руки, и судно продолжало крениться то в одну, то в другую сторону, хотя самый курс был, кажется, верен.

И вдруг, к немалой досаде Авдентова, Степан Аркадьевич оставил его одного у печей, а сам целую неделю выискивал дома спасительное рецепты в тетрадях и книгах, привезенных из Ривер-Руж. Уже без него Михаил сделал две плавки, и особенно неудачной была вторая.

Измотанный, похудевший точно после болезни, с потемневшим лицом, покрытым сажей и пылью, он притащился к Зноевскому в одиннадцать ночи, чтобы доложить ему о своем поражении.

Оказывается, его дружок сидел в теплой ванне, с английской книжкой в руках, и был почему-то неизъяснимо весел:

— А-а, Михаил!.. проходи сюда. Мы — в ванне и потому в «неглиже Адама». Извини за нескромный костюм.

— Ну как тебе не стыдно! — прямо с ходу набросился на него Авдентов, и что-то неукротимо злое было в его напоре. — Штальмер «заболел», чтобы не быть в ответе, а новый начальник не ходит в цех. Раненько обюрократился!..

— Лежачего не бьют, — предупредил Степан, сделав движение рукой, будто книжкой только и может заслониться он от свирепого друга.

Авдентов до того устал, что даже говорить ему было трудно. Он опустился на лавку поодаль от чистого белья Степана и голосом глухим и нервным произнес:

— Брак… восемь тонн… выплеснул на землю.

Зноевский бросил книгу на подоконник, вылез из ванны, тщательно вытерся мохнатым полотенцем и, не отвечая на беспомощный вздох приятеля, начал одеваться.

— А мне сегодня горячую воду пустили. Приятно. Советую тебе воспользоваться… Хочешь?.. Потом будем чай пить с вареньем. — И, говоря это, бессовестно глядел в глаза.

Или не понимал он, что шутка не к месту, или был какой-то расчет еще больше растравить человека, потерпевшего две неудачи подряд!.. Почти с ненавистью глядел Авдентов на это смуглое бронзовое тело с крутыми мышцами, на широкую спину с неглубокой впадинкой вдоль и толстую шею, на которой едва сходился ворот шелковой рубахи.

— Я не за тем пришел… у меня это свое есть.

— Раздевайся, раздевайся… Я тебе сейчас устрою… Только не злись, я ведь там не был.

Он помыл ванну мочалкой, из открытых кранов хлынула горячая и холодная вода, наполняя комнату паром. Вода была еще желтоватой от новых труб, но усталое тело само тянулось к ней.

Степан ушел в другую комнату, чтобы закурить трубку, и вернулся, когда Михаил, блаженно охая, погружался, в ванну.

— Ну как? — серьезно осведомился Зноевский.

— Хорошо-о. За это можно тебе кое-что простить, — сказал Авдентов уже более мирно. С него свалилась будто непомерная тяжесть, все поры дышали легко, и он опять обрел способность улыбаться. — А все-таки я на тебя в большой обиде. Почему не пришел хоть сегодня?.. Ведь знал же, что идет плавка?

— Знал, конечно… Но спасти ее было уже нельзя.

— То есть?.. Значит, ты нашел что-нибудь?

Вместо ответа Зноевский начал спрашивать сам, чтобы окончательно уяснить себе что-то.

— Шихту составлял по-прежнему?.. да?.. Какую температуру получил в вагранке?.. 1320 градусов? Ну вот, что и требовалось подтвердить. Спасти было уже нельзя. — Авдентов озадаченно слушал. — Режим печей правилен, мы на верном пути. Начнем завтра… и к черту эту ученическую технологию Штальмера, когда есть образцы научной проверенной работы! — Он уже говорил повышенным голосом, с какой-то новой силой убежденья, которое досталось, очевидно, нелегко. — Я с утра до ночи копался в моих записях, проверил сотни формул, даже голову разломило! И вот только за час перед тобой кончил.

— Ну и что?.. нашел что-нибудь?.. Да? — Авдентов уже вставал, чтобы не тратить драгоценного времени на удовольствие сидеть в воде, но Степан удержал его:

— Ты мойся, мойся… Я могу и так тебе… В конце концов получается довольно простой расчет: в пути от вагранки до конвейера металл теряет 70 градусов — значит температуру в вагранке надо довести до 1400 градусов.

— Это же трудно!

— Трудное осталось позади. Но у нас будет другая неприятность: излишние простои, а наша задача поднимать выработку… Попробуем добавлять в шихту десять процентов фосфоритных чугунов. Это позволит снизить температуру в вагранке на 30 градусов, а жидкую текучесть металла все равно получим. Я уже звонил Дынникову, он сказал, что по распоряжению наркома фосфоритный чугун дадут нам скоро.

Михаил обдумал сказанное:

— Отлично!

Этот возглас относился в равной степени и к тому, что он помылся и нет больше усталости, и к тому, что он ошибся в друге, недооценив его способности и волю. Вода урчала у него под ногами, устремляясь в открытое отверстие ванны.

— Как ты думаешь: Штальмер не будет против? — озабоченно спросил Степан.

— Не знаю. У меня с ним было немало стычек, одно время стояло так: или он, или я. Потом он осадил назад, я — тоже. Неприятно все это… Я хотел работать спокойно… Если Дынников «за», то он не решится.

Степан прищелкнул пальцами:

— О’кей!..

К полдням они дали новую плавку, — расчет Зноевского подтвердился, — и хотя чугун был еще очень плох, но лаборатория усмотрела в нем много ценного, что следовало закрепить в дальнейшем.

Осторожно Зноевский пробирался дальше… Около пятидесяти тонн металла он потратил на то, чтобы получить семь тонн чугуна — по качеству гораздо ниже фордовского. Опыты не прекращались, а завод пожирал последние остатки импортного сырья; оно таяло с каждым днем, но Зноевский пока не в силах был восполнить эту страшную убыль, — и тогда, на заводе опять началась тревога.

За все это время Штальмеру не удалось ничего изобрести нового в литейном деле, его старанья были бесплодны. Так, с пустыми руками, он и пришел на собрание литейщиков, наиболее шумное и многолюдное из всех, какие были прежде. Он все еще был в отпуску и пришел сюда скорее всего за тем, чтобы посмотреть, как тонет его преемник, которому тоже не удалось добиться больших побед, а незначительное продвижение вперед Зноевского и Авдентова он расценил как неудачи.

— Ваши эксперименты, Степан Аркадьевич, слишком дорого обходятся заводу. Вы хотите нагнать Америку, а плететесь черепашьим шагом, — сказал он, выступив в прениях.

Степан крикнул ему на это:

— Тогда скажите нам о новых своих открытиях!.. Мы воспользуемся ими и будем благодарны. Научите нас!

— Надо искать, — в сторону вильнул Штальмер. — Вы очень настойчивы и решительны, это похвально. Но ведь немного нужно смелости и таланта, чтобы плестись в хвосте. Что такое технология Форда?.. Она выросла на базе всей американской техники, а у вас, в Советской стране, другая основа, отличная от них земля, иной металл. Наконец, — черт возьми! — у нас и природа другая, чем у Форда в Ривер-Руж!

Зноевский встал и возразил спокойно:

— Штальмер, вы говорите глупости! Вы скоро будете доказывать нам, что все законы физики, химии и технологии металла мы должны заменить новыми, своими?.. А расскажите тогда, как вы понимаете задачи освоения передовой капиталистической техники?.. Вы что-то свое хотите противопоставить лозунгу партии… Я догадываюсь: целый ряд головокружительных открытий, изобретений сразу освободит нас от главной обязанности — овладеть опытом столетий, — то есть, тем, без чего немыслимо наше движение вперед.

Спор разгорался, в него включались все новые и новые люди — технологи, инженеры, члены райкома партии и комсомола, — мужчины, женщины, девушки, практиканты, изобретатели, — и, к удивлению своему, Зноевский видел, что многие из молодых идут не за ним, а за Штальмером. Даже выступление Дынникова образумило не всех.

После первого столкновения Штальмера со своим заместителем, минуло несколько дней: и Зноевскому пришлось вторично объясняться с ним: как-то в одном разговоре, вышучивая Зноевского, Штальмер обронил фразу:

— Он очень энергичен, влюблен в Америку. Но, право же, могут подумать, что он — представитель фирмы «Остин и компания», которая… платит ему за это.

Степану передали все до слова, и, взвесив возможные последствия, он счел за лучшее сейчас же оградить себя от дальнейших интриг.

Как только Штальмер появился в цехе, он при Авдентове, которого тоже пригласил с собой, взял Штальмера под руку и повел на шихтовый двор, где было тише и мало людей. Здесь, у груды железного лома, можно было объясниться, не привлекая ничьего внимания.

— Я хочу говорить о «шутках», на которые вы напрасно растрачиваете свой талант, — сказал Зноевский.

— Не понимаю, — изумился Штальмер.

— Тут надо помнить, а не понимать. У вас отличная память, и я надеюсь, она не изменит вам сегодня.

Степан, напирал, восхищая Авдентова своей выдержкой и какой-то брайсоновской солидностью, но во взгляде прорывались ненависть и возмущение.

Штальмер извинился, что сейчас не имеет времени для разговора, а дело, очевидно, касается мелочных сплетен, в которых он не замешан. Но, чтобы «привести личные отношения в порядок», он просит Зноевского зайти к нему на квартиру, хоть завтра вечером. По-видимому, ему мешал третий… Но Авдентов не уходил.

— Я привел вас сюда не для того, чтобы уговориться о свидании, а узнать о том, что вы говорите обо мне на перекрестках. Я обращаюсь к вашей честности.

— Это зависит от нас обоих, — сказал Штальмер, не дослушав до конца. — И я думаю, чтобы благоразумно сделаете, если…

— …если поделюсь с вами тем, что «платит мне американская фирма»? — в упор спросил Зноевский, не страшась открытой ссоры. Штальмер инстинктивно оглянулся, — нет ли поблизости кого-нибудь еще, и это было очень странно.

Скрестив за спиной пальцы, Зноевский ждал. Только прямое признание и просьба извинить за «необдуманную шутку» могли спасти Штальмера — иначе начнется война, в которой могут проиграть оба. Но признание своей вины давалось Штальмеру трудно, вернее, он боялся этого признания, тем более, что дело происходило при свидетеле. Но и запираться было бессмысленно, потому что Зноевский грозил передать дело самому Колыванову.

— Да, я должен извиниться, — сдался наконец Штальмер, припертый к стене. — Я необдуманно пошутил. О нет! Сознаюсь честно, это была не намеренная шутка. Даю вам слово. Я прошу извинить меня… И давайте работать вместе… В нашем деле личные отношения слишком много значат, чтобы портить их сознательно… Вот и Михаил Иванович… у нас было кое-что… давайте помиримтесь и с вами. — И он первый протянул руку. — Я очень рад, что объяснились… За неудачи у меня тоже болит душа, и я иногда срываюсь…

На этом они расстались.

Штальмер прошел в земленабивное отделение. Пять машин «Осборн» работали неполным ходом, с оглушительно резким стуком трамбуя в формах землю. Одна из них, у самой стены, в углу, капризничала с первого дня, а теперь остановилась вовсе.

Эти машины, привезенные из Америки и установленные иностранцами, туго подавали землю: она часто застревала в нижней горловине бункеров — большого конусообразного железного ковша. То и дело приходилось работницам брать в руки тяжелые деревянные колотушки, которые заказал Зноевский по образцу фордовских, и с силой ударять ими в боковую стенку бункера.

За семичасовую смену эта тяжелая колотушка выматывала людей, особенно тех, кто был физически не крепок. Труднее всех было Варваре Казанцевой, но жаловалась Штальмеру и Настя Бисерова.

При нем «заело» землю в пятой машине.

Варвара Казанцева судорожно, рывками нажимала педаль, — земля не сыпалась, но после нескольких ударов колотушкой вырвалась из горловины и засыпала всю форму.

— Товарищ Штальмер, видите, что получается? — с болью в голосе сказала Варвара, очищая рукой излишнюю землю. — Одно мученье да задержка…

— В самом деле, — вступилась и Настя, — неужели нельзя ничего приспособить? Ведь мы отстаем, а хочется — как получше да поскорее. Пускай уж этими колотушками в Америке работают, а у нас социалистическое соревнование, — они нам все дело портят.

Штальмер кивал только, обещал распорядиться, но ничего определенного сказать не мог. Однако вскоре он занялся изобретением, чтобы хоть в этом деле, которое казалось на первых порах простым, вырвать победу, взять реванш; желая поразить неожиданностью, он не сказал об этом никому и работал втайне.

Истек месяц, но ни одной догадки не пришло ему в разум. В результате всех размышлений он вынес только одно заключение, которое напрашивалось само: если бы эта проблема была простой и легкой для разрешения, то в Америке давно бы не применялись эти деревянные колотушки…

На том и закончил он свою изобретательскую деятельность…

ГЛАВА II

Побежденный металл

Зноевский готовился к самой большой и ответственной плавке: импортного металла на складе оставалось всего лишь на один день. Состояние нервозности сказывалось в райкоме, в главной конторе завода, и особенно мучительным ожиданием жил эти дни Дынников, ибо с него всех больше спросили бы, если только в цехи не подадут металла из литейки.

Нарком не забыл их и нашел время, чтобы телеграммой подкрепить их веру в успех.

Еще накануне Дынников пригласил Степана к себе и, не скрывая опасений, выспрашивал, чем и как можно обеспечить хоть не полный успех? Кого послать в этот день на помощь Зноевскому? Он перебрал десяток инженеров, упомянул и о Штальмере.

— Единственно, чем он поможет, — пусть не мешает, не путается в ногах, — решительно сказал Зноевский. — Дайте мне Авдентова и Майколова.

Борис Сергеевич согласился охотно, потому что Авдентову, как инженеру, доверял вполне, — был у него достаточный срок испытать его на многом, а Майколов — средний сын Харитонушки, недавно пришедший на завод из института с отличным дипломом, был одарен, как заметил Степан, недюжинной способностью, почти инстинктом литейщика, которого следовало учить для будущего.

Плавка должна была начаться в два часа ночи, чтобы первая смена получила металл. Зноевский пришел в цех ни раньше, ни позже назначенного срока, но там уже встретил обоих инженеров, которые с ним вместе должны или потерпеть поражение и разделить его позор, или победить и разделить с ним славу.

Шихту уже загружали. Степан успел перед началом работы провести короткий митинг с рабочими, и теперь люди уже все были на своих местах. Авдентов, несколько возбужденный, ходил не торопясь у вагранок, а Зноевский — сумрачнее, чем обычно, — стоял у электропечей, изредка проверяя температуру. Он подошел к Авдентову и что-то прокричал над самым ухом.

Михаилу следовало не забывать и шихтовый двор, где могли замедлиться работы.

Огромное здание шихтового двора казалось безлюдным, хотя десятка два рабочих — серых от пыли — разбирали железный лом и увозили в тележках мелкие куски металла к вагранкам. Вверху, под самым потолком, с визгом и рокотом передвигался на колесах кран и, как хобот, опускал электромагнит на груду крупного железного лома, бракованных деталей. Бурые тяжелые куски металла приставали к нижней поверхности его диска, липли один к другому, а когда поднимался диск, они повисали в воздухе, точно неуклюжие обрубленные корни дерева, вырванные с землей. Кран сбрасывал их в железный люк, соединенный с вагранкой, — они тяжело и гулко при этом гремели.

В проходе показался Штальмер и первый поздоровался с Авдентовым.

— Уже загружаете? — спросил он.

— Да, начали.

В эту минуту кран катился над ними, и хотя острые тяжелые куски металла, приросшие к электромагнитному диску, проносились не над головой Штальмера, он все же посторонился.

Авдентов сделал вид, что не заметил такой предусмотрительности, которая граничила с трусостью человека, не привычного к жизни завода. Этот штришок в характере, не подмеченный прежде, добавил нечто в представлении Михаила о Штальмере.

К вагранкам подали воздух, и цех наполнился глухим воем. Огонь клокотал в их каменной утробе с такой силой, что заглушал всякие голоса людей и резкий стук земленабивных машин.

Зноевский не уходил из цеха ни на минуту, вместе с мастером они следили за примесями, проверяли температуру. Она медленно поднималась; прошло несколько часов, пока стрелка прибора указала нужную цифру. Фосфоритный чугун возымел свое действие.

Мастер, пробив железным стержнем летку, взял первую пробу, и Майколов записал в журнале ее время. Штальмер держался поблизости, не вмешиваясь ни во что, и только однажды спросил Зноевского, прокричав в самое ухо:

— Не рано ли еще?

Зноевский неопределенно кивнул ему.

Пробу унесли в лабораторию, но оттуда не поступило тревожного сигнала, как ждал Авдентов. Его не обольщала эта положительная оценка, и он думал, что с последующей пробой может произойти скандал.

А Степан расхаживал по цеху, сунув руки в карманы, и в лице его, немного мрачном, осунувшемся, сквозило напряжение, поднимавшееся будто одновременно с тем, как повышалась температура металла. Надлежало теперь следить, чтобы не проглядеть в расплавленной грохочущей массе даже мельчайших отклонений от нормы.

Взяли вторую пробу, и хотя лаборанты не заставили долго ждать, но эти минуты казались слишком долгими не только Авдентову… Старик Харитонушка уже два раза убегал от разливочного конвейера и, чтобы не отрывать своего сына и Авдентова от работы, кричал Штальмеру:

— Ну как?.. погодится ли?

— Иди, иди на свое место, — прогонял его Штальмер. — Не мешай.

— А куда я пойду?.. у меня тут и место: я — литейщик! — воспротивился Харитон. — И сын мой тут. Мы оба — литейщики.

— Где… кто ваш сын? — не поверил Штальмер и даже оглянулся.

— «Кто, кто»… Сын, говорят тебе… Инженер Николай Харитонович Майколов, вот кто!.. Своих-то знать надо!.. а ты гонишь, не знай куда, — отчитывал его обиженный Харитонушка. — Гляди — народ истомился, ждет, — и указал в сторону формовщиков и разливщиков, часто поглядывающих сюда. — Все ждут!..

В металле постепенно рождались те качества, за которые упорно и долго воевал Степан… Наступило время брать последнюю пробу. Мастер опять пробивал летку, став боком к ней, и готовый мгновенно отскочить в сторону. В пробитом отверстии бушевал ослепительный, как солнце, металл. Устремился по желобу тонкий ручей, и сразу стало жарко людям, — такое огромное тепло заключалось в нем! Зноевский подставил ковш, и мастер тут же заткнул летку глиной на конце железного стержня.

Выплеснутый на чугунные плиты пола металл превратился в бесформенный слиток. Ярко-малиновый свет его медленно мутнел и гас…

Когда остыл слиток, Зноевский поднял его и со всею силой ударил плашмя об пол — слиток звякнул и не распался на куски, не дал трещины, как случалось прежде. Подойдя ближе, Степан впился в него глазами и с каким-то жестоким торжеством усталого, но победившего в борьбе, произнес только одно слово:

— Есть! — И черные брови его дрогнули.

Авдентов знал, чего стоила Степану эта плавка, решавшая судьбу всего завода.

Из лаборатории еще не поступило сведений..

— А вдруг… — начал было Штальмер, подошедший опять к Зноевскому.

— Товарищ Штальмер! — прокричал Степан. — Вы, как инженер и начальник цеха, должны знать, что в литье «вдруг» никогда не бывает. Это закономерный процесс, где все учтено: — И повернулся к Авдентову: — Папиросу дай мне, пожалуйста… Я дома оставил трубку.

Протяжный и гулкий заревел гудок. Прорывая пространство, он раскатывался в просторах цеха, то усиливаясь, то ослабевая, и постепенно начал спадать. Минутой позже затихли машины в земленабивном отделении.

В дверях литейки появился технолог — высокий и плечистый парень в черном берете и в халате из синего сатина. Он шагал мимо разливочного конвейера, который уже остановился тоже, и подошел к Зноевскому.

— Норма! — сказал он. — Поздравляю.

Среди инженеров произошло минутное замешательство, они смотрели друг на друга и молчали.

— Прекрасная плавка, побегу звонить Дынникову! — крикнул технолог.

Ночная смена кончилась, уступая свое место первой, но литейщики не торопились домой. Каждому хотелось увидеть этот побежденный металл. Пришли сюда и Варвара с Настей.

И вот настало время… по очереди, парами, подходили заливщики с «ухватами», подставляли свои тигли под тяжелую, опаляющую жаром струю, от которой отскакивали белые искры. Один из рабочих не пришел, и Харитон остался заменить его. Защитив глаза «консервами», он бойко носил чугун и разливал в формы.

— Своего «хлебца» дождались! — весело воскликнул он.

— Да, неплохо, — отозвался второй литейщик. — Народ, он силу имеет… Теперь без иностранцев управимся.

Зноевский следил за разливкой и однажды Харитону сказал:

— Легонько… Не обожгись.

— Ничего, Степан Аркадьич, не сомневайся. Ни капельки зря не прольем… Его бояться нечего: он — смирный.

Залитые формы медленно ползли в охладительный тоннель, и синие язычки пламени вырывались из них. Потом на выбивных машинах освобождались от земли, и готовые детали, подвешенные на крючья воздушного конвейера, потянулись одна за другой в механический цех к станкам, остывая в пути. Провожая их глазами, радовались все, кроме инженера Штальмера, который, уходя из цеха, думал только о своем падении, наступившем гораздо раньше, чем ждал он.

ГЛАВА III

Подводные камни

Он ненавидел и завидовал; ему представлялся путь Зноевского непрерывной цепью легких усилий и счастливых удач. Следя за временем, Штальмер все больше и больше убеждался, что Зноевский свалит его.

Он пробовал незаметно для других кое-что перенять у Степана Аркадьевича, чтобы выровняться с ним и удержать за собой прежние права начальника цеха, но старания не принесли плодов, а за этот срок успели обогнать его Авдентов и Майколов, у которых хватало энтузиазма и любви к делу, чего не имел в себе Штальмер.

С каждым днем ему становилось труднее осуществлять свои замыслы: куда бы ни ткнулся, противостояла масса людей, но тем изощреннее становилась его хитрость.

…Однажды, месяц тому назад, в ночную смену, когда загружали шихту, взрывом разворотило первую вагранку. Ее восстанавливали двенадцать суток, ни на час не прекращая работу. Искали долго виновных в этой аварии, допросили немало людей, но пришлось установить одно: обледенелый тюк шихты, брошенный в расплавленный металл, явился причиной взрыва… И только Штальмеру известно было, что это произошло не так…

Хозяева, кому служил он, требовали решительных усилий, подхлестывали, ставили сроки, но Штальмер не торопился, набивая себе цену… Да, у него мало оставалось времени, земля горела под ногами, уже не он, а Зноевский главенствовал в литейном цехе, и решение всяких дел зависело не от Штальмера, а от его помощника.

Зноевский умел и знал больше.

О скором смещении Штальмера уже поговаривали на заводе в открытую.

Внутренне готовя себя к этой небезболезненной операции, он легко смирился бы с подчиненным своим положением, если бы не опасался, что Зноевский и Авдентов не сведут с ним прежних счетов. Однако, забегая вперед, он уже сам намекал Дынникову и Зноевскому, что «людей хватает только на определенный срок и что такой срок для него лично уже истекает».

— Мы уже старики, — улыбался он, зорко следя за впечатлением, какое последует от этого. Но пока не удалось ему ничего приметить.

На инженерно-техническом совещании он сидел неподалеку от Авдентова и Зноевского и почти не слушал Дынникова.

Борис Сергеевич больше всего говорил о последних плавках Зноевского, которые по качеству металла стояли на фордовском пределе, удовлетворяя всем требованиям контроля. Отсюда начинался новый подъем не только литейного цеха, но и всего завода.

— Я верю, — выкрикнул он, — дело теперь пойдет. У нас есть люди — энтузиасты труда. Их много, и с этой силой победим! Степан Аркадьевич и товарищ Авдентов должны передать свой опыт и другим инженерам и мастерам… А вы, товарищ Штальмер, перестаньте работать вслепую. Хватит!..

Аплодисменты заглушили его сильный голос, да Борис Сергеевич и не собирался говорить больше. Он стоял над зеленым столом и тоже хлопал, обводя взглядом зал, где собралось до пятисот человек — по работе сродни Степану.

Слова Дынникова были для Михаила самой лучшей похвалой. В первый раз за все прожитое здесь время он почувствовал, что Борис Сергеевич в подходе к людям — объективнее, честнее, выше, нежели думал о нем Авдентов.

Степан Зноевский, стоя рядом с ним, слегка подтолкнул его локтем и внятно шепнул:

— Наша взяла, Михаил… Теперь пойдем в гору…

И никто не, подозревал, какую бурю злобных чувств сдерживал в себе Штальмер…

Здесь обсуждали и вчерашний день, и планы на будущее, в которое верили, как в завоеванный успех, а речь Колыванова относилась больше к тому, что происходило в мире… Это нужно было ему, чтобы люди смотрели шире и дальше, до самых далеких горизонтов, откуда дует смрадный ветер войны.

Вслед за Колывановым поднялся Штальмер и с гневом неопознанного Мефистофеля, обличающего своего собрата в его отсутствие, заговорил о замыслах империалистов, поблескивая тусклыми очками и резко взмахивая рукой.

Именно в этот миг необыкновенно пристально глядел на него Зноевский. Поразившая его деталь не показалась ему случайной — гвоздем вонзилась мысль о неискренности Штальмера: он произносит слова и будто убегает в неизвестном направлении; его душа будто обитает на какой-то большой глубине, недоступной глазу; Степану чудилось, что надо только отыскать какой-то фокус, — и лучи, скрещенные в одной точке, осветят эту непроницаемую глубину, где шевелится чудовище.

Штальмер двигался, поворачивал большую голову, улыбался или сурово и гневно стягивал брови. Он был искусный оратор, актер, и всякая ложь давалась ему профессионально легко. Свежий плакат Огиза подсказал ему мотивы и содержание речи, а целью выступления было — попытка занять новую позицию взамен той, какую захватили у него Зноевский и Авдентов в цехе.

Он не вернулся на прежнее место, а сел у самой двери, чтобы скоро уйти совсем, не дожидаясь конца совещания.

Судя по выступлениям, скоро прогонят его; теперь он уже спешил, цепляясь за каждую минуту, чтобы сделать как можно больше и не сорваться.

…Он шел дощатым тротуаром поселка, возвращаясь домой. На глаза попалась вывеска, — тут была парикмахерская, — и он вспомнил, что не брился три дня.

Был поздний вечер. Иван Забава уже кончил работу, прибирал флаконы на подзеркальниках, стоя спиной к вошедшему клиенту. Второй парикмахер — молодой парень в синем берете — подбривал себе брови перед тем, как уйти на свидание. Он через пару минут — надушенный и густо напудренный — ушел, на ходу поправляя берет.

— Побриться? — негостеприимно, исподлобья поглядел на Штальмера Иван. — Уже поздно… и никого нет. Зайдите завтра.

— Я завтра не могу.

Клиент был немножко знаком, но это не давало ему права быть назойливым.

— А сегодня поздно. И никого, повторяю, нет.

— Мне одного и надо, — сказал инженер. — И я прошу вас сделать мне одолжение.

Решительный взгляд и неспокойная поза гостя (скорее всего, трезвого), стоявшего уже у кресла, озадачили Ивана.

Подметая щеткой пол, он косился на странного посетителя и молчал.

А Штальмер переждал с минуту, потом снял пиджак и, стоя у зеркала, причесывал свою черную густую гриву.

— И горячего кипятку у меня нет, — начал опять Иван.

— Ничего, налейте остывшего. Я не избалован.

— И бритвы тупые, — перечислял парикмахер, не зная, как его прогнать.

— Однако я прошу вас сделать мне это одолжение… Это не так велика жертва.

В деревянном неподвижном лице парикмахера выражалось утомление и некая покорность. Он уже застегивал непростиранный халат с пятнами ржавчины на рукавах, но широким пальцам его все не удавалось завязать узелком пояс. В кувшине оказалось достаточно теплой воды.

— Ну вот видите, — не без ехидства улыбнулся Штальмер, усаживаясь в кресло.

— Вижу, что даже анжинеры, антиллигентный народ, ученые, так сказать, люди, и то наш труд не ценют.

Инженер глядел на себя в зеркало, ощупывая свою щетину. Он заметно старел, неторопливая речь соответствовала его возрасту, только в глазах метались какие-то беспокойные искорки, затухая под густыми ресницами и вспыхивая опять.

— Наоборот: я очень ценю ваш труд… и вас лично. Я знаю, нелегко дается вам это ремесло.

— Еще бы… К каждому клиенту имей особый подход, «будьте взаимно вежливы», и все такое с нашей стороны, а с другой — одно невнимание и бесчувствие. Ты им угождай, а они тебе — грубые слова. — Иван говорил трудно, ломая слова, точно не умел лучше, и, стоя к зеркалу боком, ширкал по сухому ремню бритвой. Он совсем не смотрел на своего клиента, но чувствовал, что смотрят на него украдкой.

— День-деньской постоишь на ногах, и отдыху рад… а тут никакого сочувствия, — хоть всю ночь работай, — брюзжал он, взбивая в стакане пену.

— Понятно… а дети у вас есть, Забава?

— Не наказал господь.

— Недолго думано, но не плохо сказано, — улыбнулся Штальмер.

Иван подступил к нему с помазком, закутанным в пену, и принялся мылить щеку старательнее, чем следовало. У него были широкие жилистые руки с приплюснутыми ногтями, обрезанными почти до мякоти; приспособленные для другой, более грубой и решительной работы, они производили впечатление.

— А, простите, откуда вы родом? — любопытствовал странный полуночный гость, продолжая покалывать взглядом.

— Всякий человек из одного места родом и живет, где пришлось, — обрезал парикмахер, чтобы ни о чем больше не спрашивали, его. — А я тем более: родился одиннадцать месяцев спустя после смерти отца и скитался, где попало.

Но Штальмер ничуть не оскорбился, даже не расслышал будто, и продолжал свое:

— …и за это время, которое прожили, много видели пожаров и развалин?.. Кстати, вы, наверно, умели когда-то говорить правильно… культурно, даже красиво, а? Вы много лазили по оврагам жизни?

— Кто пожил на земле сорок пять лет, тот и по гладкой дороге шел, и на горы взбирался, и срывался вниз, и полз в оврагах.

— Но вы что больше предпочитаете?

— От всего, что я видел, у меня испортился характер, — торопливо перебил парикмахер, чтобы тот не успел досказать до конца. Он уже почти догадывался, зачем пожаловал гость, начал нервничать и не уродовал больше слов. — Наше поколение состарилось раньше срока. Мы взяли мало от жизни для себя… и оставим о себе, наверно, плохую память. Живем без славы и нас похоронят без венков и оркестров… Может быть, это не так уж плохо. Моя колея жизни…

— …У вас две колеи… две жизни, — подчеркнул инженер, чтобы еще прояснить цель своего прихода.

— Дай бог совладать и с одной. Впрочем, не мне сетовать и осуждать. — Иван старался быть спокойным, но бритва подрагивала в его руках. — Мне осталось приводить людей в порядок. Я — парикмахер, и не жалуюсь, мне легко заработать хлеб. Малые птицы свивают малые гнезда. Мне хватает. Бакену на реке просторно… Не беспокоит? — спросил он, враждебно заглянув в глаза.

— Поправьте… А во время волнения на реке — не страшно? — зацепился опять клиент. — Бакен кому-то показывает дорогу…

— Не цапайтесь, гражданин! — вскипел парикмахер. — Вот уже скоро двенадцать часов — и к чему баловство это?.. Или с жиру шутки на ум лезут? Сидите спокойно и не мешайте работать. Я — темный человек, слепой. Пусть показывает дорогу тот, кто университеты произошел да книжки разные. А нас не учили — и потому к предкам у меня почтенья нету.

— Вы очень скучны что-то нынче? и не откровенны…

— В откровения я не верю, а у попа на исповеди не был тридцать годов. И нужды в этом не вижу. А скука, она не имеет причины.

— Тебя избаловали в детстве, — сморщился Штальмер, и голос его звенел. — Оставили наследство, отец нянчил тебя до двадцати лет, и все-таки: «почтенья нету»…

Резкий переход к фамильярному обращению Иван постарался не заметить:

— Я не жалуюсь, как другие… вон Анатолий Дымогаров — тот очень жалуется… знали его? — метнулся в сторону Забава, ошарашенный осведомленностью клиента и его решительным напором. — Так вот ему большое наследство досталось, да революция подоспела.

— Кстати, где он сейчас?

— Давно уже освободили. На днях приходил бриться… Он — шофер. Работу ему дали, на железной дороге где-то… Пройдет годок-два — забудется, и запоет песни. Молодые люди — они прирастают к жизни легко.

— А вы?

— Я себя знаю хуже, чем других… Себя познать труднее.

Он заметно спешил, чтобы успеть закончить работу именно на этом разговоре, и по ошибке взял не тот флакон одеколона. Штальмер отстранил его руку:

— Меня тройным… А вы плохо играете в жмурки, — вдруг сказал инженер, решительно вставая.

Забава ушел за перегородку, гремел там посудой и не показывался. Это была последняя уловка преследуемого зверя, который прячет голову. Жестяная крышка выскользнула у него из рук, покатилась к Штальмеру и с дребезжащим звоном легла у самых ног. Иван не шел за ней. Тогда Штальмер поднял ее и принес сам.

— Возьмите…

Теперь они стояли друг против друга. Иван отвернулся, подставив ему свое большое и желтое — без кровинки — ухо, но инженер молчал. Чтобы заполнить хоть чем-нибудь эту жуткую минуту, парикмахер начал сам; голос был хриплый и немного гнусавый:

— Когда я начал поединок с жизнью, я плохо понимал людей. Теперь — еще меньше. Я человек без биографии, которую можно было бы рассказать в поученье детям. Мне нечем козырнуть — ни отцом, ни старшим братом. Для родины я — вообще неважный аргумент, и она вполне законно не интересуется мной, а я… я забочусь о малом… и намеки на политику, или еще что, для меня — пустой звук. Из законов жизни я знаю только три: я родился случайно; умру, потому что умирают все, а работаю для того, чтобы есть и одеваться. Остальное рассудку моему не доступно… У меня нет друзей, и поэтому мне не в ком разочаровываться. Я давно знаю, что в мире царствует один диктатор — эгоизм, и за 45 лет я научился отгрызаться сам. Однако я говорю не то… Я хотел сказать, что я — неудачное творенье бога и — лишен страха… Живое во мне проросло, но заглохло… Вообще, в моей биографии ничего любопытного нет. Напрасно интересуетесь…

— А если не напрасно?

— Не думаю… Так, для развлеченья, вам больше подойдет особа другого пола, но не я… Поищите другой экземпляр, а меня оставьте в покое.

Штальмер дослушал до конца, не прерывая, покачиваясь на носках, потом поднял голову, распрямился:

— Ого! двенадцать часов, капитан, а мы все еще обнюхиваем друг друга! Целый час вы тешите меня игрой. — И нервно засмеялся: — После разгрома Колчака вы не играли на сцене?.. Я был в Москве и привез вам бритву.

— Хорошую бритву мне следовало бы иметь, — точно ступая по тонкому льду, произнес Забава.

— Да, я привез вам хорошую бритву, — повторил Штальмер. И только после этого снял сапог и вынул оттуда вместе с письмом покупку.

С этой минуты их отношения стали совершенно иными; это были уже два равных единомышленника, конспиратора, которые, будто давно, нашли друг друга.

— Можете читать при мне… Ситуация осложнилась, надо спешить… Кстати, вы так ловко забились в щель, что нелегко было найти, хотя я заинтересовался вами еще тогда, когда вы разделались с Мокроусовым.

— Стаж, — буркнул Иван, пробегая страницу.

— А где Катька Кожевникова? Она ведь, кажется, жила с тобой.

— Мокроусова дочка?.. да, жила. Ее Фаина Львовна, наша квартирная хозяйка, в городе приветила. Там мы с ней и сладились… Я обучил ее и пустил по вольному свету под кличкой — Зойка Смола. Потом подхватил ее Сенька Зуб Золотой, потом — Ванька Белый… Теперь она по Волге циркулирует… Изредка я встречаюсь с ней у Фаины Львовны… А что, и ей работка выгорает? — С прямой заинтересованностью спросил Иван, усевшись в кресло и вытянув ноги. — Могу свистнуть — и прилетит… Шмара — высокого полета. И не узнаешь, что деревенская. Обтесалась. Один изъян: увлекается, глупа.

— Тогда не надо, — отмахнулся Штальмер. — А вот Дымогаров понадобится: он шофер… прикорми его. Он, конечно, нуждается в деньгах… А это — тебе.

Согнувшись у подзеркальника, Забава пересчитывал бумажки, смачивая пальцы языком. И так, не склоняясь и не поворачиваясь к Штальмеру, сказал недовольно:

— Мне мало! Что они, сволочи, скупятся? У всякого барона своя фантазия: один платил полцены, другой и того меньше начал. Срам… Что у вас там, обедняли?..

— Капитан, как вам не стыдно! — возмущенно выкрикнул насторожившийся инженер. — Мы с вами идейные люди… у нас культура. При чем тут деньги?

— Ха, культура! — по-стариковски осклабился офицер. — Я ее знаю, эту культуру… Я жил с ней, как с Зойкой Смолой…

— Не глумитесь… вы меня не поняли… Я говорю об идее…

— И я про нее. Идея наша только тогда чувствует себя потверже, когда ее подкрепляет солидный куш, — разъяснил» Иван, до дна обнажая свою душу. — Я живу под страхом и требую, чтобы платили за это!.. В несмазанном револьверике и пулька застрянет, а?.. Так ведь я понимаю вашу «сложную ситуацию»?..

Он ждал уклончивого ответа, готовый торговаться и дальше, но Штальмер, не говоря ни слова, протянул ему пачку бумажек:

— Берите, сколько вам нужно…

Забава ожил, повеселел и отложил себе половину пачки.

— Так… Ну-с, я слушаю, — подсел к нему Иван.

— Надо убрать Зноевского… или затащить к нам. Третье — исключено. Откладывать нельзя: назрело. — Он тут же написал телеграмму и передал Ивану: — Отвезите… я вызываю Ринку Соболь. Она — понадежнее и знает его…

Через полчаса парикмахер уехал в город.

ГЛАВА IV

Белеет парус

Зеленая пойма, поросшая густым красноталом, изнывала, томилась от зноя, и светился на заплесках желтый раскаленный песок. Яхта слегка осела в воду, когда разместились все, и, хлюпая бортами, отвалила от берега.

Борис Сергеевич распустил парус, его надуло ветром, и Стрижова роща с желтыми дачами, с гладкими стволами сосен, от, которых падали косые тени, стала медленно отодвигаться вдаль.

Напротив Марии сидел в середине лодки Степан Аркадьевич с сияющим влажным взглядом, чуточку неспокойным лицом и смотрел то на раздувающийся парус, то на Марию и ее немного загорелые руки с проворными пальцами, неторопливо перебирающими струны гитары.

— Послушайте, шкипер, — без улыбки сказал он Дынникову. — Вам вверяются две драгоценных жизни: вашей жены — будущего инженера и жизнь одного счастливца, награжденного не по заслугам… Будьте осторожнее… Иначе на суде мы заявим оба в один голос, что нас утопили!

Борис Сергеевич засмеялся:

— Тогда и жизнь третьего теряет всякий смысл.

— О, уже начинается драма, — сказала Мария, перестав играть.

Женским чутьем она поняла, что Степан Аркадьевич думал совсем не о том, о чем сказал шутливо. Быть может, он, жалея своего друга, обижен на нее?.. Он в клубе вчера сообщил ей, что Авдентов намерен покинуть завод, а она ответила: «Ну что ж, пусть уезжает…»

Она бы очень хотела знать, что думает сейчас о ней Зноевский, которому, конечно, многое рассказал Михаил об их отношениях в прошлом.

Она отвернулась от него, чтоб не встретиться с ним глазами, но в его лице уловила осторожное любопытство, глубоко припрятанное под скромной и дружеской полуулыбкой.

Он что-то сказал, а она переспросила:

— Простите, я не расслышала…

— Я говорю: «всем, терпящим кораблекрушение в море вечности, — снисхождение…»

Она обдумала его слова и, кажется, поняла: да, Зноевский вступается за друга и говорит ей о том, что она по-человечески должна поступить так, чтобы хоть в последний месяц не делать Михаилу больно…

— Ваша фраза, Степан Аркадьевич, лежала где-то в склянке с витриолем, — заметил Дынников проницательно. — Она ядовита в прямом смысле…

— Конечно, — согласился Степан, чуть приподняв черные тонкие брови… — Но она не моя… это сказал Ренан, он отнюдь не был марксистом.

Мария прикрыла глаза ладонью и, щурясь от ослепительно ярких, зеркальных осколков, оглядывала широкую, празднично-пеструю панораму. Бесчисленное множество купальщиков занимало пляж, прибрежная вода кипела, — так много барахталось в ней бронзовых голых тел, и всюду сновали по реке лодки.

Яхта выбиралась на стрежень, течением уже подхватило ее и понесло быстрей. Правый берег с глинистыми отвалами, покрытый тенистым лесом, висел над рекой тяжелой кручей. На откосах виднелись пестрые кучки нарядных людей. Река шумела.

Вдали, в сизой дымке, виднелся пассажирский пароход, казавшийся отсюда серебристо-голубым. Где-то в гавани отбили склянки, и это «длинь-дилинь» звенело долго в ушах, как музыка.

Мария потянулась к воде, молча передав гитару Степану, опустила руку в прохладную влагу и, не отрываясь, смотрела в нее, отливающую зеленоватым глубинным светом. Зеленой стала и рука, а меж пальцев так занятно била упругая струя.

— Степан Аркадьич… расскажите, как вас встретили в Кремле? как вы получили орден?.. Кстати, вы почему редко носите его?.. И Борис тоже…

— Храню его как драгоценность… А носить постоянно — зачем? — ответил Степан. — Но Борис Сергеевич, конечно, рассказал вам все?.. А я рассказываю плохо и не хочу портить впечатление, какое у вас осталось.

— Нет, нет, расскажите.

…В тот высокий и ясный день, когда они впятером — Колыванов, Дынников, Зноевский, Авдентов и Бисеров Сергей — тронулись из гостиницы на машине к наркому, никто не проронил ни слова.

В зале Кремлевского Дворца они стоя встречали вождя народов, и Зноевский чувствовал в себе какую-то громаду трепетных восторгов, взволнованный подъем душевных сил, которых чувствовалось много, и хотелось всего себя, без остатка отдать для какого-то неслыханного подвига, к какому был готов…

Несколько минут стоял Зноевский рядом с Орджоникидзе, который, поздравляя, запросто тряс его руку и потом спрашивал о том, как идет литье, кого из молодых подобрали для замены Зноевского, какую машину требует теперь страна. Степан чувствовал себя совсем маленьким, кого надо много учить и жизни и работе, а то, чего добился он с таким трудом, казалось слишком еще ничтожным в сравнении с тем, что предстояло ему в будущем…

— Бывают такие возвышенные, редко переживаемые, ответственные чувства, — продолжал Степан, с раздумьем глядя в лицо Марии, — о чем не расскажешь словами… Только делами подтверждаются такие чувства.

— Может быть, — размышляя, произнес Дынников, — это любовь и долг в самом высшем их выражении… Я понимаю, почему Авдентов прослезился…

— Разве? — неожиданно вырвалось у Марии, которая услышала об этом впервые.

Степан умышленно промолчал, хотя совсем по-иному представлялось ему самочувствие Авдентова… Не примешивалась ли тогда к его восторженному чувству горечь?.. Вот он вернется к себе домой и не с кем поделиться радостью… И самая награда эта ничуть не поднимет его в глазах Марии, ничего не подскажет ей, ничего не изменит в ее жизни. Если не с кем разделить счастье, тогда, значит, и само счастье не полно…

Не так ли, как Степан, понимает это теперь и Мария, рассеянно перебирая струны?.. Недаром вскоре после возвращенья из Москвы Авдентов окончательно решил уехать…

Похоже, неспроста упомянул Дынников о Михаиле, желая доказать этим жене, а, может, и самому себе, что Михаил Авдентов для него является только знакомым, коллегой, не имеющим уже никакого отношения к его семейной жизни, и о нем можно говорить, уже не вызывая неловкости.

И тут же перевел речь на другое:

— В конструкторском бюро мудрят с чертежами деталей… модельщики третий раз переделывают шаблоны. Вы завтра же займитесь, Степан Аркадьевич.

— Я разучился спешить… Во всем нужна разумная постепенность. Надо немного оглядеться. Кстати, — вспомнил Зноевский, — вы читали в последнем номере нашего журнала статью Штальмера?

— Пока нет… но лежит на столе… «Стахановское движение и подъем научной мысли?..»

— Да… Восторгается новым мотором, который нами еще не создан, очень хвалит меня и… нашел сотни дефектов в шестицилиндровом фордовском.

— Ну и что? — Дынников хотел знать главное, что касалось завода, и ждал.

— Нет, вы сперва почитайте, потом я скажу нечто любопытное и… важное. С этой статьей у него получилось так: забежал вперед — и споткнулся… Но он сделал вид, что этого никто за ним не заметит. Вы найдете там фантазию усталого мозга и желание улыбнуться тому, что он не любит. Я очень невысокого мнения о его умственном аппарате, — продолжал Степан по-английски, со сдержанной враждебностью. — В обиход своих «великих побуждений» он включил тщеславие и интригу… И это в шутку называл честной борьбой за старшинство. Я хотел поднять одно дело в порядке конфликта, но он извинился.

— Борис… Степан Аркадьевич! — воскликнула Мария тоном легкого возмущения. — Нельзя же так!.. Сойдетесь — и сейчас же деловые разговоры.

И вдруг, повернувшись в ту сторону, куда указывал Степан взглядом, выдавая намерение Бориса Сергеевича, и откуда слышался близкий, нарастающий шум, Мария перепугалась не на шутку:

— Утонем!.. Борис, что ты делаешь? Куда ты правишь?!

Прямо на них шел буксирный, налегке, без воза, острым носом взрывая гору воды. Колеса бесновались, выли, гремели в глубине, и темный вал катился к яхте. Мария уцепилась руками за борт; лодку качнуло, нос ее прыгнул вверх, а корма провалилась… Гудящая масса пронеслась мимо, и хотя опасность не угрожала им, Мария с холодным страхом смотрела на эти крутящиеся огромные колеса, на откинутую назад трубу, опоясанную красной полоской, и на черный дым, поднимавшийся в небо. Взбудораженные волны подбрасывали на гребнях легко их суденышко.

Матросы на палубе буксира сидели кругом, играла гармонь и один — в полосатой майке — плясал вприсядку, подняв над головой руку. Отрывистый и неразборчивый гик плясуна доносился сюда отчетливо.

Вслед за пароходом мчалась байдарка, в которой сидели в купальных костюмах девушки.

— Прощай, не-на-глядный! — кричала одна из них воображаемому своему возлюбленному, махая белым платком. — На кого ты меня по-ки-и-нул!

— Видишь, Мусенька, какие смелые, а ты испугалась, — виновато улыбнулся Дынников.

— Этим не шутят.

Она замолчала, рассердившись на мужа, и Степан уже выискивал средства, чтобы восстановить нарушенный мир. Впрочем, как он заметил, она и дома, когда собиралась на прогулку, была несколько не в духе, и это не удавалось скрыть ей. Она уговорила Степана ехать вместе, хотя требовалось ему пробыть этот свободный день вдвоем, с Авдентовым, который пригласил его к себе на дачу и взял слово, что Степан приедет непременно.

Мария взяла гитару, и раздались грустные и негодующие звуки. Степан запел негромко:

Белеет парус одинокий

В тумане моря голубом…

А допев до конца, начал игривую арию из оперетки, и звучный его баритон был, кажется, и самому приятен.

— Похуже Шаляпина, зато бесплатно, — посмеялся он над собой. — Но вы, Мария Семеновна, честное слово, прекрасно играете… Легко поется… Желаю вам быть таким же прекрасным инженером, — что гораздо важнее для страны… Верно?..

— Я тоже говорил ей об этом, — отозвался Дынников.

В том месте, где густые тальники обступали небольшой заливчик, а берег был зелен и чист, уткнулась в песок их маленькая яхта. «Шкипер» спустил парус, и пока укладывал его, Степан Аркадьевич спрыгнул на землю и помог сойти Марии, которая молча подала ему руку.

Поправив белое платье, она сняла туфли и носочки, босиком пошла неширокой песчаной кромкой, оставляя за собой следы, — поискать укромного места для купанья.

Мужчины остались у лодки и, когда она скрылась за кустами тальника, Зноевский начал раздеваться… Лежа на горячем песке, он слышал, как неподалеку от него Мария входила в воду, — а воображение, вспыхнувшее вдруг, дорисовало ему эту женщину, которую наградила природа такой редкостной красотой и которую продолжал безнадежно любить Авдентов, проглядев однажды свое счастье.

Степан бросился в реку, поплыл, легко преодолевая сопротивление. И вот, оглянулся: лицом к нему, вся залитая солнцем, Мария стояла по колено в воде, поправляя волосы обеими руками, согнутыми в локтях. Потом пошла вглубь; нагнувшись, вытянула вперед руки, поплыла… Мгновенная мысль обожгла его, простегнула все тело, он отвернулся, чтобы не видеть ее, и лег на спину. Борис Сергеевич нагонял его и что-то крикнул.

— Отличная ванна! — не разобрав слов, ответил ему Степан, как можно бесстрастнее, постепенно овладевая взбунтовавшимся телом.

И впервые за эти годы он без удивления обнаружил в себе чувство, подобное зависти к Дынникову. Он выбрался из воды раньше Бориса Сергеевича, которому и часа для купанья было мало, и когда одевался на лужке, слух его уловил невнятный разговор двух женщин за кустами. Вначале он не обратил на это никакого внимания, — очевидно, подошли другие, — но скоро отличил голос Марии Дынниковой:

— …Если вам нужен, позовите сами.

— Я прошу вас сказать ему, — настойчиво понуждала вторая.

Степан невольно насторожился, поглядывая в ту сторону. Для деловых разговоров тут не место… Да и кто нужен ей: директор? или он сам?..

Из-за кустов появилась Мария Семеновна. Близко подойдя к Зноевскому, она пожала плечами, тихо сказав:

— Степан Аркадьевич… там какая-то молодая дама просит, чтобы вы подошли к ней…

— Понятия не имею, — развел он руками. И, действительно, не догадаться было: кому понадобился он?..

— Я никогда не видела ее, совершенно не знаю, — шептала Дынникова. — Вы нас не знакомили с ней. Идите, она ждет вас.

Зноевский вынул трубку и долго раскуривал ее, сдвинув тонкие черные брови. В белой шелковой рубашке, заправленной в светло-серые брюки, в изящных желтых туфлях, с мокрыми лоснящимися волосами, — он был в эту минуту очень красив, статен и молод…

— Ну, — сказала Мария, — идите, устраивайте… свои «семейные» дела.

Зноевский недоуменно пожал плечом и, сделав неопределенный жест рукой, направился в ту сторону, откуда только что пришла Дынникова.

Больше пяти минут пробыл он там. Мария ждала на берегу, пока одевался муж и на яхте расправлял парус, потом окликнула Зноевского:

— Степан Аркадьевич!.. Мы уезжаем.

Он не ответил, не шел и сам, но ей почему-то думалось, что ехать придется вчетвером, и это ей было неприятно: молодая дама, подошедшая к ней в ту минуту, когда Мария одевалась, — не понравилась ей с первого взгляда.

Но Зноевский явился один, был немного расстроен и даже сердит. Впрочем, прежнее настроение его вернулось скоро. Марии очень любопытно было узнать: кто эта дама?.. почему с такой навязчивостью она просила Марию позвать Степана?.. Но спрашивать сочла неудобным.

Вспрыгнув в лодку, Степан по-английски сказал общей фразой:

— Случайные встречи имеют свою обусловленность.

Яхта, надув белый парус, поплыла вниз по течению. Зноевский, сидя рядом с Марией, лицом к Дынникову, то начинал петь, то рассказывал смешные истории из своей заграничной жизни и смеялся сам… Кажется, никакого впечатления не произвела на него довольно странная встреча с молодой женщиной.

Вечерняя волна тише плескалась в борт. На бакенах и мачтах загорелись светлые огоньки, бросая на маслянистую ленивую зыбь свои переливающиеся отраженья. Невдалеке темнели тальники, подступая к самой воде, — они теперь казались отсюда непроходимой чащей. В багровых отблесках заката отвесно громоздился правый берег, тяжело повисая над рекой; между глинистых порыжелых его отрогов укладывался на ночь в свои логовища мрак.

ГЛАВА V

Следы врага

Анатолий Дымогаров — последний и хилый отпрыск вымирающего, когда-то богатого и сильного рода, которому принадлежало четыре буксирных парохода на Волге, два десятка больших баржей и три дома в городе, — уже в детстве владел одним пароходом «Наследник» и своими тонкими ручонками привыкал стричь купоны с отцовских бумаг. Но революция освободила его от этих занятий, и он стал беден.

Без капитала, без дел, без будущего отец затосковал, потом запил с горя… Кое-как живя, по-босяцки, он дотянул до 1924 года и осенью, когда замерзала река, бросился с плашкоутного моста… Осиротев, Анатолий жил с матерью у дальних родственников.

Девятнадцатилетний парнем он пришел на строительство и стал шофером. Низенький, бледнолицый, необщительный, он не завел друзей и не сумел полюбить машину. Он не берег ее, горючее поворовывал, и за это однажды — четыре года тому назад — поплатился заключением. Труд несколько укрепил его тело, но не прибавил разума… Впрочем, он поступал теперь на завод с единственной целью — работать и не повторять того, что с ним однажды случилось.

Здесь ему было все внове: и завод, построенный на прежних пустырях, — он разрастался еще шире, — и город, и поселки, из которых каждый был несравненно больше того районного города, где прежний шофер отбывал свой срок. Особенно поражали его широкие озелененные проспекты, не похожие на улицы старых городов.

Ему дали грузовую машину, едва ли не самую худшую в гараже, и он возил дрова в соцгород, железо из гавани.

Сверстники его ушли за эти годы далеко вперед; Сергей Бисеров и Сенцов, которых знал он, уже поженились, и удачная, по слухам, семейная жизнь соединялась у них с успешной работой. О них, особенно о Сережке, часто писали в газетах; портрет Бисерова недавно увидал Дымогаров в «Правде» и позавидовал… С этих пор профессия шофера стала ему тесной, тянуло на производство, в цех, где быстро поднимались простые деревенские парни и девушки.

Он пришел к Гайтсману и рассказал об этом. Тот отговаривал его всяко, исчерпал все доводы, а шофер все стоял на своем, и тогда его послали к Штальмеру на дом.

Шофер во время разговора с ним не отошел от порога и с робостью просителя смотрел ему в лицо — крупное, с резкими, сухими чертами; инженер был выше его значительно, и шоферу приходилось, разговаривая с ним, поднимать голову.

Штальмер тоже не одобрял его замыслов, находя их наивными.

— Вы же не знаете условий в цехе… там трудно… у вас легкая, подвижная работа. Будьте довольны и тем, что дали… Еще не пришлось бы за вас отвечать: вы были осуждены, отец владел пароходами… кажется, так ведь?..

— Я буду стараться, я работу люблю, все силы приложу, вот увидите, — умолял он этого человека, не подозревая, чья воля привела его сюда. — А отец… он давно умер… даже не помню, какой был.

Ему велели зайти сюда ровно через шесть дней, но опять повторились те же самые разговоры. Конечно, он мог обратиться прямо в отдел, ведавший наймом рабочей силы, но это предоставлялось малонадежным средством: не лгал же ему инженер?.. Приходилось ждать. Еще в средней школе, решая задачи, он всегда сверялся с ответом, а потом уже приступал к решению. Да и мать с самого детства долбила ему: «Сперва найди человека посильнее, и с ним пускайся в дорогу».

Он натолкнулся на Гайтсмана и Штальмера и им поверил. Но ждать долго не мог, время уходило; в цехах, на собраниях, в печати всего больше уделялось внимания стахановцам. Их число росло изо дня в день, их награждали орденами, провожали отдыхать на курорты, выбирали на всесоюзные съезды. Бисерова сам нарком Орджоникидзе наградил машиной, и Дымогаров видел, как они всей семьей — Сережка и Настя с ребенком на руках — промчались мимо него по шоссе. Вчера в газете опубликовано письмо Сенцова и его жены — Галины. Получив премию за свою работу, они дают обещание выполнить норму вдвое больше той, какая была в июле. К Бисерову ходят на дом два учителя… Дымогаров чувствовал в себе силу, чтобы идти наравне с другими, и неопределенные обещания Штальмера не удовлетворяли его.

Нынче с утра он возил бетонные кольца водосточных труб на двор литейного цеха. День выдался трудный: стояла жара, мотор капризничал, рама скрипела и визжала в разболтанных суставах. Уже давно наступил срок — поставить машину на капитальный ремонт.

Дымогаров выскакивал из кабины, поднимал покрышку и долго рылся, обшаривая раскаленные части. Но это не помогало. Сегодня к ее старческой немощи прибавился еще и «кашель», — оглушительные выстрелы из выхлопной трубы пугали прохожих: они оглядывались, бросались с дороги на тротуар. Особенно действовало это на женщин.

Так, стреляя, точно из винтовки, Дымогаров ехал к заводу, качаясь на жестком сиденье, когда машина, скрипя, переползала через бугры и впадины дороги.

В полдень, поставив машину в гараж, он направился в литейку, чтобы еще раз попросить Штальмера и заодно уж внимательней присмотреться к условиям работы.

Влево от шихтового двора вела дверь в литейку, откуда несся грохот и стук машин, где-то поблизости выло пламя. Дымогаров, войдя в цех, остановился, оглушенный этими звуками. Ему показалось полутемно здесь: массивные переплеты конструкций; большие серые ковши, налитые металлом, ползущие в глубь цеха от вагранки, поднимавшейся подобно черной башне, — заполняли огромное пространство цеха, затрудняя доступ света.

У одной из электропечей толпилась группа людей. Их голосов не было слышно, но по беспокойным движениям, жестам и лицам шофер понял — случилось что-то! Он подошел ближе и, увидел Штальмера; рукава синей рабочей блузы у него засучены по локоть, кепка сдвинута на затылок.

Инженер прошел мимо шофера и не узнал его. Дымогаров стал в сторонку, чтобы не мешать, но чтобы и не упустить из виду Штальмера, быстро перебегавшего с места на место. Тут появился новый главный инженер завода Степан Аркадьевич Зноевский, вызванный срочно по телефону. Его окружили рабочие, потом он о чем-то говорил со Штальмером, не выпуская изо рта дымящейся трубки. Выслушивая его объяснения, Зноевский смотрел мимо Штальмера и только кивал, чуть опустив голову.

У печей дежурил Майколов. Зноевский взял у него журнал плавки и, прослеживая весь процесс с начала до последней минуты, водил по строчкам концом трубки, а Майколов стоял рядом — в синем комбинезоне, в кожаной черной кепке, надежного сложенья и ума человек, — с потным лицом, потемневший от копоти и пыли; он был удручен неудачей настолько, что плохо управлял своей речью:

— Степан Аркадьевич, разобраться надо… тут не моя вина, потому что… другой металл… Я предупредил Штальмера.

— Успокойтесь, Майколов. — Они стояли у окна, поодаль ото всех, и слов их никто не мог услышать… — Вы когда заявляли, что металл вам подают жесткой марки?

— В начале смены.

— На складе не были сами?

— Нет, не был.

— Напрасно не проверили… Вам что сказал Штальмер?..

— Я заявил ему, что этот металл для отливки блоков не годится, а он по телефону сказал: «Другого металла нет на складе. Ведите плавку на этой марке. Только строже выдерживайте режим. К концу плавки мне позвоните…» Я три раза звонил ему.

Штальмер подошел, чтобы дать Зноевскому свои объяснения, если тот потребует:

— После вас, Степан Аркадьевич, дело у нас пошло хуже, — сказал он, напрягая голос. — Страшно подумать: мы срываем важнейшую кампанию.

— Стахановское движение — не кампания, Штальмер, а новый метод повседневной работы, новое отношение к труду, машине и времени. Это движение народа, — в очень вежливой форме разъяснил Степан Аркадьевич и потом, не изменяя тона, спросил: — Лично вы что предлагаете?

Штальмер развел руками:

— Люди не умеют работать… да, не умеют, хоть и стыдно сознаться.

— На складе нет металла?

— Я спрашивал, мне сказали, что — нет… Может, недоразумение?

— Идите, выясните и доложите мне, — распорядился Зноевский.

Он ничего не сказал Майколову, решив зайти сюда через полчаса, когда будут брать последнюю пробу, и направился в формовочное отделение. Его интересовала третья машина «Осборн», стоявшая на ремонте, — ее-то и облюбовал Степан для своего опыта.

Варвара Казанцева и Настя Бисерова проворно заполняли формы, а когда земля из бункеров не шла, брали с пола свои деревянные колотушки и били в железные стенки.

— Эти палки я скоро отберу у вас, — сказал он, пролезая тесным проходом к третьей машине.

— Это как то есть? — с недоумением обернулась Настя. Она по опыту знала, что без такого приспособления она не выработает и половины. — А что мы будем делать без них?

— То же самое, только быстрее.

— Пробовали! — отмахнулась Настя, не прекращая работы. — Вы сами же придумали их, а теперь — отобрать? Этот номер вам не пройдет! — Она качала головой и улыбалась, сознавая свою силу, с которой должен посчитаться и главный инженер. — Что наше, то уж наше?.. Просили тогда Штальмера что-нибудь приспособить, чтобы сподручнее было, он обещал, да так и сейчас думает. — Она взглянула на Казанцеву, чтобы вступилась за эти палки, без которых пока нельзя обойтись.

— Степан Аркадьевич, взамен их чего установите? — спросила Варвара.

— Небольшое приспособление будет… зубчатое колесо в горловине бункера… Оно вращаться будет и не даст земле застревать. Завтра начнем делать. — И, говоря это, вспомнил Америку, где совершенно немыслимы вот такие естественные, простые отношения рабочих с инженерами… Честный, умный и несчастный Ло-Ло опять предстал перед его глазами.

Тем временем Штальмер возвращался со склада, увидал назойливого шофера, поджидавшего у ворот цеха и потом чуть не бежавшего к нему навстречу.

— Вы очень нетерпеливы, — обрушился на него инженер. — Здесь не место и не время говорить об этом. В литейку сейчас нельзя: канитель, все места заняты, — брюзжал он, не уменьшая шага, а шофер вертелся у него под ногами, забегая то справа, то слева.

— Вы же обещали, я надеялся, а теперь…

— Переходите на легковую машину, — там легче.

Перед самым входом в цех Штальмер разглядел вдали Зноевского, обращенного к нему лицом, и быстрым движением локтя оттолкнул от себя шофера:

— Здесь не мешайтесь. Идите домой.

Злясь и негодуя, он шагал к печам, и еще издали было заметно Зноевскому, что Штальмер очень расстроен.

— Ну что там? — невозмутимо спросил главный инженер.

— Растяпы! Металл, оказывается, есть, но завален другим металлом, и они брали сверху. Говорят: «не доглядели». Удивительно! Неужели всякое дело проверять самому?.. Многое же строится на доверии.

Майколов был молод, горяч и, услышав это от начальника, не выдержал и что-то резкое готов был крикнуть, но Зноевский мигнул ему значительно и строго. Тот сметил и прикусил язык.

Взяли уже третью пробу, и она яснее первых двух показала, что литье не годится! Майколов подал знак горному мастеру, чтобы всю плавку выливали на землю.

— Что-о? — рассвирепел Штальмер, не стыдясь своего бурного гнева перед Зноевским. — Девять тонн выплеснуть на землю?! В такое время? Это же безумие! Добавьте примесей. Подождем… может быть, удастся поймать анализ. — И глаза его нехорошо светились.

— Никакие примеси не спасут, — сказал Зноевский. — Майколов измучается понапрасну, сожжет металл, а должной плавки все равно не получит: ферросилиций и магний уже выгорели. Надо начинать новую. Прикажите ему вылить металл.

— Я не могу согласиться, — упорствовал Штальмер, скорее всего из-за страха перед ответственностью. — Не могу на себя взять…

— Хорошо… буду отвечать я, — произнес Зноевский и тут же обратился к сменному инженеру: — Николай Харитоныч, выливайте!..

…Минуты две спустя, когда горновой мастер пробил железным стержнем летку, хлынул из отверстия и заклохтал по желобу жидкий, добела раскаленный металл.

С тяжелым громом, как водопад, он падал в яму, заполняя ее постепенно, и множество белых звезд отскакивало от него во все стороны. Зноевский, защищая глаза рукой от ослепительного света и нестерпимой жары, стоял неподалеку в застылой, окаменевшей позе и ждал, пока не иссякнет этот источник… И вдруг те самые мысли, что шевелились в нем, но не давались определению, когда он слушал на совещании речь Штальмера, окончательно прояснились…

На третий день был объявлен приказ о смещении начальника литейного цеха Штальмера, как не справившегося с работой. Уволенный порывался уйти с завода совсем, но Дынников наотрез отказался отпускать его и уговаривал перейти в контору, где оказалось свободное место.

— Вы опытный человек, — говорил ему и Зноевский, оставшись с ним наедине в своем кабинете, — но засиделись в литейке… и с рабочими и с инженерами не особенно ладили. А здесь вам спокойнее. Отдохните, потом видно будет. Ошибки и просмотры могут случиться с каждым.

Он не только не свел со Штальмером личных счетов, но даже признаков не было, что помышляет об этом. Зноевский расхаживал по кабинету, устланному дорогим ковром, курил трубку и, похоже, не склонен был придавать большого значения тому, что произошло в цехе.

Совершенно благожелательная речь, открытый взгляд его умных, выразительных, доверчивых глаз понемногу успокоили Штальмера, и ему казалось, что наказан он достаточно, и в этой сутолоке никому не взбредет в голову поискать за ним чего-нибудь еще.

ГЛАВА VI

Мечты шофера

Планы были поразительно просты и прямолинейны: не больше как в два-три месяца он овладевает техникой литейного дела, становится к вагранке, учится у горнового мастера, чтобы вскоре обогнать его; или, работая в формовочном отделении, дает безукоризненные опоки, помогает другим. Ему прощают прошлое, которое, точно какое-то клеймо проклятья, мешает ему жить.

Когда он поднимется на гору, прошлое ему забудут, о нем начнут тогда говорить в цехе, на собраниях, писать в газетах… Вот Дымогаров едет на слет знатных людей страны… с трибуны рассказывает о своих победах… и… дает новое обещание… Ему двадцать три года, но слава уже венчает его…

Так складывалось в его воображении будущее… Да, оно было близко, — только ухватить рукой, — но изворотливое, несговорчивое и упрямое — не давалось ему никак!.. Чужие руки, из которых он добивался получить его, заняты совсем другим делом, а свои не обладали пока ни ловкостью, ни властью… Конечно, что за нужда Гайтсману возиться с шофером?.. Тем более Штальмеру, которого самого сняли с должности… Шоферу помогли сделать первый шаг — и хватит. Дальше — пробивай дорогу сам…

Размышляя с собой наедине, он лежал на жесткой постели с газетой в руках… С широких полос смотрели на него и улыбались веселые лица: летчик, поднявшийся на девять километров, юная девушка-парашютистке, сталевар, молодой машинист и сталинградский мастер фасонного литья. Он читал о них, но думал только о том: кто же помогал им подняться на такую гору? — и не находил ответа. Ему сдавалось, что это — счастливцы, которым просто везло. И опять вспомнил прошлое, свое детство: именно оттуда, казалось ему, начиналась эта вереница неудач…

Здесь он пока не завел друзей. Будучи необщительным, он чаще всего выходные дни проводил в одиночестве… Иногда на луговине двора соседние жильцы играли в преферанс, и он, примостившись за спиной Ивана Забавы, смотрел, вникал, и так по нескольку часов просиживал с ними, не скучая, но и не увлекаясь.

Он поднялся с кровати, посмотрел в окно: там, во дворе, играли мальчишки в японо-китайскую войну да женщины с детьми сидели на лавках.

…Голый пустырь, которым шел Дымогаров, был обширен. Буйствовал встречный ветер, поднимая по дороге пыль, а шофер был в новеньком костюме, в желтых начищенных ботинках, которые быстро покрылись серым слоем.

Впереди него, свернув с дороги, шла луговиной молодая женщина, — в зеленом шелковом платье без рукавов, в лаковых туфлях и белых носках. Он убавил шаг, чтобы не перегонять ее, и разглядывал пристально. Ветер мешал ей идти, и она, повертываясь спиной к ветру, а лицом к шоферу, быстро поправляла платье. При этом движении вспыхивала и переливалась у ней на шее хрустальная нитка бус. В другой руке держала она большой пакет, прижав его к груди.

Взобравшись на бугорок, она опять повернулась от ветра и, нагнувшись, чтобы одернуть платье, уронила свои покупки. Грудка печенья, конфет и орехов лежала теперь на пыльной траве. Женщина растерянно оглянулась, — кто бы помог ей? — но, кроме этого парня, не было поблизости никого.

— Разрешите, я помогу, — несмело подходя, сказал он. И не дождавшись позволения, принялся собирать, хотя следовало подумать сперва — куда класть это, потому что пакет оказался разорванным.

Он вынул из кармана платок, но, смутившись, сунул обратно.

— На всякий случай… надо иметь чистый платок, — улыбнулась она, заметив выступившую краску на его щеках.

— Но ведь и у вас ничего нет, — пошутил Дымогаров, взглянув в лицо незнакомки… И сердце его вдруг заныло от сладкого восторга: молодая женщина была красива и стройна; густые темные волосы с рыжеватым отливом придавали немного загорелому лицу почти пленительную красоту. Она была чуть повыше его ростом, с проницательным взглядом темных, будто немного усталых глаз. Дымогаров стоял перед ней, точно завороженный.

— Вы хотели помочь мне, — напомнила женщина. — Достаньте хоть газету.

Он побежал к киоскам, и точно ветром гнало его туда. Минуты через три вернулся он с двумя газетами, хотя достаточно было бы и одной. Незнакомка поджидала, стоя к нему лицом и щурясь от солнца.

— Пожалуйста… только для вас, — выпалил он, довольный такой удачей.

Принялись собирать, оба, каждый в свой пакет. Анатолий делал это молча, сосредоточенно, словно это было единственно важной обязанностью, но заметно торопился, а она собирала не спеша, легко согнувшись в пояснице, и в меру тонкая ее нога в лакированной туфле с белым носочком сводила его с ума.

Незнакомка не замечала его душевного переполоха, как не заметила и его обмолвки.

— Это вы себе набрали? — пошутила она, приподняв голову и лукаво заглянув в лицо шофера, который стоял с пакетом в руках.

— О что вы!.. Это ваше. — И покраснел до самых ушей.

— Спасибо, что выручили… я вам очень благодарна. — И в глазах у ней читалось, что очень удивлена этой странной встречей. — Кажется, где-то я видела вас?.. Как звать вас?

— Анатолий Дымогаров… а вас?

— Напрашиваетесь на знакомство? — зажмурилась она, слегка подняв тонкие брови. — Вы и тут спешите. — Но с видом полного снисхождения к его порыву ответила: — Ну будем знакомы. — И протянула руку, не назвав, однако, себя.

Шофер долго бы не выпустил из своих горячих лап ее бархатную руку с золотым колечком на мизинце, где блестела в оправе зеленоватая капля.

— Хотите непременно знать? Ну так и быть: Рина Соболь. — И отняла руку. — Вот каким забавным приключением начинаются иногда знакомства… Вы, кажется, шофер?..

Они пошли вместе. На пустыре им никто не встретился, да шофер и не увидел бы никого теперь, ослепленный красотой этой женщины. Что-то необыкновенное творилось в его душе: смутная надежда, вернее, мечта волновала его, и он не мог думать ни о чем больше, как только о ней, об этой Рине, сразу вытеснившей все из его сознания и жизни… Ветер — порывистый и знойный — поднимал облака пыли, гнал по дороге, и шоферу нравилось это безудержное буйство в природе.

— Вы очень отзывчивы и добры, — продолжала Соболь, — и мне будет приятно вспомнить о вас.

Дымогаров очнулся: значит, она уезжает?.. куда? Надолго ли? И сразу упала в нем поднявшаяся на крыльях его мечта.

— Вы, стало быть, уезжаете? — разочарованно спросил он.

— А вам разве не все равно?

— О конечно!.. Нынче для меня праздник.

— Вот как…

Они подходили к дощатому мосту, под которым в глубокой канаве лежали толстые — в два обхвата — засмоленные трубы, а правее их на дне сухой канавы сидели рядом молодой землекоп и работница, оставив свои лопаты. Парень пытался обнять ее, а та вырывалась и стукала его серой ладонью по спине. Поодаль от них, тоже на дне канавы, стояли еще две женщины в пестрых платках — пыльные, загоревшие — и громко смеялись, подзадоривая парня-землекопа.

— У них там весело, не правда ли? — улыбнулась Рина.

Что ни говорила она, получалось все легко, естественно и просто, а шоферу каждая фраза давалась нынче с трудом.

— Да-а, — вздохнул он, — вы все-таки скажите: вы уезжаете? — упрашивал он, желая скорее узнать правду и мучаясь неопределенностью.

Гладко накатанное, смоченное водой шоссе блестело, как чистый голубой ледок на широкой излучине реки. На последней скорости мчались легкие «форды», обдавая горячим плотным воздухом. Эти куцые машинки уже давно утратили свою былую славу, уступив место новому поколению — лимузинам, и теперь доживали свой последний укороченный срок. Тяжелые грузовики везли доски, мешки, бочки, железо, а обгоняя их, легко неслись на мягком шелковом ходу, с бесшумным мотором, с подобранными крыльями, любимцы завода — длинные, стремительные М-I, и солнце сверкало в их зеркальных фарах.

В одной из машин с открытыми окнами Ринка узнала Дынникова, его жену, с которой познакомилась на реке. Жена директора в белом платье и такой же шляпке с большими полями, сидела близко к нему и что-то, похоже, рассказывала. Соболь отвернулась.

Старое авто, все серое от пыли, с изношенными баллонами, измочаленными бортами, пробежавшее, наверно, тысяч сорок километров, гремело и тряслось по дороге, поворачивая на шоссе. Только номером отличалось оно от дымогаровской машины. Соболь шла тротуаром, обсаженным липами и акацией.

— Вы, конечно, ездите на лимузине? — не сомневаясь в этом, спросила она.

— Да.

— Надеюсь, когда-нибудь вы подвезете меня, хоть из милости. — И зажмурилась, проверяя, какое впечатление произведут ее слова.

— О что вы! с великим удовольствием! — вспыхнул он. — Но ведь вы… собираетесь уезжать.

— Да нет же… Я только что приехала… к родным… думаю устраиваться на завод. Пока временно живу в гостинице.

Наконец-то он узнал про нее все, и радость, что он будет видеть ее, перемешалась в нем с боязнью, что ложь его раскроется скоро. Он чувствовал себя так, словно прыгнул в крутящийся омут, откуда выплывает только сильный и ловкий. Хотелось быть именно таким.

Он уже придумал, как извернуться… На этих же днях, как можно скорее, он должен пересесть на другую машину, как и советовал Гайтсман. И — черт возьми! — быть может, именно здесь и притаилось его счастье, чего напрасно искал он в другой стороне.

«И где искал-то!..» — раздумывал он, упрекая себя… Вагранка или конвейер не отпустят его от себя, пока не минет время, и вот — усталый, грязный, потный он придет домой, а наутро — опять иди туда. Да еще придется, пожалуй, работать в ночную смену?.. — «Как это раньше-то я не сообразил?» И кто знает: удалось ли бы ему вообще взобраться на ту высокую гору, где виднелись ему Бисеров, Сенцов и другие сверстники?..

Дорога шофера казалась ему теперь легче, прямее и выгоднее: ее не нужно прокладывать ему, она давалась уже готовой.

— Разрешите, я провожу вас, — уже смелее выговорил он.

— Идемте, — кивнула Соболь.

Пересекая площадь завода с юга на север, шел маневровый поезд вагонами вперед, шел тихо, и можно было по рассеянности не заметить его приближения. Дымогаров, действительно, мог попасть под колеса.

— Осторожно, — предупредила она.

Шофер оглянулся и быстро перебежал полотно дороги. С глухим гулом подходил четырехосный запыленный вагон. Соболь осталась на этой стороне, не желая рисковать ничем. Так, минуты три стояли они, пережидая, разъединенные длинным эшелоном, и в просветы между вагонами шофер искал глазами Ринку… Еще сегодня он не подозревал о ее существовании, и если бы сказали ему, что он с ней встретится, — не поверил бы… а вот теперь он шел с ней рядом и по каким-то приметам угадывал, что этот необычайный день есть начало новой его жизни.

У входа в гостиницу она подала руку и чуть-чуть наклонила голову:

— Я пришла… Это мой дом. — И сказала так, точно просила еще оказать маленькую услугу.

А он не уходил и ждал, желая продлить эту приятную и грустную минуту.

— Может, хотите посмотреть, как живу? Зайдите.

— Нет, я после, потом, — бормотал он, опасаясь того, как бы там, в гостях у ней, не уронить себя в ее глазах: не умел он держаться с женщинами и не знал, о чем говорить с ними.

— Ну, тогда берите конфет, — предложила она. — Вы ведь тоже трудились.

— Нет, нет… это вам. — Не только взять, он и свое бы отдал, но ничего не имел в руках.

— Какой вы скромный… или щепетильный.

— О нет, нет. Я так.

— Ну хорошо. Я приберегу для вас… быть, может, встретимся.

— Да, да, — подхватил он. — Я приду. — И тут же осекся. — Если разрешите… Можно?

— Пожалуйста. По вечерам я бываю дома.

Она улыбнулась на прощанье и скрылась за стеклянной дверью. Анатолий пошел обратно, оглянулся назад — и вдруг почувствовал, что некуда ему идти! Без нее стало одиноко и тоскливо.

Стоя поодаль от гостиницы, он долго смотрел на эти высокие сиреневые стены с большими окнами, с балконами на главный проспект, и точно в бреду шептал, произнося имя своей знакомки.

ГЛАВА VII

Ночь на реке

Машина осторожно пробирается краем обрывистого берега, поросшего сухими кустами можжевелей и редкими соснами. Колеса зарываются в глубоком песке, и кузов кренится в стороны. Ухабистая дорога измотала Соболь; наверное, она уже раскаивается, что поехала. Он не смеет даже оглянуться и спросить: «Рин, вы спите?»

Она молчит, и ее молчание мучает шофера… Не стоило предпринимать такую дальнюю прогулку, чтобы провести вечер вместе. Но та полянка на берегу реки, где вдвоем они были недавно, очень понравилась ей. В тот раз они были с ней в сумерки, гуляли долго, и Рина много рассказывала о себе, а он больше слушал и молча восторгался ею. Шли всю дорогу пешком. Она устала и попросила сама, чтобы он вел ее под руку. Это было после нескольких встреч, когда ближе познакомились с ним и когда ею было сказано, — правда, намеком и между слов, — что вот она встретила такого впервые. Он помнил, точно это было сегодня, как прощались они в тот вечер, а первый украденный им поцелуй не дал ему заснуть до утра…

Одна удача привела за собой вторую: два дня спустя после прогулки на реку его поставили к роскошной машине главного инженера Зноевского, который оказался для него добрым человеком. Он разрешил сегодня шоферу использовать машину для себя, не спросив даже, куда он едет и надолго ли: машина в этот день была не нужна ему.

И вот теперь Анатолий опять с нею…

Полянка находилась километров за шесть от гавани, выше по реке, но он — напрасно, пожалуй, — выбрал кратчайшую дорогу. Здесь не случалось ему ездить.

Уже совсем стемнело. Узкая проселочная дорога была тесна, разбита, и сыпучий голый песок лежал на нем глубоким слоем. Для машины он не служил препятствием — она могла бы преодолеть и пески Кара-Кума! — но Анатолий слышал, как сухие кусты царапают ее новенькие, почти девственные крылья, и вел едва-едва.

На песчаном бугре уже виднелось знакомое дерево, прилепившееся на самом крутом юру под водой, — правее его и должна быть полянка.

Приглушив мотор, он нетерпеливо оглянулся назад. В кабине было темно, и только белым комочком сидела в уголке Соболь.

Он тихонько вылез на песок, еще тише открыл к ней дверцу, и уже ласковое, самое нежное слово, какое было в сердце, хотел сказать, но стало жаль будить… Закрыл кабину и, не зная что делать дальше, обошел вокруг машины.

Слышался под берегом ленивый и мягкий шум волны, где-то на противоположном берегу, гористом и темном, мигал огонек, маленький, как искра.

Анатолий подошел к берегу. Луна блестела мутным зеленым блеском, и широкий переливающийся пучок лучей золотой дорожкой тянулся поперек реки. Небольшое облачко, похожее на овчину, одиноко блуждало в небе. Оно плыло медленно, изменяясь в своих очертаниях, и приняло вид зверька, свернувшегося от луны в сторонке. Маленькое, белое, пушистое, детски беззащитное, оно смешно поджало лапы, точно улеглось спать. Потом потемнело, начало вытягиваться, расти, и вот уже расправляло мохнатые лапы и хищно вытягивало шею, будто готовясь к прыжку.

Проникаясь смутным чувством какого-то беспричинного страха, шофер глядел на кряжистую старую сосну, с отбитым грозой сучком, и уже не узнавал этих мест. Только тут он понял, что заблудился. В самом деле: над той полянкой стояло на бугре высокое, с гладким стволом дерево, да и сам бугор был гораздо ниже, чем этот… С какими глазами подойдет к Ринке шофер и скажет: «Извините, я заплутался…» Э-эх, дурень!.. и машина чужая… хоть бы своя была!.. И хотелось с досады рвать на себе волосы.

За спиной вблизи вдруг раздался шорох, Анатолий обернулся: бойко обходя низкие кусты можжевелей, шла к нему Соболь в пальто, накинутом на плечи.

— Мы заблудились? — с печальным удивлением сказала она, точно не спрашивала, а сообщала и будто во всем была виновата сама. Шофер молчал, покусывая губу. — Ну ничего, вдвоем не потеряемся. Давайте искать вместе.

Но чего искать в незнакомых местах?.. Впору хоть добраться без аварии обратно… Везде сыпучий голый песок, колючие сухие кусты.

— Идемте за мной, — позвала Соболь, шагая к берегу.

Он послушно и молча шел за нею, глубоко переживая свой позор.

— На всякий случай, возьмите с собой ключ от машины.

Он сбегал за ключом и тут же вернулся обратно. «О, какая она осторожная?» — подумал он.

Под самой сосной была яминка, поросшая травой, и Соболь первая села на самый край, бесстрашно заглядывая под крутой — метров в двенадцать — обрыв.

— Садитесь рядом… и забудьте маленькую дорожную неприятность. — Она постелила пальто, пригласив и его сесть на свободную полу. — Смотрите, какая прелесть, смотрите! — и, легонько касаясь его плеча, протянула руку, указывая на середину реки. — Ночь, луна и рыбачья лодка… и вода тихо плещется… Слышите, Анатоль?

Он молчал, прислушиваясь к звукам ночи. Под берегом мирно шумели волны, еле слышно осыпался где-то песок, шуршал над головой ветер.

— В такое время рыба хорошо ловится, — нашелся парень, чтобы поддержать начало беседы.

— О, да, — молвила Рина, и при этом по лицу ее, вдруг переменившемуся, точно прошла мгновенная судорога, мелькнула какая-то мысль. Привалившись плечом к дереву, она задумалась.

«Устала», — пожалел шофер и, не зная, чем выразить свою нежную заботу о ней, сказал:

— А вы лягте… а я посижу так.

И когда ее кудрявая, с душистыми волосами голова легла к нему на колени, а лицо стало таким близким, доступным, — он позабыл все, и как-то само собой случилось — губы их встретились… Он глядел — и не мог наглядеться — в эти глубокие темные глаза, гладил волосы с такой теплотой и лаской, которые рождает только первая любовь, нетребовательная и слепая.

— Вам удобно? — наклонился он.

— Да… Здесь так хорошо…

Анатолий готов был просидеть здесь до утра, целую вечность, — только бы ей было это приятно.

— Вы помните нашу первую встречу?. — спросила она, нечаянно положив руку к нему на колено.

— Помню, как же.

— У меня в кармане конфеты, достаньте сами — вам удобнее: мне не хочется приподниматься. Я не измяла их? нет!.. Как это мило с их стороны.

Парень рассмеялся, дивясь ее остроумию, хотел и сам сказать что-нибудь шуточное, но не давалась ему шутка.

Минуту позже Соболь спросила с тихой грустью:

— Анатоль… вы меня очень любите?

— Да, очень, — вздохнул он. — И для, тебя, Рина, сделаю все… если смогу только.

— Ты умный, и многое знаешь… а мне от тебя немного нужно и… не сейчас.

Он не догадался спросить, в чем должна заключаться его услуга, в которой у ней нужда.

— Однако, — заметила Соболь, посмотрев лукаво в глаза. — Ты меня — сонную — намеревался спустить под откос?.. Да?..

Дымогаров отпрянул даже, — так велика и потрясающа была нелепость.

— Ну что ты, Ринка!.. Я?.. тебя!.. Ты шутишь? Голову отдам, но чтобы это… — Он взволновался, приняв это за чистую монету, и Соболь, видя неподдельный испуг его, погладила ему щеку:

— Я шучу, милый… Я поняла, что ты потерял дорогу, но стеснялся мне сказать. Я заметила твое беспокойство, но все же промолчала: мне было жаль… Ты бы очень смутился, правда?

— Правда, — он наклонился к ее губам, чтобы слушать еще и еще. — Значит, ты не спала?

Соболь промолчала.

Накаленный за день воздух еще не успел остыть и было бы душно, если бы не веяло с реки прохладой. Анатолий заботливо кутал ее плечо, а пальто было такое мягкое, ворсистое, приятное на ощупь.

Она многое разрешала ему сегодня, но когда он, совсем потерявший голову, попытался применить и силу, — Соболь мгновенно вскочила с земли.

— Это нельзя… ты забылся, милый… Я очень прошу тебя… не надо… пока… И если ты любишь, то — поймешь, — скорее дружески, чем строго, сказала она.

— Прости, — прошептал он, втайне ругая себя за дерзость.

Некоторое время спустя, они опять сидели на том же месте и, чтобы не портить ни доброй прогулки, ни отношений, оба старались не вспоминать того, что позволил было он себе.

Укрощенный и присмиревший, он теперь доволен был и тем, что хоть не гонят.

— Анатоль?..

— Да?..

— Анатоль, тебе необходимо взять маленькое поручение… почти секретное, — произнесла она вкрадчивым, пугающим шепотом. — Степан Зноевский в больших неладах со Штальмером… Он замучил его интригами, Штальмера сняли, — ты знаешь это?.. А теперь Зноевский подбирает всякий материал на него… Штальмер к тебе и ко мне очень хорошо относится, а Гайтсман — родственник. Зноевский обоих преследует. Ты последи за ним — и что заметишь… передай мне.

Дымогаров слушал с остановившимся дыханием, с полуоткрытым ртом — и ничего решительно не мог понять; он смотрел на нее сперва пристально, потом пугливо, — и не узнавал. Жидкий зеленоватый луч за минуту до этого падал на ее лицо, придавая ему почти колдовскую пленительность, а теперь переместился на ее грудь и шею, а ее лицо, закрытое тенью ветвей, стало чужим, неузнаваемым, и из глубоких потемневших впадин холодно и колюче блестели глаза.

— Я тебя не понимаю, — и он оттолкнул ее. — Что это?.. дурная шутка, или?..

— А ты подумай. Я сказала, кажется, ясно, — раздельно произнесла она, чтобы почувствовал ее власть.

Он содрогнулся, взглянул по сторонам, но опасно было спешить, не вызнав кое-что еще. Сдерживая себя, он спросил:

— А если не соглашусь?

— Тогда заставят…

— Кто?..

— Я… — И Соболь засмеялась принужденно: — Глупый ты, Анатоль, глупый… Ну, как ты не поймешь, что мне нужно, мне.

— Тебе?! Зноевский — партиец, орденоносец… Степана Аркадьевича уважают все… Если надо кому следить, так не мне… Меня этому не учили. И уж, конечно, не за ним следить, а за Штальмером! — прорвался шофер. — Да, да!.. он приехал черт знает откуда!.. из какой-то буржуазной республики… А Зноевский…

Соболь засмеялась опять, и был страшен и непонятен этот смех. Он схватил ее за руку и почти дернул к себе:

— Кто ты? Говори!.. Зачем это понадобилось? Ну?

— Анатоль, мне больно, — простонала она, — пусти… Я не умею шутить, это — правда… Но для меня теперь ясно. — И голос ее зазвучал обидой и горьким сожалением. — Я испытала тебя… маленькая женская хитрость удалась на мое несчастье, и теперь мне понятно все, все. Ты совсем не любишь, ты притворялся, лгал… Эх, ты!.. А еще «голову отдам». Чего ты от меня добивался?.. взять? А потом, потом где-нибудь за углом хихикать с пьяными шоферами. Они будут указывать на меня пальцами, и ты будешь рад? — С неподдельной ненавистью она расшаркнулась перед ним и развела руками: — Спасибо за такую твою «любовь»… Я тоже не так воспитана. До свидания!..

И, захватив пальто, пошла прочь.

«Черт разберет этих женщин! — ругался про себя Дымогаров, бросив взгляд в ее сторону. — И в самом деле пошла?»

Окончательно сбитый с толку, не зная, как быть теперь, что предпринять, чтобы исправить дело, он не мог, однако, тронуться с места, — так велика была растерянность… Конечно, пока не поздно, лучше всего попросить прощенья. Ведь понапрасну вскипятился, наговорил всяких обидных слов, а она просто пошутила, хотела проверить.

— Ринк, Ринка, куда ты? — позвал он.

— Домой… А что?

— Подожди.

Он шел за ней быстро и не поспевал, и сердце щемило от жалости и горького раскаяния:

— Давай хоть доедем вместе!

— И так дойду. Я не избалована… не привыкать.

— Да брось ты, пожалуйста, свои капризы! Куда ты пойдешь?.. До завода шесть километров… Ночь, лес, а места чужие, и опять же — ты в туфлях.

— Для меня все теперь чужое.

Он бросился к машине, — завыло в цилиндрах пламя, и машина, подмяв под себя кусты, развернулась на тесной песчаной площадке. Кусты царапали кузов машины, но теперь шоферу было не до того, — он боялся потерять Ринку навсегда. Он тут же нагнал ее, застопорил мотор и рывком откинул дверку.

— Рин, Ринка… ну прости… и непременно садись… Ну садись же! Ведь я же не зверь какой. — И засмеялся, веря в примиренье. — Поцапались и ладно. Рин, ну прости.

Она остановилась у дороги, давая ему проехать мимо, и он протянул из дверки обе руки и звал ее войти. Она сделала к нему только один шаг — и этого было достаточно; Анатолий обхватил ее за талию и буквально втащил в кабину.

Отвернувшись от него, она, кажется, плакала.

— Ну давай помиримся! — тормошил он, зная, что с шуткой легче удастся примиренье: — Поцеловать тебя можно, а?..

Улыбка прояснила ее лицо, оно стало для него еще более милым.

Машина стремительно рванулась в лес.

ГЛАВА VIII

Тревожное затишье

Полчаса спустя, как отпустил шофера с машиной, Степан Аркадьевич убрал со стола бумаги, запер ящик стола и вышел из дома.

Дынниковы ждали его еще в сумерки, а он освободился только после десяти часов, когда было в сущности поздно идти к ним.

Задолго до его прихода ворвался к ним совершенно неожиданный гость, о существовании которого они давно забыли. Это был Макар Макарыч Подшибихин. Он ничуть не постарел за эти полтора года. Он оставался прежним: куда ни поворачивало время, — с ним вместе поворачивался и Подшибихин, из всего извлекая себе выгоду.

Все, кому доводилось когда-нибудь иметь с ним дело, обнаруживали в нем назойливого попрошайку, беззастенчивого стяжателя, презирали и сторонились так, чтобы не мстил. Чаще всего это были обманутые им в начале знакомства люди, из жалости и по доброте своей оказавшие ему услугу или даже прямую помощь, — потом оклеветанные Макаром. Ничьим другом он не мог и не желал быть, хотя многим клялся в «лучших своих чувствах», а враг он был опасный и почти неуловимый: он ссорил друзей между собой, в дружные семьи бросал семена раздора и ускорял назревшие разводы.

Прогнанный Дынниковым, он два года продержался в клубе, брал из библиотеки книги и дарил «товарищам», купленное для декораций масло съедала его семья, а краски и полотно он сбывал куда-то. С год он пропадал где-то в лесном районе, лечил деревенских старух и стариков полынью и ромашкой, получал мзду натурой — маслом, яйцами и молоком. И даже заговаривал зубную боль. Сельсовет припугнул его судом, — и на другой день Макар Макарыч смотался опять в город. Подросшие дочери вышли замуж, и теперь, когда большая квартира стала просторнее, он взял к себе престарелого отца, жившего в пригороде. С утра до вечера бродил старик по магазинам, освободив жену Макара от неприятных забот. Когда-то Макар-старший был газетным дельцом — мелким, но расторопным. Пробовал и сына обучить тому же, — но тот устремился не туда. Да и время было другое. В остальном сын походил на отца. Макар перепробовал сотню профессий, — его то прогоняли, то он уходил сам, выбирая, где выгоднее. Особенно по душе пришлась ему должность агента по распространению подписных изданий; он жил на проценты, возраставшие из месяца в месяц благодаря кипучей его деятельности, — но продолжал жаловаться на «стесненные» свои обстоятельства.

В этой новой роли, дававшей ему доступ во все учреждения и квартиры, он и заявился к прежнему, своему начальнику.

— Я так, понимаете, рад предложить вам, — залепетал он, не помня ни одной своей пакости, какие делал этой семье. — Прекрасное издание, и вам, Борис Сергеевич, культурнейшему человеку, следует выписать «Большую», «Малую» и «Техническую». А вам, Мария Семеновна, романы… историческая серия… Я сам читаю с удовольствием, а вам тем более…

— У нас эти издания уже есть.

Он уговаривал с таким жаром и так долго не уходил, что Дынников начал терять терпение. Через минуту разъяснилось, что Подшибихин метит еще в одну цель:

— Папаша у меня, знаете ли, очень близок был с писателями… Арцыбашева, Вербицкую мадам знал, — и сам он, понимаете ли, большой был мастер… В свое время выступал смело, дерзал… и вкус имел… Царица Анна Иоанновна, к примеру, развратная была женщина… интриги всякие, Бирон, Барклай де Толли, закулисная борьба вельмож, помещики и смерды, придворный быт, — увлекательно получалось!.. Он все больше исторические этюды создавал… Лично я царей не люблю: старина — дело прошлое… «Темное царство» было, как говорил Некрасов… Я — человек современный… Я бы, знаете ли, с удовольствием начал писать историю нашего завода… Полезно и, так сказать, свежо, современно… И на это, понимаете ли, обратят внимание. Недаром райком партии…

Он, очевидно, пронюхал, что действительно об этой книге вопрос решен, отпустили десять тысяч рублей и подбирали уже авторский коллектив. Скорее всего, именно этот гонорар и прельстил Макара.

— У вас не выйдет, — сказал Дынников.

— А почему?.. Люди, так сказать, свои… Вы о себе расскажете, Зноевский — тоже, Колыванов, — а я напишу про вас, Мне еще давно предлагал Гайтсман, да я, понимаете ли, остерегался: неприятный тип — систематически пьянствует, жену бьет, детьми помыкает. Я бы сказал вам, Борис Сергеевич, по секрету: слухи такие ходят — ворует будто бы.

Он даже прикрыл шершавой ладонью губы, чтобы соблюсти эту секретность. Дынников глядел на его лицо с заискивающими дымчатыми глазами, потом холодно, но так, чтобы не обидеть, спросил:

— Вы что же… с помощью отца хотите?

— О что вы, Борис Сергеевич!.. он ведь давно умер, — не моргнув, соврал Подшибихин. — Я — своими силами обойдусь… Только… я надеюсь, завод и вы лично посодействуете мне… расход тут небольшой, все потом окупится.

— Нет, не советую браться. — Дынников ушел в кабинет и затворил за собой дверь.

— Он очень занят, — извинилась за него Мария, сама тяготясь присутствием тайного своего врага.

Подшибихин стоял к ней близко, поправляя разбухший старый портфель, и дружественно зашептал:

— Вы, честное слово, полным счастьем живете — любовь, дружба, всего избыток. А я в ваши годы только мучился… И помогать родственникам приходилось… Я примечаю, Мария Семеновна: в бездетных семьях ревности больше бывает, верно? А у Бориса Сергеевича характер покладистый, хороший, а?.. Не ревнует?

— А у него и причин нет, чтобы ревновать.

— Нет, не скажите, ревность и без причины случается…

Надевая засаленную кепку, сшитую женой, он бесстыдно просил взаймы.

— Я ведь, понимаете ли, никогда бедно не жил, всегда тысчонку в месяц зарабатывал, а вот на данном, понимаете ли, отрезке времени одолжаться приходится… Очень скоро, дня через два, я получу значительную сумму, — и тут же забегу к вам. Терпеть не могу, понимаете ли, когда кому-нибудь задолжаю. Не люблю занимать… А есть такие: возьмут и не отдадут!.. Один инженер до сих пор не отдает мне… Я уж и не спрашиваю: сорок рублей не велики для меня деньги.

И отказать ему было нельзя. Мария молча сунула ему червонец, чтобы откупиться хоть этим. А после, когда Подшибихин вышмыгнул в дверь, с брезгливым чувством посмотрела на свою руку, к которой прикоснулись его жирные пальцы, и пошла к умывальнику.

Чтобы не думать о нем больше, она начала припоминать английские слова, заученные прежде с мужем… Зноевский все не шел, и Борис Сергеевич, уже перестав ждать его, читал у себя в кабинете.

Степану Аркадьевичу нравилась эта семья, где он бывал часто, встречаемый всегда радушно, но сегодня пришел потому лишь, что все равно не смог бы спокойно работать дома, а Михаил, кто больше всего был нужен ему в этот вечер, дежурил у печей в цехе.

Одетая по-домашнему, в пестром халате, Мария открыла дверь и напустилась на него в прихожей:

— Степан Аркадьевич, как вам не стыдно! Всегда был такой аккуратный — и вдруг… Говорите — на сколько часов запоздали?

— На шесть, — целуя ей руку, ответил он, привирая на половину. — Прошу прощенья.

— Где пропадали?.. Борис вам звонил два раза.

— Охотно соглашаюсь. — И улыбнулся тоже. — Мария Семеновна, дорогая, у меня же теперь целый завод на шее! Сплю — и слышу: гудит!.. Вот когда вы будете инженером, тогда поймете, что это значит!..

Борис Сергеевич, выйдя из кабинета, стоял у двери в светло-коричневой пижаме и не без удовольствия слушал шутливый разговор жены с Зноевским.

— Проходи сюда, — приглашал он гостя за собой в кабинет.

Мария ушла в свою комнату, предоставляя им возможность обсудить свои дела; через несколько минут Борис Сергеевич позвал ее сам.

Усевшись с ножками на диван, за спиной мужа, Мария вышивала на черном шелке зеленую осоку у голубой воды, над которой летела, скосив тонкие крылья, чайка.

Мужчины, играя в шахматы, беседовали о последних событиях за рубежом… магнаты могущественных банков, стальные, пушечные короли в преддверии кризиса диктуют волю венценосцам и торопливо меняют очередных министров, как приказчиков… Гонка вооружений захлестнула мир.

— Мир бредит войной, но дрожит перед революцией, которая, подобно грозному призраку, стоит по ночам у его изголовья, — сказал в завершение Зноевский.

Дынников поднялся от шахмат и, вращая вариометры, искал, где танцуют на свете… В мембране свистел и выл ураган звуков: в эфире гремела война, радиостанции мира дрались, заглушая одна другую… Но вот в наступившей тишине заныла где-то скрипка; ее печальный одинокий голос звучал тоской, отчаянием и страхом. Прерванный чужим стремительным вторженьем, он возник ненадолго опять, уже в другой стране, и замер…

В растворенное окно подувал ветер, Мария пересела к окну с работой.

— Степан Аркадьевич, — обратилась она к Зноевскому, — а правда, что мужья, любящие жен, не всегда любят своих детей?

— О что вы, Мария Семеновна! Конечно, любят. Иначе не может быть… это, было бы противоестественно. В этом отношении вы будете вполне спокойны. — И с открытой улыбкой повернулся к ней: — Вам надо сына… давно пора.

Мария заметно смутилась, шахматная игра на минуту прервалась, чтобы снова привлечь внимание партнеров.

Фигуры Зноевского сегодня стояли и двигались плохо, как армия, у которой расстроен сам командующий.

В затруднительных случаях он обычно пел, — вот и теперь начал подпевать, облегчая песней тяжелое раздумье, вызванное вовсе не этой, а другой рискованной и острой игрой, где ставилась на карту жизнь, а может, и весь завод, который был для него дороже собственной жизни:

Мой король, как легко вы теряете голову.

Мой король, как рассеянны вы…

— Это вы про себя? — подтрунивал Дынников, видя, как его партнер в поисках лучшего делает самый нелепый ход. — У меня же проходит пешка…

— А-а, да, да, — спохватился Зноевский, взял ход обратно и, рассматривая позицию, умолк.

— Вы очень долго размышляете над простой задачей: сдаваться сейчас же или… через полминуты? — не унимался директор.

Сегодня Зноевский был то мрачен и молчалив, то весел и словоохотлив. Эти почти внезапные перемены в его настроении первой бросились в глаза Марии… И одет он был не совсем обычно: темно-синяя рубаха, черные галифе и сапоги, — все это очень шло к нему, но Мария никогда раньше не видела его одетым так.

Прислуга сварила кофе и позвала к столу (прежнюю старушку Груню давно пришлось Марии отпустить к ее детям, то есть к Сенцову и Гале, у которых и жила она, хвастаясь своим зятем).

Зноевский молчал и за столом.

— О чем задумались, Степан Аркадьевич? — с участием спросила Мария.

— Я?.. так, обо всем понемногу… Когда я был моложе на шесть лет и достаточно наивен, я принадлежал тогда к «секте» бездумных холостяков, и у меня была такая вера:

Пока кто молод, почему

По свету вольной птицей не кружиться?

А потом очень быстро, почти вдруг, пришлось, как говорят, «опосредствовать» этот лозунг молодости уже по-другому.

— И как это случилось с вами? — спросила Мария, не оставляя своей работы.

— Очень просто, Мария Семеновна: жизнь смотрела-смотрела на мое баловство и, как строгая мама, хлестнула по кудрям плеткой, — посмеялся он над собой. — Вот с тех пор и одумался…

Говоря это, он видел перед собой Ринку Соболь, которая появилась здесь отнюдь неспроста, видел перед собой и предостерегающее лицо Авдентова, который на вокзале перед самым отъездом Степана за границу настойчиво советовал уничтожить Ринкино письмо.

— А еще думаю о Штальмере, — продолжал Зноевский. — Он провалился в литейке, а мы перевели его в контору. Через десять дней — партийная конференция, и меня, и Бориса Сергеевича спросят: что, почему и зачем?.. Что мы с тобой, Борис Сергеевич, ответим на это?..

Похоже, очень неприятно было ему говорить о Штальмере, которому когда-то подчинялся сам и кто теперь находился в подчиненном к нему положении.

Дынников, еще многого не знавший о Штальмере, произнес резко:

— Он нищий, банкрот. Из года в год топтался на месте, а все хотел опередить других. С ним не пойдет дело… придется увольнять… Да, — вспомнил Дынников, — ты обещал что-то рассказать о нем?.. Его статью прочитал я: ни глубины, ни технического смысла. Бесплодная смоковница.

— Но мы его плохо знаем, — туманно намекнул Степан. — Он в статье расхваливал наш мотор, который только еще осваиваем и разносит, ехидничает над фордовским, а сам в это время пришел в экспериментальный цех, выбрал фордовский мотор (из запасных моделей) и приказал поставить на свою машину взамен нашего мотора. Это было как раз перед его увольнением. Я приказал — впредь до вашего распоряжения — установку мотора прекратить, машину задержать в цехе.

И тут же заговорил о разнице фордовских, немецких и английских моторов, о размещении поршней, о системе охлаждения и смазки, о новинках французских заводов…

Не только по сравнению с Марией (она была на втором курсе машиностроительного отделения и пока еще мало разбиралась в сложной технике), но даже с Дынниковым, он имел такую уймищу знаний, что приводил в изумление. О чем бы ни спросили, о чем бы ни зашла речь, у него находился будто давно готовый, продуманный и ясный ответ. И Мария дивилась: когда он успевал читать так много?.. Как все это вмещала его память?.. Стоило хоть недолго побыть с ним, обменяться несколькими фразами, чтобы почувствовать силу его ума. Зноевский был очень заметен среди других инженеров, — недаром к тридцати годам стал главным инженером завода.

Его судьба определилась рано: сын конструктора, вышедшего из рабочих, он изобретал машины еще в детстве: то были велосипеды — один замысловатее другого — из старых обручей; пароходы с колесами, которые плавали в весенних лужах на задворках. В годы германской войны он строил деревянные пушки с лафетами и стрелял из них, заряжая настоящим порохом и солью.

Его батарейку разбил обушком топора один рыжий, высоченный, с бородой Моисея дядя, сыну которого Степан случайно оторвал выстрелом палец.

Но не это обстоятельство охладило воинственный пыл Степана. Когда ему было двенадцать лет, жизнь взглянула ему в лицо суровыми беспощадными глазами: умерла мать, и мир сразу утратил теплые слова и яркие краски. Он узнал, что такое тоска и одиночество. Через год на место родной, крикливой и горячей на руку пришла другая женщина, — спокойнее той, тише, будто добрее, она не била его, но от равнодушных, чужих слов было только больнее.

Он почувствовал себя лишним в доме, хотя отец продолжал относиться к нему по-прежнему, — и вот Степана потянуло из дома.

Он не ушел из семьи, а только воображение и мечты его унеслись вслед за теми путешественниками, о которых читал в книгах; он ходил по неисследованным, местам Таймыра, взбирался по отрогам Алтая, проникал в тропические леса Индии и Малайского архипелага.

Спутник Пржевальского, Миклухо-Маклая, Седова, Нансена и Амундсена, он обошел все материки и вернулся из этого путешествия возмужалым, бесстрашным, взрослее своих лет, получив многое взамен утраты…

Сперва поневоле привыкая к самостоятельности и тяготясь ею, он постепенно привык к своему положению, оно определило его характер.

В восемнадцатом году Степан собирал в пустых вагонах корки и сухари черного хлеба, оставленные солдатами; целые дни простаивал в очередях, и пальто его было на груди и рукавах исписано мелом — номерами очередей. Он стал уже совершенно независимым человеком, когда отец вернулся с фронта.

Года два спустя в нем пробудилось опять, но уже более устойчивое стремление — страсть к технике, переплетаясь с интересом к общественной жизни; мир предстал перед ним в волнении своем и силе, когда Степан вступил в комсомол, где встретился и подружился с Авдентовым. Он был постоянно весел, остроумен, энергичен, нравился женщинам, чье внимание избаловало его. Он быстро сходился с ними и расставался легко, но и это прошло, уступив место трезвому взгляду.

— Степан Аркадьевич, — спросила Мария, — вы почему так долго не женитесь? Смотрите — время пройдет, и будете жалеть.

— Совершенно верно — пора… Вот я смотрю на вас — и, честно сознаюсь, завидую. Недавно мне подумалось: — я какой-то инструмент, у которого не хватает самой нежной, лирической струны, а поэтому и нет аккорда. — И тут же грусть переключил в шутку: — Мария Семеновна, помогите мне найти самую лучшую девушку в мире, как говорил Ло-Ло…

— Олю Померанцеву знаете?.. Она — инженер, умная, красивая девушка…

— Уже знакомы…

— Так чего вы прибедняетесь?..

— …а потому… что до свадьбы еще не близко, — наконец-то открылся Степан, блеснув черными глазами. — Месяца три-четыре, а пока… мне не до этого…

Посидев еще некоторое время, Зноевский собрался уходить, и, когда прощался, Мария заметила: будто он делает над собой усилие, чтобы казаться прежним.

— Борис… он чем-то расстроен? — спросила она мужа, когда ушел Зноевский.

— А что?

Борис тоже утаивал что-то. Она не решилась спрашивать больше.

— Он очень славный, правда?..

— Это для него мало, — досказал Дынников. — У Зноевского четыре изобретения; три из них дают заводу шестьсот тысяч экономии в год, а новое приспособление к «Осборнам» ускорит работу формовщиков на двадцать семь процентов… не говоря уже о том, что литейку-то он поставил на ноги.

ГЛАВА IX

Схватка в лесу

Медленным шагом Зноевский обходил механосборочный цех, глазами хозяина присматриваясь ко всему. Подача деталей к конвейеру и сама сборка шли ускоренным темпом, люди все были на своих местах.

Ночная жизнь цеха, освещенного сотнями ламп, с его звуками, запахом красок, резины и металла, шевелилась вокруг, являя собой непрерывное движение, где все закономерно и подчинено только математическому железному расчету, в котором главенствовала одна формула: в две минуты один автомобиль, — и все в этих цехах, величайших в мире, напряженно тяготело к ней.

Здесь торжествовали: освобожденный разум, наука, поднявшаяся до политики, и политика, углубившаяся до науки. Если оглянуться в прошлое страны, медленная поступь истории, действительно, покажется стремительным полетом птицы…

Размышляя об этом, Степан Аркадьевич стоял у конца конвейера, следя за тем, как, приближаясь к нему, автомобильная рама постепенно обрастала рессорами, колесами, мотором, радиатором, кузовом и другими частями, превращаясь будто в живое существо.

Нынче рождалась здесь новая опытная машина, над которой долго трудились люди, и сам он в экспериментальном цехе испытывал ее мотор.

Мрачное настроение Зноевского рассеялось здесь само собой, бодрым спокойствием наливалось тело и как-то яснее становился разум…

Степан Аркадьевич приметил несколько ненужных движений рабочего у соседнего станка и, следя по секундам, сосчитал, чему равнялась эта напрасная трата сил и времени. Получилась совершенно дикая цифра: за месяц работы станочник должен нагнуться 3400 раз и 2000 раз обойти станок. Подозвав сменного мастера, Зноевский приказал ему иначе организовать рабочее место, выключить эти ненужные движения и заодно с этим провести заново хронометраж всего отделения.

Большие окна набухли тьмой; иногда врывались сюда то протяжные и глухие, то короткие и резкие гудки паровозов, громыхание и лязг сталкивающихся вагонов. На дворе завода и на луговине за оградой стояло восемь тысяч готовых машин, тускло поблескивающих во тьме, облитых лунным светом. Это были две дивизии машин, готовых к походу. Но их не отправляли, и этот затор создавал на заводе большое напряжение.

Степан Аркадьевич чувствовал себя как на фронте, где каждый миг возможно нападение… Все эти дни — после прогулки на яхте — он ждал новой встречи с Соболь, которая пошла было прямиком, уверенная в своей силе, но потом, очевидно, изменила направление.

Начало всей этой, истории уходило в прошлое, и прологом к ней было случайное знакомство его с Ринкой в поезде, когда возвращался с маневров, и свидание в ее доме, когда по наивной своей простоте Степан перед отъездом в Америку согласился передать письмо родственникам Соболь. На вокзале в Москве Степан разорвал письмо по совету Авдентова и, наверно, не вспомнил бы о нем никогда…

Но однажды, примерно месяц спустя, уже в Детройте, он пришел в театр; во время антракта подошел к нему пожилой господин, с жирным индифферентным лицом лакея, с лоснящейся лысиной на темени и черными нафабренными усами. После длинной снотворной болтовня (на чистом русском языке) о бесправии честного художника, вынужденного жить в «капиталистическом стаде», о желании своем уехать в Россию, чтобы избежать каких-то репрессий, этот господин сказал, что у него есть там родственники, и в очень туманной форме намекнул Зноевскому о письме.

Степан не понял сперва, — так было ему удобней, — но-тогда сказали ему яснее.

— Простите, — виновато пожал плечами Степан. — Я не мог идти к вам с пустыми руками: меня обокрали в дороге… письмо было в чемодане…

— А-ах, разве так можно! — восклицал господин-лакей, впиваясь недоверчивыми глазами. — Я поражен вашей неаккуратностью… Неужели у вас там все еще воруют?! — деликатно возмущался он.

— Подобрали к каюте ключ, — сожалел Зноевский едва ли не больше, чем незнакомец. — Но меня ограбили в. Гааге, во время стоянки парохода…

Он думал, что вывернулся и теперь никто не будет приставать, но через несколько дней этот человек разыскал его вторично. Степану пришлось отбивать наступление контратакой:

— Если письмо имеет для вас особую ценность, то я вынужден заявить в полпредство и взять на себя ответственность… Я читал его, — не самовольно, нет! а по разрешению вашей родственницы. Там ничего, кроме приветив не было, — но я вынужден заявить…

— О, как неумно докладывать в полпредстве о частном, семейном письме! Ах, какая мораль, какие нравы в свободной стране!..

Как бы там ни было, Зноевского оставили в покое. По истечении срока он вернулся на родину с сильнейшим желанием встретить Ринку, чтобы своими руками содрать с нее маску. Но Соболь исчезла из виду, недолго погостив однажды у Гайтсмана зимой тридцать первого года, о чем и писал Степану Авдентов, случайно встретив ее у гаража…

И вот опять Соболь выползала на его дорогу, а где-нибудь неподалеку от нее таились ее сообщники, которые нашли друг друга за эти годы.

«Ну что ж, теперь посмотрим», — с суровой, решительной готовностью сказал себе Зноевский, обдумав, что следует ему предпринять.

В безоблачных просторах неба летела к югу стая журавлей. Их уносил попутный ветер, почти незаметный на земле. Степан Аркадьевич проводил их глазами и, когда темные точки исчезли в голубой дали, открыл дверцу машины, в которой сидел Дынников.

— В детский городок, — сказал Зноевский шоферу, усаживаясь рядом с ним.

Новая шестицилиндровая машина, еще не принятая правительственной комиссией, проходила свои испытания, и Зноевский, выполняя очередные дела, сегодня воспользовался ею, чтобы самому посмотреть ее в работе.

Рядом с шоссе бежал, отставая от них, трамвай с прицепными вагонами, и люди с любопытством разглядывали последнюю новинку завода. Она летела бесшумно на сверхбаллонах, вся устремленная вперед, слегка поджав изогнутые крылья, формы которых, чудилось, отштамповал сам ветер.

Зноевский все прислушивался, как бьется ее огненное сердце, и, проникая умственным взором в ее закрытые механизмы, не выпускал из глаз измерительные приборы, чувствительность которых безупречна. Биение жизни в ней нарастало прямолинейно, переключение скоростей достигалось легким движением руки. Стрелка спидометра уже покачивалась у цифры 80. Быстрей уходили назад песчаные холмы, березник, чаще мелькали столбы, ветер скользил по обтекаемым бокам машины, а найдя щелку приоткрытого окна над самым ухом Дынникова, свистел на одной и той же ноте. В его примитивной мелодии угадывался некий ритм, изменяемый скоростью и поворотами дороги.

Оба — и Зноевский и Дынников — говорили мало и только по-английски, чтобы ничего не разобрал Дымогаров, а на поворотах поглядывали вперед.

Детский городок, возникший по идее Дынникова, расположился в живописной местности — на берегу реки, за Стрижовыми дачами, к которым, все разрастаясь, почти вплотную подошли новые поселки.

Небольшие деревянные зданьица, обитые тесом и разно покрашенные, весело выглядывали сквозь редкие высокие сосны. Тут были детсад, ясли, детская площадка, — рядом с разросшимся поселком. А в зеленой долине, где густо зеленела трава, стояли полотняные палатки пионерского лагеря. Детям устроен здесь свой курорт, и завод не пожалел для этого истратить четверть миллиона. Городку не хватало лишь горячей воды, в директор с главинжем приехали осмотреть место, где удобней всего поставить котельную.

Заслышав пионерский горн, Зноевский повернул к палаткам, переняв баранку у шофера, и самым тихим ходом повел машину ровной луговиной.

Навстречу им бежали отовсюду дети, окружая гостей со всех сторон; некоторые знали в лицо Дынникова, Зноевского; все кричали, спрашивали наперебой, лезли в машину, — и начальству пришлось освободить ее.

Зноевский вылез, снял шляпу и размахивал ею, созывая ребят, запаздывающих к посадке. Набитое битком, гудящее авто тронулось тихонько луговиной к дороге, затем повернуло обратно; рядом с ним шел Дынников, держась рукой за отворенную дверцу.

Зноевский стоял на прежнем месте, не успевая отвечать на вопросы. Ребята спрашивали обо всем, лезли к нему, брали под руки, — и каждый хотел поговорить с ним.

— Это машина последней марки?.. а тыщу километров она пройдет?

— Вас как зовут, Степан Аркадьевич? — спросила девочка, и тут же вспыхнула.

— А вот так и зовут, — ответил он, разводя широко руками.

Девочку оттеснили ребята:

— Вы — самый главный инженер, да?.. и диплом есть? золотыми буквами? Э-эх!.. вот бы мне!

— А в Испании были? Нет?.. а Санька говорит: были. А живого негра видели?..

— А Форда самого — тоже?.. эх!.. а какой он?..

Зноевский терпеливо, но быстренько рассказывал, изумляя их почти каждым словом.

— А через Китай ехали?.. Там же от Дальнего Востока рядом…

— Нет, через Китай не пришлось.

— Эх вы, Степан Аркадьевич! — с сожалением заметил девятилетний пузан. — Вы же нигде не были! А мы с Васькой — через Харьков и Крым — в Артеке были!

— А орден вам за что дали? — уже другой раз спрашивала русая курчавая девочка, с пунцовым загорелым лицом. — А Сталина видели?.. а Молотова?

— Они чего сказали вам?..

Из этого плена выручил его Дынников, пригласив вторую партию занять свои места, и Зноевский, оглушенный непривычным криком, пошел вслед за машиной, опять наполненной до невозможности.

Они высадили детей у дороги, чтобы продолжать путь дальше. Усаживаясь опять в, машину, Зноевский улыбался широкой своей улыбкой.

— До свидания, «племя младое»!

— Еще приезжайте! Мы будем ждать! — отвечали ему ребята, махая руками, ветками и звонко крича вслед.

«В этом поколении бьют светлые родники, искрясь и играя на солнце, в нем растет сила, которая потом сама поведет страну широкой дорогой в будущее», — думал Зноевский… Потом мысли его переключились на другое. Он вспомнил Штальмера и Ринку Соболь, — и снова почувствовал прилив буйной, но сдерживаемой в себе ярости…

Они выбрали место, где ставить котельную, окончательно определили сроки, и Дынников уехал на завод, чтобы через два часа прислать машину за Степаном Аркадьевичем, которому пришлось задержаться здесь.

Насосная станция капризничала второй месяц, исправить насосы не сумели ни мастер, ни механик, и Зноевский, отругав их, принялся сам…

Освободившись раньше, чем предполагал, он не захотел ждать шофера и пошел сосновой рощей, чтобы выйти потом на шоссе, где должна встретиться машина.

Среди густых деревьев, с корзиной в руках, показалась Ринка Соболь, и первой мыслью, какая мелькнула у Зноевского, было — встреча здесь таит в себе опасность. Отступать не хотел и, ничуть не замедляя шага, продолжал идти к ней навстречу. Он быстро и пристально обшарил глазами место, откуда вышла она, но никого больше не обнаружил пока.

В коротком зеленом сарафане, в желтом шелковом платочке, в сандалетах на босую ногу, она остановилась, как бы приятно пораженная встречей.

— Кого не ожидала, того встретила!.. Боже, как это странно, словно сама судьба. Здравствуйте! — и первая протянула руку. — Вы за этот месяц, конечно, успели забыть меня? не правда ли? — спрашивала она, идя с ним рядом.

— Нет, не забыл.

— Я очень рада. Вы на завод?.. Я провожу вас немного.

— Идемте, — согласился он, потому что не оставалось ничего другого. — Вы надолго сюда?..

— Как приветят родственники и… прежний друг, — прозрачно намекнула она. — Я очень, плохо одета, извините, не ждала. Я собирала грибы.

Схватка еще начиналась; Зноевский видел, что этот маскарад, пожалуй, не случаен.

— Ничего, костюм оригинален и идет вам… Вы заговорили о родственниках, а ведь Гайтсман от вас отрекся, — прямо сказал он. — Да, я однажды спросил его… А на реке, — припомнил он, — вы были очень некорректны и навязчивы.

— Не обижайтесь… ведь я была так рада, что увидела вас!.. Вы стали еще интереснее, солиднее, а я… — Соболь заигрывала: опять, чтобы, улучив момент, вцепиться. — Если вам тридцать лет и вы уже главный инженер завода, то вам можно простить, некоторую самовлюбленность… Там, на реке, вы почему так скоро ушли от меня?..

— Зачем я был вам нужен?

— Странно! — и брови ее прыгнули вверх.

Она за эти годы износилась, но еще могла кое-кого прельщать.

— Мы когда-то были «знакомы»… Неужели нечего вспомнить?.. Правда, я вышла замуж второй раз, но все же… Я не могу забыть вас с тех пор… Я разошлась…

— А с третьим мужем? — наугад спросил Зноевский.

— Он жил со мной полгода, потом…

— Прошу не продолжать: мне ясно, — едва скрывая брезгливость, проговорил он. — Между нами очень большое расстояние, и я все равно не пойму этого.

— Не нравится? — обернулась она, вскинув темные глаза, блестевшие истерикой. — А мне, думаете, нравится?.. Вам неприятно слушать?.. Моя жизнь изломана, да!..

— И вы много приложили усилий, чтобы изломать ее, — вставил Зноевский.

— Меня никто, никто не понимает, я скитаюсь по чужим дорогам… Я устала… Давайте посидим здесь? — Она перешагнула заросшую травой канаву и за кустом на бугорке присела, вытянув полные, мягкие ноги, едва прикрытые до колен.

— Садитесь, Степан Аркадьевич.

И вдруг быстрым движением отставила корзину подальше от того места, куда приглашала сесть.

— Ничего, я постою, — ответил он, с трудом преодолевая в себе желание — отнять у ней корзину, где не иначе лежал под лопухами наган.

Ей не удавалось пока ничто, и это бессилие заметно раздражало ее. Засунув руки в карманы, он стоял перед ней, стараясь спрятать свою отчужденность. Ему наперед известны были ее крапленые карты, на которых попробует она сейчас играть.

Набирая горстью пожелтелые листья и по одному разрывая на мелкие кусочки, она бросала их ему под ноги, и тонкие, нерабочие руки, исчерченные мелкими морщинками, казались ему ластами глубоководного хищника, выплывшего на поверхность за добычей.

— Вы знаете главного инженера Першинского завода? — тихо спросила она, переменив тон, и в вопросе слышалась угроза.

— Нет, не имел чести.

— Он арестован, — вскинула Соболь пытливый и будто участливый взгляд.

— Очевидно, так и следовало… У нас не перевелась еще всякая нечисть, которую надо ловить и бить прикладом, — с откровенной резкостью заявил он, отвечая не на вопрос, а на свои мысли. — Она охотно разрушает, что создано с таким трудом и любовью. Народ строил, и ему, народу, принадлежит это богатство. Мы знаем, за что надо и погибнуть, не струсим, но мы делаем жизнь и ничего из завоеванного не отдадим… Вы понимаете меня, конечно? — спросил он в упор.

— Браво, браво! — захлопала в ладоши Ринка. — Вы очень хорошо сказали. Именно так! — По ее восторгу Зноевский донял, что игра продолжается.

Соболь опять поправляла на коленях платье и приглашала:

— Присядьте же.

Густая сирена пропела вдали, машина приближалась к месту, где находились они.

— Вы очень изменились, — вздохнула Соболь. — Но я не верю, что вы не боитесь смерти… Ведь там ничего, ничего нет! А слава, за которой гонитесь?.. бедная слава, что будет с ней?..

— Я — простой солдат, с тридцатого года на фронте и о славе никогда не думал.

— Солдат? — переспросила она, вкладывая в это слово совсем иной смысл. — А я — «барышня-крестьянка». Похожа? — И опять улыбнулась, не тая надежды…

— Нет… дворянки, очевидно, были изящнее и… честнее.

— Не мы себя чести лишаем, — вспылила Ринка. — Обманутый не всегда виноват. Его надо и пожалеть!

— Простите, я плохо в этих тонкостях разбираюсь. Не хочу извлекать пользы, а жалость тут не к месту.

— Солдаты лучше знают цену женщине! — прошипела Соболь, обнажая свою душу. — Они не грубят, как вы. Ну я вижу, вам некогда, вы спешите. Я зайду к вам после… Можно?

— Только без театральности, без маскарада, — с пренебрежением сказал он, сделав намекающий жест рукой. — И ваши намерения придется вам оставить…

— Я не ждала этого! Это насмешка… И я не понимаю, почему вы избрали меня своей аудиторией, а темой лекции — вопросы строительства. Это, очевидно, пролог к тому, чтобы начать грубить мне… Да?.. это у вас новая манера?..

— За мной идет машина.

— Ступайте, — прозвенел ее голос.

Последние фразы были сказаны ускоренным, нарастающим темпом, — так нарастает сама катастрофа. Зноевский вполне понимал, в каком опасном положении находился, но бесстрашно пошел от нее. Ринка продолжала сидеть в прежней напряженной позе, но как только он повернулся к ней спиной, быстро поднялась и, схватив корзину, пошла в другую сторону.

ГЛАВА X

Залог

Обстановка, в которой разворачивались события, не понятая шофером, но смутно угадываемая, подсказывала ему — быть настороже. Тугой на мысли и догадки, он не опережал ни этих событий, ни своих, ни Ринкиных поступков и не способен был ничего предвидеть. Только однажды почудилось ему — и то лишь на короткий миг, — что за предложением Ринки следить за Степаном Аркадьевичем скрывается нечто совсем иное. В самом деле, что может простой шофер найти за главным инженером, коммунистом? Да и кому нужна эта слежка?..

Потом вставала перед ним какая-то сложная и путаная вереница человеческих отношений, больших и малых людей, кого совсем не знал он, — но, запутавшись окончательно, махнул на все рукой. Легче было ничего не знать и не думать об этом.

Не зная, из чего и как плетется вокруг него интрига, он в простоте душевной уже радовался тому, что Ринка ни разу не упомянула о прежнем своем требовании.

Приглашенный накануне, он прибежал к ней в гостиницу с букетом живых цветов и по тому, как встретили, понял, что она ждала его с нетерпением влюбленной. Она усадила его на кушетку подле себя и, конечно, соскучившись за эти дни, хотела наговориться вдоволь.

Дымогаров охотно слушал ее голос, опять смотрел в ее красивое, беспокойное лицо. На ней было черное платье, тонкое, просвечивающее, сквозь которое проступал кружевной волнующий рисунок. На чистой скатерти стояли два чайных прибора и откупоренная бутылка ликера, припасенного лишь для него.

Она рассказывала об отце, уже умершем, о матери, которая еще жива.

— Анатоль, мы в этом с тобой схожи… Надо нам понять друг друга и быть ближе. Правда, ведь ты обидел меня?.. признайся… Я виновата была тоже, я иногда болтаю… Тебе не нравится это?

— Как сказать… конечно. Надо язык держать на веревочке… и не делать так, чтобы раздор получался.

— Вот, вот. И мне самой было очень неприятно: ты мог подумать что-нибудь другое. — И она легким движением поправила на коленях платье.

— Нет же… это первый момент только, — сказал он. — Я не сержусь. А ты все-таки скажи мне: ты замужем, или… Я простой шофер, а ты… — надумал он спросить, впервые уяснив себе разницу положений.

— Да, Анатоль… к несчастью, я замужем… Отец выдал почти насильно. Я не хотела, я не люблю его… Он измучил меня своей дикой ревностью.

Шофер не без страха покосился на дверь, в которую мог сейчас же войти муж. Соболь перехватила опасливый его взгляд и поспешила успокоить любовника:

— Он — в командировке. Мы порознь, он не живет здесь, но не хочет развода.

В комнате быстро темнело. Соболь не зажигала огня, потому что нравились ей эти «интимные сумерки, когда вещи и слова теряют будничную, житейскую обнаженность и становятся как бы возвышенней и чище».

Вдыхая осенний аромат цветов, она прятала в них лицо свое и выглядывала хитрыми, неулыбающимися глазами, — хотя, быть может, это ему казалось только.

— Мне очень скучно жить. Все говорят, что я красива, но мне скучно… Меня никто не понимает… — Она прижалась к его плечу, но тут же оттолкнула. — И ты меня не понимаешь… и не любишь!.. Ты с кем шел вчера?

Он встретился у проходной с Настей Бисеровой, и вместе шли до соцгорода. Довольная своей работой в цехе, Настя рассказывала о муже, о детях, — у ней было двое — дочь и сын, — и она могла без конца говорить о них даже с малознакомым человеком.

— Рин, можно подумать, что ты ревнуешь, — сказал Дымогаров, втайне возликовав. Ему и в голову не приходило, что она способна ревновать его.

— А как по-твоему: я имею право или нет? — Она сделала большие глаза, будто удивлена его замечанием. — Я тоже ведь — женщина!.. Нет, нет, я верю тебе… Иначе было бы с твоей стороны жестоко.

У ней так быстро сменялись настроения и мысли, что Дымогаров не поспевал за ними, а после первого выпитого стакана вина стал соображать еще туже. Она подлила еще, и он выпил молча, собираясь что-то сказать, но так и не нашелся.

— А знаешь, я о чем мечтаю?.. нет?.. Мне хочется уехать отсюда, уехать с тобой… и жить вместе… Я больше так не могу… у тебя когда отпуск? в октябре?.. Ну вот и отлично. Давай уедем… Поживем пока у мамы, у ней три комнаты. Но знаешь: тебе нужно одеться получше… Купи себе коверкотовую пару, — продолжала она уже озабоченно, входя в роль жены. — Серенькую, она тебе пойдет. — И робко, чтобы не обидеть, предложила взять у ней денег. Видно, настала пора, когда все должно быть общим. — Анатоль, ты напрасно отказываешься. Возьми… они — наши… Я могла бы сама купить тебе, но ты сам подберешь по себе. — И проворно, насчитав деньги у комода, положила в карман шоферу. — Это залог счастья. Слышишь?..

Дымогаров чувствовал отвисший карман свой, видел доступное, с чувственным выражением, лицо Ринки и от ее близости хмелел больше, чем от вина.

— Может, тебе и расписку дать? — неловко пошутил он, уверенный в том, что может теперь позволить себе все, и засмеялся.

— Серьезно, напиши, — посмеялась и Ринка. — Нам после будет весело об этом вспомнить.

Она дала бумаги, и он, нагнувшись к столу, писал, едва различая буквы. Она опустила штору, зажгла свет. Дымогаров, облокотившись на стол, писал… Расчеркнувшись в конце, он хотел было перечитать, но расписка уже исчезла куда-то, а Ринка, притоптывая одной ножкой и напевая, опять наливала в стакан.

Дымогаров так и не допил его: путая слова, он лепетал что-то несвязно о дружбе, о любви и о том еще, что он, хотя и не очень образован, но цену себе знает.

— Анатоль, приласкай меня… Я так люблю ласку.

Она не остановила почти бешеного порыва, не вырывалась из его пьяных, несильных рук, — но в тот момент, когда он понес ее к постели, раздался короткий стук в дверь. Перепуганный насмерть шофер таращил глаза на Ринку, на окно, на двери, — но бежать было некуда.

— Войдите, — сказала Соболь, кажется, ничуть не испугавшись.

В комнату вошел Иван Забава — с злым искаженным лицом, с желтыми ввалившимися щеками. Шофер был знаком с ним; Иван сочувственно выслушивал его жалобы, похлопотал перед Гайтсманом, чтобы шофера взяли в гараж, — и вот теперь они — враги, соперники. Иван Забава сильнее его втрое, и если захочет… В его руке вздрагивала тяжелая трость, повергая шофера в знобящий страх. — «Так вот кто у ней муж!» — подумал шофер.

Совершенно протрезвев, Дымогаров стоял без движения, готовый к самой жестокой расплате, а Ринка, уличенная в измене, поспешно скрылась в другую комнату, оставив его на расправу Ивану.

— Вы зачем пришли сюда? — тихо, но с убийственной ясностью сказал Иван, подтаскивая к себе шофера. У того подкашивались ноги. — Присядьте! — Парикмахер толкнул его на диван и хам присел рядом. — У меня с вами длинный разговор, и если будете упорствовать, я пристрелю вас. Я — злой человек, меня обманули, — и я развлеку себя выстрелом… А это что?..

На диване в углу лежала расписка под букетом цветов, и парикмахер, зажав палку в коленях, читал так долго, что шоферу казалась вечностью одна минута.

— Ого, пятьсот рублей!.. Их надо заработать, молодой вы мой человек! А вы хотите даром, за одну любовь?..

Он обнюхал цветы и, бросив на пол, раздавил их желтым башмачищем. Мягкий сырой хруст вонзился в уши, а вслед за ним шофер услышал, как скрипнула кровать в другой комнате, где затаилась Ринка. В продолжение этого вечера она не появлялась больше, оставив Анатолия на произвол Забавы.

— Эти деньги принадлежат не ей, даже не мне, — продолжал Иван. — Ты украл у меня жену, взял деньги, и мы теперь не выпустим тебя живого… нас много.

— Это не я… она, она сама виновата, — завизжал Дымогаров, плаксиво сморщившись.

— Не клевещите. Она — женщина, слишком доверчива и не будет отвечать за свои поступки. А вам… вам будет очень плохо, если не подчинитесь нам… Предупреждаю.

— Я буду, я соглашусь, — извивался шофер.

— Так вот, — подошел к нему Иван и хлопнул по плечу. — Одно поручение… трудно только для первого раза, а там… пойдет по инерции!..

Шофер воспрянул немного и заерзал на диване:

— Следить за Зноевским? — Он бы охотно пошел теперь на это.

— Нет, совсем нет, — отмахнулся Иван. — Нам нужно совсем другое… и главное, чтобы не промахнуться… понял?..

Точно хлестнуло по глазам, — Дымогаров понял, какой приманкой заманили его в этот омут!.. С быстротой непостижимой он припоминал встречи с Ринкой и то, что говорила она — этот хитрый, обольстивший его дьявол! — на прогулке ночью… Нынче она уверяла, что любит его, что будут жить вместе… «Ну зачем, зачем ей моя голова?..»

Настроение Дымогарова было в эти минуты ужасно.

Но Иван Забава не мог и не хотел ждать; он слегка покашлял, чтоб Анатолий пришел в себя, придвинулся к шоферу ближе и, припав губами к его уху, досказал шепотом:

— Послезавтра приезжает нарком… в машине поедет с ним Зноевский…

Дымогаров содрогнулся и побелел, а Иван продолжал:

— Ты — шофер… и должен сделать, что приказывают, иначе все равно тебе… — Шофер захныкал, как ребенок. — Бросьте. Слезы тут не помогут. Тебя недаром поставили к нему шофером… Ты повезешь их… на повороте у леса — канава… Остальное тебя не касается… Потом мы спрячем тебя.. И ты вполне уцелеешь…

…С помраченным сознанием, едва держась на ногах, Дымогаров шел освещенным широким тротуаром, где густо валила толпа от проходной завода, затрудняя ему дорогу. Движение вокруг кипело, неслись по шоссе авто; тяжелый звон металла и непрерывный гул в цехах наполняли воздух; пересекая улицы города, промчался с грохотом полночный поезд, мелькая огнями. У фонаря, качавшегося на подвеске, шофер остановился закурить, зажигал папироску сразу двумя спичками, спрятав от ветра огонь в дрожащих ладонях, — и ему не жгло.

Навстречу попался чумазый, почти черный, коренастый, низенького роста человек в замасленной рабочей блузе. Рябое, продолговатое лицо с открытым лбом и густыми волосами, закинутыми слегка назад, не выражало усталости.

Дымогаров не сразу узнал его… ах, да!.. Это — Бисеров, кузнец, комсомолец, кто вслед за Стахановым сделался знаменитым и тоже повел за собой других… Как и долго ли взбирался он на ту высоченную гору, откуда видели его сотни тысяч людей, — не интересовало сейчас шофера. Он и раньше только завидовал ему, а теперь к этому чувству прибавилась жалость к себе, ужас перед неминуемой позорной смертью…

— Бисеров! — крикнул кто-то позади шофера. — Как дела нынче?

— Хорошо!.. тысячу пять валов!

Людской поток не иссякал, а все больше и больше запружал у главной конторы площадь, дороги в соцгород и на поселки. Оттесненный толпою с тротуара, Дымогаров шел краем шоссе, часто оступаясь в канаву.

На повороте, позади него, вдруг щелкнуло что-то, — он пугливо обернулся: два встречных авто врезались друг в друга, и одно из них стало поперек пути. Завыл рожок, к месту катастрофы бежали со всех сторон люди.

Не сознавая, что с ним происходит, Дымогаров бросился туда. В тесноте, расталкивая локтями, пролез он к передним колесам, и первое, что увидел, была темная лужа, растекавшаяся по асфальту… Натянутые нервы не выдержали, и он, дико вскрикнув что-то, побежал прочь… За ним гналась толпа, в тысяче гневных голосов он разобрал одно: «Держите, держите его!» — и вздрагивая, как в припадке, остановился, обессилев.

Однако никто за ним не гнался, толпа заметно начала сбывать, редела, и около разбитых машин, в которых не оказалось пассажиров, грудилась уже небольшая кучка людей.

И опять над годовой шофера качался белый фонарь, бросая на дорогу густые тени от деревьев, шумевших на ветру.

— Что там случилось? — Чья-то рука легла на плечо шоферу. Он весь затрясся, увидев перед собой Зноевского. — А ты что?.. болен, да?.. Ну ничего, это пройдет… — Он взял больного под локоть и повел куда-то. — У меня есть бром, валерьянка… Все как рукой снимет.

— Нет, нет… Я ничего, это вам показалось, — бормотал несвязно Дымогаров, и высокие нервные нотки метались в хрупком надломленном голосе.

Он сделал движение, чтобы освободиться, но Степан Аркадьевич не выпустил его.

— В эти дни предстоит нам много работы, хворать не время… Выпьете, проспитесь — и завтра опять на баранку руки. — Главный инженер посмеялся даже, а когда подошли к дому, пропустил его вперед: — Поднимайтесь…

Что-то еще говорил он, пока отпирал дверь и по-прежнему запросто подталкивал шофера в комнату, устланную темновато-красный ковром. Дымогаров безотчетно пятился, точно боясь ступить на него: ковер напоминал ему кровь.

С потемневшим, почти неживым лицом шофер стоял у двери, держась за нее, и слова Зноевского пролетали мимо его сознания.

— Курить не желаете?.. Видите, я устроил себе радио, — и Зноевский ткнул пальцем куда-то в угол. — Оно поет мне песни. Я люблю слушать по вечерам… особенно о родине. Хорошая бывает музыка. — Он тут же налил ему брому и заставив выпить. — У меня врач — товарищ, я позвоню ему.

Набирая номер и разговаривая, Зноевский следил за руками шофера, ни на секунду не выпуская его из глаз. Он просил какого-то Павла Николаевича принять больного завтра с утра, если не может прийти сейчас же на дом.

— Да, он у меня… Пожалуйста.

В горькой душевной слепоте, безвольный и покорный всему, что ждет его завтра, шофер не догадывался, что именно сейчас и решалась его судьба… Вдруг лицо его вытянулось, в прозревших глазах, поднятых на Зноевского, вспыхнула искорка жизни.

— Я сам расскажу им! — закричал он, перекосив губы. — Все, все расскажу! Это она, она меня погубила! Я не хотел, а Иван Забава… — судорога в горле оборвала его речь.

— Парикмахер?! — переспросил Зноевский, не поверив своим ушам.

— Да, Иван Забава!.. а Гайтсман со Штальмером…

— Вы не спешите, — подсказал Зноевский, уже угадывая, в каких отношениях находятся все эти люди. Стало быть, не ошибся он, что выждал время, оставляя Ринку пока на свободе, и несколько дней не выпускал своего шофера из вида. «Теперь не уйдет никто», — подумал он.

И обратился к шоферу:

— Вы не бойтесь, вас поймут… Вас затянула эта сволочь! — с яростной злобой проговорил Степан Аркадьевич.

На лестнице послышались легкие торопливые шаги, незапертая дверь распахнулась, и в комнату вошли двое военных…

Еще дней десять тому назад стали просачиваться в райком глухие слухи о неблагополучии на заводе, но толком никто, кроме Колыванова, Зноевского и Дынникова, не знал, что назревает. В цехах были установлены по ночам дежурства.

Одни усмотрели в этой предосторожности обострение международной обстановки. Другие же, кто хоть немного мог предвидеть, угадывали иной смысл, — каждый из тех, кому была доверена охрана завода, шел на свое дежурство, как на фронтовой дозор, чтобы предупредить попытку разрушения.

Утром, накануне приезда наркома, стало известно об аресте Штальмера и Гайтсмана, которых многие знали в лицо: слух молниеносно облетел все цеха, соцгород, поселки — он был полной неожиданностью, которой, однако, не особенно удивились. Всякий, кто близко знал их, припоминал оброненные когда-то слова, замеченные встречи, чему в свое время не придавал значения.

Все действия Штальмера, прежняя горячка в литейном цехе, доводившая некоторых инженеров до отчаяния, всяческая путаница в расстановке сил, аварии, склока, борьба с Авдентовым, поход против Зноевского, взрыв в вагранке, — все теперь стало объяснимо. Окончательно прояснился и политический интриган, авантюрист Гайтсман, вызывавший теперь в людях одно лишь отвращение и ненависть.

А к полудню уже многие знали и об аресте шофера.

Враждебная сила, прикрываясь самой искусной, неожиданной личиной, вооружалась самым различным оружием, чтобы без промаха выстрелить в затылок.

Опасность не сумели пока предотвратить полностью: Иван Забава и Ринка Соболь успели скрыться в первую же ночь арестов.

Куда бежали Они, какую выбрали себе дорогу? — об этом пока никто не знал…

Думая о них, Зноевский только смутно догадывался, что замышляли против него лично. Ему даже снились они — переодетые, с наганами в карманах, идущие какой-то лесной дорогой и пережидающие в зарослях, чтобы избежать опасной для них встречи и погони. Он скрежетал, ругая себя за то, что не схватил Ринку Соболь в Стрижовой роще… Та встреча повторилась во сне, заставив его проснуться, и Степан Аркадьевич два раза в эту ночь вставал с постели, зажигал свет и, куря трубку, ходил из угла в угол.

Утром, когда бездымным пожаром полыхало чистое на востоке небо, он помылся под холодным душем и, выпив стакан кофе, ушел в литейный цех: следовало, не теряя ни часа, еще внимательнее и строже проверить все, к чему хоть прикасались когда-то руки Штальмера.

Цех встретил главинжа клокотаньем пламени в электропечах, гулом вагранок, резким стуком земленабивных машин, но это были привычные для него звуки, которые казались иногда приятней музыки.

Из бункеров текла земля в готовые формы сильным потоком, лишь только работница нажимала педаль; уже неделю никто здесь не пользовался деревянными «фордовскими» колотушками, потому что их заменяло теперь приспособление Зноевского — вращающаяся зубчатка в горловине бункера, — да и самих колотушек не увидел на полу Степан. За ненадобностью Варвара Казанцева собрала их в охапку, отнесла в столовую и посовала в печь.

— Ну как? идет дело? — спросил Зноевский, кивнув на одну из машин, но подразумевая все пять «Осборнов».

Ему ответила Казанцева:

— Идет, да еще как!.. Ни одной задержки… Нашему соревнованию большая помощь…

— Теперь нас не обгонят! — прокричала Настя Бисерова. — Сергей и так говорил мне: «В такое время, когда темные люди в наши ряды пробираются, глядеть надо в оба и во всю силу работать, чтобы ущерб, какой они причинили, скорее изжить…» В самом деле, Степан Аркадьевич, не только для себя, для детей живем…

Руки у ней двигались проворно, уверенно — сильные, заботливые руки матери, привыкшие к труду и правам своим. И Зноевский, представив себе эту простую женщину с грудным ребенком на руках, подумал:

«Если настанет час, она проводит мужа, на войну и, пожалуй, не будет плакать ни о детях, ни о себе…»

ГЛАВА XI

Прощание

Авдентов растворил окно, под которым стоял с густою кроной тополь, выросший за эти годы, и, облокотившись, озирал родные места. В теплом безветрии осени дымились в тумане далекие леса, отступившие от города и поселков. Ни днем ни ночью не затихало движение и гул в цехах.

За соседним зданием громыхали трамваи, оттуда по тротуарам и улицей шли торопливые люди, направляясь к заводу. Потом заревел и задрожал гудок — знакомый привычный голос, — но Авдентову было теперь уже незачем идти в свой цех.

Весь этот месяц он варил высокосортный металл для новой серийной машины и, подготовляя себе смену — двух молодых инженеров и горнового мастера, — заметно спешил. Задумав перевестись на Магнитку, он заручился уже согласием Колыванова и Дынникова. Да и Степан не разубеждал его больше, понимая, что завод давал Михаилу все, что требовалось инженеру в жизни, и он не искал бы себе ничего другого, если б не Мария.

В этом отношении Авдентов оказался своеобразным человеком, отличным от многих, у кого быстро и легко заживают раны. Его привязанность не ослабела за этот долгий срок — быть может, потому, что Мария жила рядом. Где бы он ни был — в цеху, дома, в театре, — он помнил о ней почти всегда. Это была какая-то застарелая боль, и следовало где-то в далекой стороне поискать себе исцеления… Там, на новом месте, будет легче устроить жизнь, как подсказывали ему властные годы.

Правда, у Дынниковых еще не было детей, и это наводило на мысль о непрочности их брака, но время шло, наполненное событиями; в его напряженном движении сталкивались, сходились и расставались люди; нервная лихорадка пускового периода стала далеким пережитком; еще дальше отодвинулась суетливая горячая пора стройки, и Авдентов, напрягая память, уже никак не мог вспомнить фамилию молодого, черноватого и очень веселого инженера, который сменил в гавани Штальмера (вскоре по завершении стройки тот уехал с женой на Дальний Восток); на собраниях и в клубе ИТР Михаил встречался с людьми и зачастую не знал — кто из них где работает: завод разрастался еще, — а в отношениях Марии к Авдентову не изменилось ничто. Он был не нужен ей, и потому за все эти годы не сделала она ни одной попытки к сближению.

Только стороной, из вторых и третьих рук, доходили до него короткие отрывистые известия о ней. Точно следы на песке, они показывали ему одно лишь — здесь недавно прошла она. В конце зимы Мария болела несколько дней, не сдала зачеты в институте, — Михаил узнал об этом только месяц спустя; в июле Степан сказал ему, что она с мужем уехала на курорт, а недавно, встретив в парке Настю Бисерову, узнал от нее, что Мария, вернувшись из Алушты, гостила несколько дней в деревне, где так давно не бывал Михаил… Как жалел он об этой ускользнувшей возможности побыть в деревне одновременно с Марией!..

Ее равнодушие обижало и раздражало его; однако, раздражение рассеивалось быстро, а обида и грусть оставались в сердце тяжелым камнем…

Очарованье золотой осени — с багрянцем березовой рощи, с пожелтелыми листьями на земле, на тротуарах, с криком птиц, собирающихся к отлету или косяками уносящихся на теплый юг, — с голубой, прикрытой сизой дымкой далью, — опять напоминало ему о прошлом.

Он перелистывал старый дневник свой, оборвавшийся на пятом марте тридцать, первого года, когда Степан возвратился из Америки, и, перечитывая пожелтевшие от времени страницы, находил в них опять ее… Она жила в его дневнике, и он рассказывал ей обо всем, что думал, что делал, чего ждал и во что верил — сперва с надеждой и нетерпением, потом — с грустью и безнадежностью…

«…Если же ты любишь, не вызывая взаимности, то есть, если твоя любовь, как любовь, не порождает ответной любви, и ты путем твоих жизненных проявлений, как любящий человек, не можешь стать любимым человеком, то твоя любовь бессильна и она — несчастье», — прочитал он фразу, взятую из писем Маркса, по-новому постигая ее глубокий смысл, имевший к нему почти прямое отношение.

Он не мог уехать, не простившись с Марией, и, думая о том, как бы встретиться с ней перед отъездом, чувствовал тревожное волнение и робость. Сегодня он позабыл о билете в театр на дневной концерт, и вспомнил только, когда Зноевский позвонил ему во время антракта.

— Она, между прочим, здесь, — предупредил Степан. — Нет, не одна… и наши места рядом с ними.

Когда был свободен от работы, Авдентов не пропускал концерты приезжих певцов, — музыка всегда подскажет многое душе влюбленной! — но в этот раз он не мог идти, ибо сидеть рядом с ней при муже и молчать — было бы безмерно тяжело. Утомленный раздумьем, он сел к столу, выбрал лист самой лучшей бумаги, чтобы передать ему все пережитое и перечувствованное за эти годы. Но мысли не укладывались никак: то срывались с пера слишком взволнованные и туманные фразы, то не ко времени скупые и рассудочные.

«В каком настроении застанет ее это письмо?.. Что она подумает, что скажет? — спрашивал себя Авдентов. — Наверно, будет так: она прочтет тайком от мужа и бросит, разорвав на мелкие куски, чтобы развеял ветер, и скажет: «Ну что ж, я очень рада».

А может быть, та же Настя Бисерова, которая передаст ей письмо, вернется от нее с запиской: «Напрасно уезжаешь. Подожди: я скоро решу сама».

Уже с азартом человека, кто в последний раз хочет испытать судьбу свою, он рассказал в письме, как жил он, как надеялся и ждал напрасно, — но что в памяти его она останется тою же, прежней, кого не любить он не может…

«Если когда-нибудь ты вспомнишь обо мне, Мария, когда тебе понадобится моя помощь, — позови, и я приду. Я не верю и не хочу верить в прочность твоей семьи, хотя ни Борису Сергеевичу, ни особенно тебе не желаю плохого… Пусть будет между нами тысячеверстное пространство, я все равно пройду его, лишь только услышу твой голос.

До свидания, мой ненаглядный друг».

Писал он, вкладывая всю силу своего убеждения, искренности и веры в свое постоянство… Еще хотелось сказать: он будет ждать той неминуемой счастливой и вместе горестной встречи, которую видит сквозь туман лет… она обнимет его тогда, прижмется головой к груди и будет плакать, что поздно соединились, чтобы вместе, не разлучаясь больше никогда, прожить вторую половину жизни!..

И хотя все это было только в воображении, взволнованном мечтой, он долго не мог успокоиться. Спохватившись, он приписал, в какой час и день уходит поезд, — в надежде на то, что если не удастся ей или не захочет увидеться с ним раньше, то, может быть, приедет на вокзал.

«Неужели не поймет, как мне необходимо увидеть ее, сказать хоть слово!..»

Квартира Бисеровых была на конце проспекта, где останавливался трамвай. Авдентов пошел было туда, но раздумал.

От скуки он забрел на стадион, где две заводских команды состязались на первенство и тысячи две болельщиков следили за мячом. Авдентов любил игру, где решала исход физическая натренированная сила, и скоро ушел, оглядев трибуны: Насти Бисеровой нигде не увидел он.

Навстречу ему катила колонна велосипедистов, направляясь по шоссе к Стрижовой роще — все в белых майках, с красными бантиками на груди. Они окликали друг друга, смеялись, и серебристая паутинка в колесах мельтешила в глазах Авдентова.

Яркое солнце уже не обдавало зноем, и желтела густая трава под липами, тянувшимися вдоль шоссе. Две большие статуи — мать ведет за руку сына и молодой рабочий с мускулистым телом держит на руках дочь — возвышались у входа во Дворец культуры. В середине увядшей клумбы, окруженной деревьями, била вверх с мягким шумом струя фонтана.

Тут, на одной из скамеек, сидела Настя Бисерова в желтом полотняном платье, без рукавов, с черной густой косой, свисающей на спину. В плетеной коляске под пологом жмурился ее малыш с белыми пухлыми ручонками и необыкновенно голубыми — отцовскими — глазами. Он стукал погремушкой о край коляски и, отдувая молочные губы, пускал пузыри.

Авдентов смотрел на этого крошечного человека, в котором едва-едва пробивалось сознание, точно росток в земле, на его мать, счастливую и несколько возбужденную, изменившуюся за эти годы неузнаваемо и — странно — она казалась ему красивее, умнее, и сдержаннее той, какую знал он еще в деревне. Оба пахали когда-то землю, возили из леса дрова… Как не схожи их судьбы, как изменилась за эти годы Настя Горохова!..

Об этом он и говорил ей, а она слушала, и когда кончил, спросила участливо:

— А как же вы теперь?.. В самом деле решили уехать?.. Жалеть будете…

— Ну что же… так складывается жизнь… — Он помолчал. — Настя, я очень прошу вас передать ей вот это… Перед отъездом мне надо ее увидеть… может, в последний раз. Мне неудобно просить вас, но… сходите, пожалуйста.

Настя положила письмо в книгу, которую читала здесь, и, подумав, сказала:

— Ладно, передам… Только едва ли она… Уж очень поступили вы тогда с ней… такое женщины не забывают… Весну не вернешь зимой…

— Что будет, — вздохнул Авдентов, поднимаясь, чтобы идти куда-нибудь. — Сергею передайте привет…

Дорога вела к лесу, к реке, мимо корпусов завода. Кое-где в низинах держалась в ямах отстоявшаяся после дождей вода. В одном месте пришлось переходить болотце по мосткам: на ровном дне лежала бурая догнивающая ветка и голубая синева неба отражалась в нем. Он смотрел на себя, опершегося на перила: слабый ветер рябил поверхность воды, гнал ее под ноги, и от этого было неясным, расплывчатым и неуловимым его отображение.

Когда-то вот здесь, у кустов, он заснул, измученный работой и жаркими днями, — и снилась ему она… Но и сама явь, когда разбудили его, была похожа на сон: Михаил увидел тогда Марию с веткой в руках, с его тяжелым портфелем, набитым бумагами и деньгами… Не договорив последней фразы до конца, она пошла вот этой тропой к своему дому, — та встреча, запомнившаяся на всю жизнь, все еще волновала воображение.

Громоздились на сухой озелененной равнине корпуса завода, под солнцем сверкали стеклянные площади крыш, дымили высокие трубы; стороной по насыпи то и дело проносились машины, поворачивая к заводу, который гудел, ухал, звенел металлом, и, казалось, гудит под ним земля, где залегли тоннели.

Авдентов смотрел на эти скопления корпусов и думал: «Тысячи людей отдали ему самое лучшее, что было в них, и потому он так велик и прекрасен. Наверно, каждому, кто покидал его, было жалко и грустно поневоле».

Через четыре дня не будет здесь и Авдентова, а жизнь все будет идти, идти своей дорогой… Новые, безвестные ему люди, пожалуй, никогда не будут знать о нем, молодом инженере, кто осушал эти болота, закладывал первые фундаменты, дежурил на площадке в осенние проливные дожди, в метельные морозные ночи и как потом, когда завод пустили, с тревогой ждал часами у печей, чтоб дать стране металл… Но к его поколению, кому выпало на долю увидеть детство социалистической индустрии, которое не повторится больше никогда, пережить ее тревожные болезни, ее беспримерные победы и подвиги людей, — будут обращены взгляды потомков.

В эту минуту завод представился ему монументальным памятником эпохи, изваянным его поколением, — и хотелось жить долго, чтобы свершать еще, работать не покладая рук для Родины, для своего собственного удовлетворения, для тех, кто уже народился или народится после него…

ГЛАВА XII

В последний час

До отъезда оставалось только полдня. Он уже отправил часть вещей на вокзал, проданную мебель унесли к себе хозяева, — и комнаты сразу опустели. На пыльном квадратном пятне, где стоял диван, виднелись следы, и с подоконника в углу, где была этажерка с книгами, свисала оборванная паутина. Завтра войдет сюда новый жилец с семьей — и начнется другая жизнь.

В цепь ясно сознаваемых ощущений вплеталась мысль о собственном счастье, которое не сбылось здесь, и сознание своей прежней ошибки, прощенной себе много раз.

Настольный календарь, раскрытый на вчерашнем дне, напомнил ему: 20 сентября — дата его рождения!.. Итак, перевалив рубеж тридцатилетия, он вступил уже в четвертую свою декаду. Разглядывая себя в зеркало, Авдентов не удивлялся морщинкам на лице и первоначальной, пробивавшейся на висках сединке. В дальнейший путь он пускался пока один, но опыт прожитых лет, особенно последнего месяца, когда и ему пришлось извлечь жестокие уроки, вселял уверенность и чувство зрелой силы…

Держа в руке орден, он невольно подумал, что в этом драгоценном куске металла почти ювелирной отделки воплощается не только прошлая его работа, но главным образом будущая, к чему призывали страна и время… Скорее всего это было обещание, клятва самому себе — не быть на новом месте излишне доверчивым и беспечным, каким он оказался здесь наряду с другими.

Солнечное пятно на белой стене подвигалось к двери, часовая стрелка клонилась к трем, и с каждой минутой ощутимее становилась пустота в сердце: и вчера, и сегодня он напрасно ждал ответа от Марии…

Он уже простился с близкими знакомыми, но следовало еще сходить к Колыванову, только что вернувшемуся из Москвы. На крыльце райкома, в самых дверях, он почти столкнулся с человеком, которого не хотел бы нынче встретить.

— А-а, Михаил Иванович, здравствуйте! — первым поздоровался Дынников. Он был в зеленой гимнастерке, такой же фуражке, великолепных военных сапогах; он выглядел бы молодо и свежо, если бы взгляд его темных глаз не был строгим. — Значит, порываете с нашим заводом окончательно? — Выражение лица его стало мягче. — Не напрасно уезжаете, а?..

— Нет, нет, — улыбаясь через силу, проговорил Авдентов, стоя близко к нему. — Уже решено, и можно считать, что меня здесь больше нет. Завод для меня был большой школой, и я покидаю его, как ученик любимую школу. У нас с вами были особые отношения, и это мешало сойтись поближе.

— И я давно хотел поговорить с вами, — но, честно сознаюсь, не сумел, не смог, — и очень жалею. А вы держались тоже в стороне, и создавалось неприятное чувство двойственности… Не знаю, как вы, но меня тяготило это…

— А ведь я думал…

— О нет, что вы! — примиренно сказал Дынников. — Только однажды, — это было давно, — одна анонимка привела меня в бешенство.

— Анонимка?.. вам? — вскинул изумленные глаза Авдентов.

— Да, мне… но это была минута слабости. Я никогда потом не придавал ей значения… Кто писал ее?.. Право, я не пытался узнавать. Но писал ее, очевидно, Макар Подшибихин… Вы его разве не знаете?.. Он вокруг все вертелся… Ну и хорошо, что не знаете… Я говорю об этом потому, что на днях Колыванову прислали анонимку: будто бы я — личный друг Штальмера и прикрывал его. — Говоря это, Дынников возмущенно пожимал плечами, а Михаил, пораженный грязной и крайне опасной клеветой, почувствовал омерзение к тому человеку, с кем по счастливой случайности не был знаком.

— Этого же дела нельзя оставить! — негодовал Авдентов. — За клевету судят. Заявите следственным органам.

— Поди, поймай его, когда анонимка послана из города, почерк изменен, или писал ему кто-то другой. Вчера заявил прокурору… Когда едете? — спросил он дружественно и на прощанье еще раз пожал руку. — Стройте и… будьте здоровы.

Михаилу захотелось вдруг расцеловать Бориса Сергеевича, к которому относился прежде с настороженной неприязнью, кого постоянно избегал и чье имя раньше вызывало в нем только горечь.

Не было еще и девяти часов (поезд отходил в одиннадцать ночи), но Михаил уже нетерпеливо ждал Зноевского, часто выглядывал на дорогу, где должна с минуты на минуту показаться машина.

Тот не подвел его, и ровно в девять раздались под окном два позывных гудка певучей сирены. Потому минутой позже, вошел Зноевский.

Они вынесли чемоданы. Зноевский укладывал их, хозяйственно покрикивая. Уже одетый в дорогу, с портфелем и плащом в руке, Авдентов задержался у порога, блуждающим, рассеянным взглядом, обводя опустелую комнату, где оставлял какую-то часть себя.

…Мягко качнув, машина рванулась с места и, развернувшись у подъезда, почти бесшумно помчалась по широкому накатанному шоссе мимо корпусов завода и рабочих поселков, за которыми начинался лес. Авдентов оглянулся назад, чтобы запечатлеть в памяти родные места, но песчаные холмы и множество строений уже едва виднелись вдали, окутанные полумраком. Темные трубы соседних заводов упирались в небо, и, лениво клубясь, поднимался тяжелый дым. Правобережье, точно горный кряж, тянулось справа, испещренное огнями, и в густеющей тьме, подступая все ближе, открывался у слияния двух рек огромный древний город. Пока только угадывалось по огням скопление зданий, — потом как-то сразу надвинулись они, образуя широкую, обсаженную тополями улицу, в конце которой белели, будто выточенные из мрамора, колонны вокзала.

Обычный шум и суетня в обширных залах, у билетных касс теснятся очереди… Тут, на вокзале, легче всего распознается биение пульса страны и движение людских потоков.

Облюбовав себе место в дальней комнате за буфетом, приятели сели за стол… Авдентов вспомнил, как «мистер Знойсон» угощал его однажды, провожая сюда на строительство, чтобы на другой день пуститься самому в безвестную Америку… А теперь, на новом перегоне жизни, Зноевский опять провожал его… В судьбе людей немало поворотов — то спокойных и открытых, то болезненно ощутимых и страшных, как падение, то легких и приятных или совершенно неуловимых, как пробуждение… Раздумывая о себе, Авдентов сосредоточенно смотрел куда-то в пространство, мимо Зноевского, без особой охоты пил из стакана посоленное пиво, отдувая пену к краям.

— Как твое самочувствие? — спросил Степан.

— Растрепанные ветром облака, — улыбнулся Авдентов. — А ветер кружит, подхватывает и несет куда-то. Чувствую себя одновременно живущим в разных местах — и на заводе, и здесь, и в дороге, и там на Магнитке, где никогда не был. Никак не разберусь: или теряю больше, или нахожу.

— Должен найти, — сказал Зноевский и улыбнулся сочувственно. — Некоторым больным врачи прописывают — переменить климат… а ты догадался сам. Таким образом, все обстоит благополучно и нет места унынию.

Но Авдентов плохо слушал его, занятый своими мыслями, и скоро оставил друга. Медленно обходя залы, запруженные народом, он искал в пестрых толпах Марию; минуты четыре простоял у подъезда, встречая машины, но ее не нашел нигде.

Он вернулся опять к своему столу и наполнил до краев стаканы.

— Давай выпьем, — сказал он, заметно очерствев.

Зноевский был почему-то уверен, что Мария не придет, но не высказал своих соображений, чтобы не растравлять рану. И заговорил о другом, тяготясь его молчанием:

— На новом месте будь осторожнее… О Рохлиной слышал? Оказалась заодно со Штальмером и Гайтсманом. Кто бы мог подумать!.. Вот как жизнь-то нас учит… Есть негритянская пословица: «Мы умираем, едва научившись жить…» Но мы должны научиться гораздо раньше!.. По крайней мере, я уже давно сделал для себя определенные выводы. Благодарю тебя за прошлое, ты оказался тогда зорким…

— А поучаешь бдительности? — иронически кивнул Авдентов.

— Это я по праву старшинства и дружбы, — ответил Степан, имея в виду свое положение главинжа.

Разговор не особенно клеился, они обменивались короткими фразами, а больше всего молчали. Наступила пора прощаться, хотя до отхода поезда оставалось еще сорок минут.

Они крепко расцеловались, и Зноевский ушел, чтобы не мешать последнему свиданию: возможно, Мария еще придет, природа чувств капризна, и никому не разгадать ее…

Диктор оповещал пассажиров о посадке на скорый, шум оживленного движения в залах усилился и вместе с ним поднялось нервное напряженное нетерпение Михаила. Он снова обошел все залы, постоял у входной двери, пропуская мимо себя незнакомых чужих людей; время бежало катастрофически быстро. Его ничтожный остаток все заметнее укорачивался.

С гнетущей свирепой тоской Авдентов направился к вешалке, надел шляпу, плащ, едва приподнял тяжелый, точно каменная глыба, чемодан; потом передал его подошедшему носильщику; уже в дверях, он оглянулся еще раз: пестрила в глазах толпа, в которой, если бы даже и пришла Мария, он все равно не увидел бы ее…

Длинный ряд зеленых вагонов с тусклыми окнами темной сплошной стеной тянулся вдоль перрона, у каждого из них грудились кучки людей с багажом.

Авдентов уложил вещи в купе и тут же вышел опять на перрон. Серые чугунные колонны подпирали сводчатую крышу, под которой было сумеречно от редких фонарей и от черного окутанного облаками неба. По железу, едва различимо среди пестрых станционных звуков, он услышал мягкий шум дождя. Заплаканные окна вагонов подались, назад — паровоз уже прицепили.

Старик в нагольном расстегнутом полушубке застрял со своими котомками в двери, и на него кричал проводник, силясь протолкнуть вперед; пожилая женщина провожала сына-подростка, — наверно, к отцу, поучала его, как вести себя в поезде. Две молодых, изящно одетых женщины бурно обняли и поцеловали своего Вадима — человека в военной форме и с орденом на груди, наказывая не забывать Альку и чаще писать им, — и было не разобрать, которая же из двух — жена ему. Потом, уже из вагона, открыв окно, улыбался им покровительственно и изредка махал рукой. Мимо прошел дежурный с фонарем, за ним прокатили от почтового вагона порожнюю тележку.

Все эти мелочи, повторяющиеся постоянно, изо дня в день, помимо воли западали в сознание. Он все ходил по перрону, искал, заглядывал в окна вокзала, стоял у дверей, — но Марии все не было. Истратив всю силу, он перестал ждать: оставалось только пять минут.

Он уже стоял одной ногой на ступеньке, схватясь за поручни, — вдруг кто-то окликнул его негромко. Он оглянулся, узнал и сразу бросился к ней навстречу, охваченный бурей чувств.

— Мария!.. Мария!.. — он судорожно сжал ее руки и целовал порывисто, ненасытно, растеряв все, что приготовился сказать ей…

Взволнованная его письмом, покоренная жалостью, она долго раздумывала вчера: как быть ей? что делать? Не приехать на вокзал показалось ей бессмысленной жестокостью.

Уже несколько минут она стояла за одной из колонн неподалеку от седьмого вагона, видела, как он ходил по перрону, заглядывал в окна, стоял у дверей, и едва сдерживала себя, чтобы не выйти к нему раньше времени, какое определила себе нынче утром.

— Я безумно ждал… Пришла, пришла! Как я рад, Мария!..

В белой меховой горжетке, в костюме и маленькой черной шляпке, она смотрела в его расширенные, влажные глаза и у самой дрожал и прерывался голос:

— Я пришла проводить, иначе тебе было бы тяжело. Я простила тебе все, все и не виню ни в чем больше… Мне хочется, чтобы, уезжая, ты знал, что делать там, как поступить с собой. Я долго думала над всем, что было и что ждет в будущем тебя и меня… Ты любишь и, может быть, будешь постоянен, но, — честное слово, — пойми меня, Михаил! — и я, и ты бессильны восстановить прежнее. Это невозможно… Подумай: ведь шесть лет прошло. И я и ты — уже совсем другие, что были в деревне. Ты смотришь и на меня и на себя глазами прошлого. Ты мечтаешь о невозможном. Пойми меня! Если бы даже пришла к тебе, я, честное слово, не смогу, не сумею жить счастливо… Это будет ломка всего, чем я живу, — чувства, привычки, распорядок… У тебя — тоже. Мне хочется, чтобы ты передумал, перестал жить прошлым. Я простила тебе давно — и мне стало легче, я спокойнее пошла вперед. Расстанемся по-товарищески, друзьями, не обижайся на меня, не думай обо мне, не мечтай напрасно, устраивайся на новом месте, — и тебе будет легче жить и работать… Михаил, я хочу, чтобы ты хорошо жил, слышишь?

Растроганный ее напутствием, он молча глядел на нее, стараясь надольше запомнить дорогие черты. Ее лицо было близко к нему и грустно улыбалось, а в больших серых глазах, смотревших на него пристально и нежно, он прочитал немой, но выразительный вопрос:

«Все ли и так ли ты понял?»

По-новому постигая ее жизнь и свою, Авдентов с нежнейшим чувством благодарности, печали и восторга припал к ее руке.

— Давай простимся, — торопливо произнесла она, и первая потянулась к нему трепетными губами.

Он обнял ее — и в этом прощальном поцелуе они забылись оба, и посторонний мир погас, чтобы потам открыть для них свои, особые для каждого дороги…

Поезд тронулся.

Впрыгнув на ходу, он стоял на площадке и жадно смотрел туда, где смутным, едва различимым пятнышком виднелась она в тумане дождя и ночи…

Прогремев среди тесных городских строений, поезд вырвался на гладкую равнину. Авдентов вернулся в купе, где было тепло и тихо: мимо окна бежали мигающие огоньки, рассыпанные во множестве, голубоватое зарево от них колыхалось над лесами.

В сжатых ладонях Авдентов долго ощущал бархатное, почти весомое тепло ее руки, а на лице своем — ароматную, неизъяснимую сладость губ…

С каждым мгновением отодвигались огни, нежнейшие в природе, — земные звезды всего милей! — и будто в них воплощалось теперь все, чем жил он еще вчера… Любовь и дружба, завод и люди, близкие ему, неповторимая, преодоленная пора — уже начинали жить в его воспоминаниях…

А впереди, где предстояло строить другой завод и собственную жизнь, маячил где-то в тысячеверстных далях, в дыму и угле седой Урал…

Строгое время

Нередко приходится услышать из уст современного писателя о том, что у него было в жизни «главное время». Главное… Это значит, видимо, что оно было не только самым дорогим, но и самым ответственным, самым наполненным временем жизни, тем периодом в личной и творческой биографии, откуда ведется отсчет гражданского возмужания и нравственного роста. Для писателей военного поколения таким временем, несомненно, была Великая Отечественная… Для старшего поколения советских литераторов главным временем жизни, безусловно, было время революции и гражданской войны. Для горьковского прозаика Александра Ивановича Патреева (1900—1974) — время грандиозных свершений первой пятилетки. Уверенность эта подтверждается и тем бесспорным, на наш взгляд, фактом, что лучшими произведениями в обширном творческом наследии писателя, произведениями, не утратившими своего художественного значения и по сей день, являются романы «Глухая рамень» и «Инженеры», посвященные строителям первого в мире социалистического государства.

Время действия обоих романов — начало тридцатых годов, точнее, 1930—1931 годы — эпоха великого перелома в нашей стране, дерзко и решительно вступившей на путь индустриализации. «Это была весна второго года пятилетки, — пишет А. Патреев в романе «Инженеры». — Вся страна будто сдвинулась с прежнего, обжитого места и пошла прямиком вперед». В том же романе писатель рисует емкую метафорическую картину, иносказательно раскрывающую не только внутреннюю атмосферу в стране в начале 30-х годов, но и внешнее, международное положение державы социализма: «Океан жил неспокойно, свирепые волны били в борт, а корабль, нагруженный до предела, шел первым рейсом, какого не знала лоция мира». Эта метафора в стилистике А. Патреева — не случайность, а знак сознательной установки писателя на изображение времени как периода не только экономических, но и идеологических битв. Так и написаны оба романа — с глубоким вниманием не только к сугубо внутренним делам своей страны, но и с желанием понять, разгадать и обезвредить врага, мешающего строительству первого в мире государства подлинного равенства и справедливости.

Строгое, крутое, суровое, щедрое, жаркое, вдохновенное, жесткое, юное время — такие и еще многие другие эпитеты находит А. Патреев для определения «главного времени» своей жизни, времени, которое, бесспорно, стало одним из решающих этапов и в истории нашей Родины.

«Здесь — тоже фронт», — говорит персонаж романа «Инженеры»; «фронт жестокой схватки с врагом», «здесь вообще будет жесткая проба», — вторят ему другие. Начальник Автостроя Борис Дынников, герой, несомненно, дорогой писателю, в стилистике романтической и в то же время суровой, близкой авторской, аналогию «фронт» и «стройка» делает смысловым стержнем самого важного своего выступления перед рабочими: «Многим строителям по восемнадцать, по двадцать два года или чуть больше. Их лица молоды, как и мечта, которая влечет вперед. Они пришли сюда за сотни километров, пришли так же, как их старшие братья шли в окопы, на фронты гражданской войны… Гул фронта и боя встречает и окружает их здесь. Они роют окопы — котлованы, возводят блиндажи — бетонные перекрытия, они обслуживают орудия — краны, элеваторы, транспортеры, паровые котлы и экскаваторы, лесопильные рамы и бульдозеры».

«Фронт», «бой», «жесткая проба» — может быть, эти яркие параллели соответствуют лишь строительству автозавода, автогиганта, как говорили тогда, называя будущий «завод «чудом века» и «сказкой»? Но нет, борьба упорная, суровая шла повсюду, и в глухих заволжских лесах она была не менее жестокой, чем на крупнейшей стройке века. Первый роман А. Патреева «Глухая рамень» — о том, как на одной из окраин Советской России, в кондовых местах Омутнинской тайги, «с невиданным ускорением изменялось лицо земли, изменялись люди, наши представления и масштабы созидаемого».

В авторском предисловии к роману «Глухая рамень», написанном к изданию 1974 года, А. Патреев обращается к нашему современнику: «Все это: и люди, и быт, весь уклад жизни и те отшумевшие события — стало уже историей. Она требует к себе от молодых поколений, пришедших в мир гораздо позднее нас, сугубого внимания, бережности и объективной оценки… И пусть ни одна подробность, ни одна крупица в событиях, в характерах и нравах, в быту и в языке народном не будут позабыты…»

Впервые роман «Глухая рамень» (под названием «Таблица Крафта») был опубликован в 1934 году. С тех пор прошло полвека, за которые роман переиздавался десять раз, что, несомненно, свидетельствует о неубывающем интересе к нему читателей разных поколений. Думается, что есть две причины столь продолжительного внимания читательской аудитории. Прежде всего, нам, как согражданам нашей страны, не может быть безразлична история Родины, ее «весеннее утро», как называл А. Патреев первую пятилетку, — это «детство социалистической индустрии», которое «не повторится больше никогда». Нас манит оглянуться на пройденный путь, понять и узнать, как жили пятьдесят лет назад наши деды и отцы, понять и узнать не только по учебникам истории, но и по живым картинам художественной прозы, воспроизводящей общее всегда в единичном, а значит, эмоционально действующей на человека гораздо глубже и точнее, чем любые самые серьезные научные трактаты. Вот почему мы до сих пор с волнением перечитываем такие «производственные» романы конца 20-х — начала 30-х годов, как «Цемент» и «Энергию» Ф. Гладкова, «Гидроцентраль» М. Шагинян, «Время, вперед!» В. Катаева, «Соть» и «Дорогу на океан» Л. Леонова…

При общности тематики (социалистическая индустриализация) произведения эти все же различны. Если, например, В. Катаев склонен скорее изображать непосредственно производство, технику, машины и т. д., забывая при этом о человеке, то такие писатели, как Ф. Гладков и Л. Леонов, проблему социалистической индустриализации понимают и как проблему становления и формирования социалистического сознания, а значит, предпочитают угол изображения — нравственный и философский. А. Патреев тяготеет к нравственно-философскому типу изображения людей труда, созидателей и революционеров, и тем самым, как справедливо отмечает литературовед И. Кузьмичев, «продолжает генеральную линию советской литературы, развивает традиции Горького».

В уже цитировавшемся выше обращении А. Патреева к читателям 70-х годов есть такие строки: «В наши дни продолжается в идеологии жестокая война, где история каждому из нас, дорогой читатель, определила свое место… Сердце и разум — это тоже высоты на фронте, которые нельзя отдавать врагу». «Глухая рамень» — роман прежде всего о том как необходима борьба за «сердце и разум» человека. В этом смысле и сугубо «производственным» романом его можно назвать лишь условно.

Впрочем, может быть, здесь кроется «жанровое решение» вопроса и для современного «рабочего» романа (или повести). Ведь не секрет, что и наши нынешние авторы чересчур увлекаются научно-техническими или узко производственными проблемами, выводя на страницы своих произведений не многогранного человека, а лишь его суррогат, бледную тень, пассивного «носителя» всех этих проблем. И в этом смысле роман «Глухая рамень», написанный более полувека назад, можно прочитать и как роман-предостережение. Не случайно так явственно прозвучала в нем мысль о том, что многих трагических событий, обрушившихся на героев «Глухой рамени», можно было бы избежать, если бы руководители леспромхоза занимались не только «хозяйственными делами», но и были бы предельно внимательны к людям, без которых, как известно, ни хозяйства не поднимешь, ни планов не выполнишь. Упрек этот адресован в романе в первую очередь директору Раменского леспромхоза Бережнову — одному из первых «деловых» героев советской литература.

При всей авторской симпатии к Бережнову, полностью и беззаветно отдающему свои силы мирному фронту (так же, как когда-то он отдавал себя беззаветно и бесстрашно борьбе с белогвардейцами), А. Патреев подмечает в дорогом ему герое некую ущербинку. Суть ее в том, что Бережнову, руководителю крупного лесного хозяйства, не хватает определенного уровня культуры в отношениях с людьми, «гибкого», «зоркого и умного» подхода к ним, как справедливо замечает один из персонажей романа. Время показало, что проблема эта, возникшая в уже далекую для нашей страны пору, когда увлечение созиданием новой, социалистической экономики как бы на время заслонило ее от крупных руководителей, полностью не решена и по сей день.

Иначе откуда было бы возникнуть столь острой дискуссии о «деловом» герое в начале 70-х годов, дискуссии, которая, несмотря на некоторые рецидивы и в годы 80-е, все-таки, думается, разрешилась в пользу гармонии «дела» и «человечности». И если герой роману «Глухая рамень» директор леспромхоза Бережнов извлек из происшедших событий «суровое предупреждение на будущее» (что осталось, естественно, уже за пределами окончившегося романа), то сам А. Патреев счастливо избежал приоритета «техницизма» над «человековедением», написав (в эмпирических рамках «производственного» романа) социально-психологический роман.

Идейный фокус романа — постановка и решение общих, философских вопросов бытия через конкретно-историческое изображение общественной психологии действующих лиц. На первый план выдвигается глубоко идеологический и даже политический конфликт между философией индивидуализма и философией пролетарского коллективизма. Главный лесовод Петр Вершинин как «теоретик» индивидуализма противопоставлен в романе Бережнову, секретарю парткома леспромхоза Алексею Горбатову, лесоводу Сотину, бригадиру Семену Коробову, комсомольцу Ванюшке Сорокину. Может сложится впечатление, что сам Вершинин одинок в романе, но это отнюдь не так. Если он и одинок, то лишь как «теоретик», практическое же преломление его философии находит откровенную поддержку и в активных, и в пассивных противниках нового строя. Сторонниками «кабинетного мыслителя» (по выражению Алексея Горбатова) Вершинина оказываются самые отпетые подонки и негодяи, такие, как политический и уголовный убийца Пронька Жиган, выступающий с оружием в руках против Советской власти, возчик Самоквасов и махровая мещанка Параня Подсосова, подрывающая основы нового государства не явными, но скрытыми, и оттого еще более опасными и живучими методами — разлагая мораль, отравляя нравственную атмосферу общества.

Любопытно, что сам Вершинин к своим практическим «двойникам» относится брезгливо и свысока. Так, о Паране Подсосовой он говорит: «мелкий человек, обыватель, мещанка, ей — десять тысяч лет», Жигана он считает «инфузорией» и «негодяем». Что верно, то верно. Но дело в том, что сама «теория» Вершинина, в конечном итоге благословляющая на «борьбу за жизнь» тех же обывателей и негодяев, стара не менее, чем обитающая в мире «десять тысяч лет» Параня. Следователь, прибывший в поселок Вьяс для расследования убийства Горбатова и самоубийства Вершинина, в ответ на замечание Бережнова о том, что главный лесовод был «субъективно честен» произносит очень важные для понимания идейного смысла романа и в некотором отношении даже вещие слова: «Субъективно честен… Но это лишь небольшая часть существа дела. Вопрос с ним обстоит гораздо сложнее… Он стремился постигнуть мир от корня до вершины, — а это не простая вещь. Она оказалась ему не под силу… Его идеи подлежат суровой критической оценке, но для того надо… сугубо серьезно разобраться… Тут есть то, с чем надо упорно и долго воевать…»

Индивидуалистическая психология, складывавшаяся на протяжении многих сотен лет существования человека в классовом обществе, жива, как мы знаем, и по сей день. Задача упорной и долгой борьбы с ней не снята с повестки дня и сегодня. Если говорить о ее практических модификациях, то в эпоху научно-технической революции она приобрела формы приобретательства и суперменства, вещизма и равнодушия к общественным вопросам бытия. Именно с такими ее проявлениями борются современные писатели, создавая образы индивидуалистов, — Гога Герцев в «Царь-рыбе» В. Астафьева, Сабитжан в «Буранном полустанке» Ч. Айтматова, Рыбак в «Сотникове» В. Быкова, Илья Рамзин в «Выборе» Ю. Бондарева…

Тревога А. Патреева, о которой он поведал читателю еще в начале 30-х годов (и в чем его роман смыкался с лучшими произведениями советской литературы тех лет, например, с «Дорогой на океан» Л. Леонова), имеет не частное, а общественное значение. Так в чем же суть концепции тридцатидвухлетнего инженера-лесовода Петра Вершинина? В чем, так сказать, конкретное проявление старой, как мир, философии индивидуализма? Попробуем разобраться в ней, как советует сам автор, «сугубо серьезно».

«Для меня, — признается Вершинин своей сестре Юлии, — теоретическая, научная истина — самоцель. Чистое знание ради знания». Уже здесь заложено глубокое противоречие, и состоит оно не только в том, что чисто «теоретической» истины не существует, что всякая истина конкретна, но и в том, что свое «чистое знание», свою «научную» систему Вершинин возводит на основе непосредственного, практического опыта. Недаром он упорно повторяет: «я — не мечтатель, не романтик», «я — производственник», «я инженер, лесовод, я произвожу товар, нужный стране», «В твоем представлении лес — это лирика. Так вот: из лирики мы делаем шпалу». Как же, такой, казалось бы, сугубо прагматический взгляд, согласуется с якобы «бескорыстным» теоретизированием Вершинина? Оказывается, не так уж сложно. Изучая законы природы как лесовод, Вершинин приходит к такому выводу: «Сосна воевала с сосной, ель нападала на березы и сосны, — так в общей ожесточенной драке растет, умирает и снова поднимается лес, густой и плотный». Автоматически перенося законы биологического выживания (разумеется, здесь фигурирует и Дарвин) на социальные отношения людей, Вершинин закономерно приходит к следующему умозаключению, на сей раз цитате из древнейших источников: «Жизнь — война. В этом — наука для всех».

Тут уж недалеко и до глобального пессимизма, до абсолютного неверия в человека и до презрения к нему, ибо «жизнь, — полагает Вершинин, — одинакова при любом социальном строе».

Вульгарный материализм — философская основа индивидуализма Вершинина, который не может и не хочет понять, что в своей концепции социального бытия он опирается не на бессознательную природу, а на сознательную волю воинствующего мещанина, желающего выжить во что бы то ни стало и любой ценой. Вершинин полагает, что Параня Подсосова и ей подобные — неопровержимое подтверждение его теории, в то время как Параня, по справедливому «приговору» Алексея Горбатова, «живое воплощение этой системы», «практик», а Вершинин — «ее философ-теоретик». Но — увы! Не только «философ» и не только «теоретик», не случайно чуткая Юля прямо говорит своему старшему брату: «твоя жизнь, поведение даже в мелочах совпадает с твоей теорией».

«Система» Вершинина терпит крах в романе не в научных спорах, хотя некоторые критики и полагали, что отсутствие в «Глухой рамени» достойного Вершинину теоретического противника является упущением автора. На наш взгляд, предоставив самой жизни право развенчать концепцию Вершинина, А. Патреев избрал художественно более убедительный путь, чем ежели бы он написал героя, успешно пустившегося в теоретические дебаты со своим идеологическим антиподом. К тому же путь сюжетного «крушения и разочарования» (выражение В. Кирпотина) героя-идеолога для русской литературы испытан и в известной степени традиционен. Как уже понятно, имеется в виду прежде всего Ф. М. Достоевский. И действительно, «ситуация» Вершинина некоторым, правда, редуцированным образом напоминает «ситуацию» Ивана Карамазова. В данном случае речь идет, конечно, не об обличительной силе социальных инвектив героя Достоевского, а о тех трагических противоречиях, что возникли между его «теорией» и «практикой» Смердякова.

Отвлеченные, как ему казалось, вариации Ивана Карамазова на тему «пусть один гад съест другую гадину» породили практический шаг Смердякова — убийство отца. Абстрактные, как ему кажется, рассуждения Вершинина на тему «выживают сильные», породили преступление Проньки Жигана — убийство Горбачева. Трагедия Вершинина в том, что он, как и Иван Карамазов, не осознает до поры до времени разрушительной силы своих построений, как и не осознает (при всей своей склонности к рефлексии) самого себя, подлинного, он не знает, как поведет себя в той или иной ситуации, более того, он не знает, как он будет потом к своему поведению относиться, ибо знание его чисто механическое, головное, бессердечное. И только тогда, когда реальная действительность обрушилась на него во всей своей грозной необратимости совершившегося, только тогда, когда он увидел труп Алексея Горбатова, он понял, что потерпел поражение полное и окончательное — он сам не выдержал своей бесчеловечной теории и покончил с собой.

Самоубийство Вершинина — факт немаловажный уже в художественной концепции самого писателя. Его значение определяется прежде всего тем, что А. Патреев не хочет закрывать глаза на жестокую правду — индивидуализм губительно действует на любого человека, каким бы природным талантом и уровнем интеллекта он ни обладал. Вершинин расплатился за свои заблуждения самой высокой ценой — ценой собственной жизни. Но все же писателю недостаточно и этой расплаты, ибо, погубив себя, Вершинин, хотел он этого сознательно или не хотел (скорее — последнее), оказался виновником гибели Алексея Горбатова. И не только в косвенном, так сказать, идеологическом смысле (через Проньку Жигана), но и в смысле непосредственном, ибо, верный своей установке «аполитичности», по существу струсил и оставил Горбатова с врагами один на один.

Так подспудно, опосредованно, но весьма четко проступает в романе мысль, притом не отвлеченная, а вещная, оформленная как поступок и действие, что любая теория не может реализовать себя не только вне конкретного социального поведения человека, но и вне его поведения политического. Психологически убедительно проступает эта политическая подоплека в предсмертном самопризнании Вершинина: «Да, конец… конец всему… ты не понял, что новый человек уже пришел на землю, он меняет мир, меняет свое обличье… ты нашел в лесу какую-то водопойную тропу животных и принял ее за единственный тракт человечества в будущее…»

Разоблачение индивидуалистической философии и психологии, а также пристальное внимание писателя к нравственной стороне жизни человека труда, к формированию социалистического сознания не могут оставлять равнодушным и нынешнего читателя романа А. Патреева «Глухая рамень». Третий аспект романа, сохраняющий значение для современности, правда разработанный менее тщательно и глубоко, — аспект, как мы сейчас говорим, экологический. И действительно, проблема разумного отношения человека к природе, связанная в основном с образом лесовода Ефрема Сотина, сообщает роману определенную перспективность как в чисто жизненных, так и в литературных рамках. «Клятва на верность русскому лесу», прозвучавшая в романе А. Патреева в самом начале 30-х годов, не осталась одинокой в нашей литературе. Мощно прозвучавшая в 50-е годы в знаменитом романе Л. Леонова, «клятва» эта, расширившись в своем значении до общеприродных масштабов и получив высокое нравственное наполнение, — и поныне один из самых важных камертонов современной советской прозы. И если даже проблема равновесия человека и окружающей его природной среды не стала одной из главных проблем романа «Глухая рамень», само ее присутствие говорит о проницательности молодого тогда горьковского прозаика, который еще на заре «промышленной эры» в нашей стране чутким слухом художника уловил не только позитивные, но и возможные негативные последствия наступления на природу человека, вооруженного по последнему слову науки и техники. Уже тогда он понял, что если человек не будет к тому же еще вооружен и дальновидностью, и сердцем, и разумом, то «основа собственно человеческого бытия» (т. е. природа, по определению К. Маркса) может быть поколеблена. Таким образом, следует сказать, что и в этом аспекте романа присутствует прежде всего социально-нравственный принцип изображения человека и мира, что еще раз подчеркивает значение романа А. Патреева для современного читателя.

К созданию романа «Инженеры» — о строительстве Горьковского автомобильного завода — А. Патреев приступил в 1933 году и завершил его в начале 1941 года. После войны писатель вновь вернулся к роману и на протяжении десяти лет (1955—1966) упорно работал над его новой редакцией. «Инженеры» — произведение крупной эпической формы, панорамный роман о рабочем классе, о технической интеллигенции молодой советской страны, о «сотворении» нового, небывалого мира человеческих отношений. Название романа следует понимать шире его прямого смысла, недаром столь часто в устах самых различных героев звучат слова: «инженеры новой жизни».

«Инженеры новой жизни», по А. Патрееву, это не только начальник Автостроя Борис Дынников, секретарь парткома Матвей Колыванов, молодые специалисты, инженеры-монтажники, литейщики, металлисты Михаил Авдентов, Степан Зноевский, но и рядовые строители автозавода, вчерашние деревенские жители, сегодня ставшие рабочим классом России, — Варвара Казанцева, Настя Горохова, Сергей Бисеров, Петр Радаев, Харитон Майколов, Владимир Сенцов и многие другие. Весьма знаменателен и тот факт, что в романе А. Патреева нет или почти нет образов рабочих-профессионалов; эмпирически это отсутствие можно объяснить просто — ведь речь идет о строительстве (а еще не о функционировании крупного машинного производства) завода, где работы в основном были не механизированы и где требовались тысячи и тысячи рук даже и неквалифицированных рабочих. Но суть патреевского замысла, конечно, не сводится к этому обыденному объяснению. Перед писателем стояла задача куда более грандиозная — показать формирование нового поколения рабочего класса в нашей стране. Миграция деревни в город в 30-е годы, как мы знаем, диктовалась объективными условиями курса партии и правительства на индустриализацию, без интенсивного проведения которой экономическое отставание социалистического государства могло стать угрожающим.

Понимая все это, советские писатели создают в 30-е годы «производственные» романы социально-политического содержания. «Инженеры» А. Патреева — роман прежде всего социально-политический. Эволюция одного из героев Харитона Майколова в этом плане — крестьянин из деревни Мещеры Павловского уезда — строитель-землекоп — и, наконец, разливщик на малом конвейере автомобильного завода — во многом показательна не только для жизненного пути романных персонажей, но и для многих тысяч представителей «мужицкой» России в начале тридцатых годов.

А. Патреев достаточно глубоко сумел заглянуть и в сознание вчерашнего «мужика», становящегося сегодня кадровым рабочим молодой страны, дерзнувшей бросить вызов самым крупным промышленным державам мира. Сознание человека, его внутренний, духовный и душевный склад претерпевали не менее мощную «переплавку», чем экономика страны. Собственно, благодаря тому, что Харитон Майколов (и ему подобные) сумели сломать в себе «деревянный стержень», преодолеть исконное недоверие крестьянина к «огню и металлу», иначе говоря, осознать всем сердцем, всей душой политическую необходимость индустриализации, и совершила наша страна столь внушительный и поражающий до сих пор экономический рывок, имевший такие важные идеологические, политические и чисто стратегические последствия. Стоит прислушаться к тем любопытным словам, что произнесены главным инженером Автостроя в адрес молодого начальника гавани: «любит дело, гордится порученной ему работой, бережет доверие, отдается весь, диапазон технического мышления довольно широкий. Но есть один «недостаток» — очень изумлен величием стройки. Загипнотизирован. В таком состоянии может иногда ошибаться…»

«Изумлен величием стройки…» И это сказано об инженере. Что же тогда говорить о деревенском пареньке Сергее Бисерове, который прошагал пешком двести верст от глухого нижегородского хутора Починки — до Автостроя. Настя Горохова, жительница той же деревни Мещеры, что и Харитон Майколов, называет строительство прямо — «сотворением мира».

Следует особо отметить, что образы молодых строителей в романе «Инженеры», показанные в процессе их гражданского и нравственного становления, — немалая художественная удача А. Патреева. Не скрою, иногда кажется, что роман несколько «перенаселен», калейдоскопичен, подчас изменяет писателю чувство меры, не всегда стиль его достаточно психологически выверен, а временами и просто наивен, композиция выглядит рыхловатой, встречаются тавтологические сюжетные ситуации, но в конечном итоге все эти недочеты искупаются тем, что А. Патреев сумел передать напряженную, неповторимую духовную атмосферу героических лет, и тем, что сумел создать несколько ярких запоминающихся образов молодых строителей молодой жизни.

Оригинально и композиционное «распределение ролей» героев романа в котором заметен ведущий принцип, и отнюдь не «производственного», а нравственного толка. Близкие автору по духу, по убеждениям — одним словом, положительные герои, интересуют его не всегда, а лишь в какие-то переломные, драматические моменты их жизни. Так, начав роман с изображения судьбы Марии Олейниковой, в тот период ее духовной биографии, когда она стояла на жизненном распутье, впоследствии, когда героиня сама найдет свой путь, писатель будет обращаться к ней лишь эпизодически, а все свое внимание устремит на тех героев, которые в данный момент больше всего «заслуживают» авторского участия. Так предстанут перед нами нелегкие судьбы Насти Гороховой, Рины Соболь, Михаила Авдентова…

Несомненно, делает честь писателю и то обстоятельство, что он тактично избежал свойственного и сегодня многим произведениям на рабочую тему сюжетного «разрыва» между «производством» и «бытом», между «работой» и «любовью». В нашей литературе уже давно сложился чуть ли не стереотип некоего унифицированного повествования рабочей тематики, в основе которого лежит устойчивая схема из двух параллельных линий, — события одних глав происходят «на производстве», события других — «дома», «в семье».

В романе А. Патреева все не так: частная жизнь, героев созидается (и рушится) непосредственно «на работе» — здесь зарождается их любовь, здесь они ссорятся и мирятся, здесь они обретают и утрачивают свое счастье. Может быть, истоки этой гармонии — в объективной действительности, в том, что у молодых строителей 30-х годов еще не было «дома» в современном смысле этого слова, свой «дом» они еще только строили; иначе говоря, — в самой эмоциональной атмосфере времени, когда человек жил «на миру» и был щедро распахнут не только навстречу жизни, но и другому человеку… Но как бы то ни было, умение А. Патреева избегать «ножниц» между «бытом» и «производством», несомненно, свидетельствует о его писательском такте и объемности художественного видения.

Интересна в романе и попытка решить проблему личного счастья. Герои А. Патреева чаще всего утрачивают счастье по своей вине, что немаловажно для полноты характера, ибо «вина» придает положительному персонажу своеобразие живой, земной личности. Особенно органичен в этом плане образ Насти Гороховой. Выросшая среди «невзгод и бедности», привыкшая всего в жизни добиваться «сама», своим упорством и волей (недаром она одна из первых возглавила ударную бригаду на Автострое), это «волевое», жесткое отношение к жизни Настя переносит и на свои семейные отношения, что в интимном «дуэте» двоих уже оборачивается произволом и мелочным самоутверждением, неуважением и даже пренебрежением к любимому человеку. Рассказывая о несостоявшейся семье Насти Гороховой и Сергея Бисерова, А. Патреев как бы предвосхитил уродливые последствия неверно понятой эмансипации, — впрямую мы столкнулись с ними лишь в последние двадцать лет.

В «Инженерах» А. Патреев обратился ко многим проблемам, значение которых не устарело и по сей день: становление социалистического сознания, нравственно-социальное и политическое значение труда, природа мещанской психологии, любовь и семья, новые и вечные принципы морали… И все эти проблемы писатель пытался дать не отдельно, а в тугом узле противоречий живой человеческой личности. Верно, что не всегда ему это удается, бывает и так, что психологический анализ подменяется декларациями, лозунгами, содержание которых и справедливо, и благородно, и соответствует запросам времени — но не «растворено» в поведении, в судьбе живой личности. Так, например группа молодых инженеров спорит о роли искусства при социализме, иные из них выступают против эстетического прагматизма, но — разговор повисает в воздухе, ибо о самих этих людях мы ничего не знаем, кроме малозначащих и беглых деталей.

Из уст инженера Михаила Авдентова мы слышим важные для понимания идейного смысла романа фразы: «работа, работа, осмысленная, упорная… — это и есть романтика инженера»; «укрупненные измерители надо применять нам прежде всего к себе», но сам этот персонаж (несмотря на солидную словесную «площадь», ему отведенную в романе) написан схематично, приблизительно, потому и воспринимаешь его высказывания не сердцем, а умом, не эмоционально, а как важную, значительную, но все-таки лишь информацию о высоком уровне нравственных критериев советской технической интеллигенции первого поколения.

Другое дело — начальник Автостроя Борис Дынников; его характер предстает боле планомерным и объемным, он весь — плоть от плоти своего времени, целеустремленный, сжатый, как пружина, показанный в самых различных ситуациях мирной «войны» — на строительных прорывах, на производственных совещаниях и в семейных конфликтах, в идеологических схватках с врагами разных мастей и масштабов. И когда Борис Дынников, двадцатисемилетний начальник гигантской стройки, говорит: «Задача инженера-руководителя и состоит в том, чтобы сжать время втрое, впятеро — и найти самое важное решение», это говорит именно он, неповторимый человек Борис Дынников, в которого веришь сердцем, и вместе с ним говорит неповторимая, зрелая молодость нашей страны.

Весьма значительное место в романе занимает изображение идеологической борьбы 30-х годов. Борьба с правым и левым оппортунизмом носила, как известно, отнюдь не отвлеченный, не теоретический характер, а имела самое непосредственное, самое практическое значение для решения экономических проблем, а в конечном итоге, и для судеб социализма, для сохранения и упрочения советского строя. Воссоздавая атмосферу идеологических и классовых битв 30-х годов, А. Патреев широко вводит в свой роман образы скрытых врагов Советской власти. Особенно ярко и выпукло написаны характеры тайных троцкистов Нигая, инструктора крайкома Рохлиной, редактора автостроевской газеты Гайтсмана, инженера Штальмера, бывшего колчаковского офицера, а ныне «парикмахера» Ивана Забавы, раскулаченного трактирщика Мартына Мокроусова.

Справедливости ради стоит отметить, что сюжетная линия Ивана Забавы выглядит растянутой, перегруженной ненужными, а порой и явно мелодраматическими подробностями, а «тройственный союз» — Штальмер, Гайтсман, Иван Забава — художественно неубедителен, как и его быстрое разоблачение.

И все-таки, при некоторых эстетических просчетах и упущениях, обращение А. Патреева к изображению идеологической борьбы 30-х годов свидетельствует о политическом темпераменте художника; а само изображение, лишенное даже налета облегченности, а напротив, серьезное, глубокое, с пониманием силы и изворотливости противника, — не только воссоздает перед нами атмосферу ожесточенной классовой борьбы уже далекого прошлого, но по-своему еще раз напоминает о тех опасностях, которые окружают страны социализма и на исходе XX века.

Не могу согласиться с теми критиками А. Патреева, которые полагают, что некоторые отрицательные герои его романа, «людишки мелкие и незначительные; большого интереса не представляют». Речь, в частности, идет об одном из центральных негативных персонажей «Инженеров» Макаре Макаровиче Подшибихине. Думается, что, не пожалев словесных красок на изображение Подшибихина, А. Патреев поступил дальновидно, ибо воссоздал в художественном образе столь опасное проявление общественного зла, которое имеет место в нашей жизни и сегодня. Кто же такой Макар Макарович Подшибихин? Да все тот же махровый мещанин, духовный брат Парани Подсосовой из «Глухой рамени», той самой Парани, которой «десять тысяч лет».

В контексте современной жизни Подшибихин прочитывается не столько как враг классовый, сколько нравственный, хотя, бесспорно, корни его морали — классовые и уходят в глубокую историю. Согласна, что А. Патреев допустил в описании этого зловещего персонажа некоторую утрировку, быть может, излишне обнажил его суть и тем самым как бы облегчил, так сказать, процесс его «узнавания». Но в принципиальных, родовых чертах явления, увиденных точно и бескомпромиссно, писатель не погрешил против истины. Вспомним поведение Подшибихина, его мерзкие и отвратительные поступки и черты — бессовестную ложь, клевету, угодничество, мстительность, беспардонную наглость, прямо-таки потрясающую мелочность, непременную их спутницу — пошлость, низменность интересов, абсолютную бездуховность, беспредельный эгоизм и коварное умение играть на слабых струнах человеческой натуры, — и мы убедимся, что перед нами чуть ли не классическое «мурло мещанина» — враг опасный и серьезный, тем более что какое-то время он ухитряется прикрывать свои античеловечные действия наскоро «склеенными» разглагольствованиями об общественном благе. Впрочем, демагогия — один из обязательных признаков и даже «принципев» воинствующего обывателя.

Послушаем, как характеризуют Подшибихина его «враги» и «друзья» — с одинаковой степенью объективности, между прочим, что также говорит о многом, ибо «друзья» используют в нем именно те качества, с которыми вступают в борьбу «враги». «Опасное существо», «вездесущий», «вертлявый пес с оловянными глазами», необычайно «подвижен в подлостях», обладает «удивительной сопротивляемостью» и «хватательным инстинктом». И это еще далеко не все эпитеты, которыми «награжден» Подшибихин в романе, «награжден», конечно, во имя того, что мы, читатели, сумели узнать и разгадать подобных ему людей и в реальной действительности. Казалось бы, с этим персонажем, воплощением зла мещанства, все ясно и просто: Подшибихин разгадан, маска снимается с него довольно легко. Но — рано, еще ох как рано бить в литавры. Житейский и социальный опыт учит нас, что, оставаясь по сути самим собой, мещанство поистине безгранично в формах мимикрии и «удивительной сопротивляемости». Подшибихин и Параня Подсосова — лишь самые низменные, самые неумные варианты проявления обывательской психологии, но существуют и иные, более изощренные и закамуфлированные и не столь легко угадываемые, а потому еще более опасные модификации мещанской морали (вернее, аморальности).

Но антимещанский пафос романа «Инженеры» не исчерпывается созданием образа Подшибихина: негативному началу жизни, а точнее, извращению нормальной жизни, Патреев противопоставляет начало позитивное, творческое, созидательное — так проблема борьбы с мещанской психологией и моралью вступает во взаимодействие с проблемой социалистического гуманизма. «Мещанин, — говорит Борис Дынников, — всегда играет на понижении цены человека. Он хочет всеми средствами доказать, что все подобны ему». Эта верная, глубокая мысль не устарела до сих пор. Всегда, когда речь идет о «понижении цены человека», об умалении его достоинства, о попытках поднять на щит теневые стороны души человеческой и о стремлении закрыть глаза на духовную красоту и душевную щедрость, мы должны знать, что это ведет наступление на нашу жизнь мещанство.

Проблема социалистического гуманизма в романе «Инженеры» решается на достаточно широких социально-психологических диапазонах. Объективная основа ее решения — духовная атмосфера времени, эпохи, когда человек, по выражению Харитона Майколова, «стал в цене — вот в чем загвоздка». Весьма симптоматично, что ярый классовый враг Советской власти, тайный троцкист, редактор автостроевской газеты Гайтсман, прибегает в своей борьбе против социализма к методам явно мещанского происхождения — его газета занимается прямым очернительством (разумеется, под видом борьбы с недостатками) строителей, не пренебрегает и клеветой, ловко состряпанной из полуправды и полулжи, при этом «правда» — мелкие недостатки и ошибки, свойственные всем людям (не ангелам), а «ложь» — сознательное нежелание видеть героизм и бескорыстие нового человека, его нравственную чистоту и преданность своей Родине.

Но бациллы мещанства, показывает А. Патреев, проникают и в души тех, кто самоотверженно строит социализм. И здесь писатель так же не погрешил против истины, ибо преодоление этого тяжелого и древнего уже порока не может совершиться мгновенно и безболезненно, здесь нужно трезво рассчитывать на длительную и упорную битву.

Варвара Казанцева, одна из самых обаятельных героинь романа «Инженеры», человек, который живет прежде всего для других, а не для себя («без нее людям обойтись трудно» — единодушное мнение всех тех, кого обогрела своим душевным теплом Варвара), говорит Насте Гороховой, озлобленной изменой Сергея Бисерова и собирающейся «мстить» ему и разлучнице: «Всяко бывает, Настя… Зачем искать в людях только плохое? Иной раз человек с пути соступит, обробеет, растеряется и не знает, как ему быть, как на тропу выбраться. А только если он с разумом, ни на кого не станет злобиться, а сам постарается выбиться, стать опять на ноги. А то и люди иной раз образумят добрым словечком, он и поймет».

А секретарю комсомольской организации стройки Семушкину, который собрался было исключить Сергея Бисерова из комсомола, та же Варвара терпеливо объясняет: «Уж больно торопишься махнуть топориком, а топором душу не лечат». На той же позиции активного гуманизма стоит и секретарь парткома Автостроя Матвей Колыванов, что практически реализуется в романе в участии Колыванова не только в судьбе Сергея Бисерова, но и в судьбе «заблудившейся души» — Рины Соболь. Апелляция положительных героев А. Патреева к лучшим сторонам человеческой натуры, умение их активизировать и пробудить к жизни именно позитивные качества людей отнюдь не означает того факта, что они сознательно не желают видеть негативных явлений. Нет, они видят и оценивают человека трезво и сурово, строго и беспощадно, но в том-то и сила этих героев, что они борются за человека, а не против человека, как это свойственно и выгодно мещанину.

В постановке и решении проблемы социалистического гуманизма, которую А. Патреев понимает широко — как одну из самых важных граней формирования сознания и самосознания нового человека — писатель счастливо избежал механистичности и догматизма, понимая, что истоки мещанской, а если брать глубже, — индивидуалистической психологии — не только вне человека (как говорили в те времена — «родимые пятна капитализма»), но и в нем самом — как в закономерном результате предшествующего исторического развития. Вот почему рецидивы мещанства могут возникнуть в самых различных сферах жизни человека, в том числе и в семейной (Настя Горохова — Сергей Бисеров), и в товарищеской (Семушкин — Сергей Бисеров). Объявляя беспощадную и в то же время диалектически подвижную, с учетом конкретных особенностей, борьбу против любых проявлений обывательского (а это значит — антисоциалистического, по существу) мировоззрения, А. Патреев, оставаясь сыном своего времени, является и нашим сегодняшним союзником в воспитании человека гармоничного и всесторонне развитого.

Не могу все же не отметить, что в принципе трезво и сурово, с пониманием всей серьезности задачи, оценивающий явления мещанства, А. Патреев в практических сюжетных коллизиях романа допустил некую торопливость в изображении «перерождения» иных действующих лиц (особенно фальшиво звучит этот мотив в событийных линиях Кати Кожевниковой и Рины Соболь), выдал желаемое за действительное, и тем самым несколько ослабил основной пафос романа, пафос упорной и непрекращающейся борьбы за нового человека, во имя нового человека. Сегодня эти страницы «Инженеров» воспринимаются как наивные утопии, как «литературные мечтания». Но тем острее и современнее звучат те его страницы которые пронизаны драматизмом и суровым, выстраданным (а не легковесным) оптимизмом: «Война не кончилась, хотя давно затихли пушки на фронтах».

Мы можем с полным правом повторить эти слова и сегодня, в середине 80-х годов XX века. «Война не кончилась…» — еще не решены проблемы войны и мира в планетарном масштабе; продолжается борьба за усовершенствование системы социализма; требуют настоятельного и радикального решения экологические проблемы; не прекращаются битвы в душе человеческой и за человека. Думается, что романы А. Патреева «Глухая рамень» и «Инженеры» вносят свой позитивный вклад в эту борьбу. И сегодня они представляют определенную культурную ценность не только потому, что воскрешают незабываемые страницы отечественной истории, жаркое, страстное и строгое время юности социалистической Родины, но и потому, что будят мысль, не дают успокоиться и «утомиться» благополучием, обостряют классовое и нравственное самосознание нашего современника.

С тех пор как увидели свет романы А. Патреева, минуло несколько десятилетий. Появилось немало новых произведений, посвященных уже нынешней социалистической действительности, в том числе и ее, так сказать, «производственной» ипостаси. Но вот читаешь иные «рабочие» повести и романы и поневоле вспоминаешь имена Ф. Гладкова, А. Малышкина, М. Шагинян, Л. Леонова… И понимаешь наконец, чего же нам не хватает в «рабочей» прозе. А не хватает конкретного, будничного знания, умения проникнуть в историческую психологию современного рабочего или инженера, не хватает быстроты художнической реакции на свершающиеся в нашем обществе перемены — как чисто технические, так и нравственно-духовного порядка.

И в то же время чем, например, привлекает проза А. Кривоносова, А. Скалона, А. Афанасьева, а если обратиться к нашей горьковской земле, то проза В. Осипова, В. Николаева? Да ведь в принципе теми же качествами, что до сих пор поддерживают и молодость патреевских романов, — глубоким и серьезным исследованием минуты сегодняшней нашей жизни, пристальным и щедрым вниманием к духовной жизни человека 70—80-х годов. А ведь эта, нынешняя минута не повторится уже никогда. Так кому же, как не ныне живущим, работающим, думающим, страдающим и радующимся, и воссоздать ее, и завещать ее потомкам как единственную художественную летопись времени?

Творчество А. Патреева, как и других писателей 30-х годов, дорого и необходимо нам и по той причине, что оно учит не отрываться от эпохи, которая вскормила и вспоила нас, воспитала наши духовные силы и принципы. Ведь только так, живя в своем историческом времени, тревожась и болея за судьбы своей Родины, можно стать необходимым и интересным и для последующих поколений. И вот сегодня, читая книгу А. Патреева, мы можем сказать: «Это прекрасное, бурное, строгое, страстное время нашей страны, ее уже почти легендарное прошлое. Так будем достойны его!»

ГАЛИНА ЕГОРЕНКОВА

Примечания

1

— Да, да, иначе не может быть. Я настаиваю на этом категорически.

2

— Вы пожалеете об этом. Наша фирма выполнила бы свои договорные обязательства безупречно. Да, но это от вас не зависит. Вы ведь не хозяин завода. До свидания.

3

— Будьте здоровы. До свидания.

Content

Инженеры

Часть первая

ГЛАВА I Ее весна

ГЛАВА II Пурга

ГЛАВА III В семье

ГЛАВА IV Первый дождь

ГЛАВА V У обрыва

ГЛАВА VI Путь, подсказанный чувством

ГЛАВА VII Прощание

ГЛАВА VIII Новые знакомства

ГЛАВА IX Жизнь зовет

ГЛАВА X Переселение

Часть вторая

ГЛАВА I Закон больших масс

ГЛАВА II Приезд мистера Брайсона

ГЛАВА III Макар Макарыч Подшибихин

ГЛАВА IV „Ларион-американец“

ГЛАВА V Две встречи

ГЛАВА VI Отцы и дети

ГЛАВА VII У тихого болота

ГЛАВА VIII Катькино бегство

ГЛАВА IX Растворенная душа

Часть третья

ГЛАВА I Большая семья

ГЛАВА II Иван Забава

ГЛАВА III Тревога

ГЛАВА IV Ссора

ГЛАВА V Ревность

ГЛАВА VI Месть Макара Подшибихина

ГЛАВА VII Коготок Мартына увяз

ГЛАВА VIII Пестрые будни

ГЛАВА IX Знакомые тени

ГЛАВА X Признание

Часть четвертая

ГЛАВА I Вторжение и контратака

ГЛАВА II Разговор с морем

ГЛАВА III Незнакомка

ГЛАВА IV Голос из-за кордона

ГЛАВА V Мария Дынникова

ГЛАВА VI Дороги скрещиваются снова

ГЛАВА VII Инженеры

ГЛАВА VIII Дни и люди

ГЛАВА IX В больнице

ГЛАВА X Старинка в новизне

ГЛАВА XI Сон

Часть пятая

ГЛАВА I Веселый парикмахер

ГЛАВА II Незаконченные счеты

ГЛАВА III Иван выигрывает вторично

ГЛАВА IV Гайтсмана исключили

ГЛАВА V Нервы

ГЛАВА VI Горячая осень

ГЛАВА VII Этюды пессимизма

ГЛАВА VIII В полночь

ГЛАВА IX Сильнее смерти

ГЛАВА X Двоевластие в литейке

ГЛАВА XI Метель

ГЛАВА XII Возвращение Степана

ГЛАВА XIII У Гали — самый лучший цех

ГЛАВА XIV Испытание

ГЛАВА XV В потоке жизни

Часть шестая

ГЛАВА I Первое столкновение

ГЛАВА II Побежденный металл

ГЛАВА III Подводные камни

ГЛАВА IV Белеет парус

ГЛАВА V Следы врага

ГЛАВА VI Мечты шофера

ГЛАВА VII Ночь на реке

ГЛАВА VIII Тревожное затишье

ГЛАВА IX Схватка в лесу

ГЛАВА X Залог

ГЛАВА XI Прощание

ГЛАВА XII В последний час

Строгое время

Примечания